Руслан МухаПартизан. Партизанская зона

Глава 1

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Я рванул изо всех сил к зарослям, скользя по раскисшей земле и на ходу выхватывая из ножен финку. Распутывать узлы и освобождать Акима, времени не было. Проносясь мимо дерева, я швырнул нож за ствол, метя прямо к связанным за спиной рукам паренька.

— Давай, боец, скорее! — бросил я.

Аким мгновенно все понял и нащупал пальцами холодную сталь. Толстая веревка, до этого намертво впивавшаяся в грудь и запястья, под проливным дождем намокла. Вода сделала свое дело: ствол дерева и кожа стали скользкими. Аким до предела напрягся, вытянулся всем телом и, извернув кисти, стянул связанные руки чуть ниже по стволу — туда, где хватка веревки немного ослабла. Ловко перехватив мокрую рукоять финки, он принялся остервенело пилить набухшие путы.

Я уже готов был ворваться в малинник, когда оттуда, разорвав шум ливня, грохнул сухой выстрел. Знакомый, ни с чем не сравнимый звук трехлинейки. В ту секунду мне показалось, что это самый лучший звук, который я когда-либо слышал в своей жизни.

Тяжелый ком, сдавивший грудь, вмиг испарился. Она жива! Отстреливается, значит, жива! Паника мгновенно ушла, уступая место жгучему, бьющему по нервам адреналину.

Не раздумывая больше ни секунды, я кинулся через стену дождя в заросли ей на помощь.

Я влетел в малинник, совершенно не замечая, как колючие ветки рвут кожу и одежду. В горячке боя боль совсем не чувствовалась. Сквозь мокрые листья я увидел Лизу — она укрывалась за стволом рухнувшей осины. Услышав треск веток, она резко передернула затвор и вскинула мосинку, целясь прямо в меня.

Узнав, на мгновение замерла. Я тут же бросился к ней и рухнул в грязь рядом. Лицо ее было совершенно обескровленным, а правое плечо гимнастерки стремительно темнело от влажной крови. Взгляд Лизы потеплел, и на губах мелькнула слабая, но полная искренней нежности улыбка. Напряжение разом отпустило ее: ствол винтовки пополз вниз, и девушка бессильно завалилась спиной за дерево.

Но слабость эта длилась лишь секунду. Лиза тут же подобралась, зашипела от боли и цепко ухватила меня за рукав.

— Пригнись, — выдохнула она, тяжело дыша. — Не взяла я его. В кустах засел… выцеливает.

Она сглотнула, бледнея на глазах, но спросила твердо:

— Командир их где? Ушел?

— Ушел, — я плотнее вжался в мокрую землю. — Где-то прячется.

Лиза вдруг дернулась ко мне, едва не вскрикнув от боли в пробитом плече. В глазах мелькнул испуг:

— Аким… Аким-то где⁈ Ты мальца там одного кинул⁈

— Жив Аким, — быстро ответил я, силой прижимая ее к земле за здоровое плечо, чтобы не высовывалась. — Нож я ему скинул. Сейчас перережет веревку и догонит.

— А Гром где?

— За овчаркой погнался. Прогнал её.

Лиза выдохнула, но тут же снова напряглась, пытаясь одной рукой подтянуть к себе тяжелую трехлинейку.

— Они обходят нас, Стёпа, — процедила она, морщась. — Берут в клещи. Уходи. Со мной ты здесь ляжешь…

— Отставить разговоры, сержант Сабурова, — жестко оборвал я, вжимаясь в грязь и лихорадочно осматривая заросли перед нами.

Словно в подтверждение ее слов, над нашими головами с противным сухим щелчком срезало ветку. Пуля впилась в ствол осины, осыпав нас мокрой корой и трухой. Следом ударил еще один раскатистый выстрел.

— Держись! — крикнул я, высунулся из-за укрытия и дал длинную очередь ему наперерез.

Лиза, закусив губу от боли, тоже вскинула винтовку. Грянул выстрел. Егерь не ожидал отпора: дернулся, глухо вскрикнул и, хватаясь за пробитое бедро, кубарем покатился в густой папоротник. Ранен. Но жив, гад.

Времени в обрез. Их старший сейчас наверняка оружие подберет и к своему поползет. Вдвоем эти волки с нас живых не слезут. Лиза тяжело дышит, рану рукой зажимает. Не дойдет она. А тащить ее на себе по раскисшей грязи под пулями — верная смерть, все тут ляжем.

Сзади хрустнула ветка. Из кустов вынырнул Аким с моей финкой, а за ним, прижимая уши от выстрелов, полз Гром.

— Слушай сюда, — я ухватил Акима за плечо, притягивая к себе, чтобы перекричать шум ливня. — Вон яму видишь? Завалена сушняком, — я указал на глубокую лесную промоину, густо заросшую колючим кустарником. — Прячьтесь туда. Живо!

Я подхватил Лизу под здоровую руку, и мы перевалились в укрытие. Места едва хватило, зато от пуль земля надежно спрячет, а потоки воды сверху уже смывают наши следы.

— Аким, — я посмотрел мальчишке прямо в глаза и сунул ему в руки индивидуальный перевязочный пакет, выдернутый из подсумка. — Ты за старшего. Надо её перевязать. Лиза тебе подскажет, она знает, что делать. Справишься?

Мальчишка испуганно сглотнул, но тут же взял себя в руки. Нахмурившись, он серьезно кивнул, крепко сжимая пакет.

— Сидите тихо, как мыши, что бы ни случилось. Гром, лежать! Охраняй, — я перевел дух и жестко добавил: — Лиза сама не дойдет. Если до рассвета я не вернусь или услышите, что немцы совсем рядом — беги к нашим в малинник. Скажи, чтобы пришли и забрали её. Запомнил?

— Запомнил, Стёп, — едва слышно шепнул Аким и бросился к Лизе, торопливо разрывая зубами суровую нитку на прорезиненной оболочке перевязочного пакета.

Лиза слабо сжала мою руку, попыталась улыбнуться, но в её глазах застыла тревога.

— Всё будет хорошо, держись, — шепнул я и, резко наклонившись, впился в её холодные губы горячим, коротким поцелуем.

Едва заметно кивнув на прощание, я пригнулся и скользнул из укрытия прямо под проливной дождь.

Теперь нужно было увести немцев. Я отполз метров на двадцать в сторону, дождался, когда небо разорвет очередная вспышка молнии, и дал нарочито длинную, шумную очередь в сторону оврага, где прятался раненый егерь.

А затем вскочил и, ломая ветки, демонстративно бросился бежать вглубь леса, прочь от Лизы и Акима.

Мой расчет оправдался. Краем глаза сквозь стену дождя я заметил мелькнувший темный силуэт. Командир егерей клюнул на приманку. Он оставил своего раненого товарища и смертоносной тенью скользнул за мной.

Началась жестокая игра в прятки на выживание. Я уводил его всё дальше в чащу, петляя между деревьями. В спину то и дело летели пули, вгрызаясь в кору дубов и срезая ветки над головой. Я падал в грязь, огрызался короткими очередями на вспышки его выстрелов, и снова рвался вперед. Ливень скрывал звуки, гром глушил выстрелы, но я знал одно: пока этот недобитый командир охотится за мной, Лиза и Аким в безопасности.

Дождь стоял сплошной стеной, скрадывая звуки и превращая лес в серо-зеленое месиво. Я тяжело рванул сквозь подлесок, намеренно ломая сухие ветки и создавая как можно больше шума. Хитрить не пришлось. Я видел глаза немца, его бешеную жажду мести. Он был одержим, и теперь пойдет по моему следу до конца, не обращая внимания ни на что другое.

Сзади треснула короткая очередь, пули слепо просвистели где-то в мокрых ветвях над головой. Он шел по следу, и теперь мы остались один на один. Опытный охотник гнал добычу лично, молча и сосредоточенно. Нужно было только немного оторваться, уйти вперед, а как только представится момент — устроить засаду и прикончить его.

Я дал короткую очередь не глядя, на подавление, и тут же метнулся в сторону, уходя с линии огня. На бегу, скользя по раскисшей грязи, выдернул из подсумка запасной магазин, выщелкнул пустой и наощупь вогнал полный до щелчка. Егерь отреагировал мгновенно — из-за деревьев снова ударил ствол. Немец не стрелял куда попало, он бил расчетливо, короткими злыми очередями, безошибочно ловя меня на звуке шагов и треске ломающихся веток. Профессионал, мать его.

Бежать по размокшей глине в скользящих сапогах было настоящей пыткой. Ноги разъезжались, грязь налипала на подошвы пудовыми гирями, заставляя тратить вдвое больше усилий на каждый шаг. Легкие горели огнем, судорожно заталкивая внутрь влажный воздух. Я петлял, перепрыгивая через склизкие поваленные стволы, продираясь напролом сквозь заросли.

Немец неотступно шел по пятам. Я спиной чувствовал его бег — ровный, хищный, с идеальной егерской выучкой. По звуку его четких шагов было понятно: он не вязнет, как я. Его горные ботинки с шипами сейчас мертво вгрызались в почву, давая огромное преимущество на этом раскисшем глинистом склоне. Он не скользил, а значит, и не тратил силы на то, чтобы держать равновесие. Егерь методично сокращал дистанцию, догоняя меня.

Визг пули слился с глухим ударом. Горячая плеть хлестнула по левому бедру. Я споткнулся и с размаху рухнул в ложбину, чудом удержав автомат.

Упав, я по инерции перекатился и вскинул ствол, ожидая появления егеря. Боль пришла с запозданием, ударив тупой пульсацией в колено. Понимая, что принимать бой здесь нельзя, я заставил себя подняться. Тело сработало на одном адреналине. Не обращая внимания на залитую кровью штанину, я продолжил упрямо продираться сквозь лес. Остановиться сейчас — значило умереть.

Погоня превратилась в тягучую, изматывающую пытку. Немец гнал меня сквозь бурелом. Я стрелял на вспышки и звук, он отвечал тем же. Мой диск стремительно пустел, патроны таяли. Силы тоже — они уходили вместе с кровью из пробитого бедра. Мышцы сводило судорогой, раненая нога отзывалась жгучей болью при каждом шаге, а перед глазами плыли темные круги, смешиваясь с пеленой дождя. Это была война на истощение, первобытная охота, где выживет тот, у кого крепче жилы.

Очередной рывок сквозь густой ельник. Я надеялся оторваться в зарослях, но внезапно лес расступился, и земля едва не ушла из-под ног.

Крутой, почти отвесный овраг. Настоящая пропажа, размытая, с торчащими из глины толстыми корнями сосен, похожими на переломанные ребра.

Я попытался затормозить, но раненая нога вдруг предательски подогнулась. Глина под сапогами чавкнула и поползла вниз целым пластом. Я успел развернуться, рухнул на живот, отчаянно загребая грязь руками, и в последний момент успел мертвой хваткой вцепиться в склизкий корень на самом краю обрыва. Ноги повисли в пустоте, комья земли полетели во тьму, глухо шлепаясь где-то далеко внизу. Автомат выскользнул из рук, ударился о камни и с лязгом сгинул в бездне.

Я повис, судорожно стискивая скользкое дерево. Руки горели от невыносимого напряжения, готовые вот-вот разжаться.

Сверху, прямо надо мной, хрустнула ветка. Шаги стихли.

Я запрокинул голову. На краю обрыва, тяжело дыша, возвышался он. Вода струями стекала с козырька его кепи, крупные капли скользили по лицу, искажая его резкие черты. В каждом напряженном движении немца, в его горящих глазах читались лишь глухая ярость и абсолютная, торжествующая победоносность. На меня сверху вниз смотрел безумец, который наконец-то загнал свою жертву и теперь всем существом предвкушал жестокую, кровавую расправу.

В почерневшем небе ослепительно полыхнула молния. В ее мертвенно-белой вспышке немец медленно растянул рот в жуткой, зловещей улыбке, а секундой позже прямо над нами раскатисто загрохотал гром.

Егерь неспешно поднял свой пистолет-пулемет, упер приклад в бедро и направил ствол мне в лицо. Я смотрел в черную дыру дула, чувствуя, как пальцы, вцепившиеся в корень, начинает неумолимо сводить судорогой. Но подыхать вот так, беспомощно болтаясь над пропастью, я не собирался.

Мозг лихорадочно просчитывал ничтожные шансы на спасение. Оттолкнуться ногами от обрыва и качнуться маятником за долю секунды до выстрела, чтобы сбить прицел? Оторвать одну руку от спасительного корня и швырнуть ему прямо в глаза ком склизкой глины? Даже сейчас, в шаге от смерти, я искал способ достать врага, вцепиться ему в глотку, утащить за собой на дно оврага. Просто так он меня не возьмет.

Немец прищурился и нажал на спуск.

Щелчок.

Глухой металлический лязг затвора, ударившего в пустой патронник.

На секунду над оврагом повисла мертвая тишина, нарушаемая только шумом ливня. Жуткая ухмылка мгновенно слетела с лица егеря. Он зло оскалился, и его рука рефлекторно метнулась к поясу, к брезентовым подсумкам с запасными магазинами для МР-40.

Это был мой единственный шанс. Секундная заминка врага.

Собрав последние крохи сил, я сделал отчаянный рывок вверх. Мышцу в плече свело и прострелило болью, когда я подтянулся на одной руке, а второй намертво вцепился в его голень. Немец от неожиданности взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на краю обрыва. Но я уже рванул его на себя и вниз, вкладывая в это движение всю свою ярость.

Его нога поехала по раскисшей глине. Егерь с хриплым криком рухнул прямо на меня. Корень не выдержал двойного веса и с треском обломился. Мы, вцепившись друг в друга, кубарем полетели вниз, в черноту оврага.

Падение казалось бесконечным. Мы летели во тьму, пересчитывая спинами и ребрами торчащие из склона корни, склизкие валуны и жесткий кустарник. Мир превратился в безумную карусель из вспышек боли, треска ломающихся веток и тяжелого сопения врага. Немец пытался бить даже в полете: его пальцы стальной хваткой впились в мое горло, а я вслепую молотил его свободным кулаком куда-то по ребрам, просто чтобы заставить разжать руки.

Жесткий удар о дно выбил из легких весь воздух. Мы с размаху рухнули в месиво из жидкой глины, гнилых веток и натекшей дождевой воды. Вода мгновенно залилась в нос и рот, забивая дыхание.

Егерь оправился первым. Его натренированное тело сработало на голых рефлексах. Не успел я сделать спасительный вдох, как он навалился сверху. Он нанес короткий, расчетливый удар сапогом точно в мою простреленную ногу, прямо по ране.

Я взвыл, выплевывая грязную воду. Боль прошила тело раскаленным прутом, перед глазами вспыхнуло. Пользуясь тем, что я на мгновение ошеломлен ударом, немец намертво перехватил мою шею предплечьем, начав методично, с пугающим спокойствием давить, перекрывая сонную артерию. Второй рукой он лихорадочно шарил по своему поясу, явно пытаясь нащупать рукоять ножа.

Дышать стало нечем. В ушах нарастал тяжелый гул. Я жестко уперся ногами в вязкое дно оврага, напрягая каждую мышцу, чтобы сбросить этот давящий, пахнущий потом и яростью груз. Мои пальцы стальной хваткой впились в ремни его экипировки, силясь разорвать удушающий захват. Близкая смерть выплеснула в кровь последние крохи адреналина и холодную, сжигающую изнутри ярость.

Поняв, что оторвать его руку от своего горла я не смогу, я выгнулся дугой и с хрипом впился зубами в его запястье. Прокусил до мяса, смыкая челюсти с такой силой, что заскрежетали зубы, и во рту тут же появился вкус горячей солоноватой крови.

Немец зарычал от боли. Его хватка на долю секунды дрогнула. Этого хватило. Я рванулся всем телом, вкладывая в этот рывок весь свой вес и ярость, и скинул его с себя в грязь. Тут же, не давая ему опомниться, я навалился сверху, намертво вцепился в его голову и всадил большие пальцы прямо ему в глазницы, с силой выдавливая глаза.

Он дико забился подо мной, перехватывая мои запястья и выкручивая кисти. Мы снова сцепились, покатившись по дну оврага. Я с размаху ударил его лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, брызнула кровь, заливая нам обоим лица. В ответ немец вцепился пальцами мне в щеку, раздирая кожу, и нанес два коротких, жестких тычка под ребра, выбивая остатки дыхания. Мы барахтались в ледяной жиже, хрипя, задыхаясь от ненависти и чудовищного истощения. Мышцы горели, отказываясь повиноваться, пальцы сводило судорогой от напряжения. Это была уже не война, не тактика и не стратегия. Это была смертельная возня двух израненных врагов на дне грязной ямы, где выживет только тот, кто сможет продержаться на секунду дольше.

Но силы стремительно покидали меня. Очередной рывок немца оказался сильнее. Он подмял меня под себя, намертво придавив коленями к раскисшей земле. На измазанном грязью и кровью лице командира расплылась торжествующая, хищная улыбка. В его руке блеснула сталь ножа. Он не торопился. Уверенный в своей победе, егерь медленно, наслаждаясь моментом, стал опускать лезвие к моему горлу.

Я балансировал на грани потери сознания, перед глазами плыли темные круги. Острие уже коснулось кожи под кадыком, обжигая холодом. В этот миг, собрав всю оставшуюся жизнь в одно движение, я перестал сопротивляться давлению. Вместо того чтобы отталкивать лезвие, я перехватил его запястье, резко рванул на себя и в сторону, одновременно разворачивая корпус. Я использовал его же собственный вес и инерцию. Лезвие скользнуло мимо моей шеи, и немец, потеряв равновесие, резко напоролся грудью на свой же клинок.

Торжествующая улыбка так и застыла на его лице, сменившись маской немого удивления. Изо рта толчком хлынула темная кровь. Он булькнул пробитыми легкими, тяжело обмяк и всей массой рухнул прямо на меня.

Повисла тишина, в которой на несколько долгих секунд остался только монотонный шум бьющего с небес ливня. Немец лежал на мне, намертво придавив к земле. Я чувствовал, как его грудь судорожно вздымается. Прямо над моим ухом раздавался клокочущий хрип — он сопел, пузыря кровью, пытаясь сделать вдох, цепляясь за ускользающую жизнь. Его горячая кровь заливала мне шею, смешиваясь с ледяной водой.

Он слабо дернулся раз, другой… А после застыл. Хрип оборвался. Пальцы, судорожно сжимавшие мою форму, безвольно разжались. Ливень безжалостно хлестал по нам обоим, заливая его остекленевшее лицо, смывая с меня липкую грязь и чужую кровь.

Я лежал под ним, задыхаясь от тяжести мертвого тела. Из последних сил я уперся в его плечо и с нечеловеческим трудом спихнул с себя тяжелый труп врага в грязь.

Тяжелые капли били по лицу. Я уперся дрожащими руками в скользкую глину, напрягся, пытаясь приподняться, но руки предательски подогнулись. Мышцы окончательно отказали. Тело больше мне не принадлежало. Рядом неподвижным кулем лежал мертвый немец, а я так и остался в луже, с кристальной ясностью понимая, что сил нет даже на то, чтобы просто перевернуться. Шум проливного дождя начал стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, невнятный шепот. Мир перед глазами сузился до одной тусклой точки, и я бесконтрольно провалился в густую, непроглядную бездну тьмы.

Глава 2

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Тьма накатывала волнами, то и дело стирая границы реальности. Я лежал на дне оврага, наполовину погруженный в холодную жижу. Совсем рядом темным бесформенным кулем распластался мертвый егерь. Его пустые, остекленевшие глаза бессмысленно пялились в серое небо, а перекошенное, залитое грязью лицо застыло жуткой белой маской. Ливень начал выдыхаться и почти стих, и теперь с голых ветвей капала мерзкая, назойливая морось. Капли скатывались по лицу и затекали за ворот.

Холода я почти не чувствовал, тело выстывало изнутри. А вот нога… Рана в простреленном бедре сначала жгла так, словно в мясо забили раскаленный гвоздь, а теперь боль превратилась в глухую, тяжелую пульсацию. Это было хуже всего. Я слишком долго воевал и знал, что это значит. Кровь уходила вместе с каждым ударом сердца, растекаясь по глине ржавым пятном, которое вода безжалостно размывала.

Я попытался сжать кулак, вцепиться в раскисшую землю, чтобы хоть как-то удержаться в этом мире. Пальцы лишь слабо дернулись, но отчаянная злость и прирожденное упрямство оказались сильнее слабости. «Хрен вам, — мысленно прорычал я, выплевывая натекшую на губы грязную воду. — Не дождетесь».

Превозмогая подкатывающую тошноту и звон в ушах, я заставил себя приподняться на локтях. С трудом унимая дрожь, я потянулся левой рукой к бедру и нащупал насквозь пропитанную ткань штанов. По привычке сунулся к поясу и тут же вспомнил: ножа нет. Единственный клинок торчал в груди лежащего рядом егеря. Потянуться за ним — значит сместить центр тяжести и растревожить простреленную ногу, а от одной мысли об этом темнело в глазах. Выругавшись, я вцепился пальцами прямо в пулевую прореху и из последних сил рванул, раздирая мокрую ткань штанов.

Матерясь сквозь стиснутые зубы, я осторожно ощупал бедро вокруг пулевого отверстия. Спереди рваная рана, а сзади… Ладонь наткнулась на пропитанную горячей влагой ткань на задней стороне ноги. Пуля прошла навылет. Повезло. Кость вроде цела, иначе нога висела бы безжизненным обрубком, и я бы уже сдох от болевого шока. Но что там задето внутри? Вена? Артерия? Кровь выталкивалась наружу частыми толчками, и времени на раздумья не оставалось. Придется терпеть.

Сцепив зубы, я тяжело перевалился на бок, преодолевая слепящие вспышки боли, и потянулся к мёртвому егерю. Добравшись до него, выдернул нож из его груди. Лихорадочно обшарил карманы и поясные подсумки немца в поисках перевязочного пакета и там, как назло, ничего полезного.

Я вцепился зубами в подол своей нательной рубахи и рванул, помогая ножом. Ткань с треском поддалась. Дрожащими руками, задыхаясь от накатывающей дурноты, я скрутил импровизированный жгут и наложил на бедро чуть выше раны. Затянул мертвым узлом, с силой вдавливая скрутку в ногу, лишь бы пережать сосуд и остановить кровь. Только бы не отключиться.

«Лиза…» — мысль вспыхнула в мутнеющем сознании, острая, как осколок. И эта мысль заставила позабыть о пульсирующей боли в бедре. Лиза осталась там, наверху. Тоже раненая, тоже теряющая кровь. Ей нужна была помощь. После всего, что мы прошли вместе, я точно не собирался позволить какой-то овражной грязи перечеркнуть наши шансы на победу и жизнь. К тому же, где-то там ползает второй егерь. Да, он ранен, но что, если эта тварь доберется до них первой? С Лизой сейчас только Аким и Гром. Что может сделать мальчишка против обученного егеря? Пусть отчаянный, обозленный, но всё-таки еще пацан. Гром у нас конечно пес боевой, натасканный, но против огнестрела одних клыков мало. Им не удержать оборону.

Упрямая ярость окончательно вытеснила накатывающую слабость. Я уперся здоровой ногой в раскисшую глину и заставил себя сдвинуться с места. Я не имел права закрывать глаза. Если я здесь сдохну, кто вытащит ее? Кто подстрахует, кто защитит, кто закроет ее собой?

Тьма снова качнулась, надвигаясь со всех сторон. Я вцепился обеими руками в перевязанное бедро, навалившись на рану всем весом, чтобы усилить давление. Боль давила, заставляя дышать через раз.

Но сознание то и дело уплывало. Мир сузился до монотонного гула ветра в мокрых кронах деревьев. На какое-то время я все-таки провалился в вязкое небытие, потеряв связь с телом, но резкая пульсация в ноге заставила судорожно вынырнуть обратно в стылую реальность оврага.

А потом сквозь этот шум пробился звук. Сначала едва различимый треск сломанной ветки наверху сменился царапающим скрежетом. Я напрягся, ожидая в любую секунду увидеть на краю оврага серый силуэт егеря.

Но это скребли когти, отчаянно цепляясь за скользкий склон. Послышалось надсадное дыхание, а затем звук сползающего по раскисшей глине тела и тихий скулеж.

Гром.

Он вынырнул из серой пелены мороси, тяжело, с размаху скатился на дно оврага и тут же бросился ко мне. Шерсть у него слиплась от грязи, а на боку зияла рваная, кровоточащая рана, видимо от клыков овчарки. Пес ткнулся мокрым носом мне в шею и настойчиво пихнул мордой в плечо. Он суетился, тыкался носом мне в лицо, пытаясь меня растормошить и заставить реагировать. Тонко, на одной ноте он скулил, требуя, чтобы я открыл глаза и поднимался. Я очень хотел ему ответить, но не смог.

Следом накатило резкое, отрезвляющее осознание. Гром был здесь один. Почему он бросил их? Умный пес никогда бы не ушел просто так. Немцы? Они вышли на лежку? Овчарка привела их? Аким убит? Лиза?.. От этих мыслей всё внутри болезненно сжалось. Я дернулся, попытался отстранить пса и прохрипеть: «Назад! Ищи их! Защищай Акима и Лизу!», но тело не слушалось, окончательно превратившись в чужую мертвую тяжесть. Из горла вырвался лишь глухой сип.

Всё, что я смог — лишь бессильно прикрыть глаза. Я уже не видел, только слышал и чувствовал, как Гром суетится, топчется по глине, скулит всё громче. Он снова попытался поддеть носом мое плечо, заставляя подняться, а потом вдруг резко замер. Он понял. Собаки на войне чувствуют такие вещи сразу: я сам уже не встану.

Возня прекратилась. Я лишь почувствовал, как он шумно втянул носом воздух над моим лицом, а затем резко развернулся. Его когти с остервенением рванули по скользкой глине — пес начал карабкаться вверх по склону оврага. Я слышал, как он проломился сквозь кусты. Я уже догадался: он бежал за помощью, искать наших, но мне от этого не было легче. Удушающая тревога за Акима и Лизу рвала душу на части сильнее любой раны.

Окружающий шум начал стремительно отдаляться. Я проваливался в густую, непроглядную бездну с одной-единственной, сжигающей изнутри мыслью, которая пульсировала в висках громче затихающего сердца: только бы они были живы.

Сколько меня не было? Возможно минуты? Или часы? В этой черной пустоте времени не существовало.

Возвращение было грубым. Меня выдернуло из небытия от того, что чьи-то сильные, жесткие руки ухватили за плечи и рывком куда-то перетащили. Острой вспышкой отозвалась боль в бедре и ребрах. Я судорожно вздохнул, и в нос вместе с запахом сырой глины и собственной крови ударил едкий, знакомый дух махорки и запах мокрой собачьей шерсти.

Я открыл глаза и понял, что лежу на самодельных волокушах. Надо мной раскинулось прояснившееся, но уже почти потемневшее небо — догорал закат, стремительно сменяясь сумерками. А потом его заслонило перемазанное грязью, встревоженное лицо Игната. С козырька его кепки мне на щеку капала вода.

— Ну давай… мать твою, командир! Глаза не закрывай! Слышишь меня⁈ Очнись!

Он жестко похлопал меня по щекам. Его голос дрожал — то ли от злости, то ли от нахлынувшего адреналина.

Рядом, обдавая ухо горячим, рваным дыханием, топтался Гром. Он скулил, коротко и нервно, тычась прохладным мокрым носом мне в шею, словно проверяя, не остыл ли я.

Я попытался разлепить губы, но вместо слов выдавил только сиплый стон.

— Живы, дыхае, — раздался сбоку глухой, скрипучий голос деда Макара. Старик уже стоял на коленях в раскисшей жиже, осторожно ощупывая мою ногу. — Цяжки, але живы. Гляди, сам перемотался. Молодец, командир, силы ж нашел… Але шмат крови сышло, ледзь не вытек увесь. Ану, Игнат, давай сюда аптеку, поверх намотаем, туже затянуть надо.

Пальцы Игната крепко перехватили мою ногу, фиксируя ее. Боль полыхнула перед глазами вспышкой, выгибая спину дугой. Я зарычал сквозь сжатые зубы.

— Терпи, командир, терпи! — зачастил Игнат, наваливаясь на меня всем весом, пока дед Макар сноровисто орудовал бинтами. — Мы по лесу шли, в лагерь уже возвращались, а этот черт лохматый, Гром наш, как выскочит из кустов! Весь в кровище, воет жутко, за подошвы рвет, за ногу тянет! Чуть не пристрелили с перепугу. Поняли, что беда, рванули за ним…

Слова доходили как сквозь вату. Боль прочистила сознание, но в голове билась только одна мысль. Я схватил Игната за мокрый рукав непослушными пальцами.

— Лиза… — хрипло выдохнул я. — Лиза где?.. Она там, с Акимом…

Игнат переглянулся с Макаром, затем посмотрел на меня и подбадривающе усмехнулся:

— Успокойся, командир. Живы они.

— Нашли мы их, командир. Аккурат по дороге сюда, на лежке. Пацан твой отчаянный, с ножом на нас кинулся, еле успокоили. Живая твоя Лиза. Крови, правда, потеряла, да в горячке, но живая. Мартын с хлопцами их уже в лагерь вернули.

Тяжелая тревога, давившая на грудь, мгновенно отлегла. Я жадно и облегченно глотнул холодный воздух полной грудью. Они живы. Гром не сбежал. Он нашел отряд. Вывел их на Лизу, а потом притащил сюда. Я слабо шевельнул рукой и нащупал жесткую шерсть: пес лежал вплотную ко мне, согревая горячим боком. Я бессильно зарылся пальцами в его густой загривок, чувствуя невероятную нежность и признательность к этому верному зверю. «Спасибо, братец», — одними губами прошептал я.

— Егеря… — я с трудом скосил глаза на лежащего рядом Айдингера. — Там был еще второй, подранок…

— Лиза нам сказала, — мрачно отозвался Игнат, мельком взглянув на труп. — С этим-то все ясно, отвоевался. А вот второго мы пытались выследить. Сбежал твой подранок. Крови накропил прилично, следы в лес уходят, но по темноте мы его уже упустили. Да шут с ним, далеко он в таком виде не утянет.

Дед Макар туго затянул узел повязки на бедре. Я застонал, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. Отключаться я отчаянно не хотел, но вязкая муть неумолимо затягивала меня в темноту.

Гром подался вперед и шершавым языком лизнул мою сжатую в кулак руку. В его глазах плескалась первобытная, собачья преданность.

— Гром… — едва слышно прошептал я. Пальцы слабо мазнули по его мокрой, слипшейся шерсти на загривке. — Хороший… братец… ты большой молодец.

— Усё, хватить гаварыць, — Макар тяжело поднялся на ноги, пряча финку. Голос старика, обычно глухой и ворчливый, сейчас прозвучал непривычно мягко и по-отечески. — Трымайся, камандзир. Гэты сабака цябе з таго свету выцягнуу, а мы да сваих дацягнем. Бяромся, Игнат. На тры. Раз… два…

Партизаны ухватились за жерди волокуши. Она дернулась и заскользила по земле. Боль снова ударила в голову, но на этот раз я не сопротивлялся надвигающейся темноте. Я уходил в нее, зная, что мы все живы, мы выстояли и победили.

Путь выжег из памяти всё, оставив только рваные, болезненные вспышки. Каждый корень, каждая яма на лесной тропе отдавались в теле так, что я проваливался в темноту, а потом снова выныривал от собственного сдавленного стона.

Сквозь эту мутную, качающуюся пелену я видел бредущего рядом Грома. Он хромал, слизывая кровь со своего разодранного бока, но не отставал ни на шаг. Периодически в лицо мне тыкался его влажный нос — Гром будто деловито и тревожно проверял, дышу ли я. Мой лохматый хранитель, заботливо опекающий и не дающий уйти за черту.

В какой-то момент темнота стала абсолютной.

Запах. Сначала вернулся он. Густой, тяжелый дух прогретой сырой земли, прелой хвои, йода, махорки и кипяченого тряпья.

Я с трудом разлепил веки. Полумрак землянки освещался лишь дрожащим желтым пламенем коптилки, сделанной из гильзы. Я лежал на нарах, на толстом слое сухих веток, укрытый чьей-то жесткой шинелью. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, тягучей. Она больше не разрывала на части, а глухо давила, словно мое тело обложили тяжелой мокрой ватой или пудовыми камнями. Наверное, организм просто перегорел от пережитого шока, истратив все резервы на то, чтобы выжить, и теперь равнодушно экономил оставшиеся крохи сил.

Справа послышался тихий шорох. Я скосил глаза. В крохотной землянке, наспех приспособленной под санчасть, было невероятно тесно от других раненых, лежавших чуть ли не вплотную друг к другу.

На соседних нарах лежала Лиза. Ее плечо и грудь были туго стянуты бинтами, проступившими желтоватыми пятнами сукровицы. Лицо побледнело до синевы, скулы заострились, но грудь мерно вздымалась.

Рядом с ней, примостившись на перевернутом ящике в узком проходе, сидела Зося. Она то и дело клевала носом, устало роняя голову на грудь, но тут же вздрагивала, открывала покрасневшие от бессонницы глаза и тревожно прислушивалась к дыханию раненых. Девушка держалась из последних сил, дежуря у постелей, но свой пост не бросала. На ее коленях лежала стопка чистых, приготовленных для перевязки тряпиц.

— Стёп?.. — звук был больше похож на шелест, чем на голос.

Я с трудом повернул голову. Лиза смотрела на меня. В ее запавших, потемневших глазах плескалась такая бездонная нежность и боль, что у меня перехватило дыхание. В её глазах застыла выматывающая усталость и пронзительное, почти осязаемое облегчение от того, что мы оба дышим.

— Ты живой… — выдохнула она одними губами. В этом слабом слове было столько любви и пережитого страха, что сердце болезненно сжалось.

Я хотел сказать, что на мне заживает все как на собаке, хотел улыбнуться, чтобы хоть как-то ее успокоить, но пересохшее горло свело спазмом. Превозмогая слабость, я чуть свесил с лежанки руку через узкий проход. Лиза, морщась от боли в перевязанном плече, упрямо потянулась навстречу.

Наши пальцы встретились. Ее холодная, дрожащая рука вцепилась в мою ладонь с неожиданной, отчаянной силой. Я крепко стиснул ее пальцы в ответ, боясь отпустить, словно она могла исчезнуть. В этом судорожном пожатии было всё: наш отчаянный страх потерять друг друга, горечь едва не случившейся беды и немое обещание больше никогда не расставаться.

— Командир егерей? — спросила она серьезным, холодным тоном.

— Он мёртв, — хрипло выдавил я, сглатывая сухую горечь и осторожно поглаживая большим пальцем ее холодную кожу. — Отвоевался. Второй сбежал.

Она прикрыла глаза, и напряжение, державшее ее лицо, вдруг исчезло, растаяло.

— Хорошо… — прошептала она, чуть подавшись вперед и прижимаясь щекой к краю своих лежанки, поближе ко мне. Мою руку она так и не выпустила. — Теперь всё.

За накатом землянки тяжело и монотонно шумел ночной лес. Недавний ливень сменился затяжным, нудным дождем. Внутри не было никакого ликования или чувства победы. Только сгоревшая дотла нервная система и пульсирующая в такт сердцу боль в бедре.

Но, крепко сжимая руку моей изломанной, но чудом выжившей Лизы, чувствуя ее слабое ответное пожатие, я ощущал, как внутри, разгоняя ледяной холод, разгорается упрямое, горячее тепло.

Охота егерей закончилась. Мы выгрызли нашу любовь и эту жизнь у смерти зубами. Я ее не отдал. Впереди была грязь, кровь и новая война на истощение, где нас еще не раз попытаются убить.

Но это будет завтра. А сегодня мы вместе. И мы живы. С этими мыслями я провалился во тьму.

Глава 3

Интерлюдия

Москва, Кремль

5 июня 1942 года

В просторном кабинете, обшитом светлыми дубовыми панелями, висела тягучая тишина. Сталин неспешно прохаживался вдоль длинного стола, привычным движением выпотрошив золотистый табак из папирос «Герцеговина Флор» в чашу своей английской трубки.

За столом сидели двое. Исполняющий обязанности начальника Генерального штаба Александр Василевский держался подчеркнуто прямо — бессонные ночи выдавали лишь глубокие тени под глазами. Напротив него, сложив руки перед папкой с красным грифом, замер Лаврентий Берия. Нарком сидел совершенно неподвижно, не мигая, и его тяжелый, цепкий взгляд из-под стекол пенсне казался будто бы осязаемым.

— Харьковский котел… захлопнулся, — глухо произнес Сталин, не оборачиваясь. Он чиркнул спичкой, раскурил трубку и мягко, почти бесшумно ступая по ковровой дорожке, сделал несколько шагов. — Это — трагедия. Однако… — вождь остановился и перевел взгляд на военного. — Судя по вашим бумагам, товарищ Василевский… масштаб этой катастрофы нам удалось… снизить?

— Так точно, товарищ Сталин, — Василевский привстал, но вождь коротким взмахом трубки велел ему сидеть. — Благодаря косвенным сведениям, полученным от нашего источника в Белоруссии, которые позже были дополнены и подтверждены агентурой НКВД, Генштаб успел осознать масштаб угрозы. Войска Юго-Западного фронта начали организованный отвод до того, как кольцо сомкнулось окончательно. Харьков мы оставили. Но значительную часть армий, которые должны были там сгинуть, удалось сохранить.

Сталин скупо кивнул, привычным жестом пригладив усы, выпустил облако сизого дыма и перевел тяжелый, чуть прищуренный взгляд на наркома внутренних дел.

— Что с союзниками, Лаврентий? Что англичане?

— Подлецы, Иосиф Виссарионович, — спокойно, без эмоций ответил Берия. — Мы сделали дополнительные запросы через свою резидентуру в Лондоне. Британская разведка достоверно знала, что летняя кампания Гитлера будет развернута на юге. Они знали о плане удара на Сталинград и Кавказ. И намеренно утаили это от нас, выжидая, пока мы истощим резервы. Если бы не радиоперехваты и документы, взятые у высоких чинов в Красном Береге, нас ждала бы неминуемая катастрофа.

Сталин подошел к столу, взял красный карандаш и несколько секунд крутил его в пальцах.

— Черчилль хочет, чтобы мы истекли кровью, — усмехнулся он в усы. — Не дождется. А что американцы? Как идут переговоры у Вячеслава в Вашингтоне?

Берия позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.

— Операция по линии прессы прошла успешно. Материалы по концлагерю «Красный Берег», которые мы передали американским журналистам, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Статьи о том, как фашисты выкачивают кровь из белорусских детей для своих солдат, вышли на первых полосах. Американское общество в шоке. Граждане требуют от правительства немедленных действий. Это дает Молотову мощнейший рычаг давления на Рузвельта в вопросе скорейшего открытия Второго фронта.

— Второй фронт… — Сталин задумчиво посмотрел на кончик красного карандаша. — Обещать — не значит жениться. Буржуазия будет тянуть до последнего. Но шум подняли правильный. Пусть заокеанский обыватель знает, с какими людоедами мы воюем.

Сталин отложил карандаш и снова повернулся к Василевскому. Взгляд его стал жестким.

— Каков оперативный план Генштаба на юге, товарищ Василевский?

— Давать генеральное сражение в открытой степи — верная гибель, товарищ Сталин. На ровном рельефе немец просто раздавит нас маневром и танковыми клиньями. Поэтому оттягиваем силы к Волге и Дону. Отходим организованно, изматываем наступающих арьергардными боями. Главное сейчас — создать глубокую, многополосную оборону. В первую очередь — Ростовский и Сталинградский обводы. Те армии, что удалось сохранить и вывести из-под Харькова, Ставка уже бросила на пополнение этих гарнизонов. Вокруг городов саперы и мобилизованные местные жители сутками роют километры противотанковых рвов, ставят эскарпы и огневые точки. Чтобы ускорить работы, мы скрытно перебросили из-под Ржева и Воронежа резервные инженерно-саперные бригады.

— Сталинградский тракторный? — перебил Сталин.

— Работает в три смены, — тут же ответил Василевский. — Пошли на крайние меры. Машины в тыл на формирование больше не гоняем. Танкистами становятся сами рабочие завода, идут добровольцами. С конвейера танк идет сразу на передовую, на рубежи обороны. Тяжелые орудия частично ставим стационарно, намертво вкапываем в землю за рвами. Будем делать из города крепость. В уличных боях немец увязнет и зубы обломает.

— Хорошо. Это правильное решение, — Сталин снова зашагал по кабинету. — У нас есть три свежие сибирские дивизии. Сибиряки отстояли Москву. Они нужны нам. Куда Генштаб предлагает их направить?

Василевский напрягся, понимая тяжесть следующего вопроса.

— На юг, товарищ Сталин. В Сталинград.

— А как же Ленинград? — Сталин остановился и посмотрел Василевскому прямо в глаза. — Ленинград задыхается в блокаде.

— Бросить сибиряков сейчас на деблокаду — значит сжечь их в болотах, — твердо ответил генерал-полковник. — Товарищ Сталин, Вторая ударная армия Волховского фронта прямо сейчас гибнет в котле под Мясным Бором. Лобовые удары по немецким укреплениям не дали результата. К тому же, на Ладоге началась летняя навигация. Флотилия работает. Мы сможем увеличить квоты на продовольствие и ускорить эвакуацию нетрудоспособных. Ленинград выстоит. Но если мы отдадим Волгу и бакинскую нефть — мы проиграем войну. Спасение Ленинграда куется на юге.

Сталин долго молчал. В кабинете было слышно лишь тиканье напольных часов.

— Ленинград будет терпеть, — наконец тяжело произнес вождь. — Увеличить поставки по воде. Сибирские дивизии отправить на юг. Пусть фашисты расшибут лоб о Волгу. К зиме мы накопим резервы, а после ударим так, что они покатятся до Берлина.

— Иосиф Виссарионович, есть еще одно крайне важное обстоятельство, — Берия поправил пенсне. — Захваченные партизанами в Красном Береге немецкие офицеры на допросах заговорили. У нас в Ставке работает вражеский агент. Источник с высоким уровнем допуска, который передает данные напрямую в Абвер.

Василевский побледнел еще сильнее:

— В Ставке⁈

— Мы его уже выявили, — спокойно продолжил нарком. — Но арестовывать пока не стали.

Сталин чуть прищурился, усмехнулся:

— Затеваешь свою игру, Лаврентий?

— Именно так, товарищ Сталин. Гитлер убежден, что мы ждем нового удара на Москву. Предлагаю снабдить противника дезинформацией через этого предателя. Мы подложим ему фальшивые директивы. Пусть доложит в Берлин, что сибирские дивизии перебрасываются подо Ржев и на защиту столицы. А про южное направление пусть передаст, что у нас паника. Что Харьковская катастрофа сожгла все резервы, управление войсками потеряно, степи открыты, а Сталинград защищать некому.

Сталин холодно и жестоко усмехнулся. Он подошел к столу, выколотил трубку в массивную пепельницу и негромко произнес:

— Значит, немецкие танки пойдут по степи, как на параде. Оторвутся от тылов, растянут коммуникации. И на полном ходу врежутся в наши укрепрайоны. Утверждаю. Начинайте оперативную игру, товарищ Берия. А вы, товарищ Василевский, готовьте Сталинград. Земля там должна гореть у них под ногами.

Жлобинский район

5 июня 1942 года

Утро пробилось в землянку сквозь щели в накате тонкими, пыльными лучами. Дождь давно закончился, оставив после себя сырость и щебет проснувшихся птиц. Я открыл глаза. Боль в бедре никуда не делась. Сколько мне еще предстоит с этой раной ковылять по лесам — одному богу известно, заживать пробитая мышца будет не одну неделю. Но теперь я к ней уже привыкал: из острой она стала ноющей, ровной, а сама нога надежно стянута тугой повязкой.

Память тут же подкинула обрывки ночи. Как напуганные Нина с Зосей колдовали над моей ногой при свете коптилки. Пуля егеря прошла навылет, пробив мышцу, но кость, хвала небесам, не зацепила. Девчата сделали всё, что смогли. Промыли рану, потом Зося решительно взялась за иголку с ниткой. Хоть девчонка совсем, неопытная, страшно ей было, а в этот раз руки не дрогнули. Будет из нее толк, молодец. Свой медик в отряде нам сейчас ох как нужен, такие люди в лесу на вес золота. Зашила в итоге на совесть. Жить буду.

Рядом завозилась Лиза. Она тоже уже не спала — лежала, таращась в потолок землянки, и осторожно придерживала свое простреленное плечо. Заметив, что я очнулся и смотрю на нее, она одарила меня слабой, теплой улыбкой.

— Ну как ты? — тихо спросила она.

— Сносно. Жить буду, — ответил я, пробуя пошевелить ногой. — Лучше скажи, как сама?

— Тоже терпимо. — Она чуть поморщилась и стала серьезной. — Что дальше делать будем, Степ? Уходить надо, немцы наверняка теперь знают, где мы.

— Уходить, само собой, — кивнул я. — Но для начала надо вообще выяснить, что у нас там в лагере делается. Понять, кто ходячий, кто тяжелый, что с припасами. Нужно собрать народ на совет.

Я обвел землянку взглядом, рассматривая раненых. Ни Михася, ни Алеся я не увидел. А вот Кастусь лежал неподалеку в углу.

— Как ты, Кастусь? Полегче уже?

— Нормально всё, командир! — бодро отозвался тот, приподнимаясь. — Живой, еще повоюем!

Я ободряюще кивнул ему и снова повернулся к Лизе:

— Максимка еще не вернулся?

Лиза растерянно перевела взгляд на выход из землянки и негромко позвала:

— Нина! Ты здесь?

В проходе тут же показалось обеспокоенное личико Нины. Она переводила растерянный взгляд с меня на Лизу, вопросительно вскинув брови:

— Вам нужно что-то? — тревожно спросила она. — Воды принести? Может, повязки нужно поменять или раны промыть? Жар есть?

— Да нет, всё в порядке, — успокоил я ее. — Максимка вернулся?

Нина грустно вздохнула и отрицательно покачала головой:

— Нет. Пока что не вернулся…

Я мрачно кивнул и, стиснув зубы, начал подниматься.

— Куда же ты⁈ — испуганно воскликнула Нина, делая шаг навстречу. — Тебе никуда нельзя, лежи! Швы же разойдутся, нельзя вставать!

Я сурово взглянул на нее и упрямо качнул головой:

— Ты за меня не переживай. Иди лучше скажи, чтобы народ собирался.

Нина осеклась, послушно кивнула и, не смея больше спорить, поспешно выскользнула наружу.

Заметив мои усилия, Лиза поднялась, придвинулась ближе и бережно подставила мне свое здоровое плечо, помогая встать.

Я, опираясь на нераненую ногу и поддержку Лизы, выбрался наружу. Лагерь понемногу просыпался. Многие ребята еще спали, но остальные уже хлопотали по хозяйству: Петька неподалеку сосредоточенно доил козу Занозу, а у костра колдовал над котлом Василь, вокруг которого суетились девчонки-помощницы.

У соседней землянки дед Макар с Мартыном как раз возились с крепкой березовой веткой. Старик ловко орудовал ножом, заканчивая вытесывать аккуратную развилку. Заметив меня, он отложил инструмент.

— Во, командир, трымай, — кряхтя, Макар шагнул навстречу и протянул мне свежевыструганный костыль. — Змайстравау тебе. Пакуль нога не загоицца, будешь на трех бегать. Галоунае, што живой остался.

Мартын тоже отвлекся от работы, выпрямился. Улыбнулся он вроде и ободряюще, но во взгляде читалась явная тревога.

— Как ты, Стёпа? — обеспокоенно спросил он. — Нина говорит, досталось тебе крепко, отлежаться бы надо…

— Ничего, — я криво усмехнулся, примеряясь к костылю. — Кости целые, а мясо — оно нарастет.

Заметив меня, навстречу поспешил Василь, на ходу вытирая руки о засаленный фартук.

— Командир! — негромко окликнул он. — С мясом-то мы управились. Тушенку по банкам да крынкам распихали, остальное насолили да навялили, все у ручья. Можно вторую партию Белому слать.

— Обождем пока, Василь, — я поморщился, перенося вес на костыль. — Мясо лучше в схрон перепрячьте. У нас тут дела поважнее наметились.

Кое-как переставляя костыль, я направился к дальнему навесу, заметив там Алеся. Он сидел на еловом лапнике и неторопливо хлебал из закопченного котелка горячую мясную похлебку, мрачно глядя куда-то перед собой. Увидев меня, здоровяк отставил еду в сторону, слабо улыбнулся и тут же поднялся навстречу, стиснув меня в своих крепких объятиях.

— Наконец-то, братец! Как же я рад видеть тебя живым! — с искренней радостью произнес он. — Ждал я тебя… Переживали мы тут все за вас!

— А я-то как рад, что ты уже на ногах, — ответил я, похлопав его по плечу. — Ну и заставил же ты нас понервничать!

— А уж ты нас как заставил понервничать, — усмехнулся я, похлопав его по плечу.

Алесь чуть отстранился и какое-то время молча смотрел на меня с нескрываемой благодарностью, а после сказал:

— Спасибо тебе, братец… — голос его дрогнул от нахлынувших эмоций. — Век не забуду, ты меня, считай, с того света вытащил. Если б не ты…

— Да ты не меня благодари, — перебил я его. — Вон, спасителя своего хвали. Это ведь Гром тебя нашел и меня к тебе привел.

Словно услышав свое имя, из-за навеса вытрусил Гром. Выглядел пес изрядно потрепанным: весь бок, изодранный немецкой овчаркой, девчата щедро залили зеленкой.

Увидев спасителя, Алесь осторожно опустился на корточки, потрепав его за ухом.

— Так это тебя, значит, благодарить надо? Ну, спасибо тебе, спаситель, — мягко произнес он.

Гром в ответ тихо гавкнул и резко лизнул его в небритую щеку. Алесь расплылся в улыбке и ласково потрепал пса, с благодарностью зарывшись пальцами в его шерсть.

— И вот еще что, Алесь, — добавил я уже жестко. — Про Прутика можешь забыть. Раскололи эту гниду, во всем он сознался. Белый его казнил за предательство. Так что, считай, ты отомщен.

Здоровяк тяжело сглотнул, переваривая новость, и медленно кивнул.

— А у Белого в лагере тебя уже мертвым считали, — немного смягчившись, произнес я. — Вот радости-то будет, когда живым заявишься. Но только думаю я, что это еще не конец…

Я помрачнел, озвучивая то, что давно не давало мне покоя:

— Что-то мне подсказывает, что засела у нас где-то еще одна продажная шкура, что под немцев легла. Либо у меня в отряде завелась, либо у вас. Сам посуди: как немцы нас вычислили? Откуда мое имя знают, как отряд наш называется? Нас кто-то конкретно сливает фрицам, за мою голову уже даже награду объявили. Так что, как вернешься, будь начеку. И командиру обязательно передай — пусть ухо востро держит.

Алесь помрачнел еще больше. Желваки на его исхудавшем лице заходили ходуном.

— Передам, — глухо отозвался он, сжав огромные кулаки. — Обязательно. Если у нас эта гнида завелась, своими руками удавлю.

Я мрачно кивнул и обвел взглядом наш небольшой лагерь. Отыскав глазами Лизу, я кивком позвал ее, а после махнул деду Макару и Мартыну.

— Все сюда, — негромко скомандовал я. — Поговорить надо, обсудить, что дальше делать будем.

Дед Макар, кряхтя, уселся на поваленное дерево. Подошел Мартын, мрачно взглянул и присел рядом. Лиза, слегка морщась, встала возле меня.

— Расклад такой, — начал я сразу по делу. — Вчера мы с егерями сцепились. Командир их мертв, а вот второй ушел. Он ранен в ногу, но он все равно успел сбежать.

— Ушел — значит, приведет остальных, — сквозь зубы процедил Алесь. — Эти свои квадраты не бросают.

— Дык як жа эта? — возмутился дед Макар, всплеснув руками. — Мы ж сачылі! Я ж сляды блытау, па руччах вадзиу! Адкуль яны вабшчэ узяліся каля самага Малинника?

— Уводили, да не увели, дед, — отрезал я. — Они целенаправленно к Малиннику шли. Раз ты следы путал, а они все равно прямо к лагерю вышли, значит, заранее знали, что мы где-то тут. Дело не в следах. У нас завелась крыса. Кто-то сливает немцам координаты.

Повисла тяжелая тишина. Лиза первой сделала профессиональный вывод:

— Если квадрат сдан, оставаться здесь — самоубийство. Нужно уходить.

— Именно. И быстро, — я посмотрел на старика. — У нас люди из Денисовке уже сутки сидят на узлах. Ждут эвакуации… И Максимка еще запаздывает. Дед Макар, слушай боевую задачу. Пойдешь проводником. Выведешь денисовских.

— Дык куды ж я их павяду, камандзир? — растерялся Макар. — З бабами ды дитями у голый лес?

— Не в голый лес. Поведешь за дальние топи, в самую глубь. Будем организовывать полноценную партизанскую зону. С круговой обороной, дозорами, скрытыми землянками. Чтобы деревни эвакуированные были под нашей защитой. Создадим такой плацдарм, куда каратели сунуться побоятся.

Все замолчали, внимательно глядя на меня. Алесь смотрел с нескрываемым уважением. Дед Макар смущенно крякнул и согласно кивнул.

Я обвел взглядом лагерь, задержал взгляд на своих ребятах, которые из вчерашних подростков уже превратились в настоящих бойцов. Пусть нас здорово потрепало, но мы еще повоюем. Измотанные, раненые, но мы еще будем драться.

— Сворачиваем лагерь, — велел я. — Уничтожаем все следы стоянки. Выступаем, пока тот егерь своих не привел. Время пошло.

Глава 4

Жлобинский район

5 июня 1942 года

Ребята сворачивали лагерь быстро, молча и пугающе слаженно. Но от меня не ускользнуло, что за этой взрослой отточенностью движений прячется нервная тревога и страх. Они то и дело обменивались напряженными взглядами, суетливо перевязывали узлы, туже затягивали лямки вещмешков со своим нехитрым скарбом, явно боясь забыть на стоянке хоть какую-то нужную мелочь.

Лица у пацанов и девчонок были хмурые. Уходить с только-только обжитого места, которое давало хоть маленькую иллюзию безопасности, явно никому не хотелось. А там, впереди, их ждала неизвестность и лес, полный вражеских засад и направленных в грудь стволов.

Я стоял чуть в стороне, привалившись спиной к стволу высокой сосны, и наблюдал за своими. Мой сидор был уже собран. Боеприпасы и часть мяса из нашего холодильника у ручья распихали по мешкам на всех: оставлять припасы было нельзя, возвращаться сюда никто не собирался. За спиной уже висел автомат.

Костыль, который мне соорудили Макар с Мартыном, пришелся очень даже впору. Я понемногу учился переносить на него вес тела, стараясь лишний раз не тревожить рану, хотя каждое неосторожное движение тут же отдавалось в простреленном бедре тупой, пульсирующей болью. И к этому придется привыкать. Война не прощает слабостей, а заживать эта дыра будет еще долго.

Неподалеку возилась Лиза. Она попыталась закинуть на спину туго набитый сидор, но раненое плечо не слушалось. Я не смог стоять и смотреть, как она мучается. Оперевшись на костыль, заковылял к ней и в пару неловких движений подобрался, перехватывая лямку.

— Дай сюда. Помогу.

— Я сама, — упрямо выдохнула она, не поднимая глаз.

В ее голосе так и сквозила безмерная усталость. Лиза явно злилась на саму себя и свою нынешнюю беспомощность.

— Сержант Сабурова, это приказ, — я попытался усмехнуться. — Давай подсоблю. Ты мне еще понадобишься живой и с обеими руками. Кто наших детей растить будет?

— Детей? — сквозь зубы протянула Лиза, горько усмехнувшись. Затем тяжело вздохнула. — До детей нам с тобой, командир Дронов… дожить бы еще.

Она выдохнула и отступила, сдаваясь. Ее сидор глухо упал на землю. Я подхватил лямку, перекинул его через свое плечо. Ногу тут же прострелило так, что я невольно стиснул зубы. Лиза мгновенно сощурилась, окинула меня цепким взглядом, нахмурилась и решила промолчать. Жалеть друг друга сейчас было непозволительной роскошью.

— Да уж, вояки мы с тобой, однако, — негромко сказал я, мрачно усмехнувшись. — Нарвемся на марше, и даже прикрыть особо некому. Пора ребят вооружать.

— Мартын готов, — уверенно отозвалась она. — Он уже обстрелянный, нервы держит. Насчет Игната не уверена — слишком уж бойкий, но оружие держать сможет точно. В бою сгодится, только одного его отпускать нельзя, а то дров наломает.

— Тарас, Микула… Из новеньких Янык тоже готов, хорошо себя в бою показал, — кивнул я. — А из Розы вообще неплохой снайпер выйдет, тебе бы её поднатаскать. Страха в ней нет, хладнокровная необычайно. Только ярости многовато — научить бы её сдерживаться, в нужное русло эту злость направить.

— Возьмусь за них, — отозвалась Лиза. — Выбора у нас особо нет. Придется им учиться на ходу. Мы оба сейчас в полную силу драться не сможем, так что кроме них прикрывать отряд некому.

— Видимо, пришло время, — согласился я. — Всё равно долго оберегать их не получилось бы. Война кругом. Им не уставы сейчас нужны. Им нужны рефлексы.

Лиза хищно сузила глаза и решительно кивнула.

У того, что еще недавно было нашим лазаретом, возились Мартын и Игнат. Они торопливо мастерили волокуши для раненого Кастуся: связывали между собой крепкие жерди, натягивали сверху плащ-палатку. Игнат дергал веревки с какой-то исступленной яростью. Их с Мартыном негласный конфликт продолжался: два пацана упорно не могли поделить неформальное лидерство среди молодняка, при любой возможности доказывая друг другу, кто из них умнее, опытнее и главнее.

— Не рви, — по-хозяйски осадил его Мартын, перехватывая натянутую бечевку. — Порвешь брезент или узел лопнет. Уроним же Кастуся на марше.

— Без сопливых разберусь! — огрызнулся Игнат, но хватку всё-таки ослабил, а после недовольно буркнул: — Я не дурак, раскомандовался тут. Сам знаю, как вязать.

— А я и не говорю, что дурак. Я говорю — остынь, командир выискался, — хмыкнул Мартын, не поддаваясь на провокацию. — Нам его еще на себе по лесу тащить, побереги силы.

Чуть поодаль, у зарослей можжевельника, Петька воевал с Занозой. Коза, чуя общую тревогу, уперлась копытами в землю и наотрез отказывалась идти. Скромный, обычно тихий Петька не дергал ее за веревку. Мальчишка стоял неподвижно, терпеливо ожидая, пока животное успокоится. В его неловких движениях чувствовалась какая-то особая, не по возрасту мужицкая основательность.

Мимо бойко протопал Аким, прижимая к животу туго набитый узел, из которого торчала дужка закопченного котелка. На пол-лица у него лиловел вчерашний синяк, но пацан, казалось, вообще его не замечал. Он притормозил возле Петьки и пренебрежительно фыркнул:

— Ты чего с ней тетешкаешься? — хмыкнул Аким, поправляя свою ношу. — Коза — бабье дело. Вон, девчонкам бы отдал. А ты вроде мужик, а как нянька с ней возишься.

Я наблюдал за этой возней, опираясь на костыль, и хмуро размышлял. Пока я пропадал на заданиях, в отряде, похоже, завелась своя пацанская дедовщина. Старенькие начали прессовать новеньких, выстраивая иерархию. Вон, Мартын с Игнатом грызутся. Теперь вот Аким на Петьку полез.

Я напрягся, перехватив костыль, и уже хотел осадить умника, но Петька вдруг выпрямился, смерил Акима холодным, полным вызова взглядом.

— А ты, что ли, мужик? — спокойно, не повышая голоса, спросил Петька. — То, что тебя вчера немец сцапал и морду начистил, из тебя командира не делает. Тоже мне, вояка выискался.

Аким побледнел. Узел с котелком брякнул о землю. Забыв про козу, он с диким рыком рванул на Петьку, целясь кулаком прямо в лицо.

Я едва успел вклиниться. Рванул вперед, на миг забыв про простреленное бедро, вцепился Акиму в шиворот и жестко дернул на себя, растаскивая их в разные стороны. Нога тут же полыхнула болью.

— А ну, отставить! — рявкнул я. — Вы что устроили? Мы партизанский отряд или банда беспризорников? Вокруг немцы, каждая пара рук на счету, а вы друг другу морды бить вздумали! У нас дисциплина жесткая, за драки между своими по законам военного времени ответите. Нашли где кулаки чесать!

Аким тяжело дышал, набычившись и пытаясь вырваться, но хватку я держал железно. Петька даже не шелохнулся, только крепче перехватил веревку Занозы.

Повисла тяжелая пауза. Аким шмыгнул, смахнул кулаком каплю, повисшую на кончике носа, и вдруг как-то сдулся. Злая насупленность, с которой он ходил с самого утра, куда-то испарилась. Он полез в карман штанов и неожиданно выудил оттуда рогатку.

— Безоружным тут нельзя, — глухо буркнул он уже без всякого гонора, исподлобья глядя на Петьку. — Вот, мне что дед Макар сделал.

Я в непонимании усмехнулся. Аким завозился, пытаясь вырваться из моей хватки, и я разжал пальцы, отпуская его шиворот. Освободившись, пацан многозначительно зыркнул на меня, затем смерил выразительным взглядом Петьку и нагнулся.

Он подобрал с земли круглый камушек, вложил в кожанку, натянул жгут и хлестко выстрелил куда-то в ствол сосны. Камень со звонким щелчком отскочил от коры. Аким весело усмехнулся своей меткости, но тут же болезненно поморщился — растревожил синяк, сверкающий на пол-лица. А затем, вздохнув, он протянул рогатку Петьке:

— На, держи. Тебе тоже надо учиться — и охотиться, и защищаться. Я ж про это и толковал, когда про мужицкое дело говорил. А если не умеешь, так ты это… подходи. Научу стрелять на привале. Я же говорю, без оружия у нас тут никак.

Петька хмыкнул и осторожно принял рогатку.

— А я тебе покажу, — нерешительно сказал он, — с какого боку к Занозе подступаться. Чтоб не забодала.

Аким замялся на секунду, словно не ожидая такого миролюбия, коротко кивнул, подхватил свой узел с котелком и зашагал в сторону Мартына с Игнатом.

Я перехватил его на полпути. Положил руку ему на плечо, заглядывая в лицо.

— А ты молодец, боец, — негромко сказал я.

Он дернул плечом, попытался скрыть смущение, но было видно, что ему приятно. В его единственном открытом глазу не было и следа от того вчерашнего ужаса. Он смотрел на меня открыто и прямо. Пацан, которого вчера едва не убили немцы, выдержал и не сломался.

— Я же говорил, Степ… Ой, извини, командир, — забормотал он. — Я же помочь хочу, новеньких-то надо обучать. Я же не дурак, может, и я когда-нибудь командиром стану, кто знает!

— Может, и станешь, — ответил я. — Только дисциплину мне тут не разлагай, — кивнул я, убирая руку. — Иди уже.

Аким довольно усмехнулся и тут же болезненно поморщился, схватившись за растревоженный синяк, а после сорвался с места, побежав по своим делам.

Пока ребята собирались, мы с Петькой стянули Занозе морду жёсткой холщовой тряпицей. Коза мотала головой, упиралась, но дело было жизненно важным: если эта рогатая дура вздумает заблеять в лесу, нас накроют в два счёта. Петька ловко примотал концы тряпки к верёвке и перехватил повод покрепче.

А затем ко мне подошел Василь. Было заметно, что он уже и так и эдак прикидывал, пытался сам эту беду решить. Всё ходил кругами, приглядывал за припасами, да только ничего у него не вышло. В итоге не выдержал.

— Командир, чего с мясом-то делать будем? — Василь утер пот со лба. — Там же тушенки в банках да крынок с засолом страсть сколько. Бросать грех, а ежели на своем горбу всё переть, так пупы надорвём. Тяжесть лютая, стекло одно да глина.

— Берём ровно столько, сколько сможем унести без потери скорости, — распорядился я. — Остальное надежно прячем. Доберемся до беженцев — отправим сюда пару крепких мужиков с волокушами, пусть всё заберут. Белый свою долю получит позже, когда на новом месте осядем. А немцам ни грамма достаться не должно.

Василь понятливо кивнул и зашагал к остывшему кострищу. Там уже вовсю орудовали Роза с Яныком. Теперь дети споро обматывали тару с готовой тушенкой чистыми тряпицами да широкими листьями лопухов, чтобы не побились друг о друга, и ловко делили припасы на две кучи: ту, что пойдет в мешки да подсумки сейчас, и ту, что ляжет во временный схрон.

Неподалеку ребята мастерили волокушу для Алеся. С раздробленным бедром, прооперированным совсем недавно, сам он идти, конечно, не сможет, а тащить такого здоровяка придется втроем, а то и вчетвером, не меньше. Было видно, до чего Алесю неприятно быть обузой, но, даже приготовившись лечь на волокушу, он всё-таки выклянчил у Лизы пулемет и тяжело приладил его себе на живот.

Люди потянулись из малинника, выстраиваясь в колонну. Кто-то грустно оборачивался на покидаемую стоянку, кто-то уходил не глядя, ссутулив плечи. Рядом со мной беззвучно встала Лиза.

Я посмотрел на неё, на её бледное лицо, потом перевёл взгляд на свой самодельный костыль. Лес вокруг нас стоял тихий и словно бы неподвижный.

— Пойдём, — сказал я, перехватывая деревянную развилку поудобнее и поправляя автомат на плече. — Пора выдвигаться.

В ответ Лиза поджала губы, кивнула и первой зашагала вперёд.

И мы двинулись в путь. Шли уверенно и решительно, несмотря на скользкий после дождя ковер из прошлогодней хвои, никто не отставал.

Впереди, серым призраком скользя между стволами, шёл дед Макар — он вёл нас тайными тропами, которые знал только он, в обход гибельных мест, туда, где мы оставили беженцев. За ним, тяжело ступая, Игнат и Мартын несли волокушу с Кастусем, который был без сознания. Следом остальные ребята тянули волокушу с Алесем.

За ними шел Петька, держа на поводке Занозу, а та то и дело мотала перевязанной мордой и пыталась брыкаться. Рядом вышагивал Аким, а около него бесшумно трусил Гром — насторожив уши и непрерывно втягивая носом запахи леса.

Я шёл следом, стараясь не скрипеть костылём. За мной вышагивала Лиза. Она приглядывала за замыкающими цепочку Яныком и Розой, вполголоса наставляя их и обучая на ходу своим стрелковым премудростям. А сами Янык с Розой шли последними с оружием наготове, бдительно прикрывая наш тыл.

Мы отошли от малинника едва ли на версту, когда впереди вдруг хрустнуло. Все разом направленно застыли и вскинули стволы. Гром негромко заворчал, но так, чтобы все поняли — впереди свои. В этот момент из зарослей раздался условный знак, ветки раздвинулись, и на тропу вывалился Максимка.

Гимнастёрка на нём была мокрой от пота, к сапогам прилипли комья грязи. Он тяжело дышал, упираясь руками в колени, но, увидев нас, облегченно выдохнул.

— Свои… Догнал всё-таки, — выпалил он, растянув рот в радостной улыбке и одновременно переводя дух. — Я как стоянку в малиннике пустую увидел, сразу понял, что вы недавно снялись. Лес-то кишит сейчас немцами…

Мы с Лизой напряженно переглянулись. Дед Макар, заприметив Максимку, уже спешил к нам.

Я шагнул к нему, опираясь на костыль. Максимка окинул взглядом мою ногу, потом перевёл глаза на Лизу с её перевязанным, пропитавшимся сукровицей плечом, на волокуши с ранеными. Улыбка сползла с его лица.

— Что стряслось? Крепко вас потрепали, командир? — обеспокоенно спросил он.

— После… Живы — и ладно, — отрезал я. — Лучше расскажи, что там Белый?

Максимка сглотнул, выпрямляясь:

— Белый дошел. Соединился с отрядом Тарасова, выбили карателей, отбили деревню Возрождение. Сейчас там окапываются. Трофеи, стволы, патроны — всё есть. Но…

Он запнулся и бросил быстрый взгляд на столпившихся позади ребят. Я понял его без слов.

— Мартын, — скомандовал я. — Давай с волокушами по тропе метров на двести вперед. Там привал десять минут. Янык, Роза — рассыпаетесь в охранение. Мы догоним.

Когда ребята, тихо переговариваясь, скрылись за деревьями, и рядом остались только Лиза да хмурый дед Макар, Максимка продолжил. Голос его немного поник:

— Люди Белого пошли к схрону за мясом, — Максимка нервно облизал пересохшие губы, его взгляд стал дерганым, беспокойным. — Двое их было… Засекли слежку поздно. Немцы на хвост сели. Вели осторожно — ждали, пока наши тайник вскроют и возвращаться станут.

Он судорожно выдохнул, упер мрачный взгляд себе под ноги.

— Фрицы явно хотели выведать, где лагерь Белого стоит. Наши, как их срисовали, попытались увести гадов со следа, покрутить по лесу, да не вышло… Пришлось с боем отходить. Одного сразу положили. Второй тяжёлый, пузо прошито… Еле вырвались.

Я замер, опираясь на костыль. Засада у схрона. Засада у Горелого пня. И егеря, которые, судя по всему, шли именно оттуда за Игнатом и дедом Макаром, а в итоге вышли прямо на малинник.

— Значит, тайники сдали, — тихо, но так, что холодок пробежал по коже, сказала Лиза.

— И малинник таксама, — кивнул Макар.

В голове билась одна мысль: кто знал? Белый знал. Связные знали. Те, кто занимался закладкой припасов. Но с другой стороны, при лесной жизни случайно выведать об этом мог кто угодно. Круг подозреваемых был слишком широк, чтобы рубить сплеча, но факт оставался фактом: кто-то сдал им все позиции.

— Белый так и рассудил, — торопливо кивнул Максимка. — Велел на словах передать: раз егеря пасут сразу несколько точек, значит, случайности тут нет. Тайники засвечены. У нас течь, ищите крысу. И ещё вот это просил отдать.

Он расстегнул ворот, полез за пазуху и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист.

Я развернул бумагу. Почерк был беглый, с сильным нажимом — писали явно в спешке:

«Бобруйск и Жлобин подтверждают: немецкие гарнизоны истощены. Мы их тут изрядно потрепали, а свежего пополнения фрицам не шлют — всё подчистую гонят эшелонами на юг, под Харьков. После майской мясорубки они туда все резервы вытягивают. В тылу у них сейчас жиденько, сил держать леса уже нет. Пользуясь моментом, мы уводим людей вглубь пущи. Со мной объединились два отряда Тарасова с болот. Закрепляемся. Как прочитаешь — снимай лагерь и стягивай своих людей к нам. Точки снабжения сдали, кто-то сливает координаты. Идите скрытно. Белый»

Я перечитал дважды. Спрятал записку в карман.

Лиза сделала шаг ко мне. Усталость на её лице сменилась холодной сосредоточенностью.

— Немцы шли целенаправленно, Стёпа. Они не прочесывали лес вслепую, они шли по адресам.

Дед Макар смачно сплюнул в траву и сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Як дазнаюся, хто сдал — сваими руками кадык вырву, — прохрипел старик.

— Узнаем, дед, — сказал я, глядя в чащу, куда ушли наши ребята. — Максимка, о том, что Белый знает про предателя, пока молчим. Для всех ты просто принёс приказ отходить к болотам. И про засаду у схрона ни слова. Поняли?

— Понял, командир, — с готовностью отозвался Максимка. Остальные лишь в молчаливом понимании кивнули.

— Пока мы не поймём, откуда именно утекает информация, никто не должен знать, что мы в курсе, — продолжил я. — Пусть думают, что нам просто не повезло. А мы будем внимательно наблюдать. Очень внимательно.

Глава 5

Жлобинский район

5 июня 1942 год

Отряд ждал нас на краю неглубокого, заросшего кустарником оврага.

Еще на подходе нас срисовало охранение — со стороны зарослей донесся короткий птичий свист Яныка. Предупредил своих. Молодец, даже в таких мелочах не забывают про осторожность и соблюдают порядок.

Прежде чем показаться из подлеска, я сбавил шаг, тяжело перенося вес на костыль, и сквозь листву окинул отряд взглядом. Услышав условный сигнал, люди насторожились. Игнат хмуро прочесывал глазами чащу, нервно поглаживая ложу винтовки. Мартын привычно лязгнул затвором своего автомата, проверяя оружие.

Чуть в стороне, пристроившись на поваленном стволе, мгновенно притих Аким. Он так и замер с недотянутым жгутом самодельной рогатки в руках, хотя еще секунду назад всем своим видом демонстрировал крайнюю степень важности, деловитым шепотом втолковывая что-то Петьке. Петя же сидел рядом, обхватив руками худые коленки, и теперь тоже напряженно вглядывался в заросли.

Я раздвинул ветки и первым шагнул на поляну. Следом выскользнул Максимка, за ним вышли Лиза и дед Макар.

Как только мы подошли ближе, напряжение спало, а негромкие перешептывания на привале разом оборвались. Аким поспешно сунул рогатку Петьке. С флангов, бесшумно раздвинув ветки, вынырнули Роза и Янык — снялись с охранения, присоединяясь к остальным.

Отряд замер в ожидании.

— Значит так, — произнес я негромко, при этом так, чтобы голос долетел до каждого. — Максим принес вести от Белого.

Ребята подобрались. Подались вперед, внимательно уставившись на меня.

— У Белого получилось! — бодро сообщил я. — они Соединился с Тарасовым и еще двумя отрядами. Выбили немцев и полицаев из Возрождения! Мало того, что мы им тут гарнизоны изрядно потрепали, так фрицы сейчас еще и спешно стягивают свои части на фронт. В тылу у них сейчас считай пусто. Белый уже окапывается там, трофеев взяли в достатке. У нас задача такая: сейчас доходим до денисовских, забираем жителей и уводим их к Белому, на соединение. Вытащим и своих спасенных в безопасное место.

По оврагу прокатился радостный шепоток. Лица ребят посветлели, измученные войной дети сразу уловили главное: там, за укреплениями Белого, можно будет хоть ненадолго выдохнуть. Появится небольшая передышка. И сейчас возникла ясная, понятная цель. Одно дело — петлять по лесам, как затравленные, ожидая пули из-за каждого куста, и совсем другое — идти к своим, зная, что впереди ждет большая сила и безопасный тыл. Аким гордо толкнул Петьку локтем в бок, мол, повоюем еще, — и они оба радостно заулыбались.

Я смотрел на их ожившие лица, а меня самого изнутри жрала тяжелая тоска. Неужели кто-то из них? Разум отторгал эту мысль, напрочь отказываясь в нее верить. Нет, да не может такого быть! Чтобы кто-то из моих… Кто-то из этих ребят, тех самых детей, которых мы чудом вытащили из ада Красного Берега, оказался способен на такую подлость?

Профессиональный инстинкт, однако, не давал расслабиться ни на секунду, заставляя лихорадочно перебирать имена. Игнат? Да он тут больше всех рвется в бой убивать немцев, готов палить на любой шорох — точно не он. Мартын? Тоже исключено. Кто-то из новеньких? Я смотрел на них и понимал, что в принципе ни на кого из своих не могу здесь подумать.

И тем не менее, могло так быть, что предатель, сдавший наши точки снабжения, стоял сейчас прямо передо мной. Он точно так же радовался вестям от Белого, перешептывался с остальными и открыто смотрел мне в глаза.

Все мое естество кричало, что нет, мои не могут, это невозможно! Но опыт войны давным-давно выжег в моем сознании любые иллюзии каленым железом. И теперь, когда мы ясно осознали, что среди нас затесался предатель, в силу вступало лишь одно страшное правило: отныне больше нельзя доверять никому.

Я скользнул взглядом по Лизе. Она стояла чуть поодаль, инстинктивно придерживая забинтованное плечо. Она тоже слишком хорошо знала цену беспечности. И сейчас, вместо того чтобы радоваться вместе с остальными, она скользила взглядом по отряду. Лиза въедливо цеплялась за каждое лицо, за малейшую смену эмоций.

Мы встретились взглядами. Короткий, еле заметный кивок с ее стороны. Этого хватило, чтобы сойтись в одной мысли, молча разделив на двоих отравляющую необходимость подозревать своих. Будем приглядываться ко всем. Теперь под прицел попадет каждый шаг, взгляд, случайный шепоток. И будем ждать, пока крыса наконец дернется и совершит ошибку.

Я покосился на Максимку. Поймав мой пристальный взгляд, парень словно прочитал мои мысли и как-то грустно улыбнулся.

А ведь он тоже знал места — я же сам назначил его связным… Но нет, только не он. Будь Максимка предателем, с его-то характером он бы уже давно поплыл. Да и ту самую записку от Белого он бы прочитал еще на ходу. Наверняка сразу бы испугался, выдал себя с головой, и даже до лагеря бы ее не донес — запаниковал окончательно и в ту же секунду пустился в бега.

Для того чтобы вести хладнокровную двойную игру под боком у вооруженного отряда, нужна изворотливая, сучья натура, а Максимка — парень слишком простой и бесхитростный.

Будто почувствовав, о чем я думаю, Максимка снова грустно улыбнулся, устало окинул взглядом лагерь, а затем прикрыл глаза. Парню бы не помешал после такого пути отдых, вот только пока мы не могли себе этого позволить. Заметив его усталость, к нему уже спешил Мартын — на ходу откупорив флягу, он сунул её парню в руки, а следом протянул кусок вяленого мяса. Тот с благодарностью слабо улыбнулся и кивнул.

— Привал окончен! — скомандовал я, отсекая лишние мысли. — Быстрая проверка снаряжения — и выступаем.

Я молча следил за тем, как бойцы поднимаются после короткого привала, на ходу поправляя снаряжение. Ладонь жестко обхватила гладкое дерево костыля. Теперь у нас появилась ясность: был четкий маршрут. Но вместе с ним был и невидимый враг среди своих. Эту гниль необходимо вырвать с корнем до того, как мы доберемся до болот и начнем обустраивать новую базу, создавать партизанскую зону, куда позже должны подтянуться остальные. Приведем крысу за собой на новое место — и нам конец.

Не давала покоя и другая паршивая мысль: даже если мои люди чисты, предатель легко мог затесаться среди денисовских, так что расслабляться нельзя ни на секунду.

Сведения, выбитые из пленного немца, подтверждали худшее: абвер взялся за нас всерьез, и вражеская агентура уже могла быть внедрена прямо в партизанские отряды.

Лес постепенно посветлел: густой ельник сменился жидким березняком. Я старался не отставать от остальных, с усилием перенося вес на костыль. Раненая нога напоминала о себе глухой пульсацией, но терпеть было можно — впереди лежал долгий путь через чащобы и топи, так что раскисать я не имел права.

К лагерю беженцев мы вышли неожиданно. Честно говоря, учитывая, что проводников я обещал прислать им еще вчера, надежды застать их на месте почти не было. Но жители Денисовки почему-то нас дождались. Видимо, соваться в глубь леса наобум с пожитками, бабами и детьми, да еще и без оружия, они сочли чистым самоубийством, да и идти им было попросту некуда. Вот и сидели на месте, вцепившись в мое обещание как в последнюю соломинку.

Первой мы заметили Глашу. Изможденная, ссутулившаяся, она бродила по кромке леса, собирая в подол выцветшего фартука первые мелкие ягоды земляники да кислицу. Я с трудом подавил глухое раздражение: ну что за беспечность! Мирные совершенно не умели прятаться. Расхаживать вот так на виду, ломая ветки и оставляя следы на подступах к своему укрытию… То, что каратели их здесь до сих пор не обнаружили, было просто немыслимым везением.

Увидев меня, Глаша шумно выдохнула, едва не рассыпав свой нехитрый урожай, порывисто шагнула навстречу и крепко, по-матерински обняла.

— Дзякуй Богу, живенький… А мы ужо думали, всё, с концами… — выдохнула она, отстраняясь и смахивая тыльной стороной ладони испарину со лба. При этом ее покрасневшие глаза лихорадочно бегали, заглядывая мне за спину, обшаривая фигуры моих бойцов с такой отчаянной, больной надеждой, что у меня защемило сердце. Она явно искала Нину.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, как вдруг из-за моей спины раздался тонкий, срывающийся голосок:

— Тётя Глаша…

Из-за спин наших бойцов нерешительно шагнула Нина. Тоненькая, какая-то удивительно нежная, со светлыми прядями, выбившимися из-под платка. В её больших, ясных глазах, где обычно читалась не по годам взрослая тревога за каждого в нашем отряде, сейчас застыло ошеломленное неверие. Девушка вдруг выронила свой узелок и, оступаясь, бросилась вперед.

Лицо Глаши дрогнуло. Неверие сменилось узнаванием, а затем поляну огласил такой пронзительный, рвущий душу крик, что у меня перехватило горло.

— Ниначка… Крывиначка мая… Живая!

Они столкнулись посередине поляны. Глаша сгребла племянницу в охапку, прижала к себе так, словно хотела заслонить от всего света. Обе зарыдали — в голос, страшно, навзрыд, выплескивая весь пережитый ужас. Глаша судорожно целовала ее макушку, зарываясь лицом в светлые волосы, гладила по худым, вздрагивающим плечам. А Нина, вмиг растеряв всю свою горькую, выстраданную в лесах взрослость, только мотала головой, отчаянно цепляясь за тетку и утыкаясь лицом в ее старую кофту, пока слезы градом катились по ее перепачканным щекам.

— Степан жа казал, што живая ты, а я усе равно до конца не верила… Думала, нема тябе больше… — причитала Глаша, задыхаясь. — Столько часу ни весточки… Думала, сгинула ты в том Чырвоном Березе, замордовали ироды!

— Жива я, тёть Глаша, жива! — захлебывалась Нина. — Меня Степан и Мартын спасли, из лагеря вывели! А я знала, верила, что вас спасут! Что вы успеете уйти из Денисовки, когда немцы пошли!

— Нема больше Денисовки, детка… Усе в воздух узлетело, сами и узорвали, каб врагу не досталося. А мы уйти поспели, усе живые… Главное, што ты знайшлася… Божечка, живая!

Вокруг стояла мертвая тишина, только кто-то из подошедших на шум беженок тихо заголосил в толпе. Я отвел глаза и наткнулся взглядом на Лизу. Она стояла неподвижно, изо всех сил сжимая ремень трехлинейки, а по ее бледным, заострившимся щекам катились беззвучные слезы. Она будто бы даже не обращала на них внимания: слезы капали прямо на гимнастерку, а она просто смотрела, как две чудом вырвавшиеся из ада женщины намертво вцепились друг в друга. Я всем нутром чувствовал, о чем она сейчас думает. О своих. От них ведь уже так давно не было ни единой весточки. Там, в осажденном блокадном Ленинграде, остались ее мать и брат, и эта мучительная неизвестность изо дня в день выматывала ей душу.

Наконец Глаша немного отстранилась. Взяла лицо Нины в огрубевшие ладони, заглянула в глаза, словно проверяя, не мерещится ли. Затем медленно повернулась ко мне:

— Дзякуй тебе, Степан, — сказала она так просто и глубоко, что слова эти весили больше любых орденов. — Дзякуй, што сберег.

Я не нашел, что ответить. Просто коротко кивнул.

Тем временем на крики и плач стали стягиваться остальные. Беженцы вылезали на свет — уставшие женщины, хмурые старики, притихшие дети. Они смотрели на нас с настороженной надеждой.

Глаша, не выпуская руки Нины, оглядела нас и тревожно ахнула:

— Степан, а што ж стряслося? Уходили ж целые, а возвернулися вона какие… побитые да раненые. Што ж приключилося?

— Нарвались на засаду, — коротко ответил я, решив не вдаваться в подробности, а после вышел на середину поляны.

Десятки настороженных, полных тревоги и одновременно надежды взглядов мирных жителей разом устремились на меня, ловя каждое движение.

Костыль мягко погрузился в пружинящий лесной мох. Лиза встала рядом, привычно положив руку на ствол трехлинейки. По моему короткому кивку Мартын, Игнат, Роза и Янык молча разошлись по краям, беря подходы под прицел.

Я обвел взглядом измученных людей. Взрослых здоровых мужиков тут, понятное дело, не было.

Хотя некоторые кадры в этой толпе откровенно удивили. Мелькнула пара крепких, вполне призывного возраста фигур. Наверняка из окруженцев — таких по деревням да хуторам еще немало прячется. Отсиживались по погребам да за бабьими юбками прятались, пока немцы порядки наводили. И каждый раз, когда я встречался с ними взглядом, они тут же прятали глаза, спешно отворачивались в сторону, делая вид, что страшно заняты своими делами. Стыдно? Ну еще бы, перед хромым командиром пацаном и раненой девчонкой с винтовкой — попробуй не сгори со стыда.

— Значит, расклад такой, — негромко, но с расстановкой сказал я. — До вечера у нас привал. Сниматься будем ближе к закату. Место здесь глухое, так что пока отдыхайте, набирайтесь сил. Но когда двинемся, мне понадобятся те, у кого эти силы еще остались. Парни постарше, бабы покрепче — выходите вперед. Будете помогать тащить припасы, раненых и маленьких детей. Ну а если кто уже созрел, чтобы с оружием в руках счет фашистам выставить — милости прошу ко мне в отряд.

Толпа качнулась. Первым вперед шагнул дед Рыгор. За ним, неловко переглянувшись, вышли несколько безусых парней. Потом две женщины в легких, выцветших на солнце косынках. Помявшись, отделились от толпы и те самые окруженцы, так и не посмев взглянуть мне в глаза. Всего набралось с десяток человек. Остальные жались друг к другу, хмуро пряча глаза — кто от изматывающей усталости и страха, а кто и от стыда, стараясь лишний раз не отсвечивать и не привлекать к себе внимания.

Я коротко кивнул добровольцам, а затем поймал напряженный взгляд деда Рыгора. Я слегка мотнул головой, приглашая его отойти в сторону, подальше от чужих ушей.

Старик оказался понятливым — не задавая лишних вопросов, неспешно пошел следом за мной к густому орешнику, чтобы переговорить подальше от чужих ушей. Заметив мой знак, от толпы незаметно отделились Лиза и дед Макар. Вскоре мы вчетвером собрались за раскидистыми ветвями, надежно скрытые от любопытных глаз денисовских. Лиза тут же присела с краю на поваленный ствол, чтобы охранять наш тайный совет, и, держа винтовку на коленях, принялась внимательно поглядывать сквозь листву на поляну с беженцами.

Рыгор хмуро зыркнул на Макара. Похоже, старики были давно и неплохо знакомы.

Макар в ответ лишь тихонько рассмеялся в усы:

— Шо, Рыгорка, в старосты теперича заделался? А я ж помню, як оне на сходах тогда их выбирали да назначали… Сгонят всю деревню, гвалт стоит, мужики до хрипоты спорят, руками машут. Я ж табе еще тады гутарил, шо тебе самому надо было браться, покеда хужего не посадили. Мужик ты обстоятельный. Ты ж всё отнекивался, отмахивался. А вишь, как жизня сама повернула — всё одно народ за тобой потянулся, никуда ты от этого не делся.

Рыгор хмуро сплюнул под ноги и покачал головой

— Да к лешему бы такую судьбу, — глухо огрызнулся он. — Тоже мне, нашел время зубы скалить. По доброй бы воле я за такое взялся…

Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на меня, отрезая разговоры о прошлом:

— Ну, чего звал, Степан?

— Слушай, дед, расклад такой, — заговорил я вполголоса, глядя ему прямо в глаза. — Сидим мы тут до заката не просто так. Я сейчас своих ребят в схрон пошлю кое-какое добро забрать, но это не главное. Пока у нас есть время, предстоит дело куда серьезнее. Как стемнеет, мы вас уведем в безопасное место. Уйдем в глубь лесов, группами, будем там секретную базу делать и мирную жизнь налаживать. Но пускать туда всех без разбору я не имею права, так же как и брать тех, кто вызовется к нам в отряд воевать. Сам понимаешь: приведем предателя на хвосте — и сгинем там все вместе, да еще и своих под монастырь подведем. Немцы за мою голову, да и за моих людей, щедро отваливают: коров, марки, землю обещают. Кто-нибудь из беженцев с гнильцой мог и соблазниться. Так что до вечера нужно народ аккуратно через сито просеять.

Глава 6

Жлобинский район

5 июня 1942 год

Макар пожевал губами, поправил сбившуюся набекрень шапку.

— Вось же холера… — прокряхтел он. — Правду каже Сцепан. Я ж в энтых полицаях вдоволь нагляделся на всякое. Быват, человек с виду — тиха вода, а нутро гнилое, продаст за шматок сала и не поперхнется. Ты ж, Рыгор, своих лучше ведаешь, прикидывай, кто там в толпе с душком. А я уж добавлю, чаво сам с той стороны бачил.

Лицо Рыгора потемнело. Он крепче сжал челюсти, глядя куда-то под ноги.

— Неужто свои, деревенские, на такое пойдут? — с горечью выдохнул он, но тут же сам себе ответил: — Хотя… Люди разные.

Он тяжело вздохнул, поднял на меня взгляд из-под кустистых бровей:

— Знаю я, кто при немцах больно сладко запел. Тихон Палыч, лавочник наш. Как фрицы пришли, всё к коменданту шастал, кланялся.

— Во-во! — тут же встрял Макар, ткнув узловатым пальцем в воздух. — Шастал, еще як! Я ж сам на дверях стоял, бачил, как он старосте прошлому списки какие-то совал, а списки понятно какие. Не герр офицеру ж нести, это слишком очевидно. И Кузьма, скотник — туды ж. Синячил с нашими… тьфу ты, с полицаями в комендатуре, всё зубы свои гнилые скалил. Оба-то уж деды древние, песок сыплется, вояки из них никакие, а туда же — выслуживаются, шкуры свои дряхлые спасают.

— И еще Агафья… Тетка Агафья, — хмуро добавил Рыгор.

— А с ней что не так? — тихо спросила Лиза, не отрывая взгляда от поляны.

— Да как же, — ответил Рыгор. — Бедствовала баба, отродясь курей не держала…

— А как власть переменилась, — подхватил Макар, недовольно крякнув, — так всё корзинки нам в управу тягала! То яйки, то сметанку. Хлопцы жрали да посмеивались. Откуль брала-то? Явно не за спасибо таскала, уши грела.

— А с окруженцами что? — спросил я, вспомнив про солдат, прибившихся к беженцам.

Рыгор развел руками:

— Да кто ж их разберет. Пришлые они, чужие. Держатся особняком, помалкивают. Пойди пойми, что у них на уме.

— Ясно. Окруженцев я полностью на себя беру, — уверенно кивнул я. — Сам с ними потолкую и проверю, что за люди. А из ваших — все?

Рыгор помялся, сомневаясь.

— Еще Витька есть. Парень молодой. Как с Денисовки ушли, он сам не свой. Всё на дорогу оглядывается, будто ждет кого-то. Я сперва думал, от страха пацана кроет. А теперь, как малый обмолвился про награду за головы… Не уверен я в нем. Ох, не уверен.

— Добро. Спасибо, это нам сильно поможет, — я коротко кивнул. — Значит так. Вы с Макаром возвращайтесь к беженцам. Будете нашими глазами и ушами среди своих. Сидите тихо, да наблюдайте. Если кто из этих, названных, начнет воду мутить, по кустам шушукаться, или, не дай бог, попытается по-тихому свинтить — сразу даете знак мне или Лизе. Самим не лезть. Все поняли?

— Чаво это не лезть? — возмутился Макар, насупив седые брови. — Я, чай, не дитё малое, вояка тертый. Да я кажного по своему проверить магу, так прищучу — душу вытрясу, а усё як на духу выложат! Ежели какая гнида надумает к немцам бечь, так я и сам пристрелю кого надо, рука не дрогнет!

— Без самодеятельности, Макар, — жестко осадил я его порыв. — Пальбу устроите — панику наведете. К тому же, раз за эти сутки никто не сбежал — это уже хороший знак. Могли бы давно уже в лес сигануть. Так что ваша задача — только знак подать, а дальше мы с Лизой сработаем.

Макар неохотно буркнул, признавая правоту, и хлопнул старосту по плечу:

— Не хвилюйся, командир. Приглядим с Рыгором, шоб мышь не прошмыгнула. Мы ж с ним почитай со школы, разом не один пуд соли зъели. Сработаемся.

Рыгор криво усмехнулся, глянув на старого товарища:

— Да уж. С детства друг друга знаем. Вместе, видать, и помрем.

— Помирать они собрались! Ишь чего удумали! — жестко отрезал я, на корню пресекая эти упаднические настроения. — Не раньше, чем войну закончим! А потом еще страну из руин поднимать надо, всё заново отстраивать. Так что отставить разговоры про смерть, советскому человеку помирать сейчас никак нельзя.

Я выдержал паузу и перевел взгляд на Макара:

— Дед, ты ведь знаешь место, куда Белый собирается людей вести?

Макар уверенно кивнул:

— А то як жа! Наверняка знаю. Мы с ним як-то про то гутарили, всё обмозговали. Он совета спрашував.

— Ну, раз знаешь и если место надежное — рассказывай. Нам ведь надо их туда переправлять.

Макар задумчиво вздохнул, погладил всклокоченную бороду. Помолчал немного, собираясь с мыслями, и заговорил негромко, с расстановкой:

— Ёсть такое место. Аккурат меж болотами, недалече от урочища Чёрная Гать. Там, почитай, самое глухое Полесье начинается. Островок там сухой, здоровенный — гектаров десять, а то и боле, посреди топей запрятан, целая деревня поместится. С одной стороны — трясина гибелая, Журавлиный Мох прозывается, туда даже зверь не суется, с другой — речушка Выдрица, топкая да глубокая больно, с омутами черными. Тропка туды всего одна ведет, по тайным гатям, что под водой скрыты — чужак сроду не сыщет, в два счета сгинет. Кабы ту тропку перекрыть да засаду поставить — ни одна собака не сунется, хоть полком наступай. Я там бувал годков двадцать назад, як на лесоповале горбатился. Глухомань страшная, зато надежная.

— Немцы могут туда сунуться? — спросил я, мысленно рисуя карту местности.

— Куды там! — Макар махнул мозолистой рукой. — Танки увязнут по самую башню. Пехота — тилько по тропке, гуськом. А еропланы над болотами кружить не станут — там одни карчи да топи, с воздуха хрен чаво разглядишь. Ежели закрепимся как след — ни в жисть не достанут.

— Вода есть? Дрова? Земля, чтоб прокормиться?

— Водицы — хошь залейся, ключи там светлые бьют. Лесин на дрова да землянки — руби не хочу, — Макар мотнул головой. — Да и земли там вдоволь, не одна палянка. Ежели раскорчевать, так и жито посеем, и бульбы насадим. В речушке рыбы полно, в лесу зверье, грибы да клюква на болотах. С голоду не сгинем, прокормимся.

Я медленно кивнул, обдумывая услышанное. Звучало как идеальное место для партизанского лагеря и укрытия гражданских.

— Значит, туда и пойдем, раз Белый именно этот остров выбрал, — подытожил я, закрывая вопрос.

Затем я повернулся к Лизе, которая всё это время молча слушала наш разговор, не выпуская из виду поляну с беженцами.

— Значит, решено, — кивнул я, прикидывая в уме маршрут. — Как начнет…

— Погоди, командир. Давай-ка выясним сначала, нет ли в лагере крысы, а уж потом выступать будем, — перебила меня Лиза и нехорошо усмехнулась.

Макар с Рыгором хмуро переглянулись и согласно закивали. Лиза была права. Поведем с собой предателя — считай, сами немцам тропу в тайное убежище покажем.

Я посмотрел на Лизу, она была права. Я поманил Мартына, и он с готовностью поспешил ко мне.

— Звал, Стёп? — вполголоса спросил он, присаживаясь рядом.

— Звал. Есть задание. Нужно сходить к схрону, который мы отбили у полицаев под Денисовкой. Там еда, соль, котелки, да и еще много чего. Шпак знает дорогу и пойдет проводником. Возьмёшь с собой ещё пару ребят покрепче да потише. Времени у вас часа четыре туда и обратно, чтобы до заката вернуться. Берите пустые мешки и забирайте всё, что унесете, особенно соль и посуду.

Мартын коротко кивнул:

— Сделаем. Шпак, я и еще двое.

Я хотел было сказать, чтобы он собирал людей прямо сейчас, как вдруг из кустов вынырнул Аким. Пацан дышал тяжело, словно бежал. И пусть один глаз у него полностью заплыл от синяка, зато второй так и горел упрямством и азартом.

— Стёпа! А я… я тоже могу! Что мне тут сидеть? Я тоже хочу! — выпалил он торопливой скороговоркой, не давая мне и слова вставить. — Я помню то место! Лучше всех помню, честное слово! Я же с вами тогда был. Шпак-то, поди, уже забыл, где там дорога, а я всё помню! Пусти меня с ними!

Я посмотрел на него, и внутри всё сжалось. Мальчишка совсем! Только вчера его егеря в заложники взяли, чуть не прибили, а он уже рвётся в бой.

— Аким, — начал я строго и спокойно, — тебе бы сейчас дух перевести. Сил-то у тебя как у воробья, всё равно ничего тяжелого на себе не унесёшь. А там надо четыре часа по лесу шастать, да ещё и с грузом обратно идти. К тому же, в любой момент могут немцы или полицаи выскочить. Ты ж сам вчера чуть в их лапах не сгинул, чудом живой ушел.

— Думаешь, я забоялся⁈ А вот те хрена! — голос его на миг дрогнул, но он тут же сжал кулаки и выпрямился. — Не боюсь я их, не боюсь, наоборот! Я же не маленький уже. Если я пойду с ребятами, я помогу. Я не подведу! А здесь от меня толку никакого… — он с досадой почесал затылок. — Разве что Петьку из рогатки стрелять учить… Да только он мазила косорукий, всё равно никуда не попадает!

Мальчишка смотрел на меня так, что сердце защемило. В его единственном открытом глазу читалась далеко не глупая бравада, а жгучая обида и отчаянное желание доказать свою полезность. Пацан за эти дни пережил столько, что не всякому взрослому по плечу.

Я перевёл взгляд на Мартына. Тот стоял молча, выжидая моего решения, хотя я видел, с каким сочувствием он смотрит на мальчишку — явно был готов взять его с собой. Откажу сейчас — Аким замкнется, а то и вовсе втихаря сбежит в лес за ними.

— Ладно, — тяжело выдохнул я. — Мартын, берешь его. Под твою личную ответственность. Глаз с него не спускать: чтобы вперед не лез, не шумел и не отсвечивал. Головой за него отвечаешь.

Аким от радости едва не подпрыгнул. Мартын только хмыкнул и, подойдя, шутливо взъерошил мальчишке волосы:

— Эх ты, дуралей… Свалился ты на мою голову, теперь еще и башкой за тебя отвечать.

Аким поморщился — жесткая ладонь Мартына задела свежий синяк, — но тут же задорно огрызнулся:

— А ты смотри, Мартын, как бы мне тебя самого спасать не пришлось! Еще посмотрим, кто из нас лучший боец!

Потом он обернулся ко мне и выжидающе уставился, всем своим видом изображая готовность номер один:

— А оружие? Мне бы это… автомат… Ну, или винтовку хотя бы. Или вон, я пистолет у наших видел, дайте хоть его, он же небольшой!

Я твердо покачал головой:

— Об огнестрельном можешь даже не мечтать, не дорос ещё. Рогатку вон свою бери. Если уж в засаду попадёте — будешь немцев отвлекать.

Аким разочарованно вздохнул, но спорить не стал, только упрямо буркнул:

— Я тогда еще и пращу с собой возьму…

Я наблюдал, как они быстро собрались. Мартын, Шпак, еще двое крепких пацанов и сияющий, несмотря на отказ в оружии, Аким похватали пустые холщовые мешки под припасы, проверили снаряжение и уже через пару минут цепочкой скрылись за деревьями леса.

Я смотрел им вслед, и тревога всё равно не отпускала. Аким уже видел смерть, но всё ещё верил, что война хоть в чем-то похожа на приключение. Рано или поздно эта иллюзия разобьется о реальность. Я прошел не одну войну и повидал немало смертей, но сейчас всё воспринималось как-то иначе, куда острее. Одно дело — терять в бою взрослых, битых жизнью мужиков, с которыми делил окоп. И совсем другое — рисковать этими пацанами, к которым я незаметно для себя прикипел душой. Оставалось лишь надеяться, что беда сегодня обойдет их стороной. И что они вернутся. Все до единого.

Я проводил взглядом ушедших пацанов и обернулся к нашей новой проблеме. Двое вытащенных из деревни окруженцев вели себя по-разному, хотя явно оба как на иголках. Вместе они не держались да и вообще старательно избегали друг друга — явно не были знакомы раньше.

Тот, что постарше — кряжистый, широкоплечий мужик с густой пегой бородой и бросающимся в глаза багровым родимым пятном, расползшимся от левого уха до самого воротника, — сидел на толстом стволе поваленной сосны, отчужденно сгорбившись.

А вот второй — щуплый, вертлявый паренек лет двадцати пяти, на полголовы ниже бородатого, — пристроился там, где хлопотали беженки, кормившие свою ребятню. Он жалобно кривил рот, то и дело хватался за бок и подволакивал правую ногу, старательно изображая из себя тяжко контуженного или калеку. Сердобольная тетка в накинутом на голову платке как раз сочувственно охала и протягивала ему сухарь. Парень дрожащей рукой потянулся за ним, болезненно морщась при каждом вздохе.

Вдруг из соседних кустов, треща ветками, выскочил чей-то чумазый пацаненок, с ходу споткнувшись о корень. «Калека» вздрогнул, мгновенно забыв про хромоту, резко отпрыгнул в сторону с кошачьей ловкостью и твердо, с идеальным балансом оперся на «больную» ногу. Поняв, что это всего лишь ребенок, он воровато зыркнул по сторонам, тут же снова согнулся в три погибели и схватился за поясницу, страдальчески застонав.

Но мне этого мгновения хватило с лихвой. Фальшь сквозила в каждом его движении.

Надо было их колоть.

Я поудобнее перехватил костыль, нацепил на лицо добродушную улыбку и, припадая на раненую ногу, неспешно направился к ним. Рядом тут же неслышно пристроился Гром. Пес коротко глянул на меня, вильнул хвостом, но тут же весь подобрался, настороженно навострив уши.

— Ну что, орлы, обживаетесь? — приветливо начал я, подходя ближе. — Пойдемте-ка, мужики, отойдем в сторонку, потолкуем за жизнь.

Они переглянулись. Бородатый тяжело, с кряхтением поднялся, упираясь ладонями в колени. Молодой было подскочил как ужаленный, но тут же вспомнил про свою «увечность», картинно охнул, схватился за бок и, старательно приволакивая ногу, поплелся следом.

Мы отошли к ельнику. Я присел на пенек, пристроив костыль рядом. Гром уселся у моих ног, уставился на молодого парня немигающим взглядом.

— Для начала давайте знакомиться, — неторопливо произнес я, внимательно оглядывая обоих. — Я Степан Дронов, командир отряда «Неуловимые мстители». А вас как звать-величать?

Бородатый тяжело вздохнул, не поднимая глаз:

— Трофим я.

Молодой торопливо вставил, шмыгнув носом:

— А я Николай. Мы с ним не вместе, товарищ командир, не знакомы. Я у другой хозяйки хоронился…

— Ну, рассказывайте, бойцы, — кивнул я. — Какая часть? Как в окружение попали? И главное — как в Денисовке по подполам расселись?

Бородатый опустил голову так низко, что подбородок уперся в воротник не по росту короткого ватника. Большие, натруженные руки с въевшейся грязью и застарелыми шрамами безвольно повисли между колен.

— 154-я стрелковая… — голос его срывался, звучал с надрывом. — Под Жлобином нас смяли. Танками утюжили, командира убило в первый же день. Мы отходили лесами. Жрать нечего, патронов — по обойме на брата. Потом нарвались на засаду… разбежались кто куда. Я по болотам плутал, пока к Денисовке не вышел. Тетка Марфа пустила.

Он поднял на меня тяжелый, воспаленный взгляд.

— Стыдно, командир… Как собака в яме сидел, пока наши кровь проливали. Жить очень хотелось… Тошно мне. Думал руки на себя наложить, да греха побоялся.

Я молча кивнул, глядя на его ссутуленные плечи.

Молодой тем временем суетливо заерзал на месте, нервно дернул плечом и выпалил, срываясь на фальцет:

— А что мы могли сделать⁈ С голыми руками на пулеметы переть? Нас командование бросило! Связи нет, жратвы нет! Мы жизнь спасали, чтобы потом к своим пробиться! Я вот винтовку в болоте утопил, потому что сил не было тащить. Мы же не предатели, командир, мы просто… обстоятельства такие!

Гром вдруг обнажил клыки и утробно зарычал. Шерсть на его холке встала дыбом. Он подался вперед, ловя носом воздух вокруг дергающегося парня, от которого густо несло кислым потом.

Я прищурился, не отрывая тяжелого взгляда от бегающих глаз молодого:

— Обстоятельства, говоришь? Оружие бросил? Документы, поди, тоже сжег или закопал?

Николай побледнел. Его затрясло. Внезапно он резко подорвался с места, напрочь позабыв про свою «больную» ногу:

— Я это… пойду… до ветру надо. Прям скрутило, сил нет! — он сделал быстрый шаг в сторону кустов, глаза лихорадочно забегали, выискивая пути отхода.

— Стоять, — с холодным спокойствием велел я, намертво отрезая ему путь к отступлению. Всякое дружелюбие слетело вмиг. Гром тут же вскочил, оскалив клыки.

Николай оцепенел, его затравленный взгляд заметался с меня на пса. Я тяжело оперся на костыль, медленно поднялся и подошел к нему вплотную.

— Сел на место, — тихо, но так, что у того колени подогнулись, приказал я. — Ссы в штаны, если приперло. А в кусты пойдешь, когда я разговор закончу.

Он грузно осел обратно на траву, судорожно дернув кадыком и нервно облизнув пересохшие губы. Я понял всё. Попытка сорваться под глупым предлогом — верный признак паники. Может, не шпион, но шкура редкая. Такой при первом же выстреле или сам сбежит, или товарища бросит, или немцам за пайку сдаст всех с потрохами.

— Значит так, бойцы, — жестко сказал я, глядя на них обоих. — Сказки будете в особом отделе рассказывать, если доживете. Здесь — партизанский отряд. Мы тут с немцем воюем, а не отсиживаемся. Ты, Трофим, вину свою кровью искупать будешь. В первом же бою посмотрю на тебя. А ты, Коля… — я выразительно посмотрел на бледного парня, — ты у меня теперь под личным присмотром. Шаг вправо, шаг влево без приказа… Гром тебя даже без моей команды порвет. Усвоили?

Трофим хмуро кивнул. Николай только часто-часто закивал, вжав голову в плечи. Эта сцена была окончена, но настоящая проверка для них только начиналась.

Я смотрел на этих двоих, раздавленных войной и страхом. Но лес слабых не прощает — здесь либо становятся волками, либо идут на корм. Взять в отряд сломленного мужика и откровенного труса было огромным риском, можно сказать, бомбой замедленного действия. Но разбрасываться людьми сейчас не то время, каждая винтовка на счету. Мне придется стать для них не только командиром, но и надзирателем, а если дрогнут и попытаются ударить в спину — судьей и палачом. Выбора нет. Завтрашний день, а после первый же бой быстро сбросят все маски, и тогда станет ясно: обрел я сегодня двух бойцов, или нажил неприятностей.

Глава 7

Жлобинский район

5 июня 1942 год

— Подъем, — коротко бросил я и кивнул в сторону деревьев, за которыми тихо гудел народ. — Шагайте к остальным. Сидеть тихо, никуда не соваться. В лес по нужде — только спросившись у моих людей, кто в дозоре стоит.

Николай тут же подорвался с земли, желая поскорее затеряться в толпе и исчезнуть с моих глаз. Но Трофим остался стоять. Перестав переминаться с ноги на ногу, он тяжело взглянул на меня исподлобья.

— Слушай, командир… — хрипло начал он. — Мне бы винтовку.

Я беззлобно усмехнулся, смерив его холодным взглядом:

— Винтовку? Тебе?

— Ну а с чем я буду, если бой? — жестко ответил Трофим, сдвинув брови. — Не с голыми же руками на немца переть. Я-то стрелять умею. А у тебя вон в отряде половина бойцов — сопляки зеленые. Сам же понимаешь, сейчас каждый человек на счету. Дайте ствол. Я воевать готов.

— Воевать он готов, — я покачал головой. — Мои «сопляки», как ты выразился, от врага под полом не прятались. Они свое оружие в бою добыли, а не выпрашивали. А ты, Трофим, может, и готов, только я к этому не готов. Оружия у нас в обрез. Давать ствол человеку, который завтра может в лес с ним сбежать или, того хуже, в спину мне выстрелить от страха — дураков нет.

— Да я ж сказал…

— А я на слово не верю, — жестко оборвал я его. — Оружие ты заслужить должен. Доказать, что стоишь его. Вон, народ к переходу собирается. Иди, помогай барахло увязывать, чтоб время не тянуть. А случится заварушка — в бою ствол добудешь. Все, разговор окончен. Шагом марш.

Трофим стиснул зубы, желваки заиграли на скулах, но спорить он не посмел. Развернулся и, напряженно стиснув кулаки, зашагал к остальным.

Я проводил его взглядом и уже собирался вернуться к своим, как вдруг мне наперерез выскочил шустрый подросток в надвинутой на брови кепке.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — запыхавшись, звонко воскликнул он, едва не налетев на меня с разбегу.

Паренек резко затормозил, взметнув пыль ботинками, и тут же старательно вытянулся по стойке смирно. Рукава великоватой выцветшей рубахи закатаны, на худой скуле темнеет свежая царапина от веток. На вид ему не больше пятнадцати, но смотрел он снизу вверх так отчаянно и упрямо, будто уже готовился броситься врукопашную.

— Остынь, боец, — я остановился и примирительно поднял руку, разглядывая его. — Звать-то тебя как?

— Лёшка, — торопливо выпалил он и тут же продолжил тараторить: — Товарищ командир, возьмите к себе в отряд! Я ж и стрелять умею! Батька научил, пока жив был… Не оставляйте сидеть. Оружие хоть какое-нибудь дайте, я не подведу! Я ж давно к вам партизанить собирался, да мать всё держала, не пускала, а теперь-то уж чего терять…

Он мотнул головой в сторону. Я проследил за его взглядом: под широкой елью сидела изможденная женщина. Она кутала плечи в платок и мрачно косилась на нас. Было видно, что она категорически против, но удержать рвущегося в бой сына уже не может.

Я мысленно чертыхнулся. Контраст был разительным. Вон пошли два здоровых лба, которых нужно под страхом смерти заставлять воевать, а тут пацан сам в пекло лезет.

— Ты ж худой, как щепка, от отдачи улетишь, вояка, — я вздохнул, а после все же смягчил тон: — Погоди пока. Рано тебе еще в бой.

— Я смогу! — упрямо мотнул он головой и нахмурился.

— Верю, что сможешь. Но у меня для тебя задание поважнее есть, — я наклонился к нему поближе. — Видишь деда Макара? Вот иди к нему. Будешь у него на подхвате. Нам сейчас глаза и уши тут нужны, понял? Примечай, кто смуту наводит, разговоры подозрительные ведет или тайком отлучиться норовит. Это сейчас поважнее стрельбы будет. Выполнишь?

Лёшка разочарованно шмыгнул носом, но слово «задание» сработало. Он серьезно кивнул и убежал.

Я направился вглубь стоянки. Временный лагерь жил своей тревожной жизнью. Где-то хныкал ребенок, перешептывались измученные бабы, жались друг к другу подростки и немощные старики.

Дед Макар и Рыгор сидели рядом на поваленном замшелом стволе. Увидев меня, Макар отложил в сторону нож и недостроганную ветку.

Я присел рядом.

— Ну как? Слух пустили? — негромко спросил я.

Рыгор сплюнул и растер сапогом.

— Пустили, а как же, все, как и договаривались. Я по своим, деревенским, прошелся. Кому словечко закинул, кого про соседей расспросил. Сказал невзначай, что ты обмолвился, будто особист из штаба бригады скоро прибудет, начнет списки беженцев сверять, да выяснять, кто под немцем как жил. Бабы, ясное дело, запричитали от страха, а вот кое-кто задергался. За час крысу, конечно, не вычислишь, но если ее палкой ткнуть, сама дергаться начнет и себя и выдаст.

— Во-во, — тихо поддержал Макар, не поднимая глаз. — Я к малевичским погорельцам подсел. Пытаю по-простому: как из деревни тикали, кто у самого леса отстал, где хоронились. Простые ж вопросы. Кто честный — тот лопочет путано, сбивается, бо напужанный да горем убитый. А кто с гнильцой — у того байка гладкая, заученная, як по писаному. А трохи про соседей или дворы ихние копнешь — и поплыл человек.

— И кто поплыл?

— Кузьма-скотник из Заречья, — мрачно ответил Рыгор. — Говорит, бежал лесом от самых болот, а сапоги у него сухие и чистые, хотя там грязи по колено. И всё у пацанвы выспрашивал, много ли у нас пулеметов. А тетка Агафья вроде местная, но как про особиста услыхала — сразу в кусты засобиралась, живот, мол, прихватило. Я ей шепнул по-доброму, что за кустами наши сидят, и без оклика стреляют. Так она вернулась, белая как мел, сидит, ногти грызет.

— Пусть варятся, — кивнул я. — Не трогайте их пока, но глаз не спускать. Если кто-то из них предатель, то сейчас начнет выход искать, ошибку сделает.

Макар помолчал, пожевал губами и кивнул в сторону раскидистых елей на самом краю поляны.

— С малевичскими-то ясное дело, приглядим, — негромко сказал дед. — А с вон теми чаго робить будем? Ты ж до них ходил, гутарил. Чаго выведал?

Речь шла явно об окруженцах. Я выискал их взглядом среди остальных. Трофим, как я и велел, помогал собираться: хмуро, сутулясь, он молча увязывал вещи, полностью уйдя в себя. А Николай так и сидел со своей бабой, которая всем видом пыталась его заслонить и спрятать. Он затравленно жался к ней и то и дело исподлобья зыркал на меня.

— По-разному, — медленно протянул я. — Трофим вроде как свой. Явно сломленный, вину чувствует, но он вроде как сможет взять себя в руки, скорее всего выбьется, если не будем давить. А вот второй, Николай… Трус и симулянт. Вон как к своей бабе жмётся, прячется, словно за мамкину юбку. Из тех шкур, что винтовки в болото бросают, лишь бы выжить. При первом же выстреле его и след простынет.

— С ними бабьими сплетнями да проверками не обойдешься, — заметил Рыгор, исподлобья разглядывая военных. — Люди тертые, порох нюхали. Тут по-другому щупать надо.

— Во-во, — поддакнул Макар. — Их энтой байкой про особиста не напужаешь. Хитрее баб будут. Иначай мацать треба.

— Вот и будем щупать по-другому, — я тяжело вздохнул и поправил на плече ремень автомата. — Скоро наши вернутся, так что пора собираться. Давайте потихоньку выводить народ. Значит так: ты, Макар, берешь первую группу и идешь впереди. Рыгор, на тебе вторая. Подозреваемых раскидайте между своими, чтобы под присмотром были, а я окруженцев с собой возьму. Всё, снимайтесь потихоньку. Да, Макар, переговори с Максимкой, объясни парню, куда людей вести, пусть тоже группу берет.

Макар с Рыгором сурово кивнули и разошлись — готовить людей к выходу.

А в этот момент рядом бесшумно появилась Лиза. Она подошла так тихо, что я заметил её, только когда плеча едва коснулся ремень её винтовки.

— Ну как прошло? — негромко спросила она, проводив стариков взглядом и кивнув на сидящих под елями окруженцев.

— Ждем, — ответил я, не оборачиваясь.

Лиза недолго помолчала, собираясь с мыслями.

— Слушай, Степа, — голос её прозвучал ровно и жестко. — Я сперва сомневалась, стоит ли говорить. Думала, мало ли, показалось. Но раз уж мы про предателей заговорили, пускать на самотек нельзя.

Я повернулся. Она стояла напряженная, крепко сжимая оружие здоровой рукой.

— Когда мы с Макаром привели Прутика к Белому, — начала она, понизив голос, — там крутился один боец. Из отряда Белого. Я его в лицо помню, а вот имени не знаю. Вроде из тех, кого Белый за схроном отправлял, когда они на немцев нарвались.

— И что ему надо было? — я нахмурился, внимательно уставившись на неё.

— Выпытывал, где Малинник находится. Я, ясное дело, отмолчалась, ответила уклончиво. Но смотрел он слишком внимательно, цепко. А потом ушел быстро, словно боялся лишних ушей. Я этот эпизод в уме отложила, а сейчас всё одно к одному сходится.

— Как выглядел? — я вопросительно вскинул брови.

— Роста небольшого, сам плотный, сбитый такой. Левая рука на перевязи болталась, — четко, словно зачитывая ориентировку, ответила Лиза. — А взгляд тяжелый. Колючий, зыркает исподлобья, всё высматривает что-то.

Я выдохнул сквозь зубы и потер переносицу. В голове начала складываться нехорошая картина.

— Погоди… Коренастый, с перевязанной рукой… Не Филиппок ли? — я прищурился, вспоминая бойцов отряда. — Его Белый как раз после Красного Берега за схроном посылал.

Лиза чуть подалась вперед, вглядываясь в моё лицо:

— Думаешь, он крыса?

— Не утверждаю, но больно уж складно ложится, — негромко отозвался я. — Могли и завербовать. Мало ли, чем прижали. Может, обещали золотые горы или, наоборот, застращали до полусмерти. Если под немцами ходит или слабину дал — запросто мог точки сдать. Но пока за руку не поймали, зря шуметь не будем.

Я замолчал, чувствуя, как от долгого стояния ноет раненая нога, и перенес вес на костыль. Лиза стояла совсем близко. Ее лицо казалось болезненным, заострившимся от усталости, а под глазами залегли глубокие тени. Она тихо вздохнула и, словно забыв на миг про винтовку за плечом, осторожно накрыла своей ладонью мои пальцы, сжимавшие деревянную рукоять костыля. Сжала коротко и тепло, будто отдавая ту малую толику сил, которой ей и самой едва хватало. Я на секунду задержал её руку в своей.

— Плечо как? — вполголоса спросил я, взглянув на край бинта, выглядывавший из-под расстегнутого ворота её гимнастерки.

— Терпимо, — так же тихо ответила она и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась. — Дойду.

Я с неохотой разжал пальцы и снова посмотрел на отдыхающую поляну они там не отдыхают они начали уже собираться суетятся уже например дед Макар уводит первую группу.

— Значит, план такой. Сейчас главное — довести людей до островка и надежно укрыть. Как только закрепимся на новом месте, сразу отправим Максимку с весточкой к Белому. Пусть предупредит, чтоб за этим хмырем в оба глаза следили и от штабных дел держали подальше. А там разберемся, кто крыса.

Лиза кивнула, и в её глазах снова появилась привычная собранность.

— Пойду поднимать людей, пора выходить. Кого мне с собой в группу брать, помимо денисовских?

— Бери Розу и Яныка, — ответил я.

Она кивнула, развернулась и быстро зашагала прочь, скрываясь за деревьями.

Я проводил её взглядом, сжал зубы и перенес вес на костыль. Из густой тени под кустами неслышно выступил Гром. Пес все это время лежал, ловя каждый шорох летнего леса. Он подошел ко мне и, остановившись рядом, сдержанно вильнул хвостом. Я опустился на здоровое колено и зарылся пальцами в его жесткую шерсть на холке.

— Чуешь, Гром? — едва слышно проговорил я. — Ничего, дружище… Сначала людей спрячем, а потом и до правды доберемся. До каждого доберемся, никому спуску не дадим.

Уши Грома вдруг настороженно дрогнули. Пес замер на мгновение, а затем радостно завилял хвостом и рванул вперед, в кусты.

Ветки затрещали, и из зарослей выскочил Аким, с размаху брякнув о землю тяжелым мешком. Увидев пса, он радостно гыгыкнул, упал на колени и принялся от души трепать его за жесткую шею.

— Заждались нас, Стёпка⁈ — Аким пружинисто вскочил, лихо шмыгнул носом и, сунув руки в карманы, вразвалочку шагнул ко мне. На его лице с заплывшим глазом играла широкая, азартная ухмылка. — Мы ж припасы из схрона приволокли! А там… там такое стряслось!

Следом за мальчишкой на поляну потянулись остальные. Мартын шагал торопливо, поглядывал хмуро. Сбросив с плеча увесистый мешок, он исподлобья взглянул на меня и подошел ближе.

Я вопросительно вскинул брови:

— И что там у вас стряслось?

— Да пока схрон потрошили, слышим — шуршит кто-то в кущах. Явно таится, — ответил Мартын. Он старался держаться солиднее, но явно тушевался. Нервничая, парень еще раз взглянул на меня исподлобья и тыльной стороной ладони утер пот со лба.

— Ага! А я его из рогатки сразу — ка-а-к хлоп! — восторженно встрял Аким, всем телом подавшись вперед. — Я ж думал, там заяц засел или барсук какой копошится!

Мартын так нехорошо зыркнул на пацана, что тот мигом прикусил язык, осекся и виновато потупил взгляд.

— Ну, выходит этот, значит… из кустов, — продолжил Мартын. — Руки в гору, сам трясется. Сдаваться, видать, надумал. Вроде к нам просился, да только лопочет не по-нашему и… это, даже не по-немецки. Я его едва понял, пшекает чего-то, может, поляк. Ну, мы его в полен взять хотели. Мол, к командиру приведем, ты с ним и разберешься. А он, дурак, чего-то перепугался до смерти и деру дал!

— Мы за ним гнались-гнались! — снова не выдержал Аким, не в силах сдержать эмоции. Он даже подпрыгнул на месте и со смешком добавил: — А я из рогатки ка-а-ак дам ему опять! Прям в задницу попал!

Мальчишка звонко прыснул. Мартын грубовато сгреб его за загривок широкой ладонью и отпихнул в сторону:

— Да помолчи ты, дурачок… Ушел он. Не догнали. — Мартын нахмурился. — Вот и думай теперь, кто таков. Не разведчик ли немецкий?

Я покачал головой, обдумывая услышанное.

— Вряд ли разведка. Скорее всего, кто-то из недобитков. Из тех карателей, что мы под Денисовкой положили. Видать, уцелел один, по лесам мыкается. Но ухо надо держать востро. Смотреть в оба.

Вещи и провизию из схрона раскидали в спешке и распределили, не теряя ни секунды. В мою, замыкающую группу вошли Трофим, Николай, Глаша с детишками, Нина, Аким, Мартын, Игнат да местных человек восемь. Выдвинулись мы последними.

Шли долго, на одном упорстве. Вечер незаметно растворился в прохладной, непроглядной ночи, но останавливаться было нельзя — привал сейчас мог стать для всех могилой. Раненая нога привычно давала о себе знать при каждом шаге, но я старался об этом не думать, просто плотнее опираясь на костыль. Остальным тоже досталось: Мартын с Игнатом молча, сменяя друг друга, тащили за собой волокуши с раненым Кастусем. Полозья глухо скрежетали по корням, парни то и дело спотыкались в темноте, но упрямо тянули лямку дальше, не жалуясь.

Мы брели почти всю ночь, выжимая из себя последние остатки сил. Небо уже начало едва заметно сереть — близился рассвет, и нужно было срочно искать безопасное место. Люди выдохлись окончательно. Дети давно спали на руках у взрослых; Трофим, тяжело отдуваясь, нес на себе одного из малышей Глаши. Старики со старухами едва переставляли ноги. Николай, который до этого мастерски симулировал хромоту, теперь припадал на ногу уже по-настоящему, кривясь при каждом шаге.

Вдруг одна из бабок со стоном осела на сырую землю:

— Всё, помираю… Не могу больше. Хоть прямо тут убивайте, а ни шагу больше не ступлю!

Ничего не оставалось. Пришлось делать привал. Договорились, что в дозор встанут Игнат и Мартын вдвоем. Тут я осознал, что уже просто не помню, когда спал в последний раз нормально — навалилась такая чугунная усталость, что повело в сторону. Сказав Мартыну, чтобы разбудил меня на смену, я тяжело осел под дерево и мгновенно провалился в изматывающую дремоту.

И кажется, стоило мне только закрыть глаза, как резкий толчок в плечо заставил мгновенно очнуться.

— Степа… — напряженным шепотом позвал Мартын.

Сон слетел сразу. Тело само подобралось, рука привычным движением легла на автомат. В двух шагах, натянутый как струна, замер Гром. Шерсть на его загривке встала жестким гребнем. Из оскаленной пасти рвался глухой, вибрирующий рокот — пес буквально сверлил взглядом густой кустарник, готовый в любую секунду сорваться в бросок.

Секунда, другая. Я бесшумно снял автомат с предохранителя, взяв заросли на прицел. Вокруг уже занималось серое, зябкое утро, и лес просматривался достаточно хорошо.

Внезапно утреннюю тишину разорвал треск веток. Из кустов на поляну вывалился Игнат. Он волоком, за шиворот, вытащил за собой отчаянно упирающегося парня. Тот жалко скулил, срываясь на быстрый польский лепет.

— Попалась, мразь! — зло выдохнул Игнат и с силой швырнул пленника на сырую землю. Тот охнул и съежился, инстинктивно закрывая голову руками.

А парень-то совсем еще молодой. Одет в немецкую форму, напрочь перепачканную грязью и прелой листвой, но по говору — явный «пшек». Таких поляков немцы часто сгоняли в услужение или в охранные батальоны, а те при случае давали деру.

Мартын сделал осторожный шаг вперед. Всмотрелся в бледное, перекошенное от страха лицо парнишки и вдруг опустил ствол, зло выругавшись:

— Твою ж мать… Степа! Так это ж тот самый дурак, которого мы днем у схрона гоняли!

Глава 8

Жлобинский район

6 июня 1942 год

Пленный стоял, неестественно подавшись вперед. Игнат держал его, жестко заломив руки за спину. Парнишка трясся крупной дрожью и сбивчиво, захлебываясь собственным страхом, тараторил по-польски:

— Панове, не забияйце! Благам, не стшеляйце! Я ниц не зробилем…

Я шагнул к нему, внимательно вглядываясь в лицо. Светловолосый, совсем еще пацан. Он испуганно таращил огромный васильковые глаза. Щеки по-детски пухлые, румяные — эдакий маменькин пирожочек, которому бы девок за косы дергать да на танцы бегать, а не в немецкой форме по белорусским лесам ползать. Каска у него давно слетела, китель сидел мешком, воротник порван там, где за него ухватился Игнат.

Шум разбудил остальных. Завозились, заохали бабки. Испуганно вытаращили глазенки заспанные дети, и кто-то из женщин поспешно притянул их к себе, закрывая собой от страшного зрелища. Тут же подскочил Трофим. Весь его вид буквально кричал о желании выслужиться и доказать свою полезность.

— Товарищ командир, позвольте я его в оборот возьму! — с готовностью зачастил он, делая шаг вперед. — Я ж кадровый, знаю, как с этой сволочью разговор вести! Дайте только шанс, враз расколется, всё как на духу выложит…

— Стёп, а давай-ка лучше я его прикладом успокою, — мрачно встрял Игнат, жестко встряхнув пленного. — Чего он тут разорался, народ пугает. Ишь, гнида фашистская…

Гром, настороженно прижав уши, глухо зарычал на чужака. Я тяжело оперся на костыль, нога снова отозвалась тупой болью, и посмотрел на бойцов.

— Отставить. Обоим, — резко осадил я их, затем повернулся к беженцам и произнес спокойно и уверенно: — Всё в порядке. Никакой опасности нет, спите дальше.

Затем я кивнул Игнату, указывая стволом в сторону зарослей орешника:

— Тащи его туда, подальше.

Игнат молча толкнул поляка в спину. Мартын, уже шагнувший было следом за нами, выжидательно посмотрел на меня. Я отрицательно качнул головой. На лице парня тут же отразилась досада, что на допрос его не берут.

— Ничего, боец, потом всё узнаешь, — ободряюще произнес я. — У тебя сейчас задача поважнее. Вон, есть кого охранять.

Я взглядом указал на беженцев. Мартын повернул голову, встретился взглядом с испуганно замершей Ниной, едва заметно улыбнулся ей уголками губ и, повернувшись ко мне, по-дружески кивнул:

— Понял тебя, Стёп. Пригляжу.

Опираясь на костыль, я отмерил шагов тридцать, пока мы не скрылись за стеной кустарника, где нас не было ни видно, ни слышно.

Я остановился и посмотрел на пленного. Поляк стоял на коленях, сжавшись в комок. Игнат держал его на прицеле винтовки, сурово хмуря брови, и по его жесткому лицу было предельно ясно: стоит мне только дать знак, и он пристрелит его без малейших раздумий. Главное, чтобы без команды не пальнул.

Польского я толком не знал, так, разве что понимал отдельные слова, похожие на наши. Поэтому пришлось перейти на немецкий.

— Halt die Klappe (Заткнись), — негромко, но жестко оборвал я его причитания. — Sprichst du Deutsch? (По-немецки говоришь?)

Парнишка осекся, судорожно сглотнул, округлив глаза еще больше, и часто-часто закивал:

— Ja… Ja, Herr Kommandant. Ich spreche… (Да… Да, господин командир. Я говорю…)

— Какой я тебе на хрен «герр», — я перенес вес на здоровую ногу, покрепче уперев костыль в землю, и опустил ствол автомата так, чтобы он смотрел ровно поляку в грудь. — Имя. Откуда. Как оказался у карателей, которые шли жечь Денисовку. Говори быстро и четко. Соврешь — я сразу пойму. И не сомневайся: пущу тебе пулю в лоб, а после вон под тем кустом тебя и закопаем.

Игнат зло усмехнулся и угрожающе дернул стволом винтовки. Я бросил на бойца тяжелый взгляд, без слов давая понять, чтобы он угомонился. Тот намек понял и замер, хотя глаз с пленного не спустил.

— Войцех… Войцех Шиманский, — забормотал он по-немецки с сильным, режущим слух акцентом. — Я из Познани. Мы… мы не каратели, мы вспомогательная полиция! Шуцманшафт! Нас заставили!

— Заставили их, — презрительно сплюнул Игнат, хоть языка и не понимал, но интонацию уловил верно. — Все вы тут невинные овечки, когда ствол к башке приставлен.

Я снова посмотрел на бойца. Препираться с подчиненным при пленном было нельзя, но и позволять ему встревать в допрос — тоже.

— Помолчи, — сурово бросил я Игнату. — Потом переведу.

Вернув взгляд к Войцеху, я произнес уже по-немецки:

— Продолжай. Как заставили?

— Мой отец был рабочим, состоял в профсоюзе. Когда пришли немцы, начались чистки, — Войцех говорил всё быстрее, сбиваясь, будто боясь, что его не дослушают и пристрелят. — В Познани гестаповцы ввели этот… фолькслист. Сказали: либо подписываешь бумагу, что ты за Рейх и идешь служить, либо вся семья отправляется в лагерь, псякрев! Отец был болен, матка плакала, умоляла… Меня забрали, пане, у меня не было выбора! Сначала мы просто охраняли склады в Генерал-губернаторстве. А две недели назад нас, как скот, погрузили в эшелоны и бросили сюда. К коменданту… герру штурмбаннфюреру Дикману, Езус-Мария…

— Какой конкретно приказ отдал Дикман перед выходом на Денисовку? — жестко перебил я. — Что именно вы должны были там делать?

Войцех содрогнулся, в его глазах плескался неподдельный ужас.

— Нас придали зондеркоманде СС, пане! Как оцепление… — он сглотнул, но слова полились сбивчивым потоком. — Офицеры сказали, что это акция возмездия за связи с партизанами. Приказ был… окружить деревню, никого не выпускать. Эсэсовцы должны были согнать всех, кто остался, и пытать, чтобы выбить, где прячутся «лесные бандиты», кто им помогает. А потом… остальных спалить…

Поляк запнулся, побледнев еще сильнее.

— Остальных… стариков, малых детей, всех подозрительных… приказали загнать в большой сарай и… спалить, Матка Боска… А потом сжечь дотла все хаты. Нас должны были поставить в оцепление, пане! Но мы же даже дойти не успели! — Войцех подался вперед, умоляюще глядя мне в глаза. — Клянусь матерью, пане, я ни в кого не стрелял! Когда на подступах к деревне начался бой… когда полетели ваши гранаты, а потом ударили из леса… я просто упал в канаву. А когда всё смешалось — побежал. Я прятался! Я искал партизан, чтобы сдаться! Мы не хотим воевать за Гитлера, пан! Мы коммунисты… ну, сочувствующие! Мой дядя сидел за это при Пилсудском!

Я молча смотрел на него. В голове быстро складывался пазл. Память из моей прошлой, а точнее будущей жизни подкидывала факты. В сорок третьем и сорок четвертом годах случаи перехода целых национальных батальонов, шуцманов и насильно мобилизованных поляков, чехов и словаков на сторону партизан исчислялись десятками. Это была объективная реальность. Люди, которых погнали на убой под страхом расправы над семьями, при первом удобном случае поворачивали оружие против своих хозяев.

— Что у немцев с резервами? — сухо спросил я, меняя тему.

Войцех оживился, почувствовав, что его не собираются расстреливать прямо сейчас.

— Пусто, пане! Ниц нема, никого не присылают! — зачастил он. — Комендант, герр Дикман, злой как собака. В гарнизоне все шепчутся, что там, на Востоке, страшная бойня. Русские прут! Всех нормальных солдат забирают на фронт. У коменданта остались только старые деды из охраны, тыловики, да мы…

Парнишка вдруг запнулся, облизал пересохшие губы и, понизив голос, произнес:

— Пане… нас таких много. В батальоне больше половины поляков, еще чехи есть, словаки. Мы этих эсэсманов… швабов проклятых… ненавидим! Они к нам как к дерьму относятся, всегда впереди себя под пули гонят. Хлопаки наши меж собой давно говорят… Если б мы точно знали, что русские партизаны нас не расстреляют, мы бы сами офицеров перерезали и в лес ушли! Пшепрашам, пане, клянусь, это правда!

Я задумался, машинально потирая подбородок. После мясорубки у Красного Берега, где мы чудом вырвались, отряд Белого понес тяжелые потери. Людей катастрофически не хватало. Бойцы измотаны, раненых много, а пополнения ждать неоткуда. Вливание свежей крови, пусть даже такой, специфической, могло бы здорово выровнять баланс сил. У этих парней есть немецкое оружие, боекомплект, знание немецких порядков и паролей. Если Войцех не врет, и в батальоне действительно зреет бунт, это наш шанс нанести удар изнутри.

Но решать такие вопросы сам я не имел права. Это уровень комбата.

Я поднялся, закинув автомат на плечо. Войцех сжался, ожидая приговора.

— Жить хочешь, Шиманский? — по-русски, медленно спросил я.

Он вряд ли понял сами слова, но безошибочно уловил тон. И снова отчаянно закивал.

— Игнат, вяжи ему руки, — скомандовал я. — Только не сильно жестко, чтобы идти мог. Забираем его с собой.

— Стёп, ты чего удумал? — нахмурился Игнат, подозрительно косясь на поляка. — В расход пустить его, и дело с концом. На кой ляд нам этот языкатый?

— Этот «языкатый» может нам полсотни стволов с боекомплектом в отряд привести, — мрачно ответил я. — Немцы фронт затыкают, тылы оголили, всякую шваль в гарнизоны посадили. У них там разброд и шатания. Ведем его к Белому. Пусть командир сам слушает и решает, что с этой польской пионерией делать.

Игнат недовольно хмыкнул, но спорить не посмел. Вытащил из своей торбы кусок пеньковой веревки, рывком поднял Войцеха на ноги и споро скрутил ему запястья за спиной. Парнишка не сопротивлялся, только затравленно озирался, явно не веря своему счастью, что он остался жив.

— Топай, мразь, — Игнат грубо ткнул поляка в спину стволом винтовки. — Только дернись мне или в сторону сунься — пришибу на месте, как собаку. Усёк?

Войцех, видимо, угадав смысл сказанного, закивал так рьяно, что едва не свернул шею.

В этот момент к нам неслышно подошел Мартын. Хмуро оглядел связанного пленника и перевел вопросительный взгляд на меня.

— Вот, языка взяли, — коротко ввел я его в курс дела. — Из гарнизона Бобруйска. Заливает, что у них там половина батальона таких же поляков, которые швабов ненавидят и в лес уйти готовы. Берем получается с собой, явно пригодится.

Мартын задумчиво кивнул, еще раз смерив сжавшегося Войцеха тяжелым взглядом.

Я оглянул наш временный привал. Да, поспать толком не получилось — так, передохнули пару часов, да и будет. Надо было двигаться дальше, но сначала хоть червяка заморить. На пустой желудок по лесам много не нашагаешь.

Народ уже зашевелился. Одна из бабок-беженок, крестясь, сунула мне в руку пару каменных сухарей и небольшой шматок пожелтевшего сала. Наши парни из отряда поделились вяленым мясом — жестким, как сапожная подошва, но сытным. Детворе, что жалась к матерям, раздали остатки вареной картошки, которая была у одного из дедов.

Пленного посадили поодаль. Войцех сидел со связанными руками и тоскливо, по-собачьи, провожал глазами каждый кусок, который мы отправляли в рот.

— Игнат, — позвал я. — Назначаешься к поляку персональным конвоиром. Головой за него отвечаешь. И это… дай ему пожрать чего-нибудь. Хоть сухарь выдели. Нам его еще тащить хрен знает сколько, а если от голода по дороге ноги протянет или идти не сможет — сам его на горбу попрешь.

Игнат аж поперхнулся. Лицо у него вытянулось, а потом он так скривил свою физиономию, будто разом целый лимон сжевал.

— Чего-о⁈ — возмутился он вполголоса. — Вражину эту нашими харчами переводить⁈ Стёп, ты в своем уме? Да я его лучше прикладом приголублю! Пусть кору жрет или шишки, гнида фашистская!

— Выполнять, Игнат. Это приказ, — жестко отрезал я, глядя ему в глаза. — Мне он живым и на своих двоих нужен.

Игнат зло сплюнул под ноги, но перечить не посмел. Подошел к поляку, с тихой руганью перевязал ему руки спереди и грубо сунул в стянутые ладони обломок сухаря и кусок вареной картофелины.

— Жри, падаль, — процедил Игнат сквозь зубы. — И не дай бог подавишься.

Народ торопливо дожевывал свой скудный паек. Я же, опираясь на костыль, я захромал к волокушам, на которых лежал Кастусь. Нина сидела рядом на корточках, осторожно поя его водой из фляжки и скармливая размоченный в ней сухарь. Лицо у парня пусть и было болезненным, зато взгляд оставался ясным.

— Как самочувствие, братец? — негромко спросил я.

Кастусь слабо, но искренне улыбнулся потрескавшимися губами:

— Ну, раз выжил и с тобой еще разговариваю, командир, значит, не так уж и плохо. Жить буду.

Я ободряюще похлопал его по плечу. Пора было поднимать людей. Рассиживаться нельзя. Я перехватил костыль, выпрямился и закинул автомат на плечо.

— Выдвигаемся! — громко скомандовал я. — Идти надо быстро. До нового места еще топать и топать. Там у нас пока пусто, считай, голый лес. Нам там лагерь с нуля обустраивать, чтобы бабам и ребятишкам было где укрыться до холодов.

«Дел невпроворот, — мрачно подумал я про себя, — а тут еще этот поляк со своими новостями…»

Через час лес поредел, стволы деревьев стали чахлыми, кривыми, покрытыми седыми космами лишайника. Под сапогами противно зачавкало. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалось болото. Ржавая вода, обманчиво ровные проплешины яркого, сочного зеленого мха — верная смерть для незнающего. Под этим изумрудным ковром не было земли, там скрывалась бездонная торфяная жижа, «окно». Стоило только по ошибке наступить на такую зелень, и трясина мгновенно, даже без звука заглатывала человека с головой. Между этими смертельными ловушками виднелись лишь редкие островки надежных кочек да торчащие коряги, похожие на кости великанов.

Переход предстоял адский. С нами дети, старики и раненый на волокушах.

— Слушай мою команду! — вполголоса, жестко сказал я, оборачиваясь к колонне. — Вырубить всем шесты! Идти строго след в след. Место здесь такое, что оступишься — и уйдешь в трясину с головой, даже охнуть не успеешь. Матерей с малыми детьми — связать веревками за пояса. Волокуши с Кастусем потащат Мартын и Трофим, аккуратно, переносите вес на корни.

Мне самому пришлось хитрить. Обычный костыль ушел бы в топь, как иголка в масло. Поэтому я примотал к нижнему концу своего костыля крест-накрест две толстые ветки и кусок сосновой коры, создав широкую опору, наподобие снегоступа. Идти с такой конструкцией будет тяжело, стоило попробовать, как ногу задергало болью при каждом шаге, но зато я не проваливался.

Мы ступили в хлябь. Воздух здесь был тяжелым, пахло сероводородом и гнилью. Двигались медленно, выверяя каждый шаг. Я шел первым, прощупывая шестом дно перед собой и выбирая путь по плотным кочкам и скрытым под водой корням. За мной, стараясь попадать точно в мои следы, тянулись остальные.

Тяжелее всего приходилось парням с волокушами. Жерди то и дело застревали, им приходилось балансировать на скользких кочках, утопая по колено в ржавой жиже, чтобы не перевернуть Кастуся в воду. Старики тяжело дышали, дети испуганно жались к матерям, боясь даже плакать.

Пленного поляка пустили в середине колонны. Его обвязали веревкой за пояс, а другой конец намотал на руку Игнат, чтобы тот не вздумал шагнуть в трясину или попытаться бежать. Игнат же вел и Грома — пса взяли на короткий поводок, и умная собака, словно чуя смертельную опасность, ступала крайне осторожно, не отходя от ног проводника. Напряжение висело в воздухе такое, что, казалось, его можно резать ножом.

Мы прошли уже половину пути и были на самой середине болота, на открытом, простреливаемом гиблом месте, когда ветер вдруг переменился.

Откуда-то издалека, со стороны сухой земли, которую мы оставили позади, донесся звук. Резкий, отрывистый. Собачий лай.

Колонна замерла, словно парализованная. Люди перестали дышать. Бабы в ужасе прижали к себе детей. Я стиснул зубы, лихорадочно соображая: обойти нас не могли, значит, взяли след у привала.

И тут случилось страшное.

Гром услышал чужака. В нем взыграла кровь. Шерсть на загривке встала дыбом, он глухо, утробно зарычал. Инстинкт защитника взял верх, и пес с лаем рванулся навстречу невидимому врагу. Умная собака просто обманулась: густой, потрясающе красивый ковер из изумрудного мха выглядел как твердая, надежная поляна.

От мощного рывка огромного пса Игнат поскользнулся на мокрых корнях и отчаянно взмахнул руками, но выпустить поводок не успел. Веревка натянулась, с силой дернув поляка. Пленник глухо охнул, теряя равновесие, и в следующее мгновение все трое сорвались с надежной тропы.

Они рухнули на потрясающе красивую, ровную полянку изумрудного мха. Но казавшийся таким плотным зеленый ковер даже не спружинил — он с мерзким хлюпаньем расползся под их весом, словно гнилая ткань, обнажив под собой засасывающую черную бездну.

Мох мгновенно разошелся под их тяжестью. Гром отчаянно взвизгнул. Следом, поднимая тучи зловонной грязи, в топь с головой ушли Игнат и пленный. Собака забарахталась, забилась в панике, пытаясь зацепиться лапами за края, но лишь взбивала грязную бурую пену. Рядом с Громом, путаясь в натянутой веревке и давясь болотной водой, отчаянно забил руками Игнат. Пленный же, чьи запястья были крепко связаны, не мог даже попытаться ухватиться за спасительный край и лишь беспомощно извивался всем телом, стараясь удержать голову над черной жижей.

С каждым судорожным движением они погружались все глубже в чавкающую пасть болота.

Глава 9

Жлобинский район

6 июня 1942 год

Болото вскрылось под ними с чавкающим выдохом. Гром истерично дёрнулся, срываясь на захлебывающийся скулеж. Он отчаянно забил когтями, мгновенно уходя в черную топь. Следом, путаясь в натянутом поводке и ломая хрупкую корку мха, повалился Игнат. На долю секунды он растерялся, но Игнат не выпустил поводок, намертво перехватив веревку кистью, и тут же распластался грудью на разъезжающемся насту, широко раскинув свободную руку и ноги. Парень явно знал что делать.

— Держу, Гром, держу! — с натугой выплюнул Игнат, стараясь не делать резких движений и пытаясь удержать бьющуюся собаку.

А вот пленный со связанными руками камнем ушел ко дну, успев лишь коротко булькнуть.

Моё тело сработало мгновенно, на одних рефлексах. Даже подумать не успел, как я уже с маху рухнул на живот прямо в холодную слякоть. Не обращая внимания на вспышку боли в искалеченной ноге, я по-пластунски стремительно пополз к самому краю провала, распределяя вес, и тут же прямо на ходу начал раздавать приказы:

— Лежать! — яростным шепотом велел я. — Не барахтаться, мать вашу! Раскинуть руки! Мартын! За ноги меня, живо! — прохрипел я, перехватывая свой костыль за самый низ. — Трофим! Волокуши! Тащи направляющую жердь, отрывай к чертовой матери, если надо!

Трофим тут же кинулся к Кастусю. Спешно, но при этом стараясь действовать бережно, он приподнял раненого, аккуратно перекатил его на здоровый бок и торопливо высвободил из крепления длинную жердь волокуши. Кастусь сквозь сжатые зубы прохрипел, побелев от боли, но послушно поддался чужим рукам. Он только намертво вцепился пальцами в мох, не мешая забирать опору — понимал, что счет идет на доли секунды и сейчас не до его ран. Трофим же, с перекошенным от натуги лицом, уже полз к нам, волоча за собой спасительную деревяху.

Я свесился над провалом. Черная жижа уже подобралась Игнату к самому подбородку, парень дико таращил глаза от ужаса. Пленного не было видно — на месте, где он ушел ко дну, только лопались пузыри густой грязи.

— Игнат! — прошипел я, вытягивая костыль над трясиной. — Хватайся!

Его измазанные торфом пальцы судорожно впились в деревянную перекладину. Мои плечи тут же едва не вывернуло из суставов. Вес самого парня, его набрякшая одежда и тянущая ко дну собака, помноженные на жадную хватку трясины, резко рванули меня вниз.

Мартын, как я и приказывал, всем телом навалился сзади, намертво обхватив мои сапоги. От этого двойного рывка простреленную ногу обожгло такой невыносимой, ослепительной болью, что у меня потемнело в глазах. Я едва не выронил костыль, до крови прикусив губу, чтобы не взвыть во весь голос. Меня словно разрывали на части: болото беспощадно тащило вперед, а Мартын якорем держал сзади, отдаваясь агонией в каждом нерве раненой конечности, но только благодаря этому меня не сдернуло в топь.

— Пшека держи! — выдохнул я, чувствуя, как от напряжения в руках трещат сухожилия. — Достань его, он захлебнется!

Приказ был отчаянным и, по сути, идиотским. Вытянуть взрослого мужика одной рукой, когда тебя самого засасывает по горло — физически невыполнимая задача. Но Игнат, судорожно цепляясь за мой костыль, вслепую сунул свободную руку в бурлящую жижу. Ему повезло — поляк, видимо, барахтался под самой поверхностью.

Игнат рванул его на себя. Лицо его пошло красными пятнами от натуги, но трясина не собиралась отдавать добычу — тащить поляка было всё равно что пытаться выкорчевать из земли вековой пень. Но вдруг над поверхностью показалось перемазанное лицо пленного. Тот судорожно хватал ртом воздух, пуская черные пузыри, глаза безумно закатились, но выше Игнат поднять его не мог, как ни старался. Болото держало намертво.

А тут еще Гром. Огромный пес окончательно обезумел от страха. Захлебываясь грязью, он инстинктивно искал спасения и начал отчаянно карабкаться на единственную возвышающуюся опору — на Игната. Тяжелые когти скребли по плечам парня, рвали ткань. Пес визжал и своим весом неумолимо вдавливал пацана обратно в трясину, грозя утопить их всех разом.

В этот момент рядом со мной в грязь плюхнулся Трофим. Грудная клетка у него ходила ходуном, лицо перекосило от натуги, но жердь он с ходу двинул прямо на трясину, перекрывая провал и едва сам при этом не съехав в болото.

— Гром! Сюда! — просипел Трофим, подталкивая край деревяхи прямо под лапы паникующему псу.

Собачий инстинкт сработал. Нащупав твердую опору, Гром перестал молотить жижу. Отчаянно скуля и обдирая когти о скользкое дерево, пес рванул вверх. Трофим вцепился в его загривок и, сдавленно зарычав от натуги, перевалил тяжеленную, насквозь промокшую тушу через край на твердый мох.

Сам я, намертво вцепившись обеими руками в костыль, не мог даже пошевелиться — малейшее ослабление хватки, и Игнат ушел бы на дно.

— Нина! — выдохнул я. — Забери пса! Держи возле себя, пасть зажми!

Девчонка среагировала мгновенно. Кинулась к Грому, подмяла дрожащее, рвущееся животное под себя, прижала к земле и намертво обхватила руками скользкую мокрую морду, не давая псу заскулить в голос от пережитого ужаса.

Теперь надо было вытаскивать людей.

— Трофим, загоняй жердь в жижу, рядом с поляком! — скомандовал я, едва ворочая языком от боли. — Ищи под водой плечо! Поддевай и дави вниз, делай рычаг!

Трофим с силой вогнал толстую деревяху в густую грязь, в то место, где под черной водой угадывалось туловище пленного. Жердь с чавканьем ушла вглубь. Нащупав в трясине тело, Трофим навалился всем весом на свой край, используя твердый берег как точку опоры. Дерево угрожающе затрещало от напряжения, но подцепило увязшего поляка снизу. Болото неохотно поддалось и из грязи вынырнули плечи пленного.

— Тянем! Мартын, назад! — проскрежетал я сквозь стиснутые зубы.

Это была нечеловеческая работа. Мы тащили их, будто из застывающего бетона. Болото сопротивлялось, намертво сжав их плотным, тяжелым вакуумом, и не хотело отдавать — трясина расступалась с сырым треском рвущихся пластов торфа. Сантиметр за сантиметром. На шее Трофима вздулись вены, он рычал сквозь сомкнутые губы, изо всех сил упираясь сапогами в корни. Мой костыль опасно трещал, но Игнат держался за него мертвой хваткой.

Сначала на край вывалился пленный — бесформенный кусок грязи со связанными руками, изрыгающий черную воду. Он мелко колотился в ознобе, тонко скулил и судорожно бормотал сквозь рвотный кашель:

— О Езу… Матка Боска… ратуй…

Трофим брезгливо вцепился в его ремень и оттащил подальше в сторону от провала.

Затем, так и не выпустив моего костыля, на берег на карачках вполз Игнат. Он рухнул лицом в мох, содрогаясь от надрывного кашля, и тут же хрипло, зло выругался:

— Сука… топь поганая… — выдавил пацан, харкая грязью. — Пшек недобитый… чуть на дно не утащил, гнида…

— А ну пасть закрой! — зло и тихо зашипел я, резко осаживая его. — Во-первых, у тебя дети за спиной. А во-вторых, нехрен тут глотку драть — немцы могут быть неподалеку. Жить надоело?

Игнат исподлобья зыркнул на меня, хотел было огрызнуться, но сдержался. Только шумно выдохнул и, опираясь на трясущиеся руки, принялся осторожно подниматься на ноги.

Мы с Мартыном и Трофимом лежали в грязи, перепачканные с ног до головы, тяжело дыша. Грудь горела. Мои руки дрожали от перенапряжения так, что я с трудом разжал пальцы на рукояти костыля.

Покалеченная нога, на которую я неудачно перенес вес, пока тащил этих двоих, теперь мстила выматывающей болью. Кажется, швы всё-таки разошлись — под мокрой штаниной снова стало липко и неприятно горячо от сочащейся крови.

Я поднял кулак, требуя полной тишины.

В повисшей паузе, нарушаемой только шумным дыханием спасенных и капающей с них грязью, где-то позади нас, в лесной чаще, отчетливо хрустнула сухая ветка. Нас всё еще искали. И, судя по звуку, были уже совсем близко.

Ветка хрустнула еще раз, уже тише. Я лежал щекой на влажном мху, вслушиваясь в лес. Разум работал холодно и четко, привычно оценивая дистанцию и направление.

Сзади вдруг тонко захныкал кто-то из малышей. Глаша тут же испуганно шикнула, прижав ребенка к себе. И тот, хоть и был еще совсем несмышленышем, инстинктивно всё понял — замолк мгновенно. Только крупные слезы застыли на перемазанном грязью лице в немом плаче.

— Уходим, — шепотом выдохнул я, с трудом поднимаясь на колени и перехватывая костыль. — То, что нас на этой проплешине еще не срисовали — чистое чудо. Открытое место, как на ладони. Поднимайтесь. Быстро, только без резких движений.

Игнат, которого всё ещё заметно пошатывало, шагнул к пленному и, отплевываясь от болотной воды, грубо вздернул его на ноги. Поляк податливо поднялся, продолжая безучастно таращиться перед собой, как набитый соломой куль.

— Волокуши… — сипло подал голос Кастусь.

Я оглянулся. Правой направляющей не было — той самой, которую Трофим загнал под поляка. Сборная конструкция из еловых жердей, наспех стянутая пеньковыми веревками да обрывками старых вожжей, перекосилась и рухнула в грязь.

— Посреди трясины мы их не починим, — отрезал я, осматривая изломанные жерди. — Трофим, Мартын. Берете Кастуся под мышки и тащите. Осторожно, рану не растревожьте. Давайте, мужики, взяли. Нам нужно убраться отсюда как можно скорее.

Переход был пыткой. Мы выходили из болота бесконечно долго, утопая по колено в гнилой жиже, задыхаясь от тяжести собственных тел и налипшей грязи. Трофим с Мартыном волокли раненого под мышки. Кастусь то и дело глухо постанывал — без волокуш каждое неосторожное движение на кочках явно причиняло ему боль. Как только выберемся на твердую землю, придется срочно что-то соображать. Так мы его точно далеко не унесем.

Гром шел впереди. Огромный, перепачканный торфом так, что его густая шерсть слиплась в сплошную черную корку, он был взвинчен и напряжен. Пес то и дело останавливался, но при этом ступал на удивление аккуратно: наученный недавним горьким опытом, он уже смекнул, что в трясине лишний раз дергаться нельзя — махом утянет на дно. Шерсть на его загривке стояла дыбом. Замирая, Гром осторожно переносил вес и втягивал носом тяжелый воздух. Его уши нервно дергались, ловя каждый шорох, а из груди иногда вырывалось тихое, утробное рычание. Он чуял погоню, но из-за стоящей над топью гнилостной вони не мог точно определить, откуда она придет.

Только спустя часа два, когда солнце начало клониться к закату, хлюпанье под ногами сменилось твердым пружинящим настилом из сухой хвои. Мы наконец вышли на твердую землю — небольшой сухой островок среди болот, густо поросший ельником.

— Привал, — я осторожно осел на поваленный ствол, вытягивая гудящую ногу.

Я провел ладонью по бедру — штанина насквозь пропиталась кровью. Точно швы разошлись, зараза.

Остальные попадали прямо туда, где стояли. Трофим дрожащими руками пытался соскрести с лица корку засохшего ила. Нина тут же опустилась на колени рядом с Кастусем, осторожно проверяя, не сбились ли его повязки во время этой изматывающей волокиты.

Лес вокруг казался обманчиво спокойным. Ни треска веток, ни чужих голосов, ни лая собак — сплошная, густая тишина. Погоню мы больше не слышали, никаких признаков преследователей не было, но расслабляться было слишком рано.

Я скривился, чувствуя, как пульсирует рана при каждом ударе сердца, и прижал ладонь к бедру.

— Нина, — негромко позвал я. — Как закончишь с ним, дай мне бинтов. Кажется, я свои швы всё-таки порвал.

Нина испуганно ахнула и тут же бросилась ко мне, на ходу доставая бинты.

— Я сам, — отрезал я, жестом останавливая её. — Иди займись Кастусем.

Светить голым задом при всех не годилось. Я поднялся с бревна и, прихрамывая, отошел за густые еловые лапы. За мной следом увязался Мартын с флягой, да и Гром неслышно скользнул за нами.

— На-ка, давай промоем на всякий случай, — вполголоса сказал он. — Самогон, конечно, тот, что мы из схрона достали, не спирт, но сойдет.

Пока я стягивал штаны, морщился, обрабатывая рану этим самогоном, и перематывал ногу, Гром, сидевший рядом, вдруг замер. Он повернул голову в сторону густых зарослей, резко подобрался, коротко и как-то призывно гавкнул, а затем сорвался с места и рывком ушел в кусты.

Мы с Мартыном мгновенно переглянулись. Оба поняли: что-то не так.

— Если бы немцы, тогда он бы в стойку встал и назад отошел, прикрывая, — тихо сказал я, осторожно сдвигая предохранитель на трофейном МП.

Из кустов раздался треск веток, короткая возня и сдавленный, почти жалобный собачий визг. А затем — тишина…

Мартын настороженно уставился на меня.

— Иди проверь. Только не светись, — шепотом скомандовал я.

Он беззвучно растворился в зелени. Я замер, не сводя ствола с зарослей и напряженно вслушиваясь в лесную глушь. Затем кусты снова зашуршали, и на поляну, припадая на переднюю лапу, вдруг выскочила собака.

Острые настороженные уши, характерный чепрачный окрас — я сразу ее узнал. Та самая овчарка из своры егерей. Только теперь от былой лощеной стати не осталось и следа. Шерсть свалялась грязными колтунами, хребет выпирал острым гребнем, а ребра торчали так, что их можно было пересчитать. На фоне этой жуткой худобы неестественно выделялся упругий, округлившийся живот и набухшие сосцы — собака была щенная. На ее худой шее сиротливо болтался массивный армейский ошейник с потускневшим металлическим жетоном.

Она затравленно оглянулась, поджала хвост и осторожно припала к земле, не смея сделать ни шагу.

Следом из кустов неспешно вышел Гром. Он остановился, оглянулся на дрожащую овчарку и негромко фыркнул, словно подзывая ее за собой. Она нерешительно поднялась, сделала пару робких шагов следом и снова замерла. Гром ободряюще махнул хвостом, подошел ко мне, посмотрел своими умными глазами — будто спрашивая: «Ну, чего уставился?» — облизнул пасть, зевнул и тяжело, по-хозяйски рухнул у моих сапог, положив морду на лапы. Всем своим видом выказывая, что ситуация под контролем.

Шедший рядом ухмыляющийся Мартын кивнул на эту картину:

— Степан, кажись, у нас пополнение.

Увидев выходящую к стоянку немецкую служебную собаку, парни тут же повскакивали с мест. Игнат резко вскинул оружие, насторожившись.

— Отставить! Стволы опустите! — скомандовал я, выходя вперед. — Спокойно. Я узнал ее. Это овчарка из той самой своры егерей, которые Акима похитили. Видимо, отбилась тогда в суматохе, да так и скиталась по лесу всё это время.

Игнат, тяжело дыша, неохотно опустил ствол и с отвращением сплюнул:

— Немецкая тварь. Егерская. Пристрелить надо, командир. Она же обученная, сейчас оклемается и либо загрызет кого, либо к своим выведет. Это же оружие ихнее.

Овчарка, услышав резкий, злой тон Игната, вжала голову в плечи и жалобно заскулила, не сводя глаз с Грома, словно ища у него защиты. Гром только ухом повел.

Я посмотрел на эту изможденную, испуганную собаку и вздохнул:

— У животного, Игнат, идеологии нет, — медленно произнес я. — И партбилета тоже. Ее хозяин в канаве гниет, раз она сама к нам вышла. Зверь не виноват, что хозяева у него мрази. Она просто жить хочет.

Я снова посмотрел на овчарку и сейчас в голове окончательно всё встало на свои места. А ведь тогда, во время той заварушки с егерями, наш неугомонный Гром, не теряя времени даром, оприходовал эту самую «немку». Сроки сходились идеально.

Я перевел взгляд на Грома. Тот демонстративно отвел глаза и принялся увлеченно выкусывать репейник из лапы.

— Ну ты и кобелина, — я не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся, качая головой. Усталость немного отступила.

— Чего там, командир? — нахмурился Трофим.

— Подруга это его, говорю. Щенная она, — я кивнул на овчарку. — И, судя по всему, наш Гром успел оставить свой след в генофонде Третьего рейха. Я ж сам видел, как он ее тогда… В общем, там внутри, товарищи бойцы, наполовину советские партизаны сидят.

Мартын фыркнул, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Даже на измученном лице Кастуся мелькнуло подобие улыбки.

— Так что, Игнат, — я посмотрел на недовольного бойца. — Не можем мы ее в расход пустить. Это ж теперь, получается, будущая мать-героиня. Придется брать на довольствие.

Овчарка, словно поняв, что убивать ее не будут, неуверенно, по-пластунски подползла ближе и уткнулась холодным носом в бок Грома. Тот тяжело вздохнул, но отодвигаться не стал.

— А я говорю, — упрямо пробурчал Игнат, исподлобья сверля взглядом сбившуюся парочку, — не к добру это. Нутро у нее фашистское, ихним пайком вскормленное. Вот помяните мое слово: оклемается и выведет на нас карателей. Наплачемся мы еще.

Нина, до этого тихо сидевшая на поваленном стволе, мягко улыбнулась и примирительно подалась вперед:

— Да будет тебе, Игнатушка, ворчать-то. Чего ты на бедолагу взъелся? Ты подумай лучше с другой стороны: щеночки же у нас скоро будут. Выкормим, выучим их, всё как наш Гром умеет. У немцев, вон, целые своры обученные по лесам рыщут, а теперь и у нас своя хвостатая гвардия появится. Партизанская. Свои, умные псы нам ох как нужны.

Игнат лишь мрачно зыркнул на девушку из-под насупленных бровей, шумно выдохнул через нос и, так ничего и не ответив, отвернулся, поправляя лямку вещмешка. Спорить он не стал, но при своем мнении явно так и остался.

— Всё, закончили митинг, — подвел я черту, обрывая затянувшийся привал. — Засиделись. Нам еще до темноты шагать и шагать. Поднимаемся! Идем!

Я закинул оружие на плечо и кивнул нашему четвероногому диверсанту:

— Гром, бери свою «фройляйн» на поруки — и вперед. Дозор!

Поляна тяжело зашевелилась. Трофим и Николай как раз закончили вязать новые волокуши. Они осторожно уложили на них обессиленного Кастуся и впряглись в лямки, готовясь нести.

Следом нехотя и со стонами с земли потянулись остальные. Глаша торопливо собирала вокруг себя притихших ребятишек. Измученные, почерневшие от горя и страха бабы кутали детей в платки; изможденные деды, кряхтя, опирались на самодельные посохи и подхватывали свои скудные, наспех собранные узелки с пожитками. Над стоянкой пронесся разноголосый вздох — людям было тяжело снова идти, но все понимали, что промедление смерти подобно.

Игнат, всё еще хмурясь, дернул за веревку, поднимая на ноги нашего пленника-поляка, и встал рядом, привычно беря его под конвой. Мартын молча кивнул мне, поняв без слов, и отошел назад, беря на себя тыл, чтобы замыкать шествие.

Наша измученная, разношерстная процессия начала медленно втягиваться в заболоченную гущу леса. А впереди прокладывал путь Гром, за которым, прихрамывая, но стараясь не отставать ни на шаг, потрусила трофейная овчарка.

Глава 10

Интерлюдия

Бобруйск

7 июня 1942 года

Кабинет, реквизированный для высокопоставленного гостя из Абвера, казался слишком просторным и нелепо помпезным. Тяжелая дубовая мебель, оставшаяся еще от советского начальства, обязательный портрет фюрера на стене, стопка свежих утренних сводок на столе.

Полковник Рихард фон Нойман стоял у окна, заложив руки за спину. За стеклом собирался хмурый, тоскливый белорусский рассвет — серые тучи низко висели над крышами оккупированного города. На столе остывала чашка черного кофе. Рядом с ней, как вызов окружающей казенщине, стояла небольшая дорожная миниатюра с портретом Фридриха Великого.

Нойман не спал почти двое суток, но его осанка оставалась безупречной. Ни единой складки на кителе, сапоги начищены до зеркального блеска. Война на Востоке превращала людей в животных, заставляла забыть о манерах и гигиене, но потомственный прусский юнкер не позволял себе поддаться этому хаосу. Порядок и контроль — вот что отличало офицера от варвара. И этой выдержкой он безмерно гордился.

Тихий стук в дверь нарушил оцепенение кабинета.

— Герр полковник, обер-егерь Фогель прибыл, — негромко доложил адъютант.

Нойман медленно развернулся. Его лицо излучало абсолютное спокойствие.

— Впустите, — холодно велел он.

Тот, кто переступил порог кабинета, резко контрастировал с идеальным порядком Ноймана. Обер-егерь Фогель вошел тяжело. Простреленную ногу, зафиксированную жесткой медицинской шиной поверх толстого слоя бинтов, он волочил, с силой налегая на деревянный костыль. Правую руку егерь осторожно прижимал к левому боку — там, под накинутым на плечи кителем, угадывалась еще одна плотная повязка. В лазарете ему уже оказали должную медицинскую помощь, однако кожа Фогеля сохраняла землистый, нездоровый оттенок. От егеря разило госпитальной карболкой и йодом. Его лицо болезненно осунулось, под бесцветными глазами залегли резкие тени, а на висках Нойман с удивлением заметил густую седину. Полковник знал Фогеля уже не первый год и мог поручиться, что во время его прошлого приезда никакой проседи в волосах егеря еще не было.

— Герр полковник… — Фогель попытался вытянуться по стойке «смирно», но его качнуло в сторону. Костыль глухо стукнул по паркету.

Нойман сделал короткий, отменяющий жест рукой.

— Присаживайтесь, Фогель. Оставим формальности, — произнес он ровно, с той безупречной аристократической вежливостью, которая странным образом успокаивала и располагала к нему людей. — Мне нужен подробный отчет обо всем, что там произошло.

Обер-егерь грузно опустился на стул, тяжело выдохнув. На какое-то время в кабинете повисла долгая тишина. Нойман не торопил его. Как опытный офицер, он знал, что человеку, едва выжившему в тяжелом бою, нужно время, чтобы собраться с мыслями. Внешне полковник сохранял абсолютное спокойствие, но внутри у него туго скручивалась напряженная пружина.

Выдержав долгую паузу, Нойман легким движением пальцев дал понять, что время на передышку вышло.

— Я слушаю вас, — негромко произнес он, мягко, при этом достаточно властно поторапливая егеря, хотя его голос и звучал с обманчивой, почти отеческой интонацией. — Начинайте, всё подробно, ничего не упустите. С самого начала.

Фогель поднял глаза. От былой солдатской твердости не осталось ни следа — теперь в них застыла только тяжелая, выжигающая изнутри усталость. Он сглотнул, собираясь с мыслями, и заговорил сухо, как и положено на докладе, хотя голос его предательски хрипел:

— На днях в ходе зачистки мы взяли одного из лесных бандитов. На допросе он сломался, и мы его перевербовали. Позже, через тайник в условленном месте, он сдал нам точные координаты стоянки одного из отрядов. Они называют себя «Неуловимые мстители».

Фогель болезненно скривился. Ему было невыносимо унизительно признавать то, что он должен был сказать дальше.

— По сути — просто куча сопляков, сбежавших из Красного Берега.

Нойман слегка нахмурился.

— Их командир — некто Степан Дронов. — Фогель сделал тяжелый вдох, словно слова давались ему с физической болью. — Мы отправились в тот квадрат на разведку, герр полковник. Но… мы пошли туда только вдвоем. Я, гауптман Айдингер и служебная овчарка.

Нойман замер. На мгновение скорбь в его глазах сменилась холодным, почти злым недоумением.

— Вдвоем? — тихо переспросил он. — В лес, кишащий вооруженными бандитами?

Фогель замялся, мучительно подбирая слова, чтобы не задеть честь погибшего командира.

— Вы знали гауптмана, герр полковник. Этот Дронов… он стал для него чем-то вроде личного вызова. Навязчивой идеей. Гауптман жил мыслью взять его. Хотел сделать это сам, хотел смотреть, как тот будет мучительно подыхать. Возможно, это нетерпение заставило его пренебречь уставом. Мы пытались найти их стоянку, чтобы выманить главаря. Мы не собирались атаковать сам лагерь, герр полковник. Нам нужен был только их командир. Видите ли… — Фогель запнулся, отвел взгляд, словно ему было неловко и даже стыдно произносить подобное вслух перед старшим офицером, но всё же выдавил: — Гауптман считал, что этот мальчишка — не совсем человек. Что-то вроде бешеного зверя, одержимого… И в лесу мы наткнулись на двоих. Девчонка и мальчишка. Мы точно знали, что это вражеское отродье из их банды. Мы взяли мальчишку в плен.

— Взяли в плен? — Нойман прервал его, и в его тихом голосе впервые лязгнул металл.

Он смерил обер-егеря холодным, тяжелым взглядом, пресекая любые попытки списать провал элитного офицера на мистику.

— Оставьте эти сказки про «не совсем человека», Фогель, — Нойман едва заметно качнул головой. — Я знал Ганса. Он всегда был слишком самоуверен, а его личная ненависть в итоге его и ослепила. Но если вы использовали пленного как наживку и сами устроили засаду, переходите уже к главному. Как этот Дронов умудрился его убить?

Глаза обер-егеря потемнели. Он смотрел куда-то в пол, словно снова видел перед собой кровавую грязь белорусского леса.

— Дронов пришел не один, с ним была эта девчонка-снайпер. Они заставили нас разделиться. Мальчишка отвлек гауптмана на себя, отступая к оврагу. Я бросился следом, чтобы помочь, но не успел — девчонка всадила мне пулю в бедро. Я рухнул в грязь и потерял сознание.

Нойман медленно поднял бровь. Единственный жест, выдавший его колоссальное потрясение. Ганс Айдингер был элитой. Мастер рукопашного боя, ветеран, человек с фантастической реакцией. Как его мог убить какой-то советский щенок?

— Хотите сказать, что его убили не на ваших глазах? — эхом отозвался полковник. — Где же вы были в этот момент, Фогель? Почему не защищали своего командира?

— Я физически не мог, герр полковник. Из-за ранения я провалялся в отключке почти сутки, — кадык Фогеля нервно дернулся.

Он нагло лгал, отчаянно спасая собственную шкуру. Скажи он сейчас правду о том, как, истекая кровью, трусливо уползал в лес, бросив своего командира умирать, лишь бы уйти от прицела девчонки — и Нойман пустил бы ему пулю в лоб прямо здесь, в кабинете. За оставление командира в бою полагался немедленный расстрел.

— Когда я пришел в себя и сполз на дно оврага, гауптман был уже мертв, — продолжил обер-егерь, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Там вся грязь была изрыта, герр полковник. Этот мальчишка дрался с ним насмерть. Врукопашную. Он его задушил.

— Врукопашную, говорите? — ледяным тоном отозвался Нойман. Он неторопливо выдвинул ящик стола. — Интересно. Я лично приказал распустить по гарнизону слух, что Айдингер был задушен.

Фогель оцепенел. Его кадык судорожно дернулся, а к горлу подкатил ком паники. Он приоткрыл рот, лихорадочно пытаясь найти оправдание, но язык словно присох к нёбу. Ловушка захлопнулась.

— У Ганса всегда был при себе особый траншейный нож, — неспешно, убийственно спокойно и размеренно произнес Нойман, не сводя тяжелого, давящего взгляда с подчиненного. — Наградной клинок золингенской стали, с дубовыми листьями на гарде. Личный подарок за кампанию во Франции. Ганс владел им в совершенстве и никогда не промахивался. Но поисковая группа нашла его на дне оврага именно с этим клинком, по самую рукоять всаженным ему в грудь.

Только теперь полковник неторопливо выдвинул ящик стола, достал оттуда тот самый нож и со стуком положил его на столешницу. Он медленно пододвинул клинок к Фогелю, внимательно следя за его реакцией.

В кабинете повисла мертвая тишина. Сердце Фогеля ухнуло куда-то в желудок, а кишки скрутило от ужаса. По спине потек ледяной пот. Подловил. Полковник его подловил!

Выдержав паузу, Нойман забрал нож обратно. Он начал задумчиво вертеть его в руках, скользя пальцами по холодной стали.

— Вы не осматривали тело, Фогель, — припечатал Нойман. — Вы не спускались в овраг.

Обер-егерь побледнел как полотно. Если он сейчас не найдет оправдание, его прямо отсюда выведут во двор и пустят пулю в затылок.

— Я… виноват, герр полковник! — хрипло выдохнул он, лихорадочно соображая, как выкрутиться. — Я солгал про осмотр тела! Я не спускался туда. Когда я очнулся, была кромешная тьма. Я потерял слишком много крови, нога… Боль была невыносима, я едва мог ползти. Спускаться вслепую в овраг было чистым самоубийством… я не знал, где этот русский и девчонка-снайпер… она была всё ещё там, держала склон на прицеле. До того как отключиться, я слышал крики и возню, поэтому и решил, что это была рукопашная… Я просто уходил. Уползал через лес, чтобы выжить и доложить вам!

Фогель замер, боясь лишний раз моргнуть и уже мысленно ожидая приговора.

Нойман смотрел на него с ледяным презрением. Трус, спасавший собственную шкуру. Но расстрелять этого жалкого мерзавца он всегда успеет, а сейчас от него нужна была информация. Полковник пытался понять, как такое вообще могло произойти. Как элитный офицер позволил какому-то сопливому щенку, недобитому русскому бандиту, убить себя собственным клинком? Нойман отчаянно искал хоть какое-то логичное объяснение этой нелепой гибели, и егерь был единственным, кто видел этого сосунка в деле.

Обер-егерь мысленно выдохнул, заметив, как полковник убрал руку от ножа и задумался. Пронесло. Оправдание сработало.

— Опишите мне этого человека. Каждую деталь, — плохо скрывая брезгливость, деловито приказал Нойман, слегка подавшись вперед.

— Белобрысый. Пацан совсем, лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Тощий, но двужильный. Быстрый, зараза. Лесом идет — под ним ни одна ветка не хрустнет, мы его даже не слышали. И по-нашему говорит, герр полковник. Чисто, без акцента. И повадки наши знает.

— Лицо, — перебил Нойман. — Что вы запомнили в его лице?

Фогель сглотнул, с трудом выдерживая тяжелый взгляд полковника.

— Глаза… Страшные у него глаза, герр полковник. Совсем не детские. Я с ним еще на болотах взглядом столкнулся, в прошлую стычку, до того как убили…

Фогель ненадолго замолчал и виновато потупил взгляд. Когда он заговорил снова, то так и не посмел посмотреть на полковника:

— Я даже не знаю, как это объяснить, герр полковник… В них не было ни страха, ни злости. Вообще ничего мальчишеского. Они слишком… взрослые. Тяжелые. Будто взгляд опытного солдата, который убивал сотни раз. Командир тоже это подмечал, его это очень зацепило. Он даже начал рассуждать про «Аненербе», про то, что этот пацан — какая-то идеальная машина для убийства, сверхчеловек… И теперь я его понимаю. У этого русского в глазах абсолютно мертвая пустота. Он смотрит на тебя так, словно ты уже труп.

В сиплом голосе Фогеля прорвалась такая концентрированная боль и ненависть, что воздух в кабинете, казалось, стал плотнее. Нойман ничего не ответил. Он медленно, словно вдруг постарев на десять лет, откинулся на спинку кресла.

— Вы знаете, кем был для меня гауптман Айдингер, Фогель? — спросил полковник почти шепотом.

— Знаю, герр полковник. Он… часто о вас вспоминал.

— Вряд ли он говорил вам всё, — Нойман перевел взгляд на портрет Фридриха. — Я крестил его. Когда он уже был взрослым мужчиной, офицером. Он пришел ко мне и сказал: «Рихард, ты практически вырастил меня. Ты заменил мне отца, когда его не стало. Я хочу узаконить нашу связь перед Богом. Будь моим крестным. Не по мертвой традиции, а по совести». Для меня, старого солдата и человека не слишком религиозного, эти слова значили больше, чем любой приказ фюрера.

Нойман замолчал. Тишина давила на барабанные перепонки.

— А вы знаете, что я обещал его отцу? — голос Ноймана стал глухим, словно пробивался через толщу воды. — Мы воевали вместе еще в Великую войну. Осень шестнадцатого, под Верденом. Генрих Айдингер был моим командиром, я — его заместителем. Когда он умирал, я держал его за руку. Гансу тогда было всего четырнадцать. И Генрих сказал мне: «Рихард, я не прошу тебя быть ему отцом. Просто береги его. Как сына». И я, как офицер с многовековой родословной конечно же не мог ему отказать, я дал тогда ему слово.

Полковник посмотрел на свои руки. Пальцы мелко и едва заметно дрожали. Он с силой сцепил их в замок, а после мрачно взглянул на подчиненного:

— Я не сдержал слова, Фогель.

Обер-егерь нервно сглотнул, не зная, куда деть взгляд. Эта внезапная откровенность со стороны всегда холодного полковника пугала и вызывала жуткую неловкость. Фогель попытался подобрать слова сочувствия, но они застряли в пересохшем горле.

Нойман медленно поднялся из-за стола. Пружина внутри распрямилась, превратив горечь потери в абсолютный холод.

— Этот Дронов… — медленно произнёс Нойман. — Этот мальчишка со старыми глазами не знает, что он натворил. Он не просто убил офицера Вермахта. Он растоптал мою клятву. И объявил мне личную войну.

Полковник обошел стол.

— Идемте, Фогель. Его уже привезли в часовню при лазарете. Вы сопроводите меня.

Услышав приказ, обер-егерь побледнел. Он тяжело оперся на костыль, с трудом поднимаясь на здоровую ногу.

Путь через внутренний двор к часовне показался Фогелю вечностью. Рядом чеканил шаг адъютант полковника, а сам Нойман шел впереди — прямой, как клинок. В груди Фогеля разворачивался ужас. Он чувствовал спиной чей-то незримый прицел. Предчувствие катастрофы пульсировало в висках громче, чем боль в простреленной ноге.

Часовня встретила их удушливым запахом. Терпкий аромат плавящегося воска смешивался с едкой вонью карболки. На высоком деревянном столе лежал Ганс Айдингер, укрытый сукном со свастикой. Правая сторона его лица, где поработали безжалостные пальцы Дронова, была скрыта под тугой повязкой.

Нойман остановился у изголовья. Он медленно стянул с правой руки перчатку и осторожно коснулся нетронутой щеки убитого.

— Мой мальчик… — тихо произнес полковник, в его голосе прозвучала непривычная, щемящая тоска. — Прости меня, Ганс. Я обещал твоему отцу уберечь тебя. И я подвел вас обоих.

Он на мгновение замолчал, тяжелым взглядом изучая тугую повязку.

— Но я даю тебе новую клятву, — уже тверже прошептал Нойман. — Этот человек заплатит сполна. Все они заплатят…

Полковник выпрямился, неторопливо надел перчатку и резко развернулся. Скорбь исчезла без следа. На Фогеля вновь смотрел холодный, расчетливый офицер.

— Подойдите сюда, Фогель, — стальным тоном приказал Нойман.

Обер-егерь, задыхаясь от накатывающего ужаса, сделал неверный шаг вперед, едва не выронив костыль.

— Смотрите на него, — Нойман схватил Фогеля за ворот кителя и с нечеловеческой силой дернул к столу, заставив нагнуться над телом Ганса. — Смотрите на своего мертвого командира!

— Г-герр полковник… — заикаясь, просипел Фогель, пытаясь отстраниться.

— Вы говорите, что потеряли сознание? — голос Ноймана упал до ледяного шепота. — Вы говорите, что вас ранили? Ранение в ногу не лишает сознания на сутки, Фогель. Вы струсили. Вы упали в грязь, притворились мертвым и скулили от страха, пока этот мальчишка рвал глотку вашему командиру! Вы бросили его! И в том, что он сейчас лежит здесь — ваша прямая вина!

— Нет! Герр полковник, умоляю! — Фогель окончательно сорвался, его глаза забегали в панике, а пот заливал лицо. Цепляясь за жизнь, он выпалил единственное, что могло его спасти: — Я не трус, полковник! Я выжил, чтобы принести вам сведения! Гауптман не успел доложить! У нас есть координаты их базы!

Нойман замер. Хватка на воротнике Фогеля слегка ослабла.

— Говорите немедленно.

— Я уже говорил, мы завербовали бандита! — захлебываясь словами, выложил Фогель. — Он сдал нам отряд Степана Дронова, «Неуловимые мстители». Они базировались в Малиннике! Там стена из зарослей! Понятно, что сейчас они оттуда ушли, не станут же они сидеть и ждать, пока мы нагрянем! Но мы сможем получить новые сведения об их местоположении! В соседнем отряде, у командира Белого, остался этот наш человек. Гауптман повел нас туда, потому что у нас были гарантии! Он знает о передвижениях Дронова и выведет нас на их новый лагерь! Ради этого я полз по болоту, герр полковник! Чтобы передать это вам!

Нойман брезгливо отшвырнул от себя Фогеля. Обер-егерь рухнул на колени, выронив костыль, и тяжело задышал, с надеждой глядя снизу вверх.

— Наш человек в отряде Белого… — Нойман медленно перевел взгляд на адъютанта. Тот уже торопливо строчил в блокноте. — Адъютант! Поднимите последние рапорты покойного гауптмана. Выясните, как организована связь с этим завербованным источником. Мне нужны точные координаты их мест и карты с маршрутами, куда они могли уйти.

— Слушаюсь, герр оберст!

— И еще… Срочная шифрограмма в Берлин. Перебросить в Бобруйск три роты элитных егерей. И свяжитесь со штабом Люфтваффе. Мне нужны две эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Запросите термит и фосфор. Мы выжжем эти леса квадрат за квадратом. Если они прячутся в болотах — мы сожжем и болота.

Полковник опустил взгляд на стоящего на коленях Фогеля.

— Вы молодец, Фогель. Вы передали ценные сведения, — лишенным эмоций голосом произнес Нойман.

Фогель судорожно выдохнул, на его губах появилась жалкая, нервная улыбка облегчения.

— Но как солдат, вы бросили своего командира умирать, — отрезал Нойман, и улыбка на лице обер-егеря вмиг слетела. — Адъютант. Уведите его во двор. Расстрелять за трусость перед лицом врага.

— Нет! Герр полковник! Я принес данные! Пощадите! — истошно закричал Фогель, пытаясь отползти.

В часовню вошли двое часовых и грубо вздернули его за руки.

— Я же вывел вас на них! Нет! Пощадите! — орал Фогель в отчаянии.

Его крики еще какое-то время эхом разносились по коридору, пока тяжелая дверь часовни не закрылась, отрезая звук. Полковник даже не обернулся. Он так и стоял над телом Ганса, глядя на мерцающее пламя свечи. Утонченное лицо аристократа окончательно превратилось в непроницаемую маску. И в этих чертах не осталось ничего, кроме безжалостной готовности мстить и убивать.

Глава 11

Партизанская зона

7 июня 1942 год

Вторые сутки перехода давались нам особенно тяжело. Весь день мы месили черную жижу, с тревогой поглядывая на стариков: те совсем сдали, шли, едва переставляя ноги, и был реальный риск, что отдадут Богу душу прямо здесь, в трясине, так и не дойдя. Каждый мой шаг отдавался в бедре горячо пульсировала, кровь продолжала сочиться из раны. Мне сейчас главное просто дойти, хотя уже и так понятно, что ногу придется латать по-новой.

Позади хрипло дышали мужики. Был черёд Трофима и Николая тащить волокуши, а те совсем отвыкли двигаться, и неудивительно — черт знает сколько времени по погребам отсиживались. Николай то и дело ныл да жаловался, что у него самого нога болит и сил больше нет терпеть. Все норовил бросить волокуши, пытался поменяться с Мартыном или Игнатом. Но Мартын у нас единственный шел с оружием, а Игнат и вовсе вел пленного.

В какой-то момент я обернулся и обдал Николая таким яростным взглядом, что тот сразу осекся, стушевался и торопливо отвел глаза. Да уж, не мужик это вовсе, не солдат и не защитник Родины, а самый настоящий слабак. Скорее всего, толку от него в отряде будет немного, разве что землянки рыть да дрова рубить, хотя и в этом есть своя польза. А с другой стороны, как только мы соединимся с лагерем Белого, им уже вплотную займутся особисты. У партизан с отсиживающимися по чужим подполам окруженцами никто не церемонится, и особисты быстро всю душу вытрясут для тщательной проверки. Живо докопаются, кто он такой на самом деле: обычная трусливая шкура, дезертир или, того гляди, немецкий прихвостень. Вот пусть опер с ним и возится.

Но как бы долго ни тянулся этот проклятый путь, я нутром чуял — мы уже рядом. На раскисшей земле то и дело стали попадаться свежие отпечатки сапог и сломанные ветки. Судя по этим следам, здесь совсем недавно прошла одна из наших групп. Мы наконец-то были у цели.

Последний километр до Черной Гати выжал из нас все соки. Трясина здесь словно взбесилась, не желая отпускать: густая, вонючая жижа мерзко чавкала под ногами, засасывая сапоги по самое колено.

Даже Гром тяжело пыхтел, пробираясь по грудь в ржавой воде, но упорно плыл следом за мной. А за ним тянулась и овчарка. Она потихоньку приживалась, уже не шарахалась от каждого резкого движения, но людей все еще побаивалась и держала дистанцию. Умная собака, чувствовала, что для наших она — чужак, вражеская порода.

Но наконец-то впереди, сквозь марево июньского гнуса, уже отчетливо вырисовывался остров. Та самая спасительная твердыня. Густой сосняк вперемешку с ельником темнел на возвышенности, обещая сухую землю и хоть какое-то укрытие.

Я первым нащупал сапогом твердый корень. Ухватился за мокрую ветку, подтянулся и, подтягивая за собой ногу, выбрался на берег. За мной, отряхиваясь так, что брызги полетели во все стороны, выскочил Гром. Пес тут же насторожил уши, повернув морду к густому кустарнику, а затем оглянулся на воду. Овчарка замялась на мелководье, не решаясь выйти на незнакомый берег, и пугливо прижала уши. Гром посмотрел на нее и тихонько вильнул хвостом, по-собачьи ободряя и подзывая за собой.

Вдруг папоротник впереди качнулся. Палец сам лег на спуск, ствол дернулся на шорох. Мартын тоже мгновенно взял этот куст на прицел, но из зеленых зарослей, бесшумный, как леший, уже выходил дед Макар.

— Свои, свои, — примирительно произнес он.

Он оперся на свою винтовку, как на посох. Гимнастерка у него была сплошной кусок подсохшей болотной жижи, а лицо практически серое от усталости. Зато глаза из-под выцветшей кепки смотрели цепко. Довел все же своих, старый черт.

— Это дед Макар, свои, — бросил я через плечо Мартыну, медленно опуская автомат.

Хотя он и сам уже всё видел и только шумно, с облегчением выдохнул и опустил оружие.

Я, опираясь на костыль, шагнул навстречу. Дед Макар радостно заулыбался и сам потянулся поприветствовать. Мы сдержанно хлопнули друг друга по плечам. От деда привычно тянуло махоркой и болотом.

— Жывы, камандир? — хрипло выдохнул Макар, оглядывая тех, кто следом за мной выбирался из воды на твердую землю. — Дашли, значицца…

— Дошли, — кивнул я. — Как здесь обстановка? Белый прибыл?

— Тутака он, чакае тябя, — дед неспешно полез за кисетом. — Пачытай, усе нашы ужо пачци на месцы. Баб з малыми у глуб вострава адвяли, шоб пад нагами не круцилися. Сакрэты шчыльна сядзяць. Месца тут надежное, гнилае… Немец сюды ни у жысь не сунецца, згине у багне. Кали тропы не знаюць.

Я оглянулся на берег. Мартын, пошатываясь, тянул за руку Нину, Игнат почти волоком вытаскивал из воды бледного, как мел, Войцеха. Грязные, насквозь промокшие, с трудом переставляющие ноги. Дед Макар, увидев пленного, тут же нахмурился и вопросительно взглянул на меня, но меня сейчас беспокоил другой вопрос.

— А Лиза с отрядом дошла? — спросил я.

Пальцы Макара, скручивающие самокрутку, вдруг замерли. Он чиркнул ногтем по бумаге, так и не подняв на меня глаз.

— Няма Лизы, Сцяпан… Не абъявлялася яшчэ яе група.

Сердце ухнуло куда-то под ребра. Она ведь только после ранения. И идти по топям с едва зажившими швами, да еще и тащить за собой людей — задача непростая даже для здорового мужика. Я ни единым жестом не выдал своей тревоги. Не сейчас. Я не имел права на слабость перед людьми.

— Выйдут. Наверняка просто отстали, — твердо сказал я, отрезая все сомнения. — Она упертая. Оставьте секреты на тропе, пусть ждут до последнего.

— Зроблено ужо, — кивнул Макар. И тут его взгляд снова уперся в Игната, который грубо толкнул в спину связанного поляка в изодранной немецкой форме. Войцех споткнулся и рухнул на колени, тяжело глотая воздух.

Макар снова поднял кустистые брови, с усмешкой разглядывая пленного, и перевел взгляд на меня:

— А што гэта за гость таки, камандир? Нейки фриц зусим обскубленный. Неужто у полон узяли, шоб ён наши сухари жрав?

Я подошел к Войцеху, глядя на него сверху вниз. Поляк инстинктивно вжал голову в плечи.

— А это, считай, подарок Белому. Любопытный язык, честно говоря.

— Не густо, — хмыкнул Макар, присматриваясь к жалкой фигуре. — Яки ж з яго язык? Так, язычок. Здохлик нейки.

— Зато поет складно, — мрачно усмехнулся я. — Поляк он. Божится, что у них там в Бобруйске таких же «добровольцев» — поляков, чехов да словаков — целый батальон наберется. И, если верить его соплям, спят и видят, как бы штыки против немцев развернуть. Только, мол, связи с нами у них нет.

Макар присвистнул, почесав щетину:

— Вунь яно што… Значыцца, бунт на карабли наклёвываецца? Дзела…

— Вот Белый пусть сам и решает, что с этой информацией делать, — задумчиво ответил я. — Сам понимаешь, после недавнего нам свежие люди ой как не помешают. Если он про батальон не врет, такой шанс упускать нельзя. Но тут уже политика пошла: захочет — сам допросит, не захочет — в Особый отдел сдаст. Мое дело было эту тушку живьем через болото перетащить.

Макар логику понял сразу.

— Ну, раз такое дело, няхай Белы и ламае галаву. Обрадуецца такому гостинцу.

Тут взгляд старика упал на овчарку. Макар усмехнулся:

— А гэтую што, таксама у палон узяли?

Я усмехнулся в ответ и мотнул головой:

— Нет, эта сама прибилась. Громова зазноба. Так что скоро нам пополнение принесет.

— О як! — крякнул от неожиданности Макар. — Ну ладна, пашли, ён там, Белы, у цэнтры вострава. Зачакауся ужо.

Макар махнул рукой, показывая направление. Игнат грубо вздернул Войцеха на ноги, а Мартын с Ниной взяли под опеку беженцев, направляя их по указанному стариком пути.

Группа медленно потянулась по едва заметной тропе вглубь хвойного леса. Позади надсадно скрипела по корням волокуша с раненым Кастусем. Дети, жавшиеся к подолам матери, испуганно озирались, вздрагивая от каждого шороха веток, но на измученном, грязном лице Глаши я вдруг заметил слабую, робкую улыбку. В ее глазах читалось безмерное облегчение — мы дошли. Наконец-то дошли.

Мы с Макаром пошли чуть впереди. Я, тяжело опираясь на костыль, ковылял за ним. Каждый шаг отдавался глухой болью — после марш-броска шов на ноге предсказуемо разошелся, а штанина заскорузла от засохшей крови.

Макар, заметив, как я припадаю на здоровую ногу, сбавил шаг и неодобрительно покачал головой.

— Табе б да Марыськи адразу, камандир, — проворчал старик, кивнув на мою рану. — Хай бы паглядзела. Вунь як кроу идзе.

— Подождет это, — упрямо мотнул я головой. — Я перевязал надежно. Позже подлатаем. Сначала к Белому.

Дед только вздохнул укоризненно и неодобрительно покачал головой. Явно понял, что спорить со мной бесполезно. Шагая за стариком и стараясь не слишком отставать, я пытался отвлечься от мыслей о том, где сейчас Лиза и что произошло, и просто внимательно осматривался. Пусть издалека из-за кустов и могло показаться, что остров небольшой, но стоило выйти на открытую местность, как он оказался просто огромным, надежным лесным массивом.

Людей здесь было немало. Гораздо больше сотни. Вот она, наша будущая партизанская зона. Сюда уже вывели уцелевших из отбитой у немцев деревни Возрождение, теперь вот добавились наши спасенные из Денисовки. Но места здесь хватит всем: и тем, кто уже пришел, и тем, кого мы еще спасем. В стороне, за соснами, виднелись широкие сухие прогалины — там мужики из отряда Белого уже деловито прикидывали, как раскорчевать землю под посадки. Жизнь продолжалась, и людям нужно было как-то кормиться, пускать корни даже здесь, в глухих болотах.

Заприметил я среди них и Филиппка. Он прятал поврежденную руку под гимнастеркой. Увидев меня, резко замолк на полуслове, нервно усмехнулся и приветственно качнул головой. Я поприветствовал его холодным кивком в ответ.

То там, то здесь сквозь деревья проглядывали наспех сооруженные шалаши из лапника, рылись первые землянки. На кустах сушились портянки и выстиранное тряпье. Партизаны из отрядов Белого сидели на поваленных стволах, привычно чистя оружие, чуть поодаль у импровизированного лазарета тихо переговаривались раненые.

И само присутствие такого количества своих людей, этот сдержанный гул сотен голосов, плач младенца где-то вдалеке и родной, деловитый лязг оружейных затворов дарили чувство защищенности. Мы были дома.

Командный пункт Белого располагался в самом центре острова, под густыми лапами вековой ели. Ни шатров, ни землянок здесь соорудить еще не успели — штабом служила просто натянутая от дождя плащ-палатка, да пара ящиков из-под патронов вместо стола и стула.

Белый стоял к нам спиной, сосредоточенно склонившись над развернутой картой. Услышав шаги, он тут же обернулся. Тяжелый, исподлобья, взгляд командира скользнул по моей фигуре, на секунду задержался на самодельном костыле, затем опустился на пропитанную кровью и болотной грязью штанину. Густые брови сошлись на переносице.

— Сильно зацепило? — вместо приветствия хрипло спросил он.

— Жить буду. Кость цела, только мясо порвало, — спокойно ответил я, стараясь держаться прямо, насколько позволяла раненая нога. — Зашьем — и как новенький буду, командир.

Белый хмыкнул, хотя в глазах на миг мелькнула тревога. Он достал из кармана потертой гимнастерки портсигар.

— Садись, вояка. Докладывай. Как это тебя угораздило?

Я, осторожно подтягивая ноющую ногу, опустился на предложенный ящик и со вздохом вытянул ее.

— Снова егеря. Элита, мать их… — я поморщился. — Вышли прямо на нас у Малинника, сработали чисто. Акима живьем взяли, гниды. Специально, чтобы меня выманить. Очень уж их командир на меня зуб имел, личные счеты… Ну, теперь и лежит где-то там, гниет в болоте.

Белый чиркнул спичкой, прикурил, не сводя с меня глаз.

— И?

— Ну, парня мы, как понимаешь, отбили, — я пожал плечами. — Командира их, как я уже сказал, я кончил. А вот второй… ушел, гад. Мы его почти достали, подранили, но он как сквозь землю провалился. Но главное… они точно знали, где мы засели. Явно целенаправленно шли в Малинник. И ждали нас там в засаде, пока на детей случайно не наткнулись.

Белый выпустил струю сизого дыма, лицо его окаменело:

— Понял тебя. По потерям что?

Я сглотнул вязкую слюну.

— Убитых нет. Лизу, правда, зацепило… пулевое в плечо. Ну и меня вот, оцарапали. Она с еще одной группой идет, беженцев ведут. Только задерживаются они что-то, командир. Не нравится мне это… Может, отправим ребят им навстречу? На всякий случай.

Белый едва заметно кивнул, уловив мое беспокойство, но развивать тему не стал. Война не терпит долгих сантиментов. Он перевел взгляд на поляка, которого Игнат держал за шкирку в паре метров от нас.

— Ну, а это что за чудо в перьях? — усмехнулся он в усы.

— Язык. Войцех, — я кивнул на затравленно озирающегося пленного. — Из Бобруйского гарнизона. Божится, что немцы всех своих кадровых на фронт выгребли, а на охране оставили всякую солянку — чехов, словаков, поляков. Говорит, там бардак полный. Чуть ли не весь батальон готов немцам глотки резать, если мы им связь наладим и гарантии дадим. Понятно, что делить на десять надо, но если не чешет…

Белый прищурился, разглядывая сжавшегося Войцеха.

— Поляк, значит… — командир задумчиво потер небритый подбородок. — Это очень кстати, Степан. Людей у нас сейчас очень не хватает, каждый ствол на счету. Если он правду говорит, это может быть серьезное пополнение.

Он повернулся к Игнату и велел:

— Передай его моим ребятам. Пусть свяжут покрепче, к сосне вон привяжут и часового приставят. Глаз с него не спускать!

Затем Белый обернулся и зычно окликнул кого-то из своих бойцов:

— Григорий! А ну, сбегай за особистом, найди его живо. Пусть с этой птицей поработает. — И, повернувшись ко мне, он добавил: — Человек Лебедева здесь. Он с такими кадрами как раз разговаривать умеет, быстро всю дурь вытрясет и узнает, где там правда, а где сопли.

Когда Игнат увел пленного, Белый подошел ближе. Затушил окурок о каблук сапога и как-то непривычно мягко посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Степан… Мы сегодня ночью радиограмму получили с Большой земли. Этот особист и принес весточку.

Я подобрался, по привычке уже ожидая очередных плохих новостей.

— Детей, которых мы из Красного Берега вывели… — Белый сделал паузу. — Переправили их. Живы они и теперь в безопасности. Сейчас уже в глубоком тылу, в эвакуации. Мне из штаба передали благодарность. Тобой там тоже очень довольны.

Я медленно выдохнул. Где-то там, за линией фронта, эти напуганные пацанята и девчонки будут просто жить. Столько маленьких жизней спасено в этой реальности. Ради одного этого стоило месить здесь кровавую грязь.

— Мы их всех вместе вытащили, командир, — ответил я.

— Если б ты меня тогда не дожал, не спасли бы, — Белый положил тяжелую руку мне на плечо. — Многие из них уже начали новую жизнь. Я хотел, чтобы ты это знал. И это… знаешь, хоть как-то оправдывает то, что я в той операции половину своих парней в землю положил.

Его голос дрогнул, прозвучав глухо и надтреснуто. По помрачневшему лицу командира было видно, что эта страшная цена до сих пор не дает ему покоя, и он тяжело горюет по каждому погибшему бойцу.

Я только кивнул. Слова здесь были не нужны.

Белый убрал руку. Мягкость из его взгляда исчезла без следа, уступив место привычной жесткости. Он оглянулся, проверяя, не греет ли кто уши, и шагнул ко мне вплотную.

— Но у меня тут тоже не все гладко. И то, что ты рассказал про засаду в Малиннике, только подтверждает мои опасения. Думаю, тебе уже доложили, что накрыли наш тайник у Горелого пня. Мои ребята еле ноги унесли. Кто-то сливает информацию, Степан. Немцы бьют слишком точно. У нас завелась крыса. И сдается мне, пришла она вместе с тобой.

Он сурово уставился на меня. Я подобрался, мигом забыв про ноющую ногу. Встретил тяжелый взгляд командира в упор.

— Обоснуй. У меня половина людей — пацаны да девчонки, которых мы из Красного Берега вытащили. Они в том лагере ад прошли. Какой им резон нас сдавать?

— Резон всегда найдется. Страх, например, — жестко отрезал Белый, нависая надо мной. — Жить всем хочется. Немцам ничего не стоит припугнуть кого-то из малолеток расстрелом матери или сестер, что в деревнях остались. Вот кто-то и сломался. Да и абвер не дремлет — они могли легко затесать в толпу беженцев своего шпика, а ты и уши развесил. А факты простые: до вашего появления у нас тайники не горели и егеря в засадах не сидели! Ты за каждого своего головой поручишься?

— А ты за своих? — я не отвел взгляда, отвечая стальным тоном и с трудом выпрямляясь, опираясь на здоровую ногу, чтобы не смотреть на него снизу вверх. — Раз пошел такой разговор, присмотрись-ка к своему Филиппку. Крутится, вынюхивает, ведет себя так, словно крыса, а не партизан. За Малинник он тоже спрашивал.

Белый потемнел лицом, скулы нервно дернулись.

— Ты на моих людей собак не вешай. Филиппок со мной с первых дней, он еще под Минском немцев бил, когда ты…

— Это сейчас не имеет значения, — жестко перебил я, не собираясь сдавать назад. — Я говорю то, что есть. Кто-то сливает информацию. И если мы сейчас начнем друг с другом грызться и выгораживать «своих», нас тут всех по одному передушат.

Мы несколько секунд сверлили друг друга тяжелыми, полными обоюдного недоверия взглядами. Наконец, Белый глухо рыкнул, шумно выдохнул и отступил на шаг.

— Ладно, — он резко рубанул ладонью воздух. — Остынь. Будем смотреть в оба. За своими я сам пригляжу, а ты со своих глаз не спускай. И новых надо всех тщательно пробивать. Никаких лишних разговоров. Пока есть время, будем закрепляться здесь. Немцы в болота сунуться побоятся, техника здесь не пройдет. Начинаем обустраивать мирную жизнь, советскую впасть восстанавливать на нашей земле. Дозоры на все подходы, секреты по периметру. Будем жить и бить их отсюда.

Он посмотрел на мою пропитанную кровью штанину.

— А теперь давай к Марии дуй. Пусть обработает как следует. Ты мне нужен живым и на двух ногах. Выпол…

Он не договорил.

Со стороны лесной тропы, ведущей вглубь острова, вдруг послышался шум. Затрещали ветки, раздались тревожные, сбивчивые голоса наших дозорных.

Я резко обернулся. Из зарослей, тяжело ступая по вязкой земле, выходили остатки нашего отряда и последняя группа с беженцами. Измученные, оборванные. Впереди шла Роза — лицо белее мела, в глазах застыла жуткая смесь паники и безнадежности.

Сердце ухнуло куда-то под ребра. Холодная волна прокатилась по спине. Я начал лихорадочно выискивать в толпе знакомый силуэт.

И увидел ее.

Двое партизан тащили на импровизированных носилках из плащ-палатки и жердей обмякшее тело. Запрокинутая голова, разметавшиеся по грязному брезенту коротко обрезанные темные волосы, безвольно свесившаяся смуглая рука.

Лиза.

В глазах у меня резко помутнело. Боль в ноге куда-то исчезла, напрочь стертая диким выбросом адреналина. Забыв про рану, про Белого и недавний спор, я рванул вперед. Спешно перебирая костылем я бросился к носилкам, тяжело хромая и оступаясь, видя перед собой только ее бледное, безжизненное лицо.

Глава 12

Партизанская зона

7 июня 1942 года

Гимнастерка на ее груди и плече была насквозь пропитана чем-то страшным. Рана после двухдневного тяжелого перехода воспалилась, и теперь вокруг бурого пятна запекшейся крови расползались влажные желтоватые разводы начавшегося заражения. Сама она казалась такой маленькой, пугающе хрупкой, словно надломленная веточка. Черты лица страшно заострились, впали, а кожа стала мертвенно-восковой, будто в ней не осталось ни кровинки. Абсолютная, пугающая неподвижность.

Первой мыслью, резанувшей по оголенным нервам, было жестокое и безнадежное: «Она мертва».

Я рухнул на колени рядом с носилками, выронив костыль. Внутри все заледенело, но в следующую секунду Лиза тяжело и надсадно вздохнула. Ее губы, потрескавшиеся и запекшиеся от жара, чуть дрогнули. Жива! Меня аж качнуло от внезапного, захлестнувшего с головой облегчения. Не помня себя, я схватил ее горячую ладонь, сжал в своих пальцах. Девушку била мелкая дрожь.

— Лиза… Лиза! — хрипло позвал я.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стояла Роза. Девушку саму колотило, она размазывала по конопатому лицу грязные слезы и сбивчиво, захлебываясь, пыталась объяснить:

— Мы шли… два дня по этим болотам, без привалов почти. А она вчера оступилась, упала неудачно. Рана открылась, кровь пошла. Мы пытались перевязать… как могли, но к ночи жар начался… Она идти сама уже не могла, бредила всю дорогу. Мы ее несли… Командир, она же… Она ведь не умрет, да?

— Даже думать об этом не смей, — категорично отчеканил я. — Не умрет. Она сильная, она выкарабкается.

Роза вздрогнула от моего резкого тона, сжалась и виновато потупила взгляд. Ее грязные пальцы нервно скомкали край рубахи. Меня тут же кольнуло отрезвляющим пониманием: перегнул. Сорвался на девчонку от собственного бессильного страха. В чем она-то виновата? Они и так сделали невозможное — на себе ее по болотам вытащили. Я хотел сказать хоть что-то ободряющее, сгладить свою грубость, но не смог. Горло сдавило так, что стало не продохнуть.

— А ну, разошлись! Дайте пройти, кому говорят! — раздался резкий, властный женский окрик.

Расталкивая бойцов, к носилкам пробилась Марыська, а следом за ней спешила перепуганная Нина. Марыська с ходу упала на колени с другой стороны носилок.

— А ну, отвернулись все! — рявкнула она на столпившихся мужиков, берясь за ворот изодранной гимнастерки Лизы.

Марыська бросила на меня мрачный, красноречивый взгляд — мол, и тебя это тоже касается, отвернись. Но я посмотрел на нее так горько и непреклонно, что она мгновенно поняла: спорить бесполезно, я не сдвинусь с места. Фельдшер только поджала губы и ловкими, привычными движениями распахнула ткань, не обращая внимания на запекшуюся кровь.

— Плохо дело, — констатировала она, оглядывая воспаленные, сочащиеся желтоватым гноем края раны. — Заражение пошло. Нина, бегом в санчасть! Готовь кипяток, чистые бинты. Достань стрептоцид, у нас там на самом дне пара порошков оставалась. И спирт тащи!

Партизаны вновь подхватили носилки, понесли к санитарной землянке. Я, опираясь на костыль, тяжело похромал следом. Страх парализовал все чувства, оставив вместо них лишь холодную, пульсирующую сосредоточенность. Я просто брел за покачивающимися носилками, глядя перед собой не отрываясь, и наглухо запретил себе даже допускать мысль, что мы можем ее потерять.

Когда Лизу опустили на наскоро набросанный лапник, прикрытый плащ-палаткой, я уже был рядом. Марыська без промедлений начала обрабатывать рану. Лиза тихо застонала в беспамятстве, заметалась. Я машинально перехватил ее горячую, влажную от пота руку, крепко сжал в своей ладони. В груди от волнения всё буквально выкручивало. Сейчас я бы не раздумывая подставил себя под пули или отдал собственную руку под нож без наркоза, только бы перелить в нее свои силы, заставить дышать спокойно. Вытянуть ее, поставить на ноги любой ценой.

Внезапно Марыська подняла на меня колючий, пронизывающий взгляд. Окинула с ног до головы, задержавшись на моей ноге, на которой вновь проступала свежая кровь от резкого падения на колени.

— А ты чего тут встал над душой? — рыкнула фельдшер. — Сам такой, что краше в гроб кладут. Нина! Обработай командиру Дронову ногу, пока он тут в обморок не рухнул.

— Там… Ему же, там ведь шить, наверное, надо… — нерешительно промямлила девушка, испуганно глядя на мою пропитавшуюся кровью штанину.

— Оставьте, — резко отмахнулся я. — Сначала ее вытащи. Моя рана подождет.

— Я сказала — Нина займется! — жестко отрезала Марыська. — Зашивать потом буду, как с ней закончу, а пока пусть хоть промоет и тугую повязку наложит, чтоб ты кровью не истек у меня на глазах!

Пришлось опуститься прямо на землю, чтобы не путаться под ногами. Я расстегнул ремень и кое-как спустил задубевшие от крови штаны, обнажая бедро. Нина суетливо принялась за перевязку, тихо ахая от вида глубокой, рваной раны, а я, до скрежета стиснув зубы, просто смотрел на Лизу, не отрывая взгляда от ее заострившегося лица.

Когда Нина наконец туго перетянула мне ногу бинтами, я невольно вновь потянулся к руке Лизы. Осторожно обхватил тонкое запястье — мне нужно было просто чувствовать биение ее пульса. Этот слабый, но упрямый ритм под моими пальцами был сейчас единственным, что удерживало меня на краю здравого смысла.

И тут боковым зрением я уловил движение. У входа стоял Белый. Его цепкий, немигающий взгляд был устремлен прямо на мои пальцы, сжимающие запястье Лизы. Это сработало хлеще любой оплеухи, мгновенно срывая пелену с рассудка.

Я — командир. Суровые законы партизанского леса не прощают сантиментов. Для отряда я обязан быть кремнем, беспристрастным вожаком, для которого нет ничего личного. Как только бойцы почуют, что командир потерял голову и готов послать людей на убой ради одной девчонки — всё, конец дисциплине. Никто не имеет права видеть, как меня сейчас ломает изнутри.

Я заставил себя медленно разжать оцепеневшие пальцы и отпустил ее руку. Опираясь на костыль, с трудом поднялся, проигнорировав пульсирующую боль в свежеперевязанном бедре. Натянул на лицо привычную маску непроницаемого спокойствия.

Белый молча кивнул в сторону выхода. Я похромал за ним.

Мы отошли на несколько шагов вглубь лагеря, растворяясь в ночном полумраке. Белый неторопливо достал кисет, свернул самокрутку, чиркнул трофейной зажигалкой. Затянулся, пряча глаза за сизым дымом.

— Устав, да и суровый наш быт, таких привязанностей не терпят, — голос Белого звучал размеренно, но очень веско. — И знаешь почему? На войне голова должна быть холодной. Дашь слабину, пожалеешь одну — весь отряд положишь. По законам военного времени должен я вас по разным углам развести. Чтоб дисциплину не разлагали.

Я хмуро кивнул.

— Знаю. Сам бы за такое с любого три шкуры спустил. Командир себе не принадлежит.

Белый невесело усмехнулся, взглянул на меня и замолчал. Проследив за его взглядом, я увидел, как от скрытого земляного очага к санитарной землянке торопится Нина. В руках она несла котелок, от которого в ночной сырости валил густой пар. Я смотрел на этот белый шлейф и до побеления костяшек сжимал кулаки: раз понесли кипяток, значит, Лизу прямо сейчас пытаются вытащить с того света.

— Но мы в лесу, а не в казарме, — уже мягче добавил Белый. — И я не слепой. Смерть каждый день перед глазами, жить хочется… всё понимаю. Но заруби на носу: она для тебя в первую очередь — боец. А ты ее командир. Держи себя в руках.

Он бросил окурок под ноги и тяжело вдавил его каблуком сапога в сырую землю.

— А за Алеся — отдельное спасибо, — он поднял на меня взгляд. — Мы ж его заочно похоронили уже. Я как его живым увидел — глазам не поверил. Дед Макар потом рассказал, как вы с псом его вытащили…

Я мотнул головой, отмахиваясь от похвалы.

— Не до того сейчас. Крысу нам искать надо. Того, кто схрон немцам сдал. Сами они на него выйти не могли — навели. Окруженцев этих новеньких, Трофима с Николаем, надо бы по-хорошему в оборот взять. Я с ними говорил, конечно… Трофим вроде мужик надежный, а вот Николай — скользкий какой-то. Да и вообще за всеми приглядывать надо. С дедом Рыгором и Макаром переговорите, они как раз за денисовскими присматривают, там тоже народ разный. Не хватало еще, чтоб эта гнида немцев сюда привела. Особистов на каждого не напасешься, самим копать придется.

Я сделал паузу, в упор посмотрев на командира.

— И если позволишь, за Филипком твоим я все же присмотрю, проверочку ему устрою. Не обессудь. Если я не прав — извинюсь, но пока лично каждого не перетрясу, наизнанку не выверну — не успокоюсь. Гниду я найду.

Белый коротко хмыкнул, окинув меня долгим, оценивающим взглядом:

— Ты на себя сначала посмотри, следователь. В порядок себя приведи, сил наберись. Иди поешь, у котлов варево готово, а потом к Марысе топай. Она как раз с Елизаветой закончит и тебя зашьет. А уж после — спать. Лица на тебе нет, краше в гроб кладут.

Я мрачно кивнул, хотя прекрасно понимал: пока не буду уверен, что с Лизой всё в порядке, глаз сомкнуть не смогу.

— Завтра дел невпроворот будет, — продолжил Белый, возвращаясь к деловому тону. — Лагерь обустраивать по уму надо: землянки углублять, маскировку перепроверить, секреты расставить так, чтоб ни одна чужая душа к нам не подобралась. Так что давай, выполняй приказ. И не изводи себя раньше времени. Лекарств у нас, сам знаешь, почитай что и нет, но девчонка она крепкая. Выкарабкается.

Я тяжело кивнул и, перенося вес на костыль, захромал к полевой кухне, стараясь не тревожить простреленную ногу. На лес опускалась глухая ночь. Наш сухой островок посреди топких болот жил своей тихой, тревожной жизнью. Беженцы кучковались кто где. Настоящие землянки вырыть еще не успели, чернели только неглубокие котлованы, поэтому большинство устраивалось на ночлег прямо под открытым небом, набросав на землю елового лапника да какого-то тряпья. В темноте слышался приглушенный говор, кто-то тихо возился с обувкой.

Я даже не понял, чьи именно руки сунули мне помятый жестяной котелок с горячей похлебкой. Жидкий, сваренный с жестокой экономией бульон, в котором плавала горстка пшена да пара мясных волокон, пах так, что в мирное время я бы слюной захлебнулся. Но сейчас варево вставало поперек горла. Я тяжело опустился на поваленный ствол, на автомате хлебая кипяток деревянной ложкой, а сам не сводил глаз с брезентового полога санитарной землянки. Сидел, напружинившись всем телом, готовый сорваться по первому зову. Хотя прекрасно понимал: от меня сейчас не зависит ровным счетом ничего. Там, за куском старого брезента, шла своя битва со смертью, в которой я был абсолютно бесполезен. Оставалось лишь глотать безвкусную жижу и отчаянно верить, что она справится.

Неподалеку, возле корней вывернутого дерева, суетились Петька с Акимом, пытаясь выманить спрятавшуюся в яме трофейную овчарку. Собака жалась к земле, недоверчиво скалилась, но носом водила жадно — пацаны на длинной палке совали ей размоченный в похлебке сухарь.

— Давай Фрицем назовем! — пискляво горячился Петька. — Вон скалится как злобно!

— Дурак ты, Петька, — авторитетно осадил его Аким, всем своим видом показывая, кто тут главный. — Какой он Фриц? Он теперь наш, партизанский. Значит, имя должно быть правильное. Будет Абрек!

— Скажешь тоже — Абрек! — фыркнул Петька. — Не подходит ему Абрек, это тоже не нашенское какое-то.

— Давай тогда лучше Буран! Или Дозор! — воскликнул Аким. — Смотри, ухи как торчат. Иди сюда, Дозор, не бойся…

Я про себя усмехнулся. Спорят, имя геройское кобелю подбирают. Невдомек пацанам, что грозная немецкая овчарка — сука, да еще и брюхатая. Но вмешиваться и портить им радость я не стал. Смотрел на их возню, и на душе становилось как-то щемяще тепло. Вокруг кровь, смерть, мы каждый день по лезвию ножа ходим, а они… всё равно остаются детьми. Спорят вот, собаку приручают. Пусть хоть капля нормальной, мирной жизни будет у них посреди всего этого лесного ада.

Краем глаза я уловил движение на другой стороне поляны. Лебедевский особист, сухопарый и по-хищному собранный, уводил куда-то в глубь чащи того самого поляка-перебежчика. Белый стоял у своей землянки и внимательно, тяжело провожал их взглядом. Значит, началось. Сейчас ляха будут колоть всерьез.

Вдруг полог санитарной землянки откинулся, выпустив наружу тусклый желтый свет коптилки. Наружу вышла Марыся. Она вытерла руки о кусок серой ткани, устало окинула поляну взглядом и, заметив меня, молча кивнула. Подманила глазами, мол, давай, твоя очередь.

Я бережно пристроил котелок с недоеденной похлебкой на поваленное бревно, ухватил костыль и, хромая, почти бегом направился к ней.

В землянке пахло кровью, кипяченым тряпьем и хвоей. Я сразу же нашел ее взглядом. Лиза лежала на топчане из елового лапника, укрытая чьей-то шинелью. Бледная, как мел, с испариной на лбу, но сейчас дышала ровно. И это ее спокойное, размеренное дыхание подействовало на меня лучше любого лекарства — отлегло от сердца, словно тяжелый камень свалился с души.

Марыся усадила меня на чурбак. Я, кривясь от боли, стянул штаны, обнажая наспех перетянутое бедро, и она принялась разматывать пропитавшуюся кровью повязку, сурово предупредив, чтобы я не дергался. Было дьявольски больно, когда она промывала рану и накладывала швы, но я старался не обращать на это внимания. Я смотрел только на Лизу.

Вдруг ее ресницы дрогнули. Она медленно открыла глаза, с трудом сфокусировала взгляд на мне. И на ее бескровных губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Я подался вперед, забыв про зашиваемую ногу, да так резко, что Марыся сердито цыкнула на меня.

— Ты как? — только и смог выдохнуть я.

Лиза чуть повернула голову. Голос у нее был тихий, шелестящий, словно ветер в сухой траве:

— Мне сон снился… Будто мы в Ленинграде. Лето, солнце светит, птицы поют, и мы гуляем по Летнему саду. Жарко так. И мы едим мороженое… знаешь, такое, в вафельных стаканчиках, с кремовой розочкой наверху.

Она перевела дыхание, сил говорить у нее было совсем мало.

— А потом… потом я познакомила тебя со своими. С братом, с мамой… и с папой.

Я осторожно протянул руку и накрыл ее тонкие, холодные пальцы своими.

— Мы обязательно там погуляем, — твердо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Вот выгоним эту мразоту с нашей земли, приедем в Ленинград, и я угощу тебя самым вкусным мороженым. Каким только захочешь. Три порции сразу возьмем.

Она слабо сжала мои пальцы в ответ и, закрыв глаза, кажется, снова провалилась в спасительный, лечебный сон. Но улыбка так и осталась на ее лице. А у меня в этот миг на душе окончательно отлегло.

— Всё, командир, готово, — негромко сказала Марыся, завязывая узел на свежем бинте. — Жить будешь. Главное — грязь не занеси. Иди. Ей спать надо, а тебе тем более.

Когда я выбрался наружу, лагерь уже окончательно погрузился во мрак. Где-то в стороне у штабной землянки я заметил силуэт особиста, направляющегося к Белому. Не с официальным докладом, конечно — у безопасников своя вертикаль и свое начальство, тот же Лебедев, — но ввести командира отряда в курс дела и поделиться тем, что удалось вытрясти из ляха на допросе, он был должен.

Впрочем, мысли об особистах, перебежчиках и планах на завтра вдруг разом выветрились из головы. А дел предстояло невпроворот: нужно было обустраивать партизанскую зону, налаживать нормальный быт, вылавливать предателей и ненадежных, да и Филиппку этому следовало устроить серьезную проверку… Но всё это завтра. Всё только завтра.

Тело вдруг налилось неподъемной тяжестью, суставы заныли, а перед глазами поплыли мутные круги. Адреналин, гнавший меня вперед весь этот бесконечный день, окончательно выгорел. Я понял: если немедленно не найду куда приткнуться, то просто рухну носом в мох прямо здесь, на тропинке.

Опираясь на костыль, я медленно побрел в темноту, высматривая свободное место для ночлега. Возле раскидистого куста заметил Грома. Пес приподнял лобастую голову и негромко стукнул хвостом по земле, будто подзывая к себе — мол, иди сюда, тут удобно. Неподалеку от него, свернувшись калачиком, уже мирно спала овчарка. Я с трудом опустился рядом с собаками на настеленный лапник, осторожно вытянул гудящую ногу и, едва закрыв глаза, мгновенно провалился в темную, без сновидений, пустоту.

Глава 13

Партизанская зона

8 июня 1942 года

Утро выдалось по-летнему парным. Густой, белесый туман плотно укутал наш остров среди болот. Лагерь только-только начал неохотно просыпаться: зашуршал лапник, послышался глухой, надсадный кашель, негромкий говор.

Я с трудом поднялся, морщась от прострелившей бедро боли, нащупал костыль и первым делом направился к санитарной землянке. У входа меня встретила Марыська. Под глазами фельдшера залегли глубокие темные тени, при этом взгляд был спокойным и лишь слегка уставшим.

— Спит она, — тихо, предупреждая мой вопрос, сказала Марыська. — Жар к утру спал. Выживет твоя девчонка, молодой организм свое берет. Но крови много потеряла, слабая совсем. Не суйся туда пока, пусть отдыхает.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие грудь со вчерашнего дня, наконец-то разжались. Она выживет. А как иначе? А иначе быть не может.

Кивнув Марыське с благодарностью, я развернулся, окинув взглядом лагерь. Несмотря на ранение, отсиживаться я, конечно же, не собирался. Нужно было срочно занять руки и голову работой. Тем более что нам предстояло не просто вырыть ямы в земле, а с нуля наладить быт огромной толпы людей в невыносимых условиях так, чтобы нас не выкосили болезни и первый же немецкий рейд. И тут мой опыт из будущего мог спасти не одну жизнь.

Я нашел Белого у недостроенного штабного шалаша. Командир хмуро изучал развернутую на пне карту, прихлебывая варево из помятой, закопченной жестяной кружки — судя по запаху, заварили еловую хвою с брусничным листом. Неподалеку особист вполголоса, напряженно диктовал текст радисту, склонившемуся над передатчиком, — судя по всему, готовили шифровку своему начальству.

— Товарищ командир, разговор есть, — я подошел, шаркнув костылем по сырой земле.

Белый поднял на меня воспаленные глаза, коротко кивнул:

— Садись, Степан. В ногах правды нет. Кстати, что там с твоей ногой?

— Терпимо, — отмахнулся я. — Видел, особист вчера к тебе заходил. Какие новости? Поверил поляку насчет батальона?

Командир отставил кружку и понизил голос:

— Поверил. Лях не врет, похоже. Твоя правда, расклад подтверждается: целый батальон шуцманов из неблагонадежных готов к нам с оружием уйти. Офицерье тамошнее ищет выход на партизан. Операция предстоит серьезная.

— Риск колоссальный, — задумчиво кивнул я. — Если это подстава абвера, они нас тут всех положат.

— Вот именно. Особист сейчас шифровку Лебедеву готовит, а тот уже на Центральный штаб выйдет. Такую ораву принять — тут без прямой отмашки из Центра добро на переход не дадим. А перебежчик пока под охраной сидит, особист приказал беречь его как зеницу ока — для связи с их подпольем понадобится. Но это дела штабные. У нас своих забот сейчас полон рот.

— Я как раз по этому поводу и пришел, — согласился я, возвращаясь к насущному. — Лагерь обустраивать надо, и делать это с умом, иначе нас без всяких немцев тиф и дизентерия сожрут. У нас беженцев полно: дети, старики, бабы.

Белый чуть прищурился, окинув меня слегка снисходительным взглядом. Уважение ко мне у него, конечно, было, но сейчас командир смотрел на меня как на пацана, который вдруг решил поиграть в большого начальника и взялся учить старших. Впрочем, длилось это всего секунду, затем Белый подобрался, взгляд его снова стал жестким, деловым.

— Верно, — коротко кивнул он. — Пора людей в чувство приводить.

Он обернулся к дежурному бойцу:

— Кликни-ка сюда командиров взводов, отделений и старших от беженцев. Да завхоза нашего, Кузьмича, с Марыськой позови. Живо! Собрание.

Минут через десять вокруг штабного пня собрался костяк отряда. Хмурые, уставшие мужики слушали внимательно. Подтянулся дед Макар и староста Рыгор. Подошла Марыська, следом приковылял хитроватый, по-хозяйски прижимистый завхоз и главный кашевар Кузьмич, цепко стреляя глазами по сторонам.

Белый обвел собравшихся тяжелым взглядом.

— Докладывайте коротко. Что у нас по запасам? Кузьмич?

Завхоз крякнул, почесав небритую щеку, и хитровато прищурился:

— Да жить можно, товарищ командир. С голоду не попухнем. С мясом порядок — тушенка с тех коров, что Неуловимые нам заготовили, почитай, почти не тронута. И соль имеется, спасибо им же. Крупы с мукой, конечно, не горы, но беженцы не с пустыми руками пришли, кое-что из своих запасов в общий котел сгрузили. Растянем пока.

Тут Кузьмич вдруг оживился, по-хозяйски потирая руки:

— А главное — деревенские семян с собой припрятали! Картохи немного на посадку, морква, бураки, зелень всякая. Остров-то у нас вон какой здоровенный! Вон там, — он махнул рукой куда-то за деревья, — землицы сухой вдоволь, паши не хочу! Раскопать бы это всё по-быстрому да засадить. Лето на дворе, земля влажная, попрет только так! А если б нам еще где семян раздобыть, мы б тут такие огороды развернули — к осени со своим знатным приварком будем, горя не узнаем!

— Добро. Места под делянки выделим, дело это хорошее, нужное, без этого никак, — кивнул Белый. — Что с медициной? — командир посмотрел на Марыську.

— Бинты еще есть, но расходуются очень быстро, раненых-то много, — устало ответила Марыська. — Из медикаментов одни крохи, йода мало, спирта две фляжки. Если хворь пойдет — лечить нечем.

— Ясно. Что скажешь, Рыгор? — Белый перевел взгляд на старосту. — Как ваши люди?

— Измотаны сильно, товарищ командир, натерпелись страху, пока от карателей уходили да по лесу и болотам шли, — тяжело вздохнул Рыгор. — Но на ногах пока стоят. Бабы да старики, кто покрепче, готовы за работу браться, только скажите.

— И тое дзела. Без работы у лесе хутка скиснеш, — степенно вставил дед Макар.

— Даром свой хлеб тут никто есть не собирается, — подтвердил Рыгор, возвращая взгляд к командиру. — К любой работе приспособим.

— Значит так, товарищи, — Белый выпрямился. — Как все уже поняли, лагерь разбиваем здесь, на острове. Место это надежное, мы его с Макаром уже давно присмотрели и обсудили, но расслабляться, разумеется, сейчас не время. Работы непочатый край. Перво-наперво: копаем землянки, обустраиваем скрытые схроны для провизии. Саперы, на вас секреты и минирование всех подходов со стороны гатей. Костры днем не жечь категорически, чтоб немецкая авиация не срисовала дым! Рыгор, берешь гражданских — организуешь заготовку дров и лапника.

Раздав основные распоряжения своим людям, Белый повернулся ко мне. В его глазах мелькнула легкая усмешка с явным подтекстом: «ну давай, раз уж вызвался нас уму-разуму учить»:

— Тут у Дронова тоже мысли есть, как нам быт по уму устроить, чтобы не передохнуть всем. Давай, Степан. Говори. А после уже сам своим орлам-подросткам задачи нарезай.

Я сунул руку в карман, достал пучок сероватого мха и растер его между пальцами. И спокойно произнес:

— Первое — медицина. Насчёт бинтов и ваты. — Я перевел взгляд на сидящую рядом Марыську. — Надо бы пацанам и свободным бабам собрать вот этот белый болотный мох. Вроде его тут сфагнумом или «белым мхом» кличут. Его тут навалом. Сушим его у скрытых очагов. Он кровь и гной впитывает в разы лучше ваты, а главное — заразу убивает не хуже йода с карболкой. Раны гнить не будут.

Белый искренне удивился, разглядывая пучок в моей руке:

— Мох? Слыхал, конечно, от дедов, что к ранам прикладывали, но чтоб прямо вместо ваты использовать… Ну дела. Слыхала, Марыська? Организуй баб.

Марыська недоверчиво посмотрела на меня, затем перевела удивленный взгляд на мох:

— Слышала я про такое… Бабки в деревнях так делали. Да и в народной медицине, говорят, помогает, когда ваты нет. Ладно, попробую, раз такое дело.

— Вот и отлично, — кивнул Белый. — Что-то еще?

Я кивнул:

— Второе — это гигиена, — продолжил я всё тем же размеренным тоном. — Нужно ввести такой закон: нужники копать строго ниже по течению ручьев и в отдалении. По кустам нужду не справлять. За нарушение — расстрел перед строем, иначе вся эта орава загадит воду, и мы сляжем с кровавым поносом.

Белый снисходительно усмехнулся:

— Да будет тебе нас стращать. Мы тут, чай, не первый день воюем, без сопливых знаем, где нужду справлять.

Я пропустил его подначку мимо ушей. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я просто продолжил говорить обычным, деловым тоном:

— Ещё нужна вошебойка. И чем быстрее, тем лучше. Берем самую большую железную бочку из тех, что притащили, на дно кидаем камни, раскаленные в костре, плескаем воды, и сверху на решетку одежду складываем. Пар вшей и гнид убивает насмерть. Если у нас тут начнется тиф — это приговор всему отряду. Каждого новенького, каждого беженца надо прогонять через эту прожарку.

— Толково, — Белый задумчиво почесал подбородок. — Бочка у нас как раз есть, трофейная из-под горючего, выпарим ее. Сделаем. Это всё?

Он посмотрел на меня уже совсем другим, оценивающим взглядом.

— Не всё, — я выдержал паузу. — Есть еще одна мысль. Секреты и лежки партизан — это понятно, вы и без меня знаете. Но если немцы пустят собак… А собаки по болоту след берут отлично, если по грязи идти. Нам нужны подводные гати.

— Подводные? Это как? — прищурился командир.

— Рубим жерди и укладываем тропу не над водой, а сантиметрах в двадцати-тридцати под поверхностью. Ее с берега не видно, с воздуха не видно. Да, придется ходить по колено в воде, зато вода мгновенно смывает запах, ни одна овчарка след не возьмет. А если чужой сунется — шага в сторону не сделает, ухнет в трясину с головой. Гать наша петлять должна, а метки только свои знать будут.

Белый смотрел на меня с нескрываемым уважением. Какое-то время молчал, а потом сказал:

— А ты, Дронов, голова. Про подводные тропы — это ты сильно придумал. Псы нам и правда весь расклад ломали всегда. Откуда ты в свои-то зеленые годы такие премудрости знаешь?

— Дык ён жа у нас грамацей, книжки усялякия чытау! — с гордостью вставил дед Макар, усмехнувшись в усы. — Вундуркинда, ци як яго там… Розуму палата, вучоны чалавек!

Белый тяжело вздохнул, глядя на просыпающийся, гудящий людской улей беженцев. Лицо его снова стало суровым.

— Это всё хорошо, — произнес он, обводя нас взглядом. — Но вот вам еще одно правило. Лагерь мы будем делить. Боевое ядро — отдельно, гражданские, семейные — отдельно. В полукилометре друг от друга. Если немцы нащупают беженцев, мы успеем ударить им во фланг. Если нащупают нас — бабы с детьми успеют уйти глубже в топи по тем самым скрытым гатям.

Командир снова повернулся ко мне:

— Значит так, Дронов… Нога у тебя прострелена, ни в дозор, ни в разведку, ясное дело, пока не пойдешь. Бери на себя внутреннее устройство лагеря. Мы с мужиками здесь еще пару дней побудем, поможем на первых порах. А потом уйдем свою зону ответственности обустраивать, базу готовить. Нам разделяться надо, нечего одной большой толпой на болоте сидеть. Так что принимай хозяйство. Занимайся.

Я кивнул, ничуть не удивившись такому решению Белого. Я был к этому готов и точно знал, что справлюсь. Работа предстояла колоссальная, и это было именно то, что нужно — четкие, конкретные задачи, требующие быстрых и жестких решений.

Народ вокруг зашевелился, люди начали понемногу расходиться по своим делам. Белый тоже развернулся, собираясь уходить, но я его остановил.

— Товарищ командир, — негромко окликнул я Белого. — Разрешите на пару слов?

Белый остановился, жестом отослал пару бойцов, крутившихся неподалеку, а после вопросительно посмотрел на меня.

— Слушаю тебя, Степан. Что за разговор?

— По поводу тех двоих окруженцев, Николая и Трофима, — начал я. — Я вчера говорил, что с ними не всё чисто, надо бы…

— А ты за них не переживай, — перебил меня командир, слегка усмехнувшись. — Ими еще ночью особисты занялись. Увели на допрос в лес, так что там разговор будет плотный. И за теми, про кого дед Макар шепнул, мои люди уже присматривают. Ты к своим присматривайся.

Я кивнул. Оперативность радовала.

— Понял. Но у меня есть еще одна просьба. Ты мне поручил лагерь обустраивать, а у меня с ногой пока не побегаешь. Мне толковый помощник нужен. Дай-ка мне для этого дела Филиппка.

Белый нахмурился, его взгляд стал тяжелым.

— Филиппа? Дронов, ты в своем уме? Если я сейчас подозреваемого к тебе в помощники отряжу, он сразу почует неладное. Мужик он тертый, поймет, что мы под него копаем. Заляжет на дно, и хрен мы его потом вычислим.

— А ты подай это под другим соусом, — я спокойно смотрел прямо в глаза командиру. — Вызови его к себе и скажи по секрету: мол, Дронов парень хоть и башковитый, но молодой и горячий. И, мол, нужен тут тебе надежный, проверенный человек, чтобы приглядывал за мной. Чтобы я делов не натворил и дров не наломал. Скажешь, что только ему можешь такое доверить.

Брови Белого поползли вверх. Он несколько секунд молчал, переваривая услышанное, а потом на его губах появилась жесткая, оценивающая улыбка.

— Ловко… — протянул он. — Сыграть на его эго. Он решит, что я ему доверяю больше, чем тебе. И что ты у него под колпаком, а не он у нас. А дальше что?

— А дальше я загружу его работой так, что вздохнуть будет некогда. Будет всё время на виду. И как бы невзначай, как своему «помощнику», солью ему дезинформацию. Строго секретную, о которой будешь знать только ты, я и он. Например, что в определенном квадрате болота мы закладываем схрон с боеприпасами, или что через три дня в конкретной точке ты будешь встречать связного. Если немцы устроят засаду именно там — мы берем его за жабры с железными доказательствами. Никаких домыслов, только факты.

Белый задумчиво потер подбородок, глядя на меня так, словно видел впервые.

— Знаешь, Дронов, — медленно произнес он, — иногда мне кажется, что тебе не восемнадцать лет, а все сорок. И что ты в НКВД успел поработать. Добро. Я сам с ним поговорю. Будет тебе Филипп в няньках. Только головой отвечаешь, если он сорвется.

— Не сорвется, — коротко ответил я, усмехнувшись.

Белый задумчиво кивнул, развернулся и уверенным шагом направился к своим бойцам. Я проводил его взглядом, выдохнул и, стараясь не сильно припадать на раненую ногу, захромал к центру стоянки.

Работа не ждала. Лагерь только начинал обживаться, и пускать всё на самотек было нельзя. Я с ходу начал раздавать указания, вникая в каждую мелочь.

Мартына с парой самых шустрых пацанов отправил на реку и в лесок — ставить силки на зайца да морды на рыбу. Свежее мясо и уха нам сейчас были нужны как воздух. Мужиков покрепче разбил на две бригады: одних озадачил валкой сухостоя и заготовкой дров, других — рытьем нормальных, глубоких землянок. Женщинам поручил перебрать скудные припасы, обустроить нормальный очаг и натаскать воды из ручья.

Отдельно подозвал к себе деда-плотника из беженцев, крепкого мужика с окладистой бородой, и велел присмотреть место в низинке. Без бани, хотя бы самой примитивной, из жердей и лапника, нас в лесу вши сожрут быстрее, чем немцы найдут.

— Только ставить ее будем с умом, врытую в склон, — строго предупредил я мастера. — И вытяжку делай так, чтобы дым под корни старых елей или в густой кустарник уходил. Пусть по ветвям стлется и рассеивается, а не столбом в небо торчит. Топить будем исключительно по ночам и только сухим валежником, чтобы ни струйки не было. Понял?

Дед понятливо закивал в бороду. Я сразу распорядился выделить ему помощников из мужиков.

Народ зашевелился, лагерь зажужжал, наполняясь стуком топоров и негромким говором. Я присел на толстый пень, вытянув гудящую ногу, и в этот момент заметил направляющегося ко мне Филиппа.

Шел он вразвалочку, не спеша. Взгляд исподлобья, губы плотно сжаты. Видно было, что приказ Белого задел его за живое. Быть на побегушках у «молокососа», когда он сам наверняка метил в лидеры, в его планы явно не входило.

— Ну здорово, командир, — с легкой, едва уловимой издевкой протянул Филипп, останавливаясь напротив меня. На его лице появилась кривая, натянутая улыбка. — Белый велел в твое полное распоряжение поступить. Говорит, нога у тебя плохая, бегать не можешь, помощник нужен позарез. Так что давай, распоряжайся. Чего делать-то?

Я посмотрел на него снизу вверх, сохраняя на лице спокойствие и доброжелательность. Внутри же всё разом подобралось, холодно и цепко фиксируя каждое его движение.

— Здорово, Филипп, — я кивнул, словно радуясь его приходу. — Выручил Белый, это точно. Без толкового мужика мне тут сейчас никак, сам видишь — хромаю. Да и у тебя-то рука, смотрю, нерабочая. Что случилось, кстати?

Филипп едва заметно дернул щекой, инстинктивно прижав к себе больную конечность. Ясное дело, правду он не скажет.

— Да так, нелепо вышло, — буркнул он, отводя глаза. — Когда от немцев по лесу бежал, в темноте оступился и кувыркнулся в овраг неудачно. Приложился сильно, вот и болтается теперь нерабочей. Но это ничего… Заживет.

Я сделал паузу, делая вид, что раздумываю над задачей.

— Значит так. Бери-ка ты на себя учет. Обойди весь лагерь, перепиши все лопаты, топоры, пилы, котлы. Чтобы я знал, чем мы располагаем. А потом пройдешься по периметру. Проверь секреты и дозоры, посмотри, не халтурят ли мужики, грамотно ли замаскировались. Дело ответственное, кому попало не поручишь. Справишься?

Филиппок хмыкнул, явно польщенный тем, что его не отправили таскать бревна, а доверили «руководящую» работу.

— Сделаем. Не изволь беспокоиться, — он небрежно козырнул и, развернувшись, зашагал прочь.

Я смотрел на его сутулую спину, подмечая каждую мелочь. Вся его напускная покорность была дешевой фальшивкой, сквозь которую за версту несло гнильцой, фальшью и затаенной злобой.

«Крыса, — с холодной, расчетливой уверенностью подумал я. — Самая настоящая».

Ничего, Филиппок. Гуляй пока. Вынюхивай, считай топоры, думай, что ты умнее всех. Скоро я дам тебе то, от чего ты не сможешь отказаться, и сплету такую паутину, из которой ты уже живым не выберешься.

Глава 14

Партизанская зона

8 июня 1942 год

До самого вечера в лесу не смолкал приглушенный, деловитый гул. Лагерь обустраивали на совесть, хоть и в спешке: народ рубил жерди для навесов, густо вязали лапник, чтобы сверху, с воздуха, наши лежки сливались с подлеском. Саперы уже оборудовали «секреты» по периметру и выкопали ямы под костры, чтобы ночью пламя не отсвечивало по стволам деревьев.

Мои ребята тоже не сидели без дела. Они, хоть и вымотались за переход, сейчас же работали с усердием, понимая, что от этого зависит их жизнь.

Игнат с Мартыном и Тарасом, обвязавшись веревками, ползали на головокружительной высоте по макушкам вековых сосен — выполняя мое задание, оборудовали наблюдательные «фишки». Там они вязали из веток люльки-сидушки и тянули вниз сигнальные шпагаты с привязанными гильзами, чтобы дежурный мог бесшумно, без крика или громких сигналов, поднять тревогу, если на горизонте покажется немецкая «рама» или бомбардировщик.

Остальной молодняк возился внизу. Расстелив на примятой траве брезент, они методично, с серьезными, насупленными лицами чистили оружие: драили промасленными тряпками затворы, снаряжали диски к ППШ и сортировали патроны. Рядом другие усердно стругали ножами деревянные колышки для растяжек — подспорье саперам. Петька и Аким, самые мелкие и юркие, легко пролезали сквозь бурелом там, где взрослый мужик только ветки бы обломал, и теперь бесшумно таскали из чащи пласты густого зеленого мха, тщательно маскируя им свежевырытую землю у блиндажей.

Девчонки тоже не сидели сложа руки. Устроившись чуть поодаль на поваленном стволе, они сосредоточенно латали прохудившееся обмундирование: штопали дыры на штанах и гимнастерках, пришивали оторванные пуговицы, шили из обрезков брезента самодельные подсумки. Нина и Зося проверяли скудные запасы аптечек, сворачивали в тугие валики выстиранные бинты и раскладывали на просушку сфагнум, который уже насобирали женщины.

Всю эту рабочую суету я контролировал лично, но краем глаза, не отрываясь, пас Филиппка. Тот крутился возле деда-плотника, одной левой рукой обтесывал какие-то сучья, старательно изображая бурную деятельность. А у меня в голове тем временем уже четко вырисовывалась схема. Просто пустить предателя в расход — непозволительная роскошь. Раз уж он у нас на крючке, нужно провернуть что-то вроде радиоигры, только вживую.

Понятное дело, находясь прямо в лагере, он и координаты, и нашу численность срисует точно. Но как он связывается с немцами? Рации у такого шныря наверняка нет. Если пораскинуть мозгами, не стали бы фрицы доверять ценную аппаратуру такому расходному материалу. Можно легко предположить, как у них обычно строится работа с подобными наспех завербованными кадрами? Снабжают по минимуму, дают самые примитивные инструкции. Значит, либо к нему периодически наведывается связной, либо, что гораздо вероятнее, он просто оставляет записки в заранее обусловленном месте, в каком-нибудь неприметном лесном тайнике — в дупле или под камнем. План вырисовывался простой: незаметно проследить за ним, дождаться, когда он сбросит донесение, а затем аккуратно подменить его писульку на нашу, с такой дезой, чтобы фрицы ею подавились.

Ближе к сумеркам, когда от земли ощутимо потянуло сыростью, а народ потянулся к походным котлам, Филиппок сам нарисовался рядом. Присел на корточки, озираясь с нарочито невинным видом, стрельнул глазами на мое пробитое бедро.

— Слушай, командир… — начал он вкрадчиво. — А где это тебя так зацепило-то? Вы по дороге на немцев нарвались или это когда вы Денисовку отбивали?

«Ага, заерзал, гнида, выведывает», — усмехнулся я про себя, но на лицо нацепил маску досады и усталости.

— Да какое там, — я сплюнул в траву. — Только-только лагерь на старом месте разбили, быт начали налаживать. И тут вдруг немцы. Как они на нашу стоянку вышли — ума не приложу, словно привел кто за ручку. Напоролись на наше охранение. Ну, мы бой приняли, покрошили, кого достали. Слава богу, немного их было. Огрызнулись фрицы да деру дали в лес. А мы их и добить не смогли — ушли, гады. Ну, оставаться там уже смысла не было, сам понимаешь. Вот и пришлось спешно сниматься да уходить сюда.

Я говорил спокойно, где-то даже небрежно, при этом следил за каждым мускулом на его лице. Филиппок явно расслабился. В глазах мелькнуло скрытое облегчение. Поверил. Решил, что те немцы, которым он сливал информацию, уцелели и просто отошли.

И тут из зарослей папоротника бесшумно вынырнул Гром, а следом за ним показалась трофейная овчарка. Гром деловито направился ко мне, овчарка двинулась было за ним, но вдруг замерла на полпути, наткнувшись на Филиппка. Секунда — и собаку будто подменили. Шерсть на мощном загривке встала дыбом, уши плотно прижались к голове, а из оскаленной пасти вырвался такой низкий, вибрирующий рык, от которого по спине побежали мурашки. Собака смотрела на него в упор, припадая на передние лапы, готовая к прыжку. Ага! Узнала!

Филиппок отшатнулся так, что не удержал равновесия и свалился с бревна. Лицо его в один миг стало цвета старой портянки, глаза расширились от испуга. Овчарку-то он в лагере наверняка уже приметил, но так близко они еще не пересекались.

— Степа, твою мать, убери ее! Чего она взъелась-то⁈ — выкрикнул он, срываясь на фальцет и судорожно пятясь назад по траве.

— Аус! Руиг! — резко скомандовал я, прекрасно понимая, что трофейная псина реагирует именно на немецкую речь.

Овчарка недовольно щелкнула зубами, рык оборвался, но она так и осталась стоять, напряженно сверля предателя тяжелым немигающим взглядом.

— Эй, ты чего раскудахтался? — я изобразил искреннее недоумение, едва сдерживая мстительную ухмылку. — Прибилась сама в лесу на днях. От немцев, видать, сбежала, их команды только и слушает. Может, хозяина убили, а может, кормили плохо, вот и пришла на запах тушенки. Ты не дрейфь, не обращай на нее внимания. Она теперь наша, вот и привыкает потихоньку.

«Ну вот и всё, — холодно констатировал я про себя, наблюдая, как Филиппок дрожащей рукой утирает пот со лба. — Картинка сложилась. Собачку-то ты признал. Теперь лично для меня последние сомнения улетучились окончательно».

Дождавшись, когда совсем стемнеет, я оставил Филиппка под негласным присмотром Мартына и Игната и направился к командирскому блиндажу, который как раз закончили крыть в три наката. Белый сидел на свежем хвойном лапнике, подсвечивая себе трофейным фонариком, и огрызком карандаша сосредоточенно что-то строчил в потрепанном блокноте — должно быть, подсчитывал остатки патронов и провианта после нашей спешной передислокации.

— Дело есть, — я присел напротив, понизив голос до шепота.

Белый оторвался от своего блокнота, поднял на меня внимательный, чуть уставший взгляд и коротко кивнул:

— Говори.

Я не стал размусоливать и коротко выложил ему всё: и про осторожные расспросы о моем ранении, и про то, как трофейная овчарка предателя вмиг срисовала, а тот со страху чуть в штаны не наложил.

— В общем, так, — подытожил я. — Давай не будем кота за яйца тянуть. У меня уже в голове план созрел. Нужно придумать ему какое-нибудь задание, отправить подальше от лагеря и дать возможность «улизнуть» с нужной нам дезинформацией. Скормим через него фрицам то, что нам выгодно. К тому же, как можно догадаться: место, где он оставляет информацию или на связь выходит, наверняка осталось там, у наших прежних стоянок. Отсюда туда топать прилично. Значит, надо подстроить маршрут так, чтобы отправить его именно к былым местам. Там он точно заглотит наживку и попытается весточку своим хозяевам передать.

Белый слушал, не перебивая. С каждым моим словом все сильнее сжимая кулаки. Тяжело вздохнув, он убрал фонарик в карман галифе и с силой потер лицо ладонями. Было видно, как его грызет глухая досада на самого себя — ведь он до последнего сомневался, не хотел верить. Даже защищал его. Осознание того, что в его отряде всё-таки затесалась крыса, приводило командира в бешенство. В глазах плескалась холодная ярость, но против фактов уже не поспоришь.

— План хороший. Только торопиться не будем, — ответил он, с трудом подавляя гнев в голосе. — Мы можем всех зайцев одним выстрелом положить. Особист передал, что Лебедев уже сегодня должен прибыть к нам — принести новые вводные и поставить задачу. С минуты на минуту ждем. Вот как появится — доложим. Учитывая всю эту ситуацию, он и даст окончательное распоряжение, как именно мы эту мразь использовать будем, чтоб наверняка. А пока — глаз с него не спускай.

Я ещё какое-то время молча смотрел на него, понимая, насколько тяжело ему далось это признание. Наконец Белый отвел мрачный взгляд и устало махнул рукой, всем своим видом показывая: всё, разговор окончен, иди.

Я вышел от Белого в сгустившуюся лесную темноту и почти сразу нос к носу столкнулся с Ниной. Она торопливо семенила куда-то с охапкой чистых тряпиц для санчасти.

— О, а я как раз тебя высматриваю, — шепнула она, останавливаясь. — Лиза там несколько раз уже просыпалась, а сейчас вроде окончательно в себя пришла. Всё про тебя спрашивала. Ты сходи к ней, пока наша Марыська с другими ранеными возится, а то ведь потом ругаться будут, что режим нарушаешь.

Коротко кивнув, я развернулся и быстрым шагом направился к наспех сооруженному из жердей и густого лапника просторному шалашу, заменявшему нам лазарет.

Лиза лежала на лежанке из толстого слоя хвои, укрытая шинелью. Заметив меня, она слабо, но очень искренне улыбнулась.

— Ну наконец-то, — тихо произнесла она. — Как же мне уже надоело тут лежать… Сил нет. Скорее бы встать, делать хоть что-нибудь.

— Ты что удумала? — категорично и строго оборвал ее я, присаживаясь рядом. — В чувства приди для начала. После такого тебе еще очень долго восстанавливаться придется. Даже не думай подрываться.

Лиза скорбно и протяжно вздохнула, всем своим видом показывая, как ей не нравится такая перспектива. Я не сдержал легкой улыбки, наклонился и мягко взял ее за руку. Пальцы у нее были еще холодные, но сжала мою руку она уверенно.

— Как там дела? — тут же оживилась она, с надеждой заглядывая мне в глаза. — Что вообще происходит в лагере? Давай, рассказывай. Что я пропустила, пока здесь валялась?

— Всё потом, — я осторожно погладил ее по руке. — Ты сначала о себе думай, в себя приходи. А дела никуда не денутся.

Лиза тихонько рассмеялась.

— Ну Степ, чего ты? Давай говори, мне же скучно здесь просто так лежать, — с наигранной обидой протянула она. — Ты хоть какими-нибудь новостями поделись. Что снаружи делается?

Рассказывать ей правду я, разумеется, не собирался. Не хватало еще, чтобы она волновалась из-за крысы-Филиппка, затаившихся где-то немцев и предстоящей смертельной игры. Ей сейчас нужен только покой.

— Да ничего особенного, обычные хлопоты, — пожал я плечами. — Лагерь на новом месте обустраиваем. Навесы ставим, секреты раскидали, дрова заготавливаем. Белый меня за старшего оставил — лагерем управлять и всем хозяйством командовать, пока я со своей ногой… Так что работы хватает. А как обустроим здесь всё да наладим, на ноги с тобой встанем, будем и свое место искать…

Я не успел договорить. Полог из плащ-палатки, закрывавший вход в шалаш, резко откинулся, и внутрь заглянул один из дозорных партизан.

— Степан, — негромко, но напряженно позвал он, найдя меня взглядом. — Давай бегом. Тебя Белый срочно зовет.

Я коротко кивнул, на прощание еще раз крепко сжал руку Лизы и поднялся. Внутри всё мгновенно подобралось. «Срочно зовет Белый» в такой час могло означать только одно: прибыл Лебедев.

Тяжелая плащ-палатка, закрывавшая вход в командирский блиндаж, с шелестом опустилась за моей спиной, отсекая шум лагеря. Внутри тускло коптила коптилка, выхватывая из полумрака лица Белого и Лебедева. Особист выглядел уставшим, лицо осунулось, но взгляд его оставался колючим и въедливым. На столе была расстелена потертая карта, края которой прижимали трофейный немецкий фонарик и пепельница из крупнокалиберной гильзы, полная окурков. Рядом лежал раскрытый блокнот, исписанный убористым почерком.

Увидев меня, Лебедев смерил меня цепким взглядом и коротко кивнул:

— Здравствуй, Степан. Проходи, тебя только и ждем.

— Давай, присаживайся, — подхватил Белый, отодвигая на край стола пустую жестяную кружку. — Товарищ Лебедев как раз вводит нас в курс дела. Принес интересные новости по нашему пополнению…

Я опустился на скрипучий чурбак и вопросительно посмотрел на чекиста.

— Значит так, — начал Лебедев, постукивая карандашом по столу. — Поляка этого, Войцеха, в город для связи мы не пошлем. Риск неоправданный, слишком много неизвестных. Пленного пока развяжем, пусть в себя приходит, но глаз с него не спускать. А вот списком имен, которые он сдал, мы воспользуемся. У нас в комендатуре есть своя девчонка-связная. Она с этими людьми на контакт выйдет и передаст координаты: где и когда мы их будем ждать, чтобы прикрыть их побег к нам.

— Погодите, товарищ Лебедев, — я нахмурился, оценивая тактику. — А если все пойдет не по плану? Если девчонку уже пасут, или кто-то из этого списка — провокатор? Они же нам там классическую засаду устроят.

— Твои предложения? — прищурился особист.

— Менять точку встречи в последний момент. Девчонка пусть передает условленное место, фрицы стянут туда силы, будут сидеть в кустах и ждать. А мы перехватим перебежчиков раньше. Прямо на дороге, на полпути. И если немцы попрут следом — обломаем их, оставив их главную засаду с носом.

Белый довольно хмыкнул, раскуривая самокрутку.

— Толково мыслишь, — командир одобрительно кивнул сквозь табачный дым и перевел взгляд на особиста. Лебедев задумчиво потер подбородок и тоже коротко кивнул, признавая рабочий вариант.

— Так и сделаем, — подытожил Белый и, посерьезнев, сменил тему: — Теперь второй вопрос. Людей в отряде прибавляется, кормиться надо. Будем распахивать поля и засаживать. Но если фрицы с воздуха наши огороды срисуют — скинут «зажигалки», спалят всё к чертовой матери. Нужны постоянные посты ВНОС, за небом следить.

— Постов мало, — возразил Лебедев. — Нам бы зенитку. И я знаю, где ее взять.

Особист сделал паузу, многозначительно посмотрел на нас и продолжил:

— Возьмем на железке. Фрицы сейчас эшелоны прикрывают зенитными автоматами прямо на платформах. Пускаем состав под откос, саму установку снимаем и тащим сюда. Пары штук нам за глаза хватит.

Снять тяжелую зенитку с покореженной платформы после крушения эшелона, да еще под носом у очухавшейся охраны — затея попахивала откровенным безумием. Я живо представил себе эту картину. Но, с другой стороны… Если грамотно заложить тол, чтобы вагоны пошли под откос гармошкой, а уцелевших фрицев сразу прижать плотным огнем из леса, то окно возможностей появится. Сдернуть ствол, взвалить на себя и ходу. Рискованно до одури, но в принципе — вполне выполнимо. Жить захочешь, еще и не такую железяку на горбу упрешь.

Тем временем Лебедев выдержал небольшую паузу, давая нам переварить идею, и снова обвел нас цепким взглядом:

— Вот на этой операции мы наших новичков и проверим. И окруженцев, и поляка. Белый, ты пойдешь с ними и своими проверенными парнями. А чтобы сюрпризов не было, я к вам приставлю своего человека. Оденем его попроще, скажем — боец из отряда Тарасова. Он будет идти сзади и присматривать. Кто дернется — пулю в затылок без разговоров. Нужно их проверять делом, иначе нельзя.

— Верно, — кивнул Белый. — А с Филиппком что делать? С его рукой на железке толку ноль, только под ногами путаться будет.

— А вот для Филиппа у меня есть отдельный сценарий, — я подался вперед, чувствуя, как в груди разгорается азарт. — Отправим его на задание попроще. Например, к дальнему схрону за мясом. С небольшой группой. Но перед этим скормим ему дезу.

— Какую? — Лебедев отложил карандаш, впившись в меня взглядом.

— Подстроим разговор так, чтобы он погрел уши.

Я перевел взгляд с особиста на командира и пояснил задумку:

— Сделаем так. Вы будете спорить при нем. Один из вас будет настаивать, что нужно срочно вытягивать в лес нашу агентуру из немецкого гарнизона. Скажет, что их там больше десятка, и даже среди немцев есть наши. А другой будет возражать: «Нет, не нужно их вытягивать! Это проверенные, надежные люди, они вне подозрений. Оставим их до того момента, когда немцы будут готовить на нас масштабную карательную операцию. Вот тогда они ударят им в спину. И это для нас важнее».

Глаза Лебедева чуть сузились, он мгновенно уловил суть.

— Он услышит это и побежит сдавать информацию хозяевам, — уверенно продолжил я. — По пути к схрону он сто процентов попытается отлучиться или отстать от группы, чтобы скинуть записку в тайник. Парни, которые с ним пойдут, должны будут сделать вид, что ничего не замечают. Но параллельно, по лесу, за ним пойдет твой спец. Как только Филиппок подложит записку, твой человек ее подменит.

— На какую? — Белый даже самокруткой дымить перестал.

— В новой записке мы подтвердим информацию про «удар в спину», но добавим еще кое-что, — я усмехнулся. — Напишем, что наш отряд сменил дислокацию. Ушли в другой район. Дадим квадрат километрах в пятидесятах отсюда. Там можно пару ложных стоянок соорудить, костры пожечь. Пусть их авиация бомбит пустые елки, сбивая с толку командование. А главное…

Я сделал паузу, обдумывая эффект.

— Главное — когда немцы прочитают про десяток кротов в своих рядах, у них начнется паника. Они же знают, что мы в курсе их планов. Они тут же начнут искать эту агентуру. Подозрения, доносы. Кто-то не так посмотрел, кто-то не то сказал. Начнут арестовывать своих же, брать в оборот сочувствующих, которые с нами вообще не связаны. Начнется такая взаимная грызня и чистки, что им тошно станет. Они сами себе устроят настоящую мясорубку. Будут бояться планировать операции против нас, потому что будут ждать пули в затылок от соседа по окопу. Им придется усиливать дозоры вокруг собственных штабов. Страх парализует их лучше любой диверсии.

На несколько секунд в блиндаже стало совсем тихо, только слабо потрескивала самодельная коптилка на столе. Лебедев медленно кивнул, и на его изможденном лице проступила хищная усмешка.

— Психология… — пробормотал особист. — Страх удара в спину. Это умно. Очень умно, ты, как всегда, удивляешь, Степан. Считай, что надежный человек для слежки за Филиппом у вас уже есть. Завтра начинаем спектакль.

Белый хлопнул ладонью по столу, подводя итог:

— Значит, решено. Графики движения по железке у нас есть. Завтра отправим разведку, присмотрим место и подберем нужный состав. Дня через два-три, как всё подготовим, бьем эшелон, заодно и проверим пополнение. Ну и наживку эту шпиону подкинем. Пусть фрицы теперь сами друг другу глотки грызут.

Глава 15

Партизанская зона

9 июня 1942 год

С самого утра было душно. Над болотом, обступавшим наш лагерь плотным кольцом, висел густой, пропахший торфом и прелой листвой туман. Солнце только-только начало пробиваться сквозь кроны деревьев, а гнусавый писк комаров уже стоял над ухом сплошным фоном. Мы продолжали обустраивать нашу партизанскую зону.

Сегодня я со своими «Неуловимыми» занялся прокладкой подводных гатей. Безопасность — прежде всего. Нужно ведь, чтобы мы могли в любой момент не только выйти из леса, но и незаметно вернуться обратно, а вот немцы чтобы к нам даже с собаками сунуться не смогли. Работы тут предстояло немало: пока мы мостили скрытую тропу только возле лагеря, а вообще таких путей через топи нужно было проложить в округе еще довольно много. Задача на недели, если не на месяцы.

Тропу мы прокладывали скрытно: топили тугие снопы хвороста прямо в трясине, утапливая их на полметра. Чужой посмотрит — сплошная ряска, а сунется — сгинет. А мы по своим приметам пройдем. Вымокнем, конечно, по колено, но зато идти будем по твердому.

Я пристроился на толстом корне упавшей сосны, чтобы костыль не вяз в грязи, и показывал парням, как правильно вязать ветки. Простреленное бедро сегодня беспокоило меньше. До полного заживления было еще далеко, но ноющая боль как будто немного отступила, позволяя нормально стоять и делать дело, не стискивая зубы при каждом неловком движении.

Перенеся вес на здоровую ногу и прислонив костыль к дереву, я перехватил толстую, вымоченную в воде ивовую лозу.

— Смотрите внимательно, бойцы, — начал я объяснять. — В середину кладем жерди потолще, это основа. Вокруг обкладываем мелким ельником и ветками. Вяжем не веревками, они сгниют махом, а только лозой. И тянем вдвоем так, чтобы хрустело! Если связка под ногой или под телегой разъедется — булькнем в трясину вместе со всем добром. Так что никакой халтуры. Болото слабины не прощает, сами понимать должны. Свяжете на соплях и сами же первыми на дно и уйдете.

Василь, временно вырвавшийся от подсчетов ревизии под надзором завхоза Кузьмича, с видимым удовольствием разминал плечи. Засиделся он над хозяйственными делами, тело явно требовало работы. Сейчас Василь с таким остервенением махал топором, перерубая сосновые ветки, что щепки летели во все стороны. Максимка только и успевал таскать нарубленный лапник к месту сборки, а Тарас споро сортировал его по толщине.

Михась хоть и хорохорился, всем своим видом показывая, что полон сил, но бледность на лице выдавала его с головой. Ранение все еще давало знать о себе. Поэтому к тяжелой работе я его, конечно же, не подпустил.

— Михась, садись-ка на пенек, — скомандовал я, снова перехватывая костыль под мышку. — Будешь у нас главным по лозе. Ошкуривай прутья и скручивай их, чтобы мягкие стали. Работа тут, считай, ювелирная, как раз для тебя.

Тот нерешительно усмехнулся, с сомнением покосившись на меня: явно гадал, то ли я и впрямь так высоко ценю его сноровку, то ли просто жалею из-за раны. Но спорить не стал. Лишь чуть заметно, с благодарностью кивнул и принялся ловко снимать ножом кору с гибких прутьев.

Рядом, пыхтя от натуги, тянули лозу на уже готовом снопе хвороста Мартын и Игнат. И, как обычно, снова сцепились.

— Да куда ты рвёшь, дуболом⁈ — процедил Игнат, со злостью упираясь сапогом в ветки. — Силушку девать некуда? Узел же перекашиваешь! Поползет гать в сторону — оба в трясине захлебнемся!

Мартын исподлобья зыркнул на него. Лицо красное от натуги, на лбу испарина. Он тяжело сопел, стягивая лозу так, что хруст стоял на всю округу, при этом хватки не ослаблял.

— Хлебало завали, грамотей, — хрипло огрызнулся он, сплевывая. — Тяни давай. От твоей болтовни узел скорее разъедется.

— Командир! — Игнат обернулся ко мне, тяжело дыша и раздраженно дергая плечом. — Ну хоть ты уже скажи этому барану тупорылому! Он же всё вкривь тянет! Упрется рогом и прет, хрен докажешь!

Я усмехнулся про себя. Обычное дело, привычный ритуал. Еще неделю назад после таких слов эти двое за грудки бы взялись и морды друг другу в кровь расквасили, доказывая, кто тут главный. А сейчас это так, своеобразный способ пар спустить, чтобы от усталости и болотной гнили с катушек не съехать. Вроде и грызутся, как цепные псы, а на деле уже явно притерлись, и вся эта ругань у них — обычная пацанячья возня. Но осаживать Игната иногда надо было, чтоб не борзел.

Костыль чавкнул, погружаясь в мягкий торф, когда я захромал ближе и строго посмотрел на Игната:

— Смотрю, раз дыхалки у тебя хватает глотку драть, значит, не тянешь ни хрена. Мартын правильно рычаг взял. А ну, навалились оба! И чтоб я больше вашего лая не слышал, пока гать до того берега не доведем.

Игнат зло зыркнул, но перечить не решился. Выматерился сквозь зубы, перехватил лозу поудобнее и рванул так, что хворост жалобно затрещал. Мартын в ответ лишь криво, одним уголком губ усмехнулся и потянул на себя, намертво затягивая узел.

Тут вдруг за спиной хрустнуло, что-то забулькало, а следом донеслось шумное сопение и приглушенная ругня. Я с трудом развернулся на месте, опираясь на костыль, и замер.

Аким, багровый от натуги, барахтался спиной в грязи. Правая нога по колено застряла в каком-то невообразимом клубке из веток и ивовой лозы. Рядом, уперевшись сапогами в кочку, пыхтел Петька. Выручал товарища он по-своему: молча и упрямо тянул за другой конец лозы, волоча Акима по жиже вместе со всем этим буреломом.

— Вы чего тут устроили, лешие? — мрачно уставился я на них, едва сдерживая улыбку.

Михась, рубивший жерди, фыркнул. Максимка, не сдержавшись, захохотал, выронив охапку хвороста. Остальные тоже побросали работу и заулыбались.

— Мы… это… помогаем же тоже, Степ! — выпалил Аким. Он попытался сесть, смешно сдувая с глаз налипшую на волосы грязь, при этом продолжая яростно выпутывать ногу. — Мы ж это! Хотели ловушку для фрицев связать! Чтоб они пошли, споткнулись и… бабах с размаху мордой прямо в болото!

— Ага, — буркнул Петька, выпуская наконец лозу. — Только у нас тут это… ветки немного спутались.

Я доковылял до этих горе-минеров. Уперев костыль поглубже в мох и навалившись на него грудью, вытащил нож и в два счета распорол путы на ноге Акима.

— Помощнички, мать вашу, — я покачал головой, разглядывая перемазанных с ног до головы пацанов.

Вертятся под ногами, того и гляди под топор кому-нибудь влезут или в болото рухнут. Надо было срочно сплавить их с гати от греха подальше и чем-то озадачить.

— Значит так, бойцы, — я сдвинул брови, напуская на себя суровый вид. — Раз рветесь в дело, дам вам боевую задачу. Особой важности.

Аким тут же вскочил, вытянулся в струнку, не обращая внимания на комья грязи на штанах. Петька тоже подобрался, тараща на меня глаза.

— В лагере малышни полно, — начал я, перехватывая костыль поудобнее. — Под ногами путаются, матерям мешают, в лес норовят удрать. Поэтому формируем спецотряд. Ваша задача — собрать всю мелюзгу и держать при себе, чтоб ни одна нога за периметр не ступила. Организуете сбор ягод у землянок, или шишки для самоваров пусть собирают. Главное — строгая дисциплина и чтоб все на виду были.

Аким расцвел так, словно ему уже медаль на грудь прикрутили.

— Понял! Выполним, Степ! — выпалил он, но тут же осекся, карикатурно насупил брови и сурово поправился: — То есть, будет исполнено, товарищ командир! — А потом, замявшись, с надеждой спросил: — А это… я же буду командиром, да?

— Хорошо. Ты, Аким, назначаешься командиром отряда, — согласился я. — А Петька пусть тогда твоим заместителем будет.

Улыбка мигом сползла с лица Акима. Он ревниво зыркнул на невозмутимого Петьку.

— Не нужен мне заместитель! — тут же возразил он, задирая нос. — Я сам справлюсь! Чего это он командовать будет?

Я нахмурился, тяжело посмотрев на мальчишку:

— Отставить разговорчики. Ты, Аким, когда в разведку пойдешь или на доклад в штаб, на кого бойцов оставишь? Командир без зама — это не отряд, а цыганский табор. Петька — парень рассудительный, горячку пороть не будет, присмотрит за порядком. Приказ ясен?

Аким шмыгнул носом, оценив перспективы «походов в разведку», и нехотя кивнул:

— Ясен.

— Выполнять!

Мальчишки козырнули — Аким размашисто и лихо, Петька аккуратно и нерешительно, а после они рванули в сторону землянок, уже на ходу споря, кто пойдет собирать самых младших.

— Ох и дурачье, — усмехнулся Тарас, провожая их взглядом.

— Так, отставить разговоры, гать сама себя не свяжет! — прикрикнул я на ребят, разворачиваясь к болоту.

Больная нога снова заныла, но времени раскисать не было.

— Игнат, Мартын, чего застыли? Тяни лозу! Василь, давай следующую партию!

Над болотом снова застучал топор, затрещал хворост. Солнце поднималось выше, обещая жаркий день.

Мы укладывали очередную партию лозы, когда на тропе, ведущей от лагеря, показался запыхавшийся боец из отряда Белого. Он сбежал по склону, перепрыгивая через корни, и остановился у кромки воды, выискивая меня взглядом.

— Степан! — окликнул он, смахивая пот со лба. — Давай в штаб. Белый велел тебя позвать.

Я вытер грязные руки о штанины, перехватил костыль поудобнее и зашагал к берегу.

— Мартын, остаешься за старшего! — бросил я через плечо, выбираясь на твердую землю. — До заката чтобы этот участок закрыли, проверю лично.

Я тяжело ковылял с костылем вслед за посланным за мной бойцом. Я прекрасно понимал, зачем Белый собирает людей: нам позарез нужна была зенитка. Без неё разросшийся лагерь оставался беззащитным перед немецкими «рамами» и бомбардировщиками, которые в любой момент могли срисовать стоянку с воздуха.

Время близилось к полудню, и в лесу стояла изнуряющая жара. Палящие лучи пробивались сквозь густые кроны деревьев, ложась на землю слепящей рябью. Наш лагерь уже мало-помалу обретал обжитой вид: вырисовывались глубокие землянки, ребята успели расширить санчасть, почти достроили баню. Неподалеку дымила железная бочка, в которой пропаривали одежду от вшей.

Когда я наконец добрался до штаба, откинул плотный полог и шагнул под просторный навес из плащ-палаток, воздух внутри показался по-летнему густым и неподвижным. Оглядевшись, я сразу всё понял: Белый втайне от остального лагеря собрал здесь только отобранных для дела бойцов.

Белый стоял у массивного пня, на котором была аккуратно разложена крупномасштабная карта участка железной дороги. Рядом с ним находились самые проверенные люди отряда: хмурый Ковалёв, подрывник Журавель с торчащим из-под кепки непослушным чубом, молчаливый Семён и еще пара опытных партизан.

Чуть поодаль, прислонившись спиной к толстому опорному столбу, застыл Лебедев. В руках у него находился раскрытый блокнот, однако он почти не смотрел в свои записи, предпочитая внимательно, с хищным прищуром изучать собравшихся людей — особенно новичков, явно сканируя и запоминая каждое их движение.

Я тяжело опустился на свободный чурбак, прислонив костыль к колену. Напротив меня, чуть сбоку, сидели Трофим, Войцех и Николай. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке: опытные бойцы поглядывали на них с тяжелым, откровенным недоверием, отчего атмосфера ощущалась напряженной.

Белый коротко обвел взглядом собравшихся и ткнул огрубевшим пальцем в карту. Лицо командира было хмурым и сосредоточенным, брови сурово сошлись на переносице.

— Значит так, мужики, — заговорил Белый, опершись кулаками о пень. — Задача у нас такая: взять спаренную зенитку с железнодорожной платформы и утащить её к нам в лес. Выступаем завтра на рассвете. Идет состав обеспечения, расписание у них строгое. Вот здесь, — он снова постучал по карте, — на четырнадцатой версте, перед мостом через ручей, есть крутой поворот. Там состав сбрасывает ход, плетется километров пятнадцать в час. Зенитка у них всегда в середине торчит, на открытой платформе. А прямо перед ней — теплушка с охраной, рыл десять-двенадцать.

— Погоди-ка, командир, — хмуро подал голос Ковалёв. — А как мы её до болот попрем? Там же спаренная, два ствола, броневой щиток, станина тяжеленная. В ней весу с полтонны будет, не меньше. На горбу, что ли, с насыпи потянем? В первой же грязи и сами ляжем, и железо это утопим.

Под навесом недовольно зашумели. Партизаны переглядывались, явно поддерживая Ковалёва.

— На себе потащим, — жестко отрезал Белый. — Навалимся всем скопом и потащим.

— Целиком не уволочем, — я поудобнее перехватил костыль, привлекая к себе внимание. — Завязнем сразу. Насыпь крутая, а немцы с ближайшей станции подкрепление на дрезине минут через сорок пришлют, не успеем.

Белый перевел на меня тяжелый взгляд, мрачно свел брови к переносице:

— И что предлагаешь?

— Там наверняка немецкая двадцатимиллиметровка стоит. Если спаренная — значит зенитный автомат, «флак». У немцев это оружие разбирается почти без ключей, для пехоты. Там всё на стопорных пальцах и защелках. Выбить штифты — и стволы с казенниками скидываются за одну минуту, там килограммов по шестьдесят-семьдесят в каждом. Щиток тоже снимается. Самое тяжелое — это лафет и тумба.

Я обвел взглядом притихших мужиков и продолжил:

— Целиком её с платформы сбрасывать нельзя — погнете прицелы или стволы. Разбирайте прямо там, на платформе. Стволы на плечах потащите. А внизу, у подлеска, надо заранее волокуши из крепких жердей сбить. Лафет скинете с насыпи и погрузите на волокуши — и можно конной тягой в чащу. Только как у нас с лошадьми?

— Лошадьми обеспечим, — тут же коротко произнес Лебедев. — У Тарасова возьмем, тут неподалеку отряд его стоит.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Лошадей в лесу привяжете до поры. По частям и вытянете, пока охрана очухается.

Белый на мгновение замолчал, прикидывая в уме вес и время, затем удовлетворенно кивнул.

— Дело говоришь, Степан. Сделаем волокуши. Инструмент всё равно возьмем, мало ли что там заклинит. И пару тягловых лошадей заранее в подлеске спрячем.

Ковалёв молча выслушал это, опустив глаза, и только коротко кивнул: такой расклад его явно устраивал больше. Журавель уже прикидывал что-то в уме, чуть шевеля губами.

— Теперь давайте по порядку, — Белый обвел взглядом людей. — Журавель, Семён. Вы на подрыве. Закладываете тол на рельсах перед поворотом, прямо в стык.

— Сколько тола брать? — хрипловато перебил Журавель. — Состав-то с горючим бывает. Если рванёт цистерна — нам самим мало не покажется, сгорим к чертям.

— Три шашки, не больше, — ответил Белый. — Нам не нужно рвать паровоз в клочья. Нам нужно пустить его под откос. Вагоны должны сойти с рельсов и сбиться в кучу, но платформа с зениткой обязана устоять. Вы бьете первую колесную пару локомотива, дальше инерция сделает всё сама. Заложили, отошли на полсотни метров в лощину, ждете.

Лебедев шевельнулся у опорного столба.

— По времени что? — спросил он.

— Выходим завтра на рассвете. Идти далеко, по болотам, так что к железке выйдем только к утру следующего дня, — прикинул Белый. — До десяти обустраиваемся, маскируемся. Эшелон ждем примерно в полдень. Сразу после подрыва вступает группа прикрытия. Ковалёв!

Ковалёв поднял тяжелый взгляд.

— Слушаю.

— Ты берешь Петра, Захара и… — Белый повернулся к новичкам, остановив цепкий взгляд на поляке. — Войцех, пойдешь с ними. Будешь вторым номером у Ковалёва, на подносе патронов. Делаешь всё, что он скажет, беспрекословно.

Поляк, ни хрена не понимающий по-русски, уловил из всей этой тирады только свое имя. Он растерянно заморгал, переводя напряженный, непонимающий взгляд с командира на Ковалёва, словно силясь угадать, чего от него хотят. На всякий случай он неуверенно кивнул. Лицо у него оставалось настороженным, но я, сидя сбоку, заметил, как он стреляет глазами по сторонам. А затем он сделал странное движение головой и обреченно вздохнул.

Он ни черта не понимает в деталях. Да оно и понятно, языка-то не знает. Но суть явно уловил. Просто ловит интонации, читает по лицам и уже принял, что его ставят под пулеметы.

Белый, не обращая внимания на его заминку, продолжил говорить:

— Ваша позиция — на высотке над путями. У вас два ручных пулемета. Как только вагоны сходят с рельсов, начинаете шинковать теплушку с охраной. Плотным огнем, крест-накрест. Не давать им даже носа высунуть. Ваша задача — прижать их к полу намертво.

Затем командир перевел тяжелый взгляд на оставшихся двоих парней.

— Трофим, Николай. Вы в группе захвата. Пойдете со мной.

Голос Белого хлестнул, возвращая полное внимание к плану.

— Пока Ковалёв держит охрану, мы берем зенитку. Я, Кузьма, Демьян и вы двое. Мы ждем в овраге в тридцати метрах от путей. Сначала кидаем гранаты, потом рывок к платформе. Кузьма с Демьяном сразу к станине — выбивать штифты. У них ключи. Открутить крепеж займет минуты две, если не прикипело. Если прикипело — сбиваем зубилом. Вы двое, Трофим и Николай, страхуете нас.

Николай дернулся, как от пощечины. Белый сделал вид, что даже не заметил этого, ни на миг не сбившись, хотя Лебедев тут же придирчиво вцепился в парня взглядом.

— Смотрите, что я делаю, и повторяете, — невозмутимо продолжил командир. — Никакой самодеятельности. Если я крикнул «отход» — бросаем всё и бежим в лес.

Трофим коротко кивнул. Он сидел прямо, плечи расправлены, руки опущены на колени. Он изо всех сил старался казаться уверенным, но я видел — его побелевшие пальцы намертво сжаты в кулаки.

— Стволы тяжелые, — добавил Белый. — Скидываем их с платформы на насыпь, к подлеску, там уже будут волокуши. Грузим, вяжем ремнями и уходим. На всю зачистку и погрузку — ровно десять минут. Скорость решает всё. Вопросы есть?

Вопросов не было. Но я продолжал смотреть на Николая в упор. Тот сидел, опустив голову. На лице проступила мертвенная бледность, глаза стеклянные, смотрящие в никуда. Пальцы рук, лежащие на коленях, мелко и противно дрожали — его колотил такой жесткий, неконтролируемый мандраж, что это было уже чересчур.

И вдруг что-то неуловимо изменилось. Дрожь на мгновение замерла, а во взгляде, метнувшемся из-под опущенных век, паника вдруг уступила место внезапному, отчаянному решению.

Я поймал это едва заметное движение и мысленно подобрался. Плавали, знаем. Лезть под пули этот трус явно не собирался — он уже что-то задумал. А нет ничего опаснее на задании, чем спасающий свою шкуру паникер. Теперь за этой крысой нужен глаз да глаз.

Новинка!

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. https://author.today/reader/646727

Глава 16

Партизанская зона

9 июня 1942 год

Белый хмуро глянул на меня:

— Что у нас по отходу? Железа возьмем много, груз тяжелый. Мы с ним по топям вслепую не напрыгаем.

— Не придется, — ответил я. — Мои с утра там ковыряются. Гати под волокуши укрепляют. Так что вы с металлом не ухнете в болото.

— Где стыкуемся? — перешел на деловой тон Белый.

Я призадумался, вспоминая приметные места на подходах к зоне.

— Выходите к горелому ельнику, что на западе, и ждите. В кустах будет кто-то из моих ребят сидеть. Он вас перехватит и проведет по мели. Дальше потянем по воде.

Лебедев, до этого слушавший молча, сделал короткую пометку в блокноте.

— Вот еще что стоит учитывать… Если состав не тот? — спросил я, переходя к рискам. — Выкатится бронепоезд или пехоты нагонят больше обычного?

— Значит, будем сидеть и не дергаться, — отрезал Белый. — Мины не рвём, пропускаем. Класть весь отряд ради железа я не собираюсь.

Он покосился на Лебедева, но на лице особиста не дрогнул ни один мускул — оно оставалось привычно холодным и непроницаемым.

— И еще шум… — продолжил я. — Станция близко, взрыв услышат. Пока вы там гайки будете крутить, по рельсам прилетит мотодрезина с пулеметами.

— Не прилетит. Группа Семёна после закладки уходит по путям назад, в сторону станции. Ставят фугас в двух верстах от нас. Если они сунутся по рельсам на подмогу — разуются по дороге. Нам этого времени хватит.

— Отлично, — кивнул я.

В голове я еще попытался быстро прикинуть, что могло бы пойти не так, поискал другие неучтенные мелочи, но на ум больше ничего не шло. Пришлось согласиться: план был действительно рабочий.

Лебедев поднял голову от блокнота. Он пристально посмотрел на Трофима, после скользнул взглядом по озадаченному Войцеху — и, наконец, остановился на Николае. Как хищник, безошибочно вычисливший слабое звено. Николай, почувствовав этот взгляд, невольно втянул голову в плечи.

— Вы двое идете в первых рядах, — произнес Лебедев негромко, но так, что от этого тона повеяло смертельным холодом. — Дело суетное. Поэтому за вашими спинами будет присмотр.

Он чуть качнул головой в сторону входа. У самого входа под навесом стоял невысокий, сухой мужик в потёртой гимнастёрке. На вид — ничем не примечательный, совершенно обычный партизан. Только вот правая кисть его расслабленно висела у расстегнутой кобуры, а тусклый, немигающий взгляд был намертво прикован к новичкам.

— Он будет вас… страховать, — почти ласково пояснил Лебедев. — Шаг влево, шаг вправо или попытка залечь, когда все бегут к платформе — расцениваются однозначно. Времени на разбирательства в бою нет.

Сказано это было веско и буднично. Голая констатация факта. И тут и так всё ясно: дернутся назад — получат пулю в затылок от своих же.

— Поняли меня? — Лебедев перевел взгляд с одного новичка на другого.

— Я не подведу, — коротко ответил Трофим.

Войцех, уловив общий мрачный тон и перехватив взгляд Лебедева, напрягся.

— Я… всё зроблю, пан командир, — выдавил поляк, отчаянно кивая.

Николай молчал, тараща стеклянный взгляд перед собой. Тишина под навесом стала удушающей.

— Задачу понял? — с нажимом спросил Белый, уставив на него давящий взгляд.

Николай вздрогнул. Судорожно сглотнул и выдавил сипло:

— Да… Понял. Понял…

На бледном лбу парня блеснула крупная испарина.

Наблюдая за его бегающим взглядом, я понял: парень сломался. Очевидно же, что под пули он не полезет. При этом он вряд ли крыса и к немцам сам ни за что не сунется, потому что боится их до одури. Обычный трус. Смертельно боится воевать, боится чужих, боится своих… Оставалось только понять, как именно он теперь попытается сорваться с крючка.

Белый тоже долго смотрел на Николая. Потом медленно перевел взгляд на меня. Командир спрашивал без слов: «Видел?» Я едва заметно кивнул.

— Тогда всё, — Белый резко свернул карту. — Оружие проверить. Выступаем в два часа ночи.

Люди начали расходиться. Лебедев, проходя мимо меня, бросил тихо, не поворачивая головы:

— Присмотри за ним в лагере. Дерганый какой-то.

— Сделаю, — так же тихо ответил я.

Николай продолжал сидеть на чурбаке, обхватив голову трясущимися руками. Я тяжело вздохнул, уперся в костыль и захромал к выходу.

Народ начал расходиться из-под навеса, растворяясь в привычной лагерной суете. Застучал топор на дровянике, потянуло дымком от полевой кухни.

Я, опираясь на костыль, неспешно двинулся следом. Белый с Лебедевым о чем-то вполголоса переговаривались на ходу, потом свернули к поваленной сосне и присели на нее, продолжая свой как бы небрежный разговор. Я скользнул взглядом дальше и усмехнулся про себя: ну конечно. Метрах в пяти от них, привалившись спиной к дереву, сидел Филипок. Здоровой рукой он неловко пытался штопать вещмешок, придерживая ткань коленом.

Спектакль начался. Именно сейчас командир с особистом виртуозно, под видом случайной утечки, скармливали ему дезу. А мне, выходит, завтра предстоит разыгрывать второй акт — отправлять этого однорукого иуду к схрону за мясом, якобы в качестве своего заместителя, чтобы не вызвать подозрений.

Стараясь не пялиться в их сторону, я прислонился к березе и перевел взгляд на Николая.

Ему уже успели выдать винтовку — старую, с потертым прикладом мосинку. По-хорошему, перед выходом ее следовало вычистить, и Николай даже держал в руках промасленную ветошь. Но он не чистил. Он сидел на пеньке, вцепившись побелевшими пальцами в ложе, и безостановочно стрелял глазами по периметру лагеря. Он высматривал тропы. Изучал, где ходит патруль, где курят свободные от наряда мужики, пытался вычислить, где в лесу затаились секреты.

Я смотрел на эту дерганую, почти животную панику и понимал: зря ему ствол дали. Ох, зря. В таком состоянии человек не соображает. Он не к бою готовится, он ищет брешь в заборе.

Вдруг Николай резко поднялся. Зажал винтовку в руке и, озираясь, шагнул в сторону густого подлеска.

Я отлепился от березы и, тяжело переставив костыль, преградил ему дорогу.

— Далеко собрался? — спросил я жестко, не повышая голоса.

Николай дернулся, словно от удара током. Глаза забегали с удвоенной скоростью.

— Я… по нужде. В кусты.

— С винтовкой? — Я протянул руку. — Давай сюда. Не положено пока. Как на задание выходить будете, тогда и получишь.

В глазах парня мелькнуло такое отчаяние, будто я у него спасательный круг отбирал. Он вцепился в оружие, на секунду мне даже показалось, что он сейчас рванет ствол на себя. Но кишка оказалась тонка. Николай судорожно сглотнул, разжал пальцы и, затравленно кивнув, побрел к дальним кустам с пустыми руками. Я закинул его мосинку на плечо. Без оружия он в лес не сунется, наверняка побоится.

От кухни донесся звонкий удар черпака о край котла — Кузьмич созывал на ужин. Потянуло густым запахом пшенной каши с тушенкой.

Получив свой помятый котелок, я нашел удобное место на ящиках из-под патронов. Отсюда отлично просматривался весь лагерь.

Белый и Лебедев как раз закончили свое «совещание». Командир, для вида раздраженно махнув рукой, поднялся и зашагал к своей землянке. А я впился взглядом в Филипка.

Тот внешне оставался спокоен, все так же ковырялся с иголкой, но тело его выдавало с головой. Он весь как-то хищно подобрался. Здоровая рука замерла, плечи напряглись, а больная рука в перевязи инстинктивно вжалась в живот, словно он и сам весь пытался сжаться в комок. Он смотрел в спину уходящему Белому, а в глазах так и горел лихорадочный блеск. Заглотнул наживку. До самых жабр заглотнул, зараза.

Сбоку хрустнула ветка. Лебедев, держа в руках такой же дымящийся котелок, неспешно подошел и сел рядом со мной на соседний пень. Некоторое время мы ели молча. Особист методично работал ложкой, глядя куда-то поверх моей головы.

— Завтра утром мой человек подойдет, — произнес он ровным, невыразительным голосом, не поворачивая ко мне лица. — Снарядишь его в группу. С остальными, которые к схрону пойдут.

Он зачерпнул еще каши.

— Обозначишь им маршрут при всех. Пусть двигают ближе к обеду.

Я зачерпнул со дна котелка гущу, отправил в рот и, продолжая медленно жевать, просто кивнул. Капкан был взведен. Осталось дождаться, когда добыча сама в него сиганет.

Дожевав кашу, я поднялся, подхватил костыль и неспешно поковылял к окраине лагеря, туда, где лес плавно переходил в болотистую низину. К вечеру воздух здесь висел густой, тяжелый, настоянный на запахе стоячей воды, багульника и прелой хвои. Вечерний комар уже начал свою зудящую песню.

Мои пацаны трудились в самом гиблом месте, прокладывая волок. В грязи по колено, мокрые насквозь, они слаженно укладывали нарубленный кустарник и тонкомеры, увязывая их в плотную гать.

— Закругляйтесь! — крикнул я, подходя ближе. — Хватит на сегодня грязь месить.

Работа разом встала. Игнат, отирая со лба грязный пот рукавом такой же грязной гимнастерки, зло и радостно оскалился:

— Давно пора! Еще бы час, и я б тут сам вместо бревна лег. Комарье совсем загрызло!

Мартын, с натугой вытащив ноги из чавкающей жижи, выбрался на твердое и со стоном вытянул руки вдоль туловища.

— Ей-богу, Степ, — простонал он с облегченной улыбкой, — я уж думал, они у меня сейчас отстегнутся и сами поползут отдыхать. Не чую ни плеч, ни пальцев.

— Завтра продолжим. Работы там еще много, — кивнул я. — Инструмент прячьте, умывайтесь — и ужинать. Кузьмич еще не всё выскреб из котла.

Проводив взглядом их уставшие спины, я двинулся обратно в лагерь следом.

На поляне тем временем разворачивалась картина, от которой я невольно хмыкнул. Моя задумка сработала на отлично. Аким с важным видом расхаживал между деревьями, заложив руки за спину. Под его началом суетилась вся лагерная ребятня, включая совсем уж мелких, едва говорить толком научившихся. Малышня с усердным сопением таскала в подолах рубах и тряпичных торбах еловые шишки.

— Та-а-ак, это что такое? — строго, придавая солидности голосу, спросил Аким, заглядывая в холщовый мешочек к чумазой девчушке. — Мелкие не берем, я ж говорил! Только сухие и раскрытые! Давай, неси в кучу.

Девчушка важно кивала и семенила к общей куче, где хозяйничал Петька. Он методично сортировал принесенное: шишки направо, какие-то собранные ягоды и пучки зверобоя — налево.

А прямо посреди этого детского сада возвышался Гром. Он сейчас мирно лежал на брюхе, вывалив язык. Какой-то совсем крошечный пацаненок лет четырех, споткнувшись, плюхнулся прямо на пса, вцепившись ручонками в густую шерсть на загривке, чтобы не упасть. Гром даже ухом не повел. Только шумно выдохнул через нос и скосил янтарный глаз на Акима, словно спрашивая: «Долго мне еще тут нянькой работать?».

Неподалеку, рядом с Петькой пристроилась и немецкая овчарка. Она уже потихоньку обвыклась и детей совсем не боялась — просто тихо сидела рядом, хотя на проходивших мимо взрослых все еще поглядывала с опаской.

Детвора смеялась, старалась, суетилась. Двое вихрастых мальчишек, пыхтя от натуги, тащили из лесу толстую сухую ветку, на ходу отчаянно споря, кто из них нашел ее первым. Маленькая девчушка в съехавшем набекрень платке с серьезным видом протянула овчарке сорванную ягоду малины, и собака осторожно, одними губами, взяла угощение с детской ладошки. А карапуз, только что плюхнувшийся на Грома, теперь пытался пристроить на лопоухую голову пса кривоватый венок из помятых лесных ромашек. Пес терпел с поистине стоическим спокойствием, лишь изредка поводя носом.

Приятно было на это смотреть, по-человечески это зрелище грело душу. Именно такие моменты давали всем вокруг понять, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается даже здесь, в партизанском лесу, среди болот и смерти.

Полог плащ-палатки, прикрывавший вход в нашу наспех обустроенную санчасть, откинулся в сторону. Я обернулся. Нина бережно, держа под руку, выводила на улицу Лизу. Лиза была совсем бледненькая, полупрозрачная, но, заметив меня, тут же попыталась бодро улыбнуться. Она что-то шепнула Нине — я без труда догадался, что попросила подвести ее ко мне.

Нина помогла ей присесть на бревно и как-то смущенно улыбнулась:

— Ладно, я пойду пока поесть принесу. Если что — зови.

И смущенно кивнув мне, поспешила испариться, оставив нас наедине.

— Фу-ух, — Лиза прикрыла глаза, жадно вдыхая лесной воздух. — Наконец-то. Хоть на свежем воздухе побыть.

— Ты как себя чувствуешь? — негромко спросил я, разглядывая ее осунувшееся лицо.

— Уже полегче, — она открыла глаза. — Марыська сказала, что я в порядке, самое страшное миновало. Правда, пока не разрешает мне ничего делать. Но хоть не лежать там целый день — это уже настолько надоело, хоть на стену лезь. Хоть бы чем-нибудь полезным заняться… А у вас тут, смотрю, жизнь кипит.

Она усмехнулась, кивнув в сторону Акима и Петьки, а затем увидела овчарку и мигом помрачнела. Лиза непонимающе уставилась на меня:

— А это у вас как так получилось? Эта та самая, о которой я думаю?

Я лишь кивнул:

— Да ты не сердись на неё. Что с неё взять — животное. И скажу тебе больше: скоро у нас тут целый выводок псов будет. Будем дрессировать.

Лиза недоуменно моргнула, а потом ее губы дрогнули в улыбке:

— Хочешь сказать, это наш Гром постарался? Когда он только успел?

— Да еще давно, когда мы тогда в лесу нарвались на егерей…

Улыбка как-то резко сошла с лица Лизы. Взгляд моментально стал прежним — жестким и цепким.

— А что с предателями? — тихо, но требовательно спросила она.

Я тяжело вздохнул, придвинулся чуть ближе и вполголоса коротко всё пересказал. Выслушав, Лиза тут же цепко стрельнула глазами по лагерю, оценивая обстановку. Увидев и Филиппка, и Николая, какое-то время она сверлила их взглядом, а после лишь коротко, сосредоточенно кивнула, анализируя информацию.

Я смотрел на неё и с трудом подавил желание прикоснуться.

— Ты меня больше так не пугай, — вырвалось у меня громче, чем следовало. — Я же тут чуть…

Лиза тихонько шикнула на меня и слабо улыбнулась. Да, при людях мы не могли позволить себе ничего лишнего, но в мимолетных движениях и взглядах было всё. Лиза всё поняла. Она грустно улыбнулась:

— Хорошо, больше не буду. Нам же с тобой еще немцев всех перебить надо… А потом…

Она не договорила. Я видел, что она из последних сил пытается держаться ровно, но слабость брала свое.

— Иди-ка лучше отдыхай, — мягко оборвал я ее. — Нечего сейчас геройствовать.

Лиза хотела возразить, но поняла, что я прав, сил у нее еще в обрез. Едва заметно, так, чтобы никто вокруг не увидел, она легонечко погладила меня по руке и поманила Нину. Быстро похлебав принесенной каши, Лиза, опираясь на плечо девушки, вернулась в санчасть.

Вскоре солнце окончательно провалилось за верхушки елей. Над лагерем начали сгущаться сизые сумерки.

Я присел на колоду у своей землянки, вытянув ноющую ногу. Взгляд снова зацепился за Николая. Его всё еще крыло, причем крыло жестко. Он совершенно не мог найти себе места. То садился к костру, то вдруг вскакивал, будто обжегшись. Начинал бесцельно перебирать вещи в сидоре, тут же бросал это занятие, замирал, глядя стеклянными глазами в сгущающуюся темноту леса, и снова начинал мерить шагами пятачок между деревьями. Весь его вид кричал о лихорадочном поиске выхода.

Белый, проходя мимо костров, громко скомандовал:

— Группа прорыва — отбой! Всем спать. В час тридцать подъем, в два — выход. Чтобы отдыхали, мне сонные мухи на железке не нужны!

Лагерь начал затихать. Мужики расходились по шалашам и землянкам, укладываясь на лапник. Завернулся в шинель и Николай, примостившись с краю под большим навесом. Но я видел, как блестят в темноте его открытые глаза.

Я продолжил выполнять свою негласную задачу: присматривать за порядком в лагере. Специально устроился в густой тени у землянки, где меня было почти не видно. Тяжелый автомат я отставил в сторону, сунул за пояс трофейный парабеллум — на всякий случай хватит.

Ночь выдалась душная. Я расстегнул ворот гимнастерки и, привалившись спиной к бревну, чуть опустил голову. Прикинулся, что дремлю, но сам сквозь полуприкрытые веки внимательно наблюдал за происходящим. Я прямо нутром чуял: сейчас Николай не выдержит и обязательно что-то вычудит, обязательно сотворит какую-нибудь глупость.

Ждать пришлось недолго. Когда лагерь окончательно погрузился в тяжелый храп, Николай осторожно приподнялся. Огляделся воровато, встал и, стараясь не хрустеть ветками, тихо двинулся в сторону кустов — вроде как по нужде.

Я выждал около минуты, бесшумно поднялся, перехватил костыль и скользнул следом. Идти тихо с моей травмой — та ещё мука, но лес я знал лучше.

Пока я крался за ним сквозь заросли, в голове билась злая мысль. Неужели решился сбежать? Вот же крыса… Но это же чистое самоубийство, ей-богу! Куда он попрется в такую темень? Либо на наш секрет напорется с перепугу, либо в болоте сгинет, либо прямо на немецкий патруль выйдет.

Николай уходил всё дальше от периметра, забирая в густой глухой ельник, куда даже лунный свет почти не пробивался. Я осторожно раздвинул колючие лапы и замер.

В неверном полумраке я увидел его. Он стоял на толстом поваленном стволе. Руки тряслись так сильно, что он с трудом смог перекинуть через крепкий сук прихваченную из лагеря веревку.

Я смотрел, как он суетливо, давясь беззвучными рыданиями, вяжет узел. Делает петлю. И вдруг меня словно обухом по голове ударило. В горле резко пересохло.

Никакая он не крыса. Не к немцам он бежать собрался. Он просто сломался. Его нервную систему настолько искорежил, и по сути сожрал заживо животный страх перед грядущим боем, что он решил сам накинуть себе на шею удавку. Лишь бы не идти на задание. Лишь бы снова не лезть под пули в эту мясорубку и не переживать этот кошмар.

Николай дрожащими руками накинул петлю на шею, тихо всхлипнул. А после зажмурился, сжав кулаки, и подался вперед, готовясь шагнуть с бревна в объятия смерти.

Глава 17

Партизанская зона

10 июня 1942 года

Я бросился вперед, напрочь забыв про костыль. Больная нога тут же подогнулась, обожгла от бедра до пятки вспышкой боли, но я почти не обратил на нее внимания. Проломился сквозь колючие еловые лапы, падая прямо к бревну.

Николай резко дернулся и сорвался с края вниз. Толстый сук над ним угрожающе хрустнул, прогнувшись. Веревка противно скрипнула, туго натянулась. Страшно захрипев, он дёрнулся всем телом и судорожно забил ногами над землей.

Я вцепился в его сапоги, толкнул вверх, принимая тяжесть его дергающегося тела на свои плечи, чтобы хоть немного ослабить натяжение удавки.

— Зараза! Стой, дурак! — прикрикнул я. — Угомонись, не дергайся, кому говорю!

Удерживать бьющегося в конвульсиях мужика одной рукой было невыносимо тяжело. Больная нога горела огнем, подкашиваясь под навалившимся весом. Чтобы дотянуться до узла, мне пришлось стиснуть зубы, поднырнуть под Николая, приподнимая его плечом, а самому здоровой ногой шагнуть на скользкое бревно. Выпрямившись, я лихорадочно выхватил из ножен на поясе финку и полоснул лезвием по туго натянутой пеньке над самой его головой. Веревка с треском лопнула. Николай тяжелым мешком рухнул на меня, и мы вместе покатились в сырую, пахнущую прелой хвоей грязь.

Я с трудом сел, привалившись к стволу, и судорожно растер пульсирующее болью бедро. Костыль валялся где-то в темноте. Николай лежал на прелой хвое, мелко, нервно вздрагивая. Держась обеими руками за багровую полосу на шее, он жадно хватал ртом воздух и тонко, жалобно скулил.

Ни капли жалости у меня к нему не было. Только холодное бешенство и ярость. Я подтянулся на руках, рывком сократил расстояние между нами, вцепился в ворот его рубахи и рванул на себя так, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Заткнись, — прошипел я ему прямо в лицо. — Заткнись, мать твою, или я тебя прямо здесь финкой прирежу, чтоб не выл тут на все болото.

Он замер, глядя на меня дикими, бессмысленными глазами. Мышцы на его измазанном лице нервно дергались, а все тело колотила крупная дрожь.

— Жить, значит, страшно? — яростно прошипел я. — Под пули не хочется, гнида? А в петле обосраться и болтаться, как падаль, с вываленным языком — значит, не страшно⁈ Ты что сделать решил? Кому легче?

— Я не могу… — выдавил он сипло, глотая слезы. — Господи, я не могу больше… Я спать не могу, мне мертвые снятся… на железке там много немцев, а если бой, нас же покрошат всех, как тогда… Я не хочу…

Я наотмашь, коротко и зло ударил его по лицу. Голова Николая мотнулась, он всхлипнул, но истерика сбилась.

— А кто хочет⁈ — я встряхнул его так, что затрещала ткань. — Кто хочет, Коля⁈ Думаешь, мне не страшно? Думаешь, Белому не страшно? Думаешь, пацанам-сиротам, которые сейчас в землянках вшей кормят, подыхать охота⁈ Всем страшно! У каждого внутри от ужаса кишки в узел завязываются! Но они завтра встанут и пойдут. Потому что если не они — то кто? Кто, я тебя спрашиваю, твою мать⁈

Я снова с силой встряхнул его.

Николай молчал. Только сбивчиво и шумно дышал, глядя на меня со смесью ужаса и какой-то детской растерянности.

— Ты кому легче сделать решил? — продолжал я давить, не отпуская его воротник. — Кому? Утром бы наши тебя нашли — прокляли бы! Тебя бы свои же в отстойник скинули, как падаль, потому что ты предатель. Ты только что нас предал, понимаешь? Ты свой ствол бросил и в петлю полез. А завтра, может, именно твоего выстрела не хватит, чтобы кого-то из наших прикрыть! Их убьют, потому что ты решил отдохнуть на веревочке!

Николай вдруг обмяк, перестал вырываться. Слезы потекли по его грязным щекам. Его губы беззвучно шевелились, но он так и не произнес ни слова. А потом резко замер, уставившись пустым взглядом перед собой.

До него начало доходить.

Я отпустил его, брезгливо вытер руку о штанину и, нашарив в темноте костыль, с трудом поднялся. Навис над ним черной тенью. Николай сидел на земле, судорожно потирая шею, и затравленно смотрел на меня снизу вверх.

— Слушай меня внимательно, Коля. Человек от животного тем и отличается, что страх свой за горло держать может, — жестко, чеканя каждое слово, произнес я. — Боишься сдохнуть — это нормально. Все боятся. Но ты свой выбор сделал. Ты не просто сдохнуть решил, ты товарищей своих бросил до боя.

Николай замотал головой, собираясь что-то промямлить, но я оборвал его:

— Молчать! Думаешь, я тебя пожалею? По головке поглажу и скажу, что ничего не было? Хрена с два. У тебя на шее борозда багровая с палец толщиной. Думаешь, командир завтра ослепнет и не спросит, откуда она? А я из-за такого куска дерьма, как ты, под трибунал не пойду. Мне моя шкура, знаешь ли, тоже дорога. И врать Белому, выгораживая дезертира, я не стану.

В глазах Николая плеснулся настоящий, животный ужас. Куда сильнее того, с которым он лез в петлю.

— Не надо… — сипло выдохнул он, хватая меня за штанину. — Брат, умоляю… Белый же расстреляет перед строем… по законам военного времени… Я исправлюсь! Я в бою…

Я брезгливо стряхнул его руку костылем.

— В бою? Где гарантия, что ты завтра в бою пулемет не бросишь и не побежишь, оголив фланг? Нет такой гарантии, Коля. Тот, кто перед боем в петлю лезет, спину товарищу не прикроет. Ты ненадежный. Ты гнилой. А нам завтра каждый ствол на счету, и каждый человек должен быть как кремень.

Николай сжался в комок, тихо и безнадежно завыв, уткнувшись лицом в грязные колени.

— Поднимайся, — скомандовал я ледяным тоном. — И веревку свою забери, как вещдок пойдет.

Он не двигался, продолжая тихо скулить. Я несильно ткнул его концом костыля в бок, отчего Коля испуганно дернулся.

— Встать, я сказал! Или я тебя прямо здесь положу, как при попытке к бегству. Встал и шагом марш к командиру. Пусть Белый решает, что с тобой делать — в расход пустить сейчас или кровью смывать заставит. Пошел!

Николай тяжело поднялся на ноги. Он словно постарел разом на два десятка лет: ссутулился, по-стариковски шаркая ногами и то и дело бросая по сторонам затравленный взгляд. Трясущимися руками он скомкал обрывок веревки, сунул его за пазуху и, низко опустив голову, побрел в сторону лагеря.

Я зашагал следом, опираясь на костыль. Правая рука привычно легла на кобуру, пальцы нащупали рубчатую рукоять пистолета — на всякий случай. Больная нога горела огнем, но на душе было пусто и холодно. Жалости почти не осталось. На войне она обходится слишком дорого.

И все же, где-то глубоко внутри ворочалось тяжелое, тягучее чувство. В моем времени этому давно придумали название — ПТСР. Я, прошедший не одну мясорубку там, в будущем, прекрасно знал, как ломается человеческая психика под прессом постоянного животного ужаса. Как перегорают предохранители в мозгу, превращая нормального мужика в скулящий комок нервов. Но здесь и сейчас я был заложником суровой эпохи. В этом времени не знали терминов «посттравматический синдром» или «боевая психическая травма». Здесь не было психологов. Были только «трус», «паникер» и «дезертир». Высшая мера за такое была быстрой и безоговорочной.

Лагерь жил напряжённой ночной жизнью. До двух часов — времени выхода диверсионной группы к «железке» — оставалось совсем немного. В кромешной тьме, прорезаемой лишь тусклым свечением приглушенных углей, беззвучно сновали тени. Пахло сырым еловым лапником, стылой землей и горьким дымом костров, засыпанных золой. Бойцы, назначенные в группу, зябко кутаясь в ватники, туго перетягивали вещмешки и подгоняли амуницию, чтобы ни одна пряжка не звякнула в лесу. Тихо щелкали затворы. Лица, выхватываемые редкими красноватыми отблесками, были суровыми, с той особой, жесткой отрешенностью, которая наступает перед ночным рейдом. Никто не смотрел на нас, каждый был погружен в свои мысли о предстоящем броске во тьму.

Мы подошли к командирскому блиндажу. Белый сидел на пеньке, при тусклом свете коптилки изучая какую-то схему. Я бросил взгляд в сторону. Метрах в тридцати, у дерева, маячил темный силуэт Лебедева. Особист стоял молча, курил в рукав и цепко наблюдал за сборами диверсионной группы. Слава богу, к нам он пока не лез, но его присутствие негласно чувствовалось спиной.

— Командир, разговор есть. Срочный, — негромко позвал я, подходя ближе.

Белый оторвался от бумаг, мрачно потер покрасневшие от недосыпа глаза. Увидел меня, костыль, а затем перевел взгляд на бледного как мел Николая, который стоял ни жив ни мертв. Лицо командира потяжелело.

— Что с ним? — сухо спросил он, вцепившись в Николая взглядом.

Я шагнул вплотную, понизив голос так, чтобы слышал только Белый:

— Сломался парень. В петлю полез с перепугу. Я его с ветки срезал. Веревка у него за пазухой, след от петли остался на шее.

Белый тяжело вздохнул. Достал кисет. На его лице отразилась такая вселенская усталость, что он разом осунулся и помрачнел.

Николай дернулся, захрипел и вдруг бухнулся на колени прямо в стылую грязь:

— Товарищ командир… братцы… бес попутал… не губите!

— Заткнись! — процедил Белый так, что Коля мгновенно сжался, но остался на коленях. Командир тяжело поднялся, подошел к нему. Рывком вздернул его на ноги и смерил взглядом, полным безмерной усталости и презрения.

На этот шум Лебедев не мог не отреагировать. Его темный силуэт вдалеке напрягся: особист медленно отлепился от ствола дерева и сделал короткий, настороженный шаг в нашу сторону, вглядываясь в полумрак.

— Значит, испугался, Коля? — нехорошо оскалившись, спросил Белый. — Решил, пока ребята сейчас к «железке» пойдут под пули ложиться, ты на том свете отсидишься?

Я перехватил костыль и встал рядом. Снова скосил глаза во тьму, налево — там, во мраке, силуэт Лебедева так и застыл, больше не шелохнувшись.

— Послушай, Белый, — сказал я, глядя командиру в глаза. — Сдадим его сейчас особисту — Лебедев его в расход пустит. А толку с трупа? В рейд тебе его брать тоже нельзя — обосрется при первом выстреле и всю группу подставит.

— И что ты предлагаешь, Степан? — мрачно спросил командир.

— Отдай его мне. В мой отряд. Мне на задание не идти, а пацанов одних оставлять нельзя. Взрослый мужик для грязной работы мне нужен. Пусть дерьмо чистит, окопы роет, воду таскает. Оформим по-простому: забрал по хозяйственной нужде. И тебе обуза с плеч долой перед выходом, и особист не прикопается, раз шума нет. А я за ним присмотрю. Только дернется — сам придушу.

— А как же проверки? Нет, не выйдет, — покачал головой Белый, но по его лицу было видно, что он сомневается и борется с собственной совестью.

Он закурил, пряча огонёк самокрутки в мозолистых ладонях. Затянулся глубоко, выпустил едкий дым. Мужик он был тертый, войну знал не по плакатам. Посмотрел на багровую полосу на шее скулящего Николая, сплюнул под ноги и тихо выругался. В его глазах мелькнуло понимание.

— Забирай, — наконец выдохнул командир вместе с дымом. — А особисту скажем, что у бойца дизентерия открылась. С такой рожей и трясучкой, как у него сейчас, Лебедев поверит, что он дрищет дальше, чем видит. Какая уж тут проверка боем… Только шею ему замотай чем-нибудь от греха подальше, ворот подними.

Затем Белый посмотрел на Колю сверху вниз:

— Жизнь тебе Степан сейчас спас, дурак. Иди и молись, чтоб Лебедев про твои художества не пронюхал. Иначе оба под трибунал пойдете. С глаз моих долой.

Николай судорожно всхлипнул, пытаясь поймать руку Белого, но я грубо дернул его за плечо, вздергивая, и тут же наглухо застегнул ему верхнюю пуговицу, пряча багровый след.

— Пошли. Живо, — скомандовал я.

Мы двинулись было прочь от командирского места, как вдруг по спине пополз неприятный холодок. Силуэт у дерева ожил. Лебедев, всё это время стоявший в тени, шагнул к нам. Гимнастерка застегнута на все пуговицы, портупея чуть поскрипывает. Он подошел неслышным шагом, остановился напротив нас, и его холодный, как у рептилии, взгляд ощупал Николая с ног до головы.

Особист брезгливо, двумя пальцами оттянул ворот рубахи Николая, обнажая содранную веревкой кожу. Легенда про дизентерию рухнула, не успев родиться.

— Самострел — это трусость. А петля перед боем — это еще и дезертирство, — ровным тоном констатировал Лебедев. — Попытка уклониться от выполнения воинского долга. Статья пятьдесят восьмая, пункт один «б». Измена Родине военнослужащим.

— Товарищ майор, — Белый тоже поднялся, нависая над особистом, — боец оступился. Страх с каждым бывает. Нам сегодня каждый человек…

— Вы кого защищаете, товарищ командир? — голос Лебедева не повысился ни на полтона, но в нем лязгнул металл. — Предателя? Паникера? Сегодня он в петлю полез, а завтра в бою немецкую гранату в наш окоп кинет от ужаса? Или вы, — он перевел мертвый взгляд на меня, — решили у себя в подростковом отряде приют для дезертиров устроить? Чему он вашу молодежь научит? Как правильно мыло на веревке пенить?

Мы с Белым молчали. Крыть было нечем. Мы оба понимали: Лебедев прав. Да, пусть страшной, бесчеловечной, но абсолютно железной логикой военного времени.

Лебедев повернулся к дежурному, застывшему у входа в землянку Белого.

— Боец! Поднять взводы. Строиться на прогалине, у кромки болота. Команды отдавать вполголоса, без лишнего шума. Гражданских — баб, детей, стариков — из землянок не выпускать. Кто высунется — гнать обратно. Это не цирк. Выполнять.

Мы с Белым мрачно переглянулись. В тяжелом взгляде командира читалось ровно то же, что сейчас тяжелым грузом лежало на душе: мы еще очень легко отделались. Особист в два счета мог докрутить ситуацию так, что и нас обоих пустили бы в расход за пособничество и укрывательство дезертира.

Как бы мне ни хотелось по-человечески спасти этого сломленного, сейчас я мог только остаться в стороне. Пришлось стиснуть зубы. Здесь не мое сытое, гуманное будущее, здесь — жестокое настоящее, где жалости и вправду больше нет места. У меня свой отряд, я отвечаю за своих девчонок и пацанов. Я нужен им живым и с ясной головой. Рисковать всем и подставлять под удар детей ради сломавшегося, жалкого труса — непозволительная роскошь.

Николай, до которого наконец дошел смысл происходящего, страшно закричал. Это был даже не крик, а поросячий, захлебывающийся визг. Он рухнул на колени, пытаясь обхватить сапоги Лебедева.

— Товарищ!.. Не губите! Я искуплю! Я в бой пойду! Я немцам глотки зубами рвать буду!..

Лебедев брезгливо отдернул сапог и коротко, профессионально ударил Николая носком в лицо. Хрустнул нос, хлынула кровь, визг оборвался.

— Поднять эту мразь, — бросил особист подоспевшим бойцам. — И тащите его к топи.

Через десять минут у края болота, в холодном лунном свете и стелющемся ночном тумане, выстроились две шеренги партизан. Люди стояли хмурые, сонные, ежась от сырости. Никто не проронил ни слова. Все смотрели на Николая.

Его подтащили к самой трясине. Рыдать он перестал, теперь только мычал что-то нечленораздельное, размазывая по лицу кровь и сопли. Ноги его не держали, он безвольно висел на руках двух крепких бойцов.

Мой взгляд скользнул по строю и выхватил в полумраке бледные, напряженные лица Войцеха и Трофима. Им ведь тоже предстояло боевое крещение, та самая «проверка». Парни стояли ни живы ни мертвы. Войцех судорожно сглотнул, мелко дрожа, а Трофим при виде мычащего Николая дернулся, словно от удара, и намертво вцепился побелевшими пальцами в край ватника. Для них этот наглядный урок был пострашнее любых слов.

Лебедев вышел вперед. Он, чеканя каждое слово в звенящей тишине, начал говорить:

— Бойцы! Через час мы выступаем на задание. Идем подрывать железку, пускать под откос вражеские эшелоны и проливать кровь за нашу Родину. А этот человек, — особист указал на Николая, — решил бросить вас. Решил спасти свою шкуру, трусливо удавившись, пока вы будете рисковать жизнями. По законам военного времени, за трусость, паникерство и попытку дезертирства перед лицом врага… — Лебедев выдержал паузу, обведя строй тяжелым взглядом. — Приговор — расстрел. Привести в исполнение.

Бойцы, державшие Николая, отпрыгнули в стороны. Лебедев не стал назначать расстрельную команду. Он просто расстегнул кобуру, достал свой ТТ и передернул затвор. Металлический лязг разнесся над гнилой водой, как удар хлыста.

Николай поднял на него безумные, остекленевшие глаза.

— Мама… — губами, пузырящимися кровью, прошептал он.

Лебедев поднял пистолет и выстрелил ему прямо в лицо.

Тело дернулось, нелепо взмахнуло руками и медленно рухнуло навзничь, прямо в темную жижу.

Эхо выстрела еще металось по лесу, где-то в лагере тревожно гавкнул Гром и заскулила овчарка, тихо заплакал ребенок и резко замолк. А Лебедев уже спокойно убрал пистолет в кобуру. А после повернулся к замершему строю.

— Предателям — собачья смерть. Вопросы есть?

Вопросов не было. Партизаны стояли монолитной серой стеной. Я смотрел на лица мужиков, которым совсем скоро предстояло идти в ад, и понимал, что Лебедев сделал свою работу. Страх перед немецкими пулями только что вытеснился другим, более первобытным страхом — страхом перед безжалостной машиной возмездия.

Белый, стоявший рядом со мной, глухо прокашлялся и скомандовал сорванным голосом:

— Группа… Направо! За оружием — шагом марш! Выступаем! Остальные — отбой!

Я стоял, тяжело опираясь на костыль, и смотрел, как расходится строй. Мое знание психологии, мое понимание изломанной человеческой души из будущего — всё это разбилось в пыль о жестокую, кровавую реальность этого времени. Здесь не лечили. Здесь сразу ампутировали.

Глава 18

Партизанская зона

10 июня 1942 год

Ночной туман бесшумно проглатывал силуэты уходящей на задание группы Белого. Я стоял и смотрел им вслед до тех пор, пока хлюпанье грязи под их сапогами окончательно не растворилось в ночной тишине.

Лагерь не спал. Над партизанской стоянкой висела тяжелая тишина, а воздух между деревьями казался густым и наэлектризованным. Выстрел особиста, оборвавший жизнь Николая, всё ещё висел невидимой пеленой и негласно давил на плечи каждому. Люди молчали. Переваривали смерть того, кто еще вчера сидел с ними у одного костра, чистил винтовку и крутил общую махорку. Каждый понимал: этот выстрел стал суровым назиданием. За малодушие расплата в лесу была короткой и беспощадной. Права на слабость здесь не давали никому, и того, кто отчаялся и решил бросить своих, ждала только пуля.

Я тяжело переставил костыль и побрел вглубь стоянки. Нога привычно гудела, отдавая болью в колено. Своей землянки у меня здесь пока не появилось, поэтому спал под открытым небом, на лапнике, благо лето позволяло. Мелькнула мысль, что надо бы уже обустроиться, соорудить хоть какую-то крышу над головой на случай дождей. Можно было, конечно, временно занять штабной накат ушедшего Белого, но там сейчас наверняка по-хозяйски обосновался Лебедев. Да и не до быта сейчас было. Куда сильнее, чем нога, мучили другие тяжелые мысли: горько было осознавать, что человек не выдержал, сломался и полез в петлю, получив в итоге пулю от своих же за эту слабость.

Хромая мимо санитарной землянки, я заметил слабое движение. У входа, прислонившись к бревенчатому накату, сидела Лиза. На плечо была наброшена чужая великоватая куртка, правая рука плотно прибинтована к груди. В левой, здоровой руке она грела помятую жестяную кружку, от которой поднимался едва заметный парок. Поймав мой взгляд, она чуть заметно кивнула — мол, подходи.

Я доковылял, осторожно опустился на рядом, вытянув ногу.

— Чего не спишь? Плечо болит? — негромко спросил я, тяжело опускаясь рядом и вытягивая гудящую ногу.

— И плечо, и вообще… не спится, — так же тихо отозвалась она. Сделала глоток из кружки — судя по горьковатому запаху, заварила брусничный лист.

Мы немного помолчали. Где-то в глубине леса ухнула ночная птица. В темноте мы сидели совсем близко, чуть ближе, чем нужно, но эта невидимая грань была нашей единственной тайной от остального лагеря.

— Выстрел этот… — Лиза зябко повела здоровым плечом, кутаясь в куртку. В её голосе прозвучала усталость. — Я в лазарете лежала, не видела ничего, но по звуку поняла — Лебедев церемониться не стал. И вроде всё по законам военного времени, а всё равно… жутко это. А потом такая тишина повисла, будто весь лагерь разом дышать перестал.

— Я ведь знал, чего он стоит, — тихо произнес я, глядя в темноту. — Трус он, слабый человек. Но одно дело — в бою пулю получить, а другое — вот так, от собственного страха в петлю полезть. Паршиво это всё.

Она повернула ко мне лицо. В полумраке наши взгляды встретились. На мгновение в её глазах промелькнула тоска, но тут же сменилась жесткой, не по годам взрослой уверенностью.

— Паршиво? — тихо переспросила она. — А если бы он в бою дрогнул и спины нам открыл? Тот, кто сдался, Степа, уже не свой.

— Страх его сожрал, Лиза, — качнул я головой. — Сломался человек.

— Сломался? — она чуть подалась вперед, и голос её дрогнул от сдерживаемой злости. — Знаешь что, нам тут всем страшно. Только если жить тошно стало — бери гранату и иди к «железке». Под рельсы ложись, в комендатуру шагни. Забери с собой хоть одного фрица! А в петлю лезть, бросая своих товарищей… Это не страх. Это гниль.

Она резким движением выплеснула остатки остывшего отвара из кружки на землю, словно ставя точку.

— Лебедев всё правильно сделал, — добавила она. — Жестоко, да. Зато теперь каждый, кто хоть на секунду задумается о том, чтобы шкуру спасти, вспомнит этот выстрел. И останется в строю.

Я посмотрел на неё. Совсем молодая девчонка, которой в моем времени полагалось бы бегать на свидания и переживать из-за экзаменов. Сейчас она рассуждала со страшной прямотой человека, для которого война стала единственной реальностью.

Я молчал. Человек из будущего во мне противился этой безжалостной логике, но другая часть, которая сейчас была командиром партизанского отряда кристально ясно понимала: она права. Каждое её слово, это суровая правда нашей жизни. Оставь Лебедев Николая в живых — и эта гниль, это малодушие расползлось бы по всему отряду.

— Иди спи, Лиза, — наконец выдохнул я, на мгновение накрыв её ладонь своей. Короткий, мимолетный жест, который в темноте принадлежал только нам двоим. — Завтра тяжелый день.

Она слабо кивнула, вдруг снова став просто уставшей девчонкой, и скрылась в темноте землянки.

А я остался сидеть, собираясь с мыслями. Завтра Филипок должен сыграть свою роль. Гнида, продавшая своих, получит шанс сбежать, и главное тут — не спугнуть предателя раньше времени. Если пустить всё на самотек, план сорвется.

Я огляделся и заметил знакомый силуэт, маячивший у соседнего наката.

— Игнат! — негромко позвал я.

Послышался хруст веток — Игнат никогда не отличался кошачьей бесшумностью, ходил тяжело, с какой-то упрямой основательностью. Он подошел, шмыгнул носом. Глаза в темноте блестят. Эх, молодой, горячий.

— Вот это конечно… Видал, командир, как особист Кольку-то? — с ходу начал он. — И поделом трусу! Я б сам его пристрелил, чтоб воздух не портил. Туда ему и дорога, гаду.

— Остынь, — оборвал я его. — У меня дело к тебе. Слушай внимательно. Сегодня ночью глаз с Филиппка не спускать. Спит, ест, по нужде пойдет — ты его тень. Только сильно глаза ему не мозоль. Если заметишь, что манатки собирает или в лес косится — вязать сразу. И на задание завтра с Максимкой пойдете.

Игнат насупился, обдумывая приказ, но после серьезно кивнул.

— Понял. А завтра что за задание?

— Пойдете к схрону. Заберете то мясо, которое мы оставили. Максимка вас проведёт, он дорогу знает. И Филиппок с вами идёт.

— Этого-то зачем? — тут же влез Игнат с недовольным видом, уже готовый со мной поспорить. — От него толку, как от козла молока. Что он там со своей больной рукой навоюет? Ни мясо на себе не принесёт, ни оружие толком держать не может!

— Я сказал — он идёт с вами, — с нажимом повторил я. — И вот еще что… — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Если по дороге туда или обратно Филиппок отстанет. Замешкается. Или в кусты по нужде отойдет, потеряется на какое-то время и не вернется… Вы за ним не бежите. Не ищете. И не вздумайте стрелять вдогонку или убивать его. Вы вообще не препятствуете.

Игнат замер. У него даже челюсть слегка отвисла от неожиданности.

— Как это… не препятствуем? — прошептал он, явно сбитый с толку. — Товарищ командир, так ведь уйдет! К немцам перебежит, или в деревню! Особист же только что… Николая за такое…

— Ты меня не понял, боец? — жестко отбрил я, намеренно обрубая его привычку пререкаться. — Вы делаете вид, что ничего не заметили. Ушел и ушел. Ваша задача — принести мясо. Всё. И никакого самоуправства, головой отвечаешь.

— Но командир, зачем тогда… — упрямо попытался встрять он.

— Разговор окончен! — отрезал я. — Я тебе приказ отдаю, Игнат, а не мнения твоего спрашиваю. Выполнять!

Игнат обиженно зыркнул на меня исподлобья, сглотнул и вытянулся по стойке смирно:

— Есть выполнять.

Он развернулся и угрюмо зашагал в сторону землянок, всем своим видом показывая, насколько он обескуражен и не согласен, но приказ есть приказ.

Я смотрел ему вслед. Пора было давать парню настоящую ответственность, смотреть на его поступки в серьезном деле. Игнат, конечно, горячий, упрямый, запросто может дров наломать, но я был уверен: на этом задании нужен именно он. Раз он не понимает истинного смысла приказа, то и вести себя с Филиппком будет абсолютно естественно — просто как с раздражающей обузой.

Посвящать ребят в детали было нельзя. Если объяснить им, что Филиппок — это приманка, живец, которого мы специально отпускаем с дезой, всё может сорваться. Знающие правду бойцы подсознательно начнут выдавать себя: будут слишком пристально на него пялиться, переглядываться, крепче сжимать винтовки. Филиппок, хоть и трусоват, но не идиот — фальшь почует сразу и поймет, что его пасут. А так всё будет выглядеть максимально правдоподобно. К тому же, если они вдруг нарвутся на патруль, лучше им не знать ничего лишнего. Меньше знают — дольше живут.

Отогнав эти мысли, я подошел к своему месту под раскидистой елью. Здесь же дремал Гром и овчарка. Услышав мои шаги, овчарка приоткрыла глаз, насторожено посмотрела на меня, но тут же, признав, улеглась обратно. Гром же лениво зевнул и, тяжело вздохнув, опустил морду на вытянутые лапы. Я пристроился рядом, стянул сапог со здоровой ноги и лег на набросанный лапник, плотнее кутаясь в одежду.

Завтра будет долгий день. Я начинал играть в шахматы, где вместо фигур были живые люди. Суровая партия, но правила в ней диктовал не я. Их диктовал сорок второй год и оккупация.

* * *

Утро выдалось серым и сырым. Болота щедро дышали густым туманом, в котором вязли стволы деревьев. Запах прелой листвы и торфа смешивался с горьковатым дымом от едва тлеющих костров.

Лагерь просыпался. Но вчерашние события всё ещё давили. Никакого утреннего говора, перебранок спросонья, звяканья котелков. Люди занимались утренним бытом молча, стараясь лишний раз не смотреть друг на друга. Взгляды невольно тянулись туда, за деревья, где под чавкающей болотной жижей остался лежать Николай. Над стоянкой висела гнетущая тишина.

Я поднялся со своего ночлега под елью. Гром, спавший рядом, встряхнулся, клацнул зубами на мошкару и ткнулся влажным носом мне в ладонь. Перехватив поудобнее костыль, я сделал первый шаг. Нога за ночь затекла, но расхаживаться времени не было.

Сбоку вынырнул Лебедев. В руках он держал металлическую кружку, от которой поднимался слабый парок. Особист сделал глоток, неспешно оглядел просыпающийся лагерь и бросил вполголоса, словно между делом:

— Мой человек тоже идет. Отправляй группу, всё готово.

Я коротко кивнул. Значит, невидимая тень уже где-то там, в подлеске, ждет своего часа, чтобы пойти по пятам за отрядом. Лебедев развернулся и ушел так же тихо, как и появился.

— Игнат! Максимка! — негромко позвал я.

Парни мигом подошли. Игнат внимательно и хмуро уставился на меня. Рядом переминался с ноги на ногу заспанный Максимка, поправляя кепку голове и явно еще не понимая, зачем его дернули с утра пораньше.

— Собирайте группу, — приказал я. — Зовите Тараса и еще пару человек из отряда Белого возьмите. Ну и Филиппка.

Я перевел взгляд на самого Филиппка. Тот сидел чуть поодаль на бревне и копался со своими портянками, то и дело дергано озираясь по сторонам. Вчерашний расстрел явно заставил его нервничать — лицо бледное, движения суетливые, рваные. Он торопливо заматывал ногу, то и дело сбиваясь и начиная заново.

Завидев меня, он слишком спешно выпрямился, напряженно уставившись на меня. Я подошел ближе, нависая над ним.

— Ты сегодня идешь с парнями за мясом, — приказал я, разглядывая его бегающие, как у затравленной крысы, глазки.

Филиппок так и замер на бревне с недомотанной портянкой. На миг в его взгляде мелькнуло удивление, а следом — плохо скрытая радость.

— Добро, Степан, дело нужное, я завсегда готов, — он подобострастно закивал, суетливо комкая в руках серую ткань. — Только… не пойму я малость. Белый же перед уходом сказал, что я при тебе остаюсь. Помогать, значит, по хозяйству, раз ты с ногой… А ты меня за мясом гонишь.

В его голосе сквозило подозрение. Явно почуял неладное.

Я нахмурился, намеренно делая лицо жестким, не терпящим возражений.

— Белый ушел на задание, и за лагерь сейчас отвечаю я, — отрезал я, чеканя слова. — И планы изменились. После того шороха, что мы навели под Денисовкой, немцы сейчас как растревоженный улей. Злые, как цепные псы. Начнут леса прочесывать, лютовать будут. Поэтому мясо надо забирать сейчас, иначе лесное зверье растащит или стухнет оно к чертям.

Филиппок судорожно сглотнул, ловя каждое мое слово.

— Пацаны мои, — я кивнул в сторону Игната и Максимки, — совсем зеленые еще. Пороху толком не нюхали. Если на патруль напорются или на полицаев — растеряются, дров наломают. А мясо отряду нужно, запасы быстро кончаются, скоро жрать людям будет нечего. Мне в группе опытный мужик нужен. Смекаешь? Чтобы провел их туда и обратно живыми привел.

Филиппок недоверчиво прищурился. Лесть подействовала, страх немного отступил, но подозрительность никуда не делась.

— Так послали бы деда Макара, — буркнул он, пряча взгляд и торопливо натягивая сапог. — Он же эти леса как свои пять пальцев знает. Каждую тропку. Уж он бы пацанов провел куда надо, лучше меня. Да и он хотя бы винтовку держать может. А я что?

Клюнул, но все же осторожничает. Проверяет. Я же мысленно приготовился сделать ход конем.

— У деда Макара другая задача, — я резко понизил голос, сделав шаг к Филиппку и настороженно оглянулся по сторонам. — Он сейчас на Бобруйск уходит.

Лицо Филиппка дрогнуло, а глаза едва заметно расширились. Я видел, как в его зрачках сквозь страх пробилась вспышка жадного интереса.

— На Бобруйск? — переспросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — А чего там?

— Того. Разведка перед большой операцией, — я сурово сдвинул брови, обрубая дальнейшие расспросы. — Меньше знаешь — крепче спишь, Филипп. Твоя задача — схрон. Берешь пацанов, забираете мясо и обратно. Аккуратно, по низинам. Всё, разговоры закончены. Выполнять!

Я круто отвернулся и пошел прочь, физически чувствуя спиной его сверлящий взгляд.

Всё. Наживка заглочена по самые жабры. Теперь его мозг лихорадочно работал. В голове предателя сейчас складывался идеальный пазл: немцы злые, отряд ослаблен уходом Белого, командир хромает, а тут еще ценнейшая информация о готовящейся диверсии в Бобруйске. Если он донесет это своим хозяевам в комендатуру, его ждет не просто пайка, а щедрая награда. Жизнь, тепло, может, даже должность при полицаях. Ему просто необходимо будет сбежать по дороге, чтобы успеть предупредить своих.

Минут через пятнадцать группа двинулась в путь. Впереди напряженно шагал Максимка, за ним шли Тарас и двое бойцов из людей Белого. Следом, нахохлившись и втянув голову в плечи, семенил Филиппок, а замыкал цепочку собранный Игнат, не спускающий с него глаз.

Я стоял у края мрачного, притихшего лагеря и смотрел, как они растворяются в утреннем тумане. Чавканье грязных сапог затихло. Серый лес безмолвно сомкнулся за ними.

Где-то там, параллельным курсом, среди мокрых стволов и прошлогодней листвы, уже скользила безжалостная тень особиста, готовая захлопнуть мышеловку и подменить передачку врагу.

К обеду бледное осеннее солнце всё-таки пробило свинцовую пелену облаков, и гнетущая утренняя атмосфера в лагере начала понемногу рассеиваться. Жизнь брала свое. Выжить здесь можно было только одним способом — постоянно занимая руки и голову работой.

Я сидел на пеньке возле полевой кухни, где Кузьмич уже вовсю колдовал над дымящимся котлом. Вытянув гудящую ногу, я с легкой улыбкой наблюдал за Лизой.

Несмотря на ранение, сидеть без дела Лиза, конечно, не могла. Возле землянок она организовала импровизированное стрельбище и теперь со всей строгостью гоняла свою новоиспеченную снайперскую группу. Ученики подобрались колоритные.

С краю, распластавшись на брошенной шинели, целилась из незаряженной «мосинки» Роза. Она и сейчас то и дело порывалась что-то возразить, упрямо сдувая с лица выбившуюся из косы медную прядь. Рядом с ней устроился Янык. Он, в отличие от остальных, не суетился, а методично, раз за разом, отрабатывал прикладку к оружию. Чуть поодаль пыхтели, переругиваясь шепотом, Шпак и Микула.

— Шпак, да не дергай ты так спуск, дурень! — звонко распекала Лиза, прохаживаясь вдоль их строя. — Ты не корову за вымя дергаешь, это оружие! Давай еще раз. Плавно, на выдохе.

Роза прыснула со смеху, не отрывая глаза от прицела.

— А ты, Роза, не скалься! — тут же переключилась на нее Лиза, строгая, как школьная учительница, только вместо указки у нее за спиной висела мосинка. — Винтовка — не ухажер на танцах, ей твои глазки до фонаря! Дыхание затаила, поймала цель между ударами сердца — и тяни. Микула, локоть прижми! Не торчи так, как пень на поляне, тебя ж фриц с полкилометра срисует! Вот, смотрите на Яныка. Врос в землю, слился с винтовкой. Учитесь!

Янык даже не пошевелился от похвалы, только еще сильнее вжался щекой в приклад. Это выглядело забавно, но я понимал: Лиза выбивает из них юношескую дурь. Она делает из них тех, кто сможет выжить и забрать с собой как можно больше врагов.

Однако долго любоваться этой картиной мне не пришлось. Время поджимало.

Белый ушел за зенитками. Если у них всё выгорит, обратно они потащат по лесам сотни килограммов железа. А это значит, что подводная гать должна быть закончена как можно быстрее. Без нее зенитки так и останутся гнить на краю болота.

Я поднялся, оперся на костыль и поковылял к краю лагеря, где кипела основная работа.

Здесь, по пояс в вязкой жиже, копошились люди. Своих сил катастрофически не хватало, поэтому к строительству привлекли всех. Беженцев тоже отправили на болото — нечего им было сидеть без дела, пока остальные жилы рвут. Крепкие деды, сурово хмуря брови, споро тесали топорами толстые бревна. Женщины наравне с нашими бойцами, таскали связки хвороста и камни в мешках — укладывать основу, чтобы бревна не тонули в торфе. Работа адская, не женская, но бабы тянули молча, стиснув зубы. Все понимали: не будет гати, не будет зениток — лагерь раскатают в блин при первом же серьезном налете.

Я стоял на берегу, руководил укладкой, срывая голос, когда сзади послышался хруст веток.

Я обернулся. Ко мне спешил один из неприметных бойцов Лебедева.

— Товарищ командир, — произнес он тихо, почти на ухо. — Вас Лебедев в штабную землянку просит. Срочно. Разведка вернулась.

Сердце нехорошо екнуло. Я кивнул деду Макару, который трудился тут же, на подхвате. Тот всё понял без слов — присмотрит за мужиками, чтобы работа не встала и без меня. Стараясь не выказывать тревоги, я развернулся и быстро зашагал к штабному накату.

Глава 19

Партизанская зона

10 июня 1942 год

В штабной землянке было накурено так, что хоть топор вешай. Тускло чадила коптилка. В углу, на чурбаке, нахохлившись, сидел незнакомый мне боец, помалкивая в густую щетину. Сам Лебедев склонился над развернутой картой, расставляя на ней стреляные гильзы. Он тяжело опирался кулаками о стол, нервно жуя потухшую папиросу, и по одному этому мрачному молчанию становилось ясно без слов — дело дрянь.

Стоило мне войти, как Лебедев, не поднимая глаз, коротко бросил разведчику:

— Свободен. Иди к своим, отдыхай.

Тот молча поднялся, кивнул мне на ходу и выскользнул наружу. Я спустился по земляным ступеням к столу.

— Что случилось? Филиппок сбежал? — спросил я.

— Идет твой Филиппок куда надо, глаз с него не спускают. Ты за это даже не переживай, сбежать ему никто не даст, — мрачно отмахнулся Лебедев. — Тут дела похуже. Дальняя разведка вернулась с докладом. И новости, Степан, дрянь.

Он ткнул тупым карандашом в карту, оставляя жирную графитовую точку рядом с одной из гильз.

— Вот здесь, в сорока километрах к западу. Разведка движение засекла. К нам егеря пожаловали. А вот здесь, — карандаш Лебедева переполз на другую точку, — вторая группа. Этим до нас при хорошем темпе — сутки ходу.

— Две группы? — нахмурился я. — Прочесывание?

— Если бы, — особист криво усмехнулся. — Они тянут к лесу технику. Разведка легкие горные пушки видела, минометы. В небе с утра «Шторхи» крутятся, высматривают с воздуха дым. Из города еще три пехотные роты на грузовиках выдвинулись. На аэродроме штурмовики заправляют. За нас решили взяться серьезно, видать, кому-то мы там крепко насолили.

Лебедев наконец поднял на меня свинцовый взгляд и снова нехорошо усмехнулся.

— Мы, конечно, отвлекающие маневры уже готовим. Приказал бойцам ложных землянок нарыть, костров в стороне нажечь, чтобы авиацию обмануть. К Тарасову и в соседние отряды посыльных отправили — будут свои группы выводить, следы путать, уводить немцев подальше в топи. Но сам понимаешь, егеря есть егеря. То, что они сюда выйдут — только вопрос времени.

В землянке повисла тишина, прерываемая лишь треском фитиля в коптилке. Каратели брали лес в плотное кольцо, готовясь к масштабной зачистке.

— Группа Белого с зенитками… — медленно произнес я. — И наши с Филиппком. Они же прямо в это кольцо ушли.

— Спокойно, — жестко оборвал Лебедев. — Лес большой, не факт, что группа Белого с ними лоб в лоб столкнется, хотя риск, конечно, огромный. Но если до одной из групп егерей сутки ходу, значит, завтра к вечеру они уже начнут прощупывать наши заслоны. Времени в обрез. И проблема не только в том, чтобы своих дождаться.

Лебедев вновь склонился над картой.

— Шуцманы в Бобруйске, Степан. Вот что горит синим пламенем.

Я мысленно выругался. Нам ни за что не успеть их вытащить за такой короткий срок, но именно сейчас нам как никогда нужно подкрепление и оружие.

— Если егеря и пехота замкнут кольцо, — сказал я, глядя на карту, — гарнизон Бобруйска переведут на усиленный режим. Наша дезинформация до них может дойти слишком поздно. Шуцманов же и вовсе либо бросят в оцепление под жестким контролем, либо вообще разоружат от греха подальше.

— Именно, — кивнул Лебедев. — Если ничего не предпринять, мы потеряем и людей, и их оружие. А нам сейчас каждый ствол на вес золота.

— Но за сутки-двое такую операцию не провернуть, — я покачал головой, прикидывая логику. — Целый батальон из-под носа у гарнизона увести — это не в лесу отсиживаться. Тут неделя минимум нужна на подготовку, а то и две, чтобы вывести их тихо и без резни.

— Значит, надо выигрывать эту неделю, — особист потер подбородок. — Уводить егерей. Отвлекать их любой ценой, пускать по ложному следу, чтобы увязли в болотах и потеряли темп. Иначе они нас тут раздавят, и никакого перехода не будет. И никакой партизанской зоны тем более.

— Вот для этого и нужен мой план с подменой точки рандеву, — перебил я. — Пусть девчонка передаст им ложные изначальные координаты. Если среди шуцманов есть стукач или немцы их пасут, они стянут силы туда, устроят засаду. А мы перехватим батальон раньше, на полпути, и уведем другой тропой. Но запускать этот механизм нужно немедленно.

Лебедев помолчал, обдумывая. Затем решительно кивнул.

— Добро. Отправляю связного в город. А на тебе, Степан, гать. Ускоряй лесорубов как хочешь. Если шуцманы прорвутся, а Белый притащит зенитки, мы дадим немцам прикурить. Но если дороги через болото не будет — мы останемся без неба. И тогда штурмовики нас просто сровняют с землей вместе со всеми перебежчиками. По сути, по лезвию ходим.

Я кивнул, принимая задачу, но уходить пока не спешил. Какое-то время мы молчали. С потолка, сквозь щели свежего наката, тихо шурша, осыпалась земля, да снаружи, в прогретом летним днем лесу, монотонно зудели слепни. Воздух в тесной, еще пахнущей сырой глиной и срубленной хвоей землянке казался тяжелым, буквально давя на плечи.

Лебедев потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть усталость, достал из кармана замусоленный кисет с самосадом, привычным движением свернул «козью ножку» и, прикурив от коптилки, глубоко затянулся. Дым медленно поплыл под низким потолком.

— Что там на Большой земле? — тихо спросил я, опираясь здоровой ногой о край стола. — Только давай без политинформации. Как есть скажи.

Лебедев выпустил струю дыма, стряхнул пепел на земляной пол, вздохнул и пристально посмотрел на меня.

— Хреново, Степан. Говорю как есть.

Он снова склонился над картой, но теперь его взгляд скользнул далеко за пределы нашего лесного квадрата, туда, где синей и красной тушью были прорисованы линии фронтов.

— Харьков оставили, — голос особиста стал приглушенным, будто он говорил через силу. — Наши отходят. Масштаб потерь пока до конца не ясен, но мясорубка там была страшная. Немцы прут на юг, как стальной каток, не остановить.

Я невольно сжал кулаки. Майская катастрофа под Харьковом. Я, конечно, знал о ней из своего времени. Но одно дело — сухие абзацы в учебнике истории, и совсем другое — слышать это здесь, осознавая, что прямо в эти дни там тысячами гибнут наши люди.

— А Севастополь? — спросил я.

Лебедев вскинул на меня цепкий, где-то даже придирчивый взгляд. На мгновение в его глазах мелькнул профессиональный интерес особиста: откуда, мол, простой парень из белорусских лесов вообще в курсе про Севастополь и глобальную обстановку на фронтах? Но смертельная усталость взяла свое, он не стал задавать вопросов, лишь мотнул головой.

— Держится. Вгрызлись в камни, бьются за каждый метр. Но немцы жмут страшно, сбрасывают в море. Долго город не выстоит, если чудо не случится. А чудес, как мы с тобой знаем, не бывает.

Он затянулся еще раз, обжигая пальцы о крошечный окурок.

— Под Ленинградом тоже беда. Вторая ударная армия в глухом котле. Люди в болотах гибнут, жрать нечего, боеприпасов ноль. По сводкам рации — радиограммы оттуда страшные приходят. А что с командармом, Власовым, — вообще неясно. Связи с ним нет, пропал человек в лесах…

При упоминании Власова во мне колыхнулось омерзение, но я взял себя в руки, ничем не выдав знания о том, кем совсем скоро станет этот пока еще прославленный генерал.

Хотелось, конечно, заорать: «Пошлите шифровку в Центр! Найдите этого гада и шлепните при попытке к бегству, пока он не сдался!». Но я болезненно осознавал собственное бессилие. Волховские болота далеко, до генерала мне сейчас не дотянуться при всем желании. А если я прямо здесь начну вещать особисту, что один из любимцев Сталина вот-вот переметнется к немцам и возглавит армию предателей… Меня же первым выведут за землянку и пустят пулю в затылок. За паникерство, за клевету на высшее командование и пораженческие настроения. И будут, по меркам военного времени, абсолютно правы. Откуда простому пацану знать такие вещи? Любые попытки предупредить Лебедева вызовут лишь подозрения в том, что я вражеский провокатор.

Так что, хочешь не хочешь, а придется держать рот на замке.

Повисла тяжелая пауза.

— Добытые вами сведения насчет немецкой радиоигры подтвердились, — нарушил молчание Лебедев. Он поднял на меня взгляд, и в нем промелькнуло что-то похожее на мрачное уважение. — Они действительно готовят генеральное наступление на юг. Рвутся к Волге и на Кавказ, потому что им сейчас позарез нужна бакинская нефть. Ставка уже перебрасывает туда резервы, строят укрепления, так что встречать их будут серьезно. Тот язык и документы пришлись как нельзя кстати.

— Значит, наша задача — оттягивать на себя максимум сил здесь, в тылу, — спокойно ответил я. — Пора объединяться в крупные соединения, мелкими отрядами много не навоюешь. Уверен, в Москве уже должны были взяться за это дело централизованно.

— Верно мыслишь, — особист чуть заметно кивнул и усмехнулся. — При Ставке на днях как раз создали Центральный штаб партизанского движения. Обещают наладить снабжение: будут переправлять самолетами взрывчатку, рации, спецов толковых забрасывать. Но ты же понимаешь — бюрократия. Пока этот маховик раскрутится, пока всё согласуют… А воевать нам надо сегодня.

Он раздраженно затушил крошечный окурок о край стола.

— Союзнички наши тоже пока больше на словах помогают, — продолжил он. — Бумажки подписывают, долгие переговоры ведут. Обещают горы золотые: дадим, говорят, и грузовики, и тушенку, и медикаменты. Только когда это всё до фронта реально доедет — один черт знает. Так что пока воюем своим железом и своей кровью.

Я лишь понимающе кивнул. Ни о ленд-лизе, ни о том, какими реками в итоге потекут сюда эти самые поставки, я, разумеется, вслух упоминать не стал.

Лебедев выпрямился, стряхивая с себя минутное оцепенение, и снова стал тем жестким, собранным особистом, каким я его знал.

— Всё, Степан. Лирику закончили. У нас свой фронт. Бегом на болото. Выживем в этой мясорубке — тогда и лясы точить будем.

Выбравшись из душной землянки, я вдохнул лесной воздух, но легче не стало. Над головой собирались серые, тяжелые тучи — как раз под стать новостям от Лебедева.

Опираясь на костыль, я поспешил обратно к болоту. Нога отзывалась ноющей болью на каждый шаг.

Еще на подходе, за стеной кустарника, я понял: что-то не так. Звук топоров стих. Вместо привычного рабочего гула, громкого дыхания и плеска воды слышалась ругань на повышенных тонах.

Я ускорил шаг, раздвинул ветки и вышел к краю гати.

Работа встала. В серой, торфяной жиже, сбившись в кучу, стояли мобилизованные мужики и бабы. Напротив них, на скользком бревенчатом настиле, застыл молодой, горячий боец из отряда Белого. Лицо у него пошло красными пятнами, а в руках он судорожно сжимал винтовку, направив ствол в грудь здоровенному, крепкому деду из числа беженцев.

Дед стоял по колено в воде. В его узловатых, черных от болотной жижи руках тяжело висел плотницкий топор.

— Брось топор! — срываясь на фальцет, орал молодой боец, дергая затвор. — Работать, я сказал! По закону военного времени в расход пущу за саботаж!

— А ты стреляй, щенок! — басил в ответ старик. Он не наступал, но и топора не бросал. Видно было, что мужик просто дошел до ручки. — Стреляй, чего зенки вылупил⁈ Мы третий день землю грызем, как проклятые! Землянки вам отстроили, окопы в рост человека выкопали — спины не разгибали! А теперь вы нас без роздыху в это болото стылое гоните⁈ Бабы еле на ногах стоят, того и гляди в трясине сгинут! Мы не двужильные!

В толпе беженцев согласно и тихо зароптали. Кто-то в сердцах бросил в воду связку хвороста. Дед Макар пытался встрять между ними, махал руками, но его никто не слушал. Ситуация была дрянь. Люди вымотались до предела на непрерывных работах, а теперь их погнали в ледяную воду строить гать. Нервы у всех сдали окончательно.

Если боец сейчас выстрелит — начнется паника или бунт. Если я просто прикажу арестовать бузотера — остальные упрутся рогом из солидарности, а силой стариков да баб бревна таскать не заставишь.

Я шагнул на настил. Костыль стукнул по мокрому дереву.

— Отставить! — рявкнул я так, что воронье с ближайшей сосны сорвалось в небо.

Парень вздрогнул и покосился на меня, правда, винтовку не опустил. Старик тяжело засопел, переводя хмурый взгляд в мою сторону.

Я подошел вплотную к молодому бойцу и ладонью с силой опустил ствол его мосинки вниз.

— Оружие на ремень. Живо, — тихо чеканя каждое слово, чтобы он прочувствовал наверняка, приказал я.

Парень замялся, но приказ выполнил. Я повернулся к бунтующему деду. Крепкий старик, руки как кувалды, весь в торфе и болотной ряске. Топор он всё еще держал крепко.

— Ну что, отец? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Устал? Баб жалко? Думаешь, мы тут от нечего делать вас в жижу загнали, чтобы поизмываться?

— А то нет? — огрызнулся старик, но топор чуть опустил. — Инструмента нормального нет. Жратвы толком нет. Тягай бревна на пупе! Вы вояки, вам за это пайки дают, а мы тут при чем?

— Пайки? — я хмыкнул, не скрывая горькой усмешки. — Какие, к лешему, пайки, отец? Мы в лесу, в тылу врага, а не на интендантском складе. То мясо, что вы вчера в похлебке ели, мы сами добывали, под пулями ходили, жизнями своими рисковали, чтобы и вас, и себя накормить. Мы едим из того же котла, что и вы, и делим всё поровну.

Я окинул взглядом измученных людей. Женщины с потемневшими лицами, старики, тяжело опирающиеся на топорища и длинные слеги, которыми уминали в топь хворост. Они смотрели на меня с мрачным ожиданием.

— Значит так, — мой голос разнесся над притихшим болотом. Никаких лозунгов вещать я не собирался. Только голая, страшная правда. — Слушайте все. Я только что от особиста. Нас обложили. С запада идут егеря — каратели. С востока стягивают пехоту и артиллерию. Завтра, максимум послезавтра, они замкнут кольцо и начнут прочесывать лес.

По толпе прокатились тихие, испуганные шепотки. Лицо старика на мгновение дрогнуло, резко осунулось, и злость начала уступать место тревоге.

— Знаете, кто такие егеря? — продолжил я, чеканя каждое слово. — Они пленных не берут. Они не будут разбираться, кто партизан, кто беженец, а кто тут мимо проходил. Они просто сожгут этот лагерь к чертовой матери. Со всеми нами. С детьми, которые сейчас там, за деревьями играют!

Я указал рукой в сторону лагеря.

— А знаете, что будет, если мы сейчас бросим работу? Нас просто сровняют с землей с неба! Наши уже ушли за зенитками, и если к ночи этот участок не будет готов, если мы не перетащим по нему пушки, чтобы отогнать их самолеты, нас разбомбят в пыль прежде, чем первый немец сунется в лес. И не думайте, что на этом всё. Болот вокруг — немерено! Нам эту гать еще тянуть и тянуть, от лагеря и дальше, тропы через топи прокладывать. Иначе нам отсюда просто не выйти. Эта дорога в болоте — не моя прихоть. Это наша единственная ниточка к жизни!

Я замолчал, давая им переварить услышанное. Тишина стояла такая, что было слышно, как булькает болотный газ, вырываясь из-под торфа. Старик стоял, опустив голову, глядя на темную воду. Топор безвольно повис в его руке.

Я сделал шаг вперед, отбросил костыль — ногу тут же прострелило болью, но я стиснул зубы и устоял. Протянул к нему руку.

— Дай топор.

Дед растерянно посмотрел на меня и молча протянул инструмент. Я перехватил тяжелую деревянную рукоять, повернулся к недотесанному бревну, лежащему на краю гати. Здоровая нога по щиколотку ушла в чавкающую жижу. Я шагнул к бревну, примерился и, вложив в удар весь вес, методично срубил толстый сук. Затем перехватил удобнее и спокойно, сцепив зубы от стреляющей боли в колене, несколькими точными, тяжелыми ударами зачистил ствол.

Воткнув лезвие в древесину, я выровнял дыхание и обернулся к толпе.

— Мы все в одном болоте. И подохнем здесь все вместе, если не достроим. Но я подыхать не собираюсь и вам не позволю. Эй, Мартын! — окликнул я застывшего неподалеку парня. — Давай мухой на кухню. Узнай, что там с ужином. Скажи кашеварам, пусть тащат еду прямо сюда, на гать. Девчат возьми на подмогу. Есть будем по очереди, на месте, время терять нельзя!

Парень моргнул, закинул винтовку за спину и побежал в сторону лагеря.

Я подобрал из грязи свой костыль. Посмотрел на деда. Тот подошел, молча выдернул топор из бревна, поплевал на стертые до кровавых мозолей ладони.

— Прости, командир, — глухо буркнул он, не поднимая глаз. — Дурнина в голову ударила. Загнали нас, помутнело аж…

— Работай, отец, — тихо ответил я. — Просто работай. Ради своих же.

Старик кивнул, повернулся к бревну и с удвоенной силой всадил в него топор. Соседи, переглянувшись, тоже молча потянулись к хворосту и камням. Бабы, утирая грязными рукавами лица, снова полезли в ледяную воду укладывать основу.

Работа закипела вновь. Только теперь в ней не было обреченности и злобы. Теперь в каждом ударе топора и каждом всплеске воды звучала злость людей, которые хотят жить.

Глава 20

Интерлюдия

Жлобинский район

11 июня 1942 год

Огрызок химического карандаша и сложенный чистый листок жгли Филиппку грудь сквозь ткань гимнастерки. Те сведения, что он собирался набросать на этой бумаге, наверняка будут стоить немало. И уж этого точно должно хватить, чтобы выторговать себе спокойную, сытую жизнь. Ему, в отличие от этих идейных фанатиков, гнить в лесу за здорово живешь совсем не хотелось.

Филиппок едва не рассмеялся вслух, вспоминая, какими озабоченными выглядели Белый и Лебедев. В записке он выложит им главное: в Бобруйском гарнизоне засела целая сеть партизанских агентов, берите их тепленькими. Была, конечно, и еще одна весть — Белый со своими людьми буквально к завтрашнему дню должен ударить по железной дороге ради трофейных зениток. Но об этом Филиппок благоразумно решил промолчать. Немцы перехватить подрывников всё равно не поспеют, а как на путях рванет, с него же потом и спросят: чего раньше не доложил, почему тянул? Нет уж, лучше прикинуться, будто ничего об этом не слышал. Своя шкура дороже.

А в придачу он закинет немцам самую жирную наживку — новую партизанскую зону. Путь на остров среди болот он теперь знал наверняка. Только вот точные координаты указывать пока не станет. Дураков нет. Сдаст базу сейчас — так немцы же первым делом авиацию поднимут, с землей тут всё сровняют. А ему вместе с этими дурачками под бомбами подыхать не с руки. Нет, про остров он только намекнет, что знает тайную гать. Хотите знать дорогу — давайте твердые гарантии. Пущай переводят его куда-нибудь в глубокий тыл, подальше от фронта, справляют чистые документы и выдают хорошую награду марками. Он мужик неглупый, заслужил право устроиться по-человечески.

И тогда он наконец утрет нос этому хромому сопляку Дронову. Ох и возомнил же о себе этот недобиток! Выскочка малолетняя, а туда же — в великие командиры лезет. Вон как зыркал на него сегодня, всё выспрашивал да выпытывал, словно подозревает чего. Ну-ну, пусть важничает, пусть думает, что всё держит под контролем.

Как только всё выгорит, Филиппок навсегда скинет эту вшивую гимнастерку и распрощается с проклятыми болотами. А эти великие командиры пускай подыхают здесь, захлебываясь в своей вонючей трясине.

Оставалось только улучить момент, черкануть пару строк и спрятать записку в условленном месте.

Их небольшая группа гуськом пробиралась сквозь глухую чащу. Лес стоял сплошной стеной — сырой, душный, переплетенный цепким кустарником. Впереди, уверенно раздвигая ветви, бесшумно скользил Максимка: как-никак местный проводник, он эти тропы с закрытыми глазами читал. За ним, зло треща сушняком и привычно сжимая свою винтовку, тяжело топал Игнат. Замыкали цепочку двое неразговорчивых, тертых мужиков из отряда Белого с пустыми холщовыми мешками за спинами.

К счастью, командиров рядом не было. И раз сам Белый по секрету поручил ему приглядывать за этим выскочкой Дроновым, чтобы тот дров не наломал, то Филиппок теперь чувствовал себя здесь старшим, по-хозяйски поглядывая на спины идущих.

Однако сейчас ему было не до командирской гордости. Филиппок затравленно покосился на солнце, едва пробивающееся сквозь кроны елей. Они забирали левее, чем нужно. Его тайник — гнилое дупло в старом, расщепленном дубе у Змеиного оврага — оставался в стороне, километрах в пяти от их нынешнего маршрута. Если они сейчас пройдут мимо, он не успеет сделать закладку. А на обратном пути, когда они будут надрываться и тащить на горбу тяжеленные мешки, незаметно свернуть в сторону будет уже совсем не с руки.

Он притворился, что споткнулся о корень, тяжело осел на мох и картинно схватился за живот.

— Мужики, привал, — выдохнул он, страдальчески морщась и обеими руками хватаясь за живот. — Сил нет, кишки так крутит, аж в глазах темнеет. Воды болотной, видать, некипяченой хлебанул…

Игнат тут же остановился, обернулся и неприязненно скривился:

— Какой привал? Мы и полпути не прошли! До ветру сходить и на ходу сможешь! — рыкнул пацан, исподлобья глядя на Филиппка. — Вставай давай! Нам до темноты надо к схрону успеть выйти, чтобы с утра уже гружеными обратно топать!

— Да погоди ты, Игнат, не горячись, — Филиппок со стоном выпрямился, озираясь по сторонам, и напустил на себя начальственный вид. — Слушайте, вот что я понял… мы же так прямо на старую просеку выйдем. А там всё как на ладони. Немцы свои секреты на таких прямых тропах часто ставят, сами же знаете. В общем так, я тут за старшего, поэтому приказываю: делаем крюк. Пойдем через Змеиный овраг. Там бурелом глухой, фрицы туда в жизнь не сунутся, а мы низинкой тихо обойдем.

Игнат упер руки в бока, всем своим видом выражая презрение:

— Ишь, раскомандовался! Совсем сдрейфил? Какой крюк? Это еще версты две по буеракам ноги ломать! Сказано прямо идти — значит, идем прямо!

Филиппок почувствовал, как по спине потек холодный пот. Но он знал, на что давить.

— Жить надоело? — с напускной злостью огрызнулся Филиппок. — Ну и при прямо, раз шкура лишняя. Забыл, как наши у Горелого пня на засаду напоролись? Тоже ведь за припасами шли! Командир велел мясо добыть, а не на пули лезть.

Игнат зло сплюнул под ноги, уставив на Филиппка недовольный, пристальный взгляд. Ему страсть как не хотелось делать крюк и подчиняться этому хмырю, но напоминание о недавней засаде у Горелого пня немного остудило горячую голову. Точку в споре поставил один из неразговорчивых мужиков из отряда Белого.

— Дело говорит, — хмуро подал голос партизан. — Потеряем лишний час — не беда, живы будем. Нам это мясо кровь из носу в отряд доставить надо, люди голодные ждут. Нечего зазря на рожон лезть. Идем в обход.

Игнат недовольно засопел, но перечить старшему не посмел.

— Ладно. Берем правее, через овраг, — процедил он и, развернувшись, зашагал в нужную сторону. Максимка лишь молча пожал плечами, внимательно стрельнув глазами на Филиппка, и поспешил следом.

Филиппок мысленно выдохнул, едва сдержав торжествующую ухмылку. Сработало! Он обвел этих деревенских дурачков вокруг пальца, как детей.

Спустя час пути они наконец-то спустились в заросший папоротником овраг.

Расщепленного дуба отсюда, конечно, не было видать, но Филиппок точно знал: нужное дерево находится буквально в двадцати метрах, за густой стеной кустарника.

— Я в кусты, мужики. Совсем прихватило, — бросил он торопливо и, не дожидаясь ответа, юркнул в густые заросли.

Пробравшись к дубу, он воровато огляделся. Тихо. Только монотонно зудели слепни. Достав огрызок химического карандаша и пристроив листок на шершавой коре, Филиппок торопливо набросал нужные сведения. Затем аккуратно свернул бумажку и сунул ее глубоко в гнилое дупло и привалил куском коры. Дело сделано.

Он уже развернулся, чтобы идти обратно, как вдруг замер. На миг ему явственно почудилось, будто чей-то тяжелый, пристальный взгляд сверлит ему спину. По позвоночнику пробежал неприятный холодок. Филиппок испуганно заозирался, судорожно вглядываясь в переплетение ветвей. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Внезапно кусты сбоку с шумом дрогнули — и оттуда пулей выскочил ошалелый заяц. Мелькнул серым задом и растворился в папоротниках. Филиппок шумно выдохнул, утирая со лба холодную испарину. Показалось.

Когда Филиппок вернулся к группе, на душе у него снова было радостно и легко. Он натянул на лицо довольную улыбку, поправил ремень и бодро заявил:

— Ну всё, отпустило! Сразу легче стало. Теперь можно и вперед топать. Пошли за мясом, мужики!

Игнат лишь недовольно фыркнул и покачал головой. В молчании они двинулись дальше. Филиппок шагал уверенно, наслаждаясь собственной хитростью, и даже не подозревал, что всё это время за ними неотступно следила невидимая тень.

В тоже самое время, как только голоса партизан стихли вдали, заросли у расщепленного дуба бесшумно раздвинулись. Человек в выцветшей гимнастерке мягко ступил на влажный мох, аккуратно огибая сухие ветки. Он подошел к стволу, сдвинул кусок коры, запустил пальцы в гнилую труху дупла и выудил свернутый листок.

Развернув бумажку, он пробежался глазами по кривым строчкам. Уголки его губ едва заметно дернулись. Тьфу ты, мерзавец. Ишь чего удумал — партизанскую зону сдать хочет, лишь бы свою шкуру спасти.

Крыса заглотила наживку целиком. Про «советских агентов в Бобруйске» Филиппок расписал всё подробно, а вот про завтрашнюю диверсию на железной дороге благоразумно смолчал. Трусливый гад.

Оригинал чекист надежно спрятал в карман — эти каракули еще пригодятся для трибунала. Затем достал из-за пазухи заранее припасенный чистый листок и карандаш. Лебедев не зря послал на это дело именно его: разведчик мастерски умел подделывать чужой почерк. Пристроив бумагу, он принялся уверенно выводить буквы, в точности копируя корявую, торопливую писанину предателя.

Аккуратно свернув готовую фальшивку, он сунул ее в гнилое дупло и привалил корой ровно так, как она и лежала до этого. Теперь пусть вражеский связной забирает послание. Пусть немцы читают, верят и стягивают силы в пустой капкан. Да заодно пускай до седьмого пота перетряхивают весь свой гарнизон в поисках мифических предателей, которых там отродясь не было.

Партизанская зона

12 июня 1942 г.

Сегодняшнюю работу мы свернули только тогда, когда солнце начало цеплять верхушки сосен. Возвращались с болот в лагерь в хмуром молчании. Люди шли, едва волоча тяжелые от налипшего торфа ноги, тупо глядя лишь в спину идущему впереди.

Но результат того стоил. За сегодня мы проделали адскую работу: скрытая под темной водой гать продвинулась еще метров на сорок вглубь гибельной топи. Люди были выжаты досуха. Строительство этой невидимой дороги тянуло из нас все жилы, рвало мозоли на руках, но останавливаться было нельзя — от нее зависело слишком многое.

Я ковылял в самом хвосте колонны. Впереди мерно месил грязь мрачный Мартын, то и дело тяжело вздыхая — видимо, мысленно проклинал и эту трясину, и свою нелегкую долю. Мой костыль предательски вяз в ржавой жиже, плечи горели огнем. Да, с пробитой ногой я не мог ворочать тяжеленные шестиметровые слеги наравне со здоровыми мужиками, но за день натаскался по мелочи и намаялся с общим надзором так, что темнело в глазах.

И все же, оглянувшись назад, я почувствовал мрачную гордость. Черная, похожая на хребет гигантской доисторической змеи, дорога упрямо ползла через болото. Она скрывалась под мутной водой ровно на ладонь — достаточно, чтобы сверху ее не засекла немецкая авиаразведка, и достаточно, чтобы по ней смогли пройти наши.

А небо за нами следило. Тревожный звоночек прозвенел еще днем: над лесом на бреющем прошел двухмоторный разведчик. Ненавистный силуэт «рамы». Немец методично утюжил квадрат, выискивая свежие спилы, взбаламученную воду и развороченные топи. Мы рухнули в камыши без команды, вжимаясь лицами в сырой мох, затаив дыхание под давящий гул чужих моторов. Пронесло. В этот раз пронесло. Но все понимали: это только начало.

В лагерь мы вползли вместе с сумерками. Воздух здесь тянул спасительным дымом костров и сводящим скулы запахом вареной крупы с тушенкой. В котлах уже булькал ужин, и изможденные, почерневшие от въевшейся болотной грязи люди жадно косились на поднимающийся пар, судорожно сглатывая слюну. Но сил дождаться раздачи хватало не у всех. Уставшие до крайности, многие тут же валились с ног: кто-то падал на еловый лапник под навесами, кто-то оседал прямо у костров, мгновенно проваливаясь в тяжелый, как свинец, сон.

И на фоне этой смертельной, выматывающей усталости взрослых странным, почти сюрреалистичным контрастом звучала возня неподалеку. Ребятня затеяла шумную игру, с азартом гоняя по утоптанной земле самодельный мяч, туго скрученный из тряпья и бересты. Жизнь упрямо брала свое, несмотря ни на что.

Сквозь гомон детей и треск сучьев внезапно прорвался звонкий, чистый смех Лизы. Я перехватил ремень автомата, поудобнее оперся на костыль и, тяжело приволакивая ногу, пошел на ее голос.

Картина, открывшаяся мне, казалась случайно выхваченным кадром из другой, далекой жизни. На небольшой поляне, еще согретой последними лучами заката, собрались свободные от нарядов подростки. В центре, на обрубке поваленного ствола, сидела Лиза. Ее левая рука покоилась в перевязи, плотно прижатая к груди, зато правой она увлеченно чесала за ухом трофейную овчарку. Собака, разморенная теплом, сытостью и лаской, бессовестно развалилась на спине, раскинув лапы и подставив живот. Ощениться ей предстояло еще нескоро, но бока у зверя уже заметно округлились.

Я остановился в тени деревьев, молча наблюдая. Странное это было дело. Зверюга-то, когда только прибилась к отряду, всё дичилась, скалилась, к себе никого близко не подпускала, злобно ощетиниваясь на любой резкий жест. А к Лизе оттаяла удивительно быстро — словно почуяла в ней какую-то особую внутреннюю силу и тихую защиту. И теперь целыми днями от нее ни на шаг не отходила, будто намертво приросла к ее коленям.

Сама Лиза, казалось, от этого негласного собачьего доверия только хорошела. Она сидела с чуть прищуренными от закатного солнца глазами, а в уголках ее губ пряталась довольная, мягкая улыбка. Пальцы рассеянно и ласково зарывались в густую жесткую шерсть на собачьем загривке.

— А ну, подвинься, барыня, — беззлобно проворчал подошедший Аким, пытаясь всучить собаке кусок какой-то лесной добычи. — Ишь ты, нашлась цаца, жрет лучше всех! Смотри-ка, Лиза, смотри, как она с тобой…

— Цыц, языкатый! — с затаенной смешинкой оборвала его Лиза. — Разве не знаешь, ей сейчас за двоих питаться надо, а то и за троих, — добавила она, забирая кусок и скармливая его собаке.

Овчарка деликатно, одними губами взяла угощение с девичьей ладони, благодарно стукнув тяжелым хвостом по сухой земле.

Аким звучно шмыгнул носом, утирая его рукавом:

— Слушай, хватит ей зваться просто овчаркой да «немкой», имя ей придумать пора! Давай назовем ее Лимонка? Или во! Дезертирша!

Лиза смешно сморщила нос:

— Тьфу на тебя, Аким, мелко мыслишь. Дезертирша… Какая ж она дезертирша?

Она задумчиво подняла глаза к небу, беззвучно шевеля губами — подбирала верное слово. Потом ее взгляд скользнул по опушке, она заметила меня, стоящего неподалеку, и едва заметно, одними уголками глаз, улыбнулась. А после, переведя взгляд обратно на собаку, чуть наклонилась к острой морде и проговорила тихо, но так, что услышали все:

— Ну всё, хватит тебе безымянной ходить. Будешь Астрой. Слышишь? Астра!

Овчарка на секунду замерла, настороженно прислушиваясь к незнакомому, но ласковому звучанию. А затем коротко, уверенно вильнула хвостом и доверчиво ткнулась влажным носом Лизе в колено, принимая свое новое имя.

— Вот тебе и хваленая арийская выдержка, — хмыкнул я, выходя из тени деревьев. — Променяла верность фюреру на вареные кости и пару почесушек.

Ребятня прыснула, а Лиза вскинула голову. Наши взгляды встретились. Ее глаза, еще пару дней назад мутные от боли и лихорадочного жара, сейчас блестели — живо, цепко, ясно. И пусть лицо оставалось пугающе бледным, осунувшимся, в нем снова горела та самая упрямая искра, за которую я, наверное, и любил ее до одури.

Я подошел ближе, перенося вес на неповоротливый костыль, и грузно опустился рядом, на обрубок толстого смолистого бревна. Овчарка тут же скосила на меня умные карие глаза. Уши торчком, мышцы под шерстью напряглись — зверь оценивал угрозу. Но, почувствовав, что Лиза ко мне расположена, собака шумно выдохнула через нос и расслабилась, вновь подставив пятнистый живот для ласк.

Подростки, поняв, что они тут лишние, переглянулись и, как по невидимой команде, тактично растворились в сумерках, оставляя нас одних.

— Как плечо? — тихо спросил я, глядя на тугую повязку.

— Терпимо. Марыська говорит, заживает как на собаке, — Лиза кивнула на млеющую овчарку и слабо, одними губами улыбнулась. Но тут же нахмурилась: — Степа… ты на себя-то посмотри. Лица ведь нет. Ты спишь вообще? У тебя тени под глазами чернее торфа…

Она не успела договорить. Со стороны полевой кухни раздался резкий, режущий по ушам лязг — повар ударил металлической ложкой о подвешенную на обрывок веревки пустую гильзу от 76-миллиметрового снаряда. Сигнал к ужину. Звук эхом отскочил от сосен, и по лагерю тут же прокатился оживленный гул. Зазвенели жестяные кружки, забрякали котелки, изможденные тени потянулись к котлам. К этому времени солнце уже окончательно провалилось за лес, уступая место стылым серым сумеркам.

Лиза быстро огляделась. Убедившись, что в суете голодного лагеря до нас никому нет дела, она чуть подалась вперед. Осторожно потянулась рукой и кончиками пальцев стерла с моей щеки засохшее пятно засохшей болотной грязи. Ее пальцы были тонкими и прохладными. В груди что-то болезненно, сладко сжалось. В этом проклятом сыром лесу, посреди грязи, запекшейся крови и ежеминутного ожидания смерти, такие секундные моменты казались чем-то нереальным. Словно мы украли их у другой, нормальной жизни, которой больше не было.

— Тебе надо отдохнуть, — едва слышно выдохнула она, с тревогой заглядывая мне в глаза.

— Отдохнем, Лиз. Обязательно отдохнем, — я накрыл ее ладонь своей шершавой рукой. — Вот закончим гать, дадим немцам по зубам, обустроим лагерь, и тогда…

Я подался вперед и украдкой, быстро коснулся губами ее губ.

Она судорожно вздохнула, отвечая на поцелуй, и подалась навстречу. Ее пальцы впились в мою руку с такой силой, будто она держалась за меня над пропастью. Ей отчаянно хотелось большего, не отпускать, остаться сидеть вот так, но законы лагеря и чужие глаза диктовали свое. Она резко отстранилась, прерывисто выдохнув, и опустила взгляд.

Какое-то время мы сидели в повисшей тишине, слушая, как чавкает грязь под сапогами идущих к кухне людей и трещат сучья в кострах. Затем Лиза заговорила — нарочито будничным тоном, возвращая нас в реальность:

— Я сегодня опять с ребятами занималась, — тихо сказала она. — Винтовку одной рукой не удержишь, понятное дело, но теорию, как могу, вдалбливаю. У них уже успехи есть. Роза наша — девка толковая, я бы даже сказала, талант у неё к этому делу природный. Соображает на лету, из неё получится отличный стрелок. Баллистику, упреждение, маскировку и выбор позиции схватывает мгновенно… Да и вообще, все ребята молодцы. Слушают внимательно, прямо рты раскрыв. Если придётся — будем на деле проверять.

Я смотрел на ее профиль в сгущающихся сумерках и думал о своём. Горечь подкатывала к горлу. Невольно щемило сердце — жалко было ребят. Пацаны и девчонки, которым бы сейчас в школу бегать да книжки читать, сидят в лесу, с тяжелыми винтовками в руках, и учатся убивать. Но холодный рассудок твердил: хорошо, что учатся. Жизненно необходимо, чтобы умели. Значит, не дадутся даром. Значит, смогут себя спасти, прикроют друг друга в бою. Смогут выжить.

— Молодцы, — я оперся на костыль и с усилием поднялся. В простреленном колене тут же дернуло так, что перед глазами поплыли круги, но я лишь стиснул зубы. — Ладно, отдыхай. Пойду к Лебедеву, узнаю, что там с нашими дозорами.

Лиза сдержанно кивнула, но во взгляде, брошенном на меня снизу вверх, мелькнула острая, колючая тревога. Она ведь не дура, всё прекрасно поняла. Знает, что не рутинные сводки с дозоров меня сейчас заботят, просто вслух о таком говорить не принято — плохая примета.

Я тяжело развернулся, вминая костыль в податливую землю, и похромал в сторону командирской землянки. Спину жгло от ее взгляда, а мысли, которые я весь вечер старательно гнал от себя, снова навалились тяжелым, душным комом.

Негласно я то и дело возвращался к одному и тому же вопросу, сжиравшему меня изнутри: что там с группой Белого? Как они сейчас? Прорвались ли к железке?

Удалось ли им заложить тол, не напоровшись на патрули?

И как там мои пацаны, ушедшие за мясом? Филиппок выполнил ли свою роль?

Связи с ними не было и быть не могло. И это неведение, это выматывающее ожидание рвало нервы похлеще каторжной работы на болоте. Внутри тянуло мерзкое предчувствие беды. Дневной визит «рамы» не выходил из головы. Немцы и так стягивали технику, а по лесу вовсю шастали егеря. В таких условиях диверсионная группа Белого шла даже не по тонкому льду, а по голому лезвию ножа. И от того, что я ничем не мог им помочь, оставалось только скрипеть зубами от бессилия.

Глава 21

Бобруйский район

13 июня 1942 год

После изматывающего, душного летнего дня лес наконец-то остывал. От нагретой земли теперь тянуло пронзительным ночным холодком. Белый привычно прикрыл ладонью циферблат трофейных часов, чтобы не отсвечивали во тьме, — тусклые фосфорные стрелки едва перевалили за три. Предрассветный туман плотным слоем лежал над травой, скрадывая звуки, но напряжение в воздухе стояло такое, что, казалось, ткни пальцем и заискрит.

В низине, у самого подлеска, где круто обрывалась железнодорожная насыпь, пахло прелой листвой, сосновым дегтем и конским потом.

Пару тяжеловозов, одолженных у соседнего отряда, крепко привязывали к толстым стволам деревьев. Бойцы торопливо обматывали конские морды тряпьем — животные могли запаниковать от нарастающего гула приближающегося паровоза и истошно заржать еще до взрыва, выдав засаду охране эшелона. Рядом в высоких папоротниках уже лежали наготове крепкие свежесколоченные волокуши из толстых жердей.

Белый окинул взглядом свою группу, поднял руку, призывая к вниманию, и коротко рубанул воздух ладонью, распределяя людей по точкам. План, обговоренный уже не раз, пришел в движение.

Ковалёв молча кивнул, махнул рукой Петру, Захару и Войцеху. Четверка тенями скользнула вверх, на поросшую соснами высотку, нависающую над кривой дугой железнодорожного полотна. Склон был скользким от толстого слоя опавшей хвои, поэтому бойцам приходилось свободной рукой цепляться за корни и жесткие ветки кустарника, чтобы не съехать обратно вместе с осыпающейся землей.

Выбравшись на гребень, Ковалёв расставил сошки «Дегтярёва» за старой, вывернутой ветром сосной: высохшие корни дерева торчали из земли, образуя естественный бруствер. Пётр с Захаром залегли чуть правее.

Ковалёв скосил глаза на поляка. Войцех держался спокойно, движения его были сдержанными, и лишь то, с какой силой он сжимал винтовочный ремень, выдавало затаенное волнение. Поляк по-хозяйски разложил рядом с пулеметчиком запасные диски, проверил, удобно ли их будет хватать вслепую, и замер наизготове.

В это же время внизу, у самой насыпи, Журавель и Семён ползли по колючему гравию к рельсам. Острые камни впивались в колени сквозь ткань штанов. Пахло остывающим креозотом и металлом.

— Давай сюда, прямо в стык, — одними губами прошептал Журавель, нащупывая в темноте щель между рельсами на самом изгибе поворота.

Семён осторожно вытащил из мешка тяжелую, туго стянутую бечевкой связку толовых шашек килограмма на три. Они плотно уложили взрывчатку под стальную подошву рельса, присыпав ее щебнем для маскировки. Металлический лязг, даже самый тихий, мог разнестись на километры, поэтому работали они медленно, дыша через раз. Протянув шнур, подрывники скатились по откосу и растворились в неглубокой лощине, метрах в пятидесяти от путей.

Группа захвата залегла в сухом овраге, метрах в тридцати от насыпи. Отсюда до путей был один короткий, отчаянный бросок.

Белый лежал, вглядываясь в серую полосу рельс. Рядом тяжело дышал Кузьма, прижимая к груди свернутый в мешковину инструмент. Демьян то и дело поглаживал рукоять здоровенного гаечного ключа, проверяя, легко ли он выходит из-за пояса.

Чуть поодаль, вжавшись животом в землю, лежал Трофим. От нервного напряжения его била мелкая дрожь. Пот заливал глаза и щипал веки, но Трофим даже не пытался его утереть. Он обеими руками крепко сжимал винтовку, будто она была единственным, за что он мог сейчас ухватиться. Трофим буквально физически чувствовал чужой, пристальный взгляд, сверлящий затылок. «Спец» Лебедева лежал всего в двух метрах позади. Он не произнес ни слова за весь марш, но Трофим отчетливо слышал, как пару минут назад за его спиной сухо щелкнул снимаемый предохранитель ППШ. Одно неверное движение. Одна попытка залечь, когда прозвучит команда «Вперед», — и ему всадят пулю прямо в голову. Трофим сглотнул вязкую слюну и, не отрываясь, уставился на пустые пути.

Хуже всего на войне было ждать. Время словно вязло, растягивалось на мучительно долгие минуты. От земли тянуло въедливой сыростью, она забиралась под одежду, выстуживала локти и колени, а над ухом нудно звенели комары. Гнус облеплял шею, лез в глаза, но отмахнуться или прихлопнуть кровососов было нельзя — лишнее движение или звук сейчас могли выдать засаду. Приходилось лежать неподвижно, стиснув зубы, и молча кормить комарье. Небо на востоке понемногу начало сереть, и из мутной полутьмы проступили стволы деревьев да тусклая нитка рельсов.

Спустя пару часов тягучего ожидания сырая земля вдруг еле заметно дрогнула. Ухом было еще ничего не разобрать, но бойцы, плотно прижавшиеся к почве, уже уловили далекую, нарастающую вибрацию, от которой на насыпи чуть слышно осыпался гравий.

На заросшем соснами гребне Ковалёв беззвучно сдвинул флажок предохранителя пулемета. Внизу, в овраге, Кузьма намертво перехватил тяжелое зубило. Трофим замер, инстинктивно подавшись вперед.

Гул приближался, наливался механической мощью, пока над лесом не раскатился долгий, хриплый гудок паровоза. Эшелон втягивался на четырнадцатую версту.

Из серой предрассветной хмари с лязгом вывалилась темная туша локомотива, густо плюясь в небо снопами шипящих искр. Паровоз тяжело входил в кривую поворота, сбрасывая ход под пронзительный визг тормозных колодок. За ним тянулась вереница вагонов, где сразу выделялся плоский контур платформы с торчащими стволами зенитки, а следом катилась крытая теплушка охраны.

Затаившийся в лощине Журавель коротким, отточенным рывком дернул на себя шнур.

Предрассветная серость мигом разорвалась на части. Под передними скатами паровоза вспух ослепительный шар пламени, мгновенно вспарывая толстое стальное брюхо локомотива. Многопудовый кусок рельса вышвырнуло в небо вместе с фонтаном черной земли и щебня. Партизаны, еще плотнее вжавшись в почву, привычно разинули рты и накрыли головы руками. Тугая, горячая волна ударила по низине, вышибая из легких воздух, а следом над их укрытиями с хищным свистом пронеслось рваное железо. Почва гулко ухнула.

Многотонный локомотив на полном ходу словно влетел в невидимую стену. Задрав заднюю часть, он с истошным, режущим слух визгом сминаемого металла сошел с путей и глубоко зарылся носом в насыпь, изрыгая во все стороны клубы кипящего пара. Идущие следом товарные вагоны с грохотом наскакивали друг на друга: доски обшивки разлетались в щепки, вагоны складывались в гармошку, сбрасывая тяжелые колесные пары под откос. Платформу с зениткой по инерции швырнуло вперед, она угрожающе накренилась, с лязгом впечаталась стальной рамой во вставший дыбом вагон, но чудом устояла на искореженных путях.

Эхо взрыва еще не успело отгрохотать над лесом, как с высотки мгновенно ударил длинными, тяжелыми очередями пулемет Ковалёва.

Пулеметная очередь густо прошила деревянную обшивку теплушки, выбивая светлые щепки. Изнутри донеслись истошные крики. Кто-то из охраны попытался откатить тяжелую дверь — Ковалёв тут же перенес огонь туда, не давая врагу высунуться. Пули крошили доски дверного проема, сбивая с ног каждого, кто пытался спрыгнуть на щебень насыпи. Пётр и Захар ударили из винтовок, прицельно отсекая тех, кто успел выпасть из задних, уцелевших вагонов.

Войцеха трясло от адреналина, он часто и тяжело дышал через нос, но руки действовали безошибочно. Как только грохот «Дегтярёва» начал захлебываться и пустой горячий диск отлетел в траву, поляк, не жалея пальцев, с силой всадил на его место новый.

— Дави их, родной, дави! — рычал Ковалёв своему пулемету, снова вжимая гашетку.

Войцех, не обращая внимания на нервный мандраж, не сводил напряженного взгляда с мечущихся у теплушки теней.

Внизу, в овраге, Белый рывком вскочил на ноги, поднимая группу захвата в атаку:

— Пошли! Давай!

Бойцы рванули из оврага. Тридцать метров открытого пространства до путей они проскочили молча, пригнувшись к самой земле, вкладывая в этот бросок всю злость и сбитое дыхание. В сторону изувеченной теплушки полетели гранаты — два глухих разрыва окончательно подавили сопротивление внутри, выбросив из дверного проема клубы едкого сизого дыма.

Белый первым взлетел на платформу, перемахнув через невысокий деревянный борт. За ним, тяжело грохая сапогами, ввалились Кузьма и Демьян.

— К станине! Время! — рявкнул командир.

Кузьма с ходу рухнул на колени перед массивным основанием зенитки, нащупывая стопорные пальцы, о которых говорил Степан. Демьян с размаху ударил кувалдой по зубилу, сбивая прикипевшую защелку. Лязг металла потонул в шипении пробитого паровозного котла. Мужики рвали толстый крепеж, обливаясь потом, сдирая кожу на руках.

Трофим запрыгнул на доски платформы последним. Сердце колотилось в горле так, что мешало дышать, но мелкая дрожь ушла, уступив место отчаянной ясности. Он вскинул винтовку к плечу, ловя цель, но ни хрена не смог разобрать — густая пыль от размолотого щебня мешалась с плотным белым паром из локомотива, застилая пути мутным саваном. Трофим замер на самом краю, открытый пулям, прикрывая спины ковыряющихся с железом мужиков. Он не оборачивался, но знал точно: «спец» Лебедева засел где-то там, позади, в надежном укрытии у подножия насыпи, и не сводит прицела с его затылка.

— Пошел первый! — хрипло выдохнул Кузьма, с натугой выдирая толстый, измазанный солидолом металлический штифт.

— Давай второй, навались! — подгонял Белый, упираясь плечом в холодный металл.

Втроем они навалились на орудие, пытаясь сбить крепеж и высвободить ствольную коробку из лафета. Тяжелое железо поддавалось неохотно, выматывая жилы и заставляя партизан глухо мычать от натуги.

Всё шло секунда в секунду. План работал. Никто из них еще не знал, что он рухнет ровно через мгновение.

Резкий, бьющий по нервам звук — словно кто-то с треском раздирал сухую холстину — перекрыл шипение пара и грохот. Этот звук партизаны знали слишком хорошо. Так бил немецкий МГ-34.

Толстые доски платформы вдруг взорвались острой щепой, вздыбливаясь под невидимыми ударами. Плотная пулеметная трасса с визгом хлестнула по броневому щитку зенитки, высекая жесткие рикошеты. Кто-то из охраны, затаившийся в полузасыпанном тормозном вагоне в хвосте эшелона, выбил стенку изнутри и теперь в упор поливал захваченную площадку.

Кузьма коротко охнул — пуля выдрала кусок дерева прямо из-под его колена — и тяжело распластался на животе, закрывая голову. Демьян выронил кувалду, когда горячий трассер чиркнул по казеннику в дюйме от его лица. Белый со сдавленным матом рухнул за стальную тумбу лафета. Работа встала. Поднять голову под таким плотным огнем означало верную смерть — немцы садили длинными очередями, не жалея патронов, кроша деревянный настил в труху.

На высотке тут же яростно застучал «Дегтярёв» — Ковалёв пытался подавить огневую точку, нащупывая хвостовые вагоны. Внизу, у подножия насыпи, «спец» Лебедева резко перекинул ствол ППШ в сторону немецкого пулеметчика и открыл огонь. Инстинкт выживания и боевая логика оказались сильнее приказа следить за партизаном. Трофим, вжавшийся плечом в ребристый металл у самого края платформы, спиной почувствовал, как исчез, растворился этот давящий прицельный взгляд. Смертельная хватка отпустила.

Белый, вдавленный в доски шквальным огнем, скосил глаза на парня. «Ну всё, — мелькнула у командира злая мысль. — Сейчас сломается. Бросит всё и побежит».

Но Трофим видел, как свинец рвет дерево в щепки, как Белый тщетно тянется к выроненному инструменту. Еще пара минут заминки — и со станции примчится подкрепление на дрезинах. Их перебьют прямо тут, на раскуроченных путях, и зенитка останется немцам. Недавняя смерть Николая, допросы в землянке, это унизительное ожидание выстрела в спину — всё стянулось внутри в тугой ком.

Трофим яростно рыкнул. Он рванул к вжавшемуся в доски Белому и бесцеремонно, внаглую сдернул с командирского пояса тяжелую связку РГД-33. Белый вздрогнул, инстинктивно подавшись назад — в его глазах мелькнул секундный испуг, он решил, что парень слетел с катушек и сейчас подорвет их всех прямо здесь. Но Трофим этого даже не заметил. Оттолкнувшись от борта, он спрыгнул на гравий.

Он рванул вдоль искореженного состава прямо на пульсирующие во мраке вспышки МГ-34. Его охватила лютая, отчаянная отвага, граничащая с полным безумием — бежать открытой мишенью на фоне светлеющего неба.

Враг в вагоне мгновенно заметил угрозу и перенес огонь. Желтая пулеметная трасса хлестнула по насыпи, взбивая каменную крошку. Трофима резко крутнуло. Пуля прошила бедро, вырвав кусок сукна вместе с мясом. Он споткнулся, с размаху рухнув коленями на острый щебень и сдирая в кровь ладони. Особист, всаживающий очередь за очередью по хвостовому вагону, на секунду перестал стрелять, ошеломленно глядя на упавшего на путях парня.

— Лежи, дурак! — заорал Белый с платформы, пытаясь перекрыть грохот боя.

Но Трофим проигнорировал крик. Он уже поднимался, сам не понимая, как вообще смог оторвать изувеченное тело от щебня, — на одном лишь голом, нечеловеческом упрямстве. Его лицо превратилось в страшную маску из грязи, копоти и оскаленных в яростной улыбке зубов. Волоча простреленную ногу, он сделал еще один отчаянный, ломаный рывок вперед. Его прошило еще раз — невидимая кувалда с маху ударила в грудь, спина выгнулась дугой, изорванная гимнастерка на глазах начала намокать от темной крови. Трофим начал заваливаться на бок, жизнь стремительно уходила из него, но он уже был в десяти шагах от вагона.

Вложив в бросок последние крохи сознания и сил, он широко размахнулся. Тяжелая связка гранат сорвалась с его руки и по крутой дуге влетела точно в черный провал пробитой амбразуры. Трофим рухнул лицом в острый гравий ровно за секунду до того, как хвостовой вагон разорвало изнутри.

Мощный, раскатистый взрыв выметнул наружу облако черного дыма, огня и рваного железа. Немецкая «циркулярка» захлебнулась собственной кровью и навсегда замолкла.

Над насыпью повисла звенящая, тяжелая тишина. Только яростно шипел пробитый котел локомотива, да трещало разгорающееся сухое дерево в развороченном хвостовом вагоне.

Белый даже не смотрел на замолкший дот. Спрыгнув с платформы, он, оступаясь на крупной щебенке, бросился к бесформенному комку, лежащему у искореженных колесных пар.

Особист Лебедева подошел первым. Он стоял над Трофимом, опустив свой автомат стволом в землю. На его обычно непроницаемом, жестком лице застыло странное, растерянное выражение. Он смотрел на свои руки, словно удивляясь, что еще секунду назад был готов нажать на спуск и выстрелить в спину этому человеку.

Белый с разбегу рухнул на колени, не замечая острых камней.

Трофим лежал на спине. Гимнастерка на груди превратилась в одно сплошное, темное, пульсирующее кровью пятно. Дыхание вырывалось из горла короткими, булькающими толчками — пуля пробила легкое. Его страшные, уже ничего не соображающие глаза растерянно бегали по светлому небу, словно силясь зацепиться хоть за что-то в стремительно ускользающей жизни.

— Трофим… Трофим, держись, братец, — хрипло выдохнул Белый, хватая его за холодеющую руку. — Сейчас мы тебя… сейчас перевяжем…

Трофим с трудом сфокусировал на нем мутнеющий, потерянный взгляд. На обескровленном, застывшем лице сквозь предсмертную муку вдруг проступило какое-то детское, отчаянное упрямство.

— Командир… — его голос был едва слышен за шипением пара, слова давались с мучительной болью. — Я… не гнида… Скажи им всем… Я не…

— Знаю, Трофим. Знаю, — Белый с силой сжал его пальцы. В горле встал колючий ком. — Никто так не думает. Ты свой. Слышишь? Ты советский герой.

Трофим попытался кивнуть. Уголки его окровавленных губ дрогнули в подобии слабой, вымученной улыбки. Он перевел взгляд за плечо Белого, на стоящего молча особиста. Тот не отвел глаз. Он медленно, почти торжественно стянул с головы кепку и крепко сжал ее в кулаке.

Для Трофима этого было достаточно. Он судорожно вздохнул, выгибаясь, и обмяк. Его глаза остановились, уставившись в светлеющее над лесом небо.

Белый молча провел жесткой ладонью по его лицу, закрывая веки. Несколько секунд он сидел неподвижно, слушая, как гудит пламя в вагонах. Затем резко поднялся.

— Забираем, — голос командира прозвучал непререкаемо.

Кузьма, вытирая сажу со лба, тяжело выдохнул, глядя на раскуроченную платформу:

— Командир, как потащим? Нам еще зенитку грузить, железа пудов тридцать, лошади и так лягут…

— Немцам на поругание не бросим, — отрезал Белый.

С высотки уже скатились Ковалёв с Войцехом. Поляк, закинув за спину горячий пулемет, шагнул было к телу, но его неожиданно отстранили.

Особист молча закинул свой ППШ на плечо. Он подошел к Трофиму, тяжело опустился на одно колено и, перехватив обмякшее тело, с натугой взвалил его себе на спину. Густая, еще теплая кровь убитого тут же начала пропитывать его гимнастерку, но «спец» даже не поморщился, принимая на себя этот груз.

— Бери за ноги, — коротко бросил он подоспевшему Захару.

Белый окинул быстрым взглядом дымящуюся свалку из вагонов. Уходить, когда перед ними лежит распотрошенный эшелон снабжения, было не по-хозяйски.

— Пётр, Семён! — крикнул командир, перекрывая гул разгорающегося пламени. — Мухой по вагонам! Жратва, патроны, всё, что унесете. Две минуты!

Бойцы кинулись к искореженным теплушкам. Из-под перевернутого вагона кто-то из уцелевших охранников попытался вскинуть винтовку, но Пётр с ходу всадил в него пулю. Следом хлопнуло еще два коротких выстрела — партизаны привычно добивали тех, кто пытался огрызаться. На гравий один за другим полетели тяжелые деревянные ящики с консервами и угловатые патронные цинки, которые бойцы тут же подхватывали и волокли к лесу.

Тем временем Кузьма с Демьяном лихорадочно раскидывали зенитку на узлы — таков и был изначальный план, целиком эту махину по болотам было не уволочь. Выбив стопорные клинья, они вдвоем выдернули из пазов длинный ствол с ребристым пламегасителем и скинули его вниз, на руки подоспевшим бойцам. Следом, сбив молотком защелки, сдернули с лафета неподъемную ствольную коробку. Прицелы, механизмы наведения и тяжелые короба с лентами полетели в мешки. Массивную стальную тумбу, намертво прикрученную к доскам платформы, бросили.

Разобранное смертоносное железо распределили по подтащенным к самой насыпи волокушам, вдавив толстые жерди в сырую землю. Мужики торопливо утягивали крепежные веревки, намертво фиксируя груз.

В зарослях ольхи сквозь плотно намотанное на морду тряпье, тревожно всхрапнула лошадь.

— Ходу! — скомандовал Белый, закидывая на плечо трофейный автомат.

Группа начала отход, растворяясь в утреннем тумане. Нагруженные ящиками и мешками партизаны тяжело шагали по мху. Лошади, с хрипом налегая на хомуты, потянули волокуши с разобранной зениткой. А за их спинами, разрывая бледный рассвет, продолжал яростно полыхать пущенный под откос немецкий эшелон.

Глава 22

Партизанская зона

14 июня 1942 год

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в накате землянки, мазнул по лицу, разбудив меня. Я резко открыл глаза, привстал на локтях и осмотрелся. Мартына и Василя, ночевавших сегодня со мной, уже не было. Удивительно, но в голове было необычайно ясно. Впервые за долгие, выматывающие недели я проспал полночи без тревожной круговерти в мыслях: без переживаний о прокладке гати и давящего ожидания подступающих немцев. Я проснулся поразительно бодрым — таким отдохнувшим я не чувствовал себя уже, наверное, целую вечность. Показалось даже, что нога сегодня совсем не ноет, но эта иллюзия развеялась, как только я начал подниматься с нар. С удовольствием потянувшись до приятного хруста в позвонках, я накинул гимнастерку и выбрался наружу.

Лагерь уже гудел, жил своей непростой, многоголосой жизнью. Утренний туман над болотом рассеивался, уступая место густому запаху хвои, дыма и прелой земли. У кострища возились кашевары. Лохматый Гром лениво чесал за ухом, жмурясь на солнце. Рядом, положив острую морду на вытянутые лапы, внимательно сканировала периметр Астра — имя прижилось, и она уже через раз откликалась на него, но в основном только тогда, когда ее подзывала Лиза.

Саму Лизу я тоже сразу отыскал. Чуть поодаль, на сухой гриве, она гоняла молодежь. Щелчки холостых спусков винтовок сливались в сухой треск.

— Дыхание держи! — строго командовала Лиза, прохаживаясь вдоль шеренги лежащих на мху подростков. — Выдохнула, замерла, плавно потянула. Роза, не дергай спуск, ты не ведро из колодца тащишь! Оружие ласку любит.

Роза упрямо сдула выбившуюся на лицо рыжую прядь, сильнее вцепилась в тяжелую «мосинку», закусила губу и снова прильнула к прицелу. Винтовка казалась для нее слишком длинной и тяжелой, но девчонка упрямо тянула затвор, не желая отставать от парней.

Я усмехнулся краешком губ и направился к краю поляны, где на пне сидел дед Макар. Рядом с ним так и вились Петька с Акимом. В глазах пацанов читалась жгучая жажда настоящего дела — старик явно сумел их чем-то не на шутку заинтересовать.

— Добрай раницы, командзир, — Макар пыхнул самосадом из самодельной трубки. — Бачу, выспался? Гэта дело нужное. А я вось усё мазгую над тваёй задумкай.

— Что не так с гатью, дед? — я присел рядом, укладывая костыль.

— З гатью-то усё так, — Макар прищурился сквозь дым. — Сплели на совесть, камнями ды землей пригрузим — яна, як миленькая, на две пяди пад воду пойдзе. Ни зверху з лероплана не видать, ни з берага. Тольки вось думаю я… Покуда мы яе ложим, дык помним, дзе яна, бо сами ж топчемся. А як притиснет? Як бегчи придется впопыхах, ци у темноте? Або кали кому з наших, хто дароги не ведает, пройти треба будет? Вада цёмная, торфяная. Крок вправа, крок влево — и ухнешь у трясину з концами. Треба ж неяк пометить.

Я кивнул, мысленно усмехнувшись. Именно этой проблемой я и собирался сегодня вплотную заняться. Дед смотрел в корень и задал вопрос, который я сам прокручивал в голове с самого утра.

— Створные метки сделаем. И подводные ограничители.

— Чего сделаем? — удивлённо вытянул шею Аким, забыв, что взрослые не давали слова.

— Ориентиры, — я повернулся к пацанам, подбирая слова попроще. — Смотрите. Для светлого времени берем два дерева на этом берегу, ровно по линии нашей подводной тропы. Делаем на них светлые затеси, одну чуть дальше и выше, другую ближе и ниже. И на том берегу так же. Когда идешь по гати, смотришь, чтобы две метки слились в одну ровную линию. Пока одна над другой — под ногами твердо. Если разошлись в стороны — значит, сбился с тропы.

— А у темноте як? — напомнил Макар. — Я ж пра ноч пытауся.

— А для ночи мы на эти затеси гнилушки прикрепим, труху светящуюся от старых пней. Её только вблизи видно, издали не засекут. Ну и главное — по самым краям гати вобьем колышки так, чтобы они на ладонь под водой скрывались. В темноте идешь, палкой-щупом вправо-влево ведешь: стукнул по колышку — значит край, шаг в сторону делать нельзя.

Макар уважительно крякнул, потирая бороду:

— Ишь ты. Ловко. Гэта ж як на рацэ створныя знаки для баржей ставяць, каб на мель не сели. А з колышками пад вадой дык зусим надёжна.

— Именно. Так что, бойцы, — я строго посмотрел на Акима и Петьку, отчего те мгновенно вытянулись в струнку. — Хватит без дела болтаться. Поступаете в распоряжение деда Макара. Берите топорики, идите рубить и тесать колышки для разметки, пока мы саму гать не доделали. Сами затеси на деревьях мы с дедом потом вырежем — тут глаз наметанный нужен, чтобы из лесу чужим не отсвечивало. А вы пока материал готовьте. Выполнять!

Мальчишек словно ветром сдуло — побежали за инструментом, гордые от полученного «боевого» задания. Макар проводил их взглядом и тяжело вздохнул:

— Сягоння-завтра закончым гаць, командзир. Тольки б выгарало усё… Дойшли б мы да тых зенитак, каб им пуста было…

— Выгорит, дед. Всё у Белого получится, даже не сомневайся, — твердо ответил я, понимая, что ему сейчас нужна эта уверенность. Нам всем она нужна.

Я хотел было обсудить с Макаром расписание дозоров на дальних тропах, как со стороны штабной землянки донесся странный шум. Точнее, яростное, при этом сдавленное шипение, за которым последовал глухой стук и звук чего-то тяжело упавшего.

Подхватив костыль, я поднялся и как мог быстро захромал на звук. Обогнув штабную землянку, я замер.

Прямо у входа стоял Лебедев. Холодный, непроницаемый спец, человек, от одного взгляда которого у многих мурашки бежали по спине, сейчас был багровым от ярости. Обеими руками он мертвой хваткой держался за край большой топографической карты.

А за другой конец карты, уперевшись передними копытами в землю и упрямо мотая головой, держалась Заноза.

— Пусти, тварь рогатая… — сквозь сжатые зубы цедил Лебедев, стараясь не порвать драгоценную бумагу, на которой были отмечены диспозиции немецких частей. — Пусти, кому говорю!

Коза утробно мекнула, не разжимая челюстей, и с аппетитом пожевала край Бобруйского района. Ситуация была патовой. Стрелять в козу — поднять по тревоге лагерь и оставить детей без молока. Бить ее сапогом — риск порвать карту.

Я привалился плечом к стене землянки и тихо, чтобы не спугнуть момент, кашлянул.

Лебедев метнул на меня уничтожающий взгляд.

— Чего встал? Убери от меня эту скотину, пока я из нее шашлык не сделал.

Подавив улыбку, я предостерегающе поднял свободную руку:

— Тихо, не дергай, а то точно половину области отгрызет. Только не спугни её, сейчас всё сделаем.

Я огляделся и заметил Зосю, крутившуюся неподалеку у полевой кухни.

— Зося! — негромко, чтобы не нервировать животное, окликнул я девчонку. — А ну, сбегай к Кузьмичу, попроси кусок крупной соли. Живо!

Девчонка удивленно хлопнула глазами, явно не понимая, зачем понадобилась соль в такой момент, но без лишних вопросов пулей метнулась к кашевару. Уже через полминуты она торопливо вложила в мою ладонь серый каменный кусок.

Кивнув ей, я снова повернулся к Лебедеву с его рогатой проблемой и протянул руку:

— Заноза. А ну, смотри сюда.

Коза скосила на меня желтый прямоугольный зрачок. Я поднес кусок соли прямо к ее влажному носу. Заноза шумно втянула воздух, ее челюсти мгновенно разжались, выпустив изжеванный Бобруйск, и шершавый язык принялся слизывать соль с моей ладони. Ловко перехватив козу за рог, я развернул ее от штабной землянки и легким шлепком по крупу выпроводил диверсантку прочь.

— Привяжи её покрепче, — велел я Зосе.

Девчонка послушно кивнула и за веревку потащила козу за собой.

Лебедев, тяжело дыша, расправил помятую карту на столе. Край был щедро измазан козьими слюнями.

— Топография тяжело усваивается, товарищ майор, — усмехнувшись, заметил я, вытирая ладонь о штаны. — Особенно на голодный желудок.

Особист одернул гимнастерку, возвращая себе привычный ледяной вид, хотя уши его всё еще предательски горели.

— Смешно, — сухо отрезал он, брезгливо протирая карту рукавом. — Но меры по охране штаба я усилю.

Я хотел было ответить шуткой, но в этот момент со стороны периметра раздался короткий, пронзительный свист.

Мы с Лебедевым обменялись короткими, понимающими взглядами. Из подлеска, бесшумно раздвигая влажные ветки, вынырнул человек в измазанной болотной жижей плащ-палатке. Один из людей Лебедева, тот самый, который уходил следом за группой к схрону.

Он прошел мимо нас к штабной землянке, даже не замедлив шага, лишь на секунду встретился взглядом с особистом и коротко кивнул.

Я спокойно отметил про себя: сработало. Записка подменена. Деза ушла в немецкий гарнизон. Теперь там занервничают, начнут коситься на своих же и подозревать каждого второго. Игра началась.

Остаток дня слился в одну сплошную, выматывающую череду тяжелой работы. Сначала мы с дедом Макаром занялись разметкой гати. Я руководил с твердой земли, помогая там, где не требовалось скакать по кочкам с костылем. Парни прощупывали шестами коварную трясину, выискивая надежное дно, а мы следили, чтобы вешки ставили неприметно, намечая скрытую тропу.

А затем до самого заката люди рвали жилы на самом строительстве. Черная вода обжигала холодом, лезла за голенища сапог, пропитывала сукно брюк. Они вгоняли тяжелые, скользкие стволы в трясину, увязывая их лозой и пригружая камнями. Плечи горели огнем, руки сбились в кровь, не чувствуя заноз. О том, что где-то идет тонкая шпионская игра, вспоминать было некогда — здесь шла своя, не менее отчаянная война с болотом за выживание отряда.

Солнце уже провалилось за рваный край леса, тревожно окрасив небо в кровавый цвет, когда со стороны секретов раздался птичий свист. Следом радостно, срываясь на визг, залаял Гром, а Астра, наоборот, глухо и настороженно зарычала.

А вот и наши вернулись.

Из сумерек к кострам вывалились Игнат, Максимка и двое людей Белого, слегка шатающиеся от усталости. За спинами они волокли тяжело осевшие мешки.

Следом за ними показался Филиппок. Вынырнул он из темноты как-то воровато, озираясь, но, заметив людей, тут же нацепил на лицо слишком уж широкую, театральную улыбку.

— С возвращением нас, братцы! — выдал вдруг он, приветственно взмахнув здоровой рукой, явно переигрывая и изо всех сил изображая бурную радость.

Я лишь внимательно мазнул по нему взглядом: скалится-то он хоть и радостно, а вот глаза так и бегают, тревожно и цепко ощупывая лагерь.

Народ заметно оживился. Возле кухни тут же засуетились кашевары. Хоть мы пока и не голодали, но солидная прибавка к провизии изрядно взбодрила людей, даже с учетом того, что продукты всё равно придется жестко экономить. Залязгали котелки.

Обычно еда у нас была скромной, но сегодня Кузьмич, видимо, в честь богатой добычи, решил расщедриться. Он пустил в общий котел несколько банок принесенной тушенки, и вскоре густой дух по-настоящему наваристого мясного бульона ударил в нос.

Спустя час у невысоких, прикрытых навесами костров люди наконец-то смогли выдохнуть. Напряжение тяжелого дня спало, уступив место простой человеческой радости от сытного горячего ужина и спокойного отдыха.

Рассаживались привычными компаниями. Мартын пристроился рядом с Игнатом, остальная ребятня — кто где, а люди Белого держались своей отдельной кучкой неподалеку. Я устроился на бревне немного поодаль от общей суеты, обхватив обеими руками горячую жестяную кружку. Рядом со мной, крякнув, присел Макар.

А вот по левую руку, буквально в метре от меня, громко прихлебывая варево из котелка, обосновался Филиппок. Он был сегодня в ударе. Раскрасневшийся от тепла костра и сытной еды, он балагурил, травил байки и вовсю играл роль «своего в доску» парня, эдакой души компании. Он был абсолютно, железобетонно уверен, что его предательская записка благополучно легла в тайник, и теперь ему нужно просто дождаться развязки.

Глядя на его скалящуюся, перемазанную жиром физиономию, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Перед глазами так и стоял тот клочок бумаги, который мне мельком показал Лебедев. Я уже знал, что в нем. Эта мразь была готова выменять свою свободу и сытую жизнь на всех этих детей и подростков, которых мы чудом вырвали из Красного Берега, спасли от карателей в деревнях. Просто слить немцам координаты, чтобы весь лагерь к чертовой матери сровняли с землей вместе с женщинами, стариками и детьми.

Мне физически было тяжело дышать с ним одним воздухом. Ладонь сама собой скользнула к деревянной рукояти финки на поясе.

Одно движение. Полосануть по горлу от уха до уха — и сбросить эту гниду в болото.

Но я заставил себя разжать пальцы. Выдохнул, подавляя гнев, и повернулся к сидящему рядом старику:

— Дед Макар, одолжи табачку.

Макар удивленно посмотрел на меня, перестав жевать.

— Дык ты ж не смалиш, — проворчал он наставительно. — И няма чаго гэтую заразу пачынаць.

— А я не себе, — коротко ответил я.

Старик тяжело вздохнул, укоризненно покачал головой, но спорить не стал — достал из-за пазухи потертый кисет и молча протянул мне. Я перехватил его и неторопливо подал Филиппку.

— Держи, герой. Скрути цигарку, заслужил, — сказал я.

Филиппок радостно оскалился, принимая угощение.

— Ох, спасибо, Степан! Умаялись мы знатно. Но зато лагерь с мясом!

— Тяжело, наверное, вот так по лесам пробираться, зная, что в любой момент могут в спину ударить? — я небрежно постучал ложкой по краю котелка, не сводя с него глаз. — Идешь и не знаешь, кто за спиной стоит.

Филиппок на секунду замер с поднесенной ко рту ложкой. В отблесках пламени мне показалось, что в его глазах мелькнула тень, но он тут же громко, искренне расхохотался.

— Да брось ты, Степан! Свои же прикрывают. Игнат вон как скала пер, Максимка тропу верно держал, вел как надо. Чего нам бояться, когда мы плечом к плечу? Враг-то он там, за болотами!

Он был слишком самоуверен. Слишком упивался своей хитростью, чтобы почувствовать исходящую от меня опасность.

— И то верно. Свои, — я хлебнул горячего варева, чувствуя, как оно обжигает язык, и задумчиво перевел взгляд на старика. — А вот скажи, дед Макар… Самое ведь страшное — это не когда враг в открытую прет. Самое страшное, если гнида среди своих заведется.

Я обвел взглядом мужиков у костра, словно просто рассуждая вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, но боковым зрением цепко держал Филиппка.

— Сидит такая, выжидает, маскируется. Ты думаешь, он товарищ, кашу с ним из одного котла черпаешь, а он только и ждет момента, чтобы нож в спину сунуть по указке от хозяев.

— Вось тут ты прауду кажаш, Сцяпан. Горш за здрадника няма никога, — мрачно покачал головой Макар, глядя вдаль.

Услышав это, Филиппок торопливо проглотил кашу и яростно закивал. Поддержать такой разговор было ему на руку — отличный способ показать себя «своим в доску». Его лицо тут же приняло нарочито суровое, праведное выражение.

— Верно говоришь, Степан! Золотые слова! — горячо поддакнул он, вклиниваясь в разговор. — Таких давить надо, без суда и следствия. Если бы я такую крысу в отряде поймал — сам бы голыми руками удавил, клянусь!

Он посмотрел мне прямо в глаза, честным, открытым взглядом.

Мне стоило титанических усилий просто кивнуть ему в ответ. Я опустил глаза, чтобы он не увидел в моих зрачках тот холодный, расчетливый приговор, который уже был ему подписан.

— Ешь, Филиппок, — тихо сказал я, отставляя свою посудину. — Набирайся сил. Они тебе скоро понадобятся.

Ночь опустилась на болота неожиданно быстро, укрыв лагерь плотной, влажной пеленой. После сытного мясного ужина люди уснули как убитые. Костры, подчиняясь строгим законам маскировки, давно затушили, и лагерь погрузился в глухую, непроглядную темень, нарушаемую лишь мерным дыханием спящих да тихими шорохами леса.

Я обошел посты, проверил секреты и, убедившись, что дозорные не клюют носом, остановился у края поляны, возле густых зарослей орешника. Тяжело оперевшись на костыль, я запрокинул голову, с наслаждением вдыхая свежий, прохладный ночной воздух и глядя на россыпь холодных звезд, проглядывающих сквозь кроны деревьев.

Вдруг метрах в десяти правее, в темных зарослях, раздался подозрительный шорох. Хрустнула сухая ветка, затем послышался горячий прерывистый шепот, тяжелое дыхание и тихое, сдавленное хихиканье. Я нахмурился — смех я узнал сразу. Смеялась Нина. И чего это ей не спится в такую темень?

Сонную расслабленность сняло как рукой. Привычным движением я положил ладонь на рубчатую рукоять пистолета в кобуре — мало ли. Стараясь ступать мягко и следя за тем, чтобы костыль не хрустел по валежнику, я сделал шаг, другой. Влажный мох скрадывал звуки. Я подобрался вплотную к кустам, аккуратно раздвинул ветки и… замер.

Сквозь листву пробивался тусклый лунный свет, освещая две сцепившиеся в объятиях и поцелуе фигуры.

Да твою ж мать!

Подростковая любовь и гормоны у шестнадцатилетних брали свое, заставляя забыть и про войну, и про часовых в двадцати шагах.

Я шагнул из тени и негромко, но так, чтобы лязгнуло металлом, скомандовал:

— А ну, отставить! Так, а ну немедленно от отлипли друг от друга.

Тень резко шарахнулась от березы. Нина пискнула так, словно наступила на мину. Она судорожно поправила ватник и закрывая лицо руками, не разбирая дороги, зайцем метнулась сквозь кусты в сторону землянок. Только ветки и затрещали.

Мартын остался. Он неуклюже нагнулся, поднял валявшуюся на земле фуражку, нахлобучил ее на взлохмаченную голову и попытался вытянуться по стойке смирно. В полумраке было видно, как он тяжело дышит и как багровеют его уши.

Я подошел вплотную и отвесил ему подзатыльник. По-отцовски, не столько больно, сколько веско. Мартын даже не пошатнулся, только моргнул, продолжая виновато таращиться на меня.

— Ты ополоумел? — спросил я тихо, почти шепотом, но от этого тона Мартын вздрогнул.

— Стёп… да… я… мы просто… — начал он заикаться, глядя куда-то мне на сапоги. — Ну это! Ну любим мы друг друга.

Я вздохнул, чувствуя, как отпускает первая, горячая злость.

— Любить, Мартын, — это дело хорошее. Светлое. И на войне любовь никто не отменял, — я заговорил чуть мягче, но тут же чеканя каждое слово, снова перешел на сталь: — Но до того, что вы тут удумали, вы еще не доросли. Честь девичью под кустом марать — это, по-твоему, любовь?

Мартын молчал, сопя в две дырочки.

— Ты посмотри вокруг, — я обвел рукой темнеющий лес, где в землянках спали истощенные люди. — У нас болота кругом. Немцы на хвосте висят. Жрать нечего, кроме того, что с боем добудем.

Я сделал паузу, чтобы слова дошли до его одурманенных мозгов.

— А если она дитя в подоле тебе принесет? — с нажимом спросил я. — Ты об этом подумал? Кто у нее роды принимать будет, когда мы от карателей по ледяной воде уходить будем? Думаешь, Марыська наша чудо сотворит? Да у нее из всех медикаментов — один бинт на пятерых и марганцовка! Чем ты кормить ребенка будешь, корой сосновой? А если егеря в лес попрут, как она с брюхом через трясину побежит? Или ты ее здесь бросишь, под немецкие пулеметы?

Мартын поднял голову. Краска стыда на его лице сменилась бледностью. До него, наконец, дошел весь ужас того, что стояло за моим злым шепотом. На войне любовь обходилась слишком дорого, а цена ошибки измерялась жизнями.

— Виноват, — хрипло и уже совсем по-взрослому ответил он. — Не подумал.

Я решил больше с ним не церемониться.

— Вот именно, что не подумал. Ты будущий мужик, Мартын. Раз женщину себе выбрал — ты должен ответственность за нее нести. За нее и за семью свою. Беречь ее обязан, а не подставлять под беду ради минутной дури. У тебя оружие в руках, ты людей защищать должен, а не плодить сирот по болотам, — я тяжело вздохнул, чувствуя одну лишь горькую усталость. — Слушай мой приказ. Выживи сначала. Выбей немца с нашей земли. Войну закончим — наденешь чистую рубаху, придешь к ней свататься, как положено, и женитесь по-человечески. Хоть десяток нарожаете, только бы счастья и здоровья вам. А пока — чтобы я больше этих глупостей не видел. Увижу — лично ноги переломаю. Уяснил?

— Уяснил, Степан, — твердо кивнул Мартын. Глаза у него блестели, но смотрел он теперь прямо, не прячась. В этом взгляде больше не было мальчишеской бравады, только тяжелое понимание.

— Иди спать, герой-любовник. Завтра на гати две нормы отработаешь, чтоб дурь из головы выветрилась.

Мартын развернулся через левое плечо и, стараясь не шуметь сапогами, растворился в темноте.

Правду говорят: маленькие детки — маленькие бедки, а за большими теперь нужен глаз да глаз. Эти подростки, лишенные нормальной юности и почти не видевшие любви, отчаянно тянулись друг к другу в поисках тепла. Да и природа диктовала свои законы — возраст такой, когда молодая кровь кипит, наглухо перекрывая и здравый смысл, и страх смерти. Жизнь, даже перемазанная кровью и грязью, всё равно брала свое, пробиваясь упрямым ростком сквозь смерть. И вновь подумалось, что только ради того, чтобы эти девчонки и пацаны когда-нибудь смогли жениться, рожать детишек и жить по-человечески, нам нужно было выстоять.

Да, прямо сейчас до Ставки мне не дотянуться. Но я уже знаю точно: историю можно менять. Мне уже доводилось влиять на дела фронта, а значит, я могу и должен делать это снова. Моя задача — использовать свои знания, чтобы переломить ход истории и ускорить победу. И каждая сохраненная жизнь вот этих пацанов вроде Мартына — это еще один шаг к ней. Я должен ломать зубья маховику этой бойни при каждом удобном случае. Выбить как можно больше врагов здесь и сейчас. Уничтожить этот отряд егерей, чтобы завтра они не сожгли еще одну деревню. Менять историю на каждом метре, на каждом кровавом участке фронта, где бы я ни оказался. Иначе зачем мне вообще был дан этот шанс?

Глава 23

Партизанская зона

15 июня 1942 год

Туман этим утром стоял такой плотный, что казался осязаемым. Лагерь постепенно просыпался, неохотно выныривая из сна. Сегодня нам предстоял еще один день прокладки подводной гати, но мы уже выходили на мелководье, ближе к твердой земле. Если сделать сегодня последний рывок и намертво увязать бревна, мы закончим главный, самый опасный участок. И Белый с группой сможет безопасно переправить зенитку. Дальше, конечно, работу бросать нельзя — скрытую тропу нужно будет тянуть всё дальше, вглубь гибельных топей, на случай отхода. Но там мы сможем двигаться уже неспешно и методично. Не придется так рвать жилы от рассвета до заката, оглядываясь на каждый шорох.

Я сидел у остывающего кострища, грея ладони о жестяную кружку с травяным отваром, и то и дело вслушивался в тишину леса. По моим расчетам Белый со своей группой должен был вернуться еще ночью. Задержка давила на нервы. Если они нарвались на крупный немецкий заслон или на егерей с этой зениткой и лошадьми на волокушах — пиши пропало. В лесу такую махину не спрячешь и быстро с ней от карателей не уйдешь.

Я снова отхлебнул из жестяной кружки горячий травяной отвар. Вчера детвора притащила первые, еще зеленоватые ягоды лесной земляники, и теперь вода отдавала терпкой кислинкой. Я уже собирался плеснуть остатки чая в золу, когда из белесой мглы со стороны гати вынырнула сухощавая фигура дозорного.

Я уже собирался плеснуть остатки отвара в золу, когда из белесой мглы со стороны болота вынырнула фигура дозорного.

Сегодня на дальней тропе дежурил Михась. Парень уже потихоньку отходил от ранения, приходил в норму и отчаянно рвался в бой, так что его понемногу начали ставить в секреты.

Сейчас он буквально бежал ко мне, заставив схватиться за костыль и настороженно привстать. Резко затормозив рядом, он какое-то время тяжело дышал. Я молча ждал, пока он переведет дух.

— Командир! — хрипло выдохнул он, подбегая. — Наши там… Группа Белого.

— Все живы? — я резко подался вперед.

— Да! Живы. Только беда у них. Не дотянули до твердого берега с полверсты. Увязли. Лошади в трясину провалились по самое брюхо. Бьются, окаянные, только глубже уходят. Белый просит людей с веревками, иначе и кобыл потеряем, и груз утопим.

— Твою мать… — сквозь зубы ругнулся я. — Так, Михась, дуй к штабной землянке, доложи обо всем Лебедеву.

Повернувшись к поляне, я заорал во весь голос:

— Игнат! Мартын! Василь! Бросайте топоры, берите веревки, жерди и за мной, бегом!

Парни тут же сорвались с места, а я поспешил следом, вбивая костыль в мох и мысленно молясь, чтобы простреленное бедро не подвело на кочках. С нами увязался и Филиппок. По одной только физиономии понято, что двигало им далеко не желание помочь. Явно же гаду до одури хотелось сунуть свой нос в происходящее и выведать, что именно стряслось, поэтому он торопливо семенил следом, придерживая перевязанную руку.

Когда мы добежали, картина, открывшаяся нам, была что ни на есть паршивой. В тридцати метрах от спасительного островка, где начинались наши затеси для будущей гати, в черной жиже барахтались увязшие лошади. Они дико всхрапывали, выкатывая налитые кровью глаза, и тщетно пытались нащупать копытами дно. За ними, медленно, но верно погружаясь в вонючую торфяную кашу, уходили массивные волокуши. На них, перетянутые толстыми тросами, угадывались тяжелые силуэты двух разобранных немецких зениток.

Белый, матерясь на чем свет стоит, яростно пытался удержать волокуши на весу. Измазанный в грязи по самую макушку, он вместе с поляком, Захаром и Семёном подсовывал под них бревна, вот только их силы были явно на исходе. Мой взгляд на ходу лихорадочно пробежался по перемазанным торфом лицам. Журавель, Ковалёв, Пётр, Кузьма с Демьяном — все здесь, все рвут жилы, спасая трофеи.

Спеца Лебедева ожидаемо не было — ушел вперед докладывать или растворился по своим особым задачам, это понятно. Но не было и Трофима. В груди неприятно кольнуло: неужели струсил? Неужели и он, как Николай, не смог пересилить страх? Но спрашивать сейчас было некогда.

— Степан! — хрипло, на срыве заорал Белый. Лицо его перекосило от отчаяния, на шее вздулись вены. — Тянет, сука! Держите, братцы, держите! Если ствольную коробку засосет — всё зря! Без крана мы эту дуру не вырвем!

Тут сбоку, прямо под локоть, высунулся Филиппок.

— Так вы ей петлю на шею накиньте и тащите! — засуетился он, размахивая здоровой рукой. — А то потопнет животина с концами!

Белый, стоя по грудь в ледяной, чавкающей жиже, поднял на него такой страшный, налитый кровью взгляд, что предатель поперхнулся словами.

— Иди лучше лапник руби для маскировки, — со звериным оскалом процедил командир группы. — И на тропе встань, смотри в оба. Не путайся под ногами!

Филиппок нервно дернул щекой, злобно зыркнул на Белого, но спорить не посмел и торопливо попятился к кустам.

Я быстро оценивал обстановку. Трясина буквально жрала нашу добычу. Лошади в слепой панике били копытами, взбивая торф в черную пену, и с каждым рывком засасывали себя и бесценный груз всё глубже. Здесь нужна была грубая, неистовая сила.

— Игнат, Мартын, Василь, в воду! — рявкнул я так, что мигом сорвал голос. — Кузьма, Демьян, Захар, бревна под сани, живо! Работайте как рычагом, ломайте плечи, но держите железо! Не дайте ему уйти!

Парни, не раздумывая, с разбегу рухнули в черную кашу. Вода под ними вскипела. Игнат захлебнулся, закашлялся, но тут же вцепился в скользкие края волокуш, подставляя плечи под давящий вес металла.

Лошадь забилась еще страшнее, едва не раздробив копытом голову Мартыну.

— Wojciech! Wirf die Jacke ab! Über ihren Kopf! (нем. Войцех! Скидывай ватник, накинь ей на голову, вяжи глаза!) — заорал я поляку по-немецки сквозь шум борьбы, не будучи уверенным, разберет ли он сейчас мой русский. — Solange sie sieht, dass sie ertrinkt, ertrinken wir alle! (нем. Пока она видит, что тонет, она нас всех здесь утопит!)

Поляк тут же принялся выполнять. Сорвав с себя тяжелую мокрую телогрейку, он кинулся прямо на бьющуюся морду животного, ослепляя лошадь. Она дернулась еще пару раз и вдруг пугающе замерла, фыркая и шумно втягивая воздух. Темнота дала нам секунды.

— Игнат, режь гужи! — я выхватил финку и швырнул ее парню. — Так не развяжете, кожа намертво размокла. Режь к чертовой матери!

Игнат поймал нож на лету за рукоять. Взметнулись брызги, сталь сверкнула над черной водой. В три бешеных взмаха он распорол натянутые как струна ремни упряжи, отсекая тяжелый груз.

— Жерди под брюхо! Заводи веревки! — я перехватил конец скользкого, покрытого болотной слизью каната, намертво упираясь здоровой ногой в толстый корень сосны. — Пётр, Семён, беритесь здесь! Рвем! Раз, два, взяли!

Мышцы спины затрещали. Лошадь, освобожденная от мертвой тяжести волокуш, дико заржала и под нашим яростным напором и рванула вперед. С оглушительным, тошнотворным чавканьем трясина отпустила жертву. Животное рухнуло на твердый берег, тяжело содрогаясь всем телом. Вторую вырвали следом, буквально на одних руках.

— Теперь железо! Не дай бог упустите! — сорванным хрипом выдохнул Белый, вцепившись в ствол зенитки сбитыми в мясо пальцами.

Начался сущий ад. Мужики рычали, срывая ногти, уходя с головой в ледяную жижу. Они дрались за эти зенитки, как за собственную жизнь, потому что в этих кусках мерзлого металла был наш единственный шанс выжить. Сантиметр за чертовым сантиметром мы выгрызали у болота тяжеленные волокуши, подкладывая бревна как катки. Вытащив махины на сухой островок, их тут же, не давая себе и секунды отдыха, забросали нарубленным лапником. Гать еще не была готова, тащить этот арсенал в сам лагерь пока было нельзя — оставим под маскировкой здесь, под надежной охраной.

Обессиленные парни повалились от усталости на мох. От тяжело дышащих тел в холодном утреннем воздухе валил густой пар. Я тяжело опустился на бревно, вытянув горящую огнем ногу. Белый, привалившись спиной к дереву, дрожащими, стертыми в кровь руками достал свой кисет и попытался свернуть самокрутку. Лицо у командира группы было неживым, мертвецки бледным, глаза глубоко ввалились.

Прикурив, Белый тяжело поднялся и сам подошел ко мне. Едва заметно кивнул в сторону, предлагая отойти от отдыхающих бойцов. Мы сделали несколько шагов за кусты, чтобы переговорить без лишних ушей.

— Как всё прошло? — тихо спросил я.

— На самой железке стряхнули патруль, — Белый глубоко затянулся, закашлялся. — Полиция железнодорожная с собаками на хвост села. Пришлось в подлеске принимать. Всех положили, их собаки тоже там остались.

Я напрягся, вглядываясь в его лицо:

— А Трофим?

Белый тяжело посмотрел на меня.

— Трофима мы потеряли, Степан. — Он помолчал и глухо добавил: — Как герой ушел. Он первым под пулемет попер, гранатами дот их закидал. Так что не гнида он был, Степан. Ошиблись мы в нем. Кровью парень доказал.

Я молча кивнул. В груди кольнуло. Значит, зря мы в нём сомневались. Значит, еще один боец и хороший человек лег в эту землю.

Белый затянулся самокруткой, пристально глядя на меня.

— Твоя группа как сходила? — негромко спросил он.

Я тяжело вздохнул.

— Филиппок это, тут уже сомнений совсем не осталось, — ответил я. — Эта собака решила сдать нас всех. Продать координаты лагеря карателям, чтобы свою жопу спасти. Выторговать себе жизнь, да пристроиться у немцев где-нибудь посытнее и потеплее.

Белый в одно мгновение помрачнел. Осознание того, что крыса всё это время была в его отряде и ела с его парнями из одного котла, придавило его к земле. Командир глубоко, до впалых щек, затянулся, медленно выпустил густую струю сизого дыма и устало потер небритое лицо.

— Ясно, — глухо обронил он. Помолчал немного, переваривая эту дрянь, и добавил: — Кстати, поляк себя хорошо показал. Я, признаться, удивлен. Думал, раз вы его в лесу перепуганного подобрали, то он и сейчас при первых выстрелах деру даст. А он не побежал. Нормально держался парень, может, и можно ему доверять. Но ты приглядывай за ним всё равно. Чужая душа — потемки.

— Пригляжу, — кивнул я.

Белый повернулся к поляне, где приходили в себя бойцы.

— Игнат, Мартын! — скомандовал Белый. — Остаетесь здесь, зенитки сторожить в оба глаза. Остальным — идти умываться и спать!

Я тяжело оперся на костыль, перехватывая его поудобнее.

— Есть у нас новости, командир. И не самые приятные, — произнес я. — Пока вас не было, разведка вернулась с докладом.

Белый заметно напрягся, его и без того серое, изможденное лицо словно окаменело.

— Что ж… Пошли, — кивнул я в сторону штабной. — Лебедев сейчас всё равно в курс дела введет.

Оставив парней оттирать дрожащих лошадей пучками сухой травы, мы с Белым побрели к лагерю. Сапоги хлюпали, выдавливая черную болотную воду, мокрая одежда висела на плечах тяжестью, но на душе стало чуть легче. Зенитки были у нас.

У штабной землянки, привалившись плечом к бревенчатому накату, нас уже ждал Лебедев. Он курил, пряча огонек сигареты в кулаке, и внимательно изучал наши перемазанные торфом фигуры.

— Утопили? — коротко и мрачно спросил он, выпустив струю дыма.

— Сплюнь, — хрипло отозвался Белый, счищая грязь с коленей. — На твердое вытянули. У гати лежат, замаскировали.

Особист кивнул, бросил окурок под сапог и растер его подошвой.

— Внутрь. Разговор есть.

В землянке тускло чадила керосиновая лампа, выхватывая из полумрака разложенную на дощатом столе топографическую карту — ту самую, с изжеванным козой краем. Лебедев оперся костяшками пальцев о стол и поднял на нас пристальный, немигающий взгляд.

— Докладывай, Белый. Коротко. Что с группой?

— Железо принесли. Трофима потеряли, — устало отрапортовал Белый. — Парень героем лег. Амбразуру пулеметную гранатами закидал, дал нам уйти. Так что снимай с него свои подозрения, товарищ старший лейтенант. Он чист был.

Лицо Лебедева даже не дрогнуло.

— Принято. Спишем на боевые потери. Поляк как?

— Войцех молодец. Не сдрейфил, работал грамотно.

Лицо Лебедева даже не дрогнуло.

— Принято. Спишем на боевые потери. Поляк как?

— Войцех молодец. Не сдрейфил, работал грамотно.

Лебедев холодно кивнул и тут же перешел к делу:

— Разведка вернулась. Обкладывают нас. Немцы стягивают к большаку минометы, сегодня над лесом дважды кружил «Шторх». Егерей с собаками с утра засекли сразу в трех квадратах.

Особист склонился над столом и ткнул тупым концом карандаша в карту.

— Расклад поменялся, и поменялся хреново. Немцы не стали тратить время на прочесывание ложных стоянок, которые мы им для отвода глаз подсунули. Группа Тарасова пыталась увести их по ложному следу к Гнилому ручью. Частично вышло, но немцы оказались не дураки — разделились. Есть стойкое подозрение, что одна из групп наткнулась на старую тропу. Ту самую, по которой беженцев из Денисовки выводили.

Я подошел ближе, вглядываясь в пометки.

— Большая группа?

— Тарасовцы со своих лежек оценили в тридцать-сорок штыков, — ответил Лебедев. — По их прикидкам, егерям до нас полдня пути.

— Может, выделить маневренную группу из опытных бойцов? Пошумят, затащат их в топь подальше от лагеря, — предложил я, прикидывая маршрут по карте и невольно покосившись на свой костыль. С глухой досадой я понимал, что сам наверняка справился бы с этим лучше, увел бы карателей как надо, но с простреленной ногой об этом нечего было и думать.

— Отставить, — сухо отрезал особист. — Начнут палить, радист передаст координаты, и они мигом подтянут остальных.

В землянке повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в лампе да с глухим стуком падают капли воды с наших промокший в болоте гимнастерок.

— Если поднимется шум и начнется открытый бой, гарнизон в Бобруйске немедленно поднимут по тревоге, — нарушил я молчание, озвучивая то, что и так вертелось у всех в голове. — Казарма на замок. Шуцманов либо бросят в оцепление под конвоем СС, либо, если наша дезинформация через Филиппка уже навела панику, — просто разоружат и запрут от греха подальше. Мы потеряем возможность пополнить отряд новой силой. И стволы потеряем. Операцию в Бобруйске мы сейчас всё равно не ускорим, как ни крути.

— Дергать батальон нахрапом, без подготовки — просто гнать людей на убой, — хмуро произнес Белый. — Нам эта неделя по зарез нужна, чтобы коридор до ума довести.

— Верно, — жестко кивнул Лебедев, выпрямляясь и закладывая руки за спину. — Но если егеря дойдут до лагеря — нас сомнут. А если вы устроите обычную засаду и хоть один фриц успеет уйти, или их радист успеет пискнуть в эфир о нападении — мы потеряем целый батальон, командиры.

— Тридцать-сорок штыков… — расчетливо прикинул Белый, не отрывая тяжелого взгляда от карты. — Сил у нас хватит. Моих возьмем, людей Тарасова подтянем, в твоем отряде, Степан, тоже бойцы найдутся. Значит, сделаем так, чтобы не пискнули. Зажмем их в болоте на тропе. Сработаем вхолодную, без единого выстрела. Утопим так тихо, что немцы решат, будто егеря сами в трясине сгинули.

Особист тяжело посмотрел на нас, взвешивая риски, и наконец коротко кивнул.

— Хорошо. Наша главная задача сейчас — выстоять эту неделю. Избавиться от группы, что идет по денисовскому следу, и не поднять шума. Белый, бери людей, связывайся с Тарасовым и выдвигайтесь навстречу. Сработать чисто. Никаких пленных, никаких следов.

Лебедев перевел немигающий взгляд на меня:

— Степан, твоя гать готова?

— На две трети, — честно ответил я. — Людей переведем по жердям. Но зенитки я сейчас на тот берег не перетащу, настил не выдержит, разойдется. Нужно еще минимум до вечера, чтобы увязать бревна и закрепить визиры, иначе угробим пушки в трясине.

— Гать достраивать в темпе, — приказал особист. — Но обе пушки на островке не держать. Одну собирайте прямо там, у начала гати, чтобы саму переправу прикрывала. А вторую…

— Вторую перетащим ближе к лагерю, — подхватил я, прикидывая рельеф. — Тут на подходе есть удобная сухая грива. Спрячем, замаскируем лапником и выведем сектор обстрела прямо на тропу. Если егеря всё же прорвутся из болота — встретим в упор.

— Добро, — кивнул Лебедев. — Назначьте к ним постоянные расчеты. Из тех, кто с артиллерией знаком. И чтобы дежурили там круглосуточно, не отлучаясь ни на шаг. Чуть что — сразу к бою.

— Сделаем, — отозвался Белый.

Лебедев удовлетворенно кивнул и снова уперся костяшками пальцев в край стола, переведя взгляд на карту Бобруйска.

— Теперь по основному плану. Раз с егерями вы решаете вопрос тихо, вхолодную, сроки переброски мы не меняем. У нас ровно неделя. За эти семь дней мы обязаны подготовить для батальона безопасный коридор от самых окраин до нашей гати.

— Что по гарнизону? — спросил я, подходя ближе. — Внутри всё готово?

— Наша связная работает, — негромко ответил особист. — Инструкции она уже получила. Подполье в городе пасет каждый шаг немцев вокруг казармы. План такой: через неделю, ночью, перебежчики тихо снимают тех часовых, кто остался верен комендатуре, забирают оружие и уходят к реке.

Он выдержал паузу и, глядя на карту, коротко подытожил:

— Как и условились, точку рандеву девка им называет ложную — у старого брода. Ваша задача остается в силе: перехватить батальон на марше, там, где Брожка впадает в Березину. На притоке. Встречаете из тени, проверяете на вшивость и отсутствие хвоста.

Белый мрачно кивнул. Повторять очевидное смысла не было — если среди шуцманов есть подсадные, засада немцев захлопнется на пустом месте у брода.

— Что с Филиппком? — спросил я. — Раз уж мы точно знаем про крысу.

— Оперативную игру мы продолжим, — холодно ответил особист. — Уберем его сейчас — немцы сразу поймут, что тайник засвечен, и наша прошлая деза пойдет прахом. Он нам еще пригодится живым и уверенным, что его не раскрыли. В нужный момент скормим ему слух, что готовим прорыв кольца на севере. Пусть своими ногами несет пустышку хозяевам. Немцы стянут резервы и будут ловить призраков, пока мы под шумок уводим батальон.

Я смотрел на испещренную пометками карту, а внутри все сжималось от напряжения. От того, как Белый с Тарасовым отработают в болоте, и от одной неизвестной девчонки-связной в Бобруйске сейчас зависели сотни жизней. Одно неверное действие, один промах — и мы умоемся кровью.

— Для Центра радиограмму готовить надо, — подал голос Белый, устало растирая перемазанные торфом руки. — Как операцию назовем?

Лебедев снова склонился над столом. Его палец медленно прочертил неровную линию от Бобруйска до наших лесных квадратов, словно прокладывая русло для невидимой реки.

— «Приток», — хлестко произнес особист. — Они вольются в наши отряды. И либо этот приток даст нам силы выжить, либо мы все вместе захлебнемся в этом болоте. За работу, командиры. Время пошло.

Весь оставшийся день мы вгрызались в болото. К вечеру гать довели до ума: увязали последние венцы, настелили плотный ряд жердей. Спины гудели, руки были сбиты в кровь, но дело сделали. Одну зенитку, надрываясь и по колено утопая в торфяной жиже, всё-таки перетащили на тот берег, на островок. Кузьма с Демьяном тут же её собрали, замаскировали лапником и взяли переправу под прицел. Вторую, как и договаривались, вкопали на сухой гриве, перекрыв ствол тропы к лагерю.

К вечеру тяжелая усталость начала отпускать людей. Солнце еще не скрылось за макушками сосен, заливая поляну густым, медовым светом. Воздух остывал, народ выдыхал, возвращаясь к своему тихому, почти домашнему быту.

Я сидел у землянки, привалившись спиной к теплому бревну, и невольно улыбался, глядя на возню у замаскированных костров.

Лиза и Аким взялись дрессировать наших собак. Аким, насупившись от важности, пытался заставить Грома подать лапу. Пес команд не понимал категорически: он просто заваливался на спину, подставляя пузо, и глупо скалился, требуя, чтобы его чесали. Зато трофейная Астра сидела рядом с Лизой как струна, внимательно ловя каждое движение девушки, и по короткому щелчку пальцев безукоризненно ложилась на мох. Контраст был уморительный.

Чуть поодаль, в тени разлапистой ели, Нина возилась с детьми, тут же рядом крутились и ее дети Глаши. Двое пацанов русоголовых погодков внимательно таращили на нее светлые глазенки. Нина что-то тихо им рассказывала, и попутно плела венки из папоротника. Самая младшая, крохотная Валюшка, крутилась рядом, то и дело звонко, заливисто смеясь, пока старшие братья сосредоточенно пытались связать жесткие стебли.

Мирная, щемящая сердце картина. На секунду даже показалось, что нет никакой войны, нет кольца егерей, нет крови и грязи.

Иллюзию резко разорвал звук.

Он пришел мерзким, трескучим стрекотанием, похожим на звук гигантской швейной машинки.

— Воздух! — истошно, срывающимся шепотом выдохнул дозорный с края поляны.

Лагерь мгновенно перестал существовать. Люди не издали ни звука. Все просто рухнули там, где стояли, сливаясь с землей, заползая под ветки, накрываясь плащ-палатками и серым сукном. Грома Аким утащил под телегу, Астра сама вжалась в мох, превратившись в невидимый холмик.

Я лежал под кустом орешника, осторожно раздвинув листья, и смотрел в небо.

Над самыми верхушками сосен, неестественно медленно, словно хищная оса, высматривающая жертву, выплыл немецкий корректировщик «Шторх». Он шел так низко, что я отчетливо видел огромную, остекленную со всех сторон кабину — настоящий летучий аквариум. Внутри, поворачивая голову в шлемофоне, сидел немецкий летчик-наблюдатель.

Самолет проплыл прямо над нашей поляной. Немец смотрел вниз, выискивая малейшее движение, дымок, блеск металла. Но маскировка была идеальной. Ничего не заметив, пилот потянул штурвал, и «Шторх» начал плавно закладывать вираж, ложась на крыло, чтобы уйти в сторону.

Я уже начал медленно выдыхать, когда за спиной раздался тонкий, срывающийся детский плач.

Нервы у малышей не выдержали. Рев низко летящего мотора прямо над головами оказался слишком страшным.

Я скосил глаза и похолодел. Глашины погодки запаниковали. Нина, с расширенными от ужаса глазами, бросилась их ловить, прижимая к земле.

— Тихо, мышата, тихо, сладкие мои, замрите! — отчаянно шипела она, хватая одного за рубашонку, подминая его под себя. Кто-то из подростков метнулся на помощь, сбив с ног старшего мальчишку и закрыв его своим телом.

Но маленькая Валюшка вырвались. Ополоумев от страха, не понимая, что такое маскировка, они с громким ревом бросились бежать через открытую, залитую солнцем прогалину к землянкам. Туда, где была их мать.

У входа в крайнюю землянку я увидел Глашу. Женщина стояла на коленях, наполовину высунувшись из-под маскировочной сетки. Ее лицо было белым как мел, губы беззвучно тряслись, а в расширенных глазах плескался такой парализующий, абсолютный ужас, что она не могла даже протянуть руки навстречу бегущей дочке. Она видела, как она бежит по открытому месту, и понимала, что означает тень самолета на траве.

«Шторх» отреагировал мгновенно.

Пилот краем глаза засек движение. Легкая машина клюнула носом, круто развернулась, едва не зацепив колесами макушки елей, и с воем мотора пошла на нас.