Корпус лежал на боку, и это было неправильно, а вокруг Корпуса стояло то, что здесь стоит вокруг всего, — высокое, сухое, тёмное, с иглами вместо листьев, и оно не росло, пока на него смотришь, и не двигалось, и не отвечало, и это тоже было неправильно, но менее неправильно, чем Корпус на боку.

Я вышел, чтобы посмотреть на Узел. Узел был там же, где вчера, или где очень давно, потому что здесь трудно с этим, здесь светлое сменяется тёмным слишком быстро, и я ещё не решил, считать ли каждое тёмное отдельно или складывать их вместе, как мы складываем тесное со светлым у себя дома. Узел был порван. Нити висели из него, и по ним ползло холодное, и там, где ползло холодное, Корпус переставал быть Корпусом и становился просто вещью, лежащей на боку в сухом тёмном месте.

Чтобы собрать Узел, нужно много рук. Это надо запомнить. Нужно много рук, и все руки должны держать свою нить, и держать одновременно, и не отпускать, когда холодное ползёт в пальцы, и не спрашивать, зачем, и не выделять страх, потому что страх пачкает нити, и тогда их приходится чистить, а чистить некому, потому что рук мало. Рук мало, потому что нас осталось четверо, или трое, — Тот, Кто Слушал, теперь не слушает, он лежит внутри Корпуса и растёт в стену, и это правильно, это его дело теперь, — а Узлу нужно сорок рук, или шестьдесят, я плохо помню число, число хранил Тот, Кто Слушал.

Мы пробовали мягких. Это надо запомнить, чтобы не пробовать снова, но мы, наверное, попробуем снова, потому что помнить трудно, здесь всё время что-то мешает помнить, здесь холод, здесь иглы вместо листьев. Мягкие пришли сами, двое, они несли на плечах длинные палки с железом и издавали звуки, много звуков, звуки шли из них непрерывно, как вода. Мы дали им нити. Они не взяли нити. Они выделили страх, столько страха, что три нити почернели сразу, и один мягкий упал и стал течь, а второй убежал в сухое тёмное, и по тому, как он бежал, было ясно, что он не вернётся держать нить. Тот, Кто Считает, сказал: мягкие не держат форму. Мягкие не держат форму, потому что внутри у них вода и они меняются, они всё время что-то решают, они спрашивают, и когда мягкий спрашивает, он уже не держит, он уже отпускает. Мягкие пускают нить, потому что внутри у них вода, а вода всегда хочет вниз, и мягкий тоже хочет вниз, ему нужно лежать, ему нужно закрыть глаза, он делает это каждый раз, когда становится тёмное, и это отвратительно, и я ему не завидую, и мне нельзя выделять отвращение, потому что отвращение тоже пачкает нити, хотя и меньше, чем страх.

Потом Тот, Кто Считает, нашёл твёрдых.

Это надо запомнить, это главное. Твёрдые лежат под низом, недалеко, там, где сухое тёмное кончается и начинается ровное, и на ровном стоят камни, поставленные нарочно, и камни эти держат форму, и под камнями лежат твёрдые, и они тоже держат форму, они держат её очень долго, они держат её уже так долго, что вокруг них выросло сухое тёмное, а они всё держат. У них нет воды. У них нет звуков. Они не спрашивают. Мы подняли одного — он был неполный, ему не хватало связей, тех связей, что были из мягкого, но мягкое ушло, и Тот, Кто Считает, сказал: мы дадим связи. Мы даём связи. У нас есть, из чего давать, у нас внутри Корпуса много того, что становится связями, если его попросить.

Твёрдый встал. Твёрдый взял нить. Твёрдый не выделил ничего. Пустота — прекрасная вещь, я хотел бы уметь так, я хотел бы не помнить, что Корпус лежит на боку, и не помнить число, и не помнить, что Тот, Кто Слушал, растёт в стену, но я помню, у меня нет пустоты, во мне тоже что-то есть, что хочет вниз.

Мы подняли многих. Мы подняли всех, кто лежал под камнями, и ещё тех, кто лежал без камней, дальше, где ровное снова становится сухим тёмным. Одни были большие, другие маленькие, совсем маленькие, у маленьких кости были тонкие, как нити, и Тот, Кто Считает, сказал, что маленькие плохо держат, и мы посадили маленьких у Узла просто держать концы, и они держат, они сидят рядом и держат концы, и один из них принёс с собой круглое на верёвочке, и это круглое всё время крутится, когда маленький поворачивает голову.

Это надо запомнить: они поворачивают головы. Не все, но некоторые. Они держат нить, и ничего не выделяют, и не спрашивают, а потом поворачивают головы туда, где ровное, где камни, и стоят так, пока Тот, Кто Считает, не тронет их за связь. Я не знаю, что это. Тот, Кто Считает, говорит, что это ничего, это остаточное, это как-то, что Корпус до сих пор иногда пытается встать. Может быть. Может быть, это остаточное. Но я смотрю, как они поворачивают головы, и думаю, что у твёрдых тоже что-то есть внутри, что хочет вниз, только не вода, что-то другое, и я не знаю, чем это чистить.

Узел собирается. Это надо запомнить, чтобы не было страха, когда он снова разойдётся, а он разойдётся, потому что твёрдые держат хорошо, но держат только то, что им дали, они не держат где.

Я объясню про где, потому что это важно, и потому что Тот, Кто Считает, не понимает, он считает, он не держит форму, он не знает, что форма — это не только что, но и где. Узел — это не сорок нитей и не шестьдесят нитей. Узел — это сорок нитей в правильном где, а если где неправильное, то это не Узел, а просто много нитей, которые держат много рук, и холодное ползёт по ним всё равно, только медленнее.

Твёрдые не знают где. Они держат нить и стоят. Когда мы двигаем их — они двигаются. Когда мы не двигаем — они стоят и иногда поворачивают головы. Чтобы Узел собрался, надо, чтобы кто-то держал где сразу для всех, чтобы кто-то был как Тот, Кто Слушал, но он растёт в стену, он уже почти весь стена, я заходил смотреть, у него осталось только немного лица, и лицо было спокойное, и я хотел бы так.

Мягкие знают где. Это плохо, это странно, но это так: мягкие не держат форму, у них вода внутри, но они знают где, они всё время знают где, они не могут не знать. Тот мягкий, который убежал, — он бежал очень точно, он бежал в где, он не ударился ни об одно сухое тёмное. Тот, Кто Считает, говорит, что это случайность. Тот, Кто Считает, многое называет случайностью, потому что случайность не надо считать.

Мы пробовали дать где через связи. Мы пробовали быть где сами, но нас трое, и мы не умеем быть в сорока местах, у нас нет для этого частей, мы оставили эти части дома, потому что они не нужны, дома все и так знают где. Мы пробовали дать где большому твёрдому — самому большому, у него длинные кости, и на костях следы, будто его когда-то били железом, — и он стоял и держал где очень хорошо для себя, и не понимал, что надо для всех. Он поворачивал голову к ровному. Он поворачивал голову чаще всех. Маленький с круглым на верёвочке сидит теперь всегда рядом с ним, я не знаю почему, мы их так не ставили.

Тогда я пошёл на край сухого тёмного, туда, где оно кончается, и посмотрел на мягких издалека. Мягкие живут в низких Корпусах, которые не летают и стоят правильно, не на боку. Из Корпусов идёт дым, и звуки, и запах воды. Мягкие ходят между Корпусами и всё время что-то несут, и кладут, и снова несут, и это похоже на Узел, только очень плохой Узел, который никогда не соберётся. Я смотрел долго. Стало тёмное, и мягкие спрятались в Корпуса лежать с закрытыми глазами, и я хотел уйти, и тут увидел одного, который не спрятался.

Он стоял у палки с перекладиной, врытой в землю там, где ровное сходится с ровным. Он стоял очень прямо. Он не выделял ничего. Я подошёл близко, потому что мягкие в тёмное не видят, и увидел, что он не мягкий. Он твёрдый. Но он не наш — у него связи не наши, у него связи чужие, старые, плотные, и держат они гораздо лучше наших, наши против них как вода. И у него вокруг твёрдого ещё осталось много того, что было мягким, оно потемнело и высохло, но осталось, и держится, и он держит форму лучше любого из наших, и стоит так, будто стоял уже долго и будет стоять ещё.

Он повернул голову. Не к ровному. Ко мне.

И я выделил страх. Немного, я сразу почистил. Но выделил. Это надо запомнить: там, у палки с перекладиной, стоит твёрдый, которого держит кто-то, кто знает где, и этот кто-то не мы.

Пришли мягкие, и я запомнил всё, потому что Тот, Кто Считает, велел запомнить, а сам он не мог, он был внутри Узла, он держал одиннадцать где сразу и не мог выйти.

Их было четверо мягких и один твёрдый, тот самый, от палки с перекладиной. Мягкие выделили страх, много, как всегда, один сразу лёг вниз и стал издавать одинаковые звуки, повторяя и повторяя их по кругу, другой выпустил из железа маленькое горячее, и горячее вошло в Корпус, и Корпусу было всё равно, Корпус уже так давно лежит на боку, что маленькое горячее для него ничто. Но большой твёрдый отпустил нить. Он отпустил нить и повернулся, и это было плохо, потому что нить упала, и холодное сразу пошло по ней, и Тот, Кто Считает, внутри стал выделять то, что выделяет он, когда число не сходится.

И тогда чужой твёрдый пошёл к нам.

Я запомнил: он шёл не как наши. Наши идут, когда их двигают. Этот шёл сам, у него было своё где, оно шло вместе с ним, и когда он подошёл к большому, он взял большого за связь — просто взял, рукой, как берут нить, — и большой перестал поворачивать голову и встал ровно, и чужой твёрдый поднял упавшую нить и вложил её большому обратно в пальцы. И холодное остановилось.

Я не понимал. Тот, Кто Считает, не понимал. Третий из нас, Тот, Кто Ходит Внутрь, не понимал, но он редко понимает, его дело ходить внутрь, а не понимать.

А потом пошёл один из мягких.

Он выделял страх, я видел, страх шёл от него, как вода от тех, кто плачет, но он делал с ним то, чего я не видел у мягких никогда: он его держал. Он не давал ему в нити. Он держал страх где-то внутри, за водой, за тем местом, где у мягких стучит, — и шёл. Он подошёл к чужому твёрдому и встал рядом, и я увидел, что связи между ними очень крепки. Не наши связи, не те, что мы даём из Корпуса. Старые. Плотные. Такие, какие держат Корпус дома, когда он ещё не Корпус, а только замысел Корпуса. Он держал чужого твёрдого этими связями и знал где для него, и я понял, что это он, что это тот, кто знает где для твёрдых, и что он пришёл сам, потому что твёрдые не могут прийти сами.

Он стал издавать звуки. Много звуков, как все мягкие, но эти звуки шли не как вода, а как нить — с началом, с концом, с местом. Я не понимаю звуков мягких. Но я понимаю где. И его звуки были про где: он указывал на твёрдых, и на нити, и на Корпус, и снова на твёрдых, и на ровное, откуда мы их взяли, и снова на Корпус, и в конце — на себя.

Тот, Кто Считает, сказал изнутри: дай ему нить. Я сказал: он мягкий, он не держит. Тот, Кто Считает, сказал: он держит чужого твёрдого три тёмных по сто, я посчитал по связям, он держит. Дай ему нить.

Я дал ему нить.

Он взял её так, как берут наши — двумя пальцами, осторожно, — и страх пошёл от него по нити, я видел, нить потемнела на треть, и я хотел забрать, и тут он сделал вдох — мягкие делают вдох, это у них вместо того, чтобы думать, — и страх остановился, и пошёл обратно, туда, за стучащее, и нить стала чистой. И он начал искать где.

Это надо запомнить, это самое главное из всего, что я запомнил здесь, среди сухого тёмного с иглами вместо листьев: он нашёл где сразу. Не своё где. Их. Он взял нить и по нити почувствовал всех, кто держит рядом, и стал их двигать — не руками, связями, — и они пошли, все, кто был у Узла, пошли в правильные где, как будто всегда знали и только ждали, чтобы кто-то сказал. Маленький с круглым на верёвочке сел туда, куда надо. Большой с длинными костями встал туда, где ему надо стоять, и больше не поворачивал головы.

Узел начал сходиться.

Тот, Кто Считает, вышел из Корпуса. Он не выходил давно. Он посмотрел на мягкого, который держал нить и весь дрожал, потому что внутри у него вода и вода хочет вниз, а он не даёт, — и сказал мне:

— Он держит форму.

— Он мягкий, — сказал я.

— Он держит форму, — сказал Тот, Кто Считает. — Это надо запомнить.

Я не знаю, сколько это длилось. Часы у меня отобрали в Лёбау, а солнца в балке не было, и свет, исходивший от лежащего тела, не менялся. Матиас говорил потом, что ночь и половину дня. Мне казалось — год.

Я попытаюсь объяснить, что я делал, хотя понимаю, что объяснение будет неполным, как неполно всякое описание ремесла для того, кто им не владеет. Представьте, что вы держите в руке не одну струну, а пятьдесят, и что каждая привязана к человеку — да, к человеку, ибо я скажу теперь то, чему учат последним, после «поднять» и «уложить»: в костях остаётся не только форма. Остаётся привычка. Купец Хауке был скуп в костях. Ткач из Веттерсдорфа, умерший в 1679-м, был в костях терпелив и близорук и наклонял голову влево. Анна Гертруд Бюль в костях боялась темноты и просилась к матери, и мать её стояла в трёх шагах, потому что их хоронили в один день, а те, кто их поднял, не знали этого, а я знал сразу, как только взял нить, и поставил их рядом, и девочка перестала вертеть головой, а мать на нее оборачиваться.

Вот что я делал. Я не чинил их летучий светящийся дом — я не знаю, что я чинил, и не хочу знать, и не думаю, что человеческий язык в этом столетии или в следующем имеет для этого подходящее слово. Я расставлял мёртвых по местам, которые были им удобны, и удерживал их там, пока чужие нити делали своё дело, и разговаривал с ними — не вслух, разумеется, — как разговаривает мастер с подмастерьями: стой здесь, держи так, ещё немного, скоро отпущу. И они держали. Ибо мёртвые — я говорю это со всей ответственностью человека, знающего их лучше, чем живых, — мёртвые сговорчивы. Им нужно только, чтобы кто-то знал, чего от них хочет, и не лгал им об этом.

Те трое тоже не лгали. Я хочу это отметить. Они не могли говорить со мной, и я не мог с ними, но по нити ощущалось нечто, что я, за неимением слова, назову честностью: им нужна была работа, им было необходимо спасение, они не скрывали этого, и они не притворялись, будто им нужно что-либо иное. Один из них, тот, что стоял ближе, всё время смотрел на Матиаса. Я чувствовал этот взгляд, как чувствуют сквозняк из выбитого окна.

Когда всё сошлось, — я не знаю, как сказать иначе; было ощущение, будто пятьдесят струн, звеневших вразнобой, взяли одну ноту, — лежащее перламутровое тело вздрогнуло, и свет переменился, и мёртвые разом опустили руки.

Я упал. В голове моей звенела и переливалась путаница из слов, которые не слова, о правильном где, ою удержании формы, страхе быть стеной, остаться нигде и обо всем мироздании, желающем вниз.

Слуга Ганс, давно переставший сначала молиться, потом сидеть с раскрытым ртом, потом с тупым выражением лица бродить за спинами мертвецов и, то привстав на цыпочки, то влезши на пень, заглядывать в дыры перламутрового дома, выбежал из ближних кустов и подхватил меня. Я помню, что первым делом попросил воды и что рука Ганса тряслась так, что половина пролилась мне на грудь.

Потом я встал и сказал троим — вслух, потому что иначе не умел, — что мы помогли им, как смогли, и теперь они отпустят всех. Я указал на мёртвых, потом на кладбище, потом провёл рукой вниз, к земле. Стоявший ближе долго не двигался. Потом нечто прошло по балке, и я ощутил, как чужие нити — тонкие, светящиеся, холодные — отделяются от костей одна за другой, как отделяется нитка от ткани, если потянуть ее за кончик.

Пятьдесят мёртвых стояли теперь на моих нитях, и только на моих.

И я повёл их домой.

Мы шли через лес до кладбища, я впереди, они за мной, Матиас последним, — и трусливый Кребс рассказывал потом в Веттерсдорфе, что вовсе не струсил, что видел эту процессию с опушки и что дети чумного погоста шли, взявшись за руки. Не знаю. Я не оборачивался. У каждой могилы я останавливался и делал то, чему учат последним. Это не быстро. Это требует, чтобы ты знал, кого укладываешь, и сказал ему об этом, и я говорил: Йозеф Бюль, ткач, покойся; Анна Гертруд Бюль, шести лет, мать будет с тобой рядом, покойся; и так пятьдесят раз, и с каждым разом во мне становилось пусто на одну струну.

Когда остался один, я обернулся.

Матиас стоял у последней ямы. Она была чужая, безымянная, у самой ограды, но он стоял у неё так, как стоял у Полевого креста, — чуть в стороне, чтобы не мешать.

— Иоахим, — сказал он.

Я знал, что он скажет. Я знал это три года, с той ночи под Хохкирхом, и делал вид, что не знаю, и он позволял мне делать вид, потому что был старшим и потому что любил меня. Есть вещи, которые между близкими людьми не говорятся до последнего. Хотя я не знаю причин для этого молчания.

— Ты видел, — сказал он. — Ты понял. Ты хорошо знаешь где. Ты знаешь где для меня?

Я молчал.

— Не здесь, — сказал он мягко, как говорил, когда я в детстве ронял его вещи. — Ты держишь меня три года, и всё это время ты держишь меня у себя. А где — у меня — там, где я упал. Ты сам говорил: кости помнят. Мои кости помнят Хохкирх.

Я сказал, что до Хохкирха три дня пути и что барон ждёт меня к утру.

— Тогда здесь, — сказал он. — Земля одна.

Я не буду описывать, что было дальше. Напомню лишь, что учат этому последним, и что я всё сделал правильно, и что это единственное, о чём я не жалею из всего, что сделал в жизни, и единственное, чего не могу себе простить, — и что обе эти вещи, как учат схоласты, могут быть истинны одновременно, если рассматривать их sub diversa ratione.

Я вернулся в Лёбау один. Барон сдержал слово: приговор заменили изгнанием, и я покинул Лужицу в ноябре, направляясь на север, и в дороге меня арестовали пруссаки как саксонского шпиона, что и объясняет, откуда у меня ныне такое обилие досуга и такой избыток замкнутых вокруг меня каменных стен.

О троих я не знаю ничего. Купеческая вдова, всегда боявшаяся остаться одна, через день после моего изгнания променяла меня на Кребса. Но ей хватило совести переслать мне по оказии письмо с извинениями. Кребс говорил ей, что через неделю в Волчьей балке не было ни света, ни дышащего перламутрового тела, ни следов, кроме отпечатка в откосе, который в осенние дожди заполнился водой и стал прудом. Крестьяне обходят его. Я бы не стал бояться этого места. Мне кажется, те трое, или почти четверо, были честны, и мне кажется, что честные существа — большая редкость, чтобы их обходить, откуда бы они ни явились.

Что до Матиаса, то я знаю, где он, и это, в конце концов, то немногое, чему научило меня моё искусство — знать правильное где и держать верную форму.