Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Происходящее казалось чудны́м и непостижимым до нелепости. Из дыр, что зияли в стенах вместо окон, помимо нагло-громкого тарабарского шума толпы доносились крики азанчи[1], призывавшего последователей Магомета к молитве. А внутри глиняной сакли, отличавшейся от тысяч других разве что бо́льшими размерами, батюшка совершал водосвятный молебен.

У отверстий, как будто по случайности оставленных в стенах неумелыми строителями, не было точных форм: одно было почти круглое, другое имело подобие углов, третье походило на след не то пушечного ядра, а не то удара молнии с небес. Сам дом, его стены и крыша были так раскалены яростным азиатским солнцем, что люди внутри словно варились в закрытом котле. И даже запах ладана от кадила не мог отогнать у присутствующих мыслей о преисподней.

В одну из дыр, которые местные упорно называли окнами, Ян Крашевский разглядел голубоватый купол, увенчанный раскалённым, янтарного цвета полумесяцем. А внутри, будто вступая с ним в спор, блеснул массивный серебряный крест на чёрной рясе священника.

Всё вокруг: эта убогая хижина, гвалт, доносящийся из окон, вонь человеческих тел, струи пота, стекающего по мерзкой корке грязи на теле – словно стремилось помешать богослужению. Наверное, в подобных же условиях проповедовал апостол Пётр в какой-нибудь древней Антиохии Сирийской, очищая сердца язычников и неся им дары Святого Духа.

Чушь, конечно, но именно эта история пришла шляхтичу на ум.

Батюшка, больше похожий на плутоватого деревенского мужика, погрузил троекратно крест в чашу с водой. Собравшиеся запели молитвы.

Тут только Крашевский припомнил, что нынче, первого мая, у него именины, сиречь день ангела, в честь которого он был назван. Покойный дед часто рассказывал мальчику о святом Иоанне – исповеднике или мученике – да только Ян давным-давно эти познания похоронил как ненужные, даже невежественные по его представлениям, и присыпал изрядным слоем новых жизненных впечатлений.

Не сдержавшись, безбожник усмехнулся краешком губ и подумал, что небесного своего покровителя, хоть и невольно, а помянул: в храм, если так можно назвать эту жалкую мазанку, заглянул, – так что святой Иоанн просто обязан ходатайствовать перед Богом о спасении души своего протеже.

Чтобы как-то скрыть неподобающие чувства, он оправил плотно облегающий сюртук и позёрски стряхнул несуществующую пылинку.

Из мебели вокруг он видел только скамьи да несколько табуретов. Помещение было по местному обычаю устлано коврами, и, казалось, из-за этого духота и зной делались нестерпимыми. В углу комнаты соорудили нечто вроде иконостаса с образа́ми Иисуса Христа и Богородицы, так что расстояние между алтарём и молящимися было ничтожно: толпа буквально запрудила комнатёнку, облепила стены, люди набились в эту молельню, как сельди в бочку.

Священник отец Андрей, с неаккуратной бородой, похожей на метлу, совершил малый чин освящения воды. Крашевский по-мальчишески вытянул шею, заглянул в чашу и убедился, что мутная вода от сих приёмов прозрачней не стала.

Из-за спины священника шагнули вперёд несколько калек из нижних чинов, кто с одним костылём, кто с двумя, кто с перебинтованной башкой, а кто с животом, обтянутым повязкой, точно корсетом, и нудно затянули псалмы. А снаружи неуступчиво, упрямо надрывались нараспев сотни глоток: «Аллах акбар, Аллах акбар!..»

Перед тем как закрыть глаза и предаться грёзам, Ян не преминул бросить взгляд на милый сердцу образ. Она стояла поодаль и светилась, будто ангел небесный, а вокруг неё, как и бывает с небожителями, образовалась почтительная пустота, выделявшая её ещё больше. Широкий кринолин под платьем не давал окружающим стеснить её свободу, бледная ручка сжимала веер, а вуаль на элегантной шляпке прикрывала лицо. Крашевскому только и требовалось – видеть её силуэт, чтобы воссоздать в мечтах всё обличье: точёную фигуру, вздымавшуюся грудь, плечи, целомудренно покрытые кружевной косынкой-фишю[2].

Небесное это создание было не от мира сего, и к этой жалкой мазанке, заполненной пара́ми едкого мужского пота, принадлежало лишь постольку, поскольку Господь Бог наказал ему спуститься на землю и озарять своей улыбкой души тысяч местных обитателей, а Крашевского – погубить.

Она была сиянием света, напоминавшим всем, что и здесь, в этой первобытной глуши, возможен проблеск европейской культуры, утончённый досуг и светская жизнь. Она не давала офицерам, штатским чиновникам и мало-мальски образованным мещанам погрузиться во мрак невежества и солдатской грубости. А для Крашевского она стала вспышкой, подобной разрыву фейерверка, и подарила ему надежду на счастье в то время, когда пламя его сердца едва не угасло.

Крашевский думал о мезальянсе. Думал о её дяде, начальнике населения[3], который уже практически спровадил его в такие далёкие пустыни, перед которыми даже этот пыльный город казался столпом культуры. Подумал и об изменчивости дружбы, бросив мимолётный взгляд на своего приятеля, поручика Кирсанова, который чересчур сосредоточенно молился, явно избегая скрестить со шляхтичем взор. Думал обо всех обстоятельствах, которые вынудили его, Крашевского, отправиться на войну.

Отец Андрей строго осмотрел свою паству и, как будто догадавшись об отвлечённых мыслях поляка, задержал на нём взгляд, так что Крашевский ощутил себя лишним на этом таинстве, как лишней среди неряшливых мужчин казалась она и как все они были лишними в этом мусульманском городе.

Под пение тропаря Крашевский прикрыл глаза и погрузился в воспоминания о последних событиях своей жизни, которые привели его в загадочную азиатскую страну. О том, по каким мудрёным жизненным тропам провела его судьба, чтобы он смог мельком увидеть своё счастье, и какие преграды ему предстоит преодолеть, чтобы он сумел это счастье ухватить, ведь оно по-прежнему представало таким же далёким, как престол Господень для грешника.

Туркестан! Сколько отчаянных голов притягивал этот новый край! Самые неугомонные люди империи стремились попасть туда: предприимчивые купцы и расчётливые промышленники, неустрашимые исследователи, амбициозные офицеры… Однако этот край был также пристанищем для отчаявшихся. Проигравшиеся, разорённые, разочаровавшиеся в жизни – отщепенцы самого разного сорта стремились в эти знойные южные области, чтобы начать тут новую жизнь. Сюда ехали за повышенным жалованьем, за подвигами, за чинами и победами. Каждый надеялся получить ещё одну возможность бросить кости на доску судьбы, дабы вернуться обратно с триумфом, быть принятым при дворе, повесить на грудь боевую награду. Или скрыться на время от глаз беспощадного закона, с которым по каким-то причинам оказался не в ладах.

Попал в этот край и дворянин Подольской губернии, бывший помещик Ян Крашевский. Только, в отличие от многих, не по своему желанию. Чужая воля диктовала ему начинать новую жизнь в азиатском захолустье, не имея ничего за душой.

Крашевский не успел принять участие в польском восстании[4]. Мятеж прошёл мимо его губернии, но, когда остатки войск Эдмунда Ружицкого были разбиты и рассеяны под Мирополем, шляхтич дал кров нескольким повстанцам, приходившимся ему дальними родичами. Так он стал соучастником бунта и в том же году вместе с укрываемыми был арестован.

Царский указ заменил смертную казнь на десятилетнюю ссылку, однако земли и имущество Крашевского были конфискованы – в качестве штрафа за соучастие в мятеже.

Крашевский был свидетелем того, как сосланные вместе с ним на Южный Урал поляки и литвины – такие же мелкие помещики, как и он, обладавшие поразительным в их стеснённых условиях чувством шляхетской гордости, – постепенно опускались. Их врождённый гонор не вызывал сочувствия даже у людей их круга в запрятанном глубоко в брюхо империи городе Оренбурге. Не имея никаких средств к существованию, но при этом отказываясь поступать на службу к государю-захватчику, иные дворяне предпочитали наниматься приказчиками, управляющими, перебивались подёнщиной, а то и просто пухли с голоду и жили подачками своих соотечественников – тех, кому было позволено взять с собой хоть какое-то личное имущество. Последние поначалу жили на широкую ногу, поигрывали в карты, захаживали в местные клубы, посещали светские рауты и балы.

Среди них был и пан Крашевский, сумевший вывезти из своего имения немного золотишка.

И вот на одном из благородных собраний с картами и рулеткой троюродному брату Крашевского, завзятому мятежнику и поборнику восстановления Речи Посполитой, попался на глаза русский офицер, который не без гордости носил на груди бронзовую медаль с надписью: «За усмирение Польского мятежа». Надо ли говорить, как вспыхнул боевитый шляхетский дух, как благородные панские сердца воспылали яростью к действительному майору, проливавшему кровь их соотечественников! За словесной перепалкой последовал вызов на дуэль, и Крашевский сделался секундантом своего родича.

Всё бы ничего, обыкновенное дело, да только рана, нанесённая майору выстрелом, через некоторое время загноилась, и он скончался. Тут уж брат Крашевского, его последний друг в этом далёком краю и истинный польский патриот, не избежал виселицы, а Яна – благодаря заступничеству престарелого князя, у которого он нанялся репетиторствовать незадолго до происшествия, – выслали на дальние южные рубежи, видимо, в надежде, что там он и сгинет с лица земли.

За предшествующие два года отважный генерал Черняев сумел присоединить к владениям российского государя столько земель, сколькими империя не прирастала со времён освоения Сибири. Именно в это время в Туркестанский край прибыл ссыльный польский шляхтич Ян Крашевский.

Если до сих пор он сохранял хотя бы подобие дворянского достоинства, то трёхнедельное путешествие по однообразным степным дорогам на телеге, гружённой двумя семьями воронежских мужиков-переселенцев, выбило эту блажь из его головы. Теперь некогда франтоватый шляхтич носил потрёпанный, выцветший фрак и длиннополую поярковую шляпу, в кармане одиноко похрустывала двадцатирублёвая ассигнация, а в сундучке с личными вещами прело от степной жары сменное бельё и желтело рекомендательное письмо, которым его милостиво снабдил старый князь. Но, несмотря на тяжесть пути, Крашевский старался не унывать.

Станции представляли собой не более чем скопище полуземлянок-полумазанок, где проживали ямщики и обслуга из местных киргизят. Иногда в степи Ян наблюдал кочёвки киргизов, их кибиточные аулы, многотысячные стада баранов и табуны коней, за которыми присматривали некрасивые джигиты с искривлёнными спинами.

Чувствуя, что тупеет от жары и однообразия, поляк иногда мечтал, чтобы на их повозку напали местные головорезы: тогда он смог бы насладиться зрелищем, как двое казаков отразят сие предприятие или будут порублены в куски.

Нехитрый казачий конвой как бы придавал Крашевскому важности, хотя эти двое ещё в Оренбурге были приставлены для охраны, помимо его персоны, и почтового возка, что ехал чуть впереди. Впрочем, сами казаки утверждали, что нападение невозможно. Они преспокойно разговаривали с киргизами, которые выходили из каждого аула встречать почтовую кавалькаду, на их языке, шутили и пересмеивались, будто родичи или добрые соседи.

– То ли дело впереди, пан хороший! – болтал казак со скуки. – Там, куды вы путь держать изволите, такие негодники бродят, что не токмо за лошадёнкой догляд нужен, а и за головой. Вра-а-аз сымут, кровопийцы! Так уж вы поостерегитесь.

– Ты не переживай, борода, – ответил Крашевский. – Чай, не барышню стережёшь. Будь у меня под рукою сабелька, я бы тебе показал пару выпадов.

– Ой ли? – заинтересовался добродушный уралец.

– Дык ведь это… Не положено… Ссыльный ведь… – почесал под папахой второй казак.

– И чего, и джигитовать могёшь?

– А ты думал, любезный, за что меня к чёрту за пазуху упрятали? За то, что я княжескую дочурку соблазнил, а? – пошутил Крашевский, чем вызвал хихиканье крестьянок и замешательство их мужей.

– Можа, и обольстил, я того не ведаю, – хмыкнул казак. – Вона ты и персты не так складываешь, когда крестным знамением себя осеняешь. Ишь, лукавец! Небось, старовер?

– Еретик, – подмигнул Ян, но и на сей раз не сумел смутить казака.

– То-то! Никакая вещь перед царём-батюшкой не утаится. Вот тебя и сослали сюды, грешного.

– Да ну тебя! – отмахнулся раздосадованный Крашевский, впрочем, не без смеха. – Башка у тебя чугунная.

– Энто известно. Прошлого году под Чикменем меня по головушке-то чокпаром[5] и убаюкали. Как душеньку не вышибло – диву даюсь. Батюшка наш, отец Андрей, бает, что это Господь уберёг меня, потому как на Воздвижение сие стряслось. А токмо с того времени я туточки, на тракте, службу несу. Отвоевался.

В повозке заплакало крестьянское дитя.

Казак улыбнулся сквозь нечёсаные усищи и затянул:

Наконец достигли Арала и дальше двинулись вдоль полноводной реки Сырдарьи. Поочерёдно миновали несколько безымянных русских укреплений, а за ними лежал форт Перовский и священный Туркестан.

Появилась тревожность. Коменданты крепостей, к которым неизбежно заглядывал Крашевский, дабы отметиться и оставить часть почты с газетами, в свою очередь делились с ним новостями, или хабаром, как здесь называли любые известия, слухи или байки.

В Туркестане комендант пригласил Крашевского отужинать с ним и, угостив шляхтича местной дичью, добытой отставными солдатиками-переселенцами, рассказывал о последних событиях.

– Как же не слышали? По всему видно, назревает новая война. Эмир-то бухарский сильно шалит. Посольство наше задержал и, поговаривают, того… – комендант провёл указательным пальцем поперёк шеи, свесил язык набок и, изображая затягивание петли, подёргал кулаком поверх головы.

– Что за варварство! – приподнял бровь Крашевский.

Даже ему, у которого не было причин радоваться успехам русской дипломатии, подобное нарушение норм казалось дикостью.

– Так вы, господин Крашевский, недавно из Европы. Там сие и правда считают варварством, а здесь это в порядке вещей.

– Это достоверно известно?

– А то как же! Эмир, говорят, войско собрал да двинул его на Ташкент. Вот в какое дьявольское пекло вас ехать угораздило. Но что поделаешь, вы человек подневольный, – комендант оглядел собеседника и, несмотря на поношенную штатскую одежду, намётанным глазом определил в нём человека, не чуждого военному делу. – Сами-то не желаете послужить государю и Отечеству? Добрым офицерам у нас всегда местечко найдётся. Ежели проявите себя – чин получите, а там, глядишь, и смягчат приговор. Домой отпустят.

Комендант глядел на Крашевского из-под бровей, будто оценивая, но при этом чувствовался в его взгляде намёк на отеческую заботу. Именно потому, что не ожидал от него ничего худого, Ян ответил прямолинейно:

– Служить государю-захватчику для польского шляхтича всё равно что преподнести дьяволу душу на блюдце. Уж простите мою откровенность, пан комендант, но я предпочту побираться возле басурманских святынь вместе со здешними курильщиками гашиша, чем надеть мундир…

– Не наговорите лишнего! – жёстко прервал комендант, хотя в глазах его по-прежнему, помимо твёрдости, читалось участие. – Не вам судить о мундире русского офицера. Вы – мой гость, а потому прошу вас отведать здешних сладостей. Это жаренное по степному рецепту тесто – баурсаки. Ночевать оставайтесь у меня. Как видите, я проживаю один, вы меня не стесните… А наутро извольте убираться вон.

Крашевский даже удивился. Он не ожидал от коменданта захолустной крепостцы, явного неудачника, который ещё утром с жадностью изучал оренбургские газеты полугодичной давности будто Святое Писание, – такого благородства. Откуда ему было знать, что сидевшему перед ним офицеру доводилось участвовать в делах, о которых он мог читывать разве что в рыцарских романах, и бывать в настолько блистательном обществе, что взревновала бы вся польская магнатерия[7].

Больше десяти лет назад в Крыму этот потрёпанный на вид человек вместе с несколькими солдатами сдерживал натиск целого полка французского генерала Пелисье, пока не кончился боеприпас. Они готовы были броситься в штыки и умереть на развалинах изуродованной башни Малахова кургана, но тяжёлая контузия повлекла за собой неизбежный, но престижный плен. Севастополь пал, Пелисье был произведён в маршалы и наделён титулом герцога Малаховского, а пленному русскому подпоручику, которого генерал поставил в пример своим людям, был пожалован орден Почётного Легиона. Но и этот заслуженный венец не стал апогеем его истории в плену. Русский офицер отказался от ордена, пожалованного самим императором Наполеоном, чем и обрёк себя на немилость до возвращения домой, в Россию.

Шляхтичу осталось испить чашу унижения до дна, оставшись в доме коменданта и не перекинувшись с ним более ни словом. Он отведал степного лакомства, не отказался от чарки молдавской кислятины, почитавшейся здесь за деликатес, и, кивнув на прощание, отправился спать. Это были тяжёлые часы для вспыльчивого и прямодушного поляка.

Теперь так будет постоянно, с горечью думал Крашевский. Он не смел ни с кем открыто поссориться, не мог проявлять свою спесь, и даже в праве защищать свою дворянскую честь ему было отказано: его лишили права носить оружие. Всё, что он мог, – это подраться на кулаках в какой-нибудь местной харчевне, будто развязный мужик.

Он усмехнулся было такой мысли, но уже на следующей остановке, в городе Чимкенте, где его конвоир-казак год назад получил ранение в голову, был вынужден задуматься об этом всерьёз.

Ему уже осточертели однообразные азиатские виды, так что он даже не пошёл осматривать местные достопримечательности: басурманские святыни, могилы каких-то деятелей древности – и даже не посетил домик местного коменданта, где мог бы поужинать и с удобством расположиться на ночлег.

Вместо этого Крашевский решил кутнуть на постоялом дворе и даже, если получится, пропить все деньги.

Он сел за единственный столик, видно, поставленный специально для русских, заказал еду и стал ждать.

– А! – рявкнули где-то позади него.

Грохот раскатился по всей маленькой мазанке с тремя стенами и навесом из тростника. Даже дородный, с выпуклым брюхом повар весь всколыхнулся, а Крашевский – тот едва не подпрыгнул на стуле.

– А! – повторили уже менее грозно. – Из Оренбурга?

Ян понял, что обращаются к нему, и обернулся.

Перед ним стоял усатый мужчина примерно одних с ним лет, в гусарском доломане, небрежно расстёгнутом и довольно пыльном. Высокие кавалерийские сапоги были надеты поверх чёрных чакчир[8], а под рукой у хамоватого господина красовался кивер с огромной кокардой.

– Оттуда, – спокойно подтвердил поляк.

– А! – в третий раз рявкнул гусар и щелчком пальцев поторопил повара-туземца.

На дотоле нерасторопного, если не сказать ленивого сарта[9] щелчок подействовал почти магически.

– Виноградной! Честь имею, корнет… Хм… То бишь бывший корнет Александрийского гусарского полка, а ныне пехотный поручик Иван Кирсанов.

– Извольте… – Крашевский представился и указал на стульчик рядом, впрочем, запоздало.

Кирсанов сел, не дождавшись разрешения.

Повар подал наконец водку и закуски, которые корнету, а точнее поручику, приносили без предварительного заказа.

– Тёзка! Ну-с, тогда будем на «ты», – сказал поручик с обезоруживающей улыбкой. – Не возражаешь?

– Что ж, если манеры ваши допускают подобное обращение, то я буду с вами на «ты», – ответил Крашевский и улыбнулся не менее приветливо.

От Кирсанова разило так, будто он с головой окунулся в бочонок спирта, и шляхтич решил не искать с ним ссоры, ибо сегодня намеревался довести себя до ещё более скотского состояния.

– Твоё здоровье!

Крашевский налил полные стаканы, и новые знакомые выпили.

– Куда путь держишь, любезный? – спросил поляк.

– Думаю сделать остановку в Ташкенте, а потом – в войска. Слыхал новости? Говорят, эмир собрал у своего стремени несметное войско и решил снова попытать удачи. Ну даёт, не находишь, милостивый пан? И чего ему не сидится в своём гареме, а? Будь я на его месте, ей-богу, совершал бы визиты в это дивное место каждодневно. Едва ли мне было бы до войны и каких-то походов!

– Вижу, здесь все дороги ведут в Ташкент.

– А то как же! Говорят, на тысячу вёрст вокруг только там можно отыскать бутылочку шампанского. Ну как, условились, что у нас с тобой всё по-простому, без церемоний?

– Будь по-твоему, пан поручик.

– А дабы закрепить наш уговор – наливай!

И Кирсанов сам налил два полных стакана, опустошив штоф на три четверти.

– Начинай, запевай песню полковую! Наливай, выпивай чару круговую! Твоё здоровье!

Крашевский, дабы не упасть в глазах своего нового знакомца, выпил до дна. «Что за человек – чистый порох! – думал шляхтич. – Пых и взорвал всё вокруг!» Ладно, такая компания ему и требовалась, чтобы напиться до беспамятства.

После новоиспечённые приятели долго бродили по ночному городку, распевали песни, балагурили, чем немало потревожили покой местных жителей. Но им было всё равно. Крашевский выучил несколько похабных песен, наслушался историй о подвигах «чёрных гусар», как именовали себя александрийцы, и поклялся завтра же отпустить усы. Кирсанов, в свою очередь, несколько раз высказал сожаление, что не имел удовольствия участвовать в Польском восстании – причём на стороне мятежников, – ибо честь не позволяла ему изменить присяге.

Наутро, помимо жуткой головной боли и сухости во рту, напоминавшей о здешних соляных степях, испещрённых трещинами, Крашевский обнаружил хозяина постоялого двора, нависшего над ним, будто кречет. Тот настырно теребил ссыльного, тараторил что-то и, похоже, ругался. Спросонья Крашевский даже не успел возмутиться таким вторжением в его комнату, а только оделся и последовал за хозяином.

Тот предъявил ему какой-то поистине невозможный счёт, где значилась сумма за ночлег в двух комнатах, обильный ужин и водку, а также за четыре пучка клевера и ведро ячменя. Повозка, на которой ехал Крашевский, была пристроена на чимкентской станции, так что он, борясь с похмельем, даже спросил себя, уж не заказывал ли он конский корм только ради пьяной потехи. Он был также наслышан о всяких хитростях, применяемых туземцами по отношению к любому человеку европейской внешности, и заподозрил хозяина в мошенничестве. Несмотря на мучительное похмелье, Ян был готов чем-нибудь размозжить обритую голову настырного сарта.

Но тут на узкой улочке показалась его повозка, знакомые лица переселенцев и казаки.

На сей раз, помимо двух конвойных, рядом с повозкой гарцевал на откормленном, мускулистом карачаевце светло-гнедой масти поручик Иван Кирсанов.

– Вы уже рассчитались с нашим добрым хозяином, мой друг? – спросил он и, не дав поляку вымолвить и слова возмущения, добавил: – Скорей же, скорей! До Ташкента добрых сто пятьдесят вёрст. Поедем вместе, пан разлюбезный!

Крашевский наконец сообразил, что поручик пировал за его счёт, а потом устроился на ночлег сам и коня своего пристроил на том же постоялом дворе. Забавно, но то, что Кирсанов поучаствовал в растрате денег, которые Ян прежде полагал растянуть на месяц, и то, как спокойно он в этом сознавался, выдавали в нём человека, не чуждого дворянскому шику.

Так началось их знакомство.

В пути Кирсанов рассказывал разные байки и весьма нелестно отзывался о боевых качествах орд азиатских владык. Впрочем, малочисленность русских войск в регионе также его смущала.

– По сию пору у нас имелся один враг – кокандский хан. Но тут и эмир Бухары вздумал рассориться с нашим бравым генералом Черняевым. Каждый из этих царьков может выставить до пятидесяти тысяч конницы.

– Вот как! – не переставал удивляться Крашевский.

Присутствие Кирсанова и его рассказы о происходящем в Азии развлекали Яна, хотя он и не всегда верил байкам бывшего гусара.

– Ещё бы! Вот тебе крест, дружище! В Ташкенте больше ста тысяч душ да гарнизон стоял тысяч в десять. А его высокоблагородие генерал Черняев сумел забрать этот город с двумя тысячами наших, да ещё двумя – киргизской союзной конницы. Каково? Русский воин привык не считать, а бить врага!

– Полно, любезный. Не верю.

– Да и Бог с тобой, милостивый пан, это и не важно. Говорят, будто подвинули нашего нового Искандера[10], – продолжал Кирсанов, имея в виду Александра Григорьевича Черняева. – Так что мы поступим в распоряжение нового генерала, прибывшего сюда за орденами, сохрани его Царица Небесная. Говорят, нижние чины и обер-офицеры здесь – люди доблестные. Куда пошлют – туда и идут, а не пошлют – так сами берут! Ха! Вот это мне по душе! Развернёмся здесь, Ян, ух развернёмся!

Накануне, когда поручик объявил себя сочувствующим национальному движению Польши, Крашевский, дабы не остаться в долгу, с пьяной головы пообещал поступить на службу в русские войска. Это были пустые слова двух гуляк, но наутро, как ни пытался Крашевский возмутиться своим же поведением или неосторожными словами попутчика, это ему не удавалось. Он был рад встретить в этой глуши человека одного с ним круга – дворянина, хоть и русского офицера.

– Скажи, а как так вышло, что тебя попёрли из гусар?

Кирсанов бросил на поляка уничтожающий взгляд, и тот не замедлил полыхнуть глазами в ответ. Но поручик удовлетворился этим немым поединком и захохотал.

– А, старая история! Засиделся, знаешь ли, в тылах! После Крымской для нас никакого дела не было, сидели куковали под Петербургом. Разве что на парады выезжали. В общем, надоела мне эта мишура, вот я и попросил великого князя о переводе…

– Очаровательно! Стало быть, ты знаком с цесаревичем? – не без издёвки спросил Крашевский.

Он был уверен, что гусар немало гордится знакомством с наследником престола, и оказался прав.

– Был вхож, как же… Да только их императорское высочество изволили на меня разгневаться, ведь я намеревался покинуть столицу и лишить их моего общества. Вот и сослали меня в самую глушь, отлучили от своих милостей. Ей-богу, не вру!

Простота и открытость Кирсанова подкупали. Одно слово – гусар. Крашевский без всякой злости тихо посмеивался над распетушившимся поручиком. А когда Ян вынул последние несколько монет, которые хозяин постоялого двора оставил ему в виде сдачи, и попросил Кирсанова на ближайшей станции отправить казака за шкаликом водки, дружба двоих спутников скрепилась ещё пуще.

Вскоре прибыли в город, который должен стать местом ссылки Крашевского и его домом на долгие годы.

Такого многолюдства Ян не припоминал даже на оренбургских ярмарках. Сарты, киргизы, таджики, персы, китайцы и, конечно, русские населяли этот дивный муравейник. Редкие монументальные здания, сплошь религиозного назначения, высотой превосходили столетние чинары; всюду раскинулись плодовые сады, слышалось журчание арыков, доставлявших воду в это зелёное великолепие. В переулках местные подростки нещадно лупили мятежных ишаков, а посреди улицы почтенный сарт в шёлковом халате пытался словом урезонить своего верблюда, загородившего проезд веренице повозок.

За обломками старой крепостной стены стучали топоры, слышалась русская брань – в слободке строили казармы. Несколько солдат в белых полотняных косоворотках несли в ту сторону свежеобтёсанный деревянный крест высотой с двухэтажный дом.

Крашевский соскочил с повозки и, даже не подумав попрощаться ни с кем из крестьян-попутчиков, в обществе которых он провёл почти целый месяц, пошёл за конвойным казаком в штаб.

– Кто таков? – спросил его фельдфебель с испитым лицом.

Вокруг царила неразбериха. В дом то и дело вбегали нижние чины, кричали, хватали что-то и выбегали вон. А фельдфебель, хоть взгляд его неспокойно прыгал по сторонам, сидел на стульчике перед регистраторским столом расслабленно, как будто только что, опохмеляясь, опрокинул в себя шкалик.

– Дворянин Каменец-Подольской губернии Ян Крашевский. Ссыльный, – ответил поляк.

Унтер-офицер заинтересовался. После короткого усилия взгляд его сосредоточился в одном направлении. Он оглядел пришельца, как бы оценивая, что за птица перед ним.

– Ссыльный? За какие ж такие грехи вас сослали в наш райский уголок?

Теперь Ян оглядел фельдфебеля с интересом. Он стоял перед столиком и смотрел на унтер-офицера сверху вниз. Посреди царящей суматохи только они двое сохраняли спокойствие. Крашевский решил ответить.

– Что ж, любезный, если это вас интересует – извольте. Сослан я за посильное участие в освободительном движении Речи Посполитой.

Ни гонор, с каким поляк произнёс эти слова, ни его гордо выпрямленная спина, ни высокомерно задранный подбородок ничего не сказали унтер-офицеру. Кроме того, Крашевский сам ещё не осознавал, как мало он теперь походит на утончённого бледнокожего аристократа, которым привык быть.

– Тю! – произнёс фельдфебель. Но тут же поинтересовался искренне: – И как, освободили?

Рука поляка привычно потянулась к поясу, где давно не было оружия. Марать же руки о какого-то мужика, пусть и унтер-офицера российской армии, стало бы для пана ещё бо́льшим бесславием, чем промолчать. Ценой больших усилий он подавил желание обрушить стол на голову фельдфебеля, при этом с горечью отметив, что дух его стал привыкать к подобным унижениям.

– Боюсь, приятель, если бы моя славная отчизна подняла свои знамёна, ты бы сейчас не так наслаждался жизнью.

– Хм, и то верно, – спокойно согласился фельдфебель. – Туточки потеплее будет, нежели в твоём Подольске.

Крашевскому оставалось только похвалить себя за сдержанность, ибо он вдруг осознал, что перед ним сидит чистой воды идиот.

– Так вот, любезный, для начала укажи-ка мне, где найти начальника населения. Мне нужно квартироваться, – сказал Крашевский.

– Его благородие Саблина? Этого никак не можно, пан… Как вас там? – тут фельдфебель расхохотался. Ему так понравилась случайная рифма, что он обернулся в поисках благодарной публики.

Крашевский дождался, пока этот кретин отсмеётся.

– Бумаги-то у вас имеются? – наконец вернулся к делу унтер-офицер.

– У меня имеется назначение на жительство, которое я должен показать пану Саблину. Но для начала…

– Тю! Что у вас там, в этой Речи, как бишь её… Соплитой?.. ничегошеньки не ведают? Здесь война, пан как вас там! Войска наши убыли воевать эмира, и, упаси Господь, говорят, их там изрядно потрепали. Сарты разносят слух, будто бы и вовсе разбили наши войска… Вот его благородие Саблин и убыл в разъезд по окрестностям, дабы толки сии развеять. Посему вам лучше поискать нашего батюшку – отца Андрея.

– Кого? Попа? – удивился Крашевский. – Но позвольте… Зачем мне поп?

– Как же, свечку поставите. Помянете души христианские.

Крашевский усмехнулся, показав стройный ряд крупных зубов. Он смотрел на унтер-офицера, округлив глаза, и диву давался.

– Пресвятая Богородица! Скажи-ка мне, любезный, где тут можно выгодно купить осла? Гляжу, в вашем краю этих животных так ценят, что даже берут на службу в штаб.

– Как? Где осёл? – фельдфебель оглянулся по сторонам, но вскоре понял, что над ним насмехаются. – Что? Меня – ослом?! Да я тебя!.. – он упёрся руками в стол и начал медленно подниматься, глядя со злостью в сине-фиолетовые глаза обидчика.

Впрочем, завершив этот манёвр, он обнаружил, что, даже встав во весь рост, достаёт поляку разве что до подбородка. Следующее обстоятельство и вовсе умерило его пыл. Крашевский, вроде как по-дружески, опустил ему на плечо ладонь, и это скорее походило на лёгкий удар пернача[11].

– Тише, любезный, – поляк по-прежнему улыбался, но во взгляде его было что-то, от чего фельдфебелю сделалось не по себе. – Мне тебя раздавить – что соплю размазать.

Пальцы сжались на плече унтер-офицера, и тот снова опустился на стул.

– Я ведь вам добра желал, ваше благородие… – засопел он. – Чего ж вы накинулись-то коршуном? Небось, подумали, что я веру вашу не уважил – к православному попу направил? Так ведь ксендза-то у нас нет больше. Был, да помер от кишечной колики сразу после Страстной недели. А к нашему отцу Андрею здесь каждый ходит – кто за советом, кто за благословением…

– Что ж, любезный, из уважения к твоей важной службе я тебя оставляю с Богом. Вижу, пока армия ваша воевать ушла, ты в тылу себя не жалеешь.

Яну с трудом верилось, что шайка какого-то восточного царька могла одолеть русские войска, недавно успешно громившие ополчение, возглавленное польской шляхтой. Тем более что за последние три недели он наслушался самых невероятных историй о подвигах русского воинства, о том, как сотня одолевала тысячи, как русские с наскоку брали неприступные крепости и рассеивали по степям целые орды неприятеля. Подтверждением таким рассказам был этот огромный город, сравнимый по населению с его милой Варшавой.

И всё же Крашевский – который хотя и не служил, но был, как все шляхтичи, обучен азам военного дела, сабельной рубке и конной выездке – не до конца верил россказням о геройстве и удали русских, в том числе и потому, что только от них самих об этом и слышал.

Оставив фельдфебеля с угрюмыми мыслями и больным плечом, Ян вышел на узкую улочку, на которой располагался штаб. Это здание, как и многие другие здесь, состояло из кусков глины и навоза, хаотично налепленных на снопы тростника. Крыша была камышовая, и поляк удивился, как весь город не объяло пожаром, когда его штурмовали солдаты Черняева, ведь одной искры хватило бы, чтобы эта и сотни других крыш, высушенные солнцем, полыхнули одновременно.

«А где, чёрт его дери, этот шут Кирсанов?» – успел подумать Крашевский, и тут его очи приковало к себе дивное видение.

В гомонящей и орущей толпе темнокожих туземцев, между кучками разных оборванцев, наперебой стремящихся надуть легковерного прохожего, среди назойливых возгласов: «Аман, рус, аман!», «Рус, бакшиш бер!» и прочей азиатской дикости плыла по воздуху она.

В простом белом сарафане, украшенном воздушными кружевами, под почти прозрачным зонтиком, которым она пыталась укрыться от яркого солнечного света, но едва ли ей это удавалось. Крашевский ясно видел, как светились её белые очертания среди окружающего жёлтого, грязного марева, как волнами океана плескалась синева её глаз. Он услышал, как весёлым тоненьким колокольчиком прозвенел её смех – и как гулко застучало его собственное сердце. Базарные толпы расступались перед ней, как перед королевой, но гибкие ручки, облачённые выше локтя в ажурные перчатки, протягивались то в одну, то в другую сторону, и нищие, похожие на тёмные размытые пятна, робко подходили и подставляли ладони для подаяний.

Как пёс, от жары занырнувший в глубокую лужу, Крашевский сладостно смежил веки и взъерошил патлатую голову. А когда он снова открыл глаза, то понял, что Мадонна ему не привиделась.

За красавицей шлейфом тянулись самые разные люди. Рядом с ней бежали несколько мальчишек, по виду киргизят, которые несли какие-то сумки и свёртки, а дальше гуртом шли, судя по всему, сарты с тяжёлыми разноцветными чалмами на головах и в неизменных полосатых халатах, по которым можно было узнать, кто они и откуда. Крашевский успел отметить, что ташкентцы, да и вообще оседлый городской люд повсюду в этих землях отдаёт предпочтение именно такому одеянию. Кирсанов как-то рассказывал, что русские офицеры, вернувшиеся из Туркестанского края, даже в шутку называли войска неприятеля «халатниками» – настолько распространённым был этот наряд среди ополченцев азиатских ханств.

– Это просители, – подсказал голос сбоку.

Он принадлежал человеку, тоже одетому в один халат поверх другого. Нижний, запахнутый на животе, был из шёлка, а верхний, парадный, – из благородного тёмно-зелёного кашемира, но не в полоску, как у здешних жителей, а с вышитым золотистым узором. Невысокая голубая чалма говорила о принадлежности к купеческому сословию, но Крашевский, оглядывая случайного собеседника, ещё этого не знал. Человек явно был богат, от него пахло благовониями. И хотя он был моложе поляка, но благодаря недлинной аккуратной бороде, окрашенной в иссиня-чёрный цвет, ровному медному цвету лица и чёрным, подведённым сурьмою бровям, проступало в нём что-то сродни благородству.

Крашевский понял, что стоящий рядом с ним достойный сарт так же, как и он, любовался дивным видением и без всякой претензии, вполне по-рыцарски, восхвалял её красоту.

– Очаровательно, – ответил поляк.

– Он посвятил стихам всю радость жизни. Это Навои[12], – ответил сарт.

«Значит, и среди туземцев есть образованные люди, не чуждые искусству!» – подумал гордый поляк.

Мужчины, убедившись, что достойны общества друг друга и оба являются лишь восхищёнными наблюдателями, вновь направили взоры на девушку, столь ярко выделявшуюся в шумной толпе базара.

Один из торговых рядов как раз примыкал концом к той улочке, на которой располагался штаб русского гарнизона, возле которого стояли Крашевский и сарт. Перед штабом сидели на корточках лицом к лицу двое солдат, по всему видно, охранявших его. Ружья они уложили между ногами поперёк прохода, как бы закрывая его, и, попыхивая трубками, что-то бурно обсуждали.

А красавица приближалась, вероятно, решив дойти до конца торгового ряда, чтобы не обидеть ни одного из лавочников. Это был посудный ряд. Торговцы, всегда крикливые и назойливые, выскакивали из-за прилавков и, развесив прямо на себе самые пёстрые и яркие товары, демонстрировали их покупательнице.

Барышня протягивала ручку, оглаживала фарфор пиал, со знанием дела тёрла металл чайных ложек и иногда грозила пальчиком завышавшему цену продавцу. Видно было, что её все тут знают, ибо на таких лавочников тут же набрасывались окружающие, и тем приходилось подобострастно молить о прощении.

Казалось, все вокруг её любят, завсегдатаи базара толпились вокруг неё и давали непрошеные советы насчёт добротности товара, предлагали свои услуги переводчиков, а один ташкентец даже приволок откуда-то опахало и размахивал им возле красавицы. Сопровождавшие её мальчишки-носильщики взяли на себя обязанности телохранителей и отгоняли от неё нищих, детей-зазывал, работавших в лавках своих отцов, и, возможно, мелких воришек. Тому из лавочников, кому удавалось продать прелестнице хоть какую-то мелочь, предстояло весь вечер пребывать в центре внимания и по многу раз пересказывать в чайхане, как он достойно вёл торг и как дивная пери благосклонно с ним говорила.

Наконец она дошла до конца ряда и остановилась у последней лавки. Крашевский мог слышать трель её голоса, и ощущение блаженства овладело им совершенно.

– Помилуйте, сударь! Разве это соусница? Ведь это чашка для варенья, – прощебетала красавица, надув губки.

Тут же раздался хор голосов, будто полководец бросил боевой клич, и ему вторили взбудораженные войска. На лавочника набросились с упрёками:

– Эй, Азиз, проклятый уйгур! Зачем ты обманываешь благородную Лейли́?

– Возвращайся в свой Кашгар и дурачь тамошних язычников! А здесь, в славном Ташкенте, мы тебе этого не позволим!

– О перл моей души, оставь этого проходимца! Пусть Аллах покарает его за мелочность. Направь свои хрустальные стопы в мою лавку. У меня есть соусница, которой позавидуют при дворе самого великого ак патши![13] – начал зазывать другой продавец, и все вокруг, тут же забыв про несчастного уйгура Азиза, набросились с руганью уже на него.

Среди этого разноязыкого гвалта слышались сартские наречия, китайский гомон, певучая арабская речь, отрывистые сочные киргизские ругательства. И было удивительно, как все друг друга понимали, ибо за выкриком следовал выкрик, за мягким словом – поток ещё более ласковых излияний, а она, будто райская гурия, правила в этом диком водовороте голосов.

– Оставьте, господин Махмуд-бек, этот милый торговец не хотел меня обмануть, – бросила девушка какому-то боевитому мужчине, затем обернулась к другому: – Арслан-мирза, буду вам признательна, если вы пришлёте свои чайники ко мне домой. Мы с тётушкой осмотрим их и решим… Ой, миленький! – она погладила по голове мальчика лет семи и, сунув мелкую монетку в его ручонку, сказала: – Пойди купи себе булочку и передай от меня привет пловчи[14] Пир-Мухаммеду.

К своим двадцати пяти годам Крашевский побывал во многих странах просвещённой Европы, водил дружбу с высокомерными купцами Британии, правившей морями, знался с утончёнными французскими дворянами, с прогрессивными германскими промышленниками и как-то раз даже был принят – в свите Юзефа Высоцкого[15] – при дворе итальянского короля. Он был не из робких юнцов, красневших при появлении девиц и пылавших от мимолётного прикосновения губами к дамской ручке. Но теперь он растерялся, уши его горели, спина предательски зачесалась в недоступном месте. Ноги подкашивались от усталости, многодневный путь в грязной неудобной повозке вдруг сказался на всех членах. Словом, Ян чувствовал, что выглядит как совершенный дурак.

Он оглядел свои жалкие, пропитанный пылью штаны, сюртук, прожжённый многочисленными искрами от полевых костерков, свою измятую, нелепую шляпу, укрывавшую его от степного солнца. Лучики морщин у внешних уголков глаз, дотоле придававшие ему вид человека зрелого и бывалого, теперь смотрелись как следы лишений и немолодого возраста. Крашевский поморщился и словно каким-то шестым чувством ощутил пустоту в карманах: понял, что нет у него с собой визитной карточки, чтобы, как полагается в приличном обществе, отправить её барышне с просьбой быть принятым, и никогда больше этих карточек у него не будет. Он с горечью понял, что недостоин даже стоять рядом с этой юной дамой, так как от него разит мужичьём, и разве что отсутствие чалмы на голове отличает его от десятков толкущихся вокруг дервишей и нищих, и потому он не посмеет подойти и представиться ей.

Вместе с этими неприятными ощущениями вдруг проснулся голод, напоминая об отсутствии не только визитной карточки, но и денег, что ещё сильнее уязвило шляхетскую гордость. Но раньше, чем горестный вздох успел перейти в стон отчаяния, в душе шляхтича, словно спичка, пыхнула спасительная мысль, вновь пробудившая неукротимую польскую гордыню: «Да чтоб этого проклятого Кирсанова поджарили в адовом котле! Я пропил с ним последние двадцать рублей, а мог бы купить себе фрак или, на худой конец, приличный халат в полоску, как у этих вездесущих сартов!»

Злость, как известно, является мощным мотивом и быстро придаёт решимости к действию. А Ян успел люто возненавидеть своего приятеля и свалить на него все свои беды, мигом избавившись от гнетущего стыда. И это тут же придало ему сил, а главное – храбрости.

– Пресвятая Богородица! Чо вуольно шляхчие, то ние тобье смродзие![16] – воскликнул он и мысленно обругал себя за то, что стал считать какие-то жалкие рубли. – Кто эта Венера?

Поляк не ждал ответа, совершенно позабыв о сарте, который стоял рядом с ним и вдруг ответил:

– О! Эта прекрасная пери – племянница начальника населения Саблина. Госпожа Лиза.

Крашевский будто впервые увидел своего vis-a-vis, оглядел его, как опытный лошадник оценивает покупного коня, задрал нос и отвернулся, как будто удивлённый, что этот туземец – между прочим, выглядевший гораздо лучше его самого, – умеет говорить.

Поляк по-прежнему сомневался, имеет ли он право подойти к прекрасной барышне и занять её время. Он остро сожалел, что она не нуждается в его рыцарских услугах, поскольку помощников вокруг неё и так было в достатке.

Лиза дошла до конца торгового ряда, и процессия, следовавшая за ней, остановилась.

– Благодарю вас, господа, мы теперь как-нибудь сами, – сказала она и, поскольку шумный люд, стремившийся услужить ей, всё не расходился, добавила: – Нам теперь нужно успеть в караван-сарай Мата-базара. Господин Мехран обещал привезти индийский кашмир…

Впрочем, сказано это было скорее не для спутников, а для самой себя. Тем не менее большинство торговцев посудного ряда, казалось, потеряли к Лизе интерес как к покупательнице и только провожали её восторженными мужскими взглядами, что ревнивый поляк сразу счёл за непристойность.

Лиза прижала подушечку указательного пальца к губам, сдвинутые бровки выдавали задумчивость. Вероятно, она вспомнила ещё о каких-то тканях, украшениях, сладостях, румянах или белилах, коврах или кожах, которые в избытке продавались в той части дахи Кукча[17], где располагался базар с указанным караван-сараем.

Внезапно сарт, стоявший подле Крашевского, сплюнул на землю и изрыгнул какое-то ругательство. Поляк понял это, поглядев на искажённое гневом лицо мужчины, дотоле отражавшее лишь благородное достоинство.

– Этот свинорылый перс Мехран, видно, решил украсть у меня всех покупателей! О Аллах!

Крашевский пожал плечами и отвернулся.

Между тем Лиза распрощалась со своей свитой и осталась только при двух мальчишках, которые несли её покупки. Ещё один, третий, ростом едва достигавший пояса девушки, степенно подошёл к Лизе и с глубоким поклоном указал на своего ишачка, которого вёл в поводу. Одет малыш был ровно как взрослые местные мужчины и тем отличался от двух других киргизят-носильщиков. Полосатый халатик укрывал его грудь, обритую голову венчала тюбетейка, а довольно толстая палка заменяла ему камчу[18]. Судя по всему, мальчуган предлагал Лизе услуги перевозчика и ничуть не смущался присутствием носильщиков, у которых намеревался перехватить работёнку.

Киргизята глядели на конкурента по-волчьи, но девушка успокоила их: она вынула из крошечной сумочки здоровенную конфету и угостила ею перевозчика. Прижав распростёртую пятерню к груди поистине величавым жестом, сартёнок слегка кивнул головой и удалился не то в поисках нанимателей, не то чтобы похвастаться заработком перед голопузыми приятелями-неудачниками, которые кучками жались у стен домов, бездельничая или с визгом кидая асыки[19].

Лиза же, в обществе двух мальчишек, отправилась дальше, и Крашевский, как заворожённый, последовал за ней по другой стороне улицы.

Шляхтич не переставал удивляться, как смело русская девушка одна расхаживает по городу, населённому, казалось бы, одними мужчинами, да к тому же иноверцами. Редко попадавшиеся женщины, которых поляк мог узнать разве что по плавной походке да бабьим смешкам из-под волосяных сеток, прятавших лица, были закутаны в тёмно-синие паранджи до земли, их волосы, заплетённые то в две, то в пять кос, – сверху покрыты платками-урамалами, а позади обязательно следовала бочкообразная старуха, тоже горделиво закрывавшая лицо от бесстыдных мужских взглядов, которые мерещились ей одной.

Русская же красавица шла открыто, гордая и великолепная, приковывая к себе все взгляды и ничуть не смущаясь.

Крашевскому становилось не по себе. Ведь одно дело – гулять без сопровождения мужчин на базаре возле русского штаба, но совсем другое – углубляться в этот странный город, полный запахов жаренного на углях мяса, специй и масел, чудны́х звуков вроде песен дервиша, привлекавшего прохожих историями о стародавних героях, мелодичных стихов Корана, которые на каждом углу декламировали юродивые и нищие, или ритмичного стучания ладоней музыкантов по маленьким бубнам-дойрам.

Мысли об опасностях, грозящих прелестной даме, раззадоривали поляка, как запах свежей травки – молодого жеребчика. В уме Ян отчаянно искал повод подойти к красавице, представиться и в ответ увидеть приветливую улыбку, ради которой он уже готов был на всё. Он жаждал любого происшествия, которое позволило бы ему предложить Лизе свои услуги…

И тут, как будто Господь услышал чаяния поляка, началась какая-то суматоха. Издалека послышались отрывистые крики, и все обернулись в сторону крепостной стены, разрушенной в нескольких местах войсками генерала Черняева. Оттуда послышалась гулкие барабанные удары. Где-то тревожно взвыли трубы.

Крашевский с растущим ужасом припомнил слова фельдфебеля, и его обуяла тревога. Ведь, судя по тому, что он слышал, передовые отряды многотысячного войска бухарского эмира после разгрома русского войска вполне могли двинуться сюда для занятия Ташкента… Много чего может произойти на войне. Ян вдруг осознал, насколько ничтожен сейчас здешний русский гарнизон в пару сотен раненых, больных и увечных солдат и казаков, насколько лживыми могли быть россказни офицеров об их славных победах.

Кто-то завизжал. В одной из лавок что-то грохнуло и, будто запустив цепную реакцию, раздался лязг металла, колокольный удар медного таза, упавшего на пол или на голову какого-то лавочника.

– Аллах, Аллах!.. – слышалось издалека.

Сердце Крашевского колотилось почти в такт бою далёкого барабана, знаменовавшего что-то страшное, а в руках не было ни сабли, ни пистолета, ни даже плети.

Обезумевшие туземцы разбегались в разные стороны и вопили что-то нечленораздельное.

В конце улочки показались несколько всадников, впереди которых шёл вооружённый воин с саблей наголо. Это ему принадлежал мощный голос, воинственно взывавший к прохожим. Блеск кольчуги, длинное ружье за спиной и султан из конского волоса на шлеме сразу отличали этого воина от мирных горожан, большинство которых, едва завидев его, старались убраться подальше.

Однако некоторые следовали за ним и, словно эхо, вторили его словам. За всадниками образовалась толпа человек в тридцать, словно они только и ждали повода нарушить мирное течение жизни. Среди них шагал потный гологрудый барабанщик и шли ещё несколько человек, попеременно трубивших в рога, выдувая из них дьявольские, устрашающие стоны.

Неподалёку от Крашевского упал камень. За ним последовали другие, довольно увесистые, которые падали в опасной близости от людей и животных.

Сердце поляка дрогнуло, когда он увидел Лизу, испуганно прижавшуюся к стене дома на обочине. Возле девушки остались только двое мальчишек-киргизов, самоотверженно державших покупки. Они жались к её юбке, а она инстинктивно пыталась их закрыть собою. Тут к ним подбежал тот самый сарт, что недавно стоял рядом с Крашевским у штаба. Он бесцеремонно схватил Лизу за руку и потянул в какой-то переулок.

Первой мыслью шляхтича было, что на барышню совершено нападение. Он грязно ругнулся на себя за свою минутную слабость и ринулся к девушке, а между тем залп камней и какого-то хлама со стороны конного отряда сделался ещё кучнее. Ян свернул в переулок, готовый голыми руками разделаться с негодяем.

И тут он услышал слова сарта:

– Вам надо бежать, госпожа! Это посланец диванбеги[20] самого эмира! Аллах всемогущий, это страшные люди! Они не щадят даже правоверных!

Крашевский схватил было говорящего за плечи, но за ним увидел Лизу, которая не выказывала никакого страха. Разве что некоторая растерянность, смешанная с досадой, читалась на её лице. Казалось, они с сартом были знакомы.

Прежде чем поляк успел хоть что-то произнести, сарт его опередил:

– Как хорошо, что вы здесь, господин! Немедленно уведите госпожу к штабу! И пошлите гонца в солдатскую слободу за подмогой, а не то у штаба соберётся такая толпа, что двое ваших солдат едва ли их сдержат!

Поняв, что сарт не представляет опасности, Крашевский смерил его презрительным взглядом и повернулся к девушке.

– Припадаю к вашим ножкам, ясновельможная панна! – он отвесил галантный поклон и, завернув левую руку за спину, выпрямился, задрав подбородок.

– Здравствуйте… – Лиза кивнула и не успела спрятать испуганных глаз.

Сарт был непреклонен:

– Надо спешить! Идите же, во имя Аллаха! Уходите!

Он вложил ручку Лизы в ладонь Крашевского, подтолкнул вперёд двоих мальчишек и с видом, не допускающим никаких возражений, выгнал всю компанию на улицу. Поляк, который чувствовал в своей грязной, мокрой от пота ладони тёплую ручку Лизы, мог лишь дивиться подобной неразберихе. Голова у него шла кругом, он ничего не понимал.

И уж совсем изумился, когда увидел, что сарт побежал в сторону вооружённых людей – и там был принят так, будто был среди них своим!

Но, несмотря на это, беглецам оставалось только последовать его совету.

– Позвольте представиться: Ян Жигмонд Крашевский, шляхтич и ваш покорный слуга! – говорил поляк на ходу, стараясь шагать беспечно, словно на прогулке.

Но камни, летевшие в их сторону, быстро заставили его пренебречь этикетом и ускорить шаг.

– Здравствуйте, – повторила запыхавшаяся Лиза.

– Рус! Рус! – кричали сзади.

Лавочники суматошно завешивали свои лотки, иные впопыхах собирали товар, третьи со страху бросили лавки на произвол судьбы.

– Здесь стало шумно, вы не находите? – продолжал светскую болтовню Крашевский.

Лиза подчинилась ему, шла таким же быстрым шагом, не забывая оглядываться на своих мальчишек.

– Эй, рус! Стой, рус! Во имя Пророка! – кричал какой-то толстый бородач уже совсем близко.

Толпа вокруг всадников множилась, к ней, выходя из переулков, примыкали всё новые люди – со стеклянными глазами и разномастным дубьём в руках. Но гораздо больше людей рассыпались по переулкам и бежали подальше от этого жуткого шествия.

– Ба! Я первый день в этом славном городишке и, похоже, сразу угодил на празднество. Это что, какой-то религиозный обряд? – балагурил Крашевский.

Было уже совершенно ясно, что за ними гонятся, что ругательства и угрозы предназначены им.

– Эй, поторапливайтесь, чертенята! Святой Дух мне свидетель, я вас среди этого балагана вылавливать не намерен! – Крашевский тоже успевал следить за киргизятами, бежавшими за ними с покупками Лизы в руках.

– Быстрее, ваше благородие, быстрее! – кричал Яну издалека один из солдат, охранявших штаб. – Кажись, бухарцы на город налетели!

Добежав до штаба и оказавшись в некоторой безопасности за спинами нескольких солдат, Лиза обернулась. Крашевский стоял рядом и улыбался, излучал невероятное спокойствие. Мальчишки оказались тут же.

Толпа, возглавляемая всадниками, вышла из-за поворота и остановилась, наткнувшись на несколько жалких штыков русских солдатиков.

– Рус, рус, шайтан!

– Разойтись! Разойтись! – приказы солдат утопали в шуме.

Идиллическая прогулка девушки по базару мгновенно, словно по щелчку Всевышнего, превратилась в настоящую чертовщину. Крашевский невольно восхитился русской барышней и солдатиками, которые дотоле так спокойно прохаживались, перешучивались, а на деле, как он теперь понял, жили и несли свою службу находясь на пороховой бочке.

Дело грозило перерасти в настоящее побоище. Из штаба выскочил давешний фельдфебель, быстро оценил обстановку и тут же исчез в каком-то узеньком переулке, где даже собаке было бы тесно. Ещё несколько солдат выбежали наружу за ним, но не последовали его трусливому примеру, а присоединились к своим сослуживцам и образовали некое подобие заслона. С другой стороны улочка упиралась в стену какого-то двухэтажного дома, то есть, по сути, оканчивалась тупиком.

Один солдат пальнул в воздух, и это несколько остудило пыл толпы – шум ненадолго стих. Крашевский старался сохранять самообладание, чтобы Лизе, всё ещё прижимавшейся к нему, было спокойнее, но голова его вертелась, а глаза бегали в поисках хоть какого-нибудь оружия.

Он разглядел, что глаза многих мужчин в толпе были как будто покрыты пеленой, словно эти люди, как безумцы, сами не ведали, что творят. В воздухе витали запахи гашиша и пороха.

Всадник, как будто почувствовавший слабость охраны русского штаба, пренебрежительно повернулся к ней спиной, поднял руку и прокричал:

– Эй, вы, неверные ташкентцы! Вот вам слово могущественного эмира Бухары, да благословит Аллах годы его правления! Вам всем надлежит вынуть из погребов своё оружие, наточить до блеска топоры и кинжалы. Вы должны присоединиться к воинам Бухары и убить всех кафиров[21] и их пособников! Вам всем следует подставить шеи под ярмо покорности, иначе эмир не сделает разницы между вами и неверными и предаст ваш город огню! Скоро его войско будет здесь! Бей ак-сарбазов![22] Аллах всемогущ!

Но слова всадника не находили отклика среди жителей Ташкента. Многие, случайно присоединившиеся к бунтарям, услышав страшные слова об участи, которую приготовил эмир для Ташкента, стали поспешно расходиться. Мирные горожане, в основном базарный люд, поспешили к русскому штабу, дабы укрыться с имуществом, которое им удалось принести на себе, и теперь прятались за спинами солдат.

Однако толпа вокруг вооружённых людей оставалась пугающе многолюдной. Костяк её человек в двадцать, наиболее крикливых и воинственно настроенных, находился в середине, и в многоцветном море одежд Крашевский различил поблескивающую сталь. Где-то вспыхнули огоньки, послышалось шипение фитилей. Казалось, толпа вот-вот взорвётся в исступлении и сомнёт жалкий строй из шести отважных солдат, которые по-прежнему не желали открывать огонь, а только отгоняли самых ярых штыками.

Но это не могло продолжаться долго. Одно движение, одно громкое слово, один резкий звук – и начнётся резня.

Крашевский понял, что не сумеет защитить ни прекрасную даму, ни самого себя.

В русской слободке за ташкентской стеной, несмотря на обеденный час, кипела работа. Впрочем, некоторые солдаты, которым выпало в это время находиться подальше от строящегося храма, с удобствами расположились вокруг бивачного костерка. Кто-то из них полулежал на сартский манер и таскал изюминки с разукрашенного ярким восточным орнаментом блюда, другие колдовали над казаном, который с трудом подвесили на треноге поверх костра, третьи сняли косоворотки и загорали на послеполуденном солнце, не забывая иногда поливаться водичкой из ведра.

Вокруг уже были заложены фундаменты нескольких домишек для унтер-офицеров, стояли две удлинённые казармы и торчали скелеты хозяйственных построек: конюшен, складов, сушилен. Рядом в земле зияла дыра будущего погреба. Над всем этим возвышался каркас церквушки, и только там по-прежнему раздавались возгласы офицера, впрочем, больше похожие не на отрывистые армейские приказы, а на вальяжные повеления барина.

– Эй, Макар, налей-ка мне молочка! Да чего ты мне кашу свою суёшь, олух? И без того брюхо вспучивает.

– Дык ведь с рыбкой, вашбродие. С сазанчиком, – солдат уже в третий раз подавал миску.

– А! – не то рыкнули, не то отрыгнули в ответ. – Ну тогда давай, ежели с рыбкой.

Кирсанов развалился на копне высушенного клевера возле строящейся церкви. С другой стороны эту же копну, довольно пофыркивая, подъедал его дородный карачаевец, и надо сказать, аппетит у него был отменный, как и у хозяина, так что копна с его стороны изрядно прохудилась.

– Вашбродие, вы уж не гневайтесь… А токмо батюшка не велел это сено на корм лошадкам пускать. То для овец заготовили. Говорят, наши казачки добычу взяли – отару у басурман отбили… – робко лепетал второй солдатик, переминаясь с ноги на ногу.

Ещё один, наполнив ведро водой из реки Чирчик, торопился обратно, а другой изготовился чистить кирсановского коня. Рядом на бельевой верёвке висел выстиранный потник, а под ним подсыхало начищенное до блеска седло.

– Эх, дурья башка! Я бы понял, если бы ты со мной отказался хлебом поделиться, хотя и это не по-христиански. Но коня-то, тварь Божью, разве можно голодом морить? Бездушный ты человек, Макарка!

Второй солдат, в отличие от первого, отчего-то распереживался.

– Вашбродие, ведь не Макарка я. Емельяном зовусь, а по батюшке Авдеич…

– И по роже видать, что Макаром звать! Слыхал такое, дурень? А ну поди прочь! – лениво отмахнулся Кирсанов.

Он готов был уже захрапеть и, пошевелив задом и плечами, ещё глубже погрузился в мягкую копну.

Прибыв в Ташкент рано утром, Кирсанов уговорился встретиться со своим новым приятелем-поляком возле штаба через час-другой и сразу завернул в солдатскую слободку. Ему нужно было срочно разыскать каптенармуса, дабы получить наконец своё содержание, и желательно авансом, ибо коню его срочно требовался корм, его приятелю Крашевскому – сон, а ему самому – осьмушка виноградной.

Найдя каптенармуса, поручик сделал под козырёк и предварил свою просьбу крестным знаменем. На что услышал в ответ:

– Вам непременно нужно познакомиться с нашим духовным наставником, отцом Андреем.

– Ты не тронулся ли умом, соколик? Я говорю, мне рубликов тридцать надобно для разгону. А ты мне про батюшку Андрея!

– Точно так, господин поручик, точно так. Стало быть, уже слыхали про нашего доблестного батюшку? Истинно говорят, солдаты без священника – как овцы без пастыря.

Кирсанов недоумённо уставился на унтер-офицера.

– Господин поручик, здесь такая неразбериха происходит! Не слыхали? Бухарский эмир наше посольство задержал…

– Слышал, слышал! Случай вопиющий, что и говорить. Войска убыли проучить эмира, пусть Господь Бог дарует им викторию, чёрт побери! А я тебе говорю, ежели не опохмелюсь, ей-богу, пришибу кого-нибудь. Вот, скажем, тебя!

– Так ведь слух ходит, господин поручик… Наши сарты волнуются. Давеча прискакали несколько бухарцев, вроде как с границы, и говорят, будто побил наших эмир-то… Город взбаламутился. Кричат, будто бухарское войско вот-вот у стен Ташкента объявится…

– Вздор! – отмахнулся Кирсанов, не в силах даже представить, чтобы русские войска были побиты каким-то эмиром. Он хотел было указать каптенармусу, что тот сидит в тылу и не ему рассуждать о боевых действиях, но вовремя заметил солдатского Георгия. Кирсанов знал, что такую награду абы кому на грудь не вешают: солдатский крест был не чета офицерскому, который порой вручали за одно лишь благородное имя, обозначенное в рапорте о подвигах всей роты или полка.

– Ладно, братец, ладно. Но при чём тут поп?

– Испросим благословения батюшки, и уж потом я вам поставлю штофик, ежели не побрезгуете… Но аванса я вам выдать не могу, начальник Саблин велел казну первым делом на строительство слободки и укреплений пустить. Этим батюшка Андрей ведает.

Кирсанов окончательно переменил своё мнение о славном каптенармусе.

– Ну, ежели так… Не побрезгую, клянусь! Будь по-твоему, веди меня к отцу Андрею.

– Но скажи, что за батюшка такой грозный? – расспрашивал поручик по дороге. – Я слыхал, конечно, что полковые священники заодно преподают закон Божий нижним чинам. К сему могу добавить, что репутация военных священников в России весьма сомнительная.

– Помилуйте, господин поручик! Вздор, вздор и клевета!

– Но я слышал…

– Оставьте, ваше благородие, – уже строже произнёс каптенармус. – Уж не знаю, что об этом в столицах болтают, но наш отец Андрей не только рвение выказывает в деле просвещения солдат, но и сам – воитель. Видите те стены? – он указал на разбитую городскую стену, вокруг которой валялись груды кирпича. – Так вот, наш отец Андрей при штурме первым на неё взобрался и своим примером воодушевлял солдат на богоугодное дело. Он и теперь собирается в действующий отряд, на юг. Я потому и решил вас свести, покуда и вы туда же назначение имеете.

Кирсанов был пристыжен и возразить не посмел, поскольку вид у каптенармуса сделался весьма суровым. При этом гусар проникся уважением и к удалому батюшке.

– Воин с мечом Христовым! Это какое-то диво, право же! Не прощу себя, если не испрошу его благословения на ратные подвиги. Идём же, соколик, послушаем этого батюшку-воителя!

Но отца Андрея возле церквушки застать не удалось. Солдатики, бывшие в его личном распоряжении на время строительства храма, поведали, что священник отправился встречать отряд казаков. Каптенармус вызвался разыскать его, а Кирсанова оставил отдохнуть в слободке.

Солдатики здешние были сплошь ребятами молодыми, необстрелянными. Когда генерал Черняев занял Ташкент, с Сырдарьинской линии прибыла пехотная рота, чтобы укрепить русское присутствие в новом крае. Эти новобранцы и те «старички», что были ранены и изувечены после многочисленных боёв, теперь и составляли весь гарнизон Ташкента. Было их не более пятисот человек, а основные войска убыли на границу с Бухарским эмиратом.

Кирсанов расстегнул рубаху до пупа, подложил ножны с саблей под спину и провалился в сон.

Прошло сколько-то времени, прежде чем поручик пробудился. Издали слышались удары бубна, долетали отголоски шума большого города. Он сладостно зевнул, и полузакрытые глаза вновь затянула пелена.

На него легла чья-то тень.

– А, чтоб тебя, черти проклятые!..

Первым, что он увидел, продрав глаза, был блестящий крест. Кирсанов рассчитывал увидеть перед собой толстобрюхого попа в рясе, однако его ожидания не оправдались.

Над ним возвышался худосочный мужчина с кривой бородой, разными бровями – не то подпалёнными, не то отличными с рождения, – носом-картошкой и серыми глазами, взгляд которых, казалось, пронизывал насквозь. Вместо увесистого посоха, какой представлялся Кирсанову, кулак отца Андрея сжимал оштыкованное ружье. Батюшка был одет был в потёртые чембары из козлиной шкуры и тёмный выцветший китель.

Рядом с ним стоял каптенармус.

– Содрогнитесь, беззаботные! Ужаснитесь, беспечные! Сбросьте одежды, обнажитесь и препояшьте чресла! – прогремел голос. – Ты чего разлёгся?

Солдаты встали за спиной у священника, как будто обрели наконец заступника от поручика-чужака.

– А! – воскликнул Кирсанов. – Батюшка!

Он довольно ловко вскочил на ноги, чем привёл обиженных им солдатиков в трепет. Карачаевец Кирсанова, последовав примеру хозяина, встрепенулся, поднял морду и устремил взгляд на священника, как бы ожидая от него приветствия.

– Хмельной али хворый? – снова прогремел пришедший.

Кирсанов разгладил усы.

– Пожалуй, толику во хмелю, батюшка, – признался он, поскольку выбор ему предоставили невеликий.

– Собирайся.

– Чего? – удивился Кирсанов.

– Тот скудоумен, кто идёт по пути празднолюбцев. Отчего солдат пустыми заботами отвлекаешь? – вступился священник за своих молодцов.

И хотя он свёл на переносице прущие в разные стороны брови, взгляд его был добродушным.

– Да какие заботы, батюшка! Вот, отобедали мы с солдатами. Правду я говорю или лгу, а, Макарка?

Емельян потупил взор и отступил. Солдаты, конечно, не посмели жаловаться на тиранию пришлого поручика. Да и священник не стал ругать офицера при солдатах, ограничившись увещеванием. Он отправил молодцов отдыхать, а сам, сложив руки за спиной, важно прошествовал вперёд, в сторону недостроенного храма. Большая сила чувствовалась в этом батюшке, и Кирсанов интуитивно покорился ей и последовал за ним.

– Не говори ничего, всё ведаю. Григорий Данилович сказывал.

Кирсанов понял, что представляться нет нужды: каптенармус обо всём доложил.

– Пороху, стало быть, не нюхал? Людишек в бой не водил? – спросил батюшка.

– Верно говорите, батюшка. Из Петербурга я…

– Вышибли тебя, стало быть. И поделом! За пьянство али за похабство?

Движения и слова священника были отрывистыми, как будто он спешил, но при этом, как добросовестный пастырь, не мог удержаться от наставлений.

– Пьянствовал, батюшка… – Кирсанов почесал макушку. На сей раз невеликий выбор, который предоставил ему священник, был на руку, поскольку грехов поручик за собой помнил гораздо больше. И он добавил смиренно: – И похабствовал…

– То-то, вижу, с солдатиками не ладишь. Глядят на тебя волками. А ты в гордыню впал. Ежели поставили тебя старшим на пиру, не возносись! Будь между другими как один из них, – процитировал отец Андрей и засчитал Кирсанову ещё один грех.

Бывший гусар совсем повесил голову.

– Гляди! Будешь солдат обижать – они в бою не поглядят на твои чины и титулы. В трудный час отвратят от тебя сердца свои. Такая тебе наука, сыне.

Священник улыбнулся, обнажив кривоватые зубы. Однако улыбка эта украшала полускрытое бородой лицо и придавала ему своеобразия. Отец Андрей оказался не таким старым, как представилось сначала.

Когда поручик решил, что пастырские наставления окончены, он расслабился, проникшись к отцу Андрею непонятной симпатией, какую испытывают к близкому человеку. Впрочем, мудрые слова его Кирсанов пропустил мимо ушей, посчитав их чем-то вроде обмена любезностями.

– Сказывай, как там в России-то.

– В Петербурге пасмурно… – отвечал Кирсанов.

– Не о том спрашиваю. Сам-то откуда будешь? Чай, не из Петербурга? Отчего в храм не ходишь и через таинства спасительной силы Божьей не просишь? Почему не исповедуешься? – Было ясно, что священник приступил к привычному делу.

– Тамбовский я, батюшка. А у нас в Тамбове мзда за таинства – ровно покибиточный сбор у киргизов. Нравится ли, нет – а изволь уплатить. Как говорят наши мужики, с серебришком батюшка и молиться будет истовее! Дерут с народа за требы, как паписты за индуль… ундуль… генции! Оттого давненько я душу свою присутствием Христа не заполнял, – полушутя отвечал Кирсанов давно заготовленной отговоркой.

– И промеж нашей братии чертовщины в достатке, – неожиданно согласился отец Андрей и не стал оправдывать местечковых попов. – Я потому и просился в войско. Солдатики наши люди простые, бесхитростные, и тут, на чужбине, да при ратном деле им слово Божье и утешение дюже требуются.

– Как же, наслышан о ваших трудах. Что за человек вы батюшка – святой, ей-богу! Сначала война, потом обедня, ха!

– Дурень ты, Иван! Солдатики Божье дело исполняют на царёвой службе, спаси Господи нашего государя и сохрани. Или ты думаешь, они на войне горе мыкают, а пастырь их в тылах сидит, где всё гладко да сладко? Нет, чадо. Где больше надобно им подсобить – там и я буду.

– Что-то не вяжется, батюшка. Я слыхал, будто наша армия здешние азиатские шайки чуть не палками гоняет.

– Потешаешься? – удивился священник.

– Отчасти, батюшка, отчасти. Известно, войска у басурман много, а все одно – хилые они.

– Ты это оставь, сыне! Гордыню-то свою охолони. Оно верно, вооружены басурмане как попало, да и промеж собой грызутся, аки псы. Но и наши солдатики, бывает, семилинейными ружьишками орудуют, ещё наполеоновских времён. Шагов сотни на три с точностью бьют, не боле.

– Мать честна́я… – лицо Кирсанова сделалось таким придурковатым, что позавидовал бы любой местный блаженный из тех, что промышляют попрошайничеством и потешают зевак на базарах.

Слова священника поражали.

– Тут тебе не Петербург и не марши на плацу. Добрых винтовочек у нас раз-два и обчёлся. Большая часть солдат ещё александровскими ружьями орудует. А пушчонки наши бронзовые, гладкоствольные, на деревянных лафетах – видал? Ежели на полторы версты пальнёт и в цель попадёт – и то радость. А таких, как у тебя, берданок мы здесь и не видывали вовсе.

Кирсанов, когда батюшка позвал его, нацепил на себя чуть не всё своё вооружение: перепоясался саблей, накинул на плечо американскую винтовку Бердана с откидным затвором. Такими уже вооружили гвардию, но в прочей армии они пока были редкостью, а о захудалом Туркестане и говорить не приходилось.

– Да вы, батюшка, не Пажеский ли Его Императорского Величества корпус оканчивали? – опешил поручик, не ожидавший встретить такие познания у полкового попа.

– А ты чего мыслил? Будто я тут булавой размахиваю, аки преподобный Александр Пересвет? Слушай дальше, тебе это на пользу. Оглядись вокруг – видал град сей? Тыщ сто душ – и все магометане, как один. Все новые подданные нашего батюшки царя. А русского гарнизону тут… ежели пять сотен солдатиков, гуртом с хворыми да косыми, наберётся – уже хорошо. Смекаешь? Чуть вспыхнет какое недовольство – и нас тут всех порубают, а головушки наши с утречка на пиках выставят вон там, у мечети.

– Но, отец Андрей, в пути мне встречался вполне мирный люд, – заметил Кирсанов. – На русского человека глядят с интересом, спешат к себе в юрты пригласить, товар какой продать или сменять, а бывшую ханскую власть проклинают.

– Так-то оно так, – вздохнул отец Андрей. – Об этом ещё генерал Черняев позаботился, когда тут всё обустраивал. Враждующих замирил, царёвым именем вольности подтвердил и суд вершить по местному обычаю завещал. Да ведь выжили его отсюда интриганы петербургские! А под ханом, что и говорить, здешним туго жилось, головы поднять не смели, бедствовали – все у них податями да мздою вынимали. Милостью и удачей считалось, ежели целыми от закятчи[23] возвращались…

Между тем солдатская слободка вдруг пришла в движение. Унтер-офицеры, которые расслабленно находились при солдатах во время строительных работ, насторожились – тут же во все стороны понеслись резкие крики команд, а то и брань. Солдаты побросали топоры и лопаты, забегали как ошпаренные и в мгновение ока разобрали ружья, составленные в пирамиду посреди строительного лагеря.

Кирсанов вскочил и стал вглядываться вдаль.

Пыльная буря покрывала весь горизонт, как будто огромная рать, сметающая на своём пути города и расплескивающая озёра, превращая всё вокруг в мёртвую степь, надвигалась на Ташкент.

Земля вздрогнула под ногами, и в это же время со стороны города послышалось пронзительное гудение русских рожков.

По неопытности Кирсанов не сразу понял, что сигнальные рожки созывают солдат к стене и что опасность исходит именно оттуда, а не от облака, надвигавшегося с южной стороны. Казалось, что с юга подступает войско эмира, а в самом городе происходит нечто непонятное, но враждебное. Поручик не без страха ощутил себя зажатым между двух огней.

Из города донёсся барабанный бой, гулкий, медленный. Барабаны били не в такт, но приближались с какой-то дьявольской неизбежностью.

Кирсанов поёжился и, к своему стыду, ощутил дрожь в конечностях, какая бывает перед дракой. А вот отец Андрей сохранял спокойствие.

Из облака, подступающего к городу и теперь напоминающего рой саранчи, выделились около дюжины верховых. Казалось, это парламентёры, которых отправили возвестить гарнизону волю эмира.

– Время миру и время войне, – таинственно изрёк батюшка и улыбнулся в сторону.

Всадники приблизились, и Кирсанов разглядел, что это казаки.

– Так ведь это русские…

– А ты, поди, решил, что к нам летят шайтаны бухарского эмира? Это войсковой старшина Саблин с добычей вертается. Вон, отару пригнал. Это для неё мы клеверу насобирали, коего твой бестолковый коняга отведал…

– Отару? Так это бараны? – переспросил Кирсанов, отказываясь понимать услышанное.

Казачий офицер приблизился вплотную и спешился перед церквушкой.

– Принимайте добычу, отец Андрей! – воскликнул он весело.

Кирсанов наконец осознал, что орда, которую он принял за конницу эмира, была не чем иным, как огромным стадом овец, которое казаки зачем-то пригнали в Ташкент. Он ещё никогда не ощущал себя таким болваном.

Впрочем, на этом ничего не закончилось, ведь позади, за стеной, по-прежнему что-то гудело и громыхало, слышались враждебные крики. В городе происходило неладное, так что в слободке не успели обрадоваться возвращению казачьего отряда с богатой добычей.

Несколько солдат отправили в город разузнать, что за чертовщина там происходит. Но навстречу им уже бежал какой-то перепуганный человек. Это оказался фельдфебель из штаба. Фуражку он где-то потерял, был безоружен и что-то отрывисто вопил, размахивая руками и хватая ртом воздух, будто утопающий.

– Эй, милейший! Ты не чёрта ли увидел? – окликнул его Кирсанов, только ради того, чтобы не обнаруживать свою собственную тревогу. – Прошу прощения, батюшка.

Отец Андрей лишь неодобрительно хмыкнул в ответ.

Фельдфебеля наскоро допросили, и он поведал о том, что в городе у штаба разыгралось целое сражение.

– И ты бросил штаб, стервец?! – возмутился казачий офицер.

– Так ведь, вашбродие… За подмогою… За подкреплением-с…

– Много ли смутьянов-то? – Отец Андрей огладил распушившуюся бороду.

– Тысячи, батюшка! Почитай, полгорода вооружилось! «Бей кафиров! Эмир уже у стен Ташкента!» – кричат… – Фельдфебель едва не плакал. Он явно завысил количество бунтовщиков, дабы не выглядеть трусом.

– Не управимся, – констатировал священник.

– А мы на что, отче? Не извольте беспокоиться. Мы эту шайку мигом сабельками благословим! – Кирсанов вскочил на своего карачаевца, заранее осёдланного солдатами.

Он давно так не радовался, чувствуя себя на своём месте. Ибо то была его стихия – конный бой.

– И правда, погодите беспокоиться, батюшка, – поддержал его войсковой старшина. – Кажись, я знаю, что за крикуны там объявились. А ты, шельма, уйди, покудова я тебя не ухайдакал! – рявкнул он на фельдфебеля, и тот поспешил испариться, ибо знал, как скор на расправу начальник населения Саблин.

– Врёт, шляндра! – заключил последний и лукаво улыбнулся священнику.

– Родион Василич, ну что там, на юге? – спросил отец Андрей.

– Позже, батюшка! Эй, казаки, а ну за мной! И вы, поручик, извольте!

– Сохрани вас Царица Небесная! – Отец Андрей сложил три перста и отправил крестное знамение вослед ускакавшим. – А мы солдат за вами следом пошлём, глядишь, спокойствие и водворится.

В самом начале месяца джумада-ас-сани[54] затрещало небо. В одну из ночей жители предгорий Мальгузара стали свидетелями падения светил. Ливневыми потоками на землю хлынул огненный дождь.

Ещё раньше река Джилан-уты, поившая здешние кишлаки, разлилась так, что даже старожилы не умели найти брода. И хотя горы, как бывает в начале осени, только успели надеть снежные шапки, потоки талой воды с вершин грозили затопить все окрестные селения.

Жителей вилайета охватил необъяснимый ужас. В ту ночь отцы укрывали свои семьи в домах, матери прятали детей под кровати и в сундуки. Те, кто имел достаток, закрывались в погребах, а люди пожившие, аксакалы, на вид безучастно, а иногда и с улыбкой, читали молитвы и говорили о неизбежности рока.

Всю ночь осыпались потерявшие опору звёзды и острыми, ядовитыми струями стремились к земле, обещая светопреставление.

В одном из самых высокогорных селений, где звездопад был виден с особой ясностью, благочестивый мулла вдруг вспомнил слова священного Корана:

– Когда расколется небо, когда рассыплются звёзды, когда взорвутся моря и опрокинутся могилы, – тогда каждая душа узнает, что она совершила и что оставила после себя! Готовьтесь, правоверные, готовьтесь! Ибо настал час суда!

Не было места, где не поселился бы страх перед неизбежным концом. Эхо разносило горестный плач матерей и жуткий вой перепуганного скота, истошные крики младенцев проникали в самые отдалённые закутки некогда неприступных гор.

Сколько столетий назад эти отвесные скалы наблюдали за неудержимыми войсками Зулькарнайна Искандера?[55] Это могли посчитать только учёные-улемы. А простым служилым-сипахам[56] и мирным дехканам эти героические легенды были известны разве что из путаных баек стариков… Теперь всем жителям межгорья Нураты и северного отрога Туркестанского хребта предстояло удостовериться в дальновидности великого мужа, строившего крепости на этих высотах, дабы защищаться от диких народов Яджудж и Маджудж[57].

Но сколь бы ни была велика слава древнего праведника, разве может она соперничать с могуществом амира Тимура, меча ислама? Именно он раскинул полы халата своей власти так далеко, что северным варварам оставалось лишь трепетать перед ним и прозябать на дне своего убожества.

Оттого жители Мавераннахра называют ущелье, открывающее путь в благодатную Зеравшанскую долину, Тамерлановыми вратами, и ни один неверный доселе не смел приближаться сюда иначе, чем распростёршись ниц, униженно моля наследников «железного амира» принять его.

В начале месяца джумада-ас-сани в Тамерлановы ворота постучались. И это не был робкий стук случайного гостя. То был ломовой удар осадного тарана, подкреплённый громом огнедышащих труб.

Наравне с роковыми предзнаменованиями, приход воинственных народов Яджудж и Маджудж ясно свидетельствовал о конце всего земного и о начале бесконечного.

Но рано утром, выходя из своих укрытий, из скалистых пещер и подземных хранилищ, после бессонной ночи поедавшего их ужаса жители Джизакского вилайета обнаружили над головами ясное небо. Носы вдыхали густой, почти осязаемый дух свежести, а ледяные ручейки ветра окутывали тела приятной прохладой. Весёлыми мелодиями в уши проникали птичьи переклички, и сплочённые пернатые стайки вихрями рассекали вкусный воздух. Посреди ущелья, над щедрым горным великолепием, величаво парил сытый орел.

В 1283 году Хиджры[58] Тамерлановы ворота распахнулись перед неизвестным.

Под крутыми обрывами скал, у самого подножия Мальгузара раскинулись обработанные ровными рядами поля. Между небольшой крепостью Янги-Курган и речкой Джилан-уты на лугу мирно паслись бараны. Местность была укрыта вечерней тенью.

Над предгорным кишлаком витали ароматные дымки. Люди хотели отпраздновать чудесное избавление от конца всего сущего. Видно, Аллаху было угодно помиловать правоверных, и отсрочить день суда. Ведь звёздный дождь миновал землю, его смертоносные снаряды пролетели мимо и были поглощены темнотой.

Маленькие аккуратные домики, слепленные из глины и камыша, будто заключили союз с самим временем и почти наполовину уходили в землю, как малыш, уютно укутанный в одеяла. Изнутри доносились звуки весёлых песен, ленивых ударов в бубен, домашней суеты. Соседи деловито обходили друг друга и, сцепив руки за спиной, с важным видом обсуждали предстоящий базарный день, а их жены хлопотали на кухнях, раскатывали лепёшки, посыпали их кунжутными семечками, ожидая, пока нагреются стенки тандыров. По окрестным полям бегали и шумно играли дети в одних набедренных повязках, несмотря на осеннюю прохладу, а вдалеке слышалась перекличка чабанов, сгонявших скот на ночёвку.

Самый большой дом в кишлаке, с однокомнатной башенкой на крыше посередине, как бы надзирал над всей округой. То был дом арык-аксакала, человека уважаемого и властного. Он унаследовал этот титул от отца, а тот – от своего отца, а тот – от своего, получившего привилегию распределять воду из реки от самого эмира Хайдара. От его воли зависело, будет ли вода в домах, будут ли политы поля и сады, сумеет ли житель кишлака помыть своего коня или набрать воды для питья. В знойных степях и пустынях Азии никому не нужно объяснять значение воды и тем более доказывать авторитет арык-аксакала, от щелчка пальцев которого зависело, быть человеку сытому или погибать от голода и жажды. В небольшом кишлаке арык-аксакал поистине был повелителем, и каждый стремился ему угодить, хотя он и слыл человеком справедливым.

Даже местному мулле, лицо которого первым видели новорожденные сельчане и последним – те, кто уходил к Всевышнему, сегодня пришлось подойти к дому арык-аксакала. Мулла считался главным толкователем священного писания в округе, а благодаря его знанию хадисов был желанным гостем в любом доме. Поэтому, когда он подошёл к невысокой стенке из необожжённого кирпича, что огораживала жилище арык-аксакала, сидевшие во дворе кру́гом мужчины привстали и поклонились, дабы выказать ему своё уважение. Здесь собрались самые богатые и важные люди кишлака. Между ними частенько возникало соперничество за внимание и уважение жителей, которое, впрочем, всегда оканчивалось миром и дружескими шутками.

Только аксакал приветствовал муллу лёгким кивком головы, но не поднялся. Мулла был вынужден приблизиться к нему сам и отдать салем[59], после чего отошёл на другую сторону круга и присел на корточки напротив.

После всех положенных церемоний собравшиеся заняли привычные места, уселись на корточки и, посасывая насвай, приготовились слушать мудрые речи или, если повезёт, словесное состязание двух славных стариков. Один из дюжины внуков поднёс арык-аксакалу кальян и тот сладостно затянулся через трубку, глядя на своего друга и соперника – муллу. Тот глядел в ответ и, обнажив крепкие зубы, поглаживал длинную бороду, напоминавшую хвост гнедого аргамака. Лучики морщин, что разбегались от кончиков глаз муллы, выдавали человека смешливого и умного.

– Во имя Аллаха милостивого и милосердного… – начал было он.

Аксакал, дав ему сказать самое главное, сразу перебил:

– Как ты объяснишь вчерашний звездопад, хазрет?[60] Урожай в этом году был отменный. До сих пор люди срывают плоды, дарованные Аллахом, и запасаются впрок.

– Благодаря вашей щедрости, ага! – выкрикнул какой-то подхалим. – Вашими стараниями поля насыщаются водой!

В другом случае аксакал отмахнулся бы, как от назойливого овода, но теперь, при мулле, гордо приосанился и медленно моргнул, давая понять льстецу, что оценил его порыв.

– Но всем известны священные слова: «Когда расколется небо, когда разольются воды, когда запылает пожар…» – Аксакал остановился, чтобы не переврать. Он не очень хорошо запомнил вчерашние крики муллы и, пытаясь выдать его слова за свои, несколько смутился. – Это ведь не к добру.

– Иншаллах, аксакал. На всё воля Всевышнего, – не без усмешки отвечал мулла.

– Так что это значит? – стал раздражаться хозяин дома.

– Это – к добру, – спокойно заявил гость.

Мужчины сплёвывали пережёванные коричневые комки и закидывали под губу новые щепотки насвая; иные тихонько посасывали мягкую курагу, боясь отвлечь мудрецов от спора, хрумкая миндалём или раскалывая фисташки. От такого добра пухли карманы у каждого гостя.

– Звёзды упали с небес! Вода вот-вот затопит всю округу, и теперь каждый проходимец берёт себе сколько угодно без моего разрешения! От обилия воды люди нарушают вековечные устои. Даже просто на поклон ко мне не желают приходить, не то что привести ягнёнка в виде пожертвования. А ты ничего не делаешь, чтобы удержать их на благом пути повиновения!

– Не переживай, почтенный аксакал. В пустыне пошли дожди после воззвания к Аллаху, ведь он произвёл всё живое из воды. Видно, сокращение твоих доходов угодно Всевышнему. – Мулла потешался над стариком, так скоро обнаружившим свою обиду и корыстные помыслы.

Хозяин дома прекрасно понимал, что его соперник может до бесконечности сыпать словами Корана, применяя их к любой жизненной ситуации так, как ему вздумается. На этом поле войска аксакала не могли одержать победы.

– У меня не было и толики подобных мыслей, хазрет. Я лишь говорю о всяких дармоедах, которые не желают платить справедливую цену, установленную нашим благородным эмиром. Не сулит ли этот огненный дождь огорчение для нашего падишаха, вот что я хотел узнать.

Теперь пришло время смутиться мулле. Неуплата пошлин в казну государя, пусть даже большая часть этих денег оседала в кармане арык-аксакала, каралась неумолимо.

– Я думаю так, – сказал мулла, выверив каждое слово. – Царственная душа нашего эмира неустанно печётся о благополучии своих подданных, и, видит Аллах, благодарность за это, живущая в наших верных сердцах, не знает границ. А нынешний звездопад – не что иное, как доброе предзнаменование. Ибо если бы Аллаху было угодно назначить день последнего суда, звёзды упали бы прямо на землю, а не пролетели бы мимо.

Этот довод показался всем справедливым, и присутствующие согласно закивали, поддерживая муллу.

– Значит, по-твоему, сердце моё должно ликовать, когда всякие мошенники грабят нашего благородного эмира, прикрываясь какими-то «предзнаменованиями»?

– Истинно, человек переходит границы справедливости, когда чувствует себя обделённым. Попробуй заполнить своё сердце благодарностью за то, что воды у нас в изобилии, и пусть карманы твои немного отдохнут от тяжести золота.

– О каком золоте ты говоришь? В последний раз я видел золотую тиллю[61] ещё при прадеде нашего благородного эмира!

Эти пререкания или учёный спор могли продолжаться до самого вечера, пока не подоспеет мясо и жёны не призовут своих мужей по домам, к ужину. Но сегодня, к неудовольствию жителей кишлака, этому не суждено было произойти.

Резкий свист нарушил мирную тишину округи. Ему вторило эхо, снова и снова хлеща слух, до боли в перепонках. А едва оно стихло, послышался отдалённый гул боевых рогов.

К кишлаку приближались вооружённые всадники. Это не сулило ничего хорошего его жителям, ибо отряд двигался со стороны неприступного Джизака.

Вечер того дня выдался торжественно-тихим. Только слышались осторожные всхлипы женщин да сдержанные переругивания. Многим пришлось устраиваться на ночлег прямо на улице, хотя собственные их дома находились у них перед глазами. Сельчане не отведали ужина, так заботливо приготовленного их жёнами. Они только робко бранились на пришедших аламанов[62], занявших их дома и беззастенчиво опустошавших погреба. В кишлаке хозяйничал отряд бухарских всадников.

Шумно было только возле дома арык-аксакала. Но это не был шум веселья, как бывает, когда к порогу являются долгожданные гости или собираются родичи для тоя.

С женской половины дома доносился громкий, пронзительный плач:

– Лев наш пал, о горе! Из глаз льются слёзы, словно потоки горной реки. Бек наш сделался шахидом, о горе! Гнев неверных теперь падёт на нас. Улетел наш сокол к Всевышнему, о горе! На кого ты нас оставил? О горе нашему народу, о горе! Сила гор – в скалах, сила нашего бека – в его храбрости! Увидим ли ещё его мужественный лик, увидим ли его степенную походку? Аллах, смилуйся над нами!

У дома аксакала, вдоль всей передней стены, стояли караульные с факелами. Возле ворот приосанились двое сарбазов[63], которым было велено никого не пускать. Один из них держал в руке реющий на ветру байдак – знамя туксабо, главного военачальника бухарского эмира, а перед ним была воткнута в землю длинная пика с чёрным стягом, говорившим о том, что военачальник вручил душу Всевышнему.

Хозяин дома, арык-аксакал, сидел снаружи, вместе со своим другом муллой. Ему дали лишь несколько минут, чтобы он наказал своим женщинам не высовываться и петь поминальный плач. И он был безмерно благодарен за это, ибо даже мечтать не мог, что дом его посетят столь знатные люди. Таким благородным вельможам, которых, ко всему прочему, сопровождали несколько сотен вооружённых всадников, была дозволена любая бесцеремонность. Самому аксакалу велели резать барана и ставить казаны для плова, а по приготовлении разрешили зайти в собственный дом и присоединиться к гостям.

А пока в его комнате проходило тайное совещание.

Когда умершему оказали должное уважение и плач по нему приутих, трое бухарских военачальников провели ладонями по бородам. Смирение на их лицах тут же сменилось неприязненными гримасами. Они обменялись гневными взглядами.

– Горе нам, горе! – Один из мужчин, по виду старший, с проседью на висках, но могучим телосложением, будто вторил словам погребального плача. – Как мог я послушать тебя, Искандер-хан, позор на мою голову! Как я позволил уговорить меня покинуть крепость! Теперь моя жизнь стоит не больше медного фалса![64]

Человек, к которому были обращены эти упрёки, сидел откинувшись на подушки. Его коричневое, с бронзовым оттенком лицо напоминало морду затаившегося в тени тигра. Тонкие усы над выпирающими губами и короткая бородка отличались от курчавых, солидных усов и бород бухарской знати. Змеиный изгиб бровей и складка между обведёнными сурьмой глазами делали взгляд его острым, подобно лезвию шамшира[65], что лежал возле него в изогнутых ножнах. Искандер-хан казался расслабленным, даже надменным.

Людям, с ним незнакомым, он мог показаться беспечным сыном какого-нибудь владетельного бека, благодаря положению отца получившим от эмира серебряный с чернью топорик как знак высокого положения в войске.

– Ты всего лишь наёмник, Искандер-хан, и я не могу судить тебя… – продолжал сокрушаться старший мужчина.

Ярлык мирахура – начальника конюшни, дававший право въезжать во дворцы верхом, был заткнут в складки его чалмы. Это был храбрый Ахмад-бахадур из узбекского племени мангытов – того же, из которого происходила династия самого эмира. То были наиболее воинственные части бухарской конницы, которую повелитель отправил укрепить джизакский гарнизон, под начальством ныне покойного Аллаяра-парваначи[66].

– Что тебе до нашего поражения, до павшего на милость неверных Джизака? Всего лишь очередной лоскут, вырванный из халата нашего падишаха. Ты давно лишился своей родины, и теперь… Эх!..

Улыбка исчезла с лица Искандер-хана. Следующие слова, уже готовые сорваться с уст Ахмада, могли привести к непоправимому.

Но тут в разговор вступил третий мужчина, с пышной чёрной бородой, округлым лицом и светлыми бровями, будто выжженными азиатским солнцем, с прошитой золотыми нитями такией[67] на выбритой голове. Его звали Осман.

– Что толку в причитаниях, Ахмад-мирахур? Свершённого не воротить. Парваначи Аллаяр погиб. Нет больше Аллаяр-бека, равно как и его войска, а Джизак достался русским.

Глаза мирахура[68] блеснули. Все знали о его беспримерной смелости, о многочисленных лобовых атаках, в которые он водил своих узбеков, глядя прямо в жерла огнедышащих пушек христиан. До нынешней поры, когда он разменял пятый десяток и мышцы его стали обмякать, уступая всё больше места подкожному жиру, он считался одним из лучших наездников ханства и в конной борьбе мог одолеть даже молодых. И хотя его всё реже называли бахадуром[69], – как во времена лихой молодости, когда он вышибал воинственных туркмен-теке[70] из пределов Бухары, дважды во главе эмирова войска брал Коканд или первым взбирался на стены мятежного Шахрисябза, – все помнили о его славных делах. Теперь он носил титул мирахура и был одним из самых приближенных людей эмира.

Такого человека, как Ахмад-бахадур, опасно было оставлять при войске, да ещё и во главе узбеков, готовых пойти за ним хоть в пекло ада. Поэтому эмир Сеид Музаффар предпочитал держать его при себе во дворце, тонувшем в роскоши и неге. И только когда войско христиан, покоряя одну крепость за другой, подошло к Тамерлановым воротам, эмир решился пойти на крайнюю меру – дозволить Ахмаду-мирахуру снять ржавчину с его славной сабли, оседлать застоявшегося, раскормленного коня, призвать своих мангытов и отправиться в Джизак.

Сегодня глаза постаревшего бахадура блестели не искрами гнева, а слезами горя и отчаяния. Он сожалел, что покинул Джизак, предпочтя сохранить жизнь своим доблестным узбекам, вместо того чтобы последовать примеру Аллаяра – истинного героя.

Когда христианские воины прорвались в цитадель, главнокомандующий бухарского войска Аллаяр-парваначи принял роковое решение. Все были свидетелями того, как он обещал эмиру удержать Джизак, пусть даже это будет стоить ему головы. И потому пути обратно, дабы пасть к ногам эмира, у Аллаяра не было. Он решил самолично подорвать погреб с боеприпасом и порохом и заодно прихватить с собой в иной мир десяток неверных, уже праздновавших победу. Страшный взрыв будто поколебал саму основу мироздания, и земля треснула под ногами штурмующих.

Но даже этот подвиг ненадолго охладил пыл русских, которым поистине помогали все шайтаны преисподней. Подобно песчаной буре, толпы неверных продолжали накатывать волна за волной, пока не обезоружили и не перебили всех защитников.

Когда стало ясно, что жертва Аллаяра оказалась напрасной, Искандер-хан, глава отряда наёмников-афганцев, убедил Ахмада-мирахура и Османа-токсабу[71] уйти через калитку самаркандских ворот, дабы сохранить хотя бы часть боеспособного войска. Он говорил, что они смогут пополнить поредевшую армию новыми храбрецами и явиться с ней к эмиру, которому виднее, как распорядиться их жизнями. Тогда доводы наёмника показались Ахмаду вескими, но теперь он с ужасом думал, что согласился отступить не из здравых рассуждений, а из мерзкого малодушия, охватившего их всех после взрыва склада.

Ахмад-мирахур был подавлен. Казалось, только сейчас он осознал своё бессилие. Плечи его опустились, а огненные глаза погасли и из когда-то грозных предвестников бури превратились в подслеповатые очи старика.

– Ты ведь русский, Осман-мирзо[72]. Объясни же мне, как они могли нас одолеть? – недоумевал Ахмад.

Осман попробовал поймать его взгляд, но глаза бахадура смотрели сквозь него. Он понял, что тот не в себе. Будь на месте Ахмада другой человек – да хотя бы этот жалкий наёмник, Искандер-хан, – Осман непременно вспылил бы, и одному Богу ведомо, каким насилием это могло бы обернуться. Никто из троих не доверял двум другим, а Осман с того времени, как они покинули крепость, только и думал, чем оправдаться перед эмиром, как сохранить свою жизнь после поражения.

– Что тут скажешь, почтенный Ахмад… Их было меньше – это правда. И начальник у них – штабная крыса, не в пример храбрецу Аллаяру. Доблестью русские, пожалуй, не превосходят твоих узбеков… Зато они лучше умеют стрелять из пушек.

– Но не ты ли обучал сарбазов эмира обращаться с пушками? Не ты ли натаскивал их воевать против твоих бывших братьев?

– Верно, обучал и натаскивал. Да ведь все они сейчас при его величестве, нашем светоче учёности. Он их никуда от себя не отпускает. А в Джизаке были только минги Аллаяра и твои мангыты.

– Что ты хочешь сказать?

– Твои узбеки отважны в полевых сражениях, хороши во фланговых атаках. Им бы терзать неторопливые обозы, совершать ночные вылазки, отравлять колодцы… и вообще – не давать покоя вражеским тылам. А вы вместо этого посадили их за стены вместе с лошадьми, – Осман хлопнул себя по животу, как по куску пышного теста.

Этот человек умел воевать. До недавнего времени он пользовался полным доверием эмира, поручившего ему обучать его пехоту по примеру христиан. И Осман учил их, искренне стараясь передать им свои знания, ибо меньше всего желал мира с русскими. Он точно знал, что в случае мира первое, чего потребует русское командование, – это безоговорочная выдача пленных, перебежчиков и ренегатов. И тогда он, Васька Сизый из оренбургских казаков, будет непременно вздёрнут на ближайшем от русского лагеря карагаче, как шелудивый пёс.

Осман-токсаба, военачальник эмировой пехоты и советник, ставший после принятия ислама одним из самых доверенных лиц, не желал вновь примеривать на себя старый, продырявленный казачий чекмень. Теперь его душа была связана с Аллахом так же, как раньше принадлежала Христу Спасителю. В каждом городишке от Бухары до Джизака Османа ждала молоденькая жена, а дом его в Самарканде превосходил пышностью и блеском дворцы некоторых бухарских беков. Но после джизакского поражения он мог лишиться всего этого, а заодно и головы.

– Твои всадники храбры, Ахмад-мирахур. Но с христианами нужно воевать по-другому, – задумчиво продолжал Осман. Он не желал обижать стареющего бахадура и наживать себе столь могущественного врага. Перед очами эмира ему понадобится союзник. Или козёл отпущения. – Вот наши друзья-афганцы знают толк в войне с белолицыми сагибами. Правда, Искандер-хан? Вот я никак не возьму в толк, почему именно ты настоял на отступлении, когда за тобой три сотни закалённых воинов с британскими ружьями? Уж ты-то должен был исполнить свой договор, скреплённый печатью царевича, и отстаивать Джизак до победы!

Искандер-хан закинул руки за голову, тем выражая презрение к словам Османа. Он по-прежнему молчал, испытывая терпение своих спутников, с дерзкой улыбкой, обнажившей хищные клыки. Он был младшим в комнате, но своим высоким происхождением мог соперничать с самыми владетельными беками государства, а его боевой отряд из трехсот до зубов вооружённых афганских горцев внушал соратникам уважение.

Ахмад-мирахур решил поддержать бывшего казака.

– Мы вняли твоим советам, Искандер-хан. Ты говорил, что мы, отступив сейчас, впоследствии ещё повоюем. Но как мы сможем это сделать, если эмир лишит нас голов? – буркнул он, а потом снова впал в отчаяние и стал причитать, ни к кому не обращаясь: – Но почему, почему, во имя Аллаха, мы проиграли?! В наших сердцах было жарко, как в вулкане, а глаза метали молнии. Нас было больше, чем бывает цветов по весне, а пушки наши гремели, словно труба Джабраила! Почему, почему кафиры нас выбили из города?

Осман только покачал головой. Он досадовал, что здравые его доводы не убедили бахадура, и даже стал подозревать, что тот окончательно лишился рассудка.

– Потому что Аллах решил одобрить дело неверных, – впервые нарушил молчание Искандер-хан.

Чувства заслуженного воина трогали его ещё меньше, чем страх девицы перед тем, как её возьмут силой.

Пока вельможи совещались, во дворике дома арык-аксакала, покрытом плотными циновками из камыша, происходила суета. Двое кулов – невольников копошились возле большого казана, в который мог поместиться целый ягнёнок. Они переговаривались между собой на простонародном фарси.

Кул помладше – оголённый по пояс юноша с крепкой грудью, густо покрытой волосами, – наполнял тарелочки лёгкими закусками и ставил на широкий поднос. Он готовился отнести еду в дом и спешил, поскольку хозяин, арык-аксакал, с недовольством поглядывал в сторону кухни. Он всегда кормил своих рабов досыта, так что у тех не было повода на него обижаться. Но сегодня они решились на небольшое своеволие.

Кул-пловчи зачерпнул широким капкуром[73] риса с самого дна казана, где перемешанная, уже готовая еда пропитывалась курдючным салом, – и высыпал в простую глиняную миску, явно не предназначенную для подачи высоким гостям.

– Слишком жирно, – сказал молодой. – Добавь-ка немного рассыпчатого риса сверху. Аллах, как вкусно пахнет!

Пловчи принял похвалу с улыбкой, но тут же обрушил свою исполинскую ладонь на голову молодого раба. У того так полыхнуло в глазах, что он на мгновение увидел россыпь звёзд. Пловчи всего лишь хотел наградить своего несмышлёного напарника подзатыльником, но перестарался.

– По-твоему, они будут восседать за дастарханом, нюхать ароматы и выбирать кусочки, как эти господа в доме? Олух! Если понадобится, зальёшь растопленный жир прямо в их глотки, понял? Им нужна сытная пища, а не изящные лакомства. Иначе помрут.

– Машаллах, – сказал молодой, оправившись от удара.

И всё же он засунул под кушак, обвивавший его вспотевшее от жара казана тело, несколько кусочков сахара, втайне надеясь, что они не растают.

– Поспеши! А не то хозяин нас с тобой в этом казане сварит.

Молодой кул тенью метнулся прочь. Наученный многими годами рабства быть незаметным, он как кошка прокрался прочь со двора. Смуглый от рождения и обожжённый горным солнцем, он был подобен ночному демону и темнотой кожи едва ли уступал жителям африканских пустынь.

Воинов-афганцев из отряда Искандер-хана накормили гораздо раньше господ и гораздо проще. От страха перед вооружёнными людьми, тем более иноземцами, жители кишлака, которым вменили в обязанность приютить пришлых воинов, постарались во всём последним угодить. Так что теперь афганцы, усталые и осоловевшие, пребывали в полудрёме и лишь лениво переругивались.

Это позволило молодому кулу незаметно подкрасться к арбе, где на тонкой соломенной подстилке лежал человек. Ещё один неподвижно сидел рядом на земле, опёршись спиной на круглое колесо размером в человеческий рост. Казалось, что оба мертвы.

Их разбитые, перекошенные носы не дышали, а потрескавшиеся губы напоминали источенные червями гнилые сливы. Судя по всему, их одежды когда-то были белого цвета, но теперь коричневой коркой стояли на телах, будто накрахмаленные. Вокруг несчастных назойливо роились зелёные мухи.

– Аллах милосердный! Бедняги… – прошептал молодой кул.

Он прокрался под арбой и вынырнул перед умирающими из темноты с миской плова в руках. Пленники, которых должны были охранять афганцы, едва заметили его. Один, сидевший возле арбы, открыл глаза, но тут же зажмурился и застонал.

Молодой кул испугался, что стон услышат стражники, и снова скрылся, но потом вспомнил наставления пловчи. Он сжал пальцами слипшуюся от жира горсточку риса и, другой рукой подтянув пленника за шиворот, запихал ему в рот.

Тот сначала сопротивлялся, с ужасом глядя на чёрное лицо, пытался отплёвываться, но, когда вкусный жир стал растекаться по его горлу, затих. Потом дёрнул кадыком, сглотнув, блаженно улыбнулся и закрыл глаза. Он что-то прошептал на некрасивом, шепелявом языке, и молодой раб понял, что они с пловчи ошиблись. Эти двое не были их соотечественниками-персами, взятыми в рабство страшными афганцами.

«Наверное, это уроженцы далёкой Кашгарии», – подумал кул.

Но это не пошатнуло его желания помочь несчастным, попавшим в такое же горестное положение невольника, в какое десять лет назад угодил он сам, когда дикие туркмены пришли с аламаном в их мирную деревню под Мешхедом. Многих тогда угнали в рабство, вот и он оказался на невольничьем рынке сначала в Хиве, а потом и в Бухаре, где вместе с пловчи был продан арык-аксакалу из горного кишлака.

Второй раненый не сопротивлялся, и кул затолкал несколько порций риса в его рот, который напоминал охотничью яму в густом лесу. Потом он засунул кусочки сахара под заблёванные рубашки бедняг и, передвигаясь по-паучьи, поспешил скрыться, поскольку шепелявый стал громко икать и этим привлёк внимание деревенских собак, которые спали неподалёку и даже во сне нервно скалили зубы, как будто рычали, обратив морды на пленников.

В комнату внесли несколько подносов с чаем и сладостями: белым изюмом и сахарными конфетами. Кул-перс поставил перед гостями фарфоровые пиалы и разлил солёный чай с курдюком. Следом вошёл второй слуга. В руках у него было блюдо, на котором громоздилась гора пахучего оранжевого плова, приправленного барбарисом и зирой.

Вельможи несколько расслабились и постарались на время забыть о постигших их неудачах. Арык-аксакал взглядом прогнал персов, а сам стал аккуратно отделять рёбрышки друг от друга. Это не требовало ровно никаких усилий, поскольку мясо ягнёнка было приготовлено как надо и мягкостью могло соперничать с зефиром.

– Сколько жителей в этой деревне? – спросил старика Осман, с жадностью посасывая корейку, заправленную сладкой морковью с корочкой.

– Сорок два дома, таксыр[74].

– А стадо вы пасёте совместно? Или есть в вашей деревушке ещё богачи, кроме тебя? – Осман ткнул старика в бок жирным от плова пальцем и сощурился.

Аксакал едва не провалился под землю от страха. Он упёрся взглядом в ковёр на полу и прошептал еле слышно:

– Совместно пасём. Стадо у нас небольшое, всего не больше сотни овец, десяток коз…

– Хорошо, хорошо. Думаю, моим воинам этого хватит, чтобы не подохнуть с голоду в пути до Самарканда. – Осман отрыгнул.

Искандер-хан, умудрявшийся вкушать плов не сгибая спины, улыбался одними глазами, будто наблюдая за боем борцов-палуанов[75], где против быкоподобного силача зачем-то выставили безбородого мальчишку.

– Помилуй, таксыр! Как же мы будем зимовать? Вы оставите нас без еды… – взмолился аксакал.

– Не хочешь ли ты, старик, чтобы ваше стадо досталось поганым кафирам? Они ведь идут за нами по пятам и скоро будут здесь.

– Аллах милостивый! – Хозяин дома больше не мог сдержать слёз.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, насколько прав заезжий господин. Лучше пусть их маленькое стадо достанется защитникам ислама! Аксакал вытер побледневшее лицо.

– Иншаллах, таксыр, пусть будет по-вашему. Храбрецам нужно мясо, а мы уж как-нибудь протянем на плодах земли. Но как же наши жены? Ведь придут неверные… И их много…

– Пророк Иса! – заорал Осман, выкатив и без того круглые, выпуклые глаза. – Что говорит этот похотливый старик? Сколько же лет твоей жене? Застала ли она царствование хромого эмира?[76] Поверь мне, если твоя ненаглядная жёнушка не сумеет насчитать больше трёх зубов у себя во рту, то даже самый бедный ак-сарбаз на неё не позарится!

Арык-аксакал огляделся в поисках поддержки. Он надеялся на защиту вельмож от такого оскорбления. Но Искандер-хан глядел на него безразлично, и казалось, что он скорее примет участие в судьбе медного чайника, что стоял на низком столике, а Ахмад-мирахур пребывал в каком-то отупении, сидел покачиваясь, и даже не притронулся к еде.

Униженный старик поклонился и вышел, чтобы знатные гости не видели его горьких рыданий.

– Итак, Аллаяр мёртв, а мы живы, – снова завёл Осман. Его больше всего волновало, как они предстанут перед глазами государя, в то время как над Джизаком реют штандарты его бывших соплеменников. – Что будем делать?

– А что здесь поделаешь? – будто очнувшись ото сна, произнёс Ахмад. – Если эмир, пусть он царствует до седины в бороде, решит насадить наши головы на пики, то, видит Аллах, он правильно сделает. Мы недостойны лобызать даже пыль его следов.

Осману такой ответ не понравился.

Всем было известно, как Сеид Музаффар велел выколоть глаза своему сокольничему, кушбеги Амиру-ходже, и живьём содрать с него кожу на бухарском регистане. В начале лета кушбеги оставил христианам крепость Ура-тюбе после того, как они заняли кокандский Ходжент, а сам бежал в Бухару. Поговаривали, будто ради спасения своей жизни он переоделся в женское платье и переждал в гареме, пока кафиры не насытились кровью, а после ускакал верхом на осле. Даже то, что он был зятем эмира, не уберегло его от жестокой расправы за трусость.

Искандер-хан продолжал улыбаться, и это наконец вывело Османа из терпения.

– Чему ты так радуешься, хан, не пойму! Как будто ты поверг войско неверных в прах, а теперь идёшь доложить об этом средоточию благодетели!

– Тень легла на нас, когда мы согласились с твоими речами. Уж лучше бы мы захлебнулись кровью там, в Джизаке, и сделались бы шахидами рядом с Аллаяром, – снова вступил в разговор Ахмад-мирахур. Он винил себя, винил Искандер-хана и даже на Османа глядел как на виновного в своём слабодушии.

Искандер-хан отбросил кончик чалмы с плеча.

– Ты отважен в прошлом, мирахур.

Хан изъяснялся на причудливой смеси пушту и фарси. Это мало кому резало слух, ибо говорил он редко.

Но Ахмад-мирахур понял его. Афганец направил острие своих скупых слов прямо в его душу, повергнутую в уныние. Вчера, а не теперь нужно было быть отважным – и взорваться вместе с Аллаяром. Ахмад был человеком, которому в жизни выпало немало испытаний. Но такая лютая и славная гибель, какую принял Аллаяр, внушала ему искренний трепет.

– Поистине это был поступок, достойный льва Божьего, хазрета Али. Теперь Аллаяр встретится с ним в небесных садах.

– Аминь, мирахур. Думаю, мы все с ним скоро встретимся. Ровно в тот час, когда окажемся в Самарканде, где пребывает светоч милосердия, – сказал Осман.

На этого старика надежды нет, думал он. Ему не страшна смерть ни от рук эмирова палача, ни от самого дьявола. Он сошёл с ума.

– А ты совсем спокоен, хан. Может быть, ты вынашиваешь какие-то тайные замыслы? Почему ты не трепещешь перед скорой встречей с падишахом? Или тебе есть что предъявить повелителю, дабы он тебя помиловал?

– Свершится то, что предопределено.

«Видно, этот наёмник и правда считает себя незаменимым, раз не выказывает никакого беспокойства. Или просто хорохорится, думает, что высокое происхождение убережёт его. Паршивый пёс!» – думал Осман.

Сейчас, когда жизнь его висела на волоске, он не желал открытой вражды с афганцем, ибо знал, что прямое оскорбление непременно закончится пролитием крови. И неизвестно ещё, чьей крови. Ходили слухи, будто горцы-пуштуны никогда не оставляют долги неоплаченными, а уж этот хищник ханских кровей непременно будет мстить за любое неосторожное слово. За неловкую шутку он может отрезать язык, за случайный жест в его сторону – отсечёт руку.

Осман был опытным царедворцем и привык держать свои мысли при себе. Другое дело будет в Самарканде. Уж там он сумеет сбить спесь с этого наёмника – либо полностью возложит вину за поражение на него, и тогда пусть хоть все горцы спустятся со своих вершин ради столь любимой ими мести, это не убережёт царевича от гнева эмира.

– Да, мы сумели вывезти из Джизака часть казны. Но главное, мы сохранили наши бунчуки, а большое знамя парваначи не досталось русским. Разве этого недостаточно, чтобы падишах простил нас? – размышлял вслух Осман. – Ты прав, Искандер-хан. И мы были правы, когда последовали твоему совету. Но послушайте меня! Думаю, мы правильно сделаем, если будем меньше утомлять слух нашего господина, рассказывая о геройской гибели Аллаяра. Зачем лить мёд о храбрости мученика в его уши и одновременно раздражать его взгляд лицами тех, кто отступил?

Эта спасительная мысль, как только была высказана в ходе размышлений, так понравилась самому Осману, что он обнажил в улыбке крупные зубы.

– Мы должны убедить падишаха в том, что жизни мы сохранили только ради того, чтобы продолжить борьбу! – Глаза его сверкнули.

Даже забывшийся Ахмад-мирахур был восхищён порывом соратника. Он слышал всё сказанное, и, конечно, его отважному сердцу было противно от предложения не выпячивать подвиг Аллаяра перед эмиром. Ему опостылели дворцовые интриги, тайные сношения и заговоры, достойные лишь баб да скопцов. Он понял, отчего сам так не желал представать пред очами эмира. Не от трусости, нет! Этого чувства он не ведал даже вчера, когда согласился отступить в боевом порядке, дабы сохранить жизни своим славным узбекам.

Ведь если его казнят, то кто сумеет соединить в одном кулаке всех мангытов? Только у него, Ахмада-бахадура, достанет влияния, чтобы не только собрать их в единый кулак, но и уберечь от взаимных склок между многочисленными родами воинственного племени. У эмира Музаффара слишком много дел, чтобы заниматься разбором ссор среди мангытов. Ведь ему подчинены сотни племён, и десятки народов ходят под тенью от его царственной длани. А теперь, когда христиане вот-вот ворвутся в благодатную долину Зеравшана – самую печень государства – не время для взаимных обид и расправ. Ахмад-бахадур решил ещё послужить своему государю.

– Сам того не ведая, ты указал мне путь, Осман-токсаба, и я восхищаюсь твоим разумом, – изрёк он и замолк.

Осман лишь убедился в том, что старик сбрендил.

В любом случае оставалось ехать в Самарканд, ибо если Осман не поспешит, то всякие святоши и миролюбцы могут убедить эмира заключить мир. Этот страх был в нём даже сильнее, чем боязнь казни.

Наутро джизакский отряд выступал из кишлака.

Несколько молодых мужчин собрались у дома арык-аксакала. За кушаками у них торчали рукояти кухонных ножей, а в руках были косы и топоры, предназначенные для колки дров. Несмотря на столь жалкое вооружение, вид у них был боевитый, а на лицах лежала печать решимости. Старший из них попросил Османа взять их собой, чтобы они могли воевать с христианами в рядах бухарского войска.

Осман ответил:

– Пророк Иса! Посмотрите на этих ослов, которые хотят уподобиться крылатым коням! Зачем нам брать на себя заботы о ваших прожорливых желудках, когда настоящим воинам нечего есть?

Ранним утром его люди отогнали за околицу сельское стадо. Жители кишлака ещё не осознали, что зимой их ждёт голод. Люди Османа-токсабы всю ночь рассказывали им истории о зверствах кафиров, об их кровожадности и хитрости. Говорили, будто их полчища вот-вот хлынут в Тамерлановы ворота и заполонят всю долину Зеравшана, пока не достигнут самой Бухары. Их сорок тысяч – тьма – рассказывали сельчанам, и скоро мусульман ожидает незавидная участь. Посему не стоит роптать, но следует вооружиться терпением и положиться на милость Всевышнего…

Так они пытались оправдать своё отступление, когда на них глядели детские глаза, а из кухонь слышались всхлипы женщин.

Узбеки Ахмада-бахадура развернули свои байдаки с изображением тамг[77] мангытских родов на зелёных и синих полотнищах. Лошади их были напоены, а желудки полны. Их военачальник грузно запрыгнул в седло. Вместо атласного халата-туна с золотым полумесяцем на спине вроде того, что красовался на плечах Османа-токсабы, и бархатного бешмета с расшитыми жемчугом галунами, какой носил Искандер-хан, грудь бахадура прикрывала лишь толстая суконная безрукавка. Вместо чалмы на голове возвышался овечий тельпек.

Вид выступающих из кишлака узбеков говорил о том, что они не собираются ехать в Самарканд вымаливать прощения. Бахадур горячил своего аргамака, заставляя грызть удила, а тот, как будто бы нервно, но на самом деле игриво, даже жеманно пританцовывал, выписывал круги и красовался на месте.

– Мы решили не доставлять огорчения нашему повелителю. Мы пойдём в горы и будем воевать с неверными, пока нас не постигнет участь славного Аллаяра или пока эмир не призовёт нас к своему стремени. Храбрым отступать стыдно. По наущению дьявола мы оставили Джизак. Но теперь мы исправим свою ошибку.

«Хитёр старик!» – подумал Осман.

Хоть бахадур со своими узбеками и подвергнется всяческим лишениям в горах, а вероятней всего будет схвачен в плен казачьим разъездом, всё же так он убережёт свою жизнь, не поднося её эмиру на блюдечке… Хитёр и умён!

Дальше Ахмад обратился к жителям кишлака:

– Поистине мир идет к своему концу! Когда неверные нагрянут – все пойдёт наперекосяк и настанет конец всему живому! Голубь решит воспарить выше сокола, мышь станет пожирать кота, а жалкий кул возомнит себя халифом. Молитесь же – и может быть, вам посчастливится стать мучениками и попасть в рай, когда придут кафиры…

Осман по-прежнему не мог отделаться от мысли, что старик утратил разум. И всё же, несмотря на глупые речи, его поступок казался правильным. Сам Осман не мог последовать примеру бахадура, ибо вся сила его и вся власть зависели от одного человека – эмира, и единственным, чего он желал, было найти способ получить прощение за бегство из Джизака.

Узбеки ускакали.

Осман оглядел потупившихся мужчин с нелепыми топорами в руках. Когда-то и он был таким же. Обычным крестьянином. В это время года мать занималась солением огурцов и капусты. Иногда делала ягодное варенье на зиму. А Васька с отцом, заготовив сена и надёжно уложив его в сарае, чинили инструмент, точили вот такие же топоры и косы – разве что иные по виду. Праздновали. Выпадет на Покров снег – стало быть, зима будет лютой, а девка молоденькая – жениха найдёт. Так говорили…

– Лучше спрячьте топоры и ведите себя смирно, а не то русские сожгут селение. Занимайтесь обычными делами, убирайте урожай, – сказал Осман жителям кишлака и тихо добавил по-русски: – Русский солдат хлебороба не обидит.

Он резко дёрнул удила и, повернувшись спиной к Тамерлановым воротам, отдал приказ уходить в Самарканд.

Искандер-хану было наплевать на жителей бухарского кишлака. Во главе своих афганцев и небольшого обоза, который они умудрились вывезти из Джизака, он последовал за Османом.

В утреннем небе устало повисла стареющая луна, будто полумесяц лежал на лопатках.

– Ну что ты теперь скажешь, хазрет? – невесело улыбнулся арык-аксакал. – Сдохнем с голоду, если раньше нас не растерзают неверные. К добру было предзнаменование или нет? Эх…

– К добру, к добру, аксакал, – ответил мулла. – Аллах лучше знает.

Холодно. Тело бьёт озноб. Сотрясает до основания. Тысяча морозных иголок протыкает кожу и мясо. И всё равно лоб, спину и грудь сплошь обволакивает пот.

Рёбер как будто бы и нет. Тело не чувствуется от шеи до пояса. Зато всё лицо болит так, как будто вот-вот взорвётся. Вот и губы загноились. Лучше бы их отрезали вовсе. Каждое движение отдаёт режущей болью.

В узких щёлочках глаз вспышками мелькают окрестные виды. Нос иногда вдыхает дивный воздух, свежий, дурманящий.

Тряска – не то от озноба, не то от езды – доходит до своей кульминации: кажется, что сейчас всё тело выкрутят, как постиранную тряпку, – и настанет конец. Каждое невольное движение оборачивается судорогой, а беспрестанный лай и скулёж каких-то шавок пугает настолько, что хочется провалиться в сон.

Внезапно учуяв резкий смрад, он чихнул – и тут же потерял сознание.

Вспышки стали ярче. И длиннее. Щёлочки глаз как будто расширились. Уши стали различать что-то. Пока смутно, ну и ладно, потому что звуки резкие, отрывистые. Неприятные, как всё вокруг. Кроме вида.

Вид был поистине потрясающий. От него захватывало дух, трудно было дышать. Вспышки всё продолжались.

Потом были видения и сны. Знакомое лицо старика. Строго сдвинутые брови, надутые губы. Жёсткая щетина и грубые, мозолистые руки. Внешность его не соответствовала действиям. Как будто медведь пришёл в дом и стал хозяйничать, стряпать, петь, рассказывать сказки. Так не бывает, но жуткого вида старик неотступно сидел рядом, покачиваясь, гладил его по голове и рассказывал сказки.

Он засыпал от впечатлений и проваливался в другой мир. И там было страшно, ибо это был кошмар. А дедушки с его мозолистой рукой рядом не было. Как Всевышний, он вещал что-то с небес, как будто рассказывая, чему быть. А были там головы, которые венчали острия пик, окровавленные холщовые мешки, из которых, будто грибы, вываливались уши и носы.

Он просыпался.

И видел возле себя кудахчущую толстую нянюшку с глуповатым лицом, тёплое пламя и над камином – дедушкину секиру.

– Проснулись, пан! Вот как хорошо! И пропотели, Иисус-Мария! А ну-ка, давайте бульончика, бульончика!

И ему становилось хорошо.

Нянюшкин бульон оказался мутной водой, которую в него влили на очередном привале, когда тело перестала сотрясать дорожная качка.

Блеяли овцы, и слышалось мычание коровы, почему-то показавшееся столь родным, что в груди потеплело. Вокруг смеялись какие-то люди. По смеху было понятно, что они не литовские крестьяне, а какие-то иноземцы.

Ночью кто-то зашептал под ухом, больно хлопнул по опухшей щеке. Прямо под носом ощущалась вонь чьего-то пота. И даже запах этот, очевидно, принадлежал инородцу.

Схватили за волосы, задрали голову. Он подумал, что его снова будут бить, и застонал. Но вместо удара ему затолкали что-то в рот. Иссушенное горло болезненно, нехотя заработало, проталкивая вниз кусочки чего-то съестного. Чего-то приятного и сочного. Желудок от удивления забурлил, моля о добавке. И добавка последовала. Блаженство растеклось по телу, и от удовольствия захотелось петь. Но получалось какое-то невнятное хрюканье.

Перед глазами, как начало нового кошмара, мелькнула чёрная морда. Сейчас отнимут, понял он, и больше не дадут. Это черти. Демоны-искусители. Затягивают его в пекло ада.

Он зажмурился. И постарался провалиться в сон, в старое поместье, в потрепанную временем, обветшалую башню замка. Он провёл там не одно лето, гостя у дедушки, и это были лучшие месяцы детства. Над покосившимися массивными воротами, видно когда-то укреплёнными железными листами и призванными выдержать удары тарана, был прибит щит с изображением. На лазоревом поле герба, деля его по диагонали пополам, замерла секира, будто отведённая для удара. В левом нижнем углу был изображён лапчатый крест, а в верхнем правом – полумесяц. Щит венчала дворянская корона.

«Верою преодолеваю!» – гласил девиз снизу.

«Так ведь это наш герб!» – вспомнилось.

Крашевский проснулся от нестерпимого зноя. К ударам о камни, к тряске арбы, не иначе как предназначенной для перевозки дров, и к головной боли он уже привык. Но вот жара была нестерпимой. Ночами он старался зарыться в солому, сжимался и прятал ступни и кисти под себя, чтобы согреться. А теперь ворочался, раскидывал руки, рвал на себе рубашку, лишь бы отделаться от всего лишнего, мокрого, липкого.

Глаза сегодня открывались ещё шире. Отёк на лице спадал, и казалось, что щёки отвисли, как мокрые тряпки. Но двигать мышцами лица было легче.

– Проснулся, красавчик! Гляди, Бабак! – Какой-то косоглазый, лежа на земле, головой на снятом седле, тростинкой указывал на Крашевского.

– Тьфу, свиное рыло! – отвернулся Бабак.

– Ты ничего не понимаешь в красоте, Бабак, вот в чём твоя беда. Иначе ты бы не женился на горбунье.

Бабак улыбнулся.

– Посмотри на его светлые глаза, а? Такие бывают у уроженок Белуджистана. Кожа тёмная, волосы светлые, а глаза – как сапфиры!

– Много ты видел сапфиров, ослиная твоя душонка? – Сначала Бабак не поверил.

– Как же, видывал…

– Хотя погоди. Не тогда ли ты видел настоящий сапфир, когда наш хан ударил тебя по лицу рукоятью своей сабли? Аллах, поистине сапфир на этой рукояти размером с персик. И стоит, наверное, половину Герата…

– Он не ударил, он только хотел напугать. Да и то, ты ведь знаешь, я немного перепил тогда и едва не уронил пушку с обрыва.

– Если бы уронил, хан вогнал бы саблю тебе в глотку.

– Аллах не зря запретил употреблять это пойло.

Бабак отмахнулся:

– Ты говоришь так каждый раз, на следующий день после выплаты жалованья.

– А всё же я бы хотел иметь у себя в доме такого кула. Правда, пришлось бы отрезать ему всё лишнее, чтобы он мог помогать моим жёнам по хозяйству. А я бы любовался цветом его волос.

– Если у тебя есть золотишко на кула, то я, пожалуй, добуду для тебя кое-что получше. Прокрадусь ночью в лагерь кафиров и выкраду свинью. Тогда ты сможешь любоваться светлым цветом её шкуры и прекрасными волосиками на рыле!

Собеседник Бабака не обиделся. Он продолжал пялиться на Крашевского, который, хоть и не понимал ни единого слова, пытался взъерошить свою спутанную и слипшуюся шевелюру и гладил себя по заросшим щетиной щекам.

Он глядел прямо на афганцев, расположившихся у костерка, и ощущал, будто какой-то всемогущий дитятко-великан оторвал ему голову, водрузил заместо неё сваренное вкрутую яйцо, а потом размозжил его в порыве детской жестокости.

Крашевский поёрзал и начал оглядываться. Афганцы хоть и обеспокоились, но не подали виду. Никому из них не хотелось становиться объектом насмешек за излишнее волнение по поводу полуживого кафира.

Возле небольшой речки раскинулся лагерь. Слышалось журчание воды и фырканье коней на водопое. Под деревьями, что торчали тут и там без порядка, стояли треугольные парусиновые палатки. Крашевский понял, что бред продолжается, ибо он видел такие на армейской выставке в Лондоне.

Отряд стоял на привале, видимо, готовясь перейти реку вброд. Повсюду торчали железные треножники, и на них висели купола больших чугунных котлов, именуемых в Азии казанами.

Арба, на которой Яна везли, стояла накренившись, распряжённая, а сам он до того, как очнулся, лежал на ней под углом. Солома скатилась на землю и валялась у него под ногами. Старый мерин, что тащил арбу, щипал траву рядом со стражами. Те сидели в тени дерева, а арба стояла рядом, прямо на солнцепёке.

«Пить дайте!» – хотел гаркнуть поляк, но из глотки вырвались какие-то хриплые стоны, похожие на лай беззубого пса. Он откашлялся, но даже не сумел сплюнуть. Если бы и была капля слюны во рту, насколько лучше было бы её проглотить.

Афганцы захохотали, да так весело, как будто увидали обезьяну, прыгающую по канату и вдобавок выкрикивающую непристойности.

Разбитый лихорадкой, Ян сполз с арбы и понял, что ни распрямиться, ни встать на ноги не может. Внутренности казались высушенными, будто в нём закончилась кровь. Нос Крашевского, стоявшего на четвереньках, уловил вкусный, манящий запах. Запах воды. И никакие мысли о чести и достоинстве не могли его сдержать.

Пересохшее горло благодарно пропустило влагу, и она бальзамом пролилась в иссушенный желудок. Вонючая мутная водица казалась свежее той среброподобной жидкости, что ключом била из скал Смотричского каньона неподалёку от Подольска, и живительнее воды, в которую маленького Яна троекратно погружали при таинстве крещения.

Никогда прежде сердце его не билось с такой охотой, а душа так не жаждала жизни, как теперь, когда он прильнул губами к грязной луже.

– Смотри, как пьёт! Бабак, он хочет пить! – констатировал косоглазый страж.

– Думаешь, следует сходить на речку и набрать ведро свежей холодной водицы?

– Аллах, Аллах! Гляди, у него вместо губ одни трещины. Может, и правда сходишь?

– Не забывай, Косоглазый, это ведь я обеспечил ему мирную дорогу и здоровый сон. Если бы не я, он бы по-прежнему брыкался.

Косоглазый был вынужден согласиться, вспомнив, что именно Бабак метким, налаженным ударом по голове уложил пленника так, что тот не мог ни умереть, ни очухаться раньше времени.

– А я? Разве не я ухаживал за ним всю дорогу? Разве не проверял каждую ночь, как родного сына? – парировал он, указывая на приклад своего джезайля, которым еженощно лупил подопечного по рёбрам, дабы убедиться, что тот ещё жив.

– Хан велел сохранить ему жизнь, – заключил Бабак. – И мы должны быть благодарны, что нам не подсунули того, второго, которого поручили этим разбойникам из рода тарзи. Я слышал, что за его жизнь они головой отвечают перед ханом.

Крашевский наконец напился. Вода из лужи как будто придала ему сил, он сел на землю и с хрустом распрямил спину, второй раз ощутив райское блаженство. Разговор стражей звучал для него тарабарщиной, он вслушивался и пытался определить, как ему следует себя вести. Две ночи густых, необузданных кошмаров не прибавили Яну уверенности. Сердце всё ещё предательски колотилось. И всё же привычки оказались сильнее.

– Ну чего пялитесь, чернобровые? – выговорил он даже с некоторой угрозой.

Стражники как будто перепугались. Они запричитали своё «алла-алла», стали качать головами. Один ладонями прикрыл глаза, а второй так их расширил, что, вместе с открытым ртом, лицо его стало напоминать арбуз на ташкентском базаре, когда из него вырезали и вынули кусочки на пробу покупателям. Потом оба поднялись и робко подошли к Яну.

«То-то же! Азиаты уважают силу…» – успел подумать поляк, прежде чем у него пресеклось дыхание. Затем в глазах вспыхнула россыпь звёзд, и через мгновение он обнаружил себя вновь стоящим на земле по-собачьи. Появилась слюна. Ещё минуту назад он был бы этому рад. Она струйкой вытекала изо рта вместе с кровью.

Стражник, у которого на лице красовались крупные оспины, а глаза глядели куда угодно, только не прямо, схватил Крашевского за воротник и красноречиво приложил клинок кинжала к его уху.

– А что, Бабак, разве хан запрещал нам отрезать ему уши? Зачем ему уши? – с упоением объяснял он свои действия.

Крашевский едва не завизжал от бессилия, но тут послышался новый голос.

– Эй, Косоглазый! Где ваш кафир? – кричали тревожно.

– Погоди немного, тарзи. Чего кричишь? Не видишь, ослик пьёт водичку. А ежели хочешь присоединиться, занимай очередь!

Косоглазый с Бабаком рассмеялись. Но прибежавшему было не до шуток.

– Аллах, похоже, разгневался на нас! Выручайте! Наш кафир решил раньше отведённого срока отправиться в огонь.

– И чего ты от нас хочешь? Чтобы мы его омыли и выкопали могилу? – задумался Бабак. – Или у кафиров принято сожжение, как у нечестивых бенгальцев?

– Я же говорю, мне не до шуток. Мы отвечаем перед ханом, вы же знаете. У нашего горячка, он весь белый, хотя мы прижгли его рану.

– Твоя правда, тарзи. Нам попались какие-то хлипкие кафиры. Едва тронешь – сразу краснеют, как девицы. – Косоглазый облизнулся, бросив безумный взгляд на Крашевского.

– Он что-то кричит, зовёт кого-то. Воду, что мы даём, выплёвывает. Ну, поможете? Дайте мне вашего неверного – может, он сумеет разобрать, что нашему надо…

– Мне нравится твоя винтовка, тарзи. Многозарядная? – спросил Бабак.

Мужчина из племени тарзи улыбнулся, но покачал головой.

– Я отнял её у знатного фаранга, – ответил он, имея в виду англичанина, как презрительно именовали их афганцы. – Слишком дорогая… – Но быстро сообразил, что просителем является он, и добавил: – Другой у меня нет, и без неё я не смогу воевать. Хан выгонит меня из отряда.

– Тогда возьми мой джезайль, – охотно предложил Бабак и стянул со спины длинноствольное ружье ручной работы. – В нём есть нарезы, не переживай. Мне не повезло так, как тебе, и я отобрал ружье у какого-то жалкого солдата. Но замок на нём оказался вполне пригодным, так что я поручил оружейнику врезать его в джезайль. Гляди! Бьёт дальше любого оружия кафиров. Кроме пушек, конечно.

Тарзи оценил джезайль. Это действительно оказалось улучшенное, к тому же оформленное с претензией на изящество оружие: с узорным вырезом на прикладе. Что ж, решил он, с таким ружьем, пожалуй, можно добыть себе новую винтовку. Или даже офицерский револьвер.

Афганцы обменялись оружием, и Крашевского тут же подняли с земли, отряхнули, а Косоглазый даже пригладил ему волосы. Для порядка Бабак дал Яну понюхать кончик своего кинжала и едва не срезал волоски, торчавшие у поляка из носа.

После этого Яна отвели немного в сторону, где стояла похожая арба, только укрытая ветками наподобие лесного шалаша.

– Матерь Божья, Кирсанов! – Крашевский рухнул на колени перед распростертым поручиком.

У того вокруг дыры на рубашке бурело пятно. Под ним угадывался кратер прижжённой раны.

Хлопнула болью макушка, как будто напоминая ему о произошедшем. Он вспомнил наконечник пики, торчавший из бока Кирсанова, вспомнил удар по голове… Как давно это было? Значит, они с Иваном в руках воинов эмира…

Но тогда почему они всё ещё живы? Почему им не отрубили головы, чтобы получить от эмира награду? Или живые они стоят дороже? Крашевский напрягал мозг, превозмогая боль, и одновременно пытался привести Кирсанова в чувство. Лицо у поручика горело.

Ян вспомнил отца Андрея, солдат на штурмовых лестницах. Неужели они были отброшены, неужели потерпели поражение? Господи помилуй…

Страх овладел им внезапно и необоримо, как будто его окатили ледяной водой. Руки затряслись, из глаз едва не хлынули слёзы. Осознавая, какой жалкий имеет вид, поляк всё же нашёл в себе силы поднять глаза на стражников. Он готов был молить о пощаде… Просить сжалиться… Отпустить…

Но Кирсанов не смог бы уйти, даже если бы эти бородачи поверили их честному слову и согласились на выкуп.

Они глядели на Яна без злости, даже вопросительно, как будто ждали от него приказаний. Но он уже понял, как ошибочны могут быть его заключения о состоянии умов этих странных людей и как обманчивы могут быть их улыбки. Это были люди из другого мира.

Крашевскому было слишком страшно. И тут его придавило воспоминание о недавнем: как он лакал воду из лужи, как его согнули пополам незаметным ударом и как он хотел разрыдаться, лишь бы этот косой убрал кинжал от его ушей.

– Дайте воды, – попросил он смиренно, поясняя свои слова жестами.

Афганцы закопошились, поставили перед ним кожаный сосуд, принесли ведёрко, а один даже подал дорогую фляжку, обтянутую телячьей кожей с тиснением. Оно изображало льва. Английского, сразу понял Крашевский и вытер лицо ладонью, отгоняя мысли о судьбе прежнего хозяина фляжки.

Такого случая могло больше не представиться, поэтому он схватил флягу и сам сделал несколько глотков. Потом залил остаток Кирсанову в рот и вернул её удивлённому стражнику пустой. Затем напился воды из ведра, умыл лицо. Найдя более или менее чистый кусок ткани на своей рубашке, он оторвал его. Смоченной тряпицей вытер лицо поручика, выжал воды на его грудь и омыл вокруг раны.

Снова воспоминание-вспышка. Лиза… Не так ли она помогала персидскому рабу? Её нежные и обманчиво хрупкие ручки водили по лбу темнокожего перса, а когда кулачок водворился на груди, выжимая прохладную воду из полотенца, поляк готов был сам рухнуть без чувств, лишь бы оказаться на месте вшивого невольника.

И вот он оказался на его месте. Только Лизы рядом не было. И слава Богу.

Крашевский осмелел, поскольку стражники не противодействовали.

– Ещё! – Он указал на флягу, а потом на рану. – Чистить надо.

«Спирт и молитва, иного врачевания не ведаю…» – так, кажется, говаривал отец Андрей. Воспоминания о нём успокаивали Крашевского. Неопрятная борода и кривые зубы батюшки, вечная спешка и стремление помочь всем вокруг хотя бы добрым словом или даже взмахом кулака перед носом… Сердце поляка обволокло теплом.

А короткая, пропорхнувшая мысль о Лизе его и вовсе воодушевила. Он припрятал эту мысль подальше в чертоги разума, желая сберечь, оградить от окружавшей его грязи, от требовательных, наглых взоров и лживых улыбок. Но позже, когда останется один, он эти фантазии возродит и сможет придать им любую форму, вызвать образ Лизы в уме. Этот замысел настолько понравился поляку, что он почувствовал безудержную волю к жизни – хотя бы до ночи, когда он сможет предаться сладостным воспоминаниям и ещё более сладостным грёзам.

– Господи Иисусе Христе, не остави нас в греховнем плену, да не будем в радость врагом нашим и не умрём в лукавых деяниях наших… – прошептал Крашевский и огляделся, будто испрашивая позволения.

И перекрестился.

И страх отступил.

Вот до чего глубоко проникли в его душу речи доброго священника! Даже молитву вспомнил.

Ян поднялся на ноги и посмотрел прямо в глаза стражнику, который принёс флягу. Тот казался наиболее заинтересованным в судьбе поручика. Сдержанно жестикулируя, боясь как-то озлобить этих и без того враждебно настроенных людей, он стал объяснять:

– Воздуха, нужно побольше воздуха! Воды, побольше воды! И спирта. Я буду с ним. А не то он помрёт… Якши? Хорошо?

– Если помрёт – на то воля Аллаха, – изрёк Косоглазый, но другие стражники, видно, с ним не согласились.

Они забегали, исполняя просьбы поляка. Впрочем, первое время они глядели на пленных с недоверием и не отходили далеко, пока Кирсанов вдруг не закашлялся. Будто очнувшись от затяжного кошмара, он громко втянул в себя воздух, приподнялся, как оживший мертвец, и круглыми глазами уставился на окружающих.

– Пан брат! Ты где был? Господи, мне нужно семьсот рублей! – проговорил он отчётливо и снова рухнул, провалившись в забытье.

Это «воскрешение», вызванное, вероятно, глотком отличного коньяка из фляжки, было воспринято стражниками как чудо. Они стали что-то говорить и всячески выказывать своё одобрение. Потом те двое, что отвечали за Крашевского, после коротких переговоров с остальными, взялись за оглобли и отволокли арбу с Кирсановым поближе к своему расположению.

– Теперь ты отвечаешь за него, Бабак, – сказал мужчина из племени тарзи, обладатель серебряной фляжки, который на стене Джизака ранил и взял в плен поручика Кирсанова, в то время как Бабак оглушил и пленил Крашевского.

Так прошёл ещё день. Крашевскому пришлось идти пешком рядом с арбой, на которой лежал поручик. Реку перешли по мелководью, и поляк понял, отчего колеса арб почти достигали его роста. То, что на них везли, не намокало, и это было важно, поскольку на других арбах бухарцы перевозили порох и тяжёлые стволы пушек.

Когда ехали по однообразному ландшафту, не лишённому деревенской прелести, Крашевский взобрался на арбу и сидел рядом с поручиком. Стражники от такого поведения пришли в истинный восторг и долго хохотали, указывая на него пальцами. Он совсем позабыл, что азиаты считают зазорным ездить на арбе, если только ты не умирающий или не женщина. Или не арбакеш, что правит повозкой. И хотя поляк заприметил, что пленившие их азиаты непохожи на привычных его взору ташкентцев или бухарцев, всё же сознание его отказывалось проводить различия между здешними дикарями.

Вечером пленникам принесли две миски каши из гороха и риса. Эту простецкую еду Ян умял с жадностью, уподобившись давно не кормленой собаке, и стал было поглядывать на миску Кирсанова. Но тот, даже будучи без сознания, заглатывал пищу почти не жуя, словно ему подавали мороженое. Удивительно, но и вторую флягу, наполненную, однако, не коньяком, а какой-то кислятиной, умирающий выхлебал.

Казалось, самое дурное миновало. Стражники переменили своё отношение к двоим христианам и точно не стремились отделить их головы от тел. Во всяком случае, до тех пор, пока не достигнут места назначения…

Наконец поздней ночью отряд прибыл в караван-сарай, расположенный в нескольких верстах от хранимого Аллахом Самарканда.

Косоглазый обиделся на своего напарника Бабака. Когда тот выторговал у тарзи отличную винтовку за помощь в лечении второго пленного, то даже не спросил его мнения. А когда Косоглазый хотел осмотреть приобретение, примериться и похвалить удачливого приятеля, Бабак разозлился, грубо выхватил винтовку и пожелал ему быть изжаренным шайтанами. Конечно, Бабак десятник и не обязан отчитываться перед Косоглазым. Но ведь они друзья!

Тогда Косоглазый напился. Он знал, где раздобыть хорошего пойла, которое редко водилось в отряде Искандер-хана, и отправился в лагерь Османа-токсабы. Бухарцы, приближенные к Осману, пристрастились к виноградной водке. Их начальник этого не запрещал…

– Вот, таксыр. Это забулдыга из отряда хана. – Дюжий сарбаз в красном кафтане указывал на распластавшегося Косоглазого.

Тот спал беспокойным сном пьянчуги и что-то бормотал под нос.

Осман понимающе кивнул. Один из его гулямов – личных гвардейцев, лучших из обученных им воинов-бухарцев, привёл его в свою палатку.

– Как вы и велели, мы весь день следили за лагерем Искандер-хана. Но этих афганцев трудно разговорить, как будто хан отрезал им языки. Мы уже совсем расстроились, потому что пришлось бы принести вам неприятные вести… Но тут пришёл этот осёл, выложил свои медяки и попросил выпивки. Мы его и напоили как следует, так что даже выведывать ничего не пришлось. Он рассказал, что в лагере Искандер-хана есть два бледнокожих кафира!

– Вот как! – обрадовался Осман и стал потирать бороду, которая при изменчивом свете лампы отдавала золотом пшеничных полей. – Ха! Вот, значит, отчего этот афганец был так самоуверен! Он взял пленных и хочет предъявить их средоточию благородства и тем спасти свою голову. Хитёр, пёс, хитё-ё-ёр! А ну-ка, разбуди этого…

– Просыпайся, скотина! Перед тобой сам Осман-бек! – рявкнул сарбаз и стал звонко хлестать Косоглазого по щекам.

Тот очнулся и увидел перед собой мужчину в халате из светло-зелёного ситца с узорчатой каймой, с могучим выпирающим животом, двумя саблями на поясе и сверкающими кольцами на пальцах. Тень от широченного тюрбана, увенчанного крупным ограненным топазом, покрывала половину палатки.

– Говори, кто такие эти пленные?

– А? – не сразу сообразил Косоглазый, но очередной шлепок ладонью, попавший на сей раз по губам, привёл его в чувство. – Ах да, пленные, пленные…

Осман велел сарбазу принести штофик водки, и тот нехотя повиновался. Бутыль положили прямо перед Косоглазым, и взгляд у того сделался почти прямым.

– Эту бутыль можешь забрать с собой, а заодно и вот это, – Осман отстегнул от кожаного пояса увесистый кошель. – А теперь расскажи нам о пленных кафирах.

– Как же, пленные… – Косоглазый трезвел на глазах. Он склонил голову, дабы высокий господин не принял его уродство за неуважение. – Один из них – высокий чин ак-сарбазов. Но он почти помер. Один тарзи проткнул ему брюхо пикой на стене Джизака. А второй – так, мелкая сошка. За такого нам не выручить и двухсот тилля. Но Искандер-хан велел беречь и его, обещал нам награду. Наш хан щедр…

– Вот как, вот как… Что же, афганец, отдыхай. Пей, спи сколько влезет. И знай, Осман-токсаба ещё более щедр, – сказал Осман и пошёл к выходу.

– Таксыр, мне что, оставить этого поганца в своей палатке? Не лучше ли вышвырнуть…

– Он может ещё пригодиться. Так что пока пусть пользуется твоим гостеприимством! – рассмеялся Осман и обратился к другому гуляму: – Позови-ка мне того торгаша из Бухары, что изъясняется на языке русских.

«Жаль, что храбрый Ахмад-мирахур не узнал о хитрости, которую придумал Искандер-хан, – подумал он. – Возможно, двух этих пленных хватило бы, чтобы эмир помиловал всех. А теперь этот безумец со своими узбеками будет разбит при встрече с первым же казачьим пикетом».

Сопровождаемый коротконогим стражником, у которого из-за спины торчал ствол новоприобретённой винтовки, Крашевский ходил к колодцу. Афганец постоянно что-то жевал и сплёвывал бурую липкую жижу. Впрочем, делал он это почти пристойно и постоянно отирал бороду кончиком чалмы, потом гладил её и со значением произносил: «Уалла». Этот, хоть и пугал поляка до чёртиков, всё же выглядел человеком, с которым можно иметь дело, в отличие от его косого напарника, на лице которого лежала печать безумия.

Караван-сарай был чем-то вроде постоялого двора. Жилые помещения и кладовые располагались в одноэтажных строениях из кирпича и глины, расположенных в виде квадрата, наподобие крепости. С внутренней стороны к ним примыкали кухни, стойла для коней и верблюдов, навесы для арб и прочих повозок. Посередине пыльного двора располагался колодец.

Судя по всему, до прибытия отряда караван-сарай пустовал. Но как только вооружённые воины расположились на постой, из зданий стали выбегать люди, они принимали поводья коней, распрягали арбы и всячески стремились услужить. Распахнулись деревянные ворота склада, и наружу стали доставать тюки сена, разрывать обвязки и рассыпать его вилами. В арыках, больше похожих на канавы, зажурчала вода, и корыта у стойл начали наполняться. У колодца выстроилась очередь, люди набирали воду в вёдра, в казаны, в кувшины, в кумганы[78] для умывания.

Из-за войны торговля шла вяло. В караван-сарае сейчас пребывали только несколько бухарских купцов, когда-то возивших товары из-за Тамерлановых ворот в Самарканд.

Афганцы Искандер-хана и сарбазы Османа-токсабы были обученными и опытными частями бухарского войска. Сразу по их прибытии на крышах караван-сарая были выставлены орудия, у ворот расположилась стража, по окружности затопали конные караульщики, а двор осветился пламенем факелов. Заполыхал огонь в небольшой кузнице, застучали удары молотка об изношенные подковы, заискрил точильный камень.

Каждый час слышался мерный стук барабана, не дававший Крашевскому уснуть.

У колодца его напугали собаки. То были откормленные местные псы, непонятно с чего решившие напасть на него. Он позорно отскочил, перепуганный, и расплескал добрую половину набранной воды. Но псы не спешили кидаться на него, а только с какой-то необъяснимой ненавистью рычали, скаля клыки и упираясь лапами в песок.

На сей раз стражнику, который сопровождал поляка, не удалось сплюнуть так удачно, как прежде. От приступа смеха струйка угодила ему на бороду и на белую ткань на груди. Но он так отчаянно хохотал, что Крашевский мог поклясться, будто видел самую его поганую душу через раскрытую пасть.

Наконец афганец угомонился, видно, осознав, что потехой, кроме него, никто насладиться не может. Остальные спали. Тогда он топнул ногой – и внезапно, все псы, как будто знали его всю жизнь и питались с его рук, ещё когда были безобидными щенками, разбежались, потеряв всякий интерес к пленнику.

– Уалла, какие хорошие собачки! Я и не знал, что они так хорошо натасканы. Завтра нужно повторить эту забаву, – говорил Бабак сам с собой, а потом добавил для Крашевского, словно тот мог его понять: – Видишь, даже эти четвероногие могут отличить кафира от правоверного. Эх, бедняга!..

Он вообще часто смеялся, несмотря на то, что казался старшим и более рассудительным.

Вернувшись на своё место, этот бравый воин поглядел на спавшего с открытым ртом косого приятеля, над которым он часто потешался, и покачал головой, будто моля Аллаха уберечь его самого от такого нелепого вида. Потом положил голову на свой кожаный щит с серебряной окантовкой и уснул.

Поистине странно выглядели эти люди, облачённые в белые балахоны с красными кушаками. Иные носили по две сабли, да ещё кинжал и прямой палаш. У многих к сёдлам были пристёгнуты маленькие щиты и короткие копья, больше напоминавшие дротики. И при этом у каждого имелось длинное ружьё, а у иных – и нарезные винтовки, и даже револьверы.

На разных этапах пути этого романа рядом были люди, чьё внимание и участие значили для меня очень много.

Прежде всего, я благодарен Сание, первой читательнице рукописи, а точнее той череды хаотичных черновиков, из которых позже сложился роман. Наши вечера за чтением и обсуждением не раз оборачивались для меня настоящей головной болью, но именно они возвращали меня к работе и заставляли доводить текст до той внутренней точности, без которой он бы не состоялся.

Моя признательность Лайле Ахметовой, Кларе Летниковой, Павлу и Дмитрию Шороховым – за неизменное внимание к моим текстам и за обстоятельные отклики, в которых всегда чувствуется не просто любезность, а подлинный интерес.

Отдельно благодарю моего друга Сергея Серёгина за первую образцово собранную рецензию, тем более ценную потому, что писал её не профессиональный критик, но вдумчивый читатель. Благодарю Бекжана Мухамедиева, взявшего роман с собой в долгие поездки по Казахстану во время презентаций собственной книги; Зауреш Бакаеву – за умение услышать в сюжете не только действие, но и лирический нерв.

Важным этапом в судьбе романа стала его публикация в журнале «Сибирские огни». Сердечно благодарю Ларису Подистову, которая провела текст через первую серьёзную редакторскую огранку, и Михаила Хлебникова, чьё участие в судьбе романа не закончилось публикацией в журнале. Я искренне признателен читателям журнала и всей команде «Сибирских огней». Мне всегда дорого работать с людьми, для которых литература остаётся живым и важным делом.

Теперь, когда у этой истории начинается жизнь под книжной обложкой, я хочу поблагодарить редакцию КПД, Олега Демидова и Германа Садулаева – за внимание к роману, за бережную и квалифицированную работу с ним и за тот новый облик, который он теперь обретает.

И наконец, спасибо всем, кто сопровождал этот роман добрым словом, внимательным чтением, умным возражением и простой человеческой поддержкой.

Азанчи – то же, что муэдзин, служитель мечети, призывающий мусульман к молитве.

Фишю – тонкая косынка из лёгкой ткани или кружев, прикрывавшая шею и декольте, согревая и обеспечивая пристойность облика. Однако нередко дамы использовали фишю так, чтобы платок скорее открывал или выгодно преувеличивал женские прелести, нежели скрывал их. Не следует путать фишю с канзу, косынкой или платком большего размера, который тоже закрывал шею и декольте, но концы которого перекрещивались на груди и завязывались на талии.

Начальник населения – чиновник или военный чин, обладающий административными полномочиями в отношении всего населения вверенной ему территории.

Имеется в виду восстание 1863–1864 годов в Галиции и Волыни под предводительством генерала Эдмунда Ружицкого, поднятое поляками против господства Российской империи.

Чокпар (шокпар) – палица, булава (казах.).

Лермонтов М. Ю. «Казачья колыбельная песня» (1838).

Магнатерия – это высший, самый богатый и влиятельный слой шляхты в Королевстве Польском, Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой, олицетворявший магнатство как сословие.

Чакчиры (чикчиры) – форменные узкие брюки (рейтузы), обычно украшенные шнуром или галуном, часть военного костюма гусар и улан. У каждого полка чакчиры были своего цвета. Чёрный – цвет Александрийского гусарского полка.

Сарт – название оседлых жителей Средней Азии в противоположность кочевым.

Искандер – тюркское имя Александра Македонского, почитаемого в Азии греческого завоевателя.

Пернач – ударно-дробящее холодное оружие, небольшая булава с металлическими перьями на головке.

Алишер Навои (1441–1551) – средневековый тюркский поэт.

Ак патша (тюрк.) – белый царь, наименование русского царя у тюркских народов.

Пловчи (тюрк.) – мастер приготовления плова.

Юзеф Высоцкий (1809–1873) – польский генерал, участник двух восстаний в Польше (1830 и 1863 годов) и Венгерской революции 1848 года.

Что позволено шляхтичу, то не позволено смерду! (польск.)

Даха Кукча – западный район старого Ташкента, одна из четырёх частей, на которые город делился в древности.

Камча – традиционная плеть или кнут у тюркских народов и казаков, изготавливаемая из натуральной кожи.

Асык – вываренная кость коленного сустава овцы, барана, коровы или верблюда. Асыки использовались в распространённых на Востоке детских играх.

Диванбеги – одно из высших придворных званий, начальник государственного совета.

Кафир (кяфир) – в исламе обозначение неверных или отступивших от веры в Аллаха.

Ак-сарбаз (тюрк.) – «ак» – белый, «сарбаз» – пеший воин. Здесь: солдат.

Закятчи – здесь: собиратель налогов и податей. Первоначально закят – ежегодный налог в пользу нуждающихся. При этом данным видом обязательных выплат правители часто злоупотребляли.

Каляпуш – тюбетейка в форме усечённого конуса, с твёрдым околышем.

Маржан (перс.) – жемчужина.

Якуб – здесь: еврей, от арабского варианта имени библейского праотца Иакова.

Иблис – падший ангел, аналог Сатаны в исламе.

Сеид Музаффаруддин Бахадур Хан (1834–1885) – восьмой правитель из узбекской династии Мангытов в Бухарском эмирате.

Ишан – глава суфийской общины на Востоке.

Шакирд – студент медресе, где изучали основы ислама, арабский язык и письменность.

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного (араб.).

Преславен Аллах! (араб.)

Сарбазы – здесь: бухарские пехотинцы.

Астагфируллах – да простит меня Аллах (араб.).

Казий – судья, назначаемый для рассмотрения уголовных и гражданских дел в какой-либо местности.

Имам аль-Бухари – средневековый мусульманский учёный-богослов.

Садака – пожертвование или добровольное действие, совершенные во имя Аллаха.

Вакуф – имущество (чаще всего земля), переданное в дар религиозной организации (мечети, медресе и т. п.).

Мударрис – учитель в медресе, преподаватель законов и норм ислама.

Мутавалли – мусульманский учёный-теолог.

Мактаб (мектеп) – начальная мусульманская школа вроде церковноприходской.

Тарикат (араб.) – духовный орден, братство.

Урда – район, часть города.

Бакшиш (перс.) – чаевые, дополнительное вознаграждение.

Драгоман – переводчик при европейских посольствах в странах Востока.

Азиатский департамент – один из трех департаментов Министерства иностранных дел Российской империи (наряду с департаментом внутренних сношений и департаментом хозяйственных и счетных дел). По определению статс-секретаря Министерства иностранных дел К. В. Нессельроде, этот департамент имел «главным предметом своим дела азиатских народов, России подвластных, а равно и тех, с коими сие государство находится в торговых и других каких-либо отношениях». Одновременно с ним был создан Азиатский комитет, который занимался торговыми и прочими делами на границах Оренбургского края.

Так решил Аллах…(араб.) Похоже, он умер… (узб.)

Ах, проклятая скотина! Но, ей-богу, я бы желал оказаться на твоем месте! (польск.)

Ничего, скотина, ничего. Я из тебя такого плясуна сделаю, что ангелы петь будут (польск.)

Эх, дивчина, эх, калина,

Не тужи, не тужи.

Лучше блеск веселых глазок

Покажи, покажи! (польск.)

Икан – средневековое городище близ города Туркестан в Казахстане. Во время Кокандского похода русских войск, в декабре 1864 года сотня казаков 2-го Уральского казачьего полка несколько часов отражала атаки 10-тысячного кокандского войска.

Романовский Дмитрий Ильич (1825–1881) – русский военачальник, участник Туркестанских походов. В описываемое время – генерал-майор, назначенный на смену М. Г. Черняеву, наказной атаман Уральского казачьего войска.

Букеевская орда, или Внутренняя Киргизская орда – государственное образование внутри Российской империи, появившееся вследствие переселения части казахов младшего жуза под предводительством будущего хана Букея на земли междуречья Урала и Волги, ранее принадлежавшие вассальному Калмыцкому ханству. В описываемый период находилась в составе Оренбургской губернии.

Джумада-ас-сани – шестой месяц мусульманского лунного календаря. Примерно соответствует декабрю.

То есть Александра Македонского.

Сипахи – землевладельцы, получившие наделы от султана за службу в кавалерии. В поздней Бухаре представляли собой иррегулярное конное войско.

Яджудж и Маджудж – согласно Корану, враждебные людям племена, погрязшие в неверии и грехах, живущие на краю земли на востоке. Аналог библейских Гога и Магога.

В исламе летоисчисление ведется от Хиджры – момента переселения первой мусульманской общины под руководством пророка Магомета из Мекки в Медину (622 г. по григорианскому календарю). В исламе месяцы исчисляются по лунному календарю, каждый год получается короче, чем в европейской системе. 1283 год Хиджры соответствует концу европейского 1866 года.

Отдать салем – уважительно приветствовать кого-то, кто выше по социальному статусу.

Хазрет – почтительное обращение к священнослужителю у мусульман.

Тилля – золотая монета, имевшая хождение в среднеазиатских ханствах (Бухарском и Хивинском), по весу примерно 4 золотых рубля Российской империи.

Аламан – здесь: воин.

Сарбаз – пехотинец бухарских регулярных войск.

Фалс – арабская мелкая медная монета.

Шамшир – персидская сабля с изогнутым клинком.

Парваначи – чиновник одного из высочайших званий, вручавший указы эмира (ярлыки) лицам, возведённым в тот или иной чин, часто главнокомандующий войсками.

Такия – разновидность тюбетейки.

Мирахур – титул главного конюшего бухарского эмира.

Бахадур – богатырь, герой, воин.

Теке (текинцы) – влиятельное и воинственное племя, одно из крупнейших в составе туркменского этноса.

Токсаба (туксаба) – начальник подразделения, имевшего собственное знамя. Приравнивался к русскому подполковнику.

Мирзо (мырза) – обращение к высокопоставленному, уважаемому человеку. Почти аналогично русскому «господин».

Капкур – вид шумовки, используется в узбекской кухне.

Таксыр – господин, почтительное обращение к вышестоящему в социальной иерархии.

Палуан – силач, мастер борьбы.

Речь о Тамерлане.

Тамга – родовой, фамильный знак, печать, клеймо.

Кумган – узкогорлый кувшин с носиком, ручкой и крышкой.

Пансат – предводитель-пятисотник в ханском войске.

Алькеж (от польск. alkierz) – в архитектуре угловая обособленная часть здания, сильно выступающая снаружи за плоскость стен. По стилю – подражание стрелковым башням европейских средневековых замков.

Фарсах – мера длины древнеперсидского происхождения. Равна расстоянию, которое проходит караван между привалами или которое можно пройти пешком за час (примерно 5,5 км).

Фаджр – предрассветная молитва, одна из пяти обязательных ежедневных молитв в исламе.

Гур-Эмир – мавзолей Тамерлана и некоторых членов его семьи.

Ходжа-Ахрар – комплекс зданий духовно-религиозного и мемориального назначения на территории древнего кладбища Джакердиза южнее Самарканда.

Казы-келян – министр юстиции и духовных дел в Бухарском эмирате.

Хаким – городской глава, губернатор, назначаемый шахом, эмиром.

Мирза Абдалазим Сами. История мангытских государей, правивших в столице, благородной Бухаре.

Шахада – сакральная словесная формула в исламе (вроде христианского «Символа веры»), переводится как: «Я свидетельствую, что нет бога, достойного поклонения, кроме Аллаха, и что Магомет – пророк его». Произнесение её считается принятием ислама.

Раджаб – седьмой месяц исламского лунного календаря, один из четырёх, когда запрещались любые военные конфликты.

Рамадан – девятый, священный месяц, время духовного очищения, поста и молитвы перед одноимённым праздником.

Сетар – персидский струнный щипковый инструмент с удлинённым грифом.

Сердар – вождь, предводитель, начальник.

Нукер – телохранитель, человек из личной охраны военачальника.

Фанус – праздничный разноцветный фонарь в форме крепостной башни.

Замхарир – в исламе: место запредельного холода в аду.

Аманат – здесь: заложник.

Ян Проспер Виткевич (1808–1839) – польский шляхтич, участник восстания 1831–1833 годов. Впоследствии блестящий российский офицер, дипломат, востоковед, разведчик, проявивший себя в период соперничества России с Британией за доминирование в Средней Азии и на Ближнем Востоке. Возглавлял дипломатическую миссию в Персию и Афганистан.

Исрафиль – ангел – вестник Последнего суда в исламской эсхатологии.

Уйди, уйди, отстань, дурень! (казах.)

Какая большая арба! (тюрк.)

Тартук, или тартык – подношение верховному правителю, когда младший является к старшему на поклон по какой-либо причине. Являться с пустыми руками не принято согласно обычаю. Иногда – подарки и подношения за провинность.

Бухарский Арк – старинная мощная цитадель в Бухаре, главная резиденция эмира.

Ришта – распространённое заболевание, которое вызывается нитевидным червём-паразитом. Возникает при употреблении испорченной или застойной воды, содержащей личинки червей.

Бадал – один из ключевых обычаев «пуштунвали». Бабак имеет в виду компенсацию ущерба или месть.

Иншаллах – распространенное выражение-восклицание. В данном случае: «как пожелает Аллах».

Коран. Сура 94, аят 6. Воистину за каждой тягостью наступает облегчение.

Тахтапул – перекидной мост через ров.

Гаримсель – тёплый, порывистый ветер, неблагоприятный для урожаев. Характерное климатическое явление для Зеравшанской долины.

Зухр – полуденная молитва, одна из пяти обязательных ежедневных в исламе.

Махси – традиционные сапоги жителей Мавераннахра.

Нисба – часть мусульманского имени, обычно следующая в конце и часто означающая место рождения.