***

Погода, как обычно, выдалась «нелетная»: выезжали из Москвы – моросил мерзопакостный осенний дождик. Потом, правда, проскочили его, до самого Новгорода путь был сухой. А стоило покинуть его стены, как почти сразу зарядил снег.

А что ему, губернатору сибирскому, такой метеорологический казус? Не снег – снежочек. Хотите настоящий снег повидать, милости просим в Тобольск. Там наверняка уже по колено навалило, если не по пояс. Однако все же надо будет где-нибудь по пути переставить экипаж с колес на полозья. Ну его нафиг, лучше потратить время на переоснащение транспорта, чем увязнуть где-нибудь в лесу.

Впрочем, он всегда путешествует налегке, без пышного «поезда», как здесь заведено. Кучер и денщик, да какой-никакой съестной припас в багаже, помимо запасных тряпок. Ну, и оружие, как огнестрел, так и шпага. Лихих людишек на дороге встретить запросто, здесь нет камер слежения и мобильных полицейских патрулей, которые помогут решить проблему. В случае чего самим придется отбиваться. И ведь приходилось, не раз и не два.

Вот уже двадцать лет, как господин сибирский губернатор, граф Черкасов, не воевал всерьез. Борьба с приграничным и таежным криминалом не в счет. Впрочем, соловьи-разбойнички тоже не тянут на полноценные военные действия. Помнится, в окрестностях Казани нарвались на шайку рыл в десять. А потом казанскому губернатору пришлось высылать на место стычки солдатскую команду – схоронить банду в полном составе, да из их обнаруженной ухоронки добычу воровскую в город доставить. Да, двадцать лет прошло, а воинские навыки, которые Евгений Васильевич все эти годы постоянно тренировал, никуда не делись. Голова вся седая уже, а силушка по-прежнему богатырская.

К ночи едва успели миновать глухой лес и выбраться на околицу села – Тесово, если верить ландкарте. Которое оно здесь Тесово? Несколько штук в округе насчитал. Да хрен с ними, лишь бы было где на ночь остановиться и перекусить.

– О, да здесь не протолкнуться, – Сергей выглянул в окошко кареты и оценил обстановку – забитую возами площадь между церковью и кабаком, исполнявшим еще и роль деревенской гостиницы. – Никак купчишки до закрытия морского пути успеть хотят. Евгений Васильич, может, пугнуть хозяина, чтоб вам комнату освободил?

– Отставить, – осадил денщика Черкасов. – Я не чванливый, и на сеновале поспать могу.

Хороший парень этот денщик, но молодой еще, да и местными сословными заблуждениями страдает. Сергей Григорьевич Ачкасов, Гришин старший сынок. Вот что значит – не воспитывал его отец. Не успел, погиб в Бесарабской кампании десять лет назад. А матушка – потомственная дворянка – мальчишек уже на свой лад настроила. Теперь перевоспитывать приходится, сурово, по-егерски. Младшего, Сашку, в учебную роту Преображенского полка взяли, а этот в Сибирь по своей воле подался, служить хочет. Ясное дело, там карьера быстрее пойдет, а Сергей честолюбив. Не то, что меньший братец.

– А вон за церковью домик поповский, – глазастый Серега углядел дымок над припорошенной снегом крышей. – Может, туда постучаться? Не оставят же православных за воротами зябнуть.

– Твоя правда, – согласился господин сибирский губернатор. – Крикни Кузьме, чтобы туда правил.

Стылый ветер задувал всерьез, и снег уже звонко скрипел под колесами, пока карета с гербами на дверцах поворачивала в нужную сторону. Надо было еще не устроить ДТП с какой-нибудь телегой, наехало их сюда изрядно.

***

Была немалая вероятность, что гостеприимством сельского батюшки уже кто-то воспользовался, но тут путникам повезло: видимо, пока купцам хватало мест в придорожной гостинице со встроенной функцией кабака. Ведь здесь не деревня – село с церковью, а значит, и гостевой дом большой. У поповских же ворот свежих следов копыт и колес не наблюдалось. Серега выскочил из кареты и, кутаясь в теплый плащ по самые глаза, постучал в ворота.

В ответ забрехала собака. Судя по тому, что ее лай не сопровождался звоном цепи, четвероногий сторож свободно бегал по двору.

– Кто там? – почти сразу послышался грубоватый мужской голос.

– Путники, добрый человек, – прокричал в ответ Сергей. – Едем в Петербург по делу государеву. Пустите переночевать людей православных?

Вместо ответа сквозь подвывания ветра послышались тихое деревянное постукивание и глухой звон металла: кто-то отпер дверь в избу. Затем проскрипел снег под ногами и в калитке открылось маленькое окошко. В нем тут же появилось бородатое лицо. Завидев карету с гербами, которую подсвечивали два фонаря, и помянутых путников, бородач молча отодвинул засов на воротах.

Не прошло и пяти минут, как путешественники стояли на входе в горницу и, трижды перекрестившись, кланялись красному углу со словами: «Господи, помилуй!» – и хозяевам дома, желая им доброго здравия. Старинный русский обычай, который в деревнях и домах священников соблюдали неукоснительно. Семья сельского батюшки встречала их в полном составе – сам поп, симпатичная невысокая женщина лет чуть менее сорока, сын-подросток, две девчонки помладше и малыш годков двух от роду, а за ними позади стоял тот самый бородач – не иначе наемный работник. И все поклонились земно в ответ.

– У нас вечеря, так мы гостям за столом будем рады, – сказал батюшка, как-то странно поглядев на огромную фигуру важного путника в добротном полушубке, из-за которого выглядывал мундир с широким золотым позументом. – Коль вы из Москвы, так и новости знатные привезли.

– И из Москвы, и Казань проезжали, а сами из Тобольска будем, – сказал Черкасов. – Много чего видели, расскажем.

– Отведайте, гости дорогие, – хозяйка смущенно поднесла им свежеиспеченный каравай и соль – тоже старинный обычай, свято хранимый в глубинке.

Что ж, формальности были соблюдены, гости за стол приглашены. Евгений Васильевич приятно удивился тому, что здесь блюли еще один древний обычай: слуги – работник и сморщенная, но шустрая старуха, не иначе нянька – сидели за одним столом с хозяевами, после их детей. Туда же, в конец стола, отправились ужинать и денщик Сергей, и кучер Кузьма. Чины у них невеликие, чтобы рядом с хозяевами сидеть, как сибирский губернатор.

Перекрестившись перед трапезой, все воздали должное хозяйкиной стряпне. Какое-то время только и слышно было, как стучат ложки. А когда миски опустели, первым заговорил, как водится, хозяин дома.

– Да не прогневается мой высокородный гость, – сказал он. – Однако же сказано было, будто вы из Тобольска едете. Стало быть, дорога выпала дальняя, много повидали. Не расскажете ли нам что-то интересное?

Черкасов, услышав это, невольно напрягся, и вовсе не из-за вопроса батюшки. Просто слово «дорога» тот произнес как немец – «тарога». Едва слышен был тот акцент, но рассказал о говорившем многое. По нынешним временам на Руси полным-полно православных немцев, но что-то они не рвутся в священство. А этот, видите ли, здешний поп. Любопытно было бы послушать его историю, но не гость хозяина расспрашивает, а наоборот.

– По весне выехали, только нынче под Петербургом очутились, – кивнул Евгений Васильевич. – Как через Волгу переправлялись, то целую книгу написать можно.

– Лихих людей не встречали?

– Встречали, – Черкасов усмехнулся так, что дальнейших расспросов на эту тему не последовало.

– А что в Москве слышно?

Пока Евгений Васильевич неспешно рассказывал о делах в старой столице, обе стороны пристально наблюдали друг за другом. На лице батюшки – мужчины годков под полста, с седыми волосами и бородой, еще хранившими следы былой блондинистости – в какой-то момент начало явственно читаться узнавание. Этот человек его когда-то точно видел и запомнил. А вот в памяти самого Черкасова это лицо не особо задержалось. Значит, если и встречались, то мимолетно. Может быть, даже во время военных действий. Мало ли вокруг немцев вертелось.

Или шведов.

С этой публикой плотно пересекаться ему доводилось, аж в трех локациях: Полтава, Харьков, Тобольск. С первой все ясно. На второй пришлось под честное слово вооружить пленных шведов под началом Рёншельта и вместе отражать атаки крымского хана Девлет-Герая. А в Тобольске уже едва ли не треть города населена шведами и их семействами. Эти пожелали сменить подданство и забрать жен с детишками на новое место жительства. А земли и возможностей в Сибири столько, что в Швеции такого и не снилось никому. Относительную безопасность же организовал им господин губернатор – в том числе и убедив часть шведов перейти на русскую военную службу. Вместе город строили – с театром, торговыми пассажами и отличной дорогой – вместе его защищали от набега джунгар. Вместе и китайских контрабандистов к порядку призвали, вынудив легализоваться и платить вполне вменяемых размеров пошлину. Нашлись среди бывших пленных и опытные горные инженеры, аж двое. Теперь они уважаемые и богатые люди, вторые после Демидовых и Строгановых на Урале, а все благодаря протекции сибирского губернатора… Но конкретно этого батюшку Евгений Васильевич припомнить не мог. А значит, тот точно не из шведов, которые, отработав положенное в Тобольске, решили добираться на родину своими силами. Тех он знал чуть ли не поименно.

Значит, либо под Полтавой друг против друга воевали, либо в Харькове вместе против татар. Впрочем, одно не исключало другого. Видимо, бывший каролинер воспользовался милостью Петра и отправился домой сразу после той баталии. Пешком, через всю Россию. Да так, собственно, и не дошел, остался здесь, и не просто мастеровым, а целым священником, причем православным. Как говорили в далеком будущем: «Вот это поворот!»

Слово за слово, и застольная беседа протянулась часов до девяти или около того. Демонстрировать свои старые добрые, верой и правдой отслужившие более четверти века часы с автоподзаводом Евгений не стал, ориентировался приблизительно. Наконец батюшка велел работнику разместить сопровождающих проезжего господина в теплых сенях, а знатному путешественнику велел постелить на широкой лавке близ печи – на самом почетном месте. Семейство же намеревалось размещаться на печке и полатях. Однако хозяин, спровадив супругу и детей спать, вдруг заговорщически подмигнул гостю и достал откуда-то из-под лавки бутылку с чистейшей, как слеза, жидкостью.

– Никак искушаешь, отче? – усмехнулся Евгений Васильевич.

– Не согрешишь – не покаешься, – батюшка весело улыбнулся.

– Здесь уж пристрастился, или еще на родине согревался таким манером? – подмигнул ему гость, переходя на шведский язык.

– Я уж думал, не узнаете, ваше превосходительство, – хмыкнул святой отец, наливая путешественнику и себе ровнехонько под самый краешек рюмочки. Апраксинское стекло в последнее время стало ничуть не хуже европейского, а граненые рюмашки на ножках что-то дорогому гостю да напомнили. – Помнится, вы в Харькове по-шведски еще не говорили.

– В Тобольске наверстал, – гость принял рюмочку. – Ну, за что выпьем, отче?

– А за встречу, – предложил батюшка. – Коли Господь свел через двадцать лет, значит, ему сие за какой-то надобностью было, – добавил он по-русски.

Выпили – «зелено вино» весьма крепко оказалось, аж слезу вышибло из обоих.

– Причастились ради встречи, и будет, – сказал хозяин дома, продышавшись. – То матушка Матрёна делает. Поначалу старалась ради того, чтоб я в кабак не ходил питием грешить, а нынче ради гостей. Винишка не держим, больно дорого, да и опять же грешно, – добавил он со смешком.

– Что ж за судьба тебя сюда привела, солдат? – Евгений Васильевич снова перешел на шведский. – Сколько я с вашим братом ни общался в Тобольске, случая такого не было, чтобы швед православным священником стал. Переходили в православие – да, а чтоб священство и приход на себя принять…

Батюшка поглядел наверх – на печку и полати. Домашние уже разместились там, постепенно стихала возня детей.

– Матушка шведского языка не разумеет, – усмехнулся он. – Понятия не имею, в чем дело. Дети на двух языках свободно говорят, а она за столько лет не постигла… Даже не знаю, с чего и начать рассказ, коль вам интересна моя история.

– Начинать надобно сначала, – сказал гость.

– Вот и думаю, где оно, с чего все пошло…

За окном тихо подвывал поднявшийся в ночь ветер. Рама в поповском доме была оснащена не старым мутным стеклишком и не бычьим пузырем, как в бедных крестьянских избах, а светлым и чистым двойным стеклом. Не иначе местной выделки, здесь и один из заводов неподалеку… На скамью рядом с батюшкой вспрыгнул упитанный, пушистый, полосатый котище самого серьезного вида и принялся с оглушительным урчанием тереться о бок хозяина.

– Пожалуй, все под Полтавой и началось, господин губернатор… – начал батюшка, глядя куда-то вдаль – за окно. Или в собственное прошлое.

***

Историй, которые бы начинались точно так же, за последние два десятка лет Евгений Васильевич наслушался вдоволь.

Да, поскребя память, он выудил из ее глубин лицо шведского солдата. Парень был из тех, кого в плен его брали не на поле сражения и не вместе с королем, когда тот попытался прорваться на дорогу к Переволочной. Повязали его копорцы – те самые, что разбили шведский заградительный отряд, охранявший армейскую казну Карла Двенадцатого.

– Помню офицера, – батюшка говорил негромко, чтобы не перебудить домочадцев. – Молодой совсем, но дрался как чёрт – прости, Господи. Уже после узнал, что то была ваша младшая сестра. Ох и удивился же. Подумал – каковы в деле русские солдаты, если даже дамы так сражаются?.. С нею нынче все благополучно?

– Если ты о ее назначении вице-канцлером, то да, у Кати все в порядке, – Евгений усмехнулся в усы.

– Хорошая карьера, – согласился святой отец. – Особенно для знатной дамы. Ну, так вот, что дальше было, до самого конца битвы под Харьковом, вы и без меня знаете. Тогда государь Петр Алексеевич милость к нам явил. Мол, кто желает, может взять подорожную и отправляться домой, хоть денег в дорогу и не даст – самому, мол, не хватает. Многие на землю польстились, пошли с вами в Тобольск. Слышал, будто довольны были наделами, кто-то даже семьи из Швеции выписал… А я решил тогда: лучше побираться, но вернуться домой.

– Ждали тебя там?

– Мать.

– Тогда понятно. Я бы тоже рискнул и пошел пешком. А что ж не дошел?

– Была причина…

…Казалось, что этот человек счастлив просто поговорить на родном языке – том самом, на котором произнес первые в своей жизни слова, на котором его мать пела колыбельные.

– По пути работу спрашивали, питались тем, что зарабатывали своим трудом, – говорил он. – Руки вроде откуда положено растут, не голодали. Так от деревни к деревне и шли с товарищами, а было нас четверо. Бывало, приходилось задерживаться – в городах на стройки нанимались, а это не на один день. Словом, пока до Новгорода дотопали, год миновал. Зима, работы хорошей нет, деньги к концу подходят. Повезло прибиться на постоялый двор служить за еду и кров. Думали, перезимуем и двинем дальше. Стали письма домой писать – близко уже, почту часто возят. Словом, к февралю трое из нас уже ответы от своих получили, а мое письмо как в воду кануло.

Тихо треснул фитилек свечи, заставив рассказчика на миг умолкнуть.

– Весной мы намеревались до Выборга идти, – заговорив, он произнес название на шведский лад – «Виборг». – Сделали как задумывали, однако по дороге меня лихорадка скрутила. Сколько провалялся, не помню. Очнулся на этом самом подворье, а спутники мои давно ушли… Прежний батюшка, отец Андриан, меня и выходил… царство ему небесное, преставился четыре года тому, – добавил он, истово перекрестившись.

– Как же так вышло, что ты его место воспринял?

– А вот так и вышло, что православие принял, на его дочке женился и приход унаследовал.

– Вот прямо сходу? – усмехнулся Евгений Васильевич. – Такие дела с кондачка не делаются, святой отче. Слабо верится, что всё так гладко прошло, как ты сказал.

– Тогда надо бы ещё по одной выпить. Уж приму грех на душу.

– И закусить, – кивнул гость. – Самое то для задушевной беседы.

– Скорей уж для исповеди…

Накатили, закусили крепкое питьё. На этот раз настоечка не ударила так сильно, а под тепло, разошедшееся по жилам, и разговор пошёл живее.

– А всё началось, когда я уже поправился, – батюшка снова перешёл на родной ему шведский язык. – Те медяки, что лежали в моём кошельке, вряд ли заинтересовали бы даже самого непритязательного вора, а жить на что-то надо было. Доброго человека обременять счёл недостойным. Стал просить отца Андриана узнать, не нужен ли кому работник. Он и устроил меня на постоялый двор – проезжим купцам телеги ладить. Платили неплохо, так что надеялся за месяц собрать денег на дорогу до дома. И тут хозяин постоялого двора возьми и спроси меня: «Что это батюшка к тебе зело добр?» Меня это удивило, а хозяин добавил: мол, ты швед, а у батюшки ваши единственного сына убили под Нарвой. По доброй воле в солдаты записался, когда государь указ издал, мол, доля поповского сына его не прельщала… «Ты там тоже был?» - спросил меня этот добрый человек. «Нет, - говорю, - не был»… Я солгал ему, господин губернатор. Солгал… Я был под Нарвой.

– Тогда и подумал – не ты ли своего благодетеля сына лишил? – негромко спросил Евгений.

– И такое могло случиться, – кивнул батюшка. – Вы ведь знаете, каково это, когда штыковой бой идёт. Солдаты врага все на одно лицо. Да и снег тогда шёл, когда мы нежданно подобрались и атаковали, некогда было присматриваться… Потому и не нашёл семейного сходства с отцом Андрианом ни в ком, кого тогда убил. Но к батюшке пришёл и повинился… иначе не смог бы себя потом человеком считать.

– А он что?

– А он мне и сказал слова, которые я и на смертном одре не забуду, – нынешний хозяин дома взял чищеное пёрышко зелёного лука, поданного к столу в качестве элемента гарнира, и задумчиво захрустел. Ящик с землёй, где хозяйка выращивала зелень – по шведскому обычаю, надо же – стоял у окошка. – Мол, Бог нам заповедал прощать, и я тебя прощаю. Но вот ты сам себе своих грехов никогда не простишь. А значит, жива, мол, твоя совесть… Знаете, ваше превосходительство, как нас пасторы наставляли перед Русским походом? «Вы идёте в землю варваров, не являющихся христианами и не принадлежащих к роду человеческому, а значит, на них не распространяются людские и божьи законы». Кого-то это коробило, кого-то – нет. Меня – нет, не коробило… И вы знаете, что бывало там, где проходила наша армия.

– Да уж, насмотрелся.

– Тогда понимаете, что я почувствовал, когда уразумел, что отец Андриан говорил не гибели сына… Я ведь ещё в Харькове, когда вы сумели поднять нас, шведов, на защиту русского города, ощутил, что мои прежние убеждения тают, будто снег под весенним солнцем. Но продолжал держаться, считая их связью с родной страной. А здесь – словно лёд под ногами треснул и расселся… Нас учили, что, если враг тебя прощает, значит, он слабак и не достоин человеческого отношения. Но отец Андриан показал мне, что такое истинно христианское милосердие – когда лечил меня, прекрасно зная, кто убил его сына и что творила наша армия на русской земле. Всю ночь не спал, мучился. Вспоминал. Единственное, за что не было стыдно – это годы в родном доме и… оборона Харькова. Наутро, в воскресенье, я пришёл на службу в храм. Думал, что меня как лютеранина вытолкают за дверь, но нет – люди косились, конечно, однако не гнали. А когда отец Андриан завершил службу – вот тогда и пал я на колени, моля о крещении.

– Вроде бы лютеран у нас не крестят, проводят обряд присоединения. Но могу ошибаться, – произнес Евгений, когда рассказчик сделал паузу.

– Отец Андриан сделал по моей просьбе – крестил, – сказал батюшка. – Для меня то было важно, и он сие знал. Был я Эриком, стал Павлом.

– А отец Андриан знал, что делал, когда тебя таким именем крестил, – хмыкнул гость. – Тот апостол тоже поначалу был ярым гонителем христиан, но потом случилось чудо, и он одумался.

– Я тогда о том же подумал, и был батюшке весьма благодарен. Ну, а далее интересного мало. Матрёне я и до того нравился, она мне тоже, а теперь я мог к ней свататься. Так и сделал. После отец Андриан меня в семинарию отправил: учись, мол, что за поп, ежели Слово Божие прочесть не можешь. Голова на плечах есть, науку осилил. По воскресеньям детишек в школе грамоте и счёту обучал. А четыре года назад унаследовал приход… Вот и всё, господин губернатор.

– Мать так и не отозвалась?

– Отозвалась, в тот год ближе к осени письмо пришло. Уговорил её сюда перебраться. Православие она не приняла и меня при случае шпыняла, что не просто веру переменил, а и священником стал. Но жену мою приняла и внуков нянчила. И года ещё не прошло, как преставилась, – батюшка снова перекрестился. – А я сам… Соотечественники наверняка бы меня не поняли. Но я счёл, что вся моя жизнь с того мига и до последнего вздоха принадлежит Богу. Я ему задолжал, а такие долги не деньгами выплачивают.

– Верно рассудил, – кивнул Евгений Васильевич. – В моей жизни тоже был момент, когда я понял, что задолжал. По сей день отдаю и, видать, детям-внукам завещаю.

– Тогда неудивительно, что вы меня правильно поняли, – батюшка счёл разумным не выспрашивать, в чём таком заключался долг его гостя перед Всевышним. – Да и кто знает, может, в том и состоит смысл жизни – в осознании сего долга?

– Ну, отче, здесь не стоит пускаться в философские рассуждения, а то Бог знает, до чего договоримся – особенно под «зелено вино», – усмехнулся Евгений.

– Ещё по чарочке?

– Не стоит, отче. Мне завтра в путь, а тебе службу в храме служить. На амвон надобно восходить, а не восползать, – добавил гость с юмором.

– И то верно, – батюшка тихо, в кулак, хохотнул. – Ну, ваше превосходительство, доброй вам ночи.

– И тебе того же, отче…

***

…Давно уже разматывалась за каретой белая искрящаяся лента заснеженной дороги. Выехали ещё до рассвета, убедившись, что ветер улёгся, а сейчас при взгляде за забранное гранёным по краям стеклом окошко приходилось зажмуриваться от сияния отражённого от снега солнечного света.

До Петербурга оставалось всего ничего; если не случится непредвиденного, то ещё пара дней размеренного пути. Серёга углубился в чтение и правку своих записей, а Евгений Васильевич думал о том, что услышал от батюшки села Тесово напоследок.

«Душа моя – храм, а жизнь моя – богослужение в оном».

Этот швед был поистине уникален. Из всех, кого приходилось знать, он один сумел понять, что именно натворил, и найти в себе силы хоть как-то исправить содеянное. Отбросить комплекс «юберменша» и уразуметь истинный смысл библейского выражения: «Нет пред Богом ни эллина, ни иудея».

Но проблема в том, что он действительно такой один. Уникум. Его поступок для обычного шведа или немца выглядел полным безумием, хотя полностью укладывался в библейскую канву. И в этом заключалась причина тревог у человека, имевшего полное представление о возможном варианте будущего на три сотни лет вперёд.

«Поймут ли они это хоть когда-нибудь? Или и здесь до самого конца так и останутся суперэгоистами с характером великосветской стервозины?»

Рассудить могло только будущее, которого Евгений Васильевич не знал. А значит, стоило пока оставить эти размышления и сосредоточиться на будущей встрече с дражайшими родственниками. Он их без всяких преувеличений любил, по-настоящему, но политика и экономика всё-таки будут главными темами за столом.

В этом варианте они, худо-бедно, но могли на то будущее повлиять.