Идейно-политическое воспитание советских людей всегда являлось и является предметом особой заботы нашей партии. Значение его несоизмеримо возросло сейчас, в период развернутого строительства нового общества.

Выполняя это указание, партийные организации Челябинска неустанно повышают уровень массово-политической работы среди населения, стремятся подчинить все ее содержание решению задач, выдвигаемых жизнью, сегодняшним днем.

Одним из важнейших участков идеологической работы является атеистическое воспитание. Ему принадлежит важная роль в процессе формирования коммунистического мировоззрения трудящихся. За последнее время в области постановки атеистического воспитания в Челябинске произошли заметные сдвиги. Более предметный, целеустремленный характер стала носить антирелигиозная пропаганда, увеличилось количество лекций на атеистические темы. Если, например, в Центральном районе в 1965 году всего было прочитано 132 лекции, то в течение только первого полугодия 1966 года — 127. Всего в городе за 6 месяцев 1966 года прочитано около 2800 лекций. Более многочисленным стал отряд лекторов-атеистов. Еще недавно в состав научно-атеистической секции общества «Знание» Центрального района входило 7 лекторов, сейчас их здесь насчитывается 42. Аналогичная картина наблюдается в секциях общества Советского и Ленинского районов. Окрепла связь агитаторов с верующими. Агитаторы стали чаще встречаться с ними, проводить среди них индивидуальные беседы. Активное участие в антирелигиозной пропаганде принимают коммунисты, работающие на заводе им. Орджоникидзе — начальник технического бюро цеха т. Егоров, сменный мастер т. Григорьев, начальник депо т. Сорокин и другие.

Усилили внимание к атеистическому воспитанию трудящихся культурно-просветительные учреждения города. Большой популярностью у посетителей Дворца культуры завода им. Орджоникидзе пользуется кинолекторий «Правда о религии». Здесь можно получить исчерпывающий ответ по тому или иному вопросу. Во Дворце культуры кузнечно-прессового завода создан «Клуб атеистов». Члены его систематически организуют лекции и тематические вечера. Устный журнал «Свет и тьма» занял прочное место среди мероприятий, проводимых во Дворце культуры трубопрокатчиков.

Однако не дремлют и церковники, представители различных сект. Еще до сих пор они оказывают свое тлетворное влияние на некоторых, главным образом отсталых людей, цепко держат их в своих руках. Особое внимание обращается ими на молодежь и детей. Это не случайно. Как признал один из баптистских проповедников в Челябинске Долотов, «религия без детей умрет». Сказано коротко, но метко.

Действуют церковники тонко и хитро. Стремясь окутать молодежь религиозным дурманом, они усиленно привлекают школьников, юношей и девушек в храмы и на молельные собрания, организуют религиозные школы, детские хоры, различные кружки. Они устраивают детские елки, праздники урожая, которые носят сугубо религиозный характер. На все это нельзя закрывать глаза, ошибочно полагая, что весь уклад нашей жизни способствует воспитанию подрастающего поколения в духе атеизма.

Большинство советских людей навсегда порвало с религией. Они заботливо прививают молодежи научно-материалистические взгляды, решая вопросы воспитания вместе с педагогами школ. И как правило, дети таких родителей вырастают физически здоровыми, высоконравственными, сознательными гражданами. Вместе с тем, следует помнить, что известная часть родителей, еще не отрешившись от религии, стремится приобщить к ней своих детей. Не допустить этого — долг учителей, пионерских и комсомольских организаций. Нужно знать те семьи, где ребята подвергаются религиозному влиянию, проводить в этих семьях индивидуальную работу атеистического характера, умело вовлекать членов таких семей к участию в общественной жизни. Необходимо, чтобы антирелигиозная работа в школе носила боевой, наступательный характер. В свое время Н. К. Крупская отмечала, что этой работе не должны быть присущи официальщина и принуждение, иначе можно добиться прямо противоположных результатов: как раньше принудительное религиозное воспитание убивало всякую религиозность, так и принудительная в отношении детей антирелигиозность может породить стремление к религиозности[1]. Школа призвана оказывать большое влияние на все содержание семейного воспитания. Она не может считать выполненной свою задачу до тех пор, пока ее питомцы не станут носителями воинствующего атеизма.

Сейчас в Челябинске насчитывается немало школ, где накоплен богатый опыт постановки атеистической работы с учащимися и родителями. В школе № 47, например, нет ни одного верующего учащегося, хотя родители некоторых из них и придерживаются религиозных взглядов.

Интересы дальнейшего усиления пропаганды научного атеизма требуют постоянного совершенствования ее форм и методов. Немаловажная роль здесь принадлежит литературе. Но, к сожалению, книг и брошюр по вопросам атеизма, в частности по вопросам атеистического воспитания подрастающего поколения, издается еще крайне мало. Между тем, как показывает жизнь, потребность в них исключительно велика. В свете этого известный интерес представляет брошюра преподавателя школы № 47 г. Челябинска П. Г. Саклакова «Лиходеи». Написанная в виде очерков и зарисовок, она содержит интересные примеры, запоминающиеся факты, взятые автором из своей педагогической и лекторской практики. Это делает брошюру полезной и познавательной для старшеклассников, учителей, верующих и неверующих родителей. Принесет брошюра пользу и пропагандисту, работающему среди верующих. Познакомившись с ней, каждый, кто участвует в антирелигиозной пропаганде, сделает для себя вывод, насколько важно воспитывать наших детей материалистами, стойкими борцами против религии, как необходимо придать всему учебно-воспитательному процессу в школе ярко выраженную атеистическую направленность. Но нельзя забывать и того, что борьба, которая ведется с религией — это борьба идейная. Всякие административные меры, оскорбление религиозного чувства верующих, здесь недопустимы. Нужно помнить, что наши законы строго охраняют права верующих. Оскорбление чувств верующих, всякого рода дискриминация их преследуется в уголовном порядке.

Необходимо систематически вести широкую научно-атеистическую пропаганду, терпеливо разъяснять несостоятельность религиозных верований, возникших в прошлом на почве придавленности людей стихийными силами природы и социальным гнетом из-за незнания истинных причин природных и общественных явлений.

Атеистическая работа с детьми — дело сложное, ответственное. Она требует умения, научных доказательств. Выработать у наших детей материалистическое мировоззрение; — почетная задача каждого учителя, комсомольского работника. Брошюра П. Г. Саклакова окажет им в этом известную помощь.

Дождь хлестал в оконные стекла, все было затянуто непроницаемой мглой. Ноябрьский вечер смотрел холодно и неуютно. Семья Недопекиных сидела за столом. Отца опять не дождались, настроение у всех подавленное.

Первой нарушила молчание Лена. Отодвинув в сторону тарелку, она подняла свои синие, как васильки, глаза и спросила мать:

— Мама, когда же ты разрешишь мне вступить в пионеры, ведь я уже в шестом классе? Разве я хуже своих товарищей?

Разговор на эту тему в семье Недопекиных не новый, и каждый раз суеверная мать отвечала решительно: «Нет, пионеркой ты не будешь».

Пока Лена училась в младших классах, она терпеливо вместе с матерью ходила в церковь, покорно молилась. Но чем старше становилась девочка, тем более тягости ным было для нее посещение церкви.

— Ну скажи, мама, почему ты против моего вступления в пионеры, — спрашивала Лена, заливаясь слезами.

Вот и сейчас серые поблекшие глаза Прасковьи Матвеевны смотрели на дочь сурово.

— Пока жива, не бывать этому. Не будет тебе счастья, если нарушишь мой запрет, на все воля божья.

Такие бессмысленные ответы Лене приходилось слышать часто. На этот раз ответ, казалось, не произвел на нее никакого впечатления.

— Послушай, мама, и не сердись. Ты говоришь, что «на все воля божья». Значит, если отец стал пить, ходить к другой женщине, то это тоже по воле божьей?

— Не богохульствуй, безбожница! — зло оборвала Прасковья Матвеевна. Яростно ударив кулаком по столу, она вышла из комнаты.

Лена укоризненно посмотрела на брата Андрея. В юношеские годы у него тоже вспыхивали ссоры с матерью и тоже на религиозной почве. Взгляды и убеждения Андрея, конечно, расходились со взглядами отсталой женщины. Однако, не желая расстраивать мать, он не вступал с ней в споры и пререкания. Так было и в тот день, когда произошел конфликт между матерью и дочерью. Оставшись с сестрой наедине, Андрей начал упрекать ее за то, что из-за пионерского галстука не следовало бы тревожить мать. Лена горячо доказывала, что брат не прав. В душе он и сам понимал это, но практически ничем помочь сестре не мог.

Против воли матери Лена все же вступила в пионеры. Взволнованная после дружинного сбора она возвращалась домой вместе со своей подругой Таней. Густыми хлопьями падал мокрый снег. Но Лена даже не заметила, как пряди светлых волос, выбившиеся из-под голубой шапочки, прилипли к щекам. Вот и показался знакомый дом. На сердце стало тяжело и тоскливо. Словно поняв мысли подруги, Таня сказала:

— Слушай, Лена, если мать будет ругать, приходи к нам. А может, тебе лучше снять галстук, в школе снова повяжешь?

— Что, ты, Таня, ведь это же будет обман.

— Никакого тут обмана и нет, — горячо возражала девочка. — С матерью разговаривала? Согласия просила? Как видишь, твоя совесть чиста.

Но Лена думала иначе.

— Нет, Таня, я не согласна с тобой. Ты пойми: настоящие пионеры не должны снимать галстук, это трусливо и нечестно. — И, посмотрев в лицо подруги, спросила:

— Интересно, а как бы ты поступила на моем месте?

Что могла Таня ответить Лене? У Тани совсем другие родители. Отец — член бригады коммунистического труда, его портрет украшает Доску почета. Примерная труженица и мать Анна Николаевна, фрезеровщица. Хорошая у них семья. Могла ли знать Таня, «как бы она поступила»?

— Не знаю, Лена, честно говорю, не знаю, — и это была правда.

У подъезда подруги расстались. Лена не сняла галстука и не пошла к Тане. Она еще долго стояла в раздумье около дверей своей квартиры, прислушиваясь к биению сердца. Казалось, оно вот-вот выскочит. Стало совсем темно, как бывает перед грозой. Страшно иногда становится от этого, и как хочется в такие минуты почувствовать отцовскую ласку и доброе слово матери.

Прасковья Матвеевна стояла перед мрачной иконой и усердно молилась. Она не слышала, как в комнату вошла дочь.

Лена безмолвно смотрела на поседевшую голову матери, на ее вздрагивающие плечи, отчетливо слышала ее молитвенные заклинания. Раньше в своих молитвах мать просила бога и святых о царствии небесном, о спасении души. Сейчас же она обращалась к богу помочь ей отрезвить мужа, раба божьего Егора, и вернуть его в семью от злодейки Палашки. Еще умоляла какого-то Наума наставить дочь Елену на путь правильный. Кто такой чудодейственный Наум, девочка не знала. Напрягая мысль, она перебирала в своей памяти всех соседей по квартире, родственников, имена учителей, но это имя не было ей знакомо. Правда, слышала она про Наумова, бывшего директора швейной мастерской. Но одно дело фамилия, другое — имя. Этого самого Наумова сняли с работы за пьянство. Как же в своих молитвах мать могла обращаться к нему? Нет, тут что-то не так. Скорее всего это какой-нибудь святой, мало ли их, решила Лена. Стало досадно за мать. В самом деле, разве в школе не учат уму-разуму, разве вступление в пионеры плохое дело? Ведь пионерские галстуки носили замечательные советские космонавты, известные ученые. И причем тут бог с Наумом?

Размышляя обо всем этом, Лена решила, что мать в конце концов примирится с ее вступлением в пионеры, и тогда с ней можно будет обо всем спокойно поговорить — о бесплодном молении об отце, который продолжает пить и делит зарплату с Палашкой, о Науме и о многом другом. От такой мысли глаза девочки стали как бы светлее, полегчало на сердце. Лена кашлянула. Прасковья тревожно оглянулась. Увидев на груди дочери красный галстук, она пришла в ужас. Дряблое лицо исказила гримаса гнева.

— Не угомонилась, окаянная душенька, сбрось сейчас же этот наряд или уходи вон! — набросилась мать.

Страшная тоска охватила девочку. До сих пор ей внушали, что верующие люди — смирные, терпеливые. Оказывается, это не совсем так. Что могла сделать плохого дочь родной матери? Почему она так несправедлива к ней? Значит, вера в бога для нее дороже родной дочери, если она выгоняет ее из дома. Значит, мать действует по воле божьей? Неужели бог такой жестокий? В этот момент вспомнились Лене Павлик Морозов, другие пионеры-герои, о которых рассказывали в школе.

— Мама, родная, никуда я не уйду от тебя.

Но фанатичная женщина оказалась неумолимой. Потеряв рассудок, она схватила ножницы и набросилась на дочь, чтобы разрезать красный галстук.

— Не тронь! Галстук все равно не сниму! — Вырвавшись из рук матери, Лена выбежала на улицу. Прасковья кое-как добрела до своей кровати и прилегла. Она лежала не двигаясь, словно окаменевшая.

Наступила ночь. Похолодало. Снег все падал и падал, застилая землю белым покрывалом. Поздно вернулся домой в эту ночь Егор — муж Прасковьи. Будучи пьяным, он, как и обычно, сидя заснул на сундуке.

А на следующее утро (было воскресенье), как только кончилась обедня, соседская старушка Агния Евстигнеевна подошла к дьякону Сергею и шепотом сказала:

— В доме Недопекиных беда. Прасковья вроде бы при смерти, пособоровать бы надо, дочка сбежала, а сам выпимши, непутевый он, Егор-то, может и похоронить жену-то без отпевания. Надо что-то делать теперь же.

Молодой дьякон безучастно выслушал старуху.

— Больно ты прыткая. Теперь же!

Однако отцу Ипатию стало известно о случившемся. Он явился в дом к Недопекиным. Прасковья Матвеевна бледная, со впалыми глазами, сидела у стола. «Уж не наврала ли эта Агния, дура старая», — мелькнула в голове у попа. Но отступать было поздно. Прасковья свободно поднялась и подала стул священнику, а сама стала в уголок, поджав одной рукой подбородок. Егор Осипович сидел на своем привычном месте, дымя папироской. Странный это был человек. Таких людей у нас становится все меньше, но они пока есть, и о них приходится говорить.

Когда-то Егор жил в деревне, работал в колхозе. Однако ему здесь не понравилось, и он переехал с женой в город. Учиться не захотел, кое-как занимался слесарным делом и был доволен. Его ничего не интересовало, на все он смотрел безразлично, никогда ни о чем не имел твердого мнения. Дома Егор вел себя словно посторонний. Семейные дела, религиозность жены, ее ссоры с дочерью не касались этого человека. Если к Недопекиным заходили люди, Егор чувствовал себя неловко, уклонялся от беседы и наконец незаметно исчезал. Пристрастие к водке, пьяные разгулы, словно червь, подтачивали семейную жизнь. Прасковья в отчаянии обратилась к богу, зачастила в церковь. Женщину стал навещать священник, на квартире у нее начали собираться старухи.

Прасковья не удивилась внезапному появлению отца Ипатия и на этот раз. Больше того, внутренне она даже была довольна: батюшка, конечно, утешит божьим словом, посоветует, что делать. Вместе с Ипатием пришли две пожилые соседки и Агния. Все они приложились к руке батюшки. Хозяйка пригласила гостей к столу. Егор, насупившись, сидел на сундуке, не зная, куда девать себя. Жена шепнула ему на ухо: «Чего сидишь, истукан, поговори хоть с людьми, медведь!» Подавая на стол, Прасковья с горечью сказала:

— Видно, не умели мы жить, бог наказал за грехи… Одна дочь — и та отбилась от рук. Рассудите нас, отец-батюшка, как быть дальше, ума не приложу. Вчера чуть не скончалась от горя.

— Испытание бог посылает нам за грехи. Терпеть надо, молиться, без молитвы нет истинной веры, а без веры человек пропащий, — проговорил Ипатий, осеняя себя крестным знаменьем.

— Не забываю я господа, каждый день усердствую, и за себя и за своих чад молюсь, да, видно, не доходит моя молитва до бога, — сокрушенно ответила Прасковья и тоже перекрестилась.

Священник уже не слушал жалобы рабы божьей Прасковьи. Выпив стакан красного вина, он аппетитно закусывал карасем и капустой на постном масле. Потом Недопекина стала разливать чай. В этот момент послышался стук в дверь. Вошла женщина. Сидевшие за столом обернулись. Гость провел рукой по бороде, стряхнул с коленей крошки и вопросительно посмотрел на хозяйку дома. Прасковья поняла, о чем тревожится Ипатий. Она и сама в замешательстве — пришла учительница, и теперь, конечно, могут подумать, что и батюшка причастен к тому, почему Лена ушла из дома. «Ну, что ж, будь что будет, не гнать же человека взапят», — решила Прасковья.

— Проходите, пожалуйста, вы, наверное, насчет Лены пришли?

— Да, вы угадали, где же она у вас? — спросила учительница.

— Я бы тоже хотела знать об этом.

— Позвольте, я вас не понимаю?

— Нечего тут понимать, сбежала. Как нацепила галстук, сразу и хвост винтом.

— И вы, мать, говорите такую глупость о своем родном ребенке! Ваша дочка никуда не сбежала, она не из таких, учится Лена в моем классе. Пришла я к вам, если не помешала, поговорить по-хорошему, спокойно побеседовать. Давайте разберемся, что тут у вас вчера произошло.

Прасковья решилась на разговор. Такого же мнения был и отец Ипатий.

— Да, как вас… — обратился он к учительнице, — раздевайтесь и садитесь с нами, мирно, богоугодно потолкуем за трапезой. — На лице батюшки появилась улыбка, говорил он тихим, елейным голосом.

Любовь Степановна Соколова сняла пальто. Этой женщине никто не поручал в выходные дни посещать квартиры своих учеников. В семью Недопекиных она пришла сегодня, повинуясь чувству долга. Ее не интересовало, насколько искренним было приглашение Ипатия сесть за стол. Главное, что представился подходящий случай поговорить в семье верующих начистоту, да еще в присутствии их авторитета — представителя церкви.

— Что ж, в хорошей компании почему не побыть, — улыбаясь, сказала Любовь Степановна и села. Минуты две сидели молча. Старухи и поп искоса поглядывали на неожиданную гостью. Егор Осипович отошел к двери и задымил папиросой.

— Ну, что ж вы, люди добрые, молчите, ведь мы не на похоронах? Отец духовный, раз нам довелось с вами встретиться, давайте за трапезой и поговорим! — нарушила молчание учительница.

— Можно сказать и похороны, — с горечью произнесла Прасковья. — Не умели мы, видно, грешные, жить, одна дочь была, да и ту не удержали, не помог бог, сбежала.

— Бог тут ни при чем, — заметила Соколова и, посмотрев на хозяина, осторожно спросила:

— А отец разве не беспокоится?

— Отец — хуже чужого. Вот все вы пришли по одному, видать, делу, дочкой интересуетесь, а ему трынь-трава. Даже в милицию не заявил, а сама я еле на ногах держусь.

— Да, Прасковья Матвеевна, все интересуются Леной, это вы верно говорите. Что же делать-то будем? Общественность требует устроить вашу дочь в интернат.

Недопекина, сурово посмотрев на Любовь Степановну, сказала:

— Этого еще не хватало, не нищие, прокормим.

Но в таком, казалось, уверенном ответе, Прасковья не обрела успокоения. Жилистые руки заметно тряслись, еще отчетливее стали видны морщины на бледном лице.

— Дело не в том, что прокормите, речь идет о правильном воспитании человека. А об этом обязаны заботиться и вы, и школа, — спокойно ответила учительница.

— Поздно меня учить, а ребенка никому не отдам.

— Позвольте, вы же сами заявили дочери, чтобы она убиралась вон, если не снимет пионерский галстук!

Прасковья не знала, что ответить. Слушал этот разговор и Егор. Видимо, в нем заговорила совесть. И он сказал такое, что обозлило Прасковью.

— Я тоже малограмотный, а в бога и черта не верю, работаю слесарем и жизнью вполне доволен.

— Бесстыжий! — яростно возразила жена. — Не пил бы да не таскался по чужим бабам, может, и не случилось бы такого греха в семье.

— Перестань, сама-то тоже хороша, извела ребенка! — пытался возразить Егор.

— Не тебе говорить про это! — не унималась Прасковья.

В этот момент Егор Осипович мысленно осуждал себя. В самом деле, ведь это по его вине Прасковья, мастерица-швея, оставила работу, не вошла в рабочий коллектив, отгородилась от него четырьмя стенами. Шли годы. Незаметно подкрадывалась старость. Давно в доме не слышно бойкого стрекота швейной машины. Забытая мужем осталась одна, со своими мыслями Прасковья.

Горькую, но справедливую правду услышал от жены Егор. Ему стало не по себе.

— Довольно, мать, не будем упрекать друг друга, оба мы не правы, не умели жить по правде. — В голосе его чувствовалось раскаяние.

Стало тихо. Отец Ипатий и старушки, тяжело вздыхая, крестились. Первой нарушила молчание Любовь Степановна.

— Конечно, Егор Осипович нехорошо повел себя, забыл, что он глава семьи. Человек пожилой, рабочий, я думаю, он поймет свою ошибку.

— Бог милостив, простит ему все его грехи, — вмешался в разговор отец Ипатий.

— О боге поговорим потом, позаботимся сначала о людях, — ответила Соколова. В этих словах божий наставник усмотрел вызов. Он косо поглядел на Любовь Степановну, что-то шепнул старухам. Учительница между тем успокаивала хозяйку:

— Вам, Прасковья Матвеевна, не следует отчаиваться, прошлого не вернешь. Дочка ваша ночевала у меня, чувствует себя неплохо. Конечно, не виновата она в том, что вы несправедливо поступили с ней, но все уладится. Приходите завтра к нам в школу.

Внимательно посмотрев на учительницу, Недопекина ответила:

— За дочку спасибо, сердцу полегче стало, а вот в школу-то зачем мне приходить, какое там еще дело? О Лене сегодня поговорим и ладно, неужто на собрании о ней говорить будут?

— Думаю, что все обойдется без собрания, вы же мать, должны понять. Приглашаю вас для того, чтобы учить девочек шитью, домоводством это у нас называется.

— У вас машины-то, наверное, с моторчиками, а я ведь неученая.

— Зато опыт у вас большой, ученицы вам спасибо скажут. А благодарность — самая великая награда. Машины в школе есть и без моторчиков. А как вы, Егор Осипович, полагаете — верно я говорю?

— Все справедливо, Любовь Степановна, только вот с дочкой-то как же?

— Позвольте мне свое мнение выразить, — снова вмешался в разговор отец Ипатий. — Неприятность, я слышал, вышла из-за пионерского галстука. Так ведь, Прасковья Матвеевна?

— Да, батюшка, из-за этого, — глубоко вздохнув, подтвердила хозяйка дома.

— Я благословляю вашу Елену, не надо мешать ей быть пионеркой, на все воля божья.

Эти слова отца Ипатия вызвали у старушек и Прасковьи Матвеевны немало удивления. Ипатий отдавал, конечно, себе отчет в том, что в присутствии учителя неразумно осуждать коммунистические идеи и пионерскую организацию. Однако он не мог предвидеть, чем кончится его визит в этот «божий» уголок. А пока чувствовал себя на седьмом небе: старухи и хозяйка оказывали ему почет, налили красненького, добавили холодца.

— Мне понравилось ваше мнение, отец Ипатий. Скажите еще что-нибудь! — заметила Любовь Степановна.

Отец Ипатий был уже навеселе и не обратил внимания на то, что сказала учительница. Во всяком случае польщенный вниманием, он готов был прочесть целую проповедь о послушании детей родителям, об облагораживающем влиянии христовой веры.

Прасковья Матвеевна хотя и не особенно разбиралась в священном писании, но все же имела некоторое понятие о религиозном учении.

— Как, по-вашему, отец-батюшка, не будет ли греха в том, что дочь верующего вступит в пионеры? — спросила она.

— В священном писании сказано: «Всякая власть есть от бога». Выходит, и пионеры от бога.

— Если всякая власть от бога, как вы утверждаете, — обратилась к Ипатию Соколова, — то как же понимать, что в годы гражданской войны духовенство активно боролось против Советской власти, проклинало ее, благословляло расстрелы красноармейцев. Было такое?

Этот вопрос застиг отца Ипатия врасплох. Мускулы на его бледном лице дрогнули. Он не знал, как выпутаться из создавшегося положения. А оно было безвыходным. Рабы божьи смотрели на своего предводителя и ждали, что он скажет. Отец-батюшка встал из-за стола и попросил у Егора закурить. Такого с ним еще никогда не случалось. Старушки и Прасковья Матвеевна ни разу не видели его с папироской. Вместо ответа отец Ипатий спросил:

— А еще какой там у вас вопросик? Я к вашим услугам, уж на все сразу и отвечу.

Любовь Степановна, понимая уловку священника, не стала требовать от него ответа на вопрос и предложила другой.

— Из библии известно, что Адам и Ева, изгнанные богом из рая, поселились на земле. У них родились два сына Каин — старший и Авель — младший. Значит, на свете теперь четыре человека. Верно я говорю?

— Так, так, дочка! — согласилась бабушка Агния. Кивнул в знак согласия и отец Ипатий.

— Так вот, однажды братья Каин и Авель поссорились и в драке Каин убил Авеля.

— Есть такое в писании, есть, — согласились слушатели. Не возражал и отец Ипатий.

— И вот, — продолжала учительница, — Каин убил своего брата. Бог разгневался и прогнал братоубийцу. Тогда Каин ушел в другую страну и нанялся там пасти стадо. Слышите: в другую страну и нанялся. К кому же? Ведь людей-то, как говорится в библии, осталось три человека?

Соколова встала и, подняв руку, обратилась к присутствующим:

— В «новой» стране Каин не только нанялся в пастухи, но и благополучно женился. На ком же, ведь, по библейскому преданию, тогда на земле была всего только одна женщина — мать Каина?

Старушки и хозяйка молчали. Не сразу, видно, нашелся и отец Ипатий. Однако, не показывая этого, он сказал:

— Адам прожил девятьсот лет, у него родилось много сыновей и дочерей. Одна из них и стала женой Каина.

Слушатели были поражены. До сих пор они не знали, что в священном писании содержится такая несуразица.

В разгар беседы к Недопекиным зашли соседи — слесарь завода металлоконструкций Галанов Иван Степанович и его жена Мария Тимофеевна. Первым заметил гостей Егор Осипович. Он что-то шепнул им, и они присели на большой сундук рядом с хозяином.

После минутного молчания разговор возобновился. Прасковья Матвеевна, преодолев робость, спросила Ипатия:

— Батюшка, а я вычитала, будто Адам прожил не девятьсот, а сто тридцать годов.

— Из какого это писания? — спросил поп.

— Запамятовала, грешница, никак не могу упомнить.

Все, кроме отца Ипатия, удивленно смотрели друг на друга, как бы спрашивая себя: «Что же это получается, и неужто правда, — Каин женился на родной сестре, стало быть, кровосмешение — преступление?»

Верующие ожидали, что скажет духовный наставник, как он объяснит мысль о кровосмешении, допущенную в своем ответе. Но отец Ипатий не проронил ни слова. Чтобы хоть как-то рассеять создавшееся неловкое положение, хозяйка снова стала разливать чай. Пригласили к столу и соседей. Но людям хотелось продолжить возникший незаметно откровенный разговор. Увлеченные им, собеседники на время забыли историю Лены. Казалось, забыла о ней и Любовь Степановна. Она не мешала отцу Ипатию рассказывать о необходимости готовиться к загробному миру, о пришествии Христа.

— А с какого времени, святой отец, богословы стали считать Христа коммунистом и что заставило их решиться на такое новшество в религии?

Подобного вопроса учительницы верующие не ожидали. Неприятен он был и для отца Ипатия.

— Неужели и это правда? — удивилась Прасковья.

— Да, есть кое-какие изменения в догмах, есть, не отрицаю, — ответил поп.

— Зачем же все-таки понадобилось подновлять священное писание? — не отступала Соколова.

— Пути господни не исповедимы, все происходит по воле божьей, — сказал священник. Капли холодного пота выступили на его побледневшем, мрачном лице. Однако и он тоже задал вопрос.

— Вот вы, как вас, наверное, доказываете школьникам, будто бога нет, а сами-то вы когда-нибудь читали святое евангелие? — Священник в упор посмотрел в лицо Любови Степановны. Он был уверен — она не разбирается в евангелии и библии, следовательно, не сможет правильно ответить.

Любовь Степановну не смутил такой вопрос.

— Читала. Читала и другие религиозные книги. Да только ни одна из них ни в чем не убедила меня. Скажите, а где, по-вашему, находится бог?

— Бог-то?

— Да, да, бог.

— Везде, — твердо ответил батюшка, — везде!

— То есть, как везде? Выходит, и во мне?

— Нет. В вас бога нет, вы атеист.

— Значит, тогда бог не вездесущ, как говорится в евангелии?

Нелегко стало отцу Ипатию. Но беседа продолжалась. Кто-то из присутствующих упомянул о сатане. Любовь Степановна уловила это слово и тут же спросила Ипатия.

— Скажите, а сатана тоже везде пребывает?

— Да, везде, — последовал машинальный ответ.

— Любопытно… Выходит, и бог, и сатана вроде одно и то же?

Снова наступило неловкое молчание. Подумав, отец Ипатий ответил:

— Видите ли, все в мире по Христову евангелию, по воле бога.

— Вот как! — воскликнула Соколова и поднялась. — Выходит, атеисты выступают против бога и религия отмирает по его же воле?

— Нет! — возразил поп, ничем не подтверждая им сказанное. Его большие серые глаза потускнели. Любовь Степановна хорошо понимала душевное состояние своего оппонента и, как бы подводя итог своего спора с представителем церкви, твердо сказала:

— Тогда не все на свете делается по воле бога, а вернее — ничего.

Наступила томительная пауза. Священник, сославшись на то, что близится время богослужения, удалился. Прощаясь, он подал руку учительнице и изъявил желание вновь поговорить с ней.

Когда Недопекины остались наедине, Егор Осипович как-то особенно посмотрел на жену.

— Ничего, мать, — сказал он, — все уладится, а за дочкой завтра сама сходишь.

— Сама, сама… — шептала сквозь слезы Прасковья.

…Надвигалась морозная декабрьская ночь. В окно заглянула луна, озаряя серебристым нежным светом комнату. Лишь под утро Прасковья Матвеевна сомкнула глаза и увидела приятный сон. Весна. Она, Прасковья, совсем молодая, тщательно причесала волосы и вместе с Леной отправилась в школу. Дочь держит мать под руку. На груди девочки, озаряемый яркими лучами солнца, горит алый галстук.

Кирилл Федотович Жилкин работал на заводе по токарной части. Квалифицированный специалист, он пользовался среди рабочих уважением, его портрет часто можно было видеть на Доске почета.

Когда в семье родился сын, к Жилкину приехала Серафима Игнатьевна Прокудина — мать жены. Зять хорошо принял тещу. Он не придавал особого значения тому, что она посещала церковь, а потом, вернувшись оттуда, выпивала стаканчик спиртного.

Но вдруг стряслась беда. Между Кириллом Федотовичем и Серафимой Игнатьевной словно черная кошка перебежала. А дело было вот в чем.

Однажды, оставшись дома наедине с внуком, бабушка ласково гладила его и нежно приговаривала:

— Какой ты милый, хороший. Дай-ка я тебя украшу. — И «украсила». На шейке ребенка появился гайтан с медной колючкой. Мальчик зажал крестик в кулачок, тянул его и дергал. Это увидели родители, вернувшись с работы. Лицо Кирилла, обычно румяное, стало бледным, в глазах вспыхнуло возмущение.

Некоторое время все трое молчали. Кирилл вопросительно посмотрел на жену, та недоуменно пожала плечами.

— Кто вам позволил, Серафима Игнатьевна, учинять такой обряд над нашим сыном? — едва сдерживая себя, обратился он к теще. — Крещение ведь по закону совершается только с разрешения родителей. Разве мы за этим вас приглашали?

Вопрос теще не понравился. Но в своем поступке она раскаиваться не собиралась, хотя был он поистине дерзким. Незадолго до того, как Кирилл пришел с завода, Серафима Игнатьевна отыскала в письменном столе его паспорт и побывала с внуком в церкви. Там не обращают внимания на законы и крещение младенцев нередко совершают без согласия родителей. Так случилось и на этот раз. Отец Никола велел рабе божьей Серафиме засветить тонкую восковую свечку и взял ребенка в руки. Игорь громко закричал. Однако «святой отец» осилил непокорное чадо и трижды окунул его в ледяную купель. Получив от Серафимы десять рублей, батюшка сказал:

— Послушай, раба божья, что глаголю: аще муж и жена возгорятся гневом, прояви Христову терпимость и ответствуй увещанием. Аще не вразумятся — напомни о каре божьей.

Вспомнив это наставление, Серафима воспрянула духом.

— Не гневайся, зятюшка, не из дурных помыслов окрестила твоего сынка, ты хоть и партейный, а тоже крещеный.

Жилкин, едва понимая, о чем говорит теща, долго не мог овладеть собой, руки его дрожали.

— Ну, а ты что скажешь, Лена, как тебе нравится все это? — обратился Кирилл к жене.

Елена Александровна принадлежала к числу тех жен, которые больше всего боятся семейных конфликтов, компромиссы — их святое правило. После мучительной паузы она ответила:

— Сознаюсь, Кирюша, я не задумывалась над этим.

— Плохо.

— Советую тебе не придавать всему случившемуся значения. Стоит ли из-за какого-то крестика поднимать шум. Пусть поносит, а вырастет, сам решит: верить в бога или нет. Примирись с мамой, и все уладится.

Не скрывая удивления, Кирилл смотрел на жену и не верил тому, что услышал.

— Вздор ты говоришь, неужели тебе непонятна простая истина — ребенка легче опутать религиозным дурманом, чем взрослого. Разве не поэтому так усердствуют церковники и сектантские проповедники, чтобы именно детей прибрать к своим рукам. До чего же наивно ты мыслишь: «Вырастет большой, сам поймет, что хорошо, что плохо». Это ли не добровольный отказ от воспитания сына?

Елена Александровна ничего не могла возразить мужу, но и не хотела ссориться с матерью. Теща, поняв это, положила ребенка на диван и сказала:

— Елена права, у нас свобода совести, и я не советую тебе, Кирилл Федотович, горячиться.

— Вас судить надо! Никто не имеет права без согласия родителей крестить детей!

Серафима замолчала, то и дело прикладывая к пожелтевшему носу синий, пропахший табаком платок. И без конца чихала. А мальчик дышал тяжело, ему словно не хватало воздуха. Наконец он вздрогнул и заплакал. Гайтан снова оказался зажатым в кулачок и так сильно, что медная колючка врезалась в ручонку. Выступила кровь. Отец бросился к сыну, но теща заслонила собой ребенка.

— Не трогай младенца, не заводи греха, супостат, не мешай сыну удостоиться царства небесного, — ревела Серафима.

— Снимите петлю, слышите! — гневно и властно требовал Кирилл Федотович.

Теща все же сдалась. Сдернув с ребенка гайтан, она скомкала его, сунула за пазуху и вышла в другую комнату.

Наступила ночь, но в доме Жилкиных уснуть никто не мог. Дело-то не только в насилии и унижении родившегося человека, размышлял Кирилл, лежа в кровати. Крещение подчас заканчивается смертельным исходом. Эта мысль не давала ему покоя, его охватило какое-то смутное тревожное чувство.

Серафима, притворившись спящей, чутко прислушивалась к порывистому дыханию внука, слышала, как зять часто чиркал спичками и шагал там, за стенкой, где стояла кроватка малыша. В три часа ночи у него повысилась температура, появился сильный жар. Однако теща не чувствовала себя виновницей наступившей беды. Она была убеждена в том, что в заболевании Игоря виноват не поп, трижды окунувший его в ледяную купель, а бог. Это он послал испытание зятю-безбожнику за его гордыню.

— Бог милостив, покайтесь пока не поздно, помолюсь и я за ваши грехи, — сказала старуха Кириллу и, не дожидаясь ответа, ушла в свою комнату. Потом она снова вернулась. Но зятя не было — он отправился, чтобы вызвать врача. Елена, склонившись над кроваткой сына, плакала.

— Послушай, дочь, пока нет твоего муженька, давай окропим младенца святой водицей, поможет, — предложила Серафима и открыла бутылку, наполненную какой-то мутной жидкостью. В это время вошел врач. Он установил, что у ребенка началось воспаление легких. Увидев бутылку, сказал:

— А святая-то водица у вас, мамаша, вовсе и не святая. Хотите убедиться, поедем со мной. Посмотрите в микроскоп, что это такое.

Серафима исподлобья взглянула на врача, плотно закупорила чекушку с жидкостью и, не сказав ни слова, удалилась. А когда Игоря увезли в больницу, поспешно собрала свои вещи и, хлопнув дверью, ушла. С тех пор Кирилл не видел ее в своем доме.

Миновали бури и метели. На дорогах зашумели ручьи, всюду слышалось громкое чириканье воробьев. Весна уверенно вступала в свои права.

Надо ли говорить, как радовались дети! И только маленькая Галя Туманова оставалась ко всему безразличной. Еще вчера она была веселой, жизнерадостной, а теперь беспомощно лежала в своей кроватке. Щеки девочки горели, лучистые голубые глаза, светившиеся раньше мягкими ровным блеском, потемнели, угасла беспечная детская улыбка. Болезнь дочери тяжелым камнем легла на сердце Лукерьи Кирилловны, молодой женщины. Кончиком платка она незаметно смахивала слезы. Приуныл и брат Гали — Кузя, белобрысый, с худощавым лицом, мальчик. Лоб его прорезала тонкая морщинка, а большие открытые, такие же, как у матери, голубые глаза стали грустными.

«Бог даст, может, и пронесет, сама болезнь пройдет», — утешала себя Лукерья.

— Нет, мама, — возразил Кузя, — Галю надо срочно отправить в больницу. Хочешь, я вызову доктора?

Трудно было знать, о чем думала в эту минуту женщина, только сыну она ответила:

— Иди, милый, лучше в школу, а с дочкой я сама займусь.

— Мама, но нужно скорее!

— Ступай, говорю, в школу, — сама сделаю, что надо.

Ничего не подозревая плохого в том, что сказала мать, мальчик взял портфель и вышел из дома. Но в классе Кузя не мог сосредоточиться, плохо понимал то, о чем говорил учитель. Смутное чувство тревоги не покидало мальчика. Тревожился он не только за судьбу сестренки, но и за мать. Правда, работая на заводе, она была не на плохом счету, да и Галю очень любила.

Несчастье в семью пришло для Кузи неожиданно — ушел отец, и мать как-то изменилась. И сразу же к ней зачастила бабка Христиния Бурьянова. Однажды она долго беседовала с Лукерьей, в другой раз утешила, а потом на картах погадала.

— Для тебя, милая, — ворковала гадалка, — все сделаю. И на столе хозяйки веером рассыпались карты, притом так, что червонный король и трефовая дама оказались вместе. Это означало возвращение мужа Лукерьи. Бабка многозначительно сказала:

— Судьба ваша готовит вам благополучие в жизни. Вы получите нечаянную встречу, теперь вы терпите неудачи в жизни, но скоро ваше сердце успокоится, и ваше личное дело, которое вы решили предпринять, будет успешно…

Молодую женщину охватило радостное чувство. Она отправилась в церковь помолиться.

О странностях, которые происходят с Тумановой, узнали товарищи по работе. Пришли, поговорили, слегка пожурили и все.

А Гале становилось все хуже. На следующий день Лукерья снова решила сходить в церковь, на этот раз посоветоваться с батюшкой. Тучный, с длинными черными волосами отец Онуфрий вначале протянул ей руку, Лукерья перекрестилась и раболепно ее поцеловала.

Рассказ женщины Онуфрий выслушал с видимой озабоченностью и, не говоря лишнего, дал душеспасительное наставление: отроку Кузьке пять ночей подряд читать над больной молитвы, употребив столько свечей, сколько могло бы сгореть за это время. Туманова встревожилась:

— А не долго ли это, батюшка?

— Мой совет выполняй неукоснительно и, яко Христос, терпеливо. Аще же дитя представится, так будет богу угодно.

— Что ты, батюшка, чем же невинное дитя прогневало бога, чтоб представиться! — всплеснув руками, ужаснулась Лукерья.

— Умирают и молодые, на все воля божья, — упорно поучал отец Онуфрий.

Торопясь поскорее избавиться от Лукерьи, он, получив от нее десять рублей, дал ей пучок свечей, а затем, крестообразно взмахнув широким рукавом над ее головой, сказал: «Ну а теперь иди домой».

Между тем девочке становилось все хуже и хуже.

— Мамочка, милая, я не умру, правда? — тихо спрашивала она.

— Нет, доченька, нет, моя милая, — успокаивала ребенка мать, упуская дорогое время.

— Мамочка, когда я буду большой, я буду тебя беречь, ты только полечи меня у доктора. Ладно?

— Полечу, доченька, полечу, — в слезах отвечала Лукерья.

Она опускалась на колени у кроватки Гали и, словно прощаясь с ней, смотрела в ее широко открытые голубые, нежные глаза, гладила ее курчавую головку.

Кто-то постучал в дверь.

— Мамочка, родненькая, это врач пришел, он вылечит меня, да?

— Наверное, врач, доченька, конечно, вылечит, ты не умрешь, — ответила Лукерья и разрыдалась. Очнулась она в тот момент, когда услышала таинственные шаги. Испуганное, заплаканное лицо женщины побледнело еще более, руки задрожали.

— Ты не бойся, матушка, — заговорила елейным голосом вошедшая. — Я пришла помочь тебе в горе, сам Христос послал меня в твой дом, во сне явился он мне сегодня. — Кордония осенила себя крестным знаменьем, велела перекреститься и Лукерье. Посмотрев на девочку, неожиданная посетительница покачала головой.

— Дитя твое испорчено, болезнь от дурного глаза, и медицина тут не поможет, полечить ее надо в домашней обстановке. Решайся!

Придя в себя Лукерья, наконец, спросила:

— А вы кто будете?

— Выкинь, матушка, из головы греховные мысли, праведниц не полагается расспрашивать. Решайся, пока не поздно.

— Как же быть-то?

— Помогать ближнему — мой святой долг. Добрым людям никогда не отказывала в беде. За невеликую мзду найдется снадобие и для твоего дитя.

И Лукерья поверила. Подав «спасительнице» двадцатипятирублевую купюру, она с умилением посмотрела на нее. Поспешно взяв деньги, Кордония что-то шепнула хозяйке на ухо и быстро вышла.

Из школы вернулся Кузя. Ему хотелось скорее увидеть сестренку. Но что это? Мать не смотрит на него. Молча поставила на стол тарелку с холодным супом.

«Гали нет, значит, в больнице, но почему же мама молчит? Видно, плохи дела», — размышлял мальчик. Кушать не хотелось.

За окном раздался пронзительный крик:

— Ку-зь-ка! Вы-хо-ди ско-ре-ее!

Мать и сын вздрогнули, предчувствуя недоброе. Первым на улицу выбежал Кузя, за ним Лукерья.

— Галя умерла! — сказал Валера, товарищ Кузи.

На мгновение Кузя бледный, как полотно, оцепенел.

— Неправда! Галя в больнице! Да, мама? — Но мать ничего не ответила. Она стояла, словно окаменелая.

— Э, да ты, видать, ничего не знаешь! — ответил Валера. — Галя вовсе и не в больнице, а вон там, у Кикиморы, тетка Лукерья сама ее туда отнесла.

Вскоре все прояснилось. По совету Кордонии Лукерья должна была сама принести больную девочку на квартиру к бабке Христинии, где проживала странствующая знахарка, она же и монахиня Кордония. Здесь святоша должна была исцелять девочку в течение одной ночи. Оставшись наедине с Галей, знахарка насильно разжала ее ротик и влила зеленого самогонного настоя. Вначале девочка извивалась, металась, истошно кричала, а затем умолкла. О случившемся узнали соседи. Лида Куприянова, работающая с Лукерьей в одном цехе, вызвала «Скорую помощь». Полумертвый ребенок был доставлен в больницу.

Дело знахарки Кордонии рассматривал народный суд. В зале Дворца культуры было многолюдно, многим не хватило мест.

Кордония веля себя невозмутимо, и это еще больше вызывало у присутствующих гнев и омерзение.

— Чем вы занимаетесь? — спросил судья, пожилой человек.

— Святыми молитвами и добрыми делами ближнему служу, — ответила Кордония.

В зале послышался гул возмущения.

— И давно служите?

— С тех пор, как бог вразумил, — хладнокровно ответила подсудимая.

— Разве по божьему писанию положено убивать детей? — последовал новый вопрос судьи.

— Я никого не убивала.

— Любопытно. Выходит, Галя Туманова отравилась по воле божьей?

— Богу так было угодно, чтобы дитя удостоилось царства небесного.

Такой ответ знахарки вызвал гневные реплики присутствующих. Кто-то заметил:

— Да, крупная птица.

После выступления общественного обвинителя заслуженной учительницы РСФСР Н. И. Михайловой слово попросила многодетная мать А. И. Варламова.

— Я хорошо знаю Лукерью Туманову, на одном заводе работаем. Во всем случившемся виновата она сама. Разве можно было доверять больного ребенка таким проходимцам, как Кордония? Думаю, что суд сурово накажет этого, с позволения сказать, человека. Кордонии и ей подобным не должно быть места в нашем обществе. В том, что Лукерья Туманова потеряла дочь, есть и доля нашей вины. Когда Лукерью оставил муж, мы остались к ней безучастными. А церковники тут как тут. Словно хищники набрасываются они на человеческие души и делают свое грязное дело.

Немало суровых, но справедливых слов в адрес Лукерьи прозвучало и в речи прокурора Кодинского.

— Трудно понять тех взрослых, — сказал он, — которые поступают так, как Туманова. Ее нельзя оправдать морально. Неужели она сама не понимала к каким непоправимым последствиям может привести знахарство? Разве она не знала пути к врачам? Мы хотим, чтобы наши дети росли здоровыми, сильными и жизнерадостными, чтобы они пользовались всеми благами, которые им предоставляет государство. В нашей стране каждый ребенок должен быть счастливым. Религия — один из опасных врагов детства. Яркое тому доказательство — сегодняшний процесс. Долг родителей — воспитывать своих детей в духе атеизма. Но это могут сделать только те отцы и матери, которые свободны от пережитков прошлого.

Многое поняла на суде Лукерья. Ведь по существу это был суд над ней, над ее малодушием, легкомыслием и невежеством. И когда она, убитая горем, вернулась домой, первое, что она сделала, это сорвала со стены черную доску с изображением «милосердной божьей матери», доску, перед которой еще недавно часами простаивала на коленях и слезно просила всевышнего вернуть ей мужа, спасти дочь от недуга.

С благословения отца Онуфрия к Лукерье заглянула Христиния. Старуха пыталась образумить отрекшуюся от бога Лукерью, не отступать от веры христовой, терпеливо сносить все невзгоды, готовясь к «царству небесному». Туманова, исступленно посмотрев на рабу божью, сурово показала ей на дверь.

Кузя долго не разговаривал с матерью, ни о чем ее не спрашивал. Он очень похудел: лицо осунулось, глаза ввалились. Да и мать стала другой. На лице появились морщины, а потемневшие глаза долго смотрели в одну точку.

С того трагического дня прошел год. Жизнь в семье Тумановых постепенно вошла в свою колею. Товарищи по работе окружили Лукерью Кирилловну заботой и вниманием. Она стала членом бригады коммунистического труда, взяла на воспитание из детского дома четырехлетнюю девочку — такую же голубоглазую, как и Галя. Нина, так звали ребенка, быстро привыкла к своей новой матери. Дал знать о себе и бывший муж Лукерьи, Иван Семенович. Он прислал письмо. Узнав о несчастье, он просил простить его, разрешить вернуться в семью.

Не знаем, простили ли Туманова Кузя и его мать. Но образ погибшей Гали навсегда сохранится в их памяти, он всегда будет напоминать родителям, к чему могут привести невежество и суеверия.

С Ксенией Николаевной Марковой я познакомился необычно. В школе, где мне довелось учительствовать, она работала техничкой. Это была женщина лет тридцати пяти, невысокого роста.

Однажды, после окончания занятий, Маркова зашла в учительскую. Кроме меня, здесь никого не было.

— Вот, Петр Гаврилович, — обратилась Ксения Николаевна, — на полу нашла и протянула нательный без гайтана желтый крестик.

— Как вы думаете, кто бы мог потерять его?

— Только не я, — ответила техничка и улыбнулась.

До этого мне ни разу не приходилось видеть Маркову улыбающейся. И только сейчас ее лицо землистого цвета показалось мне каким-то необычным.

— Находка пустяковая, — продолжала Ксения Николаевна, — но подумать есть над чем. У нас ребят больше тысячи, и как знать, может, кто из них нечаянно обронил, а может, и по сознанию скинул. Надо найти этого «крестоносца». Крестик ему вернем, а душу спасем.

Однако кому принадлежала находка, так и не удалось установить. Постепенно о ней забыли. Но найденный крестик послужил причиной того, что после окончания уроков я часто стал беседовать с Ксенией Николаевной на разные житейские темы, а однажды она поведала мне историю своей жизни. История эта, на мой взгляд, поучительная.

— Вы только не удивляйтесь моей откровенности, — предупредила Маркова, — тяжело у меня на сердце. Мне почему-то кажется, что, если я откроюсь надежному человеку, полегчает на душе. Иногда хочется поговорить открыто. А с кем? Родителей у меня нет, умерли.

— Рассказывайте, рассказывайте, — ответил я. — Сделаю все, чтобы быть вам полезным, и, если надо, помогу.

Ксения Николаевна опустила голову. На глазах появились слезы.

— Детство и юность я провела в Приуралье. Работала в колхозе — полола свеклу, копала картофель. У этой девушки «золотые руки», — говорили обо мне колхозники. Да только многие из них не знали, что мешало мне быть счастливой.

Ксении снова стало не по себе. Смахнув выступившие слезы краешком платка, она продолжала:

— Не хотелось ворошить прошлое. Но вам я должна рассказать обо всем, вы учитель, поймете меня. Да и дети должны знать правду о сектантах.

— Разве вы сектантка? — спросил я.

— Была.

— А теперь?

— Подождите, все по порядку. Родители мои были баптисты. Ну, понятно, и склонили меня к вере. Когда мне исполнилось пять лет, они впервые привели меня в молельный дом. Сперва я ничего не понимала, читают что-то непонятное, некоторые ревут. Моленья продолжались долго — часа три. После них у меня всегда болела голова, а ночью одолевали кошмарные сны. Когда подросла, пошла в школу, кое-что понимать стала. Ребята, узнав, что я хожу на моление, начали дразнить «богомолкой». Помню классного руководителя Алексея Ивановича. Хороший был человек, чуткий. Однажды после уроков подозвал меня к себе и сказал:

— Иди, Ксюша, домой, а я сам побеседую о тебе с ребятами. Так лучше будет.

Мне очень хотелось узнать, о чем будет говорить с ними Алексей Иванович. Встала я у дверей, прислушалась. Алексей Иванович не ругал ребят за то, что они смеются надо мной. Он рассказал им о вреде религии, о том, как проповедники обманывают верующих. Сказал он и о том, что нельзя оскорблять чувства этих людей, им нужно помогать освободиться от религиозного обмана. На следующий день, когда я пришла в школу, меня никто уже не называл «богомолкой». Мне даже как-то легче стало.

В дни моления, а молиться приходилось три раза в неделю, домой возвращаться не хотелось. Помню, один раз опоздала на моленье — в школе был вечер. Хорошо там было. Когда пришла домой, отец ударил меня пряжкой ремня по лицу. Вот видите, до сих пор шрам сохранился.

Только теперь я понял, почему Ксения не могла спокойно говорить о своем прошлом. Я предложил ей отложить рассказ, вернуться к нему позже.

— Нельзя откладывать, — сказала Маркова. — Я ведь ухожу из школы.

— Как, куда? — удивленно спросил я. Мне стало жаль эту женщину, захотелось, чтобы она непременно осталась в школе.

— Решила пойти работать на завод, в литейный цех. — А сколько неправды в проповедях, если бы вы слышали, — продолжала свой рассказ Ксения Николаевна. Однажды, это было в воскресенье, проповедник внушал верующим, что в нашей стране сплошное беззаконие, что если бы художник мог отобразить его, мужчины рвали бы на себе волосы, ломали руки, а женщины падали в обморок. Я решила уйти и бросилась бежать. Но братья задержали меня и закрыли в комнату. Пока продолжалось моленье, я сидела взаперти и слышала унылое, печальное пение. В то время я уже перешла в седьмой класс. Занималась, конечно, плохо. Сами понимаете, не до учебы было. Бывало, начну готовить уроки, отец подойдет, выхватит учебник и ударит им по голове, а то и по лицу. Потом сунет евангелие и встанет около меня, приказывая читать вслух послание апостолов или притчи разные христовые. А у меня язык не свой, горло душит, заплачу — снова удар по голове.

После смерти отца думала: может, мать лучше ко мне относиться станет. Нет, она оставалась такой же жестокой, как и раньше. Помню, произошел такой случай. Дело было в воскресенье. Жили мы в своем домике. Вы, конечно, знаете старые крестьянские избы — в каждой из них имеются полати. Ну вот, лежу я на этих полатях, хотя и не сплю. А мать стряпней занималась. Подошло время на моление идти, а я все лежу. Мать будит, вставай, дескать, пора к братьям. Я не встаю. Раз сказала, два. Потом взяла лопату, которой хлебы сажают в печь, и давай лопатой тыкать меня. Лопата сломалась, а тесто осталось на столешнице. Так разозлилась на меня матушка, что даже мне ее стало жаль. Соскочила я с полатей, и начали мы вдвоем чинить лопату. Нужно было перевязать сломанные места. Гвоздь вбивать нельзя — тонкий черенок-то. Пока чинили лопату, моление окончилось. Пресвитер Долотков прислал к нам сестру Шалашину. Она начала пугать меня карой божьей. А в школе Алексей Иванович часто со мной беседовал о жизни, о религии, рассказывал, что в евангелии очень много противоречий. Хотя я и ходила еще в молельню, но как-то вышло, что не столько молилась, сколько прислушивалась к тому, о чем говорят проповедники. Стала в евангелиях искать ответы на разные вопросы, но лишь в школьном кружке атеистов (им руководил Алексей Иванович), я впервые услышала, что бога нет. Рассказала об этом матери. Не по душе пришлись ей мои слова. Хотела не пускать в школу, да, видно, передумала. А потом…

— Что-нибудь страшное случилось? — прервал я рассказ собеседницы.

— Перестала верить в бога.

— Так просто и сразу? Не может быть!

— Нет, такое сразу не бывает.

— В том-то и дело. Так кто же помог вам выйти из секты?

— Порвала я не только с сектой. Совсем избавилась от религии, — уточнила Ксения Николаевна, и продолжала: — Многим я обязана учителям. Они помогли мне разобраться в сущности религии, научили меня задумываться над прочитанным. Вы же знаете, что в семьях баптистов читают больше библию и евангелие. И мне невольно приходилось читать эти книги.

— И что же вас поразило в них? — спросил я.

— Всего и не перескажешь. Например, евангелисты по-разному толкуют о крещении Христа. Матвей и Марк утверждают, что он крестился от Иоана Крестителя, а Лука считает, что этот Иоан был в тюрьме и Иисус крестился без него. Вот и разберись, кто из них прав. Евангельское учение призывает любить ближнего и врагов. Выходит, что если американцы сейчас убивают ни в чем не повинных жителей Вьетнама, бомбят школы и больницы, то нужно любить убийц, прощать им их злодеяния? Нет, не могу с этим согласиться.

Ксения Николаевна умолкла. Только теперь мне стало ясно, почему она, подавая потерянный крест, улыбнулась — это была радость, что «еще одна душа вытряхнулась из поповских сетей».

Как бы подводя итог нашему откровенному разговору, Маркова сказала:

— Братья во Христе, когда я вышла из секты, долго за мной охотились. Сперва уговаривали, богом стращали, а потом пригрозили. Когда мать умерла, переехала я в Челябинск. Работы никакой не гнушалась, а вот теперь устроилась на завод, с дочкой в одном цехе.

— У вас есть дети?

— Да, дочка от первого брака.

Ксения снова умолкла. Но я чувствовал, что ее мучило еще что-то тягостное, невысказанное.

— Когда мне было семнадцать лет, уже после смерти отца, пресвитер Еремин предложил стать женой брата Григория. Оба рассчитывали, что, когда я выйду замуж, родится ребенок, тогда и легче меня будет удержать в секте. Не знаю, любила ли я Григория, но человек смирный, непьющий, он мне нравился. Вскоре поженились, но семейного счастья я так и не видела. Стала уговаривать мужа уехать куда-нибудь подальше от братьев, от молений. Но не послушал он меня. Когда родилась дочка, баптисты решили, что и ее можно считать своей, стали требовать, чтобы четырехлетнюю Зину я брала с собой на моления. Пошла я к Алексею Ивановичу, бывшему классному руководителю, рассказала обо всем. Он посоветовал мне уехать в Челябинск, дал адреса своих знакомых, купил билеты и проводил до вокзала. Вот так и разбили мне семью баптисты, сколько горя и страданий я перенесла из-за них. Знаю, что как человек, вы поймете меня. Извините, что разоткровенничалась перед вами, но понимаете, легче, когда поговоришь по душам с тем, кому доверяешь…

Я проводил Ксению Николаевну до ее дома и крепко пожал ей руку. От души я пожелал счастья этой женщине, которая, порвав с религией, встала на верный путь.

Случилось это осенним вечером, когда на землю спустились сумерки. В этот поздний час Мария Степановна Захарьина и ее дочка Вера возвращались с поля. Дорога проходила около кладбища. Поравнявшись с могилами, они вдруг заметили, что над одной из них, еще не успевшей обрасти травой, светился слабый голубоватый свет. Такого до сих пор не приходилось видеть ни девочке-семикласснице, ни ее матери. Обеих охватило чувство любопытства и страха.

— Мамочка, мамочка, что это такое, смотри как красиво!.. — восторгалась Вера и прижалась к Марии Степановне. Но мать не знала, что ответить. Во многое она посвящала дочь, а вот сейчас испытывала бессилие.

— Сама не могу понять, ты уж завтра узнай у своей учительницы.

Кладбищенский огонь произвел сильное впечатление на Веру. Ей невольно вспомнились рассказы о мертвецах, а тут еще подул ветерок со стороны погоста, и совсем стало как-то не по себе.

— Мама, а мертвец может встать из могилы? — спросила девочка и оглянулась. Она сама испугалась своего вопроса.

— Ну, что ты говоришь, — возразила мать, — никто в нашем поселке никогда не видел такого.

Вера задумалась. Заметив страх на ее лице, Мария Степановна предупредила:

— Пойдем домой, может, померещилось нам. Смотри, не говори никому, а то еще засмеют.

Некоторое время шли молча, думая о таинственном явлении.

— Не знаю, что это за огонь такой, — наверное, показалось нам, — нарушила молчание Вера, — но мертвые, говорят, могут выйти из могилы. Я слышала об этом.

— Глупости ты говоришь, Вера, кто же мог рассказать такое? — отвечала мать. Однако рассказ, который слышала девочка, ожил в ее памяти, и она не могла забыть о нем. Дома за ужином мать тревожно посмотрела на дочь. Мария Степановна понимала, насколько необходимо убедить подростка в том, что все услышанное Верой — сплошной вздор. И надо, чтобы она осознала это. Захарьина попросила Веру повторить услышанное ею. Вот что рассказала девочка.

После смерти рабочего одного из челябинских заводов, Екатерина — так звали жену умершего — долго не могла успокоиться. По ночам ей постоянно казалось, что кто-то ходит в комнате, стучит в окно. А в это время к могиле мужа подошли два парня. Разрыв землю, они спустились в могилу, чтобы снять с зубов покойника золотые коронки. Едва открыли крышку гроба, мертвец-то поднялся. Парни перетрусили и бросились бежать. А покойник-то кричит от радости. Потом встал и пошел домой. Когда постучал в окно, жена испугалась, проснулись дети, заплакали.

— Кто там? — спрашивает Екатерина.

— Это я, Катя, не узнаешь?

— Похоронила я Василия, нет его, — ответила жена.

Тогда Василий пошел в милицию. Там вначале тоже испугались, а потом все вместе пошли к жене Василия. Когда она открыла дверь и увидела мужа, сразу упала… Внимательно выслушав фантастический рассказ дочери, Мария Степановна сказала.

— Правда в твоем рассказе, доченька, в том, что могилу действительно могли разрыть, чтобы поживиться золотом. Ничего тут таинственного нет. Ну, а что Василий вернулся — это уже выдумка, не мог он вернуться. Сама подумай: разве можно пролежать в земле без воздуха и остаться живым?

— Я тоже так думаю.

— Значит, о том, что мог воскреснуть похороненный человек и думать нечего.

Спустя неделю Вера решила побывать на кладбище. И на этот раз, но уже в другом его конце, она снова увидела знакомое свечение. Это было в субботу. А в воскресенье дочь и мать пришли в гости к своей родственнице — тете Ане. Они рассказали ей о том, что видели на кладбище. Осенив себя крестным знаменьем и приняв суровое выражение лица, благочестивая тетушка сказала:

— Это, доченька, не простой огонь — это душа отделилась от умершего и вознеслась на небо, там, может, и в рай угодит. Сам господь бог привел тебе видеть такое знамение. Уверуй в господа, и твоя душенька удостоится райской жизни.

И хотя Вера училась хорошо, такая речь оставила в ее сознании горький осадок. Стало не по себе, всю ночь впечатлительная девочка не могла заснуть. Успокоилась она утром.

Когда обо всем том, что довелось наблюдать Вере, узнала Валентина Михайловна Добрынина — учительница по химии, она посвятила ребят в тайну интересного явления.

— Голубое свечение на кладбище, — начала она свой рассказ, — верующие люди, как видим, связывают с понятием о душе, а стало быть, и с загробным миром. Недавно мне пришлось беседовать с одной гражданкой. Эта верующая настолько убеждена в воскресении из мертвых, что стала утверждать буквально нелепости. На мой вопрос — признает ли она, что трупы разлагаются и превращаются в прах, она ответила утвердительно, но начала доказывать, что с пришествием Христа из праха возникнут новые души и что именно они и предстанут перед богом.

Но как же может встать мертвец, который разложился и превратился в прах? Разлагаясь, труп выделяет различные вещества, в том числе и фосфор. Выделяясь на поверхность земли, фосфор соединяется с кислородом. В результате происходит свечение голубого цвета. Это свечение Вера и видела на кладбище.

У большинства людей голубое свечение на кладбище не вызывает удивления и страха. Но встречаются еще и такие, которые, не имея достаточных знаний, не понимают сущности этого явления. Именно этим и пользуются в своих целях церковники и шарлатаны от религии. И хорошо поступила Вера Захарьина, когда рассказала мне о том, что увидела на кладбище. Теперь, надеюсь, что каждый из вас убедился в том, что ничего таинственного в голубом свечении нет.

Это случилось в одном из поселков, недалеко от Челябинска. Несколько женщин собралось возле магазина. Лица их были хмуры, в глазах печаль. Собравшиеся то и дело обращали взоры к небесам. Но небеса не предвещали ничего тревожного. Солнце, поднявшееся над горизонтом, светило ярко, его лучи щедро озаряли землю.

Но, как говорится, у страха глаза велики. Слух о конце света в связи с прохождением в районе солнца кометы Икея — Секи вызвал у верующих неописуемый страх. Невежественные люди предвещали беду.

— Спаси нас, господи и царица небесная, — сокрушенно читала молитву Гликерия Филипповна Еремина, домохозяйка.

— Дай нам, боже, еще маненько пожить и замолить грехи наши тяжкие, — скороговоркой проговорила женщина лет пятидесяти.

Из-под пуховой шали, покрывавшей ее голову, виднелись каемки черного платка. Судя по притворно-скорбному взгляду, это была или монахиня, или пророчица из секты баптистов.

Собравшиеся горячо обсуждали признаки конца мира. Упоминались землетрясения, извержения вулканов, солнечные затмения. И даже взрыв атомной бомбы. Пояснения усердно давала хозяйка пуховой шали. Когда около магазина появились школьники, женщина сразу же обратила на них внимание.

— Дети, — сказала она им, — вернитесь домой, скоро всех нас не будет!

— Неправду вы говорите, — уверенно ответил семиклассник Витя Громов. — Выдумки все это.

Ребята, отойдя от толпы, расположились на пригорке. Витя извлек из сумки затемненное стекло и навел его на солнце. Остальные, затаив дыхание, ждали своей очереди посмотреть через стекло комету, которая, по расчетам ученых, в девять тридцать должна была приблизиться к солнцу.

К школьникам подошла учительница Галина Александровна.

— Ну, астрономы, как дела?

Увлеченные «наблюдением» ребята не заметили появления учительницы. Но услышав знакомый голос, дружно ответили:

— Здравствуйте, Галина Александровна! — Витя подмигнул ребятам: мол, не лезьте, сам все объясню.

— Не видно кометы, Галина Александровна, а по времени пора бы. — И Виктор рассказал учительнице о том, что некоторые говорят о конце света. Все пошли к магазину.

— Здравствуйте, граждане, — обратилась Галина Александровна к женщинам.

Одни из них ответили поклоном, другие приветливым словом. Только Меланья, та самая, которая предвещала несчастье, косо посмотрела на учительницу.

— Кто это тут у вас конец света пророчил?

— Вон она, Галина Александровна, вон она прячется! — закричали ребята, указывая на Меланью. Женщины переглянулись. Деваться было некуда.

— О том, что наступит конец света, в святом писании сказано, — заявила баптистка.

— Нечего сказать, хорошая весть — гибель пророчите! — ответила учительница.

Однако баптистка не унималась.

— Перед концом света, говорится в евангелии, солнце померкнет и луна не даст света своего.

— Извините, гражданка, я не знаю, кто вы такая, но говорите вы глупости. Доверчивых людей вводите в заблуждение. Ведь комета уже прошла мимо солнца, а оно, как видите, светит золотыми лучами. А вы говорите, померкнет…

— Прошла, неужели прошла? — раздались удивленные голоса. — Ну и слава богу!

— Пожалел православных бог-от, — перекрестилась от радости Гликерия и начала рассказывать о своих житейских делах и заботах.

— Мой сын вчера только «Волгу» купил, а тут как заговорили о скончании мира, я, грешница, и подумала: «Зачем она ему, машина, ну а теперь слава богу, — значит, прошла эта самая комета». — И, словно желая убедиться в том, что не будет конца света, тихонько, чтоб никто не слышал, спросила Галину Александровну:

— Доченька, скажи, пожалуйста, она, комета, совсем ушла или еще появится?

Такой вопрос, конечно, интересовал всех собравшихся. Незаметно завязалась беседа.

— Кометы, — начала рассказ учительница, — это небесные тела солнечной системы. Большинство из них обращается вокруг солнца один раз в несколько десятков, а то и тысячи лет. Внезапное появление комет всегда внушало страх невежественным людям. Суеверные люди считали их появление как кару божью, как предзнаменование войны, эпидемий и всяких других несчастий. Все это было на руку церковникам. Число комет очень велико. Бывали случаи, когда кометы проходили не только близко от солнца, как сегодня, но и около Земли, задевая даже ее поверхность. Но, как видите, катастрофы не произошло. А что касается поповских и сектантских пророчеств о близости конца света, то служители церкви не раз предсказывали это. И что же? Жизнь продолжается. Читала я, как русские старообрядцы предсказывали однажды конец мира на пасху 1669 года. С тех пор прошло 250 лет, немало поколений сменили в течение этого времени друг друга.

Люди переглянулись и облегченно вздохнули. Только раба божья Меланья осталась недовольна и незаметно исчезла.

Н. К. Крупская. Избр. пед. произведения. 1957, стр. 460.