Марк Десадов, Клара Сагуль
Дочери надо учиться!
или
Повесть о материнской любви
В июне 2002 года я получил вот такое письмо:
Сам рассказ, вернее, его начало, мне понравился, хотя долго не получалось за него взяться. В конце концов, решился, дал ему название (в оригинале не было), продумал повороты сюжета, придал оттенок антиутопии, а в присланном А.А. тексте немножко изменил только имя-фамилию героини, они по-английски неправдоподобно звучали, больше не исправил ни слова. Допускаю, что по сравнению с некоторыми другими моими вещами получился не шедевр, но я честно старался – очень уж хотелось хоть как-то почтить Клару Сагуль, несомненного классика жанра.
Однако самое интересное далее. Только в феврале 2003 года начал я выкладывать на сайте еще неоконченную «Дочь», как получаю письмо от Клары Сагуль с горячим одобрением моей версии рассказа (теперь уже повести). На письмо, естественно, ответил, завязалась переписка, Клара дала ряд очень ценных советов, значительную часть которых использовал. Последнее письмо от Сагуль получил 3 июня 2003 года, когда добивал 9-ю главу; в нем она предлагала дописать «Дочь». Я сразу же обрадовано согласился, но, увы, больше писем от нее не было. Что сейчас с Кларой, и кто он(а) на самом деле – не знаю.
Хотел бы также поблагодарить Русалку – постоянную посетительницу моей гостевой – за целый ряд необходимых по ходу изложения разъяснений, связанных с американскими реалиями, и леди Имоджин за идею казни, описанной в 10-й главе.
Еще хочу выразить благодарность Паровозику за прекрасный стихотворный отзыв о повести:
Оглавление:
Глава 1. На продажу
Глава 2. Первая попытка
Глава 3. День второй
Глава 4. Хрюшка Кэрол
Глава 5. Первое фиаско
Глава 6. Дети
Глава 7. Мартин
Глава 8. Старые знакомые
Глава 9. Happy birthday to you!
Глава 10. Клетка встреч
Глава 1 (написана Кларой Сагуль). На продажу
- Ваше имя?
- Кэрол Хабер.
- Возраст?
- Тридцать семь лет.
При последних словах девушка-регистратор резко оторвала взгляд от клавиатуры компьютера и с любопытством взглянула на Кэрол. Она заметила это и невольно поежилась под этим удивленно-оценивающим взглядом. Действительно, всем девушкам, которые прошли до нее, было не больше двадцати пяти лет. Она тут - самая старая… Впрочем, регистратор тут же взяла себя в руки, и продолжила заполнять анкету. - Кто продает вас в рабство?
Она уже занесла руку, чтобы впечатать имя хозяина, но Кэрол торопливо ответила: - Никто. Я сама.
- Вы сами пришли продавать себя? - изумилась девушка. - Не хозяин продает вас? Вы сами?
Кэрол кивнула, от всей души надеясь, что шум вентилятора под потолком заглушает их разговор, и никто из сидящих неподалеку в приемной не слышит того, о чем они говорят. Она уже успела заметить, что все остальные девушки находятся здесь под строгим присмотром своих хозяев. Очередь двигалась медленно, и Кэрол за томительный час ожидания успела все хорошо рассмотреть. Приемная аукциона была большой комнатой с рядами стульев по стенам. Было душно, и вентилятор не мог разогнать одуряющей жары. Хозяева сидели на стульях, отдуваясь и обмахиваясь платками, почти не обращая внимания на своих рабынь, которых привели на продажу. Из женщин сидела тут только сама Кэрол - рабыням не позволено делать это в присутствии своих господ. Девушки, тоже изнывая от жары, стояли перед стульями, на которых расположились мужчины. Некоторые переминались с ноги на ногу, некоторые должны были стоять навытяжку, обливаясь потом, а кто-то устроился на коленях. Совсем рядом с Кэрол юная девушка вот уже целый час стояла на коленях перед своим господином, развалившимся на стуле. Иногда он закуривал, и тогда рабыня держала перед ним пепельницу. Выражение лица у девочки было измученное.
"Можно представить себе, как затекла у нее спина", - с жалостью подумала Кэрол, и тут же внутренне охнула: "Боже! И меня ведь очень скоро может ждать такое...". Девушка-регистратор закончила заполнять основные графы и перешла к конкретике. - Вы согласны на порку?
- Да, - прошептала Кэрол, снова вздрогнув. Девушка кивнула и сделала отметку в анкете. - Вы согласны на прокалывание тела?
- Нет.
- Вы согласны на татуировку? На клеймение?
- Нет… Нет.
- На какой срок вы продаете себя в рабство?
- А на сколько можно? - Кэрол поежилась и попыталась робко улыбнуться девушке, но та не ответила улыбкой. Наоборот, в ее глазах Кэрол поймала презрение. Ну, еще бы - ведь она сама пришла продаваться сюда. Какой позор…
- Можно на год, на три и навечно, с правом перепродажи, - отчеканила регистратор, не глядя на Кэрол.
- На год, - прошептала она.
- Какую цену вы за себя назначаете? - девушка спросила это и усмехнулась. - Обычно цену называет хозяин. Но если уж вы пришли сами, то должны сами себя оценить. - Пятьдесят тысяч, - пробормотала Кэрол. Эту цифру она успела обдумать как следует. - За один год рабства? - удивилась регистратор. - Без права прокалывать вас и без права клеймить вас? Вряд ли такое у вас получится, - она с сомнением покачала головой. - Пятьдесят тысяч, - упрямо повторила Кэрол. Ей было стыдно и неловко, но она решила стоять до конца.
- Ну что ж, - девушка пробежала глазами готовую анкету, и с неприязнью посмотрела на Кэрол.
- Аукцион назначен сегодня на одиннадцать часов вечера, - сказала она. - Вам следует явиться к девяти часам и зарегистрироваться у старшего надсмотрщика. После этого вы уже не сможете никуда выйти и поступите в его распоряжение. Вам нужно заранее купить все необходимое.
- Что, например? - поинтересовалась Кэрол. Девушка снова вскинула на нее отчужденно-презрительный взгляд.
- Вы что, даже не знаете правила? Вот, здесь написано мелким шрифтом, читайте. После того, как женщина поступает на аукцион, она автоматически считается рабыней, то есть сразу лишается всех прав. Никакой одежды, кроме пары чулок и туфель. Можно иметь украшения - серьги, кольца, браслеты. Можно иметь косметику. Распишитесь вот здесь. Кэрол вышла на улицу, где стояла томительная жара. Она приехала в этот город только утром и не стала заказывать отель - ведь она знала, что вечером ей уже придется идти на аукцион рабынь, после чего она поступит в чье-то распоряжение, и отель ей не понадобится. Да и ничего больше не понадобится… Решение продать себя в рабыни зрело у нее последние два месяца, и с каждым днем уверенность ее становилась сильнее. У нее просто не было иного выхода. Дочери Дженни уже исполнилось восемнадцать, она стала взрослой девушкой. Кэрол всю жизнь воспитывала дочку одна, это было трудно, но она как-то выкручивалась. А теперь Дженни должна учиться в университете, а на это нужны деньги… Где одинокая мать может взять пятьдесят тысяч на образование дочери? Только продав себя в рабство. Это было страшно, и решение далось Кэрол с трудом, но она решила принести себя в жертву. Однако, ей уже тридцать шесть. Не старовата ли она для того, чтобы предложить себя в качестве игрушки мужчине? Рабынь она в своей жизни видела мало, это вообще была закрытая часть жизни общества. Об этом стараются не говорить, закрывают глаза. Известно, что по закону каждая совершеннолетняя женщина может продать себя в рабыни - в каждом крупном городе есть аукцион. Но в глаза все это не бросалось.
Конечно, Кэрол видела рабынь на улице. Ошибиться тут нельзя благодаря тому, что рабыни обязаны носить в общественных местах специальный наряд, чтобы никто не спутал рабыню со свободной нормальной женщиной. Но наряд этот так унизителен и так бросается в глаза, что рабыни стараются пореже выходить на улицу, чтобы не становиться предметом презрительного всеобщего внимания. Обязательный широкий грубый ошейник. А из одежды - только длинный плащ ниже колен с двумя пуговицами - на горле и на животе. От этого при ходьбе плащ все время распахивается, и в прорези видны болтающиеся голые груди, а внизу при каждом шаге открытые до самого верха ноги в чулках. А иногда даже видно, что на рабыне нет трусиков. Кэрол нередко приходилось видеть этих несчастных женщин на улице - как они семенят торопливо на своих цокающих высоких каблуках, стараясь не смотреть в лица прохожих. Низко опустив голову, они бегут куда-то по приказанию своих хозяев. Кэрол жалела этих женщин, но ей никогда не приходило в голову, что и она может стать одной из них.
Но пятьдесят тысяч, которые нужны для образования дочери… - Дженни уже взрослая, - говорила себе Кэрол, - я ей все равно уже не нужна... Итак, все было решено. Она станет чьей-то рабыней, а на счет дочери поступит необходимая сумма. Правда, возраст… Все рабыни, которых Кэрол встречала на улице, были совсем молоденькими, а ей ведь уже далеко за тридцать. Купят ли ее? Рывком, словно боясь передумать и испугаться в последний момент, Кэрол открыла дверь. Служебные помещения аукциона мало походили на те, которые предназначены для покупателей. Пройдя по длинному узкому коридору, Кэрол оказалась в огромном зале, где стояли несколько скамеек, ящики с какой-то аппаратурой, и сновали деловитые люди. - Где мне найти старшего надсмотрщика? - спросила Кэрол у пробегавшего мимо парнишки в униформе. Тот кивком указал ей на высокого обрюзгшего мужчину лет пятидесяти, беседовавшего с несколькими другими служащими. - Вот он, - сказал парнишка. - Мистер Симмонс.
Лицо его было багровым, что выдавало любителя пива, а маленькие заплывшие свиные глазки глядели подозрительно и одновременно с вызовом… Пожалуй, если бы раньше у Кэрол спросили, как она представляет себе внешность торговца рабами, она нарисовала бы именно такой вот отталкивающий и пугающий портрет…
Чувствуя, как тело начинает мелко дрожать от страха, Кэрол приблизилась к надсмотрщику и тронула его за рукав.
- Это вы мистер Симмонс? - осведомилась она слегка дрогнувшим голосом. - Да, это я, мэм, - обернулся детина и смерил Кэрол взглядом. - Что вам угодно, мэм? В горле у Кэрол внезапно перехватило, и она задохнулась от волнения. - Чем могу служить? - еще раз спросил надсмотрщик. Его собеседники умолкли, и, наконец, в наступившей тишине Кэрол пересилила себя и выдохнула: - Я пришла на аукцион.
- Но еще рано, мэм, - слегка усмехнулся мистер Симмонс, - аукцион начинается в одиннадцать вечера. Разве вам не сказали? Погуляйте пока что в парке. Вы знаете, какой здесь великолепный парк неподалеку? Или посидите в баре на втором этаже, пока мы не начнем.
Он принимал Кэрол за покупательницу, вот оно что. Ведь она явилась сама, без хозяина. Опять нужно было объяснять…
- Вы не поняли, мистер Симмонс, - извиняющимся тоном произнесла Кэрол чуть слышно, - я пришла продаваться… Мне сказали, чтобы я явилась в девять часов. Взгляд надсмотрщика сразу изменился. Он достал из кармана список и, оглядев Кэрол уже другим взглядом, отрывисто сказал:
- Как твое имя?
А когда она назвалась, деловито кивнул.
- Да, есть такая. Быстро раздевайся и марш в клетку! Кэрол задрожала. Резкие слова и изменившийся тон надсмотрщика явственно показали ей, что теперь она перешла через какой-то рубеж. В одно мгновение она вдруг осознала, что теперь все может сильно измениться…
- Где мне раздеться? - робко, еле ворочая языком, спросила она. Ответа она не получила - мужчина молча продолжал требовательно смотреть на нее в упор. Поняв, что от нее требуется, Кэрол, дрожа всем телом, спустила бретельки платья, и оно упало на пол, оставив ее обнаженной. Стоявшие вокруг мужчины засмеялись. - А она еще ничего, - заметил один из них, и, протянув руку, больно ущипнул Кэрол за сосок, - немножко старовата, но по дешевке пойдет. Он сдавил сосок и крутанул его так сильно, что женщина невольно вскрикнула и подпрыгнула, пытаясь защититься. Почти мгновенно плетка надсмотрщика обрушилась на ее плечи. Ударив несколько раз, мистер Симмонс рявкнул: - Стоять смирно! Ты что, не знаешь, как надо стоять, когда тебя осматривают? Руки вниз! Побледневшая Кэрол со слезами на глазах стояла среди смеющихся над ней мужчин. Кожа на плечах горела от ударов плетки, слезы мешали смотреть. Держа руки по швам, женщина пробормотала:
- Я в первый раз…Я не ожидала, что так сразу…
- Ах ты новенькая? - засмеялся надсмотрщик и снова как бы невзначай, так хлестнул бедную Кэрол по плечу, что она невольно взвизгнула от боли. - Ну, так приучайся к правилам. Мой дружок хотел пощупать тебя, сделать тебе честь, а ты посмела мешать ему. Теперь ты должна немедленно извиниться. Ну же, старая шлюха! Кэрол вдруг испугалась. Ей показалось, что сейчас ее могут избить и выгнать отсюда. Давясь слезами, она повернулась к парню, лапавшему ее сосок, и прошептала: - Извините, пожалуйста.
Плетка снова обрушилась ей на спину, и мистер Симмонс рявкнул угрожающе: - А что нужно добавить? Как ты обращаешься к мужчине, а? Не смея поднять глаза на молодого парня, Кэрол пролепетала, догадавшись: - Господин… Извините меня, господин. Я не знала… Слезы боли и унижения душили ее, она с трудом могла говорить. Взявшись руками за свои обнаженные груди, она приподняла их и умоляюще подставила парню. - Вы хотели потрогать меня, - забормотала Кэрол. - Вот, пожалуйста, потрогайте… Она вдруг вспомнила последние слова надсмотрщика и добавила обреченно, почти с отчаянием:
- Сделайте мне честь.
Но парень уже утратил к ней интерес. Она была одной из многих здесь. Он презрительно и с досадой отступил на шаг и плюнул Кэрол в лицо: - Пошла ты, старая сука!
Плевок был обильный, он залепил Кэрол глаз, но она теперь уже всего боялась - не знала, можно ли утереться. Тотчас же надсмотрщик пнул ее ногой в зад и скомандовал: - А теперь пошла в клетку. Быстро!
Клетка находилась в углу зала, потому Кэрол ее сразу и не заметила. И, о Боже, что это было за зрелище! Клетка была очень тесная, два метра на два, а внутри нее были буквально набиты голые женщины. Сдавленные, прижатые друг к дружке, они перемешались обнаженными телами. Здесь было душно и жарко, поэтому женщины были потные, их прижатые, перемешавшиеся груди, ягодицы, животы блестели от пота. Четыре квадратных метра страдающей женской плоти!
Надсмотрщик открыл дверцу и впихнул Кэрол внутрь. Она оказалась зажатой между плотной брюнеткой и высокой стройной шатенкой с тонкими чертами лица. Кэрол обратила внимание на то, что соски у брюнетки проколоты, и туда вставлены металлические кольца по три сантиметра в диаметре. От женщины одуряюще пахло резкими духами с пряным ароматом. Невольно прижавшись своим животом к животу женщины, Кэрол услышала, как что-то звякнуло, и ощутила холод металла внизу. Срамные губки брюнетки также оказались проколоты, там торчали железные кольца, к которым на цепочках были подвешены тяжелые бляхи, отчего половые губы уродливо отвисли…
- Осторожнее, - недовольно буркнула Кэрол ее новая подруга по несчастью, - и так нам здесь еще два часа париться, нечего толкаться.
От брюнетки сильно разило спиртным. Заметив, как Кэрол пытается отстраниться, она довольно усмехнулась: - Ну, выпила, - сказала она вызывающе. - Прежний хозяин дал выпить виски перед самым аукционом. Никогда не давал, я у него полгода была, а тут вдруг налил. Говорит: пей за мое здоровье, еще будешь меня вспоминать, когда тебя сейчас купят какие-нибудь подонки. - Она громко икнула, и ее цепочки звякнули… Стоящая рядом шатенка плакала. Слезы текли по ее искаженному страхом лицу. Прижатая к ней Кэрол ощутила, как девушку бьет дрожь. - Вы в первый раз здесь? - решилась она спросить. Шатенка не смогла ответить, только кивнула сквозь всхлипывания.
- Вы сами пришли, или вас кто-то продает?
Шатенка, наконец, собралась с силами и сквозь тихий плач прошептала стыдливо, будто стесняясь:
- Мой муж меня продает. Ему сейчас очень нужны деньги… И он сказал - всего на несколько месяцев, а потом он заработает и выкупит меня. - Ну да, - чуть не расхохоталась прижатая сбоку еще одна женщина, - держи карман шире - выкупит! Ха-ха! Да за эти несколько месяцев с тобой такое сделают, что ты ему будешь уже не нужна. Мой парень, который первый меня продал, тоже обещал выкупить. Как же, нужна я ему теперь…
Женщине на вид было лет двадцать пять, но выглядела она уже сильно поношенной. Тщательно завита и ярко накрашена, как и все здесь, но груди отвисли, на них видны следы плетки, а зад! О, при виде голого зада этой женщины Кэрол вздрогнула. На белой коже почти не осталось свободного места - пятеро хозяев оставили на попе этой женщины свои отметины, вспухшие багровые круги с буквами… - Что смотришь? - мрачно усмехнулась та, увидев округлившиеся глаза Кэрол. - На заднице места уже не осталось. Теперь следующие хозяева наверняка будут ставить клейма на грудь, - она проговорила это, и вдруг всхлипнула. - Это очень больно… - Зачем же вы разрешили? - с изумлением спросила Кэрол, после чего несколько прижатых рядом женщин истерически захихикали.
- И ты разрешишь, - пояснила брюнетка. - Вот сама скоро увидишь. Раз уж ты здесь - скоро все сама разрешишь.
Так они топтались, прижатые друг к дружке еще полтора часа. В клетке было невыносимо душно, женщины взмокли, голые потные тела слиплись… Кэрол почувствовала, что ее великолепный столь тщательно наложенный макияж весь потек по лицу, и увидела, что точно то же самое происходит и с другими - на красных распаренных лицах виднелись следы расплывшейся косметики.
Внезапно возле клетки остановились двое. Судя по их виду и нарядам, они являлись служащими аукциона. На поясе у них висели плетки. Несколько секунд мужчины разглядывали несчастных, обливающихся потом рабынь, затем один из них подойдя к прутьям вплотную, ткнул рукояткой плетки в прижатую к Кэрол молодую женщину-шатенку и сказал:
- А ну-ка, вылезай.
Они отомкнули дверь клетки, и шатенка, дрожа от страха и смущения, протиснулась наружу. Покачиваясь на высоких каблуках, она встала перед мужчинами. - Повернись задом! - скомандовал старший. Он ощупал ягодицы женщины, затем слегка стеганул по ней плеткой. Шатенка вздрогнула всем телом, и из глаз у нее снова полились слезы. Она стояла, сжавшись и плача, растерянная.
- Подойдет, - решил старший. - Ты ведь новенькая? Еще не была рабыней? - Нет, - прошептала женщина, еле шевеля губами.
- Как тебя зовут, корова?
- Стелла, - пробормотала та.
- Ну-ка, встань раком, - небрежно велел служащий аукциона. Тут несчастная Стелла словно очнулась и дрожащим голосом произнесла: - Вы не имеете права... Меня ведь еще не продали.
Сердце разрывалось, глядя на эту картину. Стелла чуть не плакала, ее губы тряслись от обиды и ужаса.
- Ты еще будешь возражать! - прикрикнул старший, и, приблизившись, принялся отвешивать девушке пощечины. Одну за другой, тяжелые, так что ее голова моталась из стороны в сторону.
- Мы не успеем, - возразил второй мужчина, совсем молодой. - Через сорок минут начало аукциона. К этому времени коровы должны быть в форме. - Она и будет в форме, - громко заверил его старший. - Эта корова будет в полной форме, я тебе обещаю. Она ведь знает, что станет с ее задом, если она не успеет привести себя в порядок к аукциону. Правда, корова?
Он ударил уже успевшую встать на четвереньки рабыню плеткой по отставленному заду, и девушка взвизгнула. Потом наклонился и одним движением резко загнал рукоятку плетки прямо во влагалище Стеллы. Не обращая внимания на ее стоны, он принялся шуровать там, как будто хотел разработать отверстие, сделать его шире. Смотреть на мучения Стеллы в этот момент было невыносимо.
Кэрол отвернулась, чтобы не видеть этого. Ее трясло от страха, от мысли о том, что в любую минуту точно то же самое могут проделать и с ней. Потом, когда оба мужчины по очереди трахали бедняжку во все отверстия, она жалобно кричала.
Наконец, это закончилось. Появившиеся надсмотрщики открыли клетку и погнали толпу женщин по длинному коридору.
- Быстрее! Быстрее! - покрикивали они и щелкали в воздухе своими плетками. Окруженные со всех сторон, нещадно подгоняемые, женщины бежали плотной толпой, спотыкаясь на высоких каблуках, словно стадо взмыленных лошадок. Задыхающаяся от непривычного бега Кэрол видела, как впереди нее бежит брюнетка. Она бежала на полусогнутых, слегка согнувшись и придерживая рукой тяжелые бляхи, болтающиеся между ног. Внезапно Кэрол заметила, что так же бегут еще несколько рабынь - подвывая от боли и прижимая тяжелые бляхи с цепочками к отвисшим половым губам…
Аукцион уже начался. Женщин по очереди выводили на сцену, а оставшиеся пока за занавесом торопливо пытались хоть кое-как привести себя в порядок. - Идиоты, - ругнулась брюнетка по адресу аукционистов, - сначала парят нас в клетке часами, потом заставляют бежать сюда по всем этажам, а после этого еще хотят, чтобы нас покупали за хорошие деньги. В таком-то виде!
И почти тотчас же ее вытолкнули на сцену.
Оцепеневшая Кэрол стояла вместе со всеми, почти не слушая доносившихся из зала криков и слов аукциониста. Через какое-то время ей предстоит выйти голой и показывать толпе незнакомых мужчин свои прелести - чувство стыда и какого-то странного возбуждения не давало ей покоя.
Глава 2. Первая попытка
…Как давно это было. Кэрол постаралась прикинуть, сколько времени прошло с той, первой продажи. Нет, не так уж много - получается всего лишь около трех лет. А ей казалось, вечность…
Наконец, ожидание закончилось. Из зала донесся возглас аукциониста, к Кэрол тотчас подскочил только что выскочивший оттуда надсмотрщик, исполнявший роль демонстратора. Всей пятерней он больно схватил испуганно сжавшуюся женщину за грудь и, потянув за нее, выволок на сцену. Свет юпитеров, ослепляющий после закулисного полумрака, шум в зале, какие-то крики, боль в оттянутой груди, ощущение собственной наготы, выставленной на всеобщее обозрение, - Кэрол оцепенела. Одной рукой она инстинктивно обхватила груди, другой прикрыла лобок и застыла, повернувшись к залу спиной. В тот же момент плеть обожгла ей ягодицы. - Развернись! И ровно встань, руки за голову, ноги расставь, - услышала она злобный шепот надсмотрщика и, сразу же, через динамики, оглушающий голос аукциониста: - Кэрол Хабер, тридцать семь лет, рожала один раз, не продавалась, предыдущий хозяин… - пауза, шелест бумаги, - не было, продается сама, согласие на порку есть, перепродажа, туалет, прокалывание, тату, клеймение - запрет, срок рабства один год, стартовая цена - пятьдесят тысяч. Кто больше?
Оглушительные крики в зале, хохот, свист…
- А поменьше никак?
- Что ж она умеет? За такие-то бабки?
- У нее что, дырка поперек? Показывать надо!
- Небось, клитор в полфута? Пусть раздвинется!
Резкий удар молотком прямо перед микрофоном.
- Прошу успокоиться, иначе аукцион будет прекращен! - рев аукциониста. - Прошу обратить внимание, груди рабыни почти не обвисли, живот ровный, ноги без варикоза! Это же просто сокровище! А сейчас она продемонстрирует почтенной публике, какие прелести у нее в промежности.
Голос доносился до Кэрол через какой-то туман, будто уши у нее были плотно закупорены. Смысл же ускользал полностью. Она только рефреном твердила про себя, пытаясь успокоиться и хоть как-то обосновать свое решение стать рабыней: "Дочери надо учиться! Дочери надо учиться!". Женщина стояла лицом к залу, замерши в какой-то неестественной позе, пытаясь изобразить улыбку, и понимая, что вся дальнейшая судьба и ее самое, и дочери зависит от того, сколь успешно пройдут торги, сколь благожелательным окажется ее первый хозяин. От волнения ей казалось, что на сцене пронизывающий холод, ее кожа покрылась мурашками, а соски набухли и затвердели. Гусиную кожу из зала не было видно, а вот большие поднявшиеся соски хорошо заметны, что вызвало в зале одобрительный возглас, пожалуй, единственный не издевательский. Пальцы Кэрол были крепко, в замок, сцеплены за головой, а ноги широко расставлены. От этого ее груди приподнялись, а заранее, перед аукционом подбритые половые губы разошлись, показывая залу кусочек своего розового содержимого. Аукционист повторил уже тише, обращаясь к демонстратору: - Раскрой сучку!
Кэрол не воспринимала окружающее. Хоть ее глаза были широко раскрыты, она ничего не видела. Только почувствовала, как подошедший сзади надсмотрщик нагнулся, с обеих сторон обхватил ее лобок и со всей силы, до предела потянул губы в стороны и вверх. От того, что все ее самые сокровенные места - малые губки, клитор, даже вход во влагалище - бесстыдно растопырились на потеху смеющейся публике, женщина инстинктивно дернула руки вниз, пытаясь прикрыться. И тотчас свистящий шепот демонстратора: - Куда?!! Руки на место!!!
Кэрол пришлось подчиниться. А впереди ждало ее новое унижение. Из динамиков раздалось:
- Теперь почтенная публика может полюбоваться этим сокровищем с другой стороны. Тотчас надсмотрщик повернул Кэрол спиной к залу и заставил низко нагнуться. Потом, зайдя сбоку, двумя ударами ботинка заставил широко раздвинуть ноги, а сам крепко ухватился за ее ягодицы и развел их. Теперь из партера были хорошо видны не только все розовые складки и лепестки, но и сморщенное колечко ануса, а спереди, в просвет между ног, - свисающие груди.
И вновь аукционист обратился к публике с сакраментальным "Кто больше?", но даже столь откровенная демонстрация женских прелестей не заставила никого надбавить хоть один доллар к стартовой цене. Впрочем, нельзя сказать, что ведущий этому удивился. Пятьдесят тысяч за уже немолодую женщину - это уж слишком… да еще только на год, да еще с кучей запретов… Но, с другой стороны, за сегодня это был у него уже четвертый прокол - еще три так и не распроданные рабыни ожидали за кулисами окончания сессии, и того, что за этим должно было последовать. Поэтому надо было приложить все усилия, постараться переломить ход торгов…
- Господа, вы только поглядите на эту прелесть! Посмотрите, как она жмется! Как стесняется! Она ведь впервые на публике! Совсем свежачок! Других таких не дождетесь! Почти что девственница! Торопитесь!
Не помогло. Из зала по-прежнему только свист и улюлюканье. Тогда ведущий решил применить новую тактику:
- Может, кто хочет поближе рассмотреть нашу скромную прелестницу? Или пощупать? - и добавил, обращаясь уже к Кэрол, - спускайся в зал! Живо! Этим он нарушал правила торгов. Пока оставалась надежда продать рабыню, посторонние не имели права до нее дотрагиваться, можно было только смотреть. Но особого выбора у аукциониста не было. Из-за этой старой шлюхи, назначившей за себя неимоверную цену, он вовсе не хотел штрафа за плохо проведенную сессию или, того пуще, увольнения. - Ну же! Иди! - надсмотрщик несильно шлепнул Кэрол по заду. Больно не было, но она даже чуть закусила губу, чтобы не заплакать от стыда. Мало, что голышом приходится стоять перед всеми, и устроители хвалят и принародно демонстрируют ее самые интимные места. Так еще бьют по попке как маленького нашкодившего ребенка. "Дочери надо учиться, дочери надо учиться", - повторяла она про себя… Женщина спустилась в зал. Только сейчас она смогла разглядеть публику - из-за кулис, где она стояла раньше, был виден только кусочек подмостков, а на самой сцене будущая рабыня была ослеплена бившими прямо в нее юпитерами. За небольшими столиками, развернутыми в сторону полукруглого подиума, вальяжно развалившись, сидели покупатели - в основном хорошо одетые афроамериканцы среднего возраста, изредка разбавленные своими белокожими подругами. "Хотя… какими там подругами?" - сразу поправила себя Кэрол - большей частью спутницами покупателей были рабыни. Почти на всех из них плащи были распахнуты, открывая голое тело, по которому обычно ползала темная рука хозяина. Ползала неторопливо, рассеянно, без всякого возбуждения, примерно так, как обычно перебирают четки, или зажигалку, или карандаш. Разве что зачастую эта рука грубо тискала что-нибудь нежное, болезненное - сосок или клитор; тогда рабыня морщилась, но не издавала ни звука. Когда Кэрол оказалась внизу, между столиками, шум затих. Все с интересом разглядывали живой товар, который только что было разрешено оценить вблизи. Даже завсегдатаи торгов помнили всего несколько случаев, когда такое становилось возможным. Сама же Кэрол уже немного пришла в себя, повторяя, слегка шевеля при этом губами, как молитву: "Дочери надо учиться, дочери надо учиться". Оглянувшись, она заметила, как один покупатель, на коленях перед которым стояла молоденькая девчушка, сделал приглашающий жест пальцем. Подойдя и беглым взглядом посмотрев на его рабыню, Кэрол замерла. Вообще-то, по закону в рабыни было разрешено продавать с 16 лет. Иногда удавалось доказать, что девушка физически вполне созрела, а, подкупив врачей Комиссии по продаже несовершеннолетних, получить "заключение о нимфомании" - о том, что ребенок отличается неуемным сексуальным аппетитом, требующим интенсивной половой жизни. Тогда возраст в виде исключения можно было уменьшить до 14. Но этой девочке нельзя было дать и 12-ти. Курносое, в конопушках, совершенно детское личико, а под широко раскрытым плащом было видно, что грудок у нее еще нет, только легкие припухлости вокруг маленьких сосочков. Да и ниже - в паху - волосиков вроде бы еще не было. "Ей же не больше десяти, - подумала Кэрол, - интересно, как этот тип сумел такое устроить? Но ребеночка-то жалко". От соседних столиков за Кэрол внимательно наблюдали. Она подошла к поманившему ее мужчине и встала навытяжку, опустив руки. Тот поднял свою здоровенную черную лапу и помотал в стороны груди Кэрол. Потом схватил одну из них и крепко сжал, перебирая пальцами. Было больно, но Кэрол не осмелилась отстраниться. Покупатель же усмехнулся:
- Ты что, корова, думаешь? Что с таким выменем болтающимся за тебя кто-нибудь пятьдесят кусков отвалит? Ну-ну…
Вокруг засмеялись. Кэрол вспыхнула. Было очень стыдно, тем более, оскорбление было явно несправедливым. Она всегда следила за своей фигурой, а грудью просто гордилась. Еще с девичества они были у нее большие, высокие. И, как ни странно, кормление Дженни их нисколько не испортило. Только соски стали больше, темнее, а сама форма почти не изменилась. Во всяком случае, хоть лифчики она носила 34с, упругие груди 4-го размера с набухшими сосками, упрямо торчащими вверх, никак нельзя было назвать болтающимся выменем. Инстинктивно она захотела было прикрыться, хоть ладонями, но сразу же одернула себя. "Дочери надо учиться, дочери надо учиться", - повторяла женщина свое заклинание.
Мужчина же не унимался. Видно, заметив, как еще на сцене Кэрол прореагировала на шлепок надсмотрщика по ягодице, он с силой саданул женщину по заду: - Повернись, корова! Дай-ка на твое рыхлое гузно полюбоваться. Удар был куда болезненней, чем полученный от демонстратора, главное же, намного унизительней. Ведь там, на подиуме, Кэрол окружали должностные лица, они все-таки выполняли свои обязанности, а тут…
- Ниже нагнись, сучка. Ниже! Задницу оттопырь! - недовольный ее медлительностью, он отвесил ей еще одну сильную оплеуху все по той же ягодице. Под общий смех Кэрол застыла в совершенно непристойной позе, уперев руки в колени, обратив к ухмыляющемуся мужчине полураскрытый зад с расходящимися розовыми губками, а к соседним столикам - провисшие вниз груди.
Лицо ее стало пунцовым - не столько от прилива крови к опущенной голове, сколько от стыда, что ее, взрослую женщину, заставляют так унижаться. Дождавшись, пока женщина наклонится, и, выждав минутную паузу, покупатель, сморщив брезгливую гримасу, чуть пошевелил ее губки, а потом обратился к своей малолетней рабыне: - Пальчиками в дырках этой коровы поковыряйся!
Та, не вставая с колен, послушно повернулась к Кэрол, одной рукой раздвинула вход во влагалище, а вторую, сложив пальцы в щепоть, стала туда вводить. Отклонив голову в сторону, чтобы хозяин мог наблюдать за процедурой, она подобострастно спросила: - Мастеру хорошо видно? - тот не удостоил ее ответом. Кэрол было безумно стыдно, что в ее органах без тени смущения копошится маленький ребенок, но что было делать? Только успокаивать себя все тем же: "Дочери надо учиться! Дочери надо учиться!"... Рука девочки тем временем углубилась в Кэрол до запястья; женщина почувствовала ее пальцы на своей матке.
- Глубокая корова, - констатировал мужчина, внимательно разглядывая действия своей рабыни. - А теперь наверх, - приказал он ей.
Со звуком откупоривающейся бутылки девочка вырвала руку из влагалища Кэрол и одним пальчиком тихонечко стала массировать анус, все дальше в него залезая. Вся ручка ребенка была покрыта слизью, поэтому проникновение проходило безболезненно. Да, боли как таковой не было, но ощущения! Дикий коктейль из щекотки, возбуждения эрогенных зон, и всепоглощающего стыда! Стыда перед чужим мужчиной, который может стать ее хозяином ("Дай Бог, чтоб он меня купил!"), перед остальными покупателями, главное же - перед девочкой…
Когда пальчик ребенка влез до основания, мужчина приказал девочке вытащить его, развернул Кэрол лицом к себе и велел женщине вылизать запачканную ладошку. Дотрагиваться языком до собственных выделений, особенно из прямой кишки, было очень неприятно, но Кэрол не посмела ослушаться. Однако всё это не помогло. Вероятно, мужчина и в мыслях не имел покупать немолодую рабыню за столь высокую цену. Поэтому, дождавшись того, что ручка девочки стала чистой, он носком ботинка больно пихнул Кэрол в грудь и велел убираться прочь. Вокруг засмеялись, а у несостоявшейся рабыни брызнули слезы - зачем же она так усердствовала, ради чего? Кэрол не успела приподняться, как заметила приглашающий жест белокожего человека, в одиночестве сидевшего рядом. Этот покупатель не говорил ни слова. Движением пальца он велел ей, не вставая с колен, подползти под его столик, а там показал на свою ширинку... Кэрол старалась изо всех сил. Она нежно гладила его языком, посасывала, глубоко вбирала в себя, водила слегка сжатым кулаком по стволу. Результат не замедлил себя ждать, он выплеснулся ей в горло. Кэрол поперхнулась, но, сдержав кашель, несколько раз ласково поцеловала головку, облизала член, а потом сама заправила его в брюки. Она надеялась, что мужчина остался доволен ее стараниями, но в ответ получила лишь шипение:
- Пошла вон, шлюха!
Аукцион продолжался, женщина же продолжала переходить от столика к столику… Ее осматривали, ощупывали, тискали, многие загоняли под столик к своей ширинке, но никто так и не поднял два пальца вверх, показывая ведущему согласие купить ее хотя бы за начальную ставку.
В какой-то момент, подняв голову, Кэрол увидела, что Стелла - шатенка, которую выставил на торги собственный муж - уже продана. Ее хозяином оказался одетый с иголочки пожилой афроамериканец, пришедший на аукцион с двумя рабынями. Спины и ягодицы обеих были в свежих рубцах от кнута, а от проколотых срамных губ и сосков к хозяину тянулись цепочки, за которые он подергивал, будто играя на колоколах. "О, Боже, что ее ждет!" - с ужасом подумала Кэрол, отвлекшись на мгновение от собственных злоключений…
Через пару часов торги закончились. Перемазанную спермой уставшую Кэрол и ее трех незадачливых товарок пинками погнали в душ и сушилку - привести себя в порядок. Ведь по условиям аукциона не распроданные в текущую сессию рабыни должны были по ее окончании обслужить всех желающих за смехотворные пятнадцать баксов. Но даже эти гроши не шли заявителям рабынь, а оставались устроителям аукциона якобы на покрытие расходов. "Будто не хватает им тех процентов, что вычитаются из объявленной цены", - подумала Кэрол, позволив себе несколько минут понежиться под струями воды. Хотя, с другой стороны, цель-то этого "обслуживания" тоже понятна - надо показать несостоявшимся рабыням, как надо себя подавать перед публикой, как надо стараться быть все-таки проданной…
За этот день Кэрол уже много перенесла, но такого позора она не могла себе представить. На подиум вынесли длинный стол, четырех нераспроданных женщин уложили на спину рядком поперек этого стола, их ноги широко развели и привязали в изголовье. У входа на сцену встала женщина-регистратор, с застывшей улыбкой собиравшая входную плату у столпившихся около нее субъектов, и приглашающе кивавшая на подиум: - Благодарю вас, сэр. Проходите.
- Проходите, благодарю.
Но сами "субъекты"! Это были не лощеные пресыщенные афроамериканцы, всё перевидавшие на своем веку и обладающие несколькими рабынями, как большинство настоящих покупателей. Это был полунищий белый мусор, не имевший даже сотни баксов на право участия в аукционе и с голодными глазами на улице дожидавшийся его окончания. Теперь же они хотели наверстать собственную ущербность на еще более забитых и униженных созданиях. Как только первые четверо пристроились к промежностям распластанных рабынь, служитель перевернул большие песочные часы: - Ваши десять минут пошли, господа!
А далее началось какое-то автоматическое изнасилование. Для того чтобы наверняка уложиться в десять минут, надо постараться; тут уж не до нежности или жалости к рабыне. Они и старались. Лежащие женщины использовались не как живые существа, могущие что-то чувствовать, имеющие разум, какие-то желания… Отнюдь - лишь как секс-тойс, как порно-куклы, как теплые, чуть увлажненные отверстия для сливания накопленной в одиночестве спермы. Кэрол почувствовала, как первый обладатель вцепился немытыми пальцами в ее бедра, потом вонзил грязные ногти в груди, и в такт своим движениям стал натягивать ее на свой член. Влагалище Кэрол было еще сухим, каждая фрикция была очень болезненна, но кого это интересовало? Она почувствовала, как бродяга, насилующий ее, судорожно задышал, стал глубже в нее входить, а его орган затвердел и будто увеличился в размерах. Но кончить он так и не успел - верхняя чаша часов опустела, служитель ударил в гонг и выкрикнул: "Смена!". Тотчас следующий претендент плечом резко оттолкнул своего предшественника в сторону, грубо заскорузлыми пальцами развел Кэрол губы и немедленно воткнул в нее давно уже обнаженный и горящий нетерпением член. Пошли новые десять минут… Она уже потеряла счет мужчинам, насиловавшим ее. Сухо, конечно, давно не было. Многие успевали достичь оргазма, поэтому влагалище Кэрол было столь наполнено мужскими соками, что при каждом новом вхождении противно хлюпало, а при смене партнера издавало неприличный звук, будто женщина страдала несварением желудка. Первый раз она от этого покраснела, хотела даже оправдываться, но потом ей стало все равно. Сперма, а может быть и кровь, противно стекала по ее ягодицам. Временами Кэрол проваливалась в забытье, потом опять приходила в себя. Несколько раз служитель подносил к ее носу флакон с нашатырем, от которого она почему-то чихала… В какой-то момент просветления она заметила, что мужчина, не успевший с Кэрол, занял очередь к соседней рабыне. Правилами это не запрещалось, если он сумеет пройти в те три часа, что отведены на послеаукционные забавы - его счастье… Очнулась Кэрол уже в клетке; кто и когда ее туда принес, она не помнила. Не помнила, как перекладывали измученных женщин со стола на каталки, как везли в процедурную, как приводили недвижные тела в товарный вид - обмывали, ставили капельницы, смазывали заживляющим составом тело, смазывали гениталии, - не помнила ничего… Теперь же рядом с ней на полу лежали еще три женщины - те самые, что вместе с Кэрол вечером были уложены на стол на потеху белому сброду. Одна уже очнулась, не спала и тихонько всхлипывала. Другая, во сне или в забытье, лежала, широко раскинув ноги прямо перед Кэрол. Из ее влагалища все еще сочилась какая-то жидкость - в полутьме было непонятно, вода, сперма, мазь или кровь, но лужица под ней была темная. Все тело у Кэрол болело, а между ногами просто жгло, слишком много испытаний уже пришлось перенести. Женщина попыталась заснуть - не смогла. Тогда, чтобы отвлечься, она стала вспоминать, с чего все это начиналось…
Девочки, лежащие рядом с ней, были слишком молоденькими, чтобы застать самое начало, да и вряд ли смогли бы правильно оценить все причины и следствия… Но не Кэрол! Она же родилась еще в прошлом веке, а рубеж тысячелетий прошла уже подростком. Она помнила президентство Скользкого Билли, помнила, как при нем госсекретарем в преимущественно белой стране впервые был назначен афроамериканец. Не просто, конечно, за цвет кожи, он был армейским генералом, умным, популярным, но афроамериканецем! Никто тогда не понял, что это только первая ласточка, и что скоро популярной фразе "This is a FREE country!" придет конец. Что среди белокожих самой расхожей станет "Free in US can be only a cheese in mousetrap"… Шли годы, и вдруг получилось так, что в сенатах и палатах представителей многих штатов большинство стало чернокожим. Mousetrap - мышеловка - была взведена. Дальше - больше… На выборах победил президент Райсон. Афроамериканец победил с минимальным разрывом, но победил! И едва истекли сто дней, предложил поправку в Конституцию. Поправку, вводящую возможность рабства белых женщин; их хозяевами могли быть только чернокожие. Многие это тогда расценили, как запоздалую месть белым, но особого возмущения она не вызвала, хоть была явно непроходной. Поэтому текст был изменен, ограничения на цвет кожи хозяев сняли. Кэрол, тогда уже замужняя молодая женщина, помнила бурные дебаты того времени, слюнявые вопли в газетах и телевизоре. Но прошло только три месяца, и при требуемых 34-х уже около сорока штатов проголосовали "за". Поправка Райсона, 28-я поправка к Конституции, была принята... Очень быстро она обросла законами, наблюдательными советами, комиссиями, наконец, просто обычаями и привычками. Рабство зашагало по стране…
Глава 3. День второй
…Да, ей казалось, с тех первых дней прошла вечность. Сейчас же ее привез сюда уже четвертый владелец. Конечно, много денег он не получит, как бы аукционист не изощрялся…Господи, какая она была тогда наивная! Клетка, видите ли, ей не нравилась! Прекрасная клетка для обычных рабынь - и не нравилась! Как можно было быть такой наивной?!
Утром клетка опять начала наполняться. Хозяев видно не было, они оставались где-то в администрации. Рабынь же пригоняли сразу по пять-шесть. Обнаженные женщины, обычно в чулках и туфлях на высоком каблуке, торопясь и спотыкаясь, бежали по проходу, чтобы вновь не попасть под обжигающий кнут надсмотрщика. Бич обычно приходился на последнюю в группе, спина у самой медлительной была уже вся покрыта красными полосами.
С очередной группой привели молоденькую девчушку, на глаз - на пределе минимального возраста. Верхняя губа у нее была разбита и кровоточила. Видно, что-то не поделила со своим хозяином. Кэрол и не думала, что таких детишек тоже пускают через аукцион, все-таки не так уж просто было получить право на обладание рабыней-ребенком. А тут - смена хозяина! Хотя… всякие могли быть причины. Например, деньги у владельца кончились, или наоборот - так много, что без проблем другую девочку может приобрести… да мало ли что еще. Сначала Кэрол ее не заметила - девчушку заслоняли другие рабыни, куда выше маленького ребенка. Потом под рукой какой-то женщины она увидела зареванную детскую мордашку. А затем и саму девчушку с припухлыми сосочками на еще не сформировавшихся грудках, светленьким пушком реденьких волосиков под животиком. Она размазывала по лицу слезы и всё повторяла: "Не надо, ну пожалуйста, не надо". К кому она обращалась, Кэрол так и не поняла, ей стало ужасно жалко ребенка, но что она могла сделать для нее, когда уже сама лишилась всех прав? Через несколько часов женщины стояли, плотно прижавшись друг к другу потными животами, ягодицами, грудями. Бедром Кэрол почувствовала какой-то металлический холодок. "Вероятно, в половых губах бляха с именем владельца", - подумала она, но убедиться в правильности этого уже не могла - клетка была уже слишком набита, чтобы можно было отстраниться. Потом пригнали последних трех женщин. Места уже не было совсем, поэтому, открыв дверь клетки, надсмотрщики впихивали их, плечами с разгона всаживая новых рабынь в изнуренную жарой массу обнаженного женского мяса. Уже днем к клетке подошли трое афроамериканцев. По обрывкам разговоров со старшим надсмотрщиком и по тому, как испуганно сжалась стоявшая рядом с Кэрол брюнетка, одна из тех, что накануне насиловалась белым мусором, стало понятно, что это хозяева не распроданных вчера рабынь. Видно, их вызвали для переоценки своего живого имущества, и заодно для того, чтобы они втолковали этому бывшему имуществу, как надо себя преподносить на аукционе.
Открыли дверцу, трое вызванных женщин перебрались через груду упавших рабынь и, виновато опустив головы, испуганно подошли к своим бывшим владельцам. Кэрол замерла, ей показалось, что… Да, эту трубку со спиралью ни с чем не спутаешь! Неужели действительно они? Ладно бы, просто порка, а тут… кшеры! Откуда они у надсмотрщика? И за что? Рабыни-то в чем виноваты? Хозяин пожадничал, выставил неправильную цену, неточно указал условия продажи, аукционист недостаточно их расхваливал… Будто мало того, что им пришлось перенести вчера, после завершения сессии… Коншес-шокеры, в обиходе - кшеры, начали выпускать несколько лет назад. Реклама тогда утверждала, что это лучшая защита от нападения уличных грабителей. В отличие от обычного электрошокера импульсы кшера были подобраны так, что совпадали с какими-то волнами, излучаемыми человеком. Сама Кэрол в этом толком не разбиралась, но знала, что кшер, выборочно воздействуя лишь на болевые точки, не позволяет жертве потерять сознание. Эффективно действовать кшер начинал метров с трех, но при приближении к телу жертвы боль была совершенно невыносимая, а прикосновение даже специально запрещалось инструкцией, видно, составленной каким-то гуманистом. Возможно, для защиты кшер тоже кем-нибудь когда-нибудь использовался, но очень быстро он стал основным средством воспитания рабынь. Когда это приняло массовый характер, и стало известно, что многие сошли с ума от такого воспитания, вмешалась Федеральная комиссия по соблюдению прав рабынь (как будто у рабынь еще оставались какие-то права!) и производство кшеров было остановлено. А все имеющиеся кшеры подлежали обязательной передаче в специально созданную для этого Комиссию по утилизации коншес-шокеров.
Поговаривали, что в полиции при допросах кшеры иногда использовались, но толком никто ничего не знал. А вот следов, в отличие от плетки, да и от электрошокера, кшер не оставлял, поэтому, когда мистер Симмонс - старший надсмотрщик - вынул из кармана и с ухмылкой передал мужчинам три кшера, те только понимающе кивнули. Ведь рабынь еще предстояло сегодня выставлять, а хороши бы они были со следами свежей порки. Сами же рабыни, поняв, что им предстоит, испуганно попятились обратно к клетке. - Куда? Назад! - рявкнул мистер Симмонс.
Кэрол вместе с другими испуганно замершими женщинами, смотрела, как идет подготовка к экзекуции. Чтобы рабыни не упали, их руки привязали к трубам, проходящим над проходом. Потом веревочной петлей обхватили каждой щиколотку и высоко подтянули ногу все к той же трубе. Женщины в результате могли стоять только на мысочках одной ноги, открывая своим мучителям все места, до которых тем хотелось бы добраться.
Такого жестокого наказания Кэрол никогда раньше не видела. Женщины замычали от боли, как только кшеры включили и направили на них. Но потом их стали подносить ближе… А потом дотронулись до кожи несчастных! Вопли пытаемых рабынь слились в какой-то бешеный рев, тела бились в конвульсиях, а побагровевшие лица с выступившими сосудами судорожно застыли. Из широко раскрытых глаз в воздух чиркали струйки слез, у брюнетки носом пошла кровь. Все трое женщин обмочились, а у одной по ноге сползала и более твердая масса.
Бывшие хозяева, переглянулись, один из них что-то сказал другим - из-за криков Кэрол не услышала, что именно. Но сразу поняла - афроамериканцы стали водить кшерами по соскам и раскрытым влагалищам рабынь. Женщины уже не могли кричать, только хрипели. Страшно, надсадно хрипели. Их груди стали дергаться, потом стали кровоточить соски. Брюнетка откинула голову назад, из ее рта выпал язык, Кэрол не ожидала, что можно так далеко его высунуть… Пытка продолжалась минут десять, не более, но по ее окончании рабыни повисли безвольными расслабленными тряпками, лишь глухие стоны и глаза, в испуге следившие за бывшими хозяевами, выдавали, что женщины воспринимают окружающее.
Кэрол, в ознобе следя за истязанием, все же не ожидала, что так на нее прореагирует. Она почувствовала, как возбуждается, и с каждым криком все сильней и сильней. Это было нехорошо, непорядочно, бессовестно - так воспринимать мучения несчастных, она упрекала сама себя, тяготилась этим, но ничего не могла сделать с собственным телом. В какой-то момент, когда уши ей заложило от особенно пронзительного крика, она стала кончать; почему-то скученность тел в клетке, невозможность пошевелиться только усиливали оргазм. Но возбуждение пришло не только от вида пытаемых жертв, ей было страшно, страшно за себя, и это тоже сильно заводило, заводило против воли, вместе с частыми ударами сердца. Не помогала даже уже привычная молитва насчет того, что дочери надо учиться. Возбуждение оказывалось сильнее, и страх, страх за себя, ведь она понимала, что очередь должна дойти и до нее - устроители аукциона не могли себе позволить повторного фиаско…
Так и получилось. Мистер Симмонс приказал:
- Хабер, ко мне!
Кэрол с трудом выбралась из клетки, и, покорно с опущенной головой подойдя к надсмотрщику, сразу почувствовала, как она взмокла. И от оргазма, и от страха, и оттого, что стоять там пришлось, крепко прижавшись к разгоряченным телам соседок. - Повернуться! Нагнуться! Руки на колени!
Она боялась, что и ей сейчас предстоит близкое знакомство с кшером. Но бог миловал. Вероятно, надо было, чтобы после наказания она еще что-то соображала. Мистер Симмонс всего лишь взял в руку легкую бамбуковую трость и принялся лупить женщину по выставленным ягодицам. Кэрол не смела шевелиться или протестовать, она была рада, что так легко отделалась. Хоть было очень больно, особенно из-за того, что удары приходились по распаренному телу. Это уже потом, перенеся множество побоев, Кэрол поняла, что легкая трость была выбрана надсмотрщиком не случайно - следов она почти не оставляла, а вот боль, да по мокрой коже…
- Встать, сучка! Повернуться ко мне! - велел мистер Симмонс. Кэрол выпрямилась, прикусив губу и вытирая слезы, выступившие от ударов. - Так, - сказал надсмотрщик, той же тростью покачав ее груди, - и что мы будем иметь на сегодня?
Женщина не поняла вопроса, но сразу вспыхнула от такого пренебрежения, когда даже рукой он не удостоился дотронуться до нее.
- Сегодня ты тоже будешь настаивать на пятидесяти тысячах за такую обвисшую корову? - уточнил мистер Симмонс.
Проведя ночь в раздумьях, Кэрол уже поняла, что у нее практически нет шансов получить за себя требуемую сумму. А еще раз пройти через позор и мучения публичного изнасилования - это уж свыше всяких сил! Да, конечно, дочери надо учиться, но ведь первый взнос в университете не столь уж велик. А потом… плата ведь по семестрам раскладывается… четыре раза в год… К тому же гранты есть, лоны… А Дженни сможет как-то и сама подработать… лучше, конечно, где-нибудь в лаборатории... но хоть бебистерством, на худой конец - официанткой в Макдональдсе… или найти кого-нибудь, кто ей поможет… В конце концов, хоть бы и сама Кэрол… Рабство-то только на год, а потом и она поможет дочери как-нибудь выкрутиться. - Я согласна уменьшить, господин.
- Давно бы так, старая шлюха, - пробурчал тот. - Пошли со мной. Кэрол ожидала, что в регистратуру они пойдут по внутренним переходам, но надсмотрщик решил иначе. Он хотел подготовить женщину, сломить морально, чтобы те условия, на которые она должна будет согласиться, наверняка обеспечили бы ее сегодняшнюю продажу. С содроганием Кэрол увидела, что он идет к выходу из служебных коридоров, туда, где обычные люди, где посетители, просто любопытные… а она же голая! Как же так? Конечно, спросить что-либо она не решилась, но внутри у нее всё замерло. Однако у выхода в зал мистер Симмонс остановился. Кэрол было облегченно вздохнула, решив, что он просто ошибся и сейчас они повернут обратно. Но не тут-то было! Надсмотрщик полез в ящик, стоявший у двери и достал оттуда громадный вибратор с ремешками.
- Раздвинуть ноги! - приказал он, нагнулся, пальцами развел ей губы, одним движением загнал в женщину до упора, пристегнул ремешки на талии, включил. Она почувствовала, как толстый прибор распирает ее, почувствовала щекотку внизу живота, но ни малейшего возбуждения - Кэрол не понимала, зачем мистер Симмонс это сделал. Он же приказал ей подхватить груди снизу и покачать ими. - Правильно, - похвалил ее надсмотрщик и в знак одобрения ущипнул за сосок, - вот так и продолжай. Рук не опускать! Пошли! - он открыл дверь. Как ужасно было идти мимо обычных, нормально одетых людей, оборачивающихся на эту странную парочку. Мужчины застывали и широко открывали глаза, женщины брезгливо морщились - это было особенно неприятно. В какой-то момент Кэрол убрала руки с грудей - дразняще покачивать ими было просто невыносимо, тем более они и сами сотрясались при ходьбе. Но тут же вместе с рыком своего сопровождающего получила предупреждающий удар тростью. Пришлось продолжить… Да вдобавок очень мешал вибратор, он был таким толстым, так глубоко в ней сидел… Из-за него она была вынуждена идти, широко расставляя ноги. Это было так унизительно - не только нагота, но и демонстрация того, что из самого интимного места у нее торчит что-то, придерживаемое ремешками. "Дочери надо учиться, дочери надо учиться…", - повторяла она про себя, пытаясь отвлечься от окружающего кошмара. Но кошмар продолжался. Она думала, что из зала в регистратуру они поднимутся по лестнице через балюстраду. Надсмотрщик решил иначе. Через главный подъезд они вышли на улицу! Да, конечно, обычную уличную одежду рабынь нельзя было назвать приличной. Ошейник и все время распахивающийся плащ, обнажающий то груди, то лобок - не самое респектабельное платье. Но это все-таки хоть какая-то одежда. Если же на улице нет ветра, а идти сжавшись и медленно, не допуская резких движений, то вообще ничего не видно. А тут! Совершенно голая женщина, лишь в черных чулках, туфлях на высоком каблуке и с узкими ремешками, спускающимися от талии между ног, идущая в раскоряку, из влагалища которой что-то высовывается. Да еще большие - все-таки 34с - груди, которые она взбалтывает руками!
Кэрол, вся багровая от стыда, шла, опустив голову, смотря лишь под ноги. Встретиться с кем-то взглядом было бы совершенно невыносимо. Но все равно она видела, как пешеходы шарахались от нее в сторону, слышала, как проезжающие машины приостанавливаются и сигналят. В этот момент она думала, что эта 50-метровая прогулка по тротуару - самое страшное испытание в ее жизни… Войдя через служебный вход в регистратуру, Кэрол немного расслабилась. Все-таки тут не было этой массы зевак, только надсмотрщик и редкие служащие, спускавшиеся по лестнице им навстречу. Ну, а удивить работников аукциона видом голой женщины - это просто смешно! Подниматься по ступенькам было ужасно неудобно - мешал вибратор. Может быть от этого, скорее же всего просто потому, что ее отпустило напряжение от унизительной публичной демонстрации своего тела, женщина стала ощущать действие прибора. Ее лицо вновь покраснело, на этот раз не от стыда, а от куда более приятных ощущений. Собственное тело начало подводить Кэрол. Между вторым и третьим этажом она не выдержала, остановилась и, задыхаясь, схватилась обеими руками за перила. - Господин, пожалуйста, подождите, - прерывистым шепотом попросила она мистера Симмонса. Он обернулся к ней и захохотал:
- Кончаешь, корова? Хорошо потекла? Соски набухли? - он схватил женщину за грудь, больно оттянув ее в сторону.
- Да, господин, простите, - задыхаясь, сумела выдавить из себя Кэрол ответ сразу на все вопросы. Она вновь прикусила губу, пытаясь не застонать. Ей было стыдно, что она не смогла сдержаться, что приступ настиг ее прямо тут, на ступеньках. Прямо перед надзирателем и служащими, приостанавливающимися из-за непривычного даже для них вида женщины, бьющейся в оргазме на лестнице.
У нее мелькнула мысль попросить у надзирателя разрешения выключить вибратор, но тут же она сообразила, что тогда может сама нарваться на что-нибудь похуже. Ведь не для того он собственноручно его вставлял, чтобы на полпути останавливаться. А если бы захотел выключить, давно бы сам сделал.
Хоть до приемной аукциона надо было дойти всего ничего, Кэрол еще пару раз останавливалась. Она вовсе не считала себя фригидной, однако никогда не ожидала, что способна испытать один за другим сразу несколько оргазмов. Вероятно, в механизме сдерживания Кэрол просто лопнула какая-то пружинка, все сильнее сжимавшаяся за прошедшие сутки, и всё, что она копила в себе, вырвалось наружу. Непрерывное подергивание внизу живота, горячие волны, идущие оттуда, заставили женщину забыть о скромности, выдержанности, стыде. Уже никого и ничего не стесняясь, она чуть не в голос мычала, извивалась, сжимала себе лобок и соски. Мистер Симмонс каждый раз останавливался вместе с ней, довольно посмеивался, глядя на ее корчи, несильно поощрительно пошлепывал по ягодице или груди.
Открыв дверь приемной, надсмотрщик приказал Кэрол: - На колени! Ползи! - и указал рукой на стоящий в глубине зала стол девушки-регистратора.
Да… Первый раз, ведь только вчера это было, она зашла сюда еще свободной женщиной. Тогда она смотрела на рабынь, в подобострастных позах примостившихся возле своих владельцев, с жалостью, даже немного с пренебрежением. Но, во всяком случае, сверху вниз. Сверху вниз и физически и морально. Сейчас же, проползая по залу, Кэрол видела только ноги, при ее приближении сразу отодвигавшиеся, освобождая проход. Причем ноги людей одетых, в отличие от нее самое. Да не ползущих с голым оттопыренным задом и болтающимися грудями, а одетых, пусть некоторые и в плащ рабыни. Ползти было еще хуже, чем идти. Вибратор елозил где-то внутри, за что-то задевал, главное же, отчаянно дергался. Не в силах сдержать очередной оргазм, она застыла прямо посреди приемной, взвыла, уронила голову на руки и задергалась всем телом, отчаянно сжимая-разжимая выставленные вверх ягодицы. По залу прокатился громовой хохот. Смеялись не только мужчины. Тихонько подхихикивали и рабыни, глядя на своих хозяев. Это было особенно ужасно. Отдышавшись, Кэрол поползла дальше… Мистер Симмонс, как один из старших служащих аукциона, прошел к столу без очереди. Впрочем, никто и не возражал, всем интересно было посмотреть, зачем он притащил с собой эту немолодую голую перевозбужденную женщину с засунутым во влагалище вибратором.
- Носом в пол! - приказал надзиратель, остановившись. - Сейчас твой контракт пересоставлять будем. Прошу, начинайте, - добавил он уже девушке-регистраторше. И опять как в первый раз… Нет, не совсем так же. Тогда Кэрол, одетая в обычное платье, сидела за столом рядом с регистратором, смотрела ей в лицо. А теперь… Теперь ее положение было ниже, чем у любой невольницы, она была НЕПРОДАННОЙ - рабыней, на которую нет спроса! Что могло быть хуже! Поэтому она еще не имела права на одежду, поэтому она стояла на коленях, выставив в сторону посетителей свою раскрытую промежность, поэтому отвечала она в пол.
- Твое имя? - Кэрол отметила, что уже само обращение изменилось. - Кэрол Хабер.
- Возраст?
- Тридцать семь лет.
- Сейчас посмотрю… А, вот нашла. На порку согласна, как и раньше? - Да.
- На татуировку, клеймение?
- Нет, - как и в прошлый раз ответила Кэрол.
- Что?! - сразу вмешался мистер Симмонс. - Опять застрять хочешь? - и в подкрепление своих слов пребольно стеганул женщину своей бамбуковой тростью. Кэрол, конечно, понимала, что для того, чтобы быть проданной, ей придется пойти на уступки. Но - умеренные, разумные уступки. Она уже провела целый день с рабынями, на телах которых прекрасно видела, что значит разрешить себя клеймить, и вовсе не хотела уподобиться одной из них.
- Нет! - твердо повторила она.
Такое открытое неповиновение, да еще высказанное с самого начала, привело надзирателя в ярость. Он схватил стоявший на столике стакан с водой, плеснул на выставленный зад Кэрол и пустил в дело трость. По мокрой коже это было особенно больно, но женщина терпела. Она понимала, что стоит только поддаться, и всё… ничто больше не спасет ее от судьбы тех рабынь, что были с ней в клетке. Кэрол, стиснув зубы, молчала, а удары от этого становились все резче, все сильней. Ее ягодицы и ляжки уже горели, несколько ударов пришлось и по пояснице, боль была настойчивой, жгучей. Наконец, мистер Симмонс, поняв, что поркой ничего не добьется, только испортит товарный вид рабыни, отбросил трость в сторону и внимательно оглядел женщину. Потом нагнулся, схватил основание вибратора и с силой стал водить им в стороны, расковыривая влагалище. Этого Кэрол уже не выдержала… Любопытные взгляды посетителей, вызванный поркой прилив крови к гениталиям, а тут еще и это… Женщина стала изнемогать. В экстазе, будучи больше не в силах контролировать себя, не в силах удержаться на коленях, она дико закричала и упала. Затем с выпученными глазами, хватая ртом воздух, как рыба, она стала кататься по полу и поминутно кончать. Такого с ней еще никогда не было… Непрерывный оргазм, без всякого просветления, без надежды на его окончание… Каким-то краешком сознания она поняла, что если это испытание продлится еще хоть минуту-другую, ее сердце не выдержит и захлебнется.
Вероятно, понял это и надзиратель. Придавив женщину коленом, он с хлопком вырвал из нее вибратор и, не дождавшись, пока она придет в себя, спросил: - На тату и клеймение согласна?
Сил возражать у Кэрол не было…
- Да, - прошептала женщина.
- Прекрасно. Срок - навечно?
Она уже не могла спорить:
- Да…
- С правом перепродажи?
- Да… - ей уже было все равно.
- Цена?
Именно этот вопрос тщательнее всего продумывала Кэрол прошедшей ночью. Именно он был для нее самым главным. Ведь дочери надо учиться, а ради этого она готова на всё! Но она уже поняла, что те пятьдесят тысяч, которые запросила вчера - цифра непомерно высокая. Первый год обучения Дженни в университете - это тридцать восемь тысяч, но, как одинокая женщина, дочь может рассчитывать на сколаршип, и неплохой. Значит, еще тысяч десять долой. А жилье, еда… ну, как-нибудь выкрутится. Так что Кэрол в самом крайнем случае может запросить тридцать тысяч, лучше бы, конечно, тридцать пять. - Тридцать пять.
На этот раз мистер Симмонс не стал прибегать к помощи трости. Он, не торопясь, подошел к ней сзади, ботинком раздвинул ее ноги, пальцами развел половые губы, и вновь стал заталкивать во влагалище вибратор. Она, едва представив себе, что сейчас опять упадет, и, валяясь на грязном паркете, забьется в оргазме, попыталась его опередить:
- Тридцать, - он, не обращая внимания на ее слова, продолжал. Вибратор уже более чем наполовину проник в женщину, она почувствовала горячие волны возбуждения, исходящие от него, еще не включенного.
- Двадцать восемь.
Вид торгующейся голой женщины, только что катавшейся по полу в неудержимом оргазме, а сейчас опять стоящей на коленях в позе богомолки, уткнув голову в сложенные руки и выставив в сторону публики высоко приподнятый распростертый зад, был неудержимо смешон. Все, включая и девушку-администратора, просто взвились. Хохот, свист, аплодисменты. Хоть позади уже было столько испытаний, но такого позора Кэрол выдержать не смогла:
- Двадцать пять.
Эта цифра была уже просто смешной - годовой заработок человека средней квалификации. Но такая сумма гарантировала продажу Кэрол. Регистратор начала что-то быстро печатать - послышались удары клавиш, потом гудение принтера. - Расписывайся, корова, - произнес мистер Симмонс. Кэрол начала было приподниматься, чтобы встать у стола, но ее остановил грозный рев надсмотрщика, подкрепленный ударом трости:
- Куда, сучка?! Там, внизу подпишешь, - и он кинул ей под нос планшет с бланком договора и вставленным стилом.
Для того чтобы подписаться прямо на полу, женщине пришлось, нагнуться еще ниже, опершись на локоть. От этого еще выше приподнялся ее зад, а большие груди заелозили по холодному грязному паркету. Она даже толком не прочитала текст, лежащий перед ней, только шептала про себя: "Дочери надо учиться, дочери надо учиться…", шептала, уже и не вдумываясь в смысл своих слов…
Около одиннадцати вечера Кэрол с другими рабынями выпустили из клетки и вновь погнали за кулисы. Первой на сцену вызвали краснорожую толстуху лет под пятьдесят с заплывшим глазом, все тело которой было покрыто рубцами от плетки и клеймами многочисленных хозяев. Раскаленными таврами были у нее помечены не только ягодицы и груди. Живот, спина, ляжки - всюду стояли метки ее предшествующих владельцев. Вряд ли, конечно, такая рабыня могла предназначаться для постельных утех, но мало ли какая грязная работа по дому могла понадобиться … Первоначально рабыня была оценена в восемь тысяч. Кэрол слышала, как дважды набавляли цену, пока не продали за девять триста. А вот потом… потом сразу вызвали ее. "Но это же значит, что меньше двадцати пяти больше никого нет!" - подумала Кэрол. Только тогда она поняла, на сколь низкую цену вынуждена была согласиться.
Но зато на сцене на этот раз особых унижений не было. Ее, конечно, осмотрели со всех сторон, заставили повернуться, нагнуться, расставить ноги, но не более того. Потом пошли торги. Особого ажиотажа не было, но два желающих ее купить сразу нашлись. Соперничество пошло между пожилым афроамериканцем и белым покупателем лет сорока. Сначала накинули тысячу, потом пятьсот, потом несколько раз по сотне, пока афроамериканец не сдался. Третий удар молотка пришелся в результате на двадцать шесть девятьсот.
Новый хозяин Кэрол хотел было ее увести сразу, но пришлось немного подождать. Если бы Кэрол кто-то продавал, то старый владелец должен был бы подписывать документы о передаче и оформлять перечисление вырученных денег, сейчас же это должна была делать она сама. Взяв бумаги, она посмотрела на самую нижнюю строчку - сколько получит Дженни. Боже, ей причитается меньше 18-ти тысяч! - Господин оформитель, могу я осмелиться спросить вас, почему так мало? - робко прошептала Кэрол. Против удивления, новых побоев ее вопрос не вызвал. Мужчина только усмехнулся, потрепал ее за грудь и сразу ответил: - А ты что хотела, корова? Не надо было вчера цену задирать. Если бы с первого раза тебя продали, сняли бы четверть, а сейчас - треть. Вот семнадцать девятьсот и вышло. - Но как же тогда… - Кэрол хотела было сказать о том, почему она решилась на этот шаг, о Дженни, о том, что таких денег ей может хватить только на первый взнос, но поняла, что служащему все это глубоко безразлично…
Еще одно испытание - предпродажный осмотр гинекологом, молодым парнем-афроамериканцем. Усадив ее в кресло, засунув расширитель и заглянув во влагалище, он удивленно спросил:
- Ты в первый раз, что ли? Раньше не продавалась?
- Да. А что? - испуганно ответила Кэрол.
- Дура! Ты что, не знаешь, что у рабыни не должно быть месячных, и она не должна размножаться? Ничего, это быстренько. Но сначала… давно что-то не имел я свежих не выжженных рабынек. Ты не возражаешь? - улыбнулся врач, расстегивая ширинку. - К вашим услугам, господин, - обреченно произнесла женщина ритуальную фразу покорности…
Впрыснув в рабыню последние капли, парень, не застегиваясь, подошел к изголовью кресла и выжидающе посмотрел на нее.
- Что? - первой не выдержала молчания Кэрол.
- А спасибо за работу? А уборка? - он ткнул обмякший орган ей в лицо. - Благодарю вас, господин. Вы оказали мне любезность, - вспомнила женщина слышанное когда-то. Потом аккуратно, оттягивая кожицу и тщательно прочищая языком уздечку, облизала член, затем спрятала его в брюки.
- Вот то-то же, учись, сучка.
Он опять ввел в нее расширитель, просунул туда тонкий стержень с двумя проводами, идущими к какому-то прибору, щелкнул парой тумблеров. Послышалось жужжание, женщина почувствовала, как ее внутри что-то обожгло. - Ну, вот и все. Теперь ты настоящая рабыня. Ни течек, ни детей…
Глава 4. Хрюшка Кэрол
…Да, теперь она опять стояла в клетке. Нет, не стояла, конечно… Это в предпродажной клетке для обычных рабынь стоять можно. Она же теперь совсем в другой категории. И клетка другая - высотой в пять футов, не более. Выпрямиться нельзя - мешают прутья, сесть на корточки или лечь - тоже, слишком тут много таких же, как она. И опять впереди бессонная ночь в тесноте спрессованных полусогнутых женских тел. Утром опять новые наказания. Ну, правда, вряд ли ее… А потом, под вечер - новый аукцион, и она будет продана в пятый раз, но уже не как рабыня для секса…
Дорога до нового дома пролетела для Кэрол как во сне. Она смутно помнила, что новый хозяин накинул на нее заранее припасенный плащ, застегнул ошейник, вывел на улицу, усадил в машину, потом завез в какой-то парк. В какой именно, она не узнала, хоть прожила в городе всю жизнь. Там он раскинул сиденья, затемнил поляризатором стекла и взял ее. Взял резко, поспешно. Навалился всей тушей как тюлень, поленившись даже раздеться. Грубо тискал груди, ноги царапала какая-то застежка. Кэрол была совершенно сухая, кажется, ей было больно. Затем, когда она облизывала его член и благодарила за оказанную любезность, сказал что-то вроде того, что если узнает хозяйка, он ее убьет. Кто, кого, почему - Кэрол так и не поняла. А вот потом… потом она просто отключилась, придя в себя только в большой гостиной. Хозяин куда-то вышел, в комнате осталась только Кэрол и непринужденно сидящая перед ней темнокожая женщина лет тридцати с хвостиком.
Значительно позже Кэрол узнала, что Памела - так звали ее новую хозяйку, была в семье абсолютным диктатором. Все дети - две пары близняшек - двенадцатилетние Хелена с Диком и шестилетки Мик-Ник - ходили перед ней на цыпочках. Муж же - Леон - вообще не ставился ни во грош. Конечно, с одной стороны Леону повезло, что сумел жениться на афроамериканке, это существенно повышало его положение в обществе. Но с другой - "Free in US can be only a cheese in mousetrap"… Поэтому и Леон, и дети стали
отыгрываться на Кэрол. Но это уже потом. А сейчас… сейчас Кэрол, опустив глаза, стояла навытяжку перед своей владелицей.
- Как тебя зовут, шлюха?
- Кэрол Хабер, госпожа.
- Кэ-э-ро-о-ол, - нараспев произнесла та, - нет, не пойдет! Это по-человечески. А ты кто? Ты белая свинья! Теперь твое имя - Хрюшка. Понятно? - Да, госпожа.
- Что тебе понятно, дура?
- Теперь мое имя - Хрюшка.
- Молодец, понятливая свинка. Разденься, покажи, что мой дурень выбрал. - Да, госпожа, - Кэрол сняла плащ.
- Фу, какое отвислое вымя. Сколько тебе лет?
- Тридцать семь, госпожа.
- Повернись! - Кэрол со страхом развернулась. - И задница отвисла! Ты понимаешь, что за такую задницу заслуживаешь порки?
- Да, госпожа, - сердце Кэрол испуганно забилось, женщина еле сдержала слезы. Все-таки такого знакомства с новой хозяйкой она не ожидала. - Что ты заладила, как попугай, "да, госпожа"? Думаешь, я тебя пороть буду? Погоди… Теперь слушай, Хрюшка. Плащ только на улице носить будешь, а для дома одежда твоя вон лежит, - она указала на какой-то белый кусочек тонкой ткани, лежащий рядом на кресле. - Нравится? Специально для тебя подбирала. Из своих запасов. Для белой свинки в самый раз. Одевайся.
- Спасибо, госпожа, - Кэрол приподняла свою новую форму. "Одежда" оказалась всего лишь транспарентиновой блузкой с коротким рукавом. Торопясь и путаясь, рабыня быстро натянула ее на себя. Ткань была почти совершенно прозрачна, форма грудей, соски и ареолы не просто слегка просвечивали, а были непосредственно видны. Блузка была ей велика, груди под ней свободно болтались, а декольте было таким, что материя прикрывала лишь розовые пятнышки, большая часть груди оставалась обнажена. Но главное - одёжка была очень короткой, только чуть-чуть прикрывала лобок. Пуговицу женщина нашла только одну, немного выше пупка. Поэтому при малейшем движении полы и лацканы расходились, полностью выпрастывая груди и обнажая снизу густой черный треугольник. Инстинктивно, как и всякая женщина, натянувшая на себя обновку, Кэрол мельком посмотрела в огромное зеркало, встроенное в стену гостиной, но сразу же густо покраснела и в стыдливом испуге отвела взгляд. Вид у нее стал куда более вызывающим, нежели тогда, когда она была вовсе обнажена. Белая блузка резко контрастировала с черным широким кожаным ошейником и черными чулками, оставляющими открытыми верхнюю часть бедер и ягодицы; зрелище получилось совершенно непристойным.
Хоть в зеркало она взглянула только на мгновение, по ее реакции Памела поняла, что теперь рабыня отчетливо понимает, как она выглядит. Хозяйка с удовлетворением усмехнулась:
- Что, свинка, налюбовалась собой? Теперь с моим выводком знакомиться будешь, - она несколько раз громко хлопнула в ладоши.
Дверь открылась. На пороге встали четверо темненьких детишек, очень аккуратно одетых. Старшие - Хелен и Дик - были очень похожи друг на друга, хоть на девочке было нарядное платье из очень модной красной зеркалки, а на пареньке - строгий костюмчик. Но вот малыши - мальчишки Мик-Ник - те вообще на одно лицо. Кэрол сразу как-то судорожно попыталась одной рукой натянуть одежду на лобок, а другой - прикрыть грудь. Все-таки одно дело - показывать себя взрослой женщине, пусть лет на пять моложе, а совсем другое - детворе. Но хоть Кэрол стояла посреди комнаты, они на нее даже не взглянули, устремив все внимание на мать.
- Знакомьтесь, - сказала она, - это наша рабыня, отец сегодня купил, - и добавила, обратившись к невольнице, - представься своим господам! - Я Кэрол Хабер. Рада быть у вас в доме, - смущенно ответила женщина, пытаясь еще сильнее прикрыться, ведь теперь все взгляды были устремлены на нее. - Что-о?!! Как тебя зовут, дура?!! - сразу закричала Памела. - Ой, простите. Я - Хрюшка. Я рада всем, что…
- Ты понимаешь, что за такую забывчивость должна быть наказана? - прервала ее хозяйка. - И за отвислую задницу тоже?
- Да... К вашим услугам, госпожа, - а, вспомнив, что для рабыни даже наказание является поощрением, о котором надо просить, Кэрол добавила, - накажите меня. - Я уже тебе говорила, что сама мараться не стану. И убери, наконец, свои руки! Они, - Памела показала на детей, - тоже теперь твои хозяева, понятно? - Да, к вашим услугам… - прошептала рабыня, убирая руки и вновь побагровев. Нестерпимый стыд - она - взрослая женщина - в таком виде перед детьми и не имеет права даже отвернуться, заслониться… Чтобы хоть как-то отвлечься, приглушить унижение, она вновь, не шевеля губами, мысленно зашептала свое заклинание: "Дочери надо учиться, дочери надо учиться…". Дети же, вовсе не смущаясь, осматривали новую игрушку. Малыши просто улыбались - новая кукла, похоже, пришлась им по вкусу. Хелена с презрительной гримаской переводила взгляд сверху вниз. Дик, непроизвольно облизывая губы, уставился лишь в одну точку - на темный треугольник в междуножье; казалось, он хочет весь нырнуть туда, чтобы рассмотреть, что же все-таки прячется там, в глубине, под колечками волос.
Памела, заметив этот взгляд, усмехнулась:
- Сейчас разглядишь, сынок. Пороть ее будете. Хелена, четыре плетки из ближней кладовой, быстро! - девочка метнулась из комнаты. - Вижу, Хрюшка, тебя еще совсем не пороли, ты к этому непривычная. Так? - продолжала хозяйка.
- Да, госпожа.
- Дик, подойди и по щекам ее! А ты, Хрюшка нагнись, чтоб мальчику удобней было. Кэрол последний раз получала пощечины лет в пять, от матери, ей с того времени запомнилась жгучая боль от этих ударов, сразу выступавшие слезы и нестерпимое чувство унижения. А теперь ее, взрослую женщину будет бить сопливый ребенок… Да и за что, собственно? Но - "дочери надо учиться!" - рабыня покорно подошла к подростку и опустила голову.
Перед глазами Дика замаячили вывалившиеся из блузки груди. Поднимая руку, он, будто бы невзначай, задел одну из них, и, не удержавшись, покачал ее. А потом размахнулся и со всей силы ударил женщину по щеке. Потом другой рукой, опять, потом еще… Голова Кэрол моталась из стороны в сторону, из глаз, как тогда - в детстве - потекли слезы, не столько от боли, сколько от унижения, на щеках проявились белые отпечатки, но мальчишка не останавливался. Ведь можно безнаказанно бить взрослую женщину, ведь от каждой пощечины около его носа так заманчиво качались большие тугие груди с розовыми сосками - остановиться было просто невозможно! Но тут в его голову пришла новая идея:
- Мама, а по вымени можно? - спросил Дик.
- Конечно, это же наша рабыня, - усмехнулась Памела, - она будет этому даже рада. Правда, Хрюшка?
- К вашим услугам, мастер. Я буду рада, - покорно выдавила из себя Кэрол. Переключившись на груди, мальчик разошелся. Рабыня ведь по-прежнему стояла, нагнувшись, груди свисали и отзывались на каждый удар размашистыми качками. Еще интереснее оказалось бить сразу по обеим - они тогда так звонко и смешно хлопали друг о друга! Наконец, Дику надоело и это, он чуть отодвинулся, с удовлетворением глядя, как на нежной коже рабыни начинают вспухать и наливаться красным бледные следы его ладоней. - Целуй его руку и благодари! - вновь вмешалась хозяйка. - Благодарю, мастер, за науку, - Кэрол, пересилив себя, несколько раз чмокнула его ладонь. Темная кожа подростка не позволяла оценить ее чистоту, но женщина подозревала, что мытьем рук мальчик не злоупотребляет. Глядя на довольного раскрасневшегося Дика, малышам тоже захотелось присоединиться. - Мама, а я? - чуть не хором заверещали Мик с Ником. - Конечно, - одобрила Памела, - ей даже будет приятно. Правда, Хрюшка? Ну, живо на колени перед господами!
- К вашим услугам, мастера. Мне будет приятно, - покорно повторила Кэрол, опускаясь на колени. Она даже вздрогнула, представив, как выглядит со стороны - взрослая женщина, добровольно унижающаяся перед двумя маленькими детишками. Те же, понимая, что дозволено всё, разошлись - один выкручивал ей нос, тыкал пальцем в глаза, другой дергал за волосы, уши…
В комнату вбежала запыхавшаяся Хелена, протягивая матери плетки. Кэрол, заметив краем глаза блеск металлических нитей, вплетенных в кожаные ремешки, поняла, что самое тяжелое испытание на сегодня еще впереди. Но перед испытанием болью ей предстояло еще одно - новым унижением.
- Дети, вы уже решили, по какому месту бить эту белую свинку будете? - улыбаясь, спросила Памела, протягивая каждому по плетке.
- По попе? - тут же отозвался то ли Мик, то ли Ник, по малолетству не сообразив, в чем может быть подвох.
- Да… возможно… но Дик сам должен выбрать. Не возражаешь? - мальчик кивнул, сглотнув слюну.
- Хорошо. Хрюшка, руки на стул, нагнись. Нет, еще ниже, локтями обопрись. Дик, обойди ее кругом и внимательно рассмотри, куда тебе интересней лупить будет. Кэрол, встав так, как потребовала хозяйка, закрыла глаза и попыталась отрешиться от происходящего. От осознания позы, в которой она стоит, высоко подняв ягодицы, со сбившейся к шее блузкой, оттого, что мальчишка, совсем еще ребенок, обходит ее вокруг, внимательно разглядывая самые потаенные места. Но лишь только начала женщина молча повторять свою молитву "дочери надо у…", как Дик погладил внутреннюю сторону ее бедер, потом запустил пальцы под ягодицы, провел по половым губам, залез между ними... Она вздрогнула и замерла, почувствовав, как краснеет от стыда. - Ну что, выбрал? - прервала мать его изыскания.
- Вот тут и тут, - он указал на ягодицы и на несколько волосков, выбивавшихся под ними. - Правильно выбрал, молодец. Хрюшка, ноги расставь! Шире! Еще шире! А то детям плохо видно. Ты же не хочешь, чтобы они плохо тебя воспитывали, правда? - Да, госпожа, - от неимоверного унижения Кэрол крепко зажмурилась и даже покачала головой, но тут же одернула себя, сообразив, что этот жест может быть неправильно истолкован. Мальчик же вовсю наслаждался открывшейся перед его глазами картиной. Видя поощрение матери, он даже засунул ей во влагалище пару пальцев, пошевелил ими…
Хелену и Мика-Ника женские гениталии не интересовали, они в это время занималась лицом рабыни - оттягивали ей губы, зажимали нос, щелкали по нему, стискивали щеки и весело смеялись, глядя, как перекашивается покрасневшая физиономия их "Хрюшки". Почувствовав, что дети уже утолили первое любопытство, мать хлопнула в ладоши: - Всё, наигрались! Учить начинайте. С двух сторон становитесь и бейте. Только по очереди. И смотрите, друг по дружке не попадите, это же больно… Порка началась. Хоть сил у детей было не очень много, удары были обжигающими - сказывались вплетенные в кожаные ремни металлические полоски. Сначала Кэрол пыталась молчать, чтобы не вызвать гнева хозяйки, но надолго ее не хватило - она стала коротко вскрикивать при каждом ударе. А они становились всё болезненней. Первые удары приходились лишь на ягодицы, потом Хелена и Мик-Ник, которым не хватало места, стали перемещаться выше, на поясницу, отбивая рабыне почки. Дика же интересовало совсем другое, и вот один удар пришелся по половым губам женщины, второй - между ними, следующий задел клитор, отчего Кэрол истошно взвизгнула… Минут через десять она уже не смогла стоять и опустилась на колени… потом упала грудью на стул…
Хозяйка разрешила прекратить наказание только тогда, когда лужица крови, струящейся на пол по ногам рабыни из рассеченных ягодиц и гениталий, стала подбираться к роскошному персидскому ковру…
Прошел день, или два - сейчас Кэрол уже не может точно вспомнить. На рабыню свалилась вся работа по дому - и приготовление еды, и уборка - других слуг или рабынь в доме не было. Само по себе это было нестрашно, она не привыкла сидеть сложа руки. Только вот оказалось очень неприятно все время ходить по дому в выбранной хозяйкой одежде. Еще полбеды, что белая блузка норовила запачкаться, три-четыре раза в день приходилось ее застирывать, а потом, еще мокрую, натягивать на себя; она тогда так противно прилипала к соскам, еще больше высвечивая их. Хуже было, что ягодицы оставались постоянно оголены, а при любом движении из блузки норовили вывалиться груди и обнажиться лобок.
Этим не преминул воспользоваться Дик, почти все свободное время крутившийся около рабыни. Что бы она ни делала, он притаскивал низкий пуфик, усаживался рядышком, и не сводил с нее глаз. При этом не стеснялся нагибаться, чтобы открыто, внаглую снизу рассмотреть ее прелести, нисколько не смущаясь того, что женщина всё это видит. В какой-то момент она не выдержала и пригрозила пожаловаться хозяйке. Пригрозила не всерьез, только для того, чтобы он от нее отвязался. Мальчик, однако, нисколько не испугался и в тот же вечер сам доложил матери, что рабыня пытается от него загородиться. В результате Кэрол получила внеочередную порку от Дика. В присутствии и под руководством матери, конечно. Причем бил ее мальчишка от души, сколько было сил. И по самым чувствительным местам - Памела подсказывала. После этого Дик почувствовал себя полноправным хозяином. За какую бы работу она не принялась, начинались указания:
- Хрюшка, нагнуться!
- Хрюшка, ноги шире!
- Хрюшка, задницу руками растопырь! Мне плохо видно. - Хрюшка, повернись ко мне! Наклонись! Выменем покачай! Могла ли она ослушаться этого маленького негодника? Она только вспыхивала, говорила "К вашим услугам, мастер", откладывала дела и послушно всё выполняла. Потом пошли в ход руки. Нет, больно он обычно не делал. Но как унизительно было по требованию мальчишки смотреть ему в глаза, когда он, то, схватившись за соски, покачивал ее груди, то месил их пальцами, взвешивая на ладони! Как она сдерживала себя, стараясь не отскочить в сторону, когда он ногтем проводил по ее анусу, дергал за волосы на лобке, оттягивал половые губы, забирался в раскрытое перед ним влагалище! Краска тогда приливала к ее лицу, багровыми пятнами спускалась на шею, на плечи, на грудь…
Иногда рабыней занималась и Хелена, это было даже хуже. Девочке нравилось, придумав какую-нибудь провинность, изо всех сил хлестать взрослую женщину по щекам, заставляя после каждого удара покорно благодарить за воспитание. - Хрюшка, опускайся и хрюкай, - часто говорила она, и Кэрол, сгорая от стыда, становилась на четвереньки и на потеху девочке с громким хрюканьем ползала по комнатам. Хелена тогда обычно брала какой-нибудь ремешок и бегала за рабыней, ударяя ее по приподнявшимся обнаженным ягодицам, весело смеясь: - Хрюшка, быстрей! Еще быстрей! И громче!
К девочке зачастую присоединялись и младшие близнецы Мик-Ник, использовавшие рабыню в качестве транспортного средства. Один из них, а иногда и сразу двое, садились на спину Кэрол и приказывали возить себя по дому. В первые дни в качестве руля использовались уши, но потом были придуманы более интересные методы. Например, куда веселее, используя плетку, лупить рабыню по той ягодице или груди, в какую сторону женщина должна повернуть. Тем более - сильней ударишь, та и поползет быстрее. Смешно же, право! А еще можно, вернувшись с прогулки, приказать Хрюшке вылизать заляпанные ботинки - она к твоим ногам склонилась, а ты ее подобранной на улице веточкой - и между ягодиц. Если веточка длинненькая, гибкая и остренькая, и там куда-то попадешь, эта корова еще взвизгивает. Просто здорово! Ну, а пожаловаться уж она не посмеет - Диком научена.
Но еще интересней тихонечко подкрасться к Хрюшке. Она на кухне, что-то делает - овощи, к примеру, режет или убирается. К ней тогда Мик-Ник сзади, да на цыпочках, да согнувшись, чтоб она краем глаза не заметила. За попу тогда можно ее ущипнуть. Да побольней, да с двух сторон сразу. Или за волосы между ногами дернуть. Или ножиком кольнуть - несильно, конечно, но чтобы кровь выступила. Так она тогда от испуга смешно подпрыгивает! Потом, понятно, извиняется, что хозяев своих не заметила, за обучение благодарит. А сама - сразу видно - смущенная, что за те места ее трогали, которые взрослые тёти закрывают всегда. Но вот, когда извиняется, можно еще ее на колени поставить и пощечин в четыре руки надавать. Хрюшка же дура, ей, похоже, даже нравится, когда по морде хлещут - опять спасибо говорит за науку… Нагибаясь же перед старшим - Диком, - Кэрол видела на его штанах характерную выпуклость, но в первое время он ее не только не насиловал, даже попыток не делал. Сначала она даже не понимала, почему, ведь мальчик откровенно хочет ее и прекрасно знает, что отказать ему она не посмеет. Значительно позже, только через несколько месяцев - в день рождения старших близнецов - выяснилось, что причина в Памеле, в ее запрете. Заботливая мама считала, что до 13-ти ребенку еще рано, что это может вредно отразиться на его здоровье…
Саму же Памелу рабыня видела редко, обычно она с утра уезжала по каким-то своим делам, появляясь уже к ночи, а иногда и на следующий день. Кэрол подозревала, что у нее есть любовник, а может быть, и не один. А вот Леон по вечерам всегда был дома и в один из первых дней застал весьма красноречивую сцену на кухне. Рабыня тогда, наклонившись до самого пола, руками разводила перед Диком ягодицы, а тот пытался засунуть ей во влагалище сложенную лодочкой ладонь. Женщина, заметив краем глаза своего хозяина, вздрогнула в испуге и попыталась выпрямиться, но Дик, нисколько не смутившись, сильно шлепнул ее свободной рукой:
- Замри, Хрюшка! - и тут же повернулся к отцу:
- Ну?
- Нет, ничего… Прости, сынок, что помешал…
Вообще для Кэрол многое в этой семье было сначала непонятно. Например, отношение к ней Леона. Лишь иногда хозяин мимоходом давал подзатыльники, не в силах удержаться, щупал ее, предпочитая груди - он или, сминая, взвешивал их на ладони, или больно выкручивал соски. Но в первые два дня он ни разу не занялся с ней сексом, если не считать самого первого знакомства - в машине, хотя она видела, как от ее вида у него разгорались глаза, а брюки начинали топорщиться. Но вот этот случай на кухне просто поразил Кэрол. Было бы понятно, если бы отец выругал Дика, наказал его, в крайнем случае, сам бы присоединился… а вот такая испуганная реакция главы семейства не укладывалась в ее голове. Главы семейства… Ой ли? Почти лишь через неделю рабыня поняла, что в действительности главой семейства была Памела, а Леон - лишь неким придатком, до умопомрачения боявшимся своей темнокожей супруги. Да и детей тоже - хоть они и были цветными, но примесь второсортной белой крови оставалась практически незаметна. Поэтому - секс с рабыней?.. а вдруг дети увидят, донесут, жена узнает и будет недовольна?
Но на третий день Леон все-таки не выдержал искушения. Памелы и детей дома не было, Леон же пришел домой рано и в небольшом подпитии. Кэрол, включив автопылесос, убиралась в это время на втором этаже в комнате Дика и что-то напевала себе под нос. Было шумно, поэтому она не заметила, что в дверях, пристально глядя на нее, уже давно стоит хозяин. Лишь нагнувшись за грязным носком, валявшимся под стулом, она вдруг услышала голос Леона:
- Стоп! Замри! Не распрямляйся, корова, так и стой. Женщина вздрогнула и лишь усилием воли заставила себя не подскочить. Хозяин же особенно не церемонился. На ходу расстегивая ширинку, он подошел к ней, схватил за бедра и с размаху вошел в нее. Женщина не смогла сдержать короткого стона - она же была совершенно не готова к сексу, стало больно. Но она заставила себя расслабиться, крепче ухватилась за стул и, закусив губу, даже постаралась двигаться в унисон с хозяином…
Однако шум не выключенного автопылесоса сыграл злую шутку и с Леоном. Неожиданно рядом с ними раздался язвительный голос Дика:
- И что же это ты в моей комнате делаешь, белый кобель? Кэрол испуганно замерла, а хозяин отскочил от рабыни, со страхом уставился на сына и застыл в нелепой позе с расстегнутыми брюками, из которых торчал подрагивающий, напряженный, блестящий от смазки член с разбухшей малиновой головкой. - Э-э-э… ты…
- Сегодня вечером все расскажу маме. Разве что…
- Что "разве что"? Что ты хочешь? - с надеждой ухватился Леон за спасительную соломинку.
- Белая грязь! Ты думаешь, тебе одному можно мамин запрет нарушать? Живо в коридор. Караулить будешь, чтоб никто не пришел.
Леон выскочил за дверь, по дороге застегивая ширинку, и малолетний шантажист, довольный своим успехом, обернулся к Кэрол. Он еще не был уверен, что и с ней пройдет также гладко, как с отцом, поэтому для начала с размаха ударил ее ботинком меж раздвинутых ног; рабыня уткнулась носом в стул.
- Чего стоишь, Хрюшка? Думаешь, я как папаня с тобой буду? По-собачьи? Как кобель с сучкой? Живо на колени передо мной!
Кэрол поняла, что дело не ограничится простым сексом, что мальчишка хочет выжать максимум из сложившейся ситуации, что унижена она сейчас будет на полную катушку. С другой стороны, в конце концов - чего больше всего ему хочется? Поиметь ее. Ну, и пускай, все равно этого не избежать рано или поздно. Но издеваться над собой этому недорослю она не позволит! Да, пускай она добровольно продалась в рабство, но это же не означает, что с ней всем можно делать что угодно! Так и не разогнувшись, женщина выгнулась и подалась задом к Дику:
- Хочешь трахнуть? Так чего с рабыней церемониться? Она же всегда послушная, бессловесная. Вставляй, пока никто не пришел. Не бойся, матери не скажу, то-то вы перед ней трепещете оба.
- Что-о-о?!! Как ты смеешь со мной разговаривать?! Ябедничать угрожаешь?! - Дик одним движением выдернул из брюк ремень. - А вот так не хочешь? А вот так? А сюда? - на женщину посыпались удары; стиснув зубы, она молчала. Запыхавшись, мальчишка приостановился:
- Думаешь, если маме расскажу, что вы тут делали, только у папани неприятности будут? Тебя же не просто выпорют, скорее всего перепродадут. Да еще с клеймом непокорности, на перевоспитание.
"А ведь этот стервец прав, - подумала Кэрол, - лучше смириться. От Памелы действительно ничего хорошего не дождешься. Придется его покорностью задобрить. Боже, дочери надо учиться… Дочери надо учиться…". Восстание Спартака, так и не начавшись, было подавлено в зародыше - женщина встала на колени перед подростком и щекой погладила вздувшийся холмик на штанах: - Простите меня, Мастер. Я не ожидала, что вы рассердитесь. Я хотела, как лучше. Чтобы вы побыстрей смогли.
- Не ври! - пощечина.
- Доставай его, - еще одна.
- И в рот, - третья.
- Ясно? - четвертая.
- Да, Мастер, простите, - Кэрол расстегнула ширинку, до корня заглотала мальчишеский член и заработала языком. Дик застыл, потом схватил ее за голову и стал ритмично натягивать на себя. Несмотря на возраст, длина его органа была отнюдь не детской, он доставал ей до горла, женщина с трудом удерживала позывы рвоты. Да еще кисло-соленый вкус перебродившей мочи, какие-то нитки, волоски, катышки, запах немытой промежности… Но к ее облегчению закончилось все быстро. Всего где-то качков 10-15, и Дик засопел, судорожно вцепился ей в уши, а в горло Кэрол ударили острые струйки. Она поперхнулась, закашляла, но мальчишка не отпустил ее, пока не опорожнился до конца. Сглотнув тягучие сгустки, женщина глубоко задышала и отстранилась. Но Дик, дорвавшись, наконец, до рабыни, не успокоился.
- Ты куда, Хрюшка? А вылизать? А поблагодарить? И про яйца не забудь, корова безмозглая.
- Благодарю вас, Мастер. Вы оказали мне любезность, - Кэрол принялась за работу… Результаты сказались быстро, буквально через минуту-другую член мальчишки стал оживать. Оживился и сам Дик. На этот раз он уложил рабыню спиной на стол, задрал и развел ей ноги, велел придерживать их руками на весу. Сам же, вцепившись в тяжелые груди Кэрол, вновь стал ее насиловать. По второму разу это было уже не столь скоротечно. Мальчишка наслаждался видом распростертой перед ним женщины, складками живота, ее малыми губами, то вытягивающимися вслед за своим членом, то вновь погружающимися в лоно, хлюпающими звуками, мускусным запахом любви, поднимающимся к его жадно распахнутым ноздрям. Кэрол же хотела закончить это возможно быстрее. Отнюдь не возбудившись сама, она, тем не менее, в такт движениям Дика сжимала влагалище, приподнимала таз, притворно постанывала. Женщина прикрыла было глаза, но сразу получила пощечину:
- Смотреть на меня, Хрюшка! - мальчишка не желал, чтобы лежащая перед ним рабыня попыталась представить себе на его месте кого-нибудь другого. Наслаждаясь стыдом взрослой женщины, он хотел выжать из ситуации все возможное. Это смущение перед подростком, обязанность не только не противиться, наоборот - помогать ему, да и сами фрикции подействовали на Кэрол. Притворные стоны вскоре уступили место настоящим, женщина стала быстрее двигаться, крепче сжимать орудующее в ее чреве орудие. Даже открытые глаза больше не мешали. К удовольствию Дика она приподняла голову и, скосив вниз глаза, попыталась даже посмотреть на то, что происходит у нее под животом. Но до оргазма дело у нее так и не дошло. Мальчишка кончил неожиданно для себя, Кэрол не успела подготовиться, как его член, вновь выстрелив в нее несколькими струйками, быстро обмяк и прекратил двигаться. - Чего разлеглась, корова? - новая пощечина. - Чистить - благодарить опять напоминать надо? - Кэрол, сжав ноги, чтобы как-то унять возбуждение, вскочила со стола и опустилась перед мальчишкой на колени.
- Ты что дрыгаешься? - Дик заметил подергивания ее тела. - Еще хочешь? Чего молчишь? - опять пощечина. - Ну?
- Да, Мастер.
- Устроим, - мальчишка засмеялся. - Папаня! Иди сюда. Можешь продолжить, разрешаю. Не бойся уж, так и быть, матери не скажу. Но только при мне. Посмотрю, как это у тебя выходит…
Вошедший Леон вновь, как и в первый раз, приказал рабыне упереться руками в стул и пристроился сзади, а Дик уселся перед Кэрол и стал качать ее груди, заставляя их с громкими хлопками ударяться друг о друга. На глазах нагнувшейся к коленям Дика женщины его член опять начал вырастать. "Чувствую, придется еще раз. Но ведь дочери надо учиться…", - обреченно подумала женщина. Так и получилось - мальчишка, оставив в покое ее груди, довольно улыбнулся и натянул на себя ее рот… Кончили отец с сыном одновременно…
Хозяйка, конечно, ничего об этом не узнала, мужчины хранили молчание, ведь пользоваться рабыней им было запрещено...
Впрочем, разрешенного секса Кэрол тоже недолго пришлось ожидать. Правда, несколько иного, нежели она думала сначала…
Глава 5. Первое фиаско
…Возможно, если бы тогда, еще у первых хозяев, всё сложилось бы иначе, сейчас она бы тоже стояла в клетке для обычных рабынь… А может, и в ней бы не стояла, так бы и осталась у них, и не было бы длинной череды продаж, всё новых и новых хозяев со своими привычками, желаниями, под которые каждый раз приходилось заново подстраиваться… Может быть она бы и не пала до нынешнего состояния. Всё может быть… Знать бы где упадешь, соломки бы подстелила… Но главное все-таки, что Дженни теперь учится. Пусть и дочке пришлось тяжело, сумма-то получилась небольшая, наверняка по крохам где-то еще пришлось добирать, но, тем не менее, вероятно, ей хватило. Да, мать теперь самая презренная рабыня, но цель достигнута, ведь дочери надо учиться!
На исходе шестого дня резкий звонок позвал рабыню в супружескую спальню. По расслабленным телам супругов, развалившись, лежащих на спине и не удосужившихся даже прикрыться, рабыня поняла, что они только что оторвались друг от друга. В комнате резко пахло любовью - разгоряченными телами, мускусом женских выделений, спермой. Лишь только приоткрыв дверь, женщина испуганно замерла. Все-таки одно дело, когда хозяева рассматривают свою рабыню - на то они и хозяева, а вот имеет ли она право хоть краем глаза на них взглянуть - это большой вопрос, все-таки оба нагие, а их позы столь неприличны... Но сомнения Кэрол были быстро развеяны Памелой: - Хрюшка, сюда. Живо! - рабыня, не поднимая глаз, мелкими шажками подошла к кровати.
- Этот белый червяк недоработал, - поджав верхнюю губу, она брезгливо кивнула на влажно блестевшее сморщившееся мужское достоинство Леона. - Твоя задача - в форму привести. Понятно?
- Да, госпожа, - Кэрол послушно опустилась на колени со стороны Леона, сама же судорожно размышляла. С одной стороны, это первое сексуальное требование хозяев, а ведь именно с этой целью ее купили. Значит, от того, как она справится с этой задачей, зависит самое главное - ее дальнейшее положение в семье. Но с другой стороны - заниматься сексом с мужем на глазах у жены… Не просто жены - хозяйки! Насколько она ревнива? Не будет ли хуже?
- Ну, долго тебя ждать, корова нерасторопная? - прервала ее мысли Памела. Кэрол осталось только подчиниться. Сильный запах женского лона, исходящий от члена, бил в нос, да и слизь, которой он был покрыт, не оставляла сомнения в своем происхождении. Преодолев брезгливость, и внутренне съежившись, она взяла орган Леона в рот. Руками рабыня стала ласкать основание члена, перебирать яички, поглаживать анус. Не прошло и пары минут, ее старания увенчались успехом, сначала она языком почувствовала отвердение, потом пальцами... Памела, опершись на локоть, приподнялась и внимательно следила за действиями своей Хрюшки, оживляющими вожделенный орган. - Вижу, тебе понравилось с белым червяком возиться? - язвительно спросила хозяйка, схватив Кэрол за волосы и повернув ее голову к себе. - Да, госпожа. Благодарю вас за любезность.
- Тогда хватит с вас обоих. Хорошенького понемножку. Мной займись, червяк не завянет. Вижу, у тебя опыт отменный.
Это было вовсе не так. Опыт-то у Кэрол как раз был очень маленький - за всю свою жизнь, до продажи, естественно, - она знала только одного мужчину, своего погибшего мужа, отца Дженни. Лесбийского же опыта не было никакого. Но не спорить же с госпожой? И она залезла на кровать, перебралась через ноги Леона, раздвинула губки Памелы и, изо всех сил преодолевая отвращение, принялась вылизывать терпко пахнущие липкие складки. Та же, урча от удовольствия, откинулась на подушки и с расслабленной ленцой повернула голову к мужу:
- Ты, дурень, можешь пока корову пощупать. Чтоб червяк не засох. Твоего роду-племени шлюха. По белому мясцу соскучился, небось?
До этого разрешения хозяин не решался дотронуться до своей рабыни, сейчас же осмелел. Кэрол почувствовала, как Леон пододвинулся к ней, перебросил ногу через ее торс и стал тыкать членом в бедро. Одной рукой он начал мять ее груди, другой забрался в промежность. Хоть рабыня не очень знала, что кому дозволено в этой странной семье, но само собой как-то так получилось, что она развела ноги, чуть сдвинулась, и член хозяина оказался где-то в районе ее лобка. А дальше… дальше непонятно каким образом, но их органы сами нашли друг друга... Боясь, что властная госпожа заметит, что произошло, рабыня стала лизать Памелу с удвоенным старанием, чутко реагируя на каждое ее движение. Хозяйка уже задвигала бедрами, стала постанывать… Но в какой-то момент что-то ее насторожило, она открыла глаза, приподнялась и увидела, что происходит. - Белая грязь, вы не слишком много себе позволяете? Хоть бы меня постеснялись, - прошипела Памела, больно выкрутив ухо своей рабыне. Леон в испуге выскочил из Кэрол, чем хозяйка не преминула воспользоваться. Она нагнулась, и, нарочито брезгливо двумя пальцами схватив член мужа, покачала его из стороны в сторону.
- Понравилось в белой свинье? Затвердел? Окреп? А мной, значит, брезгует? Ну что же! Хотите между собой? Так давайте! Хрюшка, садись на него! - Кэрол в испуге замерла, Леон тоже. - Ну! Жду!
Кэрол подчинилась. В очередной раз сменив положение, широко расставив колени, она присела над Леоном и только протянула вниз руку, собираясь заправить в себя его хозяйство, как была остановлена хозяйкой:
- Не сметь! Я сама!
Памела схватила член мужа, с такой силой сжав его, что Леон застонал от боли, не сделав, правда, ни малейшей попытки вырваться, и стала водить им по промежности рабыни. При этом она намеренно растопырила пальцы с длинными ногтями, в кровь расцарапывая нежные женские складки. Кэрол, чувствуя свою вину, боялась пошевелиться, издать хоть малейший звук.
- Ладно, - решила хозяйка прервать истязание, выставив член вертикально и кивнув рабыне, - попляши на этом вонючем козле.
К этому моменту сама Кэрол была уже изрядно возбуждена, поэтому с хлюпающим звуком она опустилась вниз, поглотив не только член хозяина, но и пальцы Памелы. - Фу, какая гадость, - выдернула та руку и протянула рабыне, - вылижи! - Простите, госпожа, я виновата, - Кэрол, продолжая автоматически двигаться на Леоне, принялась очищать пальцы хозяйки. Но длилось это недолго. Этой же рукой Памела залепила рабыне пощечину, а потом больно ткнула в лобок: - Остановись. Я хочу посмотреть, как вы тут без меня управляетесь, - двумя пальцами она вытянула член мужа из Кэрол. - Ого! Ты посмотри, как подрос! Со мной таким не был! А ты, корова? - она провела торцом ладони по промежности рабыни. - Вовсю потекла! Ладно, продолжайте. Только недолго. Раз, два, три, четыре, пять, - усмехаясь, подсчитывала Памела приседания Кэрол. - Стоп! Покажитесь теперь, - она вновь вынула член из рабыни. - Фу, какой мокрый. И ослаб еще. Неужто бледная дырка тебя не вдохновляет? Теперь дальше давайте. Раз, два, три, четыре, пять. Стоп!.. Казалось, эта пытка будет продолжаться бесконечно. Не успевала Кэрол почувствовать в себе Леона, сосредоточиться на ощущениях заполненности, движения внутри себя, как хозяйка вновь приказывала остановиться. Вновь она вынимала член, покручивала его. Вновь заставляла рабыню наклоняться назад, рассматривала и критиковала ее влагалище, запускала туда палец и ногтем царапала стенки. Вновь раскрывала клитор и спрашивала у мужа, как, по его мнению, достаточно ли тот набух, достаточно ли их Хрюшка увлажнилась… Возбуждение у Кэрол давно прошло, чувство вины тоже, осталось только желание, чтобы это изощренное издевательство, наконец, окончилось. Сама же хозяйка явно испытывала блаженство от того, как хитро она наказывает проштрафившуюся парочку, как одновременно и разрешает им заниматься любовью на своих глазах, и не дает этим насладиться.
Памела просто сияла. Глаза ее сверкали, рот приоткрылся, одной рукой она трогала промежности мужа и рабыни, другую запустила себе между ног и быстро-быстро там поглаживала. Возможно, она могла бы мучить парочку до утра, но желания собственного тела пересилили. В очередной раз потрогав член Леона, она призывно раскинулась на кровати и приказала ему:
- Все, хватит, скидывай эту корову, иди на меня, так уж и быть, прощаю. А ты, Хрюшка, лижи мне соски. Сумеешь, надеюсь?
Кэрол даже не ожидала, что Леон так грубо ее столкнет - ударом кулака в грудь, все-таки не она была виновата, что у них так ничего и не получилось, ведь она была готова, совсем готова - она же чувствовала, как набухли ее половые губы, как напряглись соски, клитор, каким влажным стало влагалище. Но приказ хозяйки - свои желания побоку! И рабыня, встав на колени, просунула голову между телами супругов. Желание, однако, оставалось - жгучее, неутоленное. Она с закрытыми глазами автоматически лизала и обсасывала грудь хозяйки, поглаживала ее рукой, а сама в это время представляла, как в это время, прямо сейчас в нее входит мужчина, горячий, страстный… - Ты что, Хрюшка, дергаешься? - вдруг спросила Памела, почувствовав дрожь ее тела. - Не наелась еще? Не надейся, моего мужика ты не получишь. Хотя… для интересу… - она протянула руку к тумбочке, открыла ящик, достала огромный вибратор с двумя рожками и протянула его мужу. - Леон, вставь ей. Корова, ноги шире! Леона оторвали от обработки вожделенного отверстия, ему было не до ощущений рабыни. Да и вообще должен ли он был с ними считаться? Одним сильным ударом мужчина затолкнул прибор до упора. Кэрол вскрикнула от резкой боли в раздираемом анусе. Памела усмехнулась:
- Торопишься? Ну, ничего, корова потерпит. Включи на максимум. Боль не прошла, но распирающее чувство снизу было очень приятным, когда же Леон включил моторчик, по телу Кэрол пошли горячие волны. Стеснения перед хозяевами, конечно, давно уже не было - они же сами на ее глазах занимались любовью. Поэтому она откинулась назад, зажмурилась, расслабилась, рефлекторно задвигала бедрами, желая полнее и скорее впитать в себя давно желанные чувства. Но не получилось, все вновь сорвала хозяйка:
- Стой тут на коленях и не отворачивайся, я хочу увидеть, когда тебя проймет, и как ты кончаешь. И глаза открой, корова, на меня смотри!
Это было очень тяжело - чувствовать, как внутри разгорается огонь, как все нарастает сладость, но при этом, не прикрывая глаз и заглушая свои ощущения, смотреть в лицо бешено дергающейся под хозяином Памеле. И в который уже раз, лишь только спасительный оргазм стал приближаться к Кэрол, опять ничего не получилось. Хозяйка почувствовала, что ее муж тоже на подходе и, дернувшись под ним, заверещала: - Нет, не в меня! Хрюшке в рот! - и уже обращаясь к Кэрол. - Тебе же он нравится, да? Вот и получи продукт.
Леон схватил рабыню за волосы, нагнул ее и резко натянул на себя. Член уперся ей в горло, уже только от этого она начала задыхаться. А через секунду туда ударили струйки семени, выпучив глаза, она закашлялась, оторвалась от хозяина, сгустки спермы вылетели из ее рта прямо на лицо Памелы.
- Ну, это уж чересчур! - вскинулась та, вытирая щеки. - Пошла вон! - Нет, остановись, - уже около двери одернула она Кэрол. - Ты что, решила, что такое безнаказанно тебе пройдет? Сходи за Диком и принеси плетку. - Но… - Кэрол запнулась и опустила руку к вибратору, - во мне же… Можно, я… - Нет! Так и иди, пусть он на белую грязь посмотрит… - Но… госпожа, он же вылетит…
- Руками придерживай, дура. Вылетит - так прикреплю, что все время по дому будешь с ним ходить. Хватит болтать. Пошла вон!
Уже в коридоре Кэрол поняла, что с первым настоящим испытанием не справилась. Due time! Настроение стало препоганым. И еще здоровенный вибратор идти мешает, ногами надо придерживать, сжиматься. Поправила рукой… Да, мешать-то мешает, трет очень, распирает, но, как тронула его - опять тепло снизу! Боже, опять горячая волна! И опять! Кэрол пыталась отвлечься от этих ощущений, думать о чем угодно, хоть о том, что она сейчас провалила первый экзамен, о том, что первый пойнт в минус - ничего не помогало! Тяжело дыша, она прислонилась к стене, задергала мышцами живота - уффф, отпустило… Глухой стук, что-то скользнуло по ноге, чувство облегчения во влагалище, она посмотрела вниз. Так и есть - этот чертов прибор вылетел из нее и валяется на полу. Нагнулась, после оргазма слишком резко - закружилась голова, подняла вибратор, убавила мощность - авось, хозяйка не заметит, - протерла рукой, вставила. Дик уже лег. Похоже, он чем-то занимался под одеялом, во всяком случае, когда рабыня вошла, она заметила там ритмичное движение, потом мальчик странно дернулся, но сразу же рявкнул:
- Почему не стучишь, Хрюшка? Чего тебе?
- Мастер, госпожа велела пригласить вас к ней в спальню. - Зачем еще? - похоже, Дик стал припоминать свои грехи, опасаясь взбучки. - Я провинилась. Думаю, вы будете меня там наказывать, - она протянула ему плетку. - Что же ты натворила? И где твоя фирменная блузка? И почему ты голая? Меня совратить захотела? А мама позволила? - он облегченно засмеялся, слезая с кровати. Лежал он там голышом, Кэрол, приготовившись было отвечать, успела мельком заметить напрягшийся член, видно, под одеялом действительно что-то происходило. Дик же, потянувшись за трусами и уловив взгляд рабыни, нарочито медленно встал и покачал бедрами, продемонстрировав женщине движение своего хозяйства: - Ну что? Нравится подглядывать? Быстро ко мне! - и с обеих рук влепил покорно подошедшей Кэрол по пощечине. - Одень меня, лентяйка. Не могу же я так к матери идти, - он протянул рабыне трусы.
Когда Кэрол нагнулась перед ним, он ударил ее членом по носу, женщина почувствовала острый возбуждающий запах, запах мужчины, запах самца, и это наложилось на волны, идущие от вибратора; не в силах сдержаться, она застонала. - Больно? - с удивлением спросил Дик. - А если так? - и он несколько раз для острастки протянул ее по спине плеткой. Ремешок, попав между ягодиц, за что-то зацепился, мальчик сделал шаг вперед и заметил торчащий из влагалища рабыни прибор. - Хрюшка, а что это в тебя засунуто? - Дик потрогал вибратор. Ощущения усилились, Кэрол было нестерпимо стыдно, что такое происходит перед мальчишкой, но, как ни странно, ощущение стыда еще больше усиливало возбуждение. Уже не обращая ни на что внимания, она громко застонала и, встав на колени, плотно зажмурила глаза, одной рукой уперлась в пол, другой вжала в себя приборчик и бешено задергала бедрами. - Вставай! Вставай! - закричал на нее Дик. Он не понимал толком, что происходит, главное для него сейчас было - быстрее прийти к матери, избави бог опоздать... Мальчик давно оделся, а рабыня все так же корчилась на полу, оргазм никак не заканчивался. Кэрол пыталась думать о чем-то постороннем, хотя бы о предстоящем наказании, о том, что наверняка оно опять будет поручено мальчишке - ничего не помогало, судороги не проходили. Ей стало больно, вибратор давно уже натер ей влагалище, но от этого возбуждение почему-то только усиливалось. Дик вновь пустил в ход плетку, но уже не слегка, а в полную силу…
В конце концов, ощущения притупились, и рабыня смогла встать. Перед глазами плыли какие-то черные мошки, голова кружилась, была тяжелая, мутная, бил озноб. На ватных ногах Кэрол, подгоняемая мальчишкой, вышла в коридор, прошла несколько шагов… и опять! Она уже не могла контролировать свое тело, и вновь в который уже раз за сегодня на глазах у Дика женщина вынуждена была остановиться, прижаться пылающим лицом к стене и забиться в конвульсиях…
Когда они зашли в спальню, Памела в дорогом безвкусном халатике из бьющей в глаза красно-зеленой зеркалки сидела в кресле. В соседнем пристроился Леон, тоже одетый. Оба с каменными лицами - похоже, между ними произошел какой-то серьезный разговор. - Эта Хрюшка пыталась соблазнить твоего отца, - обратилась мать к Дику. - Как ты считаешь, за это она должна быть наказана?
- Да, мама.
- А ты сама, Хрюшка, как считаешь? Проси его поучить тебя. "Боже опять... не просто порка, а я должна его просить... но я же сама на это пошла, ведь дочери надо учиться..."
- Мастер, я провинилась перед вашими родителями. Прошу вас, накажите меня... Это была вторая порка в доме хозяев, с первой прошло всего лишь несколько дней, но как много изменилось за это время... Стесняться хозяев? Глупо... Дика? Тоже... он уже видел ее по-всякому, и не только видел... Боль? Так ведь ко всему привыкаешь... Видимо Памела заметила тень равнодушия, мелькнувшую в глазах рабыни, и придумала кое-что новенькое. По ее приказу Кэрол, перевернувшись, улеглась на кресло - так, чтобы вниз свешивалась голова, а ноги были подняты на спинку и широко расставлены в стороны. Мишень для порки открылась полностью, но хозяйке этого оказалось мало: - Дик, повороши-ка в ней приборчиком. Нет, не так, покрепче! Кэрол прикрыла глаза и почувствовала горячие волны, всё сильнее и сильнее… Она хрипло задышала, инстинктивно задвигала бедрами. Она понимала, что вот так, раскрывшись, ужасно стыдно вновь кончать на глазах у ребенка, но самого стыда она не испытывала. Оставалось только понимание унизительности ситуации, и это понимание только заводило ее все больше, свое тело она уже не контролировала. Кэрол сначала еще пыталась сдержаться, отвлечься на мысли о там, что она приносит себя в жертву ради дочери, что дочери надо учиться, но все было тщетно, возбуждение только увеличивалось. Хихикающий же Дик сопоставил эту сцену с тем, как корчилась Хрюшка у него в комнате, и с интересом продолжал двигать вибратором, раздвигая другой рукой розовые складки, подергивая за волосики и наслаждаясь своей властью над предоставленным ему взрослым женским телом.
- А вот теперь пори! - крикнула Памела, заметив конвульсии рабыни. - Видишь, эта белая грязь кончать собралась. Оргазм называется. Ей приятно, но до самого пика ее не доводи. Бей как раз в то время, когда она дергаться начнет.
Кэрол же чувствовала, что, несмотря на всю унизительность ее положения, именно эта унизительность ей нравится, нравится то, что порет ее ребенок, тот самый ребенок, который имеет право взять ее в любой момент, и вовсю пользуется этим правом, то, что она теперь уже не просто женщина, а бесправная, бесстыдно раздвинутая рабыня, что с ней позволено всё… И что за это ее презирают не только хозяева. Хуже, куда хуже - она презирает сама себя…
Глава 6. Дети
…Боже, как от такого полусогнутого положения в этой чертовой клетке-недомерке затекла спина, как ноют ноги, особенно под коленями. Такая клетка - это ведь специально, это ведь унижение такое, это ведь, чтобы туалетные рабыни всеми своими мышцами почувствовали, чего они стоят. Да, просто унижение, еще одно из длинной череды уже прожитых… И вновь нескончаемой вереницей потянулись воспоминания. Воспоминания о том, как постепенно из женщины, пусть и считающейся рабыней, но все же женщины, Кэрол становилась тряпкой... Еще с первых хозяев все началось. Хозяева… Ну, хозяева еще ладно, а вот их дети…
Кэрол жила у своих хозяев уже месяца два. Как-то само собой выработался некий распорядок. На рабыне была вся работа по дому - и еда, и уборка, причем всё в той же блузке, хоть какую-нибудь сменную одежду ей так и не дали, благо, транспарентин - материал очень прочный. Зато за покупками она практически не выходила - негабариты по carriage paid шли, по маркет-доставке, а всякую мелочь по пневме присылали - дом еще при постройке к воздушке подключили. Покупки без спецзаказов, конечно. По стандартному 11-й регистру, так дешевле. Раньше-то всё на Леоне было, да 2-3 раза в неделю приходящая служанка. Вообще семья среднего достатка оказалась, разве что чуть-чуть повыше. Так что деньги считали. Кэрол первой рабыней у них была, это куда дешевле оказалось, чем постоянной прислуге платить. Еще на ней было купание Мика-Ника, близняшек-шестилеток. Первые несколько раз еще ничего было, а потом, перед очередным мытьем прямо при ней, нахально ухмыляясь, Дик им рассказал, что соски у Хрюшки - очень нежное место, болезненное. Мальчишки оценили сразу. До этого они в ванной только в волосы ей впивались, да за уши дергали, за нос. А тут новое место нашли, куда интереснее. У Кэрол не только сами груди большими были, соски тоже, а когда твердели, вообще длиной чуть не с полдюйма становились. И очень чувствительные. Раньше, когда на свободе она лифчик носила, эта чувствительность не мешала, а теперь их натирала даже ее легчайшая блузка, из-за этого, в придачу к выставленной напоказ наготе, почти всегда женщина была слегка возбуждена. Так что развлечение для детворы получилось прекрасное. Началось с того, что, забравшись в джакузи, они велели рабыне тоже раздеться, а потом Ник приказал: - Хрюшка, нагнись! - и сразу же так вцепился в сосок, что женщина дернулась и отскочила, зажав занывшую грудь ладонью. Немедленная пощечина от малыша и команда:
- Назад! Руку убери!
От унижения на глаза Кэрол навернулись слезы, но она не посмела ослушаться. Ведь в случае чего - сразу же жалоба Памеле, и еще хуже будет… Теперь к Нику присоединился и брат. Каждый выбрал себе по груди. Вдвоем они стали теребить соски, пока те не подросли. Потом со всей силы дергать за них, сжимать, пуская в ход ноготки и весело смеясь, когда их Хрюшка морщилась от боли. Женщина же должна была покорно нагибаться, сама протягивать им груди, чтоб мальчишкам не приходилось вставать на цыпочки.
При следующем купании они придумали новое развлечение, куда более жестокое. Вряд ли сами придумали - скорее, тоже Дик подсказал…
Еще когда Кэрол только заводила их в ванную, они заговорщески переглядывались, а Мик что-то держал в сжатом кулачке, спрятав за спину. Их секрет раскрылся, когда женщина, повинуясь приказу, скинула блузку и, приподняв ладонями, протянула близнецам груди. В кулачке оказалась леска с заранее подготовленными петельками на концах. Этой леской малыши туго перетянули соски у основания. Потом дернули, проверив, хорошо ли держится. Кэрол стало очень больно, она вскрикнула, а дети от этого только развеселились, вдвоем потянули ее к себе и приказали мыть себя, держась за туго натянутую леску. Затем, уже вытертые, они поставили ее на четвереньки, сели Кэрол на спину и, крикнув "Хрюшка, вперед!", поехали по дому, управляя женщиной, дергая за эти лески.
Соски от перетяжки сильно набухли, даже капельки крови из них показались, а потом долго не проходили, болели. Эта процедура стала повторяться при каждом купании… Несмотря на малолетство, похоже, какие-то мысли насчет женщины у них тоже начали появляться. Во всяком случае, несколько раз Кэрол видела чуточку приподнявшиеся членики малышей. Она тогда боялась, что и их ублажать придется, мало ей Дика… К счастью, с ними обошлось.
А вот с Диком - нет, не обошлось. Если Памелы не было дома, а днем и вечером так было почти всегда, подросток затаскивал Кэрол в какую-нибудь дальнюю кладовую, когда же не было малышей, не утруждался даже этим - кухня тоже весьма удобное помещение. Рабыня, смирившись с неизбежностью, покорно ложилась на кухонный стол, задирала ноги. Дик тогда подходил, хозяйским взглядом окидывал бесстыдно раскрытую перед ним промежность, пощипывал складки на животе, схватившись за волосы между ног, двигал ее поудобней, неторопливо разводил женские складки, вроде как изучая, не изменилось ли что-нибудь с его последнего посещения этих мест. И лишь затем спускал брюки и приступал к самому действу…
Кэрол было противно, когда ее имел этот вечно немытый пыхтящий подросток. Повторяя про себя "это только для тебя, Дженни, я терплю, только для тебя, ведь тебе надо учиться", она ждала, когда он, наконец, победно взревет, застынет, выплестнется и отвалится от нее. Хоть обычно эта процедура повторялась не реже двух-трех раз в день, но к облегчению женщины, терпеть приходилось недолго - уже через минуту-другую рабыня получала несколько пощечин за то, что опять не проявила должной страстности, и приказ слезать со стола. Однако из-за этого сама женщина постоянно оставалась неудовлетворенной. В то же время как следствие постоянной наготы, трения сосков о блузку, похотливых взглядов, ее проснувшаяся чувственность все сильней и сильней заявляла о себе. Немало способствовала этому и регулярная порка, в основном по промежности, причем Кэрол, презирая себя за это, стала получать от нее удовольствие, и нередко самые сильные удары приводили к оргазму. Не реже двух раз в неделю Памела звала ее в спальню, но к Леону больше не допускала, заставляя лишь вылизывать себя. Более того, каждый раз хозяйка сурово допытывалась, не было ли чего между рабыней и мужем, а потом, после допроса - опять порка, ни за что, просто так, чтобы Хрюшка знала свое место… И еще обязательный вибратор, и обязательные оргазмы у них на глазах. От зрелища возбуждалась не только Памела, Леон тоже, что позволяло жене выдоить супруга досуха.
Чуть позже Памелы и Дика добавился еще один пользователь Кэрол. По отрывочным замечаниям Хелена догадалась о том, как мать использует рабыню, и тоже захотела попробовать. Девочка была еще девственна - все-таки семья-то приличная, почти афроамериканская, не белая, так что по улицам Хелена не бегала, ни в какие сомнительные компании не ходила. Но все же возраст свое брал - желания всякие появлялись, сны про прекрасных принцев, про то, что они с ней делают; так от этих снов потела, что утром вся простыня с подушкой мокрые оказывались. Но с мальчиками мечты в жизнь воплотить не решалась - не столько воспитание не позволяло, сколько страх перед матерью. Вот с рабыней - совсем другое дело. Она выбрала время, когда осталась дома одна, приказала Кэрол зайти к ней в комнату и продемонстрировать свои навыки... Это было очень противно, мало того, что вместо нормального мужчины опять лесбос, так она еще грязнулей была. Как только рабыня сняла с Хелена трусики, в нос ударил мерзкий запах тухлой селедки. Женщину чуть не стошнило, но она покорно принялась вылизывать неподмытую девчонку...
По заблестевшим глазам сестры и по взглядам, которые она иногда кидала на рабыню, Дик заподозрил, что в доме происходит нечто, чего он не знает. Однажды, притворившись, что уходит, он спрятался в кабинете матери, куда всем было строжайше запрещено заходить, с полчаса посидел там, а потом крадучись прошелся по дому. Заглянув в комнату сестры, он застал там совершенно недвусмысленную сцену - раздетая Хелена сидела в кресле, закинув ноги на подлокотники, а рабыня примостилась перед ней на коленях, уткнувшись лицом в промежность девочки. Хелена же откинула голову назад, прикрыла глаза и сладко постанывала.
- Ну что, попалась? - спросил Дик, входя в комнату. Девочка вскрикнула, дернулась и судорожно загородила грудь руками, а Дик решил отыграть ситуацию полностью.
- Вечером все скажу маме.
- А… я… я ничего не… Ричи, прошу, не надо, я ведь… - она оттолкнула ногой Кэрол и комочком сжалась в кресле.
- Может, я на тебя посмотреть хочу, чем ты от Хрюшки отличаешься. Руки с сисек убери! И ноги в стороны, как раньше.
Хелена закусила губу, но послушалась, а мальчик подошел поближе и стал внимательно разглядывать ее еще только начавшие набухать груди, редкие, едва заметные на темной коже волосики на лобке, припухлые губки, слегка разошедшиеся сейчас в стороны и приоткрывающие блестящий раздвоенный снизу темно-малиновый гребешок. В восторге от покорности всегда задиристой и язвительной сестры он провел ладонью по ее торчащим соскам и запустил пальцы между ног. Из глаз девочки от унижения брызнули слезы, но она не решилась ему противиться. Дик же почувствовал, что возбудился, а брюки ему теперь явно мешают.
- Хрюшка, достань, - он кивнул головой вниз.
Рабыня, в страхе перед очередным наказанием все еще сидевшая на полу, поняла, что самый опасный момент миновал, с облегчением покорно повернулась к нему и расстегнула молнию. Хелена же испугалась.
- Ричи, ты что? Ты же брат! Нам нельзя! И я еще девушка. - Ты глупая все-таки. И не собираюсь, даже наоборот, - он повернул голову к Кэрол. - Хрюшка, раком! Лижи Хелен.
Рабыне было очень неудобно стоять, уткнувшись носом в промежность Хелены и поглаживая нежные складки языком, когда сзади ее изо всех сил долбил Дик. Подростки же, отбросив стеснение, наслаждались, во все глаза глядя друг на друга. Им было очень интересно наблюдать, а как же это самое происходит у нее, у него… Они оба от этого возбуждались все больше, Кэрол же было не до того, она только пыталась не упасть... С этого времени такие сцены стали происходить по несколько раз в неделю… Рабыня испытывала от них какие-то противоречивые чувства. С одной стороны она ведь теперь постоянно испытывала сексуальный голод. Женщина чувствовала и видела, что изменилась не только психологически, начиная осознавать себя рабыней, привыкая к своей наготе, доступности, но и физически. Ее половые губы набухли, влагалище постоянно увлажнялось, низ живота все время горел, ей непрерывно хотелось потрогать себя между ног, потеребить соски… Поэтому секс с Хеленой, а тем более с Диком вроде бы должны были давать ей какую-то разрядку, но этого не случалось, желанного удовлетворения она так и не могла получить. Ни разу с ними она не только не испытала оргазма, ей никогда даже не было хоть немного приятно… Она пыталась сконцентрировать сознание на ощущениях секса, но ничего не получалось - подростки были слишком грязные, слишком противные, от них всегда так плохо пахло… Оттого все чаще и чаще Кэрол стала, сама того не замечая, посматривать на Леона. Тем более женщина ему сочувствовала, он ведь был в семье почти таким же бесправным, как она. При его приближении она, сама того не сознавая, призывно улыбалась, облизывала губы, соблазнительно покачивала бедрами, поводила плечами, полностью обнажая грудь из-под блузки. Но все было тщетно, если какое-то влечение он и испытывал, страх перед женой пересиливал - Леон только испуганно взглядывал на рабыню и убегал. Лишь один раз женщина добилась своего - хозяин пришел тогда в сильном подпитии и сам не понимал, что происходит. Она довела его до кровати, раздела, и... попользовалась, но продолжение не последовало - наутро Леон ничего не помнил. Кэрол же единственное приключение завело еще больше. Много раз она даже украдкой пользовалась косметикой Памелы, крутилась там перед зеркалом, тщательно подкрашиваясь, но и это нисколько не помогало. Зато сама себя после этого она стала презирать все больше, пытаясь заглушить размышления о своем падении спасительной молитвой "Дочери надо учиться". Тем не менее, жизнь Кэрол как-то стабилизировалась и постепенно вошла в некую наезженную колею. Даже к поркам, по-прежнему проводимым Диком, она постепенно стала привыкать… Но все это продолжалось лишь до тех пор, пока в доме не появился Мартин…
Глава 7. Мартин
…Она поняла, почему сейчас вспомнила о Мартине – мимо клетки, даже не посмотрев в их сторону, прошел высокий молодой афроамериканец, типичный red-neck, очень похожий на Мартина, того Марти, которого она помнила со школы. Да, red-neck, - она усмехнулась про себя, вспомнив, что когда она была еще девчонкой, «красношеими» считались только самые консервативные «истинные американцы», прямые потомки WASP – пилигримов-протестантов, но уж никак не афроамериканцы. Как же всё изменилось, и всего лишь за пару десятков лет! Мартин… Всё, с ним связанное – большее унижение и придумать трудно…
С Мартином она училась в одном классе – белая красавица с высокой грудью и длинными волосами, предмет вожделения всех мальчишек, с А и А+ почти по всем предметам, и занимавшийся хуже всех длинный темнокожий парень, худющий от недоедания, изредка перетягивающий свою законную F на D, но, тем не менее, один из самых записных хулиганов. Ей он не просто тогда не нравился, она чувствовала к нему какое-то отвращение. Почему? Ну, может из-за травки, которую он постоянно покуривал, скорее же всего просто потому, что тогда еще не сложилось нынешнее уважение к афроамериканцам. Тем более тогда она была увлечена Ларри. Или не тогда? Да, это было все-таки попозже. Но Кэрол никогда не считала себя ксенофобкой, гордилась этим, поэтому, внутренне дрожа, наложила на себя епитимью за такое отношение к Марти – вызвалась подтянуть его по математике и французскому. Первые раза два-три еще ничего было, он ее слушал, задания какие-то делал. Правда, несколько раз косил глаза, пытаясь заглянуть ей за вырез блузки, якобы случайно клал руку на колено, а однажды «невзначай» приподнял юбку. Она тогда сразу же безумно краснела, отпихивала его руку и тут же отодвигалась подальше. А потом… сидели они в классе, занимались, но она сразу внимание обратила, как он нервничает и на часы то и дело поглядывает. Думала, встретиться с кем-то должен. Почти так и оказалось. Дверь открывается, четверо приятелей его вваливаются. Из старших классов, на пару лет им побольше. Видно, дозу уже приняли – глаза осоловелые, зрачки широкие, не сужаются. Сразу к ним. Кэрол напряглась сразу:
- Я пошла, - и книжки лихорадочно в сумку забрасывать. А Мартин ей:
- Подожди, крошка, не дергайся, - и за руку схватил, чтоб не убежала. Так схватил, что еще с неделю потом синяки сходили.
- Приступим, Марти? – это один из пришедших спрашивает. – Дверь-то закрой, - это к другому обращается. Тот ножку стула в дверную ручку вставляет. Тут у Кэрол сердце забилось лихорадочно - поняла, что они сделать собираются. Ясно, что уже не до того, чтоб учебники складывать. По сторонам озирается – как выбраться? Но дверь-то закрыта, а даже если бы и открыта была – Мартин так за руку держит, что не встанешь. Сразу же еще один подскакивает, за вторую руку хватает. А третий начинает ей пуговки на кофточке расстегивать. Сначала девочка в ступоре каком-то была, потом опомнилась.
- Мальчики, вы что? Не надо! Отпустите. Я никому не скажу тогда. - Заткнись! – и рот ей зажимает. Кофточка уже нараспашку, лифчик наверх задран, груди в стороны торчат, двое их щупают – по одной разобрали. А третий вниз полез, юбку поднял, за трусики схватился.
Непонятно откуда, должно быть от безысходности ситуации, у Кэрол бешеная решимость проснулась. Со всей силой вцепилась зубами в ладонь, которая ей рот прикрывала. Руки вырвала, в чьи-то лица кулаками заехала. Ноги тоже в ход пошли – каблуком по носу тому, кто под юбкой примостился. И все без крика – в тишине, чтоб мобилизоваться лучше. Секундная пауза – мальчишки растерялись. А она вскакивает, и к окну. Дергает, на ее счастье оно не заперто, ручки поворачивать она бы не успела. Один прыжок – с места, без разбега – она на подоконнике, еще один – на крыше спортзала, десять шагов, прыжок – на земле. Сзади голоса какие-то, она внимания не обращает, домой несется. Все в таком же виде расхристанном – с голыми грудями, с полурасстегнутой юбкой, набок сбившейся, с трусиками, сползшими на ягодицы. Прибежала, на все замки заперлась, на кровать – в слезы.
Папа первым пришел, она ему все рассказала, конечно. Он рассвирепел, в полицию собрался бежать сразу, но мама его чуть приостановила. И правильно сделала, как оказалось. А сама Кэрол с мамой в обнимку еще поплакала. Но вот вечером гости нагрянули – родители двух из тех парней. Отец одного из них то ли в сенаторы избирался, то ли в Конгресс, так что шум не нужен был. Тем более, ситуацию-то можно при желании двояко представить. Мало того, что Кэрол сама вызвалась с Мартином наедине оставаться, так еще один из парней в больнице оказался – перелом носа и повреждение глазного нерва. Если бы до суда дело дошло, еще неизвестно, чем бы закончилось – уже тогда решения обычно в пользу афроамериканцев выносились. Но все равно сенатор-конгрессмен этот будущий откупиться предпочел. Так что историю эту замяли... Через пару дней, как, отлежавшись, Кэрол в школу пошла, Мартин ее перехватил, извиняться начал: он и не причем совсем, он или не знал вовсе, что они замышляют, или его заставили, а вообще он ей благодарен очень, ценит за все – что-то невнятное бормотал. Девочка и слушать не стала – голову гордо вскинула, мимо прошла. Вот тогда, кстати, и с Ларри роман у нее начался...
Но после этого случая Мартин ухаживать за ней начал, причем настырно очень. Если экскурсия какая-то, место в автобусе пытался ей занять – она назло на другое место садилась; руку при выходе подавал – она делала вид, что не замечает; всегда дверь перед ней открыть пытался – она тогда еще кого-нибудь вперед пропускала. На школьных балах ее все время танцевать приглашал, нескольких ребят, на нее посмотревших, избил. Она уже и не знала, куда от него деваться – все его ухаживания отвергала напрочь, за все оставшиеся школьные годы больше ни слова ему не сказала. Шло время. После Ларри у нее был роман с афроамериканцем – Дэвидом, потом Кэрол вышла замуж, появилась маленькая Дженни. Мартин из хулигана превратился в почтенного предпринимателя, несколько раз избирался в городской совет. Бывало, они сталкивались на улице, чаще – на благотворительных базарах. Обычно Кэрол старалась его не замечать – слишком уж неприятный осадок остался на душе от давней школьной истории. Но однажды, когда в ответ на его приветствие Кэрол кивнула, он принял это за разрешение возобновить атаку. Избалованный любовью белых рабынь, ставших очень доступными, Мартин решил, что и с Кэрол можно поступать так же. Он достал из бумажника три сотенных, развернул их веером, и, покачав ими, протянул женщине: - Этого хватит? Сегодня ты ночуешь у меня.
Кэрол тогда очень нуждалась в деньгах. Возможно, если бы он иначе себя повел, все сложилось бы иначе... Хотя вряд ли, не так она к нему относилась, чтобы... Но в этот момент она просто подскочила. Мартин вовсе не собирался ее обидеть, он считал, что делает белокожей женщине очень лестное предложение, она же восприняла это как оскорбление, как продолжение того, старого. Женщина размахнулась и изо всех сил влепила пощечину своему неудачливому ухажеру. Больше они не встречались…
Утром, перед уходом, Памела предупредила Кэрол, что вечером придет не одна, а с деловым партнером, очень важным и нужным. Приказала весь день не вылезать из кухни, в лепешку расшибиться, но чтоб ужин соорудила по третьему-четвертому регистру, никак не ниже.
- И сама чтоб не патлатая была. А то посмотри на себя, Хрюшка безмозглая, - брезгливо оглядев рабыню, хозяйка ткнула пальцем ей между ног. - Когда шерсть на лобке последний раз подравнивала? На прошлой неделе? Врешь, корова! Выглядишь, как шлюха подзаборная.
- Вечером к блузке белые чулки надень, - она кинула Кэрол упаковку. – И мои белые туфли на шпильках. С зелеными пряжками которые. Ошейник на новый лакированный смени. Дом еще прибери. Все ясно? Иначе, - пригрозила она напоследок, - сама знаешь! Весь день Кэрол крутилась, как угорелая – готовка, уборка. Правда, ее немного озадачило указание Памелы насчет лобка. Да и чулки с туфлями тоже в струю… Но с другой стороны рабыня ведь действительно должна хорошо выглядеть перед посторонними. И еще… а вдруг… а вдруг она, наконец, получит долгожданный нормальный секс с долгожданным нормальным мужчиной? Кэрол сразу же начала упрекать себя за такие мысли, но не могла их отогнать – под животом начало сладко сжиматься, оттуда по всему телу пошли теплые волны, кровь ударила в лицо… Попыталась – «Дочери надо учиться, дочери надо…», но женщина тотчас себя одернула – причем тут дочь? Это она, она сама такой стала, это она сама мечтает о любом мужчине, это она сама ради этого готова на все. Хорошо, что детей почти целый день не должно было быть дома. Поэтому Кэрол смогла выстирать свою блузку, повесить ее сушить и работать голышом, только в войлочных домашних тапочках, чтобы, не дай бог, не запачкать свою единственную одежку. Только часа в два-три заскочил Дик и сразу шмыгнул на кухню. - Хрюшка, у меня мало времени. Давай быстренько. Задерганная и потная женщина послушно раздвинула на столе скворчащие сковородки с кастрюлями и покорно улеглась среди них, задрав ноги и прихватив их под коленками. Дик усмехнулся, глядя на нелепо торчащие вверх тапки, ущипнул за складку на животе, не снимая брюк, слил в нее накопившуюся со вчерашнего дня порцию спермы и опять убежал.
Как бы то ни было, к концу дня Кэрол управилась со всеми делами, накрыла столик в гостиной, разложила еду по термошкафам, немного отдышалась и смогла заняться собой. Забралась в ванную, тщательно помылась, подстригла и подбрила лобок, аккуратно причесалась, немного подкрасилась, не забыв о промежности и сосках, вклеила за уши, в пах и под груди несколько крупинок феромонов, найденных среди хозяйской косметики, забилась на кухню и с громко стучащим сердцем стала ждать. Она слышала, как открываются двери, слышала, как Памела с гостем проходят в дом… и долгая-долгая тишина. Потом требовательный сигнал – нести первую перемену. Вскочила, расставила блюда на сервировочный столик, повезла. Еще в коридоре услышала громкие голоса и вздрогнула. Потом Памела назвала ее фамилию, в ответ громкий мужской хохот. С ужасом Кэрол поняла, кто там. Но может быть, она ошибается, обозналась? А если нет? Что делать? А она еще в таком виде, - в страхе женщина опустила голову и оглядела себя – белые чулки, закрывающие примерно две трети бедра, потом до верха лобка голое тело, широкий разрез блузки, из которого вываливаются груди. Голой и то приличнее! И в таком виде перед Мартином, тем самым Марти, на которого всю жизнь, как бы ни складывалась судьба, она смотрела сверху вниз? А сейчас она – бесправная рабыня, рабыня для сексуальных утех, а он – гость ее госпожи. Теперь он может ей приказывать, а она обязана слушаться… если, конечно, будет согласие хозяйки… И она еще, дурочка, накрасила соски… и флюиды от феромонов идут… Зачем? Чтобы он на нее бросался? Как тогда, раньше? Но ведь сейчас она уже не... И ведь сама... – Кэрол окончательно запуталась. - Но, быть может, это все же не он? Нет, она не ошиблась – опять голос, точно Мартин, эта характерная шепелявость не может быть ни у кого другого!
Сердце у женщины забилось, как набатный колокол, казалось, еще чуть-чуть и выскочит из груди, в ушах зазвенело, лицо побагровело, от ужаса ситуации Кэрол отчаянно захотелось в туалет, но она заставила себя постучать в дверь и с безразличным видом, не глядя по сторонам, вкатить тележку.
- Здравствуй, Кэри. Очень рад вновь увидеть тебя, - это действительно был Мартин. Кэрол не ответила, опустив голову вниз, тем более рабыня вообще не смела говорить без приказа хозяев. Тотчас вмешалась Памела.
- Это не Кэри, правда? - она повернулась к рабыне. – Как тебя зовут, корова? - Хрюшка, госпожа, - тотчас монотонным голосом отозвалась Кэрол. - Вправду Хрюшка? – вальяжно развалившийся в кресле Мартин рассмеялся. - Ну-ка, Хрюшка, подойди поближе, дай-ка на тебя посмотрю. - Слушайся господина, - подтвердила хозяйка.
Не выпуская из судорожно сжавшихся кулаков рукоятку столика, сколько можно прикрываясь им, Кэрол подошла к Мартину. Голова у нее кружилась, перед глазами плыли красные круги, мысли то сумбурно накатывались друг на друга, то, прерываясь, текли так медленно, что на них нельзя было остановиться. - Выпусти столик, киска. Подойди поближе, я хочу на тебя посмотреть. Еще ближе. Еще, - сквозь туман доносился до нее голос Мартина, эхом перекатывающийся слева направо. Кэрол стояла навытяжку перед мужчиной, сжатой ладонью загородив лобок, другой рукой прикрыв груди. Она, конечно, давно усвоила, что рабыня не имеет права на позу скромницы, но сейчас, в ступоре женщина обо всем забыла. Всю ее наполняло унижение оттого, что она, та самая Кэрол, стоит перед тем самым Мартином в позорной одежде, полуобнаженная, нет обнаженная, нет, хуже, чем обнаженная. И что он ее рассматривает. И что он имеет на это право. И что она на этот раз не может убежать… Женщина напряглась, покраснев от этого еще больше, и вдруг, неожиданно для себя самой тоненько пукнула. Стыд, из самосохранения оттесненный сознанием куда-то на задворки, в глубину, вспыхнул вновь, на глаза навернулись слезы… Мартин рассмеялся, погладил ее живот, огибая ладонь Кэрол, спустился на внутреннюю сторону бедер.
- Какая гладкая у тебя кожа, - он поднял руку наверх, пытаясь подобраться к промежности, но рабыня стояла, судорожно сжав ноги. - Как стоишь, корова? По плетке соскучилась? Руки за голову, на ошейник! Ноги расставь! – окрикнула ее Памела.
Кэрол, услышав и опознав голос хозяйки, немедленно подчинилась. Она уже не понимала, что происходит, где она, кто перебирает ей волосы на лобке, подергивает половые губы, запускает палец во влагалище. Глаза ее затуманились, она вновь твердила спасительную молитву: «Дочери надо учиться, дочери надо учиться…». - Помнишь нашу последнюю встречу? – спросил Мартин. – Помнишь, чем ты мне ответила? – он развел пальцами венчик губ, нащупал клитор и больно сжал его. Кэрол ничего не слышала и не чувствовала: «Дочери надо учиться, дочери надо учиться…»
- Сейчас-то послушнее будешь, не так ли?
«Дочери надо учиться, дочери надо учиться…»
- Нагнись.
Она его не слышала: «Дочери надо учиться, дочери надо учиться, дочери надо учиться…» - Хрюшка, ты поняла, что приказал господин? – вновь вмешалась Памела. – Нагнись к нему!
Голос хозяйки прорвался сквозь пелену, застилавшую сознание Кэрол. Она склонилась перед Мартином. Он крепко схватил ее за сосок, заставляя ниже согнуться. Женщина должна была бы почувствовать боль – лишь позавчера она купала Мика-Ника - как всегда, с сосками, перетянутыми леской. Они сейчас были горячими, воспаленными. Но даже резкая боль не пробилась в ее мозг.
- Вот так, кажется, ты со мной тогда попрощалась? – продолжая левой рукой удерживать ее за сосок, правой он с размаха ударил ее по щеке.
На пощечины Кэрол остро и болезненно реагировала еще с детства. Она вздрогнула и осмысленно посмотрела на Мартина.
- Вижу, понравилось, - усмехнулся Мартин. Кстати, Кэ… Хрюшка, я до твоих сисек еще никогда не дотрагивался. В школе мельком видел, конечно, но не трогал. Ты тогда слишком быстро ушла, - он рассмеялся. – Не будешь сейчас возражать? – он вновь потрепал ее за горящий сосок.
Кэрол, застывшая в неудобной позе – согнувшись с закинутыми за голову руками, - молчала. Тишину опять нарушила Памела:
- Тебе, Хрюшка, честь оказывают – спрашивают. Так отвечай! И за пощечину благодарить надо, тебя же учат, как с благородными людьми обходиться. - Спасибо, господин за науку. Груди к вашим услугам, господин, - выдавила из себя женщина.
- Груди? Груди у женщин. А ты кто? У тебя вымя, - Мартин расплылся в улыбке, радуясь возможности безнаказанно оскорблять свою бывшую соученицу, теперь столь покорную. - Мое вымя к вашим услугам, господин, - автоматически, не вдумываясь в смысл слов, повторила Кэрол. А про себя, подавляя мысли «Это же тот самый Марти», опять: «Дочери надо учиться, дочери надо учиться…».
- Тогда пониже нагнись. Мне неудобно. Не тянуться же к твоему вымени. Кэрол попыталась отрешиться от происходящего, удержаться и выполнить приказание чисто механически, но не смогла – унижение было слишком велико, и против желания по пунцовым щекам вновь потекли слезы.
Мартин взвесил груди на ладонях, покачал их из стороны в сторону, несколько раз шлепнул друг о друга, потом опять ударил женщину по щеке – она по-прежнему молча стояла все в той же позе.
- Почему не благодаришь за пощечину? – мужчину ситуация очень забавляла. - Спасибо, господин.
- Ладно, можешь выпрямиться. Теперь ноги пошире и складки там раздвинь, посмотреть на твое послушание хочу. И на внутренности заодно, - он ухмыльнулся. Кэрол разогнулась, опустила вниз руки, прихватила большие губы и растянула их в стороны, покорно раскрыв перед своим мучителем чуть разошедшийся снизу сдвоенный розовый гребешок.
- Э, нет. Мало видно, - он, нарочито сморщившись, брезгливо кончиками пальцев широко развел малые губы. - Вот так держи.
- Памела, а почему вы ей колечки туда не вставили? Как было бы удобно – потянул за них – и все сразу раскрылось. Тогда в ее грязи не запачкаешься… - он замолк, и тут Кэрол к своему ужасу увидела, что крупинки феромонов, которые она столь непредусмотрительно наклеила на себя, подействовали – ноздри Мартина незаметно для него самого характерно задергались, он заерзал в кресле, пытаясь, усевшись поглубже, согнуться и скрыть от Памелы эрекцию.
Хозяйка же пока ничего не замечала, нагота рабыни давно стала в доме привычной, а женские феромоны на нее, естественно, не действовали. - Вы правы, имеет смысл. Но я же вас позвала на другое, помните, мы говорили? Уже сто дней, как она у нас – отмечать полагается. Хрюшка, повернись. Видите, у нее ягодицы чистые? А по контракту клеймение допускается. Мы как раз сегодня и собирались праздник устроить.
Но Мартин уже не слышал ее, желание было слишком велико. Он оглянулся, увидел стоявшую в углу кушетку.
- Памела, простите... Мы с Кэ... с Хрюшкой очень давно не виделись, я хотел бы... если вы позволите, с ней э... поговорить. Хотелось бы наедине, если можно... Хозяйка понимающе усмехнулась:
- А вы очень настаиваете, что наедине? Я бы хотела посмотреть, как Хрюшка со старыми знакомыми общается. Кстати, вопрос с инвестициями мы с вами решили, не так ли? – она протянула мужчине планшет со стилом.
Мартину было уже все равно, он думал лишь об одном. Одним движением подписав бумаги, он схватил покорную Кэрол за руку, подтащил к кушетке и, ложась на спину, приказал:
- Обслужи.
- Мартин, вы не будете возражать, если я оценю старания Хрюшки? – Памела, пододвинув кресло, уселась в четырех футах от них и улыбнулась. – Уверена, ей тоже будет интересно столь тесно возобновить давнее знакомство. Внутри это знакомство почувствовать, - она засмеялась.
Мартин что-то нечленораздельно буркнул, все его ощущения сосредоточились в одном единственном месте – Кэрол в этот момент, стоя на коленях, расстегнула ему брюки и стягивала их, он теребил ей сосок.
- Соси, - приказала Памела, заметив, что Кэрол на мгновение застыла, глядя на огромный, чуть кривоватый член с полуобнажившейся крупной темно-бордовой головкой, раскачивающийся перед ее лицом.
- Нет. На меня. Залезай. Сверху. Садись, - хриплое дыхание мешало Мартину говорить. - Сверху, так сверху. Слушайся господина.
Из-за переживаний, стыда и унижения влагалище Кэрол совсем высохло, от былого возбуждения не осталось и следа, насаживаться на член было больно, но кого интересуют ощущения рабыни? Кэрол хотела лечь на Мартина, чтобы хотя бы прикрыть лицо, уткнувшись в его плечо, но он не дал ей этого сделать. Упершись в груди, он заставил ее скакать на нем сидя, а сам, торжествуя, пристально смотрел ей в глаза. Потом он оттолкнул ее дальше, заставив немного отклониться назад, и перевел взгляд вниз, туда, где его член то входил в Кэрол, то вылезал обратно, прихватывая за собой венчик малых губ.
- Хрюшка, почему слезы? – неожиданно Памела влепила ей пощечину. - Улыбайся господину. Он тебе честь оказывает, разрешает с ним совокупиться, самое свое дорогое в тебя засовывает, - Памела явно наслаждалась зрелищем. – Тебе же нравится со своим знакомым?
- Да, госпожа. Благодарю, госпожа, - всхлипнула Кэрол. Ей было ужасно противно, куда хуже, чем с Диком... С мальчишкой она могла просто расслабиться, развести ноги, впустить его в себя и, думая о своем, покорно ждать, пока он закончит, но тут отстраненность не проходила. Надо было двигаться самой, следить за реакцией Мартина («Боже мой, того самого Мартина...» - «Нет, не думать об этом! Дочери надо учиться, дочери надо учиться...»). И еще дьявольский приказ Памелы – благодарно улыбаться! Улыбаться, когда на душе кошки скребут...
Мартин, однако, еще не наигрался, он решил еще больше унизить ее. - Спиной ко мне пересядь. Нагнись поглубже, к моим ногам. Хочу посмотреть, как у тебя задница играет.
Кэрол послушно перевернулось, находя утешение хотя бы в том, что теперь он не будет видеть ее лица; Мартин раздвинул ей ягодицы и начал поглаживать пальцем сфинктер. До этого времени Кэрол двигалась на мужчине чисто автоматически, вся поглощенная мыслями о том кошмаре, который тут происходит. Но сейчас к своему ужасу она почувствовала, что это легкое щекотание ануса начало ее заводить. Мозг протестовал, но тело предавало свою хозяйку. Однако оргазма женщина не успела достичь, Мартин вдруг застыл, схватил ее за ягодицы, крепко насадил на себя, и она почувствовала внутри себя острые горячие толчки его семени.
- Хрюшка, аккуратней слезай, не запачкай господина. Хоть каплю из своей дырки на него выронишь – убью! - тотчас вмешалась Памела. - Поблагодари господина, что он в тебя излился. И вылизать его не забудь. Всему тебя, корову, учить надо... - Спасибо, господин. Разрешите, я вас почищу? – Кэрол, еще не в силах остановить остаточное подергивание бедер, встала рядом с кушеткой на колени и склонилась над Мартином.
- Вам понравилось? – обратилась Памела к расслабленно лежащему мужчине. - Не очень. Только воспоминания помогали. А так... Она плохо старалась. Без души. Холодная, - он за волосы приподнял голову Кэрол и больно щелкнул ее по носу. - Не рада мне...
- Тогда, если хотите, можете ее наказать. По тому самому месту, которым она плохо работала, - хозяйка повернулась к рабыне. – Хрюшка, живо плетку сюда неси. Не Дика плетку, а взрослую, со свинчаткой...
Выйдя из комнаты, Кэрол расслабилась и не смогла сдержать слез. Как ужасно то, что только что произошло - ведь он ее использовал, как последнюю шлюху. И ведь использовал не кто-нибудь, а Мартин, тот самый Мартин, на которого она всегда смотрела сверху вниз... теперь же он еще будет ее наказывать. За что – за то, что не отдавалась ему со всей страстью. И опять будет разглядывать ее промежность. И будет по ней бить, хоть там внутри по стенкам еще его сперма размазана. Но как ни странно, от этих мыслей она почувствовала и какое-то возбуждение: «Да, ты можешь смотреть на меня, да я вот такая, ко всему готовая, покорная, на все согласная, я женщина, желанная для тебя женщина, а вот ты мне по-прежнему противен, я все-таки не кончила с тобой, ты и как самец меня не устраиваешь!»...
Кэрол встала в ту же привычную позу, в которой обычно порол ее Дик – коленями на стул, перевесившись через него и широко расставив ноги. Мартин, однако, сморщился: - Памела, если вы разрешите, я предложил бы несколько иначе, - хозяйка кивнула. - Хрюшка, иди вот сюда, - он подвел Кэрол к кушетке и уложил ее туда широко раздвинутыми ногами вверх, привязав их к столбикам. - Это очень любопытно, поверьте, Памела. В таком положении куда удобнее пороть по гениталиям и можно смотреть ей в лицо. Она же каждый замах видит, руки свободны, загородиться хочет, но понимает, что права не имеет. Только дергается поэтому. У рабынь тогда такое смешное лицо… Так ее никогда еще не били, да и не лежала она никогда так – опершись на плечи, голова горизонтально на сиденье, к ней свисают груди, а ноги наверху и разведены так, что только от этого сводит мышцы в паху. Женщина отчетливо представила себе, какое зрелище развернулось перед Мартином, и унижение от такой раскрытости почему-то вновь начало ее слегка заводить. Пытаясь это заглушить, она опять начала проговаривать про себя спасительную молитву: «Дочери надо учиться, дочери надо…». Но тут мужчина замахнулся плетью, Кэрол инстинктивно зажмурилась. - Нет, Хрюшка! – Мартин уже вошел во вкус ее нового имени. - Смотри на меня! Глаза не закрывать, а то по морде хлестну!
Когда ее избивал Дик, было все-таки не так больно, удары в основном приходились по ягодицам, да и сил у него поменьше, и плетка совсем другая. А сейчас по ягодицам ударяли лишь свинцовые вставки, а сами ремни лупили по навзничь распахнутой промежности, по нежной коже бедер… Она дергалась, кричала, градом лились слезы, на живот потекли струйки крови, и все это продолжалось так долго…
Кэрол пришла в себя только тогда, когда ей на лицо вылили уже четвертый стакан воды. Ее уже развязали, и она застыла на кушетке в какой-то неестественной полусвернутой позе.
- Боюсь, что она не сможет ходить, - послышался голос хозяйки. - Сможет, сможет, - сквозь туман донесся до нее ответ Мартина. - Хрюшка, поднимайся, лентяйка!
С трудом женщина поднялась и встала перед своими мучителями. Истерзанное междуножье горело огнем, перед глазами мелькали яркие всполохи, голова кружилась – рабыня за что-то схватилась, чтобы не упасть. Свести ноги вместе она не могла –было ужасно больно, она вынуждена была их широко раздвинуть. Вид ее свисающих половых губ, окровавленных после порки и начавших набухать, навел Памелу на новую мысль: - Мартин, если хотите, перед тем, как сто дней на ее заднице отмечать, эта корова еще один спектакль покажет. Уверена, при прежнем знакомстве она вам не говорила, как в вибратор влюблена. Правда, Хрюшка?
- Да, госпожа, - Кэрол даже не поняла, о чем ее спрашивают. - Тогда принеси его.
- Что принести?
- Да вибратор же, дура. Из спальни. Большой возьми, с двумя рожками. Быстро! Пошевеливайся!
Нормально идти Кэрол не могла. На полусогнутых дрожащих ногах в раскоряку женщина заковыляла к двери.
- Она похожа на каракатицу, Памела, вы не находите? – донеслось до нее. Только в коридоре Кэрол поняла смысл слов и запоздало вспыхнула… - Вот, госпожа, - вернувшись, она протянула хозяйке прибор. - Дура, зачем он мне? Становись посреди комнаты и приступай. - Как? – женщина растерялась. Затуманенным после порки сознанием она еще не могла сообразить, зачем хозяйке понадобился вибратор, и выполняла приказы, не задумываясь над их смыслом. Только теперь до нее начала доходить вся унизительность того, что ей предстояло.
- Вот так, корова! Еще повторить? Перед нами лицом встань и работай. Не забудь на максимум включить, - Памела повернулась к гостю. - Ну, до чего же она глупа, скажите? Это было так ужасно – мастурбировать, стоя перед ухмыляющимся Мартином («Боже, тем самым Мартином!»), но она понимала, что пока не кончит, ее не отпустят. И еще прекрасно знала, что Памела, многократно видевшая ее оргазмы, сразу же разоблачит симуляцию. Женщина, покачивая рукой вставленный до предела вибратор, закрыла глаза, пытаясь отрешиться от реальности, сосредоточившись лишь на нарастающих волнах, идущих из влагалища и ануса, но ее тут же прервал Мартин: - Открой зенки, Хрюшка! На меня смотри!
А Памела добавила:
- Клитор натирай, дура. И соски. Будто сама не знаешь, как завестись. Не строй из себя целку, онанизмом не грешившую.
До продажи в рабство она действительно никогда не мастурбировала, но разве это имело какое-то значение? А сейчас возбуждать себя надо было не в одиночестве, свернувшись под одеялом или запершись в туалете, а перед Мартином («Боже, тем самым Мартином!»). Щеки женщины запылали от унижения, она прикусила губу, навернулись слезы… Но опять, в который уже раз, собственные действия, умноженные на работу прибора, сладость, распространяющаяся по вечно взвинченному телу, перевернули ее мысли. Слезы высохли, она с вызовом глядела на Мартина: «Да, я вот такая, я смотрю на тебя, да, можешь считать меня шлюхой, бесстыдной девкой, но мне приятно, и ты видишь, что мне приятно, и я вижу, как у тебя начинают морщиться брюки, и как ты рукой пытаешься загородить этот горб от хозяйки. Да, я вот такая стала! Но и ты ничуть не лучше…»… - И тебе опять хочется трахнуть послушную бессловесную женщину. Разве не так? –
последние слова Кэрол невзначай произнесла вслух, в упор глядя на топорщащуюся выпуклость Мартина. И он понял ее.
- Ко мне! Вот сюда, - Мартин указал на свою ширинку. – Памела, вы не возражаете? Но Кэрол уже не слышала его. В ушах зазвенело, она упала на пол, корчась от наконец охватившего ее оргазма. Она судорожно уперлась раздвинутыми ногами в пол, извиваясь, на мгновение привстала на них, опять упала, никого уже не стесняясь, широко развела и задрала их, вворачивая в себя приборчик. Изо рта у нее вырвалось какое-то мычание, женщина обессилено расслабилась, дергаясь лишь от редких замирающих конвульсий. - Ну, Хрюшка, молодец! Теперь живо сюда, – рассмеялся Мартин. – Памела, может, отвернетесь?
- А надо? – улыбнулась хозяйка. – Я ведь уже на вас вдвоем насмотрелась. В подробностях причем.
- Что ж. Как хотите, - мужчина откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и расставил ноги, придвигая к себе голову рабыни.
- Только вы уж тоже не зажмуривайтесь. У нас еще несколько вопросов по инвестициям шестой группы осталось, - Памела протянула Мартину новые бумаги, не забывая внимательно наблюдать, как стоящая на коленях Кэрол расстегивает мужчине брюки, достает налившийся кровью член и начинает его облизывать. - Боже, я согласен, согласен! Давайте! – он взялся за стило. - Мартин, куда вы торопитесь? Хрюшка никуда не денется, обслужит вас. Расслабьтесь. Не бойтесь затянуть, она не устанет. Не хотите ли выпить? – она налила бокал и, открыто наслаждаясь зрелищем, наклонилась к ногам мужчины, проведя кончиком пальца по набухшему стволу. – Хрюшка, вот тут тоже. Правильно. И под уздечкой. Только кожицу оттяни. Теперь в рот бери…
Минут через пятнадцать, когда уже расслабленный Мартин отдышался, а согнанная с пола Кэрол привезла им новую перемену, Памела решила, наконец, приступить к празднованию 100 дней. Она велела рабыне растопить камин и достала из ящичка проволочное клеймо с красивой деревянной рукояткой. - Как вам? – спросила она у Мартина.
- Думаю, будет неплохо смотреться. Это ваши инициалы? - Да. Не ее же, - женщина усмехнулась.
- Надо примерить. Хрюшка, сюда! Отвернись. Нагнись. Еще ниже и ноги шире, - он просунул руку в образовавшийся просвет, лениво дернул Кэрол за волосики на лобке, ущипнул чуть отвисшую губу и погладил выставленные ягодицы, на которых отчетливо проступали следы недавней порки. – Памела, какую из них вы клеймить будете? - Раньше думала левую, но сейчас, видите, там рубцы крупные. Все-таки перестарались вы немножко. Слева расплыться клеймо может. Справа чище сейчас. Туда. Кэрол, вслушиваясь в их разговор, замерла и впилась пальцами в колени. Спокойный, размеренный, отстраненный тон, обычные слова… Ей казалось, что никогда до этого она не испытывала такого унижения. Еще ладно – какие-то действия, секс, даже порка. В конце концов, она сама решила стать рабыней, знала, на что шла. Но эти слова! Они же обсуждали не человека, пусть и раба, с чувствами, мыслями, ощущениями, а нечто бездушное. Даже не животное, нет – просто решали, что делать с какой-то неживой куклой! И еще… она отчетливо осознавала, что сейчас произойдет. Одно лишь предчувствие того, что скоро ее до тела дотронется раскаленный металл, заставляло ее сжаться, напрячься и лишь заглушать страшные мысли своей вечной молитвой: «Дочери надо учиться, дочери надо учиться…».
- Хрюшка, так и стой, - Памела аккуратно уложила проволочное клеймо на подставку в разожженном камине. – Мартин, если хотите, можете сами ее отметить. Все-таки теперь мы деловые партнеры. А вам старую знакомую знаком наградить наверняка интересно. - Огромное спасибо. С удовольствием, - его рука, по-прежнему исследовавшая закоулки ее промежности, теперь водила по колечку ануса. – Памела, а вы не будете возражать, если я еще разок? Сюда? Пока клеймо нагревается? - Да ради бога. Неужели сможете прямо сейчас еще раз? - Вполне, - Мартин встал и стал расстегивать брюки. – Надо же и третью дырочку попробовать.
- В этот раз вы уже не просите, чтобы я вышла или отвернулась? – мужчина в ответ улыбнулся.
- Принести вам гель?
- Не надо, спасибо, - Мартин зацепил ножом кусочек масла и намазал анус рабыни. – Обойдусь подручными средствами…
Кэрол было больно, но она терпела, понимая, что самое страшное впереди. Она лишь впилась ногтями в колени, да еще закусила губу, чтобы не стонать. Наконец, Мартин приглушенно замычал, последний раз прижал к себе ее таз, и она почувствовала, как задергался его член, выплескивая очередную, уже третью за пару часов, порцию спермы. - Всё? – спросила Памела, все время внимательно наблюдавшая за совокуплением. - Да, - выдохнул мужчина. – Тавро раскалилось?
- Красное. Сияет.
- Прекрасно. Хрюшка, не шевелись, дура, - он, застегивая на ходу брюки, пошел к камину. Кэрол застыла. Она не видела, что происходит за ее спиной, слышала только шаги, громовыми раскатами отдававшиеся у нее в голове. Шаги приблизились, она задержала дыхание. И тут… шипение, резкая боль, запах горелого мяса, тоненькая струйка дыма, поднимающаяся к потолку. Женщина пронзительно закричала… - Кстати, Памела, - сказал Мартин, на прощание слегка оттянув половые губы Кэрол, выступающие под все еще дрожащими от напряжения ягодицами, - могу вам посодействовать с кольцами в ее губы и соски. У меня есть знакомый врач. Думаю, ему тоже будет интересно взглянуть на вашу Хрюшку…
Глава 8. Старые знакомые
…Боже, в этой чертовой клетке уже и шея занемела, а поясница болит так, что даже от движения груди при дыхании криком кричать хочется. Отвлечься надо, отвлечься… Хоть на Мартина отвлечься - мерзкие воспоминания, а и то лучше, чем к пояснице прислушиваться… Точно, что мерзкие - то, что с ним связано, это не только он один, с его подачи в доме и старые знакомые появились…
После того первого раза Мартин зачастил в их дом. Сначала еще предварительно с Памелой договаривался, документы какие-то с собой приносил, только после переговоров хозяйка рабыню ему предоставляла. А потом - видно, договорился с Памелой - и без нее стал захаживать. Когда один был - по полной программе на Кэрол отыгрывался. Ну, изнасилование или мастурбация перед ним с раскинутыми ногами - это-то понятно. Но потом сразу она должна была благодарить за то, что он ей разрешил удовольствие себе доставить. Ходить перед ним только на коленях надо было, а то и по полу ползать. Ноги ему лизать, прощение просить за то, как раньше к нему относилась. Еще просить, чтобы он ее наказал за старые грехи - порол тогда. Еще соски ей подпаливал, промежность… иголки втыкал. За это тоже благодарить надо было - что учит ее, дуру, сил своих не жалея. Хуже всего было то, что к Мартину она не могла относиться столь же безразлично, как к Дику. Мальчишке можно было покорно отдаваться, думая о своем, лишь ожидая с нетерпением, когда же он, наконец, кончит. С Мартином это не проходило. Смотреть на него все время надо было, улыбаться благодарно, делать вид, что очень рада всем его истязаниям. Его посещения так изматывали Кэрол, что, волей-неволей сравнивая двух своих "любовников", она стала всё лучше и лучше относиться к Дику, да и к Хелене заодно, ведь секс с ней по-прежнему продолжался. Дети уже перестали казаться ей такими грязными, да и порка Дика не шла ни в какое сравнение с тем, что приходилось терпеть от Мартина. Тем более, вечно взбудораженное тело непрерывно требовало мужчину. А Дик… ну, не такой он все-таки маленький - вон какой член уже успел отрастить. И когда этот член в ней - не так уж это и плохо. Даже наоборот, приятно. И оргазм с ним теперь она испытывала почти каждый раз…
Поэтому все чаще и чаще Кэрол, не смея сама просить Дика взять ее, стала провоцировать мальчика. То якобы случайно заденет его бедром или грудью, то ненароком нагнется перед ним так, чтобы перед его глазами разошлись в стороны губки, и была видна вся розовая сердцевинка, то призывно улыбнется… Он же, как назло практически одновременно стал терять к ней всякий интерес. Прошли те времена, когда он раскладывал ее по нескольку раз за день. Сначала - не чаще, чем раз в день, потом раза три в неделю, два, один… И никакие ее уловки не помогали, он лишь брезгливо морщился и уходил. Кэрол же страдала, ее телу все время хотелось секса, с каждым днем все больше и больше…
Но это все были сравнительно мелкие переживания, "семейные". Куда хуже то, что Мартин все-таки выполнил свое обещание насчет врача... и это оказалось так страшно... дело вовсе не в том, что на ее теле появились кольца, совсем в другом…
Опять подростковые времена… Ларри - звезда школьной футбольной команды - был на год старше Кэрол. Крепкий, мускулистый красавец-блондин со смешным хвостиком на затылке, избалованный вниманием девчонок, он и на Кэрол обратил внимание только потому, что видел, как она с гордым видом каждый раз проходит мимо подлизывающегося к ней Мартина. Да еще, вероятно, распространившиеся по школе отголоски того несостоявшегося изнасилования роль сыграли. Толком-то никто ничего не знал. Так что по слухам девочка вроде бы и доступна, а по поведению не похоже. К тому же красавица еще. Сначала она делала вид, что ухаживаний Ларри не замечает. А потом Мартин решил соперника устранить, драка была. В результате у Мартина нос расквашен оказался и глаз подбит, а Ларри в целости и сохранности остался. Кэрол это понравилось, разрешила футболисту себя до дома проводить…
Около полугода этот роман продолжался, парочка почти все время вдвоем держалась, Мартин где-то на задворках остался. Влюбилась Кэрол по уши, особенно нравилось, когда Ларри ее Босоножкой называл - он сам это секретное имя придумал. Однако дальше объятий-поцелуев дело не дошло. Уж как он только ее обольстить не пытался, ничто не помогало. Один только раз Ларри через платье ее грудь погладил, так она ему такую пощечину влепила, что парень отскочил сразу. Возможно, если бы о будущей женитьбе Ларри хоть заикнулся, иначе бы сложилось, но не было этого. В конце концов, Кэрол узнала, что есть у ее ухажера девочка на стороне, и не одна даже. Сцену ревности ему устроила, они расстались. Но, несмотря на бурный разрыв, отношения остались хорошие, дружеские.
После школы лет десять они не виделись - Ларри учиться уезжал. Но вот как-то идет Кэрол по улице, толкает перед собой коляску с Дженни, вдруг визг шин - рядом "Скорая" останавливается, это Ларри ее в последний момент увидел и так "Стоп!" крикнул, что у водителя от испуга чуть разрыв сердца не приключился. Вышел Ларри из машины, обнял свою Босоножку, разговорились. Семьями потом дружили. Потом Кэрол одна осталась - ее муж, майор-танкист, пропал без вести в пустыне, на Австралийской войне. А затем… затем для белокожих тяжелые времена настали. Краем уха слышала Кэрол, что Ларри работу потерял, на биржу ходит, а жена его чуть ли не на панели. Но вот самый последний раз его с женой в новеньком "Порше" видела, они ее не заметили, мимо проехали. Выходит, дела у него как-то наладились…
А тогда, давно, по времени как раз между Ларри и замужеством, был у Кэрол роман с афроамериканцем - Дэвидом, полной противоположностью Ларри. От спорта Дэвид на пушечный выстрел держался, зато из библиотечных порталов не вылезал, глаза на мониторе до +9 подсадил, операцию ему делали. После этого тяжести поднимать - ни-ни. Немножко не от мира сего, но самомнение очень высокое. Настолько высокое, что окружающим передавалось. На девочек не смотрел, так что с ним Кэрол сама на первых порах инициативу проявила - интересно с Дэвидом было, знал много, рассказывал увлекательно. Сначала ее просто как приятеля принимал, только месяца через три-четыре сообразил, что не только говорить с ней можно, а хорошо бы еще чего попробовать. Но Кэрол-то на него виды имела, да и воспитана не так была, чтобы благосклонно на его поползновения смотреть. Так ничего и не добившись, Дэвид отступился. Подруге Кэрол обо всем рассказала, так та в смех - чего, мол, теряешься, ты вообще, небось, единственная девственница в городе осталась, всех остальных уже распечатали давно. Но подруга не права оказалась, такое поведение плоды свои принесло - еще через несколько месяцев Дэвид стал потихоньку о предстоящей свадьбе заговаривать, их родители уже между собой познакомились. Долго роман тянулся, даже немного после того, как поправка Райсона прошла. А потом Дэвида стукнуло что-то: как это так - он, весь такой из себя великий, да афроамериканец, и вдруг на белой девке жениться собрался. Ультимативно предложил переспать, говорит, тогда видно будет. Кэрол только презрительно губы поджала, на том и расстались. Против ожидания ученого из него не получилось, а вот бизнес почему-то успешно пошел. Женился на мулатке, но черной, как смоль. Дети, несколько рабынь… Случайно пересекались с Кэрол, но редко, он тогда на нее сверху вниз смотрел, сквозь зубы здоровался…
Но это все давно было. А вот с тех пор, как Памела с Мартином какую-то бизнес-кашу заварили, в доме заметно побогаче стало. Друзды марсианские хозяйка приобрела, и не один комплект; по пневме спецзаказы зачастили, а стандартную доставку она с 11-го регистра на 9-ый переоформила. Даже для Кэрол вторую блузку купили - тоже из транспарентина, того же фасона, но уже не чисто белую, а с розоватым отливом. И чулки она теперь должна была постоянно носить, в тон блузкам, целый пакет пришел, еще по 11-му.
- Знай мою доброту, корова, - это ей хозяйка сказала, вручая обновки, а Мартин в тот же день предложил Памеле расширить дело, включив нового компаньона. - Заодно, - добавил он, - кольцами Хрюшки займемся, это хорошо совмещается, - он таинственно усмехнулся.
Кэрол не поняла, каким образом расширение бизнеса может совместиться с ее предстоящими "украшениями", хоть и догадывалась, что ничего хорошего это не сулит. Однако действительность превзошла самые неприятные ожидания… На вечер следующего дня был намечен сбор гостей. Рабыне было приказано организовать стол на шестерых. Но с новым регистром это полегче стало, не так Кэрол измучилась. Потом, так же, как это было в первый раз с Мартином, женщина привела себя в порядок и стала ждать. Сигнал из гостиной - дождалась! Тележка уже сервирована - поехали! Ввезла столик женщина медленно, опустив глаза, с застывшим лицом - понимала, что новые испытания ее сегодня ждут, но все равно на замечания нарываться лишний раз не хотелось. И вдруг знакомый женский голос:
- Боже! Кэри, это вправду ты? В таком виде… Как же так? Рабыня вздрогнула и, не поднимая головы, скосила глаза. Окликнула ее жена Ларри. Он сам сидел еще ближе к ней, а напротив за столом - Дэвид со своей мулаткой. Ну, хозяйка и Мартин не в счет… Кэрол почувствовала, как ее сердце разом ухает куда-то вниз, а она сама бледнеет и покрывается холодным потом. Первое желание - сорваться и убежать, где-нибудь спрятаться. Потом - загородиться, прикрыть свою наготу. Но она сдержалась и застыла, крепко зажмурив глаза, как будто этим можно было заслониться от взоров разглядывающих ее людей.
- Господа, надеюсь, неплохой сюрприз, не так ли? - голос Памелы. - Только имя у нее другое, куда лучше подходит. Корова, представься гостям! - Меня зовут Хрюшка, - выдавила из себя женщина. - Памела, так вы хотите, чтобы я ей кольца вставлял? - Ларри сделал ударение на слове "ей".
- Кому же еще? Она ведь моя рабыня! - и, сразу же сменив тон на повелительный. - Хрюшка, повернись, покажи свою жирную задницу. - Видите, помечена. Как полагается, - продолжила Памела. - Не пойму, Ларри, что вас смущает? Что знакомы были? Что такого? Вот с Мартином у нее тоже давняя история. А теперь она с удовольствием ему прислуживает. Правда, Хрюшка? - Да, госпожа.
- И трепещет, когда ему отдается. И оргазмы ее от Мартина бьют. И любит, когда он ее порет, особенно по промежности Правда, Хрюшка? - Да, госпожа, - Кэрол хотела провалиться сквозь землю. - Вас-то, Ларри, что останавливает? Это же теперь ваша специальность - рабынь обрабатывать. Вы же на нее живете. И по моим сведениям, неплохо, - усмехнулась Памела.
- Кэри, как же так? - жена Ларри, не слушая Памелу, чуть не рыдала. - Почему же ты… Как ты можешь так? Как же так получилось? В чем дело? "Дочери надо учиться", - не в силах, да и не вправе произнести это вслух, четко в уме выговорила женщина и, уже не в силах остановиться, отрешившись от действительности, затвердила свою молитву, - "дочери надо учиться, дочери надо учиться…". - Хрюшка, подойди к господину врачу, пусть он осмотрит, куда лучше кольца вставлять. А мы с вами, Дэвид, давайте пока о делах поговорим. Или вы тоже к осмотру хотите присоединиться? - спросила Памела.
- Вот уж не ожидал, что эта шлюшка когда-нибудь в таком виде окажется, - ответил Дэвид, а его жена презрительно бросила:
- Посмотри, посмотри на нее. Нравится? И на такой ты жениться собирался? С белой грязью связываться, это… - она оборвала себя, заметив взгляд Ларри. - Ой, простите, вас я не имела ввиду. То есть не вас, а… ну… вообще…
Кэрол, покачиваясь, уже стояла перед Ларри. Глаза ее были открыты и устремлены куда-то вперед, она ничего не видела и не хотела видеть. Врач провел рукой по ее ноге, погладил живот, нежно взвесил рукой грудь. Она этого даже не заметила. - Жаль, не имел возможности тебя раньше поласкать. Впрочем, сейчас-то что… Ладно, займемся делом. Расставь ноги. Шире. Еще шире. Теперь приподними большие губы. Памела, вы не возражаете, если я без перчаток? - хозяйка безразлично пожала плечами. - Хорошо, тогда посмотрим, - он осторожно вытянул пальцами малые губы, помял их пальцами, случайно задев далеко выступающий напряженный клитор - женщина дернулась. - Кэри, ты вся мокрая, клитор эрегирован. Ты хочешь? Меня? Или вообще? - рабыня молчала, она не слышала его вопроса, да и не понимала, что он обращается к ней, ведь "Кэри" - это что-то из далекого прошлого, там была совсем не она, совсем другая женщина - со своими желаниями, нормальная, свободная... - Памела, она возбуждена все время? Или только сейчас? - выждав немного, спросил Ларри.
- Вы думаете, я слежу за половой щелью этой коровы? Только вы зря старым именем ее называете - разбалуется.
- Ладно. Кэри, эту руку можешь убрать, - он, не обратив внимания на замечание хозяйки, перехватил у Кэрол большую губу; так же, как и малую, размял ее пальцами. Потом, подтянув кверху складки, несколько раз несильно сжал и покрутил клитор - женщина непроизвольно дернула тазом. - Тут все понятно. Теперь, будь добра, наклонись вперед, мне надо оценить плотность молочных желез.
На этот раз он трогал ее грудь совсем иначе - не как любовник, которым он так никогда и не был, а как врач - сосредоточенно сжимая набухшие соски, пальпируя плоть груди, ее поверхность.
- Памела, я ее осмотрел, - наконец, произнес он, откидываясь в кресло. - Соски у нее большие, правда, несколько воспаленные. Видно, им тут уже доставалось, не так ли? Тем не менее, возможен пирсинг даже толстыми кольцами. Более того, думаю, от движения колец Кэ... ваша Хрюшка, - эти слова он произнес с заметным напрягом, - ваша Хрюшка будет от них возбуждаться. Далее, паховая область. Большие губы мясистые, тоже толстые кольца приемлемы. Однако от них, как понимаете, она почти ничего не испытает, они только мешать ходить ей будут. Клитор у нее, вероятно, в спокойном состоянии небольшой, а сейчас длинный, более полдюйма, и очень чувствительный - я бы все-таки порекомендовал тонкое кольцо с мягкими пульсарками, от такого очень острые ощущения пойдут. При этом венчик желательно не трогать, только сам клитор прокалывать, тогда воздействие сильнее. А вот малые губы весьма тонкие, тяжелые кольца неприемлемы вообще, да и легкие я бы не советовал - если за них сильно оттягивать, порвать ей гениталии можно. Кроме того, кольца в малых губах будут раздражать мужчину при совокуплениях. Впрочем, вам решать, - а потом добавил, с грустью глядя в лицо Кэрол. - Извини, но ты сейчас рабыня, а я…
Ларри пытался отвлечься от того, что перед ним Кэри, та самая Босоножка, за которой он ухаживал, та самая, с которой они потом дружили; представить себе, что это обычная работа, обычная рабыня, каких он перевидал уже немало, но получалось не очень... - Ну, вы же в городе лучший специалист по дамским прелестям, - улыбнулась Памела и ехидно добавила, - у рабынь, естественно. Делайте так, как считаете нужным. - Хорошо, - Ларри, чуть помрачнев, встал с кресла и открыл свой чемоданчик, - начнем с грудей. Памела, вы не возражаете, если ее полностью обнажить? - Кэрол по-прежнему не реагировала на происходящее, поэтому мужчина сам расстегнул единственную пуговицу на блузке, спустил ее с плеч рабыни. И сразу же помрачнел, глядя на ее правое плечо, на маленькие родинки, когда-то столько раз им обцелованные. - Подними эту руку, Кэри, - рабыня повиновалась. - Тут, подмышкой тоже... Родинки Босоножки остались прежними, а ты... Ладно, - оборвал он воспоминания, - надо заняться делом.
Однако, лишь начав опрыскивать левую грудь антисептиком, он вновь остановился. - Вот этого я раньше так и не видел... Не успел, - он мягко погладил пальцем несколько родинок чуть выше и левее соска. - Жаль... - он с силой провел по своему лицу ладонью, как бы стирая воспоминания. - Всё! За дело!
Врач сжал левый сосок, оттянул его, обхватил клещиками и резко нажал. Кэрол вскрикнула и дернулась, инстинктивно пытаясь оттолкнуть врача. - Стоять! - резко выкрикнул Ларри и заученным движением локтей отбил ее руки. - Уже всё с первым, - Ларри брызнул заживляющим спреем, - ранка минут через десять уже затянется, а кольцо можно и сейчас вставить, - он открыл футляр. - Памела, вот такое вас устраивает?
- Вполне.
- Отлично, - он защелкнул колечко. - Тебе ведь уже не больно, правда? - он посмотрел Кэрол в глаза.
- Да, господин - прошептала та, приходя в себя.
- Теперь второй сосок.
- Хрюшка, а благодарность врачу за то, что он с твоими сиськами валандается, - вмешалась Памела.
- Спасибо, господин.
- Не за что, Кэри. Это моя работа, - еще щелчок. - Вот и всё. Теперь губками займемся. Это совсем не больно. И клитором - тут уж чуть потерпеть придется. Договорились? - Спасибо, господин.
- Ложись тогда спиной на стол, ноги подними и под коленками прихвати. Дэвид, до сих пор лишь внимательно наблюдавший за происходившим, тут уже не выдержал и вскочил с кресла:
- Ларри, я вам не помешаю, если поближе посмотрю? - но жена, смотревшая на Кэрол, презрительно поджав губы, схватила его за рукав:
- Куда собрался, кобелина? Вовремя ее не оттрахал, теперь сиди. Издали на свою сладкую милашку смотри.
- Она же рабыня. Таких голых шлюх у нас полон дом. Ты что, ревнуешь? - К ней?! К этой белой грязи?! - она негодующе фыркнула. - Делай, что хочешь. К Дэвиду присоединился и Мартин. Мужчины встали по обе стороны от рабыни, лежащей на столе с бесстыдно закинутыми и разведенными ногами, раскрывающими складки розового лона, бугорок клитора, сморщенный коричневый кружок ануса. Они с интересом следили за действиями врача, аккуратно поочередно вытягивающего и отгибающего половые губы, раскрывающего клитор, чтобы, не пропустив какого-нибудь потаенного уголка, обработать антисептиком все места, ставшие теперь столь доступными. Заслонившись корпусом от брезгливо сморщившейся жены, Дэвид провел рукой по животу Кэрол, ковырнул пальцем пупок, потом, переместившись выше, стал мять груди женщины, чуть потрогал сосок и начал крутить колечко. Кэрол, отрешенно лежащая с закрытыми глазами и уже в который раз за этот вечер беззвучно твердящая свою молитву про дочь, приглушенно пискнула.
- Осторожнее, там еще не зажило, - Ларри вынужден был оторваться от работы. - Опять, кобелина! - услышав вскрик Кэрол, возмутилась жена Дэвида. - Нажмите ей на ноги, - врач решил разрядить ситуацию, заняв мужчин делом - сейчас будет больно, может дернуться. Да не сжимайте, а нажмите, пусть коленками в стол упираются. Сильнее!.. Еще. Вот так, - он посмотрел на открывшуюся перед ним картину. Кэрол касалась поверхности только лопатками, вся нижняя часть тела оказалась в воздухе, а самой высокой точкой стали ягодицы, приподнятые над столом фута на два-три. Было видно, как от напряжения ее анус, хорошо видный между разошедшимися ягодицами, спазматически то сжимается, то раскрывается. Колени рабыни были прижаты к столешнице по бокам от ее туловища, пятки сверкали в воздухе, а лобок надвинулся на образовавшиеся складки живота. Половые губы не только распахнулись, но и выпятились наружу, влагалище раскрылось, с клитора сползла кожица, он обнажился. Женщине было больно, но, не вправе возражать против того, что с ней делали, она лишь тихо стонала. Ларри, успокаивая Кэрол, стал поглаживать ей промежность: - Босоножка, губки у тебя такие мясистые, налитые. Будто ты маленькая девочка еще. Такая сладенькая, вкусненькая…
Но она уже вновь не слышала его, не ощущала ничьих рук, шарящих по ее телу, не слышала щелчков инструментов, даже не почувствовала, как врач проколол ей уже обезболенные большие губы, как вставил туда кольца: "Дочери надо учиться, дочери надо учиться, дочери…".
- А вот сейчас самая ответственная процедура - прокол клитора. Надеюсь, нащупались, - чуть ревнуя, насмешливо улыбнулся Ларри, - так что свободной рукой малые губы ей оттяните. Нет, немного иначе - в стороны и чуть наверх, надо клитор совсем обнажить. Вот так, правильно, - он одной рукой поднял вверх остатки венчика, прикрывающего клитор, а другой обхватил его клещиками и резко нажал. Кэрол дернулась и вскрикнула. - Спокойно! Уже всё, - Ларри защелкнул колечко и брызнул спреем. - Отпустите ее. Кэри, можешь вставать. Ну, как, не очень больно?
- Спасибо, господин, за ваши старания, - женщина, качаясь, встала со стола и, пошатываясь, прошла несколько шагов; свести ноги она не решалась - было не столько больно, сколько мешали непривычные ощущения в паху. Промежность немного онемела после анестезии, тяжелые кольца оттягивали губы, задевали ноги и постукивали друг о друга, пульсарки клиторного кольца при каждом движении посылали наверх какую-то чувственную искру. К тому же еще кожа грудей ощущала холодный металл, заметно возбуждались соски. - Хрюшка, иди ко мне, покажи, как тебя обработали, - подозвала Памела. - Отлично. Спасибо, Ларри. Теперь цепочки, - она открыла новый футляр. - Гордись, Хрюшка, для тебя самые модные выбрала, с самозатяжкой.
- Спасибо, госпожа.
Хозяйка защелкнула цепочку на правом соске, прикрепив другой конец к кольцу на правой губе, крепко затянула цепь. Потом так же прикрепила цепочку к левой стороне тела рабыни. Груди чуть отвисли вниз, а обе губы отогнулись, вытянулись вверх, приоткрывая влажные розовые складки разошедшихся малых губ и венчик клитора, пронизанный небольшим колечком. К нему Памела прицепила третью цепочку и приостановилась:
- Ларри, а от нее второй конец куда полагается?
- Вы хозяйка, вам и решать, - усмехнулся врач. - Но обычно от клитора сразу две цепочки - к соскам. Тогда при каждом шаге пульсарки массу ощущений рабыням добавляют. Оргазм почти круглосуточный получается.
- Думаете? Нет, давайте иначе сделаем. Еще одно кольцо вставим. В… - она окинула Кэрол оценивающим взглядом, - …в нос! И я сама прокалывать буду! Не возражаете? - Вы хозяйка, вам и решать, - повторил Ларри, протягивая ей клещики. - Нет, я иначе сделаю. У вас что-то чересчур безболезненная процедура получается. А эта Хрюшка ведь рабыня, свое место знать должна. Так? - спросила она у Кэрол. - Да, госпожа. Спасибо.
- Тогда швейную иглу принеси. Потолще. Быстрее шевелись, корова неповоротливая! В руке пока лишнюю цепочку держи, дура. Споткнешься - кольцо с мясом вырвешь, всю работу испортишь!..
Дырочка в ноздре причинила Кэрол куда большую боль, чем все, что до того делал Ларри. Нагретую над свечкой иголку Памела специально поводила перед глазами рабыни, приказав ей не дергаться и лишь потом, взяв у врача пинцет и оттянув им левую ноздрю Кэрол, медленно вонзила туда чуть остывший покрытый копотью кусочек металла. Рабыня пискнула и закусила губу. Боль была такая, что она еле удержалась от того, чтобы оттолкнуть руки хозяйки.
- Нужна дезинфекция? - спросила Памела у Ларри. Тот кивнул. - Тогда вот этим. Нормально? - хозяйка насыпала на ладонь перец и соль и втерла эту смесь в только что проколотое отверстие. От жгучей боли Кэрол не устояла на ногах. Она упала, подвывая и схватившись за нос. Из глаз потоком хлынули слезы. - Памела, вы хотите, чтобы ваша рабыня умерла от сепсиса? - сам скривившись, чуть ли не выкрикнул Ларри. - Это же голова, тут всё быстро может случиться. - Ну... если вы так считаете... вам и карты в руки...
Сочтя, что разрешение получено, врач рванулся к лежащей стонущей рабыне. Спрей, подкожный инъектор, обволакивающее кольцо. Тут же подскочила жена Ларри, села на корточки, что-то зашептала Кэрол, поглаживая ее по щеке. Протянула было руку за блузкой, чтобы чисто по-женски, из скромности прикрыть ее наготу, но тут же опомнилась, одернув себя и сообразив, что это будет выглядеть глупо. Врач обернулся к Памеле:
- Цепочку в нос не раньше, чем завтра к вечеру, иначе воспаление. В лучшем случае все лицо раздует, - и, обернувшись к Кэрол, добавил: - Вставай, девочка. Уже все. Уже не больно. Правда?
- Да, господин. Спасибо.
- Если не в нос, то куда же? - Памела неодобрительно поджала губы. - Я вам уже говорил - к соскам можно.
- Ну, ладно. Хрюшка, ко мне! - хозяйка прицепила к клиторному кольцу еще одну цепочку, защелкнула оба зажима на сосках и так выбрала длину, что рабыня вновь два раза тихонечко взвизгнула. Клитор, пронизанный колечком, примерно на дюйм выполз у нее из капюшончика и подтянулся вверх, напоминая какой-то смешной маленький
розовый хвостик. Кэрол, раздвинув ноги, стояла перед хозяйкой, шмыгая носом и всхлипывая, как обиженная девочка.
- Больно? - посочувствовал Ларри.
- Да, господин. Спасибо. Но я должна терпеть, ведь… - испугавшись, она оборвала себя. Она хотела сказать про дочь, про то, что дочери надо учиться, что дочери надо учиться, что дочери надо…
- Покачайся из стороны в сторону, все пройдет. Пульсарки помогут. Отвлекут. Кэрол не шелохнулась. Анестезия начала проходить, и женщина просто не поняла его, пытаясь своей молитвой заглушить болезненные волны, бьющие со всех сторон - ноющие ощущения в сосках, больших губах, сильнее в клиторе, еще сильнее в носу - из-за проколотой ноздри из левого глаза непрерывно струились слезы. - Ты слышала, что сказал господин?
- Кэри, пошевели плечами, все стихнет, - вмешался Ларри. Рабыня задвигала торсом, цепочки, ведущие к клитору, стали поочередно натягиваться, перемещая колечко, на нем заработали пульсарки, посылая в тело Кэрол сначала лишь щекотные, а потом и возбуждающие импульсы… Боль действительно сразу же ушла куда-то на задворки сознания, и Кэрол против своего желания начала заводиться. И тотчас почему-то появились мысли о том, что она должна бы испытывать безумный стыд, стоя перед знакомыми мужчинами и женщинами вот так, с распахнутым влагалищем, задранным клитором и испытывая к тому же возбуждение. Да, ей действительно было стыдно, но не от этого, наоборот - оттого, что ей не стыдно. Что есть нечто возбуждающее и в том, что она стоит перед ними нагая, и в том, что в такой бесстыдной позе, с широко расставленными ногами, и в том, что они не какие-то неизвестные, а хорошо знавшие ее люди. В паху женщины начал разгораться какой-то безумный огонь, грозящий затопить все сознание, но долгожданная разрядка все не наступала... Ларри, с удовлетворенной улыбкой смотревший на Кэрол, повернулся к Памеле: - Видите, какая сильная штука пульсарки. Она уже возбуждена до предела, смотрите, даже по ноге стекает. Но оргазма они не дают, только возбуждают, и все. По моим наблюдениям лучший метод привести ее в чувство, это приказать мастурбировать. Она это умеет? Делала?
- Конечно.
- Только это вы должны приказать. Построже. Больше ни на кого не прореагирует. А ваш голос у нее на уровне рефлексов запечатлен.
Памела усадила ничего не соображающую рабыню на выдвинутое в середину комнаты кресло, закинула ее ноги на подлокотники, сунула в руку уже включенный вибратор: - Действуй!
Голос хозяйки все же прорвался в голову Кэрол, она заставила себя сфокусировать глаза на предмете, лежащем в ее руке, опознала его и, с громким хлюпом засунув во влагалище, задвигала им. Эффект сказался почти мгновенно. Женщина задергалась в кресле, выгнулась, еще шире развела ноги и с громким стоном стала кончать. Памела с видом победительницы окинула взглядом гостей. Женщины немного возбудились от зрелища - порозовели и сидели в напряженных позах - одна со все той же презрительной гримасой на лице, другая - сочувственно закусив губу. Мужчины же, все трое, реагировали совершенно однозначно. Мартин, не отрывая липкого взгляда от Кэрол и нисколько не стесняясь окружающих, открыто поглаживал бугорок на брюках. Ларри, расширив глаза, непроизвольно двигал тазом, забыв о том, что он врач, о том, что только что женщина была его пациенткой, о том, что он сам отнюдь не впервые видит, как рабыни занимаются онанизмом. А Дэвид, скосив глаза на рабыню, что-то шептал на ухо жене, до остальных доносились только ее ответы: "Кобелина!", "Еще чего!", "С этой белой грязью?", "Дома мало шлюх?", "При всех?".
Первым набрался решимости Мартин, уже давно опробовавший рабыню в присутствии хозяйки: - Памела, вы не станете особо возражать, если я... если мы... - он выразительно показал глазами на Кэрол.
- Возражать-то я не буду, рабыня для того и предназначена. Только... Меня вы опять попросите выйти? Или отвернуться? - рассмеялась та. - А остальных? - Мне кажется, остальные тоже не прочь. Так? - он, вставая с кресла, посмотрел на гостей. - Ну-у... - протянул Ларри, оборачиваясь к жене.
- Так понимаю, что этого не избежать. Всё к этому шло. Вам же хочется, а она сейчас рабыня, значит, с ней всё можно. Только чтоб Кэри больно не было. Ладно? - ответила та. - И я рядом прослежу, хорошо?
- Если уж и Ларри... - Дэвид тоже получил разрешение, - иди к своей милашке, кобелина! Кэрол в это время лежала в кресле в полубессознательном состоянии. Глаза ее были закрыты, голова откинута назад, из приоткрытого рта тянулась струйка слюны. Ноги по-прежнему были широко раскинуты на подлокотники, по телу пробегали редкие судороги. Руки же, вероятно, еще по инерции, слегка шевелились: одной она слегка придавливала клитор, другой шевелила жужжащий вибратор, задвинутый почти до упора. Изредка в ее голове, заполненной каким-то ватным туманом, пробегали какие-то мысли, но сосредоточиться на них она уже не могла. Даже слово "дочь", чаще всего штампом мелькавшее где-то на задворках сознания, уже не в силах было переключить поток мыслей хотя бы на обычную молитву.
Мужчины подошли к рабыне и перенесли ее на столик. Похоже, она этого просто не заметила. Дэвид отвел руку Кэрол и с громким чпокающим звуком - будто откупорили бутылку шампанского - вытащил вибратор. Вслед за вибратором из влагалища на ягодицы женщины пролилась мутная тягучая струйка. Сама же рабыня по-прежнему не реагировала на происходящее.
- Ларри, она в сознании? - спросил Мартин. - Я вообще-то не некрофил. Хочется, знаете ли, с живой, а не с трупом.
- Ну... мы ее несколько замучили. Впрочем, есть один безотказный метод, - врач достал из кармана активатор и дотронулся им до клиторного колечка. - Сейчас мягкие пульсарки в режиме полужестких минутку проработают. Этого достаточно. Кэрол застонала и открыла глаза. Она вновь почувствовала, как откуда-то снизу ее начинают пронизывать резкие, острые, но столь приятные удары, как в паху разгорается пожар, который надо быстрее загасить, иначе он сожжет ее всю. Загасить чем угодно, но быстрее, быстрее! Она обвела взглядом столпившихся вокруг нее людей, все еще не узнавая их, лишь понимая, что это мужчины. Она не ощущала себя человеком, не было осознания обстановки, своего положения, никаких мыслей, кроме одной: "Я хочу! Я ужасно хочу, изнемогаю!". Она воспринимала всю себя лишь как огромную разверстую вагину, настойчиво требующую насыщения во что бы то ни стало. Пальцами она еще шире развела половые губы, и без того растянутые цепочками, шире расставила ноги, задвигала тазом, а изо рта вырвался какой-то чувственный призыв, призыв чисто животный, нетерпеливый призыв самкой всех самцов в округе: - Ну-у-у!!!
Видя, что мужчины начали расстегивать брюки, к столу по одной подтянулись и женщины, тоже несколько возбудившиеся. Воспользовавшись суматохой, первым во влагалище рабыни вошел Дэвид, но, сделав лишь несколько движений, с неудовольствием сморщился:
- Противно хлюпает. И широко, как в бездонной бочке. - Еще бы, - сразу отозвалась его жена, без особого стеснения, лишь слегка отвернувшись, потиравшая себе промежность, - после того, что вы тут с ней творили - неудивительно. Ты, дорогой, видно не ту дырку выбрал. Мало дома тренируешься, кобелина. Да в одиночку поторопился. На бок ее переверните. Тогда все использовать сможете. Сразу. После того, как Мартин пристроился в анальном отверстии, сузив этим влагалище, Дэвид довольно засопел. Ларри воспользовался ртом женщины, трогая ее груди. Рядом встала
его жена и, поглядывая на действия мужа, утешающе гладила щеки Кэрол. Затем мужчины поменялись местами. Затем еще и еще...
Нормальные оргазмы от мужчин подействовали на рабыню благотворно. После третьего-четвертого она уже пришла в себя и даже сумела вымолвить традиционные слова благодарности, которые обязана говорить рабыня овладевшему ей мужчине. А потом, после окрика Памелы, даже нашла в себе силы слезть со стола, встать на колени и вылизать опорожнившиеся члены.
За этим занятием ее и настиг негодующий голос жены Дэвида: - Памела, а что, ваша Хрюшка меня не собирается благодарить? - За что? - хозяйка удивленно подняла брови.
- Как это? Я для ее похоти своего мужа ей дала, спермы его не пожалела. - Вы правы, - улыбнулась Памела. - Хрюшка, живо! - Спасибо, госпожа, - Кэрол, все еще стоя на коленях, низко поклонилась мулатке. - Нет, простым "спасибо" не отделаешься. Ползи ко мне! Ноги лизать будешь, у меня все рабыни дома так благодарят. Понятно?
- Да, госпожа.
Ноги ощутимо пахли потом, опрелостью, лишь слегка заглушенной каким-то вонючим дезодорантом, а между пальцами к светлым участкам кожи прилипли черные комочки грязи. Языком рабыня должна была забираться между пальцами, прочищать там, а потом вытирать влажную ступню о грудь. Было настолько противно, что ее чуть не стошнило... Но лишь только Кэрол, натянув на вылизанные ноги чулки и обув их в модельные туфли, облегченно выпрямилась, ее вновь, в который раз за этот вечер настиг голос Памелы: - Марш мыться, Хрюшка! Посмотри на себя, как изгваздалась! И чулки опять порвала. Плетки принеси. Сейчас трепка будет. Все вместе тебя обработаем. Может, хоть после этого сообразишь, как вести себя надо.
- Да, госпожа. Спасибо.
Потом Кэрол опять выпороли. Потом она отлеживалась. Но утром, когда гости разошлись, женщина, изнемогая от желания, от ощущения работающих пульсарок, вновь должна была заняться всеми своими делами по дому...
Глава 9. Happy birthday to you!
…Сейчас, сидя в этой предпродажной клетке-недомерке, даже смешно вспоминать, как она мучилась тогда от мягких пульсарок... От мягких, надо же! Сейчас у нее жесткие, еще прошлые хозяева их вместо полужестких поставили, и то уже не слишком действуют, тело-то привыкает... А тогда... Малейшее движение головой, двигалась цепочка, туго натянутая между левой ноздрей и клиторным колечком. Пульсарки тогда сразу оживали, посылая в тело свои острые искорки. Все время ходила мокрая, изнывала желанием. Все дилдо с вибраторами Памела спрятала, руки на ночь к кровати привязывала, а если днем кто увидит, как она себя удовлетворить пытается - порка, да не обычной плеткой, а кнутом со свинцовыми вкладками. Если Кэрол в туалет шла, то дверь нараспашку надо было... Предупреждены все были, чтоб за ней следить, даже Мик-Ник. Самое позорное было, как это предупреждение делалось. Вся семья вместе собралась, а Кэрол сама должна была детишкам объяснять, что она шлюха, которая ищет, с кем бы потрахаться. Потом показывать шестилеткам Мику-Нику, как шлюхи себя удовлетворяют, и просить, если такое заметят, сразу маме жаловаться. Дик с Хеленой чуть со смеху не подавились... Но ведь она действительно стала такой шлюхой. От Леона она уже давно отступилась, слишком он жену боялся. После того, как в нее кольца вставили, Дика соблазнить только один раз удалось, да и то... пару раз в ней дернулся, сказал "Противно ты хлюпаешь" и в рот кончил. Больше ни разу не получилось - чуть он решит, что рабыня к нему пристает - сразу ругань и пощечины. Лесбос, правда, тогда еще перепадал иногда, чаще Хелену лизала, реже - Памелу в спальне к сексу с мужем готовила... Хотя... с настоящими мужчинами тоже три раза было - однажды Мартин по старой памяти ее взял, дважды - Дэвид. Это уже просто праздники были, хоть после Дэвид за одну ногу к потолку ее привязал и кнутом выпорол - ни за что, просто так... Только один раз она от души огонь в паху притушила - на день рождения старших детей. Хоть и с позором, но притушила. Зато потом так резко вниз покатилась...
Вот-вот Хелене и Дику должно было исполниться 13 лет. Подготовка к семейному празднику началась задолго. Были закуплены подарки, а Памела как-то хитро прищуривалась, глядя на Кэрол, почему - рабыня тогда еще не понимала. Дети долго обсуждали список гостей, в основном друзья из школы - брат с сестрой вместе учились, этот список Дик с Хеленой сами составляли, ссорились из-за него - некоторых подруг Хелены Дик на дух не переваривал, и наоборот, конечно… Но, так или иначе, человек пятнадцать набралось. Хоть семья и стала более обеспеченной, с 9-го уже на 8-й регистр перешла, но школу для Дика и Хелены решили не менять, все-таки почти все друзья у них оттуда, да и детям приятно было себя чувствовать одними из самых богатых в классе. Особых изысков Кэрол не велено было готовить. "Нечего на этих дармоедов деньги переводить", - сказала Памела. В гостиной развернули широкий стол - все за ним должны были уместиться, мебель по сторонам раздвинули, кушетку ширмой загородили, чтоб в глаза не бросалась. Середину стола при сервировке хозяйка приказала пустой оставить, не ставить туда ничего. При этом еще на рабыню покосилась, усмехнулась недобро. Пришли все приглашенные, ни один не отказался. Главным образом из-за рабыни, больше-то ни у кого в семье их не было, не те доходы. На улице все рабынь видели, конечно, а вот дома... Посмотреть ребятам очень хотелось, как это - совершенно бесправная женщина, с которой можно делать всё, что угодно. Неужели, думали мальчишки, действительно всё? Неужели даже удастся взглянуть на нее совсем-совсем голую, совсем-совсем без ничего? Дик, понятно, хвастался своими успехами, да не очень ему верили. Девочкам, подругам Хелены тоже было любопытно, сердечко даже немного замирало, ведь можно было представить, что рабыня - ты, и это с тобой можно так обращаться... Только вот как это "так"? Что на самом деле можно с рабыней делать?.. Кэрол в своей комнате слышала шум голосов, и ее сердце тоже замирало. Она понимала, что наверняка станет участницей праздника - недаром хозяйка велела ей привести себя в порядок, подмыться, причесаться и подкраситься во всех местах... Часа через два, когда гости утолили первый голод, Кэрол услышала сигнал Памелы. Хозяйка ждала ее в коридоре около гостиной:
- Медленней не могла, Хрюшка? Давно не пороли? Заходи, - она раздвинула дверь. Рабыня замерла, ведь сейчас она покажется в таком виде перед детьми! Она вспомнила, как выглядела раньше, до цепочек. Уже тогда вид был не просто неприличный, а вызывающе-похабный. Совершенно прозрачная полураспахнутая транспарентиновая блузка, из которой вываливались груди. Блузка заканчивалась выше ничем не прикрытого лобка, а где-то в футе под блузкой начинались чулки. Между блузкой и чулками - только голое тело. Но такой вид был раньше, и тогда она даже не могла предполагать, что можно выглядеть еще более неприлично. Оказывается, можно... Раньше-то хоть волосы в паху гениталии хоть немного прикрывали, только серединка щели просвечивалось. Сама же вагина закрыта была, как у обычных женщин. А теперь все поддернуто колечками, соединенные с сосками половые губы нараспашку, а цепочка, ведущая к носу, так клитор натягивает, что он вообще кверху задран. Как ни сутулься, все равно голову хоть иногда приподнимать приходится, клитор тогда на полдюйма наружу из венчика вылезает. Да еще эти непрерывные подергивания пульсарок, это непрерывное жжение в паху, эта непрерывная жажда совокупления. Ей казалось, что эту жажду тоже все видят по поволоке в глазах, по напрягшимся соскам, по истекающему влагалищу - и это внутреннее состояние, ощущаемое на самом деле лишь ею самое, было куда позорней распахнутого тела...
Опустив голову, Кэрол вошла. За столом сидели не ничего еще не понимающие маленькие детишки, вроде Мика-Ника, и не давно уже привычные к наготе рабыни и насмотревшиеся на нее Хелена и Дик, которых Кэрол давно уже не стеснялась. Это были темнокожие тринадцатилетние подростки, мальчики и девочки, с жадным любопытством уставившиеся на вошедших. Стоять перед ними рабыне было безумно стыдно, но было и нечто возбуждающее в том, что она, взрослая женщина, вот так, нараспашку голая, нет, хуже, чем голая - распахнутая, стоит перед детьми, напряженно разглядывающими все ее потаенные места, столь откровенно выставленные наружу. Кэрол показалось даже, что пульсарки, почувствовав это ее нарастающее возбуждение, забились еще сильней, и каждый их укол барабанным ударом отзывался под животом, в груди, в голове... - Дети, это наша рабыня, - сказала Памела. - Сейчас она представится вам. Как тебя зовут, корова?
- Хрюшка, госпожа, - тихо, почти шепотом ответила Кэрол, почувствовав приближение нового унижения.
- Не мне, а им. Я и так знаю. И громче!
- Меня зовут Хрюшка, дамы и господа, - Кэрол заставила себя поднять глаза на гостей. Голова из-за этого слегка приподнялась, цепочка, соединяющая левую ноздрю с клиторным колечком, натянулась, а сам клитор еще дальше выполз наружу. Почувствовав это движение и вызванное им учащенное биение пульсарок, начавших сильнее ее возбуждать, женщина густо покраснела, от стыда прикусив губу. - Дети, Хрюшка с сегодняшнего дня - подарок Дику и Хелене. Ваши друзья стали большими. Раньше я кое-что запрещала им делать с рабыней, особенно Дику, хоть ему очень хотелось. Маленьким это вредно для здоровья. Ты понимаешь меня, мой мальчик? - Да, мама, - услышав ответ брата, Хелена тихо хихикнула, уж кто-кто, а она прекрасно знала, сколь систематически они вдвоем нарушали этот запрет. - Так вот, - продолжала Памела, обращаясь к своим детям, - сейчас вы уже большие стали, так что Дику даже полезно будет поближе с Хрюшкой познакомиться, - она повернулась к Кэрол. - Теперь он твой главный мастер будет, понятно, корова? - Да, госпожа.
Дик в это время лихорадочно думал, как бы перевести разговор со столь щекотливой темы - вот-вот мать могла обратить внимание на Хелену, с трудом удерживающую смех, и поинтересоваться у нее, чем он вызван. Сама-то сестра вряд ли расколется, но ведь ее подруги наверняка в курсе, а среди них такие ябеды есть… Наконец, его осенила блестящая мысль:
- Мама, а почему она одетая пришла? Разве так можно представляться гостям? Даже сисек не видно.
- Да, это непорядок, конечно, - усмехнулась мать, решив, что он просто хочет прилюдно выпороть рабыню. - Но она теперь твоя, тебе решать, что в таких случаях делать надо. Справишься без меня, надеюсь?
Она вышла, и мальчик заметно расслабился. Он с облегчением вздохнул и повернулся к Кэрол:
- Ты всё поняла, Хрюшка?
- Да, мастер. Я очень виновата перед вами, что не разделась, - она расстегнула единственную пуговицу и обеими руками широко распахнула блузку. - Ведь на мне так много одежды. И вы никогда меня голой не видели. Можете посмотреть. Интересно? Много нашли нового?
Хелена засмеялась, она не ожидала, что рабыня, с виду давно уже покорная и послушная, еще не разучилась показывать зубки. Гости притихли. Они, конечно, сообразили, что тут происходит какое-то выяснение отношений, но всем им, особенно мальчишкам, было не до того. Многие парни впервые в жизни видели голую женщину, а уж вот такую - с кольцами в сосках, половых губах и клиторе, с цепочками, все это соединяющими и растягивающими, с таинственным женским органом, раскрытым так, что взору открылись все его складочки и розовые глубины, - не видели никогда. Девочки, наоборот, немного застеснялись - хоть и рабыня, и белокожая, но все-таки женщина, вроде их самих, а мальчишки так внаглую ее разглядывают. Дик сначала недоуменно вскинул брови, потом, когда до него дошел смысл произнесенного рабыней, рассердился: - Дура, ты сама-то поняла, что сейчас сказала?
- Да, мастер, поняла. Только почему дура? Я старше вас… и умнее тоже. Кэрол, естественно, осознавала, что эти слова не сойдут ей с рук, но Памела ушла, а мальчишку она не очень боялась. Ну, что он может с ней сделать? Выпороть? Так это не впервой, тем более, он это сделает куда слабее, чем взрослые мужчины - тот же Мартин или Дэвид - силенок не хватит. Трахнуть? Ну, так это последнее время недостижимая мечта. Опозорит при гостях? Так уж куда больше… Но где-то в уголке подсознания маячила страшная в своем позоре мысль: не потому ли она вдруг стала такой смелой, что, специально раззадоривая мальчишку, сама напрашивается и на порку, и на унижения, что в действительности ей этого хочется, что она стала именно такой, переродилась в совершенно новую женщину, нет, не женщину - в рабыню, жаждущую новых жестоких испытаний.
Услышав ответ Кэрол, захихикала не только Хелена, заулыбались и остальные дети, поняв всю комичность ситуации - господин не может справиться с рабыней. Дик побагровел: - Ну, держись, корова! Кнут сюда! На коленях ползи прощения просить! И проси воспитать тебя - научить разговаривать правильно. Не меня - их, - он показал на гостей. До этого момента страха Кэрол не испытывала, была лишь решимость, наконец, поставить на место этого зазнавшегося мальчишку. Но сейчас, когда от нее потребовалось что-то делать, что-то говорить, унижаться, поток ее мыслей резко повернул. Она уже не помышляла о сопротивлении - женщина осознала, что стоит нагая с задравшимися половыми губами перед кучей тринадцатилетних подростков. И что подростков интересует именно эта ее нагота - голые груди, выставленные напоказ гениталии, колечки, цепочки. Ей стало нестерпимо стыдно, захотелось куда-то убежать, как-то это прекратить. Где-то на краю сознания скороговоркой промелькнуло: "дочери надо учиться, дочери…", но сосредоточиться на своей молитве, отрешившись от окружающего - много раз спасавший прием - она не могла себе позволить, ведь сейчас от нее потребовались какие-то действия… К тому же она чувствовала, как все тело вновь начинает обволакивать идущий от низа живота жар, как все сильнее отзываются удары пульсарок, и уже ей захотелось этого унижения…
Женщина, не глядя, сорвала со стены охапку висевших в углу комнаты кнутов и плетей, покорно встала на колени, доползла до стола и поклонилась детям: - Прошу вас, воспитайте меня.
Гости ошеломленно замерли - перед ними на коленях стояла красивая взрослая женщина, по возрасту старше большинства их матерей. Стояла обнаженная, с большими налитыми грудями, чуть провисающими к полу, с проколотыми сосками, с цепочками, уходящими от сосков в междуножье, и искренне, от души просила выпороть ее за непослушание. Дик довольно усмехнулся: проняло все-таки его Хрюшку! Он выдвинул в центр комнаты стул, поставил Кэрол коленями на сиденье, перегнул ее через спинку, раздвинул ей ноги и приглашающе махнул одноклассникам:
- Ну, кто самый усердный воспитатель? Кто размяться на заднице нашей коровы хочет? Сердца у ребят учащенно забились, но сами они испуганно сжались. С одной стороны, конечно, было интересно ни за что, просто так безнаказанно отлупить добровольно подставившуюся рабыню. Но с другой стороны вот так, запросто подойти к взрослой женщине, вблизи посмотреть на выпятившиеся в их сторону голые ягодицы, под которыми проглядывало розовое нутро, окаймленное темными курчавыми волосами… быть может, даже дотронуться до ее тела… это было как-то страшновато…
Кэрол тоже замерла. Ей было отчаянно стыдно того, в какой позе она стоит перед детьми. Из-за того, что цепочки еще сильнее растянули губы, промежность сильнее обдувалась прохладным ветерком работающего кондиционера, ей казалось, что из-за стола видно куда больше, чем на самом деле, что все ее места, которые когда-то, в незапамятном прошлом, были тайными, сейчас раскрыты настежь, вывернуты наизнанку… К тому же цепочка, соединяющая ноздрю с клитором, натянулась куда туже, и еще жарче задергались пульсарки, посылая в тело женщины горячие волны наслаждения. Ей захотелось распахнуться перед подростками еще больше, захотелось, чтобы они видели ее всю. И тут… еще одно чувственное подергивание в клиторе - женщина застонала… - Никто не хочет? Ну, тогда я начну, - Дик размахнулся своей любимой плеткой. - Это тебе за то, что одетая пришла. А это за то, что очень умная, - на ягодицах рабыни начали набухать новые красные полосы, перекрывающие старые, уже посиневшие. - А вот это, - Дик нанес удар по промежности, Кэрол дернулась, - уже по твоей просьбе. Мальчик обернулся к гостям:
- Появились смелые? - два паренька, преодолев собственную нерешительность и переглянувшись, поднялись со стульев. Одному Дик передал свою плетку, другому - кнут. - Давайте! Ей наверняка понравится!
Довольный именинник сел рядом с сестрой и стал с удовольствием смотреть, как его приятели принялись за порку. Их примеру последовало еще несколько человек, и вскоре удары посыпались на Кэрол со всех сторон. Даже две приглашенные девочки не выдержали искушения и, взяв плетки, заняли "лучшие" места около ягодиц женщины. Те, кто уже не смог встать по бокам рабыни, пристроились спереди, перед ее головой. Попробовали было бить по плечам и верху спины, но после пары неудачных попыток бросили это занятие - слишком много ударов сыпалось на Кэрол со всех сторон, плетки переплетались, дети мешали друг другу. Тогда подростки, стоявшие спереди, придумали себе занятие поинтересней - они стали мять груди женщины, подергивать за цепочки, идущие от сосков к половым губам. Соски оттягивались вниз, рабыня постанывала и от этого, и от ударов. Мальчики же радостно посмеивались. Они впервые трогали женские груди, тем более, не девчачьи, а большие, полные, напряженные груди нисколько не сопротивляющейся этому взрослой женщины. Дети раскраснелись, праздник удавался на славу...
В это время Хелена с ехидцей посмотрела на брата: - Я так поняла, что мама, подарив нам Хрюшку, разрешила тебе теперь делать с ней кое-что, раньше запрещенное. Так?
- Ну и что? - Дик начал догадываться, куда клонит вредная девчонка. - Пороть-то и раньше можно было вдосталь. Вот как женщину использовать нельзя было, ты маленьким считался. А с сегодняшнего дня уже большой. Неужели попробовать не хочешь? Или не знаешь, куда что вставлять нужно? - Хелена откровенно наслаждалась замешательством брата. Если бы не было посторонних, Дику ничего не стоило бы разрешить ситуацию, ведь Кэрол ему давно надоела. Но вмешались парни, которые к этому времени несколько пресытились однообразностью порки: - И вправду, Дик. Сделай ее!
- Вставь шершавого!
- Оттрахай свой подарочек!
Видя нерешительность Дика, его стали поддразнивать и девочки: - Ему слабо.
- Он не справится.
- Именинник на самом деле ребенок, у него еще не стоит. Дик больно ущипнул Хелену за бок и, наклонившись к ее уху, прошептал: - Вредина, ты у меня еще попомнишь, - а потом громко произнес: - Самое сладенькое я напоследок откладывал, хотел сначала вам приятное сделать. Так что с удовольствием, конечно. Давно мечтал, - и еще раз больно, с вывертом ущипнул сестру.
Хелена дернулась и отодвинулась от брата:
- Хрюшка, поблагодари всех за воспитание и попроси своего нового хозяина, чтоб взял тебя.
У Кэрол радостно замерло сердце: неужели, наконец, свершится то, о чем она так мечтала; неужели, наконец, утолится раздирающее ее жгучее желание? Она соскочила со стула на пол, упала на колени и низко поклонилась детям:
- Спасибо за учебу. Вы меня хорошо воспитывали, - она потянулась целовать избивавшие ее руки, но подростки испуганно отшатнулись, они не поняли, как можно добровольно благодарить за порку. Женщина на коленях подползла к Дику: - Мастер, к вашим услугам. Обладайте мной, - эти слова Кэрол произнесла искренне, от души, и тут же где-то мелькнула мысль о том, что из нормальной женщины она превратилась в какое-то похотливое чудовище: "Но ведь это все ради дочери, ведь дочери надо учиться…" и тут же оборвала себя: нет, дочь тут не причем, это она сама такой стала, это ее собственное тело стало таким ненасытным, это не жертва ради дочери, а своя бесстыжесть…
Дик встал:
- Ползи за ширму, корова. Не буду же я тебя при всех. Быстрее пошевеливайся, - он пошел вслед за ней, подгоняя ударами ботинка и стараясь попасть носком в разгоряченное лоно. Кэрол морщилась от чувствительных ударов, но внутри у нее все пело от радости. Вот, сейчас… Вот, еще минутка-другая, и она почувствует, как в ее нутро вонзается настоящая горячая мужская плоть. Лишь только они скрылись за ширмой, она, не поднимаясь с колен, обернулась к Дику:
- Мастер, возьмите меня. Я ваша. Я принадлежу вам, - и, с обожанием глядя на паренька, обеими руками потянулась к его ширинке.
- Погоди, дура, - прошипел Дик и отпихнул ее коленом. Он все еще надеялся избежать опостылевшего секса с этой надоедливой бабой, вечно пристающей к нему, изобразить какие-то звуки, стоны, хрипы. "Тогда все довольны останутся, эта зараза Хелена тоже", - думал он. Но тут он услышал какие-то шорохи и заметил тень, мелькнувшую за ширмой. "Девчонки, небось, подглядывать полезли. Наверняка моя милая сестренка расстаралась. Да… Ничего не поделаешь, придется".
- Ладно, Хрюшка, доставай, - милостиво разрешил он женщине, стоящей перед ним на коленях, - только полижи сначала.
- Да, мой господин. К вашим услугам, мастер. Спасибо вам за любезность, - рабыня стала водить по члену языком, а потом засасывать его так глубоко, как только смогла. - Ладно, хватит. Ложись, - он толкнул ее на кушетку. - На спину. Ноги вверх и в раскоряку. Руками держи, чтоб пошире. Поживее, корова безмозглая, - Дик скинул брюки с трусами и улегся на Кэрол, уперев локоть ей в горло. - Сама засунь, не я же должен твою дырку мокрую нащупывать. - За ширмой послышались сдавленные смешки. Особого удовольствия секс с рабыней Дику не доставил, Кэрол же была на седьмом небе. Она извивалась под мальчиком, изо всех сил двигалась ему навстречу, обхватив его ягодицы ногами и руками, вжимала в себя, терлась грудями. Наконец, ее настиг долгожданный оргазм, потом еще один. Женщина пыталась взять от вожделенного соития всё, но кончить третий раз она уже не успела, Дик неожиданно излился в нее, ни малейшим звуком или движением не предупредив об этом. И сразу же вскочил с кушетки: - Ну? Долго мне ждать?
- Спасибо за ваш труд, мастер, - Кэрол, подавив продолжающие сотрясать ее конвульсии, упала перед ним на колени и принялась вылизывать все еще не опавший член, из которого сочилась сперма.
- Хватит. Обрадовалась, Хрюшка, - брезгливо сморщился Дик. - Одевай меня, - он кивнул на лежавшие брюки, - и пошли к гостям, корова ненасытная. Дети с жадной пытливостью уставились на Дика, выходящего из-за ширмы, и ползущую вслед за ним рабыню. "Успели отбежать, любопытные дуры", - подумал он, а сестра, скорчив гримаску, поинтересовалась:
- Ну как, успешно?
- Вполне.
- Проверить надо бы, - Дик недоуменно вскинул брови, а Хелена продолжила, - Хрюшка, он кончил в тебя?
- Да, госпожа. Спасибо вам, госпожа.
- Тогда вставай на ноги и показывай. Всем. А то у некоторых сомнения возникли насчет братика. Что он еще маленький, и у него не получится, - она хихикнула и добавила, - он ведь тебя в первый раз поимел, девственник был, можно сказать. Девочки за столом, большинство из которых было знакомо с истинным положением вещей, прыснули, а Дик с трудом сдержался, чтобы не дать Хелене затрещину, но решил отыграться на рабыне, еще немного подергивающейся после оргазмов: - Что еле плетешься, корова! Марш к господам! - он с размаху влепил женщине пару пощечин…
Кэрол прошла уже через многие унижения, но такого ей еще не приходилось. По приказу Хелены она, взрослая женщина, должна была, преодолевая стыд, подходить к каждому из сидевших за столом подростков и демонстрировать капельки спермы, оставленные Диком в ее влагалище. Ей приходилось, широко раздвинув ноги, поднимать вверх половые губы, задирать ногу, ставя ее на спинку стула, поворачиваться спиной, нагибаться и руками разводить ягодицы. Мальчишки с разгоревшимися глазами рассматривали все ее места, когда-то считавшиеся тайными и укромными, засовывали туда пальцы, щипали за губы и клитор, взвешивали на руке груди, больно дергали за цепочки, заставляя принимать все новые и новые позы и благодарить за осмотр. Но больше всего доставалось рабыне от девочек, уже первая оказалась куда более жестокой, нежели кто-либо из парней. Она потребовала, чтобы Кэрол встала перед ней на колени, облизала ей туфельку и попросила побить по щекам за развратность. Пощечины девочка ей давала с размахом, торжествующе оглядываясь по сторонам. Потом рабыня получила приказ встать и самой поддернуть вверх все три цепочки.
- Сильнее, еще сильнее, - приказывала девочка, - выше! Мне плохо видно. Большие губы раздвинулись и вытянулись, клитор выполз чуть не на дюйм, проколы чуть надорвались и из них показались капельки крови.
- Так и стой, - сказала девчонка, двумя пальцами больно сжала клитор и дернула за него. - Какой носик у тебя безобразно большой. Почти как у мальчишек, - она засмеялась. Кэрол же было вовсе не до смеха. Помимо боли она испытывала и иные чувства - от всех этих движений пульсарки резко задергались, и под животом вновь начало нарастать жгучее неутоленное желание, будто бы только что и не было секса с Диком. Женщина застонала. Не столько от унижения, боли или возбуждения, сколько от стыда за свое тело, вновь ее подводящее. А девочка, это было заметно, испытывала истинное наслаждение властью над покорной женщиной.
- Хрюшка, покажи-ка, куда тебя Дик имел, - сказала она. - Вот сюда, госпожа, - Кэрол, продолжая натягивать цепочки, указала свободным пальцем на распахнутое влагалище.
- Ну, а где следы?
- По ноге катятся, госпожа.
- А внутри где?
- Мне отсюда не видно, госпожа, - Кэрол уже чуть не плакала. - Понятно, что не видно, дура. Мне покажи. На пол ляг, и ноги вверх растопырь. Рабыня повиновалась. К девочке присоединилась сидевшая рядом подруга, и, почти столкнувшись лбами, они вдвоем, смеясь, нагнулись над Кэрол, а потом дружно плюнули в разверстое отверстие. Женщина от унижения замерла. - Всё, Хрюшка, можешь вставать. Только вот как Дик это делал? Покажи. Мы же не видели, - продолжала издеваться девочка.
- Что показать, госпожа? - не поняла женщина.
- Вот, считай, что это Дик, - коротко хихикнув, девочка протянула рабыне вилку. - Покажи, как он тебя имел.
Кэрол, по-прежнему стоя перед гостьей, безропотно засунула в себя черенок вилки и начала двигать им. От этого возбуждение усилилось стократ, тело женщины стало непроизвольно подергиваться, а по вилке покатились капельки сока. Девочка засмеялась: - Ты что дрыгаешься? Дика мало оказалось? Еще хочешь? - Кэрол, прикрыв глаза, молчала. Она пыталась подавить нарастающее жжение, но не могла заставить себя остановить собственную руку, безостановочно вдвигающую и выдвигающую черенок вилки во влагалище, водящую этим черенком по стенкам в поисках самых чувствительных точек… Она в который уже раз попыталась отвлечься, переключить мысли на свое извечное "Дочери надо…", но опять ничего не получалось, нутряной зуд под животом подавлял всё…
- Что молчишь, Хрюшка? Отвечай на вопрос! Дика мало? Хочешь еще? - девочка влепила Кэрол пощечину.
- Да, госпожа… Вы правы… Если… можно… Еще… хочу… - пытаясь преодолеть стыд, выдавила из себя женщина.
- Громче! Не слышу!
- Да, госпожа, хочу, - в голос произнесла Кэрол.
- Мальчики, вы все слышали? Кто хочет заняться? Если, конечно, хозяева возражать не будут, - она кинула взгляд на Хелену и Дика. Дик кивнул, а Хелена вызывающе улыбнулась:
- Только не там, - она показала на ширму, - а тут, при всех. Есть смелые? Мальчишки же изнемогали. Еще бы! Голая взрослая женщина с цепочками, прикрепленными к самым интимным местам и раскрывающими все складочки ее розового нутра. Женщина, безропотно позволяющая пороть себя и покорно демонстрирующая всем желающим самые сокровенные части тела. Это зрелище уже давно завело парнишек. Они ерзали на стульях, прикрывая свои вздувшиеся ширинки, закусывали губы и даже старались не моргать, чтобы, не дай бог, что-нибудь не пропустить. Большинство из них еще никогда не пробовали женщин, если, конечно, не считать редкое ощупывание притиснутых в угол знакомых девчонок. Однако сейчас ведь было совсем другое, настоящее! Мальчики давно уже мечтали об этом, только одноклассниц стеснялись, да и перед хозяевами неудобно было... Мелькала у некоторых мысль Дика попросить, но тоже как-то не складывалось. Были бы они одни, без одноклассниц - другое дело, а так… А тут девочки сами им предложили, разве можно было отказаться? И еще. Эта женщина только что сказала, сама сказала, что хочет им всем отдаться. Сама сказала! Конечно, желания рабыни ничего не значат, но все же… Взрослая женщина сама хочет, чтобы мальчишки ее отметелили!
Кэрол разложили на краю стола, задрали ей ноги, она сама прихватила их под коленками, мальчишки столпились вокруг. Стоявшие сбоку потянули цепочки в стороны, большие половые губы развернулись еще шире, из венчика малых еще дальше выполз подергивающийся от пульсарок клитор. Перед мальчиками еще глубже раскрылось истекающее соком влагалище, еще четче обрисовался коричневый сморщенный кружочек ануса…
Парням, конечно, было все-таки неудобно перед девочками, надо же прилюдно брюки расстегивать, член вынимать. Поэтому они окружили рабыню тесным кружком, быстренько разыграли на пальцах очередность, и счастливый победитель, пыхтя от радости, вонзился в покорную женщину.
- Нет, мальчики, так нечестно, - громко объявила Хелена, втискиваясь в строй ребят, - вы на нее насмотрелись да натрогались, а мы? Нам тоже интересно, как вы это делаете. И чем. Правда, девочки? Так что если вправду хотите с Хрюшкой заняться, показать свое хозяйство придется. Вот как сделаем. Каждая из нас себе парня выбирает, и, как его очередь, то он всем показывает, что в Хрюшку запихивать собирается. А пара его, если захочет, конечно, это дело туда и заправляет. Правильно, подружки? Девочки, по-прежнему сидевшие за столом, толком ничего особо интересного еще не видели. Ну, голова рабыни наблюдалась, возвышавшиеся над ней ноги, плечи, верхняя часть груди. И еще - шевелящаяся куча мальчишек, загородивших собой самое любопытное. А девчонки уже давно заметно возбудились, они учащенно дышали, к ушам и щекам прилила кровь. Было, конечно, немного боязно самим подойти к парням, занимавшимся с рабыней самым сокровенным, посмотреть на их члены и даже, может быть, потрогать их, взять в руки. Но, с другой стороны, любопытно-то как! Тем более, Хелена уже подала пример. Так что по одной, стайками по двое-трое девочки стали подтягиваться и разбирать между собой мальчишек. Первый еще немного стеснялся при всех расстегивать брюки, но потом парнишек охватило ощущение какой-то бесшабашной лихости и вседозволенности. Возбуждала уже не только распростертая рабыня или приятель, с пыхтением налезающий на нее, но и то, что на твой член, закусив губки, смотрят одноклассницы, ощущение нежных пальчиков, трогающих его и старательно приставляющих к ждущему отверстию. Чувствовалось, как от этого член наливался кровью, твердел, становился больше и толще. Кэрол же, давно истосковавшаяся по мужской ласке, была поистине счастлива. Уже не имело значения, что это лишь мальчишки, что их органы куда меньше, чем истекающее соком влагалище, что из-за этого у нее нет ощущения наполненности, а лишь легкое щекотание стенок, что только что они издевались над ней, пороли… Забылась и дочь, и стыд перед разглядывающими и трогающими ее детьми. Осталось лишь вожделенное чувство того, что ее, наконец, берет мужчина… и не один, много! И то, что каждый из них непременно обильно орошает ее горящие внутренности. Женщина обхватывала мальчишек руками, пытаясь вдвинуть в себя возможно глубже, билась в непрерывных оргазмах, дергалась, кричала, стонала. Самые нетерпеливые парни пристроились к ее рту, дергая за цепочки, потом все пошли по второму кругу, по третьему… Когда последний из них оторвался от женщины, та уже лежала без сил, только тихонько поскуливала. Но рабыне предстояла новая работа - Хелена нашептала подружкам, что Хрюшка обучена удовлетворять не только мужчин. Рабыню скинули со стола, и она под общие смешки на коленях поползла за ширму, оставляя за собой на полу разводы спермы, скатывающейся по широко раздвинутым ногам. Испытание с девочками оказалось посуровее, Кэрол от усталости с трудом могла поднять голову, а уж двигать языком, вылизывая вагины, посасывать клиторы… Да к тому же не все девчонки отличались чистоплотностью, а у двух были обильные месячные, но разве это имело какое-то значение? Не стыдится же им перед рабыней…
Девчата, смущенно и одновременно вызывающе посмеиваясь, выпархивали из-за ширмы к своим кавалерам, внимательно прислушивающимся к звукам, доносящимся из "девичника". Подсмотреть мальчишкам не давали, девчонки стояли стеной. Прошло около часа… Наконец, все подростки получили желаемое. Девочки кинули Кэрол мокрое полотенце, велели наскоро привести себя в порядок и подползать к столу. На нем в середине все еще оставалось свободное место, которое при сервировке Памела приказала оставить пустым, не ставить туда ничего. Еще тогда рабыня догадывалась, для чего, вернее, для кого оно предназначено. А что до сих пор не использовалось - так ведь и вечер еще не закончился… Но сама туда забраться Кэрол уже не могла, обессилела окончательно. Мальчишки помогли: уложили женщину на спину, руки ей за голову завели, ноги раздвинули. А уж девочки посуду на нее поставили - лоханки с салатами, несколько блюд с полуостывшим горячим, под конец даже бутылки недопитые примостили, широкодонные, конечно.
Рабыне было велено не шевелиться, смирно лежать, без движений. Это выполнить было несложно. Она совершенно ослабла, да и никакого желания после стольких оргазмов не испытывала. Даже пульсарки, по-прежнему продолжавшие немного подергивать клитор, воспринимались расслабленным телом лишь легкой щекоткой. Кэрол лежала в полной прострации, отрешившись от шумевших вокруг подростков, от их прикосновений к обнаженной коже, их хохота, от холода стоявшей на ней посуды. Она полностью погрузилась в свои мысли о том, что "Дочери надо учиться, дочери надо учиться…", о том, что всё, только что произошедшее, вовсе не ее желание, и даже не желание ее тела, нет, это только жертва, принесенная ради дочери, ради ее благополучия, ради ее будущего…
Вся компания вокруг уселась, за стол. Распоясались дети - о смущении друг перед другом и мысли ни у кого не возникло, особенно у мальчиков. Некоторые даже нарочно не заправили в брюки свое хозяйство и сидели, вальяжно откинувшись назад и на глазах у соседок покачивая члены пальцами. Сами же соседки, еще полные ощущений языка рабыни у себя между ног, с улыбкой поглядывали на распахнутые ширинки парней, а некоторые, самые смелые, протягивали туда и свою руку. Но все это нисколько не помешало гостям вновь наброситься на еду, ведь сил-то сколько было потеряно, так что аппетит разыгрался! Подростки бесцеремонно снимали и ставили на Кэрол посуду, бутылки, лапали ее, щипали, дергали за цепочки, за соски, за волосы на лобке, двое даже засунули пальцы в раскрытое влагалище и пошевелили ими там - женщина не реагировала. В конце концов, кто-то не выдержал и спросил у хозяев: - Не подохла ли ваша Хрюшка? Может оживить ее как? - Есть один способ, - улыбнулась Хелена, - подождите минуточку. Именинница вышла из зала, но вскоре возвратилась, неся в руках громадный двурогий вибратор.
- Если эту штуку в нее засунуть, живо оживет! Заодно всем покажет, как кончать умеет. Интересно на механический оргазм посмотреть? - мальчишки дружно закричали "да, давай!", девочки тоже одобрительно зашушукали. Хелене освободили место около ног рабыни, и под довольные смешки гостей девочка, окунув прибор в жирную подливку, одним резким движением глубоко всадила его в оба отверстия Кэрол. Та издала что-то вроде приглушенного мычания, но не пошевелилась, глаза ее остались закрыты. Тогда Хелена повернула рычажок на торце вибратора…
Кэрол, еще не сообразив, что произошло, и что с ней делают, почувствовала, как снизу вновь разгорается огонь, но не дергающе острый, идущий от клитора, а какой-то широкий, нутряной, приглушенный, но от этого еще более сильный. Нарастающие в паху жаркие волны вновь накрыли так и не пришедшую в себя женщину удушливым туманом, она начала бессознательно стонать, все громче и громче. Потом задвигала бедрами, тщетно пытаясь угнаться за слишком частыми движениями вибратора и впитать в себя без остатка каждый его сладкий удар. Затем задергались ноги, живот, торс… закачались груди… Вслед за движениями рабыни зашевелилась стоящая на ней посуда. Ударяясь друг о друга и выплескивая из горлышек остатки, с ее тела покатились бутылки, с грохотом полетели на стол широкие тарелки и блюда. Но Кэрол этого уже не замечала - под восторженный смех подростков она, утробно завывая, забилась в пароксизме подступающего оргазма. Возможно, в том, что сознание Кэрол оставалось затуманенным, было ее счастье. Из-за этого женщина не понимала, сколь бесстыдно и унизительно положение, в котором она оказалась - взрослая голая женщина с широко раскинутыми ногами, оттянутыми вверх половыми губами и клитором, с засунутым во влагалище и анус жужжащим вибратором, лежит на столе в окружении внимательно разглядывающих ее веселящихся детей. Да еще стонет и дергается, всем туловищем подмахивая невидимому партнеру. Хелена, внимательно наблюдавшая за реакцией рабыни, неожиданно выключила прибор и с чмокающим звуком резко выдернула его из рабыни. - Ты что, Хрюшка? Кому было велено смирно лежать? Посмотри, что натворила! Ребята, ее надо наказать, правильно? - дружное "да-а-а!". - Разбирайте тогда плетки. Давайте стегать дружно, на счет. Раз! Два! Три!..
На так и не дошедшую до пика наслаждения женщину посыпались удары. Подростки, соревнуясь в меткости, пытались попасть в самые интересные места - соски, распахнутое влагалище, клитор. Уже очнувшаяся Кэрол взвизгивала от боли, но даже не делала попыток прикрыться руками, ведь рабыне это запрещено, она должна с радостью принимать любое наказание …
К окончанию порки у некоторых мальчишек вновь проснулось желание, и рабыня обслужила гостей еще раз. О стеснении перед девчонками парни давно забыли, поэтому желающие укладывались на исхлестанную Кэрол прямо на столе и прилюдно занимались своим делом под одобрительные возгласы и комментарии окружающих… Дети расходились по домам, безумно довольные проведенным вечером, а Кэрол забилась в свою каморку и, вспоминая предательство своего тела, тихо плакала, как обычно повторяя про себя: "Дочери надо учиться, дочери надо учиться…"…
Глава 10. Клетка встреч
…Сейчас даже смешно вспоминать, как она переживала после этого дня рождения, плакала, вспоминая все унижения, которые пришлось вытерпеть за тот вечер. Не понимала, глупая, что это был ее самый счастливый день. Тогда она сумела испытать в один вечер множество оргазмов, настоящих оргазмов от мужских членов, а не от приборов, которые лишь бесстыдно возбуждали, но не давали настоящего удовлетворения; тогда она хоть смогла притушить свой пожар, постоянно бушующий в промежности. А унижения… так на что еще может рассчитывать рабыня, это ее удел. Но вот со следующего дня всё понеслось-покатилось, да быстро, да под откос… Она-то надеялась, что сумела заставить Дика посмотреть на нее новыми глазами, тем более что стала теперь его собственностью, надеялась, что теперь он вновь, как в былые времена, станет часто брать ее. Не тут-то было…
Кэрол вспомнила, как на следующее утро, когда Дику пора было вставать, тихонечко зашла в его спальню, встала перед кроватью на колени и стала через одеяло нежно поглаживать низ живота спящего на спине мальчика. Потом запустила под одеяло руку. Потом голову. Потом стала нежно, самым кончиком языка дотрагиваться до затвердевшего под утро члена. Потом взяла его в рот. Только тогда Дик проснулся, она это почувствовала по его изменившемуся дыханию. Она в испуге замерла, сердце ухнуло вниз: что-то сейчас будет? И недаром.
– Пошла вон, шлюха! – он рукой отпихнул ее голову, а потом ногой больно ударил в грудь; женщина опрокинулась на спину, не забыв, однако, в падении широко раскинуть колени. На ее лице застыло такое выражение незаслуженно обиженного ребенка, что Дик против воли рассмеялся:
– Вкусненького захотелось? Вчера свою утробу не насытила? – Да, мастер.
– Опять приспичило?
– Да, мастер. Если позволите…
– Это потому что «дочери надо учиться»? – съязвил Дик, прекрасно знавший ее историю и много раз слышавший пришептывания рабыни. Кэрол густо покраснела: – Нет, мастер. Просто я… уже… мне… вы, – она запуталась и замолчала. – Ладно, пользуйся, пока я добрый, – Кэрол радостно потянулась к мальчику, но он ее остановил. – Нет, погоди. Я же только что проснулся. Мне отлить хочется. Но до туалета надо еще идти, а тебе не терпится, так?
– Да, мастер, благодарю вас, – женщина, возбужденная вчерашними приключениями, импульсами пульсарок, а главное, предвкушением секса, еще не поняла, в чем дело.
– Хорошо. Сама попросила, ясно? На колени, Хрюшка, и рот пошире. Нет, выше прогнись, и пасть кверху – видишь же, какой у меня стояк утренний, – Дик встал с кровати и прислонил член к губам рабыни. – Только учти, хоть каплю на пол прольешь, моего шершавого в свою дырку вонючую не получишь. И пол тогда еще языком вылижешь. Понятно, дура?
Она хотела было возразить, хоть как-то отказаться, сказать ему, например, что он неправильно понял, что она соглашалась вовсе не на это, что пить его мочу – это уж слишком позорно, что, в конце концов, она не туалетная рабыня, но было уже поздно – в основание языка женщины ударила острая тугая струя. Кэрол прикрыла горло, чтобы не задохнуться, но закрыть рот, а тем более отстраниться не решилась. Что ей оставалось делать? Только давиться с непривычки и глотать, быстрее, еще быстрее, еще быстрее. А соленая пенистая жидкость все никак не кончалась, даже напор не ослабевал… Лишь потом, после облегчения, Дик вальяжно развалился на кровати и милостиво разрешил женщине забраться на него и немного поскакать, сам же при этом, зевая, лениво подергивал за цепочки и вяло ругал неугомонность своей Хрюшки. Кончил мальчик быстро, через две-три минуты, и сразу же, скинув с себя женщину, стал торопливо одеваться, а распалившаяся было Кэрол так и не успела добраться до оргазма… Но вот с тех пор отношение Дика к рабыне переменилось. Да и сама Кэрол постепенно тоже…
После этого случая мальчику понравилось мочиться в рот женщине, особенно по утрам, когда член стоял, и было трудно направить струю вниз, в унитаз. А покорный женский рот – так его ведь на любую высоту можно выставить. И посасывание головки после этого тоже приятно, и легкое щекотание языком уздечки… А потом уже и разрядка требовалась, спермы-то за ночь много накопилось, тем более, что самому можно было и не двигаться, рабыня все сделает за тебя. Все-таки еще не до конца проснулся, так что сил хватает только на то, чтобы, глядя на прыгающую и пыхтящую на тебе рабыню, за цепочки ее подергать – соски оттянуть, клитор. Они тогда так смешно вытягивались, а Хрюшка еще повизгивала, это Дика даже немного возбуждало.
Кэрол прекрасно поняла, что заполучить член Дика в свое горящее нутро она теперь может, лишь опорожнив его мочевой пузырь, переполненный за ночь. Сначала это было настолько противно, что она еле удерживала рвоту. Тем не менее, по утрам она входила в комнату мальчика, вставала на колени перед кроватью, и, с мольбой глядя на своего хозяина, просила, чтобы тот соизволил помочиться ей в рот. Но потом… потом все реже и реже после туалета он соглашался на секс, и ей приходилось удовольствоваться только ощущениями льющейся в ее рот соленой струи, да возможностью после этого полизать вожделенный орган. Но через какое-то время Кэрол поймала себя на мысли, что ей это нравится, что сам секс уже не столь обязателен, хоть именно его очень хотелось, что достаточно лишь туалета. И что ее возбуждает уже сам член, находящийся лишь в паре дюймов от ее лица, понимание того, что жидкость, наполняющая ее рот, только что вылилась именно из него. Кроме того, Дик не запрещал ей в это время трогать себя где угодно, более того, иногда и сам не гнушался подергать за цепочки, а иногда даже – это было просто восхитительно для рабыни – потеребить ей соски. А потом у Дика появилась подружка, потом другая, потом сразу несколько. Секс с Кэрол, и без того редкий, прекратился полностью. Однако отказываться от использования своей Хрюшки, как писсуара, мальчик не собирался. Более того, приходя с очередного свидания, он обязательно звал Кэрол, чтобы не только опустошить в нее свой мочевой пузырь, но и дать ей дочиста вылизать член, еще жгуче пахнущий женскими выделениями. Ну а Кэрол… Кэрол смирилась с этим. Ведь, в конце концов, не столь обязательно ощущать член в своем влагалище, во рту тоже не так уж плохо… Можно, поглаживая его языком, закрыть глаза и представить, что это не Дик, а какой-нибудь самый-самый вожделенный мужчина, даже не давно погибший муж, а тот самый принц из подростковых мечтаний. Самое же главное – дочери ведь надо учиться, а ради этого
можно вытерпеть всё! Хотя… все чаще Кэрол ловила себя на мысли, что эти испытания и унижения, выпавшие на ее долю, не столь уж плохи, не столь уж омерзительны, что есть в этом нечто, совпадающее с ее внутренним миром, с ее подспудными желаниями, потаенными даже от самой себя. Недаром теперь почти каждый раз, обрабатывая в очередной раз член Дика, женщина испытывала оргазм, да еще какой острый, куда более сильный, чем то, что ей доводилось испытывать ранее, при обычном сексе с мужчинами. Но это еще было самое начало… Не прошло и месяца, как о новом использовании Хрюшки узнала Хелена. Узнала и, естественно, решила сама опробовать рабыню – в конце концов, мать подарила ее не только Дику, но и ей. Сначала у них ничего не получалось – ведь ни та, ни другая не знали, в каком положении удобнее всего облегчать женщину. Первые несколько попыток – когда Хелена присаживалась над рабыней, лежащей на полу – оказались неудачными, Кэрол не успевала проглотить весь поток, изливающийся в ее рот. Но потом они приспособились. Хелена, широко раздвинув ноги, садилась на краешек высокого стула, а рабыня вставала перед ней на колени. Это было ужасно противно… но только в самом начале. А потом… потом выяснилось, что моча Хелены по вкусу не так уж отличается от Диковой. И, закрыв глаза, можно представить, что ты стоишь на коленях перед своим любимым чернокожим мальчиком… И кончить лишь от этой мысли… Да к тому же Кэрол нашла, что вкус девичьих гениталий тоже не так уж плох, что и в этом есть нечто возбуждающее… Хуже было, что брат с сестрой иногда заставляли рабыню не только пить мочу, но и съедать более твердые выделения… Но это было редко, и только в качестве наказания за какой-нибудь очередной проступок рабыни…
Так прошло месяца два-три, и Кэрол уже начало казаться, что она достигла долгожданной гармонии с окружающим миром. Всё стабилизировалось, и даже мысли о дочери отошли куда-то в подсознание, став лишь привычной скороговоркой, смысл которой не воспринимался Кэрол как нечто реальное.
Но однажды… Однажды Хелена забыла запереть дверь, и как раз тогда, когда в рот рабыни хлынул обильный поток, в комнату зашла Памела. Девочка в испуге дернулась, струя, пробороздив лицо рабыни, с шумом ударил в пол. – Чем это вы тут занимаетесь?
– Но… мама… мы просто… Это не я… Это Хрюшка захотела… Это Дик ее научил… Это…
– Замолчи. Не мели чушь. Туалетная рабыня, значит, – Памела судорожно размышляла. – А если кто узнает? Вы с Диком, надеюсь, никому не говорили? – Нет, мама. Конечно, нет.
– Слава богу. А то стыд-то какой мог быть. Что рабыня для секса туалетной используется. Ты хоть понимаешь, чем это для меня грозит? В лицо смеяться будут. Хрюшка, живо Дика сюда! – перепуганная Кэрол помчалась за мальчиком. На семейном совете после традиционной порки рабыни было решено, что развратность Хрюшки перешла уже все допустимые рамки, и во избежание скандала ее необходимо срочно перепродать как туалетную, а детишкам купить какую-нибудь новенькую помоложе, благо, доход семьи это уже позволял.
Так Кэрол вновь оказалась на аукционе, и впервые – в тесной клетке-недомерке для рабынь низшей категории. В той самой клетке, в которой сидела и сейчас, ожидая очередной продажи…
А тогда… Тогда ее купил старый холостяк, мистер Томпсон, пожилой афроамериканец, сибарит, регулярно менявший себе сексуальных рабынь – всё моложе и моложе. Их было у него обычно две-три, изредка четыре, а вот туалетных рабынь раньше не водилось, и мистера Томпсона весьма заинтересовала возможность проводить в постели с молоденькими девочками практически все время, не отвлекаясь на необходимость опорожнения организма где-либо в ином месте.
Второго хозяина Кэрол весьма позабавили ее цепочки, иногда он, пресытившись своими девочками, даже дергал за них, порой довольно сильно… Но впрочем, у мистера Томпсона Кэрол жилось неплохо, порки случались редко – лишь тогда, когда рабыня не успевала проглотить требуемое и пачкала простыни. Да и порол-то не сам хозяин, а постельные рабыни, с которыми она дружила, а они били вполсилы, без души, относясь к этому лишь как к еще одной докучливой обязанности. Особенно теплые отношения сложились у Кэрол с последней рабыней мистера Томпсона – Дженни. Мало того, что она была тезкой дочери, она и внешне была на нее похожа. Похожа конопушками на носу, тоненькой детской фигуркой, длинными темно-русыми волосами, заплетенными в толстую косичку с огромным бантом. Но дело даже не в этом. Дженни – единственная, кто очутился у мистера Томпсона не через аукцион, а через фальшнэппинг. Кэрол знала, что такое практиковалось, но было слишком дорого, купить девчонку на аукционе, даже несовершеннолетнюю – куда проще. Все-таки в тайне от девочки договариваться с ее родителями, уговаривать их подписать и заверить все необходимые бумаги, и лишь потом организовать само похищение. Впрочем, результат для владельца такой рабыни был неплохим – девочка не проходила всё унижение аукционной распродажи и была поэтому совершенно неопытной, испуганной и еще не осознавшей, что именно с ней произошло.
Кэрол почему-то вспомнила самое начало знакомства – когда Дженни только появилась в доме.
Где-то к полудню тогда приехал мистер Файн, юрист ее хозяина. Мистер Томпсон, накинув домашний халат из биошелка, спустился в холл, а Файн, навзничь распахнув двери, ввез туда невысокую панель из аэростекла, в которой темнела какая-то груда тряпок, лишь отдаленно напоминающая свернутую во внутриутробной позе человеческую фигуру. Эта груда тряпок издавала какие-то звуки, напоминающие сдавленные всхлипывания. Кэрол недоуменно переглянулась с другими рабынями – все-таки аэростеклянные блоки использовались для перевозки самых опасных заключенных; для этого они были сделаны в виде трансформеров с кучей дополнительных приспособлений. – Ваш заказ выполнен, мистер Томпсон, – с удовлетворением сказал юрист, нажимая какую-то кнопку на пульте, отчего верхняя плоскость блока поползла к потолку, пока не достигла человеческого роста. Фигура на дне трансформера зашевелилась, пытаясь привстать, и показалась зареванная девчачья мордашка, на вид где-то лет 14-15. – Целка? – спросил хозяин.
– По уверению матери – да. Если соврала – контракт расторгается, плюс неустойка, плюс штраф, так что думаю – правда.
– Проверим. Шлюхи, пошли вон, – обернулся мистер Томпсон к рабыням, – без вас справимся.
Женщины дружно прыснули в соседнюю комнату, сгрудившись около поляроидной двери, позволяющей без помех наблюдать за происходящим. Тем временем девочка в прозрачном блоке поднялась на колени, потом встала, с испугом переводя взгляд с одного мужчины на другого и автоматически приглаживая ладонями широкую синюю школьную юбку, спускавшуюся до колен, и простенькую белую бумажную блузку. – Где я? Кто вы? Что вам надо? Зачем меня схватили? Отпустите к маме. Я ничего не скажу. Не буду жаловаться. Только отпустите. Пожалуйста… – девочка заплакала, а мужчины дружно рассмеялись.
– К какой маме, сладенькая? Ты знаешь, что такое фальшнэппинг? – спросил юрист. – Да.
– Узнаешь подпись своей родительницы? Причем нотариально заверенную? – он прислонил к стенке блока какую-то бумагу.
Кэрол помнила, как она сама в тот момент замерла, а сердце приостановилось и ушло куда-то глубоко-глубоко. Женщина тогда отчетливо представляла себе, что творится в душе ребенка – ее предало самое дорогое на свете существо, мама! Да, конечно… деньги, много денег… но предательство собственной дочери – это непостижимо!
А девочка заплакала:
– И… что… сейчас… со мной?
– Ты теперь рабыня. Принадлежишь вот этому господину, – юрист показал на мистера Томпсона. – Он твой хозяин, мастер, понятно? Ты должна ему повиноваться. Во всем. Понятно? – девочка прикусила губу, пытаясь унять новый поток слез. – Ладно, хватит, – перехватил инициативу мистер Томпсон. – Тебя зовут Дженни? – Да.
– Тебя мужчины еще не сношали? Ты девственница? – Д… да, – еле выдавила из себя сразу вспыхнувшая Дженни. – Что же, проверим. Подними юбку.
– Нет! Зачем? – девочка попыталась отпрыгнуть в сторону и ударилась о перегородку, которая мягко отбросила ее назад.
– Вот упрямица, – улыбнулся мистер Файн, – еще не поняла, что в ее нынешнем положении старших лучше бы слушаться, – он прошелся пальцами по пульту, и из пола блока по девочке ударили вертикальные воздушные струи. Сначала поток был не очень сильным, и мужчины расхохотались, глядя на сражение Дженни с собственной вздымающейся юбкой. Стоило ей прихватить ткань в одном месте, как соседнее, вздувшись пузырем, вырывало материю из кулачков напрягшейся девочки. Она пыталась насборить в руках возможно больше ткани, но, стоило мистеру Файну чуть увеличить скорость потока, как стало ясно, что она явно проигрывает сражение. Края юбки хлопали ее по подбородку, а перед мужчинами открылись худенькие девчачьи ножки, затянутые в дешевые телесные колготки, через которые просвечивали детские трусики – белые в крупный синий горошек.
Сила струй тем временем усиливалась. Вот взметнулась вверх и осталась вертикальной толстая косичка, бантик на ней развязался, ленточка взметнулась к потолку. Справившись с юбкой, ветер вытянул из-под пояска края блузки. Пуговки, не выдержав напора, со звоном зацокали по поверхности аэростекла, рикошетом отскакивая от одной стенки к другой, пока не засосались в вытяжные решетки. Несколько раз в просветах между хлопающей тканью мелькнули чашечки простенького светло-розового лифчика, который почему-то до сих пор держался. Блузка накрыла голову девочки, которая в эти минуты уже забыла о стеснении и лишь пыталась прикрыть лицо от хлесткого ветра, не дающего дышать.
– Ну, хватит? Будешь слушаться? – через направленные усилители спросил мистер Файн. Задыхающаяся девочка, не в силах говорить, энергично закивала головой. Юрист выключил обдув.
– Файн, вы можете ее выпустить. Первый маленький урок она уже получила, а вообще-то я с ней и так справлюсь, – усмехнулся мистер Томпсон. – Вы уверены?
– Вполне, – хозяин дотронулся пальцем до сенсорного замочка и выдвинул ящик тумбочки. Кэрол и столпившиеся рядом с ней молоденькие рабыни испуганно замерли. Все они знали, что в этом ящике лежит кшер – тот самый дьявольский прибор, запрещенный к применению, который, причиняя адскую боль, не давал жертве возможности потерять сознание. Правда, мистер Томпсон ни разу не наказывал кшером своих рабынь, только грозился. Так неужели он сейчас испробует его на этой девочке?
Кэрол даже засмеялась, припомнив свой тогдашний испуг. Только после смерти мистера Томпсона, при описи имущества она узнала, что это был не кшер, а лишь очень достоверно выполненный макет. Ведь Томпсон был, в принципе, по-своему неплохим человеком, а уж законопослушным с головы до пят. Так что игрушки с настоящим кшером были не для него.
Стенки трансформера опустились, и, повинуясь жесту мистера Томпсона, девочка, смущенно сжимая у горла порванную блузку, подошла к своему новому хозяину. – Ты знаешь, что это такое? – мужчина достал из ящика кшер и направил его на Дженни. – Да, – у девочки в страхе округлились глаза, но она заставила себя поправиться, – да, господин хозяин.
– Вот сейчас с этим приборчиком и познакомишься. За непослушание, – он медленно опустил палец на запускную скобу.
Девочка бухнулась на колени и, забыв о распахивающейся блузке, умоляюще вскинула руки:
– Нет! Господин, прошу вас! Не надо! Я согласна! Я буду слушаться, вы увидите! Прошу вас!
– Хорошо, проверим, – он положил кшер себе на бедро и требовательно выставил ладонь вперед, – Сиську. Сюда. Положи. Сама.
Дженни покраснела, на глазах показались слезы, но возразить она уже не посмела. Девочка поднялась с колен, выпростала одну грудь из лифчика и, склонившись, вложила ее в руку хозяина. Мистер Томпсон взвесил грудь на ладони, погладил ее, несильно покрутил пальцами сосок и другой рукой потрепал девочку по мокрой щеке: – Молодец. Учишься. Делаешь успехи. Теперь три шага назад и подними юбку, – девочка послушалась. – Отлично. Теперь трусики до колен. Юбку не опускать. Стой так. Дженни из красной стала уже пунцовой, яркие пятна выступили у нее даже на шее, но послушно прижала подбородком край юбки и, взявшись обеими руками за резинки на боках, спустила вниз колготки с трусами. На мистера Томпсона бесстыдно уставился кустик светло-рыжих волос, реденький наверху и сгущавшийся вдоль вертикальной линии, отчетливо проступившей снизу.
– Ну вот, Файн. Видите, какая послушная. А вы говорили… Садитесь рядом. Не выпить ли нам по этому поводу? – он хлопнул в ладоши. В комнату вбежала полуобнаженная служанка, поставила на столик между креслами поднос и, не глядя по сторонам, тотчас выскочила за дверь.
– О, у вас неплохой коньяк. Лет десять-пятнадцать? – Обижаете. Урожай августа 2003 года. Знаменательная дата – Марк Десадов на своем desadov.com как раз тогда некую повесть опубликовал, знаете? Вот, посмотрите сами на этикетку, – он передал гостю бутылку.
– Кстати, вы прекрасно воздействовали на эту девицу. До сих пор стоит, не шелохнется. И как ей только не стыдно? – ухмыльнулся юрист. – Но нам еще несколько вопросов по ней надо обсудить. Дженни, у тебя цикл уже установился? – Какой цикл, господин?
– Менструальный. Менструальный цикл, дурында.
– Да, господин, – Дженни опустила глаза.
– Когда пачкаться должна начать? – девочка, продолжая придерживать юбку над заголенной промежностью, и вновь покраснев, сосредоточенно зашевелила губами. – Через неделю, господин. Нет, через восемь дней.
– Прекрасно. Тогда денька через два-три я пришлю слэйв-гинеколога, чтоб в дальнейшем этих неприятностей у нее не было, – юрист улыбнулся. – Мистер Томпсон, надеюсь, за это время вы лишите ее девственности?
– Прямо сегодня. Если она ей обладает, – хмыкнул хозяин. – А вот это нам и предстоит сейчас удостоверить. Девственность входит в условия контракта с ее любящей мамашей. Так что мы должны засвидетельствовать наличие
самого факта. Или его отсутствие. Дженни, подойди сюда. Нет, юбку не опускай. Мистер Файн, не прекращая разговор, решил воспользоваться представившейся возможностью не только осмотреть, но и потрогать тело покорившейся девчонки. Своих рабынь у него не было – доход не позволял. А тут все-таки даже не купленная рабыня, а жертва фальшнэппинга. Плюс к тому клиент не возражает, да и не знает некоторых тонкостей… Ну, а девчонка – она уже так запугана, что ей все равно, да и какое значение может иметь для нее лишнее ощупывание? Не говоря уж о том, что считаться с желаниями рабыни, даже только формирующейся – явный моветон. – Обратите внимание, мистер Томпсон, какие у нее плотные налитые грудки, – он, задрав бюстгальтер кверху, погладил бархатистую кожу девочки, несколько раз сжал пальцами нежную плоть, сглотнув слюну, потянул за каждый напрягшийся сосок, – никаких уплотнений. Да и пупырышки эти вполне сформировались. Первоклассный товар. Я вам завидую. Живот ровненький, ни капли лишнего жира, – он, минуя лобок, опустил руку с живота на внутреннюю поверхность бедер. – Ножки еще, конечно, несколько худоваты, но при некотором количестве сексуальных упражнений быстро наберут объем. Надеюсь, с этим особых сложностей у вас не возникнет… все-таки ваш возраст… – хозяин возмущенно дернулся. – Да не обижайтесь, это я так, к слову. А вот тут у нас самая важная часть тела для сексуальной рабыни, – он положил руку на еще по-детски выпуклый лобок и стал перебирать пальцами мягкие волосики, потихоньку смещаясь ниже. Девочка дернулась, но, не осмелившись отойти или отвести его руку, все же нерешительно прошептала:
– Прошу вас, господин, не надо…
– То есть как это «не надо»? – мистер Файн изобразил возмущение. – Ты вообще-то понимаешь, зачем ты здесь? Это у тебя самый рабочий орган теперь будет, – он с силой провел средним пальцем по щели. – Тем более, нам еще надо проверить, действительно ли ты девственница. Так что еще раз спрашиваю: это так? Учти, в случае чего лучше сама признайся. Можно будет списать на то, что твоя заботливая родительница не в курсе была. Меньшими штрафами отделаетесь. Но вот если ты сама врешь, то… – юрист, продолжая расковыривать пальцем половые губы девочки, замялся, обдумывая чем бы сильнее ее напугать, – то кшер тебе манной небесной покажется! – Но, господин, я на самом деле девственница. Честное слово! – обиженная девочка, чуть не плача, уже не обращала внимания на то, что она стоит полураздетая перед мужчинами, один из которых пытается проникнуть в ее самое интимное место. – Честное слово, господин, – повторила она.
– Ты хочешь, чтобы мы проверили твое заявление? – спросил мистер Файн и, обращаясь к хозяину, тихо добавил. – Обратите внимание. Это важный процедурный момент. Проверка рабыни на девственность должна проводиться исключительно добровольно, более того, только по ее просьбе.
– Ну… проверяйте, господин, – из глаз вновь покрасневшей девочки брызнули слезы, похоже, она уже начала понимать, что дело не ограничится поглаживаниями и щипками. – Тогда ты должна подписаться вот тут. И тут, – мистер Файн быстро достал бумаги и протянул девочке стило. – Отлично. Процедурная часть закончена. А теперь, будь добра, ножки пошире. Ах, да, ты же не можешь, тряпки под коленками мешают. Ну, знай мою доброту, можешь снять свои трусики с колготками, А то ты у нас как стреноженная кобылка, – девочка повиновалась. – Вот теперь, будь добра, спинкой на этот столик ложись, ножки подними в стороны, а пальчиками губки раздвинь. Дженни покорно замерла на столе в унизительной позе. Мужчины встали перед ней, внимательно разглядывая открывшиеся розовые складки половых губ, вход во влагалище, темно-розовое пятнышко ануса.
– Обратите внимание, мистер Томпсон, на толщину и плотность больших губ, – заметил юрист, покручивая их пальцами, – а вот клитор еще совсем маленький, еще окончательно не развился, – он выдвинул его из крошечного венчика. – Так что рабынька вам попалась действительно первосортная. Ну, а теперь плева. Сладенькая, будь добра, еще шире пальчиками свои губки, а то нам видно не очень хорошо. Вот так. Хм… Только одна узенькая дырочка в плеве. Да… совсем еще молоденькая девочка. Мистер Томпсон, вы удостоверились? Пожалуйста, подпишите вот тут констатацию девственности. Благодарю вас.
Мужчины вновь опустились в кресла, оставив Дженни лежать все в той же позе, сменить которую она не решалась. Но непреодолимое желание заставило ее подать голос: – Господа, извините, я… Можно мне… Извините, господа, я очень в туалет хочу… Мистер Томпсон рассмеялся и хлопнул в ладоши:
– Нет проблем. Лежи как лежишь. Отсоска, сюда!
«Отсоска» – это была кличка Кэрол в доме у мистера Томпсона. Женщина вошла в холл и вопросительно посмотрела на хозяина.
– Обслужи ее, – он указал на лежащую с запрокинутыми ногами Дженни. – Живо! Кэрол опустилась на колени и языком начала тихонечко ласкать уретру девочки, слегка придавливая руками живот над лобком. Давно она не испытывала таких чувств. Одновременно смешались и материнские ощущения, и нежный мускусный привкус девчачьего лона, впервые не темнокожего, а розового, и необыкновенная жалость к ребенку, неожиданно переброшенному судьбой и матерью-предательницей из семьи в положение рабыни. Кэрол почувствовала, как обычный жар, пульсирующий у нее между ногами, становится все гуще, перемещаясь вверх по загоревшемуся животу, по напрягшимся грудям, подступает к голове, как застучало у нее в ушах, как конвульсивно задвигались бедра. Не в силах совладать с собой, она убрала одну руку с живота девочки и опустила ее вниз, к себе.
Дженни же, надеявшаяся, что ее отпустят в туалет и оставят там в одиночестве, никак не решалась пустить струю прямо в лицо взрослой женщины, да еще в присутствии двух мужчин, с интересом наблюдавших за происходящим. Но язык этой женщины, которую почему-то звали Отсоской, так раздражающе поглаживал самое-самое отверстие, а рука так нежно массировала низ живота, что девочка не выдержала. Но когда в рот Кэрол хлынул поток, такой вкусный, теплый, слегка солоноватый, женщина забилась в оргазме. – Ну что, сладенькая, ты довольна? – спросил мистер Томпсон, перенимая обращение юриста, когда Кэрол высосала последние капельки, тщательно вылизала гениталии девочки, и напоследок звонко поцеловав ее там, отстранилась. – Да, господин. Благодарю вас, господин. Но мне было как-то… стыдно… так делать… – Это ничего, моя милая. Это пройдет. Отсоска для того и нужна, чтобы помогать… э-э-э… в таких случаях, – мистер Томпсон вопросительно посмотрел на юриста, но тот отвел взгляд.
Мужчины поняли друг друга без слов. По сути, все функции мистера Файна были выполнены. Фальшнэппинг удачно завершен, девочка доставлена покупателю, все необходимые бумаги подписаны, все формальности завершены. Но юристу не хотелось уходить, он надеялся полностью насладиться превращением свободной девочки в сексуальную рабыню. Подумав, мистер Томпсон решил ему в этом не препятствовать – хотелось все-таки продемонстрировать на публике свою мужскую состоятельность, тем более юрист, несмотря на щедрые комиссионные, сегодня уже дважды отпускал по этому поводу весьма недвусмысленные остроты.
– Вставай теперь, крошка, и иди ко мне, – обратился мистер Томпсон к Дженни. Девочка обрадовано спрыгнула со стола, оправляя юбку. Лежать там было жестко, неудобно, немного затекла спина. Главное же, конечно, валяться животом кверху с задранными раздвинутыми ногами и демонстрировать взрослым мужчинам свои гениталии – не самое приятное занятие для четырнадцатилетней девственницы. – Вот и славненько, сладенькая, – хозяин погладил Дженни по ноге. – Теперь повернись ко мне спинкой, – он высоко приподнял ей сзади подол. – Придержи юбку, милая. Нет, вот так, повыше.
– У нее отличная попка, вы не находите, мистер Файн? – он погладил ей ягодицы, потом по очереди приподнял и слегка ущипнул каждую, просунув между ними нос, с шумом втянул воздух. – Особенно меня умиляют вот эти ямочки снизу – совсем как у грудного ребенка. И пахнет вкусно. Хороша, стерва! – он шлепнул ее. – Нагнись. Ниже. Еще ниже. Ноги шире, – хозяин запустил руку меж складок Дженни, пощипывая ее губки. – И тут всё пухленькое такое, приятное, – он завел руку глубже, перебирая волосы на лобке, – да и шерстка нежная, мякенькая. Даже не знаю, стоит ли сбривать. Может, оставлю так… подумаю еще…
Нагнувшаяся девочка стояла вся красная, из ее глаз опять потекли слезы. Когда ее отпустили со стола, она, вопреки собственному пониманию, все же надеялась, что испытания закончились, но похоже, они еще только начинались. Да и ласковые слова этого пожилого афроамериканца, эти слова хоть и относились к ней, но произносились так, будто она какое-то бездушное существо, неодушевленная игрушка… – Ладно, пора бы нам раздеть ее, как вы считаете, мистер Файн? – хозяин решил также немного уколоть собеседника. – А то вдруг у нее где-нибудь на спине или плечах язвы какие-нибудь, мы же там не видели… Придется тогда контракт расторгать, не так ли? И вы тогда ни цента не получите, – юрист промолчал, всем своим видом показывая незаслуженную обиду. – Повернись ко мне, сладенькая, и раздевайся. Полностью. Всё снимай.
Девочка, встав перед мистером Томпсоном и в смущении опустив глаза, скинула с плеч лишившуюся пуговиц блузку, немного помедлив, расстегнула и сняла болтавшийся над грудями и уже ничего не скрывавший бюстгальтер, но, взявшись за замочек юбки, остановилась. Она вспомнила, что под юбкой ничего нет… Но, с другой стороны, они же и так всё там видели и трогали… И спереди, и сзади… – Ну, что ты застыла? С кшером познакомиться хочешь? Живей! Догола! – поторопил ее хозяин.
Девочка решилась. Раз они и так на всё насмотрелись, что уж теперь! Она резким движением расстегнула замочек и через голову стянула юбку. Но потом, опомнившись и вновь застыдившись, торопливо прикрыла ладонями груди и низ живота. – Хороша! Ничего не скажешь, – мистер Томпсон даже откинулся в кресле, чтобы полнее насладиться картиной. – А теперь ручки убери, – Дженни опять покраснела, но послушалась. – Вот так. Молодец.
– Теперь вот что, – продолжил он, переходя на детскую логику. – Я тебя гладил, а ты меня нет. Это нечестно, согласна?
– Да господин, – девочка, налившаяся краской, все-таки не выдержала и вновь прикрылась, плотно прижав к себе руки, не понимая, что хочет от нее этот человек, но догадываясь, что впереди ее ждет новое унижение.
– Тогда становись на колени и погладь, – мистер Томпсон откинулся в кресле и распахнул полы своего халата из дорогого биошелка, обнажив слегка затвердевший член. – Ты когда-нибудь раньше трогала? Или хоть видела живьем? – Нет, господин, – девочка покорно дотронулась самым кончиком пальца до головки и сразу же испуганно отдернула руку.
– Да, опыта явно не хватает, – вздохнул мужчина. – Поцеловать-то ты сможешь? А то чем же я тебя дырявить буду?
– Да, господин, смогу, – Дженни, зажмурив глаза, тыркнулась носом куда-то в проросший седыми курчавыми волосами пах хозяина и громко чмокнула. – М-да, придется учить… Но сначала надо бы тебя женщиной сделать. Отсоска, помоги этой дурочке, – мистер Томпсон трансформировал в лежак спинку кресла и упал в него. Кэрол подошла к девочке, что-то ей ласково зашептала, обняла, помогла перекинуть через хозяина ногу, присесть над ним, а потом, крепко прижав к себе талию Дженни, другой рукой приподняла член своего господина и направила его в сжавшуюся от страха девочку, не давая ей соскользнуть… Дженни вскрикнула, а дальше всё пошло естественным порядком…
Но вот потом случилось самое удивительное для Кэрол. Хозяин, довольный тем, как женщина обслужила его, да и девочку, заодно продемонстрировав гостю собственный оргазм, решил ее поощрить, дав плод, считающийся запретным для туалетных рабынь. После того, как он благополучно излился в девочку, Кэрол было разрешено облизать член хозяина, причем не только почистить его, но и привести в рабочее состояние. А потом даже усесться на расслабленно лежащего мужчину, засунуть в себя его воспрянувший орган и немного поскакать.
Нормального секса к этому времени не было у Кэрол уже очень давно, и она радостно предвкушала, какое удовольствие получит она от ощущения живого, горячего, твердого мужского члена в своем истосковавшемся влагалище. И сколь надолго ей хватит одних только воспоминаний об этом! Но вот чудо – не было у нее не только оргазма, но даже заметного возбуждения… Да, пожалуй, если внимательно прислушаться, было немного приятно, но не более того! Но зато тогда, когда она использовалась в качестве туалета, она уже всегда теперь испытывала оргазм, а иногда даже несколько раз кряду. Можно было бы, конечно, утешать себя тем, что это не она такая, что это только жертва, еще одна жертва, приносимая ради дочери, ведь дочери надо учиться, дочери надо учиться… Но утешение выходило какое-то хиленькое, неправдоподобное, и все чаще женщина была противна самой себе…
Мистер Томпсон же уделял новенькой все больше и больше времени, практически не отпуская от себя ни днем, ни ночью, забросив остальных рабынь, дом, дела… Ее рано разбуженная чувственность превратилась в какую-то сексуальную неугомонность. Необычные позы, игры с хозяином, шалости… А хозяину-то было вовсе не четырнадцать, и кончать раз по пять в день было не для него… Он так и умер – во время очередного оргазма…
Потом опись имущества, распродажа, аукцион…
На этот раз Кэрол купили два молодых шалопая, белая грязь… Несмотря на смехотворно низкую цену, в складчину.
Нет, о жизни у них она вспоминать не хочет – слишком противно, даже имена постаралась выкинуть из памяти. Они и купили ее, как позже выяснилось, только потому, что были раньше знакомы с ее дочерью, и подонкам хотелось отыграться на матери за свои неудачи. Еще бы ладно – обслуживать мужчин, да и женщин тоже… Но голышом на четвереньках под взглядами гуляющих людей гоняться в парке за их собакой, поедая ее дерьмо и ощущая голой задницей пинки гогочущих хозяев, норовящих попасть носком ботинка между ног, но спьяну промахивающихся – это уж слишком! Кстати, и жесткие пульсарки они ей поставили – уж очень их веселило, как она кончает при удачном попадании… Причем не только их веселило – вечно вокруг нее толпа каких-то мальчишек. Еще бы, такое зрелище – голая женщина с большими болтающимися грудями, с цепочками, на карачках гоняется за собакой и все время кончает, а ее еще можно веточками по заднице и промежности стегать! Впрочем, результатом этих прогулок по парку, нарушающих общественные приличия, стало насильственное отчуждение и очередной аукцион – уже четвертый в ее жизни.
Однако тогда слишком сильны были воспоминания об унижениях у этих мерзавцев, поэтому только сейчас Кэрол начала вспоминать какие-то их разговоры о дочери, какие-то намеки. Она, правда, заподозрила, что с ее Дженни все не так хорошо, как ей бы хотелось, но намеки, насколько помнится, были достаточно неопределенными, да и времени с тех пор прошло много…
Но Кэрол в этот момент еще не знала, какие встречи ей готовит сегодняшний день, еще не знала, что скоро воочию увидит судьбу дочери, еще не знала, что сумеет вполне вкусить плоды своей материнской любви и жертвы, принесенной во имя ее…
Последним владельцем Кэрол стал бывший сенатор Гарри Вишер, тот самый Вишер, благодаря которому Поправка о рабстве так легко проскочила в их штате. В доме Вишера идея многоуровневого рабства была отлажена и выверена до предела. На верхней ступени находились шестеро постельных рабынь. Чуть пониже особняком – служанки. Еще пониже – две его личных туалетных рабыни. Ступенькой вниз – гостевые рабыни – и сексуальные и туалетные, ведь особняк сенатора никогда не пустовал. А в самом низу – туалетные рабыни для рабынь; в эту категорию и была отнесена Кэрол. Причем такая структура была разработана Вишером еще при строительстве дома – туалетов в нем не было, а возникающие естественные желания удовлетворялись сразу же – там, где они настигли своего хозяина.
В доме сенатора Кэрол влилась в уже отлаженный механизм; тут были свои плюсы – никакие импровизации не нужны, все роли давным-давно расписаны. Впрочем, одно исключение все же произошло. Естественно, такое могло случиться только в этом доме, хозяин которого был с законом на очень короткой ноге. В гости к сенатору приехал его старый друг, мистер Стенли, увлекающийся Востоком. На столе воскурили благовонные палочки, привезенные им пряные кадильницы, притушили свет… одним словом, создали полный заокеанский колорит. Однако у этого востоковеда случилось некоторое несварение желудка – может, от перемены климата, все-таки Америка, это не Турция. Мистер Стенли, как человек воспитанный, знаком подозвал дежурившую за столом туалетную рабыню и, приспустив брюки, свесил ягодицы со стула. Но рабыня не успела! По комнате поплыл ЗАПАХ! Обед был безнадежно испорчен. Встал вопрос о наказании нерадивой. Порку отмели сразу, как слишком мягкий и скучный метод воспитания. Сенатор было заикнулся о кшере, но гость заинтриговал присутствующих упоминанием об оттоманском светильнике. Никто толком не знал, что это такое, однако сыграли роль заверения, что не только эта рабыня никогда более не повторит свою оплошность, но и для остальной прислуги будет прекрасная наука. Всех рабынь позвали в зал, объяснили им суть прегрешения, а саму виновную, обнажив и вставив кляп, привязали к шесту для наказаний, стоявшему посреди зала. Мистер Стенли достал из своего объемистого саквояжа большой пучок тонких двухдюймовых щепочек, пропитанных какой-то маслянистой ароматной жидкостью, и через каждые два-три дюйма глубоко воткнул их в щеки, груди, живот, ягодицы и конечности рабыни. Потом в зале пригасили свет, и мистер Стенли поджег торчащие из тела лучинки, пояснив принцип действия своего светильника. Сначала щепочки горят сами за счет своей пропитки. Но при этом они так разогреваются по всей длине, что начинают вытапливать нутряной жир, который в дальнейшем и служит источником пламени. – Вы сами увидите, на что станет похожа эта безмозглая дура, когда светильник погаснет, – добавил мистер Стенли.
Все вновь уселись за трапезу, поглядывая на светящуюся рабыню, похожую то ли на дикобраза, то ли на рождественскую елку. Сначала лучинки светились голубоватым пламенем, потом оно стало желтеть, а в аромат благовоний стал вмешиваться легкий и раздражающе аппетитный запах жареного мяса. Гости вновь принялись за еду, а рабыня, до того лишь мычащая, стала издавать какие-то горловые звуки. – Пошел ее жир, – прокомментировал мистер Стенли. Под аккомпанемент стонов привязанной женщины прошло часа два, когда она стала замолкать, а еще часа через полтора одна за другой стали гаснуть лучинки. – Вот и всё, – сказал гость. – Можно включать свет. Рабыни вздрогнули и в страхе прижались друг к другу. Было, конечно, понятно, что наказанная женщина мертва, но к шесту было привязано уже не человеческое тело, а высохшая мумия с выпирающими костями, тонкими струпьями висящей кожи, покрытой зеленовато-багровыми пятнами, оскаленным ртом, вывалившимися глазами.
Эта картина опять встала у Кэрол перед глазами. Похоже, она не избавится от нее до
конца своих дней.
Через несколько месяцев после того ужасного случая сенатор решил устроить очередную смену персонала – он это практиковал два-три раза в год – и вот Кэрол опять на аукционе, уже в пятый раз.
Судя по шуму, голосам, каким-то стукам, уже наступило утро. Кэрол привезли сюда еще вчера вечером, к концу сессии, и ей повезло, что всю ночь она провела одна. По крайней мере, она смогла вздремнуть, свернувшись калачиком на полу. Если бы вместе с ней была бы еще хоть одна женщина, то и это стало бы невозможно в такой клетке-недомерке, специально созданной для еще одного унижения своих обитательниц. «Как будто и без того жизнь не поставила нас на свои места», – грустно подумала женщина. А вот стоящая напротив клетка для обычных рабынь была переполнена, и всю ночь из нее слышалась приглушенная ругань, взвизгивание, звуки ударов… В конце коридора послышались шаги, Кэрол оглянулась. Судя по силуэтам, надсмотрщик вел какую-то обнаженную женщину. При тусклом ночном освещении – до начала аукциона было еще далеко, поэтому полный свет еще не включали – подробности были не видны. Повернули направо… к ней… значит, еще одна туалетная, будет тесно. Надсмотрщик открывает замок, Кэрол пристально вглядывается в лицо шатенки, своей новой соседки, та внимательно смотрит на нее. Что-то знакомое, они наверняка встречались, но когда-то давно…
– Кажется, Кэрол? Ты тоже стала туалетной? Не узнаешь? – Боже, Стелла! Ты-то что тут делаешь? – в памяти Кэрол тотчас всплыла сцена перед самым ее первым аукционом, когда Стелла рассказала, что из-за безденежья с обоюдного согласия муж вынужден был продать ее на год, но клятвенно обещал выкупить. Опытные рабыни тогда высмеяли новенькую, а Кэрол почему-то поверила. – Он так и не выкупил тебя? Оказался мерзавцем, как и все мужики?
– Нет, дело не в нем, – Стелла заплакала. – Он хороший. Выкупил. Даже раньше смог, уже через десять месяцев. Хоть и неустойку пришлось выложить. Но ему для меня ничего не было жалко, он же меня любил. И я его тоже, – из-за рыданий Стелла не смогла продолжать.
– Так в чем же дело? Почему ты здесь?
– Я стала рабыней! Понимаешь? Стала рабыней. Совсем! Не числилась, а стала. Внутри. В себе. Я и к Тео своему стала относиться как к хозяину, а не мужу. Всё на нем. А я только рабыня. Не жена, рабыня! Понимаешь? Молчала… боялась наказаний… Или хотела их? Не знаю… Но стала рабыней, а не женой… Уже не могла как раньше… Он полтора года терпел, любил меня все-таки. Потом не выдержал… Понимаешь? – Да, понимаю, – женщины, обнявшись, замолчали. – И туалетными мы с тобой стали…
– Да, как-то оно само собой так…
– У меня тоже само собой… А как твоя дочь? Учится? Ты же ради нее, если я правильно помню?
– Надеюсь… Но ничего о ней не знаю… Но должна учиться. Иначе… ради чего это всё? Должна. Обязательно должна! Обязательно!!!
Прошло часа три-четыре. Клетка напротив набивалась все туже и туже, последних рабынь надзиратели вбивали туда с разбега. Уже зажгли большой свет. Кэрол и Стелла пока оставались вдвоем…
– Еще ведут. К нам, – Стелла первая увидела повернувших направо надзирателя с молодой рабыней, позвякивающей бляхами на низко оттянутых половых губах. – Боже! Дженни! Нет! А-а-а!!! – Кэрол захлебнулась в крике. – Мама?!! – новенькая приостановилась и испуганно замерла. – Это твоя мать? Интересно… – надсмотрщик несильно шлепнул Дженни по ягодице.
– Да, господин.
– Так… Пожалуй… – афроамериканец средних лет выдержал паузу, вероятно, прислушиваясь к своим ощущениям, – пожалуй, я бы хотел немного отлить. Позаботься. И мамочке свое умение покажи.
– Слушаюсь, господин. Вы оказываете мне любезность, – Дженни, звякнув бляхами, упала перед надсмотрщиком на колени и начала расстегивать ему ширинку. Кэрол в ужасе смотрела на то, как в рот Дженни – ее Дженни! – полилась жгучая струя, как дочь, продолжая держать член одной рукой, другую опустила вниз к своей промежности – Боже, тем же самым жестом, как в зеркале! – как эта рука начала до боли знакомыми движениями натирать клитор, как бедра и живот Дженни – ее Дженни! – затрепетали в пароксизме наступившего оргазма.
– Благодарю вас, господин, – тщательно вылизав член, Дженни начала заправлять его в брюки.
– Погоди, дура. Не видишь что ли, что он встает? – остановил ее надсмотрщик. – Продолжай вот так. Языком и губками… Теперь глубже возьми… – А ты еще ничего, – он посмотрел вниз. – И сиськи вроде бы еще не отвисли. Встань. Дай пощупаю.
– Окажите мне любезность, господин, – Дженни выпрямилась, выставив грудь вперед и заложив руки за голову, отчего соски сразу задорно приподнялись. – Да, неплохие. Твердые еще, – надсмотрщик обхватил груди руками, сжал их и стал месить между пальцами. – Пожалуй, можно с тобой, хоть ты и туалетная. Зато на глазах у мамочки. Это интересно, правда?
– Да, господин, благодарю вас.
– Ну, живо, раком. О прутья клетки держись. Можешь заодно и с маманей побеседовать. – Благодарю за любезность, господин, – Дженни нагнулась, и ее лицо оказалось вровень с глазами Кэрол, все еще не пришедшей в себя от потрясения. – Дженни, доченька, дочурочка… Как же так?.. Почему?.. За что?.. Дженни не отвечала. Надсмотрщик входил в нее медленными, размеренными и мощными толчками; не в силах удержаться руками, она слегка ударялась о прутья головой, бляхи в промежности позвякивали, а мать как завороженная смотрела на груди дочери с острыми яркими сосками, равномерно покачивающиеся в двух футах перед ней. – Захлюпала ты, шлюха. Слишком раздолбанная. Противно, – надсмотрщик, приостановившись, большими пальцами развел ягодицы Дженни, плюнул туда и втер слюну в колечко ануса. – Посмотрим, как ты на вкус в этой дырке, – одним толчком он ввел член в анальное отверстие. – О! Тут куда лучше… Разбито, конечно, но в меру… Кэрол, не в силах более на это смотреть, закрыла глаза и лишь услышала заключительное пыхтение мужчины, а потом голос дочери:
– Благодарю, господин, что вы изволили излиться в меня. Разрешите, я приведу вас в порядок.
– Нет! Пошла вон! Пусть твоя мамаша оближет. Заодно вкус твоего дерьма оценит, – он ткнул перемазанный член через прутья решетки прямо в нос Кэрол, та волей-неволей открыла глаза и принялась за привычную работу…
Лишь минут через десять после ухода надсмотрщика Кэрол отошла от шока и посмотрела на дочь. Та сидела на корточках, демонстративно отвернув голову в сторону. – Доченька, ну как же так? Почему? Ты же должна была учиться. Я же только ради тебя… Ты же деньги за меня получила… Должно было хватить для начала, я ведь считала… – Деньги? – прервала ее Дженни. – Издеваешься? Мы на сколько договаривались? На 50 тысяч! А я сколько получила? Чуть больше десяти!
– Как десяти? Должно было быть 17,900 – я точно помню! – А вот так! Это ты отослала 17,900, но налоги по выручке за рабынь сразу снимаются, а не за прошлый год. И еще. О просроченных платежах ты забыла? И о кредитах? И за квартиру чуть не за полгода? У тебя-то льготы были. Вдова офицера, погибшего в боевых действиях, как же! А я же совершеннолетняя дочь! Никаких скидок! Всё по полной программе! Я-то этого ничего раньше не знала, а ты! Честно скажи, от меня решила избавиться? Убежать? Сука ты, а не мать!
– Девочка, милая, ну прости, ну не всё продумала… Но ты-то почему тут? Да в туалетных? Бог с ней, с учебой, но ведь хоть как-то работать можно было… – Держи карман шире! – Дженни уже визгливо кричала во весь голос. – Законов ты, старая карга, не знаешь? «Долги по совокупности» – слышала? «Опись имущества» – знаешь, что такое? А я по закону о принудительной продаже – тоже имущество, поняла? У меня никогда детей не будет, дошло, дура? А первой продажей сразу в туалетные – максимальная сумма, ясно, кукушка? – Дженни ногой больно ударила Кэрол под дых. – Ты мне больше не мать! Знать тебя не хочу! – она отвернулась и больше не проронила ни слова. Кэрол заплакала, уткнув голову в колени. Стелла обняла ее и стала утешающе гладить, потом протянула другую руку к Дженни, но та не приняла ласку, лишь отчужденно отодвинулась…
Ближе к вечеру клетка для туалетных рабынь стала наполняться. Женщины уже не помещались в один ряд, а, скорчившись, лежали друг на друге. В живот Кэрол уперлось чье-то колено, в глаз – чей-то локоть, но хотя бы немного отвернуть голову в сторону она не могла. Чтобы отвлечься от боли, она привычно зашептала: «Дочери надо…», – но тут же оборвала себя…
Цель исчезла.
Смысл жизни тоже…
Жертва была принесена, но не принята.
Напрасная жертва.
Жертва ли?