Витька сморгнул, приходя в себя. Словно сон увидел: яркий, подробный, пронзительный. Но он ведь не спал! Он просто смотрел на старую черно-белую фотографию. А «фильм» был цветной! Даже со звуком! Повар Степаныч говорил хриплым басом, голос прабабушки Гали звенел колокольчиком…

И почему он, Витька, стоит не возле того давнего снимка, а возле окна? И смотрит на ту самую голубятню, куда когда-то привел его отец. Георгий, сын Дмитрия, внук Виктора-старшего. Он ведь тоже уцелел чудом, только не в Афгане, а в Чечне; сейчас вот опять воюет, теперь уже на Донбассе. Витька помнил, как отец знакомил его, еще дошколенка, с голубями.

Тельман седьмой и седьмая Марлен, да еще Дитрих, Изольда, Зигфрид, Анабелла, Маркус, Дора, Альберт и Эдит. Он быстро запомнил каждого и различал их безошибочно. Но первым, был, конечно, Тельман, хоть и седьмой. Заложив головокружительный вираж, он присел мальчику на плечо, и тот разулыбался:

– Ты хороший… Как тебя зовут?

– Это Тельман, – ответил за голубя Георгий.

С голубями было… Витька не мог подобрать слово… весело? Увлекательно? Или просто – тепло? Витька учил их всевозможным трюкам – и они понимали! Правда-правда! Сейчас он тоже что-нибудь придумает; до конца каникул еще чуть ли не месяц, много чего можно сообразить. Деду понравится. Но сперва надо пересказать питомцам «сон», где взаправду летал их прапрапрапрапрадедушка – Тельман первый…

Телефон в кармане залился громкой трелью.

– Витенька, родненький! – в мамином голосе слышались слезы.

– Ма, чего случилось? – он в самом деле испугался: отца на Донбассе ранили, он приехал в отпуск и на реабилитацию, все было нормально, но ведь кто знает…

– Господи, ты жив! – задыхаясь, проговорила мама.

– Ма, ты чего вообще? – Витька понял, что дело не в отце. Но с ним-то самим что может случиться? Тут дед рядом, и вообще…

– Витенька, так ведь бандеровцы! Там, у вас…

– Ты чего, мам, какие бандеровцы?

Но да, спустя восемьдесят лет после Победы в Суджу вернулась война. Она долго топталась на пороге, десять лет. Все привыкли, что совсем рядом, за пограничным КПП – враги. Алчные, злобные, но трусливые. Донбасс они считали как бы своим, вот и изгалялись там по-всякому. Но через российскую границу диверсанты просачивались лишь изредка. Постреливали, тоже бывало. Но, в общем, в Судже, жизнь текла прежняя, мирная.

– Витенька, мы пытались к вам проехать, хоть тебя забрать, если Дмитрий Викторович откажется от эвакуации. Но нас не пустили! Военные патрули стоят, не пробиться. Отец уже со своими однополчанами связался, но пока никак…

– Мам, да мы нормально, я ща с дедом поговорю…

– Витень… – и связь внезапно оборвалась.

– Компутере? – неопрятный дядька в мятой, изрядно засаленной форме не зашел через калитку – вломился, едва не снеся решетчатую створку грузным телом. И стоял, осклабясь, глядя на Витьку мутными глазами. Может, пьяный, может, чего похуже.

По улице прокатился БТР, следом еще один. На каждом сидело по полдюжине таких же, как этот у калитки. Даже свисающие с машин жовто-блакитные тряпки выглядели так, словно ими мыли полы. А тем, кто облепил технику, было наплевать, они орали, гоготали, стреляли – то в воздух, а то и по окрестным домам…

– Компутер, грю, давай, – повторил пришелец.

– Нету, – замотал головой Витька.

– Брэшешь, – лениво ухмыльнулся тот. – Ща пошукаю чегось…

Телефон Витька еще после маминого звонка спрятал на голубятне, когда все попытки прозвониться к родителям упирались в хрип и треск – даже механического голоса «абонент недоступен» не было. Говорили, что оккупанты, изображая патрулирование, забирают, что приглянулось, в первую очередь компьютеры и телефоны. Хотя и ложками-вилками не брезгуют. Сборище мародеров, а не армия.

– А там що? – оживился вдруг вояка, поворачиваясь к башенке голубятни. – Та холубы же! Навищо тоби?

Этого слова Витька не знал, но понять было нетрудно. Он пожал плечами:

– Для красоты. Голуби – птицы мира.

Бандеровец вдруг вытащил рацию:

– Тут холубы, – даже не назвав себя, заявил он.

– Тут везде голуби, – ответили по-русски, слышно было на удивление хорошо. – Ты что, голубей никогда не видел, одоробло?

– Голубамы можно посылаты лысты москалям, – набычившись, упорствовал бандеровец.

У Витьки похолодело сразу и в животе, и вдоль позвоночника. Он действительно научил Тельмана, Марлен и еще нескольких голубей относить письма. Но куда их можно посылать сейчас? И не объяснишь, что голуби летают только знакомой дорогой…

Неужели отберут?

– Где ты их нашел? – спросили из рации.

– Голубятня тута, – буркнул бандеровец. – Воны тамы сыдять.

– Та спалы йых до биса, – посоветовала рация и уже на русском добавила: – Бензином плеснул, зажигалкой чиркнул, и всех делов. Всему вас учить надо, придурки…

– Будэ зроблэно, – лицо бандеровца расплылось такой счастливой улыбкой, словно ему преподнесли роскошный торт или ящик горилки.

Он вышел за калитку, где стоял его «бобик». На старенькой машине еще сохранилась надпись «милиция».

Витька со всех ног припустил к голубятне, взлетел по лесенке, дернул дверь…

– Гхэй, ты шо удумав? – заорал бандеровец, чуть не роняя притащенную из «бобика» канистру.

Витька не слушал, хотя все поджилки тряслись: краем глаза он видел, что отморозок полез в кобуру. Но выбора не было. Он во весь голос заорал: «Салют!» – и со всех ног бросился вниз, а потом к калитке, что вела в огород.

Это была одна из команд, которую он выдумал, а питомцы освоили: взлетающие вверх и в стороны голуби действительно напоминали салют, только живой. И, судя по шуму крыльев, команда была исполнена.

Но следом раздался выстрел. За ним – второй.

Господи, только бы не попал, только бы не попал – Витька был уверен, что стреляет нацист по голубям. Хотя попасть по летящим голубям… куда ему, он же пьяный!

Он уже выскочил в огород, когда бок обожгло так, словно его приложили выдернутой из костра головней. Только тут Витька понял, что стреляет отморозок по нему. Скорее от неожиданности, чем от боли, он упал и кубарем покатился по грядке с морковкой. Вскочил, но резкая боль в раненом боку заставила вновь рухнуть на землю.

Да еще в ногу что-то вцепилось… корень? Но откуда в их обихоженном огороде корни?

Нет, не корень – рука. Злая, цепкая, безжалостная! Перевернув Витьку на спину, бандеровец схватил его за горло и вздернул вверх – одной левой, весу-то в мальчишке было всего ничего. Правая ручища любовно сжимала здоровенный тесак, какими в боевиках щеголяют американские спецназовцы.

– Выпустыв своих голубив? – бандеровец зло ощерил гнилые зубы. – За тэ я тоби тэльбух выпущу!

Витька только и мог что зажмуриться, чтобы не видеть, как его будут убивать, как из распоротого живота хлынет кровь… И будет очень, очень больно… Хоть бы недолго… Лучше бы по горлу – это быстро.

Мама плакать будет.

Но она поймет. Наверное. Отец точно поймет. Витька же не мог… Он же не просто так – он спас их всех: Тельмана и Марлен, Дитриха и Изольду, Зигфрида и Анабеллу, Маркуса и Дору, Альберта и Эдит; кое-кто, как Тельман и Марлен, были его друзьями еще с детства, остальные получили имена по наследству. И еще Фридрих, Эдмунд, Макс, Феликс, Грета, Габриэль, Хильда, Ксения…

Его сейчас убьют, а они будут жить. Попробуй поймать птицу в небе! Он их спас! В глазах потемнело – горло ему бандеровец передавил, в ушах зашумело, словно крылья захлопали… много, много крыльев…

Голуби – птицы мира. Они словно посланники Неба на Земле; именно в виде голубя Святой Дух снизошел на Христа.

Голубь – птица мира, потому и любили их всегда на Руси. Русские ведь – очень миролюбивый народ, мы любим и ценим мир. И, как все по-настоящему важное и ценное, готовы и умеем его защищать.

С темнеющего под вечер неба, где уже вспыхивали крупные августовские звезды, белыми молниями неслась голубиная гвардия: Тельман и Марлен, Дитрих и Изольда, Фридрих и Грета, Зигфрид и Анабелла, Эдмунд и Габриэль, Маркус и Дора, Макс и Хильда, Альберт и Эдит, Феликс и Ксения…

Они пикировали, сложив крылья, и били страшного чужого человека клювами – прямо по его круглой бритой башке, лупили крыльями по лицу, царапали коготками, раздирая в кровь щеки и лоб…

Чужак – да полно, человек ли он? – нелепо размахивая руками, пытался отбиваться. Нож упал на землю. И пистолет от диких прыжков вывалился из кобуры…

Споткнувшись на морковной грядке, бандеровец упал…

Но, падая и отбиваясь от белых молний, сумел схватить одну из голубиц – Витька узнал Марлен.

Исцарапанное, залитое кровью лицо, в котором мало что осталось человеческого, страшно перекосилось:

– Видклыч птахив! – заорал он. – Бо я йий шыю звэрну!

Выпавший из его кобуры пистолет валялся совсем рядом. Не очень соображая, что делает, Витька схватил оружие – и направил его на бандеровца:

– Отпусти голубку!

– Ах ты, покыдьок! – заорал тот. – Да я её…

И Витька нажал на спусковой крючок…

От грохота заложило уши – Витька никогда не слышал выстрела так близко. Пистолет дернулся, вывернулся из руки, выпал…

…но он попал!

Враг завалился набок, захрипел… и, пару раз вздрогнув, затих.

Из-под его тела выбралась, отряхиваясь и что-то недовольно «приговаривая», Марлен. Спикировавший сверху Тельман обнял подругу крыльями…

Дедушка Дима и бабушка Лида собрались быстро. Бандеровца закопали за огородом, будто его и не было. Но все же кто-то мог что-то заметить.

И они ушли – околицами, пустырями, тайными тропами, которые дедушка Дима выучил наизусть еще мальчишкой. Голуби тоже указывали дорогу и предупреждали об опасности. Витька и сам отлично знал окрестные стежки-дорожки, только сейчас у него все силы уходили на борьбу с болью в боку: рана, хоть и неглубокая, воспалилась, ее жгло и дергало, поднимался жар…

К вечеру следующего дня он перестал узнавать своих подопечных – начиналась лихорадка.

– Документы есть? – без традиционного «стой, кто идет» потребовала закрытая до глаз фигура.

– Свои мы… – бабушка Лида бессильно опустилась на пересохшую землю. – Витеньке… помогите… его бандеровец… ранил…

Голуби, отлично понимая, кто свой, кто чужой, слетелись к Витьке, и он, улыбаясь, перечислял их имена. Бойцы где-то рядом говорили по-чеченски, но он почему-то все понимал и даже прошептал «Ахмат»…

– Так точно, – подтвердил один из них. – Санитары сейчас будут.

– Я спас их… Тельмана и Марлен… – Витька без запинки перечислил всех. – Всех спас… Теперь можно и умирать.

Женщина-санитар, что, осмотрев рану, укладывала его на носилки, проворчала:

– Я не знаю, кто все эти люди и как ты их спас, но умирать тебе точно рано.

– Это не люди, – счастливо улыбнулся Витька, хотя в глазах уже темнело. – Это голуби.

– Тем более, – строго сказала женщина, делая укол. – Твои, насколько я понимаю. А кто о них позаботится, ты подумал? Умирать он, видите ли, собрался!

Дальше он не слышал.

…Разбудило Витьку воркование – громко, уверенное… живое!

Открыв глаза, он увидел белые стены, белый потолок, какие-то железки рядом… госпиталь? И – окно. Там, за стеклом, на узеньком подоконнике грудилась его пернатая гвардия. Тельман и Марлен, Дитрих и Изольда, Фридрих и Грета, Зигфрид и Анабелла, Эдмунд и Габриэль, Маркус и Дора, Макс и Хильда, Альберт и Эдит, Феликс и Ксения…

Нет, одновременно они на подоконнике не помещались. То и дело кто-то взлетал, освобождая место для других. Только Тельман и Марлен несли свою вахту бессменно…

Когда фашисты расстреляли Витю Черевичкина, они нашли у него за пазухой голубку. Наверное, мальчишка надеялся, что хоть кого-то спасет, что успеет выпустить… Не получилось, все его голуби погибли вместе с ним.

Суджанский Витя своих голубей спасти сумел. А они сумели спасти его.

Каждые сто лет кто-то является на нашу землю. Является, чтобы убивать, а после – ограбить. Вновь и вновь нам приходится загонять агрессора в его логово. И с каждым разом у нас получается все лучше.

Хочется верить, что до жадных завистников наконец дойдет: не выйдет Россию сожрать, не выйдет, не сможете! Только поляжете здесь бесславно.

И хочется верить, что в небе России беспилотники будут реять лишь мирные. Умные доставщики, зоркие наблюдатели, даже пастухи, почему бы и нет? И над ними будут реять белые голуби – птицы мира.

– Ее еще в шестнадцатом срубило. Осколком. Она же верба, не дуб, много ли ей надо? Осколок от мины был, от стодвадцатимиллиметровой. Но ничего! Видите – уже обросла, вон сколько новых побегов. Лет через десять-пятнадцать опять будет высокая да кудрявая. И вон, видите, по берегу новая поросль идет? Это от ее корней. Так что ничего у них не получится. Так и бабуля говорит. А уж она-то знает!

Ульянка вдруг опять улыбается – теперь широко, вольно, радостно. И я даже спросить ничего не успеваю – тряхнув головой, девочка, все так же улыбаясь, продолжает:

– Эта верба – она же не просто так. Она после той войны тоже из пенька выросла. Ту, что до нее была, тоже осколком срубило. Бабуля это хорошо помнит.

– А у тебя… – мне хочется спросить, есть ли у Ульянки кто-то, кроме бабушки. Но страшно сделать больно, напомнив о потерях.

Но Ульянка понимает и без слов и заверяет в ответ:

– Та ни! Вы не думайте! Папка нациков бьет, он в ополчении уже давно, а мама в госпитале. То есть, служит в госпитале, она старшая санитарка! – в голосе девочки звучит гордость. – А я с бабулей. Она старенькая, ей трудно…

– Но многие уехали, – тут же опасно!

– Я с бабулей, – упрямо повторяет Ульянка. – Она сказала, всю жизнь тут прожила, ни одна фашистская гадина ее из дома не выгонит. Вообще-то она мне не бабушка, а прабабушка. Но я ее просто бабулей называю. Ее тоже Ульяной зовут. Сейчас она старенькая уже, но раньше учительницей была, поверите ли – целых пятьдесят три года в школе проработала! Все наше село у нее училось. Я, когда вырасту, тоже обязательно учительницей стану, как бабуля. Мы с ней похожи ужас как. Вот я сейчас вам кое-чего расскажу про нее, хотите?

Я, разумеется, соглашаюсь, и девочка начинает:

– Когда та война началась, бабуля вроде меня была. Нет, даже меньше, лет пять ей было. А тут – немцы. Пришли, позанимали дома, что получше. Бабулин дом был маленький, к ним никто не поселился. Только они ж, немцы, по дворам ходили, отбирали все – и еду, и просто так, что понравится. Потом-то даже дети, как их завидят, сразу прятались, мало ли чего этим фашистам в башку взбредет. А сперва… У бабулиной семьи погреб был, не в доме, а рядом. Так один туда залез и давай варенье прямо из банки трескать. И еще бутылка у него с собой была – ну уж точно не с водой. Понимаете?

Я киваю.

– А бабушка маленькая была, но бойкая, – продолжает Ульянка. – Подошла она к погребу и говорит этому фашисту: «Дядя, а чего это вы наше варенье без спросу едите?»

Я осознаю, что, раз родилась Ульянка, значит, уцелела тогда ее прабабушка. Но все равно по спине бежит холодок. Мне, взрослому, страшно от этой картинки: пятилетняя девочка и здоровенный немец, к тому же изрядно накачанный шнапсом. Ульянка рассказывает, а я словно наяву вижу все произошедшее много лет назад, – перед глазами точно эпизод из фильма.

Я вижу похожую на Ульянку белобрысенькую конопатую девчонку, стоящую, возмущенно уперев руки в боки, перед открытой дверью погреба. Вижу перемазанного вареньем уже изрядно поддатого бугая в нацистской форме. Он немного понимает и говорит по-русски, и потому ржёт: «Йест диз эст фё зольдатен ауф вермахт. Ферштейн, кинд? Во ист дайн фатер, отец?»

Малышка слышит слово «отец» и гордо заявляет: «А мой папка бьет фашистов!»

Немца от этих слов аж корежит всего, прям как черта от святой воды. Он роняет ополовиненную банку, шарит по поясу, ища кобуру, и рычит: «Ферфлюхтен кляйне хунд! Р-русиш-ш ш-швайне!»

То, что ее обозвали русской свиньей, девочка, конечно, не понимает, но сразу догадывается, что страшный, орущий жутким голосом дядька, хочет ее убить. Она пугается, бросается прочь. Фашист бежит за ней, стреляет, толком не целясь, но спотыкается и падает. Девочка со страху тоже падает и замирает, как мертвая. Понявшись, немец подходит, пинает ее ногой, решает, что застрелил «русиш швайне», и уходит со двора. А из избы выбегает мать, хватает ребенка и поскорее утаскивает в дом.

– Мама-то бабулина так напужалась, что спрятала бабулю и всем соседям сказала: Улюшку, мол, немец убил, – заканчивает свою историю Ульянка. – Так и стереглись, пока фашисты из деревни не ушли. А бабуля, как первый раз из дому нос высунула, сразу увидала, что на вербе-то убитой крохотный отросточек появился…

Я тоже глажу вербу, уже дважды убитую – и дважды воскресшую. И, когда мы уже идем к Ульянкиной хате, где ждет Ульяна-старшая – прабабушка – оглядываюсь. Пышная серебристая шевелюра лесовика чуть колеблется в такт наплывающему издали перезвону.

Вербное воскресение.

Уля тоже оглядывается, улыбаясь слегка. И продолжает рассказывать:

– Когда опять фашисты пришли – не тогда, а сейчас уже, – наше село в «серой» зоне оказалось. А я в соседнее бегала, к тете Вале. Она в Горловку ездила, полсела ей заказывали. Много-то не привезешь, но лекарства-то нужны – без них бабуле никуда. Старенькая она уже…

– И ты не боялась? Под обстрелами-то?

– Ну, как вам сказать… Стереглась, конечно, не ровен час под снаряд попадешь. Но быстро как-то… привыкла. Надо – собралась и пошла. Соседи говорили, что нацики в «серую» зону зашли, как раз в тетивалино село. Но я их сначала не видала, забрала все – и домой. Смотрю – идут двое. Знаков на них никаких, а нацики ведь вечно всякой пакостью себя украшают, свастиками там, молниями, черепами. А эти – нет. Еще и переговариваются по-русски. Ну я и подумала, что это наши.

Один мне: «Местная?»

«Не, – отвечаю, – из соседнего села, бабуля у меня там старенькая». Вот, знаете, я ж правда и подумать не подумала, что они… – Ульянка брезгливо морщится, встряхивает головой, словно отбрасывая что-то, и продолжает:

– А тот и спрашивает: «А родители где?» Ну я ему и сказала все, как есть: «Мама в госпитале работает, папка фашистов бьет».

Божечки, вы бы только видели, как его перекосило! Вот было лицо человеческое и вдруг – харя непоймикакая, вот как в церквах ад рисуют. Там у чертей рожи жуткие, и у него такая вдруг стала. Глаза чуть не на лоб выскочили, перекривился весь, ощерился, как собака: «Ах ты сучка сепарская!»

– Ой, простите, – Ульянка заливается краской. – Я ж вообще-то никогда не ругаюсь. Но это он меня так обозвал. И еще много как, и того похуже. А я, пока он ругался, подхватилась – и бежать! Ног не чую, бегу, а сама молюсь: «Только не споткнуться, только бы не споткнуться!» А он… Он мне вслед стрелять начал. Слава Богу, не очередью, одиночными. Очередью он бы меня точно убил, а так обошлось. Я ведь петляла – ну чисто заяц. Добежала до околицы нашей, а там впадинка, в ней ривчак, ну, ручеек, под дорогу для него труба уложена. Я вниз чуть не кубарем скатилась – и в эту трубу. Трубы-то с дороги и не видать, все вербой заросло, густенько так. Вот упихалась я в эту трубу и сижу тихохонько-тихохонько. Слышу сверху голоса: это они, ну, нацики, подошли и гутарят чего-то. Мне не слыхать, но, наверное, дивились, куда я подевалась. Потом пальнули пару раз по зарослям, да и ушли вроде, голосов стало не слышно…

Ульянка замолкает и, склонив белобрысую головку, осторожно гладит одним пальцем «котиков» на своем вербном букете.

– Но я из трубы ещё долго вылезать боялась, – вновь заговаривает она. – Вдруг они там поджидают, мне же не видно. Так дотемна и просидела. Вылезла только когда совсем стемнело, и звездочки показались. Прокралась до дому – а там бабуля ни жива, ни мертва… Ох и ругала она меня! Она, родимая, уже решила, что я то ли под осколок шальной попала, то ли на растяжку напоролась… А я целая и невредимая, только грязная, как чушка. И объяснить ничего не могу, горло перехватило, слова не вымолвить. Бабуля давай меня чаем отпаивать да валерьянкой. А как я ей все сказала, она охнула, за сердце схватилась и заплакала. Прижала меня к себе и про немца того рассказала…

И вновь замокает Ульянка, а потом вдруг отделяет от своего вербного букета одну веточку протягивает мне.

– А это вам. В честь Христова праздника.

Усыпанная пушистыми «котиками» веточка вербы в моей руке кажется живым существом. Серебрится в лучах уже теплого весеннего солнышка, вроде бы даже мурлычет тихонечко. В зарослях таких же верб поют-перекликаются воробьи, синицы и Бог весть какие еще птахи. И в щебете их явственно слышится: «Живы! Мы живы! Жить-жить-жить!»

Лет через десять, пусть даже через двадцать я непременно сюда вернусь. Обойду село, загляну в школу – наверняка уже новую отстроят. Я как наяву вижу чистые просторные окна, кудрявую зелень во дворе и Ульянку, только уже не Ульянку, Ульяну Сергеевну – выросшую, улыбающуюся, в окружении толпы гомонящих и смеющихся детишек. Детишек, которым никогда не придется благодарить Бога за то, что по ним стреляли одиночными выстрелами, а не очередью. И которые будут знать, что такое война, только по рассказам старших.

А потом мы с Ульяной посидим под той самой вербой, которую дважды пытались убить, но – не сумели. Она уже разрастётся так, что и следов смертоносного осколка не найти.

Потому что смерть только кажется всесильной. Жизнь всегда побеждает.

Вот только шагнув внутрь, ты словно попадал… куда-то. В какое-то иное время. Или вовсе между временами. То лязг оружия слышался из-за подслеповатых окошек, то чужая речь, то «лжешь, не возьмешь!» Из облупившихся грязных стен выступали то яркие росписи, то лики святых, озаренных не то лампадками, не то собственным светом.

– Почему она… такая? – не понимал Федька. – Пишут, что храмы тут и там восстанавливают, а наш словно невидимка.

– Восстанавливают, да то все больше не от Бога, – ворчал дед. – Им нынче весь Бог – деньги. И на храмы жертвуют не от души, а чтоб Бог им с процентами вернул. Как будто он банкир или чиновник продажный. Ты – мне, я – тебе. А Он в душах читает, Ему взятки без надобности.

После смерти бабушки Любы дед словно увял, начнет что-нибудь рассказывать – и застынет на полуслове. Да и Федьке беседы с дедом как будто наскучили. Кому сейчас интересны все эти выдуманные чудеса и забытые подвиги? Он поступит в МГУ, выучится на крутого адвоката, будет жить в самом центре, вокруг будет толпа приятелей, красивых девушек, и журналисты станут наперебой выпрашивать у него интервью.

Москва с налету не покорилась. Ну и ладно, думал Федька, армия – это всего год, переживу. Ничего страшного. В самом деле, ничего страшного или особенного с ним за этот год вроде бы не случилось, разве что Россию повидал – аж до самого Дальнего Востока и Курильской гряды. Города, заводы, строящийся космодром «Восточный», где от грандиозных масштабов захватывало дух… И – контрастом – тихие неспешные реки, отражающие золотые маковки церквей, заснеженные вершины камчатских сопок, неправдоподобно яркие звезды…

И как-то само вышло, что ни на какой юридический он после армии поступать не стал. Пошел на архитектурный. Вспомнил, как дед Сергей объяснял ему, что такое – построить избу одним топором. Да чтоб стояла не годами – веками.

Дед слег, когда Федька сдавал экзамены. «Ничего, – думал парень, – вот поступлю – то-то он обрадуется, сразу встанет». И как раз искал свою фамилию в списках поступивших и смотрел в телефоне, как быстрее и удобнее добраться из Москвы в Кострому, а оттуда в Некрасовку, когда позвонил один из троюродных братьев: дед Сережа умер.

На похороны Федька не поехал. Испугался, что вместо деда Сережи, который, казалось, все умел и все знал, в памяти останется мертвое осунувшееся лицо в траурных цветах.

Выучился, работать начал, и успешно, но в Некрасовке так больше и не появился.

И вот сейчас, когда руки еще помнили тяжесть приснившегося копья, стало ясно: надо ехать. Туда, к крохотной часовенке, к старому дедовскому дому, к длинному озеру, где бьют невидимые ключи, к скрытому в сокровенном месте источнику, вода в котором «сладкая, будто в раю черпали». Словно сама та земля властно звала его к себе.

Он сам себя не узнавал. Разве земля может звать? Она же не одушевленная! Ан нет. И одушевленная, и может, и зовет. Да так, что и уши не заткнешь, и не отвертишься.

«Ласточкой» до Костромы можно было долететь часа за четыре, но Федор не торопился. Дорога была частью предстоящей встречи. Поезд, отходящий с Ярославского вокзала в половине первого ночи, назывался «Россия», и в этом тоже был некий знак: когда-то он, отслужив, возвращался с Дальнего Востока – через всю Россию! – именно поездом.

Вагон – он выбрал плацкартный – шел полупустым. Глядеть в заоконную темноту, прихлебывая чай, было странно: там проносились редкие «звезды» – огни полустанков, поселков и переездов. Словно поезд был космическим кораблем, несущимся к неведомым планетам.

Темнота и мерный перестук колес убаюкивали…

…под ногами слабо похрустывала стерня – не ровная щетка, оставшаяся после серпа или косы, а рваная, больная стерня военного времени, мертвое, уже погнившее полотно несжатой нивы. За спиной, верстах в двух, остался Ипатьевский монастырь. Пара смельчаков-ополченцев взорвали под могучими стенами бочонок пороха, и засевшие в обители ляхи поняли, что русское ополчение совсем рядом, и стены захваченной обители вот-вот станут мышеловкой. Зашевелились, знать, не недоумки какие…

Да еще вот чтоб не ушли они, ляхи-то проклятые…

– Да туда ли ты нас ведешь, брат Липат? – под сермяжным будником на верзиле Пахоме была лишь серая исподница да холодные штаны, от прикрывавшей голову потрепанной суконной скуфейки тоже тепла было немного. За поясом – топор с щербленым лезвием, кабы не ручница на плече да перевязь с лядункой – вроде как мужик за дровами отправился. Впрочем, в маленьком отряде так был снаряжен, почитай, каждый. Разве что Яков-старший вместо сермяги носил польский терлик с красным кушаком, за которые заткнул польскую же саблю и пару разномастных пистолей. У Федула-молчуна тоже лежала на плече ручница, Липату и Феде достались бердыши и короткие самопалы, похожие на корявые пистоли-переростки. Ненадежное оружие, не в пример ручнице… из которой тоже еще поди попади. Но самопал-то вовсе годится лишь припугнуть, особливо если ткнуть в брюхо.

– Топаем, топаем, а куда? – продолжал бурчать Пахом.

– Обижаешь, друже, – отмахнулся Липат. – Я ж в Святозерке родился, еще голоштанным тут каждую тропу избегал, истоптал, хоть глаза завяжи, не собьюсь.

– Ну гляди! – фыркнул Пахом. – Сусанин вона ляхов в болото завел, а мы-то вроде не они…

– Типун тебе на твой длинный язык, – осадил его Яков. – Мелешь невесть что, прости, Господи… – и, вздохнув, добавил: – Тропы тропами, да нам бы не токмо тайно, нам бы до рассвета успеть! Ляхи-то всполошились, как завидняет, они из обители сбегут, только мы их и видели! А нам их упускать никак не можно, сами знаете.

– Да не опоздаем, – обнадежил Липат. – Тут троп хоть и много, да дорога-то, почитай, одна. Вон за тем перелеском часовенка виднеется, возле нее и обождем. Ляхам-то путь один, меж Святым и Костромой они не пойдут, как пить дать, сюда двинут…

– Эх, кабы людей у нашего воеводы поболе осталось, а то ведь кот наплакал, – покачав головой, Пахом окинул взглядом маленький отряд. – Что мы тут впятером с самопалами да ручницами? Сомнут нас ляхи.

– Не в том дело наше, – урезонил его Яков. – Нам их конных в замешательство привести надо, сумятица чтоб случилась, далеко они по перелескам-то ускачут? Воевода-то не дурнее тебя.

– Чует мое сердце, сгинем тут, как Костя с Колькой.

– Окстись! Сгинем – это если без толку. А они дело сделали, пролом в стене наметили, а не сгинули. И нам свое сделать надо. А если и поляжем – ну так смертушка, она и под камушком найдет, а другой-то всяко не будет. На тебя прямо дивлюсь: вроде сам вызвался, а бурчишь и бурчишь, как баба.

– Я тебе покажу бабу! – вскинулся Пахом, но тут же осекся. – Нешто о себе пекусь? Я-то свое пожил, можно и… туда… – он махнул к небу здоровенной ручищей, перебросил ручницу с плеча на плечо. – Потому и вызвался. А Федюшка наш совсем еще малец, куды ему под копыта ляхов-то? Видали, какую церкву он давеча намалевал? Как живая! И как будто маковка золотится! Как такое может быть, он же простым угольком малевал! Не зря его князь привечает. И ему – под копыта?

– Какой я тебе малец? – обиделся Федька. – Мне в то лето тринадцать будет, баушка баяла, невесту присматривают… И с ручницей я не хуже тебя управляюсь, и даже бердышем. Да только ты меня допрежь времени не хорони, я еще не помер. Сказано в Библии: «Коня приготовляют на день битвы, но победа – от Господа». И еще скажу… коли попустит мне Господь уцелеть…

– Не зарекайся, – цыкнул Липат. – Успеешь. Пришли.

Часовенка смотрелась старой, может, и заброшенной. Покосилась, того гляди повалится.

– Образ здесь, говорят, был чудотворный, – Липат перекрестился. – Да где ему уцелеть после ляхов. Их от наших образов, как бесов, корежит. Ну да остались, поди, еще богомазы в нашей земле, а есть люди – и образа будут… Яков, государь мой, тут дровница да сруб колодезный. И за тем, и за иным укрыться можно. Мыслю, верно нам будет надвое разделиться: кто за дровницей, кто у колодца. С двоих по ним и вдарим, тут просека, и там, и там что на ладошке.

– Тихо всем, – скомандовал Яков и прислушался. – Не дождались они рассвета, раньше двинулись. Слыхать, но далеко еще. Зайдем в часовенку, поклонимся, потом, как Липат помыслил, делимся: Федул с Федькой за дровницу, Липат да Пахом – к колодезю. А я отсюда вот подмогну, где пистолями, а где и сабелькой… Жив Господь, дал время и Ему поклониться, и по месту убраться, и зелье подготовить…

Едва шагнув в часовню, все застыли – с противоположной стены на них строго и печально глядел Спас.

– Ишь, не покрали ляхи образ-то, – обрадовался Липат.

– Может, думали, брошенная она, сама вскорости рухнет.

– Не должно храму Божьему в таком запустении стоять, – промолвил Федул. – Не должно. Неправильно сие.

– Ежели Господь сподобит, – Федька заговорил быстро, боясь, что Липат снова скажет «не зарекайся». А он хотел именно зарок дать, чуял, что это будет… правильно, – все сделаю. Чтоб вместо руины здесь каменный храм справили. Ходить буду за князем, за полу дергать, рисунок ему нарисую такой, чтоб увидел – и сам уже успокоиться не мог. И я не успокоюсь, покуда не увижу здесь каменную храмину заместо деревянной…

– Все-то ты каменьями грезишь, – усмехнулся Пахом. – Стояла Русь столетиями деревянной, даст Господь, еще постоит.

Хотел Федька ему напомнить про каменные храмины оставшегося за спиной Ипатьевского монастыря, про московские – и не успел.

– Ляхи близко, – предупредил Яков. – По местам, братие. Пора.

– Пора!

– Что? – больше всего Федор удивился, что Яков вдруг заговорил женским голосом.

– Пора, говорю, просыпайтесь, – повторила проводница. – Подъезжаем.

На часах еще и шести не было. Выходит, проспал он часа два, немногим больше; однако выспался на удивление.

Костромской вокзал, несмотря на раннее утро, пустым не выглядел: не московская толпа, но и не сказать чтоб безлюдье. Непримечательный мужчина лет сорока показал, откуда идет маршрутка до Некрасовки, и вдобавок оказался попутчиком.

– Из командировки возвращаюсь, – дружелюбно сообщил он. – Ну, если так ее можно назвать… Из Питера. Там поисковикам надо было помочь на захоронении. Так-то я врач, но и в антропологии тоже понимаю, в костях то есть. Ох, вы смотрите, чтоб я вас не заговорил! Я ведь, как увлекусь, удержу не знаю.

– Наоборот, очень интересно. И часто у вас такие командировки?

– По-всякому, – попутчик пожал плечами. – Из медицины меня пока никто не отпустил, поэтому особо не наездишься. Да у нас тут тоже места интереснейшие. Если знаешь, что и как искать. К примеру, первая битва у Святого озера – вроде весьма известная – была на самом деле не там, а на противоположном берегу Волги, между Коряково и Клюшниково. Там сейчас дачники частенько всякое находят, обычно наконечники, копья, стрелы, рогатины. И выбрасывают по недомыслию. Если железка хоть сотню лет в земле пролежала, на вид она не пойми что такое. А там и пятисотлетние встречаются, и даже старше. Специалист за сердце схватится – татарская сабля тринадцатого века! А обычный человек только и поймет, что железка, да и то не всегда. Хотя всякое, конечно, бывает, от почв зависит, от источников подземных. Мне вот повезло однажды меч найти! И сохранился он на удивление неплохо. Если в музей истории Костромы заглянете, он там теперь в отдельной витрине красуется.

К кабине маршрутки прислонился скучающий немолодой мужчина. На приветствие говорливого врача-археолога улыбнулся:

– Здрасьте, Ипатий Саныч! Минут через десять-пятнадцать двинемся, пустым ехать не хочется.

– Ипатий? – Федора точно подбросило.

– Ну да, – засмеялся тот. – Родители в честь нашего монастыря назвали. Тогда еще моды на древнерусские имена не было, так что в школе меня как только не дразнили. Хотя… – он заговорщицки понизил голос, – мне ли жаловаться. Знаете, как нашего водителя зовут? Федул! Он, правда, не местный, но это тоже как посмотреть. Предки у него здешние, костромские, вот и вернулся, когда земля позвала.

– Земля позвала?

– Ну конечно! Она ведь особенная, а уж в Некрасовке и подавно. И озеро опять Святым называется, Некрасовка-то в старину Святозерской слободой называлась.

– Земля позвала… – тихо повторил Федор.

– Тебя, видать, тоже? – Ипатий глядел непонятно, но точно без усмешки.

И внезапное «ты» Федора не покоробило. Это было… правильно. И он не стал отнекиваться:

– Можно и так сказать. Ну вроде как позвала, хотя не знаю. Ой, прости, ты-то представился, а я… Федор я.

– Достойно. Так что значит «можно и так сказать»? – настаивал новый знакомый.

– Сон мне приснился. И даже…

– Не один? – с непонятной усмешкой подсказал Ипатий.

– Ну да, – Федор растерялся. – Откуда ты…

– Мне эти сны с детства снятся, – сообщил тот как о чем-то обыденном, вроде «по утрам я пью чай». – То ратником себя вижу, а к Костроме татары рвутся, то ополченцем, это уже в Смутное время, то под танк с гранатой бросаюсь. Потому и в поисковики подался. Уж больно сны мои… настоящие. Ведь сколько их в нашей земле лежит – без вести пропавших! Ну хоть чью-то память вернуть – не просто же так они…

К маршрутке подошел крупный мужчина с окладистой рыжей бородой, облаченный в иеромонашескую рясу. Федор вздрогнул:

– Отец Пахом? – в последнее мгновение он все-таки сообразил, что обращаться к монаху просто по имени как-то нехорошо.

– Пахомий, – уточнил тот. – Мы знакомы, молодой человек?

– Н-нет… наверное… нет, – смутился Федор. – Просто вы очень похожи на человека, которого я знал… когда-то.

– Что ж, ваше лицо, пожалуй, тоже кажется мне знакомым. В Донском монастыре не бывали?

– Один раз… давно.

– Ну, может, там и видались, – отец Пахомий улыбнулся.

– Привет, Федул! Скоро ли двинемся? – спросил еще один пассажир, забираясь в маршрутку и оглядывая салон. – О, Ипатий!

– Здравствуйте, Яков Матвеевич, – чинно поздоровался тот. – Тоже из Москвы возвращаетесь?

– Да нет, решил в Крым хоть на три дня махнуть. От заказов отбою нет, замотался, третий год без отпуска, – он улыбался так радостно, словно гордился тем, что работает третий год без отпуска. Может, и вправду гордился: уже не молодой, под шестьдесят, устроившийся напротив Ипатия и Федора пассажир излучал бодрость и энергию, каким и двадцатилетние могли позавидовать.

– Знакомьтесь, это отец Пахомий, – Ипатий почтительно кивнул в сторону севшего через проход батюшки.

Федор подумал, что ему уже нравится здешняя простота.

– Очень приятно, – Яков Матвеевич повернулся к иеромонаху. – Яков Езерский, строительством в меру сил занимаюсь.

– Не скромничайте, Яков Матвеич, – засмеялся Ипатий. – Кострома-то на глазах меняется, а я грамоте обучен, возле каждого объекта информационный щит вижу. Вон детский садик возле меня, а уж домов-то сколько, как грибы после хорошего дождя, растут. Так что результаты ваших трудов весьма и весьма заметны! Отец Пахомий, вы к нам надолго?

– Направлен окормлять ваш приход, – степенно отрекомендовался тот. – Если что понадобится по части строительства и ремонта, буду знать, к кому обращаться, – заметил он почему-то без особого воодушевления.

– Всегда рады помочь, – Езерский даже руку к сердцу приложил, а после, слегка нахмурившись, задержал взгляд на Федоре. – А вы, молодой человек, чьих будете? Как будто знаю вас, но не могу вспомнить.

– Поехали, – обернулся в салон Федул и коротко хохотнул: – Кто не успел, тот опоздал, тут вон какая отличная компания собралась.

– Федор Чичагов, – отрекомендовался Сергей. – У меня прадед в Некрасовке жил, хочу дом навестить…

– То-то мне казалось, я тебя знаю. А ты деда Сергея внук! – радостно воскликнул Ипатий.

– Правнук, – уточнил парень. – Но…

– Тут другое любопытно, – покачал головой отец Пахомий. – Вы все, как погляжу, здешние. Но я-то из Мурманска и в ваших краях отродясь не был. Однако не только юноша кажется мне знакомым, но и вы все, включая нашего водителя.

– Мне вот тоже кажется, что я вас встречал, – задумчиво проговорил Ипатий.

– Я-то немало езжу, подумал, может, в храме каком видел… – добавил Езерский.

– Ну я-то по церквам не ходок, – не оборачиваясь, сообщил Федул. – И в Костроме всего лет шесть, хотя вроде какие-то прадеды были здешние. Так то ведь прадеды! Но вас, отче, я точно где-то видал. Да и парня тоже.

И тогда Федор решился.

Если рассказ его покажется кому-то бредом, так тому и быть. Но почему-то казалось, что нет, не посмеются и пальцем у виска крутить не станут. Особенно Ипатий, которому такие же исторические сны с детства снятся…

Маршрутка подъезжала к Некрасовке как раз с той стороны, где стояла часовенка Изнесения Честных Древ.

Федор вдруг вспомнил один из студенческих походов: когда после долгого дневного перехода выпрастываешься из лямок тяжеленного рюкзака, кажешься самому себе таким легким, что вот-вот взлетишь. И гордость переполняет: я прошел, я смог!

Рассказ о своих снах дался ему непросто. Но это было… правильно. И пальцем у виска никто не крутил. Совсем наоборот. Даже Федул признался, что и он подобные сны видел. И Яков Матвеевич. И отец Пахомий.

– Вот оно как выходит, – подытожил он, оглаживая рыжую бороду. – Диковинно сие. Будто нарочно нас свело…

– Зачем? – растерянно спросил Ипатий.

– А ведь похоже, – усмехнулся Езерский. – Компания и вправду подобралась… отличная. Отцу Пахомию по чину положено следить, чтобы храмы в запустение не приходили, ну и, коли случится такая беда, и восстановлением обеспокоиться…

– Да какое там! – с досадой бросил тот. – То есть и я, и многие такие, как я, рады бы все силы положить. Да силы-то наши… Кабы молитвой храмы восстанавливались, я первый бы колени до кости стер. А на деле – откуда? Это только всякие гнилые СМИ пишут, что у церкви денег куры не клюют. Меж тем храмы живут, в основном, тем, что прихожане в кружку положат. С этого и за свет заплати – не божественный, обычный, электрический, – и за воду, и за землю, и за огнетушители, иначе первый же пожарный инспектор… э-эх! Ремонт – это уже по остаточному принципу, с потолка не капает – и спасибо, Господи.

– Простите, отче, – Яков Матвеевич почему-то улыбался. – Дозвольте договорить?

– Грешен я, – кивнул тот. – Какой же я пастырь, коли сам в уныние впадаю? Да наболело…

– Оно понятно, – кивнул Езерский. – Но смотрите, какую компанию Господь собрал. Вам видно, где и что необходимо. Федя – архитектор, не случайно же ему снилось, как он будущий храм рисовал? У меня фирма строительная, и неплохая. Ипатий здесь каждый кустик знает, оно тоже на пользу.

– А я? – спросил вдруг Федул.

– А у тебя микроавтобус, тоже лишним не будет. А главное – сердце у тебя неравнодушное. Да у каждого здесь! Так что погодите унывать, отче. Для начала определим, что с коммуникациями: может, линию тянуть придется, может, генератор надо купить, может, насос водяной, ну и котел отопительный, это уж само собой. Вы вот говорите, храмы живут тем, что прихожане в кружку накидают. Да если я у себя в приемной такую поставлю, кружки маловато будет, бочка понадобится, каждый захочет помочь, не глядя, крещеный или не очень. Кто деньгами, кто стройматериалами, кто чем. Да и меня ни генератор, ни насос не разорят. Федя тем временем проектом займется, потом зарегистрируем, как положено, и будем работать.

– Почему? – растерянно спросил отец Пахомий. – Нет-нет, для себя-то я понимаю, но… вот у юноши, наверное, своя жизнь и свои планы… и он их бросит?

У Федора на миг екнуло сердце: если через неделю он узнает, что именно его проект вокзала признан лучшим – значит… И ничего это не значит, мысленно одернул он сам себя. Архитектор – не прораб и не каменщик, от зари до зари на объекте не торчит. Так что вполне можно все совмещать. Поднапрячься придется, ну так он молодой, сил хватит.

– Зачем бросать? – он пожал плечами. – Раз я приехал, значит, зачем-то это было нужно. Яков Матвеевич верно говорит.

– Не знаю, как там было заведено в вашем прежнем приходе, но здесь… – медленно, словно подбирая слова, произнес Ипатий. – Здесь наша земля. И сны Господь не просто так посылает. И предки наши веками эту землю обихаживали. И потом поливали. И кровью. И против монголо-татар, и против поляков, и в Великую Отечественную… Как мой дед или Федора прадед…

– И мои деды здесь воевали, – кивнул Езерский.

– А у меня прадед на Нарвском плацдарме погиб, – сообщил Федул. – А дедов отец всю войну на «Катюше» прошел…

– А я что, рыжий? – воспрял отец Пахомий, и все заулыбались, глядя на его бороду – не то чтобы огненную, но уж точно не каштановую. – Отец подводник, дед на К-21 служил, дядья тоже в Северном флоте…

– «Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой», – процитировал Ипатий. – Мы помним. Плохо, что других забываем. Кто в Первую мировую полег, кто Порт-Артур и Севастополь защищал, кто Крым и Балканы освобождал. Кто польских панов прогнал. Кто монгольское иго поломал и сбросил…

– Чего это прямо забываем? – возмутился Яков Матвеевич. – Вот сейчас каждый своими делами займется, а вечерком давайте у часовни и соберемся. И дом Фединого деда там рядышком. И решим, что и как, чтоб память не только в головах, но и в делах была.

– И церковь всех поминать станет, – поддержал отец Пахомий. – Спасибо вам, братие. Не дали в грех уныния впасть. И пастырю не стыдно у своих чад поучиться. Спаси вас Бог!

Дедов дом показался непривычно маленьким. Но не заброшенным – кто-то из двоюродных и троюродных братьев, видать, присматривал. Наезжал, оставляя ключ у соседки.

Кровать приняла его в свои объятья нежно, как самый дорогой гидроматрас. За окошком низко висел восходящий месяц, издали донеслось уханье филина – гулкое, как бас отца Пахомия.

Скрипнула дверь, за ней – половица, другая, табурет в изножье кровати…

– Ну, здравствуй, внучок, – голос деда, хотя и звучал тихо, совсем не изменился. – Рад, что явился наконец. Вдвойне рад, что за правильное дело взялся.

– Прости, дедушка…

– Нет за тобой вины, – в голосе послышалась улыбка.

– Спорил с тобой, как дурак. На похоронах не был.

– Спорил – потому что рос, дело обыкновенное. А похороны… да и Бог с ними. Главное – когда время пришло, ты здесь. Идем.

Федор понимал, что это сон, но все было таким… настоящим. И когда они встали на крылечке, он правым локтем чувствовал локоть деда.

В окошке часовни перемигивались лампадки – не одна, точно. На берегах Святого озера – ни следа мусора, вода, даже в темноте заметно, чистая, как в роднике. И на другом берегу, как отражение, стояла… еще одна часовня!

Он почувствовал, как на его плечо легла дедова ладонь.

– Смотри и запоминай. Две их было, часовни-то. Найдете с Ипатием, там в подполе великое сокровище сокрыто. Спас – тот самый, что меня всю войну хранил. И список с иконы Пречистой. Спас для этой часовни, Богородица – для второй.

…по высокой звездной темноте протянулись прозрачно-светлые облачные полосы – точно крылья обнимали лежащую внизу землю. Само небо хранило ее. Оно глядело, как сжимает копье отрок Феодор, прикрывая переправу от татарской конницы, как заряжает он ручницу Федула перед атакой поляков. Глядело, как стоял под Сталинградом и на Курской дуге прадед Сергей…

…который сказал, что внук взялся за правильное дело.

Отыскать утерянное, возродить утраченное, вернуть память предков. Не подвига или славы ради, а потому, что иначе – нельзя.

– Верно мыслишь, – совсем тихо сказал рядом дед. – Дуб только тогда вознесет крону свою к самому небу, когда корни его крепки и сильны. Наши корни – это память наша, традиции, святыни. Это те, кто был до нас, кто сберег и передал нам эту землю. Когда-то и мы станем корнями для тех, кто придет следом. Вижу, тебе будет что им передать.

…Рассвет занимается долго, тягуче, нехотя. А вот солнце выскакивает из-за горизонта как-то сразу, словно с разбега. И небо вдруг становится очень высоким, не по-зимнему ярким. И там…

– Ну вы даете, ребята! – Сильвер, закинув голову, глядит в вышину, где пара новеньких Су-27 в непривычном камуфляже жмут укроповских кузенов-грачей, и тем уже явно недолго осталось…

– А чего мы-то? – смущенно отзывается Байбак. – Просто высказали то, что у каждого в голове было.

– А я говорил, что официальное признание республик – не просто так! – Некст ухмыляется во все тридцать два зуба, и шевелюра его, обычно лишь слегка рыжеватая, сейчас, в утреннем свете, почти пылает – весело, радостно, как летний костер. – Восемь лет не признавали, не признавали, помогали, конечно, может, мы без той помощи давно уже все полегли бы… Ай, ладно. Но вся эта помощь была как бы… Ну вроде как не государство Россия всякое… подбрасывало, а отдельные неравнодушные граждане. А тут вдруг – бемц, государство Россия официально признает республики Донбасса как суверенные государства…

– Да леший с ней, с суверенностью. Вот бы нас в состав России взяли… – мечтательно тянет Байбак. – Это я так, на немножко представил… у меня сейчас в голове шумит, как будто стакан опрокинул. Только лучше, потому что без всякого стакана. И… короче, чтоб не просто нам тут российские паспорта давали, а чтоб все по-настоящему… Короче, вы поняли… Историческая нынче ночь…

В ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое февраля две тысячи двадцать второго года, когда боевики ВСУ и нацбатов уже прогревали моторы своих танков и бронемашин, когда готовились к решающему вылету боевые самолеты – российская армия, согласно только что заключенным с молодыми республиками договорам о поддержке и взаимопомощи, нанесла киевскому режиму превентивный удар – и шла теперь вперед, сметая ошарашенных бандеровцев…

И мечта Байбака – чтобы республики Донбасса вошли в состав России – исполнится. Не завтра, даже не послезавтра, больше, чем через полгода, но – исполнится. И даже с «походом»…

– Историческая ночка… – вздыхает Силь-вер. – Укроп ща опомнится и озвереет. Так что не расслабляемся.

– А чего расслабляться-то? – Шурик улыбается так, как давно уже не улыбался. – Ясно, что повоевать еще придется, ох как придется. Но готовились-то подороже жизнь продать да время выиграть, гадали, доживем ли до утра. А сейчас-то совсем другой коленкор, а? Мы все живы и вполне боеспособны. Лично я планирую дойти до Победы. Неважно, где она будет – в Киеве, в Берлине или в Нью-Йорке. Теперь это и от меня зависит…

– И от меня зависит…

– И от меня зависит…

– И от меня…

– И от меня…

Четыре голоса, тихо, но твердо повторяющие последнюю фразу Шурика, сливаются в один.

Лишь горожанин может думать, что лес называют глухим, потому что там не слыхать ни звука. Хоть в самые дальние дебри заберись – нет там никакой тишины. Даже зимой, в самые лютые морозы, когда кажется, что все живое не то что заснуло – умерло, даже тогда то снег скрипит, то скрученная стужей ветка потрескивает, то мягко шлепается накопившийся на еловых лапах сугроб. Да и ветер в высоких кронах шумит. В другие времена года и подавно звуков в лесу – слушать не переслушать. Осенью – шелест опавшей листвы и убаюкивающий перестук дождя, летом – тоже шум листвы, но совсем другой – звонче, живее, богаче, переплетенный с птичьими голосами, стрекотаньем кузнечиков, гуденьем шмелей и тонким звоном мошки, куда ж без нее. А уж по весне-то! Там и сям звенят ручейки – бывшие сугробы, птичий гомон почти оглушает, да и почки лопаются вовсе не беззвучно.

Но чу! В привычный оркестр диссонансом вплетаются шаги. Тяжелые, равнодушные – те, кто в лесу свой, так не ходят. И железное «бряк-звень» на каждом шаге – совсем не то, что сопровождает охотников или лесника. И говор какой-то чужой…

– Та москали думали, шо мы в лес не полезем. Ни укрепа, ни кордона завалящего. Даже мин пожалели… А мы – вот они. Думали, мы побоимся. Ха! У нас на Карпатах тоже леса есть. Поляки за лес хорошо платят… Кто-то кажет, что неможно лес вырубать, тю! Тут вот тоже… ничего… – разглагольствующий похлопывает по стволу ближайшую березу. – Правда, чего тут леса-то? Так, лесополоса. Но тоже копеечка… будет. И идти сподручно. От глупые москали, ничего не соображают… – размашисто шагающий «вуйко» в распашной, когда-то вышитой, а теперь изрядно засаленной жилетке поверх камуфляжа обильно уснащает свой монолог бранью. Не потому, что зол, а потому, что иначе разговаривать вроде как и не умеет. Те, кто шагает следом, в бесконечный монолог не вслушиваются – привыкли, надоел даже.

Узкая проплешина – не полянка, скорее след от заросшего оврага – раздвигает сумрачные ели, корявые рябины, березы с корой не белой, а словно пеплом присыпанной, неистребимую осиновую поросль…

– Як по шоссе дойдем… – мужик в жилетке даже не думает оглянуться.

И зря.

Сперва на землю тихо валятся двое замыкающих. Следом, почти синхронно, еще трое…

– Та стой, бисов сын! – почти кричит красномордый бугай, чей камуфляж, тоже изрядно засаленный, испещрен множеством нашивок: сдвоенные молнии, оскаленные черепа и прочие вольфсангели.

«Оратор» останавливается, оглядывается. Четверо уцелевших прибиваются к нему, кучка ощетинивается во все стороны стволами и начинает палить по кустам, деревьям, сумрачным теням, которых так много в предвечернем лесу…

Беспорядочные выстрелы сопровождается обильным «мать-перемать».

– Уймитесь уже! – одергивает командир. Не тот оратор в жилетке, что шел первым, а другой, худой, как щепка (или, скорее, как сыромятный ремень) темнолицый мужик с ручным пулеметом. – Палите, как будто у каждого в кармане патронный завод.

– Ты ж говорил, в лесу москалей немаэ? – недовольно огрызается красномордый, продолжая обводить стволом подступивший к ним лес.

Лес молчит. Даже птицы примолкли. Даже ветер, гудевший в вышине, в кронах, затих.

– Та нету их тут! – в командирском голосе отчетливо слышится растерянность. И, пожалуй, даже страх. – Мы ж дрона запускали. С тепловизором! Никого! Ну то есть, может, волки-зайцы какие, но людей точно нету!

– И мин не было… – негромко произносит невысокий белобрысый парень.

– Ну так и хорошо же! – удивляется заросший по самые глаза «оратор».

– Угу, – хмыкает белобрысый, нехорошо щурясь. – Как будто приглашали…

– Ты чего несешь-то? – обрывает его «ремень». – Куда приглашали, если тут нет никого? Дрон же…

– А Павлуху и Серко с Митяем кто положил? Леший? – в голосе белобрысого насмешка звучит так явственно, что страха почти не слышно.

– Какой, к бису, леший?! Ты мужик или сосунок, который байки деда Панаса слушает? – «ремень» замахивается на белобрысого, тот привычно отшатывается, пытаясь увернуться от тяжелой руки «атамана», и столь же привычно съеживается, ожидая, что кулак все же достанет, даже зажмуривается…

Но вместо кулака его сбивает с ног что-то гораздо более массивное.

Открыв глаза парень вдруг думает – и сам понимает, что глупо, но мысль выскакивает сама: надо же, такой вроде худой, и такой тяжелый.

Хотя узнать командира сейчас трудновато: на месте левого глаза зияет черно-красная воронка. Прямо как грим на Хэллоуин, вылезает еще одна мысль, еще более неуместная, чем первая. Это шок, думает он, у меня просто шок. На щеку капает что-то теплое, липкое… Кровь из развороченной глазницы… Меня сейчас тоже убьют, понимает белобрысый – и эта мысль уже не кажется неуместной…

Кое-как выбравшись из-под трупа, перевернувшись лицом вниз, он чуть приподнимается, демонстративно не вставая с колен и задирая вверх руки:

– Я сдаюсь! Сдаюсь! Не стреляйте…

С ветки ближайшей березы доносится сперва робкий, но все более уверенный синичий посвист. Ему отвечают другие – все больше, все громче – птичий парламент горячо обсуждает событие…

Белобрысого быстро освобождают от оружия – и от всего, что может оказаться таковым – вяжут руки – сзади, надежно.

– Вот тут пока посиди, – мужик с резким, точно из камня вырубленным лицом усаживает пленного в центре прогалины. Бежать тот вроде не собирается, и сдался сам, но мало ли…

По периметру рассредоточились еще несколько человек – не понять, сколько: до такой степени их камуфляж сливается с коричнево-зеленой пестротой леса. Один делает несколько шагов и оказывается совсем рядом.

– А скажи: «Зеля капут!» – вблизи ясно, что он совсем молодой, ровесник белобрысого, а может, и младше.

– Некст, отставить! – одергивает его тот, вырубленный из камня. – Нечего над пленным издеваться.

– Да я не издеваюсь, – немного смущенно отзывается молодой. – Мне просто… попробовать… ну… для исторической аналогии. У меня дед в Полесье партизанил, с Ковпаком прошел от Путивля до Волыни. Он тридцатого года, в сорок четвертом ему четырнадцать исполнилось. Мальчишка был, а немцев в грош не ставил. Говорил – направишь на него трехлинейку, так он сразу лапки вверх и лопочет «нихт шассен». Ну скажи, командир, похоже ведь?

– Так то ж в сорок четвертом, – возражает тот. – Мы их до этого уже сколько на фарш покрошили? Они ведь думали – за пару недель себе это их лебенсраум завоюют, жизненное пространство, – он сплевывает под ноги. – Европка-то сразу легла… а мы уперлись: от Бреста до Москвы, от Ленинграда до Севастополя. Они не понимали, как это. А когда не понимаешь – это страшно, очень страшно. Мой дед под Сталинградом пальцы отморозил, все до единого отнять пришлось. Мороз тогда был, да что нам мороз, когда дело надо делать? Он трое суток с «максимом» в обнимку сдерживал пехоту, что за танками перла, пулемет перегревался, он в кожух снег кидал, вот и поморозился.

– Это в честь него ты Беспалый? – оживляется Некст. – У тебя-то все вроде на месте.

Беспалый кивает:

– Это, сам понимаешь, обязывает. А если аналогий хочешь, вот, гляди, – он показывает на пулемет, что тащил командир уничтоженной ДРГ. – Немецкий, MG-3. Таким же фашисты в ту войну действовали. Звался он, правда, тогда, MG-43. Да смысл-то тот же. Короче, чтоб никаких больше «попробовать»! Берешь пленного и конвоируешь до штаба. И чтоб без «исторических аналогий» по дороге, понял? Мы же – не они, у нас все по-человечески…

Поначалу идут молча. Пленный, несмотря на связанные за спиной руки, шагает довольно резво, спотыкается изредка, но как-то изворачивается, не падает. Некст идет сзади, иногда сбрасывая с плеча автомат, поглаживает: надо же, действительно почти бесшумно стреляет, отличная штука…

Лес глядит почти равнодушно. Не замолкает, затаиваясь. Просто глядит: пусть этот тоже воняет железом и кровью, но он – свой. Не навредит.

– Одного не понимаю, – пленный вдруг начинает говорить. По-русски, не суржиком корявым. – Мы же наблюдали за этим лесом, беспилотник пускали. Откуда ж вы взялись?

– Мы здесь всегда были, – ухмыляется Некст. – Мы же лешие, слыхал про таких?

– Насмехаешься?

– Да нет, не особенно. Лес ведь знает, кто свои, кто чужие. Своим помогает: и накормит, и спрячет. Мы – свои. А вы – чужие. И не потому, что ваша группа не здешняя. На проводнике жилетка гуцульская, да и вообще… видно, кто и откуда. Кто из Харькова, а кто, вроде вас, чуть не с польской границы. Но бывает, кто-то вообще с другой стороны земного шарика, а – свой. А вы и для своих Карпат чужие. На спутниковых снимках видать, во что вы их превратили. Облысели Карпатские горы. Вот как так можно-то? Где та смерека возле хаты? Небось, в польском доме в виде ДСП?

Пленный угрюмо молчит.

– Да ладно, – Некст вдруг улыбается. – Не куксись. Дойдем и до Карпат. Выметем всю заразу бандеровскую, и лет через полста снова встанут смереки над Черемошем и Збручем. Сам ты, может, и не увидишь, а дети твои – увидят. И сами будут те леса заново сажать. Чтоб не нацистская дрянь в головах шевелилась, а всякое хорошее… В общем, недолго Карпатам лысыми стоять….

– Почему? – пленный даже останавливается, развернувшись.

Некст было напрягается, но в глазах белобрысого нет угрозы, лишь тот же вопрос – почему?

– Потому что это – наша земля. Русская. И нечего всякой мрази на ней гадить.

– Дяденьки! – девчонка выскочила чуть не под колеса БМП. Невеличка, лет десяти, а то и меньше, в замызганной и, кажется, кое-где подранной куртенке, из-под которой торчал подол когда-то голубого платьишка. Короткого, не достающего до худых, мосластых голых коленок. Русые волосы, однако, были заплетены в две аккуратные косички, завершавшиеся мастерски завязанными бантиками.

– Чтоб тебя! – мехвод с мелодичным позывным Рафаэль едва успел затормозить. – Жить надоело?

– Та ни! – девчонка запрыгала, замотала головой, так что обе косички запрыгали тоже. Вместе с бантиками из узеньких красных ленточек.

– Гляди, – командир экипажа Неделя кивнул на стену дома с крупной неровной надписью «В подвале люди». – Тормозим. Тут помощь нужна.

– Та ни! – девчонка запрыгала еще сильнее, даже руками замахала. – Неможно туда! Мы все в подвале – и мама, и тетя Галя, и баушка, и… все! Только неможно туда! Эти, когда уходили, все заминировали. Если кто в подвал сунется, весь дом взлетит. Еще и смеялись: вместе со спасителями, говорили, сдохнете.

– А ты-то как выскочила?

– Та я в окошко! Но оно узенькое, я и то чуть не застряла, два раза зацепилась, а тетя Галя даже голову не просунет. А баушка вообще не встает.

– Вот каждый раз эти твари… – Неделя, выпрыгнув из машины, сплюнул под ноги. – Детские игрушки минируют, с-с-с… – взглянув на девочку, он осекся: нехорошо при ребенке давать волю языку, даже если бешенство через край перехлестывает.

– Я и выскочила чтоб сказать… Тетя Галя мне ленточки подарила, она их с подарков снимала и берегла, а сейчас подарила! Чтоб видно было! Видите, красненькие! Красиво?

– Красиво, – согласился командир. – Байбак, свяжись с саперами, пусть подгребают. Вы тут еще немного продержитесь? Ну… до вечера, наверное.

– Да мы и до завтра можем! – щербатая улыбка на бледном личике казалась шире этого личика. И глаза сияли, словно в каждом из них поселился солнечный зайчик.

Голос у девчонки был звонкий, но как будто слегка надломленный. Простыла?

– Вода, еда, лекарства – что-то срочное нужно? Чтоб в окошко можно было передать? – деловито уточнил Байбак, чувствуя, как предательски щиплет глаза. Ничего, он справится. Не первый это на его пути населенный пункт. И не первые люди, выживавшие – и выжившие! – в голоде, холоде, темноте… И оставшиеся людьми. Эти красные бантики ему теперь долго сниться будут.

– Та ни! – бантики заметались из стороны в сторону. – То есть нужно, но не срочно. Только скажите всем, чтобы с ходу не лезли, не то подзорвутся, и мы тоже…

– Скажем, – кивнул Неделя, и девчонка, улыбаясь все так же лучезарно, ускакала куда-то вбок – должно быть, к тому самому окошку, через которое вылезала наружу.

Под черной надписью «В подвале люди» он крупно вывел толстым красным маркером: «ЗАМИНИРОВАНО». Увидят.

От большинства корпусов Донсоды остались лишь руины: разбитые непрерывными обстрелами стены торчали к небу, как кривые челюсти с остатками гнилых зубов. Где-то возились саперные команды, где-то торчали предупредительные таблички – много «подарочков» оставили нацики.

Уцелел лишь главный корпус – самый старый. На ведущей к нему аллее табличек не было. Видимо, тут все уже проверили. Деревья, когда-то окаймлявшие аллею, лежали спутанными грудами искореженных, точно изжеванных стволов и перемолотых в щепу ветвей…

Но монумент – уцелел…

– А меня здесь в пионеры принимали… – экипировка на Байбаке сидела ничуть не лучше когдатошней гражданской курточки, делая его похожим на подрабатывающего охранником пенсионера. Или скорее слесаря: и руки, и цепкий взгляд явственно сообщали: этот человек знает, что делает. И «бэха» их бегала не хуже новенькой – в основном именно его стараниями. А что на бравого воина не похож, так не внешностью человек воюет. Впрочем, представить его пионером – худым, улыбчивым голенастым мальчишкой – было все равно невозможно.

– А я тут бригадиром работал, – в очередной раз сообщил Неделя. – От цеха моего один щебень остался. Гляжу вот на монумент – и не понимаю. Как будто сплю. Как он мог уцелеть? Мы же ни одного целого памятника до сих пор не видели, бандеры их без всяких обстрелов сносят. Даже Пушкина! Он-то им чем не угодил?

– Так русский же, хоть и эфиоп, – Рафаэль уже вытащил из подсумка потертый этюдник и огрызком карандаша стремительно набрасывал контуры монумента и заводского корпуса позади. – Зря, что ли, в сказках всякую нечисть от русского духа корежит?

– Тогда объясни мне, о мудрейший Рафаэль, – ухмыльнулся Неделя. – Почему этот памятник не снесли?

– Без понятия, – Рафаэль, не отрываясь от рисунка, пожал плечами и шевельнул левой бровью, поперек которой ярко белел кривой шрам. – Я ж тут впервые, я вообще не в курсе, что за памятник. Погуглить, ясен пень, не могу, телефона нет, а никто меня просветить не удосужился.

На лице Недели читалось не то что изумление – неверие: как кто-то может не знать про их памятник?!

– Это памятник героям гражданской войны, – сообщил Байбак, выкладывая на посеченный осколками пьедестал растрепанный букет. Которого секунду назад вообще не было!

– Ни фига себе! – ахнул Рафаэль. – Откуда дровишки?

– Там, у базы нашел немножко, – Байбак пожал плечами, словно смутившись. – Я ж знал, что мимо не проедем. А это не просто памятник, тут у подножья братская могила бойцов шестнадцатого Казанского полка, погибших в бою с немцами и их союзничками, петлюровцами.

– С какими… немцами? – Рафаэль даже рисовать перестал. – Ты ж сказал – героям гражданской войны.

– Да там вперемешку все было: и первая мировая, и наша гражданская, – Байбак усмехнулся. – Вроде в какой-то позапрошлой жизни мне это рассказывали, да и переехали мы потом, а все помнится, как вчера было: и про памятник, и про героев. Гражданская – ну тут понятно: брат на брата прет за то, у кого представления о жизни правильнее… А первая мировая как раз с немцами была, в четырнадцатом началась… Эти вот бойцы полегли в восемнадцатом году, сто с лишним лет назад.

– Немцам так понравилось огребать, что через двадцать лет они опять поперли? – Рафаэль дополнил набросок силуэтом БМП.

– Память короткая, как у рыбок гуппи, – почему-то очень серьезно подытожил Неделя. – А у нас наоборот. Смотрю вот на красное знамя над нашей БМП – это ж не одно знамя, а… Владимир бил хазар под Коловратом – красным с золотым солнцем, потом вместо солнца появился лик Спаса Ярое Око, ну его все знают, у Дмитрия Донского на Куликовом поле знамена красные плескались, только треугольные, Александр Невский вроде тоже под красным стягом псов-рыцарей в Чудском озере топил, под красным сражались с немчурой да петлюрой те, кто тут лежит. Потом их дети гнали с Донбасса фашистов – и тоже с красным знаменем.

– А теперь мы… тут… тоже под красным… – извлеченным из недр подсумка красным карандашом Рафаэль легонько, едва касаясь, штриховал тщательно выписанный над едва намеченной БМП флаг. Не раскрашивал, что смотрелось бы грубо, а лишь намечал цвет – и простенький набросок обретал глубину.

Несмотря на вполне монументальные размеры, фигуры застывших на постаменте бойцов казались… обычными. Может, в соседнем подразделении воюют. У мужика в папахе и крестьянском зипуне рука, державшая дугу «максима», была перебита – словно и он в бою словил бандеровскую пулю. Или, может, осколок. Байбак даже руку было поднял – боец же ранен, надо помочь. Но дотянулся едва до кончиков каменных сапог. Погладил постамент:

– Спите спокойно, – сказал тихо-тихо. – Вам не будет за нас стыдно.

– Меня тоже сфоткай? – просит Шурик.

– Зачем? – недоумевает Ангора. – Приказано зафиксировать поднятие флага, я заснял…

С этого холма Мариуполь – как на ладони. И порт, где сдаются последние «пираты Азовского моря» – боевики тербата «Азов», возомнившие, что захват иностранных судов – отличный вариант для спасения собственных шкур. И огромный «Азовмаш», откуда пытались прорываться украинские морпехи – и тоже в итоге выбросили белый флаг. И главный мариупольский укреп – «Азовсталь», где по подземным норам еще шкерятся, как крысы, недобитые остатки все того же проклятого Богом «Азова»…

До Девятого мая еще больше месяца, но небо над городом – яркое-яркое, синее-синее.

Ветер на высоте словно радуется подарку людей, с которым так весело играть. И знамя плещется, как живое – то вдруг темное, багровое, то сияюще алое, пронизанное солнцем. Знамя Победы.

Шурик убирает в карман на камуфляжной штанине неизменный ручной шуруповерт, похлопывает: спасибо, друг, все прикрутили, все надежно установили. Ангора из полка имени Ахмада Кадырова щурится в небо – такое же яркое, как над родным Бамутом, откуда жена прислала свитер из ангорской шерсти. Потому что «на севере холодно». Хотя Бамут и Мариуполь практически на одной широте. Женщины! Свитер вскоре разорвало осколком мины, зато самого Ангору даже не царапнуло. Хороший свитер. Лежит теперь в вещмешке. В редкую минуту затишья Ангора вытаскивает его, гладит, прикрыв глаза – должно быть, жену вспоминает. А иногда просто под голову кладет – чтобы сны были не про бесконечный бой, а про нее, про любимую…

Внизу ждут еще двое – парни из частей минобороны России остались прикрывающими. Шурик думает: им ведь тоже, наверное, хотелось сюда, наверх, чтобы собственноручно установить знамя Победы. Или они о том и не думали? Четыре подразделения – народная милиция, чеченский спецназ, мотострелки и морпехи – все дрались, освобождая многострадальный Мариуполь. И Победа – общая. Как в песне – одна на всех.

– Сфотай, брат? – повторяет он. – Я ж не просто так. Я для истории. Вот представь: пройдет, скажем, лет пятьдесят…

– Ну ты загнул! – смеется Ангора. – Через пятьдесят лет, может, ни тебя, ни меня уже не будет.

– Зато дети будут. Внуки. Или даже правнуки… – Шурик тоже смеется. – И вот в школе на уроке истории будет тема – освобождение Мариуполя. Открывают они учебник…

– Да тогда, небось, и учебников уже не будет, – машет рукой Ангора. – Племянник мой, сестры моей старший, уже в школу с планшетом ходит…

– Какая разница! Бумажные, электронные, может, вообще виртуальные – но это ж будут все равно учебники! Как учиться, если учебников нет?

– Твоя правда, – соглашается Ангора. – И что? Раскрывает твой внук этот учебник…

– А там на фотке – я рядом с этим знаменем!

– Да в учебник-то, наверное, возьмут те снимки, что я только что делал…

– Не, – мотает головой Шурик. – То есть они, наверное, тоже будут, они хорошие, но когда люди в кадре – оно живее, понимаешь? А если учебники будут электронные, вообще все снимки поместятся, это ж не бумажные, которые не резиновые. И мой внук такой: вот, глядите! Это мой дед знамя поднимал!

– У тебя внук хвастун, что ли, будет?

Шурик глядит на напарника удивленно:

– Какое ж это хвастовство? Это – гордость! Мой дед Кенигсберг освобождал, другой – Одессу, так сестра моя с их снимками на Бессмертный полк выходила! Это разве хвастовство?

– Прости, брат, – хмурится Ангора. – Не подумав, я сказал.

– Да ладно, пустое, проехали. Вот знамя Победы над Рейхстагом Егоров и Кантария водружали, когда в здании еще бой шел, а вокруг и вовсе. Поздним вечером, почти ночью. Там не до фотографий было. Так потом второго мая, когда бои уже закончились, их специально там отсняли, весь мир про них знает.

– Так то ведь Рейхстаг… – отзывается Ангора. – Это нам не тут, а на куполе Рады надо фотографироваться. Или вообще на макушке Белого Дома.

– Да ну их! – Шурик смеется. – Мне и этого хватит. Там свои знамена будут и, наверное, другие бойцы, а наше – вот! Так что обязательно надо фотографию – чтобы внуки гордились.

– Ну тогда становись… А потом ты меня.

– Зачем?

– Какой ты интересный! Значит, у твоего внука будет твое фото в учебнике, а у моих что?

Снимки «для будущих внуков и их учебников», сделаны, пора уже спускаться, но Ангора медлит:

– Слушай, брат, а ведь нехорошо получается. Ребята, что нас прикрывают, у них ведь тоже внуки будут. Надо, чтобы и у них была своя фотография в учебнике…

– Борода вызывает Клуб! Клуб, как слышите меня? Прием!

– Никак они тебя не слышат, – бурчит Котовский, совсем молодой, даже наголо бритая голова не делает его старше. – Укроп все рэбом кроет, боятся, мы беспилотниками их прижмем…

Они зажаты между железной дорогой и бывшим заводом минеральных удобрений. От силовой подстанции остались груды камней да вздымающийся к небу угол. Так себе укрытие, но лучшего нет. Их осталось всего трое: Борода, Котовский и Немой, заработавший позывной за молчаливость. Короткими, но точными очередями они пока отогнали врага. Но вот надолго ли?

Бандеры могут ведь и опять бронетехнику двинуть. Последнюю свою гранату Котовский уложил в корму танковой башни. Граната-то танку – почти что тьфу, а вот детонация боекомплекта вместе с заряжающим аппаратом – совсем даже не тьфу. Ювелирная работа – даже у таких мастеров, как Ванька, таких выстрелов – один на сотню.

– Хорошо бы, – бормочет Борода, вешая рацию на ремень. – Только беспилотники – это совсем другой тактический уровень. Нам не положены…

– Тактический уровень! – фыркает Котовский. – Ишь, наблатыкался. Слыш, Борода, а ты вообще откуда? Вроде помню тебя, но… Склероз…

– Молод ты еще для склероза, – отмахивается Борода. – Отсюда я, – он машет рукой в сторону скрытой клубами дыма и пыли товарной станции. – Где-то тут и видел, ты же тутошний?

– А то! – ухмыляется Котовский, вглядываясь в беспорядочное нагромождение шпал, похожее на сваленные в кучу противотанковые «ежи», только, пожалуй, еще крупнее… – О, глянь, коллега!

Вскидывает автомат и одним точным выстрелом срезает прячущегося в нагромождении шпал бандеровского гранатометчика. Выронив оружие, тот валится вперед, повиснув на своем укрытии. Сумка с гранатами болтается рядом.

– Э-эх! – Котовский смотрит на поверженного врага почти с тоской. Точнее, не на врага, а на его боеприпас. – А я последнюю на тот танк извел. Э-эх, мне бы ту торбочку, полнехонькая ведь, гляди, как быстро качаться перестала, тяжеленькая…

– Ща, погодь, – бурчит Борода, снова вытаскивая рацию. – Клуб, я Борода…. Тьфу, чтоб их всех так и перетак! Держи! Прикройте!

Сует рацию в руки Котовскому и, пригнувшись, бросается к груде шпал. Виляет, уходя от выстрелов, Ванька и Немой стреляют по тем, кто палит по Бороде…

– Ну, миленький, ну еще чуть-чуть… – бормочет Котовский, зорко высматривая: откуда палят бандеры, кому прислать ответочку… Чтобы заткнуть, заставить замолчать, прикрыть…

Борода падает у самой «баррикады». Тело убитого бандеровского гранатометчика свешивается над ним, сумка еще ниже, почти у самой головы Бороды…

– С-с-с…волочи! – рычит Котовский

Ожесточенная перестрелка кажется бесконечной. Не меньше минуты длится. Шестьдесят секунд – это очень, очень много. Сперва замолкают бандеровцы, через секунду – Немой и Котовский. Его лицо странно кривится, словно он собирается заплакать. Чего быть, конечно, не может.

– Мы их всех, что ли?

– Залегли, – односложно отзывается Немой.

– Вот какого черта я ляпнул про ту сумочку! И Борода… Какого лешего он меня послушал!

Крутя в руках бесполезную рацию, он тыкает в кнопку вызова:

– Клуб, я Котовский из группы Шейка. Как слы…

– Слышу вас, – отвечает рация голосом девочки-связистки. – К вам идет группа Бурлака, скоро будут.

– Вас понял, отбой, – он опускает рацию. – Вот что за! Борода так пытался докричаться, а тут… И подкрепления мы бы дождались без той сумочки… И не видать ни хрена!

Пыль стоит такими клубами, что лондонский туман по сравнению с ней – ясная погода.

– Ну, здравствуйте, детишки, камуфляжные штанишки, – раздается из пыльной мглы.

Через секунду из нее появляется… живой и невредимый Борода. Привалившись к уцелевшему огрызку стены, он покачивает перед собой ту самую сумку:

– А я вам подарочки принес…

– Чтоб меня… – сдавленно хрипит Котовский. – Ты точно местный! Я вспомнил! Ты же Дед Мороз! На каждой елке в заводоуправлении, на каждый Новый Год… И борода…

– Бороду я тут уже отрастил, тогда накладную носил, – ухмыляется Борода.

– Но как же… Тебя же…

– По молодости я в актеры мечтал, да батя вложил ума. Но сыграл ведь талантливо? Бандеры вон купились, а пока вы с ними отношения выясняли да пыль поднимали, я в этих клубах сумочку-то тихонько сдернул – и тишком откатился, отполз. Ну и как в фильме: огородами, огородами – и к Котовскому.

Однажды они, разбросанные по всей линии фронта, все-таки встретятся. Однажды в Донецке. Однажды под Новый Год.

Борода, прихрамывая, плюхнется в кресло – стоять ему еще трудно. Но добрый прищур – все тот же. И, кажется, мешок – тот самый, с которым он много-много лет в какой-то позапрошлой жизни изображал Деда Мороза. Он похвастается третьим внуком и раздаст немудреные подарки.

– А разве… разве Сильвера ждать не будем? – растерянно спросит Некст.

– Пропал Сильвер, – хмуро сообщит Байбак. – Из рейда не вернулся. Уж почти год тому…

– Может, жив все-таки? – в голосе Некста зазвенит упрямая надежда. – Вон сколько историй, как думали, что погиб, а его местные прятали… ну или в плену… плен – это хреново, но ведь обмены идут, возвращаются ребята… Может, и командир вернется?

– Может, – кивнет Борода. – Не тот он человек, чтоб просто пропасть.

Из ванной донесется негромкое гудение.

– Ты в своем репертуаре? – засмеется Байбак вернувшемуся вскоре Шурику.

– У тебя там консоль шаталась, – тот пожмет плечом, сразу махнет рукой, словно отметая что-то незначащее и улыбнется. – Какие я вам сейчас фотки покажу! Почти как Егоров и Кантария!

– Девушкам хвастаться станешь? – беззлобно подколет Борода, полюбовавшись на снимки.

Но Шурик только усмехнется:

– Зачем мне какие-то девушки, когда у меня Машуня? Это для будущих внуков. Чтоб знали!

– Некст, а у тебя-то как насчет внуков? – засмеется Байбак.

– Мне рано еще, – очень серьезно ответит тот. – Но первого сына мы с Аней уже родили. И… – он вдруг прижмурится, словно там, под веками, ему показывают кино. – Представляете… он позавчера… пошел! Восемь шагов сделал! А потом отдохнул – и еще одиннадцать! Такой маленький, а прямо настоящий!

А потом, наслушавшись историй – и про знамя Победы над Мариуполем, и про девчонку с красными бантиками, и про многое, многое другое – он расскажет еще про белобрысого пленного, который теперь воюет в его, Некста, отделении: – Я ему тогда пообещал, что восстановим мы леса на Карпатах, а он такой: почему? Ну я и говорю: потому что это – наша земля. Русская.

– И я… – сдавленно проговорил Витька, боясь поверить собственному счастью.

– И ты, если согласишься, пойдешь на курсы подготовки операторов, а потом, конечно – в действующие части.

Согласится ли Витька? Да он за такую возможность… да он… да что угодно!

– Ясно все с тобой, – засмеялся военком, глядя на сияющего Витьку. – Давай оформляться.

– Да что ж ты такой упертый? – сокрушался потом начальник курсов, одноногий майор со смешной фамилией Семипальцев. – Ведь тебе какое дело предлагают, а ты как баран. Сам посуди, где от тебя пользы будет больше? Ты откажешься, другой откажется – где я инструкторов наберу? Всякого ж не поставишь, а ты – лучший на потоке, кому и обучать молодое пополнение, как не тебе?

– Не могу я, – упрямо повторил Витька.

Учился он яростно.

Конечно, многое давалось легче, чем одногруппникам, но ему и в голову не приходило расслабиться, тем более задрать нос – не его заслуга, а Антон Борисыча. И отчима, конечно. Он ведь Витьку привел в авиамодельный кружок… Не всем так повезло. Значит, надо помогать тем, у кого стартовые условия похуже. С наскоку ведь многое непонятно, Витька в кружке тоже частенько голову ломал над очередной задумкой. Так? Или лучше – вот так? Да и руки к пульту управления не в один момент привыкают. А тут все было посложнее, чего удивляться, что многим трудно. Вот и помогал: объяснял, показывал, подсказывал. Допомогался на свою голову: ты, дескать, не только как оператор хорош, ты преподаватель готовый, и оставайся-ка, милый друг, тут инструктором.

С одной стороны, оно вроде как и круто выглядит: вчерашний салага сам преподает. Но ведь и думать об этом не то что не хочется, а попросту гадко. Славка там, небось, уже дюжину танков вражеских спалил… или важную дорогу размолотил… или… Фантазия буксовала. Витька же даже не знал, в какое училище бывший друг поступил – может, танкист, может, артиллерист, может, и спецназ. Да только ясно, что он – там. Где бахает арта, где все горит, взрывается и… убивает. Нет, нельзя даже думать, что Славка уже… Нет, нет и нет. И они непременно встретятся! Но для этого нужно как минимум попасть туда. На фронт.

– Уговаривать совсем бесполезно? – устало вздохнул Семипальцев.

– Так точно, товарищ начальник курсов, – отчеканил Витька.

Конечно, его отпустили. Не к теще же на блины он рвался. Да и тещи у него никакой не было. Девчонка была, а до женитьбы не дошло. Витькины самолетики ей были неинтересны, а ему странным казалось ее увлеченность реконструкторством. Вот скажите, что за радость скакать по лесам и полям в странных одежках?

Вроде и недолга выдалась дорога до своей – да, теперь уже своей! – части, а всю свою жизнь, тоже недолгую, Витька передумать успел. Отчиму позвонил – пока можно еще было – порадовался, что голос у того стал гораздо бодрее. Но больше вспоминал. А еще больше – представлял. Вот прибудет, а там – Славка. Который признает наконец, что Витькины модельки – никакое не баловство. Вот правда, зачем они рассорились? Дураки какие-то.

Никакой Славка его в располаге, конечно, не ждал. Витька и сам понимал, что думает глупости: фронт больше тыщи километров, Витька на самом юге, Славка, может, в Мариуполе или вовсе на самом севере. Но вот… думалось.

– В свободное от службы время будешь заниматься с Клоуном, – сухо сообщил худой длинноносый капитан.

– С кем? – Витька вовсе не собирался выделываться перед тем, под чьим началом ему придется служить. Но он правда не понял!

– С Клоуном, позывной такой. Он тебя поднатаскает по рукопашке, по стрельбе, по первой медицине и так далее.

– А… зачем?

– А затем, что здесь не компьютерная игрушка, – капитан устало вздохнул. – Это там ты птичками своими командуешь – и молодец, и на этом все. Тут всякое бывает. Точка твоя вроде и не на передке будет, но это пока… и вообще… всякое бывает. Предшественники твои с птичками, спору нет, мастерски управлялись, да только бандерва прорвалась и… А еще до них… Как дроновод неплох… был, а когда пульт управления артой накрыло, парню тоже досталось. Мог бы выжить, а он перевязку толком себе сделать не сумел. А ведь учили! Ему, вишь, казалось, что это так, для галочки. Жалко парня. И тех двоих тоже жалко. А всего жальче, что могли бы выжить, вполне бы могли…

– Ясно. Только… я и не думал, что тут компьютерная игрушка, я в них и дома-то не играл.

– Вот как? А в летуны тебя по какой причине определили?

– Авиамоделированием занимался…

– Правда, что ли? – капитан оживился.

– Ну да.

– То есть ты и сам можешь что-то соорудить? – хмурое лицо нового командира явственно просветлело.

– Ну… если комплектующие будут, чего ж не соорудить. Я не только управляемые, я и программируемые делал.

– Что ж… молодец, коль не заливаешь. Но стрельба, медицина и рукопашка – уж будь добр, чтоб как отченаш. Не хотелось бы ценного специалиста потерять.

– Нас немножко этому всему учили, но… немножко. Буду тренироваться, я ж понимаю.

– Позывной у тебя какой будет?

На мгновение Витька растерялся, но тут же вспомнил смешного малыша, первую свою модель и улыбнулся:

– Кукурузник.

– В честь У-2?

– Так точно.

– Да брось. Расслабься чуток. Кукурузник – хороший был самолетик. Маленький да удаленький. Я вот вообще Валенок.

И Витька тоже засмеялся.

Когда оставляли Херсон, Витька обозлился. Как же так? Но опасность понимал даже он. Или, может, как раз он-то и понимал. Как там было в песенке, что напевал отчим? Мне сверху видно все, ты так и знай!

– Северянин, здесь Кукурузник. Наблюдаю транспортную группу без опознавательных знаков. Направляются на юго-юго-восток, к переправе, текущие координаты…

– Принято, состав какой?

– Колесный БТР и четыре без брони.

– Как-то не впечатляет. Не санитары?

– Да им там вроде нечего делать. Погоди, поближе взгляну…

Крошечный наблюдательный дрон – мавик – штука незаменимая. Пусть даже они давно уже не мавики, но, как «ксерокс» из названия фирмы превратился в название любой копировальной техники, так и мавики стали именем нарицательным.

Зоркий, маленький и очень шустрый – его не то что подбить, его заметить-то трудно. Но, увы, можно.

– Не санитары, – сообщает Витька. – Технички, три с пулеметами, одна с АГМ. Может, и еще что имеется…

– Принято, – отвечает Северянин. – Сейчас мы их…

Витька еще успевает увидеть, как прилет мины разносит в клочья одну из «техничек», и тут картинка с дрона сменяется надписью «сигнал отсутствует». Кто-то из бандер выцелил таки его «гтичку». Э-эх… Ничего. Сейчас мы еще одну поднимем… Эта, правда, еще не облетанная, но сойдет. Глаза нужны, как без глаз-то? Нечего тварям возле переправы делать, там соседние подразделения мирняк уводят, да и самим надо поторапливаться…

– Кукурузник, ты оглох, что ли?

– Чего? – он даже не обернулся на голос.

– Уходить надо, вот чего. Наших тут полтора человека осталось, считая тебя. Все, уходим…

Не сразу появилась возможность делать что-то самому. Не до того было. Но беспилотников, которые поставляло Минобороны, не хватало. И самих аппаратов, и их способностей. Хотелось улучшить, доработать или даже создать что-то пусть не идеальное, но чтоб птичка могла… больше.

Капитан Валенок помог договориться с волонтерами, выделил закуток для работы. В закуток то и дело заглядывали сослуживцы. Кто так, полюбопытствовать, а кто и помощь предлагал. Лишние руки никогда не лишние. Поначалу собирали примерно то же, что доставляли снабженцы, потом Витька начал экспериментировать.

– Кукурузник, тут к тебе… – капитан Валенок выглядел одновременно и растерянным, и очень довольным.

– Добрый день, боец, – поздоровался непонятного возраста мужик в застиранной «песчанке». – Собственно, я у ваших соседей был. Услыхал, что тут под боком свой Кулибин имеется. Покажешь свои шедевры?

Витька глядел выжидающе то на капитана, то на этого непонятного визитера. Вроде и приятный дядька, но кто таков? И как с ним себя вести? Из волонтеров? Слишком уверенно держится. Из начальства? Тоже вряд ли. Шедевры, видите ли! Насмехаться пришел?

– Из концерна «Калашников» наш гость, – подсказал капитан, словно прочитав Витькины мысли.

– Так можно посмотреть? – повторил гость.

– Смотрите, все здесь. Что уцелело, конечно. Беспилотники же, расходный материал, – Витька вздохнул: птичек ему было жаль. И понимал, что глупо, все равно, что снаряды жалеть – и все равно жалел.

Сперва «калашников» изучал Витькины поделки молча, потом начал задавать вопросы. Один, другой, десятый. Почему тут так, а не эдак? И что вот тут такое странное? Правильные, в общем, вопросы. И Витька сам не заметил, как втянулся в разговор. И у «калашникова» глаза разгорелись:

– А нельзя ли… Нет, я все понимаю, но тут прям кое-что интересное обнаруживается. В лаборатории бы изучить, на стенде, на полигоне. Вот этот, этот и… да, пожалуй, вот этот.

Все еще подпиравший дверь капитан только руками развел и плечами пожал – мол, тебе решать, но…

Вот именно – но. С одной стороны – почетно, с другой – Витька ж птички для работы делал. И «калашников» как будто понял его сомнения:

– Да я ж не просто так выпрашиваю! «Каракуртами» возьмете? Или «гелиосами»? Можно и «альфы» обсудить…

Крошечных «каракуртов», точнее, их подобий Витька и сам мог наклепать, а вот вертолетики «альфа»… это могло быть интересно…

– Кукурузник, я Пингвин. К вам идет группа противника. Покидайте позицию…

– Пингвин, я Кукурузник. Велика ли группа?

– Пятеро.

– Так я их сверху накрою. Ага, вижу…

Бандеры шли в полном обвесе и даже как будто не таились. Как их сюда занесло?

Целеустремленно так движутся…

– Кузнечик, уходи давай, – бросил он напарнику.

– Чего это я уходи? – возмутился тот. – Вдвоем мы их сейчас…

Сброшенная напарником граната угодила на голову крайнего справа всушника, скатилась на землю… и тот успел подхватить ее и отбросить!

Заозирались. Залегли. Грамотно залегли – под развороченную артой бетонную стену. Не добраться. Даже не увидеть.

Хотя до них – рукой подать. Витька с Кузнечиком устроились в тех же развалинах, только поглубже и немного с другой стороны.

Может, не заметят? Ведь куда-то эта группа двигалась, не на поиски же места, где дроноводы сидят…

– Сзади, – сдавленно прошептал Кузнечик.

За одной темной фигурой – экая здоровенная тварь, сверху они поменьше казались – в проломе появилась другая, третья…

Первого Витька снял очередью – и выругал сам себя: пары выстрелов хватило бы, остальные не станут ждать, пока ты перезарядишься, воюй теперь, как придется…

Благословляя безжалостного Клоуна, гонявшего на тренировках в хвост и в гриву, Витька сумел положить еще одного, сцепился со следующим, краем глаза наблюдая, как Кузнечик – тоже побеждает! Достает следующего…

И сам валится, хрипя кровью из пробитого горла…

Пятеро на двоих – слишком много…

– Кукурузник, я Пингвин, ответьте… – беспомощно хрипела рация.

– Пить…

– Сейчас-сейчас… – склонившееся над ним лицо казалось очень большим. – Вот, миленький…

В пересохшие губы ткнулось что-то жесткое, потом из него, жесткого, полилась вода – сказочно вкусная, такая только в сказках бывает…

– С-сп-пас-сибо… – просипел Витька.

– Да чего ж спасибо-то, это тебе спасибо, вам всем… Пей, миленький, тебе много пить надо, крови-то вон сколько потерял…

Он попытался пошевелить руками-ногами – пальцы точно шевелились, по крайней мере он их чувствовал. Или это, как их называют, фантомные боли?

Скосил глаза вниз, где находилось собственное тело. Ничего не понял.

– Сесть хочешь, миленький? Рановато еще, но Степан Иваныч не запрещал… погоди, помогу, давай осторожненько…

Ноги были на месте, по крайней мере там, где под простыней полагалось быть ногам, вырисовывалось что-то похожее. Но главное – руки! Какой из него дроновод – без рук?

Витька с изумлением и восторгом шевелил высовывающимися из толстых белых «перчаток» пальцами, разглядывал их, восхищался.

– Не бойся, миленький, все у тебя на месте, даже внутри все целое. Только порезал тебя тот гад сильно, поэтому крови много потерял… Но все зашили, заживет – лучше прежнего станешь.

Вставать ему разрешили совсем скоро. Сперва с помощью санитарки – голова кружилась нещадно, и в глазах темнело. И правая нога слушалась плоховато – какие-то нервы все же оказались повреждены.

– Пустяки, – без улыбки сообщил лечащий. – Разрабатывать надо. Ходить.

И Витька ходил – сперва держась за стену, потом делал один-два неуверенных шага, опять за стену, так до конца длинного госпитального коридора, потом обратно. В общем, действительно пустяки.

Парню из соседней, совсем крохотной палаты досталось куда сильнее. Тот был, видать, совсем тяжелый: у его кровати неотлучно дежурила одна из санитарок. Шептала что-то, подносила к замотанной белым голове кружку с трубочкой, опять шептала:

– Ты просто дурак какой-то, – услыхал Витька однажды. – И с ожогами люди живут, и без ног. И не говори глупостей…

Витька отпрянул от двери, как будто услышал что-то недозволенное.

А на следующий день услыхал, что под лестницей скулит котенок. Или, может, щенок – тоненько так, жалобно, вот прямо плачет, даже всхлипывает.

Но вместо котенка в темном закутке обнаружилась белая, вполне человеческая фигура. Только скорчившаяся совсем в комочек.

– Вам помочь? – зачем-то спросил Витька.

Скорчившаяся фигурка мгновенно выпрямилась, вынырнула из-под лестницы, успев провести ладонями по лицу – и только покрасневшие глаза выдавали недавние слезы. Но покрасневшие глаза у медперсонала – не редкость, усталость и недосып никого не красят.

– Спасибо, все в порядке, – и голос звучал спокойно.

– Алина?! – только и сумел произнести ошарашенный Витька.

По безмятежно спокойному лицу пронеслась тень:

– Витька? А ты… тут…

– Пустяки, – отмахнулся он. – А… это ведь ты… в торцевой палате…

Она кивнула.

– Твой парень?

– Муж, – сухо сообщила она.

– И… давно? – он даже не успел уточнить, что вопрос не про давность ранения, а про давно ли муж, но Алина поняла.

Усмехнулась горько:

– Миллион лет назад и на другой планете. Он в серпуховском учился, а я… ну чего я там делала бы? И кто бы меня отпустил? А как можно стало, мы сразу… Вить, ты прости меня… что голову тебе морочила… и Славке тоже. Вы же из-за меня поссорились?

– Да нет, что ты! – горячо возразил Витька, у которого все внутри заледенело: у нее муж… там… за дальней белой дверью… а она просит прощения за давние глупости! – Просто… ну… так совпало…

– Хорошо… – Алинка попыталась улыбнуться, но вышло кривовато. – Мне сейчас стыдно. По дурости ведь, и думать не думала, что вот я веселюсь – а я веселилась, самооценку себе поднимала – а кому-то может быть больно.

– Забудь, – Витька постарался вложить в голос всю мужественность, которой, признаться, не ощущал. – Сильно… его? Чего врачи говорят?

– Там много чего, ожоги, переломы, ноги пришлось отнять… Но не в этом дело, понимаешь?! Прогноз теоретически неплохой, но Степан Иваныч говорит, они все сделали, что от них зависело, дальше он должен сам. А он жить не хочет! Я и не узнала бы, мне однокурсник его написал, они служили вместе. Прилетела сюда, а Владик… только и повторяет «уходи» да «уезжай»… И кости плохо срастаются, и заживает все еле-еле, ожоги постоянно воспаляются, мокнут… Плохо все, понимаешь?

– Наверное… Он типа не хочет тебя грузить? Типа зачем тебе изуродованный калека?

– Значит, понимаешь… – Алинка прикусила губу, мотнула головой – не заплакала. – Вить, ну как так можно?! У вас, ну у мужчин то есть, бзик какой-то. Разве в ногах дело? Или ожоги – да что ему, в рекламе сниматься, что ли? Вот как до него достучаться?

Витька задумался.

– Разозлить его надо.

– Разозлить? К-как?

– Ну… не уговаривай, а отругай. Скажи, что… что он – слабак, предатель и трус. Что-нибудь в этом роде. Он же не себя, он тебя убивает.

– Я… не смогу… не сумею…

– Сможешь. Ну… хочешь, я с ним поговорю? По-мужски. Типа я твой друг детства – мы ж вправду друзья детства – и сил моих нет смотреть, как он над тобой измывается.

– Он не измывается! Ему плохо!

– Угу. И пусть тебе будет еще хуже?

– Он же хочет наоборот, лучше сделать.

– Только тебя спросить забыл, лучше ли тебе будет без него? Вот ей-богу, не был бы он лежачий, я бы ему по башке настучал, чтоб там все на место встало.

– Вить… А ты… правда можешь?

– По башке-то настучать?

– Ну… не кулаками, а вот… по-мужски поговорить?

Витька и сам был не рад, что предложил. Вот просто с языка сорвалось. Слишком разительно эта, сегодняшняя Алина отличалась от той, давней. Или это Витька сам был тем еще дурнем? Он ведь тоже думать не думал, чего она хочет, о чем мечтает. С той, давней хотелось сходить на свидание – чтоб все завидовали! Этой, нынешней хотелось просто помочь.

Что ж, никто тебя, друг любезный, за язык не тянул…

Выписали Витьку через неделю, так что чем его вмешательство закончилось, он не знал. Но Алинка больше не плакала под лестницей, а раза два он даже видел, как она улыбается – там, возле койки мужа…

Их перебрасывали уже не однажды, да и состав успел несколько раз смениться. «Стариков» осталось трое-четверо. Ну и капитан Валенок был на своем месте – от тяжелых ранений небеса хранили, а легкие он предпочитал заживлять «не отходя от кассы». Выходило, что и Витька теперь – старик…

«В бой идут одни «старики»» он когда-то смотрел вместе с отчимом, тот и подсказал. Еще и ругался, что зря цвет наложили, что в родной черно-белой версии все выглядело куда натуральнее. Посмотрел Витька и «родной» вариант и с отчимом, в общем, согласился. И за фильм был благодарен. Даже в письме недавно написал, что вспоминает. Про напарника с позывным Кузнечик писать не стал – только расстраиваться – а про фильм вспомнил и в письме поблагодарил. В обычном, бумажном. Такие же и сам отчим присылал. Редко, потому что в ополчение он пробиться все-таки сумел, а где воевал, оставалось лишь догадываться. Может, вообще на соседнем участке.

Пока Витька был в госпитале, их опять успели перебросить, и теперь приходилось обживать новый пункт управления, а главное – приноравливаться к работе в одиночку. Эх, жалко Кузнечика! Кто-то еще на его место придет… И когда…

Прислали быстро, недели не прошло.

– Только парень вообще без опыта, после курсов, – предупредил Валенок.

– Да ничего, я тоже салагой был.

– Он не салага, он из штурмовиков, после второго ранения комиссовать хотели, а он уперся – и ни в какую.

– Вроде тебя? – усмехнулся Витька, глядя как капитан баюкает раненую руку – очередной осколок зацепил.

– Да ладно, у меня все легкие, и без госпиталя заживает…

– Не все…

– А… ну… – продолжать тему капитан явно не хотел.

Но Витька сурово напомнил:

– Тебя же тоже комиссовать хотели.

– Вот я и говорю, – сердито буркнул Валенок. – Парень не с бухты-барахты, он в операторы пошел, потому что ничего другого не оставалось. Ты уж сильно его не жучь…

– Да ладно, что ж я, зверь какой. Боевой опыт – это хорошо…

– Сейчас приведу…

Вернулся он через несколько минут:

– Вот, принимай пополнение.

На фоне светлого дверного проема Витька видел лишь темный силуэт, чуть перекошенный влево – видимо, как раз последствия ранений. Может, хромает, может, ребра… Впрочем, какая разница…

– Витька? – неуверенно произнес силуэт.

Господи, сколько лет прошло, но голос… голос… Хриплый, совсем не похожий на тот, давний, бодрый и звонкий, и все-таки – тот же…

– Славка… – Витька выдохнул с таким облегчением, словно все эти годы таскал на себе тяжеленный камень – и вот сейчас эта глыба свалилась наконец. И дышать можно, и улыбаться.

– Витька… – повторил тот и вдруг слова полились неудержимым потоком. – Дурак я был, что над модельками твоими насмехался. Беспилотники сегодня… ну это, ей-богу, круче арты. Не, может, не круче, задачи разные, но, ешкин кот, они просто… На курсах кое-чему научили, но это ж… И у нас были операторы, я, правда, так, со стороны наблюдал… и тебя вспоминал… Дурак я был…

– Оба дураки, если по чесноку-то, – поддержал Витька. – Я тоже над твоими военными замыслами насмехался. Не сказать чтоб от большого ума. У тебя военная-то специальность какая? То есть на кого в итоге выучился?

– Так ведь тут и учился, – Славкин жест мог бы, наверное, охватить весь тысячекилометровый фронт. – А если ты про военное училище, так пролетел я, как та фанера над Парижем. Хоть ты и подкалывал насчет «дубов», а троечники там оказались никому не нужны.

– Куда же ты после девятого-то подевался?

– Возвращаться в школу как-то стремно было, растрындел всем, что…. ну сам знаешь. Так что ушел в типа колледж, хотя как они были ПТУ, так и остались. Но, знаешь, когда твои собственные руки делают что-то настоящее – это реально круто. Хотя ты это все лучше меня знаешь. Мне тут потихоньку доложили, что Кукурузник – самый крутой на три дивизии, что твоими поделками аж из «Калашникова» заинтересовались.

– Ну… интересовались… может, чего-нибудь там и высмотрят.

– И будешь ты великий изобретатель типа Теслы.

– Да я ж не ради этого, мне просто интересно. Ну и польза есть, это тоже греет… А я тебя вспоминал, как раз про то, что теперь-то ты, наверное, убедился, что беспилотники – это не бирюльки и не детские игрушки.

– Какие уж там игрушки! – Славка засмеялся, как когда-то – легко, свободно, от души. – Я, может, еще тогда бы допер, да принесло к нам эту Алинку…

– Оставь, – Витька помотал головой. – Она сама жалеет. У нее парень был, мы ж с тобой даже не задумывались, просто хотелось склеить самую крутую девчонку.

– Ты ее видел, что ли?

– Видел. В госпитале.

– В госпитале? Она…

– К мужу приехала. К тому самому, о котором скучала, когда мы с тобой хвосты распускали.

– Два юных идиота…

Это опять был тот, прежний Славка… Витька тоже засмеялся:

– Ты так говоришь, будто это было сто лет назад, и мы уже прям старики.

– Знаешь, иногда кажется, что и вправду сто лет назад. Столько всего…

– Воистину… – согласился Витька. – Ну что, пополнение, учиться будем?

– Так точно, командир!

– Постой. Ну что я Кукурузник, ты в курсе, а ты-то?

И Славка вдруг… смутился:

– Витамин… – произнес он так тихо, что почти беззвучно.

Но Витька услыхал, конечно. Когда он придумывал имя для первой своей самостоятельной – не то что из набора, а даже не по шаблонным чертежам – модели, Славка в ответ на горделивое «Витязь» бросил вот этот вот «витамин». А Витька с серьезной физиономией объяснял, что витамины – маленькие, но страшно необходимые, вот. И модель ту назвал не «Витязь», а – «Витамин».

Они долго сидят, глядя в горизонт, потом Рик раздевается и идет в море. А кот, перебравшись на мягкое и слегка склонив голову, чтоб свешивающееся ухо не мешало, следит, чтоб никто не напал на его Человека.

– По вашему рспрженю явился, тащлетенант! – от волнения Мишка тараторил, превращая слова в невнятную кашу, но стоял твердо, расправив плечи и вытянувшись.

Только в глазах плескалось беспокойство: вдруг командир запретит приходить в расположение взвода? Вдруг Мишка уже надоел тут всем, вдруг мешает?

– Да не тянись ты и не дрожи, – тревогу Мишкину лейтенант заметил и расшифровал без труда. Мысль, крутившаяся у него в голове, самому Веремееву казалась… как там Коршунов сказал? Неправильно это, когда двенадцатилетние пацаны рядом с настоящим оружием. Но что делать, война не спрашивает, есть ли у тебя паспорт, тем более военный билет.

Вроде и не собирался он втягивать Мишку ни во что опасное, но где тут сейчас безопасное-то? Побежал, зацепил растяжку или на «лепесток» шагнул – и привет, архангел Михаил…

Мин вокруг Тихой Долины вроде не обнаруживали, но это ж не значит, что их нет. А если и нет, мало ли – пьяный бандеровский патруль забредет пострелять «по сусликам». А то еще и моторизованный… Собственно, именно это Веремеева и беспокоило. Вопреки названию, никакой долины тут не было. Куда ни глянь – ни балки, ни всхолмия, только ровная, как стол, степь. Укрепления-то можно и на ровной местности обустроить, но – как, какими средствами и за какой срок. Почва – чисто асфальт, чтоб простенький окоп отрыть, киркомотыгой разбивать надо. Ну или взрывчаткой, но это демаскировка.

По той же причине и дрон наблюдательный не запустишь – заметят.

И что там творится по окрестностям… да что угодно!

А по такой ровнющей степи танк от ближайшего населенного пункта до Тихой Долины за десять минут домчит. До соседней Сахновки, к примеру, где железнодорожная станция, километров семь. Вот привезут бандерам «Леопарды», из немецкой или какой еще армии списанные, а они, хоть и списанные, до сорока пяти километров в час могут разгоняться. Чего ж не разогнаться, не болото ведь и не овраги.

– Товарищ лейтенант… – робко напомнил о себе Мишка.

– Да сядь уже! Ты… у тебя велосипед же вроде есть?

– Так точно! Старый «Орленок», разбитый весь, в сарае ржавел. Ваш дядя Коля его перебрал, ну то есть я тоже не просто рядом стоял, мы вместе, он отремонтировал, где надо, смазал, теперь гоняю, как время есть – ух, летает!

– До Сахновки можешь сгонять?

– Да я! Да куда угодно!

– Не надо куда угодно. До Сахновки надо… бы, – Веремеев вздохнул. – Глянешь, нет ли там бандер. А я, как этот их контрнаступ окончательно захлебнется, тебе за это выбью разрешение из гранатомета выстрел произвести. С инструктором, конечно.

– Я и так бы сгонял, – почти обиженно буркнул Мишка. – Я ж не за… Я вам завсегда помочь готов, а не за что-то там. И… – глаза мальчишки зажглись азартным огнем. – Это ж, выходит, прям настоящее боевое задание?

– Оно и есть, – подтвердил Веремеев. – Когда сможешь?

– Да хоть прям щас! Чего кота за хвост тянуть?

– Только ты там… это… короче, не геройствуй. Ясно?

– Сам знаю, не маленький. Раньше я туда к тете Жене ездил, она почтальонка, она мне баб-Наталину пенсию выдавала, а теть-Зина, продавщица, в день пенсии сумку продуктов готовила. Потом пенсию платить перестали, я раза два еще съездил, видел… этих. И… у теть-Зины рука простреленная – это она еще не знала, сказала одному, что магазин не бесплатный, за водку, мол, денег давай – ну он и стрельнул. Мог и убить… Они ж отбитые на всю голову…

– В общем, если они там, на глаза не попадайся, и вообще: глянешь – и назад.

– К вечеру обернусь.

Черно-красный «прапор» перед въездом в поселок Мишка заметил издали.

Блокпост.

Он свернул с дороги, помчался через поле к зеленеющей вдали рощице – велосипед по высохшей до каменного состояния земле летел не хуже, чем по шоссе. Рощица росла на поселковом кладбище: когда хоронили кого-то, старались рядом что-то посадить, то вербу, то березку, то шиповник, а то и яблоньку. Вот и получилась рощица. Кладбищенская ограда кое-где повалилась, ее и не чинили. Дом тети Жени стоял совсем рядом.

– Мишка?! – возившаяся на огороде почтальонка разогнулась, вгляделась, словно не веря своим глазам. – Ты чего тут? Ну-ка дуй домой, быстро!

– А чего? – Мишка изобразил недоумение.

– Бандеровцы тут, – зло прищурилась женщина. – Нацбат. Да не два с половиной пьяных патруля, а вот прям по-настоящему. С этой, как ее… бронетехникой. Ну, танки и еще… всякие. Говорили, возле ваших выселок позиция… ну… – она опасливо оглянулась. – Сам понимаешь. Вроде нынче ночью ее атаковать собираются. Если там вправду… – тетя Женя опять оглянулась, – вправду… наши, предупреди. Если нет, скажи всем, чтоб попрятались. Они ж нелюди, не найдут… наших, на вас зло сорвут, покуражатся, постреляют, как сусликов, еще и пожгут.

– Ой… – Мишка уже не притворялся, он в самом деле… нет, не струхнул, а словно холодок какой-то внутри заплескался. А если бы Веремеев его не отправил на разведку?

– Вот тебе и ой. Ехай быстрее, да не шляхом, полями, напрямки…

– Не дурак… – буркнул Мишка, разворачивая велосипед.

– Быстро ты, – Веремеев одобрительно кивнул.

Но Мишка, задыхаясь, замотал головой:

– Не… неважно… там… нацбат. С танками и еще чем-то… Ночью сюда пойдут!

Лейтенант слегка побледнел, но постарался, чтобы голос звучал спокойно:

– Молодец! Отдышись, – вытащив рацию, он отвернулся, коротко и непонятно с кем-то переговорил и похлопал Мишку по плечу. – Ну ты герой! И обещание свое про гранатомет я помню. А сейчас беги всех предупреди, чтобы прятались. Подкрепление я запросил, но раньше утра не подойдут, а если нас сомнут, вам не поздоровится…

Обежав всех, Мишка соврал бабушке, что лейтенант разрешил переночевать на позиции, мол, там безопаснее, и смылся в расположение взвода.

Героем он себя не чувствовал. Даже познабливало слегка, хотя ночь выдалась теплая. Но где-то со стороны Сахновки уже слышался рокот…

Если бы не Мишкина разведка, веремеевцев смяли и раскатали бы за несколько минут: против полусотни бросили усиленную танками и бронемашинами роту. Первыми шли старые советские Т-55 вперемежку с приземистыми БМП-1, позади виднелись странноватые, непривычные очертания какой-то НАТОвской техники.

Силы были слишком неравны, но сейчас веремеевцы хотя бы подготовились…

Когда оглушенный близкими разрывами Мишка добрался до позиций, несколько танков и бронемашин уже полыхали перед линией окопов. Но и позицию танковый обстрел порядком покорежил.

И лейтенанта нигде не было, как Мишка ни искал.

Коршунов же, перемазанный кровавой грязью, сидел у стенки окопа, и морщился, разглядывая пробитый бронежилет. Несколько бойцов лежали рядом. Мишка не сразу понял, что они мертвые…

А прямо перед окопом, едва не нависая над прислонившимся к стенке старшиной, застыли, покосившись, старый Т-55 и его ровесница – польская БМП.

– Мишка?! – воскликнул старшина, но тут же закашлялся, сплевывая кровь. – Какого… хрена?! Ты! – он опять закашлялся. – Ну-ка дуй отсюда! Они же… Тут сейчас…

– Кто?! – почти удивился Мишка, глядя на горящие танки с «волчьими крюками» на башнях и трупы бандеровцев между ними. – Мы же… – он не договорил: между горящими машинами появились темные фигуры. Они шагали прямо по трупам…

Метрах в пяти от старшины, возле одного из погибших бойцов (Мишка не узнал его в темноте окопа) лежал автомат. Без единой мысли в голове мальчишка поднял его, опер о бруствер и выпустил в сторону темных фигур очередь. Кто-то вскрикнул, один упал, остальные отшатнулись, отступая…

– Сейчас будет… – повторил Коршунов и выругался. – Дальше НАТОвские танки идут. Подтянутся и…

Мишка прислушался: действительно, из темноты, за горящими Т-55 казавшейся почти черной, накатывал рокот… все сильнее… все ближе… Ему вторил еще один, справа. Еще дальше кто-то выстрелил из гранатомета, в темноте полыхнул взрыв – но рокот продолжал усиливаться…

– Н-не… м-могу… – Коршунов попытался выпрямиться, повернуться, но только ниже сполз по окопной стенке. Рядом с ним Мишка увидел две тубы – гранатометы.

Он подхватил один, разложил его в боевое положение – точно так, как делали другие бойцы.

– Там, похоже, «Леопард» прет… – старшина, кашляя, сплюнул кровь. – Эту кошку не всякие ПТУР возьмет… Активная броня на башне… в нее стреляешь, а она твой заряд взрывает… а танку хоть бы хны… Куда ты против нее!

Но мальчик, прищурившись, взобрался на пустой патронный ящик и чуть высунулся над бруствером.

«Леопард» ткнулся в горящую польскую БМП, сдвигая ее в сторону…

– Боженька, помоги! – прошептал Мишка. Так когда-то говорила бабушка: если боишься, что не осилишь, попроси у Него, он поможет. Он как-то всегда справлялся самостоятельно, а тут – само вырвалось…

И спусковая скоба нажалась словно бы не его пальцами, а сама…

Улететь, как обещал Коршунов, Мишка не улетел, но на ящике устоял с трудом и тубу выронил. И через долю секунды все же упал: слишком яркая вспышка ударила, кажется, не только по глазам…

Активная броня?

Мишка стрелял практически в упор, и его граната угодила в один из зарядов этой самой активной брони. Взрыв получился двойным, и башня треснула… а следом взорвались снаряды в башенной боеукладке.

Если он и отключился, то ненадолго.

Когда глаза все-таки открылись, БМП еще горела. Рядом с ней торчала гигантская «штуковина», совсем не похожая на танк. Башня немецкой «кошки», сорванная с креплений, торчала сбоку. Из вскрытого нутра машины вырывалось пламя.

– Это… я его? – прошептал Мишка.

Внезапный удар пронзил болью плечо, отбросив мальчишку на дно окопа…

Над бруствером нависали траки другой машины!

Также, не думая, Мишка вскочил – откуда и силы-то взялись? – подхватил вторую тубу, разложил и выстрелил в это лезущее в окоп чудовище почти в упор.

Вспышка… Удар взрывной волны…

Темнота.

К утру из взвода Веремеева остались в живых шестнадцать бойцов. Все, как обычно в таких случаях сухо формулируют медики, тяжелые.

Бандеровцев положили почти полторы сотни. Плюс шесть танков и девять бронемашин попроще.

Подошедшее подкрепление окончательно отогнало нацбат, и больше они на этом участке активничать не пытались.

Лейтенант Веремеев – впрочем, уже капитан – потерял руку и глаз, но выжил. Старшину Коршунова вытащили практически с того света; трижды за время операции он проваливался в клиническую смерть.

– Этого парня во что бы то ни стало мне спасите, – не то приказал, не то взмолился полковник Сергеев, командир бригады, в состав которой входил взвод Веремеева. В госпитальной палате его фигура казалась неправдоподобно огромной. – Он три танка завалил и две БМП, причем половина – немецкие…

– Н-не я… – прохрипел голос с койки.

– Тише, тише, – засуетилась совсем молоденькая медсестра. – Вам нельзя говорить!

– Погоди, сестричка, – остановил ее Сергеев. – Он же не уймется. Старшина, что значит «не я»?

– Танк и бэху мы… правда… – Коршунов не столько говорил, сколько хрипел. – «Леопард» и «Мардер» – это Мишка…

– Какой еще Мишка?

– Пацан… местный… Там… остался…

– Старшина там по тебе горюет, а ты тут рядышком? И, говорят, уже вставать пытаешься?

– Он очень хорошо восстанавливается, – затараторила сопровождавшая Сергеева медсестра. – Руку и обе ноги ему практически из кусочков собирали, и прямо на удивление все срастается. Дети вообще быстрее взрослых встают на ноги, только…

– Только неправильно это, когда дети воюют, – остановил ее полковник.

– А меня теперь в суворовское возьмут? – Мишкин голос звучал еще не слишком твердо, но глаза уже горели азартом.

– Ходить заново научись, торопыга, – засмеялся Сергеев. – Если нормально восстановишься, возьмут. И орден дадут, Веремеев написал ходатайство на представление тебя к ордену Мужества. И деньги тебе причитаются… за два-то взорванных танка изрядно выходит.

– Я, что ли, из-за денег? – буркнул Мишка.

– Никто и не говорит, что из-за денег. Но – положено. Ты герой, а героев, знаешь ли, награждают. Но у меня для тебя еще одна награда есть. Ну или подарок, что ли.

– Да зачем, что я…

– Ты глянь сперва, – Сергеев бережно протянул Мишке рамку, под стеклом которой разместилась фотография. Старая, пожелтевшая: паренек возраста Мишки рядом с неправдоподобно огромной, в полтора его роста, винтовкой.

– А почему края волнистые?

– Так обрезали в сороковых-пятидесятых годах прошлого века.

– Когда Отечественная война была? А что это за… дурында?

Полковник усмехнулся:

– Великая Отечественная, да. А эта, как ты выражаешься, дурында – ПТРД, противотанковое ружье Драгунова. Взято на вооружение в сорок первом и до появления «Тигров» и «Пантер», предшественников нынешних «Лопардов» и «Мардеров», справлялось с любым типом немецких танков. С «кошками» было труднее, но при удачном попадании и они горели за милую душу.

– Оно правда такое здоровенное?

– Два метра, весит семнадцать с лишним кило, отдача такая, что и взрослые в синяках ходили.

– А… мальчик…

– Это, Миш, мой дедушка. Был «сыном полка» в истребительно-противотанковом батальоне. В сорок втором, когда танки Гота рвались к Сталинграду, подносил снаряды… И вот на второй день битвы, притащив очередной ящик, увидел, что стрелять – некому! Все убиты! А к позиции идут танки. Немецкие танки…

– И он… с этой… с этим… ружьем? Которое два метра и почти двадцать кило?

– Именно так. Заменив обоих бойцов расчета, открыл огонь. Раненый, оглушенный, продолжал стрелять.

– И… попадал?

– Пока не подошло подкрепление, уничтожил три немецких танка и самоходку.

– Вдвое больше, чем я сумел, – насупился Мишка.

– Так и танки те были послабее, чем «Леопард». С этой «кошкой» даже опытный противотанкист не всегда справится.

– Мне Бог помог, – серьезно сообщил мальчишка. – И… хорошо, что я… сумел. Не хуже вашего дедушки. Правда?

– Самая что ни на есть истинная правда. Сумел. Выстоял. Справился. Потому я этот снимок и принес. Пусть у тебя будет. Когда будет что-то не получаться или загрустишь, погляди и вспомни: ты – настоящий мужчина. И твои внуки будут тобой гордиться. Как я горжусь своим дедом.

«Только бы дотянуть! – почти молился Слава. – Только бы через линию перелететь, а там уж хоть в огороде на брюхо, но сяду…»

Лес, потом кусочек поля, и можно садиться…

Лететь приходилось низко, и Слава увидел, как от пересекающей лес «железки» вбок уходило ответвление – накрытый маскировочными сетями тупик. С высоты не разглядел бы, но сейчас видно ясно: там еще один эшелон. Тепловоз, полтора десятка вагонов, в каких до войны возили донецкий уголек. Сейчас «вэсэушники» таскали из них к стоящим вдоль полотна грузовикам ящики. Такие знакомые ящики…

Снаряды!

Тысячи? Десятки тысяч?

А стрелять эти негодяи предпочитают по гражданским: по рынкам, школам, больницам. Лена, девушка Славы, была простым библиотекарем и сейчас лежала в госпитале после одного из таких обстрелов. Ей еще повезло, до нее долетели только осколки стекол…

И боекомплект он уже весь израсходовал, даже из пушки отстрелялся по прикрывающим станцию зениткам. Сообщить на базу? Но – время, время! Пока вылетят, пока найдут – грузовики уже повезут смерть на позиции…

…Первый муж маминой бабушки в Великую Отечественную летал на СБ-2, скоростном бомбардировщике. Самолет был и вправду быстр, немецкие истребители за ним угнаться не могли. А вот бомб мог утащить немного, тут уж либо скорость, либо объемы.

В сентябре сорок первого капитан Стеклов, возвращаясь с боевого вылета, обнаружил колонну немецких танков, заходящую к нашим во фланг. Разведка, увы, не всесильна и не всевидяща. И тогда Максим Стеклов направил на колонну свой самолет. Уничтожил три танка и грузовик, сорвав удар по незащищенному участку наших войск.

Слава вспомнил кровь на полу библиотеки, обрывки книг, тоже перепачканные красным… Кроме Лены, пострадали еще несколько читателей и второй библиотекарь. Но самым жутким почему-то показался портрет Пушкина, разрезанный осколком пополам…

– Ну… последний бой? Давай, милая… – шептал он, направляя «СУ-шку» на эшелон.

Самолет шел точно в цель…

…и рука автоматически – сказались годы тренировок – нажала на гашетку катапультирования.

Слава этого практически не заметил. Только слегка удивился, когда резкий толчок вынес его из кабины вверх, в просторное ярко-синее небо.

Кажется, по нему стреляли…

«СУ-шка» врезалась в эшелон! Первые одиночные взрывы почти сразу превратились в один сплошной гул. Слава вдруг вспомнил, что стомиллиметровый снаряд с «начинкой» содержит сто девяносто два стальных шарика. Это не считая, собственно, снарядных осколков…

Купол парашюта превратился не то что в решето – в лохмотья. Несколько раз зацепило и самого Славу… рука сама скользнула за пазуху и сжала ладанку, что подарила Лена…

Удар взрывной волны вышиб дух – контузия. Слава потерял сознание. И уже не видел проносящихся внизу домов, огородов, той самой железной дороги, не чувствовал, как хлещут по лицу ветки – его бросило в самые густые кроны…

– Так, девчата, бегом, бегом, – скомандовала Вера, вбегая в дом.

Стянула с родительской кровати покрывало, схватила аптечку, скудную, хоть плачь – чистые тряпки, марли да пузырек самогона вместо спирта, вручила Наде, подхватила Любу и потащила сестер наружу. От попыток девочек о чем-то спросить отмахивалась: потом, потом.

За спиной, на севере, еще грохотало, но уже тише.

Они бежали не по дороге – Вера страшно боялась потерять направление, а туда, где виднелся в ярко-синем небе белый лоскут.

Наверное, поэтому нашли они парашют быстро, его белая масса ярко выделялась в густой зелени.

Потом Вера увидела ноги – точнее, торчащие из кустов ботинки. Божечки, только бы жив, только бы жив! Это же наш! Он разбомбил секретную ветку, куда пригоняли эшелоны со снарядами, и наша разведка никак это место не могла обнаружить. Наш! Вера едва не заплакала, но стиснула зубы. Не до слез.

Хриплое дыхание показалось девушке сладчайшей музыкой. Живой…

– Надь, ты лучше всех по деревьям скачешь, давай, лезь наверх и попробуй его отцепить… Любаня, бери покрывало и расстели его вон там, на прогалине.

Сама ухватила летчика за ноги и принялась тащить. Слишком тяжелая ноша для шестнадцатилетней девчонки, почти прозрачной от постоянного недоедания. И кусты словно не желали отпускать добычу. Летчик же был без сознания и ничем не мог помочь своей спасительнице. При виде красной звезды в белой окантовке Вера опять едва не заплакала, теперь от злости на собственную слабость: он же – наш! А она…

– Вот! – на рухнувшую сверху белую груду спрыгнула Надя. – Ух ты! Живой? Давай вместе…

– Я постелила, – сообщила Люба.

У Нади тоже силенок было негусто, но вдвоем – не в одиночку. Кое-как затащив летчика на покрывало, Вера бегло осмотрела раны: вроде все поверхностные, иначе что бы она делала? А теперь у незнакомого мужчины появился шанс. До темноты недалеко… и до дома тоже.

Ей вспомнилась читанная давным-давно книжка – а может, рассказ прабабушки, давным-давно умершей, – как санитарки во время Великой Отечественной войны вытаскивали с поля боя раненых на волокушах.

Бог весть, как были устроены те волокуши, но тащить на покрывале и вправду оказалось легче.

– В дом же нельзя… – прошептала Надя, когда они были уже совсем рядом.

– Какое в дом! Давайте в сарай!

Ни коз, ни даже кур у девочек не было: что толку заводить, все равно «бандеры» отберут. В сарае, что когда-то служил сеновалом, с довоенных времен сохранились брикеты комбикорма. Утягивающие их веревки подгнили, полопались, и девочки накопали в плотной массе норы-хованки. В них играли, но чаще прятались, когда очередной бандеровский патруль шастал по поселку в поисках, чего бы еще стащить у «нищих донецких». Не найдя, злобились: выгоняли из дома, заставляли бежать… а сами стреляли. Когда попадали, когда нет – мародеры нередко на ногах-то толком не стояли, – но тут уж как кому повезет.

Вера, Надя и Люба предпочитали прятаться.

Одну из хованок быстро раскопали, расширили, устелили внутри парашютной тканью, прихваченной из ольшанника, и уложили в эту «берлогу» так и не пришедшего в сознание капитана Москалева.

– Вер, что такое горячка? – тихо спросила Надя. – Ну… ты шепчешь «проклятая горячка»…

– Лихорадка, – с горечью объяснила Вера. – Чувствуешь, какой он раскаленный?

– Но мы же перевязываем, промываем и самогоном де-зин-фи-ци-ру-ем.

– Кабы одна рана была, ну две-три, может, и справился бы, а его вон как посекло. В госпитале его бы антибиотиками по самую маковку обкололи, а мы даже напоить толком не можем.

– Там… эти… – в сарай заглянула Люба, которой доверили следить за окрестностями.

Уже наутро после спасения летчика в поселок прибыла рота нацбатовцев – искали пилота «СУ-шки», взорвавшей эшелон со снарядами, а перед тем разбомбившей подготовленную к эвакуации технику. «Бандеры» приехали злые, обыскивали и дома, и подворья.

– Надь, останешься с ним?

Та кивнула, забираясь в хованку, которую девочки раскопали пошире, иначе ни напоить, ни раны обработать, ни перевязать. Обняла горячее тело, закрыла ладошкой рот, чтоб не застонал ненароком, и принялась тихонько напевать колыбельную, которую когда-то пела ей мама.

Вера с Любой едва успели подняться на крыльцо, когда во двор вошли, пинком распахнув калитку, трое. Да еще собака. Овчарка. У Веры похолодело все внутри – а вдруг учует? Ведь ее специально для этого привели, так?

– Ой, какая собачка! – кинулась к ней Люба, любившая всех животных, будь то кошки, собаки, козы или коровы. И те платили ей взаимностью. Всегда.

Овчарка была старая, седая, на ласку маленькой Любы отозвалась охотно, даже играть начала.

Вера пригласила незваных гостей в дом и даже выставила на стол двухлитровую банку самогона. Девочки делали его из полудикой свеклы, которую собирали на заброшенном с пятнадцатого года поле, и использовали как жидкую валюту. Золотой запас. Эта банка была последней. Но как иначе отвлечь проклятых вояк?

Угощение, да еще портрет Шевченко в папахе, что повесила в простенке мама, учительница поселковой школы, настроили незваных гостей на мирный лад. Изрядно «наклюкавшись», они лениво обошли двор, пару-тройку раз скомандовали собаке «Ищи», но та, покрутив головой, только гавкала в ответ так же лениво: мол, нет здесь ничего.

На следующий день один вернулся… действительно один, без напарников и собаки:

– У меня внучка такая же, – сказал он, протягивая Любе две мятые конфетки. – Мне бы к ней, да где там! Шоб они там погорели на своей Банковой вместе со своим контрнаступом…

Почесал затылок, окинул взглядом Веру, вздохнул:

– Тебе сколько? Пятнадцать?

– Шестнадцать.

– Ладненькая выросла… – он опять вздохнул. – Ты… это… вот чего… на улицу пока не высовывайся, не ровен час… ну… кому невтерпеж… я-то не обижу, а мало ли. А к вам сюда больше не придут, я… ну… короче… не придут, я сделаю. Только сами никому не говорите, что я приходил?

– Вер, а, Вер, эти-то, похоже, уходят, – Надя потянула сестру к окну. – Гляди!

Еще вечером мимо домика по проселку, сохранившему кое-где советский асфальт, тянулись довольно плотной цепью разномастные машины: «пикапы», армейские джипы, БМП-шки и просто обшарпанные легковушки – все с желто-синими флагами.

Сейчас же за окном, к которому опять прилипла Надя, шли бэтээры с российским триколором.

Колонна – это была именно колонна, не вчерашняя разнородная стая – двигалась медленно. Первой шла машина с миноискателем.

Верино сердце забилось больно и неудержимо. Спрятанный в сарае летчик не только не пришел в себя – лихорадка усилилась, раны покраснели и распухли.

Выскочить? Остановить? Попросить помощи? Ведь это же наши!

Она прикусила губу, понимая: наши-то наши, но они – солдаты. А тут выскакивает прямо на них непонятно кто. Может, она – диверсант, прикинувшийся мирным населением…

И тут увидела на одной из машин знак Красного Креста. Из переднего люка виднелась голова водителя в залихватски сдвинутом берете.

Не помня себя, Вера вылетела из дому, ринулась в калитку, чуть не под колеса, и замахала руками:

– Стойте! Стойте!

БТР притормозил, парень в берете усмехнулся:

– Чего тебе, пигалица? Потерпи, скоро полевая кухня подтянется…

– Нет, нет! У нас… у нас… летчик! В сарае! – в ужасе, что машина с красным крестом сейчас двинется дальше, Вера едва не разрыдалась.

– Летчик? – непонимающе нахмурился парень. – Какой летчик? Почему в сарае?

– Наш, наш летчик! То есть российский! У него звезда на шевроне! Его над станцией сбили, когда он эшелон разбомбил!

Водитель скрылся в люке, но почти сразу появился:

– Фамилия как? Да не твоя, летчика!

– Н-не знаю… – растерялась Вера, мысленно кляня себя: вот растяпа, когда перевязки делала, почему даже не подумала поискать по карманам документы? – Он точно летчик! Он на парашюте лежит!

Из БТРа меж тем выбрались несколько человек. Водитель выпрыгнул последним:

– На парашюте, говоришь, лежит? Ничего не понятно, однако веди, показывай своего летчика.

– Там, в сарае, он в комбикорме закопан…

– Закопан? – водитель помрачнел. – Мертвый?

– Нет-нет-нет, он живой, живой! Только без сознания до сих пор! Мы его там от бандеровцев прятали, они искали… даже с собакой…

– Давно прячете? – деловито спросил боец постарше. – То есть давно без сознания?

– Пятый день, – Вера шмыгнула носом. – Вроде не сильно раненый, но горит весь…

– Точно Москалев! – чуть не подпрыгнул еще один десантник. – Говорил его техник, что не мог Славка просто так пропасть!

– Не сильно раненый – это как? – перебил его тот, постарше, похожий на Чехова, только без бородки – должно быть, военврач.

– Осколками его посекло… И, наверное, контузило, я не зна… – голос Веры осекся сам собой, горло перехватило.

– Веди быстро! Кузьмин, полный набор – и за мной! Потом разберемся, Москалев не Москалев… Хотя похоже… – он уже шагал за Верой, бормоча: – Лихорадка… Без сознания… Если сепсис, счет на часы, кабы не на минуты…

– Точно не хотите на «материк»? – неприметный мужчина в вылинявшей форме был немного похож на того военврача. – Жильем обеспечим, подъемные выпишем, в школу пойдете…

– Не, – Вера замотала головой. – Мы уж тут, тут мама с папой… лежат. И тихо теперь. Давно уже тихо.

– Ну да, – кивнул неприметный. – За три-то месяца фронт во-он куда сдвинулся, – он неопределенно махнул рукой. – Тут теперь практически глубокий тыл. Да только… Тебе ж шестнадцать всего. Справишься?

Вера молча глядела на него.

– Прости, – он коротко пожал ее запястье. – Ты уже вон с чем справилась. А сейчас, мне тут докладывали, вас москальковский полк практически удочерил.

– Ой, они приезжают и приезжают, – Вера засияла улыбкой. – И крышу починили, и вообще все, и продукты привозят, и одежду, дизель, чтоб электричество было, – она сосредоточенно загибала пальцы, словно опасаясь что-то упустить. – Холодильник с телевизором! Игрушек сколько, и Любане, и Наде! Даже мебель кухонную! Ну, когда те тут пьянствовали, я ж им самогону выставила, чтоб не искали, ну они напились и поломали… немножко.

– Немножко… – усмехнулся гость.

– Да мы сами бы починили… потихоньку… – смутилась Вера и вдруг вскочила. – Да что ж это я! Про игрушки да про холодильник! Нам письмо передали!

– От Москалева?

– Да! – сложенный вчетверо, уже изрядно потертый, видимо, читаный-перечитаный листок, Вера прижала к груди.

– Майорской звездой похвастался?

– Не-ет… – она как будто растерялась.

– И почему я не удивлен? Когда он вам на голову свалился, был капитан, теперь майор уже – за боевые, как говорится, заслуги. Не похвастался, значит?

– Он пишет, что не умеет благодарить… Да только… Это ж… Главное – живой! И пишет сам! И вроде как выздоравливает. А еще… Да, точно! Слышите?

– Не бойся, это наши летают.

– Да я не боюсь! Пойдемте!

Она вытащила гостя на крыльцо, где, обнявшись и задрав мордашки к небу сидели Надя и Люба.

– Глядите! – махнула рукой Вера.

Самолет приближался, увеличивался и снижался. Оказавшись почти над самым домиком, покачал серебристыми крыльями – и опять взмыл в вышину.

– Здоровается, значит, – засмеялся гость.

– Привет передает, – подсказала Вера и совсем тихо добавила. – С небес.

За высокими, под самым потолком, окнами было только небо – мартовское, серое, в полосах недобрых туч. Неужели весна?

Ежов рассказывал, как был призван на СВО, как освобождали Мариуполь – там он заработал свой первый орден Мужества, – о Херсоне, где нацисты подорвали дамбу, чтобы мирные жители не смогли эвакуироваться… И наконец о том последнем рейде своей группы.

– Рассказывать-то особенно нечего. Обычный рейд, сходить и вернуться. Бывают, конечно, всякие… неожиданности, но в целом – нормальная работа. В этот раз надо было пройти между двумя опорниками и проникнуть в жилую застройку. Жилая застройка – это не значит, что там просто люди живут. Там дома, которые бандеровцы превращают тоже в укрепления, а жителей сгоняют в подвалы и специально в них держат для прикрытия. И в этот раз такая же подлость. Поселок возле Славянска, в нем детский дом. А в детском доме обосновались нацбатовцы. Воспитанников заперли. Это у них тактика «живой щит». Мы же не они, мы не можем нашей артиллерии передать координаты, чтоб очередное гнездо с землей сровнять. Там же не только выродки, там люди. А тут вообще – дети. И две воспитательницы с ними. Ну бандерву мы положили, детишек вытащили, обеспечили безопасный коридор. А сами их отход прикрывали. И уйти уже не смогли. Застряли. Надолго. И нас пытались оттуда выкурить. Атака за атакой. А мы – что ж, мы отбивали. Эти их прапоры с «волчьими крюками» мне до сих пор снятся…

– Это как свастика? – перебил подобравшийся поближе Руслан и ойкнул, смутившись.

Но Олин папа не рассердился, и даже Ангелина Сергеевна замечания не сделала.

– Точно так, – кивнул Ежов. – Тоже у Третьего рейха скопировали. Но, как вы все знаете, третий рейх завершил свои наполеоновские планы абсолютно бесславно, Советский Союз раздавил гадину. И нынешних нацистов мы добьем, не сомневайтесь. У меня к ним теперь свой счет. Почти вся моя группа там полегла… – уверенный голос на мгновение осекся, и даже, кажется, в глазах блеснули слезы.

– Добьем, – уже прежним голосом сказал Ежов. – Потому что они… Не знаю даже, как объяснить… Когда перестрелка, не поймешь, а когда до рукопашной доходило, становилось ясно – они настолько ненормальные, а многие еще и под наркотиками, что перестали уже быть людьми, превратились в роботов.

– Как терминаторы? – выкрикнул сзади кто-то из старших.

– Да ну, какие из них терминаторы. Големы на глиняных ногах. Зомби. Вроде двигаются, а сами уже мертвые… Жутко, по правде говоря. Но до рукопашной не так часто доходило, мы их раньше останавливали. Нацбат, который в этом детдоме базировался, укрепился грамотно, и арсенал там имелся солидный. Вот только с едой было… не очень. За водой мы по ночам вылазки делали, опасно, но терпимо. А вот еда… Консервы нашли, но не так чтоб много, сухари, перловку. Потом… – Ежов замолк ненадолго, раздумывая, нужны ли все подробности, и решил, что рассказывать, как ловили крыс, не стоит. Дети все-таки. – Кубик рафинада на день – это когда запасы тамошние еще не все подъели. Потом мешок картошки, завалявшийся в подвальном углу за снарядными ящиками, обнаружили. Дохлая уже, вялая, проросшая – но это была еда! Когда картошка закончилась, мы из этого мешка повытряхнули все ростки, их тоже съели. Петрович – это у него позывной такой, потому что он из Питера, зовут его по-другому, – про Ленинград рассказывал, у него бабушка была блокадница. Говорила, они обойный клей варили и даже ботинки кожаные. Мы кожу с дивана пытались обдирать, а она паленой резиной воняет, искусственная. Вари не вари, не еда. Но, в общем, как-то держались. Дом Павлова, конечно, вспоминали, ну, тот, что в Сталинграде не давал немцам к Волге прорваться. Мы-то, конечно, никакого стратегического направления не перекрывали, но что ж теперь, сложить лапки и помереть? Опять же те нацики, что нас атаковали, они же, значит, в других местах не появятся, нашим тоже подмога. Мы их там много положили. Хотя под Новый год уже ни на что уже и не надеялись. Голодный солдат много ли навоюет? А у нас то один, то другой в голодные обмороки валились. Сорок два дня вообще без съестного были. Ну и чтоб не просто так там подыхать, мы все заминировали, чтоб, когда совсем уже никак будет, дождаться атаки посерьезнее и рвануть – вместе с живой силой противника. Мы же не знали, что наши Славянск в клещи берут. Вот и до этого поселка добрались. На нас в это время опять бандерва поперла. Наши услыхали, что впереди по направлению атаки бой идет, несколько, хм, удивились. Навалились… а мы уж к архангелу Гавриилу в гости собирались. Ну… вот. Нациков смели, к нам пробились – и глазам не поверили. Нас сразу в госпиталь… меня сам капитан Сокол на руках тащил, да еще шутил, что невеста его на свадьбе и то больше весила. У меня уже в глазах то и дело темнело, боялся до госпиталя не дожить, обидно было бы. И, возвращаясь к самому первому вопросу: конечно, было страшно. Но это не тот страх, от которого хочется голову под одеяло сунуть. Это какой-то другой страх. Боишься, что тебя сомнут – и дальше прорвутся. Поэтому надо было стоять…

Пока Олин папа говорил, «воробушки» придвигались все ближе и ближе и концу рассказа окружили его со всех сторон, переместившись со стульев на пол. Маленький Саша Проскурин оказался возле Толика, забыв про сестру – во все глаза глядел на Настоящего Героя.

– Вы, наверное, самый смелый… – тихо, почти шепотом, проговорил он.

– Самого смелого человека, которого я знаю, звали Гоша, – покачал головой Олин папа. – Может, Игорь, может, Георгий… Вроде бы ваш ровесник или на год постарше.

– Он был из этого детдома? Из тех, кого вы спасли?

– Нет. Я его никогда не видел. Про него рассказал мальчик как раз из наших освбожденных, Владик, кажется. Еще одна из воспитательниц кое-что добавила. Владик-то маленький был, а уж в четырнадцатом году, когда бандеры Славянск заняли, и вовсе. Поэтому Владик рассказал, как запомнил, а запомнил он главное, а не фамилию и прочее.

Гошин папа работал на автобазе, мама заведовала поселковым клубом. Гоша в школу пошел. Обычные люди. И тут пришли нацисты. Славянск был одним из первых городов, который попытался дать им отпор. Гошин папа погиб, защищая город, Гоша с мамой остались одни.

Вскоре на улицах поселка появились листовки о том, что Донецк и Луганск держатся, что засевших в Донецком аэропорту «киборгов» бьют, о котле под Дебальцево… Бандеровцы остервенело разыскивали – кто посмел?!

И однажды ворвались в клуб, где Гошина мама на стареньком видике крутила для детворы мультики. Детей бандеровцы просто отшвыривали в сторону – ну да, вдруг вон в той тумбочке, перед которой сидит Владик… да, пацан это запомнил, – вдруг там листовки.

И нашли.

Вряд ли их прятала Гошина мама. Но самый главный из них сразу в нее выстрелил. Твой, мол, клуб? Значит, ты и виновата.

Постреляв по телевизору, по шкафам, куда попало, они выгнали детей на улицу, следом через заднюю дверь вышвырнули тело Гошиной мамы. И повесили на клуб амбарный замок. В детдоме Владик Гошу не запомнил; может, и жил мальчишка у знакомых.

Несколько месяцев спустя в клуб согнали всех жителей поселка и вывесили над входом жовто-блакитный транспарант «День української культури», с которого спускались черно-красные полотнища. Такими же задрапировали сцену, слева и справа повесили крысиные морды Бандеры и Шухевича… это украинские нацисты, которых было велено чтить как героев, после Великой отечественной они сбежали на Запад… правда, это их не спасло. Ну да речь не о них.

Сильно размалеванные девки в веночках с лентами читали, завывая, Шевченко, Лесю Украинку и еще какие-то дикие стишки; облачившиеся в шаровары боевики под хриплый магнитофон плясали гопака: демонстрировали «украинскую культуру».

Желающих аплодировать не нашлось, люди сидели как на похоронах.

Ведущий – тот самый офицер, что застрелил Гошину маму, – не выпуская из рук уже ополовиненной бутылки, потребовал, чтобы зрители тоже внесли свой вклад в празднование…

И на сцену поднялся Гоша.

Он заговорил на чистейшем украинском языке, куда более правильном, чем у любого из бандеровцев, которые изъяснялись даже не на суржике, а на западенской «говорилке», щедро уснащая ее матом. Глядя в упор на покачивающегося ведущего, Гоша сказал, что хотел бы исполнить гимн.

– Да что же это деется? – одиноко вскрикнула в зале какая-то женщина. Быть может, это у нее жил Гоша все эти месяцы, быть может, она была его родственницей, а может, ее просто ужаснуло происходящее. Все знали, что Гошину маму застрелил вот этот, с мутными глазами…

Офицер, однако, ничего не понял и милостиво кивнул. По мановению его руки парубки в шароварах и девки в веночках разошлись по углам, освободив центр сцены для маленького исполнителя.

У Гоши был очень хороший голос. Он звенел в маленьком поселковом клубе, как не звенят и лучшие арии в Ла Скала. Он взмывал ввысь, как сокол, и падал вниз на бандеровцев, как молния:

Бандеровцы словно оцепенели. Кто-то выстрелил, промазав спьяну. Девки завизжали и кинулись прочь со сцены.

А Гоша, словно и не слыша выстрела, продолжал петь:

И зал… откликнулся эхом:

Голос, два, три, десять… сто? Люди поднимались, словно что-то тянуло их вверх, и подхватывали знакомую мелодию; многие не знали слов, но все равно подпевали! Только Гошин голос, высокий и звонкий, уверенно и четко выговаривал, выпевал гордые и светлые эти слова, окруженный многоголосым хором.

Бандеровец-ведущий крутил головой, как загнанная крыса. Хор голосов, казалось, отнимал у него воздух, давил, не давая вздохнуть…

До пистолета он все же дотянулся – и принялся палить в Гошу…

А тот продолжал петь, даже падая:

Захрипев, голос умолк. Тело Гоши безжизненно вытянулось на щербатых досках сцены.

Но другие голоса продолжали:

И люди – безоружные, но словно проснувшиеся, освободившиеся от тяжелого сна – двинулись на сбившихся в жалкую кучку иуд. Бандеровцы сперва пытались стрелять, но люди все надвигались, подхватывая и занося для удара стулья. И негодяи дрогнули… и сбежали через заднюю дверь. Ту самую, через которую когда-то выбросили тело Гошиной мамы….

Олин папа откашлялся:

– Мне хотелось бы закончить так, как заканчивается «Сказка о Мальчише-Кибальчише»: «И похоронили Мальчиша на высоком берегу…» Но я не знаю, где его могила. И фамилии не знаю. Но обещаю – и вам, и самому себе – мы непременно узнаем и фамилию его, и где он лежит. И памятник поставим. Потому что именно этот Гоша – самый смелый.

– Почему он не убежал? – всхлипнула кудрявая Ника, лучшая художница в классе.

– Ты что? – буркнул сидевший рядом мрачный Руслан, сжимая кулаки. – Куда убежишь, когда кругом враги? Да еще родителей убили. Я бы вообще с гранатой на них… Если бы граната была… А он и без гранаты…

– Моя мама с Кубани, – сказала вдруг Ангелина Сергеевна, отвернувшись к окну. Она говорила негромко, но слышно было всем. – Ее маме, моей бабушке, когда началась Великая отечественная, было лет пять. Фашисты заняли станицу и принялись искать евреев, их немало было, эвакуированных из Молдавии, с Западной Украины. Один мальчик из эвакуированных везде ходил со скрипкой, он просто волшебно играл. Бабушка рассказывала, сперва над ним смеялись – разве могут мальчика звать Мусей? Это же девчачье имя! Но он так играл, что через пару дней уже никто не насмешничал, только слушали. Когда гитлеровцы подошли уже близко, многие эвакуированные двинулись дальше. Но Мусин папа был врач, он выхаживал раненых в полевом госпитале. Вот только не всех можно было вывезти… и он остался.

Пинкерзоны была их фамилия.

Госпиталь фашисты обнаружили сразу, под него приспособили большой амбар. Пришли и всех, кто там был, прямо от дверей перестреляли. Но это им было неинтересно. Порыскали по хатам, по сеновалам, по сараям, согнали всех евреев, кто убежать не успел, и повели на майдан. Ну, на площадь то есть. Станица большая была, вот на площади перед церковью их и собрали. Мусин папа – он хорошо говорил по-немецки – чуть не на коленях умолял отпустить хотя бы детей. Но офицер в черной форме его оттолкнул… и застрелил. Мусина мама бросилась к телу – он и ее застрелил.

И тогда Муся – бабушка рассказывала, он был такой бледный, что даже глаза побелели, – шагнул к этому офицеру. Скрипочку свою показал. Он всегда с ней ходил. И сказал что-то, тоже по-немецки, наверное, его отец учил, да и в школах тогда, в основном, немецкий преподавали. Бабушка, конечно, мала еще была, но поняла, что вроде просил мальчик о чем-то.

Офицер засмеялся и рукой махнул. Разрешил, мол.

Муся скрипочку на плечо положил, глаза к небу поднял, смычок над струнами тоненький-тоненький, ровно щепочка. И заиграл… гимн Советского Союза.

Немцы опешили. Или не сразу поняли, что именно мальчишка играет. Но евреи, которых согнали смотреть, как их расстреливать станут, все поняли. Может, их намеревались, как в Бабьем Яру, живыми в землю закопать, как недолюдей… гитлеровцы ведь считали евреев недолюдьми. А жителей со всей станицы пригнали смотреть. Но люди подхватили то, что играла Мусина скрипочка. Гимн – это ведь такая вещь, что подпевать начинаешь, как будто само собой происходит.

Офицер стрелять начал, но от злости никак не мог толком в Мусю попасть, и остальные фашисты тоже. Ранили его один раз, другой – а он все играл. Упал на колено, потом и вовсе навзничь… и так, глядя в небо, продолжал играть. Тут уж кто-то из гитлеровцев подошел и добил…

И самым потрясающим было то, что люди продолжали петь.

Почему фашисты их всех не убили, неизвестно. Может, потому что народу было слишком много – несколько сотен, может, больше тысячи. Как бы там ни было, бабушка, тогда маленькая совсем, осталась жива. И значит, взрослые тоже. Ребенок один не выжил бы. И бабушка рассказывала, что потом, когда становилось совсем плохо и трудно, она вспоминала этого Мусю.

– Мне мама песню пела, не знаю, чью, могу спросить, – тихо проговорила Катя. – Про маленького трубача. У них командира убили и… «И встал трубач в дыму и пламени, к губам трубу свою прижал, и за трубой весь полк израненный запел «Интернационал». И полк пошел за трубачом, обыкновенным трубачом…» А потом его тоже убили… – Катя шмыгнула носом. – Но он ведь не напрасно погиб, правда? Они… И трубач… И Гоша… И Муся…

– Чистая правда, – немного охрипшим голосом подтвердил Олин папа. – Они напомнили людям, что зло не всесильно. И они все – и не только они – стоят за нашей спиной. Они – герои. И неужели мы – другие? Неужели мы умеем любить меньше? Любить – и защищать то, что любишь.

Когда у меня уже и живот от голода не сводило, только в глазах двоилось и туман накрывал, а ведь приходилось еще и отбиваться от наседавших бандеровцев, я вспоминал и блокадный Ленинград, и защитников Брестской крепости, и сталинградский дом Павлова… Они все были со мной. И, наверное, помогли мне выжить.

Опираясь о спинку стула, он тяжело поднялся:

– Земля, на которой мы рождены – земля отваги и мужества, земля стойкости и непреклонности. Мы – такие же, как наши отцы, деды и прадеды. Мы – их продолжение. Каждый может быть героем. Надо только помнить о тех, кто был до нас. И помнить, что мы – их продолжение и, значит, такие же. И тогда каждый из вас, ребята, может стать самым сильным и самым смелым. Настоящим героем.

Звезда Героя на груди Олиного папы вдруг ярко сверкнула – холодные мартовские тучи потеснились, открывая кусочек неправдоподобно яркого неба. И на ее лучах вспыхнул ослепительный солнечный луч.

– Подходи, православные! И неправославные тоже подходи! Никого не обидим, всех накормим! – зазывал парень за пластиковым столом, где раздавали гуманитарку. К нему змеилась небольшая очередь.

Маша очереди словно и не заметила, бросилась к столику, не отводя глаз от стоящей на нем небольшой иконки:

– Можно? – взмолилась она. – Мне больше ничего не надо, можно, я возьму?

– Да берите, конечно, – солдатик протянул ей икону. – Только и еды возьмите, одним святым духом сыт не будешь. А вы, товарищи, не волнуйтесь, всем хватит.

Очередь, впрочем, не возражала. А Маша словно не слышала.

– Вы с ней? – спросил боец у Маргариты, сноровисто складывая банки и брикеты в белый пакет с российским триколором. – Паек-то для нее возьмите, а то бабушка, кажись, немного не в себе. Не обижайтесь, я понимаю, тут у вас кто угодно свихнется… – он покрутил ушастой головой и сунул ей пакет.

– Какая она тебе бабушка, – горько усмехнулась Маргарита. – Меня младше, тебя чуток постарше. Просто… Мужа ее ТЦК забрали две недели тому. Вот и… – она хотела развести руками, но те были уже заняты, так что лишь пожала плечами.

– Ясно-понятно, – он опять покрутил головой, шмыгнул носом. – Знаете что, вы у комендантских спросите. Фамилия-имя-отчество известны? Вот и спросите. Мы много пленных берем. Вдруг и он? Если что, подходите, мы еще недельку тут простоим. Меня Петром кличут, позывной Ангел.

– Вы, наверное, и вправду ангел. Спасибо вам, – кивнула она. – Пойдем, Марусь, – та так и стояла столбом, прижимая к груди обретенную икону и глядя куда-то вверх. Губы ее слабо шевелились.

От ближайшего перекрестка был виден разрушенный монастырь. Там, где под небом даже в ненастную погоду сиял крест главного монастырского храма – теперь бежали лишь облака. Легкие, радостные… пустые. Маргарита отвернулась – и вдруг застыла на месте.

У следующего за перекрестком дома – рукой подать – стояла военная машина. Может, БМП, может, БТР, Маргарита за все эти годы так и не выучилась их отличать. Над приземистой грязно-зеленой черепахой вился трехцветный российский флаг. Непонятно откуда выскочила девчонка – совсем мелкая, лет, может, пяти – хотя с вечным нынешним недоеданием могла быть и постарше, может, и школьница. Грязная ладошка сжимала три хрупких стебелька – пролески, они же подснежники. И где только отыскала?

– Дядьку, – подбежала она к кучковавшимся между домом и машиной людям в камуфляже. – А вы точно москали?

– Флажок видишь? – засмеялся один. Девочка кивнула. – Ну так кто же мы, как думаешь?

– Ой, ну слава Богу! Чого вы так долго? – затараторила она, мешая русские и украинские слова. – Мы вже вас чекалы-чекалы, а вы… Ой, – она вспомнила про зажатый в руке букетик. – Вот. То вам.

– Да где ж ты их отыскала-то? – раздается еще один голос. – Снег же еще…

– Та ни, где снег, а где… тут близенько… вот, – она сует цветы кому попало.

Тот, что показывал на российский флаг, вытаскивает из подсумка шоколадку:

– На вот и тебе гостинчик.

– Дякую, – чинно отвечает девочка и, повернувшись к дому, звонко кричит: – Выходьте скорийше! То правда наши! Прыйшлы, нарэшти прийшлы! Наши!

Но не светлая эта сценка остановила Маргариту. За спиной малявки, за машиной с флагом возле низкого подвального окна следующего дома согнулись двое солдат. И что-то из этого окна достают.

Нет, не что-то – кого-то!

Одна темная фигура, вторая… потом появляется женщина в замызганных штанах и куртке, потом еще одна темная фигура…

– Маруся, ты тоже видишь? Или мне мерещится?

Та поворачивается – и глаза ее распахиваются так, что и не понять, как на лице-то поместились.

– Сестры! Матушка Сергия! – она опрометью кидается к одной из фигур, на груди которой заметен большой крест. Та, ласково ее обняв, качает головой.

– Отошла матушка Сергия, еще осенью отошла, в подвале-то стыло, вот и сгорела от пневмонии в одночасье, – монахиня крестится, подняв глаза к небу. – Пришлось мне на ее место заступить. Я теперь матушка Иоанна. А тебя я что-то не припомню… ты к службам-то ходила ли?

– И к службам ходила, и на исповедь, и к святому причастию, – Марусин голос осекается.

– Погоди… – матушка Иоаннна хмурится, словно пытаясь припомнить.

– Мария она, – подсказывает Маргарита. – Славика ее тцкшники забрали, она за две недели в старуху превратилась, не узнать.

– Ничего не узнать… – бормочет Маша. – Ничего не осталось… – и на ее щеках, не очень чистых, кажется, за две недели она ни разу не умылась, появляются две светлые дорожки.

– Поплачь, чадо, – матушка Иоанна гладит ее по голове. – Поплачь. Да только как же это ничего не осталось?

– Ничего… – повторяет Маша. – Даже храма больше нет.

– Люди остались, – говорит игуменья. – Храм – это лишь камни. Бог в людях живет, в сердцах их. Вот соберемся, поищем на развалинах, может, иконы какие под завалами отыщем.

– Иконы? – голос Маши звучит почти как когда-то. – Они мои иконы сожгли! А мне солдат дал! Вот, – она протягивает матушке Иоанне иконку.

– Богородица Семистрельная, – задумчиво произносит та. – Нет-нет, оставь, мне не нужно, Он и так со мной. Помолишься дома. И о сожженных иконах не плачь. Бог не в них, он в сердцах человеческих.

– Нет у них сердец, – бормочет Маша. – Они иконы сожгли, храм взорвали…

– Храм мы восстановим, не печалуйся. А те, что его взорвали да иконы твои сожгли, у них сердец, может, и нету. А если и есть, то каменные, неживые. Бога они туда никогда не пускали. Потому и ходят вроде и говорят – а сами уже мертвые. Мы-то свой храм поднимем, а эти – сами давным-давно развалины, и храмы их душ вряд ли возродятся.

– Бог их накажет, – почти зло говорит Маруся.

– Они сами себя уже наказали, – уточняет игуменья. – И храм взорвали, потому что Бога боятся не так, как люди, а как… звери, быть может? Люди боятся Бога огорчить, а эти – прогневать. Наказания боятся. И кощунствуют от этого страха. Гнева Божьего боятся, кары Его – и проверяют: если молнией их сверху не покарает, значит, не очень-то и страшно. Но Бог им ответит. Они торжествовали победу над камнями и деревом, и сами будут повалены, как гнилые деревья и подточенные стены. Не плачь больше, чадо, у нас еще много работы. Иконы отыщем, не плачь, видишь, одна к тебе уже вернулась.

– Вернулась… – тихо повторяет Маша. – Почти как у меня была, только стрелы не такие…

– Это Богородица Семистрельная, а у тебя, должно быть, была «Умягчение злых сердец или Симеоново проречение». Они и вправду похожи. И считаются вариациями одного образа. Но то все суетное. Богородица всегда одна. Она и так наша заступница. Видишь, образ свой тебе послала. Не плачь. И те, что в храме, вернутся, даже если… – игуменья на мгновение закусывает губу, но справляется с собой. – Святыню мечом не ранишь. Хоть топором ее разруби, хоть бомбой взорви, хоть огню предай – разве повредит это Ему или Богородице? И в храм еще войдешь… И Славик твой, Бог даст, вернется. Не бойся, только веруй.

Она долго смотрит вслед удаляющимся фигурам. Крепкая Маргарита поддерживает хрупкую свою подругу, но та уже и сама шагает тверже. И почти не горбится. Хотя горе, согнувшее ее плечи, не всякому перенести. Ох, беды человеческие… Матушка Иоанна расправляет плечи – ее груз тоже ей самой тоже иногда кажется неподъемным, да кому ж еще нести?

За ее спиной меж тем из подвала вытаскивают девочку – постарше той, с цветами, эту матушка помнит, все звали ее Ришкой. Еще бы не помнить, полгода в одном подвале…

Нацбатовцы выгоняли их из келий, огрызаясь, что им «для обороны надо». Кого посчитали слишком неторопливым – тащили волоком во двор, где такие же «захысныкы» сгоняли монахинь в кучу, подталкивая их дулами автоматов. Иоанна – тогда еще просто монахиня – родилась сорок лет спустя после той, Великой войны, но ей все казалось, что вот-вот раздастся не «шевелитесь, курицы», а «шнелль, шнелль». Потом повели к микрорайону – монастырь стоял на границе старого поселка и новостроек, которые тоже были далеко уже не молоды. Иоанна помогала матушке Сергии, старалась успокоить сестер, а сама все оглядывалась на храм, в который таскали какие-то ящики. На одном она различила метку «взрывоопасно». Но, может, померещилось в сумерках?

Шли недолго. Остановили возле одного из ближайших домов, велели лезть в подвал. Сестра Евфимия, спускавшаяся впереди, споткнулась, охнула испуганно:

– Тут кто-то есть…

И сразу – гомон. Негромкий, но явственный. Вспыхнула спичка – а может, зажигалка. Потом еще несколько. В их неверном свете стало видно, что людей в подвале – немало. Человек двадцать, а может, и сорок. Она узнала деда Антона – тот когда-то подрабатывал в монастыре мастером на все руки, несколько лет назад сказал, что сил уже нет. Старик совсем. Тех, что помоложе, уже успели мобилизовать, тут остались почти только женщины и дети.

Согнали, похоже, всех жильцов. А снаружи крупно написали «В подвале люди». Чтоб злые москали не стали обстреливать – на верхних этажах «захысныкы» устроили укрепления. Но это Иоанна узнала позже, а тогда подобралась к низким подвальным окошкам – с одной стороны можно было видеть оставленный храм, едва различимый на уже потемневшем небе. А потом – все окошки вдруг озарились. Ярко, как днем. От грохота заложило уши. И еще раз. И еще.

Наутро она опять приникла к окошку: храма не было. Развороченный центральный неф зиял отверстой раной, за ним виднелись огрызки стен, ограждавших боковой придел. Остальное лежало в руинах. В грудах кирпича и камня кое-где золотились обрушенные главки. Дальше виднелись почерневшие стены трапезной и чудом уцелевшей колокольни. На них даже главки сохранились – частично. Облицовка луковиц сгорела, но кресты еще держались на обугленных каркасах.

Появившийся через несколько часов «захыснык» зачем-то стал объяснять:

– Видали, как вечор рвануло? Вовремя мы вас оттуда вывели. Москали по монастырю «Ураганом» шмальнули.

Возражать никто не стал. Только потом, когда «захыснык» ушел, принялись перешептываться:

– Да какое ж это РСЗО? Думают, мы дураки, не отличаем? Сами и взорвали, ироды.

Сестры, приученные к смирению, успокаивали перепуганных людей. И даже как-то всех организовали – кто знает, сколько придется тут просидеть. Вода была в чудом уцелевшей колонке, что торчала не доходя до разрушенного храма. За водой выпускали два-три раза в неделю. И за продуктами – магазинчик на соседней улице, как ни удивительно, проработал всю зиму. А у кого-то из подвальных сидельцев и по квартирам кое-какие запасы остались. Многое разграбили «захысныкы», но они предпочитали готовое, пакетами с перловкой или мукой пренебрегали.

Потом их и выпускать перестали. За водой выбирались ночью, потихоньку, сходя с ума от страха – сейчас пристрелят. Тетку Липу из двадцать третьей квартиры снял снайпер. До колонки она не дошла шагов десяти. Так и лежала там, цепляясь застывшей рукой за пробитую канистру.

Зима, к счастью, выдалась мягкая. Болели от подвального холода и сырости многие, но умерла только матушка Сергия. Иоанне пришлось взять руководство на себя. Ей было страшно, но – кто-то же должен успокаивать перепуганных, измученных людей, говорить им: день пережили, завтра другой придет. Подсчитывать и помогать распределять небогатые запасы. Придумывать, чем заделать окошки, чтоб из них не тянуло стылым ветром, уговаривать, что холод опасен, а темноту можно потерпеть, тем более, что один из проемов дед Антон сумел затянуть толстым полиэтиленовым мешком из-под сахара, все-таки не кромешный мрак. Учить людей молитвам – с ними становилось легче.

Весной канонада стала громче и чаще. Потом превратилась в почти непрерывную. Потом в ее грохот стали вплетаться новые звуки – покашливание гранатометов и легких минометов, стрекот пулеметов, а затем – и автоматных очередей. Потом остались только они – совсем редкие и словно вдалеке. Но за водой выбирались все равно ночью – стереглись.

Только одно из окошек разобрали – снаружи ощутимо потеплело, а сидеть в темноте уже сил не осталось.

И однажды в проем просунулась голова в стянутой набок балаклаве:

– Есть кто живой? Ага, слышу. Милые, родные, посидите еще чутка, недолго. Дверь подвальную эти уроды заварили и завалили дрянью всякой. Мы пытаемся ее расколупать, но… Поесть-попить сейчас вам спустим. Потерпите?

– Потерпим, – в один голос отозвался подвал.

И руки – одна, другая, десятая – потянулись к заделанным окнам, яростно отдирая доски, щиты, жесткую полиэтиленовую пленку, бетонные обломки, выдергивая ошметки тряпья и подгнившей ваты…

И когда парень вернулся, окна были уже освобождены.

– Родненький, а может, ну ее, ту дверь? Может, вы нас через окошко?

– Какие вы молодцы! – восхитился он. – Так и правда быстрее будет. Сейчас кто-то к вам спустится, будет снизу помогать, а мы тут уже примем.

– Дяденьки солдаты, а вы Веру Павловну спасете?

Один из тех, кто принимал снаружи подвальных сидельцев, наклоняется ниже, кричит туда, в окно:

– Костыль, у тебя там неходячие, что ли?

– Та ни, – девочка тянет его за рукав. – Вера Павловна не тут, она во-он в том доме живет. Она учительница наша… то есть она на пенсии, но все равно учит, тех, кто хочет… только она на коляске, давно уже. А сейчас вы пришли… Вы ее спасете?

Боец вздыхает. Эта девочка просидела в подвале больше полугода, что за это время могло случиться с ее учительницей-колясочницей – да все что угодно. Могла от голода и холода умереть – запросто. И убить могли. Но девочка глядит с такой надеждой, что он вытаскивает рацию:

– Халтура, ты на пятнадцатом доме работаешь?

– Работаем, чтоб их… – хрипит рация. – Срочное чего? У нас тут…

– Живые есть? Там, говорят, учительница живет, колясочница. Вера Павловна.

– Живых пока не было, – отвечает Халтура. – Никого, даже в подвале пусто. Но поглядим, конечно. Не отвлекай пока, у нас тут… непонятки…

Пятидесятилетний, самый старший в группе, Халтура, убрав рацию, вставляет наконец на место предохранитель «лимонки», что недавно пряталась за растрескавшимся дверным косяком:

– Ежик, как всегда, не вовремя, – усмехнувшись, сообщает он стоящему рядом бойцу раза в полтора моложе. – Вот скажи, командир, ты умный, в университете обучался, чуть на Олимпиаду не поехал…

– К чему это ты? Мои биатлонные заслуги сейчас не надобны. Сколько растяжек уже снял?

– Десятка два.

– Любопытно… Пять минут тебе и Боксеру на отдых и перегруппировку, потом идем на этаж. И не расслабляться. Что-то мне подсказывает, что и там растяжек будет без счета.

– Интуиция снайперская?

Командир – позывной Лыжник, что для бывшего биатлониста более чем логично – качает головой:

– Снайпер – это не про интуицию, это про выдержку и расчет. Вот расчет мне и подсказывает, что домик этот… странный. Два десятка растяжек только на входе и на лестнице – к чему бы это?

– Да вот и у меня тут, – Халтура стучит пальцем себе по лбу, – мужики сумлеваются. Пару-тройку растяжек оставляют – это уж завсегда, но чтоб столько? Поставлены, правда, кое-как, на отвяжись, да только растяжка – всегда растяжка. А тут еще и дубли встречаются, типа одну снял, вторая сработала. Хитрил кто-то, а к чему бы? Другое дело, что мы с Боксером тоже всякие штуки умеем, чать, не вчера родились, правда?

– Лично я родился в семьдесят пятом, – отвечает гранатометчик группы. – И точно кое-чего кумекаю. И тоже чую – что-то здесь нечисто. Что скажешь, командир?

– Мы пока идем с хорошим опережением, – отвечает Лыжник. – Так что время у нас есть. Поэтому этаж смотрим медленно-медленно. Растяжки растяжками, но что-то тут такое оставили, боезапаса не жалели, словно родную тещу в гости ждали, тьфу, прости господи.

Теща Лыжнику досталась, если помягче выразиться, своеобразная. Сперва дочку поедом ела, а как та замуж вышла, и за зятя принялась. Угодить ей было невозможно. Даже в те редкие минуты, когда тому удавалось связаться с домом, «вторая мама» ухитрялась оказываться рядом с дочерью, вырывала у нее трубку и костерила Лыжника на все корки и за все подряд – и за то, что дворник плохо почистил крыльцо, и за то, что стиральная машинка зажевала пояс любимого тещиного халата, и, разумеется, за то, что беспутный зять, вместо того чтобы прыгать на цыпочках вокруг «вырастившей кровиночку, которой такой придурок не стоит» и исполнять ее ценные указания, шляется невесть где, наверняка гуляет там напропалую и вообще живет в свое удовольствие. На ЛБС, точно-точно, тут именно что сплошное удовольствие и гульба. И голос в телефонном динамике такой зычный, что слышно всем окружающим.

– Да ладно, командир, мы все уже всё уяснили, – ухмыляется Халтура.

– А, да! – вспоминает Лыжник. – Чего вдруг Ежику-то понадобилось?

– Ну спрашивал, есть ли кто живой.

– Положим, это я понял, а чего ему…

– Тут живет… ну или жила… учительница. Вера Павловна. Колясочница.

– Кто-то из спасенных, что ли, сообщил?

– Вроде того.

– Они в подвале полгода сидели, как думаешь, сколько шансов, что эта Вера Павловна еще жива?

– Сколько ни есть, все наши, – Халтура пожимает плечами. – Но вообще странно…

Квартир на этом этаже размещается три. Левая зияет выбитым и, кажется, обгорелым дверным проемом. И внутри, похоже, костры разводили – а может, шальной снаряд влетел.

– Поскупились тут на боезапас, – бормочет Боксер, обезвреживая третью растяжку. – Это вроде последняя. Небогато.

– Это чтоб мы расслабились, – хмыкает Халтура.

Следующая квартира подтверждает предположение: только на входной двери – сразу три ловушки.

– И ведь как хитро-то выставили, с переподвыпертом. Что же тут такое… пованивает как будто…

Из открытой наконец двери вонь валит такая, что с ног валит.

– Кучу там, что ли, навалили?

– Не, то не куча, то мертвяки… Вон, красавцы, по углам сидят… Головушки руками прикрыли, прям как живые.

– Стой! – не выдерживает Халтура.

– Да ладно! – отмахивается Боксер. – Что ж я, несмышленыш какой? Мертвяка заминировать – самое милое дело, бандерва очень это обожает. Вишь, своих же не пожалели.

– Может, мирняк переодели?

– Да ой, стали бы они заморачиваться. У того, что справа, на затылке тризуб татуированный, мне верхушку видать. Поближе подберемся, убедишься…

Последняя дверь оказывается чистой. Ни растяжек, ни иных сюрпризов.

– Ох, не к добру это, – ворчит Халтура. – И мертвечиной опять несет.

– Но, заметь, послабее.

Труп сидит, привалившись спиной к комнатной двери.

– Опять специально усадили. Вроде как притомился. Думали, мы купимся…

– Не входите! – кричит кто-то из-за охраняемой мертвецом двери. Ну как – кричит? Голос слаб, едва слышен, но интонации – отчаянные.

Боксер и Халтура понимающе переглядываются.

– Здравствуйте, дети! Сегодня мы рассмотрим знаменитую чеховскую шляпу, – Вера Павловна, словно не замечая, что класс пересмеивается, указывает на доску, где крупным красивым почерком написано: «Проезжая мимо станции и глядя в окно, у меня слетела шляпа».

– Шляпа глядела в окно? – кричит кто-то с места.

– Да, именно так и получается, молодец, Кирилл, – улыбается она. – В русском языке нет таких жестких правил расстановки членов предложения, как, к примеру, в английском. Однако это не означает, что можно выстраивать фразу, как мастер Йода, – класс опять смеется. Отлично. Значит, им интересно, значит, запомнят. И даже не столько запомнят, почувствуют. – Итак, сегодня мы…

Какое счастье, что она вышла на пенсию еще в двенадцатом году! Каково бы ей было преподавать язык и литературу после киевского майдана? Оставить часы только на украинский? Но ведь и вместо украинского все заполонил чудовищный суржик, который даже сама Вера Павловна, всю жизнь преподававшая, понимала с трудом.

А в начале мая, когда монстры сожгли в Одесском доме профсоюзов живых людей, ее разбил инсульт.

Помогали соседи. Слесарь Михалыч собственными руками соорудил ей инвалидную коляску. Нина и Наталка приносили продукты и немного помогали с уборкой. На кухне Вера Павловна управлялась сама, она не любила никого обременять. Тем более, что Наталка глядела все мрачнее, а однажды Вера Павловна услыхала, как та бурчит себе под нос:

– Когда ж ты сдохнешь-то, москалиха клятая…

Наталочка! Такая способная девочка была, такая всегда вежливая, такая сообразительная. Словно в знакомом человеке поселился кто-то чужой. Страшный кто-то. Жуткий. Выглядывал из тех же – да не тех уже! – глаз, шипел, скалился. К счастью, Наталка вскоре бывшую учительницу забросила. И Михалыч, регулярно чинивший подтекавшие трубы, тоже не появлялся. Нина сказала, его мобилизовали. Как это теперь называлось – бусифицировали. Просто схватили на улице, сунули в «бусик» и увезли. Чудовищно.

Потом и Нина перестала приходить. Снаружи гулко била канонада. Все ближе и ближе. Вера Павловна, всегдашняя атеистка, молилась шепотом: боженька, помоги им! Миленькие, родненькие, приходите скорей…

Но пришли другие.

– Ось бабка какая! – почему-то обрадовался один. – Лежачая, во!

Другой не понял:

– И чо?

– Чо, чо, сюрприз москаликам приготовим. Она ж на помощь звать станет, они бросятся ее спасать – ну и вот, – он делал что-то странное, тянул какие-то проволоки, что-то привязывал, чем-то звенел, гремел, постукивал.

С кровати было видно плохо, только один раз Вера Павловна разглядела что-то похожее на гранату. Господи!

– Хитрый ты, Мыкола, – восхитился тот, что говорил «и чо».

– А то ж! Ты пока давай коляску ейную разбери, мне железяки нужны. И пошарь на кухне баклажку какую, воды налей.

– Воды-то на хрена?

– Тю, ты дурень! Без воды бабка мигом помрет. А так, глядишь, подольше протянет, я тут ейным спасителям мно-ого чего приготовил. Даже лепестков не пожалел. Может, парочку орков накроет, а может, и десяток.

Для верности бывшую учительницу примотали к кровати. Только ноги, но и того было довольно. Да не веревкой, проволокой. Веревки она бы зубами перегрызла, ногтями процарапала – уж дотянулась бы как-нибудь. Но проволоку накрутили умело, концы, которые можно было бы распутать, уходили куда-то под кровать. А там, где несколько витков проволоки врезались в ее щиколотки, тяни не тяни, дергай не дергай – бесполезно. Она пыталась, честное слово, пыталась.

Стрельбы снаружи не слышалось уже третий день. Голоса иногда доносились. Мужские. Грубые, но… другие. Матом не брезговали, но Вера Павловна слушала его, как музыку. Пришли! Русские пришли!

Она грызла пальцы, чтобы не закричать. Кричать было нельзя. Мины. Ее заминировали. Дикость какая-то. Так не бывает! Но это было.

Жить хотелось до звона в голове. Она ведь не старая! И преподавать могла бы и на коляске. Видеть, как в детских глазах вспыхивает искра интереса…

Но звать на помощь было нельзя.

Боже, забери меня, молилась Вера Павловна. Не надо меня спасать, пусть они живут, а я… я уж как-нибудь…

Но, должно быть, осматривали все дома, не только те, откуда доносились мольбы о помощи. И когда за плотно закрытой комнатной дверью послышались голоса – значит, спасители уже вошли в ее квартиру… Вера Павловна, собрав все, какие только остались, силы, закричала:

– Не входите!

В глазах потемнело… И в этой темноте словно звезда вспыхнула… Боже, почему ты их не пощадил?!

– Вот с-с-сволочи! – услыхала она совсем рядом.

– Вы… взрыв… – едва выговорила Вера Павловна.

– Что вы, бабушка, никакого взрыва, мы дело свое знаем. Просто вы, видать, вдохнули слишком глубоко – ну чтоб закричать – вот и сомлели. Бывает. Ничего, все уже хорошо, а будет еще лучше. Вот водички попейте, сейчас мы вас вынесем. Коляску вашу нелюди сломали, но уж как-нибудь новую соберем, мы рукастые, русский солдат смекалкой богат!

– Халтура, они не только коляску сломали, – сквозь зубы проговорил еще один голос, откуда-то от изножья кровати. – Они ее привязали. Проволокой… С-с-с… простите, бабушка, вырвалось.

– Ну, Боксер, ты даешь, у тебя кусачек, что ли, нет? И аптечку давай, проволока-то врезается, а микробов на ней…

– И ржавая вдобавок, – буркнул тот, кого назвали Боксером. – Ох ты, пакость! Бабушка, пальцами можете пошевелить? Ну или просто ногами… ступнями… черт!

Вера Павловна послушно пошевелила и ступнями, и пальцами, подумав, что ноги-то грязные, стыдно-то как. Но она же не виновата!

– Больно, – сообщила она. – Щиплет и дергает.

– Щиплет и дергает – это отлично, – обрадовался боец с чудным прозвищем Халтура. – Значит, ноги живые, просто воспалились очень. Давно вас тут оставили?

– Три… нет, кажется, четыре дня… Они воды мне оставили… чтоб я раньше времени не сдохла.

– Не плачьте, бабушка, теперь все будет хорошо. Вы ведь Вера Павловна?

– Откуда вы…

– Девчонка из соседнего дома – ну или не соседнего, неважно – когда их из подвала вытаскивали, к Ежику, это боец, Ежиком кличут, девчонка к нему кинулась: спасите, говорит, Веру Павловну! А мы и так уже на этом доме работали. Сюрпризов нам эти гады оставили – целый арсенал.

– Спасибо вам… – голос осекся, она всхлипнула.

– Да за что спасибо-то? – как будто удивился Халтура. – Как иначе-то?

– Вера Павловна! – подал голос Боксер, обрабатывая раны на ее ногах. – Не туго?

– Спасибо вам… – повторила она.

– Тю! – Халтура вдруг присвистнул. – А коляску-то они не разломали, а разобрали, кое-чего не хватает, но восстановим в лучшем виде. Самодельная, похоже, – хмыкнул он. – Кто ж вам такую штуку спроворил?

– Михалыч, – вздохнула Вера Павловна. – Его… забрали. Давно уже.

– Если не дурак, сообразит сдаться. Ну и если повезет. Боксер, коляску прихвати, собери там все, что найдешь. Пойдемте, бабушка, – Халтура подхватил ее на руки и бережно понес из страшной комнаты наружу.

Туда, где продолжалась жизнь.

К храму они, конечно, пройти не сумели, даже к самим развалинам подойти не удалось – почти за квартал их остановил казачий патруль, двое рослых хлопцев в папахах. У того, что постарше, борода лопатой почти скрывала лицо, только глаза сурово посверкивали, у второго, совсем молоденького, вокруг веснушчатого лица вились соломенные вихры, а на нежном, почти детском подбородке красовалась трогательная ямочка.

– Куда, дамы? – молодой заступил им дорогу.

– Туда, – твердо заявила Маша, искоса поглядывая на матушку Иоанну – почему та молчит? Ведь она-то точно имеет право!

– Никак невозможно, – почти с огорчением сообщил бородатый. – Бандеры, ироды, всю территорию заминировали. Монастырь-то вроде уцелел, ну, более-менее, только там саперам работы не на один день. И то, что от храма осталось – тоже. Растяжка на растяжке, ловушка на ловушке.

– Вы разве не понимаете? – Маша едва не плакала. – Там кресты на земле, а под завалами иконы – они же…

Игуменья молчала. Машу ей было жаль – едва-едва женщина ожила, почувствовав, что нужна, что жизнь продолжается – и останавливать ее энтузиазм было… жестоко. Но идея копаться в заминированных развалинах выглядела, мягко говоря, не самой разумной.

– Чего это мы не понимаем? – словно бы удивился молодой. – Все мы понимаем, чай, не басурмане какие. Да и не впервой. Думаете, ваш храм первый, над которым так надругались? Мы привычные. Кресты поднимем осторожненько, и иконы, если под завалами, со всей бережностью достанем и сохраним.

– Не первый, – подтвердил бородатый. – И, боюсь, не последний. Да только святыни не порушишь, они возродятся. Как мой батя, царство ему небесное, говорил: небо не ранишь мечом, икону хоть топором руби, а Богородице это ни на волос, ни на зернышко не повредит. Только собственную душу загубишь…

Маша нахмурилась, даже теснить молоденького казачка перестала. Именно эти слова ей говорила матушка Иоанна. Наверное, потому сейчас и молчит.

Из-за спин казаков появились еще двое: один – похожий на молодого вихрастого, только с усами, пышными, лихо закрученными, второй показался Маше очень пожилым. И почему-то подумалось, что он, наверное, до войны работал слесарем. Такой классический работяга.

– Командир, еще одну откопали! – затараторил молодой усач. – Святой Алексий, человек Божий! Твой, Лешка, небесный покровитель, – он ткнул в вихрастого не очень чистым пальцем.

– Здравствуйте, – заговорила вдруг матушка Иоанна, обращаясь к пожилому. – Это ведь вы Веру Павловну спасли? Учительницу, на коляске?

– Да помню, – он неловко набычился. – Это она нас спасла. Как минимум, пыталась. Мы только к ее комнате подошли, она оттуда кричит – не входите! Ну то есть это я так говорю – кричит, а на самом деле едва-едва… Э-эх! Сил-то не было уже. Но мы услыхали. И так-то сюрпризов ждали, а тут и вовсе. Из нее живую бомбу сделали. С-с-сволочи! Простите, матушка!

– Да за что же? – покачала головой та. – Это же не ругательство, а чистая правда. Но вы Веру Павловну все-таки спасли. И, я уверена, не только ее. Спасибо вам, – и она отвесила «работяге» полный поясной поклон.

– Ну… – Халтура (это был, конечно, он) совсем смутился. – А… вы тут… чего?

– Да на развалины рвутся, – объяснил бородатый казак. – Дескать, иконы и все такое. Там надолго еще?

– Кто ж знает. Мы-то с Боксером не так чтоб великие саперы, сейчас так, больше на подхвате. Ну и там, где попроще. Там спецы работают. Но с твоими орлами оно куда как быстрее. А к иконам мы со всем нашим почтением, не беспокойтесь, матушка. Как находим, сразу в безопасное место переносим. Вон только что святителя Алексия переправили… – он на мгновение словно бы задумался. – А пойдемте прямо туда? Там уже правда безопасно, а вы как раз иконы заберете? Вы же из монастыря?

– Игуменья Иоанна, – улыбнулась матушка.

– Значит, это ваши иконы и есть. Пойдемте. Хотя… стоп. Простите дурака. Сейчас не могу вас проводить, меня Лыжник на десять минут отпустил. Подойдите через два часа. Сможете?

– Спасибо вам, – повторила игуменья. – Мы подойдем.

– Как же так! – просветлевшая было Маша опять погасла. – Что ему стоило? Ведь иконы!

– Мария! – строго одернула ее матушка. – Он пошел жизнью рисковать, а ты… грешно это. Грешно и стыдно. Да не плачь, пойдем-ка пока в комендатуру, попробуем узнать про твоего Славика, мне Маргарита сказала, что там можно…

Школьное здание почти не пострадало, только стекла повылетали, да левая дверь висела на одной петле.

Дежурный на входе был молод, как и тот, вихрастый. И так же вежлив и почтителен. Поздоровался, а игуменье даже поклонился:

– Чем могу помочь, матушка?

– Нельзя ли как-то узнать… – она вдруг сбилась. – У нее вот мужа ТЦК забрали. Недавно совсем, месяца еще не прошло. Знаю, их сразу на передовую отправляют, но, может, еще живой? Может, в плену? Можно это как-то узнать?

– Может, и в плену, – согласился дежурный. – И узнать можно, – и, снова слегка поклонившись, вышел из-за своей тумбочки и сам проводил женщин к нужному кабинету. Недалеко совсем оказалось.

На пороге Маша на мгновение замерла – до того тот, внутри, напомнил ей бугая, что сжег ее иконы. Но тут же опомнилась – и не похож совсем, просто большой очень, прямо как медведь. И зубы вон какие белые, и глаза человеческие, не то что у того.

– Левченко Ярослав Федорович? – переспросил он и начал что-то делать в ноутбуке.

Выглядело это странно: сомкнутые ладони, наверное, накрыли бы умную машинку целиком. Но пальцы бегали по клавиатуре и тач-паду ловко, уверенно.

– Есть такой… Да что же вы, дамочка? – он выметнулся из-за стола, с грохотом уронив прислоненный к стене костыль, и, припадая на правую ногу, все же успел подхватить сомлевшую Марусю. С другой стороны помогла матушка Иоанна.

Вместе они усадили Марусю на шаткий стульчик, «медведь» достал с подоконника графин, набулькал в стакан, подсунул:

– Пейте, дамочка. Живой он, чего ж теперь-то в обморок падать.

– Она две недели крошки в рот не брала, только в последние дни, как вы пришли, ожила немного, – пояснила игуменья. – Как еще на ногах держится.

– Значит, так, – продолжил «медведь», вернувшись на свое место. – Мобилизован… три недели назад? – он как будто удивился.

– Даже меньше, – слабо выговорила Маша.

– Интересная петрушка получается. Выходит, сразу, как его на передок отправили, он в первую же ночь – ну или, может, во вторую – как это называется, покинул расположение части и пополз в нашу сторону. Прямо сам. Даже «Волгу» не вызывал…

– Волгу? – матушка непонимающе нахмурилась.

– Это радиоволна для тех, кто хочет сдаться, частоты 149.200, 49.200… впрочем, вам без надобности. Ее ВСУ глушат, мы восстанавливаем… Но ваш-то, похоже, и не знал ничего. Сам двинулся через нейтралку и, что особенно прекрасно, дополз. Везучий он у вас. Ранили, правда, в обеих ногах осколочные, но вроде не сильно. У меня кость перебило, но видите – уже прыгаю. У нас отличные хирурги. Сейчас его в госпитале подлечат, поговорят с ним… это уж как положено, безопасность – без нее никуда. А то знаете, бывают всякие, ну прям ни в чем не виноватые, а копнешь – можно сразу к стенке. Но хорошо, что вы пришли, я доложу, куда следует. А то одно дело, когда фигурант рассказывает, что его вот прям только что мобилизовали, и вообще он просто повар, другое – когда есть сторонние свидетельства. Тем более такие, – он приподнялся и поклонился игуменье. – Благословите, матушка.

Та перекрестила склоненную голову:

– На тебе уже Его благословение, мое ничего не добавит.

– Но и лишним не будет, – «медведь» тяжело опустился на место. – Хорошо, что вы пришли, – повторил он. – Могли ведь и в обменную группу направить, а оттуда их сразу на передок кидают, если не хуже, а его, выходит нельзя на обмен, он здешний, а здесь уже наша земля. Доложу. Адрес только оставьте. Не беспокойтесь, разберемся. В общем, ждите. Вернется ваш Ярослав.

– Петр, – негромко сказала Маша, поправляя кружевную оборку.

Крестильное покрывальце подарила Агафья Пантелеевна. И Славик, и Маруся отказывались – вещь ценная, они бы просто одолжили.

– Нет-нет, – улыбалась соседка. – Мне уже без надобности, а вам еще пригодится. Небось, первый – не последний. Гляди, какой красавец, прямо королевич! Только… – она покачала головой. – Славик же Ярослав, верно? Петр Ярославович – не тяжеловато ли будет?

– Петр, – твердо повторила Маша. Славик только улыбался, любуясь женой. Прежней улыбчивой хохотушкой она уже не стала, но и от погасшей старухи и следа не осталось. Почти. В легких кудряшках начала проблескивать седина, но в настолько светлых волосах поди заметь ту седину.

– Но почему именно Петр? – недоумевала соседка. – В честь родни какой?

– Можно и так сказать, – улыбнулась Маша. – Так звали… ой, нет, нельзя так говорить… так зовут того солдатика, что мне иконку отдал, – она обернулась к полочке, на которой стояла та самая Богородица Семистрельная. – Я ведь нашла его, как иначе? С той иконки вся жизнь повернулась. Нет, не так. Вернулась. Она ведь для меня вовсе закончилась, а тогда начала возвращаться.

– Петр, значит? – задумчиво протянула Агафья Пантелеевна. – А что, хорошее имя. Петр – значит, камень, и на камне сем воздвигну я храм… – распевно процитировала она.

– Не надо на нем ничего воздвигать! – испугалась Маша. – Петр стоит у врат царствия небесного и держит ключи от него. И он, – она нежно, стараясь не потревожить убранства, коснулась губами младенческой щечки. – Он нам открывает двери рая, понимаете?

– Это тот же самый Петр, – начала было соседка, но ее прервала влетевшая в крошечную квартирку Маргарита:

– Вы что, ждете, чтобы купель вам на дом доставили?

Заторопились, засуетились, заговорили, перебивая друг друга, вспоминая, не забыли ли чего. Так же торопливо, но все же стараясь сохранять некую торжественность, выскочили на улицу, прошли два недлинных квартала, чуть приостановились на повороте, полюбоваться на сияющие там, дальше, словно в самом небе, кресты…

Городок еще отстраивался, но храм восстановили одним из первых. Не столь внушительный, как был прежний, попроще, поскромнее – но разве в пышности дело?

Внутри тоже было бедновато, погибло почти все былое убранство. Но образа – образа глядели отовсюду. Из-под руин саперы извлекли почти полторы сотни икон, богослужебные книги, кое-какую утварь.

Отмытая, отчищенная купель сияла так ярко, что не заметны стали ни вмятины – не все удалось выправить – ни царапины. Не в них дело, правда?

Крестной матерью, была, разумеется, Маргарита. В крестные отцы позвали деда Антона. Ко-гда храм начали восстанавливать, он вернулся:

– Не вовсе ж я развалина, чтоб в стороне оставаться. Делов-то вона сколько!

У Маши звенело в ушах, она очень боялась сделать или сказать что-то не то и вообще плохо соображала. Словно сон смотрела. И опомнилась только дома.

– Сыночка-то ваш какой молодец! – восхищалась Маргарита. – Другие младенцы, бывает, белугой орут, а он даже не пискнул, наоборот – улыбался. Только кулачки сжал. Гляди-ка, так и держит, ну-ка я тебя поглажу, ты и расслабишься… ой… Марусь! Это… что?

На раскрытой младенческой ладошке лежали два крохотных ключика на одном колечке. Агафья ли Пантелеевна подсунула, услыхав, какое имя выбрали? Маша знала, что спрашивать ни за что не станет. Потому что перед ней сияло настоящее чудо. Два ключика на одном колечке. Дешевенькие, простенькие, чуть ли не алюминиевые – должно быть, когда-то они были пустячным брелоком. Но сейчас их держал – Петр. И потому это были – ключи от рая.

Дедушка Димы Володина Юрий Леонидович много лет отработал машинистом маневрового тепловоза, а когда возраст стал брать свое, перевелся в стрелочники. Вокруг маленького домика места лежали красивейшие, и родители каждое лето на две недели вывозили сына на море, в Скадовск, а потом – в гости к деду.

Стрелка Володина стояла на пути от Херсона к Николаеву, от него на восток ответвлялся путь к небольшому шахтерскому городку. Нечастые пассажирские поезда ходили туда в основном из Днепропетровска и Днепродзержинска. Раньше товарняки возили из городского ГОКа – горнообогатительного комбината – кокс. Кокс – это особо чистый уголь, дающий много тепла и очень нужный металлургическим предприятиям Днепропетровского региона. Запасы его постепенно истощались, и в 2008 году ГОК встал. Потом, правда, заработал, но вполсилы, так что поездов стало меньше. Но они все-таки ходили, а значит, и «стрелка Володина» была еще нужна.

– Сейчас многие стрелки отключают, – объяснял внуку Юрий Леонидович и показывал торчащий у полотна ржавый рычаг. Возле рычага тоже было ответвление, только рельсы его потемнели, заросли травой, покрылись ржавыми потеками. – Вот тут раньше был техучасток, «глухарь» называется, потому что тупиковый. Видишь, рельсы сперва параллельно основным идут, потом в сторону? Случись что, можно будет отвести поезд на отстой.

– Зачем на отстой? Тут же не станция, – удивлялся Дима.

– В дороге всякое бывает. И ремонт экстренный может понадобиться, а то и загорится что-то, тушить надо.

– А больше не надо?

– Надо-то надо, да штаты у нас сократили, работать на техучастке стало некому. Вот его и законсервировали.

– Мама на рынке всякие черешни и помидоры покупает, и в банки их стеклянные закрывает, это называется консервирование… Только я не понимаю… – задумчиво проговорил Дима.

– Консервирование – это сохранение, – засмеялся дедушка. – Помидоры – в стеклянных банках, а тут… Видишь болт? Это стоп-анкер. Ну якорь, что ли. Вот рычаг стрелки, вот опора, стоп-анкер их соединяет в замкнутом положении. И рычаг уже не опустишь. Если бы ответвление совсем ликвидировали и разобрали, могли и сваркой закрепить, но мало ли как обернется. Если гайку открутить, болт вытащить, а рычаг дернуть посильнее, стрелка опять заработает. Хотя… – он вздохнул, – лучше бы сваркой… или заклепать… или автогеном срезать…

– Почему?

– Потому что в конце «глухаря» какие-то хитрованы рельсы стырили.

– Зачем кому-то старые рельсы? – удивился Дима.

– На металлолом сдать, – сердито хмык-нул Юрий Леонидович. – Начальству-то я докладывал, да им до фонаря. Да и рычаг уже приржавел, почитай, намертво. Но заклепать – оно бы надежнее…

Обходы, помощь по дому и работа на крохотном огородике много времени не отнимали. Хватало и на побегать с Жулькой – беспородной тявкалкой размером с сапог, и даже съездить в соседний городок, где можно было и в кино сходить, и в интернет-клубе посидеть. Там жила тетя Света, бывшая мамина одноклассница, с сыном Гошей на год старше Димки. Гошины приятели Димке нравились. Но с дедом почему-то было интереснее.

Последний раз за день стрелку полагалось переключать в 23.35, и Димка давно выговорил у деда разрешение его сопровождать. Ну и что, что поздно и спать пора! Димке же не пять лет!

Жулька, конечно, тоже увязывалась с ними. К стрелке подходили минут за десять до поезда. Юрий Леонидович капал из масленки в механизм, брался обеими руками за рычаг, тянул его вниз – и стрелка с натужным скрежетом сдвигалась. Все трое отходили на лавочку под старой акацией и ждали. И Юрий Леонидович всегда рассказывал что-нибудь интересное:

– Вот, говорят, бывает, что гайка «прикипела», – усмехался он, попыхивая вонючей папиросой из пачки с надписью «Шахтерские», самые дешевые из тех, что были в магазине. – Ну вот как будто приросла, не сдвинешь. Это ржавчина ухватила за обе резьбы и держит. Видел, у меня на веранде баллончик стоит? WD40, вэдэшка, мощная штука… О, идет вроде…

Далекий гудок, еще слабый, и блик света на горизонте показывали, что поезд приближается.

– Но вэдышка не всегда была. Раньше и без нее обходились. Зальешь гайку керосином, бензином, даже спиртом или уксусом… я однажды «фантой» смочил, тоже сработало. А потом подождать минут пятнадцать, чтоб керосин куда надо просочился и ржавчину подъел…

Второй гудок раздавался громче, и блик света превращался в головной фонарь приближающегося тепловоза. Дима любил глядеть в окна пролетающих мимо вагонов… хотя что разглядишь на такой скорости? Да и окна в такое время бывали уже обычно темными. Но ему просто нравилось… и не надоедало почему-то.

– Подождешь немного, накидываешь ключ и начинаешь потихоньку покачивать туда-сюда… – дед, конечно, замечал, что Димка слушает уже вполуха, усмехался, качал головой. – Ишь ты, летит как угорелый. Километров семьдесят, не меньше… а пути-то сколько без ремонта… куда ты гонишь, у тебя что, запасная жизнь в кармане? Да и все равно у Шестковского разъезда стоять придется, дожидаться, пока экспресс пройдет…

Сидеть под акацией, ожидая поезд 23.35, было совсем не обязательно. Вполне можно было уйти сразу после переключения рычага – до половины восьмого, когда пойдет поезд на Днепродзержинск. Но ни деду, ни внуку такое и в голову не приходило.

Перед выходом на переключение 23.35 они ужинали и пили чай. Иногда смотрели телевизор, но чаще разговаривали. Про железную дорогу дед мог рассказывать часами.

– Вот ты про «рельсовую войну» знаешь?

– Ну… это когда в Великую Отечественную партизаны поезда взрывали?

– Не знаешь… – дед покачал головой. – Взрывали – это если взрывчатка была, а была она не всегда. Да и взорвать в нужный момент – тоже искусство. А вот гляди, – вытащив с полки большую тетрадь, он старой шариковой ручкой набросал на чистой странице небольшую схему. – Видишь? Простенькая конструкция, склепать можно, что называется, на коленке. Работает как одноразовая стрелка. Только ведет эта стрелка в никуда, если поезд на нее заходит, сразу под откос. Без всякой взрывчатки и прочих сложностей. Пара железяк – и готово. Взрывчатку ведь и обнаружить могли, фрицы ж не идиоты, пути осматривали. А эта штука выглядит как нужная деталь. Если ты не железнодорожник, и не поймешь. Такими вот штучками знаешь, сколько эшелонов в никуда отправили? За всю войну не скажу, но во время Курской дуги одних танков, которые в эшелонах перевозили, более четырех сотен уничтожили… Э-эх, – дед тяжко вздохнул. – Вот были же когда-то герои. А теперь молодь на кого смотрит? На киношных супервменов? Да то еще бы ладно, так ведь до чего дошло? Семена Бандеру в герои записывают! Предателя, на котором клейма ставить негде! В наше-то время «бандерой» ругались… Год, что ли, такой невезучий, потому что тринадцатый? Да ведь и в четырнадцатом лучше не станет, помяни мое слово…

– Поживешь пока у нас, – тетя Света прижала Диму к себе, погладила по голове. – Домой-то тебя сейчас страшно отпускать, вон чего творится-то. И поездов нету, разве что оказия какая случится. Маша-то в этом году тебя пораньше к деду отправила, думала, небось, тут спокойнее, а как оно обернулось… Эх, Юрий Леонидович, далась тебе та стрелка!

Деда убили за то, что он не давал заклепать «свою» стрелку. Поезда из Днепропетровска и Днепродзержинска больше не ходили, шли только по основной дороге – на юг. К Крыму, ставшему русским. Туда перебрасывали войска и вооружения – чтобы отбить. Вот и пришли… эти… чтоб «стрелку Юрия Володина» намертво зафиксировать в «прямом» положении. А дед…

Дима видел, как тот сперва пытался что-то объяснить… потом упал… и по застиранной рубахе стало расползаться страшное багровое пятно. Жулька, вертевшаяся рядом, взвизгнула, взлайнула, кинулась – защитница! – и отлетела к изгороди, отброшенная выстрелом…

Дима закусил кулак, чтоб не закричать – до того все было страшно и неправдоподобно, – но тот, стрелявший, лишь взглядом мазнул по сжавшемуся в комочек мальчишке. Спрашивал что-то, но Дима только зубами стучал и всхлипывал. И его просто прогнали. Мальчишка, школьник – что он может сделать?

– Ничего, живи, сколько надо, а дальше видно будет, – приговаривала тетя Света. – Гоша-то с батей давеча уехали, там на сортировочной эшелон стоит, что-то не то с гидравликой у них, вот Мишу и дернули разбираться. А Гоша с ним увязался.

Тетя Света еще что-то говорила, утешая, успокаивая, борща налила полную миску – а Димка все думал и думал. В самом деле, что может – школьник?

– А с чем эшелон? – зачем-то спросил он, хотя про эшелон уже слышал. Говорили, везут ракетные комплексы «Точка», чтобы Крым обстреливать. Или это другое что-то?

– Та с ракетами какими-то, – тетя Света пожала плечами. – На юг тащат, русских пугать хотят. Тоже еще пугальщики нашлись: у русских у самих тех ракет как грязи…

Дед рассказывал про Валю Котика, такого же мальчишку, как Дима, не старше, – тот подорвал шесть нацистских эшелонов. Шесть! А тут… у него ведь даже взрывчатки нет! Да и не умеет он со взрывчаткой обращаться. Вот если бы такую «одноразовую стрелку», про которую дед рассказывал, сделать. Дед даже схему в тетради рисовал – а Димка теперь и вспомнить не может, невнимательно смотрел.

– Даже с собой ему ничо не собрала, некогда вроде. Сказали, поезд должен в одиннадцать идти, вместо пассажирского, их же нема, считай…

«Значит, возле нашей стрелки будет в 23.35, – думал Дима. – Эх, добраться бы до нее… да там наверняка охрана. Возле стрелки, из-за которой убили деда, возле стрелки Юрия Володина…»

Стрелка… Но ведь на дедовом участке есть еще одна! Та, что намертво закреплена болтом, та, что переводит поезд в «глухарь»… В тупик, из которого неведомые хитрованы украли рельсы…

– Тетя Света, вы не знаете, у дяди Миши вэдэшка есть? Вэдэ-сорок, которой чистят… – не договорив, мальчишка вскочил из-за стола.

– Та в гараже глянь… Куда подорвался?!.. И не поел толком…

Чудодейственная «вэдэшка» нашлась быстро, как и комплект гаечных ключей. Дима не помнил точно, какая там гайка, помнил только, что большая. Можно было и разводной ключ взять, но у него силенок не хватит, чтоб затянуть как следует…

Велосипед так и валялся сразу за гаражной дверью, там, где Дима его бросил, примчавшись тогда… нет, об этом сейчас думать нельзя. Но велосипед – это очень кстати.

На месте он был засветло – в июне темнеет поздно. До 23.35 оставалось немногим больше часа. Плюс еще несколько минут от дедовской стрелки до этой. От души залив из баллончика и гайку, и болт, Дима присел в сторонке – чтоб не заметили, если кого принесет, – и принялся ждать.

Минуты текли медленно-медленно. Год назад они с дедом – правда, не вечером, а днем, но именно здесь – смеялись, глядя как Жулька, забыв о возрасте, гоняет неуклюжих сурков-байбаков, еще не отъевшихся толком после зимней спячки…

22.45!

Накинув подходящий ключ на гайку, Дима начал осторожно его покачивать. Гайка подалась почти сразу и пошла легко, но на середине шипа застряла, хоть плачь! Стоп. Отставить панику! Еще полил из баллончика, еще минуту подождал, покачал… гайка заскрипела – и пошла! И слетела, наконец, с болта! Выбить его из проушины удалось с трех-четырех ударов.

Стрелка была свободна.

Но рычаг стоял вмертвую. Не только гайка приржавела, рычаг тоже «прирос» к своему месту. Но ведь он весь залит чудодейственной «вэдэшкой», почему же…

«Силенок маловато», – прошептал в голове ехидный голосок. Дима навалился на рычаг всем телом, буквально повис на нем… С неба глядели очень крупные, совсем не такие, как в городе, звезды…

Издалека донесся первый гудок – только чуть тише, чем Дима привык слышать на дедовской стрелке, потому что эта была чуть дальше…

Уже загорелся в темноте мертвый электрический глаз локомотива… сейчас будет второй гудок, и все окажется напрасно!

Боже, помоги!

И рычаг двинулся с места!

Пошла стрелка!

Пошла – и застряла посередине между заброшенной и рабочей веткой.

Но этого достаточно!

Ведь правда, дед?

Подхватив на ходу и баллончик с «вэдэшкой», и ключи, и даже ветошь – чтоб не оставлять никаких следов! – Дима молнией кинулся к велосипеду, оседлал его и помчался через степь. Сам не зная куда, лишь бы подальше от этого места.

Когда земля под колесами из черной, ночной, стала вдруг светло-светло-серой, Дима чуть не свалился с велосипеда. Кое-как выправился, затормозил, обернулся… После первой вспышки зарево за спиной показалось совсем небольшим. Но оно росло!

Когда мальчик добрался до дома тети Светы, зарево на горизонте все еще полыхало. Его видел весь городок, скученный вокруг умирающего ГОКа. А к обеду уже все знали: за стрелкой Юрия Володина сошел с рельсов бандеровский эшелон. Полностью уничтожены два комплекса «Точка У» и экспериментальная ракетная система «Нептун», построенная на Южмаше – на самом деле, просто копия советской еще разработки, ракеты Х-35. Откуда люди все это знали? Бог весть.

Диме казалось, что Юрий Леонидович откуда-то на него смотрит. Одобрительно смотрит и понимающе. Даже печаль немного отступила. Но он старался выглядеть таким же понурым, как в предыдущие дни. Негромко поздоровался с дядей Мишей, который возился в гараже… и только в следующее мгновение понял, что на верстаке лежит сумка! Из которой он, дурак, даже гаечные ключи не выложил! И баллончик WD40 поблескивает.

Дядя Миша молча переложил ключи на ту полку, где они лежали раньше, поставил рядом баллончик, комок ветоши бросил в угол. Так же молча сделал пару шагов – и крепко пожал Димину руку. И, как ни в чем не бывало, принялся ковырять какую-то железку.

Мама нашла и сумела забрать Диму только через полгода.

А старую стрелку к западу от городка, где под откосом до сих пор лежат обломки платформ, с тех пор называют стрелкой Димы Володина.