Проснулся я оттого, что в доме пахло тестом.

Пахло так, как пахнет только в четыре утра, когда опара стоит на печи под полотенцем и её ещё не трогали: кисло, тепло и немного пьяно. Я полежал минуты три, соображая, суббота сегодня или уже что-то похуже, и понял, что суббота, и что вставать всё равно придётся, потому что мать при мне печь не любила.

Точнее, она не любила, чтобы я при этом лежал.

Я встал.

Мать была у печи с волосами, убранными под косынку, и рукава у неё были закатаны выше локтя, и руки по локоть в муке, и вот эти её руки я к тому лету научился смотреть отдельно от всего остального. Пальцы у неё трескались каждую зиму и заживали каждое лето не до конца, и в июне трещины были самые мелкие, какие бывают за год, — то есть их было всего штук шесть.

— Проснулся.

— Проснулся.

— Умывайся, там на столе.

На столе стояла кринка и лежало полкаравая, и я съел половину этого полкаравая стоя, у стола, не садясь, и запил, и мать на это уже не оборачивалась, потому что за два года привыкла.

Ем я в те годы шесть раз в день.

Это, между прочим, отдельное удовольствие, о котором в шестьдесят восемь лет не помнишь вообще ничего: не «вкусно», а именно то, что можно съесть сколько угодно чего угодно в любое время суток и через сорок минут снова захотеть. Я в первый год всё ждал, когда это кончится. Не кончилось.

— Мука-то с апреля, — уронила мать в печь. — Слежалась.

— Нормальная мука.

— Слежалась. — Она пристукнула заслонкой. — Хлеб будет тяжёлый.

Хлеб потом вышел нормальный.

С кладбища мы не были с Радоницы.

Радоница в тот год пришлась на первое мая, на вторник, и мы тогда сходили как положено: мать с утра, я после смены, оба по пятнадцать минут. А двадцать седьмого мая, в воскресенье, когда мать велела мне съездить, я не съездил.

Не поехал я по причине совершенно уважительной. В понедельник надо было пересевать сорок гектаров по вымочке, а до этого найти семена, а семян не было, и я весь тот день просидел с Гаврилычем и Лапиным над остатками, и в итоге мы их нашли, и сорок гектаров пересеяли, и всё вышло хорошо.

Мать мне про это не напомнила ни разу.

Ни в понедельник, ни через неделю, ни в июне. Она вообще человек, который напоминает по два раза в день про сапоги в сенях, — а тут не напомнила, и я эти две недели ходил и чувствовал себя примерно так, как чувствует себя человек, у которого в кармане лежит неотданный долг.

Поэтому в субботу я встал в четыре без всяких разговоров.

Берёзки я пошёл ломать после завтрака.

Ломают их у нас в субботу, а ставят в воскресенье: две у ворот, две в сенях, одну в избу, и пол устилают травой — чабрецом, полынью, аиром с болотца за третьей улицей. Пол потом две недели пахнет, и по нему ходят, и трава высыхает и лезет в носки.

Я взял топор и пошёл к колку.

Колок у нас за огородами, метров шестьсот, и в июне там уже была та густая тяжёлая зелень, которая держится недели три, а потом сереет от пыли. Я нарубил веток, набрал охапку и по дороге назад нарвал травы, и всё это принёс во двор и сгрузил на завалинку.

Мать вышла и посмотрела.

— Это что?

— Берёзки.

— Это осина.

Я посмотрел на охапку.

Одна ветка из семи действительно была не берёзовая. Я её выдернул и швырнул за поленницу, и мать проводила её взглядом, но комментировать не стала, а выговорила только:

— Городской.

Двадцать четыре года мне исполнялось через десять дней. Я к тому времени три года как ходил по этой земле второй раз, отличал по всходам пшеницу от ячменя за тридцать метров, знал в лицо всех тридцати четырёх человек своей бригады и половину их родни до троюродных, — и мать называла меня городским, когда хотела уесть, потому что в шестнадцать лет я год проучился в райцентре и приезжал оттуда с зачёсом.

Это у неё было главное оружие с семьдесят шестого года.

К девяти село пошло на кладбище.

Кладбище у нас в горе, километрах в полутора, и туда идут не улицей, а полем, по натоптанной за сто лет тропе вдоль межи. В такие дни на этой тропе стоит очередь — не то чтобы очередь, а просто идут все сразу и всё утро, и получается цепочка метров на четыреста, и по ней видно всё село целиком: кто с кем, кто в чём, кто кого ведёт под руку.

Мы вышли в половине десятого.

Мать несла узел с блинами, яйцами и конфетами-подушечками, я нёс ведро, лопату и трёхлитровую банку с водой. Ведро было не нужно, но мать взяла ведро, потому что на кладбище всегда берут ведро.

Впереди нас шли Твердохлеб с женой.

Твердохлеб нёс табуретку.

Он нёс её на плече, за одну ножку, и табуретка была новая, некрашеная, и он всю дорогу объяснял жене, почему на кладбище нужна табуретка, а не скамейка, и почему он сделал именно на трёх ножках, а не на четырёх. Про три ножки он говорил долго. Смысл был в том, что земля неровная, и он это понял ещё в позапрошлом году, а сделал только теперь.

Жена ему не отвечала.

За нами шли Сомов с внуком, потом Мещеряковы, потом ещё кто-то, и всю дорогу над полем стоял тот особый негромкий гул, какой бывает, когда сразу двести человек идут в одну сторону и разговаривают вполголоса, и слов не разобрать.

Пахло полынью и пылью.

Метров через триста меня догнал Гнидин.

— Петь.

— Ну.

— Я это. Насчёт вторника.

Я остановился.

Гнидин был в пиджаке — единственный раз в году, кроме Октябрьских, — и в этом пиджаке он выглядел как человек, которого в него засунули насильно.

— Валентин Егорыч, — сказал я. — Сегодня суббота.

— Так я ж не по работе. Я по семейному.

— Ну.

— Мне бы во вторник полдня. Танька в райцентр едет, ей форму надо, а Зойка не поедет, у неё группа.

Я подумал секунды две и разрешил.

Тут надо сказать, что разрешать полдня в июне мне было легко, потому что июнь — единственный месяц в году, когда бригадир может кому-то что-то разрешить и от этого ничего не рухнет. И ещё надо сказать, что Гнидин ко мне подошёл на дороге на кладбище, в цепочке из двухсот человек, в девять сорок утра в родительскую субботу, — и ему это не показалось ни капли странным, и мне тоже.

За полтора километра ко мне подошли трое.

Гнидин с Танькиной формой, Прохоров с задним мостом и Клюев, который просто хотел уточнить, правда ли, что в понедельник пары на Соловьихе, и я подтвердил, что правда, и он пошёл дальше довольный.

Мать всё это время шла молча и с каждым разом поджимала губы всё сильнее.

— Ну что ты.

— Ничего.

— Мам.

— Ничего, ничего. — Она перехватила узел. — Идут и идут. Как к фельдшеру.

Ганина я увидел у самых ворот.

Он стоял чуть в стороне от тропы, в стороне от всех, в белой рубашке и в тех самых кирзачах, которые он с прошлой осени носил с гордостью, и в руках у него не было ничего.

У всех что-то было: узлы, ведра, лопаты, банки, у кого-то грабли, у Твердохлеба табуретка. А Эдуард Вениаминович Ганин, инженер по технике безопасности колхоза «Заря», двадцати пяти лет, стоял с пустыми руками, потому что у него на этом кладбище не лежал никто.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Здорово. Ты чего тут?

— Мне Мокеиха сказала, что идут все.

— Ну идут.

— Вот я и пошёл.

Он это доложил без всякой обиды, как справку.

Нина уехала в марте. Уехала она к матери в Барнаул, и сказано было — до мая, и в мае она не приехала, и в конце мая не приехала тоже, и к июню в селе про это перестали спрашивать даже бабы. Про Нину Ганин не говорил ни разу и ни с кем, и его никто не спрашивал, потому что у нас про такое не спрашивают, пока человек сам не начал.

Село решило этот вопрос иначе.

Его стали кормить.

Началось это как-то само, в апреле, без всякого сговора, и к июню было расписано так плотно, что он, по-моему, к тому времени ел лучше меня: в понедельник и четверг Мокеиха, во вторник тётя Нюра, в среду мать Мишки Загорулько, по субботам почему-то две разные женщины сразу, и он ходил и ел, потому что отказаться было невозможно.

Об этом никто ни разу не обмолвился вслух.

Ни он, ни они, ни я.

— Пойдём. Постоишь.

Оградка была покрашена.

Я это увидел от ворот, метров за сорок, потому что серебрянка на солнце видна издалека, и я остановился.

Красить оградку я собирался в это воскресенье. Я про это думал ещё в мае, я даже банку присмотрел у Сомова и договорился, и в четверг вечером вспомнил и сказал матери, что в воскресенье покрашу.

Мать тогда сказала «ага».

Теперь оградка стояла крашеная, ровно, в два прохода, и краска была не та, которую я присмотрел, а лучше, и прокрашено было в углах, куда обычно не лезут, и по низу, где ржавеет.

— Это кто ж? — спросил я в пространство.

— Иван Артемьич, — сказала мать.

— Мещеряков?

— Ну а какой ещё Иван Артемьич.

Она поставила узел на землю и стала развязывать.

— Он в четверг ходил, — сообщила она узлу. — И у своих покрасил, и у нас заодно.

— Заодно.

— Заодно. У него краска оставалась.

Я стоял и смотрел на оградку.

Ржавчина по низу была не то что зачищена — она была снята до металла, и это делается не заодно и не остатками краски. Это делается щёткой по металлу и часа за полтора.

Мещеряков Иван Артемьевич, шестьдесят семь лет, токарь на ДИП-200 тридцать девятого года, вдовец с семьдесят девятого, у которого на воротах жестяная звезда с облупившейся красной краской.

Он в четверг после смены пришёл сюда с щёткой и банкой и полтора часа драл ржавчину с чужой оградки.

— Краска не та.

— Хорошая краска.

— Не та. У нас была серебрянка светлая, а эта тёмная. Теперь пятно на всё кладбище.

Она это выговорила, стоя ко мне спиной и раскладывая на пирамидке блины, и я на этом месте, честно говоря, ничего не понял.

Я понял всё месяцев через пять, и то не сам.

На пирамидке был овал.

Овал этот я знал наизусть, потому что он же стоял у нас дома, на комоде, в рамке, — фотография с районной доски пятьдесят девятого года, переснятая и увеличенная. Мужчина лет двадцати пяти, в пиджаке и при галстуке, стриженый, смотрит прямо, чуть исподлобья, потому что фотограф велел не моргать.

Лыткин Сергей Николаевич. 1935—1973.

Отцу было тридцать восемь.

Одиннадцать лет прошло к тому июню, и надпись на табличке я перечитывал каждый раз, как в первый, — и вот это самое дурацкое, что я могу про себя сказать.

Я его не помню.

То есть я помню, конечно: рост, руки, как он ел, как курил на крыльце, стряхивая в консервную банку, прибитую к перилам гвоздём. Помню, что он свистел одну и ту же мелодию и всегда с середины. Помню, как он застрелил Найду — соседскую суку, которая подавила гусей у Кузнецовых, и стрелять пошёл он, потому что больше было некому, и я после этого неделю с ним не разговаривал, и он неделю меня не трогал, а на восьмой день позвал колоть дрова, и я пошёл.

А лица нет.

Лицо у меня в голове было ровно то, которое на овале: двадцать пять лет, пиджак, галстук, смотрит исподлобья. Я в той жизни прожил после него пятьдесят пять лет, и за пятьдесят пять лет живое лицо стёрлось начисто, а фотография осталась, потому что она стояла на комоде и я мимо неё ходил.

Я мог бы вспомнить, если бы захотел, лет тридцать назад.

Тогда ещё было что вспоминать.

В две тысячи двадцать шестом я сюда приезжал.

Я тогда ехал в Ачинск и сделал крюк километров в сто двадцать, просто чтобы посмотреть, и посмотрел: с угора всё видно. Село в сорок дворов, школа заколоченная, магазин в вагончике. И кладбище, которое было больше села.

Я постоял минут десять, покурил и поехал дальше.

Я тогда даже не подумал зайти.

Не то чтобы отказался или решил, что некогда, — мне просто не пришло в голову, и я вспомнил об этом уже за Назаровом, и подумал, что в следующий раз обязательно, и следующего раза не случилось, потому что через два года меня не стало.

Вот это я помню отлично.

Помню, как стоял на угоре в шестьдесят шесть лет и смотрел на кладбище, где лежит мой отец, и думал про то, что до Ачинска ещё двести километров и надо бы заправиться.

Мать разложила всё на пирамидке и села на корточки.

Села она так, как садятся женщины, которые могут просидеть на корточках сорок минут, — и заговорила.

Говорила она вполголоса, обыкновенно, как через забор.

— Ну вот, Серёж. Пришли.

Она поправила блин.

— Петя бригадиром теперь, с ноября. Тридцать четыре человека. Пятьдесят рублей прибавили, а спрашивают со всех сторон. И в партию его приняли, кандидатом, в марте. В райком ездил.

Пауза.

— Жениться не женился. Была девка, товаровед, ты её не знаешь, она после тебя выросла. Не сложилось у них. — Мать помолчала. — Я его не виню. Он не виноватый, и она не виноватая.

Она смахнула что-то с плиты.

— Транспортёр на ферме пустили. Двадцать девять месяцев не работал, а теперь ходит. Я не на нём, я на своих, у меня шестнадцать.

Пауза подлиннее.

— Аппараты вроде дают. Летом обещали. Не знаю, Серёж.

И потом, безо всякого перехода и тем же голосом:

— Оградку покрасили. Иван Артемьич красил.

Я стоял в двух шагах и смотрел в землю.

Двадцать четыре года и сознание шестидесятивосьмилетнего снабженца, вторая жизнь, знание того, что будет со страной, с колхозом и с половиной этих людей, — и я стоял столбом и не мог придумать ни единого слова.

Два года подряд мне было что сказать.

В восемьдесят втором я приходил сюда с домкратом, который тёк с осени, — то есть приходил не к отцу, а к вопросу. В восемьдесят третьем я приходил уже с ответом: что домкрат теперь в кладовке, что список ответственных висит на стене с фамилиями, что человека, который писал в район в семьдесят четвёртом, чуть не сделали виноватым, и что не сделали.

Я обоих раз стоял тут минут по десять и уходил довольный собой.

А в этом июне у меня всё было решено.

Кузьмина сняли осенью. Лобанов ушёл с бригады. Собрание в феврале я отсидел в президиуме и выступил по бумажке семь минут. Складской учёт стоит, положение о премировании работает, кузнец в штате второй год, и кузнец этот — Гуров, который два года не пьёт.

Мне было нечего доложить.

Я первый раз за одиннадцать лет пришёл на эту могилу без единого вопроса и без единого отчёта, и оказалось, что тогда стоять тут совершенно нечем.

Кладбище в такой день — это то же село, только тише.

Все всё те же и стоят примерно там же, где стояли бы на улице. У ворот — старухи, которые пришли первыми и уйдут последними. По центру, где старые, — Митрич.

Митричу в апреле стукнуло восемьдесят четыре.

Он ходил между могилами в пиджаке и в сапогах, с палкой, которой не пользовался, и вёл за собой Ганина, и Ганин шёл за ним, наклонив голову набок, как ходят люди, которые слушают.

— А вот эти, — говорил Митрич, — Прохоровы. Не наш Прохоров, а другие. Наш от них отделился в тридцать восьмом, и с тех пор они не родня, хотя родня. Ты понял?

— Не совсем.

— И правильно. Тут никто не понял. — Митрич пошёл дальше. — А вот Гурьяновы. Их четверо было, все на войне остались, а мать до шестьдесят первого прожила и всё ждала.

Он остановился и потыкал палкой в сторону дальнего угла.

— А вон там наши не лежат.

— А кто?

— Привозные. С шестьдесят четвёртого. Их сюда свезли, когда сселяли.

И пошёл дальше, потому что дальше были Кравцовы, а Кравцовы — это он сам, и про Кравцовых он мог говорить полтора часа.

Я это слышал вполуха и через минуту забыл.

Кузнецова с Сорокиной стояли в двадцати метрах друг от друга.

Мужики у них лежат почти рядом — через две могилы, — и это, я думаю, единственная причина, по которой война из-за грабель тянется с семьдесят девятого года и не кончается: два раза в год они обязаны стоять в двадцати метрах и не разговаривать.

Стоят они при этом безупречно.

Ни одна не смотрит в сторону другой, ни одна не уходит первой, и обе делают всё чуть громче, чем нужно: громче ставят ведро, громче вздыхают, громче разговаривают со своим покойником.

Сорокина в тот раз принесла бутылку.

Она налила стопку, накрыла хлебом и поставила на плиту, и Кузнецова, не поворачивая головы, сообщила своему мужу — своему, — что некоторые при жизни этого в рот не брали, а теперь им носят.

Сорокина ответила плите, что некоторым бы за своим смотреть.

На этом обе замолчали и простояли ещё минут двадцать.

Мишка Загорулько наблюдал за этим с камня, издали, и очень жалел, что нельзя вслух.

— Петь, — сказал он мне потом. — Ты видел?

— Видел.

— Я на Сорокину ставлю.

— Мишк.

— А что «Мишк». — Он развёл руками. — Я ж не при них.

Обратно шли к двенадцати.

Солнце к тому времени стояло уже высоко, и по полю от кладбища вниз тянулась та же цепочка, только теперь она шла быстрее, потому что дома у всех стояла печь и всех ждал стол.

Впереди нас шла Валя Кузнецова с мужем.

Он нёс её ведро и что-то ей рассказывал, и она смеялась — она вообще смеялась всегда, я её и в первой жизни помнил смеющейся, — и они шли под уклон, и он придерживал её за локоть на осыпи.

Утонет он на Троицу.

Не в этом году и не в следующем, а позже, и я не помню, в каком именно, и сколько ему тогда будет, и как это вышло, — знаю только, что на Троицу, потому что об этом потом каждый год вспоминали.

Я на них посмотрел и отвернулся.

Что тут можно было сделать, я не придумал ни тогда, ни за все следующие годы. Сказать человеку в июне восемьдесят четвёртого, чтобы он лет через шесть не лез в воду, — это даже не смешно.

Дома был стол.

Стол в такой день ставится с утра и стоит до вечера, и садятся за него не по времени, а по мере прихода. Пришли Мокеиха, тётя Нюра, ещё две бабки с нашего конца и Семёныч, который приходит на все поминальные столы в селе и на каждом съедает одну тарелку и выпивает одну стопку, и уходит, и делает это с сорок седьмого года.

Мещеряков не пришёл.

Мать три раза за обедом посмотрела на дверь, и три раза я это увидел, и три раза промолчал, потому что не сообразил.

Ели блины, лапшу, холодец, яйца, кутью с изюмом. Тётя Нюра, увидев меня, вздохнула ровно так, как вздыхала последние семь месяцев, и сообщила матери, что мужики нынче пошли непонятные, и мать ответила, что не наше дело.

— Как не наше, — возразила тётя Нюра. — А чьё?

— Ихнее.

— Ихнее, — повторила тётя Нюра с отвращением. — Ихнее у них до сорока лет ихнее, а потом мы виноваты.

Я налил себе компоту и промолчал, потому что за этот стол я сел третьим по счёту и хотел ещё лапши.

Семёныч съел свою тарелку, выпил свою стопку, посидел ровно столько, сколько нужно, и встал.

— Иван Артемьич где? — спросил он в дверях.

Никто не ответил.

Вечером мать достала сундук.

Она полезла туда за скатертью, а вытащила заодно жестяную коробку из-под чая, в которой у нас лежали фотографии, и высыпала их на стол, и стала перебирать, и в этом не было ничего особенного, потому что она их перебирала раза четыре в год.

— Вот. — Она подвинула мне одну. — Смотри.

Я взял.

Фотография была маленькая, с зубчиками по краю, и на ней стоял мужик у гусеничного трактора, в телогрейке, без шапки, с папиросой в углу рта, и хохотал, запрокинув голову, так что видно было горло.

Снято было плохо: солнце сбоку, половина лица в тени, кто-то влез в кадр плечом.

Я держал её и ждал, когда что-нибудь произойдёт.

Ничего не произошло.

Я смотрел на человека, который хохотал у трактора летом какого-то года, и не узнавал его совсем: это был не тот, который на овале, и не тот, которого я помнил по рукам, и вообще никто. Просто весёлый мужик лет тридцати, каких у нас в мастерской ходило человек десять.

— Пятьдесят девятый, — определила мать. — Или шестидесятый. Это на Соловьихе, они там силос закладывали.

Она забрала фотографию и посмотрела на неё сама.

— Вылитый ты, — сказала она.

Я вышел во двор.

Во дворе было светло, как в четыре часа дня, — июнь, темнеть у нас начинает к одиннадцати, — и от завалинки пахло берёзой и полынью, и охапка так и лежала там, где я её свалил утром, и её надо было ставить.

Я поставил две у ворот и одну в сени.

Потом взял стамеску и стал подтёсывать калитку, которая не закрывалась с апреля.

В понедельник меня разбудили в двадцать минут шестого.

Стучали в окно — не в раму, а в стекло, костяшкой, коротко и деликатно, как стучат люди, которые понимают, что рано, но всё равно стучат.

Я откинул занавеску.

За окном стоял Прохоров.

— Петь. Мост.

— Какой мост?

— Задний.

Я оделся и вышел.

Мост он привёз ещё в субботу — снял с семьдесят третьего «газона», который у нас третий год стоит без движка, — и всю дорогу от кладбища объяснял мне, что мост хороший, только надо перебрать, и что перебирать он будет сам, и что ему нужен только пресс.

Пресса у нас нет.

Пресс есть в Новосёлове, и в Новосёлово надо ехать, и ехать надо не Прохорову, а мне, потому что Прохорову там не дадут.

— Митрофаныч. Сегодня понедельник.

— Ну.

— У меня разнарядка в шесть.

— Так я ж после.

Мы постояли.

Спал я в ту ночь пять часов и чувствовал себя прекрасно — это, между прочим, ещё одна вещь, о которой в шестьдесят восемь лет не помнишь ничего: что можно лечь в час, встать в пять и не заметить. Я в первой жизни к сорока годам без семи часов уже не работал.

— В четверг съезжу, — пообещал я.

— Так в четверг сено.

— Значит, в пятницу.

Прохоров подумал и ушёл довольный, потому что для него главным было, чтобы я это произнёс вслух.

Разнарядку я провожу у мастерской, на бревне.

Бревно там лежит с незапамятных времён, метров пять, ошкуренное до блеска задами трёх поколений, и на нём в шесть утра сидит вся моя бригада, у кого нет дела ближе.

Тридцать четыре человека.

Из них половина мне родня в той или иной степени — троюродные, свояки, кумовья, — и вторая половина родня друг другу, и первые полгода я это распутывал письменно, на листке, и в конце концов бросил и стал держать в голове, как все.

Расставлять людей у нас можно двумя способами: по делу и по-человечески.

По делу — это когда ты ставишь на культивацию тех, кто ровнее держит стык. По-человечески — это когда ты помнишь, что Клюев с Гнидиным не работают в паре с семьдесят шестого, потому что Гнидин на свадьбе брякнул что-то про клюевскую сестру, и никто уже не помнит что, включая самого Клюева.

Хороший бригадир расставляет по делу.

Я к июню восемьдесят четвёртого расставлял по-человечески процентов на сорок и считал это своим главным профессиональным достижением.

— Значит, так. Пары на Соловьихе, четыре агрегата. Клюев, Сорокин, Дудник, Гуров.

— Опять Соловьиха, — затосковал Клюев.

— Опять.

— Там же пылища.

— Там всегда пылища.

Соловьиха — самое большое наше поле, двести восемьдесят гектаров, за третьей бригадой, с той стороны лога. Земля там сухая и лёгкая, и в июне на культивации над ней стоит хвост метров на двести, и мужики к вечеру выходят из кабин серые, как мельники.

Ездить туда все не любили и все ездили.

— Сено с четверга, — добавил я. — Косилки чтоб к среде стояли.

— К среде не встанут, — отозвался Сомов из ворот.

— Почему?

— Потому что на второй ножа нет.

— А где нож?

— А нож в кузне с апреля.

Я записал.

Тут надо сказать, что записывать я начал в ноябре, с первого дня, и не потому, что я такой аккуратный, а потому, что в первую неделю забыл про две вещи подряд, и обе оказались чужими, и обоим людям было неудобно мне напоминать.

Тетрадей у меня было три.

Ровно как у Лобанова, над которым я в восемьдесят третьем году посмеивался.

На Соловьиху я приехал к девяти.

Пыль стояла, как обещано. Четыре ДТ ходили челноком поперёк лога, и хвосты от них сносило на юг, и всё поле было в серой полосе.

Пашка работал третьим от края.

Ему в апреле стукнуло восемнадцать, он с марта был с корочками, и я его взял в бригаду в мае, и первые три дня ходил вокруг него, как курица.

Потом перестал.

Перестал потому, что проверять было нечего: он глубину держал, стык держал, лапы чистил на разворотах, не дожидаясь, пока забьётся, и заправлялся сам, не дёргая заправщика. За май он не дал мне ни одного повода.

Я всё равно приехал и посмотрел.

Он остановился, вылез, вытер лицо рукавом и стал серым только наполовину — там, где рукав.

— Ну?

— Нормально.

— Сколько за вчера?

— Двадцать два.

Выговорил он это ровно, без всякого выражения, потому что двадцать два гектара за смену на паровой культивации — это норма и три четверти, и он это знал, и я знал, что он знает.

— Пашк.

— А?

— Ты чего вечерами у клуба ходишь?

Уши у него стали красные мгновенно, через всю пыль.

— Я не хожу.

— Ходишь.

— Ну хожу.

— Ну и ходи, — согласился я и полез обратно в машину.

Кто это был, не знали ни я, ни мастерская, ни, по-моему, само село. Мишка Загорулько вёл по этому поводу расследование третью неделю: он опрашивал свидетелей, сопоставлял показания и один раз даже сходил вечером к клубу лично, но вернулся ни с чем, потому что Пашка в тот вечер к клубу не пошёл.

Версий у Мишки к июню было четыре, и все четыре он излагал мне лично, поочерёдно, каждую с полным обоснованием.

— Соображай, — говорил он, устраиваясь на верстаке. — Кто у нас в клубе по вторникам? Кружок кройки. Кто в кружке? Восемь девок. Из них четыре замужние, одна маленькая, одна Танька Гнидина — не, Танька не подходит, ей пятнадцать. Остаются две.

— И которая?

— Вот. — Мишка поднимал палец. — Вот тут и загвоздка.

К концу июня версий стало шесть.

Ни одна из них не годилась даже близко.

Косить начали в четверг.

Луга у нас пойменные, вдоль речки, и ещё сеяные — кострец с люцерной, двести гектаров, посеянные в семьдесят восьмом и с тех пор не подсеянные ни разу.

Погода стояла та, которую ждут: сухо, ветер, ни облака.

Всё село в такие дни звереет. Сенокос — это единственная работа в году, которая касается всех сразу: колхозная косьба идёт днём, а своё, для своей коровы, косят вечером и в выходные, и по вечерам вдоль дорог стоит такой стук литовок, что слышно от края до края.

Своё косить разрешают после колхозного.

Это, между прочим, целая наука — где, когда и сколько. У нас на это отведены неудобья: логи, кустарник, полоски вдоль поскотины, и всё это негласно поделено между дворами лет тридцать назад, и границы этого раздела я в детстве знал лучше, чем таблицу умножения.

Кузнецова с Сорокиной, разумеется, косят рядом.

Их полоски сходятся у старой ветлы, и в семьдесят девятом там пропали те самые грабли, и я до сих пор считаю, что дело было не в граблях.

С Семёнычем вышел отдельный вопрос.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, в колхозе с сорок седьмого, мечет зароды с того же сорок седьмого. Не помогает метать, а вершит — то есть стоит наверху и принимает.

Это работа не для всех.

Стоять надо на четырёхметровой высоте, на сене, которое под тобой едет, принимать навильники, укладывать так, чтобы зарод не завалился и не промок, и делать это часа четыре подряд. Мужик, который умеет вершить, в колхозе стоит дорого, и таких у нас было двое: Семёныч и Твердохлеб.

Твердохлеб при этом вершил хуже.

Он вершил быстрее, у него получалось красивее сверху, но зароды его подмокали с северной стороны, и это было известно всем и никогда не обсуждалось, потому что Твердохлеб играл на гармони.

В среду ко мне пришёл Ганин.

Он пришёл в мастерскую, где я лазил по косилке, дождался, пока я вылезу, и достал тетрадку.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Дегтярёву шестьдесят девять лет.

— Знаю.

— Работы на высоте свыше полутора метров относятся к работам повышенной опасности. — Он перевернул страницу. — Для лиц старше шестидесяти пяти требуется медицинское заключение.

Я вытер руки.

— Эдуард. У него заключение есть?

— Нет.

— А где его берут?

— В районной поликлинике.

— А кто повезёт?

Ганин помолчал.

— Никто, — признал он.

— Вот и я так думаю.

Он закрыл тетрадку и посмотрел на меня через очки, и я в очередной раз подумал, что этот человек мне неудобен ровно настолько, насколько он прав.

— Я запишу, что предупредил, — предупредил он.

— Пиши.

— Вы понимаете, что если он упадёт…

— Понимаю.

— Что вы понимаете?

Я поставил ключ на верстак.

— Понимаю, что если он упадёт, отвечать буду я, — сказал я. — И понимаю, что если я его не поставлю, он в этом году просто придёт и встанет, и я его оттуда буду снимать при людях. Ты в селе год живёшь, Эдуард. Ты видел, как снимают шестидесятидевятилетнего мужика с зарода при людях?

Ганин подумал.

— Нет.

— И не увидишь.

Он записал что-то в тетрадку и ушёл, и я потом весь день чувствовал себя не то чтобы виноватым, а как-то криво, потому что возразить ему было нечего, а сделал я по-своему.

Вершил Семёныч в пятницу.

Я приехал на луга к вечеру, часов в семь, когда солнце уже пошло вниз и тени от копён легли длинные.

Он стоял наверху.

Снизу подавали двое — волокушей подтаскивал Дудник, а навильниками кидал Санька Кузнецов, — и Семёныч принимал, и вот это стоило посмотреть.

Он не суетился совсем.

Он брал сено вилами у себя из-под ног, переносил на полшага и укладывал, и всё, что он делал, было очень медленным на вид и при этом ни разу не остановилось. Зарод под ним рос ровно, с правильным брюхом, чуть заваленный к югу, — так, чтобы дождь стекал, а не стоял.

Он вершил третий час.

Ему было шестьдесят девять лет, и он ел два раза в день, и весил, по-моему, килограммов шестьдесят.

Он проживёт ещё тринадцать лет.

Я это знал, стоя на меже с сигаретой, и, честно говоря, знание это ничего мне не давало — ни спокойствия, ни радости. Оно просто лежало, как лежат в кармане ключи от квартиры, в которой ты давно не живёшь.

— Иван Семёныч! — крикнул снизу Санька. — Хватит, а?

— Не хватит.

— Так темнеет.

— Так подавай.

Санька подал.

Зарод обмеряли в субботу утром.

Обмеряет у нас учётчик, но учётчик наш в тот год лежал с ногой, и поэтому приехала Зина — сама, на своём велосипеде, с рейкой и рулеткой, в резиновых сапогах поверх юбки.

Зинаиде Петровне Кольцовой было тридцать два года, она была главный экономист колхоза и умела всё считать, и мы с ней с ноября восемьдесят третьего находились в тех отношениях, которые в селе называть не принято, а обсуждать можно.

Обсуждали, разумеется, все.

— Держите.

Я взял конец рулетки и полез на скирду.

Мерят зарод так: перекидная — от земли через верх до земли с другой стороны, потом ширина, потом длина, и по этому считают кубатуру, а по кубатуре — тонны. Коэффициенты в таблице, таблица в конторе, таблица от пятьдесят четвёртого года.

— Двенадцать шестьдесят.

— Двенадцать шестьдесят, — повторила Зина и записала. — Ширина?

— Четыре сорок.

Она посчитала в столбик прямо на планшете.

— Двадцать две тонны.

— Мало.

— Мало, — согласилась она. — Но у вас в прошлом году на этом же лугу вышло девятнадцать.

Я слез и стал отряхиваться.

— Зинаида Петровна. А вы вот эти таблицы когда-нибудь пересчитывали?

— Их не пересчитывают.

— Почему?

— Потому что их утвердили в пятьдесят четвёртом. — Она сложила планшет. — И потому что если пересчитать, то у половины хозяйств края сено сойдётся не так, как в отчётах за тридцать лет.

Я закурил.

— Вообще, — протянул я лениво, — тут вопрос не в кубатуре. Тут вопрос в эффективности использования.

Зина подняла голову.

— Чего?

— Кормовых угодий.

— Как вы сказали?

— Эффективность использования кормовых угодий, — повторил я с удовольствием. — У нас двести гектаров сеяных, которые с семьдесят восьмого не подсевали. Там уже не кострец, там осока с полынью. Мы их косим, обмеряем и ставим в отчёт как кормовые угодья.

Она смотрела на меня секунды три.

— Эффективность использования, — произнесла Зина медленно.

— Ну.

— Это как считать?

— Никак.

— Так я и думала. — Она застегнула планшет. — Красиво, ничего не значит, спорить нельзя. Вы это специально делаете, Пётр Сергеевич?

— Что делаю?

— Вот это.

Я улыбнулся и промолчал.

Она села на велосипед и уехала, и я стоял и смотрел ей вслед, и мне было очень хорошо.

Через одиннадцать дней Гаврилыч напишет эти три слова в квартальной справке по кормам, и я об этом узнаю в августе, случайно, и удивлюсь только сроку.

Галя приехала в четверг, четырнадцатого, автобусом в двенадцать сорок, и её никто не встретил.

Про то, как это вышло, у нас потом рассказывали месяца два, и рассказывали неправильно.

Телеграмма из управления сельского хозяйства пришла в контору в понедельник. Приняла её Зина, потому что была у телефона, записала на листке и положила Гаврилычу на стол. Гаврилыч в понедельник уехал в район на семинар по годовому отчёту, а листок лёг под папку. Папка была та, в которой лежат бумаги по капремонту фермы, и открывали её последний раз в марте.

В четверг в двенадцать сорок к конторе подошёл автобус.

Из него вышла девушка с чемоданом и двумя сумками и осталась стоять.

Простояла она час сорок.

Не потому, что была гордая или растерянная, а потому, что в конторе в этот час не было никого, кроме уборщицы, — председатель на ферме, специалисты в поле, Зина в райцентре с ведомостью, Пыжов на складе. Уборщица ей объяснила, что все будут к трём.

Она села на чемодан и стала ждать.

Мимо неё за это время прошло человек двадцать. Все посмотрели, никто не спросил, потому что спрашивать у незнакомого человека, чего он сидит, у нас не принято: сидит — значит, надо.

В два двадцать мимо шёл я.

Я шёл с фермы, где мы с Матвеичем два часа выясняли, куда девался стальной трос от подвесной дороги, и был злой, потому что трос девался туда же, куда девается всё, и доказать это было невозможно.

На чемодане у конторы сидела девушка.

Русая коса, круглое лицо, синее платье, туфли, покрытые пылью до самого верха. Она сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на дорогу.

Я прошёл мимо, сделал шагов пять и остановился.

— Галя?

Она подняла голову.

— Здравствуйте.

И покраснела — точно так же, как два года назад за нашим столом, ровно с той же скоростью, от шеи вверх.

Тут надо объяснить.

Летом восемьдесят второго тётя Валя привела её к нам домой сватать, и мы с ней просидели сорок минут, и разговаривали не про то, про что нас посадили разговаривать, а про кормовые единицы и про то, что коров гоняют на выпас за три километра. Я ей тогда сказал: поступайте в институт и не спрашивайте разрешения.

Сказал я это между делом, у калитки, и через неделю про это забыл.

— Вы к нам?

— К вам. — Она встала. — Зоотехником-селекционером. Переводом из Новосёлова.

— А сообщили когда?

— Так телеграмму дали в понедельник.

Я посмотрел на контору.

— Идёмте, — вздохнул я. — Только я вам сразу скажу: телеграмму вашу сейчас будут искать час.

Искали сорок минут.

Нашёл её Пыжов, и нашёл он её тем способом, каким у нас находится всё: он спросил у Зины, Зина сказала, что клала Гаврилычу на стол, Гаврилыч ответил, что ничего не видел, и тогда со стола сняли всё и стали трясти папки.

Из папки по капремонту выпал листок.

— Вот! — обрадовался Пыжов. — Вот же она!

— Это моя телеграмма? — спросила Галя.

— Ваша, ваша. Двенадцатого числа.

— Сегодня четырнадцатое.

Пыжов посмотрел на неё с недоумением.

— Так вы ж приехали.

Дальше был вопрос, где ей жить.

Общежития у нас нет. Специалистов селят на квартиру, то есть в чей-нибудь дом, с отдельным входом или без, и колхоз за это платит хозяевам восемь рублей в месяц.

Вопрос решался при мне, в кабинете председателя, минут двадцать, и я в жизни не слышал ничего смешнее.

— К Мокеихе, — предложил Гаврилыч.

— У Мокеихи угол сырой.

— К Твердохлебам.

— Так у них Витька женится осенью.

— К Кузнецовым?

Аркадий Павлович поднял голову.

— Гаврилыч. У Кузнецовых гусь.

Гусь был аргументом.

Гусака Кузнецовы держали с восемьдесят первого, выкормил его Санька перед армией, и за три года этот гусак отработал такую репутацию, что его учитывали при планировании маршрутов. Ганина он преследовал персонально и с наслаждением.

— К Сычёвой её нельзя, — заметил Аркадий Павлович задумчиво.

— Почему?

— Потому что она у неё в подчинении.

Он это выговорил так, будто это соображение техники безопасности, и, в общем, был прав.

Кончилось тем, что Галю определили к Мещерякову.

Дом у него большой, пустой с семьдесят девятого, вход отдельный, угол сухой, гуся нет. Иван Артемьевич, когда ему объявили, покивал и спросил только одно: она рано встаёт или поздно.

Ему ответили, что зоотехник.

— Значит, рано, — одобрил он.

Сычёва посмотрела на неё в пятницу.

Тамара Ильинична, главный зоотехник, сорок девять лет, ведёт на ферме два журнала надоя, и разница между ними восемь-девять процентов, и об этом в колхозе знают двое: она и я.

Знакомство заняло минуты три.

— Значит, селекционером.

— Селекционером.

— Из Новосёлова.

— Из Новосёлова.

— И заочно учитесь.

— Учусь.

Сычёва оглядела её с головы до туфель.

— Племенные карточки вести умеете?

— Умею.

— У нас их нет.

Галя моргнула.

— Как нет?

— А вот так. — Сычёва повернулась и пошла по проходу. — Идёмте, покажу, чего у нас ещё нет.

Матвеич наблюдал это от дверей, с той стороны, где стоят фляги, и на лице у него было выражение, которое я знал очень хорошо: он ждал двадцать лет, и наконец-то на ферме появился человек, при котором можно будет сказать Сычёвой всё.

Он ошибался.

Через месяц они с Сычёвой стояли против Гали единым фронтом, как против любого начальства, и грызлись между собой ровно в те минуты, когда её не было в корпусе.

Вечером в субботу ко мне зашла тётя Валя.

Зашла она к матери, но зашла она ко мне, и обе это понимали.

— Марф. Приехала-то.

— Слыхала.

— Зоотехником. Селекционером. — Тётя Валя произнесла это слово по слогам, с уважением. — У неё оклад сто сорок.

— Ну и хорошо.

— И заочно на четвёртом курсе.

Мать разливала чай.

— Валя. — Мать поставила чайник. — Ты чего пришла-то?

— Я чаю попить.

— Ну пей.

Тётя Валя попила чаю минуты три, посмотрела на меня, посмотрела на мать и не выдержала.

— А ведь это я, — объявила она.

— Что «ты»?

— Так это ж я её тогда привела! В восемьдесят втором! Ты помнишь, Марф?

— Помню.

— Вот. — Тётя Валя откинулась. — Я привела, а он ей: в институт поступайте. И она поступила. И теперь она тут.

Она посмотрела на меня с торжеством человека, который два года ждал подтверждения своей правоты и наконец его получил.

— Тёть Валь. Её перевели.

— Перевели, — согласилась тётя Валя. — А кто ей велел поступать?

Возразить на это было нечего.

Мать в этом разговоре не участвовала совсем. Она сидела, подперев щёку, и смотрела в стол, и я потом уже, ночью, сообразил, что за последние восемь месяцев мать про женитьбу не сказала мне ни одного слова.

Ни одного, с ноября.

В воскресенье я косил своё.

Своё у нас — это гектара полтора вдоль лога за поскотиной, наши с семьдесят третьего года, и косить туда я хожу с литовкой, потому что загонять туда технику нельзя: там камни.

Косил я с четырёх утра, пока роса.

Литовкой я в первой жизни последний раз махал лет в тридцать, потом купил бензокосу, потом продал корову, потом уехал в город. К шестидесяти восьми годам я это умение забыл целиком, и в восемьдесят втором отбивал косу два часа под руководством матери, которая стояла над душой и комментировала.

Теперь получалось.

Получалось так, что я прошёл всю полосу за три часа и к семи утра стоял мокрый, злой и совершенно счастливый, и трава лежала ровными валками, и в логу пахло так, как пахнет только в июне на рассвете.

Я сел на камень и закурил.

И вот тут со мной случилась неприятная вещь.

Я сидел, смотрел на прокос и вдруг поймал себя на том, что мне нечего хотеть.

В восемьдесят втором я хотел трактор. В восемьдесят третьем — чтобы починили ферму и сняли Кузьмина. Осенью — бригаду. Зимой — билет.

Всё это у меня было.

Бригада работала, ферму чинили, Кузьмин ушёл, билет лежал в кармане пиджака, который висел дома. Мне было двадцать четыре года без десяти дней, я был здоров, как лошадь, у меня было двести сорок рублей в месяц, и я сидел на камне в логу и не мог придумать ни одной вещи, которой бы мне не хватало.

Просидел я так минут пять.

Потом вспомнил, что в четверг ехать в райцентр на учёбу бригадиров, и что перед этим надо отдать Прохорову пресс, то есть съездить в Новосёлово, то есть с кем-то там договориться, а договариваться придётся с их главным инженером, который меня третий год к себе зовёт.

Встал и пошёл ворошить.

В Новосёлово мы поехали во вторник.

В пятницу не поехали, потому что в пятницу косили, а в понедельник не поехали, потому что в понедельник у Прохорова заболел зуб, и он полдня просидел в медпункте, где ему велели ехать в райцентр, и он не поехал, а к вечеру зуб прошёл сам.

Так у нас решается примерно половина всех вопросов.

Выехали в семь.

Мост лежал в кузове, придавленный двумя мешками с песком, чтоб не гулял, и Прохоров всю дорогу вёл семьдесят пятый «газон» так, будто вёз хрусталь: на каждой яме он притормаживал и оглядывался в зеркало.

До Новосёлова тридцать два километра.

Из них восемнадцать по грейдеру и четырнадцать по полевой, и вот эти четырнадцать в июне восемьдесят четвёртого были такие, что я успел проголодаться дважды.

Я в те годы ел в семь, в десять, в час, в четыре, в семь и перед сном.

Мать это перестала считать ещё в восемьдесят втором. Она просто стала печь на два каравая больше в неделю и один раз, помню, сообщила соседке, что Петька у неё ест, как трактор, и топит, как трактор, а работает как трактор только когда захочет.

Соседка потом полгода это цитировала.

Новосёлово стоит на бугре, и оно богаче нас.

Это видно с первой минуты и по мелочам: столбы стоят ровно, у клуба асфальтовый пятачок, а у машинного двора бетонная площадка, на которой техника стоит не в грязи. Земля у них на два балла лучше нашей, и урожайность у них была в восемьдесят втором четырнадцать девять при нашей шестнадцать, и это единственное место в разговоре, куда я всегда лез первым.

Ступин встретил нас у мастерской.

Борис Никитич Ступин, главный инженер, сорок лет, вечно в чистой спецовке — не потому, что не работает, а потому, что у него их две, — знал меня с восемьдесят второго и с восемьдесят второго звал к себе.

— Лыткин.

— Здорово, Борис Никитич.

— Ты чего привёз?

— Мост.

— Мост — это не «чего», — поправил Ступин. — Мост — это «зачем».

Пресс он дал.

Дал он его не сразу, а после того, как выяснил, что у нас есть шестерня к их зернопогрузчику — не есть, а может быть, и не может быть, а я знаю, где такая лежит, — и после того, как Прохоров пообещал в июле привезти ему два ската.

Скатов у Прохорова не было.

Он их достанет к августу, и я до сих пор не знаю где.

Пока Прохоров возился с мостом, Ступин повёл меня смотреть мастерскую.

Показывать он любил.

Мастерская у них была лучше нашей на одну вещь — на кран-балку, которую они поставили в восемьдесят первом, и об этой кран-балке он говорил как о родственнике.

— Тонна и три десятых. Видишь?

— Вижу.

— У вас движок вчетвером снимают.

— Втроём.

— Ну втроём. — Ступин был доволен. — А у меня один человек и кнопка.

Мы обошли машинный двор.

У них было двадцать два комбайна против наших четырнадцати, и три из них стояли разобранные, и я это отметил и промолчал, потому что разобранные комбайны в июне есть у всех.

— Слушай. — Ступин остановился у ворот. — А ты в курсе, что у нас Гриценко уходит?

— Какой Гриценко?

— Завмастерской.

— Не в курсе.

— Уходит. В райцентр, в «Сельхозтехнику», у него жена там устроилась. — Он посмотрел на меня сбоку. — С октября место.

Я закурил.

— Борис Никитич.

— Погоди. Я тебе даже говорить ничего не буду. Я тебе цифру скажу: сто девяносто оклад, дом с ходу, не половина, а дом, и через два года заочный, и я тебе рекомендацию напишу сам.

— У меня рекомендация уже есть.

— Так тебе для института нужна.

Вот тут он меня достал, потому что про институт мне за последние три месяца толковали четыре человека, и все четыре с разных сторон.

— Я подумаю.

— Ты третий год думаешь.

— Ну вот и в четвёртый подумаю.

Ступин засмеялся и махнул рукой, и мы пошли обратно к мастерской, и по дороге он рассказал мне, между прочим, что у них второй год стоит палатка на рынке в Барнауле.

— Какая палатка?

— Обыкновенная. Торгуем.

— Чем?

— Картошкой, капустой, мёдом. Молоком по субботам. — Он пожал плечами. — Сверхплановое же куда-то девать надо.

— И как?

— Да никак. Копейки. — Ступин сплюнул. — Мороки на рубль, толку на гривенник. Одна баба там сидит и ворует, и все знают, и не поймать.

Я это выслушал и забыл через пятнадцать минут.

Из Новосёлова я привёз мост, пресс и головную боль.

Головная боль была про то, что я третий раз за три года отказываюсь от места, которое любой человек в здравом уме взял бы не думая, и что причину этому я толком назвать не могу.

Причина, если честно, была простая и стыдная.

В Новосёлове я никто.

Там я — приезжий парень с чужого хозяйства, которому дадут оклад, дом и кран-балку, и через полгода я буду знать по именам сто человек, а через два года двести. А в Заречном я знаю, что Клюев с Гнидиным не работают в паре с семьдесят шестого, и почему у Твердохлеба зароды подмокают с севера, и где в семьдесят девятом пропали грабли.

Это не капитал.

Это вообще ничего, и продать это невозможно, и в трудовую книжку не запишешь. Но я в шестьдесят восемь лет умирал в городе, в котором прожил тридцать семь лет и не знал по имени соседей по площадке.

Я подумал об этом ровно один раз, на полевой дороге между Новосёловом и грейдером, и больше в тот год не возвращался.

В четверг я уезжал на учёбу.

Учёба бригадиров — трёхдневный семинар в райцентре, при управлении сельского хозяйства, которое с восемьдесят второго года называлось районным агропромышленным объединением, но так его не называл никто, включая тех, кто в нём работал.

Собирали туда раз в год, в июне, между севом и уборкой.

Оставлял я за себя Дуднику.

Колька Дудник, комбайнёр, тридцать четыре года, лучший намолот в районе в восемьдесят втором, человек, которого невозможно вывести из себя, — стоял у бревна и слушал, как я его инструктирую.

Инструктировал я его час десять.

Я рассказал ему про косилки, про то, что вторая встанет в четверг вечером, а не в пятницу, потому что нож ставили с браком; про то, что Гнидину во вторник обещан отгул, а вторник уже прошёл, и он теперь просит четверг; про то, что если приедет Ганин с журналом, то расписаться пусть все распишутся, но на луга его лучше не пускать, потому что там Семёныч на зароде.

Дудник слушал, кивал и в конце подал голос:

— Петь.

— Ну.

— Ты на три дня.

Я замолчал.

— Ага, — согласился я.

— Ну вот и езжай.

Мужики на бревне сидели с очень вежливыми лицами.

Автобус уходил в двенадцать.

Меня провожать никто не собирался, но у остановки оказался Пашка — он был на «газоне», привёз запчасти со склада, и, увидев меня с сумкой, вылез и взял её.

— Давай.

— Да я сам.

— Давай, чего ты.

Он подал сумку в дверь автобуса, и я взялся за ручку с другой стороны, и наши руки на секунду оказались рядом на этой ручке.

И у меня в голове что-то дёрнулось.

Не мысль, не картинка, а вот именно — дёрнулось, коротко и без всякого содержания, как дёргается веко.

Я тряхнул головой и полез в автобус.

Райцентр в восемьдесят четвёртом был на подъёме.

Две новые пятиэтажки, универмаг, асфальт до самой площади, ресторан «Колос» с вывеской. Тридцать с чем-то тысяч населения, маслозавод, элеватор, «Сельхозтехника», ремзавод.

Я его помнил другим.

К тому времени, когда мне стукнет шестьдесят, в этом райцентре останется тысяч двенадцать, маслозавод будет складом, ремзавод не будет ничем, а на площади поставят торговый центр с зеркальными стёклами, и в нём будет пусто.

Это я знал совершенно точно, потому что заезжал.

Я вышел из автобуса, посмотрел на площадь и пошёл искать управление, и думал при этом не про торговый центр, а про то, что не взял бритву.

Семинар шёл в актовом зале управления.

Бригадиров собралось двадцать восемь человек с двадцати одного хозяйства. Из них моложе тридцати — двое: я и парень из «Восхода», который смотрел на всех волком и весь первый день молчал.

Остальным было от сорока до шестидесяти.

Сидели рядами, в пиджаках, с блокнотами, и первые полтора часа записывали, а потом бросили, потому что читали по методичке.

Читали про звеньевую организацию труда.

Читали про коллективный подряд.

Читали про то, что бригадир является организатором социалистического соревнования, и вот на этом месте я, каюсь, задремал минут на пять.

Разбудили меня аплодисментами.

Аплодировали бригадиру из «Заветов Ильича», который вышел делиться опытом. Мужик был лет пятидесяти пяти, в костюме, с орденской планкой, и читал он по бумажке, которую ему написали в конторе.

Читал он про то, что у них в бригаде развёрнуто соревнование между звеньями, что итоги подводятся ежедекадно и оформляются наглядно, и что победители заносятся на доску.

Зал слушал с каменными лицами.

Дело в том, что «Заветы Ильича» — хозяйство, про которое в районе всё известно. Оно последнее по надою четвёртый год, у него в восемьдесят третьем упало зернохранилище, и председателя там меняли дважды за пять лет.

Бригадир дочитал и сел.

Ему похлопали второй раз — ровно так же, ровно столько же.

Пилипенко наклонился ко мне и сообщил в ухо, что этот мужик тракторист от бога и что бригаду ему дали в семьдесят четвёртом, а бумажку эту он читает четвёртый год, и каждый год ему её пишет один и тот же человек.

— Один и тот же?

— Один и тот же. У них экономистка. Она четыре года подряд одно и то же печатает, только цифры меняет.

— А цифры откуда?

— А цифры она придумывает, — сказал Пилипенко с уважением.

После перерыва раздавали бумаги.

Раздавали новые формы.

Форм было три.

Две обычные — сводка по кормам и сводка по ремонту, — а третья новая, с этого квартала, и по ней полагалось отчитываться раз в квартал за подписью бригадира.

Я взял её и стал читать.

Первый раздел — наличие техники, второй — техническое состояние. А третий назывался «обеспеченность запасными частями».

И в третьем разделе была графа.

«Обеспеченность запасными частями за счёт внутренних источников (импортозамещение), в процентах к потребности».

Я прочитал это два раза.

Потом посмотрел на потолок, потом опять на бумагу, и меня разобрало так, что я захрюкал.

Я захрюкал в актовом зале управления сельского хозяйства, на семинаре бригадиров, в третьем ряду, и на меня обернулись человек десять, и лектор поверх очков посмотрел укоризненно.

— Товарищ, вам смешно?

— Извините.

— Что вам смешно?

— Формулировка хорошая.

Лектор посмотрел на форму, потом на меня, и решил, что я издеваюсь, но доказать не смог и продолжил.

Тут надо объяснить, откуда это слово.

Одиннадцатого июня восемьдесят третьего года, в субботу, во дворе у Кузнецовых, за столом, где обмывали Санькино возвращение, у меня спросили, где брать подшипники.

Я был выпивши, мне было двадцать три года, и я ответил, что подшипники надо решать через импортозамещение.

Сказал я это исключительно из хулиганства.

Никто тогда не отреагировал вообще никак — ни один человек за столом даже не переспросил, — а через три дня Лобанов выдал это правлению как своё, и я тогда посчитал: три дня.

Дальше слово пошло само.

К осени его говорил председатель. Зимой оно было в акте по нефтехозяйству. В феврале — в докладе на отчётном собрании, который читали со сцены при трёхстах человеках.

А в июне восемьдесят четвёртого оно стало графой.

Графой в квартальной форме, которую я, бригадир первой комплексной бригады колхоза «Заря», буду теперь заполнять от руки четыре раза в год — сам, ручкой, ставя проценты, которых не существует, к потребности, которую никто не считал.

Я сидел в третьем ряду и хохотал внутрь.

Мне было очень весело, и я это говорю совершенно всерьёз: за весь тот июнь у меня не было минуты лучше. Человек кинул в воду камень и через год увидел, что вода до сих пор идёт кругами, и круги дошли до берега, и берег теперь другой.

Летом восемьдесят четвёртого мне это нравилось.

Крайнов поймал меня в перерыве, во дворе.

Инструктор орготдела райкома, лет тридцати пяти, в рубашке с коротким рукавом, с блокнотом в заднем кармане, — я его знал с марта, с бюро, и он меня знал с ноября, потому что бригадир-кандидат в партию двадцати четырёх лет в районе был один.

— Лыткин. Хорошо, что попался.

— Здравствуйте.

— Ты кандидат с марта.

— С марта.

— Значит, поручение.

Он достал блокнот.

Дальше было двадцать минут, из которых я запомнил всё, потому что запоминать пришлось на память: писать было не на чем, а он диктовал.

Поручение было такое: политинформация в бригаде раз в две недели.

— По какой газете? — уточнил я.

— По «Правде». Международное положение, внутренняя жизнь, вопросы соревнования.

— Виктор Палыч. У меня разнарядка в шесть утра.

— Вот на разнарядке и проводи.

— На разнарядке у меня двадцать минут, и из них восемнадцать — кто куда едет.

— Значит, будет сорок. — Крайнов записал.

Я посмотрел на него.

Он был не злой человек и, по-моему, вполне понимал, что говорит. У него была разнарядка — не по тракторам, а по политинформациям, — и в ней стояло, сколько их должно быть проведено в первичной организации колхоза «Заря» за третий квартал.

— Дальше, — сказал он. — В феврале выборы.

— В феврале?

— Двадцать четвёртого. Верховный Совет республики и местные Советы. — Он перевернул страницу. — Тебя запишу агитатором. Участок дадут дворов на шестьдесят.

— До февраля восемь месяцев.

— Вот и хорошо, что восемь. — Крайнов писал. — Потом времени не будет. Там ещё состав подбирать, а это работа муторная: разнарядка по составу приходит из края, и по ней надо, чтоб и рабочие, и колхозники, и женщины, и молодёжь, и беспартийные. Каждый раз головная боль.

Я это выслушал вполуха.

Мне было двадцать четыре года, до февраля было восемь месяцев, и слово «разнарядка по составу» проехало мимо меня, не задев ничего.

— И третье. — Крайнов убрал блокнот. — Учиться.

— Куда учиться?

— В институт. Заочно. — Он посмотрел на меня прямо. — Лыткин, ты мужик неглупый, я тебе скажу как есть. Тебя будут двигать.

— Кто?

— Все. — Он пожал плечами. — У нас в районе двадцать один председатель, и средний возраст пятьдесят два. И семь бригадиров моложе тридцати пяти на весь район. Ты понимаешь арифметику?

— Понимаю.

— Ну вот. А без диплома ты упрёшься в потолок за три года, и всё.

Я стоял и молчал.

В той жизни я заочный кончил. Кончил я его к тридцати трём годам, в Ачинске, по вечерам и на сессиях, и в дипломе у меня было написано «инженер-механик», и я по нему не проработал ни одного дня, потому что к тому времени уже сидел в снабжении.

Из пяти лет учёбы я не помнил ни одного экзамена.

Я помнил только буфет на первом этаже и то, что там продавали ромовую бабу.

— Виктор Палыч. А если я не хочу, чтоб меня двигали?

Крайнов посмотрел на меня с искренним недоумением.

— В смысле?

— Ну вот в смысле.

Он подумал секунды три и засмеялся.

— Ты в июне это говоришь, — объявил он. — В июне все не хотят. Ты мне в феврале скажи.

И ушёл в здание, потому что перерыв кончился.

Жили нас в гостинице по трое в номере.

Гостиница была двухэтажная, с фикусом на площадке, и в ней пахло хлоркой и жареным луком одновременно.

Соседями мне достались Пилипенко из «Восхода», лет пятидесяти, и Матюшин из Целинного, лет сорока пяти, и оба они привезли с собой по бутылке, потому что везти на семинар бутылку — это норма.

Первый вечер прошёл прекрасно.

Мы сидели до половины первого, и Пилипенко рассказывал, как у них в шестьдесят восьмом бык порвал загон и ушёл в райцентр, и как его ловили полтора суток, и как в конце концов его поймал участковый на мотоцикле, и как этому участковому потом за быка объявили благодарность, а он хотел премию.

Матюшин рассказывал про жену.

Я рассказывал про гуся, и гусь имел успех, и Пилипенко потребовал подробностей, и я дал подробностей, и к полуночи Ганин в их изложении был уже человеком, которого гусь загнал на крышу, чего в действительности не случилось ни разу.

Вот так и складываются легенды.

В столовой при гостинице работала Люба.

Ей было лет двадцать семь, она была разведённая, с сыном, жила в двух кварталах и работала на раздаче, и на второй день я взял у неё двойную порцию гуляша и получил третью бесплатно.

— Ешьте. — Она пристукнула черпаком. — Всё равно спишем.

— А не жалко?

— Мне-то? — Люба поправила косынку. — Мне за него не платить.

Разговор этот занял минуты полторы, и я в него не вкладывал ничего, кроме гуляша.

В пятницу вечером мужики пошли в «Колос».

Я не пошёл, потому что в «Колосе» в пятницу гуляла свадьба, и это было слышно от гостиницы, и потому, что мне не хотелось.

Я вышел покурить на крыльцо.

На крыльце стояла Люба и тоже курила — в платье уже, не в халате, — и мы постояли минут десять и поговорили ни о чём: про то, что автобус на Заречное ходит два раза в день и оба раза неудобно, и про то, что сына она на лето отправила к матери в Славгород.

— Тихо у вас тут.

— Тихо. — Она стряхнула пепел. — С ума сойти.

Я посмотрел на неё.

— Ну идёмте, что ли, — позвала Люба. — Я вам чаю налью.

Утром в субботу я проснулся в четверть шестого.

Проснулся я так, как просыпаешься в двадцать четыре года, то есть мгновенно и целиком, и минуты три лежал, соображая, где я, и потом сообразил, и лежал ещё минуты две просто так.

За окном был чужой двор с поленницей и вкопанным столом.

Люба спала лицом в подушку, и одна нога у неё была поверх одеяла, и я лежал, смотрел в потолок и думал о том, что за два дня в Заречном мне не понадобилось ровным счётом ничего.

Никто меня не искал.

Никто не приехал, не позвонил, не передал через автобус. Косилки как-то встали и как-то поехали, Гнидин как-то получил свой отгул или не получил, Семёныч как-то отвершил.

Тридцать четыре человека прожили без меня двое суток и, судя по всему, не заметили.

Я лежал и честно пытался понять, обидно мне или хорошо.

Выходило, что и то и другое, и ещё выходило, что я две недели ходил и не мог придумать, чего мне хотеть, а тут вдруг сообразил: мне хотелось, чтобы за мной приехали.

Это было настолько стыдное соображение, что я встал.

Люба проснулась, когда я одевался.

— Уже?

— Автобус в семь.

Она приподнялась на локте.

— В семь пятнадцать.

— Тем более.

— Чаю попейте хоть.

Чаю я попил.

Пили мы его на кухне, при открытой двери, и она рассказала мне, что у неё есть возможность перейти в «Колос», в бар, где чаевые, но там надо стоять до часу ночи, а сын.

— А в сентябре сын вернётся?

— В сентябре в школу.

Я допил и встал.

— Люб.

— Не надо, — перебила она сразу.

— Чего не надо?

— Ничего не надо говорить. — Она собрала чашки. — Вы хороший, я всё поняла ещё вчера на крыльце. Езжайте.

У двери она меня остановила.

— Вы когда следующий раз?

— В сентябре, наверное. По кормам совещание.

— Ну вот. — Люба открыла дверь. — В сентябре и зайдёте.

Автобус ушёл в семь пятнадцать.

Ехал я стоя первые двадцать километров, потому что суббота и все едут с базара, и в проходе стояли мешки, и в мешках что-то шевелилось.

Форму с графой я вёз в кармане пиджака, сложенную вчетверо.

За грейдером сел, привалился к стеклу и задремал, и проспал до самого поворота, и проснулся оттого, что автобус встал.

На повороте стояли двое наших.

Я это увидел через стекло, ещё не проснувшись как следует, и первое, что подумал, — что приехали за мной.

И обрадовался.

Про Витьку Журавлёва надо рассказать отдельно, потому что дальше будет некогда.

Мы с ним одногодки и соседи через два двора, и в школу нас отдали в один год, и с первого по восьмой мы сидели за одной партой — не потому, что дружили, а потому, что нас посадили, и потом уже стало дружить.

Витька был лучше меня во всём, что можно измерить.

Он бегал быстрее, дрался лучше, плавал через омут туда и обратно, когда я только туда, и на турнике делал подъём переворотом одиннадцать раз, а я семь. Учился он при этом отвратительно и школу кончил на тройках, кроме физкультуры и труда.

В армию его взяли в семьдесят восьмом, в стройбат, под Читу.

Вернулся он в восьмидесятом, полгода погулял, женился на Тоньке Смирновой в мае восемьдесят второго и в марте восемьдесят третьего стал отцом.

Работал он шофёром на молоковозе.

Молоковоз — работа хорошая: два рейса в день на маслозавод, тридцать два километра туда, тридцать два обратно, и всё остальное время ты сам себе хозяин. За эту работу в колхозе держатся.

А мотоцикл он купил в восемьдесят первом.

«Юпитер», без коляски, серый, с хромом на баке, — и с того года всё село знало, как Витька Журавлёв едет, потому что он ехал так, как будто дорога кончится через минуту.

Тормозил он только в двух случаях: у клуба и у сельпо.

Я у него отбирал ключи два раза.

Первый раз — в августе восемьдесят второго, на свадьбе у Сомовых, когда он собрался в райцентр в четвёртом часу ночи за добавкой. Тогда я отобрал их просто, без разговора, потому что он был никакой.

Второй раз — в сентябре восемьдесят третьего, у клуба, и вот тогда вышло хуже.

Он был выпивши, но не пьяный, и он на меня посмотрел и спросил, с каких пор я решаю, и я ему ответил что-то про Тоньку и про пацана, и он взял и отдал ключи, и молчал потом три недели.

Потом отошёл.

Больше я к нему не лез, потому что понял: ключи можно отобрать один раз в год, а ездит он триста дней.

Я это знал.

Я знал про Витьку и мотоцикл с апреля восемьдесят второго — с того самого месяца, когда проснулся в этой жизни двадцатидвухлетним. Знал, что он разобьётся и что нога срастётся неправильно, и что хромать он будет всегда.

Я не помнил, когда.

Вот это в моей голове было устроено особенно паскудно: помнил я подробность — про ногу, — а год не помнил вообще. И два года я жил так, как живёт человек, которому сообщили, что в доме где-то течёт крыша, но не сообщили где.

Автобус встал на повороте в двадцать минут девятого.

Поворот этот у нас перед мостом через лог, километрах в трёх от села, и там останавливаются те, кому в райцентр, потому что до села автобус доезжает и разворачивается, а обратно идёт уже полный.

На обочине стояли двое.

Мишка Загорулько и Твердохлеб, оба в чистом, оба с непокрытыми головами, и Мишка держал в руках авоську, из которой торчала банка.

Я обрадовался.

Я в ту секунду совершенно всерьёз подумал, что они приехали меня встречать, — и даже успел удивиться, кто их послал и зачем.

Дверь открылась.

Мишка посмотрел на меня снизу и не поздоровался.

— Петь. Витька разбился.

Я сошёл, они сели, дверь закрылась, и автобус ушёл в райцентр.

Всё это заняло секунд двадцать.

Я остался стоять на обочине с сумкой, и передо мной был мост, и лог, и за логом дорога на село, и было двадцать минут девятого утра, и суббота, и уже жарко.

Сказать они успели немного.

Ночью, около двенадцати. У моста. Мотоцикл в кювете. Нога. Увезли в райцентр на дежурной машине, Тонька с ним. Живой.

Мишка ещё крикнул мне из окна что-то про молоко, но автобус уже тронулся, и я не расслышал.

Три километра до села я шёл сорок минут.

Дошёл бы за двадцать пять, но у моста я остановился и полез в кювет.

Кювет был неглубокий, заросший осокой, и в нём было всё видно: продавленная трава, борозда метров на шесть и грязь, вывернутая наизнанку. Мотоцикла уже не было — увезли с утра.

Наверху, на самом повороте, лежал гравий.

Его подсыпали в мае, и подсыпали, как всегда, кучей, и потом раскидали, и на повороте он лёг слоем в два пальца, и по этому гравию у нас с мая скользили все.

Я постоял и полез обратно.

Уже наверху, отряхивая штаны, я сообразил одну вещь, от которой мне стало сильно нехорошо.

Витька ехал сюда.

То есть не из села, а в село — со стороны райцентра. В двенадцать ночи в пятницу. Значит, он не с гулянки ехал и не за добавкой.

В селе я узнал всё за час.

Узнавать в Заречном ничего не надо: надо просто идти по улице и не торопиться, и тебе расскажут пять раз, и все пять по-разному.

Первой была Мокеиха.

Мокеиха стояла у калитки и ждала меня персонально — я это понял по тому, как она развернулась.

— Петруша. Слыхал?

— Слыхал.

— Волк, — сообщила Мокеиха.

— Какой волк?

— Дак волк выскочил. Он и вильнул.

Волков у нас в июне не бывает, гравий на повороте бывает всегда, но Мокеихе с волком было интереснее, и волк у неё продержался до вторника.

Вторым был Сомов.

Сомов сидел на бревне у мастерской и выговорил коротко: открытый, обе кости, и что везли полтора часа, потому что дежурной машины не было и подняли Прохорова.

Третьей была Людка.

Людка Тихонова, двадцать два года, заведующая сельпо с первого сентября восемьдесят третьего, восемнадцать месяцев без единой недостачи, — стояла за прилавком и отпускала Твердохлебихе сахар.

Мы с ней в феврале разошлись так, что и вспоминать нечего: без скандала, без объяснения, просто в какой-то момент оба перестали.

Разговариваем мы после этого нормально.

Более того — я к июню восемьдесят четвёртого твёрдо знал, что всё, чего я не знаю про своё собственное село, я узна́ю здесь, у весов, за две минуты и без единого вопроса. Через этот прилавок за день проходит сто двадцать человек, и Людка стоит и слушает.

От неё я узнал главное.

Витька ездил в райцентр за лекарством.

У Андрея с четверга держалась температура, и в пятницу утром фельдшерица объявила, что нужен антибиотик, которого в медпункте нет, и Тонька весь день бегала, и к вечеру выяснилось, что в райцентре в дежурной аптеке есть.

Витька поехал в девять.

Он был трезвый.

Он был совершенно трезвый, он вёз в кармане пузырёк и рецепт, он ехал домой, торопился, потому что пацану плохо, и на повороте у моста лёг на гравий.

— Пузырёк целый, — уронила Людка, отвешивая сахар. — Вот что удивительно.

Она это выговорила, не поднимая головы, и я в ту минуту не сообразил, что это единственное, что она про всю историю сказала вслух.

К обеду село понесло.

Тут надо объяснить, потому что городскому человеку это непонятно.

Когда у нас в семье беда, никто не звонит, не собирается и ничего не обсуждает. Просто с какого-то часа к дому начинают ходить с узлами.

Носят еду.

Носят её не потому, что в доме нечего есть, а потому, что в доме некому готовить: хозяйка в райцентре, ребёнок у бабки, а бабке восемьдесят один и она печку топит через день.

К двум часам у Журавлёвых на столе стояло семь банок.

Молоко принесли трижды — от Кузнецовых, от Мокеихи и от нас, потому что мать отправила меня с трёхлитровой, как только я вошёл в дом, и не спросила при этом ни слова.

Сомовы принесли мешок картошки, хотя картошка у Журавлёвых своя.

Твердохлебиха принесла пирог.

Бабка сидела в кухне среди этих банок с Андрюшкой на коленях и была совершенно растеряна, потому что деть это всё было некуда, а отказаться нельзя.

Я два года отбирал у него ключи.

Я отбирал их у пьяного, потому что мне было очевидно, что человек разобьётся пьяным, — и человек разбился трезвым, вечером, по делу, везя ребёнку лекарство.

Я стоял у сельпо и думал про это ровно столько, сколько нужно, чтобы прикурить.

Потом бросил, потому что от этой мысли нет никакого хода.

Из неё ничего не следует. Она не говорит, что надо было делать иначе, и не говорит, что не надо было. Она просто стоит и смотрит.

Я пошёл в контору.

В контору я пошёл, чтобы найти машину, и нашёл, и выехали мы в четвёртом часу, потому что раньше Прохоров не мог: он с ночи не спал, отвёз их, вернулся под утро и завалился.

По дороге он рассказывал.

Рассказывал он подробно и спокойно, как рассказывают люди, которые отвезли и сдали. Про то, что Витька был в сознании всё время и разговаривал. Про то, что Тонька сидела сзади и держала ему голову и ни разу не заплакала, пока не сдали в приёмный покой. Про то, что в приёмном покое дежурил молодой.

— И чего молодой?

— Да ничего. Молодой и молодой. — Прохоров переключился. — Хирурга вызвали из дома.

Мы ехали, и я смотрел в окно, и на семнадцатом километре поймал себя.

Поймал я себя вот на чём.

Я в этот момент думал не про Витьку.

Я думал про то, что молоковоз с понедельника без водителя. Что Прохорова туда поставить нельзя, потому что он на бортовой и на нём вся мелочёвка. Что Клюев мог бы, но Клюев на культивации, и снять его — значит встанет один агрегат на Соловьихе. Что есть Гнидин, но у Гнидина категория не та. Что остаётся просить у второй бригады, а вторая бригада не даст, потому что у них своё.

Я это всё продумал до конца.

До конца, с фамилиями, с двумя запасными вариантами, — и только потом сообразил, чем занимался последние десять минут, сидя в машине, которая едет к моему другу в больницу.

Мне стало противно.

Противно было недолго. Минут пять. Потом я снова стал думать про молоковоз, потому что молоковоз с понедельника действительно оставался без водителя, и это не решалось само.

Районная больница стояла за парком, четыре корпуса, штукатурка в разводах.

Травматология была на втором этаже.

В коридоре на подоконнике сидела Тонька.

Она сидела боком, подобрав под себя ногу, в том же платье, в котором была вчера, и волосы у неё были собраны наспех, и на коленях лежал пакет, из которого она ничего не доставала.

Тоньку Смирнову я любил с седьмого класса по девятый.

Любил я её так, как любят в четырнадцать лет, то есть молча, самозабвенно и до конца, и в девятом классе она стала ходить с Витькой, и я это пережил, и потом мы все трое двадцать лет прожили в одном селе.

Она подняла голову.

— Петь.

— Здорово.

— Ты чего приехал-то?

— А чего мне не приехать.

Она посмотрела на пакет.

— Ему операцию сделали в четыре утра, — сообщила она пакету. — Спицы поставили. Хирург говорит, три месяца.

— Три так три.

— Он говорит — минимум три.

Я сел рядом на подоконник.

Сидели мы молча, наверное, минуты полторы, и это были нормальные минуты — с Тонькой всегда можно было молчать, ещё с седьмого класса.

Потом она подала голос:

— Андрюшке лучше.

— Ну вот.

— Он с бабкой. — Тонька поправила волосы. — Температура упала ещё в пятницу вечером. Само.

Она это выговорила ровно, без выражения, как выговаривают то, что уже прокрутили в голове сто раз и ждать от чего больше нечего.

Само.

Пузырёк с антибиотиком лежал у неё в пакете, невскрытый, и она его так и не открыла, и через три недели он у них просто испортился.

К Витьке меня пустили на десять минут.

Лежал он в палате на шесть коек, у окна, нога на вытяжении, под коленом валик, и был он серый, но глаза живые.

— О!

— Здорово.

— Ты откуда?

— С учёбы ехал.

— С какой учёбы?

— Бригадирской.

Витька поразмышлял.

— Начальник, — определил он.

— Ага.

— Слышь, начальник. — Он попытался приподняться и передумал. — А сенокос-то как?

— Косим.

— Ну и косите. — Он откинулся. — А я вот лежу.

Он полежал секунды три и добавил:

— Три месяца, между прочим.

— Знаю.

— Три месяца, Петь. — Витька повернул ко мне голову. — Я в жизни столько не отдыхал.

Он засмеялся и тут же перестал, потому что смеяться было больно.

Про гравий он обронил одну фразу, и обронил её без всякой злости, скорее с досадой человека, у которого сорвался инструмент:

— Я его видел. Я думал — проскочу.

Больше мы про это не говорили.

Мы поговорили про Андрюшку, про то, что в палате сосед храпит, про то, что кормят два раза и оба раза кашей, и про то, что мотоцикл надо забрать из милиции, а то там разберут.

Про мотоцикл он беспокоился всерьёз.

Вышел я в коридор, и там меня ждала мысль, которой я в палате не додумал.

Про ногу.

Я знал про эту ногу с апреля восемьдесят второго. Два года и два месяца я носил в голове, что Витька Журавлёв разобьётся на мотоцикле и нога у него срастётся неправильно.

И вот она.

И я стоял в коридоре районной больницы, и мне надо было что-то с этим знанием сделать — а делать было решительно нечего, потому что нога уже сломана, спицы уже поставлены, и хирург, который её собирал в четыре утра, собрал её так, как умел.

Хирург собрал её неплохо.

Она всё равно срастётся с укорочением на полтора сантиметра, и Витька будет хромать, и в две тысячи первом ему поставят вторую группу — но не из-за ноги, а совсем по другой причине, и это будет уже другая история и очень нескоро.

Я постоял в коридоре и пошёл вниз.

Домой вернулись в одиннадцатом часу.

Мать не спала.

Она сидела за столом при керосинке — свет у нас в тот вечер отключали — и лущила горох в миску, чего в одиннадцать вечера не делают никогда.

— Ну?

— Живой. Три месяца.

— Тонька там?

— Там.

— А пацан?

— С бабкой. Поправился.

Мать помолчала.

— Ешь. — Она подвинула чугунок.

Я ел, а она сидела напротив и лущила горох, и с полчаса мы не разговаривали, а потом она подняла голову:

— Ты с ним в понедельник-то как?

— Кто с ним?

— С молоковозом.

Я поставил ложку.

— Мам. Ты откуда про молоковоз?

— Так а как же, — удивилась мать. — Всё село с утра гадает.

Я лёг во втором часу и до трёх не спал.

Лежал и перебирал: Клюев, Гнидин, вторая бригада, и ещё был вариант поставить на молоковоз Пашку — у него категория была, — и вариант этот я отбросил, потому что Пашка нужен был на технике.

Отбросил и заснул.

В воскресенье с утра мужики сидели на бревне.

В воскресенье они там не сидят — в воскресенье косят своё, — но в это воскресенье сидели человек восемь, потому что надо было обсудить.

Дудник отчитался мне за три дня.

Отчёт был такой: вторая косилка встала не в четверг вечером, а в четверг утром, потому что нож поставили с браком, и Сомов его перебрал за полдня и поставил заново; Гнидин отгул получил в пятницу и вернулся с формой для Таньки не той, потому что в райцентре не было тридцать четвёртого; Ганин на луга приезжал в четверг, журнал подписали все, на зарод его не пустили тем способом, что Твердохлеб посадил его на телегу и увёз показывать вторую бригаду.

— И чего он?

— Ничего. Ему понравилось.

— Что понравилось?

— Телега, — объяснил Дудник.

Молоковоз мы решали час десять и не решили.

Второй бригады я просить не стал, потому что заранее знал ответ, и остановился на том, что до среды повозит Прохоров сверх своего, а со среды посмотрим.

Прохоров согласился.

Согласился он мгновенно и без разговоров, и это было единственное лёгкое, что случилось за те сутки.

Вечером ко мне пришёл Ганин.

Он пришёл в восьмом часу, постоял у калитки, пока я его не заметил, и вошёл во двор с трёхлитровой банкой в руках.

В банке было варенье.

— Пётр Сергеевич.

— Заходи.

Он не зашёл. Он остался стоять посреди двора с банкой.

— Мне велели что-то отнести, — сообщил он.

— Кто велел?

— Мокеиха. — Ганин посмотрел на банку. — Она сегодня утром принесла мне варенье. Я спросил зачем, она ответила — просто. А потом я узнал про Журавлёва, и мне объяснили, что несут. И я не понял, куда несут.

— Журавлёвым несут.

— Мне так и объяснили. — Он помолчал. — Но я их не знаю совсем.

— Он у меня в бригаде.

— Я знаю, что он у вас в бригаде. Я его в журнале расписывал. — Ганин переступил с ноги на ногу. — Но я его не знаю.

Мы постояли.

Двадцатипятилетний инженер по технике безопасности стоял у меня во дворе с чужим вареньем и не мог сообразить, кому его отдать, и это было бы очень смешно, если бы не было ровно тем, чем было.

— Пойдём. Провожу.

Мы дошли до Журавлёвых за четыре минуты и не разговаривали.

У калитки он остановился.

— Пётр Сергеевич. А что говорят в таких случаях?

— Ничего не говорят. Отдаёшь и уходишь.

— Совсем ничего?

— Совсем.

Он подумал.

— Хорошо, — обрадовался Ганин и пошёл к крыльцу с банкой.

Мотоцикл я забрал в среду.

Стоял он во дворе райотдела милиции, у забора, среди четырёх других — трёх мотоциклов и «Запорожца» без стёкол, — и выглядел он неожиданно прилично: погнут руль, сорвана подножка, разбита фара и содран бок бака до грунтовки.

Мне его отдали не сразу.

Сначала надо было найти инспектора, который выезжал. Инспектор был на выезде. Потом надо было, чтобы кто-то написал, что претензий нет и что транспортное средство выдаётся владельцу. Владелец лежал в травматологии на втором этаже соседнего здания, то есть в двухстах метрах, и его подпись мне поставили в палате, на бумажке, которую я туда отнёс и принёс обратно.

Витька, подписывая, спросил только одно:

— Бак сильно?

— Бок ободран.

— Бок — это ничего.

Всё вместе заняло четыре часа.

Из них три с половиной я просидел на лавке во дворе райотдела, и за это время успел выкурить восемь сигарет и составить в голове три варианта расстановки на июль, из которых потом не пригодился ни один.

Домой его довезли в кузове у Прохорова.

Я загнал его к себе в сарай, потому что у Журавлёвых во дворе он бы стоял на виду, а Тоньке было не до этого. Поставил на подставку, снял фару, слил бензин.

Стоял он у меня в сарае до октября.

Мать за это время про него не сказала ни слова — а мать у меня из тех людей, которые про лишний ящик в сенях спрашивают три раза в неделю.

Я к нему подходил раза четыре.

Один раз выправил подножку. Один раз попробовал руль, но там нужен был съёмник. Два раза просто стоял и смотрел, и оба раза это было вечером, и оба раза я потом закрывал сарай и шёл спать.

На стану я проснулся оттого, что жарили яичницу.

Стан у нас на лугах ставят на всё сено: вагончик, навес, стол из горбыля, кострище и бочка с водой. Ночуют там не все и не каждую ночь, а те, кому лень идти четыре километра, и в июле восемьдесят четвёртого мне было лень через раз.

Спал я на сене, под навесом, накрывшись телогрейкой.

Разбудил меня запах.

Яичницу жарил Санька Кузнецов — на всех, в чугунной сковороде, поставленной прямо на угли, и яиц там было штук восемнадцать, и в них уже плавало сало.

Я сел.

Спина у меня не болела.

Это, между прочим, надо оценить отдельно: человек двадцати четырёх лет спит на сене под телогрейкой, встаёт и не издаёт ни звука. Я в первой жизни к пятидесяти годам вставал с кровати как складной метр — сначала на бок, потом ноги, потом всё остальное, — и звук при этом издавал обязательно.

— Иди, — позвал Санька. — Стынет.

Ели прямо со сковороды, впятером, хлебом.

Сено в тот год встало хорошо.

Двенадцатого мы дометали последний зарод на пойменных, и всего вышло с наших лугов тонн семьсот с небольшим, что было чуть лучше прошлого года и на треть хуже, чем надо.

Впрочем, столько же не хватало всем и всегда.

Семёныч отвершил девять зародов.

Девять — за три недели, в шестьдесят девять лет, и на десятый его не пустил уже я, потому что десятый метали в дождь, а мокрое сено едет.

Он на меня посмотрел и не спорил.

Он вообще никогда не спорил — он просто в следующий раз делал, как считал нужным, и это было куда убедительнее.

Первую политинформацию я провёл третьего июля.

Провёл я её на разнарядке, у бревна, в шесть двадцать утра, потому что другого времени не было и не могло быть.

Газету я взял позавчерашнюю.

Стоял я перед бревном с «Правдой», на бревне сидело двадцать шесть человек, и все они сидели с тем выражением, с каким сидят люди, которым уже сказали, куда они сегодня едут, и которых после этого попросили задержаться.

— Значит, так, — начал я. — Международное положение.

— Плохое, — отозвался Клюев.

— Клюев.

— А чего я. Оно всегда плохое.

Читал я двенадцать минут.

Прочитал про совещание в Москве, прочитал про Никарагуа, прочитал что-то про кампанию против ракет средней дальности в Западной Европе. Слушали меня примерно как радио в мастерской: то есть звук был, а внимания не было никакого.

Мишка на пятой минуте закурил.

Твердохлеб на седьмой стал строгать.

Строгал он всегда: у него в кармане была ножовочная ручка и кусок берёзы, и он из этого куска четвёртый месяц делал не пойми что, и никто уже не спрашивал что.

А на девятой минуте я прочитал абзац про Сирию.

Прочитал я его без всякой задней мысли — он там стоял в подверстке, четыре строки, про то, что сирийская сторона заявляет о продолжающихся нарушениях воздушного пространства.

И тут Прохоров поднял руку:

— Стой.

Я остановился.

— Ещё раз прочитай.

Я прочитал ещё раз.

— У меня там племянник, — сообщил Прохоров бревну.

Бревно повернулось.

— Как это — там?

— Ну там. — Прохоров пожал плечами. — Он в войсках. Сестрин сын, из Рубцовска. Второй год.

— Пишет?

— Пишет. — Прохоров подумал. — Пишет, что жарко.

И дальше пятнадцать минут двадцать шесть человек обсуждали Сирию.

Обсуждали они её так, как обсуждают всё: не по существу, а через своего человека. Где это, сколько туда лететь, платят ли, дают ли отпуск, и правда ли, что там жарче, чем в Ташкенте, потому что у Твердохлеба свояк служил в Ташкенте и говорил, что жарче не бывает.

Разнарядка в тот день сорвалась на двадцать пять минут.

Крайнову я про этот случай не докладывал, потому что докладывать было нечего: в отчёте у меня стояла одна проведённая политинформация, и она действительно была проведена.

Следующие одиннадцать, до самого февраля, прошли ровно так, как он и планировал: двенадцать минут, ноль внимания, все свободны.

Десятого июля Гурову исполнилось два года.

Считал это я один.

Степан Егорович Гуров, сорок семь лет, кузнец колхоза «Заря» с сентября восемьдесят второго, — последний раз пил в июле восемьдесят второго, и в селе про это никто не считал, потому что в селе не считают такие вещи. Их или помнят, или нет.

Я помнил, потому что я его туда затащил.

В июле я пришёл в кузню с двумя вещами: с восемью изношенными зубьями от бороны и с намерением что-то сказать.

Кузня стояла в жаре.

В июле в кузне работать нельзя, и работают все равно, и Гуров стоял в фартуке на голое тело, и с него текло.

— Клади.

Я положил зубья.

— Восемь.

— Вижу.

Он взял один, посмотрел на просвет и бросил в ящик.

Дальше я стоял минуты три и думал, как это сказать.

Придумать я не мог ничего. «Степан Егорыч, поздравляю» — с чем? «Два года» — какие два года? Тут ведь всё дело в том, что праздновать нечего: человек не совершил поступка, он просто каждое утро с июля восемьдесят второго не начинал.

Такое не поздравляют.

Пока я это соображал, Гуров заговорил сам.

— Петь.

— Ну.

— Ты Пашку на комбайн ставишь?

— Ставлю. Штурвальным, к Дуднику.

Гуров кивнул и стал раздувать.

Потом обронил, не оборачиваясь:

— Спасибо.

И всё.

Он больше ничего не прибавил, и я ничего не прибавил, и через две минуты мы разговаривали про зубья и про то, что наплавочный электрод кончается и в райцентре его нет.

Я вышел из кузни и постоял на солнце.

Тут надо сказать одну вещь, и я скажу её коротко, потому что длинно не выйдет.

В той жизни Гуров умер.

Умер он рано, я помню похороны — зимой, снег, автобус не прошёл и гроб несли, — но в каком году это было, я не помню совсем. Мне тогда было то ли двадцать восемь, то ли тридцать два, и я приехал на два дня.

Больше я про него не помню ничего.

Ни голоса, ни как он работал, ни кузни, потому что кузни при мне уже не было. Я его знал как соседа, который пьёт, и который потом умер, и всё.

А тут он стоял в фартуке и раздувал горн, и от него текло, и он был живой.

Это единственное, что я за две с лишним жизни переделал начисто.

Я это знал и старался про это не думать, потому что от таких мыслей у человека делается лицо, и с этим лицом потом ходить по селу.

В середине июля я привёл Мишке ученика.

Славка Клюев, шестнадцать лет, кончил восемь классов, руки правильные — я за ним смотрел с весны. Он всё лето болтался у мастерской и лез под каждую машину, и Сомов его гонял, а он возвращался.

К осени ему надо было решать: девятый класс, училище или сюда.

Я привёл его в мастерскую и подвёл к Мишке.

Мишка лежал под «беларусем», и из-под «беларуся» торчали ноги в кирзачах.

— Миш.

— М.

— Вылезай.

Он вылез, сел на корточки и посмотрел на Славку.

Смотрел он секунды две.

— Не.

— Ты чего «не»? Я ещё слова не сказал.

— Ты сказал. — Он вытер руки о ветошь. — Ты его привёл и поставил передо мной. Чего тут говорить.

— Миш, он парень толковый.

— Я вижу, что толковый.

— Ну.

— Не, — повторил Мишка и полез обратно под трактор.

Славка стоял красный.

Я его отправил к Сомову — пусть пока у него, — и он ушёл, и я остался стоять у ног в кирзачах.

— Загорулько. Вылезай.

— Не вылезу.

— Вылезай, кому говорю.

Он вылез.

Загорулько Михаил Иванович, тридцать один год, тракторист, единственный человек в бригаде, который умеет объяснять руками.

У него был ученик.

Колька Дробот пришёл к нему в семьдесят девятом, в шестнадцать, и три года ходил за ним, и в восемьдесят третьем ушёл в армию — двадцать второго октября, в двадцать втором году службы, если считать по-мишкиному.

Возвращался Дробот осенью восемьдесят пятого.

— Слушай. Ты можешь мне объяснить по-человечески?

Мишка сел на колесо.

— По-человечески. — Он поскрёб щёку. — Ну давай по-человечески. Ты чего от меня хочешь?

— Хочу, чтоб парень выучился.

— Он и выучится. У Сомова.

— Сомов ему покажет, где что лежит. А ты покажешь, как делать.

Мишка помолчал.

— Петь. — Он повертел ключ. — Я Кольку три года учил.

— Знаю.

— Три года. — Он смотрел в землю. — Я его от «пускача» до дифференциала довёл. Я ему в семьдесят девятом руку зажал дверцей, чтоб он инструмент в кабине не бросал. Он до сих пор не бросает, я знаю, мне мать его говорила, он и в армии не бросает.

Он замолчал.

— Ну?

— Ну и он придёт в восемьдесят пятом. — Мишка поднял голову. — И чего, я ему скажу: погоди, Коль, у меня тут другой?

Я сел рядом на колесо.

Возразить на это было нечего, потому что это была не логика, а совсем другое, и спорить с этим — всё равно что спорить с погодой.

— Он к тебе вернётся.

— Ну.

— Через год и три месяца.

— Ну.

Мишка встал, отряхнул штаны и полез под трактор, и оттуда добавил глухо:

— Ты Славку к Сомову определи, а я к нему сам буду подходить. Иногда.

Иногда — это оказалось три раза в неделю.

Мишка ходил к Славке через мастерскую, будто по делу, задерживался на десять минут и показывал руками, и делал вид, что он тут случайно, и Славка делал вид, что верит, и оба были довольны.

Ученика он возьмёт в мае восемьдесят пятого.

А умрёт он рано, и когда — я не помню, и это меня в те годы не тревожило совсем, потому что тридцать один год.

Гусак Кузнецовых в июле вышел на пик формы.

Тут надо объяснить для тех, кто гусей не держал.

Гусак — птица территориальная и памятливая. Он выбирает себе противника один раз и потом преследует его годами, и переубедить его невозможно, потому что у него нет никакого механизма для переубеждения.

Ганина он выбрал в июне восемьдесят третьего.

Почему — не знал никто. Ганин на него не замахивался, не дразнил и вообще старался не смотреть. Он просто в первый раз прошёл мимо кузнецовского двора не по той стороне, и на этом всё было решено на четыре года.

К июлю восемьдесят четвёртого сложилось так.

Ганин ходил на ферму в обход — через третью улицу, что давало ему лишних четыреста метров. Он проделывал этот крюк дважды в день, шесть дней в неделю, и делал это молча, не жалуясь и никого не прося.

Село за этим наблюдало с наслаждением.

Ставки не делали, но комментарии были. Мишка утверждал, что Ганин сдал позиции без боя. Твердохлеб считал, что тактически он поступает верно. Мокеиха жалела гуся.

В феврале, впрочем, вышел эпизод, о котором в селе рассказывали до осени: гусак Ганина пропустил.

Пропустил он его один раз, при свидетелях, стоя в трёх шагах, и потом опять стал гонять, и это никак не объяснялось, и все объяснения, которые предлагались, были одно другого хуже.

Галя за первый месяц сделала одну вещь.

Она обошла все четыре корпуса с блокнотом и переписала.

Переписывала она не коров — коров и так переписывают, — а то, чего нет: сколько поилок не работает, где течёт, у скольких стойл сорвана привязь, сколько дней стоит навозный транспортёр во втором корпусе и какого числа его чинили последний раз.

Вышло у неё девять страниц.

С этими девятью страницами она пришла к Сычёвой, и Сычёва их взяла.

Взяла, прочитала при ней, положила в стол и поблагодарила.

Потом я встретил Галю у весовой, в конце июля, часов в семь вечера, — она шла с фермы в резиновых сапогах и с этим же блокнотом под мышкой.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Здорово. Ты чего такая?

— Никакая я не такая.

Она остановилась, посмотрела на блокнот и вдруг подняла глаза:

— Она их не отдаст никуда.

— Не отдаст.

— Вы знали?

— Знал.

Галя постояла.

— А зачем тогда взяла?

Тут надо было объяснять, а объяснять я не хотел, потому что объяснение было простое и поганое: Сычёва взяла девять страниц, чтобы они лежали у неё, а не ходили по конторе.

Ничего в них секретного не было. Всё, что там написано, знали и председатель, и Тимофеев, и я.

Но одно дело — знать, а другое — когда это лежит на бумаге за подписью специалиста с образованием, и на эту бумагу можно однажды сослаться.

— Галь. Ты сколько экземпляров сделала?

— Один.

— Ну вот.

Она моргнула.

— В следующий раз два. Один отдаёшь, второй у себя.

Галя посмотрела на меня очень внимательно.

— Это законно?

— Это обязательно.

Она подумала секунды три и записала в блокнот. Прямо там, стоя, при мне, — не то, что я сказал, а какую-то свою пометку в две строки.

— А толк-то будет?

— Года через два.

— Через два, — повторила Галя.

— Через два, — подтвердил я. — Раньше не бывает.

Она пошла дальше, а я стоял у весовой и думал о том, что вот сейчас я опять раздал человеку то, чего он не просил, и что на этот раз, кажется, попал.

Жила она у Мещерякова, и с этого начались разговоры.

Разговоры были не про неё и не про Ивана Артемьевича, а про то, что Иван Артемьевич с июня зачастил на нашу улицу и три раза чинил матери калитку, которую я подтесал ещё в июне и которая с тех пор закрывалась прекрасно.

Мне про это никто ничего не говорил.

Мне про это говорили при мне — что не одно и то же, и что я в июле восемьдесят четвёртого пропустил целиком.

Кузнецовы в июле подали заявление.

Санька женился на Наде Сомовой — той самой, что после школы пошла в контору счетоводом и просидела там два года, ни с кем не сойдясь.

Сговорились они, по-моему, ещё зимой.

Свадьбу назначили на двадцать пятое августа, между сеном и уборкой, как назначают все, и в июле в двух домах начали копить.

Копить в селе на свадьбу — это отдельная работа.

Считается всё: сколько бутылок, сколько мяса, сколько кур, у кого занять посуду, кому не забыть отнести приглашение лично, а кому можно передать. Ошибка в последнем пункте стоит дорого и помнится десятилетиями.

Кузнецова с этими расчётами приходила к матери дважды.

Про Сорокину в её расчётах не было ни слова, и это было такое громкое отсутствие, что мать после второго раза не выдержала:

— Не позовёт.

— Так они не родня.

— Родня, — отозвалась мать. — Через Пелагею. Четвероюродные.

— Мам, четвероюродных не зовут.

— Зовут, — отрезала мать. — Когда рядом живут — зовут.

С Людкой у нас в июле вышло один раз.

Вышло оно так, как выходят вещи, которых никто не планировал: я зашёл в сельпо в восьмом часу, когда она закрывала, потому что мне нужен был керосин, и керосина не было, и мы постояли и поговорили, и она заперла, и мы пошли в одну сторону, потому что нам действительно было в одну сторону.

Про то, что было дальше, рассказывать нечего.

И вот это — что рассказывать нечего — и оказалось главным.

В восемьдесят третьем году между нами было столько всего, что хватило бы на трёх человек: и хорошее, и скандалы, и полтора года, и февраль, когда всё кончилось. А в июле восемьдесят четвёртого мы просто зашли к ней, а потом я оделся и пошёл домой, и оба мы при этом чувствовали ровно ничего.

Ни радости, ни вины, ни неловкости даже.

Она меня проводила до калитки и обронила одну фразу:

— Ты керосин-то у Сомова возьми. У него на складе есть.

Я взял керосин у Сомова.

Больше у нас с ней ничего не было ни разу — не потому, что мы так решили, а потому, что стало неинтересно, и вот это, если по-честному, было хуже любого скандала.

Витька лежал.

Я к нему ездил дважды за июль и оба раза заставал разное.

В первый раз, десятого, он был весёлый: нога на вытяжении, вокруг мужики, и он в палате уже всех знал по имени и профессии и рассказывал мне про соседа-комбайнёра из «Восхода» так, будто они с ним двадцать лет.

Во второй раз, двадцать восьмого, он был другой.

Ничего не случилось. Нога срасталась как надо, хирург был доволен, гипс обещали в августе.

Просто прошёл месяц.

— Петь.

— Ну.

— Тонька приезжает по субботам.

— Знаю.

— Ей тридцать два километра. С Андрюшкой. — Он смотрел в потолок. — Я ей говорил — не езди. Она ездит.

Я посидел.

— Витьк. Тебе чего привезти?

— Ничего не надо.

— Ну ты скажи.

— Да ничего не надо, говорю. — Он повернулся ко мне. — Ты мне лучше вот что скажи: молоковоз кто возит?

— Прохоров пока.

— Сверх своего?

— Сверх своего.

Витька помолчал.

— Ты его смени. Он не скажет, а у него спина.

Ехал я оттуда в кузове, на мешках, и думал про весь этот июль.

Гурову я хотел сказать про два года — не выговорил, и правильно, потому что ему это было не нужно, а нужно мне.

Мишке я привёл ученика — не взял, и оказалось, что я и не понимал, зачем он ему.

Витьке я предлагал привезти — не надо, а надо было снять Прохорова, о чём я за месяц не догадался.

Выходило, что я весь июль раздавал людям то, чего они не просили, и что единственное, о чём меня попросили по-настоящему, — это поставить Пашку на комбайн, и это я уже сделал в мае, и мне за это сказали спасибо.

Мысль эта была неприятная и продержалась километров восемь.

На девятом я стал думать про то, что Прохорова с молоковоза надо снимать в понедельник, а ставить некого, и что можно, в конце концов, попросить у второй бригады, если зайти не к бригадиру, а к Ситникову.

К Ситникову я и зашёл.

Владимир Гаврилович Ситников, секретарь партийной организации колхоза «Заря», пятьдесят пять лет, сидел у себя в закутке за конторой — не в кабинете, а именно в закутке, с одним окном и сейфом, — и пил чай из стакана с подстаканником.

Молоковоз он решил за минуту.

Он снял трубку, позвонил во вторую бригаду, сказал три фразы и положил, и с понедельника у нас был водитель на две недели, с оплатой по нашему наряду.

— Ещё что?

— Всё.

— Тогда сядь.

Я сел.

Ситников допил чай, поставил стакан и посмотрел на меня.

— Читал?

Я знал, о чём он.

В мае, после отчётно-выборного, он отдал мне папку. Дал он её без всяких объяснений, сунул в руки на крыльце и ушёл, и с тех пор мы про неё не говорили ни разу.

Папка была картонная, серая, с тесёмками, и лежала она у меня в сундуке под бельём.

— Не читал.

— Совсем?

— Совсем.

Ситников кивнул.

Он не удивился и не рассердился, и это меня почему-то задело больше, чем если бы он сказал что-нибудь.

— Ну и правильно, — обронил он. — Лето.

— Владимир Гаврилыч.

— Ну?

— А там что?

Он посмотрел в окно.

За окном была улица, и по улице шла Мокеиха с ведром, и Ситников смотрел на неё, пока она не прошла.

— Бумаги.

— Какие бумаги?

— Обыкновенные. Справки, расчёты, переписка. С шестьдесят второго по семидесятый. — Он собрал крошки со стола ребром ладони. — Я их сорок лет держал, а теперь мне пятьдесят пять, и держать больше незачем.

— И что мне с ними делать?

— Ничего.

— То есть?

— Ничего не делать, — подтвердил Ситников. — Прочитать и положить обратно.

Я подумал.

— А если я не прочитаю?

— Значит, не прочитаешь. — Он встал и стал закрывать сейф. — Я никому её больше не дам, Петя. Я её тебе дал, потому что ты один в этом колхозе спрашиваешь, где что лежало в семьдесят четвёртом. Остальным неинтересно.

Он повернул ключ.

— Ты только в одном не ошибись, — прибавил он. — Не читай её осенью.

— Почему?

— Осенью тяжело.

Я вышел от него в четвёртом часу.

До августа я про эту папку не вспомнил ни разу, и вспомнил уже случайно, и не осенью, а в самую жару, — и, честно говоря, лучше бы я послушался и прочитал её осенью, потому что осенью и правда тяжело, а в августе оказалось хуже.

Руки мать мазала на ночь.

Делала она это за столом, при свете, из плоской железной баночки, которая стояла у неё на полке рядом с солью, и в баночке был вазелин с чем-то — она добавляла туда сама, и что именно, я так и не выяснил за две жизни.

Мазала она подолгу, палец за пальцем.

Сначала левую, потом правую, потом отдельно каждую трещину, и всё это молча, глядя в стол, минут по восемь.

В июле трещин было мало.

Я это к тому говорю, что научился их считать. В январе бывало штук пятнадцать, и три-четыре открытых, а в июле шесть, и все затянувшиеся, и это был лучший месяц в году.

— Мам.

— М.

— Дай посмотрю.

Она дала руку.

Ладонь у неё была как подошва, а вот пальцы — нет. Пальцы были обыкновенные женские пальцы, только все в белых рубцах поперёк, и подушечки плоские.

— Ну чего ты.

— Ничего.

Она забрала руку и завинтила банку.

Марфа Ивановна Лыткина доила шестнадцать коров руками с шестьдесят четвёртого года. Двадцатый сезон.

Три раза в день, по восемь минут на корову — это два часа сорок минут за одну дойку, только на выжимание. Арифметику эту я посчитал в восемьдесят втором, один раз, и больше никогда не считал.

Аппараты пришли во вторник, семнадцатого.

Пришли они на бортовом «зилу» из «Сельхозтехники», в ящиках, и водитель, сдав накладную, спросил, куда сгружать, и на этот вопрос в колхозе не смог ответить никто.

Стоял «зил» у конторы сорок минут.

За сорок минут вокруг него собралось человек тридцать, потому что ящики были большие, новые и с надписями, а такое у нас случается раза два в год.

Толпа вокруг «зила» вела себя как всегда.

Сначала читали надписи. Потом стали угадывать, что внутри, и угадывали неправильно, потому что первая версия была — телевизоры в клуб, а вторая — что-то для мастерской.

Мокеиха утверждала, что это насосы для колонок.

Насосы для колонок она ждала с семьдесят седьмого года, и любой ящик, приходивший в колхоз, был для неё насосом для колонок ровно до той минуты, пока его не открывали.

Потом пришёл Гаврилыч с накладной.

Гаврилыч прочитал вслух — не для людей, а для себя, как читают бухгалтеры, — и на словах «агрегат доильный» вокруг стало тихо.

— Дояркам, что ли? — уточнил кто-то.

— Дояркам.

И вот тут я в первый раз заметил, что реагируют неправильно.

Обрадовался один человек — Мишка Загорулько, и обрадовался он не за доярок, а за себя, потому что сразу сообразил, что теперь на ферме будет электродвигатель, а где электродвигатель, там ремонт, а где ремонт, там он.

Все остальные молчали.

Молчали не враждебно. Молчали так, как молчат, когда во двор вносят чужую мебель.

Ящиков было четырнадцать.

В них лежал доильный агрегат: вакуумный насос с электродвигателем, магистраль в разобранном виде, кран-хомуты, шланги и двенадцать доильных аппаратов — трёхтактных, с ведром, каждый в отдельной коробке.

Я про эти аппараты знал всё.

Я про них знал с восемьдесят второго: писал заявку в мае восемьдесят третьего, ходил с ней к председателю, ездил с Тимофеевым в район в октябре, поднимал их на отчётном собрании в феврале при трёхстах человеках и получил ответ, что вопрос стоит и решается.

Он и стоял.

А пришли они не поэтому.

Пришли они потому, что в Новосёлове в прошлом августе сгорел склад.

Сгорел он от проводки, ночью, и в нём лежало — среди прочего — оборудование, полученное ими по фондам восемьдесят третьего года и не смонтированное, потому что не было фундамента.

Им это компенсировали вне очереди, в мае.

А чтобы компенсировать вне очереди, кого-то надо подвинуть, и подвинули хозяйство из соседнего района, и тому дали из резерва, а резерв к июлю кончился, и следующая разнарядка легла так, как легла.

И легла она на нас.

Выяснил я это не сразу, а недели через две, у Тимофеева, и Тимофеев рассказал мне это между делом, размешивая чай.

— Так что скажи спасибо новосёловскому пожару, — заключил он.

Скажу честно: мне это было неприятно.

Неприятно не по-серьёзному, а мелко и стыдно — так, как бывает неприятно человеку, который два года толкал дверь, а дверь открылась сама, и не от него, и даже не в ту сторону.

Полдня я походил с этим, а потом бросил, потому что стало не до того.

Куда ставить насос, решали три дня.

Насосу нужно было отдельное помещение — не в корпусе, а рядом, — фундамент, трёхфазное питание и человек, который будет его включать и выключать.

Ни одного из четырёх пунктов у нас не было.

Помещение в итоге нашли: пристройка к первому корпусу, где с семьдесят шестого хранили хомуты и разное.

Выгребали её полтора дня вчетвером.

За полтора дня из неё вынесли: девять хомутов, из которых целых было три; два седёлка; чугунную ванну без дна; шесть мешков сухого суперфосфата, слежавшегося в камень; трансформатор неизвестного назначения; дверь; сорок два пустых мешка из-под комбикорма, аккуратно сложенных; ящик стеклянных банок; и, в самом углу, под всем этим, — новый, в заводской смазке, редуктор.

Редуктор нашёл Мишка.

Он вытащил его, обтёр рукавом, посмотрел на бирку и сел.

— Петь. Иди сюда.

Я подошёл.

— Читай.

Я прочитал.

Редуктор был к транспортёру ТСН-двести. К тому самому навозному транспортёру во втором корпусе, который стоял с восемьдесят первого года и который мы перебирали в феврале восемьдесят четвёртого, и перебирали его потому, что редуктора нет и взять негде, и Тимофеев тогда лично ездил в район и не достал.

Он лежал в пристройке, в смазке, накрытый мешками.

Как он туда попал — не выяснили.

Выяснять, честно говоря, никто и не пытался. Тимофеев, когда ему показали, постоял, посмотрел, сказал одно слово и ушёл в контору, и слово это я тут писать не буду.

Мишка потом три дня ходил счастливый.

Он рассказывал про редуктор в мастерской, у сельпо и на бревне, и с каждым разом редуктор лежал глубже, а мешков сверху было больше, и к пятнице получалось, что он его выкопал из-под тонны навоза, руками, в темноте.

Мокеиха, кстати, была права.

В третьем ящике сверху лежали два насоса — не для колонок, а вакуумных, основной и запасной, — и когда она это узнала, то ходила потом по улице с видом человека, чью правоту наконец признали.

Фундамент делали своими.

Трёхфазку тянул колхозный электрик Лапшин — единственный в этой истории человек, который был по-настоящему доволен, потому что ему за это записали шестьдесят четыре часа.

А человека, который будет включать, не нашли до самой осени.

Наладчик из «Сельхозтехники» приехал в пятницу.

Пробыл он у нас четыре часа.

Из четырёх часов он полтора смотрел пристройку, час пил чай в конторе, полчаса собирал магистраль прямо на земле, чтобы показать, как она собирается, и час объяснял Тимофееву, что при таком сечении провода двигатель у нас сгорит к ноябрю.

Потом уехал.

Уезжая, он пообещал приехать на пуск.

На пуск он не приехал, и это было ожидаемо, и Тимофеев на него не обиделся, потому что у наладчика на район было двадцать одно хозяйство и одна машина, и в машине он и жил.

— Сами запустим, — решил Тимофеев.

Сами и запустили.

Теперь про то, почему никто не обрадовался.

Городскому человеку кажется, что тут всё просто: была тяжёлая ручная работа, стала лёгкая машинная, женщины должны плакать от счастья.

На ферме так не думал ни один человек.

Дело в том, что при ручной дойке доярка сама себе хозяйка.

У неё своя группа — шестнадцать коров, которых она знает как родню: эта тугая, эта отдаёт сразу, эта не любит, когда сзади ходят, у этой левая задняя доится вполовину, потому что была травма в семьдесят девятом.

Она приходит и доит.

Ей не нужен ток, насос, шланги, вакуум, электрик и запчасти. Ей нужны руки, ведро и время. Если случилось что — отключили свет, полетел движок, кончилась резина, — её это не касается никак.

А с аппаратом она встаёт в очередь.

Она зависит от насоса, который сгорит к ноябрю. От Лапшина, который в запое. От того, привезут ли резиновые сосковые трубки, которых на район дают восемьдесят комплектов в год.

Это первое.

А второе — и главное — что доить руками они умеют, а аппаратом нет.

В понедельник же к нам приехал водитель на молоковоз.

Звали его Пилипчук, был он из второй бригады, лет тридцати восьми, и прислал его Ситников на две недели, с оплатой по нашему наряду.

Приняли его плохо.

Тут надо объяснить, потому что человек со стороны этого не поймёт: он был не чужой. Он жил в том же селе, в трёх улицах, у него тут была родня, я его знал с детства, он меня знал с детства.

И всё равно он был не наш.

У нас в колхозе три бригады, и это не производственные единицы, а примерно три деревни внутри одного села. Между ними ходят свадьбы и не ходит техника. Одолжить у соседней бригады сцепку — операция, которая делается через председателя и потом обсуждается месяц.

Пилипчука никто не обидел.

С ним здоровались, ему показали маршрут, ему выписали путёвку. Просто с понедельника по среду он ел один.

Он приезжал с рейса, шёл к бревну, садился с краю, доставал свой узелок и ел, и мужики ели рядом и с ним не разговаривали. Не молчали демонстративно — говорили между собой, а к нему не обращались.

В среду я не выдержал и сел рядом.

— Ну как?

— Нормально.

— Дорога тяжёлая?

— Дорога хорошая. — Пилипчук жевал. — Дорога у вас лучше, чем у нас.

— Ну.

Он дожевал, свернул тряпочку и поднял голову:

— Петь, ты не суетись.

— Я не суечусь.

— Суетишься. — Он убрал узелок. — Я к вам на две недели. Мне тут дружбу заводить незачем. Отвожу — и обратно.

И правда: отвозил и уехал, и за две недели с ним никто так и не сошёлся.

А в августе, на уборке, он и Клюев работали вместе шесть суток на отвозке зерна, и после этого Клюев про него говорил «наш Пилипчук», и это тоже никем не обсуждалось и не объяснялось.

Собрание на ферме провели в понедельник, двадцать третьего.

Собрали четырнадцать доярок в красном уголке, где висел стенд, обои и портрет, и куда все ходили обедать, потому что столовой на ферме нет.

Сычёва говорила первой.

Тамара Ильинична говорила ровно, коротко и абсолютно правильно: пришло оборудование, будем осваивать, начнём с двух групп, потом расширим, никого не заставляем.

«Никого не заставляем» она произнесла два раза.

Это, между прочим, была ошибка, потому что после второго раза все поняли, что заставят.

Дальше говорила Галя.

Она вышла с блокнотом и стала объяснять, и объясняла хорошо — понятно, короче, чем сумел бы я, и с самого главного.

Главное было такое: аппарат нельзя передерживать.

— Корова отдаёт молоко за четыре-шесть минут, — объясняла Галя. — Дальше вымя пустое, а аппарат сосёт. Это называется сухое доение. От него мастит, и от него корова через месяц сбавляет, и обратно вы её уже не поднимете.

— А как узнать, что пустое? — спросила Зойка Гнидина.

— Рукой. Додаиваете вручную и снимаете.

— Дак а тогда зачем аппарат?

В красном уголке засмеялись.

Смеялись беззлобно, но смеялись, и Галя покраснела и не нашлась, а Сычёва посмотрела на неё сбоку и промолчала.

Я потом ей объяснил.

То есть не объяснил, а выговорил одну вещь: что на этот вопрос ответа нет и что отвечать на него не надо.

Аппарат снимает с доярки работу выжимания, а работу наблюдения вешает на неё, и в сумме выходит легче для рук и тяжелее для головы. И объяснить это женщине, которая двадцать лет доила руками и никогда в жизни ни за чем не наблюдала, потому что просто доила, — невозможно за одно собрание.

Это объясняется за два сезона.

Матвеич на собрании сидел у двери и молчал.

Ефим Матвеевич Ковригин, ветврач колхоза «Заря» с пятьдесят второго года, шестьдесят один год, человек с мешком.

Мешок стоит у него дома, в сенях, и в мешке лежат копии всех его заявок с семьдесят восьмого года. Про мешок знает всё село. Ссылается он на него раза три в год, а достаёт из него — никогда.

После собрания он поймал меня во дворе.

— Петь.

— Ну.

— Ты про мастит слышал?

— Слышал.

— Ты не слышал. — Матвеич закурил. — Ты слышал слово. Мастит — это когда у меня в декабре пятнадцать коров, и я на них один, и пенициллина мне дают на восемь.

— И что делать?

— А ничего не делать. — Он затянулся. — Пускайте. Я всё равно ничего не изменю, я только заранее говорю, чтоб потом не спрашивали.

Он ушёл, а я подумал, что за два года это первый раз, когда Матвеич разговаривает со мной без ехидства, и что мне это не понравилось совсем.

Про мать я узнал не от неё.

Двадцать четвёртого, во вторник, Сычёва обронила мне у весовой — между делом, безо всякого нажима:

— Мать твоя вызвалась.

— Куда вызвалась?

— На аппарат. Первой группой.

Я остановился.

— Тамара Ильинична. Она сама?

— Сама. — Сычёва поправила косынку. — Я никого не назначала, я спросила, кто попробует. Молчали минуты две. Потом она подняла руку.

Домой я шёл злой и всю дорогу репетировал, и, разумеется, ничего из отрепетированного не выговорил, потому что мать чистила рыбу и не подняла головы.

— Мам.

— М.

— Ты чего вызвалась?

Она дочистила окуня, положила и взяла следующего.

— А кто?

— Что «а кто»?

— А кто вызовется. — Мать поскребла ножом. — Молодые боятся. Старые не пойдут. Сычёва бы назначила, и назначила бы Зойку, а у Зойки трое.

— А у тебя двадцать лет стажа.

— Ну.

Она перевернула рыбу.

— Мне поздно учиться, я знаю. И не выучусь толком. Но я на этом месте двадцать лет, и если у меня не выйдет — с меня и спросу меньше.

Вот тут я сел.

Она выговорила это не как жертву и не как подвиг, а как расчёт, и расчёт был правильный: единственный человек на ферме, которому можно провалиться без последствий, — это тот, кому нечего терять по стажу.

— Мам. У тебя надой упадёт.

— Упадёт, — согласилась она.

— Сильно упадёт.

— Ну и упадёт.

Она домыла руки, вытерла о фартук и наконец на меня посмотрела.

— Петь. Ты чего от меня хочешь-то?

Я не знал, чего я от неё хочу.

Витьке в среду сняли вытяжение и наложили гипс.

Я узнал это от Тоньки, у сельпо, в четверг утром — она приехала с первым автобусом за какими-то бумагами и стояла в очереди за хлебом с Андрюшкой на руках.

Андрюшке было год и четыре.

Он сидел у неё на бедре, держался за косынку и молча разглядывал очередь, и очередь его тоже разглядывала, и три женщины по очереди сказали, что вылитый Витька.

— Гипс до сентября, — сообщила Тонька. — Потом снимут и посмотрят.

— А потом?

— А потом палка.

Она поправила Андрюшку.

— Он говорит: осенью выйду на молоковоз.

— Ну и хорошо.

— Петь. — Она посмотрела прямо. — Он не выйдет на молоковоз.

Я промолчал.

Молчал я потому, что она была права, и потому, что говорить об этом в очереди за хлебом было нельзя, и потому, что я знал про эту ногу больше, чем она, и знание это было бесполезное.

Хлеба в тот день привезли мало.

Людка отпускала по две буханки в руки, и Тоньке дала три, и никто в очереди не сказал ни слова.

Ночью я лежал и пробовал вспомнить.

Пробовал вспомнить простую вещь: когда на нашей ферме поставили аппараты в той жизни.

И не вспомнил.

Не то что года — я не вспомнил вообще ничего. Я прожил в этом селе до двадцати шести лет, я ходил на эту ферму, я видел мать каждый день двадцать лет, я знал про её руки всё — и я не знал, доила она руками до конца или в какой-то момент перестала.

Меня это никогда не интересовало.

Вот это и есть самое поганое в моей второй жизни, и я говорю это без всякого самоедства, просто как факт: я помню, сколько стоила в семьдесят девятом бутылка, и не помню, чем занималась моя мать по восемь часов в день двадцать лет подряд.

Ферму, кстати, разберут.

Разберут её аккуратно, потому что кирпич хороший, и на её месте будет ровное место с бурьяном, и я по этому месту проеду в две тысячи двадцать шестом и не сразу пойму, где я.

Про это я помню.

Галя всю ту неделю ночевала на ферме.

Не буквально — она уходила к себе часов в одиннадцать, — но и в пять утра, и в семь вечера она была там, и Мещеряков за неделю трижды приносил ей еду прямо в красный уголок, потому что она забывала есть.

Ходил он с узелком через всё село.

Село, разумеется, немедленно всё поняло — и поняло неправильно, и версий было две, и обе идиотские, и продержались они до сентября.

Мне про это сообщил Мишка.

Сообщил он это в форме вопроса, как он умеет: подошёл, поковырял в зубах и спросил, правда ли, что Иван Артемьич квартирантке носит обеды.

— Носит.

— И чего?

— И ничего.

— Петь. — Мишка посмотрел на меня почти с жалостью. — Ты вообще где живёшь?

— В Заречном.

— Оно и видно.

И ушёл, очень довольный собой, а я постоял и не понял ничего, потому что думал в тот момент про фундамент под насос.

Пуск назначили на четверг, двадцать шестое, на вечернюю дойку.

К четвергу всё стояло готовое: насос на фундаменте, магистраль собрана, шланги подключены, Лапшин протянул трёхфазку и подписал, Тимофеев проверил и подписал, Ганин приехал, провёл инструктаж по электробезопасности и расписался в двух журналах.

Сычёва распорядилась, чтоб на пуске лишних не было.

Пришли, естественно, все.

Пришли доярки со всех смен, пришёл Матвеич, пришёл Тимофеев, пришёл Лапшин, пришли две бабки с нашего конца, которых не звал никто и которых никто не выгнал, и пришёл я.

Мать пришла последней.

Она пришла в халате и в косынке, как всегда, встала у своей группы, и я смотрел на неё через весь корпус и видел только, что стоит она очень прямо.

Насос включили в семь.

Он загудел, и коровы подняли головы.

Первая машинная дойка в колхозе «Заря» продолжалась два часа сорок минут.

Ровно столько, сколько мать доила руками.

Начали в семь. Насос загудел, коровы подняли головы, и первые минуты ничего не происходило вообще: четырнадцать доярок и человек двадцать зрителей стояли в проходе и смотрели на гудящую трубу.

Потом Галя надела первый аппарат.

Надевала она его сама, на матери на корове — на Зорьке, четвёртый отёл, спокойная, — и надела правильно, и стаканы взялись, и в стеклянном колене пошло молоко.

В корпусе захлопали.

Хлопали, честное слово, — не сговариваясь, человек десять, и тут же перестали, потому что стало неловко.

А дальше начался цирк.

Цирк начался на четвёртой корове.

Четвёртой была Майка, и Майка легла.

Она не испугалась, не забрыкалась и не полезла на соседку — она просто подогнула ноги и легла, вместе с аппаратом, и аппарат оказался под ней, и ведро опрокинулось.

Молока было литра полтора.

Поднимали Майку вчетвером минут восемь. Она вставать не хотела и смотрела на нас снизу с полным спокойствием, и Матвеич из-за спин сообщил, что корова не дура.

На седьмой упало ведро.

На девятой Зойка Гнидина, надевая стаканы, забыла открыть кран, и стаканы, естественно, не взялись, и она надевала их четыре раза, и на четвёртый заплакала — не от обиды, а оттого, что на неё смотрели двадцать человек.

На двенадцатой отключился насос.

Отключился он потому, что Лапшин поставил автомат не на тот номинал, и автомат честно выбило, и Лапшин пять минут искал щиток, который сам же и вешал.

К половине десятого выдоили всех.

Молока сдали на восемнадцать процентов меньше обычного, и это, если считать по-честному, был очень хороший результат для первого раза.

Мужики расходились довольные.

Доярки — нет.

Дальше пошла неделя, которую на ферме потом вспоминали года три.

Тяжело оказалось не то, что думали.

Думали — тяжело будет с техникой: шланги, вакуум, промывка. С техникой как раз разобрались за четыре дня, потому что вакуум-провод — вещь простая, а промывать посуду женщины умеют лучше, чем кто бы то ни было.

Тяжело оказалось с головой.

При ручной дойке доярка знает про корову всё через руки. Она чувствует, когда вымя пустеет, и не думает об этом вообще — как человек не думает, что пора отпустить чашку.

С аппаратом рук нет.

Вместо рук — стеклянное колено, в котором видно молоко, и его надо смотреть. И надо помнить, что у этой четыре минуты, а у той шесть с половиной, а у третьей передняя левая пустеет раньше, и стакан надо снять отдельно.

И всё это — на шестнадцати коровах, по часам, три раза в день.

Мать не справлялась.

Не справлялась она конкретно вот в чём: она передерживала.

Она стояла у стеклянного колена и не могла заставить себя снять, пока идёт хоть капля, потому что двадцать лет её работа состояла в том, чтобы выдоить до конца.

Выдоить до конца — это профессиональная гордость.

Недодоенная корова через неделю сбавляет, это знает любая доярка, и мать это знала с шестьдесят четвёртого года, и никакая Галя с блокнотом не могла за неделю переписать в ней двадцать лет.

Галя пробовала.

Она ходила с наручными часами, отобранными у Лапшина, и стояла рядом, и говорила «снимайте», и мать снимала.

Как только Галя отходила — держала до конца.

На четвёртый день Галя пришла ко мне.

Пришла она вечером, к нам во двор, и была злая и растрёпанная, и от неё пахло фермой.

— Пётр Сергеевич. Я так не могу.

— Чего не можешь?

— Я не могу ходить и говорить взрослой женщине «снимайте». — Она села на завалинку. — Она на меня смотрит и снимает, а я вижу, что она мне не верит.

— Она тебе и не поверит.

— И что делать?

Я подумал.

— Ничего. Ждать, пока у неё упадёт надой, и она сама увидит, что от передержки он падает быстрее, чем от недодоя.

Галя посмотрела на меня.

— Это же месяц.

— Это два.

Она посидела, поболтала ногами и вдруг спросила:

— А почему у вас голос такой?

— Какой?

— Как будто вы про чужую мать говорите.

Я на это не ответил.

Экран висел в проходе первого корпуса.

Обыкновенный фанерный щит, разграфлённый масляной краской: слева фамилии, сверху числа, в клетках мелом надой за сутки на фуражную корову.

Заполняла его учётчица каждое утро.

Экран этот висит на ферме с шестьдесят третьего года и является главным средством массовой информации в колхозе, потому что мимо него три раза в день проходят четырнадцать женщин, и каждая из них сначала находит свою строчку, а потом чужую.

Мать была в первой тройке двадцать лет.

Не всегда первой — первой чаще была Кузнецова, у которой группа лучше по отёлам, — но в тройке всегда, и это было такой же частью села, как то, что Твердохлеб играет на гармони.

Двадцать девятого июля она была четвёртой.

Первого августа — девятой.

Пятого августа — четырнадцатой из четырнадцати, и разрыв с тринадцатой был два и восемь.

Про то, что мать четырнадцатая, я узнал не от неё и не на ферме.

Я узнал у сельпо, от Мокеихи, шестого августа.

Мокеиха стояла в очереди, увидела меня и сообщила громко, на весь магазин, тем сочувственным тоном, который у неё означает удовольствие:

— Марфа-то у нас в хвосте.

Я взял хлеб и вышел.

Дома мать чистила картошку.

— Мам.

— М.

— Ты чего мне не сказала?

— Про что?

— Про экран.

Она сняла кожуру, бросила в ведро и взяла следующую.

— А чего говорить, — отозвалась мать. — Мелом написано. Все видят.

— Мам.

— Петь, ты картошку будешь чистить или разговаривать?

Я стал чистить картошку.

Чистили мы её минут двадцать молча, и за эти двадцать минут я в первый раз за две жизни отчётливо понял, что моя мать — человек значительно более взрослый, чем я, и что мне это не нравится.

Между тем в бригаде шла своя жизнь, и жизнь эта была прекрасная.

С первого августа мы ставили комбайны.

Это, если по-честному, лучшие две недели в году. Уборка ещё не началась, сено уже кончилось, и четырнадцать машин стоят на площадке, и вокруг них с утра до вечера ходят мужики, и всё, что можно сделать заранее, делается заранее.

Работают в эти дни весело.

Работают потому, что скоро уборка, а уборка — единственное время, когда в колхозе можно заработать по-настоящему, и все это знают, и все к ней готовятся, как к празднику, который будет тяжёлым.

Пашку я поставил к Дуднику.

Штурвальным — то есть помощником, вторым человеком на комбайне, который смазывает, чистит, помогает при регулировках и в конце сезона умеет всё.

Ставил я его в мае, а перешёл он к Дуднику первого августа.

Дудник его принял с одним условием.

— Петь.

— Ну.

— Он у меня будет делать, что я говорю.

— Ну естественно.

— Не «естественно». — Дудник посмотрел на меня. — Он у Мишки нахватался, а Мишка на комбайне не работал никогда. У Мишки трактор, там другое.

— И что?

— И то, что на комбайне надо бояться. — Дудник вытер руки. — На тракторе можно не бояться, там всё видно. А на комбайне пять приводов, и три из них ты не видишь.

Я это выслушал и согласился.

Мужикам такие вещи говорят раз в жизни, и говорят их именно так — коротко, между делом, у машины, — и Дудник сказал это мне, а не Пашке, потому что Пашке он скажет иначе и в другой день.

Пашка две недели ходил счастливый.

Он в свои восемнадцать лет попал на лучший комбайн лучшего комбайнёра района, и он это понимал, и он в те дни приходил на площадку в шесть и уходил в девять, и Гуров дважды приходил и уводил его домой ужинать за рукав.

Мишка по этому поводу страдал.

Страдал он публично, с наслаждением, и заявлял всем, что вырастил кадр, а кадр ушёл к соседу, и что он в бригаде вроде питомника: воспитал — отдай.

— Одного в армию забрали, второго Дудник увёл, — жаловался он бревну. — Третьего мне Петька приводил, я не взял.

— А чего не взял?

— А из принципа, — объяснял Мишка.

К Сычёвой я пошёл на следующий день.

Пошёл я туда как бригадир к главному зоотехнику, то есть без всякого права, потому что ферма мне не подчиняется никак, и оба мы это понимали.

Она приняла меня в закутке при весовой.

— Тамара Ильинична.

— Ну.

— Экран.

Сычёва отложила ведомость.

— Слушаю.

Я начал говорить и на второй фразе понял, что говорить нечего.

Я собирался сказать, что нельзя вешать на экран женщину, которая единственная во всей ферме вызвалась добровольно, и что надой у неё упал не потому, что она плохо работает, а потому, что она делает то, чего не делает никто.

Всё это была правда.

И всё это никуда не годилось, потому что экран — это надой, а надой у неё был четырнадцатый.

— Договорил? — спросила Сычёва.

— Договорил.

— Теперь я. — Она сложила руки. — Я твою мать с экрана снять не могу. Я могу её вообще с экрана убрать — отдельной строкой, «на освоении», без цифры. Хочешь?

Я подумал.

— Нет.

— Правильно. — Сычёва кивнула. — Потому что через день на ферме будут говорить, что Лыткину прикрыли, потому что сын бригадир. И это будут говорить не про меня, а про неё.

Я молчал.

— И второе, — продолжала Сычёва. — Я ей позавчера предложила вернуться на ручную. Аппарат отдать Зойке, а Зойке дать две недели, у неё получится, она молодая.

— И что?

— Отказалась.

— Почему?

Сычёва посмотрела на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который спрашивает, почему вода мокрая.

— Ты у неё спроси, — предложила она.

Спросил я вечером, на крыльце.

Мать сидела с миской, лущила горох — второй раз за лето, и второй раз это означало, что ей надо чем-то занять руки.

— Мам. Тебе Сычёва предлагала обратно?

— Предлагала.

— Ты отказалась.

— Отказалась.

Я сел рядом.

— Почему?

Она долущила стручок, ссыпала и ответила не сразу.

— Петь. Я в шестьдесят четвёртом пришла на ферму. — Мать взяла новый стручок. — Тогда тоже переводили: раньше в проходе поили, потом сделали автопоилки. И бабы боялись, и две ушли. А я осталась.

— И что?

— И ничего. Привыкли за зиму.

Она замолчала.

— Мам, тут другое.

— Тут то же самое. — Мать вылущила и посмотрела на меня. — Петь, я не про надой. Я про то, что если я сейчас уйду обратно, то следующая не пойдёт вообще никогда. Скажут: Лыткина двадцать лет доила, и та не смогла.

Я посидел.

— А если у тебя не получится?

— Значит, не получится, — отозвалась мать спокойно. — Тогда пусть уж все видят, что не получилось у той, у кой двадцать лет. Тогда хоть понятно будет, что дело не в бабах.

Она собрала стручки в подол.

— Ты ешь, там на плите.

Вот тут я и уткнулся.

Уткнулся я в вещь, к которой не был готов совершенно.

Два года я чинил в этом колхозе всё, до чего дотягивался. Домкрат, склад, кузнеца, бригаду, нефтехозяйство, положение о премировании. И везде у меня был один и тот же способ: найти, где сломано, и надавить в правильное место.

Способ работал.

Он работал, потому что везде, где я давил, была система: бумага, ответственный, положение, и в каждой системе есть шов, и в шов можно вставить лом.

А тут не было шва.

Тут была пятидесятилетняя женщина, которая двадцать лет выдаивала до конца, и которая приняла решение, и решение было правильное, и переубедить её нельзя было ничем, потому что она была права.

И надой у неё был четырнадцатый, и это тоже было правдой.

И обе эти правды не отменяли друг друга ни на грамм, и никакого лома тут не существовало в природе.

Я эту мысль додумал до конца ровно один раз, на крыльце, с миской гороха, и больше к ней не возвращался, потому что от неё нет никакого хода.

Восьмого августа Матвеич выписал первый мастит.

Корова Ночка, группа Зойки Гнидиной, левая задняя доля. Через два дня — вторая, у Кузнецовой.

Обе от передержки.

Матвеич пришёл в контору, положил на стол две бумажки и выговорил ровно ту фразу, которую обещал:

— Я предупреждал.

Ликования в нём при этом не было ни капли.

Он постоял, поглядел в окно и добавил, что пенициллина у него на восемь голов и что если к сентябрю будет пятнадцать, он не знает, что делать.

Потом ушёл.

А Галя после этого случая сделала единственную умную вещь, какую в той обстановке можно было сделать.

Она перестала уговаривать.

Она взяла у учётчицы старые ведомости за три года, села и выписала по каждой корове, сколько та даёт и за сколько времени, и получилось у неё четырнадцать листков — по одному на группу, — и на каждом листке против клички стояло число минут.

Листки она повесила у стойл.

Не отдала дояркам в руки, а прибила гвоздиками к столбам, каждой у своей группы, — и ушла, и ничего не прибавила.

Через неделю по этим листкам работали девять человек из четырнадцати.

Мать была не из девяти.

Зина в те дни считала сено.

Считала она его вторую неделю и ходила чёрная, потому что расчёт по сенокосу у неё не сходился с нарядами на восемь процентов, и восемь процентов эти были не украдены, а просто написаны разными людьми по-разному.

Я её встретил у конторы девятого.

— Пётр Сергеевич.

— Зинаида Петровна.

— У вас в бригаде четвёртое звено. — Она держала папку под мышкой. — Загорулько, Кузнецов, Гнидин.

— Ну.

— Они на сене дали сто двадцать шесть к средней.

— Знаю.

— А в наряде у них ровно столько же, сколько у всех.

Я пожал плечами.

— Так наряд по гектарам.

— Наряд по гектарам, — согласилась Зина. — А работали они лучше. И это никак нигде не отражается, потому что негде отразить.

Она это выговорила спокойно, как констатацию, но по лицу было видно, что её от этого ломает.

— И что вы хотите?

— Ничего пока. — Зина перехватила папку. — Я посчитала второй вариант. Просто для себя.

— Покажете?

— Покажу. В сентябре.

Показала она мне его двенадцатого, и получилось из этого много всего, но это уже другая глава.

Мещеряков появился на ферме в субботу.

Пришёл он не к Гале.

Он пришёл с сумкой инструмента, нашёл мать в первом корпусе, посмотрел на её стойла и молча начал что-то мерить.

Потом ушёл и вернулся в понедельник.

За два вечера Иван Артемьевич приварил к столбам шестнадцать крючков — на уровне груди, по одному у каждого стойла, — так, чтобы аппарат можно было повесить, не наклоняясь и не ставя в проход.

Крючки он сделал из шестёрки, загнутые, с площадкой.

Никто его об этом не просил.

Мать, когда я спросил, ответила, что «Артемьич сам придумал», и ответила таким тоном, что я не стал спрашивать дальше.

Через месяц такие крючки были у всех четырнадцати.

Про то, что их сделал Мещеряков, знали все, и никто ему не сказал спасибо, и он этого не ждал.

У Кузнецовых тем временем шла своя война.

Свадьба была назначена на двадцать пятое, и к десятому августа в доме уже стояли фляги, и Кузнецова ходила по селу с тетрадкой, и в тетрадке был список.

Список был на сто двенадцать человек.

Про Сорокину в нём не значилось ничего.

Тут надо объяснить масштаб. Пелагея Кузнецова и Дарья Сорокина живут через два двора, они четвероюродные через покойную Пелагею-старшую, их мужья лежат на кладбище через две могилы, а с семьдесят девятого года они не разговаривают из-за грабель.

Грабель этих, скорее всего, никогда и не было.

То есть грабли были, но пропали они, по моему глубокому убеждению, не в семьдесят девятом и не у Сорокиной, а лет за пять до того, и весь этот многолетний процесс — про что-то совсем другое, про что не говорят и чего, возможно, обе уже не помнят.

Так вот, в августе восемьдесят четвёртого село решало вопрос: позовут или нет.

Мнения разделились.

Мокеиха стояла за то, что не позовёт и правильно сделает. Твердохлебиха считала, что позвать обязана, потому что свадьба — не поминки, а на свадьбу зовут всех соседей. Мать говорила, что позовёт в последний день, потому что так делают всегда.

Мать оказалась права наполовину.

Приглашение Кузнецова отнесла двадцать третьего, за два дня, — и отнесла не сама, а послала Саньку, что по местным правилам означает: зову, но не мирюсь.

Сорокина приглашение приняла.

И не пришла.

Не пришла она, впрочем, по совершенно уважительной причине, о которой я расскажу в своём месте, и причина эта устроила обеих.

В той жизни я хвастался матерью.

Хвастался я ею в городе, в общежитии, потом в конторе — вскользь, между делом, тем особенным небрежным тоном, каким люди сообщают о себе главное: у меня мать доярка, передовик, портрет на доске.

Портрет на доске я помню.

Помню, что он там висел, и помню, какая была доска: у конторы, под козырьком, с жестяными звёздочками по краям.

А вот когда его сняли — не помню.

Не помню и не знаю, снимали ли вообще, и висел ли он там все двадцать лет, или его меняли каждый квартал, как оно и полагалось. Я про это не думал никогда и в город приезжал два раза в год.

По итогам третьего квартала восемьдесят четвёртого её с этой доски снимут.

Снимут в октябре, буднично, вместе с ещё двумя, и повесят Кузнецову и двух с полеводства, и мать про это не скажет мне ни слова, и я узнаю в ноябре, проходя мимо конторы, случайно, потому что просто посмотрю на доску.

Но это будет в октябре.

А пока стоял август, и мать каждое утро в пять уходила на ферму, и каждый вечер возвращалась и мазала руки вазелином из плоской баночки, хотя рукам её в то лето впервые за двадцать лет было почти нечего заживлять.

Аванс у нас давали десятого.

День аванса в селе — это отдельное время суток, которое начинается часов в одиннадцать и кончается поздно вечером, и всё село в этот день ведёт себя не так, как обычно.

Начинается с очереди у кассы.

Касса — это окошко в конторе, за окошком Тамара-кассир, и перед окошком в коридоре стоят человек сорок, и стоят они не потому, что боятся не получить, а потому, что в день аванса надо прийти и постоять.

В очереди обсуждают всё.

Я в тот день пришёл в двенадцать, отстоял двадцать минут, расписался в двух местах и получил двести шестьдесят четыре рубля с копейками.

Двести шестьдесят четыре рубля.

Я это к тому пишу, что в первой жизни у меня в двадцать четыре года не было ни разу таких денег на руках, и в этой я к ним привыкал полтора года и так до конца и не привык. Оклад бригадира сто десять, плюс за классность, плюс премия по итогам сева, плюс отпускные за прошлый год, которые мне вернули с опозданием.

Из этих денег мать взяла восемьдесят и убрала в комод.

Остальное лежало у меня в кармане и лежало там неделю, потому что тратить их в Заречном было решительно не на что: хлеб, сахар, папиросы, керосин. Крупные покупки в селе делают два раза в год и делают их в райцентре.

Зато в день аванса открывается сельпо.

То есть оно и так открыто, но десятого числа Людка выставляет то, что копилось: конфеты в коробках, вермишель, консервы, тюль. Люди приходят с деньгами, и деньги надо на что-то потратить, потому что деньги в кармане — вещь беспокойная.

Тюль в тот день разобрали за час.

Тюля привезли восемь метров, и его взяли трое, и четвёртая — Мокеиха — не успела, и потом две недели рассказывала, как ей не досталось.

Мужики в этот день идут в другую сторону.

Водку у нас продают в сельпо же, с двух часов, и десятого числа это соблюдается строго, потому что Людка знает, что если открыть с утра, то к трём в конторе не будет половины бригады.

Пьют, впрочем, не все и не сильно.

Август, впереди уборка, и мужик, который в августе загуляет, теряет столько, что это видно всем, включая его самого. По-настоящему у нас гуляют в ноябре, когда всё сдано и деньги посчитаны.

Гнидин в тот день не пил.

Я это отметил и записал в голову, потому что Гнидин в августе не пьёт никогда, и февраль у него не сдвигается ни на неделю уже десять лет, и это единственный человек в моей бригаде, про которого я могу сказать заранее, что он будет делать через полгода.

Мы в те дни ставили жатки.

Свал начинался пятнадцатого, и с восьмого числа вся площадка была в жатках: их снимают с хранения, меняют сегменты, натягивают полотна, регулируют мотовило.

Пашка ходил с Дудником.

Дудник его гонял. Гонял по-хорошему, но всерьёз: заставлял по три раза перещупывать пальцы на режущем аппарате, требовал, чтобы шплинты ставились новые, а не разогнутые старые, и один раз выгнал его от машины и заставил вымыть руки, потому что Пашка полез в подшипник с грязными.

Мишка на это смотрел и злорадствовал.

— Видал? — сообщил он мне у бревна. — Кадр-то мой. А гоняет его Николай.

— Ты чего лыбишься?

— А я довольный. — Мишка развёл руками. — Меня-то он не гоняет. Меня он уважает.

Дудник, проходя мимо, уточнил, что Загорулько он не гоняет исключительно потому, что Загорулько к комбайну не подпускают с семьдесят седьмого года, и на этом Мишка утратил инициативу до вечера.

Четвёртое звено получило как все.

Про звено надо объяснить.

Весной, при разнарядке на сенокос, я поставил в пару Загорулько, Кузнецова и Гнидина — поставил не по расчёту, а от безвыходности, потому что все трое к тому моменту были в бригаде людьми с историей.

У Мишки в феврале был выговор.

У Саньки в марте два дня прогула — не по пьянке, а потому, что он трое суток просидел в сарае, и об этом в селе знали и не спрашивали.

Гнидин запивает каждый февраль. Каждый февраль, десять лет подряд, с точностью до недели, и в феврале восемьдесят четвёртого запил тоже, и вышел из этого в марте, и я его тогда не тронул.

Ставить их вместе было ошибкой.

Ошибка эта дала сто двадцать шесть процентов к средней по бригаде на сенокосе.

Почему так вышло — я до сих пор не знаю точно. Есть версия, что троим мужикам, у каждого из которых за спиной свежая история, работается лучше вместе, чем поодиночке, потому что при своих не стыдно. Есть версия попроще: у Мишки руки, у Саньки спина, у Гнидина трактор в порядке.

А в наряде у них стояло ровно то же, что у всех.

Наряд считается по гектарам и по тоннам, и коэффициентов в нём нет, и все получают по выработке, а выработку пишет учётчик, а учётчик пишет по сменному заданию.

Гнидин, получив свои сто тридцать девять, вышел из конторы и объявил в пространство:

— Ну и правильно.

Мишка получил сто сорок восемь и промолчал.

Зина показала мне расчёт двенадцатого, в воскресенье.

Показала она его у себя во дворе, за столом под яблоней, потому что в контору в воскресенье никто не ходит, а звать меня в дом ей было незачем: мы с ней и без того были предметом обсуждения полутора лет.

На столе лежали два листа.

— Вот первый. Как есть.

— Вижу.

— А вот второй.

Я взял второй.

Считала она по коэффициенту трудового участия — то есть общий заработок звена делится не поровну по выработке, а по коэффициентам, которые звено ставит себе само.

Она поставила коэффициенты сама, для примера.

Мишке — один и три. Саньке — один и один. Гнидину — ноль восемь.

Выходило: Мишке сто восемьдесят девять, Саньке сто пятьдесят два, Гнидину сто восемнадцать.

Я посмотрел на этот листок:

— Двадцать один рубль.

— Что двадцать один?

— Гнидин теряет двадцать один рубль.

Зина откинулась на стуле.

— И это первое, что вы увидели, — заметила она. — Не то, что Загорулько получает на сорок один больше. А то, что Гнидин теряет двадцать один.

— Ну.

— Вот поэтому оно и не работает нигде в стране.

Тут надо сказать, что коллективный подряд в восемьдесят четвёртом был словом модным.

Про него писали, про него читали на семинарах, про него спрашивали в районе, и в графе отчёта была строка: охват коллективным подрядом, в процентах.

У нас в колхозе этот процент был ноль.

Аркадий Павлович разрешил мне попробовать за одну минуту.

Я пришёл к нему тринадцатого, изложил, и он выслушал первые две фразы, а на третьей перебил:

— Бери. Только на уборке, и только одно звено.

— Аркадий Палыч, я ещё не…

— Я понял, что ты не. — Он писал что-то своё. — Бери. Мне в район отчитываться, у нас ноль по району последнее место.

И я вышел с разрешением через четыре минуты.

Из чего следует, между прочим, важная вещь, которую я тогда понял только наполовину: в колхозе легче всего разрешают то, что нужно наверху, и совершенно неважно, зачем это нужно тебе.

Я, впрочем, был доволен.

Я был доволен два дня.

Собрание звена мы провели четырнадцатого, во вторник, в мастерской, после смены.

Народу пришло больше, чем звено.

Пришли трое из звена — Мишка, Санька и Гнидин. Пришёл Дудник, потому что ему было интересно. Пришли Клюев с Прохоровым, которые в звено не входили и пришли просто так. Пришёл Сомов и сел в углу. Пришёл Ганин с тетрадкой, потому что услышал слово «собрание».

Итого одиннадцать человек.

Я объяснил суть за шесть минут.

Суть была такая: на уборке звено работает на едином наряде. Что заработали — общее. Делим не по выработке, а по коэффициентам, которые ставите вы сами, здесь, вслух, друг другу.

Договорил я и сел.

Тишина стояла секунд двадцать.

— То есть как это — сами? — уточнил Гнидин.

— Сами. Втроём. Обсуждаете и ставите.

— А кто пишет?

— Я пишу. Что скажете, то и напишу.

Гнидин посмотрел на Мишку.

Мишка смотрел в пол.

Дальше было два часа, и я эти два часа запомнил дословно.

Начали, естественно, с того, что всем предложили поставить поровну.

Предложил это Гнидин.

— Дак а чего делить-то? Работали вместе.

— Работали вместе, — согласился Санька.

— Ну и всё.

— Не всё. Смысл в том, чтобы не поровну. Иначе это тот же наряд, только бумаги больше.

— А зачем не поровну?

И вот тут вылезло.

Клюев из угла — а Клюев в звено не входил вообще и права голоса не имел никакого — обронил негромко, но так, чтоб слышали все:

— Затем, что Валентин у нас в феврале месяц гуляет, а получает как люди.

Стало очень тихо.

Гнидин медленно повернулся.

— Ты чего вякнул?

— Что слышали, то и вякнул.

— Ты про февраль мне будешь?

— А чего, февраля не было?

Дальше они минуты полторы говорили одновременно, и я в это не лез, потому что лезть было нельзя: они с семьдесят шестого года не работают в паре, и причина — не февраль, а свадьба, на которой Гнидин что-то брякнул про клюевскую сестру, и все в мастерской это знали.

Разнял их Сомов.

Разнял он их тем, что встал и вышел, громко хлопнув дверью, и оба замолчали, потому что Сомову шестьдесят и он завмастерской.

Потом сидели ещё час.

За этот час выяснилось следующее.

Санька готов поставить Мишке больше, потому что «Иваныч и правда тянул». Мишка отказывается наотрез. Гнидин молчит и смотрит в стол. Ганин ведёт запись.

— Загорулько. Ты чего отказываешься?

— Не хочу.

— Ты работал больше.

— Ну работал.

— Ну и?

Мишка поднял голову.

— Петь. Ты соображай, чего просишь. — Он говорил спокойно, без всякой обиды. — Ты меня просишь при Валентине сказать, что я стою больше, чем Валентин. Ага?

— Не сказать. Поставить цифру.

— Это одно и то же.

Он помолчал.

— У меня Зойка Гнидина крёстная у младшего, — сообщил Мишка бревну, то есть верстаку. — И у моей матери сестра за Валентиновым дядькой. Мне с ним ещё сорок лет тут жить.

Я сидел и понимал, что он прав.

Тут не производство. Тут двести с чем-то дворов, где все всем родня в третьем колене, и где цифра, поставленная человеку вслух, при свидетелях, живёт потом двадцать лет и переходит на детей.

Сорок один рубль стоит меньше.

Кончилось всё в половине десятого.

Звено поставило всем по единице.

Постановили единогласно, при одиннадцати свидетелях, и Ганин это записал в тетрадь, и я это записал в ведомость, и подряд у нас, таким образом, состоялся: единый наряд, коллективная ответственность, коэффициент трудового участия — один и ноль на каждого.

Тот же самый наряд, только бумаги больше.

Аркадий Павлович отчитался в район, что бригада работает по коллективному подряду, и это была чистая правда.

В графе стояло: одно звено. Три человека.

Район был доволен.

Ганин догнал меня во дворе мастерской.

Догнал он меня сразу после собрания, в темноте уже, с тетрадкой в руке, и вид у него был не то чтобы расстроенный, а именно недоумевающий.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Я не понял, что сейчас произошло.

Я закурил.

— А что тут понимать.

— Вы два часа обсуждали коэффициенты и в итоге поставили всем одинаковые. — Он поднял тетрадку. — Я записывал. Я записал одиннадцать реплик и не могу восстановить логику.

— Логики нет.

— Логика есть всегда.

Вот тут я на него посмотрел.

Эдуарду Вениаминовичу Ганину было двадцать пять лет, он третий год жил в селе, он ходил на ферму в обход из-за гуся и знал в лицо человек полтораста. И он был совершенно, абсолютно уверен, что если он записал одиннадцать реплик, то из них должна складываться логика.

— Эдуард. Ты знаешь, кто у Загорулько крёстная у младшего?

— Нет.

— Зойка Гнидина.

Он подумал.

— И что?

— И то, что Мишка не может при Валентине сказать, что он дороже Валентина.

— Но он же действительно работал больше.

— Работал.

— И все это знают.

— Все это знают, — согласился я. — А сказать нельзя.

Ганин молчал секунд десять.

— Это же нерационально, — выговорил он наконец.

— Абсолютно.

— И вы с этим ничего не сделаете?

— Ничего.

Он постоял, посмотрел в тетрадку, потом закрыл её и сунул под мышку.

— Тогда я не буду это записывать, — решил он.

— Почему?

— Потому что я не понимаю, что записываю, — объяснил Ганин и пошёл к воротам.

Дошёл он до ворот, остановился и обернулся.

— Пётр Сергеевич. А у меня в селе крёстных нет ни у кого.

Выговорил он это без всякой жалости к себе, как справку, и ушёл.

А я остался стоять с сигаретой и думать, что вот это, пожалуй, и есть самая точная фраза, какую я слышал за весь тот август, и что человек, который её произнёс, понятия не имеет, что он её сказал.

Про бабье продолжение я узнал в четверг.

Узнал я его, разумеется, у сельпо.

Дело в том, что мужики после собрания пошли по домам и всё пересказали, и пересказали каждый по-своему, и к среде в селе жила версия, по которой Клюев на собрании обозвал Гнидина алкашом, а Загорулько потребовал себе полторы ставки.

Ни того ни другого не было.

К четвергу это уже дошло до жён, и в четверг у прилавка Клюиха и Зойка Гнидина оказались в одной очереди.

Разговор шёл минут восемь.

Начался он с того, что Зойка попросила пропустить её вперёд, потому что ей на дойку, и Клюиха пропустила, и обронила при этом одну фразу — про то, что некоторым везде без очереди.

Дальше вспомнили всё.

Вспомнили февраль. Вспомнили свадьбу семьдесят шестого года. Вспомнили, кто кому сколько задолжал в семьдесят третьем и чья мать что ляпнула про чью свекровь.

Про деньги при этом не было сказано ни слова.

Ни разу, ни одной цифры, ни одного упоминания рублей — потому что про деньги вслух не говорят, и обе это умели с рождения.

Людка их развела.

Развела она их профессионально: громко объявила на весь магазин, что привезли сгущёнку, и очередь мгновенно переориентировалась.

Сгущёнки было двенадцать банок.

В ту же неделю Витьке сняли гипс.

Сняли раньше срока, потому что срослось хорошо, и наложили другой, полегче, и разрешили вставать на костылях, и в пятницу его привезли домой.

Домой его привёз Прохоров.

Встречали его человек пятнадцать, и он вылез из кабины сам, отказавшись от помощи, и на костылях дошёл до крыльца, и на крыльце ему помогли, потому что три ступеньки.

Во дворе Витька огляделся.

— Заросло, — определил он.

Двор действительно зарос: Тонька в июле была в больнице через день, и полоть было некогда, и лебеда у забора стояла по пояс.

— Ну ничего. Я тут сидеть буду, глядеть.

Он сел на скамейку у стены и вытянул ногу.

Я к нему зашёл в субботу вечером, и мы просидели часа полтора, и он спрашивал меня про уборку — кто на каком комбайне, какие поля первыми, сколько машин на отвозке.

Спрашивал он подробно и с интересом.

А потом замолчал и минуты две молчал, а потом подал голос:

— Петь. Ты меня в сентябре на весовую поставь.

— На весовую?

— Ну. Там сидеть можно.

Я обещал.

Обещание это я выполнил, и на весовой он просидел всю уборку с середины сентября, и весы у нас в тот год работали как никогда, и он оказался единственным весовщиком за десять лет, у которого сходилось.

Но это было потом.

Вечером я пошёл к Зине.

Пошёл я не за тем, за чем ходил обычно, а именно поговорить, и она это поняла с порога и поставила чайник, а не то, что стояло в буфете.

— Ну?

— Единица всем.

— Я знала.

— Откуда?

Зина села напротив.

— Я это считаю четвёртый год, Пётр Сергеевич. — Она отодвинула чашку. — Я в восемьдесят первом сделала первый расчёт по звеньям на силосовании. Мне тогда Кузьмин объявил, что это хорошая работа, и положил в стол.

— И?

— И всё. — Она пожала плечами. — Потом я делала его в восемьдесят втором и в восемьдесят третьем. Три раза в стол.

Она помолчала.

— А теперь появились вы, и мы дошли до собрания. Это, между прочим, дальше, чем за четыре года.

— И упёрлись.

— И упёрлись, — согласилась Зина. — Только вы упёрлись не туда, куда думаете.

— А куда?

— Вы думаете, что упёрлись в темноту. — Она смотрела прямо. — В то, что мужики не понимают своей выгоды. А они всё понимают. Мишка прекрасно посчитал, что сорок один рубль стоит меньше, чем то, что он потеряет.

— И что тогда делать?

— Ничего. — Зина отставила чашку. — В этом-то и дело, Пётр Сергеевич. Мы с вами считаем деньги, а они считают другое, и то, что они считают, нельзя написать в ведомость. И пока нельзя написать — ничего не будет.

Я допил чай.

Вышел я от неё во втором часу.

Шёл я домой по пустой улице и думал про листок с коэффициентами.

Один и три. Один и один. Ноль восемь.

Вся идея была в том, чтобы люди сами назвали, кто чего стоит. И она была правильная, я в ней и сейчас не вижу ошибки, и в той жизни я видел такие бумаги пачками, потому что снабженцу через руки идёт всё.

А в селе это не работает по одной причине.

В селе нельзя вслух назвать цену человеку, потому что этот человек тебе свояк, и его жена крёстная у твоего младшего, и ты с ним будешь стоять на его похоронах или он на твоих.

Деньги тут не деньги.

Деньги тут — способ сказать вслух, кто кого стоит, и поэтому их получают поровну и обсуждают шёпотом.

Я дошёл до калитки.

В окне у нас горел свет: мать вставала в четыре, а в час ночи она не спала — значит, опять сидела и мазала руки, и, значит, на ферме за вчерашний день у неё было плохо.

Я постоял во дворе и не стал заходить сразу.

Пятнадцатого мы начинали свал.

Пятнадцатого августа мать разбудила меня в три.

Разбудила она меня тем способом, каким будят в уборку: поставила на стол чугунок и открыла крышку.

В чугунке была картошка со шкварками.

Есть в три часа ночи невозможно, и это знает всякий, и всякий в уборку ест, потому что следующий раз будет в двенадцать, а между тремя и двенадцатью помещается девять часов и весь световой день.

Я съел полчугунка.

Мать в это время собирала мне узелок — хлеб, сало, два яйца, огурцы, — и собирала она его тщательно, заворачивая каждую вещь отдельно, хотя всё это через четыре часа лежало у меня в кабине одной кучей.

— Мам, ты чего не спишь?

— Дак мне в четыре.

Она уходила на ферму в четыре, и в уборку это совпадало, и весь тот август мы с ней завтракали вместе в три часа ночи, и это, если честно, были лучшие двадцать минут суток.

Разговаривали мы при этом мало.

Она про ферму не рассказывала, я про бригаду не рассказывал, и мы просто сидели за столом при лампочке и ели, и в четыре расходились в разные стороны.

Свал начали пятнадцатого, в среду.

Это надо объяснить, потому что городской человек думает, что уборка — это когда комбайн едет по полю и в него сыплется зерно.

У нас убирали раздельно.

Сначала жатками валят хлеб в валки — не в снопы, а в такие длинные рыхлые гряды поперёк поля, — и он там лежит трое-пятеро суток и доходит. Потом по валкам идёт комбайн с подборщиком и обмолачивает.

Смысл в том, что валить можно раньше, чем молотить.

Хлеб к пятнадцатому был ещё сыроват в зерне, но соломина уже жёлтая, и если ждать полной спелости на корню — потеряешь неделю, а неделя в августе стоит дороже всего.

Первым пошло поле за прудом.

Три жатки, три трактора, с четырёх утра до темноты, и к вечеру пятнадцатого мы положили сто двенадцать гектаров, что было хорошо.

Это была моя первая уборка в должности.

В восемьдесят втором я убирал сам, на комбайне, и знал про уборку ровно то, что видно из кабины. В восемьдесят третьем — то же самое, потому что бригадиром меня поставили в ноябре, после всего.

А тут я год к ней готовился.

Я к ней готовился с ноября: считал, прикидывал, спорил с Тимофеевым, ставил комбайны с первого августа, распределял людей, и у меня в тетради было расписано всё до последнего человека на две недели вперёд.

И вот тут я обнаружил вещь, которая меня, честно говоря, обидела.

В уборку бригадир не нужен.

То есть он нужен, конечно, — но не так, как в мае и не так, как в феврале. В уборку всё едет само, и едет оно само по одной простой причине: в уборку люди зарабатывают.

За август-сентябрь механизатор берёт столько, сколько за остальные полгода.

Это знают все. Это знает Клюев, который в июне торговался со мной за каждый лишний круг, а пятнадцатого августа вышел в три сорок и работал до темноты без единого слова. Это знает Гнидин. Это знает Санька, у которого через десять дней свадьба.

И поэтому в уборку никого не надо гнать.

Гнать надо в другое время — в апреле, в ноябре, в феврале, — а в августе моя работа сводилась к трём вещам: чтоб была солярка, чтоб были машины на отвозке и чтоб вовремя привезли обед.

Я на это обиделся дня на два.

Потом перестал, потому что на третий день сломалась вторая жатка, и выяснилось, что вся моя ненужность держится ровно до первой поломки.

Про обед надо отдельно.

Обед в поле возят с полевой кухни, и в уборку это самая ответственная должность в колхозе после председателя.

Возила в тот год Твердохлебиха.

Она приезжала на «газоне» в двенадцать и в семь, привозила бачки, и вокруг этих бачков собиралось всё поле, и садились прямо на солому, и ели в четыре руки, и потом двадцать минут лежали.

Кормила она хорошо.

Суп, каша, мясо в супе, компот, и хлеба сколько хочешь. В уборку на кормёжке не экономят никогда и нигде, потому что мужик, который не доел, к вечеру начинает ронять ключи.

Один раз она опоздала на час.

Опоздала из-за того, что на кухне погас титан, и час этот я запомнил, потому что в этот час у меня встали два агрегата: не потому, что кто-то бастовал, а потому, что люди просто сели и ждали, и никто никуда не поехал, и объяснять им, что надо ехать, я не стал.

Больше она не опаздывала.

На току работало полсела.

Ток у нас за складами: асфальтированная площадка, навесы, зерноочистительный комплекс и весовая с будкой.

В уборку туда выходят все, кто не в поле.

Бабы с фермы после дойки, пенсионеры, школьники с двадцатых чисел, конторские — по разнарядке, по два человека в день. Работа простая и пыльная: лопатить, подгребать, следить за нориями, зашивать мешки.

Заведовал током Кочергин.

Кочергину пятьдесят восемь, он завтоком с семьдесят первого года, и он в эти три недели единственный раз в году бывает главным человеком в колхозе, потому что через него проходит всё.

Весовщицей стояла Нюрка Сомова.

Стояла она плохо.

Стояла она плохо не потому, что воровала, а потому, что у неё двое маленьких, и её каждые полтора часа кто-нибудь подменял, и подменяли по-разному, и к концу августа у Кочергина не сходилось на четыре с лишним тонны.

Четыре тонны — это ерунда на восемь тысяч.

Но ерунда эта означала, что кто-то будет писать объяснительную, и Кочергин про это думал каждый вечер, и с двадцатого числа ходил серый.

Я ему тогда ничего не предложил.

Предложить я догадался в сентябре, и предложение это было простое: посадить на весовую человека, который физически не может оттуда уйти.

Про ферму в уборку в колхозе забывают.

Забывают буквально: все машины на отвозке, все трактора в поле, и подвоз кормов, вывоз навоза и всё остальное делается по остаточному принципу, то есть как получится.

Сычёва воевала за это каждый год.

В тот август она пришла ко мне лично — не в контору, а на стан, на «газоне», в платке и в туфлях, стоя в соломе, — и потребовала трактор на два часа в день.

Дал я ей полтора.

Дал я их за счёт резервного и за счёт того, что Мишка согласился ездить туда в обед, и Мишка согласился не из любви к ферме, а потому, что на ферме работала его мать.

Про этот трактор мне потом три недели пеняли все.

Радио на стану работало круглые сутки.

Стоял там «Океан» на батарейках, и его никто не выключал, и он бормотал сам себе с четырёх утра, и слушал его в среднем полтора человека.

В августе он бормотал про «Дружбу-84».

Соревнования эти шли с июля по сентябрь, в девяти странах, и наши там всех побеждали, и по радио каждый день объявляли рекорды — по штанге, по прыжкам, по плаванию.

Про Олимпиаду не говорили.

Точнее, говорили, но так, что понять было нельзя ничего, и это дало на стану примерно четыре разговора за уборку.

Первый был на второй день.

— Слышь. — Клюев поковырял в зубах. — А чего наши не поехали-то?

— Куда?

— В Америку. На олимпиаду.

— Так безопасность, — отозвался Прохоров. — Не гарантировали.

— Чего не гарантировали?

— Безопасность.

Клюев подумал.

— Дак а в семьдесят втором ездили же.

— Так то в Германию.

— Ну.

На этом разговор кончился, потому что привезли обед.

Всего таких разговоров было четыре, и все четыре кончались одинаково — ничем, — и ни один человек в моей бригаде за весь тот август не высказал по этому поводу никакого мнения, кроме Мишки, который заявил, что штангист Тараненко всё равно поднял больше, чем американец, и что это, значит, и так всем понятно.

Я один в этом поле знал, что через четыре года поедут.

Знал и молчал, потому что сообщать людям в августе восемьдесят четвёртого, что в Сеул поедут, — это даже не риск, это просто глупость: они бы решили, что я знаю что-то по райкомовской линии, и это разошлось бы за сутки.

Двадцатого мы начали молотить.

Валки за пять суток дошли, влажность упала, и с двадцатого пошли комбайны — двенадцать машин, из четырнадцати, потому что одна стояла с коленвалом, а вторая была резервной.

Дудник пошёл первым.

Он всегда шёл первым, и это было не привилегией, а расчётом: у него лучшая машина и лучшая рука, и первый круг по новому полю всегда самый паршивый, потому что не знаешь, где ямы и где полёгшее.

Пашка сидел рядом с ним.

Штурвальный на «Ниве» стоит справа, у бункера, и работа у него простая и грязная: следить за наполнением, сигналить машине, чистить, смазывать, подавать ключи, и вообще делать всё, что скажут.

За первую неделю Дудник выговорил ему, по моим прикидкам, слов двести.

Из них половина — «не лезь».

Ночевали на стану человек десять.

Ночью на стану хорошо.

Днём там пыль, жара и грохот, а ночью всё стихает, вагончик остывает, костёр горит низко, и над полем стоит запах, который я в первой жизни забыл начисто и вспомнил только в восемьдесят втором: пахнет соломой, соляркой и остывающим железом.

Спали кто где: в вагончике четверо, остальные на соломе.

До сна сидели у костра.

Сидели недолго, часа полтора, потому что в три подъём, — но эти полтора часа были лучшим временем августа, и я старался не пропускать.

Разговоры были всегда одни и те же.

Первым делом обсуждали, сколько намолотили сегодня и сколько намолотят завтра. Потом — технику: у кого что стучит и почему. Потом переходили на баб, но недолго и без подробностей, потому что при своих про своё не говорят.

А потом начинались байки.

Байки у нас рассказывал Прохоров, и репертуар у него был лет на двадцать вперёд: про быка, ушедшего в райцентр; про то, как в шестьдесят девятом на элеваторе трое суток стояла очередь и как они там жили; про председателя Скворцова, который в пятьдесят восьмом посеял кукурузу на песке и потом два года объяснял.

Слушали в двадцатый раз и всё равно смеялись.

Твердохлеб иногда приносил гармонь.

Играл он на стану не как на свадьбе — не плясовое, а что-то тихое и длинное, и под это никто не пел, и все сидели и смотрели в костёр, и минут через десять он сам переставал.

Санька на стану не ночевал.

Он уезжал домой каждую ночь — на мотоцикле, тридцать пять минут туда, тридцать пять обратно, ложился в час, вставал в три.

Никто его об этом не спросил ни разу.

Клюев с Пилипчуком отработали вместе шесть суток.

Пилипчука к нам прислали на молоковоз на две недели, а в уборку молоковоз всё равно ходит два рейса, и остальное время он был свободен, и Ситников оставил его нам на отвозку.

Поставил я его в пару к Клюеву.

Поставил я его туда не из хитрости, а потому, что больше было некуда: у Клюева стоял на подборе комбайн, а машины на отвозке распределялись по комбайнам, и Пилипчук попал к нему.

Шесть суток они возили зерно на ток.

Работа на отвозке такая: комбайн набирает бункер, сигналит, машина подъезжает, выгружаются на ходу, машина везёт на ток, разгружается, возвращается. За смену пятнадцать-двадцать ходок.

Дело тут в том, что тут двое на одном деле.

Если водитель зевает — комбайн стоит с полным бункером. Если комбайнёр не рассчитал — водитель ждёт под солнцем. Через шесть суток они друг про друга знают всё, что нужно знать.

На седьмой день Клюев подошёл ко мне.

— Петь. А Пилипчука надолго дали?

— До конца недели.

— Ты его попроси.

— Кого попросить?

— Ситникова попроси, — объяснил Клюев. — Пусть оставит. Наш Пилипчук нормально работает.

«Наш».

Я это слово отметил и не стал ничего говорить, потому что говорить тут было нельзя ни в коем случае: в селе такие вещи признаются молча, и если их назвать вслух, они отменяются.

Пилипчука оставили до пятнадцатого сентября.

Санька женился двадцать пятого, и это была отдельная проблема, которую в селе решали каждый год.

Свадьбы играют в августе-сентябре, потому что деньги и потому, что продукты.

А в августе-сентябре убирают.

Решается это так: свадьба ставится на субботу, гуляют субботу и воскресенье, в понедельник все выходят. Жених берёт три дня, из которых реально гуляет полтора, и в понедельник он на комбайне.

Санька взял три дня.

Взял он их у меня двадцатого, подойдя после смены, и подошёл он с таким лицом, будто просил чего-то неприличного.

— Петь.

— Ну.

— Мне бы двадцать пятое, двадцать шестое и двадцать седьмое.

— Бери.

— И двадцать четвёртое с обеда.

— Бери.

Он потоптался.

— Ты не думай, я догоню.

— Санёк. Ты женишься.

— Ну.

— Так иди женись. Чего ты.

Он ушёл, и я потом полчаса думал о том, что двадцатидвухлетний мужик, отслуживший в Афганистане и просидевший в марте трое суток в сарае, стесняется отпроситься на собственную свадьбу — и что это, по-хорошему, надо бы как-то исправить, и что исправить это нельзя ничем.

Ганин появился на поле двадцать первого.

Приехал он на своём велосипеде, в кирзачах, с портфелем, и первым делом попросил построить всех для инструктажа.

Строить в уборку никого нельзя.

Я ему это объяснил, он подумал и согласился, и мы придумали компромисс: он проводит инструктаж на обеде, у бачков, когда все и так сидят.

Инструктаж он провёл за одиннадцать минут.

Слушали его лучше, чем меня с политинформацией, — во-первых, потому, что ели, а во-вторых, потому, что Ганин к тому августу был уже свой, и над ним смеялись, как смеются над своим.

Расписались все.

А потом он пошёл по машинам с описью.

Про опись надо объяснить.

К каждому комбайну положен комплект: домкрат, ключи, огнетушитель, лопата, кошма, ведро и мелочь — в том числе крючок для очистки рабочих органов.

Крючок — это железка.

Просто изогнутый пруток сантиметров сорок, с ручкой, и назначение у него одно: вытаскивать намотавшуюся солому из шнеков и битера, не лазая рукой.

Штука копеечная и совершенно всем безразличная.

Ганин пошёл по машинам и стал их считать.

Он шёл от комбайна к комбайну, лез в ящик под сиденьем, доставал, смотрел и записывал, и на это ушло у него полтора часа, и мужики над ним ржали в голос.

— Эдуард Вениаминыч! Ты чего ищешь-то?

— Крючок.

— Дак вот он, крючок! — И Клюев показал ему разводной ключ.

— Это не крючок.

— А чего это?

— Это ключ.

Ржали минут пять.

К вечеру он подошёл ко мне и доложил: из двенадцати комбайнов крючок есть на девяти, на двух погнут, на одном отсутствует.

Отсутствовал он у Дудника.

— Записал?

— Записал.

— Ну и хорошо.

— Пётр Сергеевич. — Ганин достал тетрадку. — У меня ещё с четырнадцатого июня стоит запись, что на трёх жатках нет чистиков. Я тогда подавал заявку.

— И?

— И заявка не выполнена.

Я взял у него тетрадку и посмотрел.

Запись стояла: четырнадцатое июня, три жатки, номера, чистиков нет, заявка подана в мастерскую.

— Эдуард. У нас уборка.

— Я понимаю.

— У нас уборка, у меня двенадцать комбайнов в поле, у Дудника коленвал у резервной, а ты мне про железку за сорок копеек.

Ганин закрыл тетрадку.

— Хорошо. — Ганин убрал её в портфель. — Я тогда просто оставлю запись.

— Оставляй.

Он уехал на велосипеде.

А я в тот же вечер послал Сомова в кузню, и Гуров за два часа нагнул семь крючков из шестёрки — три на жатки и четыре про запас, — и на следующий день их развезли по машинам и разложили по ящикам.

В том числе один — на комбайн Дудника, в ящик под сиденьем.

Это я к тому пишу, что мы всё-таки сделали.

Первый хлеб государству сдали двадцать первого.

Возили на элеватор в райцентр, тридцать два километра, и первую машину провожали всем током, потому что первая машина — это ритуал.

Ритуал у нас такой.

Машину моют. На борт вешают кумачовый лозунг, который хранится в клубе с прошлого года и который каждый год немного выцветает. Кочергин проверяет пломбы. Кто-нибудь фотографирует.

Фотографировал в тот год Соловейчик.

Соловейчик — корреспондент районной газеты, лет сорока, приезжает к нам раза четыре в год и всегда некстати, и снимает он одно и то же с семьдесят шестого года: первую машину, доярку у аппарата и передовика на фоне техники.

Снимал он минут двадцать.

Потом попросил передовика, и Кочергин выдал ему Дудника, потому что Дудника выдают всегда, и Дудник встал у комбайна с тем каменным лицом, с каким наши мужики стоят перед объективом.

— Улыбнитесь.

Дудник не улыбнулся.

— Ну хоть чуть-чуть.

— Я работаю, — сообщил Дудник.

Снимок вышел в газете третьего сентября, и Дудник на нём выглядел человеком, которого ведут на допрос, и мать его вырезала эту заметку и хранила, и я эту вырезку видел у неё в серванте ещё в две тысячи шестом.

Двадцать второго прошёл дождь.

Прошёл он ночью, короткий, миллиметра три, и утром влажность подскочила, и до одиннадцати молотить было нельзя.

Три часа простоя в уборку — это катастрофа для нервов и ерунда для дела.

Мужики спали в кабинах.

Я обошёл поле, поговорил с четырьмя людьми, съел два огурца из чужого узелка и сел на солому рядом с Дудником, который чинил цепь.

— Николай.

— М.

— Как парень?

Дудник докрутил.

— Нормально парень. Толковый.

— Ну и хорошо.

— Толковый — это плохо, — уточнил Дудник, не поднимая головы.

Я посмотрел на него.

— Это чего значит?

— Это значит, что он всё схватывает с первого раза и оттого думает, что уже всё умеет. — Дудник вытер цепь. — Дурак бы боялся. А этот не боится.

Он поставил цепь, подёргал и защёлкнул замок.

— Ты его гоняй.

— Гоняю.

Дождь к полудню высох, и в двенадцать двадцать мы поехали.

На десятый день уборки человек выглядит одинаково.

Лицо у него серое до бровей, а лоб белый, потому что там кепка. Глаза красные. В ушах пыль, в носу пыль, и когда сморкаешься — платок чёрный. Зубы скрипят.

Спишь ты пять часов, ешь три раза, и всё это время у тебя в голове стоит гул, который к концу второй недели становится частью тебя, и когда наконец останавливаешься, тишина кажется неправильной.

Мылись мы в бочке.

Бочка стояла у вагончика, за день нагревалась, и вечером к ней выстраивалась очередь: мужик снимал рубаху, поливал себя из ковша, тёр и надевал ту же рубаху обратно, потому что чистой не было.

Баня — в субботу.

До субботы оставалось два дня, и в бригаде на этот счёт была общая договорённость, которую никто не формулировал: с четверга друг к другу близко не подходить.

Двадцать третьего и двадцать четвёртого стояла жара.

Тридцать один в тени, а в тени у нас на поле нет, и с одиннадцати до четырёх солнце било так, что железо на комбайне нельзя было взять голой рукой.

В жару молотится хорошо.

Зерно сухое, солома сухая, потери минимальные, влажность на току двенадцать процентов, и в такие дни надо ехать, потому что после жары обязательно приходит дождь.

И в жару всё ломается.

Ломается оно не от жары, а от того, что в жару работают по четырнадцать часов, и то, что при нормальной нагрузке продержалось бы месяц, вылезает за трое суток.

За два дня у нас встали:

Комбайн Клюева — ремень привода жатки, порвался в двенадцать сорок, поставили за час. Комбайн Прохорова-младшего — подшипник вала соломонабивателя, гудел с утра, встал в четыре, чинили до темноты. Жатка на свале — полотно, разошлось по шву, зашивали проволокой прямо в поле.

И забивалось всё.

Про то, как забивается шнек, надо объяснить подробно, потому что дальше без этого не понять ничего.

Шнек — это винт в корыте.

На жатке он лежит поперёк, во всю ширину, и его дело — сгребать срезанную массу от краёв к середине, где стоят пальцы, которые подают её дальше, на транспортёр.

Забивается он постоянно.

Забивается, если хлеб влажный. Забивается, если полёгший. Забивается, если попала земля, если наехал на кочку, если в валке оказался сорняк с толстым стеблем. В сырое утро он может забиться четыре раза за час.

И каждый раз надо чистить.

Чистится это так: комбайнёр выключает привод, глушит или не глушит двигатель, вылезает, подходит к жатке спереди и вытаскивает намотанную массу.

Вытаскивать её положено крючком.

А вытаскивают её рукой.

Вытаскивают рукой все и всегда, и я это делал сам сотни раз в двух жизнях, и любой механизатор в этом колхозе делал это тысячи раз, и ничего не случалось.

Потому что рукой быстрее.

Крючок лежит в ящике под сиденьем, а рука — вот она. И когда у тебя в кабине счётчик, а рядом стоит машина под погрузку, ты не полезешь под сиденье за железкой ради двадцати секунд работы.

Разница только в одном.

Если привод выключен и всё стоит — рукой можно. А если ты выключил и не дождался, пока остановится, или если муфта не расцепилась до конца, или если ты полез, не выключив вовсе, потому что забилось чуть-чуть и ты сейчас быстро, — тогда бывает по-другому.

Присказка у нас называлась «Пантелею привет».

Пантелей Ерофеев работал в колхозе с шестьдесят третьего по семьдесят восьмой, был он молотобойцем, потом сторожем, а до колхоза работал на стационарной молотилке в Мамонтовском районе, и там ему в пятьдесят четвёртом оторвало три пальца на левой руке.

Оставалось у него два: большой и мизинец.

Он этой рукой всё делал и не стеснялся её совершенно, и мы, пацаны, его за эту руку любили: он нам её показывал и рассказывал, и в рассказе каждый раз были новые подробности.

Рука эта была у нас в детстве достопримечательностью.

Мы к нему ходили специально.

Он сидел сторожем на складах, в будке, с чайником, и пацаны с нашего конца заворачивали туда по дороге с речки, и он не гнал, а наливал чаю и давал смотреть.

Показывал он её так.

Клал на колено ладонью вверх, растопыривал то, что осталось, и говорил: считай. Мы считали. Потом он сжимал большой с мизинцем в кольцо и брал этим кольцом карандаш, спичку, гвоздь, а один раз при мне взял и выпил кружку.

Историю он рассказывал каждый раз новую.

По одной версии, он лез вытаскивать чужую рукавицу. По другой — молотилка стояла, а её пустил сменщик, не посмотрев. По третьей — он был выпивши, и эта версия появилась в семидесятых, и рассказывал он её реже всего, но рассказывал.

Что там было на самом деле, я не знаю.

Умер он в семьдесят восьмом, своей смертью, шестидесяти девяти лет, и хоронило его полсела, и на поминках Твердохлеб играл, и все вспоминали руку.

А присказка осталась.

Когда кто-то лезет рукой в забившийся шнек, ему кричат: «Пантелею привет!» Кричат весело, и человек в ответ показывает два пальца — большой и мизинец, — и все смеются.

Шутке этой лет двадцать, и её шутили все.

Я её сам шутил. Я её шутил в восемьдесят втором, в первый свой сезон в этой жизни, и в восемьдесят третьем, и она мне казалась совершенно нормальной, потому что она и есть нормальная: так в деревне обращаются со страшным — называют по имени и смеются.

Двадцать четвёртого в четвёртом часу забился шнек у Саньки.

Забился он на подборе, в валке попался осот, и Санька выключил, вылез и полез рукой — как делают все, как делал я, как в тот день до него сделали ещё человек шесть.

Мимо шёл Пашка.

Он нёс канистру от Дудника к своей машине, увидел Саньку у жатки, и, не останавливаясь, крикнул через поле:

— Дядь Сань! Пантелею привет!

Санька в ответ, не глядя, поднял левую руку и показал два пальца.

Заржали трое.

Я стоял в двадцати шагах, у машины Пилипчука, с накладной в руке, и я обернулся.

— Гуров.

Пашка остановился.

— Иди сюда.

Он подошёл с канистрой.

И дальше я устроил такое, чего в этой бригаде за девять месяцев моего бригадирства не было ни разу.

Я на него наорал.

Наорал я на него громко, при Саньке, при Пилипчуке, при двух шофёрах и при Дуднике, который вылез из кабины на шум.

Что именно я орал, я помню плохо.

Помню, что начал с того, что этой шутке место в семьдесят восьмом году вместе с Пантелеем, что если я ещё раз услышу — сниму с комбайна и поставлю на ток лопатить до конца уборки, и что он тут вообще-то не самый умный и пусть закроет рот.

Кричал я секунд сорок.

Пашка стоял с канистрой и краснел — не от обиды, а от стыда, потому что при людях, — и когда я кончил, он спросил только:

— Пётр Сергеевич. А чего я такого?

И вот на этом я встал.

Потому что он не сделал ничего.

Он крикнул шутку, которой двадцать лет и которую при мне за одну эту уборку крикнули раз пятнадцать. Он крикнул её не Пашке-мальчишке, а взрослому мужику, который сам её шутит. И крикнул он её, стоя в тридцати метрах от жатки, с канистрой в руках, не полезши никуда.

— Иди работай.

— Пётр Сергеевич…

— Иди работай.

Он пошёл.

Объяснить это я не смог ни ему, ни себе.

Дудник подошёл ко мне минут через десять, когда все разошлись, вытер руки и встал рядом.

Молчал он сначала долго.

— Ты чего? — спросил он наконец.

— Устал.

— Ну.

— Десятый день без выходного, Коль.

Дудник посмотрел на поле.

— Петь. Я тебе одну вещь скажу, а ты не обижайся.

— Говори.

— Ты на него не за шутку наорал.

Я закурил.

— А за что?

— Не знаю. — Дудник сплюнул. — Ты знаешь.

И ушёл к комбайну.

А я стоял с сигаретой и честно пробовал понять, за что.

Понять я не мог ничего.

У меня в голове в тот момент не было ни картинки, ни мысли, ни воспоминания — вообще ничего, кроме сильного и совершенно тупого раздражения, которое поднялось откуда-то снизу, когда я услышал «Пантелею привет» голосом восемнадцатилетнего пацана.

Второй раз за лето.

Первый был в июне, на остановке, когда он подавал мне сумку в автобус, и у меня в голове дёрнулось, и я тогда тряхнул головой и поехал.

Я и в этот раз тряхнул головой.

Работали в те два дня до одиннадцати.

Ночью на подборе работать можно: валок виден в фарах, и потери на глаз не считаются, потому что их всё равно никто не считает.

Плохо ночью другое.

Ночью человек тупеет.

К десятому часу работы у механизатора замедляется рука, и он начинает делать вещи, которые днём не сделал бы никогда: забывает поставить на ручник, спрыгивает с подножки, не глядя, лезет в кабину с ключом в зубах.

Я в те два дня ездил по полю с фонарём и смотрел.

Ничего я этим не добился, кроме того, что мужики меня видели и знали, что я езжу, и, может быть, из-за этого не сделали двух-трёх глупостей, но проверить это невозможно.

Часов в десять я всегда заезжал к Дуднику.

Заезжал я не проверять его — Дудника проверять бессмысленно, — а потому, что у него был термос, и он в десять останавливался на десять минут и пил чай, и с ним можно было помолчать.

Пашка в эти десять минут спал.

Спал он сидя, на своём месте у бункера, привалившись к обшивке, и просыпался ровно тогда, когда Дудник трогал рычаг.

— Дрыхнет, — сообщил Дудник в первый раз.

— Пускай.

— Так я и не бужу.

Мать в те дни возвращалась с фермы в девятом часу.

В уборку на ферме тяжелее всего, потому что ферма никуда не девается, а всё остальное на неё не остаётся.

Кормов не подвозят, навоз не вывозят, свет отключают, потому что нагрузка.

А аппараты работают от насоса.

Двадцать третьего свет отключили на полтора часа в вечернюю дойку, и четырнадцать женщин доили руками — все, включая тех девять, которые уже привыкли к аппарату.

Мать, между прочим, отдоила свою группу первой.

Отдоила и пошла помогать Зойке, и потом ещё двоим, и домой пришла в половине одиннадцатого, и легла, ничего не сказав.

Про этот вечер мне рассказала Галя.

Рассказала она мне его на бегу, у конторы, двадцать четвёртого утром, и рассказала с таким лицом, будто сообщает что-то очень важное.

— Пётр Сергеевич. Она первая отдоила. Из четырнадцати.

— Ну.

— Так у неё же надой последний!

— Ну.

Галя остановилась.

— Я не понимаю.

— А тут и понимать нечего. — Я взял у неё папку, потому что она держала её на весу и та разъезжалась. — Руками она лучшая. Она двадцать лет лучшая. Просто теперь считают не то.

Галя постояла.

— Это несправедливо, — объявила она.

— Абсолютно.

— И ничего нельзя?

— Ничего.

Она забрала папку и ушла на ферму, и я потом весь день думал, что за два месяца это уже третий человек, которому я говорю «ничего нельзя», и что раньше я такого не говорил вообще.

Вечером ко мне подошёл Мишка.

Подошёл он на стану, у бочки, когда я мылся, и стал рядом с ковшом в руке и ждал очереди.

— Петь.

— Ну.

— Ты чего на Пашку сорвался?

— Устал.

— Ага, — согласился Мишка. — Все устали.

Я вылил на себя ковш.

— Слышь. Ты бы с ним поговорил.

— Поговорю.

— Ты сегодня поговори. — Мишка почесал живот. — Он парень гордый. Он это до весны носить будет.

— Мишк.

— А чего. — Он пожал плечами. — Я тебе как есть говорю. Ты его при мужиках отчитал ни за что. Мужики решили, что ты перегрелся, и правильно решили. А он не решит. Он решит, что ты его за пацана держишь.

Я домылся и надел рубаху.

— Мишк. А тебе Пантелея жалко?

Мишка удивился.

— Кого?

— Ерофеева.

— Так он умер в семьдесят восьмом.

— Я не про то.

Мишка подумал.

— Не. — Мишка поскрёб живот. — Не жалко. Он с двумя пальцами тридцать лет прожил, у него внуков шесть. Чего его жалеть?

И полез к бочке.

Ганин в те дни ездил на поле каждый день.

Ездил он на велосипеде, тридцать пять минут в одну сторону, и приезжал он всегда часам к пяти, когда жара спадала, и делал одно и то же: обходил машины, смотрел, записывал и уезжал.

Двадцать четвёртого он привёз с собой кошму.

Кошму — противопожарный войлок, который положено возить на каждом комбайне и которого у нас не было ни на одном, — он выбил в райпо через председателя, лично, в четверг, и привёз одну штуку на велосипеде, привязав её к багажнику.

Одну.

Он ехал с ней тридцать пять минут, и она била его по ногам, и приехал он весь в поту и в шерсти.

— Вот, — доложил он.

— Одна?

— Двенадцать обещали в сентябре.

Мишка, стоявший рядом, посмотрел на кошму, потом на Ганина, потом опять на кошму.

— Эдуард Вениаминыч.

— Да?

— А к сентябрю уборка кончится.

— Я знаю, — отозвался Ганин. — Тогда они будут на следующий год.

И вот на это Мишка не нашёлся.

Он потом три раза за вечер повторял это мужикам с интонацией восхищения — «тогда они будут на следующий год», — и все смеялись, а Ганин, уезжая, попросил кошму положить на комбайн Дудника, потому что тот идёт первым.

Кошму положили Дуднику.

Она пролежала у него в кабине до конца сезона, и её ни разу не развернули, и это, если считать по-честному, был совершенно правильный результат.

Поговорил я с Пашкой в тот же вечер.

Поговорил плохо.

Нашёл я его у комбайна Дудника — он там докручивал что-то в темноте, при фаре, — и выговорил ему примерно следующее: что был неправ, что накричал зря, что устал, и что шутка тут ни при чём.

Он выслушал.

— Ясно, — отозвался Пашка.

— Паш.

— Да я понял, Пётр Сергеевич. Всё нормально.

И это «всё нормально» было сказано ровно тем тоном, каким восемнадцатилетний парень говорит взрослому, что всё нормально, когда ничего не нормально.

Я постоял и ушёл.

Он и правда носил это до весны.

Не обиду — обиды у него не было, — а осторожность: с того вечера и до самого мая он в разговоре со мной был на полшага дальше, чем раньше, и я это чувствовал каждый раз и каждый раз не знал, что с этим делать.

В ту же ночь у нас случилась ещё одна вещь, помельче.

Позвонил Аркадий Павлович.

Позвонил он не мне — телефона на стану нет, — а в контору, и мне передали через Пилипчука в половине двенадцатого: завтра к восьми к председателю.

Утром я приехал.

Аркадий Павлович сидел с районной сводкой, и настроение у него было такое, какое бывает у председателя двадцать пятого августа.

— Садись. Читай.

Сводка была по темпам уборки: двадцать одно хозяйство, три графы — намолочено, сдано, процент к плану.

Мы стояли седьмыми.

— Ну и что? — спросил я.

— А то, что Новосёлово четвёртое.

— Так у них двадцать два комбайна.

— Я знаю, сколько у них комбайнов. — Аркадий Павлович отодвинул сводку. — Мне вчера звонили из района. Не по сводке звонили, а так — поинтересовались, как у нас с темпами.

— И что вы?

— А что я. Сказал, что убираем.

Он посидел.

— Петь. Ты мне вот что скажи. Ты можешь до тридцать первого дать ещё процентов восемь?

Я подумал.

Дать восемь процентов до тридцать первого можно было ровно одним способом: снять две машины с отвозки на подработку, поставить резервный комбайн, у которого не готов коленвал, и работать до половины двенадцатого ночи вместо десяти.

— Могу. Только я вам их дам за счёт сентября.

— Как это?

— Так это. Люди на пределе. Если я их сейчас на две недели загоню по четырнадцать часов, то в сентябре у меня встанет половина по здоровью и по технике.

Аркадий Павлович побарабанил.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Я думаю.

— Ну думай. — Он придвинул сводку обратно.

Из этого разговора не вышло ничего.

Я не стал загонять, он не стал настаивать, и в сводке мы к тридцать первому поднялись на шестое место сами по себе, потому что в «Восходе» три дня шёл дождь.

Двадцать четвёртого всё село гудело про свадьбу.

Гудело оно не про молодых, а про Сорокину.

Приглашение ей Кузнецова отправила накануне, с Санькой, и Сорокина его приняла — то есть взяла из рук, сказала «спасибо, приду» и закрыла дверь.

После чего в селе началось.

Обсуждали три вещи: придёт или не придёт; если придёт, то куда её посадят; и если посадят не туда, то что будет.

Мокеиха ставила на скандал.

Твердохлебиха — на то, что придёт, посидит час и уйдёт, что было бы, по общему мнению, самым правильным решением.

Мать не ставила ни на что.

Она обронила одну фразу, за которой, как выяснилось через сутки, стояло знание.

— Не пойдёт она.

— Почему?

— А у ней Генка.

Генка Сорокин, внук, восемьдесят третьего года призыва, служил второй год, и в тот август от него не было писем шесть недель.

Шесть недель — это ничего.

Это ровно ничего не значит, письма из армии ходят как ходят, и любая бабка в селе это знает, включая Сорокину.

И всё равно шесть недель.

Двадцать четвёртого я вернулся домой в двенадцатом часу.

Вернулся я не на стан, а домой, потому что на двадцать пятое была назначена свадьба у Кузнецовых, и на свадьбу надо было идти чистым, и, значит, надо было топить баню.

Баню топила мать.

Она натопила её в одиннадцать вечера, после дойки, и сама пошла первой, а я после неё, и это был первый раз за десять дней, когда я по-настоящему вымылся.

Из бани я вышел в первом часу.

Спать не хотелось совершенно.

Так бывает, когда сильно устал и потом резко остановился: тело обмякло, а голова работает, и работает она вхолостую, гоняя по кругу одно и то же — Пашкино лицо с канистрой, Дудника с его «ты знаешь», Мишку у бочки.

Я походил по двору.

Потом зашёл в дом, взял керосинку, потому что свет к ночи опять отключили, и полез в сундук за чистой рубахой на завтра.

Рубаха лежала внизу.

А сверху, поперёк белья, лежала серая картонная папка с тесёмками.

Сундук у нас стоял в горнице, у окна, под вязаной накидкой.

Мать проветривала его раз в год, первого июня, и это была целая процедура: вынести всё во двор, разложить на верёвке, пересыпать нафталином и к вечеру уложить обратно в том же порядке.

Порядок я знал наизусть.

Сверху лежало бельё — простыни, наволочки и три полотенца с петухами, вышитые бабкой и не использованные ни разу за двадцать лет. Под ними отрез синего крепдешина, купленный матерью в семьдесят первом на платье и с тех пор лежавший, потому что жалко резать.

Ещё глубже — отцовский костюм.

Костюм этот висел бы в шкафу, если бы у нас был шкаф, а так он лежал сложенный, переложенный газетами, и мать его вынимала первого июня и вешала на верёвку, и он висел во дворе целый день, и я мимо него ходил.

Ниже — коробка из-под чая с фотографиями.

Ещё ниже — документы: свидетельства, трудовая книжка матери, похоронка на её брата, две сберкнижки и облигации государственного займа сорок седьмого года, которые никогда никому не пригодились.

И на самом дне — детское.

Мои табели за четвёртый класс, тетрадка по чистописанию, октябрятская звёздочка и почему-то один валенок.

Про валенок я спрашивал дважды.

Оба раза мать отвечала, что валенок хороший.

В мае, когда Ситников сунул мне на крыльце папку, я пришёл домой и не знал, куда её деть.

В столе она не помещалась. На полку класть было нельзя, потому что на полке лежат бумаги, которые смотрят все, включая мать.

Я открыл сундук и сунул её под бельё.

Сунул я её туда двадцать шестого мая, после отчётно-выборного, и с того дня до двадцать четвёртого августа не вспомнил о ней ни разу — если не считать разговора с Ситниковым в июле, после которого я тоже не полез.

А тут полез за рубахой.

И рубаха лежала внизу, потому что мать в июне перекладывала, и белье легло по-другому, и папка оказалась не под ним, а поперёк, сверху.

Я вытащил её и постоял.

Было около часу ночи, свет отключили, я стоял с керосинкой в одной руке и с папкой в другой, чистый после бани, в исподнем, и завтра была свадьба.

Спать всё равно не хотелось.

Читал я до четырёх.

Сел я на кухне, поставил керосинку на стол, развязал тесёмки и разложился, и первые полчаса это было даже приятно — так, как бывает приятно копаться в чужих старых бумагах.

Бумаг было много.

Папка была толстая, набитая под завязку, и в ней лежало всё подряд, безо всякой системы: справки, копии решений, расчёты на миллиметровке, машинописные докладные, переписка, а на некоторых листках — карандашные пометки на полях, мелким ровным почерком.

Годы — с шестьдесят второго по семидесятый.

Владимир Гаврилович Ситников в те годы работал в райисполкоме, в плановом отделе, сначала экономистом, потом старшим. В шестьдесят четвёртом ему было тридцать пять.

Первую треть папки я пролистал быстро.

Там было про укрупнение: как из четырёх колхозов делали два, потом обратно три, потом два; переписка по МТС; расчёты по себестоимости центнера зерна по семи хозяйствам; докладная про то, что в двух колхозах нет ни одного человека с высшим образованием.

Всё это было интересно и не про меня.

А потом пошла Соловьиха.

Дело по Соловьихе занимало в папке страниц сорок.

Начиналось оно со справки шестьдесят третьего года.

Справка была короткая, на полторы страницы, и в ней стояло следующее.

Населённый пункт Соловьиха, отделение колхоза «Заря». Дворов двадцать два. Населения семьдесят один человек, из них трудоспособных тридцать четыре, средний возраст трудоспособных пятьдесят один год. Детей школьного возраста одиннадцать.

Расстояние до центральной усадьбы девять километров.

Дорога грунтовая, в распутицу непроезжая; в шестьдесят втором году сообщение прерывалось на двадцать три дня весной и на девять осенью.

Начальная школа закрыта в шестьдесят первом, дети возятся в Заречное.

Медпункта нет. Магазина нет, автолавка два раза в месяц. Электроснабжение от дизельной установки, четыре часа в сутки.

Две фермы по восемьдесят голов.

Дальше шёл расчёт.

Расчёт был на четырёх листах миллиметровки, карандашом, и делал его Ситников.

Я его читал полтора часа.

Читал я его не как сын человека, который тут живёт, а как снабженец с сорока годами стажа, потому что снабженец — это в первую очередь человек, который умеет проверять чужие цифры.

Считалось там вот что.

Себестоимость центнера молока на соловьихинских фермах против ферм в Заречном. Транспортные расходы на подвоз кормов за девять километров по грунтовке. Затраты на содержание дизельной. Стоимость доставки детей. Фонд заработной платы на двух фермах, где на сто шестьдесят голов приходится восемь доярок при норме шестнадцать голов на доярку.

И сверху — потери от простоев в распутицу.

Двадцать три дня весной, когда молоко нельзя вывезти, и его перерабатывают на месте кустарно или спаивают телятам.

Итог: сорок семь тысяч рублей в год.

Сорок семь тысяч — это была экономия, которую давало сселение. По ценам шестьдесят четвёртого года это восемь тракторов или, если по-другому, годовой фонд оплаты труда сорока человек.

Я проверил.

Проверял я его до трёх часов, с карандашом, на обороте старой ведомости, и проверял со злостью, потому что мне очень хотелось найти ошибку.

Ошибки не было.

Цифры были взяты откуда положено, нормативы применены правильно, транспортное плечо посчитано честно, и в одном месте — в расчёте потерь от простоя — Ситников даже занизил, взяв не двадцать три дня, а восемнадцать, и сделал рядом пометку: «беру среднее за три года».

Он занизил в пользу Соловьихи.

И всё равно вышло сорок семь тысяч.

Дальше шло решение исполкома райсовета от августа шестьдесят четвёртого года.

Копия, четвёртый экземпляр, слепая.

Решение было в шесть пунктов: признать нецелесообразным; поголовье перевести; жителей переселить в центральную усадьбу; выделить средства на строительство восьми жилых домов; обеспечить трудоустройство; исполнение возложить.

Подписал Хромов.

Хромов Аркадий Дмитриевич, председатель райисполкома, — я эту фамилию слышал в детстве раза три и знал только, что был такой Хромов.

Под решением лежала записка на четверть листа.

Записка была не в дело, а личная, карандашом, и адресована она была Ситникову, и в ней стояло: «Владимир Гаврилович, посмотрите ещё раз пункт 4. Восемь домов мы не потянем. А. Х.»

Восемь домов не потянули.

Дальше в папке лежала переписка семидесятого года — то есть через шесть лет, — и из неё выходило, что построено было три.

Три из восьми.

Остальные пять — «с помощью колхоза, собственными силами застройщиков», то есть люди строились сами, а колхоз давал лес по разнарядке, и лес шёл в порядке очереди, и очередь эта, судя по бумагам, двигалась медленно.

Последний дом достроили в семьдесят первом.

Семь лет.

Про скот в бумагах было отдельно и коротко.

Сто шестьдесят голов перевели в Заречное осенью шестьдесят четвёртого, и в Заречном на них не оказалось мест, потому что четвёртый корпус к тому времени не достроили.

Зимовали в трёх корпусах вместо четырёх.

В акте за шестьдесят пятый год стояло: падёж по стаду одиннадцать процентов, вынужденный убой девятнадцать голов, причина — скученность, нарушение зоогигиенических норм.

Двадцать девять коров.

Про это в расчёте шестьдесят четвёртого года не было ничего, и быть не могло, потому что расчёт делали в июле, а корпус должны были сдать в сентябре, и сдали его в мае шестьдесят шестого.

Тоже никто не виноват.

Строил его межколхозстрой, у межколхозстроя не было плит, плиты шли по фондам, фонды перераспределили в пользу района, где строили школу.

Школу, между прочим, построили.

Пометки на полях были почти на каждом листе.

Мелкие, карандашом, ровным почерком — «уточнить», «взято по факту», «см. справку от 12.03», «нормативы старые, сверить».

Работа как работа.

А на обороте одного из листов расчёта, в самом низу, отдельно от всего, было записано в две строчки:

«Пруд — чей? Никто не знает. Копали в 1937 г. всем миром».

И больше про пруд в папке не было ни слова.

Что он с этим прудом собирался делать, зачем спрашивал и у кого — понять было нельзя. Просто человек в тридцать пять лет сидел с расчётом на сорок семь тысяч и почему-то записал себе на обороте, что пруд копали в тридцать седьмом всем миром.

Вот тут я и стал искать виноватого.

Искал я его совершенно машинально, потому что это у меня к тому времени было доведено до автоматизма: с апреля восемьдесят второго я в этом колхозе только тем и занимался, что находил, где сломано, и находил, кто сломал.

Домкрат — Кузьмин. Пустая единица кузнеца — Лобанов, который не хотел объяснять, где кузнец был три года. Ферма — цепочка из четырёх человек, и в конце цепочки опять Кузьмин.

Всегда кто-то был.

Я перебрал всю папку по второму разу, теперь уже с этим вопросом, и вот что у меня получилось.

Ситников посчитал правильно.

Хромов подписал правильно и, более того, сам же написал, что восемь домов не потянут, — то есть он видел слабое место и обозначил его письменно, честно, за шесть лет до того, как оно вылезло.

Колхоз лес давал.

Люди переехали и работают тут до сих пор.

Молоко возить перестали, простои прекратились, дети пошли в нормальную школу, и в Заречном у всех электричество не четыре часа, а круглые сутки.

И сорок семь тысяч в год — это правда.

Виноватого не было.

Это, если по-честному, оказалось хуже всего.

Я сидел на кухне в четвёртом часу, при керосинке, и у меня было очень нехорошее чувство — не горе и не жалость, а какая-то яма под ложечкой.

Потому что если виноватого нет, то чинить нечего.

Все два года я жил с простой мыслью, которую даже не формулировал: тут всё сломано, потому что кто-то ворует, кто-то ленится, кто-то боится, и если этих кого-то расшевелить, то станет лучше.

И это работало. Это правда работало.

А в этой папке лежало то, что расшевелить нельзя, потому что там нечего шевелить: тридцатипятилетний человек взял нормативы, честно посчитал, занизил в пользу деревни и всё равно получил сорок семь тысяч.

Он не забыл ничего из того, что можно посчитать.

Он просто не посчитал одного — и не потому, что не хотел, а потому, что такой графы не существует ни в одном нормативе: сколько стоит, что семьдесят один человек больше никогда не будет жить там, где жил.

Этого нельзя написать в ведомость.

Мы с Зиной за столом под яблоней десять дней назад говорили ровно про это, и я тогда не понял, что мы говорим про это.

К списку я вернулся под конец.

Список лежал не в деле, а отдельно — вложен между листами, на обороте какого-то бланка, от руки, тем же мелким ровным почерком.

Двадцать два двора. Двадцать две фамилии.

Ерофеевы.

Мокеевы.

Кочергины.

Пилипчук.

Твердохлеб — не наш Твердохлеб, а другой, но такой же.

Ещё восемь фамилий, которые я знал с рождения, потому что они и сейчас живут в Заречном, на третьей и четвёртой улицах, и я с их детьми ходил в школу, и их внуки у меня в бригаде.

И девять фамилий, которых в селе нет.

Эти девять уехали не к нам, а куда-то ещё — в райцентр, в город, в другой район, — и куда именно, в бумагах не было, потому что бумаги про это не пишут.

Кочергин.

Николай Фомич Кочергин, завтоком с семьдесят первого года, пятьдесят восемь лет, у которого сейчас не сходится четыре тонны и который от этого ходит серый.

Я его знаю всю жизнь.

Я у него зерно взвешивал в детстве. Я с ним в восемьдесят втором ругался из-за солярки. Я с ним в феврале сидел на собрании через два стула.

И я никогда, ни одного раза за две жизни, не знал, что он из Соловьихи.

Про само поле надо сказать отдельно.

«Соловьиха» — это у нас название поля.

Двести восемьдесят гектаров за третьей бригадой, с той стороны лога, сухая лёгкая земля, в июне пылища. Самое большое наше поле. Мы там сеем, культивируем, убираем, и в разнарядке я это слово говорю раза три в неделю.

Я его говорил всю жизнь.

Я его говорил в первой жизни — мальчишкой, потом механизатором, — и во второй жизни я его говорю с апреля восемьдесят второго, и я ни разу, ни единого раза не задумался, откуда оно взялось.

Поля у нас все с названиями: Крутое, Сорокинский клин, Заимка, Гнилой лог, Соловьиха.

Названия и названия.

Так же, между прочим, называются половина полей в этом районе и, я думаю, в этой стране: по тому, что там было.

И последнее, про что я в ту ночь подумал.

Подумал я про то, что сам такие бумаги писал.

Не такие, конечно, — я не сселял деревень, — но обоснования я писал сорок лет, и в снабжении через меня прошло их столько, что счёт им я потерял к тридцати годам.

Обоснование на списание. Обоснование на закрытие участка. Обоснование, почему выгоднее возить из Красноярска, а не с местного, и что при этом местный завод останется без заказа, и что там триста человек, и что это не мой вопрос, потому что мой вопрос — тонно-километры.

Все мои расчёты были правильные.

Я в них был так же аккуратен, как Ситников, и я так же занижал в спорных местах, потому что если занизишь и всё равно выйдет — значит, точно выйдет.

Я об этом никогда не думал ни секунды.

И вот в четыре часа утра двадцать пятого августа восемьдесят четвёртого года, на кухне, при керосинке, я подумал об этом первый раз в двух жизнях — и подумал очень коротко, потому что дальше думать было нельзя.

Я собрал бумаги.

Собрал я их аккуратно, по порядку, завязал тесёмки и положил папку обратно в сундук — теперь уже под бельё, поглубже.

Список я не вернул.

Список я вынул и сунул в тетрадь, ту самую, где у меня расстановка на неделю, и он там пролежал до октября.

Мать встала в четыре.

Она вышла на кухню, увидела меня за столом, посмотрела на керосинку и на пустую чашку и остановилась.

— Ты чего не спал?

— Читал.

— Чего читал?

— Бумаги.

Она постояла.

— Свадьба сегодня, — напомнила мать.

— Помню.

— В два часа. Рубаху я погладила, она на спинке.

Она стала собираться на ферму — как всегда, молча, быстро, — и уже в дверях, накидывая платок, обернулась:

— Петь. Ты бы поспал часа два.

— Посплю.

Я поспал сорок минут.

Проснулся я оттого, что во дворе у Кузнецовых, через две улицы, в шесть утра начали резать гусака, и слышно это было, честное слово, на всю четвёртую улицу.

Гусак сопротивлялся.

Резал его Санька — жених, за восемь часов до собственной свадьбы, — и резал он его, судя по звукам, минут двадцать, и в этом участвовало ещё двое, и один раз кто-то отчётливо выругался.

Село слушало.

Село слушало это с удовольствием, потому что четыре года гусак был общественным явлением, и всякий имел с ним личные отношения, и теперь эти отношения завершались публично, при всех, в шесть утра.

Ганин в тот момент спал.

Он в это время спал, потому что суббота, и узнал он обо всём в декабре, и я про это расскажу в своём месте.

В семь я поехал на ток.

Поехал я туда, потому что суббота ничего не отменяет: комбайны в поле с шести, машины возят, и до двух, когда свадьба, надо было объехать всё.

Кочергин стоял у весовой.

Стоял он там, где стоял всегда, — с планшетом, в брезентовой куртке, несмотря на жару, — и распекал Нюрку Сомову за то, что она опять записала машину без номера.

Я подошёл и остановился в трёх шагах.

И смотрел на него, наверное, секунд десять.

Николай Фомич Кочергин, пятьдесят восемь лет. Значит, в шестьдесят четвёртом ему было тридцать восемь. Значит, он оттуда уезжал взрослым мужиком, с семьёй, и дом ему, судя по срокам, достался не из тех трёх, а из тех пяти.

Он обернулся.

— Чего стоишь?

— Ничего. Тебя жду.

— Ну жди.

Он дораспекал Нюрку, отпустил её и повернулся ко мне, и мы двадцать минут разговаривали про то, про что и надо было разговаривать: про четыре тонны, про подработку, про то, что вторая нория греется и что до конца уборки она не встанет, но после уборки её надо перебрать.

Ни слова я ему не сказал.

Не сказал я ему ничего по трём причинам, и первые две были простые: во-первых, я не знал, знает ли он, что я знаю; во-вторых, эта папка мне не принадлежала.

А третья была такая.

Спросить у пятидесятивосьмилетнего человека в семь часов утра посреди уборки, каково ему было в шестьдесят четвёртом году, — это поступок, который делается для себя, а не для него.

Я и не спросил.

Ни в тот день, ни в октябре, ни вообще.

Домой я вернулся в час.

Дома стоял тот особый переполох, который бывает в доме, где никто не женится, но все идут на свадьбу.

Мать гладила второй раз.

Она уже погладила мне рубаху в четыре утра, а в час решила, что погладила плохо, и гладила заново, и параллельно перебирала своё, и меняла платок три раза, и один раз спросила меня, идёт ли ей серый, и я ответил, что идёт, и она сказала, что я не смотрел.

Я не смотрел.

— Подарок взял?

— Взял.

— Куда положил?

— В сенях.

Мать сходила в сени и вернулась.

— В сенях кастрюля стоит.

— Ну.

— Она в газете.

— Ну.

— Петь. — Мать поставила утюг. — Ты кастрюлю в газете нести собрался?

Из чего вышло, что кастрюлю — эмалированную, восьмилитровую, за четырнадцать рублей, купленную мной в райцентре ещё в июне, — надо было заворачивать не в газету, а во что-то другое, и чего-то другого в доме не было, и в итоге её обернули той самой вязаной накидкой с сундука.

Накидку потом Кузнецова вернула через неделю.

Постиранную.

Спал я в ту ночь сорок минут и в следующую четыре часа, и вся суббота у меня прошла в том тумане, который бывает от недосыпа: всё видишь, всё слышишь, а к вечеру не помнишь ничего подряд, только кусками.

Кусками я её и запомнил.

Но это уже другая глава.

Костюм у меня был один.

Купил я его в райцентре в мае восемьдесят третьего, за сорок восемь рублей, серый, в мелкую полоску, и надевал я его к августу восемьдесят четвёртого четыре раза: на выпускной у Пашкиного класса, на бюро райкома, на февральское собрание и вот теперь.

В нём было тридцать градусов.

Пиджак я снял через двадцать минут после начала и до конца свадьбы больше не надевал, и так сделали все мужики, и к четырём часам во дворе у Кузнецовых на всех заборах, гвоздях и спинках висело пиджаков сорок.

Пиджаки эти потом путали.

Твердохлеб уехал домой в чужом и обнаружил это только в понедельник, потому что в кармане оказались чужие папиросы, а он не курит.

Расписывали в сельсовете, в двенадцать.

Сельсовет у нас — половина здания клуба, две комнаты, и в большой комнате стоит стол, накрытый красной скатертью, и на столе лежит книга записей.

Регистрировал Ерёмин.

Николай Титыч Ерёмин, председатель сельсовета, шестьдесят один год, глуховат на левое ухо, — надел по этому случаю ленту и очки и читал по бумажке.

Читал он торжественно и очень медленно.

Про то, что советская семья является ячейкой; про то, что брак основан на взаимной любви и уважении; про долг перед обществом, — и всё это в комнате три на пять, при тридцати человеках, стоящих плотно, при жаре и при том, что пластинка со «Свадебным маршем» была заезжена и шипела.

Санька стоял красный.

Надя стояла бледная.

Свидетелем у Саньки был Дудник, свидетельницей у Нади — её двоюродная сестра из Новосёлова, и вот эта сестра одна из всех тридцати человек плакала с самого начала и до конца, и никто не мог понять почему.

Расписались за четыре минуты.

Потом Ерёмин пожал руки, потом целовались, потом опять пластинка, потом вышли на крыльцо, и на крыльце их обсыпали пшеном и мелочью.

Мелочь собирали пацаны.

Собирали её человек восемь, включая двух пятилетних, и на этом крыльце в течение примерно сорока секунд шла борьба, которую взрослые наблюдали с интересом.

От клуба поехали к обелиску.

Обелиск у нас стоит там же, у клуба, метрах в сорока: бетонная стела, звезда, и на плитах восемьдесят шесть фамилий.

Восемьдесят шесть — это из села, в котором до войны было триста дворов.

Молодые кладут цветы. Это обязательно, это делают все и делают серьёзно: никто не смеётся, не гудит и не торопит, и минуту стоят молча.

Санька положил гладиолусы.

Постояли.

Митрич, восьмидесяти четырёх лет, стоявший в первом ряду, показал палкой на третью плиту сверху и негромко сообщил соседу, что вон те двое — Кузнецовы, дед и брат деда, и что жених, стало быть, правнук.

Соседом оказался Ганин.

Ганин на свадьбу попал случайно — он собирался в тот день в райцентр, автобус отменили, и его позвали, потому что человек стоит на улице в рубашке и никуда не едет.

Он потом сидел за столом до одиннадцати и был очень доволен.

Свадебный поезд у нас — пять машин.

Впереди «Волга» председателя, единственная в колхозе, которую Аркадий Павлович даёт на свадьбы всегда и без разговоров. За ней два «газона» с лентами, за ними «Беларусь» с прицепом, в котором ехали человек двадцать.

На радиаторе «Волги» сидела кукла.

Кукла эта живёт в клубе и выдаётся на все свадьбы с семьдесят пятого года, и к восемьдесят четвёртому у неё не было одной руки и почти не осталось платья, и её каждый раз одевали заново.

Ехали через всё село, три круга.

Гудели непрерывно.

Смысл этого ритуала мне никто никогда не объяснил, и я думаю, что смысл в том, чтобы всё село знало, что вот сейчас, вот в эту минуту, у Кузнецовых свадьба, — хотя всё село знало это ещё в июле.

Столы стояли во дворе.

Двор у Кузнецовых большой, и в нём поставили четыре стола буквой П, и накрыли их простынями, и сверху клеёнкой, и это заняло восемь простыней, взятых по всей улице.

Посуду собирали с двенадцати дворов.

Это отдельная система: у каждой хозяйки в селе есть свадебный запас — тарелки, вилки, стопки, — и он даётся взаймы, и потом возвращается, и всё помечено. Мать наши тарелки помечала синей ниткой, привязанной к стопке.

Одну тарелку потом не досчитались.

Сидели сто двенадцать человек, из них за столом семьдесят, остальные в две смены и просто во дворе.

На столах было следующее.

Холодец в шести тазах. Гусь, разобранный на порции. Куры, четырнадцать штук. Мясо тушёное с картошкой в вёдрах. Селёдка. Огурцы, помидоры, капуста трёх засолов, потому что каждая хозяйка солит по-своему и обижается, если не поставили. Винегрет. Яйца фаршированные — новшество, привезённое Надиной сестрой из райцентра, и на них смотрели с подозрением. Пироги, шаньги, хворост.

Водки было сорок восемь бутылок.

Плюс самогон в трёхлитровых банках под столом, для тех, кто своё.

Плюс вино для женщин — портвейн «Агдам», двадцать одна бутылка.

Пили при этом, если по-честному, умеренно, потому что понедельник и уборка, и это все понимали.

Кричали «горько» тридцать один раз.

Считал Мишка.

Он сидел напротив меня, поставил перед собой стопку и после каждого «горько» отодвигал спичку, и к вечеру у него лежало тридцать одна спичка, и он этим очень гордился.

Тостов было столько же.

Первый — от отца невесты, то есть от Сомова, который встал, подержал стопку и выдал шесть слов: «Ну. Живите хорошо. Давайте за молодых».

Сомов вообще человек немногословный.

Второй — от Кузнецовой, и вот тут она говорила минуты четыре, и в середине заплакала, и её усадили.

Третий — от Аркадия Павловича, который на свадьбах в колхозе бывает раза три в год и говорит примерно одно и то же: про то, что молодая семья, про то, что колхоз поможет с жильём, и про то, что работа есть.

Про жильё он сказал зря.

Выговорил он это, потому что так говорят, а Кузнецова услышала и запомнила, и потом полгода на него ссылалась, и в феврале восемьдесят пятого это ему аукнулось на собрании.

Четвёртый тост был про гусака.

Тост про гусака произнёс Прохоров.

Он встал, поднял стопку, оглядел двор и объявил:

— Товарищи. Я хочу сказать про гуся.

Двор оживился.

— Гусь этот, — продолжал Прохоров, — жил у Кузнецовых четыре года. И все эти четыре года он никого не боялся. Он не боялся собак, не боялся мужиков, и он не боялся меня, а я его боялся, потому что он мне в восемьдесят втором порвал штаны.

Смех.

— И вот я хочу сказать. — Прохоров поднял палец. — Сегодня мы этого гуся едим. Потому что Санька женился. И я вам так скажу: если бы Санька не женился, гусь бы нас всех пережил.

Двор заревел.

Смеялись минуты две, а потом Кузнецова, вытирая глаза, сообщила через стол, что гуся резали двадцать пять минут и что Санька в конце сказал ему спасибо.

— За что спасибо-то?

— А не знаю, — развела руками Кузнецова. — Сказал и сказал.

Вот тут все опять засмеялись, а я посмотрел на Саньку.

Санька не смеялся.

Он сидел, смотрел в тарелку, и лицо у него было такое, будто он в этот момент находится где-то в другом месте, и я в первый раз за день вспомнил про март и про трое суток.

Это продолжалось секунды три.

Потом Надя тронула его за руку, и он повернулся к ней и стал нормальный.

Между вторым и третьим тостом Санька вышел покурить.

Вышел он за ворота, встал у забора, и я вышел следом минуты через две, потому что мне тоже хотелось.

Стояли молча.

Со двора шёл шум, гармонь ещё не начинала, за забором пахло пылью и остывающей за день травой, и было часов пять, и солнце стояло низко и красное, потому что в поле жгли солому.

— Петь.

— Ну.

— Много народу.

— Сто двенадцать.

Санька подумал.

— Я половину не знаю, — сообщил он.

— Ты их всех знаешь.

— Я их знаю, а половину не знаю. — Он затянулся. — Ты понял?

— Понял.

Я и правда понял.

Он ушёл в армию в восемьдесят первом восемнадцатилетним пацаном, вернулся в восемьдесят третьем, и за эти два года село сдвинулось на два года, и люди, которых он помнил такими, стали другими, а он их всё равно узнаёт по фамилии и по двору.

Мы докурили.

Про март я не сказал ни слова, и он про март не сказал ни слова, и никто в тот день, ни за столом, ни во дворе, ни на второй день, не сказал про март ничего — хотя знали все, и Санька знал, что знают все.

Вот это, по-моему, село и умеет.

Оно умеет не спрашивать. Оно не деликатное — оно как раз бесцеремонное до последней степени, и в чужой огород лезет, и обсуждает всё, — но есть три-четыре вещи, про которые не спрашивают никогда, и молчат про них крепче, чем в городе.

Мы вернулись к столу.

К вечеру Санька выпил рюмок шесть и не опьянел ни на грамм, и в одиннадцать увёл Надю в дом, и на этом первый день кончился.

Плясали с шести.

Твердохлеб играл на гармони четыре часа с двумя перерывами, и это, если кто не знает, тяжёлая физическая работа: к десяти вечера у него рубаха была мокрая насквозь.

Играл он всё.

Плясовую, «Подгорную», «Барыню», потом танго и вальс для тех, кто помоложе, потом опять плясовую, потому что бабки требовали.

Плясали в основном женщины.

Мужики выходили редко, по одному, и то по требованию, и плясали неуклюже и коротко, и садились обратно.

Мокеиха плясала четыре раза.

Ей за семьдесят, и она плясала с притопом, и на третий раз собрала круг, и потом два дня жаловалась на ноги с явным удовольствием.

Я танцевал два раза.

Первый раз с Надей — жениху и невесте положено протанцевать со всеми, и это делается по очереди, и это не танец, а обход. Второй раз с Галей.

Галя пришла с Мещеряковым.

Пришли они вдвоём, потому что она у него на квартире и потому, что её звали как специалиста, и село на это посмотрело внимательно и сделало свои выводы, и выводы были неправильные, и обсуждались они до октября.

Танцевали мы вальс.

Танцевала она хорошо и молчала первые полминуты, а потом спросила, правда ли, что у Гнидиной Ночке стало лучше, и я ответил, что не знаю, и на этом танец кончился.

Загадку про клуб разгадали в тот же вечер.

Разгадал её, разумеется, не Мишка.

Разгадала её Надина двоюродная сестра — та самая, которая плакала в сельсовете, — потому что она приехала из Новосёлова и, увидев Пашку, объявила громко на весь стол:

— О! А я тебя знаю. Ты на остановке стоишь.

Пашка стал свекольный.

Дальше выяснилось следующее, и выяснялось оно при сорока свидетелях, и Пашка за эти три минуты, я думаю, постарел на год.

У клуба останавливается автобус.

Автобус из райцентра приходит в семь двадцать вечера, шесть дней в неделю, и на нём ездят те, кто учится или работает в райцентре и приезжает домой.

И в этом автобусе ездит девушка из Новосёлова.

Ездит она на нашем автобусе потому, что новосёловский идёт в другое время, и она сходит у нас и идёт пешком четыре километра, а иногда её встречает отец на мотоцикле.

Зовут её Люся, восемнадцать лет, учится в райцентре на швею.

Пашка с ней не знаком.

Он ходил к клубу к семи двадцати с апреля месяца — не каждый день, а раза три в неделю, — стоял в стороне, смотрел, как она выходит из автобуса и идёт по дороге, и уходил домой.

Пять месяцев.

Мишка, услышав это, положил вилку.

— Погоди. Ты пять месяцев ходишь смотреть на автобус?

— Ну.

— И ты с ней не разговаривал?

— Не.

— Ни разу?

— Не.

Мишка обернулся ко мне с выражением человека, у которого рухнула картина мира.

— Петь. У меня было шесть версий.

— Знаю.

— У меня было шесть версий, и все с бабами. — Он развёл руками. — А тут автобус.

Пашке потом наливали ещё три раза и хлопали по спине, и Надина сестра пообещала его познакомить, и он отказался.

Познакомились они через год, и это отдельная история.

Сорокина не пришла.

Не пришла она потому, что двадцать пятого утром у неё поднялось давление, и фельдшерица Валентина Ивановна велела лежать, и Сорокина лежала.

Про давление в селе поверили не сразу.

Первые часа три обсуждали, что это отговорка и что она это нарочно, и версия эта держалась до вечера, когда Валентина Ивановна, сидевшая за столом, сообщила, что двести на сто десять, и что это не отговорка, а очень плохо.

Тогда все замолчали.

А Кузнецова часов в девять вечера собрала тарелку.

Собрала она её сама, при всех, и собрала хорошо: холодец, гусь, кура, пирог, — накрыла салфеткой и позвала Саньку.

— Отнеси.

— Куда?

— К Дарье. — Кузнецова подвинула тарелку. — Скажи: от свадьбы.

Санька отнёс.

Он вернулся минут через двадцать, поставил пустую тарелку на стол и сообщил, что тётка Дарья лежит, что приняла и что просила передать спасибо.

Больше про это в тот вечер никто не сказал ни слова.

Мириться они, между прочим, не помирились.

Не помирились они ни в тот год, ни в следующий, и суд по граблям, назначенный на октябрь, состоялся, и обе на нём были, и говорили обе, — но тарелку эту в селе помнили года четыре, и когда кто-нибудь заводил про Кузнецову с Сорокиной, всегда находился человек, который говорил: «А тарелку-то она посылала».

Письмо от Генки Сорокина пришло двадцать седьмого.

Через шесть недель и три дня.

Ничего в этом письме не было — обычное армейское письмо на полторы страницы, про то, что всё нормально, что кормят, что скоро на полигон и что зимой, может, дадут отпуск.

Отпуска ему не дали.

Сорокина с этим письмом обошла в тот день семь дворов и всем его прочитала вслух, и на седьмом дворе, у Мокеихи, читала уже наизусть.

К Кузнецовым она не заходила.

Но вечером, часов в восемь, она вышла к воротам и постояла, и Кузнецова, которая как раз выносила во двор ведро, её увидела.

Разговор был такой.

— Пелагея.

— Ну.

— Написал.

— Слыхала.

Постояли.

— Тарелку я завтра верну.

— Не к спеху.

И разошлись.

Про подарки надо отдельно.

Дарят у нас в открытую, при всех, с объявлением.

Дружка — им был у Саньки двоюродный брат из Мамонтова — вставал, называл дарящего и называл подарок, и подарок ставили на отдельный стол, и все смотрели.

Кастрюль подарили пять.

Пять эмалированных кастрюль, из них три восьмилитровые и две шестилитровые, и одна из трёх восьмилитровых была моя, и я, когда объявили четвёртую, отчётливо ощутил, что живу в селе с ограниченным ассортиментом.

Ещё подарили: два одеяла, сервиз на шесть персон, две скатерти, набор полотенец, чайник со свистком (сенсация вечера), три отреза, утюг, ведро и три керосиновые лампы.

Три лампы — это не глупость, это расчёт.

Свет у нас в восемьдесят четвёртом отключали в среднем раз в четыре дня, а зимой чаще, и лампа в хозяйстве вещь такая же нужная, как ведро.

Деньгами дали шестерых.

Деньги в конверте у нас дарят те, кому неудобно дарить вещь: председатель, Ситников, ещё двое из конторы, — и суммы никто не называет вслух, конверт просто кладут на стол, и потом молодые их пересчитывают ночью.

Пересчитали они, судя по всему, неплохо.

Через месяц Санька купил мотоцикл — не новый, у мужика из Новосёлова, «Урал» с коляской, — и коляска эта была куплена ровно затем, зачем в двадцать два года покупают коляску.

Надя, кстати, была не беременна.

Родила она в восемьдесят шестом, и это было предметом обсуждения у бабок весь восемьдесят пятый год, и Кузнецова на эту тему за год выслушала столько, что к весне перестала здороваться с Мокеихой.

Второй день гуляли в воскресенье, и второй день у нас гуляют ряжеными.

Это надо видеть.

Мужики переодеваются бабами, бабы мужиками, кто-то наряжается цыганкой, кто-то доктором, и вся эта компания с гармонью идёт по улице и заходит во дворы, и во дворах их поят, и они идут дальше.

Ищут при этом «ярку».

То есть по легенде у молодых пропала овца, и её ищут по всему селу, и в каждом дворе спрашивают, не видали ли, и в каждом дворе отвечают по-разному, и всё это надо делать с серьёзным лицом.

Ярку нашли у Мещерякова.

Нашли её в виде Мишки Загорулько, который к тому времени был обмотан половиком, стоял в сарае и блеял, и как он туда попал раньше процессии — не выяснено до сих пор.

Иван Артемьевич, надо отдать ему должное, вышел и потребовал за ярку выкуп.

Выкуп дали.

Я в этом не участвовал, потому что в семь утра уехал на ток, и весь второй день у нас в поле работали шесть комбайнов из двенадцати — те, чьи хозяева не гуляли.

Намолотили, кстати, прилично.

В понедельник вышли все.

Вышли все, включая Саньку, у которого по закону оставался третий день, и я его отправил домой, и он не пошёл, и в девять утра уже молотил.

Двадцать седьмое, понедельник.

К этому дню мы убрали сорок один процент, стояли шестыми в районе, погода держалась, поломок было в норме, и до конца уборки оставалось недели три.

Я в тот понедельник чувствовал себя прекрасно.

Спал я шесть часов, был чистый и сытый, и у меня в бригаде за выходные никто не подрался, не сломался и не запил, что после большой свадьбы бывает далеко не всегда.

Надю я, кстати, из первой жизни не помню совсем.

Саньку помню — он там был, он в селе жил, я его встречал, — а Надю не помню, и не помню, была ли она у него женой, и вообще ничего про них не помню после восемьдесят шестого года.

После восемьдесят шестого я тут почти не бывал.

Уехал и приезжал два раза в год, и то на два дня, и всё, что происходило в этом селе с восемьдесят седьмого по две тысячи двадцать шестой, я знаю по рассказам матери и по слухам, и знаю, стало быть, никак.

В понедельник я про это не думал.

В понедельник я думал про то, что до тридцать первого надо закрыть поле за прудом, и что во вторник Дудник переходит на дальний участок, и что там валки лежат шестые сутки и надо бы посмотреть влажность.

Двадцать девятого на обед привезли окрошку.

Окрошку в поле не возят никогда, потому что она киснет, и Твердохлебиха на это пошла один-единственный раз за весь тот август — потому что стояла жара и потому, что у неё был квас.

Везла она её в двух бидонах, обёрнутых мокрыми мешками.

Мужики, увидев бидоны, сначала не поверили.

— Это чего?

— Окрошка.

— Не бреши.

Твердохлебиха сняла крышку.

Ели её в четырнадцать рук, и Клюев съел три миски и потом сидел с закрытыми глазами, как кот, и объявил, что теперь может умереть.

Прохоров рассказывал про быка.

Он рассказывал про быка, ушедшего в райцентр в шестьдесят восьмом, — тот самый рассказ, который все знали наизусть, — но в этот раз он добавил новую подробность: что участковый, поймавший быка, был потом переведён с повышением, и что вся его карьера, таким образом, стоит на этом быке.

Смеялись.

Двадцать девятое августа восемьдесят четвёртого года, среда, около половины первого дня, тридцать градусов, поле за прудом, четырнадцать человек едят окрошку на соломе.

Так это было.

Утро было обыкновенное.

Разнарядку я провёл в шесть, у бревна, за одиннадцать минут — в уборку она короткая, потому что все и так знают, куда едут, и надо только сказать про изменения.

Изменений было два.

Славку Клюева я перебросил с тока на Соловьиху, на подхват к отцу, потому что на току и без него хватало школьников. И одну машину снял с отвозки и отправил на ферму за кормами, потому что Сычёва в понедельник сказала мне при трёх свидетелях, что если ей до среды не подвезут, она пойдёт к председателю.

Пашка на разнарядке был.

Он приехал вместе с Дудником на его мотоцикле, стоял с краю, слушал, и я его в то утро видел ровно один раз и ровно две секунды, потому что говорил я с Клюевым.

Он был в кепке.

Кепка была новая, серая, с пуговкой на макушке, — мать ему купила в райцентре, и он её носил с середины августа и стеснялся, потому что до этого ходил без ничего.

Больше в то утро я его не видел.

Это, между прочим, ровно то, чего я потом четыре месяца не мог себе объяснить: у меня в бригаде тридцать четыре человека, и я в то утро подробно разговаривал с шестью из них, и ни один из этих шести разговоров ничего не значил.

А того, с кем не разговаривал, увезли в больницу.

Это не мистика и не судьба, это просто арифметика: разговариваешь с шестью из тридцати четырёх, и вероятность, что беда придёт к одному из тех шести, — примерно одна к шести.

Я это понимал и тогда.

Понимал и всё равно четыре месяца возвращался.

Расстановка в тот день была такая.

Восемь комбайнов на дальнем участке, за логом. Четыре — на поле за прудом. Две жатки на свале, на Крутом. Пять машин на отвозке, из них две мои и три с центральной усадьбы.

Дудник стоял на дальнем.

Он туда перешёл во вторник, как и планировалось: валки там лежали шестые сутки, влажность я померил в понедельник вечером, и в понедельник же решили, что со вторника Дудник идёт туда первым.

Пашка, естественно, с ним.

Обедали они на дальнем — им Твердохлебиха возила отдельно, вторым рейсом, — и, значит, окрошки они не ели, и я про эту ерунду думал потом почему-то несколько раз.

Я после обеда поехал на Соловьиху.

На Соловьихе шла культивация паров — три агрегата, Клюев, Гнидин и Славка Клюев на подхвате, — и туда от поля за прудом четыре километра по полевой.

Приехал я туда в начале второго.

Стоял я у культиватора и ругался с Клюевым.

Ругались мы из-за глубины: он шёл на десять, а надо было на двенадцать, и он утверждал, что на двенадцать в такую сушь бессмысленно, и был, между прочим, наполовину прав.

Разговор был обычный.

И вот посреди этого разговора я боковым зрением увидел, что по дальнему краю, там, где полевая уходит на лог, идёт машина.

Шла она быстро.

Шла она в сторону дороги — не на ток, а на дорогу, — и это было неправильно, потому что машины с дальнего участка идут на ток, и в час дня, с грузом, никто на дорогу не поворачивает.

Я замолчал на полуслове.

Клюев проследил за моим взглядом и тоже замолчал.

— Это Пилипчук.

— Ага.

— Он чего?

Я не ответил.

Минуты через полторы из-за поворота вылетел мотоцикл — «Урал» Саньки, — и Санька гнал по стерне, не по дороге, и от него шёл хвост пыли.

Он затормозил в десяти шагах.

Не выключая мотора, он крикнул мне два слова.

Ровно два.

Дальше я поехал.

Ехал я четыре километра, из них два по полевой и два по стерне, и ехал я, я думаю, минуты четыре, а по ощущению — час.

Что я в эти четыре минуты думал, я помню плохо.

Помню, что не думал ничего связного. Помню, что один раз вслух выругался. Помню, что у меня было очень чёткое, физическое ощущение опоздания — не вины, а именно опоздания, как когда бежишь к уходящему автобусу.

На дальний участок я приехал в двадцать минут второго.

Там уже никого не было.

То есть люди были — человек шесть стояли у комбайна, — а машины не было, и Пашки не было, и увезли его минут за десять до меня.

Увёз Пилипчук.

Он в тот момент как раз подъезжал под погрузку, и он был ближе всех, и он развернулся, и Дудник сел с ним, и они пошли на райцентр, и вот это и была та машина, которую я видел с Соловьихи.

Дудника, значит, тоже не было.

Стояли у комбайна Твердохлеб, двое шофёров, Мишка и ещё двое с соседних машин.

Комбайн стоял с поднятой жаткой.

Двигатель был заглушен, ключ торчал в замке, дверца кабины открыта.

На настиле у жатки, справа, лежала кепка.

Больше я ничего смотреть не стал.

То есть я посмотрел, конечно, — я подошёл и посмотрел, потому что не подойти было нельзя, — и то, что я там увидел, я описывать не буду, и не потому, что не помню.

Помню я это отлично.

Просто описывать это незачем: всякий, кто хоть раз видел, и так знает, а кто не видел, тому не надо.

Мишка стоял рядом со мной и говорил.

Говорил он быстро и не останавливаясь, как говорят люди в первые полчаса, и из этого потока я вытащил всё, что было нужно.

Было так.

Забился шнек. Забился он на подборе, в валке шёл вьюнок, и за утро забивался он у Дудника три раза, и три раза они его чистили нормально.

В четвёртый раз Дудник отошёл.

Отошёл он метров на сорок, за комбайн, по надобности, — и это заняло у него минуты две, и за эти две минуты всё и произошло.

Пашка решил успеть.

Он вылез, подошёл к жатке спереди, выключил рычагом привод жатки и полез рукой.

Двигатель он не заглушил.

Глушить двигатель никто и не глушит: выключил привод — и всё стоит. Всё и стояло бы, если бы он подождал.

Он не подождал.

Шнек после выключения крутится по инерции ещё секунды три-четыре — не быстро, медленно, доворачиваясь, — и вот это самое паршивое, потому что он крутится тихо, без звука, и на глаз почти не видно, что он крутится.

Пашка полез через секунду.

Он сунул правую руку в корыто, между витком и пальцами, и виток дошёл.

Мишка досказал и остановился.

Стояли молча.

Потом Твердохлеб заметил, что надо бы поле закрыть, потому что комбайн стоит поперёк, а по этому месту сейчас пойдут машины.

Комбайн отогнали.

Отогнал его Мишка — сел и отогнал метров на двести к краю, и заглушил, и слез, и больше в тот день к нему никто не подходил.

А я пошёл и открыл ящик под сиденьем.

Ящик под сиденьем на «Ниве» — это железный короб слева, в котором лежит инструмент.

Я его открыл и посмотрел.

Крючок лежал там.

Он лежал сверху, поверх ключей, чистый, из шестёрки, загнутый, с площадкой на конце — тот самый, который Гуров нагнул двадцать первого августа, за два часа, семь штук, три на жатки и четыре про запас.

Один из этих четырёх положили Дуднику.

Я его поднял, посмотрел и положил обратно, и закрыл ящик, и на этом со мной случилось то, что случилось.

Меня накрыло бешенством.

Накрыло по-настоящему, физически: у меня зазвенело в ушах и стало жарко в затылке, и я минуты полторы стоял и не мог сказать ни слова, потому что если бы сказал, то заорал бы.

Злился я на Пашку.

Я злился на восемнадцатилетнего пацана, которого только что увезли в райцентр, и злость эта была такая, какой я в двух жизнях не помню.

Пять дней.

Пять дней назад я на него наорал при людях ни за что, за шутку, и он спросил меня «а чего я такого», и я не смог ответить, и потом извинялся, и мне было стыдно.

Четыре месяца я его натаскивал.

Дудник ему в первую неделю выговорил двести слов, из них половина «не лезь». Ганин ходил по машинам и считал крючки, и над ним ржали. Гуров стоял в жаре и гнул эту железку два часа.

И крючок лежал в ящике.

Он лежал в двух метрах от него, сверху, поверх ключей, и надо было открыть крышку и протянуть руку.

Я это всё продумал за полторы минуты, стоя у комбайна.

И ни разу — ни в те полторы минуты, ни потом, ни в сентябре — я не подумал, что надо было делать иначе.

Не подумал, потому что делать иначе было нечего.

Дальше я сорвался на Дудника, которого там не было.

Точнее, я произнёс одну фразу.

Мишка обронил что-то вроде того, что Николая жалко, и я на это ответил:

— А Николай куда смотрел?

Сказал я это громко.

И три человека, стоявшие рядом, посмотрели на меня, и я по их лицам всё понял мгновенно и полностью.

Дудник отошёл на две минуты по надобности.

Он не отошёл покурить, не уехал, не бросил пацана. Он отошёл за комбайн, как отходит в поле любой человек за четырнадцать часов работы, и вернулся через две минуты, и он же его вытаскивал, и он же сел с ним в машину.

— Забудь.

Мишка кивнул.

Никто мне про эту фразу не напомнил ни разу — ни Мишка, ни те двое, ни Дудник, которому её наверняка передали. Но я её помню до сих пор, и это единственное за весь тот день, чего я стыжусь.

В два часа я поехал в кузницу.

Поехал я не в райцентр, а в кузницу, и это было правильно, и я это решил не думая.

Гурову никто не успел передать.

Он стоял у горна, в фартуке, и правил лемех, и когда я вошёл, он поднял голову и посмотрел на меня, и по моему лицу всё понял до того, как я открыл рот.

Он положил молоток.

— Пашка?

— Пашка.

— Живой?

— Живой.

Он снял фартук.

Вот это я помню очень отчётливо: он снял фартук, повесил его на гвоздь, обернулся и посмотрел на горн, и горн был раздут, и в нём лежала заготовка.

Он взял клещи и вытащил заготовку.

Положил её на наковальню, отдельно, загрёб угли к центру и вылил на края ведро воды.

Всё это заняло у него секунд сорок.

— Поехали.

Ехали мы тридцать два километра.

Вёз нас Прохоров, потому что мой «газик» был занят, и мы сидели втроём в кабине, и Прохоров всю дорогу молчал, чего с ним не бывает.

Гуров сидел у окна.

Он не задал мне ни одного вопроса первые двадцать километров.

На двадцать первом спросил:

— Рука?

— Рука.

— Правая?

— Правая.

И опять замолчал.

А на двадцать восьмом километре, уже перед райцентром, он выговорил — не мне, а вперёд, в лобовое:

— Сам полез.

Я не ответил.

— Сам, — повторил Гуров. — Ты его туда поставил, а полез он сам.

Я и на это не ответил, потому что отвечать было нечего.

Он это выговорил ровно, без всякого нажима, и я тогда не понял, зачем он это выговорил, и понял только через сутки.

Это было не мне.

К больнице подъехали в четверть четвёртого.

У приёмного покоя стоял «зил» Пилипчука, и Пилипчук курил у кабины, и на бампере у него была кровь, которую он не заметил.

Дудник сидел на ступеньках.

Он сидел там, я думаю, полчаса — с того момента, как их приняли, — и на нём была рубаха, и рукав у рубахи был закатан не так, как закатывают для работы.

Он встал, когда увидел Гурова.

Встал и пошёл навстречу, и остановился в трёх шагах, и стоял, и было видно, что он приготовил какие-то слова и что слова эти в последнюю секунду кончились.

Гуров подошёл и первым протянул руку.

Дудник её взял.

Так они и постояли секунды три, и потом Дудник разлепил губы:

— Степан Егорыч, я…

— Не надо.

— Я на две минуты…

— Не надо, Коля. Пошли.

И они пошли в приёмный покой.

Я остался во дворе.

Пошёл я к Пилипчуку, и мы с ним стояли и курили минут двадцать, и он мне рассказал то, что видел, и рассказал коротко.

Потом я сходил за водой и вымыл ему бампер.

Мыл я его ведром и ветошью, и мыл минут десять, и Пилипчук стоял рядом и ничего не говорил, и мне это было нужно гораздо больше, чем бамперу.

Вот тут я и вспомнил.

Не до этого, не в июне на остановке и не двадцать четвёртого у жатки — а вот тут, стоя на коленях у переднего колеса с мокрой ветошью в руках.

Вспомнил я не двадцать девятое августа.

Двадцать девятого августа восемьдесят четвёртого года в той жизни я был здесь же, на этой уборке, двадцатичетырёхлетним механизатором, и я узнал про это в тот же день, вечером, на стану.

Вспомнил я сентябрь.

Как Пашка вышел на работу через месяц. Как в первые дни мужики отводили глаза, а потом перестали. Как он в мастерской брал ключ левой, а правой придерживал.

И как я через полгода перестал это замечать.

Сорок четыре года эта штука лежала у меня в голове и не всплывала ни разу, и я с апреля восемьдесят второго знал, что где-то тут у меня заперто что-то плохое, и не мог достать.

Не мог я достать по очень простой причине.

Это была не моя рука.

Пилипчук рассказал мне то, что видел.

Рассказал он это коротко и без единой лишней подробности, стоя у кабины, и я потом понял, что он рассказывал это в тот день, наверное, третий раз и уже нашёл слова.

Он подъезжал под погрузку.

Он шёл к комбайну по стерне, метрах в ста, и увидел, что Дудник бежит к жатке, — и вот это было первым, что он заметил, потому что Дудник по полю не бегает никогда.

Потом он увидел Пашку.

Пашка стоял на ногах.

Он стоял, прижав правую руку к животу, и не кричал, и не сел, и когда Пилипчук подъехал, он сам дошёл до машины, и Дудник его только придерживал.

В кабине он тоже не кричал.

Он всю дорогу — тридцать два километра, минут двадцать восемь, потому что Пилипчук гнал, — сидел между ними и молчал, и один раз спросил, не заглушил ли Николай Иваныч комбайн.

Дудник сказал, что заглушил.

— И всё, — закончил Пилипчук. — Больше он ничего не говорил.

Мы постояли.

— Кровью тебе кабину залило?

— Ерунда. — Он затянулся. — Кабину отмою.

Про бампер он не знал.

Он его не видел, потому что кровь была снизу, у номера, и попала она туда, я думаю, когда Пашку из машины вынимали.

Вот тогда я и сходил за ведром.

Ганин приехал в семь вечера.

Приехал он на попутке, с портфелем, и первым делом нашёл меня во дворе больницы и спросил, где комбайн.

— В поле.

— Его трогали?

— Отогнали к краю.

Он записал.

— Пётр Сергеевич. Я должен провести расследование и составить акт по форме Н-один. У меня трое суток.

— Составляй.

— Мне нужны будут объяснительные. От Дудника, от вас, от очевидцев.

— Будут.

Он постоял, глядя в портфель.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Крючок в ящике был?

— Был.

Ганин на это не ответил.

Он развернулся и пошёл искать, на чём доехать обратно в село, потому что комбайн надо было осмотреть засветло, а темнело в девять.

Дошёл до ворот и обернулся.

— Я его двадцать первого проверял, — сообщил он. — Он был на месте.

— Я знаю.

— Я записал, что был.

— Я знаю, Эдуард.

Он кивнул и ушёл.

В селе узнали к четырём.

Узнали, как узнают всегда: кто-то приехал с поля на ток, на току была Нюрка Сомова, у Нюрки была сменщица, сменщица пошла домой.

К пяти знали все.

К шести у Гуровых во дворе стояли три женщины, и Гуровых дома не было — Степан в райцентре, а мать Пашкина умерла в семьдесят девятом, и в доме, кроме них двоих, никого.

Женщины постояли и разошлись.

Носить было некому, и это, я думаю, единственный случай на моей памяти, когда селу было некуда нести.

Мать узнала на ферме, в пятом часу.

Ей сказала Зойка Гнидина, и мать, по её собственным словам, ничего не переспросила, а домоила группу до конца и пошла домой, и по дороге зашла к Кузнецовым и попросила у Пелагеи сала.

Сала у нас было своё.

Она попросила сала, потому что ей надо было куда-то зайти и что-то сказать вслух, и она это сделала так, как умеет: не про Пашку, а про сало.

Кузнецова дала.

Домой я вернулся во втором часу ночи.

Мать не спала.

Она сидела на кухне при керосинке — свет опять отключили, — и на столе перед ней ничего не было: ни миски, ни гороха, ни рукоделия. Она просто сидела.

— Ну?

— Два пальца. Указательный и средний. По вторую фалангу.

Мать перекрестилась.

Перекрестилась она быстро и мелко, у себя перед грудью, и это был третий раз за две жизни, когда я видел, как она крестится.

— Степан там?

— Там.

— Ел ты сегодня?

— Ел.

— Когда?

Я подумал.

— В половине первого. Окрошку.

Мать встала и пошла к печи.

Тридцатого в шесть утра я стоял у бревна и не знал, с чего начать.

На бревне сидело двадцать восемь человек.

Сидели они как всегда — кто в телогрейке, кто в рубахе, у половины в руках папиросы, — и смотрели на меня, и ждали, и я понимал, что надо что-то сказать, и не понимал что.

Начать с Пашки было нельзя.

Нельзя потому, что все и так знали, и знали подробнее меня, потому что к утру в селе циркулировало уже четыре версии, и одна из них — самая точная — исходила от Пилипчука.

А не начать с Пашки было тоже нельзя.

Я постоял секунды три:

— Гуров в райцентре. Два пальца. Правая. Жить будет.

На бревне никто не пошевелился.

— Дальше. Дудник — на дальнем, как вчера. Клюев — на Соловьихе…

И пошла разнарядка.

Заняла она девять минут, и после неё все встали и разошлись, и ни один человек не задал ни одного вопроса, и это, как я потом сообразил, было сделано специально.

Дудник вышел в шесть.

Он вернулся из райцентра ночью, в третьем часу, а в шесть был у бревна, и стоял он не с краю, а там же, где всегда, — и это, я думаю, стоило ему больше, чем вся остальная неделя.

Никто на него не смотрел.

То есть смотрели, конечно, но так, как умеют мужики: боковым зрением, ни разу не в упор, и никто к нему не подошёл, и никто не сказал ни слова сочувствия, потому что сочувствие тут было бы обвинением.

Он в тот день намолотил больше всех.

Он молотил в тот день, и на следующий, и всю первую декаду сентября, и намолотил в итоге по колхозу первый результат, и в октябре его за это премировали, и он деньги взял и в тот же день отнёс Гуровым.

Штурвального он не взял.

Я ему предлагал дважды — на второй день и на четвёртый, — и оба раза он ответил одинаково.

— Не надо.

— Коль, тебе одному тяжело.

— Не надо, Петь.

И работал один до конца сезона, и это было тяжело физически и на выработке отразилось, и он всё равно намолотил больше всех, потому что спал по четыре часа.

Версий к тридцатому утру ходило четыре.

Первая — правильная, от Пилипчука, и она к вечеру победила, потому что Пилипчук был на месте и говорил коротко.

Вторая — что Дудник отправил его чистить, а сам пошёл курить. Эта продержалась полдня и умерла, потому что её пересказали Твердохлебу, а Твердохлеб там был.

Третья — что комбайн был неисправный.

Эта была самая живучая, потому что она самая удобная: если машина неисправна, то есть кому предъявить, и в селе от этого всем становится легче.

Держалась она до пятого сентября.

Убил её, между прочим, Ганин — не актом, а тем, что дважды при бабах у сельпо ответил на прямой вопрос прямо: машина исправна, приспособление на месте, инструктаж проведён.

Ему не поверили и перестали спрашивать.

Четвёртая версия была про то, что Пашка был выпивши.

Эта появилась вечером тридцатого, неизвестно откуда, и жила ровно сутки, и я до сих пор не знаю, кто её пустил.

Пустил её, я думаю, никто.

Я думаю, она появилась сама — так, как появляется в деревне всякое объяснение, которое делает случившееся понятным и, стало быть, неопасным для остальных.

Кончилась она тем, что Мокеиха озвучила её при Клюеве.

Клюев — не самый выдержанный человек в моей бригаде и уж точно не защитник Гуровых, — выслушал и выдал одну фразу, после которой Мокеиха две недели с ним не здоровалась.

Что за фраза, мне не передали.

Теперь про Гурова, и это главное в этой главе.

Гуров в больницу на второй день не поехал.

Он приехал из райцентра тридцатого вечером — просидел там сутки, дождался, пока Пашку переведут из реанимации в палату, поговорил с хирургом, — и тридцать первого утром был в кузнице.

В кузнице он пробыл три дня.

Три дня — тридцать первое августа, первое и второе сентября — он работал так, как не работал никогда, и я это говорю не для красоты, а потому, что видел ведомость.

За три дня он сделал вот что.

Наплавил и оттянул сорок один зуб от борон — двадцать восемь моих и тринадцать со второй бригады, которые лежали у него с июля. Отремонтировал два сцепных устройства. Заварил бак у «газона» Прохорова, который тот просил заварить с мая. Сделал четыре скобы к соломокопнителям. Отковал новую ось к тележке. Перебрал и наточил весь режущий инструмент, какой был в мастерской, включая топоры, которые вообще-то не его дело.

И нагнул ещё двенадцать крючков.

Двенадцать штук, из шестёрки, загнутые, с площадкой — точно такие же, как те семь, — и отнёс их Сомову, и Сомов их принял и расписался в журнале выдачи, и не сказал ни слова.

Из этих двенадцати восемь так и пролежали на складе до восемьдесят шестого года.

Горн у него не гас трое суток.

Он приходил в пять утра и уходил в одиннадцать вечера, и обедал он там же, у наковальни, и ел то, что ему приносили, а приносили ему каждый день разное и разные люди.

Первого сентября к нему пришёл Мишка.

Пришёл он вечером, часов в девять, с узелком, посидел, посмотрел, как тот работает, и потом объявил, что у него дома течёт крыша и что ему негде спать, и попросился на ночь.

Крыша у Мишки не текла.

У Мишки, между прочим, есть дом, мать и две комнаты, и всё село это знало, включая Гурова.

Гуров кивнул на топчан.

Мишка прожил у него четыре ночи.

Он не сторожил и не разговаривал по душам, он просто спал в сенях на топчане и утром уходил на работу, и вечером приходил, и на четвёртую ночь объявил, что крышу починили, и ушёл домой.

Про это в селе не обмолвился вслух никто и никогда.

Ни Мишка, ни Гуров, ни я, ни мужики, — и я даже не знаю, сговаривались они об этом или Мишка сам придумал, и спросить я так и не спросил.

Водка в те дни вокруг Гурова исчезла.

Исчезла она не по чьему-то распоряжению, а сама.

В селе в тот момент шла уборка, то есть пили и так мало, но пили — вечером, по чуть-чуть, после бани, на своих дворах. И в те три дня никто не пил в радиусе трёх дворов от кузницы, и никто не приходил в кузницу с бутылкой, и никто при Гурове про это не заговорил.

Это, между прочим, довольно сложная вещь.

Потому что предложить выпить мужику, у которого беда, — это в деревне не соблазн, а норма: так утешают, так делали всегда, и человек, который в такую минуту не поставил, считается сухарём.

И вот тут все двести с чем-то дворов молча решили иначе.

Как это решилось — я не знаю до сих пор. Никто не собирался, никто не объявлял, и Гуров, я уверен, ни от кого не слышал ни слова на эту тему.

Просто два года и месяц.

Два года и месяц он не пил, и всё село про это знало и делало вид, что не знает, и в те три дня оно этот вид не сняло.

К нему я пошёл второго сентября, в воскресенье, вечером.

Пошёл я готовый получить в морду.

Я это говорю совершенно всерьёз: я шёл туда и по дороге прикидывал, ударит он или нет, и решил, что ударит, и решил, что правильно сделает, и заранее решил, что отвечать не буду.

Я его туда поставил.

Я поставил восемнадцатилетнего пацана на комбайн — в мае, из расчёта и из любви одновременно, потому что он был лучший из молодых и потому что мне хотелось, чтоб у Гурова был сын на технике, а не в армии через год.

Дудник его взял по моей просьбе.

Всё, что произошло двадцать девятого августа, стоит на решении, которое принял я, и никакой другой человек в этом колхозе к этому решению отношения не имеет.

Кузница в девять вечера была ещё открыта.

Он доваривал что-то мелкое, и я вошёл, и он поднял голову.

— Степан Егорыч.

— А.

Он отложил держак и снял щиток.

Я приготовился.

И вот тут выяснилось, что говорить, оказывается, должен я, потому что он молчал и ждал, и я стоял и не мог начать, потому что все заготовленные слова были про то, чтобы получить в морду, а морду мне никто не давал.

— Я его в мае поставил.

Гуров посмотрел на меня.

— Ну.

— Я. К Дуднику я его просил взять.

— Ну и правильно.

Он это выговорил без всякого выражения, как говорят про погоду, и полез в ящик за электродами.

— Степан Егорыч.

— Ну?

— Ты понимаешь, о чём я говорю?

Он выпрямился.

— Я понимаю, о чём ты говоришь. — Гуров вставил электрод. — Ты пришёл, чтоб я тебя обвинил.

Я молчал.

— Так вот я тебя не обвиняю. Не потому, что я добрый. А потому, что не за что.

— Я его поставил.

— Ты его поставил на комбайн. Хорошее место, лучший комбайнёр. Он два месяца ходил счастливый, я его домой за рукав уводил. — Гуров опустил щиток и тут же поднял обратно. — А потом он полез рукой, не дождавшись. Сам. Я в его годы то же самое делал раз двести.

Он помолчал.

— И ты делал.

— Делал.

— Ну вот и всё. — Он опустил щиток.

Вышел я из кузницы и постоял на улице.

Мне было плохо.

Мне было плохо не так, как я готовился, а по-другому, и я минут двадцать не мог сообразить, в чём разница.

Разница была вот в чём.

Я шёл туда за наказанием. Наказание — вещь, как ни странно, удобная: тебя обвинили, ты принял, ты виноват, дальше можно жить. Это закрытая процедура, у неё есть конец.

А мне не предъявили.

Мне не предъявили не из милосердия, а по факту: предъявлять было нечего. Я не сделал ничего неправильного — ни в мае, ни в июне, ни двадцать первого августа, когда семь крючков нагнули и разложили по ящикам.

И крючок лежал в ящике.

И всё, что можно было сделать, было сделано, и результат — два пальца по вторую фалангу у восемнадцатилетнего парня.

Вот с этим я и остался.

С двумя правдами, которые друг друга не отменяют, ровно как в июле у матери на крыльце с миской гороха, — только теперь это стоило не надоя.

Про запой я в те дни думал.

Думал я про него постоянно, и это было единственное практическое, что я мог держать в голове.

Потому что если Гуров сорвётся, то это уже мой вопрос.

Я его вытаскивал в восемьдесят втором, я его ставил в штат, я за него ручался перед правлением, когда правление не хотело брать пьющего, — и если он сейчас уйдёт в запой, то это будет второй результат моей работы за две недели.

Он не сорвался.

Я про это тогда не знал и знать не мог, и я всю первую декаду сентября каждый вечер находил повод пройти мимо кузницы и посмотреть, гаснет горн или нет.

Горн не гас.

Есть одна вещь, которую я про эти дни понял только к зиме.

В той жизни у Гурова тоже был этот август.

Двадцать девятое августа восемьдесят четвёртого года случилось и там, и Пашка потерял те же два пальца, и всё было так же — кроме одного: там Степан Егорович Гуров пил.

Пил он с семьдесят девятого, с тех пор как умерла жена.

И, значит, эту новость ему в той жизни привезли в дом, где он был пьяный, и никакого горна, который не гаснет трое суток, там не было, и я не знаю, что там было вместо горна.

Я этого не помню.

Я тогда, в той жизни, был двадцатичетырёхлетним механизатором и знал про Гуровых ровно то, что знало село: что Степан пьёт, что у него сын без пальцев и что это всё как-то одно к одному.

Я не знаю, лучше вышло сейчас или нет.

Я знаю только, что там ему не с чем было простоять эти три дня, а тут было — сорок один зуб от борон, два сцепных, бак Прохорова, четыре скобы, ось и двенадцать крючков.

Кормили Гуровых бабы.

Не носили в дом — в доме никого не было, — а носили в кузницу, и первый день это делалось стихийно, а со второго установился порядок.

Порядок навела мать.

Она в четверг вечером зашла к Кузнецовой, потом к Твердохлебихе, потом к Зойке Гнидиной, и в пятницу утром уже было расписано, кто в какой день.

Мне она про это не сказала ни слова.

Я узнал случайно, в субботу, когда сам зашёл в кузницу и увидел на верстаке миску, накрытую полотенцем, и полотенце было наше, с петухами, из сундука.

Из тех трёх, которые лежали двадцать лет.

Я стоял и смотрел на это полотенце секунд десять, а потом вышел и ничего не сказал, и дома тоже ничего не сказал.

Полотенце потом вернулось.

Оно вернулось в октябре, постиранное и выглаженное, и мать положила его обратно в сундук, и оно там лежит, я думаю, до сих пор.

Ситников вызвал меня четвёртого.

Вызвал не запиской и не через контору, а поймал у мастерской и велел зайти вечером.

Зашёл я в восьмом часу.

Он сидел у себя в закутке, и на столе у него лежал акт — тот самый, второй экземпляр, — и он его, судя по всему, только что дочитал.

— Садись.

Я сел.

— Читал?

— Читал.

Ситников подвинул акт к краю стола.

— Вопрос у меня к тебе один. — Он побарабанил по столу. — На бюро райкома в сентябре это пойдёт как несчастный случай на производстве в колхозе «Заря». Не персонально, а в сводке. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Что это значит?

— Что нас будут спрашивать.

— Спрашивать нас не будут. — Ситников снял очки. — Спрашивать будут Аркадия Павловича, и он будет отвечать, и отвечать ему нечего, потому что акт чистый. А вот с тебя спросят иначе.

— Как?

— Никак. — Он положил очки на акт. — В этом-то и дело. С тебя не спросят вообще. И ты будешь ходить с этим сам.

Я молчал.

— Я тебе одну вещь скажу, и больше мы к этому не вернёмся. — Ситников откинулся. — Ты сейчас будешь искать, где ты ошибся. Ты человек такой, я тебя за полтора года разглядел. Ты будешь искать месяц, потом два.

— И что?

— И не найдёшь.

Он посидел.

— И вот когда не найдёшь, — продолжил он, — приходи. Не раньше.

Я встал.

Уже у двери он спросил — не оборачиваясь, глядя в стол:

— Папку читал?

Я остановился.

— Читал.

— Всю?

— Соловьиху.

Ситников кивнул.

— Ну и рано. Я тебе говорил — осенью.

— Я не осенью. Я в августе.

— Тем более рано.

И больше не прибавил ничего.

К Пашке я поехал третьего.

Раньше не пустили: первые дни к нему пускали только отца, и то на десять минут.

Лежал он в хирургическом, на четвёртом этаже, в палате на четверых, у стены.

Рука была в повязке до локтя, на весу, и в первую секунду я на неё посмотрел и тут же перестал, и дальше смотрел ему в лицо, и это, я думаю, было заметно.

— Здрасьте, Пётр Сергеевич.

— Здорово.

Он попробовал приподняться и не стал.

Дальше был разговор, который я потом прокручивал раз двадцать, потому что он оказался совсем не тем, к чему я готовился.

Готовился я к чему угодно: к слезам, к обиде, к тому, что он отвернётся.

Ничего этого не было.

— Как там уборка?

— Идёт.

— Процент какой?

— Пятьдесят три на вчера.

— А по району?

— Шестые.

Он подумал.

— Новосёлово?

— Третьи.

— Ну, у них двадцать два комбайна.

И вот это было хуже всего.

Потому что выговорил он это ровно тем тоном, каким говорит любой мужик в нашей мастерской, — и ему было восемнадцать лет, и он лежал с рукой на весу, и он говорил про новосёловские комбайны.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— А комбайн на ходу?

— На ходу.

— Кровь-то с настила отмыли?

Я на секунду задержался с ответом.

— Отмыли.

— Ага. Хорошо.

И отвернулся к окну, и минуты две мы молчали, и он в эти две минуты не заплакал и вообще ничего не сделал, а просто смотрел в окно.

Настил, кстати, отмыл Мишка.

Отмыл он его тридцатого утром, сам, никому не сказав, до того как комбайн вывели в загон, и я про это узнал только в октябре.

Уборка не остановилась ни на час.

Это, если по-честному, самая точная вещь, какую я могу сказать про те дни.

Двадцать девятого августа в два часа дня на дальнем участке случилось то, что случилось, и в четыре часа дня двенадцать комбайнов молотили, и одиннадцать из двенадцати — те же самые люди на тех же самых машинах.

И тридцатого молотили.

И тридцать первого, и первого сентября, и второго, и в воскресенье вышли восемь машин, потому что стояла погода и валки перестаивали.

К первому сентября мы взяли сорок девять процентов.

Аркадий Павлович отчитался в район, и по итогам августа мы поднялись на шестое место, и в райцентре нас за это похвалили, и в сводке было написано «колхоз „Заря“ — 49%», и ни в какой сводке ничего другого написано не было.

Я на это не злюсь.

Я на это не злился и тогда, потому что уборка — это единственное в году, что нельзя отложить, и если бы мы встали на день, зерно бы осыпалось, и никому от этого не стало бы легче, включая Гуровых.

Просто это надо назвать своими словами.

Восемнадцатилетнему парню оторвало два пальца, и через два часа на том же поле работали двенадцать машин, и это правильно, и это единственное, что можно было делать, и всё равно от этого нехорошо.

Галя в те дни воевала с сентябрём.

С первого сентября школьники ушли из подсобных работ, а с фермы забрали последнюю машину под отвозку, и надой по стаду просел ещё на семь процентов, теперь уже не из-за аппаратов, а просто от кормов.

Она пришла ко мне пятого.

Пришла с бумажкой, в двух экземплярах, — я это отметил и не подал виду, — и положила один передо мной.

— Пётр Сергеевич. Мне нужен трактор.

— Нет трактора.

— Я знаю, что нет. Я написала, что просила.

Я посмотрел на бумажку.

Написано было аккуратно, по-канцелярски: дата, кому, от кого, суть, подпись. Внизу оставлено место для моей подписи в получении.

— Ты у кого научилась?

— У вас.

— Я тебе про два экземпляра говорил, а не про это.

— Это то же самое, — сказала Галя.

Я расписался.

Трактор я ей нашёл через два дня — не свой, а из второй бригады, через Ситникова, — и это была третья за август услуга, которую он мне сделал одним звонком, и я начал понимать, зачем в колхозе нужен парторг.

Ганин закончил расследование третьего сентября.

Комиссия была из трёх человек: он, Тимофеев и председатель профкома. Опросили восемь свидетелей, осмотрели машину, замерили, сфотографировали.

Акт формы Н-один вышел на двух листах.

Причина указана: нарушение пострадавшим требований инструкции по охране труда — очистка рабочих органов при не полностью остановленном механизме, без применения предусмотренного приспособления.

Виновных должностных лиц не установлено.

Инструктаж проведён и оформлен, приспособление в наличии, техническое состояние машины исправно, режим труда не нарушен.

Всё это было чистой правдой, каждое слово.

Акт подписали, экземпляры разошлись: один в дело, один в профком, один пострадавшему, один в район.

И на этом с точки зрения бумаги история кончилась.

Ганин мне этот акт принёс сам, лично, четвёртого сентября, в мастерскую, и положил на верстак, и стоял, пока я читал.

Я прочитал и вернул.

— Всё правильно.

— Да, — согласился Ганин.

Он взял акт, аккуратно сложил в портфель и застегнул, и постоял ещё, глядя куда-то в сторону верстака.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Я третий раз оказываюсь прав, — сообщил он. — В нефтехозяйстве, потом с искрогасителем, теперь вот.

— Ну.

— Раньше это было смешно.

Он взял портфель и ушёл.

Первую картошку мать выкопала восьмого сентября.

Не всю — куст на пробу, — и это у неё делается каждый год одинаково: она выходит с вилами, поддевает один куст с краю, разбивает, смотрит и объявляет приговор на весь сезон.

Приговор в тот год был средний.

— Мелкая.

— Нормальная.

— Мелкая, Петь. В прошлом году с куста ведро было.

С куста ведра не бывает никогда, но в прошлом году у матери с куста всегда ведро, и спорить с этим бесполезно, потому что это не про картошку.

Первую картошку мы съели в тот же вечер.

Ели её варёной, с укропом и с маслом, из чугунка, и ничего к ней не было, кроме огурцов и хлеба, и это, между прочим, одна из четырёх или пяти вещей в году, ради которых стоит жить в деревне.

Молодая картошка в сентябре — это не еда.

Это событие, и его ждут, и первый чугунок съедают вдвоём, и после него две недели едят её каждый день, пока не надоест.

Зерновые мы закрыли восемнадцатого.

Восемнадцатого сентября, во вторник, к четырём часам дня, последний загон на Крутом, и когда Дудник домолотил и вылез из кабины, мужики на краю поля постучали ключами по железу.

Это у нас вместо аплодисментов.

Всего по колхозу вышло по семнадцать и две с гектара, что было прилично: лучше восемьдесят третьего на полтора центнера и хуже восемьдесят второго на полтора же.

В районе мы вышли пятыми из двадцати одного.

Новосёлово было вторым.

Аркадий Павлович на итоговом правлении отметил, что бригада отработала хорошо, и меня отдельно назвали, и я это выслушал сидя, и мне было ровно никак.

Мужикам, впрочем, было не никак.

Им было очень даже, потому что расчёт по уборке — это те самые деньги, ради которых сорок дней вставали в три, и в конце сентября в сельпо третий раз за год выложили тюль.

Тюль опять разобрали за час.

Мокеиха опять не успела.

Шефы приехали десятого.

Шефствовал над нами Барнаульский моторный завод, и шефствовал он с шестьдесят девятого года, и отношения эти были обширные и в основном бумажные.

Раз в год завод присылал людей на уборку.

Раз в год колхоз отправлял на завод мясо и картошку по договору. Раз в два года завод чинил нам клуб или обещал починить. Раз в квартал шёл обмен письмами о ходе выполнения обязательств.

Прислали в тот год пятьдесят четыре человека.

Из них тридцать один — рабочие с двух цехов, а двадцать три — студенты политехнического, которых завод взял на себя, потому что у института своего колхоза не было.

Селили их в школе и в клубе.

В школе — на первом этаже, в двух классах, где составили парты к стене и постелили матрасы; в клубе — за сценой и в фойе. Плюс восемь человек в вагончиках на стану, потому что не поместились.

Кормили в столовой при конторе.

Столовая эта работает три недели в году — во время уборки и шефов, — и в остальное время там склад, и открывают её специально, и Твердохлебиха в те три недели была самым занятым человеком в колхозе.

Копали картошку с двенадцатого.

Копали комбайном — у нас один картофелеуборочный, КСТ, и он ломался в среднем раз в полтора дня, — а за ним шли люди с вёдрами и подбирали то, что он не взял, а не взял он примерно треть.

Работа простая и на редкость нудная.

Идёшь по борозде согнувшись, собираешь в ведро, ссыпаешь в мешок, мешок оттаскиваешь на край. К вечеру не разгибаешься. К третьему дню перестаёшь замечать спину и начинаешь замечать руки.

Городские первые два дня умирали.

На третий втянулись.

Это, кстати, я знаю не по наблюдению, а по себе, потому что в той жизни я на такую картошку ездил лет пятнадцать подряд.

Про это надо сказать отдельно, потому что смешно.

В первой жизни я к сорока годам сидел в снабжении в городе, и каждую осень нашу контору посылали в подшефный колхоз, и я ездил, потому что был мужик и потому что отказаться было нельзя.

Ездил я с семьдесят восьмого по девяносто первый.

Тринадцать сентябрей я, инженер по снабжению, ходил по чужим бороздам с ведром, ругался на автобус, спал в клубе на матрасе и пил в палатке водку с бабами из планового отдела.

И все тринадцать лет я не знал ровно ничего.

Я не знал, кто такой бригадир и чем он занимается. Я не знал, почему комбайн ломается через день и где берут к нему запчасти. Я не знал, что нас селят в школе, потому что больше негде, и что директор школы из-за этого теряет две недели учебного года и пишет объяснительные.

Я знал, что нас плохо кормят и что автобус приходит поздно.

И вот в сентябре восемьдесят четвёртого я стоял на краю поля с той стороны и смотрел на пятьдесят четыре человека, которые ходили по борозде и были уверены, что их обманывают.

Ничего я им, разумеется, не сказал.

Отдельная комедия была с двигателями.

Барнаульский моторный завод делает дизели — те самые, которые стоят на тракторах, в том числе на наших.

В мастерской у нас в сентябре стояли два трактора с разобранными двигателями.

И вот на четвёртый день двое рабочих из шефов — оба с моторного, оба из сборочного цеха — забрели в мастерскую в обед, увидели разобранный дизель и подошли посмотреть.

Через двадцать минут они спорили с Сомовым.

Спорили они о том, почему у нас гильзы выработались за полторы тысячи моточасов, и один из них, лет пятидесяти, с руками, утверждал, что такого не может быть, а Сомов молча принёс вторую гильзу и дал померить.

Померили нутромером.

Мужик померил, посмотрел, померил ещё раз и выдал одно слово.

Дальше они три дня ходили в мастерскую каждый обед. На картошку они при этом тоже ходили, но без всякого удовольствия, а в мастерскую — с удовольствием.

Кончилось тем, что они собрали нам один двигатель.

Собрали в свободное время, за четыре вечера, вдвоём, и собрали хорошо, и когда уезжали, тот, который постарше, оставил Сомову бумажку с телефоном и фамилией и велел звонить насчёт вкладышей.

Звонили. Года три.

Три года потом наш Сомов, когда прижимало, звонил в Барнаул на моторный человеку по фамилии Дьяконов, и Дьяконов что-то доставал, и достал он за эти три года, я думаю, больше, чем весь шефский договор с шестьдесят девятого года.

Договор при этом продолжал выполняться.

Раз в квартал шли письма.

Со студентами вышла история с флягой.

Фляга была молочная, сорокалитровая, и стояла она на стану, и в ней было не молоко.

В ней была брага.

Брагу поставил кто-то из наших — я до сих пор не знаю кто, хотя догадываюсь, — поставил в первых числах сентября на закрытие уборки, и она у него доходила в вагончике за печкой.

Восемь студентов, живших на стану, её нашли на второй день.

Нашли, попробовали, никому ничего не сообщили и в течение недели аккуратно, по чуть-чуть, выпили её на две трети, подливая туда воду.

Обнаружилось это восемнадцатого, на закрытии.

Мужики пришли за флягой, открыли и минуты полторы молчали.

Скандала не было.

Не было его по той причине, что предъявлять было некому: брага стояла неучтённая, поставил её неизвестно кто, и заявить о пропаже означало заявить, что она у тебя была.

Мужики постояли и разошлись.

А вечером на стану, у костра, к этим восьми студентам подошёл Клюев:

— Воду-то зачем лили?

И ушёл.

Про эту фразу они, я думаю, вспоминали потом лет двадцать.

Студентки жили в клубе.

Их было одиннадцать, девятнадцати-двадцати лет, и они каждый вечер после работы приводили себя в порядок и шли гулять по селу, и село на это смотрело.

Гитара была у одного парня по имени Валера.

Играл он плохо и знал восемь песен, и все восемь мы за две недели выучили наизусть, и одна из них — про то, как милая уехала, — к концу сентября висела в воздухе над всем Заречным.

Наши парни ходили в клуб каждый вечер.

Все, включая женатых, и жёны это терпели, потому что две недели, и потому, что городские девки в сентябре — это такое же природное явление, как гроза в июле.

Мишка Загорулько развил бурную деятельность.

Он в тридцать один год, будучи холостым, счёл себя обязанным, и первые три вечера ходил в клуб при параде, и на четвёртый вечер вернулся и объявил бревну, что молодёжь нынче пошла непонятная.

— Чего непонятная?

— А они разговаривают.

— Ну и?

— Дак они разговаривают про кино, — объяснил Мишка с отвращением. — Я про такое кино и не слыхал.

Больше он в клуб не ходил.

Со мной вышло вот что.

На третий вечер я пошёл в клуб — не за тем, а по делу, договориться с завклубом насчёт сушилки, — и попал на разгар.

В фойе сидели человек двадцать, играла гитара.

Меня усадили. Мне налили чаю. Меня спросили, правда ли, что я бригадир, и, услышав «да», посмотрели с недоверием, потому что бригадир в представлении девятнадцатилетнего человека выглядит иначе.

Просидел я там час.

Час был хороший: они пели, я слушал, две девочки задавали мне вопросы про технику, и вопросы были неглупые, и одна из них, Оля, третий курс, оказалась с электромеханического и понимала, что говорит.

И вот в какой-то момент я на них посмотрел.

Посмотрел я на всю эту комнату — двадцать человек, девятнадцать лет, гитара, чай, сентябрь, — и совершенно отчётливо понял, что это дети.

Мне было двадцать четыре.

Разница между мной и ими — пять лет, и в этом возрасте пять лет ничего не значат, и любой нормальный человек двадцати четырёх лет сидел бы там на равных и, скорее всего, ушёл бы не один.

А я сидел и смотрел на детей.

Во второй раз за две жизни я поймал себя на этом, и первый раз был в восемьдесят втором, на выпускном, и тогда я списал это на выпускной.

Тут списывать было не на что.

Я допил чай, договорился с завклубом про сушилку и ушёл в половине одиннадцатого, и по дороге домой честно попробовал понять, хорошо это или плохо.

Понял я вот что.

Тело у меня двадцатичетырёхлетнее, и оно работает как часы, и в июне в райцентре оно работало без всяких затруднений. Голова у меня шестидесятивосьмилетняя, и она тоже работает.

А стыкуются они не всегда.

Со взрослой женщиной — с Зиной, с Любой, с той же Людкой — стыкуются, потому что там взрослый разговор. А с девятнадцатилетней девочкой, которая спрашивает, страшно ли водить трактор, у меня внутри что-то щёлкает и переключает регистр, и я начинаю ей объяснять, и объясняю хорошо, и на этом всё.

Я про это никому никогда не говорил.

Галя со студентками сошлась мгновенно.

Ей было двадцать два, им девятнадцать-двадцать, и она была единственный в селе человек их круга — с институтом, из общежития, приехавшая по распределению.

Ходили они к ней в гости, к Мещерякову.

Иван Артемьевич по этому поводу за две недели поставил самовар раз восемь и, по-моему, был совершенно счастлив, хотя виду не подавал и ворчал.

Село немедленно всё поняло опять неправильно.

Теперь говорили, что городские девки к Артемьичу ходят, и это была уже третья версия за лето, и она была самая идиотская из всех, и Мокеиха её носила по улице с большим воодушевлением.

Мать на это разозлилась.

Разозлилась она сильно, при мне, на кухне, и высказалась в том духе, что языки у некоторых надо на замок, и что человеку шестьдесят семь лет, и что он один с семьдесят девятого года.

Я на неё посмотрел.

— Мам.

— Чего «мам»?

— Ничего.

Она грохнула сковородой и ушла в сени, и я остался сидеть и первый раз за всё лето — первый раз, честное слово, — что-то заподозрил.

И тут же забыл, потому что назавтра ломался КСТ.

Пятнадцатого на стану сидели у костра.

Сидели человек пятнадцать: наши, шефы, студенты. Играла гитара, пекли картошку, было тепло, хотя ночи уже холодали.

Приехал Гладышев.

Юрий Матвеевич Гладышев, начальник ОРСа моторного завода, лет сорока пяти, приехал в тот вечер на «уазике» — проверить, как живут его люди, и заодно решить с председателем вопросы по договору.

Мужик он был толковый.

Он обошёл вагончики, поговорил с рабочими, попробовал ужин, поблагодарил Твердохлебиху не для вида, а потом сел у костра и просидел с нами часа полтора.

Разговор шёл общий.

И где-то в середине, между картошкой и очередной песней, он выговорил следующее — вскользь, без всякой торжественности, как говорят про очевидное:

— Слушайте, мужики. А чего вы к нам напрямую не возите?

— Куда напрямую?

— К нам в ОРС. — Гладышев подвинулся к огню. — У меня столовая на две тысячи двести человек, три буфета и магазин. Мне картошка нужна, капуста нужна, мясо нужно. Я её беру через базу, а база берёт у вас же.

— Так у нас же договор.

— Договор на мясо, по плану. Я про сверхплановое. — Он пожал плечами. — Оформим прямым договором, я вам цену дам выше базовой, вы мне возите. Всем хорошо.

Аркадий Павлович, сидевший рядом на чурбаке, пообещал подумать.

Разговор на этом кончился.

Кончился он потому, что Валера взял гитару, и потому, что все были сытые и усталые, и потому, что за костром в сентябре в двенадцатом часу ночи ничего решать не хочется.

Заняло это четыре минуты.

Я, однако, кое-что вспомнил.

Вспомнил я, как в июне в Новосёлове Ступин мне между делом обронил, что у них второй год стоит палатка на рынке в Барнауле и что толку от неё на гривенник, а мороки на рубль.

Я тогда это выслушал и забыл через пятнадцать минут.

А тут вспомнил и подумал две мысли.

Первая была практическая: если Ступин это делает второй год и не бросил, значит, не так уж на гривенник.

Вторая была неприятная.

Вторая была про то, что в июне мне это было неинтересно, потому что у меня в июне всё было хорошо, а в сентябре мне стало интересно, потому что мне надо было думать про что угодно, кроме того, про что я думал.

Я эту вторую мысль тут же задвинул.

И потом два месяца — весь октябрь и половину ноября — я к этому вопросу возвращался, и возвращался, как мне казалось, из соображений дела.

К Пашке в сентябре я ездил трижды.

Ездил я по субботам, вместе с Гуровым, на попутке или на своём, и каждый раз возил одно и то же: банку молока, хлеб и что-нибудь из того, что передавали бабы.

Передавали много.

К третьей поездке в палате у него на тумбочке стоял такой запас, что он раздавал соседям, и соседи его за это уважали.

Разговоры были деловые.

Он спрашивал про уборку, потом про картошку, потом про то, кто на его комбайне. Я отвечал, что никто, и он каждый раз это переспрашивал.

— Совсем никто?

— Совсем. Николай один.

— Дак тяжело же.

— Тяжело.

Он подумал.

— Он гордый, — сообщил Пашка про Дудника, и это было сказано с полным пониманием дела и без всякой иронии.

Про руку он заговорил один раз.

Заговорил он про неё сам, в конце второй поездки, когда я уже вставал, и заговорил в таком ключе, какого я совершенно не ждал.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— А права-то у меня останутся?

Я сел обратно.

Вопрос был, если разобраться, единственный, который его по-настоящему занимал, и он его две недели держал в себе, и задал он его не отцу, а мне, потому что я бригадир и, значит, должен знать.

— Останутся.

— Точно?

— Точно. Категория есть категория. Медкомиссию пройдёшь.

— А если не пройду?

— Пройдёшь.

Я это говорил уверенно, потому что знал.

Знал я это не из инструкции — инструкцию я в тот момент представлял себе очень смутно, — а потому, что помнил: Пашка Гуров всю жизнь проработал на технике.

Он мне поверил.

Он выдохнул, откинулся на подушку и объявил, что тогда ладно, и дальше мы говорили про то, что в палате не открывается окно.

Шефы уехали двадцать пятого.

Уезжали они на трёх автобусах, от конторы, в девять утра, и провожать вышло человек шестьдесят.

Провожали хорошо.

Твердохлебиха дала им в дорогу четыре ведра картошки и два мешка капусты. Двум студенткам кто-то из наших баб дал по банке варенья. Дьяконов пожал руку Сомову.

Валера пел в автобусе, пока не отъехали.

Оля с электромеханического, садясь, обернулась и спросила меня, приедет ли кто-нибудь из наших в Барнаул, и я ответил, что вряд ли, и она обронила «жалко» и села.

Автобусы ушли.

К одиннадцати село опустело, стало тихо, и на площадке у клуба остался мусор, который два дня никто не убирал.

Первое сентября в тот год выпало на субботу.

Школа у нас на двести с чем-то человек, восьмилетка, и первого сентября туда идут все, включая тех, у кого дети давно выросли, потому что линейка — событие.

Первоклассников было четырнадцать.

Стояли они с гладиолусами, в форме на вырост, и один мальчик всю линейку смотрел не на директора, а на трактор, стоявший за забором, и я это заметил и потом весь сентябрь про этого мальчика вспоминал.

Танька Гнидина пошла в восьмой.

Форму ей в итоге купили — не в райцентре, где не было тридцать четвёртого размера, а через Людку, по заказу через райпо, и Гнидин за этой формой ездил в третий раз и привёз.

Директор сказал речь.

Речь была про сорок лет Победы, до которых оставалось восемь месяцев, и про то, что учебный год пройдёт под этим знаком, и это было первое упоминание сорокалетия, которое я услышал.

Услышал и не отметил никак.

А потом линейка кончилась, и школу на две недели отдали шефам, и учились они эти две недели по половине дня в две смены, и директор написал две объяснительные.

А двадцать восьмого пошёл дождь.

Дождь шёл четверо суток, картошку копать стало нельзя, и последние двенадцать гектаров мы добирали в октябре по грязи, вручную, силами тех, кого удалось выгнать, и это была самая паскудная работа за весь тот год.

Октябрь в тот год был грязный.

Дождь начался двадцать восьмого сентября и с перерывами шёл до девятого октября, и всё это время мы добирали последние двенадцать гектаров картошки вручную.

Вручную по грязи — это работа.

Комбайн в такую землю не пустишь, трактор буксует, и картошку берут лопатой и руками, и земля на ней держится комом, и мешок весит не пятьдесят килограммов, а шестьдесят пять.

Выгонял я на это по двадцать человек в день.

Выгонял с трудом: уборка кончилась, деньги посчитаны, и человек в октябре работает уже не из интереса, а потому что сказали.

Вечером я приходил чёрный до колена.

Мать грела воду в двух вёдрах, я мылся в сенях, и портки она отскабливала утром ножом, потому что стирать их сразу было бессмысленно.

Кончили девятого.

Дальше пошла зябь.

Зябь — это осенняя вспашка, и это последняя серьёзная работа в году: пашем с середины сентября до снега, и от того, сколько поднимем, зависит весь следующий май.

План у нас был две тысячи сто гектаров.

К десятому октября было поднято тысяча четыреста, и это шло нормально, и я в те дни первый раз за полтора месяца стал спать по семь часов.

И вот тут приехала проверка.

Про проверку меня предупредили за четыре дня.

Предупредил Ганин.

Он поймал меня у мастерской восьмого числа, в понедельник, и сообщил, что двенадцатого приезжает технический инспектор обкома профсоюза и что будет проверка состояния охраны труда по колхозу.

— По следам?

— По следам, — подтвердил он.

Тут надо объяснить.

После несчастного случая с тяжёлым исходом акт формы Н-один уходит наверх, и наверху его читают, и в какой-то момент оттуда приезжает человек и смотрит уже не на конкретный случай, а на всю систему.

Смотрит он вот на что.

Есть ли положение о службе охраны труда. Ведутся ли журналы: вводного инструктажа, инструктажа на рабочем месте, повторного. Разработаны ли инструкции по профессиям. Проводятся ли проверки знаний. Выдаётся ли спецодежда и есть ли ведомости.

И, главное, совпадает ли это всё между собой.

— И как у нас? — спросил я.

Ганин помолчал.

— Хорошо.

Выговорил он это без всякого удовольствия, и я тогда не обратил внимания.

Шульгин приехал двенадцатого.

Геннадий Ильич Шульгин, технический инспектор труда обкома профсоюза работников сельского хозяйства, лет пятидесяти двух, в плаще и в ботинках, совершенно не приспособленных к нашему октябрю.

Ботинки он погубил в первый же час.

Дальше ему выдали кирзачи со склада, и в кирзачах он ходил два дня, и в них же уехал, потому что ботинки не отмылись.

Мужик он был неплохой.

Он не искал, к чему придраться, и не хамил, и в мастерской разговаривал с Сомовым уважительно, и это, честно говоря, было хуже, чем если бы он хамил.

Работал он методично.

Первый день — документы: сел в конторе и с девяти до шести читал журналы, инструкции, приказы, ведомости. Второй день — объекты: мастерская, ток, ферма, нефтебаза, машинный двор.

И всё это время у нас в колхозе шла та особая жизнь, которая настаёт при проверяющем.

Тимофеев ходил за ним тенью.

На складе за сутки нашлись три огнетушителя, которых не было с весны. Лапшин закрыл щитки, у которых полгода не было дверец. В мастерской повесили два плаката, привезённые из райцентра в семьдесят девятом и с тех пор лежавшие свёрнутыми.

Мокеиха, встретив Шульгина на улице, спросила у него, когда будут насосы для колонок.

Он записал.

А одиннадцатого вечером я зашёл в закуток к Ганину.

Зашёл я по делу — подписать наряды на зябь, там нужна была его виза по одному вопросу, — и зашёл я поздно, в девятом часу, потому что раньше не получилось.

Свет у него горел.

Он сидел за столом, и на столе перед ним лежал раскрытый журнал инструктажа на рабочем месте, и рядом лежала ручка, и он на этот журнал смотрел.

Просто смотрел.

Я по его лицу понял, что вошёл не вовремя, и уже собрался выйти, но он поднял голову.

— Пётр Сергеевич. Заходите.

Я вошёл.

— Что случилось?

Он развернул ко мне журнал.

Дыра была по Пилипчуку.

Пилипчук, водитель из второй бригады, работал у нас на молоковозе с двадцать третьего июля и на отвозке зерна с двадцатого августа по пятнадцатое сентября.

Отвозка — это работа в моей бригаде.

Человек, переведённый на работу в другое подразделение, должен получить инструктаж на рабочем месте по этому подразделению, и об этом должна быть запись в журнале, с датой и двумя подписями.

Записи не было.

— Так он же был на инструктаже. Двадцать первого, на обеде, у бачков. Я сам видел.

— Был.

— И расписывался.

— Расписывался, — согласился Ганин. — В журнале второй бригады. Потому что он числится там, и я его в тот день записал туда, потому что не сообразил.

Он положил ладонь на страницу.

— Инструктаж был. Записи по нашей бригаде нет.

Дальше он объяснил мне, чем это грозит, и объяснял он это минуты три, и объяснял хорошо.

Грозило это вот чем.

Шульгин найдёт дыру за полчаса — он для этого и приехал, он сверяет табели с журналами, — и напишет в акте, что учёт проведения инструктажей в колхозе ведётся с нарушениями.

И вот тогда начинается интересное.

Если в акте написано, что журналы ведутся с нарушениями, то любая запись в этих журналах становится сомнительной. Включая запись от двадцать первого августа про Пашку Гурова.

А в акте формы Н-один написано: инструктаж проведён и оформлен.

Если это не подтверждается системно, случай могут пересмотреть. А если случай пересматривают, то виновное должностное лицо назначают, потому что несчастный случай с тяжёлым исходом без виновного наверху не любят.

Назначить могут троих.

Ганина — за организацию работы по охране труда. Дудника — за то, что оставил рабочее место. Меня — за то, что допустил.

Реальнее всего — Ганина.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Строгий выговор, скорее всего. Может, представление в прокуратуру, но вряд ли.

— А Дудник?

Ганин посмотрел на меня.

— А Дудник — тракторист. С Дудником по-другому.

Я стоял и смотрел на журнал.

Журнал был обыкновенный, разграфлённый, толстый, и записи в нём шли подряд, с шестого января восемьдесят четвёртого, и в конце последней страницы было место ещё на четыре строчки.

Дописать строчку заняло бы полторы минуты.

Дата — двадцать первое августа. Фамилия, инициалы, профессия. Вид инструктажа — первичный на рабочем месте. Подпись инструктирующего. Подпись инструктируемого.

Запись эта была бы чистой правдой.

Инструктаж действительно был. При тридцати свидетелях, на обеде, у бачков, одиннадцать минут, двадцать первого августа. Пилипчук на нём сидел и ел, и слушал лучше, чем слушают меня.

Всё, что было бы написано в этой строчке, — правда.

Неправдой было бы только одно: что она написана двадцать первого августа.

Ганин взял ручку.

Взял и положил обратно.

Взял ещё раз.

Я стоял в двух шагах и не сказал ни слова.

Я это очень хорошо помню: я стоял, смотрел, как двадцатипятилетний человек второй раз берёт ручку, и я знал, что если я сейчас скажу «не надо», он не станет.

Он ждал.

Он не смотрел на меня, но он ждал, я это понял через минуту, и я всё равно ничего не сказал.

Он написал.

Писал он строчку секунд сорок, очень аккуратно, тем же почерком, каким писал всё, и не стал имитировать другую ручку и другой нажим — просто написал.

Потом положил ручку и закрыл журнал.

— Подпись у него я возьму завтра. Утром съезжу.

— Съезди.

— Он же не откажется?

— Не откажется.

Мы помолчали.

— Пётр Сергеевич. Вы понимаете, что я сейчас сделал?

— Понимаю.

— Скажите вслух.

Я на него посмотрел.

Ему было двадцать пять лет, он третий год жил в чужом селе, у него в марте уехала жена и не вернулась, его кормили по расписанию чужие бабы, и он в жизни, я думаю, не сделал ни одной подлости — ни крупной, ни мелкой.

— Ты подделал документ.

— Спасибо, — отозвался Ганин.

И убрал журнал в шкаф.

Утром он поехал к Пилипчуку.

Пилипчук расписался.

Расписался он не задумываясь и, по рассказу Ганина, ещё удивился, зачем ехали: он прекрасно помнил тот инструктаж, помнил, что говорили про кошму, и вообще считал, что всё в порядке.

— Он даже не понял, — рассказал мне потом Ганин.

— Чего не понял?

— Что я его прошу задним числом расписаться.

— А зачем ему понимать?

Ганин на это не ответил.

Шульгин уехал тринадцатого вечером.

Предписание он оставил на три пункта.

Пункт первый: обеспечить ограждение приводных ремней на зернотоку — двух конкретных, за которые Кочергин получил выговор и которые закрыли за неделю.

Пункт второй: обеспечить работников мастерской смывающими средствами по норме.

Пункт третий: разработать инструкцию по охране труда для профессии «слесарь-ремонтник» с учётом изменений.

Всё.

По журналам замечаний не было.

В акте было написано, что работа по охране труда в колхозе поставлена удовлетворительно и что документация ведётся в основном в соответствии с требованиями.

Аркадий Павлович был доволен.

Он на правлении объявил, что колхоз прошёл проверку нормально, и отдельно отметил Ганина, и Ганин на этом правлении сидел и смотрел в стол.

Никто ничего не заметил.

Вот тут и начинается то, ради чего я эту главу пишу.

Я думал, что после этого что-нибудь произойдёт.

Я не знал что — я просто как-то смутно ожидал, что вранье такого рода имеет последствия: что человека начнёт грызть, что он придёт объясняться, что он в конце концов пойдёт и признается.

Ничего не произошло.

Ганин на следующий день работал как обычно. Через неделю — тоже. В ноябре он ездил на ферму, писал акты, спорил с Тимофеевым и ругался со мной из-за освещения в мастерской.

Мир не рухнул.

И вот это оказалось хуже всего, потому что до октября восемьдесят четвёртого года Эдуард Вениаминович Ганин был человеком, у которого всё сходилось: он писал правду, ему не верили, он оказывался прав, и это было смешно.

А теперь у него не сходилось.

Он сделал неправильную вещь по правильной причине, и от этого никому не стало ни хуже, ни лучше, и никто про это не узнал, и мир остался ровно таким, каким был.

Он это, я думаю, и переваривал всю зиму.

Заметил я в нём одну перемену, и заметил не сразу.

Он перестал приносить мне акты.

Раньше он их приносил — по любому поводу, с тетрадкой, и зачитывал, и требовал подписи, и мы с ним из-за этого препирались, и это был у нас нормальный рабочий обычай с восемьдесят третьего года.

С ноября он приносить перестал.

Вместо этого он стал делать руками.

В ноябре он с Мишкой сварил ограждение на приводной ремень наждака в мастерской — сам, с Мишкой, без всякого акта. Сварил он его криво, Мишка потом переварил, и Ганин на это не обиделся.

В декабре — второе, на транспортёр в первом корпусе.

В марте — третье.

Три ограждения за полгода, все три сваренные плохо и переваренные Мишкой, и ни одно из них ни в один отчёт не попало, потому что сваренное ограждение — это не документ.

Это, если считать по-честному, было единственное, что за три года действительно сработало.

Про себя я тогда думал мало и думал не то.

Думал я про то, правильно ли я поступил, что промолчал.

С одной стороны — я не подделывал. Я не брал ручку и не писал, и я вообще ни о чём его не просил, и, если по бумаге, я тут ни при чём.

С другой стороны — он ждал.

Он ждал, чтобы я его остановил, и я это видел, и это стоило одного слова, и слова я не сказал, потому что мне было удобно, чтобы он написал.

И вот тут я вспомнил вещь, о которой не вспоминал лет сорок.

В той жизни я в снабжении такие строчки писал сотнями.

Не подделки — упаси боже, — а вот такое: акт, датированный вчерашним числом, потому что вчера машина ушла, а бумагу привезли сегодня. Ведомость, подписанная за человека, который в отпуске, но который бы подписал. Дата приёмки, поставленная на день раньше, потому что иначе не проходит квартал.

Это делали все и делали каждый день.

Это называлось «привести в соответствие», и никто из нас — ни один человек из тех, с кем я тридцать семь лет работал, — не считал это враньём.

Я вспомнил это на кухне, ночью, и очень коротко.

И подумал ещё вот что: если бы Ганин работал у меня в конторе в семьдесят девятом году, я бы его через полгода научил всему этому сам, за пятнадцать минут, между делом, и он бы через год перестал спрашивать «вы понимаете, что я сейчас сделал».

Наверное, это хорошо, что я его не учил.

Хотя, если по совести, я его именно что научил — тем, что промолчал, — и научил хуже, чем научил бы словами.

В октябре же состоялся суд по граблям.

Суд был народный, районный, гражданское дело, и слушалось оно семнадцатого октября, в среду, в райцентре, в здании с гербом на фасаде.

Истец — Кузнецова Пелагея Тимофеевна.

Ответчик — Сорокина Дарья Никитична.

Предмет спора — грабли конные, одни, деревянные, с металлическими зубьями, приобретённые в семьдесят четвёртом году, стоимостью, по заявлению истицы, четыре рубля двадцать копеек.

Дело тянулось с восьмидесятого года.

Оно дважды прекращалось, один раз возвращалось, один раз откладывалось из-за неявки, и к восемьдесят четвёртому году в папке было листов сорок, из которых грабель касалось листа три.

Ездили в суд впятером.

Обе старухи, две свидетельницы и Ерёмин, председатель сельсовета, которого вызвали как должностное лицо и который потом рассказывал про это до самого Нового года.

Заседание шло час двадцать.

Судья — женщина лет сорока — вела его, по свидетельству Ерёмина, с исключительным терпением, и терпение это ей потребовалось, потому что обе стороны за час двадцать успели вспомнить сорок лет.

Вспоминали свадьбу пятьдесят второго года.

Вспоминали, кто у кого не был на похоронах. Вспоминали, чья корова в шестьдесят восьмом ходила в чей огород. Вспоминали, что́ мать одной сказала про свекровь другой, и судья дважды напоминала, что это к делу не относится.

Про грабли за час двадцать было сказано минуты четыре.

Решение вынесли в пользу истицы.

Обязать ответчицу возвратить грабли, а при невозможности возврата — взыскать их стоимость в размере четырёх рублей двадцати копеек.

Исполнить это оказалось невозможно.

Грабель нет. Их нет с семьдесят девятого года, и они, я думаю, вообще рассыпались в каком-нибудь сарае году в семьдесят седьмом. Взыскать четыре двадцать с пенсионерки, получающей тридцать шесть рублей, судебный исполнитель приезжал один раз, посмотрел на дом и уехал.

Деньги Сорокина принесла сама.

Принесла она их в декабре, четыре рубля двадцать копеек, и отдала не Кузнецовой, а Ерёмину в сельсовет, под расписку, и сказала, чтоб передал.

Ерёмин передал.

Кузнецова деньги взяла, и на этом дело было закрыто, и обе остались при своём, и разговаривать они по-прежнему не разговаривали.

Ерёмин потом говорил, что за тридцать лет работы это самое запутанное дело, которое он видел.

Ему, впрочем, никто не верил, потому что он глуховат на левое ухо и половину заседания не слышал.

Второго октября Пашка вышел на работу.

Вышел он через месяц и три дня, как ему и сказали в больнице, — не на комбайн, конечно, а в мастерскую, потому что рука была ещё в повязке и он ею почти ничего не мог.

Поставил я его к Сомову.

Первый раз я его увидел у ворот мастерской, утром, в половине восьмого. Он стоял с ребятами и разговаривал, и правая рука была в кармане телогрейки.

Я подошёл.

И вот тут случилось то, к чему я совершенно не был готов.

— Здрасьте, Пётр Сергеевич.

— Здорово. Вышел?

— Вышел.

— Как рука?

— Заживает. — Он вынул её из кармана, показал повязку и убрал обратно. — Через две недели снимут.

Помолчали.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— А я тут подумал. — Пашка переступил. — По ремонту-то у нас как будет? По той же схеме или мы всё-таки на эффективность использования смотреть будем?

Я стоял и смотрел на него.

Выговорил он это совершенно правильно, к месту и по делу: у нас с сентября шёл разговор про то, как считать загрузку станков в зимний ремонт, и он про этот разговор слышал от Сомова.

Сказано это было спокойно, деловито, слегка щеголевато.

Он это слово выучил у меня. Я его бросил в июле, на лугу, Зине, от лени и от жары, и через одиннадцать дней его написал Гаврилыч в квартальной справке, и к октябрю оно ходило по мастерской.

Восемнадцатилетний парень с двумя пальцами говорил мне моё слово.

— По той же схеме, — ответил я.

И пошёл в контору, и в конторе часа полтора ничего не делал.

Двадцатого октября утром было минус два.

Первый настоящий заморозок в тот год пришёл девятнадцатого ночью, и утром двадцатого всё лежало в инее: трава, поленница, крыши, и на бочке у крыльца стоял лёд в палец толщиной.

Мать растопила в шесть.

Печку у нас топят с середины октября, и первую неделю топят один раз в день, вечером, а с ноября — утром и вечером, и в доме тогда устанавливается тот сухой жар, от которого зимой болит голова.

Ели мы в то утро блины.

Блины на молоке, с топлёным маслом, штук двадцать, и я съел четырнадцать, и мать заметила, что это уже неприлично.

— Ты куда сегодня?

— На Соловьиху.

— Суббота ведь.

— Зябь допахивают.

Мать посмотрела в окно.

— Оденься теплее.

Зябь на Соловьихе действительно допахивали.

Оставалось там гектаров восемьдесят, и на них стояли два трактора, и я вполне мог туда не ехать, потому что там был Клюев, а Клюев зябь пашет сам и лучше меня.

Я взял «газик» и поехал.

Список лежал у меня в тетради с восемнадцатого августа.

Двадцать две фамилии, написанные от руки на обороте бланка, мелким ровным почерком, и я его за два месяца доставал раз пять — доставал, смотрел и убирал.

В тот день я его взял с собой.

Никакого решения я при этом не принимал. Я не собирался ничего выяснять, ни с кем разговаривать и ничего для себя закрывать. Я просто в субботу поехал на своё поле и положил в карман бумажку.

Соловьиха лежит за логом, на пологом склоне.

Двести восемьдесят гектаров одним куском — это очень много для наших мест, где поля обычно нарезаны по сорок-шестьдесят, и это первое, что должно было мне сказать всё ещё в двадцать два года.

Поля такого размера не бывают случайно.

Такой кусок получается, когда снимают межи, огороды, выгон, улицу и всё, что между ними, и пускают плуг насквозь.

Приехал я к десяти.

Клюев с напарником пахали в дальнем углу, и я к ним не поехал, а остановился у края, там, где полевая выходит на поле, и вылез.

Было тихо.

В октябре в поле тихо по-настоящему: птиц уже нет, трава легла, ветра в то утро не было, и трактора работали в двух километрах, и их было слышно как отдалённое ровное гудение, к которому ухо привыкает за минуту.

Пахло мёрзлой землёй.

Тополя стояли справа.

Стояли они двумя рядами, метрах в трёхстах друг от друга, и каждый ряд шёл через всё поле, с юга на север, километра на полтора.

Тополя старые, толстые, кривые.

Между ними метров по восемь-десять, где-то больше, где-то деревьев не хватает — вывалились или спилили, — и в этих прогалах видно, что ряд продолжается дальше.

Я эти тополя видел всю жизнь.

Я про них знал ровно одно: что они мешают. Они мешают на развороте, под ними не пашется полоса метра в два, с них летит пух в июне, и в семьдесят девятом было предложение их убрать, и не убрали, потому что дорого.

Я их и в этой жизни знал так же.

В восемьдесят втором, работая на культивации, я ругался на них вслух, потому что на развороте у крайнего надо было обходить.

А это были улицы.

Два ряда — две улицы, и тополя стояли вдоль них, посаженные перед домами, как сажают в любой деревне, и стояли они на расстоянии восемь-десять метров, потому что таково расстояние между дворами.

Двадцать два двора.

Я пошёл вдоль ряда и стал считать деревья.

Насчитал я в первом ряду двадцать шесть, во втором — девятнадцать. Считать было бессмысленно: часть вывалилась, часть срослась, кое-где стояло по два. Но порядок был тот.

Пруд был слева, ниже по склону.

То есть не пруд, а впадина.

Метров восемьдесят на сорок, неправильной формы, глубиной в самом низком месте метра полтора, и в ней росла осока и стояла вода — не пруд, а мокрое место, которое мы всегда объезжали и в разнарядке называли «мочажина у тополей».

Я в неё спустился.

Земля была мёрзлая сверху и мягкая под коркой, и я прошёл по краю метров сорок и вылез с другой стороны, и с той стороны стало видно то, чего не видно сверху: у восточного края земля насыпана валом.

Вал был низкий, оплывший, заросший.

Метров на шестьдесят, дугой.

Это была плотина.

Пруд копали в тридцать седьмом году, всем миром — так было записано карандашом на обороте расчёта, в две строки, и больше про пруд в папке не было ни слова.

Я постоял на этом валу минут пять.

Копали его, значит, лопатами и, значит, человек тридцать, и, значит, недели три, и в тридцать седьмом году в этой деревне это было главное событие.

А в шестьдесят четвёртом плотину не разрушали.

Её просто перестали чинить, и она за двадцать лет оплыла, и пруд ушёл в осоку, и осталась мочажина, которую мы объезжаем.

Кирпич я нашёл в отвале.

Зябь поднимали накануне, и свежая борозда шла метрах в двухстах от тополей, и в отвале — в вывернутой земле — лежали куски.

Битый кирпич, красный, старый.

Я прошёл вдоль борозды метров триста и набрал бы, если б собирал, ведра два: обломки, половинки, и один кусок сантиметров двадцать, на котором держался раствор и был виден угол.

Печная кладка.

Печь в русском доме разбирают последней или не разбирают вовсе: кирпич из старой печи битый, прокалённый, и на новую стройку он не годится, и его обычно оставляют.

Я поднял этот кусок и подержал.

Он был холодный и тяжёлый, с налипшей мёрзлой землёй, и раствор на нём был глиняный, серый, и в этом растворе торчала соломина.

Соломина была целая.

Я её вытащил и посмотрел, и это была обыкновенная ржаная соломина, которую положили в глину при кладке печи, и лежала она в земле лет, наверное, шестьдесят.

Я положил кирпич обратно в борозду.

Потом подумал и переложил его к тополям, под крайний, где не пашут.

Смысла в этом не было никакого.

Про то, что я в те двадцать минут понял, я скажу коротко, потому что длинно тут врать начинаешь.

Я стоял на месте деревни.

Не рядом, не около, а именно на: подо мной, в сорока сантиметрах, лежали фундаменты, ямы от погребов, битая посуда, гвозди и всё, что остаётся.

И сверху росла пшеница.

Пшеница на этом месте росла хорошо — Соловьиха у нас лучшее поле по урожайности, — и росла она хорошо в том числе потому, что двадцать два двора сто лет держали тут скот и возили сюда навоз.

Мы этим кормимся.

Я в восемьдесят четвёртом году был бригадиром на этом поле, и я знал про него всё: где сушь, где вымочка, где сорняк, сколько давало в семьдесят девятом и сколько в восемьдесят втором.

И я ни разу не спросил, почему оно так называется.

Заречное я увидел с угора на обратном пути.

Дорога от Соловьихи идёт через лог и потом поднимается, и с верхней точки видно всё село: две с половиной сотни дворов, крыши, тополя вдоль улиц, школа, клуб, ферма и трубы.

Я остановился и постоял.

Постоял я, если по-честному, ровно за тем, чтобы этого не думать, и, разумеется, подумал.

Я знаю, каким это будет.

Сорок дворов. Школа заколоченная, с фанерой на окнах. Магазин в вагончике. Ферма разобрана на кирпич, и на её месте бурьян. Улицы — две из шести, остальные заросли, и тополя вдоль них стоят.

И кладбище больше села.

Я это видел своими глазами в две тысячи двадцать шестом году, с этого самого места, с этого самого угора, стоя рядом с машиной и куря.

И вот тут разница.

Соловьиху закрыли решением. Есть справка, есть расчёт, есть подпись, есть человек, который считал, и человек, который подписал, и записка карандашом про восемь домов.

А Заречное никто закрывать не будет.

Не будет ни решения, ни расчёта, ни подписи, и никто не приедет и не объявит, и не выделят денег на дома, и не построят три из восьми.

Оно просто высохнет.

И через сорок лет какой-нибудь бригадир — если там будет бригадир — будет пахать поле и ругаться на тополя, которые мешают на развороте.

Я сел в машину и поехал.

К Мокеихе я пошёл в тот же вечер.

Мокеиха — это Мокеева Аграфена Степановна, ей семьдесят три года, живёт она на четвёртой улице одна, у неё коза, и она главный носитель информации в Заречном после Людки.

Я её знаю всю жизнь.

Она сидела на моих поминках — то есть не на моих, а на отцовских, в семьдесят третьем, — она приходила к нам с новостями, она тридцать лет здоровается со мной через забор.

Я про неё знал всё.

Я знал, что она вдова с шестьдесят восьмого. Что у неё сын в Кемерове и не приезжает. Что она ставит лучшую в селе брагу и не признаётся. Что она с семьдесят седьмого года требует насос для колонки.

Про Соловьиху я не знал.

В списке стояло: «Мокеевы».

Пришёл я к ней часов в семь, с бутылкой подсолнечного масла, потому что идти к бабке с пустыми руками нельзя, а масло — вещь всегда нужная.

Она обрадовалась и насторожилась.

— Петруша! Ты чего?

— Да так. Шёл мимо.

— Мимо, — повторила Мокеиха с удовольствием, потому что мимо неё никто никогда не ходит просто так.

Усадила, налила чаю.

Дальше двадцать минут я выслушивал новости: про то, что у Зойки Гнидиной корова опять с выменем, про то, что Твердохлебиха покупала в райцентре пальто, про то, что в клубе третью неделю не топят.

Потом я спросил.

Спросил я плохо, в лоб, потому что подходить было не с чего:

— Аграфена Степановна. Вы из Соловьихи?

Она поставила чашку.

Не вздрогнула, не изменилась в лице — просто поставила чашку и посмотрела на меня, и посмотрела внимательно.

— Из Соловьихи. — Она отодвинула блюдце. — А ты откуда знаешь?

— В бумагах прочитал.

— В каких бумагах?

— В старых.

Мокеиха подумала.

— Ну и прочитал, — согласилась она. И налила себе ещё.

Дальше она говорила часа полтора, и я почти ничего не спрашивал.

Говорила она не то, что я ждал.

Я, если честно, ждал жалоб. Я готовился к тому, что мне сейчас будут рассказывать, как всех выселили, как рушили дома и как плакали бабы, и я примерно понимал, каким лицом это слушать.

Ничего этого не было.

Она рассказывала, как жили.

Про то, что деревня стояла на два порядка и что их порядок назывался Нижний. Про то, что до Заречного девять километров и что в школу ходили пешком, а с шестьдесят первого возили на телеге, и она за детей боялась. Про пруд, в котором мылись летом и в котором утонул в пятьдесят третьем мальчик Сенька. Про дизель, который включали в шесть и глушили в десять, и как перед десятью все торопились.

Про переезд у неё вышло три фразы.

— В шестьдесят четвёртом собрание было. Приехали, объяснили. Сказали — надо.

— И что?

— Дак а чего. Надо так надо.

Я сидел и молчал.

— Плакали? — спросил я наконец.

Мокеиха посмотрела на меня как на дурака.

— Дак а как не плакать-то. Конечно плакали.

И пошла дальше рассказывать про то, что корову вели своим ходом девять километров и что корова потом три недели не давала молока.

Дом им дали не сразу.

Три года они жили у сестры мужа, вчетвером в одной комнате, потому что дом их был из тех пяти, а не из тех трёх.

Строились сами, с шестьдесят седьмого.

Лес колхоз дал в шестьдесят шестом — дал, между прочим, полностью, весь по разнарядке, и Мокеиха это упомянула отдельно и с одобрением: лес дали хороший.

Достроились в шестьдесят девятом.

— А в семидесятом Степан помер. Три года в доме пожил.

Она это выговорила спокойно, без всякого нажима, и тут же перешла на то, что дом хороший, тёплый, и что она в нём одна и что ей много не надо.

И вот тут я услышал две вещи, ради которых, я думаю, вся эта глава и написана.

Первая была про воду.

Мокеиха посреди разговора, безо всякого перехода, обронила:

— Вот воду только у нас плохо.

— Где — у нас?

— Дак тут. — Она махнула на окно. — Колонка на углу, сто двадцать шагов. А у нас в Соловьихе колодец был во дворе.

Сто двадцать шагов.

Она ходит эти сто двадцать шагов туда и обратно с двумя вёдрами двадцать лет, и ей семьдесят три года, и с семьдесят седьмого она требует, чтобы в колонку поставили насос.

Насос ей нужен не для того, чтоб было ближе.

Насос ей нужен, потому что колонка на четвёртой улице качается рычагом, и рычаг тугой, и она с ним не справляется зимой, когда обмерзает, и её качает соседский мальчишка, а мальчишка вырос и уехал.

Я про эти насосы слышал семь лет.

Я слышал про них в этой жизни с восемьдесят второго года: она про них спрашивала у меня, у председателя, у Тимофеева, у проверяющего из обкома профсоюза в октябре.

Все, включая меня, считали это стариковской придурью.

Вторая вещь была про Хромова.

Про него она заговорила сама, и заговорила ближе к концу, когда уже дважды подливала чай.

— А Хромов-то помер.

— Какой Хромов?

— Дак председатель райисполкома. Который тогда. — Она вздохнула. — В семьдесят пятом помер, зимой.

— Вы его знали?

— Дак а как же. Он к нам приезжал в шестьдесят четвёртом, объяснял. Два раза приезжал.

Она помолчала.

— Жалко его.

Я поставил чашку.

— Кого жалко?

— Хромова. — Мокеиха посмотрела на меня. — У него сын утонул. В шестьдесят шестом, в Оби, парню девятнадцать лет было. Один сын.

— Откуда вы знаете?

— Дак говорили.

Она подлила себе чаю.

— Он к нам когда приезжал, он с людями разговаривал, — продолжала она. — Не как эти, которые бумажку прочитают и поедут. Он сидел и слушал. Ему кричали, а он слушал.

— И что?

— И ничего. Всё равно переселили.

Она отставила чашку.

— Дак а что он мог-то, — пожала плечами Мокеиха. — Он же не сам придумал.

Ситникова я звал с собой.

Позвал я его в четверг, восемнадцатого, за два дня, — предупредил, что поеду в субботу на Соловьиху, и спросил, не хочет ли он.

Он отказался.

Отказался он моментально, не думая ни секунды, и отказался безо всяких объяснений, и на лице у него при этом не отразилось ровным счётом ничего.

— Нет.

— Владимир Гаврилыч…

— Нет, Петя.

И перевёл разговор на зябь.

Я тогда решил, что он не хочет вспоминать, и что ему стыдно, и что человек в пятьдесят пять лет не хочет ехать смотреть на дело своих рук.

Я и сейчас думаю, что был отчасти прав.

Но только отчасти, и главного я тогда не понял, и понял я это только весной, и не сам.

Уходя, я задал ей последний вопрос.

Задал я его уже в сенях, надевая телогрейку, и задал потому, что до последней минуты не собирался спрашивать.

— Аграфена Степановна. А там ещё кто приезжал? Кроме Хромова.

Мокеиха подумала.

— Дак приезжали. Из района всё ездили. Кто с бумагами, кто мерил чего-то.

— А молодой был? В очках?

— В очках? — Она наморщилась. — Погоди-ка.

Она стояла и вспоминала секунд десять.

— Был. — Она подняла палец. — Молоденький совсем. Он у нас две недели жил, на постое, у Кочергиных.

— Две недели?

— Дак а как же. Он всё считал. Ходил и считал. Коров считал, сколько молока, сколько до Заречного, сколько чего. И записывал.

Она махнула рукой.

— Тихий такой. Не пил.

— А как звали, не помните?

— Не. — Мокеиха качнула головой. — Не помню. Он с людями-то не разговаривал. Он всё считал.

Я поблагодарил и вышел.

Две недели.

Тридцатипятилетний экономист районного планового отдела приехал в Соловьиху и прожил там две недели на постое у Кочергиных, чтобы посчитать честно, — не по справкам, а на месте, руками, по факту.

Вот откуда «беру среднее за три года».

Вот откуда пометка про пруд, которую он записал себе на обороте и которая не нужна ни в одном расчёте.

Он там жил.

Он две недели ел за столом у людей, которых он потом посчитал на сорок семь тысяч рублей в год, и посчитал он их правильно, и он это знает с шестьдесят четвёртого года.

И он с тех пор ни разу туда не поехал.

Домой я пришёл в десятом часу.

Мать сидела с вязаньем и слушала радио, и радио бормотало что-то про уборку в южных областях.

— Ты где был?

— У Мокеихи.

Мать подняла голову.

— У Мокеихи? — переспросила она. — А зачем?

— Масло относил.

— Какое масло?

— Подсолнечное.

Мать положила вязанье.

— Петь. Ты Мокеихе подсолнечное масло относил?

— Ну.

Она посмотрела на меня секунд пять и вернулась к вязанью.

— Ну и правильно. Она одна.

Больше вопросов не было.

Всю ту зиму я к этой поездке возвращался и всю зиму пробовал сформулировать, что я оттуда привёз.

Формулировалось плохо.

Проще всего было бы сказать, что я понял, как несправедливо устроена жизнь, — но это неправда, и я в двадцать четыре года ничего такого не думал, и в шестьдесят восемь тоже.

Ближе всего вот что.

Я два года ходил по этому колхозу и чинил. И чинилось оно у меня всегда одинаково: я находил место, где кто-то не сделал того, что должен, и давил в это место, и место поддавалось.

Домкрат, склад, кузнец, ферма, нефтебаза.

Везде был человек, который смалодушничал, поленился, испугался или взял себе.

А тут не было.

Тут был расчёт на четырёх листах миллиметровки, сделанный честно и с занижением в пользу деревни. Была подпись человека, который приезжал два раза и сидел и слушал, когда ему кричали. Был лес, который дали полностью и хороший.

И была Мокеиха, которая двадцать лет ходит за водой сто двадцать шагов.

Между этими вещами нет ни одной сломанной детали.

Это единственное, что я оттуда привёз, и я это записал бы одной фразой, если бы такие вещи записывались.

Насос для колонки на четвёртой улице поставили в июне восемьдесят пятого.

Не электрический — электрического не было и не предвиделось, — а другой рычаг, длиннее, с противовесом, который Мещеряков выточил на своём ДИП-двести, а Гуров приварил.

Стоило это два человеко-дня и метр шестёрки.

Мокеиха качала его одной рукой и первую неделю водила к колонке всех, кто проходил мимо, и заставляла попробовать.

Я к этому отношения почти не имел.

Я только обмолвился Мещерякову, что у бабки не хватает силы на рычаг, и обмолвился в апреле, между делом, и забыл.

Он сделал в июне.

Снег лёг двадцать четвёртого октября.

Лёг он сразу и насовсем — не как бывает в иные годы, когда выпадет и сойдёт трижды, а один раз, ночью, сантиметров на восемь, и больше земли до апреля никто не видел.

Зябь мы не допахали.

Осталось сто девяносто гектаров из двух тысяч ста, и это, если считать по отчёту, девяносто один процент, что для нашего колхоза очень хорошо, а если считать по-человечески — это сто девяносто гектаров, которые весной придётся пахать заново по весновспашке, и урожай там будет хуже.

Про эти сто девяносто мне потом пеняли до самого мая.

Пеняли не за то, что не допахал, а за то, что в последнюю неделю я держал два трактора на подвозе кормов, вместо того чтобы бросить их на зябь.

Я тогда посчитал и решил, что корма важнее.

Я и сейчас так считаю.

С двадцать пятого в селе началось то, что я про себя называл гулевым сезоном.

Тут вот какая механика.

Осенью у крестьянина сходятся три вещи: работа кончилась, деньги получены и забита скотина. Три эти вещи сходятся в конце октября — начале ноября, и с этого момента и до Нового года в селе гуляют.

Гуляют не запоем.

Гуляют поводами: проводы, свадьбы, дни рождения, Октябрьские, забой, новоселье, возвращение из армии. Поводов в ноябре набирается штук пять-шесть, и каждый повод — это стол на тридцать-сорок человек.

Работа при этом идёт.

С ноября у нас ремонт: тракторы, комбайны, сеялки, — и мужики выходят в мастерскую каждый день, включая тех, кто накануне гулял, и работают, и это отдельное искусство, которым владеют все.

Я в этом сезоне участвовал по должности.

Бригадира зовут на всё.

Проводы были двадцать седьмого.

Уходили двое: Валерка Сомов и Шурка Прохоров, оба шестьдесят шестого года, обоим по восемнадцать.

Гуляли у Прохоровых.

Гуляли по всем правилам, которые я к тому времени видел уже в третий раз и знал наизусть: стол во дворе под навесом, потому что в дом сорок человек не влезут; в двенадцать все за столом; тосты; в три часа приходят девки; в пять Твердохлеб с гармонью.

И в конце — «Прощание славянки» из репродуктора.

Пластинку эту крутят в клубе, и она у нас с шестьдесят второго года, и она заезжена до хрипа, и её ставят в тот момент, когда мать призывника выходит из-за стола.

Дальше все встают.

Я эту процедуру описывал в восемьдесят третьем и повторять не буду.

Повторять не буду, а вот одну вещь скажу, потому что в тот раз я стоял с другой стороны.

В восемьдесят третьем я стоял в толпе.

В восемьдесят четвёртом я стоял у стола как бригадир, и мне первому дали слово после отца, и я выговорил что-то правильное про то, что ждём и что место за ним сохраним.

Место за ним сохранят.

Это, между прочим, не пустые слова: за призывником в колхозе действительно держат место, и это закон, и после армии человек возвращается на своё, если хочет.

А вот что было до этого.

Весной, в марте восемьдесят четвёртого, райвоенкомат выделил нашему колхозу два места на курсы ДОСААФ — трёхмесячные, водительские, с категорией.

Курсы эти — вещь серьёзная.

Парень, ушедший в армию с водительскими правами, служит водителем. Он ездит, а не копает, и возвращается со стажем и со специальностью. Разница между уходящим с корочками и без корочек — это разница между двумя разными двухлетиями.

Два места на четверых.

Претендентов было четверо: Пашка Гуров, Валерка Сомов, Шурка Прохоров и ещё один парень из второй бригады, который по нашей разнарядке не проходил.

Пашка получил место автоматом.

Он к марту уже учился, он шёл на права по механизаторской линии, он был лучший, и это никто не оспаривал.

Второе место я отдал Валерке Сомову.

Отдал я его по расчёту, и расчёт был правильный: Валерка работал в мастерской с мая восемьдесят третьего, он держался за технику, он собирался возвращаться в колхоз.

Шурка Прохоров возвращаться не собирался.

Он всё лето говорил, что после армии поедет в город, и говорил это не мне, а всем, и в селе это знали, и его отец это знал.

И я дал место Валерке.

Решение это я принимал в марте, за пятнадцать минут, у себя в тетради, и потратил на него ровно столько, сколько оно, как мне тогда казалось, стоило.

И вот двадцать седьмого октября Шурка Прохоров уходил без специальности.

Валерка — с правами.

Разница у них будет такая: Валерка два года прослужит в автобате под Новосибирском, а Шурка попадёт в стройбат в Забайкалье и будет два года месить бетон.

Про это на проводах не говорили.

Про это вообще никто не обмолвился — ни Шурка, ни Прохоров, ни один человек за столом.

Митрофаныч со мной за весь вечер разговаривал дважды.

Первый раз — когда я пришёл, и он мне налил и поблагодарил, что пришёл. Второй раз — часов в восемь, когда я собрался уходить, и он вышел меня проводить до калитки.

У калитки мы постояли.

— Ну, Петь.

— Ну.

— Спасибо, что был.

— Да ладно.

Он потоптался.

— Ты за Валерку-то не переживай. Правильно ты его отправил. Он парень к делу.

Я стоял и не знал, что ответить.

Он это выговорил первым, сам, у калитки, без всякого повода — и выговорил, я думаю, потому, что видел, что я про это думаю, и хотел закрыть вопрос, чтоб я не мучился.

Он мне за семь месяцев не сказал ни слова упрёка.

И потом не упрекнул, и через год не упрекнул, и когда Шурка вернулся в восемьдесят шестом — бетонщиком, с профессией, которая в селе не нужна, — тоже промолчал.

Меня это грызло до девяносто первого года.

Пашку сняли с воинского учёта в ноябре.

Военкомат прислал вызов на переосвидетельствование, он съездил в райцентр девятого, и его признали негодным к строевой в мирное время с исключением с учёта.

Заняло это полдня.

Он вернулся вечерним автобусом, принёс бумажку, отдал отцу, и Гуров положил её в комод, где у него лежат документы.

Мне про это доложил Сомов, между делом, на разнарядке.

Я в тот день ничего не почувствовал.

Почувствую я через год, в ноябре восемьдесят пятого, когда вернутся Дробот с Генкой Сорокиным и когда я узнаю, куда попал один парень из соседнего района.

А в ноябре восемьдесят четвёртого я это выслушал и кивнул.

Теперь про главное, ради чего эта глава.

К ноябрю про Пашкину руку перестали говорить.

Это произошло не в один день, но произошло быстро, и я, если считать по своим наблюдениям, могу назвать срок: шесть недель.

Первые дней десять говорили все.

Потом две недели говорили меньше и вполголоса. Потом ещё две недели — только когда он проходил мимо, и то не про руку, а про то, что вот, вышел, работает.

А с середины октября перестали.

К седьмому ноября в селе Пашка Гуров был просто Пашка Гуров: парень восемнадцати лет, работает в мастерской, скоро вернётся на технику, отец кузнец.

Руки как будто не было.

Мужики в мастерской перестали отводить глаза недели через три. Перестали они не по договорённости — просто в какой-то момент это стало неинтересно, потому что человек делает то же, что вчера, и делает нормально.

Ему помогали ровно там, где нужно.

Если надо было держать деталь двумя руками, кто-нибудь оказывался рядом — не подбегал, а просто оказывался, и держал, и разговор при этом шёл про другое.

Гайку он теперь закручивал левой.

Первое время это было видно и неловко, а через месяц перестало быть видно, потому что он приноровился, и приноровился он быстрее, чем все ожидали.

Я сначала думал, что это чёрствость.

Я так думал недели три и злился — не вслух, про себя, — на то, что село так быстро всё проглотило и пошло дальше, и что человеку восемнадцать лет и он на всю жизнь без двух пальцев, а через полтора месяца это уже никого не занимает.

Потом я понял, что был дурак.

Это не чёрствость. Это единственное, что село умеет и что оно делает лучше города: оно перестаёт замечать.

Если бы замечали — он бы отсюда уехал.

Он бы уехал через год, как уезжают все, кого разглядывают, и я это знаю совершенно точно, потому что видел в городе людей, которых разглядывали, и знаю, во что они превращаются.

А тут его перестали замечать за шесть недель.

Он остался, доработал до весны в мастерской, весной вернулся на технику, и никогда, ни разу за все следующие сорок лет, никто в Заречном не обмолвился про него «Пашка, у которого руки нет».

Говорили: «Пашка Гуров».

Седьмое ноября пришлось на среду.

Праздновали как всегда: с утра торжественное собрание в клубе, днём стол в конторе для актива, вечером по домам.

Собрание вёл Ситников.

Народу пришло человек полтораста, что для среды неплохо, и пришли они, разумеется, не за докладом, а потому, что после собрания в клубе кино и танцы, и потому, что это выходной.

Доклад читал Аркадий Павлович.

Читал он его двадцать пять минут, и было в нём про шестьдесят седьмую годовщину, про решения, про Продовольственную программу и про итоги года по колхозу.

Итоги были неплохие.

Семнадцать и две по зерну, пятое место в районе, план сдачи выполнен на сто четыре процента, надой — тут он проскочил быстро, потому что надой у нас за год просел на четыре процента.

Про надой из зала спросили.

Спросила Кузнецова — та самая, что теперь ссылалась на его обещание про жильё молодым, — и спросила громко и по существу: почему упало.

Аркадий Павлович ответил, что осваиваем новую технику.

— Так уж третий месяц осваиваем.

— Осваивать — это не месяц, Пелагея Тимофеевна.

— А сколько?

— Два сезона.

Выговорил он это правильно и почти моими словами, и я в зале это отметил и подумал, что он у кого-то слышал, а у кого — не вспомнил.

Слышал он у меня.

Я это выдал Гале в июле, в разговоре у весовой, и Галя, я думаю, повторила это Сычёвой, а Сычёва — председателю.

Потом был концерт.

Концерт самодеятельности — двенадцать номеров, из которых восемь школьных.

Хор доярок пел две песни.

Хор доярок у нас существует с семьдесят четвёртого года и состоит из девяти женщин, и мать в нём поёт с семьдесят шестого, вторым голосом.

Пели они «Оренбургский пуховый платок» и что-то военное.

Пели, честно говоря, хорошо. У Зойки Гнидиной голос, и она вытягивала, и на второй песне в зале притихли, и Митрич в первом ряду вытирал глаза, и это было не от песни, а от возраста.

Твердохлеб играл на баяне.

Он играл на баяне, а не на гармони, и играл он с нот, которые ему в шестьдесят девятом привезли из района и которые он с тех пор перечитывает.

Ганин читал стихи.

Это была отдельная история: его уговорила завклубом, потому что не хватало номера, и он согласился, и вышел, и прочитал наизусть двадцать четыре строчки Симонова.

Прочитал он их плохо.

Прочитал он их без всякого выражения, ровным своим голосом, как читают акт, — и в зале сначала засмеялись, а на середине перестали, потому что от этого ровного голоса стихи вдруг стали слышны как текст.

Хлопали ему долго.

Он спустился со сцены с совершенно каменным лицом и сел на своё место в четвёртом ряду, и Мишка потом три недели просил его почитать ещё, и он не читал.

Вечером я смотрел телевизор.

Телевизор у нас появился в семьдесят девятом, «Рекорд», и берёт он две программы, из которых вторая — с помехами.

Днём показывали Москву.

Показывали парад и демонстрацию, и на трибуне Мавзолея стояли, и камера их брала общим планом, и в центре стоял Константин Устинович Черненко.

Он стоял.

Он был в шапке и в пальто, и стоял он на трибуне полтора часа, и в кадре было видно, что стоять ему тяжело, и телевизионщики его почти не показывали крупно.

Мать сидела с вязаньем.

— Совсем плохой, — обронила она в какой-то момент, не отрываясь от спиц.

— Кто?

— Дак этот. Который в середине.

— Нормальный.

— Плохой, — повторила мать. — У него лицо как у Никифорова перед смертью.

Никифоров помер в семьдесят седьмом, от сердца, шестидесяти двух лет.

Я на это ничего не ответил.

Я сидел и смотрел на человека, которому оставалось четыре месяца и три дня, и понимал, что моя мать поставила диагноз точнее любого политобозревателя, и что сделала она это по лицу, глядя одним глазом, не отрываясь от вязания.

Доску почёта я увидел десятого.

Доска стоит у конторы, под козырьком, деревянная, крашенная суриком, с жестяными звёздочками по углам, и на ней в двух рядах висят восемь фотографий под стеклом.

Обновляют её раз в квартал.

Я мимо неё хожу шесть раз в день и не смотрю на неё лет с восьмидесяти второго, потому что там всегда одно и то же.

А десятого посмотрел.

Посмотрел я на неё случайно: шёл в контору, поскользнулся на льду у крыльца, схватился за столб и, выпрямляясь, оказался лицом к доске.

Матери там не было.

Висели: Дудник, Кузнецова, две с полеводства, Кочергин, Гуров, ещё двое.

Гуров, между прочим, висел там первый раз в жизни.

Я стоял и смотрел на эти восемь фотографий минуты полторы, а потом пошёл в контору и сделал то, зачем шёл, и никому ничего не сообщил.

Дома я тоже промолчал.

Мать про это не говорила ни разу — ни в октябре, когда обновляли, ни в ноябре, ни потом, — и я так до конца и не знаю, знает она или нет.

Знает, конечно.

Она мимо этой доски ходит четыре раза в день.

Двадцать лет она на ней висела, и последние восемь лет висела с одной и той же фотографией, снятой Соловейчиком в семьдесят шестом, и фотография эта, я думаю, до сих пор лежит где-то в конторе в ящике.

Надой у неё в октябре был двенадцатый из четырнадцати.

В ноябре стал десятым.

В начале ноября начался забой.

Свиней и бычков бьют, когда установится мороз: мясо надо остудить и сохранить, а холодильников в селе нет, и держат его в сенях, в кадушках и на чердаке.

Бьют по очереди, помогая друг другу.

Это работа на четверых-пятерых, на полдня, и делают её по дворам, и за помощь расплачиваются частью мяса, и с восьмого по двадцатое ноября по селу стоит запах палёной щетины.

Я в тот год помогал в четырёх дворах.

У Мещеряковых, у Твердохлебов, у Кузнецовых и у нас, и это, между прочим, полноценная бригадирская работа: если тебя не зовут — значит, что-то не так.

У Ганина забоя не было.

Корову он завёл только в декабре, а свиньи у него не было, и потому в ноябре он оказался единственным человеком в селе, которому мясо носили.

Носили четыре двора.

Он от этого пришёл в полное замешательство и на третий раз явился ко мне с вопросом, сколько это стоит и кому платить.

— Никому.

— Пётр Сергеевич, это же килограмма три.

— Ну.

— Я не могу принимать три килограмма мяса просто так.

Я подумал.

— Эдуард. Ты когда в феврале акт по нефтебазе писал, ты сколько вечеров сидел?

— Четыре.

— Тебе за это платили?

— Нет.

— Ну вот, — объяснил я. — И тут не платят.

Он ушёл, и я не уверен, что он понял, но мясо взял.

Двенадцатого на правлении обсуждали письмо с моторного завода.

Гладышев своё слово сдержал: в конце октября пришло письмо на бланке ОРСа, с предложением заключить прямой договор на поставку картофеля, капусты и мяса сверх государственного плана.

Читал письмо Гаврилыч.

Читал он его вслух, целиком, включая исходящий номер, потому что Гаврилыч иначе не умеет.

Правление слушало без всякого энтузиазма.

Обсуждали минут сорок, и обсуждали не то: обсуждали, хватит ли у нас сверхпланового, и кто повезёт, и что скажет район.

Тимофеев был против.

Он был против, потому что машины, и потому, что зимой дорога, и потому, что у него и так пять единиц на ходу из девяти.

Ситников молчал.

Аркадий Павлович в конце постановил, что вопрос надо изучить, и поручил изучить Зине и мне.

Меня, я думаю, назначили потому, что я в тот момент смотрел в окно.

Зина пришла ко мне с этим письмом на следующий день.

— Пётр Сергеевич. Вы это читали?

— Слышал.

— Прочитайте.

Я прочитал.

Письмо было толковое: они предлагали цену выше базовой на четырнадцать процентов, транспорт наполовину свой, договор на год с пролонгацией.

— Ну и что?

— А то, — отозвалась Зина, — что если возить два раза в неделю по три тонны, то за зиму выходит сумма, которую я вам сейчас не назову, потому что вы её не поверите.

— Назовите.

Она назвала.

Я не поверил.

Потом я взял карандаш и посчитал сам, и вышло примерно то же самое, и я поднял голову.

— Зинаида Петровна. А кто повезёт?

— Вот. — Зина подняла палец. — Вот это правильный вопрос. Не «сколько», а «кто».

Она села.

— И кто там будет стоять и продавать, — добавила она. — Потому что в столовую сдал и уехал — это одно. А магазин — это человек, который там сидит.

— Так магазина нет.

— Пока нет.

Шаньги мать стала печь по вторникам.

Раньше она их пекла по субботам — всегда, сколько я себя помню, в обеих жизнях, по субботам, к бане, — а с сентября стала по вторникам.

Я это заметил в октябре.

Заметил и подумал, что она перепутала или что ей так удобнее, и съел четыре штуки, и вопрос был закрыт.

Ещё она купила платок.

Не платок даже, а полушалок, шерстяной, тёмно-зелёный с каймой, и купила она его в райцентре в октябре, когда ездила туда с Кузнецовой за чем-то другим.

Полушалок стоил двадцать два рубля.

Мать за двадцать лет купила себе три вещи дороже пятнадцати рублей, и все три — зимнее пальто, сапоги и вот этот полушалок, и я про две первые знаю точно, потому что она об этом рассказывала полгода.

Про полушалок она не рассказывала.

Она его принесла, положила в сундук и надела первый раз только в ноябре, на седьмое, в клуб.

Я тогда похвалил, что красивый.

Она ответила «ну», и на этом разговор кончился, и я, двадцатичетырёхлетний мужик с сознанием шестидесятивосьмилетнего снабженца, пошёл дальше жить своей жизнью.

Всё выяснилось семнадцатого ноября, в субботу, в сельпо, за две минуты.

Я зашёл за спичками и керосином.

Народу было немного, человек пять, Людка стояла за прилавком и отпускала Твердохлебихе крупу, и я подождал.

Потом подошёл.

Людка отпустила мне спички, отмерила керосин, взяла деньги и, отсчитывая сдачу, спросила совершенно обыденным голосом:

— Ну и когда?

— Что когда?

— Свадьба.

Я взял сдачу и посмотрел на неё.

Первая мысль у меня была, честное слово, дурацкая: я решил, что это про меня, и на секунду перебрал в голове, кого мне могли приписать, и остановился на Гале.

— Люд, ты чего?

— Я ничего. — Она задвинула ящик. — Я спрашиваю, когда.

— Кого когда?

Людка поставила локти на прилавок.

— Петь. — Она задвинула ящик со сдачей. — Ты дурак?

Дальше она объяснила мне за сорок секунд.

Объяснила она мне следующее.

Что Иван Артемьевич Мещеряков ходит к моей матери с июня месяца. Что об этом знает всё село примерно с июля. Что он у нас перечинил всё, что можно было перечинить, и в октябре менял венец в бане.

Про венец я не знал.

Я знал, что венец меняли, потому что я сам таскал бревно, — а вот что его менял Мещеряков и что он с этим бревном возился три вечера, я как-то не связал, потому что мне буркнули «мужики помогли».

— Люд.

— Ну?

— Ты серьёзно?

Она посмотрела на меня с настоящим, неподдельным интересом.

— Петь. Ты вот скажи мне честно, — попросила Людка. — Ты за лето вообще что-нибудь заметил?

Я стоял и думал.

Я стоял с керосином в одной руке и спичками в другой, посреди сельпо, в присутствии пяти человек, которые все замолчали, и думал.

И вспомнил всё сразу.

Вспомнил я это в таком порядке.

Оградка. Девятое июня, Троицкая суббота. Оградка на отцовской могиле покрашена — в два прохода, в углах, по низу, — и ржавчина снята до металла щёткой, а это полтора часа работы.

Мать тогда обронила: краска не та.

Она это выговорила, стоя ко мне спиной, и добавила, что теперь пятно на всё кладбище, и я тогда решительно ничего не понял.

Калитка. Июль.

Иван Артемьевич три раза чинил нам калитку, которую я подтесал в июне и которая с тех пор закрывалась прекрасно. Мне про это намекнул Мишка, я не понял, а Мишка посмотрел на меня почти с жалостью и спросил, где я живу.

Крючки на ферме. Июль-август.

Шестнадцать крючков к столбам у материных стойл, из шестёрки, с площадкой, приваренные за два вечера. Никто не просил. Мать тогда обронила: «Артемьич сам придумал», — и обронила таким тоном, что я не стал спрашивать дальше.

Галя на квартире.

Её к нему поселили в июне, и я тогда сидел в кабинете председателя и слушал, как решают, и мне даже в голову не пришло, что человек, который берёт квартирантку, — это человек, который в июне вдруг захотел, чтоб в доме кто-то был.

Шаньги по вторникам.

Полушалок за двадцать два рубля.

Венец в бане.

И то, что за восемь месяцев — с ноября восемьдесят третьего по июль восемьдесят четвёртого — моя мать ни разу не сказала мне ни слова про женитьбу.

Ни разу. За восемь месяцев.

Женщина, которая с восемьдесят второго года заводила этот разговор в среднем раз в две недели, замолчала весной восемьдесят четвёртого, и я это заметил в июне, ночью, после прихода тёти Вали, и подумал: надо же.

И пошёл спать.

— Люд.

— Ну.

— А ты когда узнала?

— В июле. Мне тётя Нюра донесла. Она с июня знала.

— С июня.

— С июня.

Я взял керосин.

— А почему мне никто не сообщил? — спросил я.

И вот тут Людка засмеялась.

Засмеялась она по-настоящему, впервые за год при мне, и смеялась секунд десять, и смеялись пятеро в очереди, включая Твердохлебиху, которая до этого делала вид, что выбирает соль.

— Петь. — Людка отсмеялась. — А кто тебе это должен говорить?

Я вышел из сельпо.

По дороге домой я зашёл к Мокеихе.

Зашёл я к ней уже сознательно и без масла, и она мне открыла и обрадовалась, и я, не садясь, спросил в лоб.

— Аграфена Степановна. Что там у моей матери с Мещеряковым?

Мокеиха хлопнула себя по бокам.

— Наконец-то.

Я сел.

Она рассказывала сорок минут, и в этих сорока минутах было столько подробностей, что я к концу знал про собственный двор больше, чем за два года в нём прожив.

Началось это, по её версии, в мае.

В мае Иван Артемьевич пришёл к матери попросить закваски — что уже было странно, потому что закваску берут у соседей, а он живёт через три улицы, — и просидел час.

В июне была оградка.

Приходит он не каждый день, а раза два в неделю, всегда днём, всегда по делу и всегда с инструментом, и никогда не остаётся дольше двух часов.

В дом заходит редко.

Чаще они сидят на кухне и пьют чай, и один раз в августе она ему что-то штопала, и это, по мнению Мокеихи, был решающий эпизод.

— А почему решающий?

— Дак а как же, — объяснила Мокеиха. — Штопать — это уже совсем близко.

Я на это ничего не ответил.

— Он ей в октябре венец в бане поменял, — продолжала она с наслаждением. — Три вечера ходил. Один. Ему шестьдесят семь лет, а он бревно тесал.

— Мне говорили, что мужики помогли.

— Дак а кто ж тебе скажет.

Дома я вёл себя как дурак.

Я это признаю полностью, и я до сих пор не понимаю, почему двадцатичетырёхлетний мужчина с сорока годами взрослого опыта в голове повёл себя как пятиклассник.

Пришёл я в шестом часу.

Мать чистила рыбу — она в тот вечер чистила рыбу, и это, по-моему, единственное её занятие, при котором со мной случаются все важные разговоры.

Я поставил керосин и сел.

— Мам.

— М.

— А Иван Артемьич часто заходит?

Она не подняла головы.

— Заходит.

— Часто?

— Как когда.

Она перевернула окуня.

— Мам. Я не про то.

— А про что?

И вот тут мне надо было замолчать.

Мне надо было замолчать, встать и пойти во двор, и всё было бы нормально, и она бы через месяц сама что-нибудь обронила, и мы бы это как-нибудь прожили.

Я не замолчал.

Я задал вопрос, который я потом семь лет вспоминал с содроганием.

— Мам. Ты замуж собралась?

Мать положила нож.

Положила она его аккуратно, вытерла руки о фартук, повернулась ко мне и посмотрела.

Смотрела она секунды четыре.

— Петя. — Она вытерла руки о фартук. — Мне пятьдесят один год.

— Ну.

— Твой отец помер одиннадцать лет назад.

— Мам, я не…

— Помолчи.

Я помолчал.

— Я двадцать лет на ферме, — продолжала мать очень спокойно. — Я тебя одна вырастила, я тебя из армии дождалась, я тебя два года из беды тащила, когда ты в восемьдесят втором с этим домкратом носился и с тобой разговаривать было нельзя.

— Мам.

— Я не кончила.

Она взяла тряпку и вытерла стол.

— Ко мне ходит человек. Ему шестьдесят семь лет, он вдовец пять лет, он у нас оградку покрасил и баню починил. Мы с ним чай пьём.

— Я не против.

— А тебя, — договорила мать, — никто и не спрашивает.

Это была самая точная фраза, которую я слышал за весь тот год.

Она её не выкрикнула и не выплюнула — она её просто выговорила, ровно, вытирая стол, и вернулась к рыбе.

А я сидел.

Сидел я минут пять и переваривал, и переварил в итоге вот что.

Я в этом селе за два с половиной года починил всё, до чего дотянулся. Я расставлял людей, я решал, кому дать курсы и кому дать место, я знал, кто с кем не работает с семьдесят шестого года и почему.

Я в собственном доме не заметил ничего.

Восемь месяцев. При том, что живу в одной комнате через стенку, ем с ней за одним столом два раза в день и просыпаюсь от того, как она гремит заслонкой.

И заметил я только тогда, когда мне сказали в магазине.

— Мам.

— Ну?

— Извини.

Она не обернулась.

— Ешь. Там на плите.

Мишка узнал, что я узнал, во вторник.

Узнал он это, разумеется, от Людки, и в среду утром на разнарядке смотрел на меня с таким лицом, что я понял всё до того, как он открыл рот.

Дождался он обеда.

В обед он подсел ко мне в мастерской, развернул свой узелок и минуты две ел молча, и это молчание было хуже любого разговора.

— Петь.

— Молчи.

— Я ничего.

— Молчи, Загорулько.

Он откусил.

— Я тебе в июле сказал, — сообщил он с набитым ртом. — Я тебе прямо сказал: ты вообще где живёшь.

— Сказал.

— И чего?

— И ничего.

Мишка прожевал.

— Пять месяцев, — определил он с уважением. — Это рекорд.

Дальше он две недели рассказывал это в мастерской всем, кто соглашался слушать, и в его изложении история звучала так, будто я не заметил, как в доме поселился второй человек.

Я не возражал.

Возражать было нечего, и, кроме того, это была первая за три месяца история, которую в мастерской рассказывали и над которой смеялись, — а после августа с этим у нас было туго.

К Мещерякову я всё-таки пошёл.

Пошёл я через два дня, в понедельник, вечером, и пошёл я, разумеется, «поговорить по-мужски», и по дороге у меня в голове складывались какие-то фразы.

Фраз этих я не выговорил ни одной.

Иван Артемьевич был в мастерской при доме — у него там верстак и наждак, и он в тот вечер точил ножи, свои и чужие, потому что ножи в селе точат у него.

Он мне открыл и не удивился.

Это было первое, что меня сбило: он не удивился совершенно, а посмотрел на меня, кивнул и вернулся к наждаку.

— Проходи. Садись, где стоишь.

Я сел на чурбак.

Он доточил нож, попробовал ногтем, положил и взял следующий.

Мастерская у него была такая, какой у меня не будет никогда: всё на своих местах, инструмент по стенам на прорисованных контурах, стружка выметена, и на полке в ряд стояли двенадцать банок из-под кофе с крепежом, подписанные.

Точил он молча минуты три.

Я сидел и не начинал, потому что все заготовленные фразы в этой мастерской звучали идиотски.

Потом он сам заговорил.

— Мать тебе сказала?

— Не.

— А кто?

— Людка.

Мещеряков кивнул.

— Долго же.

И дальше он объяснил мне то, что я, по-хорошему, должен был сообразить сам.

Объяснил он это, не отрываясь от наждака, короткими кусками, между ножами.

— Я к ней хожу с мая.

— Знаю.

— Я к ней хожу не свататься. — Он сменил нож. — Мне шестьдесят семь лет, Петя. Я не женюсь.

— А зачем тогда?

Он выключил наждак.

Стало тихо, и в этой тишине он вытер руки и сел напротив, на второй чурбак, и оказалось, что он сильно ниже меня ростом, чего я почему-то не замечал.

— Я один с семьдесят девятого.

— Знаю.

— Ты не знаешь. — Он это выговорил без всякого нажима. — Ты думаешь, что знаешь. Тебе двадцать четыре года, ты приходишь домой, и там мать. Ты не знаешь.

Я молчал.

— У меня Толик в городе, — продолжал он. — Он хороший парень, он пишет. Приезжает раз в год. А я прихожу с работы, топлю печь и сижу.

— Вы квартирантку взяли.

— Взял. — Мещеряков усмехнулся. — Взял в июне, и это, между прочим, лучшее, что со мной было за пять лет. Она приходит в восемь, ест, рассказывает мне про коров, и я слушаю про коров.

Он помолчал.

— А в мае я к твоей матери пошёл за закваской.

— Она сказала — за закваской.

— За закваской, — подтвердил он. — Я эту закваску потом выбросил. У меня своя есть.

Дальше он выговорил то, из-за чего я вообще пишу эту главу.

Выговорил он это спокойно, глядя на свои руки.

— Я, Петя, не за ней хожу. Я хожу, потому что у меня к вечеру не с кем разговаривать. И она, я думаю, тоже.

— Мать не одна. У неё я.

Мещеряков посмотрел на меня.

Посмотрел он с тем выражением, с каким пожилой мастеровой человек смотрит на подмастерье, который уверенно брякнул глупость, — то есть без всякого превосходства, а с сожалением.

— Петя. Ты в четыре утра уходишь и в девять вечера приходишь.

— Ну.

— Ты за ужином сидишь двадцать минут и половину этого времени думаешь про завтра.

Я хотел возразить.

Я открыл рот и не возразил, потому что это была правда, и правда настолько очевидная, что возражать на неё было всё равно что возражать на погоду.

— И это нормально, — добавил Мещеряков. — Тебе двадцать четыре года. Тебе так и надо.

Он встал и включил наждак.

— А чай пить ей с кем-то надо, — договорил он через плечо. — Не с тобой.

Я ушёл через десять минут.

Ушёл я с двумя наточенными ножами, которые он мне сунул зачем-то в руки, и с ощущением, которое я до сих пор не могу назвать точно.

Стыдно мне не было.

Обидно тоже не было. Было что-то вроде того, что бывает, когда с тебя снимают должность, на которую ты сам себя назначил и на которой, как выяснилось, никто тебя не держал.

Ничем это не кончилось.

Они не поженились ни в восемьдесят пятом, ни в восемьдесят шестом, ни потом, и он ходил к ней два раза в неделю ещё восемь лет, до самой своей смерти, и всё село про это знало и перестало обсуждать году к восемьдесят седьмому.

Оградку на отцовской могиле он подкрашивал каждый май.

Мать умерла позже.

А вечером двадцать первого ноября правление решило вопрос с торговлей.

Решили так: с ОРСом моторного завода договор заключить, возить два раза в неделю, начать с января, за зиму посмотреть.

И отдельным пунктом — пробовать точку в городе.

Точка — это торговое место на колхозном рынке в Барнауле, палатка, какая второй год стоит у новосёловских. Сверхплановая продукция, договорные цены, продавец от колхоза.

Ставили этот вопрос без энтузиазма.

Тимофеев опять был против — из-за машин. Гаврилыч был против из-за отчётности. Аркадий Павлович был за, потому что Ступин ему на совещании в районе про свою палатку рассказывал третий раз, и это его задело.

Проголосовали за.

И вот когда всё уже проголосовали и стали расходиться, Гаврилыч спросил, что писать на вывеске.

Вопрос был не праздный.

Палатка на колхозном рынке должна иметь обозначение: наименование хозяйства, район, вид продукции. Обычно пишут просто: «Колхоз „Заря“ Заречного района».

Так у всех.

Так у новосёловских, так у всех двадцати одного хозяйства, и это никого никогда не занимало.

Я в этот момент стоял у двери.

Я стоял у двери, был десятый час вечера, я с шести утра был на ногах, я два дня назад узнал в магазине про собственную мать, и мне было очень скучно.

И я предложил:

— Напишите: «Экологически чистая продукция колхоза „Заря“».

Гаврилыч поднял голову.

— Как?

— Экологически чистая.

— Это что значит?

— Это значит, что без химии, — объяснил я. — Натуральное.

— Так у всех без химии.

— Ну и что. А напишем мы.

Правление посмотрело на меня.

Аркадий Павлович пожал плечами, Ситников усмехнулся во второй раз за вечер, Зина посмотрела на меня очень внимательно и промолчала.

— Пиши, — распорядился председатель.

Гаврилыч записал.

Я вышел на улицу, застегнул телогрейку и пошёл домой, и по дороге ни разу об этом не вспомнил.

Мороз ударил третьего декабря.

Ударил он сразу под тридцать и продержался одиннадцать дней, и в самой середине, восьмого и девятого, было тридцать восемь.

При тридцати восьми село останавливается.

Не полностью — ферму никто не отменял, доярки идут в четыре утра при любой погоде, — но всё, что можно не делать, не делается.

Техника при тридцати восьми не заводится.

То есть заводится, если её греть, а греть надо паяльной лампой под поддон минут сорок, и лампа у нас была одна на мастерскую, и жгли мы её тем декабрём столько, что Сомов ставил вопрос на правлении.

Школу на два дня отменили.

Автобус в райцентр не ходил три дня.

Мастерская зимой — лучшее место в колхозе.

Стоит она длинным кирпичным сараем, отапливается двумя печками, и одна из них — та, что у слесарки, — топится с шести утра и к девяти нагревает так, что в трёх метрах от неё можно сидеть в рубахе.

Вокруг этой печки зимой и происходит всё.

Зимний ремонт — работа неспешная. Это не уборка: срока нет, гнать некуда, надо к апрелю, а на дворе декабрь. Разобрал узел, посмотрел, чего-то не хватает, написал заявку, сел ждать.

Ждут у печки.

И вот в этом ожидании — с декабря по март, четыре месяца, каждый день с девяти до пяти — в мастерской идёт непрерывный разговор, который я считаю главным культурным явлением нашего села.

Там рассказывается всё.

Там пересказываются новости, разбираются свадьбы, обсуждается район, вспоминаются шестидесятые годы, и там же — единственное место, где мужики говорят про то, про что не говорят больше нигде.

Не про чувства, конечно.

Про технику, про войну, про то, кто как умер, про цены, про то, что было при Хрущёве, про баб — но по-особому, не как на стану, а обстоятельно и почти всерьёз.

Я в декабре восемьдесят четвёртого сидел там много.

Сидел я там больше, чем требовалось по должности, и сидел я там потому, что дома было пусто: мать на ферме, а вечером к ней приходил Иван Артемьевич, и я в эти вечера стал уходить.

Уходил я не из деликатности.

Уходил я потому, что сидеть втроём за одним столом и пить чай оказалось неловко, и неловко было мне одному, потому что им двоим было прекрасно.

Про Мишку надо рассказать нормально, а то он у меня всё время проходит как шут.

Загорулько Михаил Иванович, тридцать один год.

Тракторист первого класса, в колхозе с шестьдесят девятого, то есть с шестнадцати лет. Единственный человек в бригаде, который может объяснить, как делать, руками, без слов, за четыре минуты.

Живёт с матерью на второй улице.

Мать, Прасковья Тимофеевна, шестьдесят два года, работала на ферме, вышла на пенсию в восемьдесят первом, сейчас держит корову и двенадцать кур.

Отец умер в семьдесят третьем.

В том же году, что и мой, только не под трактором, а от туберкулёза, и это в селе помнили и Мишке в детстве, я думаю, доставалось.

Женат он не был.

Была история в семьдесят пятом — девушка из Заречного, всё шло к свадьбе, и не сложилось, и почему не сложилось, я так и не выяснил ни в первой жизни, ни во второй.

Спрашивать нельзя.

Я один раз попробовал — в восемьдесят третьем, по пьяному делу, — и Мишка тогда посмотрел на меня, налил и заговорил про другое, и я больше не пробовал.

Она уехала в Барнаул в семьдесят шестом.

Замужем, двое детей, приезжает к матери раз в год, и когда она приезжает, Мишка на эту неделю становится очень весёлым.

Про это в селе знают все и не говорят.

Пьёт он с двадцати лет.

Пьёт он не как Гуров пил и не как Гнидин пьёт — не запоями. Он пьёт как пьёт половина мужиков этого возраста: по субботам, на всех поводах, и в ноябре-декабре чаще.

И останавливается.

К тридцати одному году он ещё останавливался. У него не было утренней, он не пропускал работу, и в мастерской он всегда был в форме.

Я знаю, что он умрёт рано.

Я это знаю с апреля восемьдесят второго, и я не знаю года, и я за два с половиной года не придумал ни одного способа с этим что-нибудь сделать.

Способов, если разобраться, три.

Первый — сказать прямо. Это исключено: он сочтёт, что я его учу, и обидится, и правильно сделает, потому что человек в тридцать один год, работающий как он и не имеющий ни одного прогула, никаких оснований для нотации не даёт.

Второй — не наливать. Это смешно.

Третий — тот, который сработал с Гуровым: дать человеку дело, за которое он держится.

С Гуровым сработала кузница.

А у Мишки дело уже есть, и он в нём лучший в бригаде, и это ничего не меняет.

Письмо пришло двадцать девятого ноября.

Про то, что пришло письмо, я узнал не от него.

Мне доложила мать: почтальонша Дуся, разнося, обмолвилась Прасковье Тимофеевне, что Мишке пришло письмо из армии, и Прасковья Тимофеевна на другой день обмолвилась матери на ферме.

В селе это событие.

Письма из армии приходят редко и читаются вслух: Сорокина в августе обошла с Генкиным письмом семь дворов, и на седьмом читала уже наизусть, и это норма.

Мишка не прочитал никому.

Он не прочитал его матери. Он не прочитал его в мастерской. Он про него вообще не обмолвился ни разу, и если бы не Дуся, никто бы и не узнал.

Он его носил.

Я это увидел в первых числах декабря, случайно, у печки: он полез в нагрудный карман телогрейки за папиросами и вместе с пачкой вытащил конверт, посмотрел на него и убрал обратно.

Конверт был мятый.

Он был мятый и потёртый по сгибу, как бывает у бумаги, которую вынимают и убирают по многу раз, и я тогда прикинул и понял, что он его носит уже неделю.

Носил он его две.

Я попробовал спросить.

Попробовал я через несколько дней, у той же печки, когда мы сидели вдвоём и ждали, пока Сомов найдёт манжету.

— От Кольки, что ли?

Мишка не сразу понял.

— Чего?

— Письмо.

Он посмотрел на меня.

Смотрел он секунды две, и за эти две секунды у него на лице ничего не отразилось совершенно, и это само по себе было ответом, потому что у Мишки всегда всё на лице.

— От Кольки.

— Ну и как он?

— Нормально.

— Служит?

— Служит.

И взял ключ на девятнадцать, который ему был совершенно не нужен, и стал его вертеть.

Я не стал продолжать.

Больше я его не спрашивал.

Через две недели, в середине декабря, конверт из кармана исчез — я это тоже заметил, — и куда он его дел, я не знаю: то ли выбросил, то ли положил дома.

Что в этом письме было, я не узнал никогда.

Не узнал я этого ни в декабре, ни в восемьдесят пятом, когда Дробот вернулся, ни потом, и я его об этом никогда не спрашивал, и он мне никогда не рассказывал.

Я его даже не видел вблизи.

Я видел мятый конверт в руке у человека, который полез за папиросами, — и всё, и на этом мои сведения кончаются.

Так что тут я вам ничего рассказать не могу.

Зато я могу рассказать про то, что было в те же две недели.

Первое.

Мишка в декабре стал чаще ходить к Славке Клюеву.

Славка после восьмого класса в девятый не пошёл: посидел в сентябре две недели и бросил, и Клюев на это махнул рукой, и Славку взяли в мастерскую учеником слесаря к Сомову.

Мишка ходил к нему с июля.

Ходил он через мастерскую, будто по делу, задерживался на десять минут, показывал руками и делал вид, что случайно.

А с декабря стал задерживаться на полчаса.

С декабря он стал ему давать конкретные вещи: разбери вот это, собери обратно, а теперь скажи, чего не хватает. И спрашивал потом. И один раз при мне поправил его довольно резко, а через минуту сам же и объяснил, почему резко.

Славка к нему прилип.

К февралю Славка ходил за Мишкой хвостом, и Сомов на это ворчал, но не мешал, потому что Сомов не дурак.

Второе.

В декабре Мишка спросил у меня одну вещь, и спросил он её так, будто это ничего не значит.

Сидели мы опять у печки.

— Петь.

— Ну.

— А вот если человек два года не был.

— Где не был?

— Ну вообще. В армии. — Мишка смотрел в печку. — Он же меняется?

Я подумал.

— Меняется.

— Сильно?

— По-разному. Санька вон изменился.

— Санька — это другое.

— Другое, — согласился я.

Он помолчал.

— Он же в город может уехать.

— Кто?

— Ну вообще. Человек.

— Может.

— Ну да, — кивнул Мишка. — Может.

И встал, и пошёл к своему трактору, и на этом разговор кончился.

Больше он к этому не возвращался.

Он вообще всю зиму был нормальный: работал, зубоскалил, рассказывал в мастерской историю про то, как я пять месяцев не замечал Мещерякова, и рассказывал её с новыми подробностями.

Только два раза за зиму он сорвался.

Оба раза по субботам, оба раза не сильно, и в обоих случаях в понедельник он был на работе к восьми.

Ученика он взял в мае.

Взял он его не Славку — Славка уже был у Сомова и от Сомова уходить не хотел, — а другого парня, шестьдесят девятого года, из второй бригады, и взял он его сам, без моей просьбы, придя ко мне и поставив перед фактом.

Это было двадцатого мая восемьдесят пятого.

Дробот вернулся в ноябре восемьдесят пятого.

Что там было дальше — это уже следующая книга, и я про это расскажу в своём месте, а тут скажу только, что Мишка в тот ноябрь был очень весёлый.

Восьмого декабря, при тридцати восьми, у нас разморозило систему в третьем корпусе.

Разморозило по классической схеме: отключили свет на четыре часа, насос встал, вода в трубе под потолком встала тоже, и к утру двенадцать метров трубы разорвало в четырёх местах.

Обнаружили в пять утра доярки.

Дальше было следующее.

В половине шестого прибежала Зойка Гнидина ко мне домой и стучала в окно, потому что ближе никого не было. В шесть я был на ферме. В семь там был Тимофеев, в семь пятнадцать — Сычёва, в половине восьмого — Ганин, которого никто не звал.

Труба висела под потолком на высоте трёх метров.

Резать и варить надо было с лестницы, в корпусе, где стоят сто двадцать коров и где нельзя разводить огонь, и при минус тридцати восьми снаружи и плюс шести внутри.

Варил Гуров.

Варил он полдня, с двух лестниц, и Мишка ему подавал, а Ганин стоял внизу с огнетушителем — не для отчёта, а потому, что больше держать его было некому.

Он простоял с ним четыре часа.

К шести вечера трубу заменили, систему запустили и промыли, и коровы за этот день попили два раза вместо трёх, и надой упал на девять процентов на сутки.

А в семь Ганин пришёл ко мне и попросил лист бумаги.

— Зачем?

— Акт писать.

— Эдуард. Какой акт?

— На разморозку системы. С указанием причины.

Я на него посмотрел.

— Ты сегодня четыре часа с огнетушителем простоял.

— Простоял.

— Ну и хватит.

Ганин помолчал.

— Хватит, — согласился он вдруг.

И не стал писать акт.

Это, между прочим, был первый раз за три года, когда он согласился не писать, — и я тогда обрадовался, а надо было насторожиться.

Теперь про то, чем я в декабре занимался помимо печки.

Я занимался очередью.

Правление двадцать первого ноября постановило: точку в городе пробовать, начать с марта, продавца назначить из числа работников колхоза.

Слово «назначить» было ошибкой.

Ошибкой оно было потому, что в селе, где четверть века всё распределяется по очереди, любое «назначить» немедленно превращается в вопрос «а кому».

К декабрю претенденток было одиннадцать.

Тут надо объяснить, что это за место, потому что со стороны непонятно, из-за чего сыр-бор.

Место такое.

Человек уезжает в Барнаул. Живёт он там при рынке — колхозный рынок сдаёт торгующим хозяйствам комнаты в общежитии, по договору, за счёт колхоза. Работает шесть дней в неделю, стоит за прилавком.

Получает он оклад плюс процент.

И это, если считать грубо, рублей двести двадцать — двести пятьдесят против ста двадцати доярочных.

Но дело даже не в деньгах.

Дело в том, что человек живёт в городе. С городской пропиской по месту пребывания, с магазинами, с баней, с кино и с автобусом, который ходит по расписанию.

И дети его — в городской школе.

Вот это последнее и было настоящей ставкой, и об этом никто вслух не говорил, потому что говорить такое вслух в колхозе нельзя.

Одиннадцать претенденток разбивались на три группы.

Первая — те, кто по делу: Людка Тихонова, ещё одна продавщица из сельпо и товаровед из райпо, которая к нам не относилась, но подала.

Вторая — те, у кого дети.

Зойка Гнидина. Ещё три доярки. Все с детьми от восьми до четырнадцати лет, и все — с той же самой мыслью, которую никто не произносил.

Третья группа — просто желающие.

Из них одна была Мокеиха, которой семьдесят три года и которая подала, по-моему, из принципа, и о которой все, включая её саму, знали, что это не всерьёз.

И ещё была родня.

У пятерых из одиннадцати обнаружилась родня в правлении или рядом с ним: чья-то невестка, чья-то племянница, чья-то свояченица, и всё это выяснилось за две недели без всяких усилий с моей стороны.

Село считало.

Село считало всю зиму: кто подал, у кого какие шансы, кто чей человек и кто кому что должен с семидесятых годов.

Ни одного скандала при этом не было.

Скандалов не было, потому что решение ещё не приняли, и все одиннадцать пока могли надеяться, и одиннадцать надеющихся женщин — это тихо.

Скандал будет весной.

Зина по этому поводу выговорила мне одну вещь в конце декабря.

Мы с ней сидели у неё, был вечер, за окном минус двадцать восемь, и она разбирала бумаги по договору с ОРСом.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Вы понимаете, что мы делаем?

— Торгуем.

— Мы не торгуем. Мы отправляем человека из села.

Я на неё посмотрел.

— Одного человека.

— Пока одного. — Она отложила бумаги. — Вы посчитайте. У нас за десять лет из села уехало сто двадцать четыре человека. Из них по своей воле — почти все молодые, после армии и после школы.

— Ну.

— А теперь мы посылаем взрослую женщину с детьми. По решению правления. С жильём.

Она сложила руки.

— Она не вернётся.

— Через год вернётся, сменится.

— Не вернётся, — повторила она. — Кто бы это ни был. Она через год напишет, что ей там дали место, и попросит уволить переводом.

Я подумал.

— И что вы предлагаете?

— Ничего. Я предлагаю понимать, что мы делаем. Мы это всё равно сделаем, потому что решение принято и потому что деньги нужны.

Она вернулась к бумагам.

— Я просто не люблю, когда не понимают.

Про печку и разговоры — ещё одно, и на этом я мастерскую оставлю.

В декабре в мастерской два вечера подряд разбирали войну.

Началось это с ерунды: Твердохлеб принёс газету, в которой писали про подготовку к сорокалетию Победы, и прочитал вслух, что в районе будут составлять списки участников.

И тут заговорил Семёныч.

Иван Семёнович Дегтярёв за два с половиной года при мне про войну не сказал ни одного слова, и я, честно говоря, до того декабря не знал точно, воевал он или нет.

Он воевал.

Он сказал это одной фразой — «я в сорок четвёртом под Ковелем был», — и дальше про Ковель не рассказывал совершенно, а рассказывал про то, как кормили.

Полтора часа про то, как кормили.

Про то, что на передовой давали хорошо, а во втором эшелоне хуже; про сухари; про то, как в сорок четвёртом им однажды выдали американскую тушёнку и как её делили.

Ни одного выстрела за полтора часа.

Митрич сидел рядом и вставлял.

Митричу восемьдесят четыре, он воевал в первую войну — то есть в гражданскую, — и во вторую его не взяли по возрасту и по брони, и он про это до сих пор переживает.

— Я в четырнадцатом году…

— Погоди, Митрич.

— Дак я про хлеб!

— Ну про хлеб давай.

И Митрич рассказывал про хлеб в четырнадцатом году, и его слушали, потому что зима и потому что печка.

А Семёныч больше про войну не заговорил.

Ни в тот декабрь, ни весной, ни в мае, ни когда ему вручали орден, — и я так и не узнал, что он делал под Ковелем в сорок четвёртом, и никто в селе не узнал.

Ехал я от неё домой в двенадцатом часу, при двадцати восьми градусах, пешком, потому что тут идти семь минут.

Шёл я и думал не про торговлю.

Я думал про то, что за этот декабрь у меня накопилось три разговора, в каждом из которых мне выговорили одно и то же разными словами.

Мещеряков: ты в четыре уходишь и в девять приходишь.

Зина: мы отправляем человека из села.

Мишка: он же в город может уехать.

Все три раза речь шла об одном.

О том, что село — это не место, где живут, а место, откуда уезжают, и что все, кто в нём остался, это про себя знают и держат при себе.

И что я тоже уеду.

Я это знал совершенно точно, потому что я в той жизни уехал отсюда в восемьдесят шестом, в двадцать шесть лет, и с тех пор бывал здесь два раза в год по два дня.

В декабре восемьдесят четвёртого я про это подумал первый раз.

Подумал и пошёл дальше, потому что было двадцать восемь градусов и я в кирзачах, и на дворе у нас лежала непиленая берёза, и её надо было пилить в воскресенье.

Пятнадцатого декабря я вошёл в мастерскую и попал на хохот.

Хохотали человек восемь у печки, и хохотали так, что Сомов из слесарки крикнул, чтоб потише.

— Чего у вас?

Мишка обернулся.

— Петь. Веник корову купил.

Я поставил портфель.

— Какую корову?

— Обыкновенную. Рогатую.

И они опять захохотали.

Корову он действительно купил.

Купил он её тринадцатого декабря, в четверг, у Пелагеи Никитичны Сомовой — не жены завмастерской, а другой Сомовой, вдовы с четвёртой улицы, которая в январе уезжала к дочери в Рубцовск.

Корова была шестилетняя, четвёртого отёла, стельная.

Кличка Мила.

Отдала она её за пятьсот пятьдесят рублей, что было по-божески: хорошая корова в те годы стоила шестьсот — шестьсот пятьдесят, а эта шла со скидкой, потому что срочно.

Вместе с коровой он взял стайку.

То есть не стайку, а всё содержимое двора: два ведра, подойник, флягу, вилы, сепаратор шестьдесят третьего года и полтонны сена, оставшегося у Пелагеи Никитичны с лета.

Всё это обошлось ему в шестьсот двадцать рублей.

Оклад у него сто сорок.

Про то, зачем он это сделал, я спросил у него на второй день.

Спросил я в мастерской, при людях, потому что все и так спрашивали, и его этот вопрос за неделю задали, я думаю, раз тридцать.

Отвечал он всем одинаково.

— Мне надо своё молоко.

— Дак тебе носят.

— Вот поэтому и надо.

Мужики этого не понимали, а я понял сразу.

Понял я это потому, что в ноябре у меня с ним был разговор про мясо: ему на забой натащили четыре двора, и он пришёл ко мне выяснять, сколько это стоит и кому платить.

Я ему тогда объяснил, что не платят.

Он это принял. Но принял он это, как принимают справку: понял правило и перестал спрашивать, а внутри у него ничего не срослось.

Ему носили с марта.

С марта, когда уехала Нина, его кормили по расписанию, не сговариваясь, и к декабрю это шло девятый месяц, и он за девять месяцев не смог отдать ничего.

Отдать он ничего не мог по одной причине.

У него не было хозяйства. Ему нечем: нет молока, нет мяса, нет картошки, нет яиц. У него есть зарплата и книжки, а книжками в селе не отдариваются.

Купить и раздавать он тоже не мог.

Купить в сельпо и принести соседке — это оскорбление, и он это, к своей чести, понял без объяснений.

И тогда он завёл корову.

Вторую причину он не называл.

Вторая причина стояла у него в доме и называлась она пустота.

Дом у Ганиных был на две комнаты, с кухней, лучший в той новостройке, и в июне восемьдесят третьего Нина вешала там занавески, и эти занавески висели там до сих пор.

Он их не менял.

Он их не менял и не снимал, и в декабре восемьдесят четвёртого в его доме, кроме занавесок, была ещё швейная машинка на комоде и три её фотографии на стене.

Про Нину к декабрю перестали спрашивать.

Перестали не потому, что забыли, — в селе не забывают ничего, — а потому, что стало ясно: не вернётся, и спрашивать больше не о чем.

Он про неё не говорил ни разу.

Ни разу за девять месяцев, ни при мне, ни при ком другом, и я до сих пор не знаю, писала она ему или нет.

А корова — это когда в шесть утра надо встать.

Вот это, я думаю, он и купил за шестьсот двадцать рублей.

Выбирал корову Матвеич.

Ефим Матвеевич Ковригин, ветврач с пятьдесят второго года, шестьдесят один год, человек с мешком заявок, — пошёл с ним смотреть Милу и провёл экспертизу по всем правилам.

Смотрел он её сорок минут.

Смотрел вымя, зубы, копыта, суставы, спрашивал у хозяйки про отёлы, про болезни, про то, чем кормили в прошлом году, и трижды переспросил про мастит.

Мастита у Милы не было.

Потом он вышел во двор, отозвал Ганина и выдал буквально следующее:

— Бери. Корова хорошая. Пятнадцать литров даёт.

— А это много?

Матвеич посмотрел на него.

— Эдуард Вениаминыч. Ты у меня на ферме два года ходишь.

— Хожу.

— И ты не знаешь, много это или мало?

— Не знаю, — признался Ганин.

Матвеич закурил.

— Ну хоть честно.

Пятнадцатого корову привели.

Вели её через полсела — от четвёртой улицы до его дома метров восемьсот, — и вёл её сам Ганин, и рядом шли Матвеич и двое пацанов, приставших по дороге.

Село смотрело в окна.

Смотрело оно не из злорадства, а потому, что это единственное развлечение декабря, и потому, что городской инженер по технике безопасности, ведущий корову на верёвке в кирзачах и в очках, — зрелище, которого в Заречном не было никогда.

Корова шла спокойно.

Ганин шёл сосредоточенно и держал верёвку двумя руками, как держат канат, и Матвеич ему четыре раза велел держать одной.

В стайку её завели без происшествий.

Стайку он вычистил накануне — вычистил хорошо, за один вечер, и вычистил сам, никого не позвав, — и это, между прочим, отметили все и отметили одобрительно.

А вечером надо было доить.

Доить его учила моя мать.

Как это вышло, я не знаю до сих пор.

Я в тот вечер был на разнарядке по ремонту, пришёл домой в восьмом часу — матери нет. Я поел, посидел, и в девятом часу она явилась, и от неё пахло стайкой.

— Ты где была?

— У Ганина.

— Зачем?

— Доить учила. — Мать стала снимать платок.

Я сидел и переваривал.

— Мам. А почему ты?

— А кто?

Она повесила платок.

— Ему Матвеич велел кого-нибудь позвать. Он пошёл к Мокеихе, а Мокеиха ему говорит: иди к Лыткиной, она двадцать лет.

Мать села и стянула валенки.

— Ну он и пришёл.

— И как он?

Мать подумала.

— Никак. Руки не те.

Дальше три недели село ходило смотреть.

Не толпой, конечно, — заходили по одному, по дороге, будто мимо, и стояли у стайки, и смотрели, и потом уходили и рассказывали.

Мать ходила к нему одиннадцать вечеров подряд.

Одиннадцать вечеров, после собственной дойки на ферме, после которой у неё за спиной уже было триста двадцать выжатых сосков, — она шла восемьсот метров и полтора часа учила городского человека доить корову.

Я её один раз спросил, зачем.

Она посмотрела на меня как на дурака и ответила, что корова пропадёт.

Это, между прочим, был исчерпывающий ответ.

Недоенная корова через три дня сбавляет, через неделю у неё мастит, а через месяц её надо сдавать на мясо, и это была бы не Ганина беда, а беда коровы.

Про Ганина мать не обмолвилась.

Учится этому не как думают.

Думают, что дело в силе. Дело не в силе — доят не рукой, а всей кистью, и главное там ритм и то, что называется «сжать сверху вниз», и человек с сильными руками первые дни делает хуже, чем женщина с обычными.

У Ганина руки были не сильные и не слабые.

У него были руки человека, который двадцать пять лет держал ручку и последние три года держал ещё ключ, и им надо было объяснить совершенно новое движение.

Первый вечер он выдоил стакан.

Второй — почти литр, и Мила его к тому времени уже терпела, а это половина дела: корова не отдаёт чужому, и первые дни она стоит зажатая, и хоть что делай.

На пятый вечер он выдоил семь литров.

На восьмой — двенадцать.

На одиннадцатый мать пришла, посмотрела, посидела двадцать минут и ушла, и больше не ходила.

Он справлялся.

Мишка вёл репортаж.

Тут надо объяснить: у Мишки Загорулько есть талант, который в другой стране и в другое время сделал бы его богатым человеком, — он умеет комментировать.

Он комментировал гусака в восемьдесят третьем.

Теперь он комментировал дойку, и делал он это в мастерской, у печки, ежедневно, по свежим данным, и данные он получал через мать Клюева, которая жила через два двора от Ганина.

Репортаж строился по дням.

— Значит, так. Вчера был шестой вечер. Ситуация тяжёлая: корова стоит, он сидит, между ними полное непонимание.

— И чего?

— И ничего. — Мишка разводил руками. — Марфа Ивановна вмешалась, но было поздно. Пять литров.

— А позавчера?

— Позавчера четыре.

— Растёт!

— Растёт, — соглашался Мишка. — Но медленно.

Слушали его человек десять.

Он держал этот сюжет двенадцать дней и закончил его двадцать седьмого декабря, объявив в мастерской, что Эдуард Вениаминович Ганин надоил четырнадцать литров и что на этом соревнования прекращаются ввиду отсутствия интриги.

Ему похлопали.

Ганину, между прочим, тоже похлопали — он в тот момент как раз вошёл в мастерскую и попал ровно на объявление.

Он остановился в дверях.

Постоял, посмотрел на всех, и лицо у него было такое, будто он не понимает, издеваются над ним или нет.

— Четырнадцать, — подтвердил он наконец.

И мастерская заржала уже по-доброму, и кто-то крикнул, что теперь пусть сепаратор осваивает, и Ганин ответил, что сепаратор он уже осваивает и что там сложнее.

Про сепаратор было вранье.

Сепаратор он в тот момент ещё не собрал, и собрал его в январе, и собрал неправильно, и Мишка ему потом собирал заново.

Теперь про то, ради чего эта глава.

Двадцать девятого декабря к Ганину пошли рубить прорубь.

Прорубь на нашей речке рубят в декабре, на всю зиму, — не одну, а три: одну для скотины, одну для полоскания и одну на всякий случай.

Рубят её мужики с ближних улиц.

Это не колхозная работа и не наряд, а обычная соседская вещь, из тех, которые в селе делаются без всякого разговора: пришло время — собрались и сделали.

И Ганина позвали.

Позвал его Твердохлеб — просто зашёл утром и бросил, что в час у моста, и ушёл, и всё.

Ганин пришёл в час у моста.

Рубили они прорубь вчетвером часа два, и он там был на подхвате, и, судя по всему, ничего особенного не сделал.

А вечером я про это услышал в мастерской.

Услышал я одну фразу, брошенную Твердохлебом между делом, и фраза была такая:

— Мы вчетвером рубили: я, Клюев, Прохоров и Эдуард.

«И Эдуард».

Не «и Ганин», не «и Веник», не «и этот наш инженер», а — «и Эдуард», ровно тем же тоном, каким называют Клюева и Прохорова.

Я это отметил и промолчал.

А потом я вечером сидел дома и попробовал вспомнить, когда это произошло.

Не получилось.

Я не мог назвать ни месяца, ни события, после которого он перестал быть городским. Я перебрал: пожар в августе восемьдесят третьего? нефтебаза? февраль, когда гусак его пропустил? август восемьдесят четвёртого, когда он ходил с описью и считал крючки?

Ничего не подходило.

Все эти события были на месте, и каждое что-то прибавляло, но перехода не было ни в одном из них, и оказалось, что он произошёл где-то между, в промежутках, буднично и без всякой сцены.

Сам он этого точно не заметил.

Я в этом уверен, потому что он и в восемьдесят пятом продолжал вести себя как человек, который тут временно: спрашивал, сколько стоит и кому платить, извинялся, когда его звали, и старался не быть в тягость.

И село это не заметило тоже.

Никто в Заречном не думал про Ганина «вот теперь он свой» — просто в какой-то момент его перестали называть по фамилии, и он оказался внутри, и это не было решением, а было чем-то вроде того, как замерзает река.

Про Веника, кстати, надо сказать.

Прозвище к декабрю почти умерло.

Оно ещё жило у баб и у пацанов, и Мишка его иногда употреблял, но в мастерской, среди мужиков, он с осени был Эдуард — и я в этой книге его называю Ганиным просто потому, что мне так удобнее.

Двадцать второго декабря был районный смотр самодеятельности.

Ездили в райцентр двумя автобусами.

От нас поехали: хор доярок (девять человек, из них мать), Твердохлеб с баяном, школьный танцевальный номер (одиннадцать детей) и чтец.

Чтецом был Ганин.

Его уговорила завклубом, ссылаясь на седьмое ноября, и он согласился, и на этот раз готовился: он две недели учил и один раз попросил меня послушать.

Читал он то же самое.

Я послушал и одобрил, и это была правда: он читал ровно, без выражения, и от этого стихи опять становились слышны как текст.

На смотре он занял третье место.

Первое дали чтице из «Восхода», которая читала с надрывом и с руками, и Ганин, узнав результат, объявил, что это справедливо, и объявил совершенно искренне, чем добил всех окончательно.

Хор доярок занял второе.

Мать привезла грамоту.

Грамоту эту она положила в сундук, к документам, и я её потом видел там в две тысячи шестом, и лежала она рядом с той самой фотографией с доски почёта, которую ей, оказывается, всё-таки отдали.

С Ритой я познакомился на этом смотре.

Рита работала лаборанткой на маслозаводе, ей было двадцать шесть лет, и в райцентровском Доме культуры она в тот день отвечала за буфет от завода — то есть стояла с термосами и пирожками, потому что заводу поручили организовать питание участников.

Стояла она четыре часа.

Я подошёл к ней в третий раз за чаем, и на третий раз она спросила, не надоело ли мне.

Разговорились.

Разговор был про то, что смотр идёт шесть часов, что участников сто восемьдесят человек, что чай кончился и что пирожки с капустой берут лучше, чем с рисом.

Потом она спросила, откуда я.

Я ответил.

— Заречное, — повторила Рита. — Это где картошка?

— Почему картошка?

— К нам ваши картошку возят.

Тут я насторожился.

Возить мы начинали только в январе, договор с ОРСом моторного завода, и до маслозавода нам дела не было никакого, — а она выговорила это как о деле известном.

Оказалось, что возят частники.

Оказалось, что уже года три несколько наших мужиков — а конкретно, как я потом выяснил, трое, и одного из них я знал очень хорошо, — возят в райцентр картошку и мясо и сдают в заводскую столовую по договорённости, минуя всякие договоры.

Ничего противозаконного в этом не было.

Продукция с личного подсобного хозяйства, продавать её можно, и колхозный рынок в райцентре именно для этого и существует.

Просто я про это не знал.

Я, бригадир, полтора года изучающий с Зиной вопрос сверхплановой реализации, не знал, что трое моих мужиков делают это ровно два раза в неделю с восемьдесят первого года.

Домой я в тот вечер не поехал.

Про Риту скажу коротко, потому что и было коротко.

Двадцать шесть лет, разведена, живёт с матерью и сыном четырёх лет в двухкомнатной у маслозавода, работает в лаборатории посменно.

Умная, спокойная и без всяких иллюзий.

Мы с ней виделись за зиму раз пять — я ездил в район то по учёбе, то по делам, — и каждый раз это было заранее ясно обоим, и никто ничего никому не обещал.

Один раз она выговорила важную вещь.

Выговорила она её в феврале, когда я в очередной раз приехал и в очередной раз сидел у неё на кухне, и мы говорили про работу.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— А разговариваешь ты как сорокалетний.

Я на это ответил что-то.

— Не оправдывайся. Я не в упрёк. Мне так удобнее.

И налила чаю.

Про троих я выяснил в январе и никому не сказал.

Выяснил я это просто: посидел вечер и подумал, у кого из наших есть машина, время и характер.

Вышло четверо, из них трое подошли.

Прохоров — раз. У него бортовой, он на нём и в выходные, и он ездит в райцентр к сестре. Дудник — два: у него мотоцикл с коляской и брат в райцентре. И третий, которого я тут не назову, потому что он жив и у него внуки.

Возят они с восемьдесят первого.

Возят своё: картошку, мясо, солёные огурцы, а зимой — молоко и творог, и сдают в столовую маслозавода и в две другие точки, и берут за это, по моим прикидкам, рублей по сорок-пятьдесят в месяц каждый.

Это законно.

Продукция личного подсобного хозяйства, реализация через колхозный рынок и по договорённости со столовыми — всё это разрешено и всем известно, и в райцентре так делает пол-района.

Незаконно тут одно.

Бензин.

Бензин у них колхозный, потому что откуда ещё, и вот это уже статья, и вот про это я думал два вечера.

Ничего я не сделал.

Не сделал я ничего по трём причинам, и первая — что доказать это невозможно: расход по бортовому «газону» в наших условиях гуляет на пятнадцать процентов в любую сторону, и это норма.

Вторая — что я знал, кого именно я поймаю.

Третья, и главная: я в январе восемьдесят пятого сидел с Зиной над расчётом по прямому договору с ОРСом и с городской точкой, и в этом расчёте у нас стояла та же самая схема, только в масштабе колхоза и с бумагами.

Мы делали ровно то, что они делали три года.

Разница была в том, что нам это разрешило правление, а им никто ничего не разрешал.

Прохорову я в феврале обронил одну фразу.

Обронил я её мимоходом, у мастерской, глядя в сторону:

— Митрофаныч. Ты бензин-то из своего заливай.

Он повернулся и посмотрел на меня секунды три.

— Ага.

Больше мы про это не разговаривали ни разу, и я не знаю, стал он заливать своё или нет.

С Ганиным, кстати, вышло продолжение.

В январе он принёс в мастерскую сепаратор — тот самый, шестьдесят третьего года, который он собрал неправильно, — и попросил Мишку посмотреть.

Мишка посмотрел и собрал за двадцать минут.

А потом выговорил одну вещь, которая, я думаю, была для Ганина важнее всего, что ему говорили в Заречном за три года.

— Слышь, Эдуард.

— Да?

— Ты в другой раз не тащи. Ты меня позови, я приду.

Ганин моргнул.

— Куда приду?

— К тебе домой приду, — объяснил Мишка. — Чего ты его через полсела попёр.

И ушёл.

А Ганин постоял, посмотрел на сепаратор и стал его заворачивать обратно в мешок, и лицо у него было совершенно обыкновенное, и он, я уверен, не понял ничего.

Ёлку в клубе ставили двадцать девятого.

Ёлку возят из колка — сосну, потому что елей у нас нет, — и возят её всегда в один и тот же день, и всегда получается, что она либо кривая, либо лысая с одного бока.

В том году привезли кривую.

Кривую поставили в угол, к лысому боку приставили стенд с показателями социалистического соревнования, и получилось хорошо.

Игрушки хранятся в клубе в двух коробках.

Коробки эти — с шестьдесят четвёртого года, и в них лежат стеклянные шары, картонные звери, покрытые серебрянкой шишки и гирлянда из флажков, которую вешают каждый год и каждый год чинят.

Битых шаров за двадцать лет накопилось столько, что уцелевших осталось меньше половины.

Довешивают ватой.

Вату скручивают комками и вешают на нитках, и это делают женщины из клуба, и делают они это с семидесятых годов, и получается снег.

Я на эту ёлку смотрел в первой жизни двадцать лет.

Смотрел я на неё с шестьдесят четвёртого по восемьдесят шестой, и я тогда не знал, что запоминаю; а во второй жизни я на неё смотрел уже как человек, который знает, что этих коробок в двухтысячных не будет.

Коробок не будет, потому что не будет клуба.

Про это я на ёлке не думал.

Детский утренник был тридцатого, в воскресенье, в двенадцать.

Пришло человек шестьдесят детей и человек сорок взрослых, и в клубе было холодно, потому что топили с шести утра, а помещение большое.

Дедом Морозом был Мишка Загорулько.

Он им был четвёртый год подряд, и он в этой роли был совершенно незаменим по одной причине: он не изображал Деда Мороза, а разговаривал с детьми.

Костюм у нас клубный, с шестьдесят девятого.

Борода из ваты держится на резинке, шуба красная, сшитая в семьдесят первом клубной швеёй, и валенки свои, потому что клубные малы.

Мишка в этом костюме вёл утренник час двадцать.

Он водил хоровод, он загадывал загадки, он вызывал читать стихи, и он на каждого ребёнка тратил ровно столько, сколько нужно, и ни один не остался без внимания.

Про подарки надо отдельно.

Подарки в колхозе дают детям работников, по списку, из профкома: кулёк, в котором конфеты, печенье, вафли, два мандарина и грецкие орехи.

Мандарины — главное.

Мандарины у нас в селе бывают один раз в год, вот в этом кульке, и дети их берегут и едят до третьего января, и запах мандарина у меня в обеих жизнях означает ровно одно.

Кульков в тот год выдали сто восемнадцать.

Сто восемнадцать кульков — это на все три бригады, и один из них, между прочим, был выписан на Андрея Журавлёва, которому в марте будет два года.

Тонька его принесла.

Принесла она его на утренник, и он сидел у неё на руках и на Деда Мороза смотрел молча и серьёзно, как смотрел в августе на очередь в сельпо.

Мишка ему кулёк вручал лично.

Тридцать первого утром ко мне пришёл Ганин.

Пришёл он в мастерскую, где я в тот день был по своим делам, и принёс методичку.

Методичка была тонкая, серая, отпечатанная в типографии.

«Анализ причин производственного травматизма в сельском хозяйстве. Методические рекомендации». Пятьдесят две страницы, издана в Барнауле, прислана в колхоз по линии обкома профсоюза после ноябрьской проверки.

— Прочитайте вот это. — Он открыл на закладке.

Я взял.

Читать на морозе в мастерской неудобно, и я подошёл к печке и прочитал абзац, который он отчеркнул ногтем.

В абзаце говорилось следующее.

Что при анализе причин травматизма следует различать причины технические, организационные и личностные. Что к последним относятся нарушения работником установленных требований вследствие недооценки опасности, привычки, спешки или переоценки собственных навыков.

И что эта группа причин обозначается как человеческий фактор.

Я прочитал этот абзац два раза.

Потом отдал методичку и стал закуривать, и закуривал я довольно долго.

— Ну? — спросил Ганин.

— Что «ну»?

— Это же про Гурова.

— Это про всех.

— Это про Гурова, — повторил он. — Тут написано: переоценка собственных навыков. Я это в акте писал другими словами.

Он забрал методичку и посмотрел на закладку.

— Три месяца я это объяснял. Тимофееву, вам, председателю. И у меня не было слова.

— А теперь есть.

— Теперь есть, — согласился Ганин. — И его придумал не я.

Он ушёл в контору.

А я остался стоять у печки, и со мной случилась неприятная вещь, которую я потом полгода вспоминал.

Я не мог вспомнить, говорил я это или нет.

Тут надо объяснить, почему это было неприятно.

За два с половиной года я вбросил в этот колхоз четыре слова.

Первое — «импортозамещение», одиннадцатого июня восемьдесят третьего, на гулянке у Кузнецовых, от хулиганства. Через год оно стало графой в квартальной форме.

Второе — «отрицательный рост», осенью восемьдесят третьего.

Третье — «системный характер», зимой.

Четвёртое — «эффективность использования кормовых угодий», двадцать первого июля восемьдесят четвёртого, на лугу, Зине, от лени и жары. Через одиннадцать дней его написал Гаврилыч.

Пятое — «экологически чистая продукция», двадцать первого ноября, от скуки, в десятом часу вечера.

Все пять я помню поимённо.

Я помню дату, место, при ком и с каким выражением лица, и я эти пять лет считал их, как считают отметки на косяке.

И это было весело.

Весело это было потому, что я всегда точно знал, где кончаюсь я и начинается остальное. Я бросал камень, и по воде шли круги, и круги были мои, и я про них знал.

А тут пришло слово, которого я не бросал.

Оно пришло из Барнаула, в серой методичке, на пятьдесят второй странице, по линии обкома профсоюза, и оно было ровно из того же теста, что и мои пять.

И я четверть часа стоял у печки и вспоминал.

Не говорил ли я в апреле, при Тимофееве. Не выскочило ли это у меня на разборе в сентябре. Не проскочило ли оно в разговоре с Ганиным в октябре, когда он писал акт.

Не вспомнил.

Я не вспомнил ни одного случая — и я не вспомнил также ни одного случая, когда я точно этого не говорил, потому что доказать отсутствие невозможно.

И вот это было первый раз за три года.

Первый раз я не мог сказать, моё это или не моё.

Разница, если попробовать назвать её точно, вот в чём.

Пока я думал, что язык этот делаю я, у меня была позиция.

Я стоял снаружи. Я смотрел, как люди подхватывают мои шуточные слова, и мне было смешно и слегка тревожно, но я оставался человеком, который знает, откуда что взялось.

А если слова приходят и без меня — значит, я не источник.

Значит, я такой же кусок этого механизма, как Гаврилыч, который пишет в справке, и как Пашка, который в октябре выдал мне про эффективность использования, и как эта методичка.

Механизм работает сам.

Он производит слова, потому что ему нужны слова: чтобы называть то, что называть неудобно, и чтобы называть это одинаково по всей стране.

«Человеческий фактор» — прекрасное слово.

Оно означает: виноват человек, а не система. Оно означает это вежливо, научно и без единой эмоции, и оно позволяет написать в акте про восемнадцатилетнего парня фразу, после которой вопросов не остаётся.

И оно правда.

Пашка полез рукой, не дождавшись, потому что делал так дважды и оба раза обошлось. Это переоценка собственных навыков. Это человеческий фактор.

Всё правильно.

Просто когда это называется так, дальше уже ничего не надо делать.

К Гнидиным я пошёл тридцать первого, часов в шесть.

Пошёл я поздравить и отнести Таньке шоколадку — не из благотворительности, а потому, что в селе на Новый год ходят по своим и что-нибудь носят.

Дом у них хороший.

Тот самый дом на две семьи, который сдали двадцать пятого мая восемьдесят четвёртого: кирпичный, две квартиры, паровое отопление от котла, санузел.

Одна половина — Гнидиным, вторая — дочери Тимофеева.

Гнидины простояли в очереди на жильё шесть лет. До мая они жили вчетвером в половине родительского дома на первой улице, и Танька спала на сундуке.

Теперь у Таньки своя комната.

Комната три на два с половиной, с окном во двор, и в ней стоит кровать, стол и книжная полка, которую Гнидин сделал сам осенью.

Мне её показали в первую же минуту.

Показала Зойка, с той гордостью, которую невозможно изобразить и которую я в жизни видел раза три.

— Вот. Своя.

— Хорошая комната.

— Ты посмотри, Петь, окно какое. — Зойка держалась за косяк. — Тут утром солнце.

Танька в этот момент сидела на кровати с книжкой и делала вид, что ей всё равно.

Ей было пятнадцать лет.

Про эту квартиру мне надо сказать одну вещь, чтоб потом к ней не возвращаться.

Она могла быть моей.

Весной восемьдесят четвёртого правление распределяло эти две квартиры, и меня в списке ставили первым — молодой бригадир, кандидат в партию, живёт с матерью в пятистенке шестьдесят второго года постройки.

Я отказался в апреле.

Отказался я по трём причинам, и все три я тогда честно проговорил на правлении: что живу с матерью и мне ничего не нужно; что у Гнидиных шестой год очереди и трое детей; и что бригадиру брать квартиру первым — плохо.

Все три причины были правдой.

Была и четвёртая, которую я на правлении не назвал и которую понял только тридцать первого декабря, стоя в Танькиной комнате.

Я отказался, потому что мне не для кого.

Квартира на две комнаты нужна семье. Одинокому мужику двадцати четырёх лет она нужна ровно затем, чтобы ходить по ней вечером и слушать, как работает котёл.

Я это в апреле сформулировал как благородство.

А это было не благородство, а простая арифметика, и Гнидины на этой моей арифметике получили дом, и Танька получила комнату с утренним солнцем, и это, в общем, единственный правильный результат.

Но сформулировано было нечестно.

Гнидин был трезвый.

Он был трезвый и накрывал на стол, и он мне налил и себе налил, и мы выпили по одной, и он больше не наливал.

Тридцать первое декабря.

До февраля оставалось тридцать два дня.

Я про это думал, сидя у них на кухне, — про то, что через месяц этот человек уйдёт в своё, как уходил десять лет подряд, и что Зойка это знает, и Танька знает, и он сам знает.

И что никто из них про это не говорит.

Они в тот вечер были счастливые. Первый Новый год в новом доме, паровое отопление, санузел, у Таньки комната, и Зойка испекла торт «Полёт» по рецепту из «Работницы».

Торт был плохой.

Он был плохой, потому что «Полёт» без миксера не выходит, а миксера в Заречном нет ни одного, — и мы его съели, и хвалили, и хвалили искренне, потому что дело было не в торте.

Ушёл я в восьмом часу.

Дома был стол на троих.

Я это увидел с порога: на столе стояло три прибора, и мать в это время резала селёдку, и на плите стояла кастрюля, и в доме пахло так, как пахнет тридцать первого декабря.

Мещеряков сидел у окна.

Он сидел там в рубашке, при галстуке, и галстук был тёмно-синий, и я его на Иване Артемьевиче за две с половиной года не видел ни разу, включая седьмое ноября.

Он встал, когда я вошёл.

— Здравствуй, Пётр.

— Здравствуйте.

Мы поздоровались за руку, и я пошёл мыть руки, и в сенях постоял секунд десять.

Стоял я не потому, что мне было плохо.

Стоял я потому, что мне надо было решить, как себя вести за этим столом, — и это была первая ситуация за две с половиной года, для которой у меня не было заготовки.

Ничего я не решил.

Пошёл и сел.

Просидели мы втроём часа три.

Ели селёдку под шубой, холодец, картошку, солёные грузди, торт хвороста; выпили бутылку на троих, из которой мать выпила две рюмки, а Мещеряков три.

Смотрели телевизор.

Показывали «Голубой огонёк», и мать смотрела его внимательно, а Иван Артемьевич — вполглаза, потому что ему было интереснее разговаривать.

Разговаривал он со мной.

Разговаривал он про токарное дело, про то, как в тридцать девятом ставили ДИП-двести, про то, что теперешний резец против довоенного никуда не годится, и про то, что у него в мастерской есть немецкий штангенциркуль сорок пятого года.

Я слушал с интересом.

Слушал я с настоящим интересом, потому что человек знал своё дело шестьдесят лет и рассказывал про него первый раз при мне.

В двенадцать выпили.

Мать подняла рюмку: «Ну, с Новым годом», — и мы чокнулись, и по радио били куранты, потому что телевизор в этот момент показывал что-то другое.

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год.

Я поставил рюмку и минуту сидел молча.

Я знал, что это за год.

Я знал про март, про то, что будет в апреле и что будет в мае, и я знал, что начиная с этого года страна, в которой я сижу за столом с матерью и её токарем, пойдёт другим ходом.

Никому я про это, разумеется, не обмолвился.

Мать спросила, чего я задумался, и я ответил, что просто.

В час ночи я ушёл в клуб.

Ушёл я не потому, что мне надо было в клуб, а потому, что оставаться было неправильно: Мещеряков собирался домой, и я это видел, и я решил уйти первым, чтобы он посидел ещё.

Он посидел.

Он ушёл в третьем часу — я это узнал утром по чашкам, — и мать про это промолчала, и я ничего не спросил.

В клубе была молодёжь.

Танцы шли с двенадцати, народу было человек восемьдесят, играла радиола и три раза за вечер Твердохлеб с баяном, потому что бабки требовали.

Я простоял там сорок минут.

Простоял я у стены, поздоровался с человек с двадцатью, отказался от трёх приглашений выпить и в итоге понял, что мне тут делать нечего.

Дело было не в возрасте.

Мне двадцать четыре, там были люди и постарше. Дело было в том, что для этих восьмидесяти человек я был бригадир, и они при мне вели себя чуть иначе, и я это чувствовал, и они это чувствовали, и всем было слегка неудобно.

Пашка там был.

Он стоял с ребятами у сцены, в пиджаке, и он в тот вечер танцевал, и правую руку держал так, как держат руку в перчатке, — то есть никак особенно, просто немного не на виду.

Я с ним поздоровался и не подошёл.

К Зине я пришёл во втором часу.

Пришёл я без предупреждения, что вообще-то было не в наших правилах, и она открыла в халате и не удивилась.

— Я так и думала.

— Что думала?

— Что вы придёте. — Зина посторонилась. — Вы в Новый год всегда приходите.

Это была правда.

Я приходил к ней в новогоднюю ночь второй раз: в восемьдесят четвёртом тоже, в третьем часу, и тогда это было впервые после ноября.

У неё был накрыт стол.

Стол был накрыт на двоих и почти нетронутый: она встретила Новый год с сестрой, сестра ушла в двенадцать сорок, и с тех пор Зинаида Петровна Кольцова, главный экономист колхоза «Заря», сидела одна и читала.

Читала она «Новый мир».

Мы просидели до четырёх.

Разговаривали мы про то, про что мы всегда разговаривали: про расчёты, про торговую точку, про то, что районное управление требует к пятнадцатому января сведения по подряду, которых у нас нет.

И один раз она спросила не про это.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Вам не одиноко?

Я подумал.

Вопрос был странный, потому что мы с ней таких вопросов друг другу не задавали, и потому, что она сама на такой вопрос никогда бы не ответила.

— Не знаю, — ответил я честно.

— Хороший ответ.

Она долила чаю.

— Мне сорок один будет через девять лет, — обронила Зина неизвестно к чему. — Я об этом думаю с осени.

Больше мы к этому не возвращались.

Домой я шёл в пятом часу утра первого января.

Было тихо, минус двадцать два, и в селе горело окон пять, не больше.

Шёл я и считал.

За эту ночь я побывал в четырёх местах: у Гнидиных, где семья и торт «Полёт»; дома, где мать и Мещеряков; в клубе, где мне все были рады и где я был бригадир; и у Зины, где мне было хорошо и где меня никто не ждал.

И ни одно из этих четырёх не было моим.

Это, между прочим, не жалоба. Мне было двадцать четыре года, у меня было двести шестьдесят рублей, бригада, здоровье и партийный билет через три месяца, и я в ту ночь совершенно не страдал.

Просто я это заметил.

Заметил и подумал, что в шестьдесят восемь лет в квартире в Ачинске у меня было ровно то же самое, только без бригады.

И пошёл спать.

Первого января я проспал до одиннадцати.

Проспал я в первый раз за год: с апреля восемьдесят второго я вставал в пять, шесть или в крайнем случае в семь, и одиннадцать часов в моей второй жизни случились впервые.

Разбудило меня радио.

Мать включила его на кухне и слушала, и по радио передавали новогоднее и что-то бодрое, и я лежал минут двадцать и слушал вместе с ней через стену.

Потом встал и ел.

Ели мы то же самое, что вчера, потому что первого января в селе доедают, и это отдельное удовольствие: холодец на второй день лучше, чем на первый, и это знает всякий.

Мать была в хорошем настроении.

Она мыла посуду и напевала — не пела, а именно напевала себе под нос, как напевают, когда не замечают, — и напевала она что-то из тех песен, которые хор доярок разучивал к смотру.

Я это слышал два раза в жизни.

Первый раз — весной семьдесят второго, когда отец был жив и когда мне было двенадцать. Второй раз — вот сейчас, первого января восемьдесят пятого года, на кухне, при мне.

Промежуток — двенадцать лет и десять месяцев.

Я сидел с холодцом и слушал и ничего ей, разумеется, не сказал.

Второго января ко мне зашёл Пыжов.

Гена Пыжов, секретарь комсомольской организации колхоза, двадцать восемь лет, зашёл с папкой и с планом мероприятий на первый квартал.

План был на четырёх листах.

Февраль в нём занимал два: выборы двадцать четвёртого, и по этому поводу — агитпункт, наглядная агитация, дежурства, культобслуживание, встречи с кандидатами и обход дворов.

— Пётр Сергеич, вы агитатор.

— Знаю.

— За вами шестьдесят два двора. Четвёртая улица и половина третьей.

Я взял список.

Шестьдесят два двора — это, если считать по нашим меркам, четверть села, и я в этом списке знал всех, включая тех, кто там не жил, а числился.

— Гена. Тут Соловьёвы.

— И что?

— Соловьёвы в семьдесят девятом уехали.

Пыжов заглянул.

— Дак они прописаны.

— Так их нет.

— Прописаны — значит, есть, — отрезал Пыжов и записал что-то себе.

С этого списка, как выяснилось потом, началась вся февральская история, но в январе я про это ещё не знал и просто взял бумагу и положил в тетрадь.

В январе едят капусту.

Едят её потому, что к январю в кадушке она доходит до лучшего своего состояния: кислая, хрусткая, с брусникой у тех, кто с брусникой, и с укропным семенем у всех.

Мать квасила в двух кадушках.

Одна стояла в сенях, вторая в подполе, и та, что в подполе, была с антоновкой, и её открывали в феврале, и это был отдельный праздник.

В январе восемьдесят пятого мы ели щи каждый день.

Щи из кислой капусты с мясом — это, если правильно сварить, лучшая еда, какая бывает в России зимой, и мать варила их в четверг на четыре дня, и к воскресенью они становились ещё лучше.

Я про это пишу не для колорита.

Я про это пишу потому, что человек, читающий про восемьдесят пятый год, обычно представляет себе очереди, дефицит и пустые полки, — а в селе зимой восемьдесят пятого года ели очень хорошо.

Мясо своё. Молоко своё. Картошка, капуста, огурцы, грибы, брусника — своё.

Покупали в сельпо: хлеб, сахар, соль, чай, макароны, растительное масло, конфеты и водку.

Всё остальное было у нас во дворе.

Это, между прочим, и есть главная вещь, которой городские люди про деревню не понимают: там не было денег, но там была еда, и это две очень разные бедности.

Разнарядка пришла в декабре, а гулять по ней стали в январе.

Пришла она из края через район: контрольные цифры по составу депутатов местных Советов, избираемых двадцать четвёртого февраля восемьдесят пятого года.

Бумага была на полутора страницах.

Нашему сельскому Совету полагалось двадцать семь депутатов, и по этим двадцати семи спускались следующие показатели.

Рабочих — не менее четырёх.

Колхозников — не менее пятнадцати.

Женщин — не менее пятидесяти процентов, то есть четырнадцать.

Беспартийных — не менее сорока пяти процентов, то есть тринадцать.

Молодёжи до тридцати лет — не менее двадцати пяти процентов, то есть семь.

Участников Великой Отечественной войны — не менее трёх.

Депутатов, избиравшихся ранее, — не более пятидесяти процентов.

Плюс отдельной строкой шёл один депутат в районный Совет по нашему округу, и по нему тоже были требования, и он должен был быть колхозником и, желательно, передовиком производства.

Теперь надо объяснить, почему это не бюрократическая глупость.

Я это в январе восемьдесят пятого понимал плохо, а понял примерно к марту.

Смысл разнарядки простой: обеспечить, чтобы в Советах сидели не только начальники.

Если пустить дело самотёком, в любом сельсовете через две выборные кампании окажутся председатель, парторг, директор школы, завфермой, бригадиры и главные специалисты — то есть двадцать семь человек, которые и так всё решают.

А разнарядка это ломает.

Она заставляет посадить туда четырнадцать женщин, тринадцать беспартийных, семь человек моложе тридцати и трёх фронтовиков, и половина состава обязана быть новой.

Идея, если разобраться, хорошая.

Идея хорошая, а исполнение выглядит так, что человек, который его видит впервые, полчаса не может закрыть рот.

Потому что состав подбирают.

Подбирают его пять человек за столом, и подбирают они его по графам, и делают они это за два вечера, и никакого другого способа выполнить разнарядку не существует.

Собрались девятнадцатого января, в субботу, в сельсовете.

Было нас пятеро: Ерёмин как председатель сельсовета, Ситников от партбюро, Аркадий Павлович от правления, Пыжов от комсомола и я — неизвестно от чего.

Меня позвал Ситников.

Позвал он меня, как я потом сообразил, ровно затем, чтоб я это увидел, и он мне про это не обмолвился ни до, ни после.

Сидели с шести до половины одиннадцатого.

На столе лежали: разнарядка, список избирателей по селу (шестьсот девяносто четыре человека), список действующих депутатов и четыре листа бумаги.

Ерёмин вёл.

Вёл он это дело в седьмой раз в жизни — с шестьдесят седьмого года — и вёл спокойно, как ведут привычную работу.

Начали с фронтовиков.

С фронтовиками было проще всего и тяжелее всего одновременно.

Проще — потому, что их мало и все известны.

Тяжелее — потому, что их к восемьдесят пятому году в селе оставалось девятнадцать человек, из которых по здоровью подходили далеко не все.

Ерёмин читал список.

Читал он его вслух, по фамилиям, и по каждой Ситников или председатель говорили одно слово: «ходит» или «не ходит».

Из девятнадцати «ходили» одиннадцать.

Из одиннадцати двое уже были депутатами прошлого созыва и попадали под ограничение по повторным.

Дегтярёва записали первым.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, в колхозе с сорок седьмого, воевал, под Ковелем в сорок четвёртом.

Про Дегтярёва не спорили вообще.

Вторым записали Гаврилыча.

Гаврилыч, главный бухгалтер, шестьдесят два года, призван в сорок третьем, был ранен и вернулся в сорок шестом, — и его записали, хотя он и служащий, и это создало проблему по графе «служащие», которую потом два часа решали.

Третьим — Ерофеева.

Не Пантелея, который умер в семьдесят восьмом, а его двоюродного брата, семидесяти двух лет, с четвёртой улицы.

— Он ходит?

— Ходит.

— Слышит?

Ерёмин снял очки.

— Плохо слышит. Но слышит.

Записали.

Дальше стали набирать колхозников, женщин и молодёжь, и вот тут пошла настоящая работа.

Работа выглядела так.

Ерёмин называл фамилию. Пыжов проверял по списку возраст. Аркадий Павлович говорил, работает или нет и в какой отрасли. Ситников говорил, партийный или нет. И все вместе решали, ставить или нет.

И каждый человек ставился не сам по себе, а в графу.

— Тихонова Людмила Ивановна. Двадцать три года. Заведующая сельпо.

— Это служащая?

— Это работник потребкооперации, — уточнил Ерёмин, который в таких вещах разбирался лучше всех.

— Значит, служащая.

— Значит, служащая. Женщина, до тридцати, беспартийная.

— Три графы сразу.

— Три графы, — согласился Ерёмин и записал.

Вот это «три графы сразу» я в тот вечер услышал раз двадцать.

Потому что в этом и состояла вся арифметика: человек, закрывающий одну графу, — это балласт, а человек, закрывающий три, — это находка.

И их искали.

Искали молодых беспартийных женщин-колхозниц, потому что такой человек закрывает четыре графы разом, и я в тот вечер впервые понял, почему в советских сельсоветах сидело столько доярок.

Не для декорации.

Потому что доярка — это колхозница, женщина и, как правило, беспартийная, и если ей ещё нет тридцати, то она стоит четырёх человек.

К девяти часам у нас было заполнено девятнадцать позиций из двадцати семи.

И начались дыры.

Не хватало: двух беспартийных, трёх женщин, одного рабочего и — самое паршивое — двух человек в графу «избирались ранее не более пятидесяти процентов», то есть надо было выкинуть двух действующих депутатов.

Кого выкидывать, обсуждали двадцать минут.

Выкинули Сычёву и Твердохлеба.

Сычёву — потому что главный зоотехник и партийная, и она закрывала только одну графу. Твердохлеба — потому что он депутат с семьдесят пятого года и ни разу ни на одной сессии не выступал.

Твердохлеб, между прочим, потом обиделся.

Обиделся он всерьёз и на полгода, и обижался он не на то, что не выбрали, а на то, что не спросили, и это, если разобраться, было справедливо.

А про меня разговор был в десятом часу.

Начал его Пыжов.

Начал он его радостно, потому что Пыжов вообще человек радостный:

— А Пётр Сергеича давайте!

Тишина.

— Он молодой, — продолжал Пыжов. — Он до тридцати. Он колхозник. Он бригадир, передовик, у него бригада первая по району по зерну.

— Он кандидат в партию, — напомнил Ситников.

— Ну и что?

— Кандидат в партию — это партийный, — объяснил Ерёмин, не поднимая головы. — По графе идёт как член КПСС.

Пыжов посмотрел в бумагу.

— Дак у нас беспартийных не хватает.

— Вот именно.

Дальше они минуты четыре считали.

Считали при мне, вслух, и говорили обо мне в третьем лице, как говорят о позиции в списке, и это, надо сказать, довольно интересное ощущение.

Итог был такой.

Если поставить Лыткина, то он закрывает две графы: колхозник и молодёжь до тридцати. И одновременно ухудшает две: партийные и мужчины.

А если поставить на это место доярку моложе тридцати, она закроет четыре.

— Не проходит. — Ерёмин вычеркнул.

И вот тут со мной случилась вещь, которой я от себя не ожидал.

Меня задело.

Я не хотел в депутаты. Я в депутаты не хотел совершенно и абсолютно искренне: у меня бригада, кандидатский стаж, политинформации раз в две недели и шестьдесят два двора агитации в феврале.

Депутатство мне было нужно как третья нога.

И когда Ерёмин провёл карандашом по моей фамилии, я почувствовал ровно то, что чувствует человек, которого не взяли в команду, куда он и не собирался.

Секунд на десять.

Потом прошло, и я даже усмехнулся, но десять секунд оно было, и я их запомнил.

Ситников, кстати, на меня в этот момент посмотрел.

Посмотрел он коротко и без всякого выражения, и я до сих пор думаю, что он именно этого и ждал и именно ради этого меня позвал.

Мать всплыла в двадцать минут одиннадцатого.

Всплыла она в тот момент, когда искали последнюю женщину-колхозницу, беспартийную, и когда все подходящие уже были записаны.

Назвал её Аркадий Павлович.

— Лыткина Марфа Ивановна.

Ерёмин посмотрел в список.

— Пятьдесят один год.

— Доярка. Двадцать первый сезон.

Ситников поднял глаза:

— Беспартийная.

— На аппаратах с июля, — добавил председатель. — Первая пошла, добровольно.

Ерёмин стал считать.

Считал он вслух, водя карандашом по графам, и я слушал, как мою мать раскладывают на признаки.

Колхозница — раз.

Женщина — два.

Беспартийная — три.

Ранее не избиралась — четыре.

Двадцать лет стажа на одном месте — это не графа, но это то, что называется «трудовые заслуги», и оно идёт в характеристику.

— Четыре графы, — подытожил Ерёмин.

— Четыре, — подтвердил Пыжов.

Аркадий Павлович пожал плечами.

— Ну и всё тогда.

Записали.

Заняло это, если по секундомеру, минуты полторы.

Полторы минуты — от того момента, как её назвали, до того, как Ерёмин поставил галочку.

Никто не обронил ни одного плохого слова.

Никто её не выбирал специально, никто ей не делал одолжения, и никто, включая меня, в тот момент не подумал, что происходит что-то значительное.

Просто закрылась последняя дыра в графе.

И на этом мы разошлись, потому что было двадцать минут одиннадцатого, а в понедельник ремонт.

Домой я шёл десять минут и всю дорогу думал.

Думал я не про мать.

Думал я про то, что я в этой комнате пять часов смотрел, как работает механизм, и механизм этот был мне до отвращения знаком.

Это была та же машина, что и мои слова.

Наверху пишут показатель. Показатель спускают вниз. Внизу сидят пять человек и подгоняют живых людей под цифру, и подгоняют они их честно, добросовестно и с полным пониманием дела.

И получается правильный результат.

Состав действительно выходит нормальный: там будут доярки, механизаторы, фронтовики, учительница и продавщица, а не двадцать семь начальников. Идея работает.

Только человек в ней — это набор признаков.

Моя мать в тот вечер была «колхозница, женщина, беспартийная, ранее не избиралась» — четыре графы, — и всё, что она делала двадцать один год, поместилось в строчку «трудовые заслуги» и никакого веса при подсчёте не имело.

Я это, между прочим, знал и раньше.

Я это знал по снабжению: я сорок лет писал бумаги, в которых люди были позициями, и меня это ни разу не задело.

А тут задело, потому что позиция была моя мать.

Сказали ей двадцать первого, в понедельник.

Сказал Ерёмин — пришёл на ферму, дождался конца дойки и объявил в красном уголке при трёх свидетелях, что её выдвигают кандидатом в депутаты сельского Совета.

Мать отказалась.

Отказалась она сразу, твёрдо и без всякого кокетства, и мотивировала так: работа, ферма, аппараты, дом, некогда.

Ерёмин ушёл ни с чем.

Двадцать второго пришла Сычёва.

Тамара Ильинична говорила с ней двадцать минут в проходе первого корпуса, и что она ей говорила, я не знаю, но мать отказалась второй раз.

Двадцать третьего пришёл Ситников.

Про этот разговор мне рассказала мать, и рассказала она мне его в феврале, коротко, и я его тут привожу с её слов.

Ситников пришёл к нам домой вечером.

Я был в мастерской. Он посидел с ней на кухне минут сорок, выпил чаю и, по её выражению, «объяснил».

Объяснил он вот что.

Что состав уже согласован в районе и что если она откажется, то заново пересобирать придётся весь список, потому что её место в графе никем не закрывается.

Что искать будут женщину-колхозницу до пятидесяти, беспартийную, ранее не избиравшуюся, и такой в селе больше нет.

И что, значит, кто-то другой откажется от чего-то другого.

— И что ты?

— А что я. Я согласилась.

— Мам, ты из-за этого согласилась?

— А из-за чего ещё.

Она мыла посуду.

— Он же не врал, — добавила она через полминуты. — Он мне всё как есть выложил. Я и согласилась.

Я в тот вечер сидел и думал про Ситникова.

Владимир Гаврилович Ситников, пятьдесят пять лет, секретарь парторганизации.

В шестьдесят четвёртом году, тридцати пяти лет, он две недели прожил в Соловьихе на постое у Кочергиных, считал коров, ходил и записывал, и посчитал честно, и занизил в пользу деревни, и получил сорок семь тысяч рублей в год.

И деревни не стало.

А в январе восемьдесят пятого он пришёл к моей матери, сел на кухне, выпил чаю и объяснил ей всё как есть — и она согласилась, потому что он не врал.

Он и в шестьдесят четвёртом не врал.

Он вообще, я думаю, за всю жизнь ни разу никому не соврал, и в этом всё дело, и это самое неудобное, что можно про человека сказать.

Про то, зачем он меня позвал девятнадцатого, я спросил у него в феврале.

Спросил в лоб.

— Владимир Гаврилыч. Вы меня зачем на состав позвали?

Он подумал секунды три.

— Ты в марте член партии.

— Ну.

— Значит, через год-два тебя начнут двигать. Крайнов тебе это в июне говорил, я знаю.

— Говорил.

Ситников снял очки и стал их протирать.

— Вот я и хотел, чтоб ты один раз посмотрел с этой стороны стола. Пока ты ещё с той.

Он надел очки.

— Больше ничего.

Кандидатом в депутаты районного Совета от нашего округа выдвинули Дудника.

Колхозник, механизатор, тридцать четыре года, лучший намолот в районе за восемьдесят четвёртый год, беспартийный, ранее не избирался.

Пять граф.

Дудник, когда ему объявили, ответил одно слово, которое я тут писать не буду, а потом согласился, потому что понял, что деваться некуда.

На собрании по выдвижению за него голосовали единогласно.

Он на этом собрании сидел в президиуме с тем же лицом, с каким в августе стоял перед фотоаппаратом Соловейчика.

Первый рейс в Барнаул ушёл двадцать девятого января.

Договор с ОРСом моторного завода подписали шестнадцатого, и по нему мы должны были возить два раза в неделю: картофель, капусту, морковь и раз в две недели мясо.

Возить назначили Прохорова.

Назначил его я, и назначил я его по двум причинам, из которых одну я тут уже объяснял, а вторая была простая: он дорогу в райцентр и в город знал лучше всех и ездил аккуратно.

Первый рейс собирали три дня.

Собирали его так, как в колхозе собирают всё в первый раз: с руганью, с переделками и с выяснением, кто отвечает за тару.

Тары не было.

Картошку возят в мешках, мешков надо сто двадцать, а на складе оказалось шестьдесят и все дырявые. Мешки искали по бригадам, потом по дворам, потом Гаврилыч выписал в райпо и получил сорок штук.

Овощехранилище тоже отличилось.

Картошка в нём лежала с октября, и с октября её не перебирали, и когда полезли грузить, выяснилось, что нижние два ряда в третьем закроме подгнили.

Перебирали два дня, шесть женщин.

Отобрали одиннадцать тонн товарной и три тонны на корм скоту, и три тонны — это, между прочим, был убыток, которого не случилось бы, если б перебирали в декабре.

Кто виноват, выяснять не стали.

Точнее, я знал, кто виноват: перебирать хранилище зимой — это работа завхоза, а завхоз у нас с сентября числится, а не работает, потому что человек на этой должности болеет с осени и никого вместо него не поставили.

Я про это поднял вопрос на правлении.

Мне ответили, что вопрос решается, и вопрос действительно решался, и решился он в апреле, когда стало уже не надо.

Двадцать девятого «газон» ушёл в шесть утра.

Вернулся Прохоров на следующий день к вечеру, отдал накладные, отчитался и на вопрос «ну как?» ответил, что нормально, только столовая у них большая.

Про то, была ли моя мать депутатом в той жизни, я думал всю зиму.

Не была.

Я это знаю совершенно точно, и знаю не потому, что помню, а по обратному признаку: если бы моя мать была депутатом сельсовета, я бы про это слышал до конца её жизни.

Такие вещи в семье не забываются.

Значит, в той жизни в январе восемьдесят пятого на её место в графе поставили кого-то другого, и она осталась доить, и на этом всё.

И вот тут я первый раз за три года споткнулся.

Споткнулся я вот на чём: я не мог понять, почему сдвинулось.

Что я такого сделал? Я не выдвигал её, я не заикнулся про неё ни одним словом, я в тот вечер сидел и молчал, и назвал её председатель.

И тем не менее.

В той жизни она не пошла в июле на аппараты — потому что аппаратов не было, потому что их не привезли, потому что в Новосёлове не горел склад. А тут пошла, и была первой, и председатель это отметил вслух девятнадцатого января, и это было единственное, что он про неё прибавил сверх граф.

«Первая пошла, добровольно».

Цепочка выходила такая: я два года долбил по аппаратам — аппараты пришли не из-за меня — мать вызвалась сама — председатель это запомнил — назвал фамилию.

Моего в этой цепочке было первое звено, и оно ни на что не повлияло.

И всё равно сдвинулось.

Я эту мысль в январе покрутил и бросил, потому что она никуда не вела, и вспомнил про неё только в мае.

Кадушку с антоновкой открыли второго февраля.

Это у нас в доме событие календарное, вроде Троицы: капуста с яблоками стоит в подполе с октября и открывается в первую субботу февраля, и раньше нельзя, потому что не дойдёт.

Мать сама лезла в подпол.

Лезла она туда с фонарём, я стоял наверху и принимал, и достали мы оттуда трёхлитровую банку на пробу, а кадушку оставили внизу.

Яблоки были жёлтые и мягкие.

Едят их не как капусту, а отдельно — берут яблоко из рассола и едят целиком, — и вкус у него такой, какого больше нигде не бывает: кислый, солёный, с капустным духом и с чем-то ещё, чего я в двух жизнях не смог назвать.

Я съел три.

— Хватит. — Мать закрыла банку. — До марта надо.

Февраль в селе — худший месяц.

Не самый холодный: холоднее бывает в январе. И не самый голодный: голода нет.

Он худший по другой причине.

К февралю кончается всё, что накопилось за осень. Кончается запал, кончается праздничное настроение, кончаются деньги, полученные в ноябре, и кончаются хорошие корма.

На ферме февраль — это когда сено, которое было в декабре, кончилось.

Точнее, оно есть, но это уже нижние слои и то, что подмокло, и коровы едят его хуже, и надой садится, и это происходит каждый год у всех, и с этим ничего не делают.

Люди тоже садятся.

Четыре месяца зимы, темнеет в пять, светает в девять, ремонт идёт медленно, до посевной ещё два месяца, и вот в этом промежутке — с конца января по начало марта — в селе больше всего пьют, ссорятся и болеют.

Гнидин запил четвёртого февраля.

Про шефство надо объяснить, потому что оно у меня появилось в декабре и я про него до сих пор не рассказывал.

Кандидату в партию положены поручения.

Первое у меня было — политинформация раз в две недели, и я его тянул с июля исправно и, если не считать сирийского эпизода, совершенно без последствий.

Второе — агитация на февральских выборах.

А третье мне навесили в декабре, на партсобрании, и навесил его Пыжов, который в тот вечер был исполнен административного вдохновения.

Называлось это «индивидуальное шефство».

Смысл: за каждым коммунистом и кандидатом закрепляется товарищ, злоупотребляющий спиртными напитками, и коммунист проводит с ним индивидуальную воспитательную работу.

Список был на восемь человек.

Восемь фамилий на весь колхоз, отобранных, я думаю, за пятнадцать минут по принципу «кого все знают», и в этом списке, между прочим, не было ни Мишки Загорулько, ни ещё троих, которые пили не меньше.

Мне достался Гнидин.

Достался он мне не по жребию, а по логике: он в моей бригаде, я его бригадир, у него январь-февраль-март, и он живёт в доме, от которого я отказался.

Логика была железная.

Работать с Гнидиным я начал в декабре.

Начал я с того, что попробовал понять, с чем работать.

Валентин Егорович Гнидин, сорок два года, тракторист, в колхозе с шестьдесят первого. Жена Зойка, доярка. Трое детей: Танька пятнадцати лет, старший в армии отслужил и живёт в Рубцовске, средний в райцентре в училище.

Работает он хорошо.

Работает он одиннадцать месяцев в году хорошо, без замечаний, и в бригаде его уважают, и в четвёртом звене он летом дал сто двадцать шесть процентов к средней.

А в феврале уходит.

Уходит он в среднем на девять-двенадцать дней. Не пьёт до потери человеческого облика, не буянит, не выносит из дома. Он просто перестаёт выходить и пьёт дома, а Зойка носит ему и молчит.

Началось это в семьдесят четвёртом.

Почему — я выяснял всю зиму и выяснил только в марте, и выяснил не от него, и я это тут рассказывать не буду, потому что человек мне этого не рассказывал.

Скажу только, что причина есть.

Она не выдуманная, она случилась в феврале семьдесят четвёртого года, и любой на его месте — включая меня — вёл бы себя примерно так же или хуже.

Индивидуальную воспитательную работу я провёл в январе.

Провёл я её так: пришёл к нему домой в воскресенье, сел, и мы с ним три часа пили чай и разговаривали про трактора.

Про пьянство я не обмолвился.

Не обмолвился потому, что говорить было нечего: сорокадвухлетнему мужику, который одиннадцать месяцев работает без замечаний, нечего сказать про то, что в феврале он уходит.

Он про это знает лучше меня.

Он это знает двенадцатый год, он про это думал больше, чем я о нём когда-либо подумаю, и всё, что я мог ему сказать, он себе говорил сам сотни раз.

Поэтому мы говорили про трактора.

Про то, что у него на «беларуси» гидравлика течёт четвёртый год и что её надо перебирать, а ремкомплекта нет. Про то, что он в семьдесят восьмом ездил на курсы в Барнаул. Про Таньку, которая хорошо учится и которую он хочет отправить в техникум.

Уходя, я обронил одну фразу.

Обронил я её у порога, надевая шапку, и обронил не как шеф, а как бригадир.

— Валентин Егорыч. Ты мне в марте нужен.

Он посмотрел на меня.

— В марте?

— В марте у меня сеялки. Ты один их знаешь.

Это была правда.

Сеялки СЗ-три-шесть у нас были две, обе семьдесят шестого года, и никто, кроме Гнидина, не умел на них выставлять норму высева так, чтоб не гнало.

— Ага.

И я ушёл.

Запил он всё равно.

Запил он четвёртого февраля, в понедельник, не выйдя на работу, и запил ровно по графику, с точностью до недели, двенадцатый год подряд.

Ходил я к нему дважды.

Первый раз — шестого, и он был выпивши и разговаривал нормально, и мы опять говорили про трактора, и он мне пообещал, что придёт.

Второй раз — двенадцатого.

Двенадцатого он был плох и разговаривать не хотел, и я посидел десять минут и ушёл, и Зойка меня вышла проводить и в сенях остановила:

— Ты, Петь, не ходи больше.

— Почему?

— Он стесняется.

Я больше не ходил.

Вышел он на работу восемнадцатого февраля, через четырнадцать дней, побритый, и в первый день ни с кем не разговаривал, а на второй уже разговаривал.

Сеялки он в марте перебрал.

Перебрал он их за неделю, обе, и норму выставил, и весь сев они шли без единого замечания.

В отчёте по индивидуальному шефству за первый квартал я написал: «Проведено четыре беседы. Нарушений трудовой дисциплины во втором квартале не допускал».

Обе фразы были правдой.

Теперь про собрание.

Отчётное собрание колхоза «Заря» состоялось семнадцатого февраля восемьдесят пятого года, в воскресенье, в клубе, в десять утра.

Это было третье моё собрание.

Первое, в феврале восемьдесят третьего, я помню поминутно: я тогда, двадцатидвухлетний тракторист, вылез и заговорил про домкрат, и мне за это прилетело со всех сторон, и вечером того дня я думал, что всё кончено.

Второе, в феврале восемьдесят четвёртого, я сидел в президиуме.

Сидел я там как бригадир и кандидат в партию, выступил по бумажке семь минут, и мне похлопали, и после собрания ко мне подходили и жали руку.

А в феврале восемьдесят пятого не было ни того ни другого.

Народу пришло триста двенадцать человек.

Клуб у нас на двести восемьдесят мест, и на отчётном всегда приносят стулья из школы, и всё равно человек сорок стоят вдоль стен.

В президиуме сидело девять.

Председатель, Ситников, Ерёмин, Гаврилыч, Митрич как старейший коммунист, Дудник как кандидат в депутаты райсовета, представитель района — инструктор сельхозуправления, Сычёва и я.

Над сценой висел лозунг.

Лозунг был про Продовольственную программу, и висел он там с восемьдесят второго года, и его каждый год подновляли.

Над лозунгом висел портрет.

Портрет Черненко повесили в марте восемьдесят четвёртого, взамен предыдущего, и до десятого марта восемьдесят пятого ему оставалось три недели, и в зале об этом никто не думал, включая меня.

Я про это вспомнил только вечером.

Начали с доклада.

Доклад читал Аркадий Павлович, читал час десять, и был он подробный и, в общем, неплохой.

Итоги за восемьдесят четвёртый год.

Зерновые — семнадцать и две с гектара, пятое место в районе, план сдачи выполнен на сто четыре процента. Это было хорошо, и зал это принял хорошо.

Надой — минус четыре процента к прошлому году.

Это было плохо, и председатель это проговорил быстро, но не спрятал, и надо отдать ему должное: он назвал цифру вслух и объяснил её честно.

Объяснил он её тремя причинами.

Первая — освоение доильного оборудования, из-за которого в августе-октябре была просадка. Вторая — корма: сена накосили на треть меньше потребности, как и всегда. Третья — падёж и вынужденный убой, четырнадцать голов за год.

По зяби у него вышла одна фраза.

Он назвал цифру: план вспашки зяби выполнен на девяносто один процент, и пошёл дальше.

Вот на этой фразе меня и достали.

Достал меня Лапин.

Виктор Андреевич Лапин, главный агроном, сорок семь лет, человек, с которым я за два года не поссорился ни разу и который в восемьдесят третьем меня поддержал, когда это было невыгодно.

Он взял слово вторым, после Гаврилыча.

И третьей своей фразой выдал следующее:

— Товарищи. Про девяносто один процент зяби. Это не проценты. Это сто девяносто гектаров, которые весной пойдут под весновспашку.

Зал зашумел.

— На весновспашке, — продолжал Лапин, — мы теряем два-три центнера с гектара. Сто девяносто гектаров — это, по прикидке, четыреста пятьдесят центнеров зерна.

Он перевернул листок.

— Сорок пять тонн, товарищи. Это два вагона.

И дальше он назвал причину.

Причина была названа точно, без всякого личного, и назвал он её так, как её и надо было назвать:

— В последнюю неделю октября два трактора первой бригады стояли на подвозе кормов. Решение принимал бригадир.

Триста двенадцать человек повернулись ко мне.

Мне дали слово через сорок минут.

Я эти сорок минут просидел в президиуме и передумал за них штук пять разных выступлений, и в итоге вышел и выговорил то, что думал.

Говорил я четыре минуты.

Сказал я следующее: что решение принимал я; что кормов на ферме к двадцатому октября оставалось на четыре дня; что если бы я не снял трактора, то на ферме встал бы подвоз, а это триста голов дойного стада.

И что я выбирал между двумя убытками.

И что убыток, который я выбрал, — сорок пять тонн зерна, а тот, который я не выбрал, — это неизвестно сколько молока и, возможно, ещё несколько вынужденных убоев.

И что я и сейчас считаю, что выбрал правильно.

И сел.

И вот тут произошло то, ради чего эта глава.

Ничего не произошло.

Мне не хлопали. На меня не кричали. Никто не выступил после меня ни за, ни против. Аркадий Павлович уронил «учтём» и объявил следующего выступающего.

Собрание пошло дальше.

Дальше говорила Сычёва про аппараты и про то, что с декабря надой пошёл вверх и что к марту ожидается выход на уровень прошлого года. Потом Матвеич — про маститы, которых за осень было двадцать два.

Потом Кузнецова.

Кузнецова вышла и напомнила председателю, что он двадцать пятого августа на свадьбе у неё во дворе при ста двенадцати свидетелях пообещал, что колхоз поможет молодой семье с жильём.

— Помню, — согласился Аркадий Павлович.

— И?

— И вопрос стоит в плане на восемьдесят шестой год.

— Пелагея Тимофеевна, — вмешался Гаврилыч, — у нас в очереди девятнадцать семей.

— А обещали при людях.

Зал засмеялся, и председатель тоже засмеялся, и на этом вопрос закрыли, и все понимали, что Кузнецова будет напоминать про это каждый год.

Она и напоминала.

Квартиру Санька с Надей получили в восемьдесят восьмом.

Митрич выступал последним.

Читал он приветствие от ветеранов — четыре абзаца, написанные ему в конторе, — и читал он их, как читал всегда: медленно, вслух по слогам, теряя строчку и начиная абзац заново.

Восемьдесят пятый год ему пошёл в апреле.

Он читал эти четыре абзаца одиннадцать минут, и зал сидел тихо, и никто не шевелился, и это было третий год подряд одинаково.

В восемьдесят третьем я на это злился.

Я тогда, двадцатидвухлетним, сидел в зале и думал: зачем мучить старика и зачем мучить триста человек, и почему нельзя дать это прочитать кому-нибудь другому.

В восемьдесят четвёртом я уже понимал.

А в восемьдесят пятом я сидел в президиуме в двух метрах от него и смотрел, как он держит листок в вытянутой руке, потому что очки не помогают, и как у него дрожит листок.

И думал я про то, что читает он это последний раз.

Не потому, что я что-то знал.

Я про Митрича не знал ничего: я не помнил ни года, ни обстоятельств, и он в моей первой жизни был просто старик, которого потом не стало.

Просто ему было восемьдесят четыре, и он держал листок в вытянутой руке.

Он прочитал ещё дважды.

В восемьдесят шестом и в восемьдесят седьмом, и в восемьдесят седьмом уже сидя, потому что стоять не мог.

Кончилось собрание в четверть третьего.

Дальше был буфет.

Буфет на отчётном собрании — это отдельное учреждение: в фойе ставят два стола, и на них выкладывают то, чего в сельпо не бывает, и это единственный день в году, когда в Заречном можно купить копчёную колбасу.

Колбасы привезли двенадцать килограммов.

Разошлась она за двадцать минут, и Мокеиха, естественно, не успела, и потом две недели рассказывала, как ей не досталось.

Ещё были конфеты в коробках, шпроты и лимоны.

Лимоны разобрали первыми — восемь килограммов на триста двенадцать человек, — и разобрали их, что характерно, не сладкоежки, а те, у кого дети болеют.

Я в буфете ничего не купил.

Я стоял в фойе минут двадцать, здоровался, разговаривал с людьми, и ко мне за эти двадцать минут подошли шесть человек.

Ни один из них не заикнулся про моё выступление.

Все шестеро подходили по делу: двое по ремонту, один по отгулу, Прохоров — узнать, когда следующий рейс в Барнаул, ещё двое просто так.

Про выборы на собрании тоже говорили, и говорили минут двадцать.

Говорил Ерёмин.

Он огласил список кандидатов в депутаты сельского Совета — двадцать семь фамилий, — и по каждой назвал место работы, и зал слушал внимательно, потому что это были свои.

Мать он назвал третьей.

— Лыткина Марфа Ивановна, доярка молочно-товарной фермы, беспартийная.

И дальше пошёл по списку.

Никакой реакции в зале не было. Мать в четвёртом ряду сидела прямо и смотрела на сцену, и по ней ничего нельзя было прочесть.

А в фойе после собрания к ней подошли.

Подошли к ней шесть или семь женщин, и подошли они не поздравлять, а с делом — сразу, в тот же день, в фойе, через сорок минут после оглашения списка.

Я это видел издали.

Я стоял у второго стола, разговаривал с Прохоровым про рейс и краем глаза видел, как моя мать стоит у стены в полушалке и как вокруг неё стоят женщины и как одна из них ей что-то объясняет, загибая пальцы.

Мать слушала.

Слушала она с тем самым лицом, с каким слушают на ферме: не кивая, не переспрашивая, глядя в пол.

Домой она шла молча.

И только у калитки обернулась:

— Мокеиха про колонку опять.

— И что ты?

— А что я. Записала.

— Куда записала?

Мать отряхнула валенки.

— В тетрадку. Я тетрадку завела.

Вечером я сидел дома и думал про три февраля.

Три февраля на одном и том же месте, в одном и том же клубе, с одним и тем же лозунгом над сценой.

В восемьдесят третьем я вылез, и меня побили.

Побили меня тогда крепко: председатель объявил, что я не понимаю, Кузьмин на меня смотрел с ненавистью, а Лобанов после собрания объявил в мастерской, что молодой ещё.

И я в тот вечер думал, что всё кончено.

А оказалось, что это был лучший день двух моих жизней, потому что с него всё и началось.

В восемьдесят четвёртом мне похлопали.

Похлопали за семиминутное выступление по бумажке, в котором не было ничего, кроме цифр по бригаде, и после собрания мне жали руку человек десять.

И я тогда был очень доволен собой.

А в восемьдесят пятом мне не сделали ни того ни другого.

Мне сказали «учтём».

Я вышел, объяснил решение, за которое потерял сорок пять тонн зерна, объяснил честно и по существу, и триста двенадцать человек это выслушали и пошли дальше, и в буфете со мной говорили про ремонт и про рейс в Барнаул.

Вот это и есть, если разобраться, вся моя карьера за три года.

За три года я прошёл путь от человека, которого бьют, до человека, которому говорят «учтём».

Это, между прочим, огромное расстояние.

И оно совершенно ничего не стоит и никак не измеряется, и объяснить, чего именно я достиг, я в тот вечер не смог бы никому, включая мать.

Мать, кстати, на собрании была.

Она сидела в четвёртом ряду, слева, и когда меня достал Лапин, она смотрела не на меня, а на Лапина, и смотрела так, что я, честно говоря, за Виктора Андреевича слегка обеспокоился.

Дома у неё про это вышла одна фраза.

— Правильно ты им ответил.

— Мам, я не отвечал. Я объяснил.

— Одно и то же. — Мать взялась за посуду.

Обход я начал десятого февраля.

Шестьдесят два двора: вся четвёртая улица и половина третьей, от Мокеихи до моста.

Ходить полагалось два раза.

Первый раз — до пятнадцатого, знакомство и разъяснение; второй — за неделю, уточнить, кто где будет двадцать четвёртого, кто болен, кто в отъезде и кому нужна переносная урна.

У меня вышло четыре раза.

Вышло четыре, потому что в первый заход я в шестнадцати дворах никого не застал, во второй — в девяти, а в четвёртом уже ходил не по списку, а точечно.

Ходил я вечерами, с шести до девяти.

Всего это заняло у меня, если сложить, часов тридцать пять за две недели, и это поверх бригады, ремонта и всего остального.

Никто мне за это не платил.

Про то, как это выглядит, надо рассказать подробно, потому что городской человек представляет себе агитатора неправильно.

Он представляет себе человека с папкой, который стоит на пороге и рассказывает про блок коммунистов и беспартийных.

Ничего похожего.

Заходишь ты в дом, снимаешь шапку, здороваешься. Тебя сажают. Тебе наливают чаю, а если время подходящее — кормят, и отказаться нельзя.

Дальше двадцать минут разговора.

Из этих двадцати минут про выборы — минуты полторы: двадцать четвёртого февраля, с шести утра до восьми вечера, в клубе, два бюллетеня, один в сельский Совет, один в районный.

Остальные восемнадцать с половиной — про всё.

Про то, что крыша течёт. Про то, что сын не пишет. Про то, что в сельпо третью неделю нет соли крупного помола, а мелкая для засолки не годится. Про то, что зять пьёт. Про то, что колонка тугая.

И вот это записывают.

Записывает агитатор, потому что больше некому: он единственный человек с бумагой, который зашёл в этот дом добровольно.

За две недели у меня набралось четыре страницы.

Четыре страницы, если разобрать их по темам, выглядели так.

Крыши и печи — девять дворов.

Из них четыре — реальные протечки, требующие шифера, а шифера в колхозе нет с осени; три — печи, которые надо перекладывать, и печник у нас один, семидесяти лет, и он берёт по одной печи в месяц; два — рамы.

Вода — семь дворов.

Все семь с четвёртой улицы, все про ту же колонку, и Мокеиха у меня в списке значилась дважды, потому что я к ней зашёл в первый заход и во второй, и оба раза она начала с колонки.

Дрова — четыре двора.

Все четыре — одинокие старики, которым дрова колхоз выписывает, но которым их надо ещё привезти и распилить, и в трёх случаях привезли и не распилили.

Пенсии и справки — шесть.

Тут я не понимал ничего и честно записывал слово в слово, чтоб потом отдать Ерёмину.

Медпункт — пять.

Все пять про одно: что фельдшерица одна, что она уходит в отпуск в июле, и что в июле в селе нет никого, и в прошлом году в июле у Твердохлебихи прихватило сердце, и её везли в райцентр на молоковозе.

И одиннадцать дворов, где мне не сказали ни слова.

Не потому, что нечего было, а потому, что не верили, что от этого будет толк.

Ходил я по улице, на которой прожил всю жизнь.

Из шестидесяти двух дворов я не знал в лицо хозяев в трёх, и то потому, что там жили приезжие с семьдесят девятого года.

Всех остальных я знал с детства.

И вот за две недели февраля восемьдесят пятого года выяснилось, что я не знаю про них почти ничего.

Я знал их по улице.

Я знал, кто где работает, у кого какой двор, кто с кем не разговаривает, у кого сын в армии. Я знал это как бригадир и как человек, который вырос на этой улице.

А внутрь домов я не заходил.

За тридцать пять часов я вошёл в шестьдесят два дома и увидел в них то, что снаружи не видно: у кого какая печь, у кого что на стенах, кто как живёт зимой, у кого сколько посуды на столе.

И вот тут разница между дворами оказалась чудовищная.

Дворы снаружи одинаковые: изба, ограда, стайка, поленница. А внутри у одних клеёнка на столе и приёмник, а у других — ничего, кроме стола, кровати и иконы в углу.

У Ерофеевых, например, не было пола.

То есть пол был, но он в двух комнатах был земляной, засыпной, застеленный половиками, — и в семьдесят второй половине двадцатого века, в трёх километрах от асфальта, семидесятидвухлетний фронтовик жил на земляном полу.

Я про это узнал десятого февраля.

Про это, между прочим, знали все, кто к ним заходил, — то есть человек десять, — и никому это в голову не приходило считать проблемой, включая самого Ерофеева.

Я в конце февраля добился ему досок.

Добился я их через председателя, через Гаврилыча и через Сомова, за три недели, и пол ему настелили в апреле, и на это ушло восемь досок и один день работы двух человек.

Восемь досок.

Отдельная история вышла с Соловьёвыми.

Соловьёвы в моём списке значились как двор номер тридцать один, четвёртая улица, четыре избирателя.

Соловьёвы уехали в семьдесят девятом.

Уехали они в Барнаул, все четверо, дом продали Кочергиным под баню — то есть Кочергин его купил и разобрал, — и на месте тридцать первого двора шестой год стоял пустырь.

А прописаны они были у нас.

Прописаны они были потому, что при выезде надо выписаться, а выписаться они не выписались, потому что в Барнауле их сначала не прописывали, а потом стало не до того.

Я про это заикнулся Пыжову в январе.

Пыжов ответил: «Прописаны — значит, есть».

В феврале я повторил это Ерёмину.

Ерёмин снял очки, потёр глаза и объяснил мне ситуацию, и объяснение было такое.

Список избирателей составляется по домовым книгам.

Если человек в списке, а на участок не пришёл, то он числится не проголосовавшим. Четыре человека — это, при шестистах девяноста четырёх избирателях, ноль целых пятьдесят восемь сотых процента.

Явка в районе считается до сотых.

— Николай Титыч. Их шестой год нет.

— Знаю.

— Так снимите.

— Не могу. Снять с учёта я могу по выписке или по справке с нового места. Ни того ни другого нет.

— И что делать?

Ерёмин надел очки.

— А ничего, — ответил он. — Я их шестой год провожу как выбывших без снятия, и шестой год мне район на это указывает.

Двадцатого числа приехал Крайнов.

Приехал он проверять готовность к выборам, и проверял он её полдня, и проверял добросовестно.

Смотрел он агитпункт.

Агитпункт у нас в клубе, в малом зале: столы, стулья, графин, портреты, стенды с фотографиями кандидатов, подшивки газет и наглядная агитация.

Наглядной агитацией занимался Пыжов.

Он ею занимался с января, и он в неё вложил душу: на стенах висело четыре лозунга, написанных гуашью на ватмане, и один из них он писал лично, три вечера, и в слове «единодушно» сделал ошибку.

Ошибку заметили восемнадцатого.

Переписывали двое суток, и Пыжов ходил чёрный, и я его в те дни жалел совершенно искренне.

Крайнов агитпункт одобрил.

Потом он смотрел списки, дежурства, транспорт, переносные урны, буфет и порядок доставки бюллетеней, и по каждому пункту задавал вопросы, и по трём сделал замечания.

Со мной он поговорил отдельно.

— Лыткин. Сколько дворов?

— Шестьдесят два.

— Обошёл?

— Дважды.

— Наказы есть?

Я достал свои четыре страницы.

Крайнов взял, прочитал первую страницу целиком, вторую по диагонали, третью и четвёртую пролистал и вернул.

— Много.

— Много.

— Ерёмину отдай. — Он застегнул портфель. — Он их в наказы оформит. Часть выполнит.

— Какую часть?

Крайнов посмотрел на меня.

— Ту, которую сможет. Ты чего от меня хочешь, Лыткин?

Я на это не ответил, потому что и правда ничего не хотел.

Двадцать четвёртого февраля я встал в четыре.

Участок открывался в шесть.

В шесть утра, ровно, в клубе включили радиолу, и над селом полетело — «Широка страна моя родная», через репродуктор на столбе у клуба.

Это тоже часть ритуала.

Музыка играет с шести до восьми вечера, с перерывами, и её слышно на трёх улицах, и по ней в селе определяют, что сегодня выборы, даже те, кто забыл.

Первый избиратель пришёл в пять сорок.

Это был Митрич.

Он приходит первым с пятьдесят четвёртого года, и это его личное дело, и он к шести уже стоял у дверей, и его пустили в пять пятьдесят, и он проголосовал, и ему за это налили чаю.

К восьми утра проголосовало сто десять человек.

Про то, как голосуют, надо сказать честно, потому что тут всё интересное.

Бюллетеней два.

В каждом — одна фамилия. Кандидат в депутаты сельского Совета по такому-то округу и кандидат в депутаты районного Совета.

Голосуют так: берёшь бюллетень и опускаешь в урну.

Кабина стоит в углу. Заходить в неё не обязательно — она нужна тем, кто хочет вычеркнуть, — и в кабину за весь день зашли шесть человек.

Шесть из шестисот восьмидесяти двух.

И вот что важно: на этих шестерых смотрели.

Не с осуждением и не с подозрением, а просто с интересом — как смотрят на человека, который делает что-то не как все. И все шестеро это чувствовали, и трое из них, зайдя, тут же вышли, ничего не сделав.

Вычеркнутых бюллетеней в итоге оказалось два.

Оба — по районному Совету, оба против Дудника, и один из них, я почти уверен, был Твердохлеба, который обиделся в январе.

Дудник, узнав про два, страшно обрадовался.

Он потом полгода говорил, что он единственный депутат в районе, против которого голосовали, и говорил он это с гордостью.

Буфет открылся в шесть утра.

В буфете были: пиво, лимонад, конфеты, печенье, пряники, копчёная колбаса (шесть килограммов), консервы, селёдка и — главное — гречка.

Гречку выбросили специально к выборам.

Гречка в те годы в сельпо не бывала месяцами, и её привозили два раза в год: на Октябрьские и на выборы, и все это знали, и все шли за гречкой.

Дали по два килограмма в руки.

Очередь стояла с шести утра, и в этой очереди стояли те же люди, которые потом шли голосовать, и порядок был именно такой: сначала гречка, потом урна.

Я про это в первой жизни думал с иронией.

Я в той жизни голосовал с семьдесят восьмого по девяносто первый и совершенно точно помню своё тогдашнее отношение: цирк, гречка, явка, всё понятно.

А в восемьдесят пятом я стоял в клубе с шести утра и смотрел.

И увидел я вот что.

Шестьсот восемьдесят два человека за один день пришли в одно место. Пришли добровольно — никто никого не гнал, участковых с автоматами не стояло, — пришли нарядные, с детьми, поздоровались друг с другом, купили гречки, послушали радиолу, посмотрели концерт в двенадцать часов и разошлись.

Это единственный день в году, когда в селе собираются все.

Не половина, как на Октябрьские. Не триста двенадцать человек, как на отчётном. Все.

И никто ни разу не спросил зачем.

В двенадцать был концерт.

Концерт на выборах — вещь обязательная, и делает его самодеятельность, и делает она его в третий раз за три месяца: седьмого ноября, на смотре и вот теперь.

Программа была та же.

Хор доярок, Твердохлеб с баяном, школьный танец, чтец.

Мать в хоре в тот день не пела.

Не пела она потому, что была кандидатом, а кандидатам петь на своём участке в день голосования Ерёмин счёл неудобным, и я до сих пор не знаю, была ли на этот счёт инструкция или он это придумал сам.

Хор пел ввосьмером.

Ганин читал того же Симонова.

Читал он его третий раз за зиму, и к февралю он уже приноровился и читал чуть лучше, то есть чуть хуже, — и я ему потом это заметил, и он подумал и согласился.

После концерта в зале осталось человек шестьдесят.

Просто сидели.

Сидели и разговаривали, потому что воскресенье, потому что зима, потому что все в одном месте, и вот это, если разобраться, и есть то главное, ради чего люди приходят.

Разошлись к четырём.

Явку добивали с двух часов.

Механика такая: в двенадцать часов на участке вывешивается промежуточная цифра, и с двенадцати начинается работа по тем, кто не пришёл.

Список несданных ведёт секретарь комиссии.

К двум часам у нас оставалось непроголосовавшими семьдесят три человека, и по этим семидесяти трём разошлись агитаторы.

Мне досталось четырнадцать.

Из них: шестеро на работе (доярки второй смены и ферма), четверо болеют или лежачие, двое в отъезде, Соловьёвы — четыре человека, которых нет шестой год.

Доярок обошли к четырём.

Обошли просто: пришли на ферму и предупредили, что после дойки надо зайти. Они и зашли — все шестеро, в халатах под пальто, между дойками, проголосовали и ушли обратно.

С лежачими я поехал с переносной урной.

Переносная урна — это ящик с ручкой, опечатанный, и возят его двое: член комиссии и агитатор.

Со мной поехала Валентина Ивановна, фельдшерица.

Поехала она не по должности, а потому, что всех лежачих в селе знает она, и в двух случаях надо было заодно посмотреть человека.

Объехали мы девять домов.

Из них четыре — мои, остальные с других улиц.

Про эти девять домов я мог бы написать отдельную главу и не буду, потому что это не про выборы.

Скажу про два.

В первом лежала Дарья Никитична Сорокина — та самая, которая с Кузнецовой из-за грабель, — и лежала она с января, и лежала она плохо.

Она проголосовала.

Она села в кровати, надела очки, взяла бюллетень и долго его читала, а потом спросила у меня, кто такая Лыткина Марфа Ивановна.

— Это моя мать.

— А. — Сорокина посмотрела на бюллетень. — Доярка?

— Доярка.

— Ну, доярка — это хорошо. — И опустила бюллетень в урну.

Про Кузнецову она не спросила.

А во втором доме лежал Ерофеев — тот самый, семидесяти двух лет, на земляном полу, кандидат в депутаты по нашей разнарядке как фронтовик.

Он голосовал за себя.

То есть в бюллетене по сельскому Совету стояла его фамилия, потому что он баллотировался по своему же округу, и он его прочитал, посмотрел на нас с Валентиной Ивановной и спросил:

— Это я, что ли?

— Вы.

— Дак а чего я тут делаю?

Объясняли ему минуты три.

Он выслушал, пожал плечами и опустил бюллетень, и потом спросил, будут ли давать дрова.

Про дрова я записал.

Явка по нашему сельскому Совету составила девяносто девять целых сорок две сотых процента.

Не проголосовали четверо: Соловьёвы.

Ерёмин эту цифру сдавал в район с абсолютно спокойным лицом, и я, стоя рядом, впервые понял, откуда берутся девяносто девять и сколько-то.

Они берутся вот так.

Из тридцати пяти часов обхода, из переносной урны, из гречки, из доярок в халатах под пальто, из Ерофеева на земляном полу и из четырёх человек, уехавших в семьдесят девятом.

Никто ничего не приписывал.

Я в тот день был на участке с шести утра до половины девятого вечера и могу сказать точно: ни одного бюллетеня никто никуда не вбросил, и не потому, что боялись, а потому, что незачем.

Незачем, потому что и так девяносто девять.

Мать голосовала в девять утра.

Пришла она после дойки, в полушалке, с матерью Мишки Загорулько, и они вдвоём взяли бюллетени и пошли к урне.

И вот тут она застряла.

Она стояла с бюллетенем в руке секунд двадцать и смотрела на него, и я это видел от дверей, и я понял, в чём дело, только когда она обернулась и нашла меня глазами.

В бюллетене стояла её фамилия.

Лыткина Марфа Ивановна, доярка молочно-товарной фермы колхоза «Заря».

Она стояла и не могла его опустить.

Не потому, что не хотела голосовать за себя, — а потому, что это надо было сделать при людях, на глазах у сорока человек, и все они знали, чья это фамилия.

Прасковья Тимофеевна её подтолкнула.

Мать опустила бюллетень, повернулась и пошла к выходу, и лицо у неё было красное, и я к ней не подошёл, потому что подходить было нельзя.

Вечером дома у неё про это вышла одна фраза.

— Стыдно как-то.

— Чего стыдно?

— За себя-то.

И ушла топить баню.

Результаты объявили двадцать шестого.

Все двадцать семь кандидатов в сельский Совет избраны. Дудник избран депутатом районного Совета.

Первая сессия сельского Совета была назначена на десятое марта.

На неё мать поехать не смогла: десятого марта в стране случилось то, о чём я расскажу в следующей главе, и сессию перенесли на семнадцатое.

А четыре страницы наказов я отдал Ерёмину двадцать пятого.

Он их принял, переписал в тетрадь, оформил как наказы избирателей и включил в план работы Совета на восемьдесят пятый год.

Из тридцати одного пункта выполнили девять.

Девять из тридцати одного — это, если считать в процентах, двадцать девять, и Ерёмин на сессии в декабре восемьдесят пятого отчитывался именно этой цифрой, и никто в неё не вникал.

А если считать по-другому, то это девять.

Восемь досок Ерофееву. Рычаг Мокеихе. Дрова четырём старикам. Шифер двум дворам. И медпункт на июль, куда прислали практикантку из медучилища.

Остальные двадцать два пункта перешли на восемьдесят шестой год.

Восьмое марта в тот год пришлось на пятницу.

Восьмое марта в селе — праздник настоящий, не то что двадцать третье февраля, которое у нас проходило почти незаметно.

Отмечают его на работе и дома.

На ферме утром накрывают в красном уголке: председатель приезжает, говорит четыре минуты, вручает грамоты и уезжает, а женщины остаются и сидят до одиннадцати, потому что вторая дойка.

В мастерской мужики скидываются заранее.

Скидываются они по трёшке, покупают конфеты и духи, и духи эти покупают в райцентре по списку, и список составляет один человек, и в восемьдесят пятом им был я, потому что я ехал по делам восьмого числа.

Купил я одиннадцать флаконов.

Одиннадцать одинаковых флаконов «Кармен» по два рубля семьдесят копеек, и вручали их одиннадцати женщинам, работающим в мастерской и в конторе, и все одиннадцать сделали вид, что не заметили одинаковости.

Матери я подарил платок.

Не полушалок — полушалок у неё был, зелёный, с октября, — а простой ситцевый, летний, в мелкий цветок, потому что зимние вещи ей уже некуда.

— Зачем деньги тратил.

— Не тратил.

— Как не тратил?

— Три рубля.

— Ну и зачем три рубля тратил.

Платок она носила потом четыре года.

Первая сессия сельского Совета была назначена на десятое марта.

Десятое было воскресенье, и сессию поставили на одиннадцать утра, в клубе, в малом зале.

Мать собиралась с вечера.

Собиралась она так, как собираются на что-то, чего никогда не делали: достала костюм — тот, в котором ходила на собрания, синий, с белым воротничком, купленный в семьдесят девятом, — погладила его дважды и в субботу вечером трижды спросила у меня, что там будет.

Я не знал.

Я честно не знал, что бывает на первой сессии сельского Совета, потому что в первой жизни меня это не касалось никогда, а во второй я до сих пор проходил мимо.

— Мам, там ничего не будет. Изберут председателя и разойдутся.

— А говорить надо?

— Не надо.

— А если спросят?

— Не спросят.

Спросили.

Сессия шла час сорок.

Двадцать семь депутатов, из них явилось двадцать пять: Ерофеев не пришёл по здоровью, ещё один уехал.

Сидели за столами, сдвинутыми буквой П.

Вёл Ерёмин. Первым вопросом избрали его же председателем исполкома сельского Совета — единогласно, потому что он председатель с шестьдесят седьмого года и другого никто не мыслит.

Вторым — секретаря.

Третьим — постоянные комиссии.

Вот тут и вышло то, к чему мать не готовилась.

Постоянных комиссий в сельсовете четыре.

Планово-бюджетная. По сельскому хозяйству. По социалистической законности и охране общественного порядка. И по социально-бытовым вопросам и торговле.

Депутатов распределяют по комиссиям.

Распределяют их так же, как составляли список: по признакам, по загруженности и по тому, кто чем занимается, и распределение это готовят заранее, до сессии, в исполкоме.

Мать поставили в социально-бытовую.

Поставили её туда, потому что доярка, женщина, и потому, что в этой комиссии нужны люди, которых знает много народу.

Ерёмин огласил список.

— Комиссия по социально-бытовым вопросам и торговле: Лыткина, Тихонова, Прокудина, Ерофеев, Сомова. Председателем предлагается Лыткина Марфа Ивановна.

Мать подняла голову.

— Кто предлагается?

— Вы.

Пауза была секунд на пять.

Дальше был разговор, который мне потом пересказали трое, и все трое пересказали одинаково.

— Николай Титыч, я не могу.

— Почему?

— Я не умею.

— Никто не умеет. Тут уметь нечего.

— Дак а что делать-то надо?

— Принимать людей и записывать, — объяснил Ерёмин. — Раз в две недели, по два часа. Что можем — решим, что не можем — отправим в район.

Мать помолчала.

— Я записываю уже.

— Куда записываете?

— В тетрадку.

Ерёмин посмотрел на неё поверх очков.

— Ну и вот. Значит, вы уже работаете. Голосуем.

Проголосовали единогласно.

Домой она пришла в час дня и до вечера была молчаливая.

Молчаливая она была не от расстройства, а от того, что переваривала, и я её в такие часы не трогаю, потому что бесполезно.

Часов в шесть она заговорила.

— Петь.

— Ну.

— Я председатель комиссии.

— Знаю.

— По социально-бытовым вопросам и торговле, — выговорила она полностью, по слогам, как выговаривают выученное. — И ещё торговле.

— Ну и хорошо.

Она села.

— А торговля — это чего? — спросила мать. — Сельпо, что ли?

— Сельпо. И городская точка теперь.

— Дак это ж Людка.

— Людка продавец. А комиссия проверяет.

Мать посмотрела на меня.

— Я Людку проверять буду?

Я подумал.

— Формально — да.

— Петь.

— Ну.

— Я двадцать лет коров дою. Я в жизни ни одной бумажки не подписала, кроме ведомости.

Она встала и пошла к печке.

— Ладно. — Она загремела заслонкой. — Люди-то те же.

Вот это и оказалось главным её рабочим принципом на все четыре года.

Черненко умер в тот же вечер.

В воскресенье десятого марта восемьдесят пятого года, в девятнадцать двадцать по московскому времени, то есть у нас — в двадцать два двадцать.

Мы в это время уже спали.

Мать легла в девять, я в десять, потому что понедельник и в шесть разнарядка, и в двадцать два двадцать в доме Лыткиных на четвёртой улице села Заречное было темно и тихо.

Узнали мы в понедельник днём.

Узнают такие вещи по музыке.

Радио с утра одиннадцатого играло не то: вместо обычной программы шла симфоническая музыка, без объявлений, и шла она с раннего утра.

Первой это заметила Твердохлебиха.

Она заметила это в восемь утра на кухне, и к девяти по селу пошло, и к десяти в мастерской у печки об этом уже говорили.

Говорили осторожно.

— Музыка играет.

— Ну и что.

— Дак второй час.

Мишка выпрямился:

— Помер кто-то.

И все замолчали, потому что в марте восемьдесят пятого года эта фраза означала совершенно определённую вещь, и все, включая Мишку, точно понимали какую.

Сообщение передали в два часа дня.

В четырнадцать ноль-ноль по нашему времени — то есть в одиннадцать по московскому — диктор зачитал сообщение о смерти, и в мастерской в этот момент было человек двенадцать, и радиоточка висела над верстаком.

Слушали стоя.

Не потому, что кто-то велел, а потому, что все и так стояли: работа шла, а тут все повернулись к динамику и остались стоять как стояли.

Сообщение шло минуты четыре.

А потом было вот что.

Диктор кончил. Пошла музыка. И мужики постояли ещё секунд десять и разошлись по местам.

И к обеду про это уже не говорили.

Не потому, что было безразлично — было не безразлично, — а потому, что сказать было нечего, и все, что можно было сказать, было сказано в первые три минуты, и звучало оно так:

— Ну вот.

— Год не пробыл.

— Больной был.

— Дак а кого теперь?

И вот на этом четвёртом вопросе разговор кончился, потому что ответа никто не знал, и гадать никто не стал, и это, если разобраться, самое точное описание того, как село относилось к власти.

Не с ненавистью и не с любовью.

Как к погоде.

Одна вещь в те дни всё-таки была.

Была она вечером одиннадцатого, дома, и была она короткая.

Мать пришла с фермы в девятом часу, поела, села с вязаньем и включила радио, и по радио шла всё та же музыка.

Она послушала минут пять.

— Петь.

— Ну.

— Ты в ноябре что говорил?

Я не сразу понял.

— Про что?

— Дак про этого. — Мать кивнула на радио. — Я тебе сказала, что плохой, а ты сказал — нормальный.

Я вспомнил.

Седьмого ноября, парад, трибуна, полтора часа на морозе, и мать, не отрываясь от спиц: «Совсем плохой. У него лицо как у Никифорова перед смертью».

— Говорил.

— Ну вот. — Мать стала считать петли.

Она это не в укор мне выговорила.

Выговорила она это так, как говорят «я же тебе говорила, что дождь будет», — и вернулась к вязанью, и больше про Черненко в нашем доме не было произнесено ни слова.

А я сидел и думал о том, что моя мать, доярка с четырьмя классами образования, за четыре месяца до события поставила диагноз по телевизору, глядя одним глазом, — а я, знающий дату наизусть, в ноябре ответил ей «нормальный», потому что боялся выдать себя.

Гораздо больше в те дни обсуждали завхоза.

Завхоз у нас с сентября болел, и с сентября все его обязанности лежали неизвестно на ком, и из-за этого в январе сгнили три тонны картошки в хранилище.

Двенадцатого марта прислали нового.

Прислали его — точнее, перевели — из второй бригады: Кузьмичёв Сергей Петрович, сорок девять лет, работал там кладовщиком, человек с репутацией.

Репутация у него была двойная.

С одной стороны, аккуратный, дотошный, ничего не теряет, ведёт учёт лучше всех в колхозе. С другой — за двадцать лет ни с кем не сошёлся, и во второй бригаде его не любили, и что там между ними было, никто в нашей бригаде толком не знал.

Обсуждали его три дня.

Обсуждали в мастерской, у сельпо и на ферме, и обсуждали подробно: откуда он, кто ему родня, за что его перевели, будет ли он давать со склада или не будет.

Про Черненко за эти три дня в моём присутствии произнесли фраз двадцать.

Про Кузьмичёва — я думаю, тысячу.

Это не цинизм и не тёмность.

Это ровно то, что должно быть: генеральный секретарь на жизнь конкретной семьи в конкретном селе влияет через тридцать передаточных звеньев и с задержкой в годы, а завхоз влияет завтра, когда ты придёшь на склад за подшипником.

Двенадцатого объявили состав комиссии по организации похорон.

Возглавил её Горбачёв.

Это, между прочим, был единственный сигнал, который в те дни могли прочитать понимающие люди, — и понимающие люди в райцентре его прочитали, а в Заречном его не прочитал никто.

Кроме меня.

Одиннадцатого марта состоялся внеочередной Пленум ЦК, и на нём Михаил Сергеевич Горбачёв был избран Генеральным секретарём.

Сообщили об этом двенадцатого.

Я услышал это по радио, в конторе, при трёх свидетелях, и никто из этих трёх не отреагировал вообще никак: Гаврилыч продолжал считать, Зина писала, Пыжов вошёл и вышел.

Я стоял и слушал.

Мне было двадцать четыре года и шестьдесят девять лет, я стоял в конторе колхоза «Заря» Заречного района, у меня в кармане лежал партийный билет, полученный через шестнадцать дней после этого дня, — нет, наоборот, ещё не полученный, до бюро оставалось шестнадцать дней, — и я слушал сообщение о том, что началось.

Три строчки.

Больше про это я не думал и в тот день, и в следующий, потому что думать было решительно не о чем: я знал, что будет, и это знание не давало мне ничего вообще.

Ни малейшей возможности что-нибудь сделать.

Оно давало только одно ощущение, и ощущение это было тошнотворное: как будто ты сидишь в поезде и знаешь расписание, а поезд едет.

Сказать было некому.

Тринадцатого были похороны.

Транслировали с Красной площади, и в конторе телевизор смотрели человек восемь, и я туда не пошёл, потому что был на ферме.

В колхозе провели траурный митинг.

Митинг был в одиннадцать утра, у конторы, на улице, при минус восьми, и длился он четырнадцать минут.

Пришло человек шестьдесят.

Выступали трое: председатель, Ситников и Митрич как старейший коммунист.

Митрич говорил третьим и говорил дольше всех.

Говорил он без бумажки, что случилось при мне впервые, и говорил он не про Черненко, а про то, что он в партии с сорок четвёртого года и что он на своём веку похоронил шестерых.

Он их перечислил.

Перечислял он по фамилиям, загибая пальцы, и досчитал до шести, и на шестом сбился, и потом договорил:

— А я вот живой.

И постоял.

И потом добавил:

— Восемьдесят пятый пошёл.

И сел.

Никто ничего на это не ответил, и Ситников объявил митинг закрытым, и все разошлись по работам, и это был, я думаю, лучший траурный митинг из всех, на которых я был в двух жизнях.

А четырнадцатого я увидел две бумаги на одном столе.

Зашёл я в сельсовет к Ерёмину, по своему делу — отдавать оставшиеся наказы, которые я не успел отдать в феврале.

Ерёмин сидел за столом и работал.

Работал он над списками: район прислал разнарядку на составление списков участников Великой Отечественной войны, проживающих на территории сельского Совета, для представления к награждению.

Основанием был указ.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденом Отечественной войны всех участников войны — всех живых, кто дошёл до восемьдесят пятого года, к сорокалетию Победы.

Указ лежал у него на столе, перепечатанный на машинке.

Дата: одиннадцатое марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

А рядом лежала «Правда» за двенадцатое.

В «Правде» на первой полосе было сообщение о внеочередном Пленуме Центрального Комитета, состоявшемся одиннадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

Я стоял и смотрел на две даты.

Я на них смотрел, наверное, секунд пятнадцать.

Ерёмин в это время писал.

Он писал фамилии в столбик, сверяясь с домовой книгой и со своим собственным списком, который он вёл с семидесятых, и он был совершенно поглощён этим делом.

— Николай Титыч.

— А?

— Сколько человек?

— Девятнадцать. — Он не поднял головы. — Было двадцать один, двое за зиму.

— Все получат?

— Все, кто живой на девятое мая.

Он дописал строчку.

— Вот это, между прочим, правильно сделали. — Ерёмин отложил ручку. — Я двадцать лет пишу представления, и каждый раз кому-то не хватает. То стажа боевого мало, то документы не сохранились, то ранения не было. А тут — всем.

— И Дегтярёву?

— И Дегтярёву. И Ерофееву. И Гаврилычу.

Он поднял голову.

— И мне.

Я не знал, что он воевал.

Я про это не знал ни в первой жизни, ни во второй, и я в этом селе прожил двадцать шесть лет и три года и не знал, что председатель сельсовета Николай Титыч Ерёмин, шестидесяти одного года, глуховатый на левое ухо, был на войне.

— Вы?

— С сорок второго. — Он вернулся к списку. — С сорок второго по сорок пятый. Связист.

И больше ничего не прибавил.

Про две даты я не обмолвился.

Не обмолвился я по той причине, по которой промолчал перед Кочергиным про Соловьиху и перед всеми про Черненко: говорить это было некому и незачем.

Что бы я выговорил?

Что одиннадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года в Москве подписали две бумаги, и одной из них страна получила Горбачёва, а другой Семёныч получит орден?

И что?

Никакой связи между этими двумя бумагами нет и быть не может: указ о награждении готовился месяцами и был подписан по плану к сорокалетию, а Пленум собрался, потому что умер человек.

Совпадение чистое.

Просто я стоял в сельсовете четырнадцатого марта и видел это совпадение своими глазами — и никто, кроме меня, во всём Заречном не понял бы, о чём я говорю, если бы я его показал.

Я вышел и пошёл на ферму.

Первую сессию, кстати, перенесли.

То есть не первую — первая прошла десятого, — а первое заседание комиссии по социально-бытовым вопросам, которое мать назначила на тринадцатое и которое из-за траура перенесли на семнадцатое.

Семнадцатого марта, в воскресенье, оно состоялось.

Состоялось оно у нас на кухне.

Состоялось оно на кухне потому, что в сельсовете в воскресенье холодно и не топят, а в клубе кино, и Ерёмин распорядился: собирайтесь где хотите.

Пришли трое из пяти.

Мать, Людка и Прокудина — учительница начальных классов, сорока двух лет. Ерофеев не смог по здоровью, Сомова была в райцентре.

Сидели два часа.

Я в это время был во дворе, пилил дрова, и заходил в дом дважды, и оба раза видел одно и то же: три женщины за столом, чай, и посередине стола — три тетрадки.

Три тетрадки.

У матери своя, заведённая в феврале. У Людки — та, в которой она с осени записывает, кому что нужно из товаров, потому что заявки в райпо подаются раз в квартал. У Прокудиной — школьная, в которой у неё записаны семьи её учеников.

Они их сверяли.

Они два часа сверяли три тетрадки и выписывали на четвёртый лист то, что повторялось у двоих и у троих, и вот эти повторяющиеся пункты и стали планом работы комиссии на восемьдесят пятый год.

Пунктов вышло четырнадцать.

Из них девять были из моих февральских наказов, и я это увидел, когда мать вечером положила лист на стол, и промолчал.

Первым пунктом стояла колонка на четвёртой улице.

В конце марта Заречное перестаёт быть проезжим.

Это происходит каждый год и каждый год одинаково: снег ещё лежит, но уже мокрый, днём тает, ночью подмерзает, и дорога до трассы — восемь километров грунтовки — превращается в такое, чего человек, не живший в деревне, вообразить не может.

Это не грязь.

Грязь — это когда сыро. А тут земля оттаивает сверху на двадцать сантиметров, а глубже остаётся мёрзлая, и вода не уходит никуда, и получается двадцать сантиметров жижи на бетонном основании.

По ней не идёт ничего.

«Газон» садится на мосты. «Уазик» садится. Автобус в распутицу к нам не ходит вообще — с двадцатого марта по десятое апреля рейс отменяют, и это не решение и не безобразие, а погода.

Ходит трактор.

Возит он почту, фельдшера, срочных больных и тех, кому надо, и это единственная связь Заречного с миром на три недели в году.

В восемьдесят пятом распутица началась восемнадцатого.

Партийное собрание первички состоялось двадцать второго марта, в пятницу.

Коммунистов в колхозе «Заря» тридцать четыре человека и трое кандидатов.

Из тридцати четырёх на собрание пришли двадцать девять, и это была очень хорошая явка, потому что вопрос был живой: принимали двоих.

Меня и Пыжова.

Пыжов, Геннадий Викторович, двадцати восьми лет, секретарь комсомольской организации, кандидат с апреля восемьдесят четвёртого, — шёл вторым в повестке, и с ним всё было ясно заранее.

Со мной, как выяснилось, тоже.

Собрание вёл Ситников.

Заявление я написал за неделю: «Прошу принять меня в члены КПСС. Программу и Устав признаю, выполнять обязуюсь».

Три строки, как положено.

Дальше — характеристика от парторганизации, две рекомендации и сведения о выполнении партийных поручений за кандидатский год.

Поручений у меня было три.

Политинформация раз в две недели — проведено двадцать четыре из двадцати четырёх, и в отчёте это выглядело безупречно, и никто не спросил, слушал ли меня хоть кто-нибудь.

Агитация на выборах — шестьдесят два двора, обход дважды, тридцать один наказ.

Индивидуальное шефство — четыре беседы.

Всё это Ситников зачитал за три минуты, и зал слушал вполуха, потому что зал знал меня и без бумажки.

Потом были вопросы.

Вопросов было три, и первые два оказались формальные.

Первый — про Устав: обязанности члена партии. Я их выучил в январе и перечислил, и меня остановили на четвёртом пункте, потому что и так ясно.

Второй — про международное положение.

Спросил Гаврилыч, спросил из вредности и с явным удовольствием, и спросил он не про международное положение вообще, а конкретно: что решил апрельский… то есть мартовский Пленум.

Тут я ответил.

Ответил я, что одиннадцатого марта состоялся внеочередной Пленум ЦК, что Генеральным секретарём избран Горбачёв Михаил Сергеевич, и что он на Пленуме говорил про необходимость ускорения социально-экономического развития.

Про ускорение я, между прочим, ляпнул зря.

Ляпнул я это по инерции — я знал, что это слово прозвучит в апреле, и оно у меня уже сидело в голове, — а в марте восемьдесят пятого его в селе никто ещё не слышал.

Гаврилыч переспросил.

— Ускорения чего?

— Социально-экономического развития.

— Это откуда?

— Из выступления.

Гаврилыч подумал и записал.

Я потом полгода не мог понять, вспомнил я это из будущего или прочитал в газете за двенадцатое, — и не выяснил, потому что газету к тому времени пустили на растопку.

Третий вопрос задал Митрич.

Митрич поднялся с третьего ряда, опираясь на палку, и спросил:

— Лыткин. Ты чего в партию идёшь?

В зале стало тихо.

Вопрос этот на приёме задают всегда, он входит в обязательный набор, и на него полагается отвечать заученно: чтобы быть в первых рядах, чтобы активнее участвовать, чтобы нести ответственность.

Я это заготовил.

Я это заготовил ещё в марте восемьдесят четвёртого, к кандидатскому бюро, и тогда произнёс, и прошло гладко.

А тут не стал.

— Иван Дмитриевич. Мне объяснили, что бригадиру надо.

Тишина продержалась секунды две.

Потом Митрич хмыкнул.

— Ну хоть не врёшь. — И сел.

Больше вопросов не было.

Проголосовали единогласно, двадцать девять из двадцати девяти.

И вот тут вышло то, чего я не ожидал.

После голосования, когда уже перешли к Пыжову, ко мне сзади наклонился Семёныч — он сидел за мной — и выговорил одну фразу мне в затылок.

— Ты Митричу правду выложил?

— Правду.

— Ну и молодец.

И всё.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, беспартийный, никогда в жизни не вступавший ни в какую партию, наклонился и одобрил меня за то, что я не соврал на приёме в КПСС.

Я эту фразу помню до сих пор.

Двадцать восьмого было бюро райкома.

Ехал я туда двадцать седьмого вечером, потому что бюро в девять утра, а автобусы не ходят.

Ехал я на тракторе.

Точнее, до трассы на тракторе — восемь километров, час двадцать, — а от трассы попуткой до райцентра.

Вёз меня Мишка.

Вёз он меня в кабине «беларуся» с прицепом, в котором лежали две фляги молока и почта, и по дороге мы разговаривали, и разговор был такой.

— Петь.

— Ну.

— А тебе это зачем?

— Что зачем?

— Партия.

Я подумал.

— Бригадиру надо.

— Дак ты и так бригадир.

— Пока бригадир.

Мишка помолчал, объезжая колею.

— Не, я не осуждаю. Я просто спрашиваю.

— Я знаю.

— Мне-то не надо, — продолжал Мишка. — Мне трактор дали, я на нём езжу. Мне партия зачем?

Он переключился.

— Хотя вот Митричу восемьдесят пять, и он с сорок четвёртого, — добавил он через минуту. — И он в это верит.

— Верит.

— Ну вот. — Мишка сплюнул в форточку. — А я не верю и не не верю. Мне без разницы.

И это, между прочим, было самое честное описание отношения к партии, какое я слышал в двух жизнях.

Не «против». Не «за».

Без разницы.

Ночевал я в райцентре у Риты.

Пришёл я к ней без предупреждения в десятом часу, грязный до колена, и она открыла и посторонилась:

— Заходи. Только сапоги в сенях.

Утром она меня накормила и погладила рубашку.

Про то, зачем я приехал, я ей выложил, и она отнеслась к этому ровно так, как относилась ко всему.

— Ну и правильно.

— Почему правильно?

— Потому что тебе двадцать четыре и ты бригадир. У нас на заводе без билета дальше мастера не идут.

— А ты в партии?

— Я лаборантка, — ответила она. — Мне некуда идти.

И налила чаю.

Бюро райкома было в девять.

Райком — двухэтажное здание на площади, с гербом, и на втором этаже кабинет первого секретаря, и в этом кабинете за длинным столом сидят одиннадцать человек.

Ждали в приёмной.

Ждали одиннадцать человек: я, Пыжов и ещё девять из разных хозяйств. Приём в члены на бюро идёт пачкой, одним вопросом повестки, и на каждого отводится минут по десять.

Пыжов волновался.

Он волновался всерьёз, ходил по приёмной и трижды спросил у меня, какие будут вопросы, и я трижды ответил, что не знаю.

Меня вызвали шестым.

Всё заняло одиннадцать минут.

Я вошёл, встал у торца стола. Инструктор орготдела — не Крайнов, а женщина лет сорока — зачитала учётную карточку: Лыткин Пётр Сергеевич, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, русский, образование среднее, механизатор, с ноября восемьдесят третьего бригадир комплексной бригады колхоза «Заря», кандидат в члены КПСС с двадцать восьмого марта восемьдесят четвёртого года.

Потом рекомендации.

Три рекомендации: Ситников, Дегтярёв — нет, Дегтярёв беспартийный; Ситников, Лапин и Кравцов Дмитрий Митрофанович, то есть Митрич.

Зачитали выдержки.

Вопросов задали четыре.

Первый: обязанности члена КПСС по Уставу. Ответил.

Второй: сколько платит взносов. Я ответил: три процента, семь рублей восемьдесят копеек с двухсот шестидесяти. Кивнули.

Третий: какие задачи стоят перед сельским хозяйством в свете Продовольственной программы. Я говорил минуты полторы, гладко, и это было настолько заученно, что мне самому было противно слушать.

Четвёртый задал первый секретарь.

— По зяби у вас девяносто один процент. Почему?

Вот это был единственный живой вопрос за всё бюро, и я на него ответил так же, как на собрании в феврале: снял два трактора на подвоз кормов, выбирал между двумя убытками, считаю, что выбрал правильно.

Первый секретарь кивнул.

— Учтём.

Проголосовали.

Единогласно, одиннадцать из одиннадцати, поднятием рук, и это заняло секунд восемь.

А потом была шутка.

Пошутил второй секретарь — фамилию его я тут не пишу, потому что человек был неплохой, — и пошутил он, глядя в мою учётную карточку, куда были подшиты рекомендации.

— Товарищ Лыткин.

— Да.

— Тут у вас в рекомендации товарища Ситникова, в третьем абзаце… — Он поискал глазами и нашёл. — «Проявляет склонность к самостоятельным суждениям, что при должном партийном руководстве может быть обращено на пользу».

Он поднял голову.

— Ну как, суждения не прошли?

Бюро засмеялось.

Засмеялось оно негромко и вполне добродушно, потому что фраза действительно была смешная и потому, что в девять сорок утра после шестого приёма подряд людям хочется посмеяться.

И я засмеялся тоже.

Вот это была самая паршивая минута за весь тот год.

Не двадцать девятое августа. Не разговор с Гуровым в кузнице. Не то, как я стоял и смотрел, как Ганин берёт ручку во второй раз.

А вот эта.

Я стоял в кабинете первого секретаря райкома, у торца стола, и смеялся вместе с одиннадцатью человеками над фразой из рекомендации, которую полтора года назад написал про меня Ситников.

Он писал её всерьёз.

Он писал её осенью восемьдесят третьего, ночью, я думаю, довольно долго, и он в неё вложил ровно то, что думал: что парень своевольный, что это может быть полезно и что за это надо ручаться.

Он за меня поручился.

Он написал про самостоятельные суждения в бумаге, которая идёт в райком, — а это, если понимать, что такое партийная рекомендация, поступок: рекомендующий отвечает за рекомендуемого.

И вот я стоял и смеялся.

Смеялся я, конечно, не над Ситниковым и не над рекомендацией. Я смеялся, потому что смеялись все, потому что было девять сорок, потому что через минуту мне должны были проголосовать, и потому что не смеяться было бы вызовом.

И это самое поганое.

Не то, что я предал, — я ничего не предал, и никто ничего не заметил, и Ситникову никто про это не рассказал.

А то, что я даже не заметил, как это сделал.

Я заметил через четыре часа, в кузове попутки, по дороге домой.

Партийный билет мне вручили в тот же день.

Вручили его в орготделе, буднично, под роспись в книге: билет номер такой-то, образца семьдесят третьего года, красный, с профилем.

Вручал Крайнов.

Он пожал мне руку, обронил «поздравляю» и тут же перешёл к делу, и делом было следующее.

— Лыткин. Про институт помнишь?

— Помню.

— Документы до тридцать первого июля. Экзамены в августе.

— В августе уборка.

— В августе у всех уборка. — Крайнов застегнул папку. — Заочники сдают в августе, потому что сессия зимой. Хочешь — езжай, не хочешь — не езжай, но потом не жалуйся.

Я взял билет и положил во внутренний карман.

Про билет надо сказать три вещи.

Первое: он был тяжелее, чем я думал.

Не в переносном смысле, а буквально: обложка плотная, коленкоровая, и в кармане пиджака он ощущался как предмет.

Второе: взносы.

Три процента с моих двухсот шестидесяти — это семь рублей восемьдесят копеек в месяц, девяносто три рубля шестьдесят копеек в год, и в первой жизни я именно из-за них и отказался.

Мне предлагали в семьдесят девятом.

Мне предлагали в конторе, в Ачинске, тридцатилетнему инженеру по снабжению, и я отказался, и отказался я вежливо и с формулировкой «не считаю себя достойным», а на самом деле — потому что девяносто рублей в год, а у меня двое детей и кооператив.

Так я и прожил беспартийным.

Прожил я беспартийным всю первую жизнь, и никакого ущерба мне это не нанесло, потому что снабженцу билет не нужен: снабженец нужен всем и без билета.

Третье — то, чего я не буду разворачивать.

Через шесть лет этот билет будет ничем.

Я это знал, стоя в орготделе с ним в руках, и я это знание в тот день впервые попробовал на вкус и обнаружил, что оно ничего не меняет: билет не становится от этого игрушечным.

Он вполне настоящий.

Он настоящий ровно шесть лет и три месяца, и за эти шесть лет он определит мою жизнь больше, чем что бы то ни было, и то, что потом он станет бумажкой, к этому не имеет никакого отношения.

Как и всё остальное.

Ещё одну вещь я в тот день сделал и до сих пор не знаю зачем.

Из райкома я вышел в половине одиннадцатого, а попутка была только в третьем часу, и у меня оказалось четыре свободных часа в райцентре.

Я пошёл в архив.

Точнее, не в архив — архива в райцентре нет, — а в райисполком, в общий отдел, где хранятся протоколы сессий и решений за прошлые годы.

Зашёл я туда просто так.

Сказал, что бригадир из «Зари», что интересуюсь решениями по сселению неперспективных деревень, и что мне для доклада.

Мне не отказали.

Мне не отказали, потому что я был в костюме, с партийным билетом во внутреннем кармане, и потому, что женщине в общем отделе было решительно всё равно.

Она вынесла папку.

Папка была за шестьдесят четвёртый год, решения исполкома с июля по декабрь, и я в ней нашёл то самое решение, копию которого читал в августе в материном сундуке.

Четвёртый экземпляр у Ситникова был слепой.

А тут был первый, чистый, с подписями и печатью, и я его прочитал целиком, все шесть пунктов, и прочитал я его за четыре минуты.

Ничего нового там не было.

Всё то же самое, слово в слово, включая пункт четвёртый про восемь жилых домов.

Я его прочитал и закрыл папку.

Потом попросил посмотреть протокол самой сессии — не решение, а протокол, где записано, кто выступал.

Протокол мне тоже дали.

Соловьиха стояла восьмым вопросом из одиннадцати. Докладывал заведующий отделом. Обсуждение — три строки. Выступивших нет. Голосовали единогласно.

Заняло это, судя по регламенту, минут шесть.

Двадцать два двора, семьдесят один человек, пруд, копанный в тридцать седьмом всем миром, — шесть минут, восьмой вопрос из одиннадцати, выступивших нет.

Я вернул папку и сказал спасибо.

Домой я вернулся двадцать восьмого вечером.

Вернулся я на том же тракторе — Мишка приехал за почтой и забрал меня, — и в кабине я ему билет показал.

Он посмотрел.

— Красный, — определил он.

— Красный.

— Ну, поздравляю.

— Спасибо.

Он переключился и объехал колею.

— Взносы теперь платить, — сообщил Мишка минуты через две.

— Ага.

— Сколько?

— Семь восемьдесят.

Мишка присвистнул.

— В месяц?

— В месяц.

— Ну ты даёшь, — протянул он с искренним уважением. — Это ж пятнадцать пузырей.

Это было в марте восемьдесят пятого, и это была последняя весна, когда в Заречном считали в пузырях.

Дома мать поставила чайник и достала праздничную скатерть.

Я отказался.

Она постелила всё равно, достала из погреба банку огурцов, и разогрела то, что было, и мы сидели вдвоём.

Про билет она спросила один раз.

— Показать?

— Дак чего его показывать.

Она посмотрела всё-таки — взяла, открыла, посмотрела на фотографию, закрыла и вернула.

— Отец в партии не был.

— Знаю.

— Его звали в семьдесят первом. Не пошёл.

Я поднял голову.

— Почему?

Мать пожала плечами.

— Дак а я откуда знаю, — ответила она. — Не пошёл и не пошёл.

И убрала скатерть.

Про Пыжова надо досказать, потому что он в этой главе не просто так.

Его приняли седьмым, сразу после меня.

Вышел он из кабинета через восемь минут — на две минуты быстрее меня, — и вышел он с таким лицом, какого я у него не видел ни до, ни после.

Он был счастлив.

Гена Пыжов, двадцать восемь лет, секретарь комсомольской организации колхоза «Заря», три вечера писавший гуашью лозунг со словом «единодушно» и сделавший в нём ошибку, стоял в приёмной райкома и был счастлив по-настоящему.

Он мне это и объяснил, в коридоре.

— Петь. Ты понимаешь?

— Что?

— У меня отец в шестьдесят восьмом заявление подавал. Два раза. Не приняли.

— Почему?

— А не знаю. — Он развёл руками. — Не приняли, и всё. Он до смерти переживал.

И пошёл вниз по лестнице через две ступеньки.

Вот так это и устроено.

Для меня билет был инструментом, который мне нужен, чтобы меня оставили бригадиром, и я это на собрании честно выложил Митричу и не соврал.

А для Пыжова это было то, чего не добился отец.

И оба мы вышли из одного кабинета с одинаковыми красными книжечками, и разница между нами была примерно как между Соловьихой и полем за логом.

Ситникову я про шутку не рассказал.

Не рассказал я ему ни в марте, ни потом, и я до сих пор считаю, что правильно сделал, потому что рассказать это означало бы одно из двух.

Либо я его расстрою.

Либо — и это хуже — он пожмёт плечами и скажет, что так и должно быть, что рекомендация пишется в райком, что в райкоме её читают люди, что люди смеются, и что тут ничего страшного.

И тогда придётся признать, что страшного действительно ничего.

Я его увидел двадцать девятого, у конторы.

Он шёл со стороны нефтебазы, в пальто и в шапке, и остановился, и посмотрел на меня.

— Ну?

— Приняли.

— Знаю. Мне вчера звонили.

Он постоял.

— Билет получил?

— Получил.

Ситников кивнул и пошёл дальше.

Дошёл до угла и обернулся.

— Лыткин.

— Да?

— Взносы плати вовремя. Единственное, за что снимают без разговоров.

И ушёл.

Апрель — месяц, когда доедают.

Мясо, забитое в ноябре, к апрелю кончается или портится. Картошка в подполе идёт в рост, и её надо перебирать, обрывая ростки, и она к маю становится дряблой. Капуста в кадушке кислеет до предела. Молока мало, потому что коровы в запуске перед отёлом.

Апрель в деревне — самый бедный месяц года.

Про это, между прочим, тоже не знают городские: они думают, что бедный — это февраль или март, а на самом деле именно апрель, когда прошлое кончилось, а нового ещё нет.

Мать в апреле пекла на воде.

Не потому, что молока не было совсем, а потому, что то, что было, шло на творог и на сметану, и это была двадцатилетняя привычка, которую она не бросала даже в те годы, когда можно было не экономить.

Первую зелень мы ели двадцать второго.

Крапиву. Крапивные щи из первой апрельской крапивы — вещь, которую тоже не объяснишь, и вкус у них никакой, и всё равно ждут.

Распутица кончилась десятого.

Десятого прошла первая машина, шестнадцатого пошёл автобус, и к двадцатому дороги встали.

С этого начинается год.

С середины апреля колхоз выходит из зимы: вывозят навоз, готовят технику к севу, ремонтируют что не успели, чистят склады, вывозят семена на протравку.

Сеялки Гнидин перебрал за неделю.

Обе, с шестнадцатого по двадцать третье, и выставил норму высева, и всё это без единого замечания, и я ему за это ничего не выговорил, потому что говорить было нельзя.

Сказал я ему другое.

Сказал я ему в конце апреля, у мастерской, между делом:

— Валентин Егорыч. На сев тебя старшим по сеялкам ставлю.

— Дак а кто ж ещё.

— Ну вот и я так думаю.

И всё.

Галя уехала двадцать шестого апреля.

Про перевод она узнала девятого — пришла бумага из районного управления сельского хозяйства: зоотехник-селекционер требуется в аппарат управления, на должность старшего зоотехника по племенной работе.

Оклад сто семьдесят, райцентр, квартира от управления через год.

Это было повышение, и повышение серьёзное: из хозяйства в район, в двадцать три года, с техникумом и незаконченным заочным.

Она пришла ко мне десятого.

Пришла она не спрашивать совета — я это понял сразу, — а сказать, и сказать она пришла первому.

Не председателю, не Сычёвой. Мне.

— Пётр Сергеевич. Меня в район забирают.

— Куда?

— Старшим зоотехником по племенной. В управление.

Я поставил чашку.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Мы посидели.

Дальше был разговор минут на двадцать, и он был совсем не про повышение.

— Я вам скажу, а вы не смейтесь.

— Не буду.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что там бумаги.

Она это выговорила очень точно, и я понял с полуслова.

— В управлении я буду сидеть и писать, — продолжала она. — Сводки, планы, справки. У них там на район восемнадцать тысяч голов, и я их буду видеть в таблице.

— Ну.

— А я корову за месяц по вымени узнаю.

Я на это ничего не ответил.

Ответить тут было нечего, потому что она была права полностью: работа в аппарате — это работа с цифрой, и человек, умеющий работать руками, там за три года это умение теряет.

— И что будете делать?

— Поеду. Куда я денусь.

Она помолчала.

— Я тут за десять месяцев сделала одну вещь, — добавила она. — Листки на столбах. Всё.

— Не всё.

— Всё, Пётр Сергеевич. — Она посмотрела на меня. — Девять доярок из четырнадцати работают по минутам. Я это считаю за одну вещь. Больше ничего.

Я хотел возразить и не стал.

Не стал я потому, что за две недели до этого сам сидел и думал ровно то же самое про себя, только про три года вместо десяти месяцев.

Провожали её двадцать шестого, в пятницу.

Провожали на ферме, в красном уголке, после утренней дойки: собрались четырнадцать доярок, Сычёва, Матвеич, Мещеряков и я.

Подарили сервиз.

Сычёва произнесла четыре фразы, и в них не было ничего личного, и это было правильно, потому что личное между ними за десять месяцев так и не установилось.

А у Матвеича вышла одна.

— Ты, девка, там таблицы ихние не бери близко. Таблица врёт всегда. Корова не врёт.

И отошёл.

Мещеряков помогал грузить вещи.

Он вынес её чемодан и две сумки, поставил в кузов и потом стоял и держался за борт, пока она прощалась, и на лице у него было такое, чего я у него не видел ни разу.

Он за десять месяцев привык.

Он привык к тому, что человек приходит в восемь, ест, рассказывает про коров и что его надо слушать, и с двадцать шестого апреля восемьдесят пятого года у него это кончилось.

Больше квартирантов он не брал.

Со мной она попрощалась отдельно, у машины.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Спасибо вам.

— За что?

Галя подумала.

— За два экземпляра.

И засмеялась, и я засмеялся, и на этом мы попрощались, и она уехала.

Про то, что было между нами, я тут напишу коротко.

Было.

Было с ноября по март, нечасто, без всяких разговоров о будущем, и оба мы понимали, что́ это такое, и никто ничего не обещал.

Село знало.

Село знало примерно с декабря, и обсуждало, и версий было три, и все три были ближе к правде, чем обычно.

Мать не обронила ни слова.

Ни одного, за все пять месяцев, — и это, если знать мою мать, было довольно громкое молчание.

А когда машина ушла, со мной случилась вещь, которую я уже знал.

Я испытал облегчение.

Не грусть, не пустоту, не «а вдруг надо было» — а именно облегчение, чистое и мгновенное, как будто с плеч сняли что-то, чего я на них не замечал.

Третий год подряд.

Восемьдесят третий — Людка. Восемьдесят четвёртый — тоже, по-другому. Восемьдесят пятый — Галя.

Три раза я терял женщину, и три раза мне становилось легче.

Я про это подумал ровно один раз, стоя у ворот фермы и глядя вслед «газону», и подумал я коротко и без всякого драматизма, и сформулировал так: значит, ещё не время.

И пошёл в мастерскую.

Галю из первой жизни я, кстати, не помню совсем.

Ни лица, ни фамилии, ни того, была ли она вообще, — и это, по-хорошему, ничего не значит, потому что в той жизни я в восемьдесят четвёртом был механизатором и с зоотехниками не разговаривал.

Но не помню.

Зину звали в район в феврале.

Звали её туда экономистом планового отдела управления — не старшим, а рядовым, но в район, и с окладом сто шестьдесят вместо ста тридцати.

Она думала два месяца.

Отказалась она в апреле, десятого числа, — в тот же день, между прочим, когда Галя получила свою бумагу, и это совпадение я тогда отметил и промолчал.

Сказала она мне про это сама.

Сказала она это у себя, вечером, между двумя другими разговорами, безо всякого нажима:

— Я отказалась.

— От чего?

— От района.

Я поднял голову.

— Почему?

Зина долила чаю.

— Три причины. — Она загнула палец. — Первая: там я буду четвёртым экономистом из семи, и я знаю, кто там первые три.

— А вторая?

— Вторая — что мне тридцать два года и я разведена, и в райцентре это хуже, чем здесь.

— Почему хуже?

— Потому что здесь про меня всё знают и привыкли. А там будут выяснять.

Она поставила чайник.

— А третья?

Третью она выговорила не сразу.

Выговорила она её минуты через две, помолчав, и совсем другим голосом.

— Я четвёртый год считаю по звеньям. Восемьдесят первый, восемьдесят второй, восемьдесят третий, восемьдесят четвёртый. Четыре расчёта. Три в стол, четвёртый дошёл до собрания.

— Дошёл.

— Дошёл, — согласилась она. — И кончился единицами всем троим.

— Ну.

— А в этом году я его сделаю пятый раз.

Я молчал.

— В районе я его делать не буду. В районе я буду сводить чужие цифры и проверять хозяйства. Это тоже работа, и работа приличная. Но я четыре года считаю одно и то же, и мне надо досчитать.

— До чего досчитать?

Зина посмотрела на меня.

— Не знаю. Вот в этом и дело.

Я тогда решил, что понял.

Я решил, что понял, и понял я, разумеется, неправильно: я решил, что она про упрямство и про то, что не любит бросать начатое.

А она была про другое.

Она была про то, что человеку надо иметь на свете одну вещь, которую он делает не потому, что за неё платят, и не потому, что велели, а потому, что он её начал.

Досчитала она в восемьдесят девятом.

И к тому времени это уже никому не было нужно, и в восемьдесят девятом году считали совсем другое, и её четвёртый расчёт лежал в столе вместе с первыми тремя.

Но это уже не моя история.

Приём избирателей мать начала в апреле.

Начала она его четырнадцатого, в воскресенье, дома, на кухне, с двух до четырёх.

Объявление повесили в сельпо.

Написала его Людка от руки на тетрадном листе: «Депутат сельского Совета Лыткина М. И. ведёт приём по воскресеньям с 14 до 16 часов».

Адреса не написали.

Адреса не написали потому, что все и так знают, где живут Лыткины, и я об этом даже не подумал, пока в первое воскресенье к нам не пришло девять человек.

Девять человек за два часа.

Про этот приём я мог бы написать отдельную книгу.

Ходили к ней по воскресеньям весь восемьдесят пятый год и потом ещё три года, и ходили в среднем по шесть-семь человек, а в сезон и по двенадцать.

Приходили с чем угодно.

Первое воскресенье, девять человек, я их запомнил, потому что сидел в горнице и слышал через стенку всё.

Мокеиха — колонка. Ожидаемо, и она пришла первой, и пришла за час до начала.

Твердохлебиха — пенсия мужа, что-то со стажем за пятьдесят девятый год.

Прокудина — по школе: в третьем классе выбито стекло и не вставляют с февраля.

Мужик с третьей улицы — сосед не чистит свою половину дороги.

Ещё один — про дрова.

Зойка Гнидина — не по делу, а поговорить, и просидела она сорок минут, и что они там обсуждали, я не разобрал.

Ещё три женщины — по очереди, все с бытовым.

Мать записывала всё.

Записывала она в ту же тетрадку, крупным своим почерком, по строчке на человека, и в конце каждой строчки ставила дату.

Работать она стала так.

Из девяти вопросов она в первую же неделю решила три, и решила их не через сельсовет.

Стекло в третьем классе — через Сомова, который выписал стекло со склада и послал Славку Клюева вставить.

Дорога — через разговор с соседом, и разговор этот вела не она, а Прасковья Тимофеевна, мать Мишки, которая тому мужику приходится тёткой.

Дрова — через меня.

Я в понедельник дал трактор на два часа, и старику привезли и свалили во двор, и это заняло два часа рабочего времени и решилось за один разговор на разнарядке.

Остальные шесть пошли в сельсовет.

Из них до конца года решились два.

Итого из девяти — пять за год, из которых три сделаны в обход всякой процедуры, через своих, за неделю.

Вот это, между прочим, и есть ответ на вопрос, зачем в сельсовете нужны доярки.

Не для граф.

Доярка, двадцать лет проработавшая на ферме, знает четыреста человек лично и знает, кто кому кем приходится, — и половину вопросов она закрывает не властью, а тем, что звонит своей куме.

Мать это поняла на второй неделе.

Поняла она это, кажется, даже не сформулировав, а просто начав делать так, — и с мая я стал замечать, что ко мне на разнарядке стали приходить просьбы, которых раньше не было.

Мелкие.

Трактор на два часа, машина в райцентр, сварить что-нибудь, дать доски.

Я их выполнял, потому что все они были на два часа и потому, что отказать в них было невозможно, — и к июлю я обнаружил, что у меня в бригаде появилась статья расходов, которой нет ни в одном плане.

Статья называлась: депутат Лыткина.

Ганин в апреле завёл гусят.

Завёл он их пятнадцатого: купил у Кузнецовой двенадцать штук, суточных, в коробке из-под обуви, и понёс домой через полсела.

Про гусака он к тому времени знал.

Узнал он в декабре, случайно, в мастерской, когда речь зашла о чём-то другом и Мишка между делом упомянул, что гуся били к Санькиной свадьбе.

Ганин тогда спросил:

— К какой свадьбе?

— К августовской.

— В августе?

— В августе.

Он помолчал секунд пять.

— А почему мне не сказали?

Вот на этот вопрос в мастерской никто не нашёлся.

Не нашлись потому, что ответа не было: никому просто не пришло в голову, что человеку, которого гусь гонял четыре года и ради которого он делал крюк в четыреста метров дважды в день, надо об этом сообщить.

Он ничего больше не сказал.

Он ничего не сказал ни в декабре, ни потом, и я, честно говоря, решил, что он обиделся, и обиделся справедливо.

А в апреле он купил двенадцать гусят.

Купил он их у Кузнецовой — то есть в том самом дворе, — и Кузнецова ему их отобрала лично и отобрала хороших, и денег взяла как со своих.

Гусаком из этих двенадцати вырос один.

Вырос он к восемьдесят шестому году, и был он белый, здоровенный и с тем же характером, и Ганин к нему относился с полным уважением.

Меня он гонял с восемьдесят седьмого.

Субботник был двадцатого апреля.

Ленинский коммунистический субботник, суббота, работали с восьми до двух.

Убирали территорию.

Мастерская, машинный двор, контора, клуб, школа, обелиск, кладбище и берег речки — всё, что за зиму заросло мусором и что видно с дороги.

Вышло человек двести.

Работали, в общем, по-настоящему: за шесть часов вывезли одиннадцать тракторных тележек мусора, побелили стволы у конторы, покрасили ограду обелиска и вымыли окна в клубе.

Отдельно занимались кладбищем.

Кладбище убирают каждый год перед Радоницей, и это делают женщины, и делают они это сами, безо всякого субботника, — но в восемьдесят пятом Радоница пришлась на двадцать третье, и всё совпало.

Ходило туда человек тридцать.

Убирали прошлогоднюю траву, поправляли оградки, красили, чинили скамейки.

Мещеряков красил нашу оградку.

Красил он её второй год подряд, той же серебрянкой, что и в прошлом году, и в этот раз мать про краску промолчала.

Она красила рядом.

Радоница была двадцать третьего, во вторник.

На Радоницу на кладбище идут после обеда, и идут туда все, и это второй по посещаемости день в году после Троицкой субботы.

Мы с матерью пошли в четыре.

Пришли, постояли, положили. Мать поговорила с отцом — рассказала про депутатство, коротко, без подробностей, потому что рассказывать было ещё нечего.

Мещеряков в тот день на кладбище был.

Был он там у своих — у жены, которая умерла в семьдесят девятом, — и стоял он в тридцати метрах от нас, и к нам не подошёл, и мы к нему не подошли.

Так это и было устроено все восемь лет.

На людях они не вместе.

Он приходит к ней домой два раза в неделю, он красит оградку, он выточил рычаг Мокеихе, он сидел у нас за столом на Новый год — и на кладбище, при всех, они стоят в тридцати метрах друг от друга.

Обратно шли по отдельности.

А вечером двадцать третьего было радио.

Двадцать третьего апреля восемьдесят пятого года в Москве состоялся Пленум Центрального Комитета.

Передавали вечером.

Я сидел на крыльце — первый по-настоящему тёплый вечер, плюс десять, и я сидел на ступеньке и курил, а в открытое окно из кухни бормотало радио.

Мать гремела посудой.

И вот в какой-то момент диктор произнёс слово, которое я ждал.

Он произнёс: ускорение социально-экономического развития страны.

Я сидел с сигаретой и слушал.

Слушал я минуты три, и за эти три минуты слово прозвучало ещё дважды, и оба раза в тех сочетаниях, в каких оно будет звучать следующие пять лет.

И я понял, что счёт можно закрывать.

Тут надо объяснить, что за счёт.

С июня восемьдесят третьего я вёл в голове список слов, которые я вбросил в этот колхоз. Их было пять. Я помнил каждое: дату, место, при ком и с каким лицом.

Импортозамещение. Отрицательный рост. Системный характер. Эффективность использования. Экологически чистая продукция.

Пять штук за двадцать два месяца.

Я их считал, как считают зарубки, и мне это было интересно, а последний год — слегка тревожно, потому что круги от них шли дальше, чем я рассчитывал.

Но я всегда знал, где кончаюсь я.

В декабре пришёл человеческий фактор, и я четверть часа стоял у печки и не мог вспомнить, говорил я это или нет, и тогда мне стало не по себе.

А двадцать третьего апреля пришло ускорение.

И вот тут стало ясно окончательно.

Ясно стало вот что: язык этот делаю не я. Он делается сам, наверху и внизу одновременно, потому что стране нужны слова, которыми можно назвать неудобное одинаково от Бреста до Магадана.

Мои пять — это пять камешков в реку.

Река идёт и без них, и шла бы точно так же, и через год никто — включая меня — не сможет отличить мои камешки от чужих.

Я это додумал за три минуты на крыльце.

И перестал считать.

Не то что решил перестать — а просто с того вечера ни разу больше не поймал себя на том, что веду счёт, и обнаружил я это только осенью, случайно, и удивился.

Никакой грусти при этом не было.

Было даже наоборот: с крыльца я встал в лёгком и приятном состоянии человека, с которого сняли обязанность, которую он сам на себя взвалил и о которой никто, кроме него, не знал.

Докурил и пошёл в дом.

В доме мать домывала посуду.

— Петь.

— Ну.

— Там про чего говорили-то?

Я подумал.

— Про то, что работать надо быстрее.

Мать вытерла руки.

— Ну так это правильно.

И убрала полотенце.

Первое мая в селе — праздник слабый.

Слабый он потому, что попадает в самую работу: первого мая у нас или уже сеют, или вот-вот начнут, и людям не до демонстраций.

В восемьдесят пятом сеять начали шестого.

Первого поэтому отработали половину дня, а после обеда в клубе было собрание на сорок минут и концерт, и вечером по домам сидели, и всё.

А вот девятое мая — другое дело.

Девятое в Заречном отмечают всерьёз с шестьдесят пятого года, когда его сделали выходным, и отмечают его не как государственный праздник, а как своё.

Потому что оно и есть своё.

На обелиске восемьдесят шесть фамилий, и в этих восьмидесяти шести — двадцать девять однофамильцев тех, кто живёт в селе сейчас, и почти в каждом дворе кто-нибудь оттуда.

Про подготовку к сорокалетию я расскажу подробно, потому что она заняла два месяца и потому, что в ней всё и было.

Списки Ерёмин составил в марте.

Составлял он их в четыре захода: сначала по своему списку, который он вёл с семидесятых, потом сверил с военкоматом, потом с домовыми книгами, потом обошёл сам семь дворов, где были сомнения.

Вышло девятнадцать человек.

Девятнадцать участников Великой Отечественной войны, проживающих на территории Заречненского сельского Совета и живых на весну восемьдесят пятого года.

Из них в нашем селе — шестнадцать, в выселке — трое.

Самому младшему было пятьдесят девять: призван в сорок четвёртом, восемнадцати лет, и попал он в Маньчжурию, к японцам, и указ на него распространили отдельным пунктом.

Самому старшему — семьдесят девять.

Ордена были двух степеней.

По указу от одиннадцатого марта орденом Отечественной войны первой степени награждались те, кто уже имел боевые ордена или был ранен, а второй степени — все остальные участники.

Разница на бумаге, но разница есть.

И вот тут началось то, чего никто не ожидал.

Дело в том, что степень определяется по документам, а документов у половины стариков нет.

Наградные книжки терялись. Справки о ранении — тем более: половина ранений сорок первого — сорок второго года никак не оформлена, потому что оформлять было некому и негде.

У нас из девятнадцати документы были в порядке у восьми.

У шести — частично.

У пятерых — не было ничего, кроме военного билета с записью о службе.

Разбирались с этим два месяца.

Ерёмин писал запросы в архив Министерства обороны в Подольск, и ответы приходили по три-четыре недели, и приходили не на всех.

По четверым ответы пришли.

По двоим не пришли ни к маю, ни к июлю, и им дали вторую степень, и один из них — Прокудин с выселка — был ранен под Ржевом и это знало полсела, но подтвердить было нечем.

Ерофееву дали первую.

Дали первую, потому что у него сохранилась медаль «За отвагу» с сорок третьего года и удостоверение к ней — сохранилась потому, что его жена, умершая в семьдесят четвёртом, хранила бумаги в жестяной коробке из-под чая.

А Семёнычу дали вторую.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, под Ковелем в сорок четвёртом, — получил вторую степень, потому что у него не было ничего.

Ни ордена, ни медали, ни справки.

Военный билет с записью, и всё.

Я его про это спросил один раз, в апреле, и спросил осторожно, и он ответил так, как отвечал всегда.

— Иван Семёныч, а награды были?

— Медаль была.

— Какая?

— «За боевые заслуги». В сорок четвёртом.

— А где?

Он подумал.

— Дак а кто её знает. Я в сорок шестом домой пришёл, у меня чемодан украли на пересадке в Новосибирске.

И пошёл дальше.

Про то, что степень — это ерунда, знали все.

Знали и всё равно считали.

Считали бабы у сельпо, считали в мастерской, считала Мокеиха, и к маю в селе точно знали, у кого какая, и это обсуждалось три недели.

Обсуждалось не завистливо.

Обсуждалось справедливо: почему Ерофееву первую, а Дегтярёву вторую, когда Дегтярёв под Ковелем, а Ерофеев где был, там и был.

Ответ был: бумаги.

И этот ответ все понимали, и все с ним соглашались, и он всё равно всех задевал.

Единственный, кого это не задело, — сам Семёныч.

Ему это было решительно всё равно, и это было видно невооружённым глазом, и я думаю, что ему и в самом деле было всё равно.

Вручали девятого мая, в клубе, в двенадцать часов.

Приехал представитель райкома — не Крайнов, а второй секретарь, тот самый, который в марте шутил про третий абзац, — и с ним военком района, подполковник.

Вручали по списку, по алфавиту.

Тринадцать человек вышли на сцену сами.

Шестеро не смогли.

Шестеро не дошли до клуба своими ногами: четверо по здоровью, один после инсульта в феврале, один — Прокудин с выселка — потому что до выселка шесть километров и его некому было привезти.

К ним поехали днём.

После торжественной части второй секретарь, военком, Ерёмин и я — меня взяли, потому что нужна была машина и человек с машиной — объехали шесть домов.

Заняло это четыре часа.

Про эти шесть домов я расскажу два.

В первом лежал Сомов.

Не наш Сомов, завмастерской, а его старший брат, семидесяти трёх лет, слесарь на пенсии, после инсульта в феврале.

Он лежал в горнице у окна.

Говорить он мог плохо, левая сторона не работала, и его подняли на подушках, и второй секретарь читал указ стоя, в шапке в руках.

Орден он взял правой.

Взял он его правой рукой и держал минуты две, и смотрел на него, и никто ничего не говорил, и было слышно, как во дворе орут куры.

Потом он что-то выговорил.

Выговорил он неразборчиво, и никто не разобрал, и жена наклонилась и переспросила, и он повторил, и она выпрямилась и объяснила нам:

— Он спрашивает, всем ли дали.

Второй секретарь ответил, что всем.

Сомов кивнул и закрыл глаза.

А во втором доме был Ерофеев.

Тот самый, семидесяти двух лет, кандидат в депутаты по разнарядке, у которого до апреля в двух комнатах был земляной пол и которому в апреле настелили восемь досок.

Он был на ногах.

Он мог дойти до клуба, и он собирался, и утром девятого он оделся, и у него отказали ноги на крыльце — не совсем, а так, что стало ясно, что три километра он не пройдёт.

Он про это никому не сообщил.

Он вернулся в дом, разделся и сел, и в клуб не пошёл, и никого не предупредил, и в списке его отметили как не явившегося.

Мы приехали в четвёртом часу.

Он открыл в пиджаке.

Он сидел дома четыре часа в пиджаке, при галстуке, при медали «За отвагу», привинченной с утра, — и он не знал, приедут к нему или нет, и никого об этом не спросил.

Второй секретарь это увидел.

Он это увидел с порога, и я видел, как он это увидел, и он несколько секунд не мог начать читать указ.

Потом прочитал.

Теперь про то, что было в клубе до этого.

Митинг у обелиска был в одиннадцать.

Пришло человек четыреста — то есть больше половины села, включая школу, которую привели строем.

Стояли двадцать минут.

Говорили председатель, второй секретарь, военком и директор школы. Пионеры читали стихи. Возложили венки — три штуки, из еловых веток с бумажными цветами, сделанные в школе.

Минута молчания.

И вот в минуту молчания я стоял в третьем ряду и смотрел на плиты.

Восемьдесят шесть фамилий.

Двадцать девять из них — фамилии, которые сейчас живут в этом селе. Кузнецовы — трое. Прохоровы — двое. Сомовы — двое. Твердохлеб — один. Гурьяновы — четверо, и после них не осталось никого.

Лыткиных на плите нет.

Мой дед по отцу умер в тридцать восьмом, до войны, а по матери — брат её был, Фёдор, и он на этой плите есть, и мать в минуту молчания смотрела на него.

Я знал, что она смотрит именно туда.

Похоронка на Фёдора лежит у нас в сундуке, в жестяной коробке, между документами и облигациями сорок седьмого года, и я её видел в августе, когда доставал папку.

Он погиб в сорок третьем, двадцати лет.

В клубе после вручения был концерт и потом столы.

Столы ставили в фойе и в спортзале школы — потому что в клубе не помещаются, — и накрывали их женщины с восьми утра.

Гуляло человек триста.

Скидывались по дворам, как на свадьбу: кто чем, и каждая семья принесла своё, и в итоге столы получились такие, каких в этом селе не бывало давно.

Водки на столах было много.

Много — это по деревенским меркам: бутылка на четверых, и плюс своё, и плюс то, что мужики выставили сверх.

Пили, впрочем, умеренно.

Умеренно пили потому, что сев: шестого начали, девятого перерыв на один день, десятого выходить.

Гармонь была весь вечер.

Твердохлеб играл, и играл он в тот вечер по-другому, чем на свадьбе: он играл то, что просили старики, и старики просили одно и то же.

«Синий платочек», «Тёмная ночь», «Катюша», «В землянке».

Пели все.

Пели не хором, а как поют за столом: кто-то начинает, подхватывают, кто-то тянет второй голос, кто-то замолкает и слушает.

Хор доярок в тот вечер не выступал.

Не выступал он потому, что все девять сидели за столами и пели вместе со всеми, и это было лучше любого выступления.

Семёныч сидел с орденом на пиджаке.

Сидел он весь вечер, выпил три рюмки — на одну больше обычного, — и про войну не обмолвился.

Ни одного.

Его спрашивали — не назойливо, а как спрашивают в такой день, — и он отвечал на всё коротко и в сторону, и разговор уходил.

Один раз он ответил длиннее.

Кто-то из молодых спросил, страшно ли было, и Семёныч подумал и ответил:

— Холодно было.

И взял огурец.

А в половине девятого случилось то, ради чего я эту главу пишу.

К столу подошёл Митрич.

Дмитрий Митрофанович Кравцов, восемьдесят пять лет, старейший коммунист колхоза, в партии с сорок четвёртого года.

Он был без ордена.

Он был без ордена, потому что ордена ему не полагалось: он в Отечественную не воевал.

Он не воевал по двум причинам.

Первая — возраст: в сорок первом ему было сорок один, и его не взяли в первую волну. Вторая — бронь: он с тридцать восьмого работал на МТС механиком, и МТС давала бронь, и его не отпустили ни в сорок втором, ни в сорок третьем.

Он подавал заявление трижды.

Про эти три заявления в селе знали все и знали давно, потому что Митрич про них рассказывал сорок лет.

Воевал он в другую войну.

В восемнадцатом-двадцатом, в Гражданскую, восемнадцатилетним, и про это у него есть справка, и справка эта в сорок пятом году никакого отношения к орденам не имела.

И вот девятого мая восемьдесят пятого года.

Восемнадцать человек в селе с орденами, и он — единственный старик, у которого ордена нет.

Подошёл он к столу, где сидели свои.

Постоял.

Ему налили, он выпил, и потом выговорил — не жалуясь, не обиженно, а как справку:

— А я, мужики, не воевал.

Стало тихо.

— В восемнадцатом воевал, а в сорок первом нет, — продолжал он. — Меня Мартынов не отпустил. Я к нему три раза ходил.

Он поставил рюмку.

— Он мне так и ответил: Кравцов, ты мне тут нужнее.

Он это выговорил ровно, без всякого выражения.

— И я тут был нужнее, — добавил Митрич. — Я четыре года на МТС один за троих. Я это знаю.

Помолчал.

— А орденов у меня нету.

И вот тут встал Семёныч.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, вторая степень, пехота, Ковель, сорок четвёртый.

Он встал, обошёл стол и подошёл к Митричу.

И выговорил ему четыре слова, и выговорил негромко, так, что слышали человек шесть, и я был одним из этих шести.

— Митрич. Ты нас кормил.

И всё.

И вернулся на своё место, и сел, и взял огурец, и больше в тот вечер ничего не говорил.

Митрич постоял ещё минуту и пошёл к другому столу.

Я в тот вечер сидел до одиннадцати и в основном молчал.

Молчал я потому, что мне было нехорошо.

Мне было нехорошо не от вина — я выпил рюмки четыре за весь вечер — и не от разговоров.

Мне было нехорошо от арифметики.

Я сидел за столом в спортзале школы, вокруг меня пели «Тёмную ночь», на пиджаках у восемнадцати стариков были ордена, столы ломились, гармонь играла, и всё это было настоящее и заслуженное.

А я считал дни.

Семнадцатое мая. Через восемь дней в газетах напечатают постановление, и ещё через две недели, с первого июня, в этом селе изменится то, чего ни один из этих трёхсот человек сейчас не может вообразить.

Я это знал точно.

Я знал дату, я знал формулировки, и я даже знал, что будет через два года и через три, — и я сидел за столом на сорокалетии Победы и держал это в себе.

Никакого желания сказать у меня не было.

Не потому, что нельзя, — а потому, что сказать это было бы просто глупостью: пришёл бы бригадир и объявил трёмстам гуляющим людям, что через три недели у них отберут водку.

Ему бы налили.

Я и сидел, и мне наливали, и я пил и пел вместе со всеми, и это, если разобраться, был последний такой праздник в Заречном.

Не последний День Победы, конечно.

Их будет ещё много, и в девяностом, и в девяносто пятом, и в две тысячи пятом, — но такого, как девятого мая восемьдесят пятого года, где на столах стоит бутылка на четверых и никто про это не думает, больше не было ни разу.

До пятидесятилетия из этих девятнадцати доживут четверо.

Про орден Отечественной войны надо сказать ещё одну вещь.

Эти ордена в восемьдесят пятом году выдали примерно двум с половиной миллионам человек, и в девяностые их стали называть юбилейными.

Называли их так с оттенком.

Оттенок был такой: настоящие ордена давали за подвиг, а эти — по списку, всем подряд, к дате, и, значит, они как бы и не совсем ордена.

Так рассуждали и в девяностые, и позже.

Я это слышал своими ушами раз двадцать, и один раз даже сам поддакнул — в году, кажется, девяносто седьмом, в конторе, в разговоре ни о чём.

А потом я всё-таки один раз подумал.

Подумал я вот что.

Наградные листы сорок первого — сорок пятого годов писали ротные и батальонные командиры, у которых на роту приходилось по три-четыре карандаша, и писали они их в тех условиях, в каких писали.

Кто-то писал каждый бой.

Кто-то не писал вообще, потому что не умел или потому что некогда, а потом его самого убивали, и рота оставалась ненаграждённой целиком.

Кому-то представление терялось в штабе.

Кого-то представляли к «Красной Звезде», а давали медаль, потому что квота. Кого-то не представляли ни разу за три года окопов, потому что он был подносчиком, а не пулемётчиком.

У Семёныча украли чемодан на пересадке в Новосибирске.

И в восемьдесят пятом году советская власть — не самая сентиментальная организация в истории — сделала единственную вещь, которую в этом положении вообще можно было сделать.

Она сказала: всем.

Всем, кто дожил. Без наградных листов, без ротных писарей, без квоты и без справки о ранении, которой нет.

Это, конечно, не то же самое, что орден за конкретный бой.

Это другое.

Это государство, которое через сорок лет признаёт, что учёт вело плохо, и закрывает вопрос единственным доступным способом — оптом.

Я на девятом мая восемьдесят пятого года смотрел на восемнадцать пиджаков.

И знал, что через десять лет это будут называть «юбилейными».

Домой мы с матерью шли в одиннадцатом часу.

Было светло — в мае у нас темнеет поздно, — и по селу шли люди, и из двух дворов слышалась гармонь, потому что после столов гуляли ещё по домам.

Мать шла молча.

Молчала она с самого митинга, и я догадывался о чём, и не заговаривал.

У калитки она остановилась.

— Петь.

— Ну.

— Дядька Фёдор двадцати лет погиб.

— Знаю.

— Ему б сейчас шестьдесят два было.

Она посчитала это, значит, сегодня — за столом или на митинге, — и посчитала правильно, и носила это весь вечер.

— Мам.

— Ничего. Пойдём.

И пошла в дом.

Десятого вышли на сев.

Вышли все, включая тех, кто накануне гулял до трёх, и вышли в шесть, и работали в тот день двенадцать часов.

Погода стояла.

Земля дошла, влага была, и сев в восемьдесят пятом году получился один из лучших за десятилетие — четырнадцать дней от начала до конца, и это очень хороший срок.

Гнидин на сеялках отработал безупречно.

Мишка вышел десятого с головой, в которой, по его собственному выражению, «ходил трактор», и всё равно отработал смену полностью.

А семнадцатого числа привезли газеты.

В сев едят два раза.

Утром в четыре, дома, и в час дня в поле, и больше не едят, потому что некогда: сеялка идёт, пока идёт, и останавливать её ради ужина никто не будет.

Ужинают в одиннадцать.

Ужинают дома, стоя, тем, что осталось на плите, и половину этого ужина человек не помнит, потому что ест уже во сне.

Сев восемьдесят пятого шёл четырнадцать дней.

С десятого по двадцать шестое мая, с одним перерывом на дождь восемнадцатого, и шёл он хорошо: земля дошла, влага была, погода стояла.

Я в те две недели спал по четыре с половиной часа.

Газеты привезли семнадцатого, в пятницу.

Привозят их трактором вместе с почтой, и в сев привозят прямо в поле, на стан, потому что в конторе всё равно никого нет.

Первым прочитал Гаврилыч.

Не в поле, а в конторе — ему газеты кладут отдельно, — и он их читает всегда с первой полосы и всегда целиком, включая международный отдел.

Прочитал он и пошёл к председателю.

Аркадий Павлович прочитал тоже и, по рассказу Зины, сначала промолчал, а потом спросил, где вторая газета.

Вторая была с указом.

Постановление Центрального Комитета и Совета Министров — от седьмого мая, о мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения.

Указ Президиума Верховного Совета — от шестнадцатого.

Оба напечатаны семнадцатого, оба на первой полосе, и оба вступают в силу с первого июня.

На стан газета попала часам к четырём.

Читали на обеде, у бачков, вслух.

Читал Твердохлеб, потому что читал он громко и не сбиваясь, и слушало человек одиннадцать, и слушали они, доедая.

Читал он минут восемь.

Из восьми минут я, если по-честному, запомнил четыре пункта, и запомнили их все, потому что остальное было общими словами.

Первый: сократить производство.

Сократить производство водки и ликёро-водочных изделий, а к тысяча девятьсот восемьдесят восьмому году прекратить выпуск плодово-ягодных вин.

Второй: сократить торговлю.

Продажа только с четырнадцати до девятнадцати часов. Не продавать в специализированных магазинах, которых у нас и так нет, а в прочих — по особому решению. Не продавать лицам моложе двадцати одного года.

Третий: не пить на работе и в связи с работой.

Никаких проводов, встреч, юбилеев и обмываний в столовых, красных уголках и на предприятиях. За организацию — ответственность руководителя.

Четвёртый: самогон.

Усиление ответственности за изготовление и хранение с целью сбыта, а по указу — административная за изготовление без цели сбыта и уголовная с целью.

Твердохлеб дочитал и опустил газету.

Первая реакция была: не поверили.

Не поверили не в том смысле, что решили, будто газета врёт, а в том, что не поверили в последствия.

Первым высказался Прохоров.

— Дак в семьдесят втором тоже было.

И это была абсолютно резонная реплика.

В мае семьдесят второго вышло постановление о мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма — я его сам смутно помнил и по первой жизни, и по второй.

Тогда убрали водку крепче сорока пяти.

Тогда ввели продажу с одиннадцати. Тогда закрыли часть точек и сняли «Ивана Грозного» из проката — нет, это другое, но в селе про это тоже говорили.

Через год всё вернулось.

Не вернулось буквально, но вернулось по ощущению: сначала строго, потом как всегда, потому что план по товарообороту никто не отменял, а водка — двенадцать процентов бюджета.

Вот эту логику мужики и применили.

— Постановление и постановление.

— Пошумят и бросят.

— Плана-то не отменят.

Клюев подвёл итог:

— Меньше привозить будут. И всё.

И все с этим согласились, и стали доедать, и через двадцать минут разъехались по сеялкам.

А Мишка Загорулько понял сразу.

Он на обеде ничего не выговорил.

Он вообще в тот день был молчаливый — с похмелья после девятого он отработал, а вот к семнадцатому его почему-то развезло, — и я на него внимания не обратил.

Заговорил он вечером, на стану.

Сидели человек шесть у костра, было темно, и Мишка вдруг обронил в пространство:

— Сахар брать надо.

— Чего?

— Сахар, — повторил он. — Сейчас брать, пока есть.

Никто не понял.

— Зачем тебе сахар?

Мишка посмотрел на них с сожалением.

— Мужики. Вы читали, чего читали?

— Ну.

— Там про самогон отдельным пунктом. Отдельным. Понимаете?

— И что?

— А то, — объяснил Мишка, — что отдельным пунктом пишут про то, чего будет много.

Помолчали.

— Дак у нас в селе никто не гонит, — вставил Санька.

— Сейчас не гонит, — согласился Мишка.

Про самогон надо объяснить.

В Заречном в восемьдесят пятом году не гнал никто.

Точнее, гнали двое: Мокеиха, которая ставила брагу и гнала себе на настойки и на растирание, и один мужик с выселка, про которого все знали и который делал это лет тридцать.

И всё.

Гнали в двадцатые, гнали в войну, гнали в сорок седьмом, гнали в пятидесятые — а с шестидесятых перестали, потому что водка стала доступна и стоила подъёмно.

Смысла возиться не было.

Самогон — работа: сахар или зерно, брага две недели, аппарат, дрова, вонь на весь двор, риск, и на выходе продукт, который хуже магазинного.

При водке за четыре семьдесят это никому не нужно.

Мишка это посчитал за один вечер семнадцатого мая, сидя у костра, — и посчитал он это раньше, чем Совет Министров, райком и вся моя вторая жизнь.

Сахар он начал брать девятнадцатого.

Брал он по два-три килограмма за раз, не привлекая внимания, и к августу у него в сенях стоял мешок, и мешок этот он не тронул до восемьдесят седьмого года.

Поверило село двадцать второго.

Двадцать второго в сельпо пришла телефонограмма из райпо: с первого июня продажа водки и ликёро-водочных с четырнадцати до девятнадцати часов, лицам старше двадцати одного года, с записью в журнал по требованию.

Людка вывесила её на дверь.

Вывесила она её на дверь, на тетрадном листе, своим почерком, и вот тогда всё село прочитало это по второму разу и поняло, что серьёзно.

Дальше было двенадцать дней.

С двадцать второго мая по первое июня — точнее, десять, но в селе потом всегда говорили «двенадцать дней», и я тут употребляю так, как говорили.

Двенадцать дней село считало.

Считали вслух, у прилавка и в мастерской, и считали не запас, а год.

Логика была такая.

Водка нужна не для питья. То есть и для питья, но это дело личное и не планируется. Планируется другое — то, без чего в селе нельзя.

Свадьба, проводы в армию, похороны, поминки на девять дней и на сорок, помочь при постройке, забой, крестины, Октябрьские, Новый год.

И — расчёт с мужиками.

Вот это последнее было главным.

В селе половина работ делается за бутылку: привезти дрова, помочь поставить стропила, отремонтировать, пробить колодец, зарезать свинью. Деньги за такое не берут — деньги за такое брать неприлично, — а бутылку берут.

Бутылка — это единица расчёта.

Она универсальна, у неё известный курс, её не стыдно ни дать, ни взять, и она не превращает соседскую помощь в найм.

И вот эту единицу расчёта у села отбирали.

Считали по-разному, но в среднем выходило так.

Двор среднего размера, где в течение года бывают: одни поминки, один забой, две-три помочи, Октябрьские, Новый год и один семейный праздник, — расходует за год бутылок сорок-пятьдесят.

Из них выпивается лично бутылок десять.

Остальные тридцать пять-сорок уходят на расчёты и на события.

Сорок бутылок при цене четыре семьдесят — сто восемьдесят восемь рублей.

Это, между прочим, полтора месячных заработка доярки, и в селе это никто никогда не считал, потому что оно тратилось по одной.

А в мае восемьдесят пятого посчитали.

Посчитали и ужаснулись — не расходу, а тому, что взять сразу сорок бутылок невозможно, потому что это сто восемьдесят восемь рублей единовременно.

Двадцать третьего в сельпо была очередь.

Не очередь, а то, что в селе очередью не называется, потому что все свои: человек тридцать, растянувшихся от прилавка до крыльца, стоящих полтора часа и разговаривающих.

Продавали по две бутылки в руки.

Ограничение это ввела Людка сама, без всякого указания, потому что на складе было сто двадцать бутылок, а в очереди стояло тридцать человек.

Никто не возмутился.

Никто не возмутился, потому что ограничение было понятное, и потому, что Людку в селе уважали, и потому, что все прекрасно понимали: если не ограничить, первые десять заберут всё.

Брали по две и приходили ещё раз.

Приходили в тот же день, через час, с другим человеком — с женой, с матерью, с сыном, если сыну есть восемнадцать, — и это никого не обманывало, и Людка на это закрывала глаза.

Двадцать четвёртого привезли ещё двести.

Двадцать шестого — сто пятьдесят.

К первому июня в Заречном было куплено, по моим прикидкам, около шестисот бутылок, то есть примерно по две с половиной на двор.

Это было очень много и совершенно недостаточно.

Гуров в эти двенадцать дней в сельпо не заходил.

Он в сельпо не заходил вообще, потому что за хлебом ходил Пашка, а больше ему там ничего не было нужно.

Про указ я с ним говорил один раз.

Говорил я с ним в кузнице, куда зашёл по делу, и разговор занял полминуты.

— Степан Егорыч. Читал?

— Читал.

— Ну и как?

Гуров положил молоток.

— Мне-то что.

И взял молоток обратно.

Вот и весь разговор.

Три года без пяти недель к тому дню, и человеку было решительно всё равно, продают водку с двух до семи или с девяти до одиннадцати, — и это было единственное безразличие такого рода на всё село.

Я вышел из кузницы и подумал одну вещь.

Подумал я вот что: я два года вытаскивал одного человека. Я его в восемьдесят втором нашёл, поставил в штат, ручался за него перед правлением, ходил мимо кузницы каждый вечер в сентябре и смотрел, гаснет ли горн.

Два года на одного.

А тут страна взяла и решила это для всех сразу, одним постановлением, и решила она это из тех же самых соображений, из которых я тащил Гурова.

И была права.

Пьянство в этой стране к восемьдесят пятому году убивало и калечило больше, чем что бы то ни было, и цифры были настоящие, и люди, писавшие постановление, знали эти цифры лучше меня.

Я их тоже знал.

Я знал их и с той стороны, и с этой, и я знал ещё, что будет через год, через два и через пять.

И вот тут я в первый раз почувствовал что-то знакомое.

Не понял, а именно почувствовал — как чувствуешь запах, который уже где-то слышал и не можешь вспомнить где.

Понял я через четыре месяца.

Сев кончился двадцать шестого мая, в воскресенье.

Закрыли последний загон в четыре часа дня, и это был лучший сев за десять лет: четырнадцать дней, все площади, ни одного простоя больше суток.

Даже те сто девяносто гектаров под весновспашкой засеяли.

Засеяли их последними, двадцать пятого и двадцать шестого, и Лапин на них поставил ячмень вместо пшеницы, и правильно сделал.

Гнидин отработал безупречно.

За четырнадцать дней — ни одной остановки по сеялкам, ни одного сбоя нормы высева, и я ему на закрытии сева пожал руку при людях.

Он этому не обрадовался.

Он этому, по-моему, скорее смутился, и я потом сообразил, что делать этого не следовало, и что надо было ничего не делать, как я и собирался.

Бригаде я в тот вечер выставил.

Выставил я из своего, четыре бутылки на двенадцать человек, и мы посидели у мастерской до одиннадцати, и это, как выяснилось, было последнее такое закрытие сева.

Не потому, что запретили.

А потому, что с восемьдесят шестого года выставлять бригаде стало нельзя: организация распития в связи с производственной деятельностью, ответственность руководителя.

Мы это делали и в восемьдесят шестом, и в восемьдесят седьмом.

Просто не у мастерской.

Журавлёвы уехали двадцать девятого мая.

Про то, как это вышло, надо рассказать по порядку, потому что вышло оно за три недели и никого не удивило.

Место в городе решали в апреле.

Правление собиралось по этому вопросу трижды — в марте, в начале апреля и двадцатого апреля, — и на третьем заседании выбрали.

Претенденток к тому времени осталось семь.

Из одиннадцати четверо отпали сами: две передумали, одна вышла замуж, Мокеиха, которая подавала из принципа, сняла свою кандидатуру, объявив, что ей и тут хорошо.

Из семи всерьёз рассматривали трёх.

Людка Тихонова — заведующая сельпо, двадцать три года, восемнадцать месяцев без недостачи, товаровед с корочками. По делу — лучшая, и это понимали все.

Зойка Гнидина — доярка, трое детей, двое школьного возраста.

И Тонька Журавлёва.

Тоньку предложил Ситников.

Предложил он её на третьем заседании, коротко, и мотивировка была такая: муж не работает с июня прошлого года, семья на её зарплате, ребёнку два года.

Витька к маю ходил с палкой.

Нога срослась с укорочением на полтора сантиметра, гипс сняли в сентябре, вытяжение кончилось раньше, — и на весовой он просидел всю уборку и всю зиму, и весовщик из него вышел отличный.

Но весовщик — сезонная должность.

Молоковоз ему не отдали. Не отдали не из вредности, а потому, что молоковоз — это восемь часов за рулём и погрузка-разгрузка фляг, а фляга сорок литров, и с такой ногой это не работа.

К маю ему было двадцать пять лет.

Двадцать пять лет, жена, ребёнок, палка и ни одной подходящей работы в колхозе, кроме сторожа.

Проголосовали единогласно.

Голосовал и я.

Людке место не дали.

Не дали по единственной причине, и причину эту на правлении назвал Гаврилыч вслух, и назвал он её точно:

— А сельпо кому?

Заведующего сельпо в селе на замену нет.

Нет его потому, что это должность с материальной ответственностью, с отчётностью перед райпо, и человек на ней должен уметь считать и не воровать, и таких в селе, кроме Людки, оказалось ноль.

Это, между прочим, было ей комплиментом.

И это было ровно то, что называется наказанием за компетентность: её не пустили именно потому, что она хорошо работает.

Я про это узнал ещё на правлении.

Я на этом правлении сидел, слышал вопрос Гаврилыча и проголосовал за Тоньку, и не выговорил ни одного слова в пользу Людки.

Промолчал я не потому, что был против неё.

Я был за Тоньку, и я и сейчас считаю, что решение было правильное, и любой на месте правления решил бы так же.

Просто я знал, что для Людки это значит.

Я знал это лучше всех в той комнате, потому что полтора года назад слышал от неё, чего она хочет, — она мне это выложила зимой восемьдесят четвёртого, один раз, и больше не повторяла.

Она хотела уехать.

Она мне это выложила, и я тогда не отнёсся всерьёз, потому что все двадцатилетние в селе говорят, что уедут.

Про то, что решение принято, ей сообщили двадцать второго апреля.

Сообщил Гаврилыч, буднично, в конторе.

Она это выслушала, уронила «понятно» и ушла работать.

Мне она не сообщила ничего.

Ни в апреле, ни в мае, ни потом. Я приходил в сельпо за спичками и керосином, она отпускала мне спички и керосин, и мы разговаривали ровно как всегда.

Узнал я в мае, от матери.

Мать обронила это в конце мая, дома, между делом, отжимая тряпку:

— Людка-то плакала.

— Когда?

— В апреле. У Нюры на кухне.

И больше ничего не прибавила.

Тётя Нюра — Людкина мать, и, значит, мать узнала это от неё, и, значит, это было сказано мне намеренно.

Я не пошёл к Людке.

Я думал об этом дня три и не пошёл, и я до сих пор не знаю, правильно ли, и склоняюсь к тому, что правильно, потому что идти было не с чем.

Что бы я ей выговорил?

Что я голосовал за Тоньку и считаю это верным? Она бы согласилась. Она бы согласилась совершенно искренне, потому что она умная и потому что решение было верное.

И от этого было бы только хуже.

Уезжали двадцать девятого, в среду, на «газоне» Прохорова.

Грузились с утра.

Грузить было немного: два сундука, узлы, кровать, стол, швейная машинка и мешки. Мебель почти вся оставалась — они уезжали в комнату при рынке, восемнадцать метров.

Провожать вышло человек шестьдесят.

Шестьдесят человек в среду утром в конце мая, в разгар рабочего дня, — это, если понимать деревенскую арифметику, очень много.

Стояли у ворот.

Тонька обошла всех и с каждым попрощалась, и это заняло минут двадцать, и на середине она начала плакать и до конца уже не переставала.

Витька в кузов залезал сам.

Он от помощи отказался, влез на колесо, подтянулся и сел на сундук, и палку положил рядом, и сидел он там прямо и смотрел вперёд.

Андрюшка сидел у Тоньки на руках.

Ему было два года и два месяца, и он на всё это смотрел с интересом и молча — так же, как смотрел в августе на очередь в сельпо и в декабре на Деда Мороза.

Я стоял со всеми.

Стоял я в середине толпы, между Сомовым и Мишкой, и подошёл к машине один раз, в самом конце, и пожал Витьке руку через борт.

— Ну, Петь.

— Ну.

— Ты это. — Витька подёргал борт. — Ты мотоцикл-то продай.

Мотоцикл стоял у меня в сарае с октября восемьдесят четвёртого.

— Кому?

— Кому дадут. Деньги пришлёшь.

— Пришлю.

Он кивнул.

«Газон» тронулся, и человек десять пошли за ним до поворота, а остальные постояли и разошлись.

Мотоцикл я продал в июле.

Продал я его Славке Клюеву за двести восемьдесят рублей — он на этот мотоцикл смотрел с осени, — и деньги отправил переводом, и Тонька их получила и прислала открытку.

Открытка была на Октябрьские.

«Поздравляем с праздником. У нас всё хорошо. Витя устроился сторожем на базу, Андрюша ходит в ясли. Приезжайте».

Больше открыток не было.

То есть были — они приходили матери, к праздникам, ещё года три, — а мне не было ни одной, и я никогда не написал им тоже.

Обратно в Заречное они не вернулись.

Я их видел один раз, в восемьдесят девятом, случайно, на автовокзале в Барнауле, и мы постояли минут пять, и Витька был всё с той же палкой, и разговаривать нам оказалось не о чем.

А про то, что цепочка началась двадцать третьего июня восемьдесят четвёртого года, я не думал ни разу.

Ни в мае восемьдесят пятого, ни потом.

Про это я подумал в первый раз, когда сел писать эту книгу, — сорок с лишним лет спустя, — и вот тогда и выстроил в столбик: гравий на повороте, нога, семья без денег, место в городе, восемнадцать метров при рынке.

А в мае восемьдесят пятого я про это не подумал.

В мае восемьдесят пятого я стоял у ворот вместе с шестьюдесятью людьми, помахал уходящему «газону» и пошёл на разнарядку, потому что было девять утра.

Мать в конце мая перестала мазать руки.

Точнее, она мазала их по привычке — брала баночку, открывала, — и один раз, в двадцатых числах, посмотрела на ладони, закрыла баночку и убрала.

Я в это время сидел за столом.

— Ты чего?

— Дак нечего мазать, — отозвалась мать с некоторым удивлением.

Она поднесла руки к лампе и посмотрела на них.

Трещин не было.

Ни одной — ни открытой, ни затянувшейся, — впервые за двадцать лет, и это, если разобраться, было прямым следствием того, что с июля восемьдесят четвёртого она доила аппаратом.

Она про это не подумала.

Она подумала, что весна и что тепло, и убрала баночку, и вернулась к тому, что делала, и через минуту про это забыла.

А я не забыл.

Я сидел за столом и считал, и вышло у меня следующее: одиннадцать месяцев на аппарате, надой упал и восстановился только к марту, доска почёта, экран, четырнадцатое место в августе восемьдесят четвёртого.

И руки.

Двадцать лет по восемь минут на корову, шестнадцать коров, три дойки в день — и вот это кончилось, и кончилось оно ровно потому, что в Новосёлове год назад сгорел склад.

Я ей ничего не сказал.

Не сказал ни тогда, ни потом, и она про эту связь, я думаю, не подумала ни разу за оставшуюся жизнь.

Она мазала руки ещё лет пять по привычке.

Первое июня пришлось на субботу.

Суббота — базарный день в райцентре и банный день у нас, и первое июня восемьдесят пятого года запомнилось в Заречном тем, что в этот день в сельпо было пусто.

Пусто было потому, что все закупились заранее.

Магазин работал как обычно, водку выложили в два часа, как теперь полагалось, и до семи вечера её взяли одиннадцать человек.

Одиннадцать за пять часов.

Для сравнения: двадцать третьего мая за те же пять часов её взяли шестьдесят два человека, и очередь стояла до крыльца.

Село сидело на запасе.

По моим прикидкам, к первому июня в Заречном лежало около шестисот бутылок, то есть по две с половиной на двор, и первые три недели этого хватало.

Про то, что будет, когда кончится, никто не думал.

Механика новых правил выглядела так.

Продажа с четырнадцати до девятнадцати. Не раньше и не позже, и в воскресенье тоже, потому что воскресенье у нас торговый день.

Лицам с двадцати одного года.

Не продавать в дни проведения массовых мероприятий, в дни выпускных вечеров, в дни призыва и в предпраздничные дни по решению исполкома.

И журнал.

Журнал — это была наша местная выдумка, точнее райповская: заведующей предписывалось при возникновении сомнений в возрасте фиксировать в тетради фамилию покупателя.

Людка завела тетрадь.

Тетрадь эту она вела с первого июня по сентябрь и записала в неё за четыре месяца двух человек, и оба раза это были приезжие.

Своих она в тетрадь не писала.

Своих она знала в лицо и по возрасту, и если пацану не хватало года, она ему просто не отпускала, и это работало лучше любой тетради.

С возрастом вышла отдельная история.

До первого июня продавали с восемнадцати. С первого июня — с двадцати одного.

В селе под это попали одиннадцать человек.

Одиннадцать парней от восемнадцати до двадцати, из которых шестеро работали в колхозе, двое учились, трое были в армии и попали под это заочно.

Пашке Гурову было девятнадцать.

Девятнадцать лет, работает в бригаде второй год, зарабатывает как взрослый, в августе прошлого года потерял на комбайне два пальца, — и с первого июня восемьдесят пятого года он не мог купить бутылку.

Он это, между прочим, воспринял спокойно.

Он вообще, как я к тому лету понял, воспринимал спокойно почти всё, и в этом была его сила и его беда одновременно.

А мужики в мастерской возмутились.

Возмутились они всерьёз, и аргумент у них был железный: если человек в восемнадцать идёт в армию и в восемнадцать женится, то почему он в двадцать не может купить.

Спорили об этом с неделю.

Кончилось это тем, что решение нашли за один вечер и без всяких споров: за Пашку стал брать Дудник.

За Славку Клюева — отец.

За остальных — кто-нибудь.

К июлю ни одна двадцатиоднолетняя граница в Заречном не работала вообще, и работала она только в райцентре, где продавщицы не знают людей в лицо.

Про то, как это выглядело со стороны, надо сказать честно.

Со стороны это выглядело как саботаж.

А на самом деле это было не саботажем, а тем, что в деревне называется «по-людски», и разница тут принципиальная.

Мужики не боролись с законом.

Им было решительно всё равно, что там написано в указе, и они его не обсуждали как явление и не осуждали власть.

Они просто решали задачу.

Задача была такая: есть Пашка Гуров, наш, работает второй год, руки нет. Есть правило, по которому ему нельзя. Значит, надо, чтобы за него брал кто-нибудь.

Всё.

Никакого протеста, никакой фиги в кармане, никакого «они там придумали, а мы тут выкрутимся».

Просто обход, немедленный и молчаливый.

Вот это, между прочим, и есть главное, чего не поняли те, кто писал постановление, и я это говорю без всякого злорадства, потому что сам бы не понял.

Сахар начал исчезать в июле.

Первые недели три после первого июня ничего не происходило: сахар лежал, брали как обычно, по килограмму-два.

В конце июня стали брать мешками.

Мешок — пятьдесят килограммов, и брали его в райцентре, в райпо, по договорённости, и первым, насколько я знаю, взял мужик с выселка — тот самый, который тридцать лет гнал.

За ним потянулись.

К середине июля в нашем сельпо сахар кончался за два дня после завоза, а завозили раз в две недели.

К августу Людка ввела по два килограмма в руки.

Ввела она это опять сама, без указаний, потому что иначе первые пять человек забирали всё, и опять никто не возмутился.

Талоны у нас появятся в восемьдесят восьмом.

Я это знал заранее и в июле восемьдесят пятого один раз про это подумал, глядя на пустую полку, и подумал коротко: началось.

Теперь про самогон, и это главное в этой главе.

В Заречном в мае восемьдесят пятого года гнали двое.

Мокеиха — для себя, на настойки и на растирание, и гнала она немного, литров пять в год.

И мужик с выселка.

К августу гнали в четырнадцати дворах.

К октябрю — примерно в тридцати.

К весне восемьдесят шестого — я не считал, но, по ощущению, в каждом третьем.

Это заняло, если считать от первого июня, месяца три.

Самое интересное тут — как это распространялось.

Технологии в селе не было.

Она была утеряна: последние, кто гнал по-настоящему, делали это в пятидесятые, и к восемьдесят пятому году эти люди либо умерли, либо им было под восемьдесят.

Молодые не умели вообще.

Знали, что нужна брага и что нужно перегнать, и всё, и на этом познания кончались, и первые попытки в июне были катастрофические.

Первым попробовал Клюев.

Попробовал он в конце июня, поставил брагу на глазок, передержал, получил кислятину, перегнал в чайнике через полотенце — я не шучу, именно так, — и получил мутную жидкость, которую сам же и вылил.

Второй попыткой отравился Твердохлеб.

Не сильно, но два дня лежал, и Валентина Ивановна к нему ходила, и после этого случая в селе поняли, что дело серьёзное и что надо учиться.

И пошли к Мокеихе.

Аграфена Степановна Мокеева, семьдесят три года, вдова с шестьдесят восьмого, коза, четвёртая улица, главный носитель информации после Людки.

К июлю восемьдесят пятого она стала главным носителем технологии.

Ходить к ней начали в июле, поодиночке и стесняясь.

Она первое время отнекивалась — не из осторожности, а из кокетства, — а потом вошла во вкус, и к августу у неё дома шло что-то вроде курсов.

Учила она обстоятельно.

Учила: сколько сахара на литр воды, сколько дрожжей, сколько стоять, как понять, что доиграла, почему нельзя торопиться, что первое и последнее надо отсекать.

Про отсечение она говорила отдельно и строго.

— Первые сто грамм выливай.

— Дак чего добру пропадать?

— Выливай, — повторяла Мокеиха. — Оно ядовитое. От него слепнут.

И это была чистая правда, и она это знала не из книжки, а от матери, а мать от своей матери, и знание это шло в её семье с девятнадцатого века.

К октябрю она обучила, по моим прикидкам, человек двадцать.

Аппараты делали в мастерской.

Не открыто, конечно, — вернее, не то чтобы скрытно, а просто без объявления, и делались они по вечерам, после работы, из того, что было.

Конструкция была одна на всех.

Бидон молочный на сорок литров — их в колхозе списывали, и списанные бидоны стояли на складе. Крышка с патрубком. Медная трубка от чего-нибудь. Ведро с холодной водой под змеевик.

Паял Гуров.

Паял он их в кузнице, по вечерам, за спасибо, и за лето и осень восемьдесят пятого года он спаял, по моим подсчётам, штук пятнадцать.

Вот это, если хотите, вся книга в одном факте.

Степан Егорович Гуров, три года не пьющий, кузнец, человек, которого я в восемьдесят втором вытаскивал за шиворот, — паял односельчанам самогонные аппараты и не видел в этом никакого противоречия.

Я его один раз спросил.

Спросил я осторожно, в августе, и спросил примерно так: не смущает ли его это.

Он не понял вопроса.

— А чего?

— Ну ты же не пьёшь.

— Я не пью, — согласился Гуров. — А Твердохлебу трубку загнуть надо.

И это, между прочим, был исчерпывающий ответ, и я его до сих пор считаю правильным.

Про экономику скажу коротко, потому что она объясняет всё.

Килограмм сахара стоил восемьдесят копеек.

Из килограмма сахара выходит примерно литр самогона крепостью около сорока.

Литр водки в магазине стоил девять рублей сорок копеек — то есть две бутылки по четыре семьдесят.

Разница — в двенадцать раз.

Двенадцать раз, помноженные на сорок бутылок в год, — это, если пересчитать, около ста семидесяти рублей экономии на двор.

Сто семьдесят рублей.

Полтора месячных заработка доярки, которые появлялись у семьи из воздуха, — точнее, из четырнадцати дней брожения и одного вечера работы.

При таком раскладе не гнать может только тот, кто не умеет.

К октябрю умели все.

Первая свадьба без вина была шестого июля.

Выходила замуж Валя Твердохлеб, двадцати лет, дочь того самого Твердохлеба, — за парня из Новосёлова, шофёра.

Готовились с мая.

Готовились ещё по старым правилам: считали бутылки, копили, договаривались с Людкой, — а в конце мая всё это пришлось пересчитывать.

Купить на свадьбу сто бутылок стало нельзя.

Нельзя не по закону — закон этого прямо не запрещал, — а физически: в сельпо на всё село завозили в неделю ящиков десять, и выкупить сто бутылок означало оставить село без ничего на две недели.

Твердохлеб пошёл к Людке.

Разговор был у них минут на сорок, и о чём они там договорились, я не знаю, но в итоге на свадьбу было выделено сорок восемь бутылок — по особому решению, с завоза, растянутое на три недели.

Сорок восемь на сто двадцать человек.

По старым меркам это была катастрофа.

Гуляли всё равно.

Гуляли шестого и седьмого, во дворе, и на столах стояло сорок восемь бутылок водки, банок пятнадцать самогона первого в селе урожая и вино.

Вина было много.

Вино — плодово-ягодное, которое ещё продавалось свободно и которое, по постановлению, должны были снять с производства только к восемьдесят восьмому году, — и его завезли, и его взяли.

Пили его женщины и, к концу вечера, все.

Про плодово-ягодное надо сказать, что это была вещь чудовищная: креплёное, сладкое, восемнадцать градусов, и наутро от него человек чувствовал себя гораздо хуже, чем от водки.

В селе его называли по-разному.

К осени восемьдесят пятого оно стало основным напитком на всех событиях и оставалось им до восемьдесят восьмого, когда его действительно сняли, и вот тогда все окончательно перешли на своё.

Свадьба, в общем, удалась.

Гармонь была, плясали, кричали «горько» двадцать шесть раз — Мишка опять считал, и результат он объявил с сожалением, потому что рекорд восемьдесят четвёртого года устоял.

А наутро было вот что.

Наутро выяснилось, что не хватило на расчёт.

По обычаю, после свадьбы рассчитываются с теми, кто помогал: с теми, кто ставил столы, кто резал, кто варил, кто возил, кто играл.

Расчёт — бутылка.

Помогало у Твердохлебов человек четырнадцать, и на четырнадцать бутылок к утру седьмого числа не осталось ничего.

Твердохлеб отдавал деньгами.

Он ходил и совал по пять рублей, и люди брали, и брали они с очень странными лицами, и я одно такое лицо видел лично.

Это было лицо Прохорова.

Прохоров три дня возил на своём «газоне»: доски, столы, посуду, гостей с автобуса, — и в воскресенье утром Твердохлеб протянул ему пятёрку.

Прохоров её взял.

Взял, посмотрел на неё, сунул в карман и выговорил:

— Ты, Митрич, не суетись.

И ушёл.

Ничего страшного не произошло, и они не поссорились, и через месяц про это забыли.

Но пятёрка — это не бутылка.

Бутылка — это благодарность. Пятёрка — это оплата. И между ними разница, которую в деревне понимают все и которую невозможно объяснить человеку, никогда там не жившему.

С этого лета в Заречном начали рассчитываться деньгами.

Не сразу и не все, и ещё лет пять держалась бутылка, — но трещина пошла именно в июле восемьдесят пятого, во дворе у Твердохлеба, с пятёрки в кармане у Прохорова.

В июле у меня был один разговор, который я тогда не понял.

Разговор был с Зиной, у неё, вечером, и начался он с торговой точки.

Точка работала с марта.

Работала она в Барнауле, на колхозном рынке, палатка с фанерной вывеской, и сидела там Тонька Журавлёва с конца мая, а до неё два месяца просидела женщина из второй бригады.

Дела шли средне.

Возили два раза в неделю, брали картошку, капусту, морковь, летом зелень и огурцы, зимой обещали мясо. Выручка была, и была она заметно больше, чем Тимофеев предсказывал в ноябре.

И Зина в июле показала мне цифру.

— Пётр Сергеевич. Посмотрите вот сюда.

Я посмотрел.

В графе за июнь стояла сумма, которая была на треть больше майской, и это при том, что объём возили тот же самый.

— Это откуда?

— Цена.

— Мы подняли?

— Мы не поднимали. Они берут дороже.

Я не понял.

— Кто «они»?

— Покупатели. — Она отложила ведомость. — У нас в июне картошка уходила по цене на четверть выше, чем у соседнего ряда. Тот же товар, то же поле.

— И почему?

Зина посмотрела на меня.

— Вывеска.

Про вывеску я к тому времени успел забыть.

Забыл я про неё начисто: я её придумал в ноябре, в десятом часу вечера, стоя у двери, от скуки и от усталости, и по дороге домой уже не вспомнил.

«Экологически чистая продукция колхоза „Заря“».

Написали её на фанере в декабре, в мастерской, масляной краской, и повесили в марте, когда открыли точку.

И вот в июле выяснилось, что она работает.

— Тонька говорит, спрашивают. Подходят: это чего значит?

— И что она отвечает?

— Что без химии.

— А это правда?

Зина пожала плечами.

— У нас на картошке в мае была обработка от колорадского. Так что нет.

Мы помолчали.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Вы это специально придумали?

Вот это она спросила у меня второй раз.

Первый раз она спросила почти то же самое в июле восемьдесят четвёртого, на лугу, когда я при ней ляпнул про эффективность использования кормовых угодий.

Тогда я улыбнулся и промолчал.

А в июле восемьдесят пятого я честно ответил, что нет, и что я вообще не помнил про эту фанеру до сегодняшнего дня.

Она мне не поверила.

Она мне не поверила, и я это видел, и переубеждать её не стал, потому что переубедить человека, у которого сошлись цифры, невозможно.

А со мной случилось вот что.

Я вышел от неё и пошёл домой, и по дороге мне стало нехорошо — не сильно, а как бывает, когда сообразишь что-то неприятное про себя.

Я четыре слова бросил, и они дали графы.

Графа — вещь безобидная: её заполняют, и от неё ничего не меняется, и я над этим два года смеялся, и правильно смеялся.

А пятое сдвинуло людей.

Городские женщины на рынке в Барнауле платили за ту же самую картошку с того же самого поля на четверть дороже, потому что на фанере было написано слово.

Картошка не изменилась.

Изменилась фанера.

И я в июле восемьдесят пятого года первый раз подумал, что то, чем я три года развлекался, — это не игрушка, и что я всё это время проверял его на отчётности, где оно безвредно, и ни разу не попробовал на людях.

Подумал я это ровно один раз.

Потом стало некогда: девятнадцатого начинался сенокос.

Проводы в армию были шестнадцатого июня.

Уходили двое: Толик Прокудин и второй парень с третьей улицы.

Проводы — это то место, где сухой закон ударил больнее всего.

Потому что проводы без водки невозможны.

Это не гулянка. Это обряд: стол, тосты, «Прощание славянки», мать выходит из-за стола, все встают. И всё это держится на рюмке, которую поднимают.

Отменить нельзя.

Провести без спиртного — значит признать, что провожают не по-людски, и это ляжет на парня, который уходит на два года.

Родители сделали то же, что все.

Купили что смогли — двадцать две бутылки на семьдесят человек, — и добавили плодово-ягодным, и всё прошло, и внешне всё было как всегда.

Но я стоял и видел разницу.

Разница была в том, что на прошлых проводах, в октябре восемьдесят четвёртого, водку никто не считал, а на этих её считали все, и хозяйка весь вечер следила за столом.

Хозяйка на проводах не должна следить за столом.

Это, если разобраться, единственное, что там произошло, — и этого хватило, чтобы вечер получился на четверть хуже.

Про Гуровский рычаг для Мокеихи.

Сделали его в июне, и я про это уже писал вперёд, и повторю коротко: Мещеряков выточил, Гуров приварил, ушло два человеко-дня и метр шестёрки.

Поставили девятнадцатого июня.

Ставили втроём: Мещеряков, Гуров и Славка Клюев, которого взяли на подхват.

Мокеиха вышла и попробовала.

Попробовала она его одной рукой, и он пошёл, и она попробовала второй раз, и потом третий, и потом выговорила одну вещь, из-за которой я это тут пишу.

— А чего ж раньше-то?

И вот на это никто из троих не ответил.

Не ответил Мещеряков, который выточил. Не ответил Гуров, который приварил. Не ответил я, который обмолвился про это Мещерякову в апреле между делом.

Потому что ответа нет.

Восемь лет женщина просила насос, восемь лет ей отвечали, что насоса нет и не будет, и восемь лет никому — включая меня, включая Ганина, включая техинспектора обкома профсоюза, который записал её вопрос в блокнот в октябре, — не пришло в голову, что дело не в насосе.

Дело было в рычаге.

Два человеко-дня и метр шестёрки.

Первую неделю она водила к колонке всех.

Всех, кто шёл мимо: заставляла качнуть, смотрела, спрашивала «ну как?» — и человек качал и говорил, что хорошо, и шёл дальше.

Продержалась она неделю.

Потом привыкла, и через месяц уже про это не говорила, и к осени рычаг стал просто рычагом.

Ганин, между прочим, про это узнал в июле.

Узнал он случайно, проходя мимо, и остановился, и посмотрел, и потом пришёл ко мне с вопросом.

— Пётр Сергеевич. Кто это сделал?

— Мещеряков с Гуровым.

— По чьему распоряжению?

— Ни по чьему.

Ганин помолчал.

— Это в наказах избирателей стоит, — сообщил он. — Первым пунктом. Я видел у Ерёмина.

— Стоит.

— Значит, надо отчитаться о выполнении.

Он это выговорил без всякой иронии, и я в первую секунду разозлился, а потом сообразил, что он абсолютно прав.

Ерёмину отчитались.

Ерёмин вписал в графу «выполнено», и в декабре восемьдесят пятого года на сессии сельского Совета это пошло первым пунктом в отчёте депутата Лыткиной М. И., и никто в зале в это не вникал.

А Мокеиха качает одной рукой.

Комбайн Пашке дали в мае.

Дали не то чтобы официально — комбайны у нас закрепляют приказом в июле, перед постановкой, — а решили в мае, на правлении, и решение это готовил я, и защищал его тоже я.

Защищать пришлось.

Возражений было два, и оба разумные.

Первое — возраст: девятнадцать лет, комбайнёром обычно ставят с двадцати одного, после двух-трёх сезонов штурвальным. У Пашки был один сезон, и тот неполный.

Второе — рука.

Второе никто не произнёс вслух.

Тимофеев говорил про возраст, Гаврилыч про то, что машина стоит семнадцать тысяч, а про руку не заикнулся ни один человек за сорок минут обсуждения.

Все про неё думали.

Разрешил вопрос Дудник.

Он на том правлении не присутствовал — он вообще на правлениях не бывал, потому что не любил, — и я к нему пошёл накануне.

Пошёл я к нему в мастерскую и спросил прямо.

— Коль. Пашку на машину поставить можно?

Дудник вытер руки.

— Можно.

— Ты уверен?

— Петь. — Он положил ветошь. — Ты меня спрашиваешь, или ты меня спрашиваешь, чтоб я тебе разрешил?

Я подумал.

— Второе.

— Ну так и не спрашивай. Ставь.

И потом добавил, уже отвернувшись:

— Он у меня год отходил. Он машину знает лучше, чем я в его годы.

Вот это я на правлении и повторил, слово в слово, со ссылкой на Дудника.

После чего вопрос закрыли за три минуты.

Машину ему дали не новую.

Дали ему «Ниву» семьдесят девятого года, шестая по счёту в бригаде, с наработкой, которую я тут писать не буду, чтоб не пугать.

Он с ней возился с июня.

Возился он два месяца, вечерами и в выходные, вдвоём со Славкой Клюевым, и перебрал он на ней всё, до чего дотянулся: молотилку, наклонную камеру, ходовую, гидравлику.

Дудник ходил проверять дважды.

Оба раза он приходил, лазил, ничего не говорил и уходил, и после второго раза обронил мне у ворот одну фразу:

— Пусть жатку сам сделает.

Пашка сделал жатку сам.

Сделал он её в июле: сегменты, пальцы, полотна, мотовило, регулировки, — и сделал он это в одиночку, никого не позвав, и на это у него ушло восемь вечеров.

Восемь вечеров — это долго.

Взрослый комбайнёр делает жатку за три-четыре. Пашка делал восемь, потому что правой рукой он к тому времени работал уже почти как раньше, но не совсем, и часть операций у него шла медленнее.

Он на это не жаловался.

Он вообще про руку за год после августа не обмолвился ни разу ни мне, ни, насколько я знаю, кому бы то ни было.

Уборка восемьдесят пятого началась двенадцатого августа.

Свал с двенадцатого, обмолот с восемнадцатого.

Год был средний.

Средний — это значит: весной было хорошо, в июне была засуха две недели, в июле пошли дожди, и в итоге получилось пятнадцать и восемь с гектара против семнадцати и двух в прошлом году.

Хуже на полтора центнера.

В районе мы вышли седьмыми из двадцати одного, то есть на два места хуже, и Аркадий Павлович по этому поводу в сентябре ездил объясняться, и объяснения его приняли, потому что засуха была у всех.

Работали, в общем, спокойно.

Я это лето вспоминаю как самое ровное из трёх: техника не сыпалась больше нормы, погода не подводила, люди работали.

Ни одного скандала за уборку.

Ни одной поломки дольше суток. Ни одного простоя по солярке. Ни одной драки, что для августа в селе на четыреста человек само по себе редкость.

Ничего не случилось.

Пашка отработал сезон.

Отработал он его прилично: намолотил четыреста сорок тонн, что для первого года на своей машине совершенно нормально, и вышел он седьмым из четырнадцати.

Дудник, как всегда, был первым.

Про Пашку в бригаде за уборку произнесли одну фразу, и произнёс её Клюев, у бачков между делом:

— Гуров-то молотит.

И всё.

Больше про это не говорили, и это, если понимать деревенские правила, была очень высокая оценка.

Про руку не вспоминали.

Не вспоминали её ни разу за всю уборку, и я это отслеживал специально — первую неделю, а потом перестал, потому что отслеживать было нечего.

Он проработает на технике всю жизнь.

Это я знал с апреля восемьдесят второго и знал не как предсказание, а как факт из чужой биографии, и в августе восемьдесят пятого этот факт наконец совпал с тем, что было у меня перед глазами.

Больше я про это не думал.

Двадцать девятого августа восемьдесят пятого года у нас была обыкновенная смена.

Четырнадцать машин, солнце, двадцать шесть градусов, поле за прудом, обед в час дня.

Забился шнек у Прохорова-младшего.

Я в тот момент был метрах в тридцати, я это видел, и он заглушил, вылез, взял из ящика крючок и вычистил, и всё это заняло у него минуты полторы.

И я не смог пройти мимо.

Я стоял и смотрел, пока он не закончил, и потом ещё секунд десять, и потом пошёл дальше, и никто этого не заметил.

Год.

Дарья Никитична Сорокина умерла двадцать первого августа.

Умерла она дома, утром, восьмидесяти одного года.

Лежала она с января, и в феврале, когда мы с Валентиной Ивановной привозили ей переносную урну, было уже понятно, что до зимы она не дотянет, и Валентина Ивановна мне тогда это и выложила в машине.

Дотянула она до августа.

Последние два месяца за ней ходили по очереди: соседка, дальняя родня из выселка и — три раза в неделю — Мокеиха.

Мокеиха ходила с июня.

Ходила она не по доброте, а потому, что так надо, и потому, что они с Сорокиной были ровесницы и знали друг друга с двадцатых годов.

Похороны были двадцать третьего.

Хоронили в разгар уборки, и это отдельная деревенская проблема.

Проблема в том, что на похороны нужны люди.

Нужно копать могилу — это шестеро мужиков на полдня. Нужно нести гроб — это восемь человек. Нужно накрыть стол — это женщины. Нужна машина.

В августе всех этих людей нет.

Решается это так: могилу копают вечером или ночью, гроб несут те, кто в этот день не в поле, стол накрывают пенсионерки, машину даёт колхоз без разговоров.

Могилу копали двадцать второго вечером.

Копали шестеро, с семи до одиннадцати, при фонарях, и я в этом участвовал, потому что бригадир, и потому, что копать могилу — это не работа, а обязанность.

Земля в августе сухая и тяжёлая.

Генка Сорокин не приехал.

Внук, единственный близкий человек, восемьдесят третьего года призыва, служил в Забайкалье и должен был вернуться в ноябре.

Телеграмму дали двадцать первого.

Отпуск по случаю смерти бабушки в Советской Армии не полагался — полагался он по смерти родителей или лица, их заменяющего, — и Генкина бабушка формально таковым не была, хотя фактически была с семьдесят четвёртого года.

Командир части ответил телеграммой.

Ответил он вежливо: в предоставлении краткосрочного отпуска отказано в связи с отсутствием оснований, соболезнуем.

Про это в селе говорили неделю.

Говорили без злобы и без обличений, потому что все понимали, что командир части не при чём и что так положено, — и всё равно каждый день кто-нибудь вспоминал.

Генка вернулся четырнадцатого ноября.

На могилу он пришёл на второй день после возвращения, один, и просидел там, по рассказам, часа два, и ни с кем про это не разговаривал.

Теперь про Кузнецову.

Пелагея Тимофеевна Кузнецова, шестидесяти четырёх лет, доярка, мать Саньки, — на похоронах была.

Была она там от начала до конца.

Она пришла в дом двадцать второго, когда обмывали и обряжали, и участвовала в этом наравне со всеми, и никто этому не удивился, потому что они четвероюродные через покойную Пелагею-старшую.

На кладбище она стояла в первом ряду.

На поминках сидела за столом.

Всё это было совершенно нормально и правильно, и никакой сенсации в этом не было, потому что вражда враждой, а похороны — это другое, и в деревне это понимают все.

А через две недели началось.

Через две недели, в первых числах сентября, Кузнецова стала ходить на могилу.

Ходить она стала по воскресеньям.

Каждое воскресенье, после обеда, она шла полтора километра в гору на кладбище, стояла у могилы Сорокиной минут двадцать и возвращалась.

Первые два раза село решило, что это скорбь.

На третий раз кто-то из женщин пошёл следом — не подглядывать, а просто по дороге, — и услышал.

Кузнецова с ней разговаривала.

Разговаривала она вслух, негромко, обстоятельно и, судя по всему, продолжала спор.

Про что именно — разобрать не удалось.

Разобрали отдельные слова, и среди них были «а ты говорила» и «вот теперь и посмотрим», и этого хватило, чтобы к середине сентября всё село знало.

Обсуждали месяца полтора.

Обсуждали с наслаждением, и версий было несколько, и главная была та, что она ходит доругиваться, потому что при жизни не доругалась.

Мокеиха эту версию поддерживала.

Мать — нет.

Мать по этому поводу выговорила одну вещь, и выговорила она её на кухне, в конце сентября, когда я не выдержал и спросил.

— Мам, а зачем она туда ходит?

Мать посмотрела на меня.

— Дак а к кому ей ещё ходить.

Я это тогда не понял и понял через год.

Дело в том, что Пелагея Кузнецова и Дарья Сорокина с семьдесят девятого года не разговаривали.

Шесть лет.

Шесть лет они жили через два двора, ходили в одно сельпо, стояли в одной очереди, косили на соседних полосках, сидели на одних похоронах и на одних свадьбах — и не разговаривали.

Но они друг о друге думали каждый день.

Каждый божий день на протяжении шести лет: что она сказала, кому передала, что подумала, как она посмотрела, что она принесла на свадьбу и чего не принесла.

Это, если разобраться, самые интенсивные отношения, какие были у обеих за последние двадцать лет.

Муж Кузнецовой умер в семьдесят шестом, Санька женился и живёт своим двором, старший сын в Казахстане.

А Сорокина была каждый день.

И в августе восемьдесят пятого Дарья Никитична умерла, и у Пелагеи Тимофеевны освободилось в жизни столько места, что она не знала, куда себя деть.

Вот она и стала ходить.

Ходила она на могилу до восемьдесят девятого года, по воскресеньям, и последний раз пришла туда за четыре месяца до собственной смерти.

Похоронили её через два ряда.

Про грабли, если кому интересно, добавлю одну деталь.

В доме Сорокиной, когда его в сентябре разбирали, нашли в сарае старые конные грабли.

Нашли их под сеном, разломанные, без одного колеса.

Чьи они и с какого года — установить было невозможно, и такие грабли в семидесятые стояли в каждом третьем сарае, и, скорее всего, это были не те.

Кузнецовой про находку донесли.

Она выслушала, помолчала и ответила:

— Не те.

И больше эта тема в Заречном не поднималась никогда.

Ещё одна вещь про август восемьдесят пятого, и она про Мишку.

В мае он взял ученика.

Взял он его сам, без моей просьбы, придя ко мне и поставив перед фактом двадцатого мая: парень шестьдесят девятого года из второй бригады, шестнадцати лет, зовут Толя.

Я тогда спросил только одно.

— Миш. А Колька в ноябре?

— В ноябре, — согласился Мишка.

— И как ты?

Он посмотрел на меня.

— А чего «как я». У Николая четыре машины, у Сомова трое. Чего я один-то с одним хожу.

И ушёл.

Толю он гонял всё лето.

Гонял он его крепче, чем Кольку в семьдесят девятом, и я это видел, и один раз в июле он на него наорал так, что слышала половина мастерской.

За что — я не разобрал.

Разобрал я другое: после этого крика Мишка минут через двадцать подошёл к парню сам и минут пятнадцать что-то ему показывал, и показывал спокойно.

Ровно то же он делал с Колькой в семьдесят девятом.

Про письмо он не заговаривал.

Про письмо, полученное двадцать девятого ноября восемьдесят четвёртого и проношенное в кармане две недели, он не обмолвился ни разу — ни зимой, ни весной, ни летом.

Я не спрашивал.

Про мешок Матвеича я расскажу здесь, потому что больше некуда.

Мешок этот в селе был явлением.

Ефим Матвеевич Ковригин, ветврач с пятьдесят второго года, шестьдесят два года, — с семьдесят восьмого держал дома копии всех своих заявок, докладных и представлений.

Держал он их в мешке.

Не в папке, не в ящике, а в обыкновенном холщовом мешке из-под комбикорма, стоявшем в сенях, и про этот мешок знало всё село.

Ссылался он на него раза три в год.

Ссылался в разговорах, на собраниях и в спорах с Сычёвой: «У меня всё записано, у меня всё в мешке».

Доставал он из него — никогда.

Ни разу за семь лет, ни при мне, ни, по общему мнению, вообще.

Я к нему зашёл в сентябре.

Зашёл я по делу — надо было подписать что-то по ферме, — и он меня усадил, и мы просидели минут сорок, и в какой-то момент я на этот мешок посмотрел.

Он стоял в сенях, у стены, как и полагалось.

— Ефим Матвеич.

— Ну.

— А можно посмотреть?

Матвеич проследил за моим взглядом.

— Смотри.

Он встал, вынес мешок в комнату и вывалил на пол.

Бумаг было много.

Не так много, как я думал, — не мешок доверху, а килограмма три-четыре, — но много: заявки, копии, черновики, ответы, докладные.

Всё написано от руки.

Всё с датами. Всё подшито попарно — заявка и, если был, ответ, скреплённые ниткой, потому что скрепок в колхозе не было никогда.

Самая старая — от четвёртого марта семьдесят восьмого.

Про антибиотики.

Дальше шло по годам: пенициллин, стрептомицин, витамины, дезинфицирующие, инструмент, холодильник для вакцины, оцинкованные вёдра, спецодежда для скотников.

Заявок было около двухсот.

Ответов — я посчитал грубо — штук сорок.

Я перебирал их минут двадцать, и Матвеич сидел напротив и курил и молчал.

Потом я спросил.

— Ефим Матвеич. Вы это зачем храните?

Он ответил не сразу.

Он докурил, встал, открыл форточку и потом вернулся и сел.

— Ты думаешь, я это храню, чтоб кому-то предъявить.

— Ну.

— Я это семь лет от людей слышу. — Он усмехнулся. — «У Матвеича мешок». Как будто я на кого-то собираю.

— А не собираете?

— А кому предъявлять?

Он развёл руками.

— Председателю? — Матвеич загнул палец. — Он всё это и так знает, он половину этих заявок сам подписывал. В район? В районе то же самое, у них на двадцать одно хозяйство фонды на семь. В обком?

— Ну.

— В обкоме мне вежливо объяснят, что фонды распределяет Госснаб. И будут правы.

Он помолчал.

— Тут предъявлять некому, Петя. Тут все всё знают.

— Тогда зачем?

И вот тут он ответил то, ради чего я эту сцену пишу.

— Затем, что я забываю.

— Что забываете?

— Всё. — Он показал на бумаги. — Мне шестьдесят два года. Я в семьдесят восьмом просил холодильник для вакцины. Если бы я не записал, я бы к восемьдесят пятому году честно считал, что не просил.

Я молчал.

— Человек так устроен, — продолжал он. — Он забывает, чего просил и не получил. Через три года ему кажется, что оно и не нужно было. Через пять — что он и не просил.

Он собрал ближние листки.

— А холодильник нужен. Он нужен был в семьдесят восьмом, и он нужен сейчас, и без него у меня вакцина восемь лет стоит в подполе.

— И что?

— И то, что пока мешок есть, я про это помню.

Он стал складывать бумаги обратно.

— И один раз в год, — добавил он, — когда меня спрашивают, чего мне надо, я говорю не то, что вспомнил, а то, что записано.

Холодильник ему дали в восемьдесят девятом.

Дали не по мешку и не по заявке, а потому, что в район пришла разнарядка на ветеринарное оборудование и потому, что Сычёва в тот момент оказалась в райцентре.

Матвеич к тому времени был на пенсии второй год.

Он пришёл посмотреть.

Пришёл он на ферму, посмотрел на холодильник, потрогал, одобрил и ушёл, и больше на ферму не приходил.

Мешок он держал до самой смерти.

Умер он в девяносто четвёртом, и я на похоронах не был, потому что жил уже в городе.

Что стало с мешком, я не знаю.

А в конце сентября восемьдесят пятого я подумал одну вещь, и подумал я её в связи с этим мешком.

Подумал я про Ганина.

Ганин с осени восемьдесят четвёртого почти перестал писать акты, и я про это уже рассказывал: он стал вместо этого варить ограждения, и сварил их за год пять штук, и все пять переваривал Мишка.

Я тогда решил, что это хорошо.

Я решил, что человек наконец понял, что бумага не работает, и перешёл к делу, и что это правильно и взросло.

А в сентябре восемьдесят пятого я сообразил, что это, может быть, и не хорошо.

Потому что Матвеич пишет семь лет и знает, что толку нет.

И всё равно пишет.

И благодаря этому он в восемьдесят пятом году может назвать сорок пять позиций, которых у него нет, и назвать точно — с датами, с количеством и с историей отказов.

А Ганин через семь лет сможет сказать: «я варил ограждения».

И это будет правда, и это будет пять ограждений, и ни один человек, включая его самого, не вспомнит, какие сорок пять вещей на ферме и в мастерской были опасны и не сделаны.

Я это тогда сформулировал и не стал ему говорить.

Не стал я говорить по той же причине, по которой промолчал в октябре восемьдесят четвёртого, когда он второй раз взял ручку: потому что человек уже выбрал, а я в этом выборе поучаствовал молчанием.

Про мешок я ему всё-таки рассказал.

Рассказал я ему это в октябре, между делом, как байку — вот, мол, у Матвеича семь лет копий, — и он выслушал и спросил только одно:

— А он их по алфавиту складывает или по датам?

— По датам.

— Правильно, — одобрил Ганин.

И заговорил про другое.

Свою картошку мы копали двадцать девятого сентября.

Копали вдвоём, с восьми утра до четырёх, с перерывом на обед, и накопали двадцать два мешка, что было чуть хуже прошлого года.

Мать копала, я таскал.

Таскал я мешки в подпол по одному, шестьдесят два раза туда и обратно — двадцать два мешка плюс сорок вёдер мелкой, — и к четырём часам у меня гудела спина.

Спина в двадцать пять лет гудит по-другому.

Она гудит приятно: помылся, поел, лёг — и наутро ничего нет. В сорок пять она гудит три дня, а в шестьдесят пять она у тебя гудит вообще всегда, и ты уже не помнишь, с чего началось.

Мне двадцать пятого июня стукнуло двадцать пять.

Отметили никак: мать испекла пирог, я поел и пошёл на сенокос, потому что июнь.

К Ситникову я собирался месяца полтора.

Собирался я с середины августа, то есть с той самой смены двадцать девятого числа, когда простоял лишние десять секунд у чужой жатки.

Сходил я двенадцатого октября.

Двенадцатого была суббота, зябь шла третью неделю, погода стояла сухая, и в тот день я закончил объезд в четыре и поехал не домой.

Он велел: приходи, когда не найдёшь.

Велел он это в сентябре восемьдесят четвёртого, у себя в закутке, через шесть дней после того, как Пашке оторвало пальцы, и выговорил так, что я запомнил дословно.

«Ты сейчас будешь искать, где ты ошибся. Ты человек такой, я тебя за полтора года разглядел. Ты будешь искать месяц, потом два. И не найдёшь. И вот когда не найдёшь — приходи. Не раньше».

Я искал тринадцать месяцев.

Про то, что именно я перебирал, скажу коротко, потому что перебирал я одно и то же.

Май восемьдесят четвёртого: я взял Пашку в бригаду.

Правильно? Правильно. Ему восемнадцать, у него корочки, он лучший из молодых, и не взять его было бы несправедливо и глупо.

Июль: я попросил Дудника взять его штурвальным.

Правильно? Правильно. Лучший комбайнёр района, год стажировки, парень выходит с профессией.

Двадцать первое августа: семь крючков из шестёрки.

Двадцать четвёртое августа: я на него наорал ни за что.

Вот тут единственное место, где я вёл себя плохо. Я наорал на пацана при людях за шутку, которой двадцать лет, — и это было несправедливо, и я потом извинялся плохо, и он это носил до весны.

Но к двадцать девятому числу это отношения не имело.

Он полез рукой не потому, что я на него наорал. Он полез рукой потому, что делал так дважды и оба раза обошлось, и это написано в акте формы Н-один словами «переоценка собственных навыков».

Тринадцать месяцев я перебирал эти пять пунктов.

И на тринадцатом месяце я пошёл к Ситникову.

Он сидел у себя, в закутке за конторой.

Закуток два с половиной на три: стол, два стула, сейф, окно, вешалка и подшивка «Правды» за год на подоконнике.

Пил чай.

Он всегда пил чай — из стакана в подстаканнике, крепкий, — и на столе у него всегда стояла банка с сахаром, и в октябре восемьдесят пятого банка эта была наполовину пуста, что для того октября кое-что означало.

— Заходи. Садись.

Я сел.

— Ну?

И я выложил:

— Владимир Гаврилыч. Я не нашёл.

Ситников поставил стакан.

— Я знаю.

Дальше он молчал, а я говорил минут пять.

Говорил я всё то, что перебирал тринадцать месяцев, по пунктам, и говорил довольно связно, потому что за тринадцать месяцев успел это отшлифовать.

Он слушал не перебивая.

Когда я кончил, он спросил:

— Ты этого от меня и ждал?

— Чего?

— Чтобы я тебе назвал, где ты ошибся.

Я подумал.

— Да.

— А я не назову. Потому что ты не ошибался.

И вот тут он выговорил вещь, за которой я, собственно, и ходил.

— Ты неправильно поставил вопрос. Ты тринадцать месяцев ищешь свою ошибку. А её нет. И раз её нет, ты, значит, ищешь не там.

— А где?

— Нигде.

Он допил чай.

— Ты ищешь ошибку, потому что тебе нужно, чтоб она была, — продолжал Ситников. — Если ошибка есть — значит, всё под контролем. Ошибся — исправился — больше не повторится. Это удобно.

— Ну.

— А если ошибки нет, то получается, что можно всё сделать правильно и получить два пальца. И с этим человеку жить трудно.

Он поставил стакан на подстаканник.

— Вот ты тринадцать месяцев и не хотел это признавать.

Я молчал.

— Это не утешение, Петя, — добавил он. — Я тебе не говорю, что ты молодец. Я тебе говорю, что искать нечего, и это хуже, чем если бы было что.

Потом он спросил про бригаду.

Спросил он не про уборку — уборку он и так знал, — а спросил вот что:

— У тебя в бригаде гонят?

Я ответил честно.

— Гонят.

— Сколько дворов?

— Из моих тридцати четырёх — дворов пятнадцать точно. Может, восемнадцать.

Ситников кивнул.

— А в мае сколько было?

— Ни одного.

— За пять месяцев.

— За пять.

Он посмотрел в окно.

За окном была улица, по улице шла телега, и он на неё смотрел, пока она не прошла, — точно так же, как в июле восемьдесят четвёртого он смотрел на Мокеиху с ведром.

Потом он повернулся ко мне.

— Хочешь, я тебе расскажу, что будет дальше? — спросил Ситников.

Дальше он говорил минут восемь, и я эти восемь минут привожу почти дословно, потому что запомнил.

— Постановление правильное.

— Правильное?

— Я его читал три раза. Я тридцать лет читаю такие бумаги. Я в нём не нашёл, к чему придраться.

Он загнул палец.

— Пьянство у нас убивает больше, чем всё остальное вместе. Это не публицистика, это цифры, и цифры я видел. Мужики умирают в сорок пять. Дети растут при пьяных отцах. Травматизм — половина по пьяни.

— Знаю.

— Знаешь. — Он загнул второй. — Дальше. Писали это люди, которые не врут.

— Откуда вы знаете?

Ситников усмехнулся.

— Оттуда, что если бы врали, было бы мягче. Врущий человек пишет так, чтоб не выполнять. А тут написано так, что придётся выполнять, и они это понимали, когда писали.

Он загнул третий палец.

— И через год у тебя в бригаде будет гнать каждый второй двор. А через два — сахар по талонам. А через три — начнут травиться.

Он разжал руку.

— И виноватых не будет.

Я сидел и молчал.

Молчал я потому, что услышал, наконец, вслух то, что чувствовал с мая и не мог назвать.

А он продолжал.

— Ты понимаешь, что это такое? — спросил Ситников.

— Кажется, да.

— Скажи.

Я выговорил.

Выговорил я примерно так: что правильный расчёт, сделанный честными людьми, даёт результат, которого никто не хотел, и что при этом никто не ошибся.

Он выслушал и кивнул.

— Только ты не думай, что это про власть.

— А про что?

— Про арифметику.

Он подвинул стакан.

— Любое решение считается по тому, что можно посчитать, — продолжал Ситников. — А то, чего посчитать нельзя, в расчёт не входит. Не потому, что его прячут, а потому, что для него нет графы.

И вот тут он сам заговорил про Соловьиху.

Заговорил он сам, без всякого повода с моей стороны, и я к этому не был готов совершенно.

— Ты в августе прошлого года папку читал.

— Читал.

— Расчёт проверял?

— Проверял.

— Нашёл что-нибудь?

— Нет.

Ситников кивнул.

— И не найдёшь. Я его делал полтора месяца. Я его делал честно и, где сомневался, брал в пользу деревни. Сорок семь тысяч рублей в год.

— Я видел.

— А я тебе назову, чего в нём нет. В нём нет графы «сколько стоит, что человек больше никогда не будет жить там, где жил».

Он посмотрел на меня.

— Такой графы нет ни в одном нормативе на свете. Ни у нас, ни у них. Её не придумали.

Дальше я задал вопрос, который держал в себе с октября восемьдесят четвёртого.

— Владимир Гаврилыч.

— Ну?

— Вы почему туда ни разу не поехали?

Он не удивился.

Он, по-моему, ждал этого вопроса лет двадцать и был единственным человеком, который знал, что рано или поздно его кто-нибудь задаст.

Он ответил не сразу.

Он встал, прошёл к окну, постоял и вернулся, и сел, и только тогда заговорил.

— Ты думаешь, мне стыдно.

— Я так думал.

— А мне не стыдно. И это, между прочим, самое поганое во всей истории.

— Я тогда сделал свою работу. И сделал я её хорошо. И если бы меня сейчас туда посадили с теми же цифрами, я бы посчитал так же.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты думаешь, что это я себя оправдываю.

Он покрутил стакан.

— Теперь про то, почему я туда не езжу. Я туда не езжу, потому что если я туда поеду, я оттуда вернусь с чувством.

— С каким?

— С любым. — Он поставил стакан. — Мне там станет тяжело, я постою, у меня защемит, я поеду обратно и всю дорогу буду про это думать. И приеду домой другим человеком.

— И что плохого?

Ситников посмотрел на меня.

— А то, что это плата. Съездил, помучился, и как будто рассчитался. Заплатил — и свободен.

Он помолчал.

— А я не хочу быть свободен, Петя.

Больше он про это не говорил.

Ни в тот вечер, ни потом, ни разу до самой моей отлучки в город, и я до сих пор не знаю, говорил ли он это вообще кому-нибудь ещё.

Я думаю, что нет.

Я думаю, что я был единственным человеком, которому Владимир Гаврилович Ситников за двадцать один год выговорил вслух, почему он не ездит на Соловьиху, — и выговорил не потому, что я особенный, а потому, что я прочитал папку.

Он мне её для этого и дал.

Он мне её дал в мае восемьдесят четвёртого, сунул на крыльце после отчётно-выборного, и я тогда решил, что это жест доверия.

А это был не жест.

Он просто нашёл человека, который прочитает и поймёт, и держал он эту папку сорок лет именно для того, чтобы однажды такого человека найти.

Больше в этом ничего не было.

Список я ему вернул.

Список — тот самый, двадцать две фамилии от руки на обороте бланка, — я вынул из папки в августе восемьдесят четвёртого и с тех пор носил в тетради.

Носил я его четырнадцать месяцев.

Я его достал и положил на стол, и объяснил, откуда он у меня, и извинился.

Ситников взял его и посмотрел.

Смотрел он на него, я думаю, секунд тридцать — а он его сам писал, в шестьдесят четвёртом, в Соловьихе, на постое у Кочергиных.

Потом положил обратно на стол.

— Оставь себе.

— Владимир Гаврилыч…

— Оставь. — Он подвинул листок ко мне. — Мне он не нужен. Я его наизусть знаю.

Вышел я от него в семь вечера.

Шёл я домой в темноте, было плюс два, под ногами хрустело, и я всю дорогу пробовал понять, стало мне легче или нет.

Не стало.

Не стало ни легче, ни тяжелее — стало по-другому, и «по-другому» это выглядело так: тринадцать месяцев у меня в голове висел вопрос, и вопрос этот теперь был снят.

Снят он был не ответом.

Он был снят тем, что мне объяснили: вопрос поставлен неправильно и отвечать на него не надо.

Это, между прочим, оказалось достаточно.

Я в ту ночь спал восемь часов подряд, чего со мной не случалось, если считать честно, с лета восемьдесят четвёртого.

Ещё одну вещь он мне в тот вечер выговорил, и я её тут ставлю отдельно.

Это было уже под конец, когда я собирался уходить.

— Петя.

— Да?

— Ты за три года что починил?

Я не понял.

— В смысле?

— В прямом. — Ситников придвинул чистый лист. — Перечисли.

Я стал перечислять.

Домкрат — то есть не домкрат, а порядок с исправностью инвентаря и список ответственных на стене. Кузнец в штате. Складской учёт. Нефтехозяйство. Положение о премировании. Транспортёр во втором корпусе. Крючки на комбайнах.

Он записывал.

Дописал и повернул лист ко мне.

— Семь.

— Семь.

— За три с половиной года семь вещей. — Он постучал по листу. — Это, между прочим, очень много. Я за двадцать один год здесь сделал одиннадцать.

— Вы считали?

— Я считал.

Он отодвинул лист.

— А теперь скажи, — продолжал Ситников, — сколько раз за эти три года ты упирался в то, где чинить нечего.

Я подумал.

— Три.

— Какие?

— Соловьиха. Мать с аппаратом. И вот это.

Ситников кивнул.

— Ну вот. Семь и три. Соотношение хорошее, тебе повезло.

— В смысле — повезло?

— В том смысле, что у меня наоборот.

И это была единственная фраза за весь тот вечер, которую он выговорил про себя не объясняя, — и он на ней остановился и дальше не пошёл, и я не стал спрашивать.

Я спросил другое.

— Владимир Гаврилыч. А с теми тремя что делать?

Он посмотрел на меня.

— Не знаю. Мне пятьдесят шесть лет, и я не знаю.

Ганин остался.

Про то, как это решилось, я расскажу коротко, потому что решилось оно буднично.

Три года по распределению кончались у него в июне восемьдесят шестого.

В октябре восемьдесят пятого пришёл запрос — стандартный, из института, о предполагаемом дальнейшем трудоустройстве молодого специалиста, — и Тимофеев его вызвал.

Разговор был при мне.

— Эдуард Вениаминович. Тут запрос. Что писать?

— Что остаюсь.

Тимофеев посмотрел на него.

— Точно?

— Точно.

— Ты подумай. — Тимофеев отложил бумагу. — Тебе двадцать шесть лет. С твоим дипломом ты в городе на завод пойдёшь.

— Я подумал.

— Когда?

— В прошлом году.

И на этом разговор кончился, потому что Тимофеев не стал спрашивать дальше, и я не стал, и никто в колхозе не стал.

Он никому не объяснил.

Ни разу, ни одному человеку, — и я его тоже не спрашивал ни в восемьдесят пятом, ни потом, и версий у меня две, и обе я тут писать не буду, потому что они мои, а не его.

Нина не вернулась.

Она не вернулась ни в восемьдесят пятом, ни в восемьдесят шестом, и развелись они, по-моему, в восемьдесят седьмом, заочно, и в селе про это узнали через полгода.

Занавески он снял в восемьдесят восьмом.

А в конце октября со мной случилась одна вещь, и я её тут ставлю последней в главе.

Двадцать седьмого октября я сидел с Зиной над годовым.

Годовой отчёт мы начинаем считать в конце октября, чтоб к декабрю иметь картину, и в тот вечер мы сидели у неё и разбирали затраты по бригаде.

И она обронила:

— В восемьдесят шестом надо будет по-другому считать амортизацию.

Я кивнул и стал смотреть колонку.

И через полминуты поднял голову.

— Что вы сейчас сказали?

— Про амортизацию.

— Нет. Год.

Зина не поняла.

— Восемьдесят шестой.

Я сидел и смотрел в ведомость.

Тут надо объяснить, а объяснять я это буду в первый и последний раз.

В той жизни я уехал из Заречного в восемьдесят шестом.

Уехал я весной, в марте, двадцати шести лет, к тётке в Ачинск, и уехал не от беды и не в поисках счастья, а потому, что подвернулось место и потому, что в двадцать шесть лет хочется в город.

И больше сюда не вернулся.

Я приезжал два раза в год на два дня тридцать семь лет подряд, и мать умерла без меня, и хоронил я её приехав, и всё, что было в этом селе с восемьдесят шестого по две тысячи двадцать шестой, я знаю по рассказам.

Про этот отъезд я помнил с апреля восемьдесят второго.

Помнил я его как дату, и первые полтора года он у меня в голове стоял как срок: до восемьдесят шестого, а там посмотрим.

Я про него думал регулярно.

Я про него думал в восемьдесят втором, в восемьдесят третьем и в восемьдесят четвёртом — не мучительно, а как думают про предстоящую развилку: доеду до неё и решу.

А в восемьдесят пятом я про него не подумал ни разу.

Ни разу с января. Ни в феврале, когда меня вычеркнули из списка депутатов. Ни в марте, когда я получал билет. Ни в мае, ни в августе, ни в сентябре.

Одиннадцать месяцев.

Я сидел двадцать седьмого октября восемьдесят пятого года у Зины на кухне, смотрел в ведомость по амортизации и считал месяцы, и насчитал одиннадцать.

Зина смотрела на меня.

— Пётр Сергеевич. С вами всё в порядке?

— Да.

— Вы бледный.

— Устал. Давайте дальше.

И мы стали считать дальше.

Забой в тот год начался четвёртого ноября.

Начался он как всегда — с первого устойчивого мороза, — и шёл он две недели, и по селу опять стоял запах палёной щетины.

А вот дальше было по-другому.

По-другому было в одном: за помощь при забое стало нечем рассчитываться.

Бутылка на забое — вещь обязательная. Приходят четверо, работают полдня, и им ставят. Не за работу — за работу неприлично, — а просто ставят стол, и там бутылка.

Осенью восемьдесят пятого бутылки не было.

То есть она была, но её стало жалко: она стоила теперь не четыре семьдесят, а четыре семьдесят плюс два часа в очереди с двух до семи, и была она в доме не бесконечной.

И ставили самогон.

Первый забой на самогоне у нас был у Твердохлебов, седьмого ноября, и я там был, и все четверо помогавших пили самогон, и никто этого не отметил.

А в декабре это уже было нормой.

Заняло это, если считать от первого июня, шесть месяцев.

Седьмое ноября провели по новым правилам.

Правила были такие: торжественное собрание — без спиртного, концерт — без спиртного, стол для актива в конторе — отменён.

Стол для актива отменили впервые с шестьдесят седьмого года.

Отменили его не по злобе, а потому, что в постановлении прямо написано: не допускать в служебных помещениях, и Аркадий Павлович, человек осторожный, решил не рисковать.

Народу на собрание пришло меньше.

Пришло человек сто десять против полутораста в прошлом году, и связь тут была прямая, и все её понимали, и никто вслух не назвал.

Зато по домам гуляли больше.

Гуляли по домам, своим, в тесноте, по пять-шесть человек, и это было даже теплее, чем в конторе, — и в этом, если разобраться, состоит вся история сухого закона в отдельно взятом селе.

Пить не перестали.

Перестали пить вместе.

Дробот вернулся четырнадцатого ноября.

Приехал он вечерним автобусом, в парадке, с чемоданом, и на остановке у клуба его встречали мать, сестра и человек шесть ребят.

Мишки на остановке не было.

Мишка в тот день работал в мастерской и знал, что автобус в семь двадцать, и не пошёл, и это, как я потом сообразил, было сделано специально.

Он пришёл на следующий день.

Пришёл он к Дроботам в обед, в воскресенье, когда там уже сидело человек двадцать, и пришёл он не первым и не последним, а где-то в середине.

Обнялись они в сенях.

Обнялись при свидетелях, коротко, по-мужски, и Мишка выговорил ему что-то, чего никто не расслышал, и Дробот засмеялся.

И всё.

Дальше Мишка ходил счастливый недели три.

Он ходил счастливый по-настоящему, и это было видно за сто метров, и в мастерской над ним по этому поводу подтрунивали, а он не отбивался.

— Загорулько. Ты чего лыбишься?

— А чего мне не лыбиться.

— Дак вроде ничего не случилось.

— Случилось, — говорил Мишка. — Колька вернулся.

И это была вся аргументация, и она всех устраивала.

Про два года он не заикался.

Он ни разу не произнёс ни «я ждал», ни «наконец-то», ни «два года» — и я думаю, что он даже про себя этого не формулировал, потому что формулировать такие вещи он не умел и не хотел.

Он просто был доволен.

Про то, кем вернулся Дробот, надо сказать отдельно.

Уходил он в октябре восемьдесят третьего девятнадцатилетним пацаном, три года отходившим за Мишкой.

Вернулся он в двадцать один.

Служил он в автомобильном батальоне под Хабаровском, водителем, потом старшим механиком роты, и последний год у него в подчинении было четыре человека.

Он привёз с собой военный билет с записью.

Категория С — с прицепом. Плюс удостоверение слесаря по ремонту автомобилей третьего разряда, полученное на курсах при части.

То есть он вернулся с профессией.

И вот тут выяснилось то, чего Мишка, я думаю, ждал с ноября восемьдесят четвёртого.

Учить его было нечему.

Это стало ясно недели через две, в мастерской.

Дробот вышел на работу двадцать пятого ноября — отгулял десять дней и вышел, — и его поставили на трактор, на тот же самый, на котором он работал до армии.

Мишка первые дни ходил рядом.

Ходил он по привычке — как ходил три года, с семьдесят девятого по восемьдесят третий, — и в первый же день попробовал показать что-то по гидравлике.

Дробот выслушал.

Выслушал он вежливо, кивнул, а потом сделал по-своему, и сделал он это быстрее и, по-моему, лучше.

Мишка постоял и отошёл.

Больше он рядом не ходил.

Я это видел со стороны и первые дни ждал, что будет обида, и обиды не было ни капли.

Не было её потому, что Мишка был не дурак.

Он совершенно точно понимал, что двадцатиоднолетний мужик, два года командовавший четырьмя людьми в автобате, — это уже не ученик, и что учить его было бы смешно, и что это и есть нормальный результат.

Он к нему и не лез.

Он к нему не лез с двадцать шестого ноября и до самого его отъезда, и разговаривали они как ровня, и по вечерам сидели вместе.

А Толю он гонял по-прежнему.

Про письмо.

Письмо, полученное двадцать девятого ноября восемьдесят четвёртого года и проношенное в нагрудном кармане телогрейки две недели, Мишка не показал никому и никогда.

Я про него не спрашивал ни разу.

Не спросил я ни в декабре восемьдесят четвёртого, ни весной, ни осенью, ни после возвращения Дробота, и не спрошу уже никогда, потому что Мишки нет.

Догадка у меня есть.

Догадка эта простая, и я её тут излагать не буду, потому что догадка — это моё, а письмо — его, и разница между этими двумя вещами мне за две жизни стала понятна довольно хорошо.

Скажу одно.

Если в том письме было то, о чём я думаю, — то Мишка Загорулько с ноября восемьдесят четвёртого по ноябрь восемьдесят пятого год прожил, зная, чем всё кончится, и не обмолвился об этом ни одному человеку.

И встретил он его всё равно счастливым.

Уехал Дробот в восемьдесят седьмом.

Генка Сорокин вернулся в тот же день, четырнадцатого.

Приехали они одним автобусом, потому что призывались вместе, и на остановке их встречали общей толпой.

Генку встречать было некому.

Мать у него умерла в семьдесят четвёртом, отца он не помнил, бабка — та самая Дарья Никитична, к которой командир части не пустил его в августе, — умерла двадцать первого августа.

Дом стоял пустой три месяца.

Встречали его соседи.

Пришли человек восемь с четвёртой улицы, открыли дом, натопили с утра, принесли еды, и он приехал в тёплый дом, где было накрыто.

Кузнецова принесла холодец.

Про это я узнал от матери, и мать рассказала это без всякого нажима, между делом, и я тогда переспросил, чтоб не ослышаться.

Пелагея Тимофеевна Кузнецова принесла холодец в дом Дарьи Никитичны Сорокиной.

На могилу он пошёл на второй день.

Пошёл он один, с утра, и просидел там, по рассказам, часа два, и потом вернулся и три дня из дома не выходил.

Потом вышел и стал работать.

Осенний призыв был двадцать девятого ноября.

Уходили трое: двое из нашей бригады и один из второй.

Проводы были обычные, только с самогоном и с плодово-ягодным, и «Прощание славянки» ставили с той же пластинки шестьдесят второго года.

Я на всех трёх был и на всех трёх говорил одно и то же.

Про то, что ждём и что место сохраним.

К декабрю в бригаде у меня было тридцать шесть человек.

Тридцать шесть — на два больше, чем год назад, и прибавка эта складывалась так: вернулись двое из армии, ушли трое, взяли четверых со школы и из второй бригады, один уволился.

Из тридцати шести я знал всё про тридцать пять.

Про тридцать шестого — про парня, пришедшего в октябре из второй бригады, — я к декабрю знал только имя, фамилию, возраст и то, что он левша.

Это меня в декабре беспокоило.

Беспокоило меня это ровно два вечера, а потом я сообразил, что за три года выучил примерно двести человек и что тридцать шестой выучится к весне.

Он выучился к марту.

Про остальных скажу коротко, потому что рассказывать про них дальше — это уже другая книга.

Мать вела приём каждое воскресенье.

К декабрю восемьдесят пятого у неё в тетрадке было записано сто девять человек, и по сорока одному вопросу что-то было сделано, и она об этом отчиталась на сессии в декабре, и отчёт её длился четыре минуты.

Читала она его по бумажке и плохо.

Читала она его так же, как Митрич читал приветствие от ветеранов, — теряя строчку и начиная абзац заново, — и зал слушал так же тихо.

Она была депутатом до восемьдесят девятого.

Ганин в декабре сварил четвёртое ограждение.

Сварил он его на кормораздатчик во втором корпусе, криво, и Мишка его переварил, и Ганин на это не обиделся, как не обижался все предыдущие три раза.

Гуров в июле разменял четвёртый год.

Пашка зимой восемьдесят пятого стал ходить к автобусу в семь двадцать по вторникам и четвергам, и в феврале восемьдесят шестого они с Люсей наконец познакомились, и познакомила их Надина двоюродная сестра, обещавшая это ещё на свадьбе.

Женились они в восемьдесят седьмом.

Зина в декабре начала пятый расчёт по звеньям.

Людка в декабре подала документы на заочное в кооперативный техникум в Барнауле и поступила в восемьдесят шестом, и ездила на сессии два раза в год, и уехала совсем в девяносто первом.

Мещеряков ходил к матери по вторникам и субботам.

Мишка Загорулько умрёт рано.

Я это знал с апреля восемьдесят второго и не узнал за три с половиной года ни года, ни обстоятельств, и к декабрю восемьдесят пятого я про это думать перестал.

Перестал не потому, что смирился.

Перестал потому, что тридцать два года — это тридцать два года, и человек, который лыбится три недели подряд, потому что вернулся его ученик, не нуждается в том, чтобы за него заранее переживали.

В начале декабря меня вызывал Крайнов.

Вызывал он меня в райком, по институтскому вопросу: документы на заочное я так и не подал ни в июле, ни потом.

Разговор был короткий.

— Не подал.

— Не подал.

— Почему?

— В августе уборка была.

Крайнов посмотрел на меня без всякого выражения.

— В восемьдесят шестом тоже будет уборка, — заметил он.

— Будет.

— И в восемьдесят седьмом.

— И в восемьдесят седьмом.

Он побарабанил по столу.

— Лыткин, я тебе в июне восемьдесят четвёртого что говорил?

— Что меня будут двигать.

— И?

— И я вас спросил, что делать, если я не хочу.

— А я тебе что ответил?

— Что в июне все не хотят и чтоб я вам сказал в феврале.

Крайнов кивнул.

— Ну вот февраль прошёл. И ещё один скоро. Ты чего мне скажешь?

Я подумал.

— Виктор Палыч, я подам в восемьдесят седьмом.

— Почему в восемьдесят седьмом?

— Потому что в восемьдесят шестом не подам.

Он засмеялся.

Засмеялся он коротко и, по-моему, довольно искренне, и потом сделал у себя какую-то пометку и перешёл к другому вопросу.

Документы я подал в восемьдесят восьмом.

Кончил я институт заочно в девяносто третьем, тридцати трёх лет, и диплом мой к тому времени не стоил уже почти ничего, и работал я к тому году совсем не по нему.

Но это опять другая история.

Письмо от тётки пришло девятнадцатого декабря.

Тётка — Клавдия Ивановна, сестра матери, старшая, — жила в Ачинске с пятьдесят восьмого года, работала на комбинате, была замужем, детей не имела.

Писала она нам два раза в год.

Писала на Новый год и на Первое мая, и письма её были одинаковые: про здоровье, про погоду, про то, что мясо подорожало, и про то, что приезжайте.

А девятнадцатого декабря пришло другое.

Другое оно было в одном абзаце, третьем сверху, и абзац этот я помню наизусть.

«Петя, тут у нас на комбинате берут в отдел снабжения, оклад сто девяносто плюс премии. Требуется среднее и служба в армии. Дядя Гриша говорил с начальником отдела, тот сказал, пусть приезжает в марте, посмотрим. Общежитие дают, а через год-полтора очередь на комнату. Ты подумай, Петя, тебе двадцать пять, тут и город, и специальность на всю жизнь».

Я это письмо прочитал за столом, при матери.

Прочитал я его вслух, потому что письма от тётки мы читаем вслух, и дочитал до конца, и передал матери.

Мать прочитала сама, глазами.

Потом сложила его и положила в тот ящик комода, где лежат письма, и стала мыть посуду.

Ничего она не выговорила.

Ни одного слова, ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю, — и я до сих пор считаю, что это было самое трудное молчание в её жизни.

Я тоже промолчал.

Про это письмо мне надо объяснить одну вещь, и это последнее объяснение в книге.

В той жизни оно тоже пришло.

Пришло оно в декабре восемьдесят пятого года, точно так же, третьим абзацем, и я его прочитал, и в марте восемьдесят шестого я уехал в Ачинск.

Меня взяли в отдел снабжения.

Я проработал там тридцать семь лет — сначала снабженцем, потом старшим, потом начальником сектора, — и вышел на пенсию в две тысячи двадцать пятом, и умер в две тысячи двадцать восьмом в квартире на пятом этаже.

Я ни разу об этом не пожалел.

Это, между прочим, важно: я прожил нормальную жизнь. У меня была работа, семья, машина, дача, двое детей и трое внуков, и я не был несчастным человеком.

Я просто не жил здесь.

Двадцать первого декабря я взял этот листок из комода и перечитал.

Перечитал я его один раз, вечером, и положил обратно.

Отвечать я не стал.

Не то чтобы решил не отвечать — я просто не сел и не написал, ни в декабре, ни в январе, ни в феврале.

В марте восемьдесят шестого тётка написала ещё раз.

Написала она коротко: место заняли, и это, конечно, ничего страшного, и приезжайте летом в гости.

Мать прочитала и убрала в тот же ящик.

И вот тут у неё вышла одна фраза — единственная за все три месяца, — и выговорила она её у печки, спиной ко мне, тем же голосом, каким говорила про краску на оградке.

— Ну и ладно.

И всё.

Двадцать второго декабря, в воскресенье, я вышел во двор.

Вышел я в четвёртом часу, уже в сумерках, — в декабре у нас темнеет в четыре, — и вышел я затем, чтоб посмотреть калитку.

Калитка не закрывалась с ноября.

Она провисла: осенью подмыло угловой столб, столб чуть накренился, и полотно стало задевать за порожек, и приходилось приподнимать.

Я её подтёсывал в июне восемьдесят четвёртого.

Подтёсывал я её тогда стамеской, вечером после Троицкой субботы, и она после этого закрывалась полтора года.

А теперь дело было не в этом.

Дело было в столбе и в верхней петле, которую надо было переставить сантиметра на полтора выше, и я это понял, простояв у калитки минут пять и подёргав её туда-сюда.

В сарае у меня лежали петли.

Лежали они в жестянке из-под конфет вместе с гвоздями, и я эту жестянку принёс, и нашёл подходящую, и стал отвинчивать старую.

Шурупы шли туго.

Я их отвинтил, снял петлю, приложил новую и наметил гвоздём.

Из дома пахло — мать пекла.

В окне горел свет, жёлтый, потому что лампочка на шестьдесят, и в этом свете было видно, как она ходит от печи к столу.

Я приложил петлю ещё раз.

Выходило, что косяк придётся подрубить: петля вставала, но полотно тогда било в верхний угол, и без топора тут было не обойтись.

Я пошёл в сарай за топором.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.