Китайские военные отряды, хунхузы, беглые каторжники… Зверев будет проверять все! Для этого он сюда и явился. Майор от инфантерии, представитель штаба генерал-губернатора Восточной-Сибири…

Впрочем, генерал-губернаторства Восточной Сибири уже нет. Есть целых два на его месте — Иркутское и Приамурское, во главе с генералом-губернатором Корфом. Разделили. Только почему-то центром сделали Хабаровку, а не куда более населенный и развитый Благовещенск. Почему? Начальству виднее. Однако, Лиза права — теперь решать все дела будет куда как дольше!

Итак, Зверев… Человек умный, знающий, волевой. Так просто его не проведешь. А провести надо! Иначе… Иначе я сяду на нары вместе с тем же Огневым! И уже очень скоро. Помощь беглым каторжникам — это, знаете ли, чревато!

О каторжниках майор знает, о том, что они где-то здесь, в тайге, совсем рядом с фортом. Будет искать, землю рыть будет. Само собой — с моей помощью.

Каторжники — одно дело, но, возможно и появление хунхузов, причем — большими отрядами, тайно поддержанными официальными китайскими войсками. И это хуже всего!

Войну с французами за Тонкин цинское правительство явно проигрывало, вот и решили прощупать Россию на слабость, оттяпать залив Посьет, лишив выхода к Корее. Ну и в приграничье зашебуршились, да… Как бы не война! Из-за залива — очень даже может быть! Как только закончат воевать с французами, так и…

Хотя, кто знает? Честно сказать, все эти китайские войны я в своей прошло-будущей жизни не очень-то и знал. Что в школе, что в институте проходили их как-то мало, практически и не изучали вовсе.

Сейчас же о войне узнавали из газет — наших и китайских, ну и так, доходили слухи.

Еще в декабре прошлого, 1883-го, года французы под командованием адмирала Амадея Курбе взял штурмом укреплённый Шонтэй, правда, понесли при этом серьёзные потери. Однако же, совсем недавно, в марте, командующий французскими силами в Тонкине генерал Шарль Мийо нанёс поражение значительно превосходившим его по численности китайским войскам в Бакнине, и в мае в Тяньцзине была подписана конвенция, по которой Китай обязался вывести свои войска из Вьетнама и признать любые договоры между Францией и Вьетнамом.

Однако губернаторы южных провинций Китая просто так сдаваться не собирались: слишком уж важной для торговли и их личных финансовых дел была протекающая через Тонкин Красная река, связывающая южные провинции с морем.

В последнем номере «Благовещенского вестника» как раз писали, что буквально пару недель назад какой-то французский отряд столкнулся с китайскими войсками во вьетнамском Бакльеу. Согласно Тяньцзиньскому соглашению, французы потребовали от китайцев покинуть Вьетнам, но китайцы атаковали и вынудили врагов отступить.

Задумчиво глядя в окно, я пошелестел газеткой, недавно доставленной пароходом «Монте-Карло» вместе с другой почтой:

— Победа Франции над Китаем — лишь дело времени… Что же касаемо наших дел… — глянув на притихшего Базиля, я усмехнулся и потер руки. — Зверев, конечно, человек энергичный и умный… Но ведь здешнюю тайгу-то мы знаем куда лучше него! Он ведь именно поэтому к нам и обратился… Так! Полозов вернулся?

— Ну да!

Глянув на меня, Хватов воспрянул духом — понял, что начальство — то есть, я! — все же что-то придумало! Так, на то они и начальство, чтобы думать, а не просто так руками водить.

— Значит, гостюшки наши — в Яблоневом распадке… близехонько… Ага-а… Так, — я со всей серьезностью посмотрел на начальника охраны. — Вот что! Зови-ка сюда Полозова, Ивана, Кондратия… Только осторожно! Чтобы господин Зверев, не дай Бог…

— Да поднял я, Александр Андреевич! — вскочив на ноги, улыбнулся Базиль. — Не извольте беспокоиться.

Хватов выскочил в ночь, я же уселся на пороге своей фанзы, вытянув ноги на невысокое крыльцо. Дышал ночной прохладой, смотрел на желтые звезды, на серп месяца, нависший и над медпунктом, слушал, как плескала на берегу, у самого прииска, рыба… А ведь, судя по шуму, крупная рыбка-то! Лосось? Таймень?

— Звали, хозяин? — из тьмы показалась коренастая фигура эвенка, или тунгуса, как их называли все. Позади маячил еще один — горбун Кондратий.

— Звал, — поднимаясь, я коротко кивнул, покосившись на керосиновый фонарь у медпункта. — Заходите живо!

Не успел я затворить дверь, как появились и Базиль с Мишей Полозовым, инженером от Бога.

Вот теперь все были в сборе.

— Вот что, — оглядывая всех, я прикрутил фитиль лампы. — Задача перед нами следующая. Помочь господину Звереву и, одновременно, увести его от каторжников.

— Хм, — кашлянул Кондратий. — Так, может, легче каторжников увести?

Низкорослый, сгорбленный, с уродливым горбом на спине, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи, каторжанин, попав в форт, наконец-то почувствовал себя человеком. И платил той же монетою мне… и всем остальным. Тайгу он знал неплохо, еще лучше — людей. Всяких разных. В какой-то мере — неоценимый был человек.

— Каторжников? — Михаил неожиданно улыбнулся. — Я так думаю — и тех, и других надо. Зверева с его людьми — тоже. Развести по разным концам.

— Согласен! — кивнул я. — Вот, давайте и подумаем. Как это лучше сделать? Иван! Куда их тут можно побыстрее спровадить, чтоб сам черт не нашел? Ну, и чтоб с голоду не померли, конечно…

— Сейчас лето — не помрут, однако, — прищурившись, философски заметил эвенк.

Невысокого роста, приземистый, скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, прямыми волосами, Иван все жизнь ходил в потрепанная малица из оленьей шкуры и поношенных камусных сапогах. Лицо его было испещрено морщинами, темные узкие глаза, казалось, безразлично взирали на мир. Однако, сие впечатление было весьма обманчивым. Эвенк не зря слыл искусным стрелком и следопытом. И был верен!

— Не помрут. Охотиться будут, рыбка опять же…

— Рыбка! — Полозов поправил очки. — Ружья им надо, припасы!

— Каторжникам — ружья⁈ — хмыкнув, воскликнул Базиль. — Одна-ако, риск. Один Бог знает, что там эти черти удумают?

Инженер пригладил волосы:

— Господин Колыванов показался мне человеком слова…

— Вот именно, что показался!

— Так, парни — брэк! — прекращая спор, я махнул рукою. — Оружие дадим. Но, исключительно охотничье, дробовики… Сыщете, Михаил Игнатьевич?

— Штуки три «турочки» на складе было. Ну и дробь, порох…

— Вот и хорошо… — я вновь посмотрел на эвенка. — Так, Иван…

— По распадкам уйти можно. Никто не заметит, да, — Иван прикрыл глаза. — Вокруг Лысой сопки, кедровником, там потом — болото, марь… Умборга-река недалече совсем. Места хорошие — тропы, дорога… Быстро дойдем.

— Постой, постой, — заволновался я. — Там же Ново-Воронежка, нет?

— Э, хозяин! — эвенк рассмеялся, показав желтые зубы. — Деревня совсем в другой стороне! К Листвяной пади ближе.

— Ну-у… Хорошо, коли так, — я поджал губы. — Туда каторжников и сведешь… С Кондратием! Он, как бывший каторжанин, с ним общий язык найти сможет… Да, Кондратий?

Горбун пожал плечами:

— Коли не варнаки — чего ж не найти?

— Не варнаки, — успокоил я. — Михаил! Берете на складе ружья припасы… Лошадь — тебе! И — в Яблоневый распадок. Сейчас же! Кроме меня, они ж тебя только знают… Дорогу найдешь?

— Да. Ночь-то нынче светлая.

Я довольно кивнул:

— Короче, объяснишь ситуацию, оставишь проводников. Сам вернешься немедленно! Останешься в форте за меня.

— А вы что же, Александр Андреич, уезжаете? — удивился Полозов.

— Ухожу, — я пригладил бороду рукой. — С господином Зверевым… Базиль, ты, кстати, со мной. И людишек возьми с полдюжины. Вооруженных!

— Уж это-то могли бы и не говорить! — усмехнулся начальник охраны. — Лошади?

— Гм… — я ненадолго задумался. — Места там тяжелые… Да и не хватит лошадок на всех.

— А куда мы пойдем? — быстро уточнил Базиль.

— Туда, где недавно и были — к Листвяной пади, — я покривил губы и подкрутил фитиль — лампа что-то начала чадить. — Да-да! Сдается мне, хунхузы там еще объявятся… и в самое ближайшее время! Раз уж знают путь… Вот мы майору и поможем… чем сможем. Черт!

Я вдруг выругался и хлопнул рукой по столу:

— Гарпанчу забыл!

— Этого? — не сдержавшись, ахнул Хватов. — Он что же, с нами пойдет?

— Не совсем… Я объясню, как явится… Михаил Игнатьевич! Вы идите уже… Да смотрите, не очень шумно… Заодно Гарпанчу пришлете. Он где ночует? В общей избе?

— Да как же! — Базиль презрительно хохотнул. — В шалашике у китайцев. Ну, сразу за мастерской. Нравится ему, как они по кости режут. Прямо не отрывает глаз… Шеф! Вы правда хотите его ко мне в охрану пристроить?

— А что, есть возражения?

— Так… предатель же!

— Никого он не предавал! — я резко повысил голос. — Лишь порвал с преступным прошлым и ступил на честный путь! Знаешь ведь поговорку — «Запомни сам, скажи другому: честный труд — дорога к дому». Ну, или как-то так…

Вообще-то, никакая это была не поговорка, а лозунг… подсмотренный мной еще в ранней юности, в знаменитом фильме «Джентльмены удачи», в колонии, где отбывали свой срок Хмырь, Косой и Василий Алибабаевич. Он там в кадре висел… над арматурным цехом, кажется… Впрочем, не суть.

Полозов и Кондратий с Иваном вышли, растаяв в призрачном свете ночи…

— А золото? — Хватов все же гнул свое. — Ну, то, маньчжурское… Ведь этот гад целый слиток украл!

— Который потом обменял на наши с тобой жизни! — напомнил я. — Причем — не задумываясь.

— Ну… да, — Базиль потупил взор. — Что и говорить, выручил… Александр Андреевич! Все спросить хочу… А что с золотом-то? Ой… может, не к месту спросил, шеф?

— Почему ж не к месту? Финансы к месту всегда, — я тряхнул головою. — Золото сначала официально оформить надо. Слитки все-таки, тем более, с маньчжурским клеймом…

— Так, может, их переплавить лучше?

— Хорошая мысль! Так вот… Золото — в банки, на депозит. В акции, в ценные бумаги…

— Золото… в бумаги? — растерянно протянул Базиль.

Я растянул губы в улыбке:

— Именно так! И это уже будет не золото, а капитал, который приносит прибыль. Ну его что в форте построим, купим… возможно, за границей даже. И да — нам на премии! Почему ж нет?

— А что… в форте?

— А это все вместе решим, на собрании акционеров! У нас же акционерное общество, забыл?

Скрипнув, отворилась дверь.

— Господин… звали?

— Да, Гарпанча. Заходи…

Шустрый, с острым живым лицом и вытянутыми карими глазами, парень отпустил небольшую бородку, и стал еще больше походить на Че Гевару. Как всегда, юный тунгус старался выглядеть франтом — бахрома на кафтане, юфтевые сапоги, новая сорочка и шелковый шейный платок ярко-бирюзового цвета, явно купленный уже здесь, в форте, в лавке у Кузьмы Пряника.

Гарпанче в задуманном мною плане отводилась особая роль. Он должен был изображать каторжников — один за всех. Конечно, не играть роль, как в театре, а лишь оставлять заметные следы, которые бы однозначно указывали на беглых.

— Ну, там, папиросные пачки, обрывки газет, окурки… — вводя всех в курс дела, пояснил я. — Что еще там может быть у каторжных? Уж точно, не книги из «народной библиотеки».

— Могут и книги, — неожиданно усмехнулся Базиль. — Они их на самокрутки. А еще — нюхательный табак… Монпасье, мыло… что там у нас на складе есть? Или у Пряника в лавке…

— Я посмотрю, — отрывисто кивнув, Гарпанча сверкнул глазами. — Когда идти?

— Уже… Там, на складе, как раз Михаил Игнатьевич… заглянешь. Маршрут запомнил?

— Да. Все сделаю как надо, не сомневайтесь.

Приложив руку к сердцу, тунгус чуть поклонился и вышел…

Проводим парня недоверчивым взглядом, Хватов прислушался:

— Кажись, идет кто-то?

На крыльце послышались шаги… в дверь постучали…

— Входите, не заперто!

— Добрый вечер, господа… Смотрю, не спите.

На пороге возник Зверев. На его темно-зеленом пехотном кителе сияли новеньких погоны с двумя просветами и тремя большими звездочками вряд.

— Не спится Борис Борисыч? Ого, да вы подполковник уже! — встав, я улыбнулся и пригласил гостя к столу. — Поздравляю.

— Просто майоров в армии отменили, — усевшись, усмехнулся Зверев. — Еще в мае, указом государя. А до наших палестин вот только сейчас дошло. Так что, сразу в подполковники. Нет теперь в армии майоров! Вот, Василий, денщик, звездочку лишнюю и пришил.

— А что ж так-то? — Базиль удивленно приподнял брови. — Кому майоры помешали?

— Да посчитали, что дел для них нет, — пригладив пышные, с проседью, усы, пояснил гость. — Батальонами нынче командуют подполковники, ротами — капитаны. А майоры меж ними в воздухе висят! Да и вообще, слишком много штаб-офицеров развелось… Да! Собственно, я не за этим… Ну, господин Громов? Каково же ваше решение? Все в силе?

— Как вы и предложили, выступаем сегодня же, на рассвете, — улыбнулся я. — Вот, решаем с начальником охраны… Возьмем лучших людей! Прочешем все… и не толок ближайшую округу.

— Вот это хорошо! — новоявленный подполковник обрадовано вскочил. — Вот это я понимаю — оперативность. То-то и смотрю — суета у вас… К утру буду готов!

— Что ж, мы за вами заглянем.

Все же мы затянули свой выход, как смогли. Пока зашли на склад, экипировались, взяли припасы… Никакого недовольства Зверев не выказывал и нетерпения не проявлял. Видать, рад был, что хоть что-то начало делаться.

Часам к шести утра все были готовы. Базиль взял с собой людей уже проверенных тайгою: Кудинов Еремей, из староверов, братья-охотники Степан и Федор, быстроногий и востроглазый Митька. Еще был Рино — Онисим, если по-настоящему, тоже из бывших цирковых, как и сам Хватов.

— Экие молодцы! — закурив трубку, одобрительно покивал Борис Борисыч. — Тайгу, говорите, знают?

— Как свои пять пальцев! — я повел плечом. — Отыщем злодеев, не сомневайтесь, господин майор! Ох, извините — подполковник.

— Пустое… — отмахнулся Зверев. — Как отыщем да проследим, сразу же казачков моим приказом вызовем. На то имею все полномочия! Войсковые атаманы знают. Так что сразу еж отправлю гонца! Кого-нибудь из своих унтеров…

Прибывшие со Зверевым люди — денщик и два унтера — похоже, были из семей звероловов, откуда-то из-под Хабаровки. Тайги и тигров не пугались — привычны — а вот здешние места не знали совсем. Потому Борис Борисович и попросил моей помощи. Что ж, правильно и сделал! Поможем…

За сопками вставало солнце. Зачинался рассвет. Солнечные лучи едва проникали сквозь мощные кроны кедров и лиственниц, упираясь в подлесок тоненькими световыми столбиками. Громко запели птицы, выпорхнули откуда-то разноцветные бабочки, закружили в вальсе.

На полянках уже наливалась соком голубика, отцветала малина, и первые завязи черной смородины повисли на кустах мелким неспелым виноградом.

Мы прошли версты три, под ногами захлюпало. Впереди, за шикшей, показался заболоченный лиственничный редкостойник — марь, а за ним — ложбинка меж двумя лесистыми сопками — распадок. Тот самый, Яблоневый…

— Там они были, — один из зверевских унтеров — молчаливый усач лет сорока — указал рукой. — Может, посейчас… Хотя…

Раздувая ноздри, словно почуявший добычу волк, усач втянул носом воздух и разочарованно махнул рукой:

— Были. Но сейчас — нет. Ни дымом, ни потом не пахнет… Похоже, ушли!

— В распадок! — глянув на Хватова, распорядился я. — Осмотреть здесь все!

Базиль и его парни, взяв винтовки наизготовку, ходко зашагали вперед. Люди Зверева проворно двинулись следом.

— Кострище! — первым закричал денщик.

— А вон — шалашики! — шустрый Митька указал рукой.

Тряхнув кудрявой бороденкой, ему вторил Рино — Онисим:

— Вон, в зарослях — фанза! Избенка охотничья…

Следов кругом было предостаточно. Что и понятно — никто их при уходе не прятал, скорее, наоборот.

Подполковник присел у костра, протянул руку:

— Пепел-то теплый. Совсем недавно ушли… Догоним! Проследим.

— Знать бы только, куда ушли, Ваш-бродь, — покусал усы денщик, краснощекий парень лет двадцати пяти.

Зверев усмехнулся:

— Узнаем. На то у нас и следопыты… Ну, господин Громов? Что скажете?

— Ищем…

Так как раз явились с докладом братья-охотники.

— Похоже, по тропке пошли, — доложил Федор. — К Листвяной пади. Там скиты… там есть, где спрятаться… Однако два дня пути!

— Два дня пути? Вперед! — одернув китель, бросил Борис Борисыч.

Выкрикнув, он тут же замялся и искоса посмотрел на меня:

— Прошу извинить — раскомандовался.

— Ничего, ничего! Вы же все-таки подполковник.

След в след, друг за другом, мы зашагали пол лесной тропе, тянувшейся вокруг поросшей багульником мари. Могучие кедры и лиственницы застилали небо. На опушкахгусто росли жимолость и малина.

— Да, здесь они и шли… — приглядываясь, обернулся Базиль. — Вон — явный след. А дальше, на боярышнике, роса сбита.

— Ваш-бродь! А вон…

Остановившись, усатый унтер нагнулся и поднял из травы… мятую красно-коричневую папиросную пачку:

— Ну, точно — они! Каторжники.

— А что ты так уверен, Тимофей? — подойдя ближе, Борис Борисович взял пачку в руки. — «Тройка», папиросы третьего класса…

— Такую дрянь только каторжникам и курить, Ваш-бродь! — презрительно сплюнул унтер. — «Тары-бары», «Тройка», «Винт». Табак — дерьмо! Кислятина и горчит, зато по две копейки десяток. Охотники, уж даже из простых, всяко, какой-нибудь «Самсон» или «Рекорд» прикупили б. А каторжные к плохому табаку привычны. Говорят, от него комары дохнут!

— Может, и дохнут, — вытащив всегдашнюю свою трубку, Зверев помотал головой и как-то недоверчиво усмехнулся. — Значит, на верном пути, говорите? Ну, дай Бог, дай Бог…

Мы пошли дальше, направляясь к видневшемуся далеко впереди кряжу, поросшему редколесьем и стлаником. В небе появились облака, стало прохладнее, резко активизировались комары и прочая кусачая живность, коей в тайге всегда было предостаточно. Эвенки знали секрет особой мази на основе багульника, и мы все благодарили за это Ивана. Кабы он не поведал секрет, да не научил варить мазь — так давно б нас всех сожрали! Впрочем, свои антикомариные средства имелись и у казаков, и у переселенцев, и у хунхузов. А в Благовещенске, в аптеках Кунста и Алберса, продавалось оригинальное «патентованное» средство… и даже не одно.

— Черт бы их всех побрал! — в очередной раз хлопнув себя по шее, выругался Зверев. — Не угадал на этот раз со снадобьем.

— Что, комары? — оглянулся я.

— Они, окаянные… Ничего, сейчас трубочку закурю — всех как отринет!

— Да, Борис Борисыч — курите! Мы как раз привал собираемся…

Я громко объявил привал. Все расселись у ручья, расслабились, напились водицы. Курильщики вытащили портсигары и дружно задымили папиросками. Курили тогда практически все. И женщин — ничуть не меньше мужчин, предосудительным это не считалось. Разве что вот, Лиза не курила… И Пелагея… Впрочем, не поручился бы и за них.

Еще в 60-е, при Александре Освободителе, на волне поднимавшего голову феминизма начали курить студентки и домработницы. А поскольку в России долгое время никаких студенток не было, домработницы дымили за двоих! Да что там домработницы — и даже самые благовоспитанные дамы пахли табаком, почище какого-нибудь боцмана! Курение считалось делом весьма просвещенным и модным. Особенно популярными среди дам были тонкие папиросы «Nestor Gianadis» или «LeCair" их еще называли 'египетскими». Последний шик!

У каждого уважающего себя курильщика обязательно имелся портсигар, а то и не один, предмет постоянной гордости и хвастовства! Чем дороже и лучше был портсигар, тем богаче считался владелец. Дорогие портсигары делали из серебра, золота или кожи экзотических животных. Еще пользовались большой популярностью различные папиросницы и ящички для сигар.

Высшего сорта папирос, предназначенных для богатых курильщиков и курильщиц, выпускалось великое множество: «Царские», «Сенаторские», «Баронские», «Княжеские», «Заря», «Бабочка», «Альфа», «Гадалка», «Бальные», «Народные», «Константинопольские», «Роза», «Небывалые», «Успех», «Золотая марка», «Гербовые»… Каких только не было! На изысканно-разноцветных коробочках, вместе с фамилией фабриканта и названием, обязательно имелись рисунки. На «Гербовых» — российский герб, на «Гадалке» — гадающая цыганка, на «Бабочке» — полуобнаженная девушка с бабочкой, на «Розе» — естественно, роза, на «Народных» — пляшущий мужичок.

Исходя из рекламных целей, в коробочки частенько вкладывались листочки с предсказаниями, стихами, фальшивыми почтовыми марками иностранных государств и всем таким прочим. А вот в пачку папирос «Счастливые» (одно название чего стоит!) вкладывали лотерейные билетики, на которые, если повезет, можно было выиграть на фабрике целую сотню папирос! Так что вот так — с курением никто не боролся, и я — некурящий — частенько чувствовал себя белой вороной и даже иногда подумывал начать курить.

Как и все, Зверев тоже достал кисет, набил душистым табачком свою неизменную трубку. Закурил, блаженно прикрыв глаза:

— Вот так же на войне… Турок бьет, палит артиллерия, комья земли во все стороны… А кончится все — закуришь… И как-то легче становится!

— Вы и в русско-турецкую воевали, Борис Борисыч? — с уважением спросил я.

— Воевал… — подполковник выпустил дым. — Но, не так, чтоб постоянно в атаках. Я, Александр Андреевич, в полевой разведке служил. Константинополь в подзорную трубу, как вон ту сопку, видел! Галатская башня, Голубая мечеть, минареты… Эх, не англичане бы! И Босфор, и Дарданеллы б нашими были… Считаю, зря тогда не ударили, зря! А так, за что воевали, спрашивается? За что столько русских солдат полегло? За болгар-братушек? Так они живо на свой престол приискали германского принца! Что от этого нам, хорошо?

— Вы, верно, так и при штабных брякнули, Борис Борисыч? — шаря в котомке, прищурился я. — Вот, с тех пор и здесь… нет?

— Умный вы… — затянувшись, Зверев покачал головою. — Именно так и было. Да я и не скрываю… И, поверьте, не жалею ничуть! Здесь — не только в тайге, но даже и в Благовещенске, и в Хабаровке — можно говорить решительно о чем угодно! Откровенно, без всяких политесов — дальше-то уже не сошлют! И от этого куда как свободнее дышится. Ощущение такое… ну, как вам сказать… Словно все вожжи вдруг опустили!

— Ну, иногда-то, Борис Борисыч, вожжи все-таки нужны! — возразил я.

— Согласен, — подполковник усмехнулся в усы. — На то я и человек военный. Но, даже военные здесь, в Приамурье — не то, что в столице. Без боязни, без лизоблюдства… И это очень хорошо! К примеру, я самому генерал-губернатору, барону Корфу, могу обо всем доложить прямо, без экивоков. Что есть, то и есть.

— А что про китайцев скажете? Нападут?

— Могут, — откровенно отозвался Зверев. — Даже если и понимают, что ни черта у них не выгорит, но — все равно. Французы их скоро разобьют, заберут Тонкин… И как потом китайцам авторитет государственной власти укрепить?

— Маленькой победоносной войною! — я спокойно кивнул

— Именно! — выпустив дым, хмыкнул Борис Борисыч. — Только особой-то войны не будет… Просто ворвутся втихаря, потом поди их, выкури. Ну, а как дело до официоза дойдет — то тут, можете не сомневаться, сразу пойдут на попятную. На наших условиях. Понимают, что слабы… Другое дело — японцы. Вот где угроза!

— Согласен! Самураи — утырки еще те… — я вытащил из котомки жестяную баночку из-под монпасье и протянул ее Звереву. — Возьмите! Намажьтесь от комаров и людям своим дайте. Тунгусское средство!

— Хм… Интересно. А у меня — вот…

Подполковник вытащил из кармана небольшой пузырек с яркой аляповатой этикеткой, расцветкой похожей на пачку недорогих папирос «Горские» с лихим гусаром на белом коне.

— «Смертогнус», — с любопытством прочитал я. — Патентованное средство от любых кровососов. Произведено на фабрике братьев Шапшал, Санкт-Петербург. Ого! Столичные! Ну и как?

— Плоховато, — честно признался Зверев. — Мы вот табачком больше спасаемся. Ну и теперь вот, ваше попробуем…

Борис Борисыч открыл баночку и принюхался:

— Багульник?

— Он самый. В том числе.

— С ним осторожнее надо. Яд!

— Так мы осторожно…

Короткий привал быстро закончился, и мы снова рванули в путь, преследуя беглых каторжников. По крайней мере, я надеялся, что Зверев в это поверил, благо хитрый Гарпанча прекрасно знал свое дело — в уликах недостатка не было.

— Эй, смотрите-ка! Кострище! — выбравшись на берег лесного ручья, махнул рукой Хватов. — Похоже, они привал здесь устраивали. Вон и следы… Эва, как потоптались-то! Александр Андреич, мы тут поищем?

— Давайте. Только осторожней, не затопчите все!

Все найденные улики, по моему предложению, складывались в одном месте — на расстеленной на траве шинели одного из унтеров. Тут же расположились и мы с подполковником — анализировать, оценивать найденное.

— Это вы правильно распорядились, — оценил Зверев. — Действительно, без анализа нам никуда.

Постепенно шинель заполнялась находками. Окурки, обрывки папиросных пачек, фантики от галет, рваная упаковка от капсюлей…

— Ага! — подполковник сразу же ухватился за упаковку. — Я так понимаю — капсюли. А капсюли, значит — ружья! Охотничьи… Скажем, «турочки» и «сибирки», на более крупную дичь… Как думаете, Александр Андреевич, откуда у них ружья?

— Откуда угодно, — философски заметил я. — Они же из-под Благовещенска пришли. А там места цивилизованные — и оружейные лавки, и склады…

Закурив трубку, Зверев покивал:

— Ну да, ну да, согласен. Интересно, много ли у них ружей?

— Не думаю, чтоб так уж много. Пока ведь мы только одну капсюльную упаковку нашли. Пролагаю — три-четыре ствола, вряд ли больше. Что тут еще?

Я протянул руку к шинели:

— Окурки! Что скажете, Борис Борисыч?

— Ну-у, — подполковник явно смутился. — Это, скорее, по полицейской части.

Я расхохотался в голос:

— Ничего, у нас тут и без полицейских специалисты найдутся! Базиль, будь так любезен.

— Звали, шеф? — подойдя, осведомился Хватов.

— Звал, звал… Что скажешь? — я кивнул на шинель. — Для начала — окурки…

— Хм… — Базиль безо всякой брезгливости принялся разминать окурки в руках, нюхать…

— Этот вот — самокрутка… махорка, да… Такой казаков снабжают. Видно, по пути подломили лабаз… Так… Теперь эти… Видите, какая плохая бумага? И табачок — тьфу. Как говорится, папиросы «Трезвон» — три копейки вагон! Дешевка… Вот та зелененькая пачка — как раз от них.

— Да я вижу, — улыбнулся Борис Борисыч. — На ней написано. А вон, рядом… что за «Стрекоза»?

— Это, Ваше благородие, бабские-с, — Хватов презрительно оттопырил нижнюю губу. — Правда, благородные дамы такие курить не будут… Это для кухарок больше. Вон тут еще и «Дюшес», и «Каприз» — такая же дрянь. А вон от дешевых леденцов фантики. Ну, точно — все из одного лабаза!

Я про себя хмыкнул. Ну, конечно же, из лабаза! Я даже знал — из какого…

— Ну, что ж, господа, — докурив, Зверев принялся осторожно выколачивать трубку об пень. — В принципе, пока все складывается. Правда, как-то… А, впрочем, это лишь мои мысли — и только.

Ну, ведь все же сомневался, черт! И я это чувствовал.

— Красивая у вас трубка, господин подполковник! — искренне восхитился Базиль.

— Эта — походная, — Борис Борисыч довольно хохотнул. — Вот дома у меня — целая коллекция! Резные, с чубуками!

После короткого отдыха наш небольшой отряд двинулся дальше. Первыми, высматривая следы, попеременно шагали братья охотники и Базиль, за ними — два зверевских унтера, и сам Зверев, тут же, сразу — я и все остальные. На ходу никто не курил, знали — тайга ни дыма, ни лишнего шума не любит, как не любит и вообще любой суеты.

Миновав очередной распадок, мы поднялись на лесистую сопку, потом снова спустились в болотистую редкостойную марь. Места вокруг простирались глухие — подпирали небо могучие кедры, лиственницы и пихты, густой подлесок дышал влагой и какой-то затаенной угрозой. Зверей, правда, не видели, но хорошо слышали — кто-то на кого охотился, ловил… А пару раз, в отдалении, прозвучал тигриный рык.

— Не подойдет он к нам, — прислушавшись, покачал головой Федор, охотник. — Сытый. Но предупреждает, чтобы и мы к нему не подходили.

— Так мы и не подойдем, больно надо! — я поправил шляпу. — Нам пока совсем другой стороною. Что там со следами, Федя? Верно идем?

— Верно, Александр Андреевич. Следы есть. И много. Эвон…

На ветках можжевельника висела, зацепившись, красно-желтая обертка от галет. Чуть дальше валялись окурки.

— Видать, на ходу бросили, — обернувшись, пояснил другой брат, Степан.

Подполковник неожиданно нахмурился, видать, подумал о чем-то своем. Однако же, вслух ничего не сказал, так и продолжал идти, внимательно вглядываясь в заросли.

Солнце уж начинало клониться к вечеру, уже пора было приискивать место для ночлега.

— Тут заимка недалеко, — обернувшись, бросил Базиль. — Там и заночевать можно.

— Не думаю, что это хорошая идея, — усмехнувшись, Зверев покусал усы. — Если б мы на охоту шли, тогда — да. Однако, не забывайте, господа — где-то совсем рядом беглые каторжники! Преступники, варнаки, которым закон не писан. Коли что заподозрят — окружат, запрут нас в избушке… Перестреляют, как куропаток! Лучше уж на просторе, в тайге.

— Согласен, — подумав, кивнул я. — Там, у Черной сосны, подходящее местечко есть. Ручей, полянка, сухостой.

— Думаю, что и беглые им могли воспользоваться, — хмыкнул Хватов. — А что, место удобное. По следам судя — туда и идут.

— Стойте-ка! — Борис Борисыч настороженно замер. — Говорите, удобное место? Каторжники — не местные, но о нем знают? От кого? Нашли себе проводника?

— Запросто! — кивнул я. — Это только кажется, что тайга пуста. На само-то деле людей здесь хватает, особенно сейчас, летом. Охотник, промысловики, переселенцы… Да те же сектанты или спиртоносы! Так что беглые вполне могли кого-то из них повстречать. А дальше, как говорится — дело техники. Заставить, подкупить… Деньги у них, полагаю, имеются. Раз уж лабаз взяли.

— Могли и ограбить кого по пути, — осматриваясь, Базиль пригладил бородку. — Это уж такие люди. Варнаки!

— Согласен с вами, — покивал Зверев. — Что ж, будем устраиваться на ночлег.

Корявая обгоревшая сосна, называемая Черной, еще издали выделалась на фоне светлого вечернего неба. К ней и свернули, пошли вдоль узенького ручья…

— Опаньки! — не доходя до сосны, обернулся Федор. — Вон и кострище! И мусор, следы… Ну, точно, здесь они и заночевали!

— Ого! — осматриваясь вокруг, Хватов махнул рукою. — Тут еще и шалаши! Парни, а ну-ка, обшарьте здесь все. Что найдете — к кострищу тащите. Ну и хворост — уж заодно.

— Рыбку бы в ручье половить… — шустрый охранник Митька искоса глянул на меня. — Пока не стемнело…

Я хмыкнул и тут же кивнул:

— Давай! Еремей, Кудинов, с ним пойди…

— Эх, половим рыбки! — развязывая котомку, усмехнулся в бороду Еремей. — Хорошо, нынче не пост.

Обстоятельный и хозяйственный трезвенник, Кудинов был из староверов, и тщательно соблюдал посты, правда, веру свою никому не навязывал. Хороший был человек.

На расстеленной шинелишке вновь появились найденные вещицы. Все те же окурки дешевых папирос, табачные пачки. «Тройка», «Савочка», «Дюшес», «Тары-бары»…

— Что-то они прямо пачками сорят! — усевшись, Зверев раскурил трубку. — Обычно таежники за собой прибирают…

Я усмехнулся и присел рядом:

— Так это ж не таежники, Борис Борисыч! Каторжники, одно слово. Да и много их. Аж целых три десятка!

— Да уж, не мало… Ага, ага…

Задумавшись о чем-то своем, подполковник поднялся на ноги и, отойдя к сосне, долго смотрел на сопки. Потом подозвал денщика… Что-то приказал… Денщик скривился, но кивнул и тут же исчез в зарослях.

Между тем, все принялись устраивать бивуак. Особо не шумели — тайга! — но, без шуток-прибауток не обошлось. Шустрый Митька все подкалывал основательных братанов-охотников.

— Эй, ребята, вы хоть в Благовещенске-то бывали?

— Одначе, довелось…

— А что там понравилось? Ну, окромя девок… В театр-то захаживали?

— В теа-атр? — братаны озадаченно переглянулись.

— Ну, так и знал! Поди, только по Беспардонной прогуливались? — засмеялся Митька.

— Где прогуливались, там и прогуливались.

Тут уж все грохнули смехом: на улице, прозванной самими же жителями Беспардонной, располагались почти одни бордели, пристанища веселых девиц, как русских, так и китайских.

Мне сразу вспомнилась Лулу, Дорофея Устинова, непутевая сестрица Пелагеи… Да, непутевая! Да, обольстительная жрица полусвета. Но, вместе с тем — добрая и хорошая девушка… Так бывает, и не столь уж и редко.

Запалили костер, поспела ушица… Ручьевая форель, хариусы, налимы. Все по-походному в один котел…

Ух, и вкусна! И сама рыбка, и еще приправили таежными травками! Язык проглотишь.

— Тьфу-ты, диавол!

Глянув в миску, Еремей поддел ложкой налима и брезгливо протянул Митьке:

— Будешь?

— Давай! А ты что же сам-то?

— Нам голу рыбу неможно, — старовер сурово поджал губы. — Ни налимов, ни сомов!

— А чего же они голые-то?

— Потому как без чешуи.

— А-а-а… А я думал, голыми только девки с Беспардонной бывают! Оказывается, еще и рыба…

Снова хохот. Что и говорить — весело! Еще и искры — до неба. Словно пионерский костер.

— Взвейтесь кострами синие ночи… — тихонько запел я.

— Взвейтесь соколы орлами… — Зверев неожиданно поддержал, так же тихо. Улыбнулся:

— Эх, под Плевной, бывало… А, впрочем, что старое вспоминать? Александр Андреевич, пройтись не хотите? Эвон, до сосенки… Красота же!

— Ну, что ж, почему ж не пройтись? — улыбнулся я. — Заодно в ручье миску сполосну. Денщиков-то у меня нету!

— Вот, кстати, да! — подполковник прищурился и склонил голову набок. — Давно за вами наблюдаю, Александр Андреевич. Уж извините, очень необычный вы человек!

— Чем же я таким необычен?

— Много всего разного знаете, — со всей серьезностью отозвался Борис Борисович. — И такого, о чем я бы и подумать не мог! Опять же — не курите. И — человек не бедный — как-то обходитесь без слуг.

— Так с детства привык.

— Понятно…

Ишь ты, глазастый какой, — неприязненно подумал я. Все-то он приметил! Эх, не раскусил бы и нашу аферу раньше времени… Такой может, запросто. Недаром в разведке служил.

Мы подошли к сосне, глядя на звездное марево ночи.

— Луна какая красивая! — негромко промолвил я. — Яркая, звонкая…

Зверев выпустил дым:

— Знаете, Александр Андреевич… Мне кажется, беглые водят нас за нос!

— Что-о?

— Даже не кажется… Я почти в этом уверен!

— Основания?

Я старался, чтоб голос мой звучал, как обычно.

— Судите сами, — вполне уверенно продолжал подполковник. — Начнем с находок. Все одно и то же! И — слишком уж много. Словно специально набросано: смотрите, мол, именно здесь мы и шли.

Я закашлялся. Вот же ж, просек, все-таки!

— Ну-у… там же людей-то…

— Вот! — торжествуя, Борис Борисович поднял вверх указательный палец. — Людей много, а, простите, каловых масс в кустах — практически нет! Как так может быть? Тридцать человек все-таки… Что, у всех разом запор? Кишечная непроходимость?

Ага… Так вот зачем он денщика посылал! Хитер…

— Охотники обычно за собою закапывают

— Так они ж не охотники! Варнаки! Вон, сколько мусора оставляют…

Ночную тишину вдруг разорвал выстрел!

Потом, почти сразу — еще один.

— В той стороне бьют, — вздрогнув, Зверев указал рукой. — Верстах в трех.

— Охотники ночью не стреляют, — настороженно протянул я. — Усилим посты!

— Да! И самим спать вполглаза…

Кому понадобилось стрелять ночью? Зачем? Разве, в крайнем случае… Тигр напал… или еще кто.

— Видать, отстреливались, — подполковник опустил трубку. — Или, наоборот, ловили кого-то… пытались подстрелить. Не знаете, в той стороне — что там?

— Кажется, деревня какая-то… Или скит.

Я ответил с деланным равнодушием. Типа, вот особо-то и не ведал. На самом же деле, знал прекрасно! Там, где только что прогремели выстрелы, проходила лесная дорожка, ведущая к Листвяной пади. К Устиновскому скиту, к Ново-Воронежке… к Умобрге-реке.

К большому моему удивлению, ночь прошла спокойно. Никто больше не стрелял, по кустам рядом с нашим бивуаком не пробирался, не шарился. Базиль, конечно, выставил в посты по два человека на смену, однако, сами караульщики особенно-то не волновались. Ну, подумаешь, стреляли! На то и тайга.

Едва забрезжил рассвет, все уже были на ногах. Зверев изложил свою «недоверчивую» версию еще вчера, так что сегодня нужно было решать, что делать, куда двигаться дальше? Мои люди, естественно, знали, что к чему, и с предложениями не лезли, ждали, что скажет господин подполковник. А тот пока помалкивал.

— Давайте так, — оглядев всех, я пригладил бороду. — Идем по следам еще день, все примечаем… И, если, Борис Борисыч, все по-вашему — завтра поворачиваем обратно. Снова с Яблоневого распадка начнем!

— За это время каторжники могли далеко уйти, — вытащив трубку, покачал головой Зверев.

Я повел плечом:

— Вовсе не обязательно. Скорей, даже наоборот. Зачем им далеко уходить? Думаю, они заметили ваших возле распадка и быстренько перебрались на другое место. Укрылись да послали специальных людей — увести подальше возможную погоню. Хитрости у них хватит!

— Не сомневаюсь! — сумрачно кивнув, подполковник внимательно посмотрел на меня. — Не боитесь, что они могут попытаться захватить форт?

— Нет! — я рассмеялся. — Во-первых, у них мало оружия, мои же люди все вооружены поголовно. И, во-вторых — оно им надо? Захватить форт, значит — заявить о себе, и очень громко!

— Пожалуй, соглашусь, — Зверев выпустил дым и прищурился. — Так, может, мы прямо сейчас повернем назад? Ну, хорошо… Пройдем до первого фальшивого бивуака.

— Все же вы твердо уверены, что это — ложный след?

— Ну, я же вчера говорил!

— Хорошо, так и сделаем.

Махнув рукой, я приказал собираться и нагнулся к котомке…

— Александр Андреевич!

Из зарослей боярышника вдруг выбрался караульный — Митька. Весь мокрый от росы, он глянул сначала на Базиля, потом на меня:

— Разрешите доложить… Там, у распадка — кто-то. Проскочил и затаился.

— Та-ак… — покусав губу, я посмотрел на Базиля. — А пошли-ка своих охотничков…

— Унтеров моих возьмите, — попросил Зверев. — Они тоже таежники. Обузой не станут.

— Хорошо! — я махнул рукой. — Слышали? Вперед. Жду с докладом…

Братовья молча кивнули и исчезли в кустах. Козырнув начальству, унтеры побежали следом.

— Ну, что ж, подождем, — усмехнулся я. — Туман нам на руку.

— Предлагаю немного сменить дислокацию. Укроемся во-он в том овражке, — Борис Борисович показал трубкой. — В случае чего там куда удобней отстреливаться. И пути к отходу есть.

Предложение было дельным, и я согласно кивнул:

— Пошли, парни!

Мы спустились в овраг и затаились. Пахло сосновой смолой и медом — леспедицей. В лесу закуковала кукушка, а где-то совсем рядом, над нашими головами, застучал свою морзянку дятел.

Что ж, я сделал все, что смог. Вряд ли теперь Зверев сможет отыскать беглых. Пройдем полдня и повернем домой. Гарпанча увидит, сообразит, и, чуть погодя, тоже пойдет к форту. Может быть, по нашим следам, а, может, и своими тропами через болотные мари. Еще и раньше нас дома будет! Кстати, его можно будет порекомендовать Звереву в качестве проводника, если тот вдруг решится продолжить поиски.

— Идут! — приподнялся Митька. — Несут что-то…

Несут?

Действительно, охотники кого-то несли. Срезали ножами толстые ветки, сплели — вот и носилки…

Однако, кого-же?

— Мы здесь!

Выбравшись из оврага, я помахал рукою и быстро зашагал к кострищу. За мной последовали и все остальные.

— Вот, — дождавшись, указал рукою Степан. — Нашли у распадка. Совсем плох парень.

На носилках лежал худющий мальчишка лет пятнадцати. Бледное лицо, разорванная на груди рубаха, соломенные волосы разметались, левая рука — в крови — перетянута тряпицей.

— Подранили паренька, — пробасил второй брат, Степан. — Мы жгут наложили…

— И кто же его?

— Да не говорит он ничего. Стонет только…

— Так! Нужно осмотреть и обработать рану, — выступил вперед Зверев. — А потом уж допрашивать. Разводите костер, грейте воду! Что вы так смотрите, Александр Андреевич? Я в ранах кое-что понимаю, опыт имел.

— Я вижу. От нас что нужно?

— Перенесите его ближе к костру. Василий!

— Я, Ваш-бродь! — денщик молодецки выпятил грудь. — Походную аптечку прикажете?

А молодец! Догадливый. Впрочем, тут бы и полный идиот догадался.

— Да, аптечку! Мыло еще не забудь.

Тщательно вымыв руки в ручье, Борис Борисыч занялся раненым. Осмотрел, несмотря на стоны, хмыкнул:

— Повезло тебе — пуля навылет.

— Его что же — пулей? — удивился я.

— Пулей, пулей, вон канал какой… И хорошего калибра! Думаю, «бердана» или винтовка Крнка… Василий! Спирт и бинты подай. И йоду… Ну что, молодец? Начнем! Сначала промоем рану… Так, держите его! Крепче.

Обезболивания никакого не было — парень дернулся и закричал.

— Ничего, ничего малой! Сейчас легче будет… Спирт… Бинты…

Подполковник действовал умело и быстро, и правда — опыт имел. Обработав рану, наложил бинт… и, неожиданно улыбнувшись, подмигнул раненому:

— Ну, как ты, паря? Жив?

— Там… там… хунхузы… Я… я — к казакам… а они…

— Та-ак! Значит, тебя хунхузы подранили? — я присел рядом на корточки.

— Ему трудно говорить — слаб, потерял много крови, — негромко пояснил Зверев. — Вы, Александр Андреевич, вопросы так стройте, чтоб либо «да», либо «нет»… А ты, малой, если «да» — просто глаза закрой, а на «нет» ничего не делай. Понял?

Парнишка прикрыл глаза.

— Значит, хунхузы?

«Да»…

— Сколько их? Два десятка? Полсотни? Сотня?

«Да».

— Целая сотня! — ахнул я. — Почти полроты. И давно они появились? День назад? Три?

«Да».

— Три дня назад… — я покусал губы. — Та-ак… Теперь — откуда ты? Скит? Казак? Деревня?

«Да».

— Деревня… — задумчиво протянул я. — Далеко она? Две версты отсюда? Пять? Десять? Двадцать? Двадцать пять?

До деревни было двадцать пять верст. Я там знавал одну… Так, наобум, и спросил:

— Ново-Воронежка?

Парнишка дернулся и обрадовано заморгал:

«Да»! «Да»! «Да»!

— А тебя, значит, за подмогой послали? — вступил в допрос Зверев.

«Да».

— К казакам?

Парень вдруг вытянулся, закрыл глаза и больше уже не закрывал.

— Устал. Потерял силы, — констатировал Борис Борисыч. — Пусть поспит. Все, что надо, мы уже узнали. Отряд китайских бандитов в количестве около сотни человек три дня назад захватил их деревню… Какую деревню, Александр Андреевич?

— Ново-Воронежку.

— Ново-Воронежку… Жители, кто успел скрыться, послали гонца за помощью. К казакам. Так… — Зверев ненадолго задумался. — Ближайшая отсюда казачья станица — Михайловская. Пара дней пути. Пока туда, пока обратно — четыре дня. Ага… Клепаков!

— Я, Ваш-бродь! — унтер — не тот, с усами, а другой, помоложе — подскочив, козырнул и выпятил грудь.

— Собирайся в Михаловскую! — распорядился Борис Борисович. — Атману я напишу записку. Ну и ты обскажешь все на словах… Эх, жаль, казачков маловато! Вот что, там еще Хвалынская рядом, так путь гонца пошлют и туда…

— Одному-то в такой путь несподручно, — покачав головой, я поманил Кудинова. — Еремей, вместе пойдете. Ты считай, местный, тайгу знаешь… Да и веселее вдвоем!

— Хорошо, Александр Андреевич, — Кудинов спокойно развел руками. — Как скажете.

Они ушли почти сразу же, исчезли в орешнике, лишь ветки сомкнулись позади. Еще одного — Митьку — мы оставили с раненым. Менять повязки, кормить, охранять, да и вообще — присматривать. Парень, правда, рвался в бой, но — дисциплина есть дисциплина. Хоть и не военные мы люди, а все-таки.

— Дело, Митрий, не такое уж и простое, — инструктировал я. — хунхузы запросто могут и сюда добраться. Или какие иные лихие люди. Так что все на тебе! Мальчишку сбереги… и, если что, не попадитесь. Тут уж сам думай, как — на то у тебя и голова. Что улыбаешься? Думал, только за тем, чтобы ей есть?

Митька расхохотался:

— Не извольте беспокоиться, Александр Андреевич! Спроворю все в лучшем виде.

— Надеюсь. Удачи тебе, парень!

Наш отряд поредел почти на четверть, осталось восемь человек. Зверев с денщиком и усатым унтером, звали его Тимофеем, и я со своими людьми — Базилем, Рино и братьями-охотниками, Степаном и Федором.

Рейд становился куда как опаснее. Зато появилась настоящая задача, и весьма непростая: разведать, все точно установить, при этом не попасться самим, а, ежели хунхузы вдруг вздумают сменить дислокацию — незаметно следовать за ними. И ждать казачков. Даже хотя бы сотня сабель — уже почти победа!

Хунхузы, кончено, тоже не фунт изюма, и вооружены могут быть весьма основательно. Правда, далеко не все.

Ничего. Справимся. Дай Бог, казачки подоспеют…

— Идем к Ново-Воронежке, — глянув на подполковника, пояснил я. — Там найдем местных. Я примерно представляю, где они могут прятаться. Эх, несчастливая у них деревенька! Второй раз хунхузы захватывают. А еще говорят, ядро в воронку второй раз не падает. А, Борис Борисыч?

— Бывает, что и падает, — на ходу усмехнулся Зверев. — И не один раз даже. У нас на Шипке подобный случай был… И под Плевной.

Борис Борисович замолчал, замкнулся — видать, вспоминал войну с турками, и воспоминания эти были не из приятных. Что и говорить — тяжело воевали, солдатушек положили много. А что взамен?

— А? Что вы говорите? — нагнал меня подполковник.

Господи… Задумавшись, я и сам не заметил, как начал рассуждать вслух.

— Да я про Болгарию… Так, думаю…

— Да, там ситуация странная, — покивал Зверев. — Князь Александр Баттенберг, хоть и племянник императрица Марии Александровны, а все не на Россию, на Германию оглядывается. Да и поддержки в стране не имеет.

— Бисмарк — тот еще хитрован, — я усмехнулся в усы. — После Берлинского конгресса он как-то для всех стал хороший. И для болгар, и для румын… и для турок даже.

— Да уж, Бисмарку палец в рот не клади! — негромко рассмеялся Борис Борисович.

Не доходя до Ново-Воронежки версты три, мы свернули к распадку. Прошли заливным лугом, пылавшим золотистой россыпью лютиков, и углубились в лес.

— Что-то коровушек не видать, — поправив солдатскую — без козырька — фуражку, удивленно посетовал Василий, денщик.

— Видать, хунхузы поели, — идущий с ним рядом Степан хмыкнул и тут же рассмеялся. — Да нет, уж всех-то коровушек не поели — подавились бы! Увели сельчане стадо, спрятали в надежное место.

— Однако, коровушки-то мычат! — все же возразил солдатик. — Сыщут их чертовы эти хунхузы. Вот, помяните мое слово — сыщут.

— Авось, не сыщут!

Снова рассмеявшись, Степан нагнал нас с Базилем и, понизив голос, доложил:

— За нами следят, господа. В овражке двое прячутся. Еще один чуть дальше, в орешнике. Эвон, птицы кружат!

— Почему ты думаешь, что один? — так же тихо справился начальник охраны.

Охранник пожал плечами:

— Так птиц-то не шибко много, ага.

— Так и должно быть, — я поправил шляпу. — Должны наблюдать. Это деревенских посты… Говоришь, в овражке?

— Ага!

— Борис Борисыч! Придержите шаг!

Махнув рукой, я резко свернул к оврагу и, не дойдя до него с пару десятков шагов, остановился:

— Эй, други! Старосте Аграфене Ивановне — поклон! Может, помните меня? Я инженер, изыскатель. Мы с экспедицией к вам приходили…

Ответом был выстрел!

Меткий стрелок пулей сбил с меня шляпу — пришлось срочно укрыться за сосною. Все наши упали наземь, в траву, и затаились, готовые в любой момент дать самый суровый отпор. Оружия и патронов у нас нынче хватало, да воинского умения было не занимать — подполковник Зверев имел весьма богатый опыт!

Выстрелов, однако же, больше не последовало, да и вообще, все это слишком уж походило на предупреждение.

Приникнув к ружейным целикам, мы напряженно ждали…

Дернулись кусты…

— Ждите! — послышался крик. — Доложим про вас. Вздумаете идти — пристрелим!

Вот так–то! Однако, встреча.

— Вы говорили, деревенские — ваши друзья… — Зверев подполз ближе. — Что-то не похоже на радушную встречу!

— Перестраховываются, — хмуро бросил я. — Бывает.

Мы ждали недолго, минут десять или чуть более того. Снова шевельнулись кусты.

— Идите своей дорогой! — громко посоветовал грубый мужской голос. — Знаем мы вас…

— Но, у вас же хунхузы! — дернулся я. — Мы помогли бы… Мы…

— Своей дорогой ступай… анжинер! А к нам соваться не вздумай.

Выстрел сбил шишки на росшей невдалеке елке.

— Однако, придется отступать, — Зверев приподнял голову. — Не очень-то здесь нашей помощи жаждут.

— И я, кажется, понимаю, почему… — подняв с земли шляпу, протянул я. — Есть один нехороший человек… редиска…

Огнев! Уж этот-то мог наговорить обо мне все, что угодно… Вот ведь, уже арестованный, а как навредил! Дотянулся из прошлого.

— Причем тут редиска? — глянув на меня, Борис Борисыч удивленно вскинул брови.

— Так, местный говор, — отмахнулся я. — Враги оклеветали меня и моих людей еще раньше. Боюсь, восстановить доверие будет непросто.

— А, ну тогда и не нужно восстанавливать, — неожиданно приободрился Зверев. — Будем действовать сами по себе! Еще и лучше. Не люблю, знаете ли, когда статские под ногами путаются… Вы же знаете местность?

— Ну да.

— Тогда идем к деревне! Только так, чтоб никто ничего…

Мы подобрались к Ново-Воронежке со стороны реки, скрываясь в густых зарослях ивы, ольхи и черемухи. Необычно притихшая, деревня лежала перед нами под низким, затянутым плотными серыми облаками, небом, и, казалось, чего-то напряженно ждала. Пахло старым прелым навозом, дымом и еще чем-то едким… рыбу они коптили что ли?

— Тишина какая, — отведя ветку от глаз, прошептал подполковник. — Ни собаки не лают, ни куры, ни утки… Ну, птицу, видно, поели всю. А собак перебили. И это — хорошо!

— Да уж, — согласился я. — Некому лаять-то.

Ощущение дежа-вю не покидало меня: вот так же было совсем недавно! Та же деревня, те же прячущиеся в урочище жители, те же хунхузы. Правда, последних тогда было куда как меньше. Раз в пять… Да уж, нынче без помощи казачков не обойдемся.

— Там что, мельница? — достав из вещмешка раскладную подзорную трубу, Зверев приник к окуляру.

— Мельница, да, — я вытащил из котомки бинокль. — Верхнебойная… Принадлежит, кажется, старосте Аграфене. О! Там хунхуз, кажется!

— Часовой, да… Удобное место.

Оторвавшись от трубы, Борис Борисович с любопытством глянул на мою оптику:

— Все собирался спросить… Бинокль?

— Да. Призматический бинокль системы Порро. Весьма полезная вещица!

— Знаком, — неожиданно улыбнулся Зверев. — Такие собираются ввести по всей армии… Собираются, да все никак не соберутся! Бюрократия, сами понимаете. Но, рано или поздно введут. Позволите взглянуть?

— Извольте!

Мы поменялись приборами. Я взял подзорную трубу, подполковник же припал к окулярам бинокля.

— Там, за мельницей — пристань? — вглядываясь, осведомился Борис Борисыч.

Я кивнул:

— Да.

— Лодки видите?

Лодки… Довольно вместительные, хотя с виду и небольшие. Заметно приподнятые нос и корма, опушенная мачта, навесной руль… Иероглифы, нарисованные на носу глаза.

— Похоже, китайские джонки… Не вельботы — точно.

— Да уж, не вельботы! — хмыкнув, оценил шутку Зверев. — Насколько я вижу, это ша-чуань — северные речные джонки. Во множестве используются контрабандистами и рыбаками. Однако, их около десятка…

— Восемь! — я уже успел пересчитать.

— Восемь… — эхом откликнулся подполковник. — В каждой человек двадцать, да еще груз… Хм! Я даже пушки вижу! Плохие, правда, допотопные…

— Что и говорить — богатая банда! — подал голос Базиль.

— Банда? — Борис Борисович резко обернулся. — Не знаю, не знаю… Как бы нам поближе к деревне подойти?

— А зачем ближе? — тихонько засмеялся я. — Вон, видите, кедры? Ну, за деревней… Туда и пойдем, заберемся… Оптика у нас есть — все, как на ладони, будет!

Подполковник молча кивнул, убирая трубу.

Мы так и сделали: обойдя деревню, вышли в кедровник. Шли осторожно, реагируя буквально на каждый шорох.

— Не будет здесь часовых, — догнав меня, улыбнулся Борис Борисович. — Слишком уж далеко.

И, тем не менее — шагали чутко!

Не встретили ни единой души, лишь спугнули кабаргу — та унеслась сквозь кусты в самую чащу.

— Н-да-а, — поглядев на высоченный кедр, Зверев покачал головой и скептически усмехнулся. — Не в нашем с вами возрасте, Александр Андреевич…

— Давайте я полезу, — улыбнулся Рино, один из хватовских парней. — Я все же из цирковых.

— Ну, что ж… раз уж из цирка… — Зверев развел руками.

Я молча протянул парню бинокль.

Разувшись, Рино с непостижимой ловкостью полез по почти голому стволу и вскоре уже примостился на толстой ветке.

— Ну? — подняв голову, я повысил голос. — Что видишь?

Борис Борисыч поморщился:

— Думаю, не стоит кричать на весь лес. Что увидит — потом расскажет.

— Рино! Доложишь потом.

— Понял!

Минут через десять парень все так же проворно спустился к нам:

— Хунхузов в деревне много! Очень. Как тараканы — кишмя кишат.

— Это мы уж знаем, — покривился я. — Что еще видел?

— Изволил наблюдать построение. Там, во дворе… То ли развод караулов, то ли еще что-то подобное…

Зверев задумчиво покивал:

— Скорее всего — наряд на работы. А скажи-ка, голубчик, там одни китайцы?

— Нет, — покачал головой охранник. — Есть и наши. Женщины. Немного. Варят что-то в котлах… Похоже, что пленницы.

— Понятно… Еще?

— Еще — дикари, тунгусы. В нагрудниках и длинных своих кафтанах. С лошадьми!

— Та-ак… — протянул подполковник. — Вот вам и кавалерия, вот вам и проводники… А как одеты, голубчик? Я имею в виду хунхузов. Ничего не показалось странным?

Рино задумался:

— Да, вроде, нет… Хотя…

— Ну-ну-ну? Не было ли такой… одинаковой одежды? Ну, форменной, что ли…

— Вот! — Рино хлопнул в ладоши. — Вот это мне и показалось… Подозрительным, ну… У многих голубоватые такие кафтанчики… Одинаковые, короткие с красной каймою. И такие белые круги на груди и спине… Кажется, там даже спорото что-то.

— Спорот номер полка, — сумрачно промолвил Зверев. — И иероглиф «Юнь» — «Храбрый». Форма цинской армии! Ох, господа мои… Здесь вовсе не одни хунхузы. Здесь еще и регулярная армейская часть!

Китайская императорская армия… Конечно, не Бог весть что, но…

Я недоуменно приподнял брови:

— Неужто, они все-таки решились на отрытое столкновение?

— На открытое — вряд ли, — покачал головой Зверев. — Иначе б явились бы во всей красе. С номерами полков, со знаменами, с барабанщиками… Нынче же… Если что пойдет не так, свалят все на хунхузов! Мол, они захватили, а мы ни при чем. Наоборот, преследовали бандитов и вот, случайно забрели на чужую территорию…

— Ничего себе, случайно! — хмыкнув, Базиль всплеснул руками. — На полсотни верст!

— Отопрутся, — уверенно произнес подполковник. — Да и наши сделают вид, что поверят. Не станут нагнетать ситуацию. Но, претензии обязательно предъявят! А для этого, господа мои, нам надо точно выяснить, что это за войска? Кто командир? Какая поставлена задача? А уж потом, с казачками, погоним их к чертовой матери до самой границы!

— Насчет задачи все ясно и так, — я поправил шляпу и посмотрел вдаль, на тесовые крыши деревенских изб, маячившие в туманной дымке. — Разведка и грабеж. То есть, наоборот: сначала грабеж, а уж потом — разведка.

— Ну, это пока наши с вами догадки.

— Языка надо брать, вот что! — тряхнув головою, резко бросил Базиль.

Я тут же поддержал парня:

— Согласен! Только не совсем.

— Как это — не совсем, шеф? — несколько опешил Хватов.

— Не одного языка, а двух, а то и трех! И, желательно, офицеров.

Борис Борисович улыбнулся и пригладил усы:

— Ну, это пока как пойдет. А вообще — мыслите вы очень даже верно. По-военному.

Языка решили брать у реки: там и до деревни недалеко, и заросли — ольховником можно спокойно уйти, ни одна собака не почешется! Правда, не стоило забывать про часового на мельнице.

— Так, может, убрать? — азартно предложил Базиль. — Или вот его и в плен?

— Нет, — Зверев резко помотал головою. — Отрыто действовать рано. Они ведь про нас не знают. Вот этим и воспользуемся.

— Что ж, командуйте, господин подполковник! — со всей серьезностью произнес я. — На то вы и военный.

Кивнув, Зверев предложил пройтись вниз по реке, чуть ниже пристани, где, в зарослях ивы и вербы, чернели старые мосточки.

— Похоже, омуток там, — подполковник опустил подзорную трубу. — Неужели, никто за рыбкой не заглянет? Местечко-то, а? Так и тянет пройтись с удочкой…

— С удочкой? — негромко рассмеялся Базиль. — Китайцы с удочкой не привыкли. Им сети да гарпуны подавай! А то и динамитные шашки!

Часовой в голубой, с красной опушкою, курточке и круглой соломенной шляпе, сидел на мостках возле водяного колеса и глубокомысленно плевал в воду. Рядом с ним, тут же, лежало ремингтоновское нарезное ружье, выглядевшее довольно новым, и короткий солдатский меч в красных деревянных ножнах.

— Нет, это не армия Восьми знамен, — пройдя вперед, глубокомысленно прошептал подполковник. — Это что-то получше.

— Армия Восьми знамен? — оглядывая мостки, так же, шепотом, переспросил я.

— Старая маньчжурская армия, — коротко пояснил Зверев. — У часового был бы фитильный или кремневый мушкет, а не ремингтон! Инте-ересно, что это за отряд? Войско Зеленого знамени? Или обученное европейцами «ляньцзюнь»? Впрочем, и у тех могут еще быть мушкеты или кремневые ружья. Политика «самоусиления» в Китае работает медленно! Разве только во флоте…

Оставив у мостков Базиля и его людей, мы прошли чуть дальше, где тоже было довольно удобное для неспешной рыбалки место — тенистое, заросшее ольхою и вербой. Там мы и затаились.

— Подождем до обеда, — осматриваясь, бросил Борис Борисовыч. — А там видно будет. Уж поверьте моему опыту — не может быть, чтоб сюда никто не заглянул.

Что ж… Господину подполковнику, как опытному военному, наверное, было виднее.

Зверев оказался прав! Не прошло и получаса, как за деревьями послышались женские голоса! Кто-то шел по тропинке вдоль речки…

— Женщины!

Я вытащил бинокль, всмотрелся…

Из-за черемухи показались две молодушки — босые, в платках и длинных юбках — тащившие большую плетеную корзину… похоже, что с бельем.

Ну да, так и есть!

Поставив корзинку на мосточки, женщины вытащили из нее короткие голубые куртки, сорочки, шаровары…

Переглянулись, опустились на коленки, подоткнув юбки да, вздохнув, принялись за стирку.

— Эх, молодицы… Чего ж не убегут-то? — тихо промолвил Василий, денщик. — Вроде, никто не стережет.

— Может, у них дети в деревне остались, — я опустил бинокль. — Или еще какие родичи. Убегут — тех и того… На лоскуты!

— Эти — могут, — хмуро покивал Тимофей, усатый унтер с широкой лычкой поперек погона — фельдфебель. — Азияты эти — зверье! Разве что людей не едят… Хотя, хто их, нехристей поганых, знает?

Охнув, Тимофей размашисто перекрестился, спугнув в камышах целую стаю уток. Борис Борисович вздрогнул и, недовольно глянув на подчиненного, уже хотел сделать тому выговор… но не успел. С мостков вдруг донесся истошный женский визг!

Я схватился за бинокль, Зверев — за свою подзорку…

На мостках появилось двое хунхузов… точнее, судя по голубоватой форме — солдат! Скаля зубы, один тут же принялся обнимать одну прачку, второй — другую. Женщинызакричали…

Оп! Одна со всех ног бросилась прочь, преследуемая неугомонным солдатиком, жаждущим женского тела. Вторая же, получив по лицу ладонью, столкнула наглеца в воду!

Молодец! Только брызги полетели!

Бурное течение быстро понесло незадачливого ловеласа к ивам… Где уже дожидались наготове денщик и фельдфебель.

Бедолага и охнуть не успел, как его уже вытащили за шкирку из воды и хрястнули по морде! Ну а дальше уже спокойно затащили тело в кусты.

Между тем, оставшаяся на мостках прачка затравленно озиралась вокруг, соображая, что теперь делать? Платок ее, слетев с головы, упал в реку и быстро поплыл по течению. Ветер растрепал густые каштановые волосы…

Симпатичная! Брови дугой, карие глазенки, милое приятное лицо… Кстати, очень даже знакомое!

Черт! Термидора! Разбитная молодка из Ново-Воронежки. Так что же она, выходит, в плену?

— Что-то не так? — глянув на меня, быстро спросил Зверев.

— Знакомая… — я покусал губы. — Кстати, умная женщина. Много чего рассказать сможет.

— Так давайте и ее — до кучи! — усмехнулся подполковник. — Все одно, языка скоро хватятся.

— Хорошо!

Кинув, я побежал к мосткам…

Успел вовремя. Выскочив из кустов, схватил барышню за руку:

— В деревню возвращаться не стоит… Термидора Батьковна!

— Господи!!!

Женщина в страхе отпрянула, но, надо отдать ей должное, быстро пришла в себя:

— Господин анжинер! Миленький… А у нас тут… А мы…

Закусив губу, Термидора ударилась в слезы…

— Ну-ну, не плачь… — я погладил молодушку по плечу и огляделся. — Давай-ка живо отсюда.

Второго горе-любовничка перехватили Базиль и его люди… Так что у нас теперь имелось два языка и одна освобожденная пленница. Немного выждав, мы скрытно удалились на приличное расстояние от деревни и приступили к допросу.

Хунхузы захватили Ново-Воронежку четыре дня назад, 12-го июля, в день мучеников Прокла и Илария. На Прокла, говорили — великие росы, вот и спешили высушить сено… Там-то, на сенокосе, китайцы девок и похватали! Тех, кто не успел убежать.

Появились вражины внезапно — никто их с реки-то не ждал! Чтоб хунхузы — да на лодках? Не случалось еще такого!

— Да уж, — выслушав, покивал я. — Никогда не было, и вот — опять! Будто вас хунхузы и не захватывали не так уж давно!

— Да мы ж думали, с реки-то казачки чужих не пропустят!

— Понадеялись, значит?

— Ага…

Чуть помолчав, Термидора утерла слезы и продолжила дальше…

Большая часть деревенских во главе со старостой Аграфеной Ивановной все же успела уйти, деревню пришлось бросить. Иконы и немногие ценные вещи прихватили с собой, и укрылись в дальнем урочище, отправив гонца к казакам — за помощью.

Что же касается тех, кого хунхузы взяли в плен… Двум особо прытким девицам китайцы сразу же отрубили головы. В назидание всем остальным, чтобы лучше работали да не вздумали убежать. Да и как убежишь, у многих дети да родители-старики в деревне — как их бросишь-то? Вот и у Термидоры — сестра младшенькая…

— А что, милая, о хунхузах скажешь? — прищурился Зверев, именно он, в основном, и вел допрос. — Такие же они, как и в прошлый раз? Как есть, разбойники, шайка?

— Да, вроде, б и такие же, — немного подумав, Термидора вдруг сверкнула глазами. — Ан нет! Не такие…

— А какие?

— Ну-у… как и сказать… Начальство свое слушают, во! Подчиняются во всем. И сильно боятся! Не как в прошлый раз…

— Та-ак… — протянул Борис Борисович. — А что за начальство?

— Главный — важный такой, худой, вислоусый, — молодушка шмыгнула носом. — В желтом кафтане и в красных штанах, при сабле. Шапка круглая с шариком. Злой. Все ему кланяются.

— Так, — задумался Зверев. — Кто еще в командирах?

— Помощник у главного, молодой. Худолицый такой, невысоконький… Весь в красном. Не то чтоб добрый, но спокойный, ни на кого не кричит. И сабли у него нету. Зато есть револьверт!

— Ясно… И сколько их, говоришь?

— Ой, господин — много. Человек сто — да и больше — будет!

— Кроме, как грабят — чем занимаются?

— Отряды вовсюда посылают… уж не знаю, зачем, — Термидора прищурилась, вспоминая. — Тот, что в красном, по-русски хорошо знает. Расспрашивал по дороги, про болота… деревни, где какие есть, скиты… И все аккуратненько так в книжку записывал. Этими своими… ироглифами. Я видала. Я ж ему готовлю, стираю. Ну, тому, красному. Он в нашей избе живет. И со мной иногда… ну, это…

— Это хорошо! — потер руки Зверев. — Еще что выспрашивал? Может, по золото, про руду?

— Ох, сударь мой! — женщина всплеснула руками. — А ведь спрашивал! И про золото, и про руду… Того мало! Рисунки рисовал! Где какие дороги, деревни…

— Рисовал, говоришь? Так-так… составлял полевую карту…

— Господа, мне б в деревню надо, — вдруг спохватилась молодка. — Сестрицу-то не хочу одну…

— Вернешься, милая, — подполковник успокаивающе улыбнулся. — Только мы тебя кое о чем попросим…

«Языки» русский знали плохо. Впрочем, многое можно было понять, а кое о чем — догадаться. Командира — вислоусого, в желтой куртке — звали Чжэн Хэ, и был он «ингуань», то есть — примерно в чине майора. «Красный» же — Вэнь Лунь — был «чужаком» и «бацзуном» — поручиком или, если по-французски — лейтенантом. А еще его почтительно именовали «шэньши» — «ученый человек, чиновник».

— Ясно, — я пригладил бороду. — Прикомандированный из штаба. Вот бы его…

— Ну, мы же уже попросили вашу знакомую, — улыбнулся Зверев.

В общем-то, все предположения подполковника подтвердились. Кроме игравших подчиненную роль хунхузов и тунгусов, основу вторгшегося в наши земли соединения составляли солдаты регулярной армии, так называемой «Армии Зеленого знамени» северных провинций, этнические ханьцы, а не маньчжуры. Небольшим по численности отрядом командовал офицер ранга «ингуаня», из чего можно было судить о том важном значении, которое придавало отряду вышестоящие командование…

В первую очередь — разведка! Ну, и запугать, и пограбить — это само собой…

После допроса ставших ненужными языков унтер Тимофей моментально посадил на нож и сбросил тела в реку. Ну, а что было делать, не отпускать же? Излишним гуманизмом здесь не страдал никто. В конце концов — враги знали, куда явились.

Базиль и Рино проникли в избу Термидоры через хлев — сама хозяйка и провела, показала. Точно так же и вышли, прихватив с собой хозяйку и связанного бацзуна Вэнь Луня. Пробраться же в деревню, как и выбраться незаметно для часовых, ловким людям особого труда не составило. Чай, не крепость, стен да ворот нету! Зато есть много заборов, палисадников, строений…

На околице, в лещине, спокойно дожидались напарники — Степан и Федор… и младшая сестренка Термидоры, худосочная девица лет пятнадцати…

Выбрались. Ну, а дальше все уже было несложно.

Сняв часового, мы погрузились в джонку. Термидоре же с сестрой было велено ни в коем разе не возвращаться в деревню, а сразу идти в урочище, к Аграфене, и со дня на день ожидать казаков.

Плескали волны. В черном небе ярко светила луна. Мерно вздымались весла. Сидевший на корме Базиль, шепотом ругаясь, на ходу учился управлять навесным рулем. Вроде как, получалось.

Уйти, угнав джонку, предложил я. Ну, ведь в прошлый раз же все получилось! Почему ж не выйдет сейчас? Очень даже выйдет, уйдем — фора у нас приличная. Пока хватятся пропавшего шэньши, пока организуют погоню…

На излучине всплеснула волна. Суденышко ощутимо качнуло…

— К-то? Кто вы? — очнулся, наконец, пленник. — Что вам нужно? Я могу заплатить выкуп. Нет? Вы убьете меня?

— Нет, господин Вэнь Лунь! — Зверев улыбнулся невидимой в полутьме улыбкой. — Зачем нам вас убивать?

— Тогда зачем же… Ах, да… Я вижу — вы люди военные… офицеры, — горько усмехнулся китаец. — Тогда понятно. Напрасно я тревожусь за свою жизнь.

По-русски он и вправду говорил хорошо, лишь с небольшим забавным акцентом.

Усмехнувшись, я поправил шляпу:

— Интересно, что вам такое понятно?

— Пресс-конференция? — вопросом на вопрос ответил Вэнь Лунь. Впрочем, он, скорей, утверждал, нежели спрашивал.

— Пресс-конференция в Благовещенске… С приглашением официальных лиц из Хэйлунцзяна. Журналисты… русские, китайские… разные. Скандал! Думаете, я потеряю лицо?

— Причем тут вы? — вдруг расхохотался Зверев. — Не в вас, друг мой, дело.

— Нет уж, как раз во мне! — пленник повысил голос. — Вам не дадут уйти! Как, впрочем, и мне… Князь Чжэн Хэ имеет насчет меня особые указания… Вам не уйти, нет!

На берегу послышалось ржание и топот копыт.

— Ну, вот, — пожал плечами Вэнь Лунь. — Ингуань уже выслал погоню.

— Что ж, — я вытащил револьвер. — Пусть попробуют догнать. Поглядим… Парни, навались!

Весла вспенили воду с новой силой.

Вскоре река расширится, можно будет поставить парус, а там и Амур!

Уйдем! В прошлый же раз все получилось, выйдет и на этот раз.

Светало. Первые лучи солнца уже заливали золотом видневшиеся вдалеке синие горные кряжи. Мы со Зверевым, примостившись на высоком носу возле связанного пленника, напряженно всматривались в берег. Гребцы — братья-охотники и Василий с Тимофеем — мерно работали веслами. Время от времени кого-то из них по очереди сменял бывший цирковой Рино — Онисим. Базиль же ловко управлялся с рулем. Научился уже, однако.

— Джонка — хорошо! — уловив мой взгляд, приосанился Хватов. — Дно плоское, руль можно в любой момент поднять. Не страшны никакие мели!

— Гляньте-ка! — подполковник указал вперед. — Прямо Волга!

Впереди, за излучиной, река расширялась, да так, что можно было просто прижаться к противоположному берегу — и тогда никакие выстрелы были бы нам не страшны!

Мы бы так и сделали если бы…

— Черт! Табань! Ружья!

Враги оказались быстрее. Повернули к излучине. Вылетели наметом на отмель, поднимая радужную водную пыль! Человек десять… Всадники в форменных голубых куртках с красной опушкою. Короткие мечи, ружья, луки со стрелами…

Десять. И еще столько же остались на излучине, на берегу. Двадцать человек — взвод… Не так и много, но…

На нас хватит. Эх, что ж так не повезло-то⁈

— Табань, парни! Назад! Давай к тому берегу.

Да, наверное, в этом и было спасение. Вернее, хотя бы надежда…

— Левое плечо — табань! — поворачивая руль, скомандовал Хватов.

Джонка дернулась и круто повернула, едва не зачерпнув воду низким узорчатым бортом.

Грянули выстрелы. Полетели стрелы… Одна из них впилась в плечо Степану, вторая угодила в грудь Тимофею, фельдфебелю. Пули же дробили борта…

Схватившись за грудь, фельдфебель приподнялся и выронил в реку весло, тот час подхваченное течением… Задыхаясь, нелепо взмахнул руками… И, упав в воду, камнем пошел ко дну.

— Тимофе-ей! — выстрелив очередной раз, обернулся Зверев. — Унтер… Эх! Ну, гады…

Наши пули тоже не улетели зря! По крайней мере, четырех всадников мы сшибли с коней, а уж ранили или убили — пока было не ясно.

С берега, с мыска, тоже грянул залп. Мимо… Похоже, у них вообще были кремневые ружья! Теперь пока перезарядят… Куда больше досаждали стрелы! Впрочем, такими уж Робин Гудами китайцы вовсе не были.

Да и наши гребцы — даже трое — старались вовсю!

— Давайте, парни, давайте!

Стрелы уже не причиняли вреда, большей частью падая в воду. Ружье же китайцев молчали — перезаряжались. Правда кто-то — видимо, переодетый в солдатскую куртку офицер — беспорядочно палил из револьвера. Естественно, без всякого толка!

Минута, другая… мы уже ушли метров на полсотни! Попробуй, теперь, достань! Эх, жаль унтера…

Позади грянул запоздалый залп… Просвистели над головой пули. В белый свет, как в копеечку!

Правый берег, высокий и лесистый, приближался быстро. Вот уж можно стало рассмотреть корявые сосны, ельник… камни, терзаемые языками пены, узкую грязно-бурую линию песка.

— Вот! Здесь, кажется, можно причалить… — указал рукой Зверев. — Меж тех камней!

— Да! Пожалуй…

Я всмотрелся… Поднял глаза…

— Дьявол!

— Что такое? — Борис Борисович дернулся… и тот час же вскинул револьвер.

На берегу, в ельнике, виднелись какие-то люди. Прячась за елками, они подняли ружья и проворно прицелились в нас!

Звероватого вида бородач, высунувшись из-за елки, прицелился прямо мне в грудь! И, хоть ружье, по виду, было охотничье, «турочка», но получить заряд волчьей дроби (та же картечь!) что-то не очень хотелось. Я присел и выхватил револьвер… Пока что далековато, но…

— Таба-ань! — закричал Базиль. — Разворачивай!

Разворачивай…

А куда плыть-то? Вниз по течению, за плесом река сужалась, и на том берегу вновь замелькали голубоватые куртки китайских солдат.

Ах, черт, вот же попали-то!

— Парни! Чуть ниже — и к берегу, — распорядился я. — Прорвемся! Пока они там по косогорам…

Лишь бы всадников не было! Тогда вряд ли уйдем.

И снова дьявол словно бы подслушал мои мысли! За ельником послышалось конское ржание, и на крутояр вылетел всадник на низкорослом монгольском коньке. Вышитый бисером тунгусский кафтан, шляпа… желтый шейный платок, пижонская бородка…

Неужели…

Я всмотрелся…

Да он и есть!

Че Гевара — Гарпанча!

— Эге-й! — убрав револьвер, я выпрямился и замахал шляпой. — Эгей, Гарпанча! А ну, не стрелять!

— Не будем, господин! — широкой улыбаясь, из зарослей ивы показался Иван, а за ним и горбун Кондратий, изломанную фигуру которого трудно было бы не узнать.

Черт… они же…

Но — откуда здесь? Как?

Хотя, вероятно, именно Гарпанча все это и устроил. Услышал выстрелы и решил глянуть, что тут. Не так-то и далеко ушли каторжники, да и Умборга здесь сильно петляла.

Всмотревшись, я узнал Колыванова, главаря беглых, Высокий, широкоплечий, с седой, коротко стриженной головой и глубоким шрамом через всю правую щёку, в добротной кожаной куртке и высоких сапогах. Увидев меня, Ефим Ильич опустил ружье и улыбнулся.

— Шеф, это же наши! — подскочив, радостно закричал Хватов.

Наши…

С каторжниками надо было что-то делать… А то выходило, что слишком уж Звереву повезло! Или — не повезло, как посмотреть.

— Смотрю — знакомые? — подполковник опустил револьвер и поправил фуражку.

— Да, промысловики, лесорубы…

Махнув рукой, я обернулся к Базилю и незаметно для Зверева приложил палец к губам — помалкивай!

— Ночевали как-то у нас. Хорошие парни…

— Многонько их тут! — зябко поежился Борис Борисыч. — Целая артель… Так, угрозы нет, говорите?

— Наоборот, они же нам еще и помогут! С хунхузами у них давние счеты… Базиль, давай к берегу! Да опустите вы ружья, в конце-то концов!

Парни заулыбались. Мои — радостно, зверевские — пока что нерешительно, настороженно, видно, до конца еще не верили в наше спасение.

Между тем, джонка наехала на берег высоким носом. Рино и Федор спрыгнули в камыши, втаскивая лодку…

— Пойду, с ними поговорю… Базиль — раненого перевяжите.

— Сделаем, шеф!

— Стойте! — Зверев догнал меня на круче. — Я с вами!

— Нет, Борис Борисыч! — жестко отказал я. — Сами понимаете, эти люди чужаков не любят. И разговаривать с вами не станут! А вот я… Я поговорю! Все же, форт Громов для них кое-что значит.

— Мы пойдем с ними?

— Нет. У них свои пути.

— Понимаю…

— Но, китайцев они потреплют. Не до нас будет желтолицым господам!

— Что ж… — подполковник на секунду задумался и махнул рукой. — Делайте, как знаете, господин Громов. Ваша земля — ваша и воля… Я же пока обдумаю наши дальнейшие действия.

— Хорошо.

Махнув Звереву рукой, я поднялся на крутояр и скрылся в ельнике… Где меня давно поджидали!

Гарпанча уже спешился и подбежал первым:

— Так и думал что вы… Когда выстрелы услыхал.

— А этих как нашел?

— Шел прямой дорогой… — парень плечом. — Вот и встретил.

— Мэнду, хозяин! Добрый день, — поздоровался по-тунгусски Иван.

Кондратий смущенно улыбнулся:

— Здравствуйте, хозяин. Рад, что в полном здравии… Вот только те дьяволы…

— Дьяволам мы сейчас дадим прикурить! — протянул руку Колыванов. — Хоть у нас и десятка ружей не наберется… Зато злости на всю сотню хватит! Хунхузы, Александр Андреевич?

— Они… — я не стал вдаваться в подробности. — Преследуют нас от Ново-Воронежки. Это деревня здесь, неподалеку.

— Ну-у, мы их сейчас отвадим! — усмехнувшись, Ефим Ильич обернулся к своим. — Слыхали, ребята?

Беглецы вышли из зарослей, поглядывая на меня с затаенной надеждой. Крепкие обросшие мужики и парни с обветренными лицами и жёстким взором. Некоторые — в статской, не по фигуре, одежке, иные же — в том, что осталось от арестантских роб. У многих — старые шрамы и татуировки, какие обычно бывают у каторжников. То еще воинство… Настоящая шайка! Впрочем, тем хуже для китайцев.

— Коли надо — сладим.

Послышались глухие голоса вразнобой…

— Что мы, хунхузов не ведаем? Ужо, побегут без оглядки!

— Насчет форта, господин хороший — как? Обещано ведь. Долго еще нам по тайге скитаться?

— Недолго! — глянув на каторжников, я повысил голос. — Пугнете хунхузов — и возвращаетесь к форту. И впрямь, хватит вам по тайге… Я свое слово знаю!

— Вот это — дело!

— Давно бы так!

Прошелестел в толпе одобрительный гул, хмурые лица озарились улыбками.

— Не сомневайтесь, господин Громов — не подведем! — заверил за всех Колыванов. — А кто подведет, с тем у нас разговор короткий.

Я обернулся:

— Как придете к форту, Ефим Ильич — отыщешь Михаила Полозова. Не забыл его?

— Да помню.

— Он сейчас там за старшего, он и распорядится. Вообще, мы лесопилку собирались ставить…

— Дело хорошее!

— Еще бы хорошо коровушек завести, — один беглых, осанистый светлобородый мужик с детским незамутненным взором, мечтательно улыбнулся.

Никто его не перебил и не высмеял — видать, уважали. Или — боялись, что в этой среде частенько — оно и то же.

— Да не две коровенки, и не дюжину, а скажем, полсотни…

— Дядько Пантелей, да мы молока столько не выпьем!

— Не для молока коровенки-то! — строго оборвал Пантелей. — Маслобойню поставим! По Амуру-батюшке торговать… в Америку можно! Луга-то здесь какие! Травы сладкие, в пояс! Да с таким лугами никаких золотых приисков и даром не нужно!

— Маслобойню, говоришь… — я постарался напомнить. — Что ж, идея хорошая. Еще бы маркетинг продумать… Так! Ефим Ильич! Уходите нагорьем… Ни в коем случае не по реке!

Я понял вверх указательный палец и глянул на проводников:

— Понятно?

— Однако, хозяин, так длиньше будет! — закурил свою носогрейку эвенк. — Дуннэ чэчэвэн этэнны боконо! Не догнать края земли!

— Еще раз повторяю — к реке не суйтесь! — я повысил голос. — Со дня на день здесь будут казаки с Михайловской. Встречаться с ними, сами понимаете, вам отнюдь не с руки.

Я оставил с собою Гарпанчу. Такой ушлый местный парень вполне мог понадобиться. Так ведь уже пригодился, да еще как! Кабы не он…

С ним мы и вернулись к лодке. Лошадку пришлось оставить — не тащить же с собой?

Отпуская конька, Гарпанча похлопал его по крупу и заливисто свистнул… Улыбнулся, повернувшись к нам:

— По заливным лугам пастись будет. Когда надо — свистну. Появится.

Я покачал головой:

— Не конь, а прямо какой-то Сивка-Бурка!

Бросив джонку за отмелью, мы отправились обратно к деревне — Зверев вовсе не считал свою задачу выполненной. Нужно было еще прояснить местонахождение выставленных китайцами постов и разъездов, ну и дождаться казаков. А еще — не забывать о пленнике. Вэнь Лунь был нашим главным козырем в будущей большой игре, его следовало беречь и где-то устроить. Впрочем, на пару-тройку дней не худо было бы присмотреть лежбище и самим, коль уж деревенские — спасибо господину Огневу! — нас привечать не хотели.

— Я знаю пещеру, — потеребив бородку, произнес Гарпанча. — В предгорьях. Отсюда — пара часов.

— Далековато… Хотя, особого-то выбора у нас нет.

Я задумчиво посмотрел вдаль и прислушался. В лесу, уже в отделении, слышались выстрелы и крики. Каторжники гнали прочь китайский отряд. Судя по всему — хорошо гнали, с полным старанием и от души. Лишь бы не увлеклись… Впрочем, Колыванов — человек опытный.

— Действительно — хороши! — вслушиваясь в пальбу, улыбнулся Борис Борисыч. — И сколько их?

— Артель, — я поджал плечами. — Человек двадцать.

— Жаль, маловато…

— Да и явились они сюда не хунхузов гонять, — я улыбнулся и поправил шляпу. — Просто пристатилось так. А нам с вами — повезло!

— Это уж и не говорите…

Оглянувшись, подполковник отвел меня в сторону и тихо спросил:

— Этот ваш тунгус… Он нас не предаст? Повадки у него разбойничьи!

— Он и был разбойником, — понизив голос, я посмотрел собеседнику в глаза. — Но, решил покончить с прошлым. И не раз уже мне помог.

— Хм… Что ж, смотрите — ваше дело… — пожав плечами, Зверев свернул на тропу. — Говорите, пещера? Ну, пусть ведет…

Поднявшись на крутояр, мы быстро зашагали по извилистой тропе, тянувшейся в густом подлеске. Тут и там отцветала леспедеца, виднелись заросли рододендронов и боярышника, покачивались на ветру высокие раскидистые кроны амурского бархата.

Позади все так же гулко звучали выстрелы…

Местность постепенно становилась заметно выше, гористее. Появились рощицы каменной березы, лещина. На склонах кряжей вставала во весь рост таволга.

— Там! — внезапно остановившись, Гарпанча указал рукой. — Идемте…

Свернув с тропинки, мы углубились в самые заросли и вскоре оказались у отвесного горного кряжа, густо поросшего березняком и все той же таволгой. Ориентируясь по одному ему ведомым приметам, наш проводник сделал еще пару шагов… и исчез, словно бы провалился куда-то!

— Э-эй! — громко позвал я. — Гарпанча! Ты где?

— Здесь, господин! — вынырнув из кустов, тунгус призывно махнул рукой. — Заходите.

Таволга, боярышник и заросли черной смородины прикрывали вход в пещеру так густо, что никто бы о нем и не догадался, даже находясь рядом буквально в паре шагов. Вот и мы б прошли мимо, если бы не Гарпанча…

Внутри оказалось тесновато, но довольно уютно и не так уж темно — дневной свет проникал из расщелины, сверху. Набросанный в углу лапник, кострище, котел, даже запасы хвороста — чувствовалось, что убежищем пользовались, и не так уж давно.

— Располагаемся, господа! Перекусим и отдохнем… Вот насчет костра…

— Костер лучше — как стемнеет, — тут же предупредил Борис Борисович. — Огня отсюда не видно… ну и дым в темноте никто не углядит.

— Да, вот… — усевшись на лапник, Гарпанча вытащил из котомки… изрядный кусок печеного рябчика. — Угощайтесь!

Пленника развязали давно, еще в пути — куда бы он делся? Вместе со всеми угостили рябчиком, дали воды — ручей здесь протекал совсем рядом.

Базиль тот час же вставил двух часовых: одного — на кряже, другого — в зарослях у самого входа в пещеру. Зверев разрешил использовать в карауле и своего денщика Василия, вполне себе расторопного парня.

Оставив Рино присматривать за пленным, мы наловили рыбу в ручье и, собрав кучу пахучих приправ-травок, вернулись в наше убежище. Смеркалось, и вскоре внутри пещеры запылала небольшой костер. Забулькала в котелке уха, стало как-то совсем по-домашнему уютно и благостно.

Сменившись с поста, братья, Степан с перевязанным плечом и Федор, о чем-то негромко переговаривались и смеялись. Гарпанча аккуратно пришивал оборвавшуюся от кафтана тесьму, мы же со Зверевым посели ближе к пленному.

— Уважаемый господин Вэнь Лунь, — Борис Борисович начал издалека. — Вы и в самом деле считаете, что конфликт с Россией — так уж хорошо для Китая?

— Мы не хотим никаких конфликтов, — негромко отозвался бацзун. — Это всего лишь разведка. Как вы, вероятно, уже догадались.

— Но, вы тайно вторглись! Убили наших людей, — подполковник повысил голос. — И продолжаете убивать!

— Издержки, — равнодушно бросил китаец. — Да, мы составляем карты, проясняем пути и залежи минералов. Делаем многое! Но, вовсе не потому, что хотим столкновения. Просто… Хочешь мира — готовься к войне! Поистине, хорошо сказано.

— Согласен, — кивнув, Зверев сверкнул глазами. — Часовые? Посты? Про мельницу мы знаем. Еще где?

— Как обычно, — Вэнь Лунь не стал запираться и лишь повел плечом. — Четыре поста по периметру деревни. И два конных тунгусских разъезда.

— Посты по два человека?

— Да.

— Разъезды?

— Это они сами. Сколько хотят.

— Стационарные посты?

— Такой один — на мельнице. Остальные перемещаются по периметру.

Пленник отвечал на вопросы безо всяких душевных терзаний, словно бы ему было все равно… Так, может, так оно и было?

Мы уточнили состав отряда: изначально — сто двадцать человек, минус убитые и раненые. Основа — войско Зеленого знамени из этнических ханьцев провинции Хэйлунцзян. Человек двадцать хунхузов и с дюжину тунгусов, нанятых в качестве проводников. Джонки со старыми чугунными пушками, кремневые и фитильные мушкеты, луки. Современного оружия — винтовок и револьверов — очень немного.

— Что уж нашлось, — развел руками Вэнь Лунь. — Честно говоря, особо-то и на это не рассчитывал.

— Князь Чжэн Хэ — командир, вы — представитель генерального штаба? — снова уточнил Зверев. — Я правильно понимаю?

— У нас нет генерального штаба. Есть штабы армий провинций.

— И все же… Кто начальник?

Пленник неожиданно улыбнулся:

— Ну, ведь вы же и без меня знаете!

— Генерал Ли Хунчжан? Победитель тайпинов,. — вскинул глаза Зверев.

— Ну, не он один, — Вэнь Лунь улыбнулся. — Тайпин Тянь-Го — «Небесная республика», государство всеобщего благоденствия — увы, оказалось утопией! А как о нем писали европейцы? Некий Карл Маркс… Талантливый был экономист! Жаль, не так давно умер.

Вот тут я вздрогнул. Перед нами сидел человек, несомненно, хорошо образованный, умный и много чего знающий… Который лишь соизволил о чем-то с Борисом Борисовичем поговорить! По крайней мере, у меня складывалось именно такое впечатление. Тайпины… Карл Маркс… Надо же!

— Значит, генерал Ли Хунчжан…

— Знаете, говоря вашими словами, он уже и не генерал… а, скорее, маршал. И очень влиятелен при дворе.

— Понятно…

Тут и я задал вопрос: спросил о деревенских — не докучают ли?

— Мы знаем, где их убежище, — все так же безразлично отозвался Вэнь Лунь. — День- другой — и князь Чжэн Хэ сурово расправится с ними в назиданье другим.

Мы покинули укрытие на рассвете. Я с Гарпанчей, Зверев, Базиль. Рассуждая на китайский манер -проводник, командир да глаза и уши. Последнее больше касалось двоих — Базиля и Зверева.

Шли быстро. Нужно было проверить показания пленника, ибо господин подполковник не очень-то ему доверял. Ну и прикинуть, где ждать казачков? Уже не так и долго осталось.

Как обычно, мы пробрались вдоль реки, только на этот раз не со стороны мельницы, а чуть южнее.

— Где-то здесь должен быть караул… — Зверев настороженно огляделся и кивнул на заросли лещины. — Думаю, укроемся там.

Я молча кивнул.

Укрылись. Спрятались. Ждали… В небо жарило солнце.

Примерно через полчаса на ведущей со стороны деревни тропе послышались приглушенные голоса и смех. Появились двое солдат в голубых куртках со споротыми эмблемами полка, в остроконечных бамбуковых шляпах конусом. На поясе — короткие мечи в красных ножнах, на плечах… у оного — алебарда, у второго — короткое кремневое ружье. Солдатики шли, переговариваясь, и лишь иногда останавливались, осматривались, вслушивались… Такие себе часовые, правду сказать. Впрочем, с маршрутом пленный не обманул.

На дальней околице тоже был вставлен пост, как и на водяной мельнице — там двое солдат, побросав алебарды, азартно резались в кости!

— Однако, дисциплинка, — вглядываясь из-за кустов, я передернул плечами. — Понимаю — провинциальная армия. Но, чтоб так вот!

— Просто начальства нет, — шепотом заметил Зверев. — Вы обратили внимание? Деревня-то пустая! Ни на улицах, ни во дворах — ни души. Одни бабы, и те — изредка…

— Да, господин, — прищурившись, Гарпанча потряс бородкой. — Вон и следы на дороге. Лошади шли, люди… Недавно совсем — навоз еще теплый.

— Верно, какой-нибудь рейд, — согласно кивнул подполковник. — Всем войском! Ох, не нравится мне все это.

Я тут же вспомнил слова пленного:

— Так они в урочище двинули! Горе деревенским… Эх… жаль! Гарпанча…

Резко обернувшись, я посмотрел на тунгуса:

— Говоришь, не так давно прошли?

— Час, не больше, — без раздумий отозвался эвенк. — Идти будут небыстро. Все ж целый отряд, войско! Тропинками да марями не пройдешь.

— А мы — пройдем! — поправив шляпу, я глянул на Зверева. — Все ж надобно предупредить деревенских, Борис Борисыч, хоть они и… Иначе совесть замучает! Так мы с Гарпанчей сейчас руки в ноги…

— Нет, — резко возразил подполковник. — Вместе пойдем. Меня тоже деревенские интересуют. Весьма.

Пройдя ольховником вдоль реки, мы перешли дорогу и, миновав заливной луг, углубились в таежные заросли. Захлюпала под ногами зыбкая болотная марь. Налетели комары, царапали лица цепкие ветки осины, угрюмые ели вставали непроходимой стеной, лиственницы подпирали небо. Стало темно — ветер нагнал облака, исчезло, спряталось за тучами солнце.

— Вон там — распадок, — наконец, оглянулся Гарпанча.

— Хорошо, — я кивнул и глянул на Хватова. — Базиль! Помнишь, где мы Митьку с раненым парнишкой оставили?

— Ну, еще б! — начальник охраны пожал плечами. — Сам же и оставлял. Кстати, недалеко тут…

— Давай! — приказал я. — Двигай. Спрячьтесь там… С минуты на минуту — китайцы.

— Понял…

Базиль скрылся в зарослях…

Мы зашагали дальше, уже очень скоро прерванные грозным окриком:

— Стой! Господин анжинер… Мы ж вам говорили!

— Я — представитель штаба генерал-губернатора подполковник Зверев! — со всей важностью выступи вперед Борис Борисыч. — А ну, живо ведите к старосте!

Мужички попятились и затравленно переглянулись:

— Дак это… ваше-ство… Староста ж наказала…

Кажется, это бы Селифан… Ну, да — он.

— Селифан! — грозно прикрикнул я. — Делай, что велит господин подполковник! Живо у меня. Иначе будешь расстрелян!

— Да за что же…

— Скорей, я сказал! Веди! А про то, что вам наболтал обо мне Огнев, поговорим позже.

Селифан пожал плечами и тяжко вздохнул…

Староста Аграфена Ивановна встретила нас недоверчиво-хмуро. Красивое крестьянское лицо ее выражало крайнюю степень озабоченности. Еще хорошо, что выслушала!

— Китайцы, говорите? Ну-ну… Прямо вот уже здесь?

Словно в подтверждении наших слов где-то невдалеке, в лесу, вдруг запели трубы! Ударили похоронным звоном литавры. Горохом рассыпалась барабанная дробь…

— Хунхузы, матушка!

Словно черт из табакерки, выскочил на поляну чернобородый молодой мужик — Семен, тоже давно мне знакомый. Растрепанный, с растерянным взглядом:

— Хунхузы! Со всех сторон хунхузы! Обложили, матушка… Обложили. Эх, не уйдем.

— Хунхузы… — растерянно произнесла Аграфена.

И тот час же на ее красивом лице появилась презрительная улыбка.

— На свою погибель явились! Болот-то они не знают… Селифан! Уводи баб да детушек! Куда — знаешь. Ну, а мы — тут…

Мужики, те, что еще оставались в живых, приготовили ружья. К ним примкнули и молодые женщины, девушки, подростки…

— Эх, мужички! — улыбнулась Термидора прилаживая охотничью «турочку» на подходящий сучок. — Где наша не пропадала?

— Правильно действуете! — быстро оценив обстановку, Зверев похвалил старосту. — Вы, прямо как настоящий боевой офицер! Людей по уму расставили…

Аграфена зарделась.

— Но, вот левый фланг не прикрыт, — указал винтовкой Борис Борисыч. — Мы тогда там… Оружие у нас хорошее. Патроны в достатке. У вас, кстати, с патронами как?

— Да нам патроны-то не особо и нужны, — повязав косынку на пиратский манер, староста улыбнулась. — У нас все больше капсюли да дробь. Ох, господин анжинер… С вами поговорить бы!

— Поговорим, — я приподнял шляпу. — Вот прогоним хунхузов…

— Ну, тогда — с Богом!

Аграфена, а следом за нею — и все, размашисто перекрестилась.

Деревенские залегли с ружьями за кустами боярышника, мы же укрылись в овражке. Примостили «берданки» и ждали…

Слава Богу, дорога тут была одна — неширокая тропа меж двумя марями. Больше ниоткуда враги не могли появиться, что сильно облегчало оборону. Впрочем, силы-то были неравны… Два десятка сельчан и нас трое против сотни головорезов и профессиональных солдат. Да, в войске Зеленого знамени те еще были вояки… Но как-то ведь они воевали, и даже, бывало, бивали французов! Значит, тактику знали…

Все застыли в немом напряжении, покрепче сжав ружья. Вот-вот уже… уже скоро меж деревьями появятся голубые куртки врагов. И тогда — залп! А потом… топорами? Или уж — как пойдет? Как распорядится злое военное счастье?

Однако же, поглядим…

Чу!

Где где-то рядом, за деревьями, послышалось конское ржание!

— Решили порваться на лошадях? — прошептал Зверев. — Что ж, неглупо. Князь Чжэн Хэ — опытный командир. Эх, сюда бы горное орудие, да — шрапнелью!

В отдалении, за распадком, вдруг послышались выстрелы… Интре-есно, кто в кого стрелял?

Впрочем, рассуждать стало некогда. Совсем-совсем рядом, за соснами, запела труба, подавая сигнал к атаке!

Послышался стук копыт, задрожала земля и на поляну вынеслись бодрым наметом чубатые всадники с саблями! Или все же — с шашками?

Шаровары, темно-зеленые чекменя… желтые околыши, желтые лампасы…

И громовое русское «Ура»!

Господи, кажется — казаки!

Вскочив на ноги, я громко закричал:

— Не стрелять! Свои! Братушки! Казачки…

Вот уж не думал, что после приснопамятного есаула Дьякова хоть когда-нибудь буду так рад казакам!

Борис Борисович тоже выбрался из оврага и встал на пути казачков. В защитного цвета фуражке с орленой кокардой, в полевом кителе с погонами подполковника — два просвета, три большие звездочки в ряд.

Завидев штаб-офицера, скакавший впереди казак — здоровый чубатый хлопец — резко осадил коня:

— Кто таков?

— Представитель штаба господина генерал-губернатора подполковник от инфантерии Зверев! — Борис Борисович резко приложил руку к козырьку и столь же резко отдернул. — А вы кто таков?

— Стоять — свои!

Махнув рукой сотоварищам, казачок убрал шашку и спешился:

— Старший урядник Михайловского казачьего полка Зотов!

— А, михайловцы! Ну, наконец-то! — Зверев радостно потер руки. — Подполковник Влынский с вами?

— Степан Михалыч? Да! Только не подполковники, а войсковой старшина.

— Да все одно, — рассмеявшись, Борис Борисыч обвел рукой показавшихся из зарослей крестьян. — Это вот — переселенцы из Ново-Воронежки… Староста их, Аграфена Ивановна… А это — купец первой гильдии Громов. Мой человек… Ну, господин урядник! Ведите к подполковнику… тьфу — к войсковому старшине. Китайцев будем громить!

— Эт можно! — засмеялся казак.

— Кстати, у нас для вашего командира важные сведения. Да! Оставьте здесь человек пять — мало ли.

Мы со Зверевым и Гарпанчей двинулись следом за урядником. Вокруг, казалось, по всей тайге гулко звучали выстрелы, слышались отчаянные крики, звенели сабли и шашки. Шашкой, впрочем, особенно не пофехтуешь — гарды нет и изгиб клинка меньше. Не для защиты — для лихой рубки оружие!

Вот снова выстрел! Для ружья что-то уж больно громкий… Неужели — пушка? Ну-у… поглядим…

Войсковой старшина (по-армейскому — подполковник) Степан Михайлович Влынский оказался дюжим мужчиной лет сорока с круглой головой, седоватыми усами и властным взором. Темно-зеленый казацкий чекмень с патронниками-газырями сидел на нем, как влитой, яростный вороной жеребец напоминал знаменитого Буцефала.

— Подполковник Зверев… Купец первой гильдии Громов… Проводник… — представились мы.

— А! Так это вы — Зверев? — Степан Михайлович спешился и протянул руку. — Так это вы записку прислали? Рад!

— И мы… А мои люди?

— В распадке остались… там мальчонка какой-то раненый, и с ним двое…

— Понятно. Что китайцы?

— Гонят мои казачки хунхузов и в хвост и в гриву! — положив руку на эфес шашки, войсковой старшина горделиво подкрутил усы. — Только что доложили — из лесу уже выгнали, гонят к деревне. Не пойму вот, и что им эта деревня далась?

— Там награбленное. А на реке — джонки. Несколько штук.

— Ага… по реке уйти хотят! Ну, чертовы хунхузы!

— Это не совсем хунхузы… Впрочем, скорее к деревне! По пути поговорим…

К нам уже вели заводных лошадей…

— Да, — вскочив в седло, обернулся Зверев. — Сколько у вас людей?

— Полторы сотни казачков. И шесть горных орудий с артиллеристами! Для этого сброда хватит.

— Со шрапнелью-то? Еще б!

Китайцы улепетывали со всех ног. Пару гонных пушек уже расставили вдоль дороги…

Прозвучал залп! От всадников-хунхузов полетели кровавые ошметки. Остальные вражины бросились врассыпную, кто куда. О какой-то воинской дисциплине уже не шло и речи!

— Господин войсковой старшина, — я нагнал Влынского. — Как бы они не успели деревню поджечь.

— Деревню? — оглянувшись, Степан Михайлович подозвал вестового — лихого парня с пикой наперевес. — Зотову передай — пусть скачет в деревню. Лемешев — к реке. Не дайте уйти гадам!

Гады все-таки ушли. Правда, не все — лишь самые главные, цинские императорские офицеры во главе с князем Чжэн Хэ и часть солдат. Ушли спокойно, сразу же, как только почуяли, что дело пахнет керосином. Бросили на произвол судьбы всех своих бойцов! Впрочем, солдат там оставалось немного, в основном хунхузы — и что их было жалеть? Тем более, поставленная князю задача, надо признать, была полностью выполнена! Проведена картографическая съемка местности, разведаны новые пути и залежи минералов, подвергнуто террору местное население.

Правда, в наших руках оказался бацзун — поручик — Вэнь Лунь, не последний человек в штабе генерала Ли Хунчжана. Или… Ли Хунчжан уже все-таки маршал? Да кто бы ни был, но его доверенное лицо — здесь, и дает показания, не строя из себя героя!

— Такой пленный — это хорошо! — оценил Влынский. — Да и джонку их мы догоним. Я уже выслал отряд! Вот куда только пленных девать?

— Мне бы пристань подправить… и вал, — скромно заметил я. — И вообще, земляных работ в форте много.

— Не боитесь, что взбунтуются, господин купец?

— Пусть только попробуют! Да ведь я и кормить их буду… И, возможно, платить.

— О как! — войсковой старшина рассмеялся, подкрутив усы. — Ну, Бог в помощь…

— Мне бы еще казачков, для сопровождения, — совсем обнаглел я.

Степан Михайлович озабочено хмыкнул:

— Однако! Ну, хорошо. Что с вами делать? Дам… Только потом отправите их пароходом. За ваш счет.

— Господин войсковой старшина! — едущий впереди казак вдруг обернулся и показал рукой в сторону реки. — Похоже, горит что-то…

— Вот пожара только нам и не хватало, упаси, Господь! — Влынский набожно перекрестился.

Да уж, пожар в тайге — страшное дело. Особенно — верховой, по кронам деревьев, от которого ничто не спасет!

И в самом деле, за деревьями, от реки, поднимался черный столб дыма…

— Да он движется, кажется, — приложив к глазу подзорную трубу, удивленно протянул старшина.

Я поспешно вытащил из котомки бинокль… Действительно, дымовой столб двигался, и очень даже быстро! Ветер его, что ли, гнал… или…

— Это не просто дым, господа! Это — паровая машина! — первым догадался я. — И ушедшая джонка не просто джонка, а быстроходный паровой катер! За которым мы вряд ли поспеем…

— Эх! — Зверев с сожалением качнул головой. — Как же мы не заметили паровой трубы?

— Так и не могли заметить, — резонно пояснил я. — Они ее просто сняли да замаскировали, спрятали…

— И Вэнь Лунь про катер ничего не сказал… Забыл?

— А мы особо-то про джонки и не расспрашивали. Все больше как-то о другом…

Мы вернулись в форт Громов примерно через неделю. Я, и все мои люди — Базиль, Рино, Митька, Степан с Федором, Еремей. Да, еще и Гарпанча — куда ж его было девать? Все, слава Богу, живы-здоровы, лишь у Степана саднило подраненное стрелою плечо.

А еще с нами пришли михайловские казачки, конвоировавшие около полусотни пленных китайцев.

С пленниками никаких проблем не возникло. Устроили сами себе землянки и шалаши, да под чутким руководством Полозова принялись укреплять берег да рыть котлован под лесопилку. Я все же хотел сделать фундамент… да и много других мыслей роилось в голове. Укрепить ворота, устроить возле пристани нечто вроде бастиона, пару амбаров, еще кое-что…

Пленники самим собой разделились на группы, выбрали десятников и старшего, которые отвечали за качество работ, за дисциплину… и за еду. Сами ловили рыбу, собирали молодые побеги, сами и готовили. Я лишь иногда подкидывал риса.

Старшим же я платил золотом, так что никакого саботажа и неповиновения среди пленных не наблюдалось. Тем более, мною было дано слово отпустить их по домам. Где-то ближе к ноябрю… или как получится.

Что же касаемо каторжников, то с ним вышло сложнее…

Зверев и его люди, прихватив пленного китайца, отправились в обратный путь с казаками, так что с этой стороны беглецами ничего больше не угрожало, по крайней мере — пока.

Колыванов сдержал свое слово, в первую очередь встретившись с Полозовым, по совету которого беглецы вновь разместились в Яблоневом распадке. С одной стороны, это было удобно — рядом с фортом, но, с другой — слишком уж близко, что уже однажды вызвало большую проблему. Едва разрешившуюся!

К тридцати двум бежавшим с каторги мужикам по пути примкнули еще человек двадцать таких же гулящих. Часть из них позже сбежала в тайгу, как видимо, намереваясь, чуть отсидевшись, вернуться обратно в город. Кого-то выгнал сам Колыванов за нарушение дисциплины и неповиновение. Человек он был жесткий, как с таким народом и требовалось.

Таким образом, осталось около сорока человек — не столь уж и много. В Яблоневом распадке имелось парочка охотничьих заимок, крайне небольших, зато с печками — перезимовать в них вполне было можно. Правда, там уместилось бы всего-то с дюжину человек, и то — на головах друг у друга. Сейчас, летом, можно было обойтись и шалашами, а вот ближе к зиме…

По совету Ли Вэя, решили строить фанзы, хижины с очагами, на хорошие-то избы требовался подсеченный и подсушенный лес, бревна, а подсекали деревья обычно в конце марта. Именно подсекали топорами, а не пилили — чтоб «закрыть», закупорить все «соки», дабы потом не было гнили. Иные бревна на избы никогда и не шли, а если и шли — то так поступали халтурщики.

— Что ж, фанзы, так фанзы, — согласно кивнул Колыванов. — Выстроим!

— Выстроите, — подливая чай, я коротко кивнул. — Дело нехитрое, да и Ли Вэй подскажет — как. Он ведь из Хэйлунцзяна — человек наш, северный.

Мы сидели у меня в фанзе, вернее, лучше сказать уже в доме. Стены давно утеплили, расширили печь, сложив изразцовую лежанку, какую положено было иметь каждому, уважающему себя, купцу. Тем более — первой гильдии!

О том, кто на самом деле поселился в Яблоневом, знали очень немногие. Я, и те, кто ходил со мной и Зверевым в рейд. Кроме них, еще Полозов и Решников, он все же был доктор и многих уже лечил. А уж каторжные татуировки и болезни от опытного взгляда не скроешь! Пришлось сказать, взяв слово молчать.

Для всех остальных это были артельщики — землекопы и плотники — нанятые мною для расширения форта и прииска.

— Как с работой, Александр Андреевич? — поставив кружку, Колыванов пронзил меня взглядом. — Люди спрашивают — долго еще будем приживалками жить?

— Завтра и выйдете, — улыбнулся я. — Версты полторы, за Протоку… будем прииск расширять, новые станы ставить. Шлюзы, желоба, рифли… Плотники, говоришь, есть у вас, Ефим Ильич?

Собеседник усмехнулся:

— И плотники, и печники, и кузнецы даже! Да вы ж сами знаете…

— Знаю! Просто уточнил… — я прищурился и прикрутил стоявшую на столе лампу, чтоб меньше коптила. — Значит, для всех вы — просто наемники. Кто будет в форте — не проболтайтесь.

— Предупреждены все!

— Стан на Протоке будет от главного вдалеке, не пересечетесь. Так, что еще… — я ненадолго задумался. — Кирпичи нужны. Много! Глину надо искать… и разрабатывать. Работ тяжелая!

— Мои люди готовы, — истово уверил Колыванов. — Не переживайте, Александр Андреич, не подведем! Пришлых в кулаке держим.

— Я знаю. Еще чаю?

— Да, спасибо, уже…

Гость сидел давно уже, но все еще не уходил, хотя, вот, уже отказывался от чая — напился.

— Что-то еще? — прямо спросил я.

— Мужик у нас один есть, Пантелей Агафонов… — Ефим Ильич неожиданно улыбнулся. — Просится на прииск, заработать. Но весной — сказал — уйдет. Хочет на лугах хутор поставить. Коров завести, маслобойню… Вот, просил справиться — чьи луга-то? Ваши?

— А, пожалуй, мои, — задумался я. — Впрочем, уточню в канцелярии… Если что — так на себя их оформлю. Есть у меня теперь в высших кругах человек… обязанный… Еще какие вопросы?

Колыванов пригладил бороду, взгляд его, обычно прямо и тяжелый, как-то рассеянно вильнул.

— Не знаю, как и сказать…

— Так и сказать! — я прибавил света. — Как обычно — прямо.

— Ну, прямо, так прямо. Пьяненьких я у себя заметил! — выпалил Ефим Ильич. — У вас же лавочник водку не продает?

— Пряник-то? Вот еще! Запрещено строго настрого! — я негромко расхохотался. — И он это знает. Если что — вылетит безо всякой жалости. А место тут хлебное!

— Не он, значит… Хм… Тогда как же…

— Ефим Ильич! Давай-ка, мил человек, поподробнее.

— Поподробнее… Что ж…

Первый раз Колыванов заметил пьяниц в минувший четверг. Потом — в субботу. Затем — в среду, вчера…

— Понимаешь, Александр Андреич…

Мы как-то незаметно перешли на «ты», причем без всякого панибратства, при полном уважении друг к другу.

— Вроде б они и не шибко пьяные, понимаешь… Так, выпивши. Но, я ведь вижу, и запах чувствую! — хмуро продолжал Ефим Ильич. — Стал пытать — откуда? Они — мол, брагу из голубики поставили. Ну, брага и брага — пригрозил да отстал. А сейчас вот думаю — это ж сколько ж браги надо? Да и перегар не тот, не бражный, не ягодный. Нет, Александр Андреич, шалишь — водка это! Снова попытал — не признаются. Боятся, понятно… У тебя-то в форте как?

— Тьфу-тьфу-тьфу!

Я постучал по столу и задумался. А ведь было! Совсем недавно было, как раз вот, в субботу. Чувствовался в медпункте едва уловимый специфический запашок… Ну, так на то и медпункт! Спирты, настойки разные. Однако, надо будет у Решникова спросить, кто к нему тогда захаживал, с чем обращался?

— Значит, вот что, Ефим Ильич! Будем с тобой потихоньку действовать, тайно… Чтоб раньше времени не спугнуть!

— Согласен!

— Значит, вторник — суббота — среда… На расписание парохода не похоже… Вот почему дни разные?

— Да черт его… — пожал могучими плечами гость.

— А мы попробуем догадаться, — подкинув дровишек, я вновь поставил чайник на плиту. — От вторника до субботы — три дня, суббота — четвертый. От субботы до среды — столько же. Смекаешь, Ефим Ильич?

— Кто-то возит! Спиртоносы?

— Они! Все ж обнаглели, сволочи! А я ведь предупреждал, что б к форту не лезли!

— Три дня… — негромко протянул Колыванов. — Значит, следующий, получается- воскресенье. Ну да, так и выходит.

— И посреди бела дня они вряд ли явятся. Скорей в сумерках, ночью… Ефим Ильич… А ну-ка, припомни-ка, есть у тебя любители на ночь глядя отлучатся? Ну, ненадолго… Понимаю, конечно, что за всеми не уследить. Но, вдруг.

— Крючки парни ставили… — припомнил Колыванов. — Ну, на рыбу… Рыбу потом и поминали… Шли, смеялись — язь, толстолобик, пикша…

— Пикша? — я насторожился. — Пикша в Амуре не водится. Не послышалось?

— Не-е… Несколько раз повторили. Видать, разговор зашел.

Мы устроили засаду у впадения Протоки в Амур, как раз неподалеку от прииска. Кроме меня с Колывановым, были еще Базиль с Рино. Базиль, как начальник охраны, а Рино ловко кидал ножи. Да и мы не с пустыми руками засели, спрятались в камышах.

Смеркалось. Поднявшийся ветер гнал на берег волну. Было тихо, лишь неутомимо зудели комары да плескала в реке рыба.

И вот вдруг донесся с реки какой-то необычный звук! Похоже, что снова рыба, но — крупная. Или…

Вот снова плеснула волна… Что-то скрипнуло…

— Уключины! — шепнул Базиль.

Все насторожились. В сумрачном свете месяца на Протоке показалось что-то темное. Лодка?

Я тихонько свистнул и позвал:

— Э-эй! Дядька, давай сюда!

— Тостолобиков ловите? — послышался глухой голос.

— Да уж не пикшу! — отозвался я.

— Че-то вы близехонько седни… Видать, невтерпежь!

Плеснув веслами, лодка круто повернула к нам…

Лодка спиртоносов, прошуршав камышами, ткнулась носом в песок. В ней сидели двое — едва различимые тени в призрачном свете луны. Один, на носу, чиркнув спичкой, зажег фонарь, поднял повыше… Жилистый узколицый дядька лет сорока с залихватским усиками. Картуз, справный крестьянский зипун поверх модной сорочки:

Дав знак своим, я вышел на свет и прищурился:

— Ну, здоровы будьте. Привезли?

— Да мы-то привезли… — подозрительно отозвался дядька. — А вот ты кто такой будешь, паря? Хотя… Поклон тебе от Варьки Кривой! Чего ей передать?

Это явно был пароль, не одна «пикша»! И что было делать, что говорить? Да, пожалуй, уже и ничего…

— Э-э, паря… — почуяв неладное, протянул спиртонос. В руке его что-то блеснуло. Револьвер? Нож?

— Что ж ты не смазал… уключины маслом?

Вспомнив известную когда-то песенку, я ухмыльнулся и повысил голос… как и было условлено.

— Какое еще масло? А, да ты… Федька, прочь! Засада!

Грянул выстрел!

Я ждал этого — и сразу метнулся в траву. Пуля просвистела мимо. Стреляли-то навскидку, не целясь.

Из камышей, словно молодцы из ларца, тут же выскочили Базиль с Колывановым.

— Стоять! — выстрелив в лодку, грозно закричал Базиль.

Плеснули весла, послышались ответные выстрелы…

— Я убью тебя, лодочник! — поднимаясь на ноги, я заорал и пальнул лодке в корму…

Между тем, Колыванов уже метнулся в воду, благо у берега было неглубоко. Схватил лодку за нос, шатнул…

Упал в воду фонарь. Кто выпрыгнул, послышался плеск…

— Уйдет! — закричал я. — Держите!

Запрыгнув в лодку, Базиль громко расхохотался:

— Никуда он денется! Эй, парень… Не шути!

На носу показалась плечистая фигура Колыванова. Сидевший на веслах парень поспешно поднял руки. Хватов достал веревку…

На берегу послышались выстрелы. Пленник — тщедушный, лет двадцати паренек в посконном армячке — затравленно оглянулся.

В лодке спиртоносов, кроме фонаря и припасов, обнаружились две глиняных корчаги в промасленной мешковине, объемом по ведру каждая, и полдюжины бычьих пузырей. В корчаге находился разбавленный до консистенции «хлебного вина» спирт, в бычьих пузырях — тот же спирт, но концентрированный.

Бычий пузырь был «ноу хау» спиртносцев — он хорошо тянулся, не вступал в реакцию со спиртом и — самое главное — был устойчив к ударам. Не стекло, не разобьется.

— В корчагах, значит, для приисков зелье, — расположившись в конторе, я начал допрос.

Светало, тянуть было некогда. Пойманный сидел у печки на табуретике. Мокрый и жалкий, он испуганно хлопал глазами и со стразом озирался вокруг.

Эва, хлипки какой! Видать, первый раз попался.

Я устроился за столом, Колыванов расположился чуть позади, у окна, Базиль же ушел к своим охранникам, глянуть — что там да как.

— В корчагах — для приисков… В пузырях для кого?

— Это… охотникам везем, на Умборгу, — поспешно промямлил спиртносик. — Это… ить никого не заставляем… по-добру все!

— Народ спаиваете — по-добру! — хмыкнул у окна Колыванов.

— Да мы ж не это… а того! Ой, спаси, Господи!

Парень проворно перекрестился на висевшую в углу иконку Николая Чудотворца, одного из самых чтимых на Дальнем Востоке святых, покровителя путешественников, воинов и моряков.

— Того они… — я усмехнулся. — Тебя как звать-то, герой?

— Федор… Антипов. Из Серебрянки мы… Село такое… От бедности подалися…

— Все вы от бедности… — недобро протянул Колыванов. — Кто у вас здесь покупал? Как часто? Тайные слова какие?

— Да это… Не ведаю я! Вот ей-Богу, не ведаю! Вот вам крест!

Парень истово закрестился:

— Дядько Егор первой раз меня сюды взял. Напарника-то его, Корнея, в трактире намедни подрезали. Вот дядька меня и взял.

— А ты, значит, племянник… и ничего не знаешь?

— Ага!

— Федя! Не лги!

Я вытащил револьвер и покрутил барабан. Отсырел «Смит-Вессон», надо былопочистить, смазать — отчего ж не сейчас?

— Да я не это… не того… — спиртоносец со стразом воззрился на револьвер. — Дядько сказал — дело-то не расстрельное. А на каторгу дальше нашей деревни не сошлют!

— Это точно! — кивнул Илья Фомич. — Первый раз, говоришь? И что, без тайного слова?

— Так не ведаю же, дяденьки! Отпустите, Христом-Богом молю…

Парнишка перекрестился с такой искренностью, с таким незамутненным взором, что сразу стало ясно — врет. И нагло!

— Думаешь, не сошлют, не расстреляют? А вот, сам посмотри, сколько ты законов нарушил!

Я начал загибать пальцы:

— Контрабанда… в особо крупных размерах — раз. Десять лет каторги! Неповиновение законным требованиям представителей власти — два. Еще три года. Применение насилия — десять лет.

— Э-э, дяденьки…

— Черти тебе дяденьки! — прищурился я. — Самую-то главную статью забыл! Неоднократное нарушение государственной винной монополии! О-о-о! Ну, попал ты парень! В Америку тебя, к алеутам, сошлют, не ходи к бабке! Алеуты американские — почти все сплошь людоеды. Недавно вот английского путешественника съели… вместе с саквояжем! Во всех газетах писали, да… Так что наврал дядька твой. Запутал!

— Ой-ой-ой… Да за что же меня к людоедам-то? — заплакал Федька. — Так это он, он все — дядько! Вот, верно вы сказали — запутал.

— Пароль! — я поднял со стола револьвер.

— Чегой-то? — не понял парень.

— Тайное слово!

— А! Дак это… Пикша…

— Варваре что надо было передать?

— Ну, это… того… Там просто. Ежели деньгами расплачиваться будут, так и сказать — передать денежку. А, коли самородками или золотым песком, шкурками — то и так сказать. Словами.

— Да уж, просто все.

Словно бы вдруг вспомнив что-то важное, Колыванов поднялся со скамеечки и подошел к притихшему пареньку:

— Значит, Егор Антипов — дядька твой?

— Выходит так — дядька.

— А ему, случайно, не Жорж кличка?

— Ну-у… это… — Федька шмыгнул носом. — Некоторые и так зовут.

— Та-ак! И что молчим? Ничо, мы те мозги-то вправим! — Ефим Ильич повернулся ко мне. — Это вот Жорж в Благовещенске личность известная. Не только спиртом, но и «скоком» не брезгует…

— Чем?

— Кражами в домах на «хапок». «Скачок» — они называют, — пояснил Колыванов. Это, конечно, не марвихеры, все в наглую, на везенье… Потому и попадаются часто. А о Жорже я слыхал. Говорят, фарт у него лихой.

— Да, похоже, кончился фарт-то, — я усмехнулся, разбирая «Смит-Вессон». — Парни Базиля, наверняка, его уже взяли. Если не хуже.

— Ой… Господи, Господи… — снова закрестился Феденька.

Чем-то он мне напомнил сейчас Алешу Карамазова… Или князя Мышкина…

На кольце послышались чьи-то шаги.

Дверь распахнулась, и в контору вошли Базиль и Рино, ведущие человека в мокром расхристанном зипуне. Залихватские усики тоже намокли и повисли грустно, как у моржа. Где-то потерялся картуз, через весь лоб протянулась свежая царапина… Но, глаза-то смотрели с вызовом, нагло!

— По какому праву вы нас схватили? — без приглашения усевшись на лавку, вскинул голову спиртонос. — Что вы сделали с моим племянником? Бедный мальчик! Спокойно себе плыли, рыбачили… Вы ответите и…

— Господин Антипов! — сурово перебил я. — Я же вашего брата предупреждал, нет? Поймаю у форта — церемониться не буду. Так что уж не взыщите… Базиль! Там у нас подходящая осина растет… Вздерните! В назиданье другим…

— Есть вздернуть, шеф! — спрятав усмешку, охотно кивнул Базиль. — Веревку в лабазе взять?

— Да, там. Только потом верните, еще сгодится. Тела там, в овраге, и прикопайте.

— Сделаем, шеф, не впервой! Не извольте беспокоиться.

С этим словами Базиль с Рино подхватили Антипова под руки и сноровисто потащили к двери.

— Эй, эй! — не на шутку встревожился спиртонос. — Вы что творите-то? Это же беззаконие!

— Кто бы говорил о законе!

— Господин Громов! Я… я лично вам ничего плохого не сделал! К прииску даже не подходил! И не пойду — даю слово!

— А кто подойдет? — скинув голову, вкрадчиво поинтересовался я. Так, на будущее…

— Усадите его, ребята…

Вновь оказавшись на лавке, Антипов воспрянул духом и искоса посмотрел на племянника:

— Думаю, Феденька вам уже все рассказал.

— Ну, что знал… — развел руками я. — Остальное от вас услышим.

Спиртонос хмыкнул:

— Расскажу, чего мне молчать-то? Вы ж, господин Громов, не прокурор и не судебный следователь. На форт ваш Леха Расстегай зарится поторговать. Но боится. Он вообще по природе трусоват. Нынче еще больше испугается. Ну, ежели обнаглеет — предупрежу! Слово. А так, господин Громов, я ничем перед вами не виноват! Разве что вот перед ним…

Антипов резко обернулся:

— Ну, здравствуй, Колыван! Я тебя еще не речке признал… Правда, не сразу. Помнишь, в трактире на Николаевской встречались?

— Я тоже признал тебя, Жорж, — спокойно произнес Ефим Ильич. — Зачем к моим полез?

— Не знал, что твои. Вот, ей-Богу!

— Теперь знаешь…

Жорж вдруг вскочил на ноги и попятился, со страхом глядя на каторжника:

— Да ты что, Колыван⁈ Ты что задумал? Да я — могила! Я никому…

— Если вы, господин Антипов, думает про беглых, так их здесь нет, — усмехнулся я. — Слыхал, они на Урал подались… и в Россию… Что им, всю жизнь в тайге прятаться? Что же касается господина Колыванова…

— Вот с ним я бы потолковал! — с надеждой в голосе выкрикнул Жорж. — А, Колыван? Договорились бы…

— Потолкуем, — покивал Ефим Ильич. — С разрешения Александра Андреевича…

Толковище вышло удачным. Жорж явно побаивался Колыванова и его людей, и клятвенно обещал обходить Яблоневый распадок десятой дорогой. К тому же, ежели у меня вдруг возникнут какие-то вопросы в Благовещенске, тоже обещался помочь… в меру своих сил и блатных понятий.

Спиртоносов мы отпустили — и в самом деле, не вешать же? Да и… не они, так другие. С этим договорились, другие тоже будут знать…

На следующий день пришел рейсовый пароход. Все тот же щегольской «Монте-Карло». Вместе с почтой пакетбот привез два казенных письма, точнее сказать — повестки. Первой меня вызвали в судебное присутствие на суд над Огневым. Вторая же оказалась официальным приглашением на пресс-конференцию в отеле «Савой». По какому поводу — ясно. Сначала была пресс-конференция, и я вполне успевал, отплыв в Благовещенск на том же пароходе.

Парадная зала отеля «Савой» была полна людьми — русскими и китайцами. Военные, статские чиновники, журналисты, в том числе и фотокорреспондент — Пелагея, гордая от порученного ей дела.

— Дядя Саша! А мои материалы Пантелеев к делу приобщил! — улучив момент, похвасталась девушка. — Ну, по Огневу. Все мои фотоснимки понадобились! Не зря снимала. Филимон Кузьмич сказал — Огневу не отвертеться!

— А я и не сомневался! Пантелеев — следователь дотошный.

Народ собирался, рассаживался, шушукался… Журналисты-газетчики, представители прессы. «Амурский вестник», «Вести Хабаровки», «Благая весть», «Вечерний Благовещенск». Были и китайцы — «Шэньбао», «Чжаовэнь Синьбао», «Шанхайская новая газета», «Сахалянские ведомости». Сахалян — так назывался китайский город напротив Благовещенска, на той стороне Амура. Будущий Хэйхэ.

Ждали «высокого начальства».

Наконец, сидевший за длинным, накрытым зеленой бархатной скатертью, столом председатель судебного ведомства, встав, позвонил в колокольчик:

— Внимание, господа! Его превосходительство господин генерал-губернатор барон Андрей Николаевич Корф! Прошу встречать.

Все разом замолкли и поднялись, как один. В сопровождении адъютантов и прочей свиты в залу вошел высокий представительный мужчина с окладистой седой бородой и умными, внимательными глазами, облаченный в генеральский мундир. Собственной персоной барон Андрей Николаевич Корф, основатель Хабаровки, человек решительный, энергичный администратор, радеющий за развитие вверенного ему края, и при этом — царский сатрап, фигура высочайшего ранга.

Среди свиты я разглядел Зверева в парадном подполковничьем мундире, правда, Борис Борисович меня не заметил.

Не успел губернатор сесть, как возившаяся у поставленной на треногу камеры Пелагея чиркнула спичкой… Яркая — больно глазам! — вспышка озарила зал, вызвав настоящий шок!

— Бомба! — истошно закричал кто-то. — Народная Воля! Бежим!

— Успокойтесь, господа! — звучный голос барона перекрыл всех. — Это всего лишь фотографическая вспышка.

С легкой улыбкой на лице генерал-губернатор подошел к Пелагее:

— Магний?

— Ну да, — порозовела девчонка. — Американский порошок. Только я усовершенствовала… Чтоб ярче было и… и поменьше дыма.

— Хорошее дело, мадмуазель… э?

— Пелагея. Пелагея Устинова, господин барон.

— Вот! Я и говорю…

— Господин барон! Андрей Николаевич! А вы не можете… не можете вот так вот прямо постоять? — вдруг попросила Пелагея. — Совсем немножко… А я вас…

— Сфотографируете!

— Ну да, господин барон. Для городской «Доски новостей».

Губернатор снова улыбнулся:

— Что ж, извольте, мадемуазель… Пелагея Устинова.

Снова вспышка…

— Господа! Представители китайской стороны! Наместник и доверенное лицо Светлейшей императрицы, Его превосходительство генерал Ли Хунчжан с адъютантами!

Все снова встали.

Вошел невысокого роста китаец лет шестидесяти с круглым лицом и узкой седоватой бородкою, одетый в безукоризненный фрак с ослепительно белой манишкой. Позади него шли еще несколько человек в таких же фраках, средь которых я сразу же углядел старых своих знакомцев — вислоусого князя Чжэн Хэ и «поручика» — бацзуна — Вэнь Луня. Последнего, видно, уже освободили из плена.

Значит, все уже порешали. Осталось только лишь известить общественное мнение. Известил лично генерал-губернатор. Ну и Ли Хунчжан произнес пару обязательны слов.

Все свелось к тому, что, как потом написали газеты — «преследую отряд хунзухов по реке Амур, войска регулярной китайской армии случайно пересекли границу и, окружая бандитов, причинили некоторый ущерб местным жителям».

Вот, примерно так. Некоторый ущерб…

Как я и предполагал, все спустили на тормозах, обострение отношений на Дальнем Востоке в данный момент не было выгодно ни Китаю, ни России. Обнаглевшие «совершенно случайно» китайцы получили по носу… и притихли, принеся официальны извинения. Все всё понимали. И всех всё устраивало.

Я едва дождался, когда вновь переступил порог знакомого и уже казавшегося столь родным дома в купеческой части города. Все те же тополя, та же облупившаяся штукатурка, закрытые ставни.

Конспиративная квартира, да… Зачем она богатым людям? Или этот дом — просто приданное Лизаветы? Невзрачный снаружи и очень уютный внутри. Ну да, да — приданное! Скорее всего. Эта обычная житейская мысль как-то раньше не приходила мне в голову. Я во всем искал тайный смысл, какой-то подвох, загадку… А ларчик просто открывался! Без всяких хитроумных замков, которых там и не было.

Приданное… Вот почему Лиза там так часто… Как и сейчас…

— Входите! Ну, входите же!

Знакомый голос…

Улыбнувшись, я вошел

На столе как всегда горели свечи, стоял графин с хрусталём, закуски, самовар… Кого-то ждали. Неужели, меня?

— Ну, наконец-то! — выйдя в коридор, Лизавета едва не бросилась мне на шею. Верно, и бросилась бы, да воспитание не позволяло.

Высокая, стройная, с удивительно тонкой талией, и открытым взором больших серо-зеленых глаз, смотревших без капли кокетства. Уложенные в изящную прическу волосы цвета воронова крыла открывали длинную, лебединую шею.

Лиза была одета в модный английский костюм, так называемый — «тайер», какой в последнее время полюбила носить. Деловой костюм для эмансипированных женщин, без всяких кринолинов и пошлых декольте. Темно-голубая, немного расклешённая книзу, юбки, такого же цвета бархатный короткий жакет, простая белая блузка…

Нагнувшись, я поцеловал даме ручку… Наверное, с несколько излишним пылом, более свойственным юноше, нежели умудренному жизненным опытом мужчине. Впрочем, никакого неприятия это не вызвало. Отнюдь!

— Я знала, что вы придете… — улыбнулась Лиза. — Слышала про конференцию, про суд… Которого, верно, теперь и не будет.

— Как не будет? — усаживаясь за стол, я изумленно вскинул брови.

Лизавета удивилась не менее меня:

— Как, вы что же, не знаете? Огнев сбежал! Еще вчера, прямо из городской тюрьмы… Хотя, да. Не думаю, что новость так уж быстро распространилась. Ну да, дайте срок!

— Сбежал⁈ — потрясенно воскликнул я. — Да как такое вообще могло случиться? Его что же, не стерегли?

— Для богатых — особые камеры, особый режим. И еда из лучших ресторанов. Только плати!

Лиза покусала губы:

— Как именно Огнев сбежал, я не знаю. Верно, следователь, Пантелеев, может хоть что-то сказать… Вы к нему зайдите!

— Да-да, обязательно… да…

Пантелеев, как всегда, принял меня в своем кабинет в судебном присутствии и явно был рад.

— Ах, Александр Андреевич! Хорошо, что зашли… Уже слышали, верно?

— Потому и пришел.

— Ну? — Филимон Кузьмич вскинул глаза. — И что думаете?

— Сначала хотелось бы выслушать вас.

Надворный советник, и один из самых умнейших и опытных следователей, Пантелеев имел вполне зарядную внешность. Лет сорока пяти, небольшого роста, плотненький, лысоватый, с круглым простоватым лицом и оттопыренной нижней губою, он внешне напоминал обленившегося домашнего кота. Небольшие усики, широкий нос, маленький бегающие глазки неопределенного цвета. Одет всегда неброско, однако, с претензией: бархатный темно-синий сюртук с модным высоким воротом, узорчатый шейный платок, черные брюки с узкими ярко начищенными штиблетами. Этакий провинциальный пижон.

Однако, впечатление сие было обманчивым…

— Да как случилось… Так и случилось… Я уж всю охрану отчитал, и начальство их! — вздохнув, следователь махнул рукой. — А они на свои порядки ссылаются. Мол, не нарушали ничего. Там китайцы, рабочие, во дворе ремонт делали…

— Китайцы? — насторожился я.

— Ну, они дешевле летом… Но, не думаю, чтоб как-то причастны… Или? — хитровато прищурившись, Филимон Кузьмич посмотрел мне прямо в глаза.

— Все может быть, — прищурился я. — Съезжу сейчас пообедаю в один трактирчик… Говорят, щи там вкусные. А вечером попрошу ко мне в «Савой». Вместе и отужинаем!

Трактир на Николаевской, несмотря на окраину, вовсе не напоминал какое-то злачное заведение или воровской притон. Трактир, как трактир — обычный. И публика такая же: извозчики, мещане да мелкий чиновный люд, вполне себе добропорядочный. Кстати, и очень вкусные щи!

У полового я и спросил о Жорже. Парень кивнул, ушел…

А Жорж так и не явился!

Я уже выхлебал щи, попил чай с пирогами, и, высидев еще с полчаса, вышел на улицу, к извозчикам. Сторговавшись, едва уселся в коляску, как:

— Здравствуйте, господин Громов! — едва успели тронуться, в коляску быстро заскочил Жорж! — Извините, спешу, поэтому — говорите сразу.

Ну, сразу, так сразу…

— Огнев, — сквозь зубы процедил я. — Китайцы?

— Они, — Антипов отрывисто кивнул и покрутил усы. — Однако, про них уже весь город знает. Кое-кого там видели. не из простых…

— И кого же?

— Некий господин Ли Сючэнь, если знаете такого.

— Да нет, незнаком… Впрочем, спасибо.

— Тогда адьё, господин Громов!

Приподняв шляпу, Жорж выскочил из коляски.

Ах, черт возьми! — задумался я… Верно, Ли Сючэнь как-то вышел на Огнева уже в камере. И пообещал вызволить. В обмен… Правильно — на картины! Которые ему зачем-то столь сильно нужны.

Полозов явился ко мне в контору с самого утра, ещё и умыться толком не успел — сразу видно, не терпелось.

— Александр Андреевич! Тут такое дело… — поправив очки, инженер выложил на стол свёрнутый в трубку лист. — Проект составил. Как вы и велели.

— Проект? Какой еще проект? Я вроде ничего не заказывал…

— Ну как же! Про кирпичи говорили, ещё намедни, с Ефимом Ильичом.

Я озадаченно почесал бороду. Про кирпичи… Да, было дело — обронил как-то мимоходом, дескать, глину надо искать, кирпичи нужны. Просто мысль вслух, не более того!

— Ну, вроде что-то говорил… Так это ж я так… к слову.

— А Колыванов — не к слову! — развернув чертёж, Полозов пригладил волосы. — Третий день покоя мне не даёт: «Хозяин сказал — кирпичи нужны, стало быть, надо делать». Человек он исполнительный, слово ваше — на вес золота держит. Прилип ко мне как банный лист, я извиняюсь, к афедрону.

Ну, точно! Уж этого у Ефима Ильича не отнять — сказано — сделано, хоть небо на землю рухни.

— Так, а ты то тут причем? — не понял я.

— Вот я и не пойму! А все свое — кирпич, да кирпич! Как, говорит, мне его делать? Известно как — обжигом. А он мне опять — а где тут костер разжечь можно? Я ему — какой еще костер? Ну ты же, говорит, сам про обжиг сказал, — Михаил закатил глаза. — Вот ведь какой упертый! Ну, в общем я тут прикинул кое-чего…

— Ла-адно… Показывай, что там начертил.

Он развернул на столе лист. На нем — по всем правилам, с размерами, разрезами — красовалось нечто вроде небольшого производственного двора: навес для сушки сырца, обжиговая печь, глиномялка на конной тяге, штабеля дров.

— Это чего? Завод что ли кирпичный?

Я глянул на Полозова — не разыгрывает ли меня? Нет. Судя по серьёзному сосредоточенному лицу не разыгрывает.

— Нет, завод нельзя, — покачал головой Полозов. — Тут ведь чиновники сразу и слетятся, «а что за производство, а лицензия где»? Не, тут по-простому надо. Артель кирпичная. Мужики есть, глину копнут, обожгут — и весь сказ.

Вот же голова! Сообразил, где опасность подстерегает. Оно и верно — «завод» звучит громко, официально, а нам сейчас чем тише, тем лучше. У нас тут и без того полфорта — люди, которых по документам как бы и не существует.

— Артель, значит, — я побарабанил пальцами по столу. — Что ж… годится! Только вот вопрос: а точно ли оно нам нужно, это ваше производство? Работы-то и без того невпроворот.

Полозов привстал:

— Александр Андреевич, я подумал… Без кирпича и в самом деле никак. Нужная он в хозяйстве вещь. Судите сами…

И принялся загибать пальцы, точь-в-точь как я недавно — Федьке-спиртоносу, статьи перечислял.

— Первое — печи. В фанзах-то у нас глинобитные, дымят немилосердно, тепло не держат. Кирпичная кладка — совсем иное дело, зиму куда как легче пережить будет. Второе, кузня. Ефрем-то кузнец давно жалуется — горн у него из подручного камня сложен, того гляди развалится. А кирпичный под нагрузку выдержит, не то что печурка та. Третье — склад для пороха. Деревянный-то — одна искра, и всё взлетит! А тут хоть какая гарантия.

— И плавильню бы не худо, — подумав, добавил я сам. — Раз уж мы теперь с золотом всерьёз возимся. Огонь ведь там постоянно, деревом не отделаешься.

— Во-от! — обрадовался Полозов. — И четвёртое — да что там четвёртое, пятое, шестое! Хлебопекарню бы капитальную, для всех разом — печь тут тоже кирпичная требуется, не то что в котелках на кострах стряпать. А там, глядишь, и трубу для лесопилки — если паровую машину когда поставим, топку иначе как кирпичом не обложишь, дерево сгорит в момент.

— Ну и пожар опять же, — вслух продолжил размышлять я. Мысль про кирпичный завод, точнее артель мне нравилась все больше. — Не приведи Господь, полыхнёт — весь форт из брёвен собран, как порох сухой. А кирпичное строение — хоть какой-то заслон, не всё разом сгорит.

Ведь это не блажь какая, а самое что ни на есть хозяйственное соображение. Печи, кузня, склад пороховой, пекарня, да и просто — чтобы форт не спалило в одночасье. Действительно ведь, деревня деревней, а серьёзное хозяйство без кирпича — всё равно что дом без фундамента.

— Ладно, — я побарабанил пальцами по чертежу. — Давай займемся этим дело. Только чтоб без лишнего шума. Артель вашу — подальше от глаз, где-нибудь за Протокой, глину там и будем брать.

— Сделаем, Александр Андреич! — расплылся в улыбке Полозов. — Мужики уже присматривались — там, за распадком, глина знатная, жирная. Только с печью бы разобраться — как оно там, обжигать сподручнее?

— А вот с этим, — я хитро прищурился, поглядев на Полозова, — после завтрака и потолкуем. У меня, кажется, есть парочка идей, как это дело улучшить…

— Ну-с, с богом! — Полозов, дожевывая пирог, придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо. — Так что за идеи, Александр Андреевич? Я чертёж по учебнику делал, по-простому — навес и печь, всё как положено.

— По учебнику — это хорошо, — я отодвинул кружку с чаем. — Только учебник твой, Михаил Игнатьич, поди, для губернского завода писан, с кирпичом на продажу да с квалифицированными мастерами. А у нас с тобой — артель на пару десятков рук, глина сырая, дров — сколько найдём. Тут нужно попроще, да понадёжнее.

— Так печь-то как обычно и есть — костровая яма, сверху сырец штабелем, обмазать, протопить…

— Вот! — я поднял палец. — В том-то и беда. Костровая — она хороша, да капризна. Что снизу — прогорит дочерна, полопается, а что сверху — недожжённое, «сырец» так и останется. Тепло-то неровно идёт, вверх тянется, а бока да углы холодные стоят. Треть кирпича, считай, на выброс.

Опыт строительства подобно у меня был — моя строительная фирма однажды урвала жирный тендер на строительство цеха кирпичного завода и я был в курсе того, как должно быть правильно, для себя даже изучил технологию производства кирпича. Кто же знал, что понадобиться? А вот ведь как жизнь повернулась…

Полозов озадаченно почесал переносицу:

— Так как же тогда?

— А вот как… — я взял уголёк и на обороте чертежа принялся набрасывать. — Смотри. Печь ставим не просто ямой, а по-хозяйски: под низом — подовые каналы, вроде как борозды такие, дымоходы. Огонь горит не в общей куче, а тянется понизу, по этим канавкам, равномерно весь штабель прогревает. А сверху — свод из того же сырца, чтоб жар не улетал попусту, да труба, тягу держать.

— Дымоходы… — Полозов прищурился, вглядываясь в каракули. — Это ж как в бане, что ли? По-чёрному — плохо, по-белому — с дымоходом?

— Вот-вот, соображаешь! Тяга — самое главное дело. Без хорошей тяги весь обжиг насмарку. Ещё вот что… — я задумался, вспоминая обрывки прочитанного давным-давно, ещё в той, прежней жизни, где-то в институте, не то на экскурсии, не то в какой-то книжке про историю ремёсел. — Сама-то печь пусть будет не разовая, а хоть немного долговечная. Стены выложить из уже обожжённого кирпича — благо, первую партию как-нибудь так, по старинке, спалим, а уж следующие — в готовой печи. Тогда и возиться каждый раз заново не придётся, только загружай да топи.

— Это выйдет уже не костёр, а форменное сооружение! — оживился Полозов, живо схватывая мысль. — Стены капитальные, свод… А как топить? Дровами так и оставим?

— Дровами, чем же ещё. Только… — я хмыкнул, припоминая ещё одну мелочь. — Ты вот что, Михаил Игнатьич — золу да опилки, что от лесопилки остаются, в сырец подмешивай, в глину, самую малость. Прогорает ровнее, да и пустот меньше — кирпич легче выходит, а прочность та же.

— Опилки в глину? — инженер аж отпрянул. — Так он же… прогорит насквозь, дырявый выйдет!

— Не прогорит, если в меру. Проверишь на первой же партии — сделай десяток кирпичей с опилками, десяток — без, да сравни потом, как звенят.

— Звенят?

— А как же! — я усмехнулся. — Готовый кирпич, добро обожжённый — постучишь по нему, а он звенит, как колокольчик, чисто, звонко. А недожжённый или пережжённый — глухо стучит, тускло. По звуку и определишь, какой хорош, какой в брак. Помнишь, как пушку проверяли? Вот так же. Принцип тот же.

Полозов аж рот приоткрыл — то ли от удивления, то ли от восхищения:

— Ну, Александр Андреевич… Откуда вы всё это знаете-то? Ладно бы — золото, руда, а тут — кирпичи!

— Так я ж, Михаил Игнатьич, в своё время много чего повидал, — отшутился я, как обычно, уклончиво. — Давай-ка, чертёж поправляй, да с Богом — приступать пора, а то Ефим Ильич совсем извёлся, сказывают.

— Прямо сейчас и начнём! — заулыбался инженер, сгребая бумаги. — Пойду место размечу, покуда светло.

К обеду за Протокой было уже не узнать давешнюю глухую полянку.

Колыванов, засучив рукава, самолично вбивал колышки, размечая границы будущей артели — где навес под сушку, где печь ставить, а где — уже и для жилья.

— Так, ребятушки! — покрикивал Ефим Ильич на своих. — Вот отсюда и до вон той берёзы — под кирпич место. А дальше, к лесу — под избы наши. Не тесниться же нам с глиной вперемешку!

Мужики — кто с топорами, кто с лопатами — принялись за дело споро, с явным облегчением: надоело, видать, по шалашам да землянкам ютиться.

— Эх, заживём! — весело гакнул один из беглых, светлобородый Пантелей, тот самый, что всё про коровушек мечтал. — Изба своя, печь кирпичная — чем не хозяин?

— Цыц, размечтался! — беззлобно осадил его Колыванов. — Сперва для дела кирпич сложи, а уж потом об избах думай.

Полозов же, вооружившись саженью да колышками, деловито вымерял площадку под саму печь, то и дело сверяясь с чертежом, который держал под мышкой, точно икону.

— Тут вот дымоходы пойдут, Ефим Ильич, — показывал он рукою по земле. — А тут — свод. Глубже копать надо, под самый под…

— Сделаем, барин… то есть, Михал Игнатьич, — поправился Колыванов, шмыгнув носом. — Люди у меня привычные, покопать — не привыкать.

Работа спорилась. К полудню на месте будущей печи уже темнела приличных размеров яма — Колыванов расставил людей по двое, и лопаты мелькали без остановки, сменяясь через каждый час, чтоб не выдыхались.

— Э-эх, ходь-веселей! — покрикивал десятник, коренастый мужик по прозвищу Кувалда, отирая пот со лба. — Тут не глубоко, братцы, до вечера управимся!

Земля здесь была податливая — суглинок, местами с песчаными прослойками, копалось легко. Полозов то и дело подходил с саженью, промерял глубину, придирчиво щупал стенки:

— Вот тут, ребятушки, поглубже ещё возьмите — под дымоходы яма должна пошире выйти, не то тяги не будет.

— Сделаем, Михал Игнатьич!

Я прохаживался неподалёку, поглядывая то на работу, то на разложенный чертёж, и уже прикидывал, сколько дров понадобится на первый обжиг, когда со стороны ямы вдруг послышался сбитый, недоумённый голос:

— Эй! А ну, погоди-ка…

Один из мужиков — молодой, из недавно пристроившихся, забыл, как звать — остановился, опершись на черенок лопаты, и хмуро вглядывался в развороченную землю.

— Чего там? — подошёл Кувалда.

— Да вот… доска какая-то. Гнилая совсем.

Действительно — из земли торчал край почерневшего, полусгнившего теса, явно не природного происхождения. Работа тут же замерла, все столпились вокруг.

— А ну, аккуратнее копай, — я подошёл ближе, присел на корточки. — Не круши почём зря, посмотрим сначала, что там.

Мужики послушно взялись расчищать землю уже руками да лопатами плашмя, без размаху. Доска оказалась не одна — целый настил, наскоро сколоченный, судя по виду — лежал он тут не первый год, дерево совсем истлело, крошилось под пальцами.

— Никак, крышка какая, — почесал в затылке Кувалда. — От погреба, что ли?

— Или от колодца, — предположил кто-то.

Полозов, забыв про чертежи, тоже присел рядом, с любопытством разглядывая находку.

— Странно, Александр Андреевич. Тут же глушь была, до нас — ни единой души не жило, вроде…

— Вроде, — согласился я, хмурясь. — Тунгусы стойбищ здесь не ставили, я у Ивана спрашивал. А доски эти — явно не их работа, топором тёсаны, по-русски, знать бы ещё, давно ли…

Настил приподняли — с треском, кусками, дерево совсем расползалось в труху. Под ним открылась неглубокая, аккуратно выложенная камнем яма — то ли погреб, то ли схрон.

— Пустая, — разочарованно протянул кто-то из мужиков, заглянув внутрь.

— Погоди, не пустая, — я всмотрелся. На дне, среди осыпавшейся земли и палой листвы, что-то тускло блеснуло. — А ну, посвети кто.

Принесли фонарь. Опустившись на колени у самого края, я разглядел — старый, окислившийся до черноты жестяной короб, размером с небольшой сундучок, а рядом с ним… кости. Явно человеческие — берцовая, судя по всему, да обрывок истлевшей ткани.

Мужики разом притихли, кто-то торопливо перекрестился.

— Свят-свят… — прошептал Кувалда. — Покойник тут, что ли?

— Похоже на то, — я выпрямился, отряхивая колени. — Что ж… Прекращаем на сегодня копать в этом месте. Печь чуть в сторону поставим, вот тут хоть бы, — я указал рукой на соседний, более сухой пятачок. — А здесь всё аккуратно расчистить, но ничего не трогать до времени.

— А ларец-то? — не удержался Полозов, косясь на почерневший короб.

— Ларец — заберём. Осторожно, не спеша.

Колыванов, до того молчавший, вдруг помрачнел лицом, будто что-то припоминая.

— Александр Андреевич… А ведь я слыхал давеча от здешних — байку одну. Про золотишника какого-то, что лет пятнадцать-двадцать назад тут пропал без вести. С прииска ушёл, деньги — сказывали — при себе имел немалые, да так и сгинул. Кто говорил — медведь задрал, кто — свои же товарищи прикончили да ограбили…

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, скорее от какого-то нехорошего предчувствия.

— Значит, не байка была…

Солнце уже клонилось к закату, когда яму под печь наконец разметили заново, чуть в стороне, а находку — аккуратно, без лишней суеты — прикрыли рогожей и оставили под охраной до утра. Мужики расходились притихшие, переговариваясь вполголоса, то и дело оглядываясь на тёмное пятно раскопа.

— Ну что, Александр Андреевич, — тихо спросил подошедший Полозов, — что делать-то будем? В канцелярию заявлять надо бы, по закону-то положено…

Я задумчиво покрутил в руках позаимствованный у Ивана нож, разглядывая почерневший жестяной короб, что мужики уже отнесли ко мне в контору.

— Заявим, куда ж деваться. Но сперва — глянем, что там внутри. Может, оно того и не стоит — шума-то поднимать.

Вечером, когда суета вокруг стройки улеглась и мужики разошлись по кострам да шалашам, я заперся у себя в конторе — вместе с Полозовым да Базилем, которого предусмотрительно позвал, мало ли что.

Жестяной короб оказался неожиданно лёгким — совсем не похоже на сундучок с золотом, и уже одно это заставило поумерить разыгравшееся было воображение.

— Тяжести-то никакой, — заметил Базиль, взвесив находку на руке. — Не иначе, бумаги какие.

— Или пусто вовсе, — предположил Полозов.

Замок, вернее то, что от него осталось — сгнившая жестяная скобка — поддался легко, крошась под пальцами ржавой трухой. Я аккуратно приподнял крышку.

Внутри, завёрнутый в остатки промасленной тряпицы, лежал свёрток — тонкая пачка бумаг, пожелтевших, местами тронутых плесенью, но, на удивление, вполне читаемых. Сверху, отдельно — небольшая клеёнчатая тетрадка, вроде записной книжки, да сложенный в несколько раз лист побольше, потолще обычной бумаги.

— Никак, письма, — Базиль осторожно потрогал верхний листок пальцем, будто боялся, что тот рассыплется.

Я развернул тетрадку. Почерк — торопливый, неровный, местами буквы сползали, будто писавший спешил или писал в неудобных условиях. Дата на первой странице — 1867 год.

— Семнадцать лет назад, — тихо произнёс Полозов, заглядывая через плечо.

Я пробежал глазами первые строки. Дневник — не иначе. Некто, называющий себя «И. Р.», описывал скудным, но по-своему обстоятельным языком поиски золота где-то в верховьях здешней реки, ссоры с товарищами по артели, недоверие к одному из компаньонов…

— «…Опять поругался с Кузьмою. Уж третий раз он предлагает уйти вдвоём, без остальных, дескать — поделим по-честному. Не верю ему. Взгляд у него нехороший стал в последнее время, как золото-то нашли…»

— Ого, — присвистнул Базиль. — Никак, дела давние, лихие…

Я перелистнул дальше. Записи обрывались резко, где-то в середине — последняя строчка, торопливая, почти неразборчивая:

— «…Кузьма сегодня опять пропадал, а после вернулся сам не свой. Боюсь, неладное задумал. Спрятал часть находок отдельно, на всякий случай. Место одному мне известно…»

И всё. Дальше — чистые листы.

В конторе повисла тишина, только потрескивала свеча да где-то за окном ухала неясыть.

— Значит, вот оно как было… — протянул Колыванов, о существовании которого, оказывается, никто и не забывал — тот всё это время молча стоял у двери, слушая. — Не байка, стало быть. Прибил компаньон-то своего товарища, деньги прибрал, а самого — вот сюда, под настил…

— Или наоборот, — заметил я, отложив тетрадь. — Может, этот самый «И. Р.» и есть тот, кого потом «медведь задрал» — то есть, спрятал он что-то от Кузьмы, да сам и сгинул от его же руки. А может, ещё как обернулось… Тут вилами по воде писано.

Я развернул большой сложенный лист — и вот тут стало интереснее. Не письмо это было вовсе — карта. Грубая, самодельная, но вполне читаемая: изгибы какой-то реки, отметки крестиками, пометки то ли на русском, то ли на смеси русского с чем-то ещё — цифры, стрелки, непонятные значки.

— Это ж… — Полозов подался вперёд, разглядывая. — Никак, месторождение отмечено? Смотрите, вот тут — крестик, а рядом цифра…

— Похоже на то, — я всмотрелся в извивы реки на схеме, пытаясь сопоставить с окрестной местностью. Кое-что вроде совпадало — вон тот изгиб реки, гора приметная…

— Так это что же, Александр Андреевич, — Базиль аж голос понизил от волнения, — выходит, покойный этот золотишку-то и впрямь нашёл? Богатую жилу?

— Может, и нашёл, — я задумчиво покрутил карту в руках. — А может, и нет. Семнадцать лет прошло — места менялись, реки русло меняли, тропы зарастали… Да и метки эти — поди разбери, что они означают доподлинно.

— А кости-то? — тихо спросил Полозов. — Хоронить надо бы, по-людски.

— Хоронить, — кивнул я. — Завтра же и похороним, по-христиански, молитву прочтем, коли священника нет — так хоть слова добрые скажем. А про находку эту, — я похлопал ладонью по бумагам, — пока никому ни слова. Мало ли что…

Колыванов прищурился, глядя на меня с каким-то новым, оценивающим интересом:

— Никак, кладоискателем заделаетесь, Александр Андреевич?

— Успеется, — я аккуратно свернул карту обратно и убрал в ящик стола, под замок. — Своих дел по горло — печь вон ещё толком не сложили, а тут — тайны семнадцатилетней давности откапывай… Ладно, кто бы ни был этот Кузьма — коли жив ещё, далеко не убежит. А коли помер — тем более, спешить некуда.

Хотя, признаться, засыпал я в ту ночь неспокойно — то и дело вспоминалась торопливая, оборванная на полуслове запись в старой тетрадке, да неровный, будто второпях начерченный крестик на самодельной карте.

Утро выдалось тихим, безветренным — будто и природа притихла заодно с людьми. Туман ещё не совсем растаял, цеплялся клочьями за кусты боярышника, а солнце едва пробивалось сквозь дымку, бледное, неяркое.

Могилу выкопали накануне вечером, поодаль от расчищенной под артель земли — на пригорке, под старой лиственницей, где посуше да потише. Кости — то немногое, что от бедолаги осталось — завернули в чистое полотно, положили в наспех сколоченный ящик, за неимением гроба.

Собралось немного народу — я, Полозов, Колыванов, да с полдюжины мужиков из тех, кто вчера копал и не мог теперь просто так уйти по своим делам, будто ничего и не было. Пришёл и Кудинов Еремей — тот самый старовер, что рыбу голую есть не станет, но зато уж в делах богоугодных — первый.

— Ну что ж… — я снял шляпу, неловко покрутил её в руках. Не мастер я был на такие речи, врать не буду. — Человек тут лежал, чей — не ведаем, как звали толком — тоже не знаем… Может, Иваном, может Кузьмой. А хоронить по-людски всё одно надобно.

Мужики стояли молча, кто шапку снял, кто и так с непокрытой головой был. Колыванов, обычно такой уверенный, твёрдый, тут как-то присмирел, глядел в землю.

— Еремей, — я обернулся к старообрядцу, — не откажи, скажи слово… Ты у нас в этом деле самый сведущий.

Кудинов степенно кивнул, будто того и ждал. Перекрестился двумя перстами, неспешно, обстоятельно — не суетясь, как и всё, что он делал.

— Не отец я, Александр Андреевич, куда мне… Простой мирянин, — произнёс он тихо, но без ложной скромности, скорее для порядка. — А слово скажу, отчего ж не сказать. Не по чину, так по совести.

Он подошёл ближе к яме, снял шапку, обнажив седоватую голову, и, сложив руки на груди, начал негромко, нараспев, чуть в нос, как читают по старым книгам:

— Господи Боже наш, Иже смертию Твоею смерть разрушивый, и державу имеющаго державу смерти упразднивый… Упокой, Господи, душу раба Твоего, зде лежащаго, безымянного, Тебе Единому ведомого…

Голос его окреп, стал ровнее, слова молитвы плыли над поляной, и странное дело — вроде и простой мужик, каторжник бывший, а тут вдруг сделался совсем иным, значительным.

— … И даждь ему покой в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже всяка болезнь, печаль и воздыхание…

Мужики стояли, опустив головы. Кто-то из молодых, я заметил, неловко переминался с ноги на ногу, не привык к таким делам, а кто-то — постарше — крестился истово, широко, по-своему понимая происходящее.

— … Прости ему вся согрешения его вольная и невольная, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит…

Колыванов вдруг тяжело вздохнул рядом со мной, и я скосил на него глаза — крепкий, битый жизнью мужик, а лицо сейчас было каким-то по-детски растерянным.

— Может, и он вот так же кого-то по молодости прибил, — тихо, будто самому себе, пробормотал Ефим Ильич. — А может, и его самого… Кто ж теперь скажет.

— Бог рассудит, — так же тихо отозвался я.

Кудинов тем временем закончил, ещё раз широко перекрестился и слегка поклонился в сторону могилы:

— Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего… идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.

— Аминь, — вразнобой, негромко откликнулись мужики.

Ящик опустили в яму, просто, без лишних церемоний, на верёвках. Земля посыпалась глухо, комьями, кто-то из мужиков, не сговариваясь, взялся за лопаты, и работа пошла быстро — засыпать могилу оказалось делом недолгим.

— Крест бы поставить, — заметил Полозов, отряхивая руки.

— Поставим, — кивнул я. — Пусть простой, без надписи — имени-то всё равно не знаем. А место — запомним. Мало ли, вдруг родня когда объявится, или сведения какие всплывут — тогда и разберёмся, кто таков был.

Кудинов, вытирая руки о полу зипуна, подошёл ко мне ближе:

— Доброе дело сделали, Александр Андреевич, что не бросили так, без погребения. Душа-то, она хоть и грешная бывает, а всё одно — Божья тварь. Негоже ей без покаяния да без молитвы в земле лежать, аки псу.

— Да я разве против был? — я невольно улыбнулся. — Это тебя благодарить надо, Еремей. Без тебя-то мы бы и слов нужных не сыскали.

— Так на то оно и надобно, слово-то знать, — просто ответил старовер, пожав плечами, будто речь шла о чём-то самом обыденном — не то что о молитве над безымянной могилой в таёжной глуши, а о том, скажем, как рыбу лучше коптить.

Кто-то из мужиков уже принялся тесать грубый крест из подвернувшейся жердины, без затей, на скорую руку, но крепко, на совесть.

Я постоял ещё немного у свежего холмика, глядя, как утренний туман окончательно тает под первыми лучами солнца, а после хлопнул в ладоши, разгоняя невольную задумчивость:

— Ну, будет, братцы. Помянули по-людски — и будет. У нас с вами дело стоит, печь сама себя не сложит. За работу!

Мужики, будто только того и ждали, разом зашевелились, потянулись обратно к артельной поляне — жизнь, как ей и положено, брала своё.

К обеду народ снова собрался у новой площадки — той самой, что присмотрели вчера, чуть в стороне от давешней находки. Полозов уже там хозяйничал, вбивая колышки да натягивая бечёвку, размечал контур будущей печи заново, теперь уже без спешки, с толком.

— Вот здесь, значит, топка, — приговаривал он, отмеряя саженью. — Тут — под, а дальше уж и дымоходы пойдут, как вы, Александр Андреевич, вчера начертали.

— Копайте, ребятушки, — я махнул рукой мужикам. — Только на этот раз с оглядкой. Мало ли, что ещё под землёй схоронено.

Мужики закопошились уже без вчерашней робости — видать, отпустило после похорон, да и любопытство, слава Богу, ничем больше не подпитывалось: земля тут оказалась самой обыкновенной, никаких сюрпризов.

Пока одни рыли яму под фундамент печи, другие взялись за глину — благо, у самой Протоки, в яру, нашли залежь знатную, жирную, вязкую.

— Э-эх, добрая глинка! — довольно приговаривал один из мужиков, месивший её босыми ногами прямо в вырытой яме, куда предварительно натаскали воды. — Ажно чавкает, родимая!

— Тебе бы всё чавкала, — беззлобно проворчал рядом другой, подкидывая лопатой свежие комья. — Ты давай, не филонь, топчи как следует, чтоб ни камушка, ни соринки не осталось.

Я подошёл ближе, присел на корточки, зачерпнул горсть уже вымешанной массы, размял в пальцах.

— Действительно хороша, — кивнул одобрительно. — Только больно жирная, гляди. Такую голую формовать станешь — потрескается вся при сушке.

Полозов, оторвавшись от разметки, тоже подошёл, заинтересованно поглядел на глину в моих руках.

— А как же тогда, Александр Андреевич?

— Песочку подмешать надо. Немного, для отощения, — я потёр глину меж пальцами, прикидывая на глаз пропорцию. — А то и золы, как я вчера говорил. Опыт покажет, сколько да чего.

Первую партию решили сделать пробную — десяток кирпичей так, десяток эдак, чтобы после сравнить, какой лучше выйдет. Деревянные формы — простые прямоугольные рамки без дна — Полозов ещё с вечера успел сколотить, целых шесть штук, не поленился.

— А ну, Митрич, покажи, как оно делается, — Колыванов подтолкнул вперёд одного из своих, пожилого мужика с заскорузлыми, привычными к любой работе руками. — Ты ж, сказывал, в молодости на заводе кирпичном работал?

— Было дело, — степенно кивнул Митрич, поплевал на ладони и взялся за форму. — Значит, так, робятки, глядите…

Он зачерпнул широкой деревянной лопаткой изрядный ком глины, с силой швырнул его в форму, притоптал кулаком по углам, чтоб заполнилось плотно, без пустот, а после острой дощечкой одним движением срезал излишек поверху, ровнёхонько.

— Вот так, — он ловко перевернул форму на подготовленную доску, легонько постучал по бокам — и на дощатом настиле остался лежать аккуратный, ровный кирпич-сырец. — Теперь пущай сохнет, недельку али больше, смотря по погоде.

— Ну-ка, дай попробовать, — не выдержал молодой парень, тот самый, что вчера первым доски нашёл. Взял форму, зачерпнул глины, шлёпнул неловко, притоптал и перевернул.

Сырец расползся прямо на доске, потерял форму, осел кривым бесформенным комом.

— Э-эх, — сокрушённо крякнул Митрич. — Не притоптал как следует, вот он и… Заново давай, не журись, с первого разу ни у кого не выходит.

Мужики беззлобно посмеивались, парень, красный от смущения, взялся заново, уже старательнее.

К обеду набралось уже с полсотни сырцов, аккуратно разложенных рядами под наспех сооружённым навесом — от прямого солнца прикрыть, чтоб не трескались при слишком быстрой сушке.

— Вот тут вопрос ещё, — Полозов, обходя ряды, озабоченно хмурился. — Солнце-то жарит, вон уже корка сверху схватилась, а снизу — небось, ещё сырые совсем. Неровно ведь сохнуть будут.

— Так переворачивай через день, — я пожал плечами. — И бока прикрывай рогожей где надо, где солнце уж больно припекает. Дело нехитрое, только приглядывать надо.

— А ежели дождь пойдёт? — деловито спросил кто-то из мужиков.

— А ежели дождь — всё под навес затаскивай, живо, — вставил Колыванов, что уже успел освоиться в новой роли то ли надзирателя, то ли хозяйственника. — Мигом всё дело насмарку пойдёт, коли размокнет.

Тем временем чуть поодаль, ближе к лесу, уже вовсю кипела другая работа — Ефим Ильич, отрядив половину людей от глины, взялся за расчистку под жильё. Топоры стучали не переставая, валился подлесок, обрубались нижние ветки на приглянувшихся под срубы деревьях.

— Здесь избу поставим, — командовал Колыванов, обходя размеченный колышками участок. — А тут, подальше — баньку. Не звери же мы, чтоб без бани-то.

— Дело говоришь, Ефим Ильич! — весело откликнулся кто-то. — А то я уж не упомню, когда как следует парился в последний раз!

Работа спорилась на диво дружно — то ли оттого, что люди истосковались по настоящему делу за месяцы таёжного сидения, то ли оттого, что своя изба, пусть простая, пусть не хоромы — это уже не шалаш да не землянка, а самое настоящее хозяйство, оседлая жизнь.

Я стоял чуть в стороне, глядя, как на глазах вырастает эта пёстрая, шумная, но такая живая картина — где вчера была глухая, безлюдная полянка, сегодня вовсю стучали топоры, чавкала под ногами глина, сушились аккуратными рядами первые кирпичи-сырцы, а поодаль уже намечались контуры будущих изб.

Славно.

Ведь всего-то — обронил как-то мимоходом словцо про кирпичи, а тут уже целая слобода затевается. Забавно, право слово, как оно бывает.

А ведь если задуматься — не такая уж это и мелочь, кирпичное это дело. Печи да кузня — это ладно, само собой напрашивалось. Но ведь оно куда дальше потянет, если по уму всё сделать. Склады капитальные вместо теперешних дощатых сараюшек. Амбары для зерна — не сгниёт, не отсыреет. Контору, глядишь, из брёвен на камень переведём, солиднее выйдет, да и от пожара надёжнее. А там, чего доброго, и мостовую бы неплохо — хоть кусочек, у пристани да возле лавки Пряника, чтоб не месить грязь после каждого дождя…

Форт-то наш, ежели так дело пойдёт, из деревянного острога помаленьку в настоящий посёлок обратится. Не просто прииск с охраной да частоколом, а хозяйство обстоятельное, оседлое, надолго. С домами крепкими, с хозяйством правильным, с людьми, что не временщиками себя чувствуют, а настоящими жителями.

Я невольно усмехнулся собственным мыслям — ишь, размечтался, а печь-то ещё толком не сложена, кирпича ни одного пока не обожгли.

И всё же… Мысль, раз возникнув, не отпускала, тянула за собой другие, одна занятнее прочей.

А ведь если так рассуждать — рано или поздно и церковь понадобится. Народу-то у нас всё прибывает — и вольные, и каторжники бывшие, что осели, и китайцы, что решат остаться. Свадьбы будут, крестины, отпевания — не всё ж по-походному, без пастыря, как вон нынче поутру хоронили безымянного бедолагу.

Только вот какую церковь-то ставить? Задачка не из простых, коли разобраться.

Половина форта — старообрядцы, вроде Кудинова моего. Люди степенные, серьёзные, работящие — не приведи Господь их обидеть неосторожным решением. А ведь у них к «никонианской» церкви отношение особое, настороженное, мягко говоря. Поставь обычную, «синодальную» — так они и на порог не ступят, стороной обходить будут, как-то самое нехорошее место, про которое Иван давеча рассказывал.

А с другой стороны — и совсем без храма нельзя, не басурмане же мы. Да и не все тут старой веры придерживаются — вон, тот же Полозов, к примеру, человек вполне себе обычного православия, да и большая часть переселенцев тоже.

Часовню бы, что ли, поставить сперва — небольшую, скромную, куда бы и те, и другие могли зайти, свечку поставить, помолиться каждый по-своему, без особых споров да канонов строгих. А там уж, глядишь, с годами и определится, как быть дальше — может, две церкви поставим, чтоб никого не обидеть, была бы возможность да средства.

Хотя нет — тут одному решать не с руки. Дело такое, тонкое, деликатное — не в приказном порядке решается, а миром, по согласию. Соберу-ка я как-нибудь народ, потолкуем обстоятельно — что старообрядцы скажут, что остальные. Может, Кудинов и присоветует чего дельного, он мужик рассудительный, не станет зазря спорить да упрямиться попусту.

Я тряхнул головой, отгоняя не в меру разошедшиеся мысли. Экий я, право, размахнулся — от кирпичного сарая да сразу до церковного вопроса докатился! Делать-то пока нечего толком, кроме печи да пары изб. А вот поди ж ты — глядя на эту суету, на дружную работу, на растущие ряды сырца под навесом, отчего-то верилось: получится. Всё получится, коли не лениться да с умом взяться.

А там, глядишь, годика через два-три и впрямь заживём — с настоящими домами, с церковью ли, с часовней ли, с лавками да мастерскими. Форт Громов — не просто прииск на карте, а поселение, где люди по-настоящему обживаются, корни пускают. Разобраться бы только с назойливыми проблемами — хунхузами да Огневым, будь он неладен.

Хорошая мысль. Стоящая. Надо будет не забыть её, покуда суета текущих дел не заела совсем.

Найденный бедолага не давал покоя. Убедившись, что у бригады строителей все идет как надо, я решил расспросить эвенка -а вдруг чего знает? Иван нашёлся у самой кромки леса — сидел на корточках возле костерка, что-то неспешно строгая ножом, рядом лежала пара подстреленных рябчиков.

— Мэнду, хозяин, — эвенк поднял голову, приветливо кивнул. — Присаживайтесь. Чай будет скоро.

— Не откажусь, — я опустился на подвернувшееся бревно, поглядывая, как ловко в его руках управляется нож, снимая тонкую белую стружку. — Иван, вопрос у меня к тебе есть. Давний.

— Спрашивайте, хозяин.

Я помолчал, подбирая слова — не хотелось сразу выкладывать всё как есть, лучше уж исподволь, помаленьку.

— Ты ведь тут все места окрестные знаешь, верно? Отец твой знал, дед знал…

— Знаю, — просто кивнул Иван. — Тайга — она как дом. Каждую тропку, каждый ручей.

— А не слыхал ли ты про золотоискателя одного? Давно это было, годов пятнадцать-семнадцать назад. Двое их было, компаньоны — один вроде как Кузьма звался. Промышляли где-то в верховьях, тут неподалёку.

Иван на мгновение замер, нож в его руке остановился на середине движения. Он медленно повернул голову, глянул на меня внимательно, будто оценивая — стоит ли говорить.

— Слыхал, — произнёс он наконец, но как-то нехотя, будто через силу. — Только не любят про то место говорить у нас. Плохое место.

— Плохое? Отчего же?

Эвенк отложил нож, потёр ладони, задумчиво глядя на огонь.

— Деды рассказывали — там, в верховьях, где ручей меж двух сопок петлёй ложится, духи живут. Хозяева места. Строгие духи, злопамятные.

— Духи, значит… — я постарался, чтоб в голосе не проскользнула усмешка — не гоже над чужой верой смеяться, тем более когда сам, по сути, из другого мира явился, где духов да поверий тоже хватало, только иных.

— Не смейтесь, хозяин, — будто прочитав мои мысли, серьёзно произнёс Иван. — Место то — сэвэки бэел бэюн, как деды говорили. По-вашему — «золото, что духи стерегут». Кто найдёт да возьмёт без спроса — тому беда.

— Какая беда?

— Разная, — Иван пожал плечами. — Пропадает человек. Или дорогу назад не находит, хоть всю жизнь эти места знал. А то и хуже — заболеет, да так, что никакой шаман не выправит.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — не то чтобы поверил, но и с ходу отмахнуться не получалось. Слишком уж складно ложилось одно к одному: оборванная запись в дневнике, кости под настилом, а теперь ещё и это.

— А сам-то ты был там когда-нибудь? В том месте?

Иван покачал головой:

— Близко подходил. Дальше — нет. Отец не пускал, да и сам не хотел. Место такое — лучше стороной обойти.

— А золотоискатели эти… Кузьма да товарищ его. Что с ними сталось, слыхал?

— Слыхал разное, — Иван снова взялся за прутик, начал чертить им какие-то линии на земле, будто вспоминая. — Один сгинул совсем, тело не нашли. Другой — вроде вернулся, да не в себе стал. Года через два в Благовещенске помер, сказывали, всё бормотал что-то, боялся вечера, темноты боялся. Люди говорили — умом тронулся с перепугу.

— От чего перепугался-то?

— Не сказывал никому толком. Только одно всё повторял — мол, «не возьмёте, коли не отдадут сами». Так и умер, не объяснив.

Я задумчиво покачал головой. Мистика мистикой, а зерно здравого смысла в этих байках всегда найдётся — места глухие, дикие, заблудиться там немудрено даже бывалому человеку, а уж коли повредился рассудком от страха или голода, скитаясь неделями по тайге в поисках дороги — то и наплетёт с три короба, сам не заметив.

— А место-то это точно найти можно? Приметы какие есть?

Иван снова насторожился, глянул на меня испытующе:

— Зачем спрашиваете, хозяин? Неужто…

— Так, любопытно просто, — я постарался произнести это как можно небрежнее. — Не пойду туда, не переживай. Просто спросил.

Эвенк помолчал, продолжая чертить прутиком по земле — я пригляделся: получалась какая-то грубая, условная схема, две сопки, между ними — извилистая линия, надо думать, тот самый ручей.

— Приметы есть, — произнёс он наконец. — Сопка одна — вроде седла лошадиного формой, раздвоенная на вершине. Вторая — пониже, круглая, лысая почти, лес там редкий растёт. Меж ними ручей течёт, а у самого истока — камень большой, приметный, будто нарочно кем поставлен. Наши люди его «камень духов» зовут.

— И далеко это отсюда?

— День пути. Может, чуть больше, если тропы нет, — Иван вдруг остановился, отбросил прутик и посмотрел на меня уже прямо, без всякой уклончивости. — Хозяин, послушайте меня. Место то — нехорошее, вправду нехорошее, не байки одни. Хоть духи, хоть звери, хоть люди лихие — да мало ли отчего человек сгинуть может в тайге. Не ходите туда. Пустое дело.

Я невольно улыбнулся его искренней тревоге — не за себя ведь беспокоился парень, за меня.

— Не пойду, Иван, не переживай. Пока, во всяком случае, — я похлопал его по плечу, поднимаясь с бревна. — Дел у нас с тобой и без того по горло — вон, печь ещё толком не сложена. Про духов да клады после подумаем, коли время выберется.

Иван проводил меня взглядом, всё ещё хмурясь, а я, уходя, невольно обернулся — эвенк снова взялся за прутик, но теперь, кажется, стирал начерченную схему с земли, будто жалел, что вообще проговорился.

Что ж… Седловидная сопка, круглая лысая рядом, ручей меж ними, приметный камень у истока. Пожалуй, стоит вечерком ещё раз глянуть на ту самую карту — вдруг да сойдётся.

Вечером, когда стройка утихла и мужики разбрелись по кострам ужинать, я запер дверь конторы на щеколду и достал из ящика стола заветный свёрток.

— Ну, Михаил Игнатьич, — я разложил на столе самодельную карту, придавив края чернильницей да подсвечником, чтоб не сворачивалась, — давай-ка попробуем, что тут к чему.

Полозов пододвинул лампу поближе, придвинул стул.

— По поводу стройки? Так вроде все хорошо идет.

— Нет, не по поводу стройки. А вот по карте, которую мы нашли.

— А что, есть новости какие? Вроде, вы говорили — обождать решили.

— Обождать — обождём. А поразмыслить-то отчего не поразмыслить? — я потёр переносицу. — Я сегодня с Иваном разговаривал. Так, невзначай, будто из любопытства. Он мне про место одно рассказал — духами, дескать, охраняемое, эвенки его стороной обходят. Сопка, говорит, одна — раздвоенная, вроде седла, вторая — круглая, лысая. Меж ними ручей, а у истока — камень приметный, «камень духов» называют.

Полозов аж присвистнул тихонько:

— Так это ж…

— Вот и я о том же подумал. Больно уж складно совпадает.

Я аккуратно расправил карту. При свете лампы линии на пожелтевшей бумаге проступали чётче, чем давеча — видны были не только основные пометки, но и мелкие, едва заметные штрихи, которые сразу-то и не разглядели.

— Гляди, — я провёл пальцем вдоль извилистой линии. — Это, надо думать, река — вон и наша Умборга похоже петляет, коли по памяти прикинуть. А вот тут, — я указал на два кружка, соединённых волнистой чертой, — не иначе, сопки те самые. И между ними — приток какой-то, ручеёк.

— А цифры эти что означают, как думаете? — Полозов склонился ниже, разглядывая мелкие пометки возле крестиков. — Вот тут — «3», а вот тут — «7»…

Я задумался, вглядываясь в неровный, торопливый почерк покойного золотоискателя.

— Может, шаги? Или сажени какие — от приметного места до места мерил, для памяти. А может — просто нумерация, порядок, в каком находки делал. Тут одними догадками не обойдёшься, самому автору бы вопрос задать, да не спросишь уже.

— А вот эта закорючка? — Полозов ткнул пальцем в странный значок, похожий не то на крест, не то на две скрещённые палки, стоящий рядом с одним из кружков.

— Заимка, может? Или зарубка на дереве какая приметная, — я пожал плечами. — А то и вовсе — могила чья, кто знает. Места-то дикие, мало ли что там за годы случалось.

Мы оба замолчали, вглядываясь в карту, каждый по-своему пытаясь сложить разрозненные пометки в единую картину.

— А вот тут, Александр Андреевич, — Полозов вдруг понизил голос, — самое интересное место, поди?

Он указывал на участок карты чуть выше основной схемы — там, где, судя по всему, должна была стоять главная метка, то самое место, где, если верить дневнику, покойный «И. Р.» и спрятал свою находку.

Я придвинул лампу ещё ближе.

Именно в этом месте бумага оказалась повреждена — то ли отсырела когда-то давно, то ли просто обветшала от времени сильнее прочего, но чернила расплылись безобразным бурым пятном, поверх которого ещё легла плесень, окончательно съевшая всякие очертания. Угадывался лишь неясный контур — не то ещё одна сопка, не то просто клякса, да обрывок какой-то надписи, где читалась только пара букв — «…то…» и дальше уже совсем ничего не разобрать.

— Вот же чёрт… — я в сердцах хлопнул ладонью по столу, отчего пламя лампы испуганно метнулось. — Самое-то главное и попортилось.

Полозов, близоруко щурясь, попробовал разглядеть повреждённый участок под другим углом, поворачивал лист то так, то эдак, даже посмотрел на просвет — не проступит ли что.

— Ничего не разберу, Александр Андреевич. Может, коли специальным составом каким обработать, проявится? Я читал где-то — есть способы такие, для старых документов…

— Может, и есть, — я устало потёр глаза. — Только у нас с тобой тут не архив губернский, а форт таёжный. Специальных составов не найдёшь.

Я откинулся на спинку стула, разглядывая карту уже без прежнего азарта — скорее с досадой.

— Значит, так, Михаил Игнатьич. Общее направление — понятно, примерно. Сопки те самые, ручей, камень приметный — вроде как сходится с тем, что Иван рассказал. А вот где точно копать, где заветное место — это уже покрыто мраком в буквальном смысле слова.

— Так что же, всё насмарку выходит? — расстроился Полозов.

— Зачем же насмарку, — я аккуратно свернул карту обратно. — Направление-то есть. Просто искать придётся не по готовому чертежу, а как встарь — с оглядкой, по приметам да на месте уже разбираться. А туда мы пока и не собираемся, чай, дел других по горло.

Я убрал свёрток обратно в ящик, повернул ключ.

— Пусть полежит покуда. Печь бы нашу довести до ума, кирпич обжечь, избы поставить — а уж клады да духи эти подождут. Не убегут они никуда, коли столько лет пролежали.

Полозов кивнул, хотя по лицу его было видно — любопытство разбирает инженера не меньше моего.

— А всё-таки, Александр Андреевич… Любопытно ведь, что там, за этим пятном, спрятано было.

— Любопытно, — согласился я, задувая лампу. — Да только любопытство до добра не всегда доводит. Идём-ка спать, Михаил Игнатьич. Завтра ещё день долгий предстоит.

Утро выдалось погожим — солнце уже успело подсушить росу, а лёгкий ветерок с реки разгонял комаров, обычно донимавших в безветрие.

Я обходил стройку, здороваясь на ходу с мужиками, и не мог не порадоваться увиденному. Сырец, что вчера ещё лежал влажными кирпичиками, сегодня заметно посветлел, подсох сверху корочкой — верный знак, что через день-другой можно будет пробовать первый обжиг.

— Александр Андреевич! — окликнул меня Митрич. — Гляньте-ка, вот эти уже хоть сейчас в печь ставь, чуть подрумянились с боков, как блины на солнышке.

— Не рано ли хвастаешь? — я взял один кирпич в руки, повертел, легонько постучал костяшкой пальца. Звук вышел глуховатый, не звонкий ещё. — Пару-тройку дней ещё подержим, потом уж решим.

— Оно верно, — согласился Митрич, ничуть не обидевшись. — Дело такое, спешка тут вредна.

Полозов уже с утра хлопотал возле самой печи — там, где вчера только контуры наметили, сегодня поднимались первые ряды кладки из обожжённого загодя на скорую руку кирпича, что успели сделать ещё до основной затеи, простым дедовским способом, в яме.

— Свод пока рано класть, Александр Андреевич, — доложил инженер, завидев меня. — Дня три-четыре ещё стены поднимать будем, а уж после — верх.

— Добро. Не гони, дело такое — на совесть надо, не на скорость.

Тут же, неподалёку, объявился и Колыванов — вид у него был довольный, как у кота, что сметаны наелся.

— Александр Андреевич! Идёмте, покажу кой-чего.

Он повёл меня чуть в сторону, туда, где уже вовсю поднимался первый сруб — венцы легли ровно, один к одному, пахло свежей смолистой стружкой.

— Гляньте-ка, каков красавец! — Ефим Ильич любовно похлопал ладонью по гладкому бревну. — Мужики мои — они ить не только лопатой да топором махать горазды, есть средь них и плотники знатные. К вечеру ещё пару венцов положим, а там, глядишь, и крышу пора будет думать.

— Быстро вы, — я одобрительно кивнул. — Хвалю.

— Стараемся! Люди-то соскучились по настоящему делу, Александр Андреевич, вы уж мне поверьте. Не работа это для них — праздник почти.

Я улыбнулся, глядя на слаженную, дружную возню вокруг — стук топоров, весёлые окрики, чей-то смех у навеса с кирпичом. И впрямь, славно всё складывалось. Быстрее, чем я даже рассчитывал.

Отпустив Колыванова по его делам, я отошёл чуть в сторону, к старой сосне на пригорке, откуда открывался вид на всю площадку разом — и на кирпичную артель, и на растущий сруб, и дальше, за деревьями — на сам форт, на прииск у реки.

Хорошо-то как. Прямо душа радуется.

И всё же, глядя на эту благостную картину, я невольно поймал себя на другой, куда менее радужной мысли.

А ведь всё это — форт, стройка эта, кирпич, избы — всё оно держится, по сути, на одной-единственной ниточке. На нашем прииске.

Не приведи Господь случись что с ним — и вся эта красота в одночасье прахом пойдёт.

Я задумчиво почесал бороду, разглядывая вдалеке блестящую на солнце ленту реки.

Да и жила-то ведь не бесконечна. Сколько бы там ни намыли за нынешнее лето — рано или поздно оскудеет, истощится. Так уж оно всегда бывает с приисками — богатые, да недолговечные. А что тогда? На пустом месте новое хозяйство поднимать, с людьми, что уже привыкли к сытой жизни, к жалованью стабильному?

Не приведи Господь.

А ведь есть и другие напасти, пострашнее простого оскудения. Взять хотя бы недавнюю историю со спиртоносами — казалось бы, мелочь, а если вдуматься — кто-то ведь целенаправленно к форту тянулся, пусть и по мелкому делу. А ну как в другой раз не водку возить надумают, а что похуже устроить? Тот же Расстегай, о котором Жорж упоминал — конкурент, зарится на наши места, чует, поди, что не просто так купец Громов тут обосновался. Не по-хорошему может однажды выйти дело, ежели у человека совесть коротка, а зависть велика.

Пожар опять же. Паводок. Обвал в шурфе, не приведи Господь — сколько уже несчастных случаев на приисках по всей Сибири да Приамурью бывало, я наслышан. Один-единственный обвал — и весь наш золотоносный пласт может оказаться погребён под тоннами породы, поди тогда откопай.

Да и с законом морока может выйти. Вон, ещё когда про кирпич речь заводили, я про отвод земли думал — а ну как чиновники горного округа однажды прицепятся к самому прииску? Придерутся к бумагам, к границам участка, начнут тяжбу тянуть — а без официального золота, без легального дохода нам с этим форт-хозяйством не потянуть, чего уж там.

Я невольно усмехнулся собственным мыслям — вот ведь, воистину, где родился, там и пригодился весь мой прежний опыт, пусть и из совсем другой жизни, из другого времени. Там, в будущем, любой мало-мальски толковый предприниматель знал простую истину: не клади все яйца в одну корзину. Диверсифицируй активы, как говорится. А тут, поди ж ты, вся золотодобывающая братия испокон веков одним-единственным местом промышляет, пока не выработает подчистую, а после — снимается с места да ищет новое, с нуля всё начиная.

Не дело это. Не по-хозяйски.

Мне нужен запасной вариант. Второй прииск — пусть маленький, пусть неудобный, пусть добывать там придётся меньше и труднее, но чтобы был. На чёрный день. На случай, если с основным что-то приключится — не приведи Господь, конечно, но осторожность ещё никому не вредила.

И тут же, будто сама собой, всплыла в памяти вчерашняя картина — Иван, сидящий у костра, его неохотный рассказ про раздвоенную сопку да «камень духов», про место, которое тунгусы стороной обходят.

А что, если…

Я даже прищурился от неожиданно ясно сложившейся мысли. Место глухое, труднодоступное — стало быть, и чужаки туда едва ли сунутся, случайно на него не наткнутся. Место, которое местные жители суевериями окружили — а значит, никто из конкурентов туда и не полезет, побоятся, даже прознав. Да и золотишко там, коли верить обрывкам дневника несчастного Кузьмы-компаньона, судя по всему, водилось — иначе с чего бы человеку так упорно держаться этого участка, отдельно от товарища всё прятать?

Чем не запасной вариант?

Я усмехнулся собственной предприимчивости — надо же, ещё вчера думал: пусть карта да клад подождут, не к спеху. А сегодня уже прикидываю, как бы это дело в хозяйственный план вписать, да не потехи ради, а по самому что ни на есть трезвому расчёту.

Что ж… Спешить, конечно, не будем — печь бы для начала довести до ума, избы поставить, лесопилку укрепить. Но и откладывать в долгий ящик тоже не след. Разведать место, оценить, стоит ли овчинка выделки — дело нужное, причём чем раньше, тем лучше.

Главное — без лишнего шума. Тихо, аккуратно, малым числом верных людей.

Я отряхнул руки и решительно зашагал обратно к стройке — благо, знал уже, с кем для начала стоит этим планом поделиться.

Полозова я нашёл всё там же, у печи — инженер, забравшись почти по пояс в недостроенную кладку, придирчиво проверял ровность очередного ряда с помощью отвеса.

— Михаил, — окликнул я, — оторвись на минутку, разговор есть.

— Сейчас, сейчас… — Полозов ещё пару раз стукнул кирпичом, выравнивая, и наконец выбрался наружу, отряхивая колени. — Слушаю, Александр Андреевич.

Я отвёл его чуть в сторону, туда, где не толклись мужики — дело хоть и деловое, но не для лишних ушей.

— Помнишь карту нашу? И разговор мой с Иваном?

— Как не помнить, — оживился инженер, тут же позабыв и про кладку, и про отвес. — Всё думал, когда снова речь об этом зайдёт.

— А вот и зашла, — я усмехнулся. — Только не о кладе я сейчас толкую, Михаил Игнатьич. О деле куда более трезвом и хозяйственном.

И я в двух словах обрисовал ему то, до чего додумался сегодня утром, глядя на стройку — про единственный прииск, про все риски, что на нём одном висят, про разумность иметь запасной вариант, на чёрный день.

— Место то самое, о котором Иван рассказывал — оно ведь для такого дела как нельзя лучше подходит. Глухое, чужие туда не сунутся, да ещё и слухами да суевериями надёжно прикрыто — верная защита от любопытных.

Полозов слушал внимательно, покачивая головой, а когда я закончил — азартно потёр руки:

— А ведь дело говорите, Александр Андреевич! Второй прииск — оно и вправду разумно, не всё же в одну корзину складывать. Помню, читал где-то — умные хозяева завсегда так поступают, не полагаются на одно-единственное дело…

Тут же, впрочем, лицо его слегка омрачилось — видно, вспомнил что-то, что заставило поумерить первый порыв.

— Только вот… — инженер замялся, потёр переносицу. — Вы же сами Ивана слушали. Он ведь не просто так предупреждал. Место нехорошее, говорит, духами хранимое. И золотоискатель тот, покойный — тоже ведь не с проста товарища своего опасался, прятал что-то, а после и сам сгинул неизвестно куда. Не боязно вам, Александр Андреевич?

— Боязно — не то слово, — честно признался я. — Только я, Михаил Игнатьич, в духов-хранителей как-то не особо верю. А вот в то, что места дикие, необжитые — опасны сами по себе, без всякой мистики, охотно поверю. Заблудиться там немудрено, зверьё дикое, обвал случайный, да мало ли что ещё. Вот этого и надо остерегаться, а не привидений.

— Оно, конечно, так… — Полозов всё ещё сомневался. — А только людей у нас и без того впритык, Александр Андреевич. Сами гляньте — тут печь недостроена, там избы поднимать надо, лесопилку укреплять обещали ещё… Кого ж на разведку такую снаряжать, коли каждая пара рук на счету?

Вопрос был дельный, тут спорить не приходилось. Я задумчиво почесал бороду, оглядывая кипящую вокруг стройку.

— Так я ж не говорю — прямо завтра отряд собирать да в тайгу выступать. Спешить тут нельзя, ты прав целиком. Печь довести до ума — дело первейшее, избы тоже бросать не резон. Пущай всё своим чередом идёт.

— А как же тогда?

— А так, что готовиться будем исподволь, тихо. Не отряд большой снаряжать, а так — двух-трёх человек присмотреть, кому и доверие есть, и умения хватит. Чтоб налегке сходили, без лишнего шума, глянули только — так ли всё, как на карте да в рассказе Ивановом, стоит ли вообще это дело затевать всерьёз. А уж после решим, снаряжать ли настоящую артель туда, или так, пустой разговор был.

Полозов заметно приободрился:

— А кого думаете отрядить-то?

— Гарпанчу, пожалуй, — я прикинул в уме. — Парень местные тропы знает, да и не так суеверен, как старшие эвенки — молодой ещё, к новому охоч. С ним бы кого из наших — Базиля разве что, хотя он мне и тут нужен позарез, начальник охраны как-никак. Или из людей Колыванова кого потолковее подобрать — крепкого, немногословного, чтоб лишнего не разболтал после.

— А самого Колыванова в это дело посвящать будем?

— Придётся, пожалуй, — вздохнул я. — Люди-то его, без его ведома отряжать несподручно. Да и мужик он верный, слово держит крепко, не подведёт.

Мы ещё немного постояли, обсуждая детали — когда примерно можно будет выкроить людей, что взять с собой из припасов, как половчее объяснить остальным причину отлучки двух-трёх человек, чтоб не пошли лишние разговоры да догадки по форту.

— Значит, решено, — подытожил я наконец. — Не сейчас, но и не в долгий ящик откладываем. Печь достроим, обжиг проведём, избы под крышу подведём — а там, глядишь, дня через два-три и время выберется, людей подходящих отрядить можно будет. Пока же — присматриваться будем потихоньку, кто из наших на такое дело сгодится.

— Добро, Александр Андреевич, — кивнул Полозов, явно довольный, что дело сдвинулось хоть на шаг, пусть и не сиюминутно. — А я покамест ещё разок карту погляжу вечерком, вдруг да сыщу что упустил в прошлый раз.

— Гляди, гляди, — усмехнулся я. — Только сон не теряй за этим делом. Нам ещё печь обжигать, работы полно.

Мы разошлись каждый по своим делам — Полозов обратно к недостроенной кладке, я же ещё немного постоял, глядя на суету вокруг, и в который раз за последние дни поймал себя на мысли: как же всё-таки много всего затевается разом. Печь, избы, теперь ещё и тайная разведка предстоит. Впору бы записную книжку заводить, чтоб ничего не упустить из виду.

Через два дня, когда стены печи поднялись уже почти до самого свода, а первая изба щеголяла свежей тесовой крышей, я решил — пора.

— Значит, так, — я обвёл взглядом собравшихся у себя в конторе. — Гарпанча, ты идёшь проводником, дело понятное. Митрич — тебя Ефим Ильич рекомендовал, говорит, в тайге бывалый, не первый год промышляешь.

— Так точно, Александр Андреевич, — степенно кивнул Митрич. — Доводилось и подальше хаживать, места дикие не пугают.

— Вот и славно. И я с вами.

При этих словах Базиль, до того молча стоявший у двери, скрестив руки на груди, тут же встрепенулся:

— Как это — с вами? А охрана как же, шеф? Я идти должен, кто ж вас там убережёт, коли что?

— Базиль, — я вздохнул, предчувствуя, что разговор этот будет не короткий. — Ты мне тут нужен. В форте. Понимаешь?

— Так тут и без меня управятся! Полозов присмотрит, Колыванов опять же…

— Полозов — инженер, не вояка. А случись что — не приведи Господь, конечно — кто людей соберёт, оборону наладит? Ты у меня начальник охраны, Базиль, а не просто так погулять в тайгу с барином напросился.

Хватов насупился, явно не находя, чем возразить по существу, но и сдаваться не желая.

— А ежели на вас там медведь нападёт? Или того хуже — люди лихие?

— С нами Гарпанча пойдёт, да Митрич — оба не из робких. А от медведя, чай, отобьёмся как-нибудь, ружья при себе имеем.

— Не нравится мне это, шеф, — пробурчал Базиль, но спорить дальше уже не стал, видать, понял — решение моё окончательное.

— Мне тоже многое не нравится, дружище, — я похлопал его по плечу. — Да только форт без присмотра оставлять — куда как хуже выйдет. Случись беда здесь, пока я в тайге прохлаждаюсь — вот это будет по-настоящему плохо. А так — денька три-четыре, туда и обратно, разведаем только, ничего больше.

Тут дверь без стука отворилась, и на пороге возник Иван — эвенк, узнав от Гарпанчи о готовящемся походе, видно, поспешил прямиком к нам, даже не отряхнув хвойных игл с плеч, что налипли по дороге.

— Хозяин! Правда, что ли, идёте? Туда? — эвенк без обиняков перешёл в наступление.

— Правда, Иван. Разведать только, не более того.

— Не ходите, — эвенк упрямо покачал головой. — Говорил уже — место плохое.

— Так ведь Гарпанча со мной идёт, — я кивнул в сторону молодого тунгуса, что скромно помалкивал в углу. — Он же не боится, вроде.

Иван смерил Гарпанчу неодобрительным взглядом, будто оценивая — по молодости ли тот бесстрашен, или по глупости.

— Молодой ещё, старых обычаев мало знает, — проворчал он. — Вот и не боится, что не понимает.

— Но-но, — обиделся Гарпанча. — Всё я понимаю. Просто не верю в глупости всякие.

— Не глупости! — вспыхнул Иван, и между двумя эвенками, кажется, готова была разгореться нешуточная перепалка, если бы я вовремя не вмешался.

— Так, тихо, братцы. Иван, я твоё мнение уважаю, но решение уже принято. Идём мы. А коли ты так переживаешь — может, посоветуешь чего? Как правильно себя вести, чтоб не прогневать никого понапрасну?

Такой поворот, кажется, немного смягчил эвенка. Он ещё что-то побормотал себе под нос, покачал головой, но потом всё же полез за пазуху и достал небольшой кожаный мешочек на шнурке.

— Вот, держите, хозяин. Оберег.

— Что за оберег?

— Медвежий коготь да травы особые, отец мой ещё делал, — Иван протянул мешочек мне. — На шею наденьте, не снимайте, покуда обратно не вернётесь.

Я, признаться, чуть было не улыбнулся — но вовремя сдержался, памятуя, что для эвенка дело это серьёзное, не шутейное, обижать не хотелось. Принял оберег, надел на шею, как велено.

— Благодарствую, Иван.

— И вот ещё что, — эвенк, приободрившись видимым моим уважением к обычаям, продолжил уже настойчивее. — Как подходить будете к тому месту — молчите больше. Особливо, слова такие не говорите — «золото», «богатство», «взять». Духи не любят, когда вслух о добыче их говорят, оскорбление им в этом чудится.

— А как же говорить-то, ежели вправду золото найдём? — не удержался Митрич, до того молча слушавший разговор.

— Никак не говорите, — строго отрезал Иван. — Молчите, да думайте про себя. А ежели уж совсем без слов не обойтись, говорите «то, что нашли», без прямого названия.

Гарпанча за спиной у Ивана скорчил недоверчивую гримасу, но вслух спорить не стал — видно, решил поберечь и без того натянутые отношения со старшим сородичем.

— Хорошо, учтём, — серьёзно кивнул я, пряча невольную усмешку. — Ещё что посоветуешь?

— Огонь ночью не гасите совсем, — продолжал Иван уже деловито, будто и не спорил только что. — Хоть маленький, да пусть горит. Духи темноты боятся, огня тоже, да меньше. И на камень тот, приметный сразу не садитесь, не облокачивайтесь. Сперва поклонитесь, скажите, мол, с добром пришли, не хозяева здесь, гости только.

— Поклонимся, — согласился я. — Что ещё?

Иван на мгновение задумался, потом махнул рукой:

— Остальное уж как получится. Главное с уважением идите, не как хозяева, а как гости. Тогда, может, и обойдётся.

— Спасибо, Иван. Учтём всё, что сказал.

Эвенк ещё потоптался немного, явно борясь с желанием ещё раз попытаться отговорить нас от затеи, но, видно, понял бесполезность этого дела, только вздохнул тяжело:

— Ладно. Раз решили — идите. Только осторожнее там, хозяин. Не для того я вас от хунхузов да от китайцев уберёг, чтоб духи забрали.

— Не заберут, — я улыбнулся, похлопав его по плечу. — Мы люди упрямые, и духам не по зубам.

Базиль, всё это время хмуро наблюдавший за сценой, наконец не выдержал:

— Шеф, я вот одно понять не могу — коли там взаправду опасно, может, всё же лучше мне пойти? А форт я на Рино оставлю, парень толковый…

— Базиль, — я строго глянул на него. — Разговор закончен. Ты остаёшься. И точка.

Хватов насупился окончательно, но спорить больше не решился — видно, по тону понял, что дальше упорствовать бесполезно.

— Выходим на рассвете, — подытожил я, оглядывая собравшихся. — Гарпанча, Митрич — берите припасов на четыре дня, оружие, всё как положено. Налегке идём, но с умом.

— Сделаем, Александр Андреевич, — кивнул Митрич.

— А я пока проведаю Полозова, — я поднялся из-за стола. — Скажу, чтоб печь без меня доводил до ума, не задерживал дело.

Расходились уже затемно — каждый готовиться к завтрашнему выходу. Базиль ещё раз, напоследок, попытался было завести речь о том, что зря, мол, я его не беру, но я лишь отмахнулся — дело было решено, и менять его я не собирался.

Вышли ещё затемно, по холодку — так и роса меньше донимает, и комар ещё не разошёлся как следует. Гарпанча уверенно вёл нас по едва заметной тропке, то и дело сверяясь с приметами, одному ему видимыми — то на зарубку на стволе глянет, то на изгиб ручья, то просто принюхается к воздуху, как охотничий пёс.

— Далеко ещё? — поинтересовался Митрич часа через три пути, когда солнце уже поднялось над кронами.

— К вечеру дойдём, — отозвался Гарпанча. — Если не плутать.

— А ты, часом, плутать не собираешься? — хмыкнул Митрич.

— Не собираюсь, — тунгус даже не обиделся, только плечом повёл. — Место знаю. Близко подходил уже, помните — хозяину сказывал.

Шли ходко, разговаривая мало — тайга не любит лишнего шума, да и налегке идти оказалось не так уж просто: подлесок густой, где стлаником зарос, где буреломом. К полудню сделали короткий привал у ручья, перекусили сухарями да вяленым мясом, попили водицы.

— Тут вроде и места обычные, — заметил я, оглядываясь по сторонам. — Ничего особенного пока не видать.

— Дальше начнётся, — коротко бросил Гарпанча, поднимаясь и отряхивая колени.

И точно — начало «дальше» дало о себе знать уже часа через два, когда мы поднялись на очередной пологий кряж.

Первым обратил внимание Митрич — остановился резко, прислушался, склонив голову набок.

— Слышите?

Я тоже замер. Откуда-то издалека, с той стороны, куда мы направлялись, доносился звук — протяжный, низкий, то ли стон, то ли вой, тянувшийся секунд десять, а потом обрывающийся резко, будто отрезанный ножом.

— Ветер, поди, — предположил я, хотя, признаться, звук показался мне странным — слишком уж ровным для случайного порыва.

— Может, и ветер, — с сомнением протянул Митрич, крестясь украдкой. — Только что-то мне не по себе от этого ветра, Александр Андреевич.

Мы постояли, вслушиваясь. Минуты через три звук повторился — тот же самый, будто под копирку, с той же продолжительностью.

— Гарпанча, — я обернулся к проводнику. — Ты как думаешь, что это?

Тунгус нахмурился, пожал плечами:

— Не знаю, хозяин. Раньше не слышал такого. Может, зверь какой.

— Какой же зверь так ровно да через одинаковое время воет? — не выдержал Митрич. — Тут неспроста что-то, ох неспроста…

— Пойдём дальше, — я решительно закинул котомку за плечи. — Разберёмся по пути, коли придётся.

Звук повторялся ещё дважды за следующий час пути — с одной и той же стороны, с одним и тем же почти математическим интервалом. Митрич всё больше мрачнел, то и дело поглядывая в ту сторону, откуда доносился вой, а Гарпанча, хоть и держался внешне спокойно, тоже заметно прибавил шагу, будто желая поскорее миновать это место.

К вечеру вышли на край обширного болота — марь тянулась насколько хватало глаз, редкие чахлые лиственницы торчали из неё, будто вехи на кладбище великанов.

— Здесь заночуем, — решил Гарпанча, указывая на сухой пятачок у края мари, где стоял островок из нескольких кедров. — Дальше в темноте не пройти, топко.

Развели костёр, поужинали наскоро, разложили лапник для ночлега. Солнце давно село, и над болотом стал сгущаться туман — сначала жиденький, почти прозрачный, а потом всё более плотный, стелющийся низко над самой землёй.

— Гляньте-ка… — вдруг тихо произнёс Митрич, привставая и вглядываясь в темноту над марью.

Я обернулся. Среди клубящегося тумана, довольно далеко, там, где начинались открытые болотные пятна, мерцал странный голубоватый свет — не яркий, скорее призрачный, то вспыхивающий чуть сильнее, то почти угасающий, и при этом словно бы… перемещающийся.

— Свят, свят, свят… — забормотал Митрич, торопливо крестясь. — Огни блуждающие! Слыхал я про такие, да своими глазами не видывал ни разу. Души, говорят, неупокоенные бродят так…

— Не души это, — я всмотрелся внимательнее, стараясь не поддаваться невольной жути, что закрадывалась и в мою душу, чего греха таить. — Погоди-ка…

Я напрягал память, вспоминая обрывки давно забытых знаний из школьной программы, из какой-то передачи по телевизору, что смотрел ещё в той, прежней жизни.

— Болотный газ, кажется. Или гнилушки светятся — фосфоресценция называется. На болотах бывает такое, ничего сверхъестественного.

— Ага, как же, ничего сверхъестественного, — недоверчиво проворчал Митрич, впрочем, слегка приободрившись от моего спокойного тона. — А отчего ж он движется-то, огонёк этот, коли просто гнилушка светится? Гнилушка-то с места не сдвинется сама по себе!

Возразить мне было, признаться, нечем — насчёт движения огней я и сам толком не помнил объяснения, то ли ветер туман гонит вместе со свечением, то ли ещё что.

— Может, ветром относит туман вместе со свечением, — предположил я не слишком уверенно. — Или газ выходит неравномерно, оттого и кажется, будто движется.

Гарпанча, до того молча наблюдавший за огоньком, вдруг тихо произнёс:

— У нас про такое тоже байки есть. Огненный дух, что путников с дороги сбивает. Заманивает вглубь болота, а там топь, пропадёт человек.

— Вот! — Митрич аж подскочил. — Слышите, Александр Андреевич? Даже тунгус говорит, что неспроста это!

— Байка есть, да только я не верю особо, — тут же поправился Гарпанча, впрочем, без прежней уверенности в голосе. — Дед рассказывал, для того и рассказывал, чтоб дети к болоту ночью не совались, топь-то и вправду есть, огонёк тут ни при чём.

— Вот и я о том же, — я решил воспользоваться моментом, чтобы разрядить обстановку. — Байка — она чтоб от беды уберечь, а не чтоб бояться попусту. Огонёк этот — штука естественная, вроде как гнилое дерево в темноте светится, только на болоте иначе получается, через газы особые. Наука объясняет.

Митрич хмыкнул недоверчиво, но спорить не стал — видно, всё же немного успокоился.

Я тем временем достал из котомки компас — привычка, въевшаяся с давних экспедиций, проверять направление хотя бы изредка, даже когда идёшь по знакомому проводнику.

Стрелка вела себя странно.

Я нахмурился, поднёс компас ближе к глазам, потряс легонько — стрелка вместо того, чтобы указывать привычно на север, металась, будто пьяная, то замирая в одном направлении, то вдруг резко отклоняясь в сторону, где виднелся приметный кряж — тот самый, откуда доносился давешний вой.

— Это ещё что за чертовщина… — пробормотал я, уже не в силах сдержать невольную оторопь.

— Что там, хозяин? — насторожился Гарпанча.

— Компас барахлит. Стрелка не туда кажет, будто её тянет куда-то в сторону.

Митрич, услышав это, аж побледнел:

— Вот те раз… Значит, правду говорят — место заколдованное! Даже железо слушаться перестаёт!

— Погоди панику разводить, — я постарался сохранить невозмутимый вид, хотя, признаться, и сам почувствовал холодок по спине. — Тут дело, скорее, не в колдовстве, а в породе какой-то особой. Магнитная руда бывает — она стрелку компаса притягивает, сбивает с толку. Читал я про такое.

— Магнитная руда? — недоверчиво переспросил Митрич. — Это как же?

— А так, что в земле не просто камень лежит, а с железом каким-то, особым, что само по себе как магнит действует. Оттого и компас плутает, — я пожал плечами, впрочем, сам не до конца уверенный в собственном объяснении. — Дело обычное, для геологии известное.

— Хм… — Митрич покосился на компас с явным подозрением, но спорить не решился — видно, авторитет мой как «учёного барина» пока перевешивал.

Ночь опускалась быстро, костёр разгорался ярче, отбрасывая пляшущие тени на стволы окрестных кедров. Голубоватое мерцание над болотом то появлялось, то исчезало, а далёкий вой, к счастью, больше не повторялся — то ли утих сам собой, то ли просто мы ушли достаточно далеко от его источника.

— Расскажи что-нибудь, Гарпанча, — попросил Митрич, пододвигаясь ближе к огню, будто ища защиты у пламени. — Всё легче будет, коли байку послушать, чем в тишине сидеть да думать о всяком.

Гарпанча задумчиво поворошил угли веткой, помолчал немного, а потом заговорил — неспешно, нараспев, как это делают тунгусы, рассказывая старые предания:

— Деды говорили давно это было, когда земля молодая была, а люди только-только пришли в эти места… Жил тогда старый шаман, сильный очень, всех духов знал, со всеми говорить умел. И вот однажды нашёл он место одно — там, где сейчас мы идём — и увидел, что земля там особенная, богатая. Да только не простое это богатство было, а с духами связанное, охраняемое.

— Каким же образом? — тихо спросил я, невольно поддаваясь атмосфере рассказа.

— А таким, что духи земли — Дулин, хозяева подземных богатств — сами выбирают, кому дозволено взять что-то из их владений, а кому нет. Кто с уважением придёт, с дарами, с правильными словами, тому, может, и позволят чуть взять. А кто по-хозяйски, нагло явится, силой захочет забрать — тому наказание будет. Заблудится, зачахнет, а то и вовсе останется там навечно, стражем при богатстве этом.

— Стражем? — переспросил Митрич, заметно поёжившись.

— Так деды говорили, — Гарпанча пожал плечами. — Душа его останется охранять то место, чтоб другие чужаки не позарились попусту.

У костра повисла тишина — только потрескивали дрова да где-то в темноте ухнула неясыть, отчего Митрич вздрогнул всем телом.

— Весёленькая байка, — я постарался произнести это как можно бодрее, хотя, признаться, атмосфера ночного болота, странных огней и капризного компаса не располагала к особому веселью. — Что ж, будем надеяться, духи эти сегодня в добром расположении, коли уж мы с уважением идём, как Иван и советовал.

— Будем надеяться, — эхом отозвался Митрич, торопливо перекрестившись ещё раз напоследок.

Спать в эту ночь я лёг не сразу — долго ещё лежал, глядя на пляшущие отсветы костра на стволах деревьев, и невольно прислушивался — не повторится ли давешний странный вой, не замерцает ли снова голубоватый огонёк над болотной гладью.

Огонёк, впрочем, больше не появлялся. А вой… вой отозвался лишь однажды, уже глубокой ночью, где-то совсем далеко, будто прощаясь — и больше не повторился до самого рассвета.

Утро выдалось ясным, туман над болотом быстро растаял под первыми лучами солнца, и вчерашние страхи как-то сами собой поблёкли, сделались не такими уж пугающими при свете дня.

— Ну что, двинули? — я поднялся, разминая затёкшие за ночь плечи. — Гарпанча, далеко ещё?

— К полудню должны дойти, — тунгус уже сворачивал лапник, на котором спал. — Обогнём болото — и там уже сопки видны будут, те самые.

Обходили марь долго, часа полтора — топкая земля не располагала к прямому пути, приходилось петлять меж кочек да редких островков твёрдой почвы. Зато, миновав болото, местность начала заметно меняться — потянулись пологие подъёмы, лес стал гуще, суше, запахло смолой да багульником.

— Гляньте-ка, Александр Андреевич! — Митрич первым заметил, указывая рукой вперёд.

Я поднял глаза — и невольно замер.

Впереди, чуть в стороне от нашего пути, вздымалась сопка причудливой формы — действительно, будто гигантское седло, две вершины, разделённые глубокой седловиной, поросшей понизу густым кедровым стлаником, а выше — уже голым камнем, серым и морщинистым, испещрённым трещинами.

— Она самая, — тихо произнёс Гарпанча. — Раздвоенная. А вон, поодаль — вторая, круглая.

И точно — чуть правее, за грядой леса, виднелась вторая возвышенность, пониже, действительно почти лысая, с редкими чахлыми деревцами, торчащими по склонам, будто волосы на плешивой голове.

— Красиво-то как, — вырвалось у меня невольно.

И впрямь — открывшийся вид поражал. Утреннее солнце золотило вершины сопок, меж ними, в распадке, тянулась изумрудная лента леса, а откуда-то снизу, из глубины ложбины, доносился тихий, ровный шум — не иначе, тот самый ручей, к которому мы и держали путь.

Мы спускались к нему постепенно, всё больше проникаясь величием открывшейся картины. Ручей оказался неширок, но быстр, вода в нём была на удивление прозрачной, ледяной даже на вид — сбегала с камня на камень, играя солнечными бликами.

— Отсюда — вверх по течению, — Гарпанча уверенно указал направление. — К истоку.

Идти вдоль ручья оказалось куда приятнее, чем через болото — берега поросли высокой, но нежёсткой травой, тут и там алели заросли шиповника, а воздух был чист и прозрачен, напоён ароматом хвои и разнотравья.

— Ну и местечко, — покачал головой Митрич, уже без вчерашней опаски оглядываясь по сторонам. — Дикое, а всё одно — красиво. Не подумаешь даже, что здесь такое творится нехорошее.

— Может, оттого и красиво, что нехорошее, — философски заметил Гарпанча. — Люди сюда не ходят, вот природа и сохранилась в первозданности.

Мы шли ещё около часа, поднимаясь всё выше вдоль ручья, петляющего меж сопок, пока наконец не вышли к небольшой поляне, откуда, судя по всему, и брал начало ручей — из-под скалистого выступа бил родник, растекаясь дальше уже полноводным потоком.

А рядом с родником, посреди поляны, возвышался камень.

Огромный, метра три в высоту, серый, с явными следами древнего выветривания, он и впрямь стоял здесь как-то неестественно правильно — будто кто-то намеренно установил его именно тут, у самого истока, хотя разум подсказывал, что это, вероятнее всего, обычный природный валун, оставшийся тут ещё с ледниковых времён, просто по случайности принявший столь приметную форму и положение.

— Вот он, — тихо произнёс Гарпанча, останавливаясь чуть поодаль и не спеша подходить ближе. — Камень духов.

Мы все невольно замолчали, разглядывая монолит. Что-то в этом месте действительно ощущалось особенное — то ли игра света, то ли непривычная тишина, воцарившаяся здесь, где даже птицы, казалось, пели тише обычного.

— Ну, — я первым нарушил молчание, — надо бы, по обычаю, поклониться, коли уж пришли. Иван так велел.

Мы подошли ближе, и я, чувствуя себя немного неловко, но всё же с должным уважением, слегка склонил голову перед камнем:

— С добром пришли. Не хозяева здесь — гости.

Митрич и Гарпанча последовали моему примеру, хотя каждый по-своему — Митрич размашисто перекрестился вдобавок, на всякий случай не разбирая, какому богу молится в данный момент, а Гарпанча произнёс что-то тихое на своём языке.

Ничего не произошло, разумеется — ни грома, ни молнии, ни зловещего гула из-под земли. Только ручей всё так же журчал, да ветер шелестел в кронах.

— Ну вот, живы, — я улыбнулся, немного разряжая напряжение. — Теперь давайте карту сверим, коли уж дошли.

Я достал из-за пазухи бережно завёрнутый в промасленную ткань свёрток, развернул на плоском камне у самого родника.

— Так, — я вгляделся в знакомые уже линии. — Сопки — вот они, сходится точно. Ручей — тоже он, петляет как на схеме. А вот и камень, судя по всему, отмечен — вот этот значок.

Гарпанча заглянул через плечо, с любопытством разглядывая непонятные пометки.

— А эти циферки что означают, хозяин?

— Вот в том и загадка, — вздохнул я. — Толком не разберём. Может, шаги считал покойный от камня до чего-то ещё, а может, что иное.

— Может, поискать стоит вокруг, — предложил Митрич, уже деловито оглядываясь. — Раз уж дошли, чего ж просто так глядеть?

— Дело говоришь, — я кивнул, сворачивая карту обратно. — Только сперва — оглядимся хорошенько, без спешки. Места здесь дикие, мало ли какие сюрпризы ещё подстерегают, кроме, само собой, воображаемых духов.

Пока Митрич возился с котомкой, разбирая снаряжение, я решил пройтись по округе — благо, местность вокруг камня и родника открывалась взгляду вся сразу, стоило только подняться чуть выше, на пологий выступ у подножия раздвоенной сопки.

— Пойдём, поглядим, что тут да как, — позвал я Гарпанчу.

Тунгус с готовностью последовал за мной, привычно ступая почти бесшумно, тогда как я то и дело похрустывал ветками под сапогами, выдавая своё городское, по сути, происхождение, сколько бы времени ни провёл уже в этих краях.

Поднявшись на пригорок, я невольно замер, окидывая взглядом открывшуюся панораму.

Место и вправду оказалось на диво удачным.

С одной стороны — там, откуда мы пришли — тянулась плотная стена леса, кедрового да лиственничного, густого, почти непроходимого без тропы. С двух других сторон поляну обступали скалистые выступы обеих сопок — раздвоенной и круглой — камень поднимался здесь достаточно круто, чтобы служить надёжной естественной стеной, и в то же время не настолько отвесно, чтобы совсем нельзя было при нужде устроить дозорный пост наверху.

А единственным более-менее открытым местом оставался тот самый узкий проход вдоль ручья, которым мы сюда и добрались — неширокая горловина меж лесом и подножием сопки, которую при желании легко перекрыть даже небольшим числом людей.

Я невольно присвистнул, оценивая открывшуюся картину уже не глазами уставшего путника, а глазами человека, привыкшего мыслить категориями обороны и логистики.

— Гарпанча, — я повернулся к тунгусу. — Ты глянь только. Ведь тут, считай, крепость природная готова, руки прикладывать почти не надо.

— Крепость? — тунгус удивлённо приподнял бровь, оглядываясь по сторонам с несколько иным, чем прежде, интересом.

— Ну суди сам, — я принялся загибать пальцы, как уже вошло у меня в привычку при перечислении доводов. — Лес — вот тебе и защита от ветра, и материал под рукой для построек, хоть избы руби, хоть частокол ставь. Скалы с двух сторон — сюда незаметно да с наскока не подберёшься, разве что с той же стороны, откуда мы пришли. А проход этот единственный, вдоль ручья — его хоть десятком человек перекрой, никто чужой не проскользнёт.

— А вода? — деловито добавил Гарпанча, кажется, тоже проникшийся идеей.

— А вода — вот она, родник прямо на месте, чистейшая, — я кивнул в сторону истока. — Не надо за версту к реке бегать, всё под рукой.

Я прошёлся ещё немного вдоль края поляны, прикидывая уже почти машинально, по-хозяйски: вот тут бы неплохо избу поставить, чуть повыше, чтобы вода при паводке, если и случится такой, не подтопила. Вот здесь — амбар для припасов, у самой скалы, защищённый с трёх сторон камнем. А дозорную вышку — да хоть на этот самый пригорок, откуда весь подход к поляне как на ладони виден.

Мысль о запасном прииске, что зародилась ещё пару дней назад на стройке кирпичной артели, теперь разрасталась вширь, обрастала всё новыми подробностями, будто сама собой.

Ведь это не просто золотоносный участок оказался, куда мы забрели, случайно наткнувшись по обрывкам старой карты. Это же готовое место для настоящего поселения — небольшого, скрытого, труднодоступного для чужаков, но при этом обеспеченного всем необходимым: и лесом, и водой, и естественной защитой.

Форт-крепость, только уже не деревянный острог на открытом месте у большой реки, а нечто иное — тайное убежище, куда в случае беды можно увести людей, спрятать ценности, переждать любую напасть.

Я мысленно прикинул размеры поляны — пожалуй, десятка два изб уместилось бы без особой тесноты, да ещё и место для хозяйственных построек осталось бы. Не так уж и мало, если разобраться, особенно для запасного варианта, не предназначенного для постоянного, многолюдного проживания.

— Слушай, Гарпанча, — я повернулся к тунгусу, что с любопытством наблюдал за моими размышлениями, — а тропа сюда — она, окромя того пути, которым мы шли, есть ещё какая?

— Есть, наверное, — задумался парень. — Только я не знаю точно. Может, с другой стороны сопки обойти можно, покороче.

— Надо бы разведать при случае, — я потёр подбородок, уже прикидывая планы на будущее. — Хорошо бы дорогу проложить такую, чтоб от форта нашего не через болото идти, а другим путём, поудобнее да побыстрее.

— А зачем вам это место, хозяин? — вдруг спросил Гарпанча напрямую, с той детской непосредственностью, что порой свойственна молодым тунгусам, не обременённым излишней дипломатичностью. — Золото же в форте есть уже.

Я на мгновение замялся, подбирая слова попроще, чтобы объяснить парню то, что для меня самого сложилось в стройную логическую цепочку лишь несколько дней назад.

— А ты представь, Гарпанча — вот форт наш, всё в одном месте: и люди, и золото, и припасы. А ну как случится беда какая — пожар, паводок, али лихие люди нагрянут? Всё разом потерять можем.

— А тут, значит, второе хозяйство завести хотите? На случай беды?

— Вроде того, — кивнул я, довольный, что парень уловил суть без долгих объяснений. — Запасное. Чтобы, случись что с одним — было куда людей увести, было чем прокормиться, было где переждать.

Гарпанча задумчиво покивал, оглядывая поляну уже другим взглядом — не просто как проводник, приведший хозяина к нужному месту, а как будущий, возможно, житель этого самого места.

— Хорошее место, — согласился он наконец. — Только далеко от форта. И духи опять же…

— Про духов после подумаем, — я усмехнулся, хлопнув парня по плечу. — Пойдём-ка, глянем, как там Митрич с лотком управляется. Заждались мы уже результатов.

Спускаясь обратно к роднику, мы издалека заметили — Митрич сидит на корточках у самой воды, деловито орудуя каким-то плоским предметом.

— Никак, лоток у него с собой? — удивился я.

— А то ж! — Гарпанча усмехнулся. — Митрич — старатель бывалый, такой без лотка в тайгу не пойдёт, даже если только на разведку зовут.

Подойдя ближе, я убедился — точно, лоток, самый обыкновенный, деревянный, с бортиками, какими издавна промывали породу старатели по всей Сибири. Митрич, зачерпнув со дна ручья горсть песка вперемешку с мелкой галькой, аккуратными, отработанными до автоматизма движениями покачивал лоток в воде, давая лёгкой породе смываться, оставляя на дне только самое тяжёлое.

— Что, Митрич, не утерпел? — окликнул я его с улыбкой.

Мужик даже не обернулся сразу — так увлечён был своим занятием.

— Простите, Александр Андреевич, — пробормотал он, не отрываясь от работы, — да как же тут утерпишь. Место такое… руки сами зачесались. Проверить бы…

Он ещё раз качнул лоток, слил остатки воды. И вдруг замер.

— Матерь Божья…

— Что там? — я поспешил подойти вплотную.

Митрич медленно повернул лоток ко мне, в свете полуденного солнца на дне деревянной посудины отчётливо блеснуло золото. Не крупицы даже — целая полоска жёлтого песка, тяжёлого, плотного, а среди него — несколько зёрнышек покрупнее, размером с пшеничное зерно, а то и больше.

— Дa чтоб я так жил… — только и выдохнул Гарпанча, заглянув через плечо.

Я и сам, признаться, на мгновение потерял дар речи. Пусть я и не был знатоком золотодобычи такого уровня, как Митрич или тот же Полозов, но даже мне было ясно — с одной-единственной пробы, с одного лотка получить такой результат — дело неслыханное, из ряда вон выходящее.

— Митрич, это что же… это ж богатство целое? — выдавил я наконец.

— Богатство, Александр Андреевич, ей-Богу, богатство! — Митрич аж задрожал от возбуждения, руки его тряслись, пока он бережно, будто величайшую драгоценность, пересыпал намытое золото в маленький кожаный мешочек, что предусмотрительно прихватил с собой. — Я на приисках казённых годами промышлял, мыл — доброе золото бывало, чего уж скрывать, а такого — сроду не видывал! С одного черпака — да чуть не на золотник потянет!

— Ну-ка, ещё разок попробуй, — не удержался я, и сам заражаясь его азартом.

Митрич, не заставив себя упрашивать, тут же зачерпнул новую порцию песка, повторил промывку — и результат оказался ничуть не хуже первого, а то и получше.

— Ещё! Ещё есть! — восторженно вскрикнул он, уже забыв про всякую степенность, что отличала его обычно. — Вот же, вот! Глядите!

Он мыл уже в третий раз, в четвёртый, не в силах остановиться — азарт старателя, охотника за удачей, захлестнул его целиком, вытеснив, казалось, даже вчерашние суеверные страхи.

— Эх, кабы вчера мне сказали, что я тут плясать от радости буду, где давеча духов боялся — не поверил бы! — расхохотался Митрич, продолжая работу с прежним рвением. — Да гори они огнём, духи эти, коли золото такое сыплется!

Гарпанча, до того молча наблюдавший за происходящим, вдруг настороженно оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что кто-то невидимый услышит столь дерзкие слова.

— Митрич, ты бы потише, — тихо посоветовал он. — Иван же наказывал…

— А ну его, наказ этот! — Митрич, впрочем, тут же прикусил язык, спохватившись. — Тьфу ты, прости Господи, не подумавши сболтнул. Ладно, ладно, буду молчать, как велено.

Я невольно улыбнулся, глядя на эту сцену — вот тебе и весь мистический ужас вчерашнего дня, растаявший без следа при виде золотого блеска на дне лотка. Человеческая натура, что тут скажешь — страх страхом, а жажда наживы, оказывается, куда сильнее любых духов да поверий, стоит только увидеть реальное подтверждение своей удачи.

— Ну, будет тебе мыть-то без остановки, — я наконец решил умерить не в меру разошедшийся азарт старателя. — Пробу взяли добрую, дальше уже целой артелью разбираться будем, коли решим сюда возвращаться.

— Да как же не мыть-то, Александр Андреевич! — взмолился Митрич, всё ещё сжимая в руках драгоценный лоток. — Тут же не оторваться, ей-Богу!

— Оторвись, оторвись, — я похлопал его по плечу, впрочем, вполне понимая его чувства — сам ощущал сейчас нечто похожее, хоть и старался сохранять внешнее спокойствие. — Мешочек уже неплохой набрался, для доказательства да оценки — вполне достаточно. А то ведь ты так до вечера тут просидишь, не встанешь.

Митрич, хоть и с явной неохотой, но всё же подчинился, бережно завязывая мешочек с намытым золотом и пряча его за пазуху, поближе к сердцу, будто величайшую драгоценность.

— Вот уж вправду место золотое, — покачал он головой, наконец поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — Ежели тут так по всему ручью, да ещё дальше поискать…

— Вот дальше и поищем, — подтвердил я, — только в другой раз, с людьми да с инструментом как следует. А пока — хватит с нас пока и этого, для начала.

Радость наша длилась недолго.

Откуда-то со стороны зарослей у подножия раздвоенной сопки — там, где кустарник рос особенно густо, подступая почти к самому скальному выступу — вдруг раздался низкий, утробный рык, от которого у меня разом похолодело внутри.

Мы все трое замерли одновременно.

Кусты затрещали, раздвигаясь, и на поляну неспешно, но с явной угрозой в каждом движении вышел медведь.

Огромный — я даже не сразу осознал масштаб, настолько давящим оказалось само его присутствие. Бурая, местами свалявшаяся шерсть, небольшие, но цепкие глазки, уставившиеся прямо на нас, и пасть, приоткрытая в очередном грозном рыке, обнажающем внушительные жёлтые клыки.

— Твою же… — только и выдохнул Митрич, побледнев мгновенно.

Медведь мотнул головой, шумно принюхиваясь, и сделал несколько тяжёлых шагов в нашу сторону — не бросаясь ещё, но явно демонстрируя, кто здесь хозяин.

Я лихорадочно прикинул обстановку. Ситуация была скверной. Позади нас отвесная скала, спускающаяся от самого истока родника. По бокам — те же каменные выступы сопок, неприступные, во всяком случае, для быстрого отступления. А единственный путь наружу, тот самый узкий проход вдоль ручья, которым мы сюда и пришли оказался теперь как раз там, откуда вышел медведь, между нами и спасением.

Ловушка. Самая настоящая, природная ловушка, которую я ещё недавно с таким восторгом расписывал как идеальное место для крепости.

— Ружьё… — прошептал Митрич, медленно, дюйм за дюймом, начиная тянуться к висевшей на плече берданке.

— Не смей! — так же тихо, но резко бросил Гарпанча, в голосе его прозвучало нечто, заставившее Митрича замереть на полудвижении.

Тунгус сам стоял неподвижно, будто окаменев, глаза его были прикованы к зверю, но в них читался не столько страх, сколько напряжённая, лихорадочная оценка ситуации.

— Резко двигаться нельзя, — очень тихо, почти не разжимая губ, произнёс Гарпанча. — Испугается — бросится. А попадёшь плохо — ещё злее станет, на нас же и кинется, раненый.

— Так что ж делать-то⁈ — сдавленным шёпотом отозвался Митрич, рука его так и застыла в полпути к оружию.

Медведь тем временем сделал ещё один шаг, снова принюхиваясь, глухо, утробно рыкнув — не то предупреждая, не то просто выражая недовольство непрошенными гостями на своей территории.

Я лихорадочно соображал. Мысли метались, то вспоминались какие-то обрывки прочитанного давным-давно, ещё в прежней жизни, про поведение медведей, то накатывал первобытный, животный ужас, требующий бежать, спасаться, хоть куда, хоть как.

Но бежать было некуда. В буквальном смысле слова.

Зверь, судя по всему, тоже почувствовал нашу неуверенность, нашу скованность — сделал ещё пару шагов, уже увереннее, ближе, и снова коротко, грозно рыкнул, приподнимаясь на миг на задние лапы, демонстрируя весь свой внушительный рост.

Митрич за моей спиной издал сдавленный, полузадушенный звук — не то молитву, не то просто нечленораздельный всхлип ужаса.

Гарпанча стоял неподвижно, как статуя, но я заметил — рука его медленно, очень медленно, скользнула к поясу, туда, где висел нож. Оружие, впрочем, откровенно бесполезное против такой туши, случись худшее.

Секунды тянулись мучительно долго. Медведь покачивал головой из стороны в сторону, будто раздумывая, что делать дальше с этими странными двуногими, посмевшими явиться на его территорию, к его водопою.

А отступать нам было решительно некуда.

«Кто-то же должен что-то сделать», — проскользнула паническая мысль.

Только вот, судя по всему, этим «кем-то» предстояло оказаться мне — не потому, что я был храбрее остальных, а потому, что просто первым сообразил хоть какой-то план действий, пусть и весьма сомнительный по надёжности.

Медленно, стараясь не делать ни единого резкого движения, я начал поднимать руки — ладонями вперёд, раскрытыми, показывая пустоту.

— Тихо, тихо… — прошептал я, сам не зная толком, кому это адресовано больше — зверю или собственным трясущимся коленкам. — Спокойно, братцы, без паники…

— Александр Андреевич, вы что творите⁈ — сдавленно прошипел Митрич. — Стойте на месте!

— Молчи, — так же тихо отозвался я, не отрывая взгляда от медведя. — И не двигайся. Гарпанча, тоже.

Я сделал крохотный, едва заметный шаг вперёд — не к зверю, не навстречу опасности, а скорее чуть в сторону, отделяясь от остальных, чтобы, если что, внимание сосредоточилось на мне одном.

— Ну, здравствуй, хозяин, — произнёс я вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, без дрожи, хотя внутри всё сжималось в тугой холодный комок. — Прости, что потревожили твои владения. Мы не по злу пришли.

Медведь навострил уши, склонил голову набок, разглядывая меня с явным недоумением — видно, не привык, чтобы двуногие с ним разговаривали.

Я и сам, признаться, не особо верил, что подобная тактика может сработать — где-то читал, кажется, что с медведями так поступают, разговаривают спокойным голосом, не бегут, не провоцируют, но одно дело — читать про это в тёплой квартире, совсем другое — испытывать на собственной шкуре посреди дикой тайги, когда позади скала, а спереди без малого центнер разъярённых мышц и когтей.

Но других вариантов, признаться, не оставалось совсем.

— Мы гости здесь, — продолжал я тем же ровным тоном, медленно, дюйм за дюймом продолжая держать руки поднятыми. — Не охотники на тебя, не враги. Пришли — да уйдём, тебе мешать не станем.

Зверь глухо, но уже как будто менее агрессивно рыкнул, продолжая покачивать головой, будто оценивая непонятное, странное поведение существа перед ним.

И тут, то ли инстинктивно, то ли уже почти сознательно, рука моя, всё ещё поднятая, коснулась висевшего на груди мешочка — того самого оберега, что дал мне Иван перед выходом. Пальцы нащупали его сквозь ткань рубахи, и я, повинуясь какому-то внезапному наитию, аккуратно, не опуская другой руки, вытащил мешочек наружу, так, чтобы он оказался на виду.

— Гляди, — тихо произнёс я, чуть склонив голову в сторону оберега. — С добром пришли. Не хозяева тут — гости.

Медведь замер.

Несколько долгих, томительных секунд он стоял неподвижно, только его ноздри раздувались, будто ловя какой-то новый, привлёкший внимание запах. Потом он сделал шаг вперёд — не бросок, а именно шаг, медленный, изучающий — и снова принюхался, теперь уже явно к чему-то на мне, вытянув морду.

Я стоял, не шевелясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а по спине стекает холодный пот, несмотря на прохладу тенистой поляны.

Медведь фыркнул — громко, требовательно, — потом ещё раз, будто что-то в запахе показалось ему знакомым, но не до конца понятным. Он потоптался на месте, снова коротко рыкнул — но уже как-то иначе, без прежней угрожающей ноты, скорее с недоумением.

— Уходи, хозяин, — тихо, но твёрдо продолжал я, сам уже не до конца понимая, кого убеждаю больше — зверя или самого себя. — Нам чужого не надо. Мы своей дорогой пойдём.

Ещё одно долгое, мучительное мгновение — и вдруг медведь, будто окончательно решив для себя какой-то важный вопрос, фыркнул в последний раз, развернулся всей своей массивной тушей и неспешно, вразвалку, двинулся обратно в заросли, откуда и появился, ни разу больше не обернувшись в нашу сторону.

Треск веток постепенно стихал, удаляясь, пока не смолк совсем.

Несколько долгих секунд никто из нас не решался пошевелиться, будто боясь, что зверь вот-вот передумает и вернётся.

— Он… ушёл? — наконец выдавил Митрич севшим голосом.

— Кажется, да, — я медленно опустил руки, чувствуя, как они ощутимо дрожат — то ли от напряжения, то ли от схлынувшего только сейчас настоящего, неподдельного страха.

Гарпанча первым осмелился шевельнуться, выдохнул шумно, будто всё это время не дышал вовсе, и осторожно опустился на землю, привалившись спиной к ближайшему камню.

— Хозяин… — тунгус смотрел на меня со странным выражением, смесью облегчения и какого-то нового, ещё более глубокого уважения. — Как вы это сделали?

— Сам не пойму толком, — честно признался я, всё ещё чувствуя предательскую дрожь в коленях. — Стоял, говорил, показал оберег… а он вдруг развернулся да ушёл.

— Оберег! — Митрич, наконец обретя дар речи полностью, взглянул на висевший на моей груди мешочек с каким-то суеверным восторгом. — Ванькин оберег, точно! Помог ведь, помог, как есть помог!

Я невольно улыбнулся, хотя всё ещё чувствовал себя изрядно вымотанным пережитым напряжением.

— Может, и оберег, — признал я, пожимая плечами. — А может, там коготь медвежий в мешочке был — вот зверь и учуял запах сородича, засомневался, стоит ли связываться с чужой территорией. Кто ж теперь скажет точно.

— А по мне, так неважно, отчего оно сработало, — резонно заметил Гарпанча, поднимаясь наконец на ноги. — Главное — сработало.

— Тут не поспоришь, — я тоже позволил себе слабую, но искреннюю улыбку, чувствуя, как медленно отпускает пережитое напряжение.

Митрич же, оправившись окончательно от испуга, вдруг рассмеялся, нервно, отрывисто, но с явным облегчением:

— Ну и денёк, Александр Андреевич! То духи мерещились, то золото рекой, а тут ещё и медведь чуть в гости не заглянул на закуску! Будет что дома порассказать, коли поверят ещё…

Заночевать решили подальше от родника — от греха подальше, как выразился Митрич, всё ещё до конца не отошедший от пережитого. Отступили с полверсты назад, туда, где тропа снова ныряла в привычный, обжитой лес, подальше от скального распадка и от того места, где, по всей видимости, пролегали медвежьи угодья.

— Вот тут, пожалуй, — Гарпанча указал на небольшую полянку меж двух старых кедров. — Открыто со всех сторон, если что — далеко видать, да и запаха водопоя тут не чуять, не должен зверь сюда сунуться.

— Добро, — согласился я, скидывая с плеч изрядно полегчавшую за день котомку. — Разводим костёр, да как следует, повыше пламя.

Огонь развели быстро, благо сушняка вокруг хватало. Уже смеркалось, когда мы наконец расположились вокруг весело потрескивающего костра, и только теперь, кажется, каждый из нас начал по-настоящему осознавать, сколько всего произошло за один-единственный день.

— Ну, Александр Андреевич, — Митрич, уплетая сухарь с салом, покачал головой в который уже раз, — доложу я вам, доживи до ста лет — такого дня не забуду. Ей-Богу!

— Да уж, денёк выдался, — согласился я, невольно улыбнувшись.

— Вот стоит он передо мной, — Митрич, явно уже в который раз за вечер принимаясь за любимую историю, взмахнул рукой, едва не выронив кусок сала, — здоровенный, кровищей от него так и пышет, того гляди бросится…

— Кровищей? — не удержался Гарпанча, скептически прищурившись. — Он и близко не подходил настолько, чтоб кровь разглядеть.

— Ну… — не смутился Митрич. — Дух от него шёл такой… мощный, звериный! А глазищи — что твои плошки, красным светились в закатном солнце!

— Красным они не светились, — я тоже позволил себе улыбнуться. — Обычные медвежьи глаза, тёмные.

— Ну, может, и не светились в буквальном смысле, — легко согласился Митрич, ничуть не смущённый уличением в преувеличении, — а всё одно, страху я натерпелся такого, что до смертного часа помнить буду! А как вы, Александр Андреевич, вперёд шагнули, руки подняли, да заговорили с ним по-человечески — вот тут у меня, доложу я вам, аж сердце в пятки ушло от восхищения!

— От страха, а не от восхищения, поди, — подначил его Гарпанча.

— И от страха тоже! — расхохотался Митрич. — Всё разом было, чего уж скрывать. Только вот что я вам скажу, братцы — умеете вы, Александр Андреевич, зверя заговорить, право слово. Может, и вправду знахарь какой скрытый, а?

— Никакой не знахарь, — я покачал головой, хотя, признаться, самому себе до конца объяснить произошедшее не мог с полной уверенностью. — Обычное дело — не паниковать, не бежать, дать понять зверю, что угрозы не представляешь. В книгах читал когда-то, вот и вспомнилось вовремя.

— В книгах, — уважительно протянул Митрич. — Ну, значит, книги умные читаете, коли такое запомнили да применили верно.

Гарпанча, до того больше слушавший, чем говоривший, вдруг подал голос — тихо, задумчиво, глядя на пляшущие языки пламени.

— А я вот думаю, — произнёс он медленно, — может, Иван прав всё же. Насчёт оберега.

Я покосился на него, отметив про себя непривычную серьёзность в голосе молодого тунгуса, ещё вчера с явным скепсисом относившегося к дедовским поверьям.

— Думаешь, оберег настоящий помог? — уточнил я.

— Не знаю, хозяин, — честно признался Гарпанча. — Может, и коготь медвежий, запах отпугнул, как вы говорили. А может… — он помедлил, — может, и вправду духи присматривают за тем местом. Раз пришли мы с уважением, поклонились — вот и отпустили нас с миром. А будь мы понаглее, покажи мы жадность свою в открытую…

Он не договорил, но смысл был понятен и без слов.

Я задумчиво поворошил угли веткой, признаваясь себе, что и сам, как ни крути, не мог до конца отмахнуться от подобных мыслей. Разум, воспитанный совсем в иной, рациональной эпохе, конечно, настаивал на простом объяснении — запах медвежьего когтя, случайность, обычное поведение дикого зверя, не желающего связываться с непонятным противником. Но что-то глубже, интуитивнее нашёптывало иное — слишком уж вовремя, слишком уж символично сработал именно тот жест, именно тот оберег, что дал заботливый Иван.

Может, оно и к лучшему — пусть будет доля сомнения. Оно ведь не помешает, а вот излишняя самоуверенность порой до добра не доводит.

— Ладно, — я решил вернуть разговор в более практическое русло, — духи духами, а давайте-ка подведём итоги дня. Митрич, сколько там, по-твоему, намыли примерно?

Мужик тут же оживился, доставая заветный мешочек и аккуратно взвешивая его на ладони, будто оценивая на глаз.

— Ну, коли прикинуть… — он задумчиво прищурился, — золотник, наверное. А то и поболее — я ж не всё, что намыл, собрал, часть в спешке растерял, признаться, руки-то тряслись от радости.

— Да где же золотник? — полкючился Гарпанча. — Половина. Дай измерю. Ну так и есть, половина.

— Да где половина? Точно золотник, говорю тебе!

— Даже половина золотника, — я присвистнул, прикидывая в уме. — С одной-единственной короткой промывки, безо всякого специального оборудования… И то хорошо!

— То-то и оно, Александр Андреевич! — Митрич аж просиял. — Я ж вам говорю — небывалое место. На нашем прииске такого богатства с одного черпака сроду не бывало, разве что в самых удачливых местах, да и то реже.

— Значит, жила там серьёзная, — я задумчиво покачал головой. — Коли так по всему ручью, да ещё вглубь поискать…

— Может статься, богаче основного нашего прииска выйдет, — предположил Митрич, впрочем, тут же осторожно добавив: — Хотя наверняка знать нельзя, покуда как следует не разведаем.

— Вот именно — как следует, — согласился я. — Не спеша, с умом, без лишней спешки да огласки. Дело это такое — торопливость тут только навредит.

Мы ещё немного посидели, обсуждая уже вполголоса, по-деловому — сколько людей понадобится для полноценной разработки, как половчее скрыть новое начинание от посторонних глаз, стоит ли рассказывать остальным в форте, или пока держать в узком кругу.

— Одно скажу, — подытожил я наконец, поднимаясь, чтобы подкинуть в костёр очередную порцию хвороста, — заслужили мы сегодня добрый отдых. Завтра выходим на рассвете, путь неблизкий, а новости у нас — есть чем порадовать форт.

— Есть чем, — эхом откликнулся Митрич, довольно поглаживая заветный мешочек за пазухой. — Ох, вот удивится Ефим Ильич, когда узнает…

— Ефиму Ильичу — расскажем, а остальным пока — тсс, — я приложил палец к губам, полушутя-полусерьёзно. — Дело такое, лишние разговоры до времени ни к чему.

Гарпанча понимающе кивнул, а Митрич, спохватившись, тоже посерьёзнел, кивая с преувеличенной торжественностью:

— Могила, Александр Андреевич! Комар носа не подточит!

Мы устроились спать чуть погодя, подбросив в костёр побольше дров на ночь — по совету всё того же неугомонного Ивана, огонь решили не гасить вовсе. Засыпая, я ещё долго смотрел на пляшущие отсветы пламени, прокручивая в голове события минувшего дня — от странного воя в скалах до сияющего в лотке золотого песка, от древнего камня-исполина до внезапной встречи с таёжным хозяином.

Богатый выдался день, что и говорить. Богатый во всех смыслах этого слова.

Проснулись затемно, ещё до первых птичьих трелей — сказывалась привычка таёжного похода, да и предвкушение скорого возвращения домой само по себе гнало прочь остатки сна.

— Ну что, братцы, — я поднялся, разминая затёкшие за ночь плечи, — заканчиваем сборы да выходим. Путь неблизкий, а хочется засветло основную часть одолеть.

Митрич, против обыкновения, вскочил на ноги едва ли не первым — азарт вчерашней удачи, видно, придавал сил куда лучше самого крепкого сна.

— Мигом, Александр Андреевич! Мне бы только мешочек проверить лишний раз, не рассыпался ли ненароком…

— Куда он денется, — усмехнулся Гарпанча, уже сворачивая лапник. — Ты его, поди, раз десять за ночь ощупал, не заснул толком.

— Есть немного, — не стал отпираться Митрич, впрочем, ничуть не смущённый. — А ты бы на моём месте не проверял, что ли?

Собрались быстро, привычно — котомки полегчали за прошедший день, разве что у Митрича прибавился драгоценный груз за пазухой, которым он, впрочем, ничуть не тяготился, скорее наоборот.

Выступили, едва небо на востоке начало сереть, обещая скорый рассвет. Шли ходко, уверенно — обратная дорога, знакомая уже по вчерашнему пути, давалась куда легче, без прежней настороженности, без постоянного вглядывания в тени да прислушивания к каждому шороху.

— Красота-то какая, — заметил Митрич, когда мы поднялись на давешний кряж, откуда вчера впервые заслышали тот самый пугающий вой. Утренний туман стелился в низинах, подсвеченный первыми, ещё робкими лучами солнца, придавая тайге почти сказочный вид. — А ведь вчера в этом самом месте мы чуть в штаны от страха не наложили, простите за грубость, Александр Андреевич.

— Есть такое дело, — я невольно улыбнулся, вспоминая вчерашнюю нервозность. — Хотя оно и понятно — места незнакомые, да ещё после всех этих рассказов Ивана.

Мы прошли ещё с версту, когда где-то вдалеке, с той же стороны, что и вчера, снова раздался знакомый протяжный звук — тот самый вой-стон, тянувшийся секунд десять, а затем обрывающийся резко.

Все трое, не сговариваясь, остановились и переглянулись.

— Ветер, — первым констатировал Гарпанча с самым серьёзным видом.

— Ветер в скалах, — подтвердил я, стараясь не рассмеяться. — Расщелины там особые, гудят, поди, как в дудке какой.

— То-то я и говорю, — важно кивнул Митрич, хотя ещё вчера именно он больше всех крестился при этих звуках. — Ветер обыкновенный, чего уж там. Понять сразу можно было, коли не пугаться попусту.

— Ага, — Гарпанча искоса глянул на него с плохо скрываемой усмешкой, — вчера-то ты, помнится, всё больше про души неупокоенные толковал.

— Мало ли что вчера, — Митрич попытался сохранить достоинство, впрочем, тут же не выдержав, прыснул со смеху. — Ну, было дело, каюсь. С непривычки-то оно, знаешь, всякое чудится.

— С непривычки, — я тоже усмехнулся, качая головой. — Хотя, признаться, и мне вчера как-то не по себе было от этого звука, чего уж скрывать.

— То-то и оно! — обрадовался поддержке Митрич. — Значит, не один я такой пугливый оказался.

Мы двинулись дальше, уже посмеиваясь над вчерашними страхами, и когда вскоре впереди показался край того самого болота, где нас поразило голубоватое свечение, настроение было уже совсем иным — лёгким, почти праздничным.

— А вот тут огоньки эти светились, — Митрич махнул рукой в сторону мари, впрочем, теперь без малейшей тревоги в голосе, скорее с любопытством. — Интересно, днём-то оно как выглядит, это место?

Мы подошли чуть ближе, разглядывая при свете утра то, что вчера казалось таким пугающим и таинственным. Обычное болото, каких в этих краях немало — кочки, редкие чахлые деревца, кое-где поблёскивающая вода меж зарослей осоки.

— Вон, гляньте, — Гарпанча указал на подгнивший, полуразвалившийся пень неподалёку от края тропы, — небось, отсюда и светилось. Гнилушка знатная, трухлявая совсем.

— И то верно, — согласился я, приглядевшись. — Днём-то и не подумаешь, что такая невзрачная штуковина может светиться в темноте.

— Вот тебе и духи болотные, — хмыкнул Митрич, впрочем, без прежнего суеверного трепета в голосе, скорее с добродушной иронией над самим собой вчерашним. — Пень гнилой да ветер в скалах — вот и весь секрет, оказывается.

— Ну, не весь, положим, — я покосился на висевший у меня на груди оберег. — Кое-что так и осталось необъяснённым толком.

— Про медведя, что ли? — уточнил Гарпанча.

— Про него самого.

Мы ненадолго примолкли, каждый, видимо, вспоминая вчерашнюю встречу с таёжным хозяином — единственное, пожалуй, происшествие минувшего дня, которое так до конца и не получило однозначного, полностью рационального объяснения.

— Ладно, — я решительно тряхнул головой, отгоняя не в меру разошедшиеся раздумья, — что бы там ни было — духи, случайность или просто медвежья прихоть — главное, что живы-здоровы да ещё и с добрыми вестями возвращаемся. Прибавим шагу, братцы, чем раньше в форт попадём, тем лучше.

— С добрыми вестями это уж точно, — просиял Митрич, привычным жестом огладив мешочек за пазухой. — Вот удивится Ефим Ильич, вот удивится!

Дальше шли уже бодрее, почти весело, то и дело перебрасываясь шутками да вспоминая вчерашние приключения уже без тени вчерашнего страха.

Пока Митрич с Гарпанчей продолжали вполголоса обсуждать вчерашние приключения, я невольно замедлил шаг, погружаясь в собственные мысли — благо, дорога уже была знакомой, привычной, не требующей особого внимания.

Что ж, если подводить итоги — поход удался. Более чем удался, признаться, даже сверх всяких ожиданий.

Идея-то поначалу казалась мне самому не более чем разумной предосторожностью — так, на всякий случай разведать место, что Иван описывал, прикинуть, стоит ли овчинка выделки. А вышло золотое дно в самом буквальном смысле слова. Золотник с одной пробной промывки — да это ж не просто «неплохое место», это перспектива, каких поискать.

Я мысленно улыбнулся, вспоминая собственную вчерашнюю осторожность, с какой подходил к этой затее — не хотел, дескать, бросать текущие дела ради поспешной авантюры. А ведь как в воду глядел, что стоило проверить, не откладывая в долгий ящик.

Теперь вопрос стоял уже не «а нужно ли это вообще», а куда более практический — как правильно распорядиться такой находкой.

Место-то само по себе — идеальное, я уже вчера успел это отметить, разглядывая рельеф с высоты пригорка. Природная защищённость, вода под рукой, лес для строительства. Оставалось теперь придумать, как всё это обустроить, не привлекая при этом излишнего внимания.

Тропу туда наладить придётся, это уж наверняка — не через болото же людям с грузом каждый раз пробираться, да ещё мимо медвежьих угодий. Надо бы поручить Гарпанче да, может, Ивану, коли уговорю его хоть частично побороть суеверный страх, разведать путь получше, покороче да поудобнее.

А вот кого посвящать в саму тайну — вопрос куда более деликатный. Полозов — само собой, без инженера тут не обойтись, ему уже отчасти известно и про карту, и про сам замысел. Колыванов тоже придётся ввести в курс дела — люди его понадобятся для разработки, да и молчать он умеет, слово держать привык. А вот остальным пока знать вовсе не обязательно, чем меньше народу посвящено — тем меньше риск, что слух просочится наружу раньше времени.

Я невольно нахмурился, вспомнив о том самом Расстегае, о котором ещё Жорж упоминал — конкуренте, что давно зарится на здешние места, да пока опасается связываться напрямую. А ну как прознает про новую находку? Такие люди на многое способны, лишь бы урвать кусок побогаче.

Да и чиновники горного округа опять же — не приведи Господь, докопаются раньше времени, начнут с бумагами тянуть, с оформлением участка волокитить, а то и вовсе откажут, придравшись к какой-нибудь формальности, или, того хуже, сами возьмут да передадут право разработки кому повыгоднее себе, благо, дело это в тех краях частенько нечистое, взятками да связями решается.

Нет уж. Пока — тишина. А уж когда всё будет обустроено как следует, налажена добыча, укреплена защита — тогда можно будет думать и об официальном оформлении, о легализации, о том, чтобы прикрыться какой-нибудь подходящей легендой перед горным начальством.

Хотя, признаться, легенду эту ещё придумать надо будет, и не абы какую — чтоб комар носа не подточил.

Я мысленно усмехнулся собственной предусмотрительности, вспомнив, как совсем недавно точно так же осторожничали с кирпичной артелью — не завод, мол, а простая артель, от греха подальше. Видать, привычка уже вырабатывается — любое новое начинание сразу прикидывать с оглядкой на возможные неприятности, не только с точки зрения выгоды.

Что ж, оно и правильно, пожалуй. В том мире, откуда я родом, был на этот счёт афоризм подходящий — предупреждён, значит вооружён. А здесь, в этом времени, в этих диких, но по-своему суровых по-своему местах — правило это действовало ничуть не хуже, если не лучше.

Главное теперь — не спешить, не терять голову от свалившейся удачи, действовать методично, шаг за шагом, как и подобает рачительному хозяину, а не азартному кладоискателю вроде вчерашнего Митрича с его горящими глазами над лотком.

Хотя, чего уж скрывать, определённый азарт бурлил и во мне самом, стоило только представить, во что может вырасти это новое, тайное хозяйство годика через два-три упорного труда.

Я тряхнул головой, отгоняя не в меру разошедшиеся мечтания, и прибавил шагу, догоняя своих спутников, что успели уже несколько оторваться вперёд, продолжая делиться впечатлениями минувшего дня.

Дома разберёмся. Шаг за шагом, как оно и полагается настоящему делу.

До форта добрались уже засветло, хотя солнце и клонилось заметно к закату. Ещё на подходе, у самых ворот, нас заметили — и не успели мы толком приблизиться, как навстречу выбежал Базиль, всем своим видом выражая крайнюю степень взволнованности.

— Шеф! Живы! — он едва не сбил меня с ног, сграбастав в объятия, чего обычно за ним не водилось — начальник охраны предпочитал держаться степенно, по-военному сдержанно. — Вот же… а я уж тут извёлся весь, думал — не случилось ли чего!

— Живы, живы, Базиль, — я похлопал его по плечу, невольно улыбаясь такому неподдельному облегчению. — Всё в порядке, не переживай.

— В порядке? — Хватов тут же отстранился, оглядывая нас троих придирчивым взглядом, будто пересчитывая, все ли на месте да не хромает ли кто. — А чего ж так долго? Обещали ведь дня три-четыре, а тут уже…

— Так и вышло, как обещали, — я усмехнулся. — Четвёртый день как раз пошёл.

— А мне казалось — целую вечность прождал! — не унимался Базиль. — Ну, рассказывайте же, шеф! Что там? Нашли что-нибудь? А то ходят слухи по форту, будто вы куда-то в тайну какую отправились… Туда, где призраки. Я, признаться, призраков не очень…

— Слухи, значит, уже ходят? — я укоризненно покосился на Митрича с Гарпанчей, но те синхронно развели руками — мол, не наша вина.

— Так люди же не слепые, шеф! — Базиль пожал плечами. — Видели, как снаряжались, как уходили без лишнего шума. Ну и, само собой, языками почесать всякий горазд.

— Ладно, — я вздохнул, понимая, что от расспросов так просто не отделаться. — Дай хоть отдышаться с дороги, Базиль. Расскажу всё, что можно, но чуть позже, хорошо?

— Да я разве против? — Хватов, впрочем, всё ещё не отставал, продолжая семенить рядом, пока мы шли к конторе. — Только вы уж не тяните долго, а то я так и знал, что зря вы меня не взяли! Случись что — кто бы вас там оборонял, скажите на милость?

— Обошлись, как видишь, — я усмехнулся, вспоминая давешнюю встречу с медведем, о которой Базилю знать пока было вовсе не обязательно, во всяком случае — не при всём честном народе.

Тут навстречу нам, торопливо вытирая руки о рабочий передник, выбежал и Полозов — лицо инженера светилось неподдельной радостью, причём, судя по всему, вовсе не из-за одного лишь нашего благополучного возвращения.

— Александр Андреевич! — воскликнул он, едва завидев меня. — Вот удача, что вы как раз сегодня вернулись!

— Отчего же такая особая удача? — поинтересовался я, невольно заражаясь его воодушевлением.

— Печь готова! — Полозов не мог сдержать гордости в голосе. — Свод выложили ещё вчера, а сырец — первая партия — уже неделю как сохнет, как раз поспел, звенит почти, когда простукиваешь пробно.

— Вот те раз, — я невольно улыбнулся такому совпадению. — Значит, время пришло для первого обжига?

— Именно так и подумал! — просиял Полозов. — Только вас ждать решили, дело такое важное — хотелось бы, чтоб хозяин сам присутствовал.

— Что ж, — я оглянулся на своих притомившихся спутников, — тогда, пожалуй, отдыхать будем чуть погодя. Сперва глянем на это важное дело.

Митрич, услышав про обжиг, тоже заметно оживился, позабыв на миг про усталость долгого пути:

— И то верно, Александр Андреевич! Кирпичи — дело нужное, а уж коли первая партия готова…

Мы направились к кирпичной артели, где нас уже поджидал взволнованный Колыванов, лично проверявший загрузку печи — мужики как раз аккуратно, рядами, укладывали внутрь просохший сырец, стараясь не оставлять лишних пустот.

— Александр Андреевич! — Ефим Ильич расплылся в широкой улыбке при виде меня. — Вот, значит, и дождались вашего возвращения для такого дела.

— Дождались, Ефим Ильич, — я подошёл ближе, разглядывая аккуратно уложенные внутри печи ряды кирпича. — Ну что, начинаем?

— С Богом! — Колыванов махнул рукой, и мужики, дождавшись отмашки, поднесли к топке заранее приготовленные дрова, разожгли первый огонь.

Пламя занялось не сразу, но постепенно, набирая силу, начало разгораться всё ярче, гул в печи усиливался, тяга работала исправно, точно так, как и задумывалось по чертежу.

— Теперь ждать, — Полозов вытер вспотевший лоб, хотя жара от печи ещё толком и не доходила до наблюдающих. — Часов двенадцать, а то и сутки топить придётся, чтоб как следует прогрелось да обожглось.

— Долгонько, — заметил кто-то из мужиков.

— Дело такое, торопиться нельзя, — строго заметил Полозов, тут же напустив на себя серьёзный, деловитый вид знатока. — Недожжём — сырец останется, перегорим — трещинами пойдёт. Тут ровность нужна, постепенность. А пока ждем, — он глянул на меня. — Может, расскажите как поход?

— Расскажу, — кивнул я. — Тем более когда есть что рассказать.

Когда праздничная суета вокруг новой печи наконец улеглась, а форт погрузился в вечерние сумерки, я пригласил Полозова к себе — благо, разговор предстоял не для лишних ушей.

— Заходи, Михаил Игнатьич, — я толкнул дверь пошире, впуская инженера в свою комнату. — Самовар как раз поспел, чаю попьём заодно.

— С удовольствием, Александр Андреевич, — Полозов устало опустился на предложенный стул, потирая натруженные за сутки у печи глаза. — Денёк выдался, доложу я вам.

— И не говори, — я разлил чай по чашкам, пододвинул тарелку с нехитрой снедью — хлеб, мёд, немного вяленой рыбы. — У тебя свои заботы, у меня свои. Ну, рассказывать? Заждался ведь, поди, подробностей.

— Ещё бы не заждался! — Полозов оживился, забыв на миг про усталость. — Вы уж не тяните, Александр Андреевич, а то весь вечер промолчите про самое интересное.

Я усмехнулся и, отхлебнув горячего чаю, принялся неспешно рассказывать — про дорогу через болото, про странные звуки да огоньки, что оказались всего-навсего ветром в скалах да гнилушками. Про камень, про сходство местности с приметами, что описывал Иван. Про Митрича с его лотком и неожиданно щедрую пробу.

— Золотник! — повторил Полозов, когда я дошёл до этой части рассказа, и глаза его азартно блеснули. — С одной промывки! Александр Андреевич, это ж… это ж действительно небывалое дело!

— То-то и оно, — кивнул я, невольно заражаясь его воодушевлением. — Жила там, судя по всему, серьёзная, коли так навскидку столько намыть удалось.

Не удержался я и от рассказа про медведя — впрочем, коротко, без лишних подробностей, о которых Митрич, поди, уже успел раструбить на все лады среди мужиков. Полозов слушал, приоткрыв рот, то ужасаясь, то восхищаясь.

— Вот это приключение! — выдохнул он наконец, когда я закончил. — Право слово, Александр Андреевич, вам бы книгу писать про такие похождения, не иначе.

— Ну, до книг мне далеко, — отмахнулся я, впрочем, довольный произведённым впечатлением. — А вот дело настоящее — куда как ближе. Место там подходящее не только под золото, я тебе скажу — под целое поселение годится. Скалы с двух сторон, лес — с третьей, вода прямо на месте.

— Поселение? — Полозов моргнул, будто до этого момента мысль его крутилась исключительно вокруг самого золота, не заходя дальше.

— А как же, — я кивнул. — Второй форт, считай. Запасной. На случай, если с основным что-то приключится.

Инженер отставил чашку, задумчиво нахмурился — и я по этому знакомому уже выражению лица понял: сейчас начнётся привычная дотошность, свойственная ему во всех делах, что требовали расчёта.

— Постойте-ка, Александр Андреевич… — Полозов потёр переносицу, явно уже прикидывая что-то в уме. — Одно дело — кирпичную артель у нас тут поставить, за Протокой, в двух шагах от форта. А поселение целое, да ещё в такой глуши…

— Ну и что? — я откинулся на спинку стула, с интересом наблюдая за ходом его мыслей.

— А то, что это ж совсем иной размах получается, — инженер начал загибать пальцы, как это водилось у нас обоих в последнее время. — Людей туда нужно переселить — сколько? Десяток? Два? А ведь их кормить надо, одевать, инструментом снабжать. Путь туда — день с лишним, да ещё через болото, как я понимаю?

— Через болото, — подтвердил я. — Хотя, может, и другую тропу найдём со временем, покороче.

— Вот! — Полозов вскинул палец. — Тропу ещё разведать надо. А покуда её нет — как припасы возить? На себе, что ли, тащить вёрсты эти через марь да чащу? А зимой — как быть? Занесёт снегом всё, отрежет от форта совсем.

Я слушал молча, признавая про себя справедливость каждого его довода — азарт находки, конечно, вещь хорошая, но одним азартом хозяйство не построишь, тут инженер был безусловно прав.

— И это ещё не всё, Александр Андреевич, — Полозов, разойдясь, уже не мог остановиться, перечисляя дальше. — Жильё же строить надо с нуля, на пустом месте. Лес рубить, избы ставить, печи класть — хорошо хоть, с кирпичом мы теперь разобрались, тут опыт уже есть. А инструмент, а гвозди, а стекло, коли окна делать по-людски? Всё это либо везти издалека, либо на месте как-то изготавливать умудряться.

— Дело говоришь, — я кивнул, отставляя опустевшую чашку. — Азарта много, а расчёта не хватает, это ты верно подметил.

— И людей отвлекать придётся от других дел, — продолжал загибать пальцы Полозов. — А у нас и здесь работы невпроворот — прииск основной, лесопилка, теперь вот кирпичное дело только-только наладилось. Разорваться ведь не получится.

— И денежная сторона, — добавил я, прикидывая примерные суммы.

— А денежная сторона — тут вообще без бумаги да карандаша не разберёшься толком, — Полозов развёл руками. — Материалы, инструмент, провиант, жалованье людям, что туда пошлём — всё это складывать надо, да с запасом на непредвиденное, мало ли что случится.

Он замолчал, задумчиво глядя на остывающий чай, а потом вдруг поднял на меня взгляд, уже вполне серьёзный, деловой:

— Александр Андреевич, при всём уважении — мысль-то у вас добрая, дело нужное, чувствую я это. Но с наскока такое не делается. Тут план настоящий нужен, с расчётом, с разбивкой по этапам, чтобы не хвататься за всё разом, а последовательно двигаться.

Полозов вдруг замолчал, отставил чашку и посмотрел на меня прямо, испытующе — без обычной своей суетливой деловитости, а как-то по-особому серьёзно.

— И вот ещё что, Александр Андреевич… — он сделал паузу, будто подбирая слова, хотя, судя по выражению лица, вопрос этот вертелся у него в голове уже давно, чуть ли не с самого начала разговора. — Самый, пожалуй, главный вопрос, а мы всё вокруг да около.

— Ну? — я насторожился, чувствуя, что дальше последует нечто действительно важное.

— Кто там руководить-то будет? — Полозов пристально смотрел на меня, не отводя взгляда. — Новым фортом этим. Поселением. Кто-то же должен там за старшего остаться — не наездами же вы туда захаживать станете, раз в месяц глянуть, всё ли в порядке.

Вопрос застал меня врасплох — признаться, за всеми расчётами, за азартом находки, за мыслями про тропы да про кирпич я как-то упустил из виду эту, казалось бы, очевидную вещь.

— Хм… — я почесал бороду, лихорадочно перебирая в уме варианты.

— Вот то-то и оно, — Полозов кивнул, будто прочитав мои мысли. — Дело-то не шуточное. Человек нужен основательный, надёжный целиком и полностью — ведь место тайное, золото там, случись что — не докричишься до форта в момент, не подмога не наскачет через болото за час.

— Верно говоришь, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу. — А человек этот, к тому же, должен и хозяйство наладить суметь, и людей в узде держать, и от чужих глаз всё держать в секрете.

— Именно! — Полозов подался вперёд. — Причём такой, чтобы вы ему полностью доверяли, как самому себе. Потому как контролировать-то его особо не выйдет — не наездишься же туда каждую неделю с проверками.

— Вопрос действительно непростой, Михаил Игнатьич. Тут ведь не абы кого поставишь — человек этот должен и хозяйственную жилку иметь, и характер твёрдый, чтобы люди его слушались, и, самое главное — верность безусловную, чтобы даже мысли не возникло тайну эту разболтать или самому золотишком поживиться в обход хозяина.

— Такого поискать ещё надо, — согласился Полозов. — Не первого встречного на такое дело поставишь.

Я задумчиво посмотрел в окно, за которым уже совсем стемнело, размышляя над этим неожиданно всплывшим, но действительно ключевым вопросом. Всё остальное — тропы, материалы, деньги — можно было просчитать, спланировать, разложить по полочкам. А вот подходящего человека на роль хозяина нового, тайного поселения так просто из воздуха не возьмёшь.

— Что ж, — произнёс я наконец, — значит, это тоже войдёт в твой план, Михаил Игнатьич. Не только цифры да этапы строительства, но и вопрос — кого на такое дело ставить. Подумаем оба, каждый со своей стороны, может, и придёт в голову подходящая кандидатура.

— Подумаем, Александр Андреевич, — кивнул Полозов уже спокойнее, хотя по лицу его было видно — вопрос этот засел в нём крепко, не отпустит просто так. — Оно ведь, пожалуй, и есть самое главное во всей затее. Место найти да золото намыть — это одно. А вот доверить его в надёжные руки — тут уже совсем другая забота, потяжелее прежних.

Утро. Обычная суета, правда на этот раз у кирпичной артели — ещё на подходе я услышал встревоженные голоса, а завидев подходящих меня и Полозова, мужики примолкли, будто виноватые в чём-то.

— Что случилось? — я ускорил шаг, чувствуя неладное.

Возле остывшей за ночь печи, аккуратными рядами разложенные на земле, лежали вынутые кирпичи — и с первого взгляда стало ясно, отчего вокруг царило такое уныние.

Почти все они были в трещинах. Где-то сеть мелких, паутинообразных трещинок покрывала всю поверхность, где-то расколы шли глубже, разваливая кирпич едва ли не пополам.

— Вот те раз… — только и выдохнул я, присев на корточки возле ближайшего ряда.

Полозов, побледнев, схватил один из потрескавшихся кирпичей, повертел в руках, отчего тот с сухим треском развалился на несколько кусков.

— Как же так… — пробормотал инженер, и в голосе его звучало неподдельное отчаяние. — Вчера же всё как надо было! Звенел ведь первый-то, помните?

— Помню, — я нахмурился, поднимаясь и оглядывая печальную картину. — Что ж вышло не так?

— Не знаю, Александр Андреевич, — Полозов растерянно развёл руками, продолжая перебирать кирпичи, один за другим отбрасывая в сторону негодные. — Технология вроде та же была, глину так же месили, формовали одинаково…

— Может, пересушили? — предположил кто-то из мужиков.

— Или недосушили, — тут же возразил другой.

— Может, огонь неровно шёл, — Полозов, растерянно хватаясь то за одну версию, то за другую, продолжал ворошить бракованную партию. — Я же говорил ещё — тяга важна, равномерность…

Я молча наблюдал за этой суетой, а потом принялся сам, методично, один за другим осматривать кирпичи, выложенные рядами — благо, привычка к внимательности, доставшаяся мне ещё с прежней жизни, тут пригодилась как нельзя кстати.

Большинство и впрямь оказались безнадёжно испорчены — трещины шли и по поверхности, и вглубь, кирпичи крошились при малейшем нажиме.

Но вот, ближе к самому краю одного из рядов, мне попался экземпляр, разительно отличавшийся от остальных.

— Ну-ка… — я поднял его, повертел в руках.

Ровный. Целый. Ни единой трещинки, ни малейшего изъяна на поверхности.

Я не удержался и легонько стукнул по нему костяшкой пальца — и тут же раздался тот самый чистый, звонкий звук, что так порадовал нас накануне.

— Михаил Игнатьич! — окликнул я инженера. — Глянь-ка сюда.

Полозов поспешил подойти, и, увидев целый кирпич среди сплошного брака, аж присвистнул от удивления.

— Как же он уцелел-то? — инженер взял находку из моих рук, недоверчиво разглядывая со всех сторон. — Ведь в одной же печи лежал, вместе со всеми остальными!

— Вот это и надо понять, — я задумчиво почесал бороду. — Откуда он был в кладке? Помнишь?

Полозов на мгновение задумался, припоминая, а потом решительно направился к самой печи, я — следом.

— Так… — инженер заглянул внутрь остывшей топки, соотнося расположение уцелевшего кирпича с общей схемой закладки. — Он у самого края лежал, Александр Андреевич. Почти у стенки, ближе к дымоходу.

— У дымохода, значит, — я задумчиво прищурился. — А остальные, что потрескались сильнее всего — они где были?

— По центру, в основном, — Полозов уже деловито обходил печь, сверяясь со своими же вчерашними расчётами и заметками. — Да и сверху, где свод.

Тут я вспомнил кое-что ещё — и решил уточнить, хотя догадка уже начала складываться в голове.

— А ты, часом, не помнишь, Михаил Игнатьич — этот самый кирпич, случаем, не из тех ли, что мы с опилками пробовали делать? Помнишь, я тебе говорил тогда, в самом начале — сделай, мол, часть с добавкой, часть без, для сравнения.

Полозов замер, а потом хлопнул себя по лбу:

— Точно! Я ж совсем забыл про тот опыт, за всеми делами-то! Дайте-ка глянуть…

Он ещё раз внимательно осмотрел уцелевший кирпич, поскрёб ногтем по срезу в том месте, где тот чуть надломился при первом ударе, разглядывая структуру.

— И правда, Александр Андреевич! Глядите — поры мелкие, ровные, будто воздух там был подмешан. Точно, с опилками этот, я его отдельно тогда откладывал, для сравнения хотел.

Я невольно улыбнулся, чувствуя, как разрозненные детали начинают складываться в единую, логичную картину.

— Вот тебе, стало быть, и разгадка, — я потёр руки. — Смотри, что выходит: обычная жирная глина, без добавок — плотная, однородная. При быстром прогреве вода из неё испаряется резко, неравномерно, вот её изнутри и рвёт трещинами — пар-то давит, а выйти ему некуда толком.

— А опилки-то как раз и создают эти самые поры, — подхватил Полозов, тоже загораясь пониманием. — Через них пар свободнее выходит, постепенно, не рвёт кирпич изнутри!

— Верно мыслишь, — кивнул я. — Да и то, что этот кирпич у самого края лежал, ближе к дымоходу — тоже, поди, роль сыграло. Там, небось, прогрев более равномерный шёл, не такой резкий, как в самой середине печи, где жар со всех сторон разом наваливается.

Полозов, уже полностью включившись в разбирательство, азартно закивал:

— Точно, точно! В центре-то печи самый сильный жар, оттого и трещины сильнее там пошли. А у краёв, у дымохода — там температура ровнее держится, постепеннее нарастает.

— Значит, два дела разом виноваты, — подытожил я. — И глину неверно составили — без добавок, слишком жирную взяли для основной массы. И расположение в печи не продумали как следует — надо бы равномернее жар распределять, может, обкладку какую придумать, чтоб в центре не так резко прогревало.

Полозов, вооружившись обломком уцелевшего кирпича, уже что-то оживлённо прикидывал в уме, забыв про недавнее уныние.

— Значит, так, Александр Андреевич, — он решительно тряхнул головой, — в следующий раз всю партию будем делать с добавкой, как этот вот, удачный. И укладку в печи пересмотрим — надо, чтобы жар равномернее шёл, может, заслонки какие приладить, регулировать тягу по-хитрому.

— Вот это дело, — одобрительно кивнул я, чувствуя, как настроение вокруг, ещё недавно совсем упавшее, начинает понемногу выправляться. — Неудача сегодняшняя — не беда большая, Михаил Игнатьич. Она нам вон что показала полезное — как делать не надо, да заодно и как делать надо, вспомнили благодаря этому самому кирпичу.

— Истинно так, — Полозов, всё ещё сжимая в руках уцелевший образец, теперь уже с явной гордостью, а не с растерянностью во взгляде. — Что ж, стало быть, не зря я тогда, в самом начале, ваш совет про опилки послушал. Пригодилось, и как ещё пригодилось!

Мужики вокруг, слушавшие наш разговор, тоже приободрились, снова принимаясь за дело — разбирать остывшую печь, готовить новую партию сырца, уже с учётом полученного, пусть и не самым приятным путём, урока.

Управившись с делами по кирпичной артели, я решил заглянуть на основной прииск — благо, стоило уже давно проверить, как идут дела на добыче, пока сам был занят и походом, и заботами кирпичными.

Степана — бригадира, что заведовал промывкой на главном участке, — нашёл у самых шлюзов, где мужики, по колено в воде, деловито ворочали породу.

— Александр Андреевич! — завидев меня, Степан отёр руки о фартук и подошёл ближе, степенно, неспешно, как и подобает человеку, привыкшему к обстоятельности в делах. — С возвращением вас. Как сходили-то?

— Сходили удачно, — я уклончиво улыбнулся, не вдаваясь пока в подробности. — А у тебя как дела, Степан? Отчитайся, давно не виделись толком.

— Дело идёт, грех жаловаться, — бригадир кивнул на разложенные неподалёку весы да аккуратно подписанные мешочки с намытым за неделю золотом. — Извольте глянуть, всё как полагается записано.

Он развернул небольшую засаленную тетрадь, где велся учёт — сколько промыто породы, сколько получено золота по дням.

— Вот, за неделю — тридцать один золотник с четвертью вышло, — Степан провёл заскорузлым пальцем по строчкам. — Не сказать, чтоб рекордно, да жила у нас ровная, стабильная, без особых сюрпризов. Разве что в среду чуть побогаче пласт пошёл, там на пару золотников больше намыли супротив обычного.

— Неплохо, неплохо, — я одобрительно кивнул, машинально сравнивая эти цифры с давешней находкой Митрича — пять золотников с одной-единственной пробы говорили о многом, но виду я, конечно, не подал.

— А ещё хочу доложить, Александр Андреевич, — продолжал Степан, — новый шлюз, что по вашему чертежу поставили, и вправду прибавку даёт заметную. Дней десять как работает, а уже видно — потерь меньше стало, чем на старом-то оборудовании.

— Вот это славно, — искренне обрадовался я. — Значит, не зря голову ломали над устройством.

— Не зря, истинно так, — Степан довольно огладил бороду. — Мужики уже сами просят — а нельзя ли, мол, и на других участках такие же поставить…

Договорить бригадиру не дали.

— Александр Андреевич! Александр Андреевич!

От форта, торопливо, чуть ли не бегом, к нам приближался человек — запыхавшийся, с встревоженным лицом, в котором я не сразу узнал одного из молодых охранников Базиля.

— Что там ещё стряслось? — я нахмурился, отрываясь от разговора.

Парень подбежал, тяжело переводя дух, и, прежде чем заговорить, украдкой оглянулся, будто опасаясь чужих ушей.

— Александр Андреевич… Там, у пристани… человек чужой объявился. Спрашивает вас лично. Говорит — по важному делу, не терпящему отлагательств.

— Чужой человек? — я насторожился. — Кто таков?

— Не представился толком, — охранник понизил голос почти до шёпота. — Только сказал одно… что дело касается вашей новой земли. Верховьев какой-то реки.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

Верховьев реки…

Незнакомец выглядел несколько странновато. Молодой — лет тридцати — с бритым лицом и с каким-то совершенно детским незамутненным взором, он был одет так, как никто в тайгу бы не оделся!

Лаковые штиблеты (!), белый чиновничий жилет (!), темно-зеленый китель с бархатным воротником и черными петлицами Горного ведомства, такого же цвета брюки. Все — новенькое, едва только надетое. На серебряных пуговицах — скрещенные кирка и молоток, на кокарде фуражки — двуглавый имперский орле, державший в лапах те же инструменты — молоток и кирку, установленные царским указом ведомственные эмблемы!

Все правильно — серебряный прибор (пуговицы, галуны, петлицы) и синяя выпушка отличали Горное ведомство от всех других.

Неправильно было другое — что делал здесь этот чиновный хлыщ? Откуда он вообще взялся? Ведь до парохода оставалось еще два дня!

В штиблетах, ишь ты… Вон, уже все в грязи! Еще и саквояж… Довольно объемистый, потертой коричневой кожи. Интересно, что там? Пижама, тапки и ночной колпак?

Пожав плечами, я подошел ближе. Охранник держался чуть позади.

— Здравствуйте! — приподняв шляпу, поздоровался я. — Вы меня спрашивали?

— А-а-а… — незнакомец растянул тонкие губы в улыбке. — Это вы — господин Громов, хозяин участка номер семнадцать на реке Протоке?

— Ну, я…

Отчего-то неприятно засосало под ложечкой… Честно-то говоря, от чиновного люда я ничего хорошего не ждал! Ишь, появился… Зачем? С какой такой стати?

— Разрешите представиться — коллежский асессор Ивановский, Петр Петрович…

Кивнув, молодой человек приложил руку к фуражке и даже попытался щегольски щелкнуть каблуками… Только вот на глинистой тропке это вышло как-то не очень ловко — поскользнувшись, нежданный визитер едва на полетел в грязь, хорошо, я успел подхватить его под руку.

— Ох, благодарю… Экая незадача! — снова улыбнулся чиновник.

Точно — коллежский асессор, не соврал — на петлицах два просвета и две звездочки. Не такой уж и маленький чин, примерно равный пехотному капитану или кавалерийскому ротмистру.

— Вы уж тут поосторожнее! — пряча усмешку, я пригладил бороду. — Меня, кстати, Александром Андреевичем зовут.

— Знаю, Александр Андреевич, знаю, — покивал визитер. — Так сказать, заочно с вами знаком. По бумагам. Но и так — словесно. Сергей Петрович Зарубин весьма лестно о вас отзывался-с. Ну и — господин Морозов, Павел Игнатьевич… Достойнейший человек!

— Так вы что же, их знаете?

— Шапочно, Александр Андреевич, шапочно… Виделись на приеме у генерал-губернатора…

Хм… шапочно! Павел Игнатьевич и Сергей Петрович были моими старыми друзьями. Морозов — коммерции советник, занимался казенными поставками и винодельнями. Зарубин — чиновник особых поручений при канцелярии генерал-губернатора. Именно через них я познакомился с Лизой…

Если этот их знает… Что ж — занятный тип!

— Ну, что же мы здесь стоим, Петр Петрович? Прошу в контору, — наконец, улыбнувшись, я указал рукой. — Отдохнете с дороги… да и за дела… Вы, кстати, как добрались-то?

— Не поверите! С промысловиками, не попутном вельботе! — весело рассмеялся Ивановский.

Впрочем, он тут же стал серьезным:

— В самом деле! Просто срочно нужно все лично осмотреть. Принимаю, знаете ли, дела! Что вы так смотрите? Господин Волконский в отставку уходит… Неужели, не слышали?

— Да знаете — нет! — я обернулся и развел руками. — До нас ведь слухи поздно доходят — тайна-с! Что же вы без сапог-то?

— Так, в чем был-с… Увы — срочность! Да и не собираюсь я по тайге ползать, — чиновник брезгливо оттопырил нижнюю губу, отчего стал очень похож на захудалого представителя некогда славного рода австрийских Габсбургов. — С вами пообщаюсь, на прииск гляну… Составлю заключение — и адье!

— Понятно… Ну, в конторе поговорим.

— Да-да, вот именно. Сказать по секрету, Александр Николаевич не сам уходит… Скорей, его «уходят». Попросили. Ну, чтоб прилично все.

— Одна-ако! Вот уж действительно — новость.

Да — новость… И очень даже неплохая. Один из моих давних недоброжелателей, начальник Горного Управления Александр Николаевич Волконский был тот еще фрукт! Говоря откровенно — глаза и уши городского дна. Не гнушаясь ничем, сливал информацию местным громилам и получил свою долю за «услугу». Теперь его убирают… Видно, до генерал-губернатора дошло, наконец…

— И что же, Петр Петрович… Вы теперь на его место станете?

Ивановский сверкнул глазами:

— Льщу себя надеждой! Хотя, сами знаете, на начальственную-то должность и другие претенденты есть.

— Понимаю! — весело расхохотался я. — Приходится рвать когти…

— Извините, что рвать?

— Выражение такое. Означает — спешить, спешить и спешить!

— А-а! Да-да, вот именно… А славно тут у вас! Вот, ей-Богу, славно. И елки эти, и река, и кручи… Вот выбьюсь в начальство — обязательно снова к вам приеду… Право же, приеду! Но, только как гость!

— Вы и так гость. Милости просим.

Миновав ворота, мы прошли мимо медпункта и, так сказать, «общежития» и вскоре свернули к конторе.

— Славно, славно, — зыркая вокруг, не уставал нахваливать Петр Петрович. — Это что же, и китайцы у вас?

— Ну да, артель косторезов… Зарегистрированы официально!

— Ах, да, помню… Бумаги смотрел… Мне бы, Александр Андреевич, к пароходу управиться! Ходят ведь тут у вас пароходы?

— Ну, конечно! Следующий — как раз через пару дней. Хороший пароход — «Монте-Карло!»

— «Монте-Карло»? Как же-с, знаю. Это ведь господина Кунста контора?

— Нет. Господина Хворостова.

— Ах, да, да, конечно же — Хворостова… Вот же, перепутал, дурень… — Ивановский сдвинул на затылок фуражку. — Ах, как же хорошо здесь у вас! Как славно дышится… Не то, что у нас в Петербурге! Болота, сырость проклятая житья не дает.

— Ну, болот и у нас хватает… А вы что же, из Петербурга?

— Из него… А к вам сюда — на повышение, — откровенно признался чиновник. — Просужу года три — и вернусь в столицу. Там мне и чин. И место обещано… Еще и Анна с мечами! Ну, если здесь все хорошо сложится.

— Да уж, орден — это хорошо, — я согласно кивнул. — А наш доктор, кстати, ваш земляк! В Обуховской больнице служил, вторым хирургом… Во-он, медпункт, потом можете перекинуться словом.

— С доктором? А, знаете, пожалуй, не стоит, — с ходу отказался гость. — Признаться, с детства врачей боюсь. Говорите, из Петербурга? А он, часом, не сосланный?

— Ну… немного есть… — я поправил шляпу.

— Тогда точно не стоит! Еще слухи пойдут… Весьма для карьеры губительные!

— Ну, как хотите. Кулуарно будем… — махнул рукой я. — И всем нашим скажу, чтоб зря вам не докучали и с лишним вопросами — ни-ни!

— Вот это бы хорошо бы! Очень, Александр Андреевич, обяжете, очень… Ой! А это что же, лавка у вас? Славно, славно… Загляну обязательно.

Слухи о городском чиновнике с ревизией по форту разнеслись быстро, даже пришлось успокоить народ. Дело сие я поручил Базилю. Увидел, подозвал на пару минут, пока Петр Петрович располагался в конторе… Ну не в общей же избе его поселять!

— В общем, объясни своим… а уж те остальным расскажут. Ревизия чисто формальная, чиновнику для отчета. Подходить и разговаривать с ним не надо — буде сам попросит. Все по-хорошему — уедет первым же пароходом! Колыванова предупреди, что б ни он, ни его люди пока сюда ни ногой! А то… сам знаешь.

— Сделаю, шеф!

— Да! Решникова предупреди — пусть тоже ревизору на глаза не показывается. Не жалует он ссыльных… Ну, все, вроде… И Полозов пусть зайдет, прикинет чего для отчета.

— Понял, Александр Андреевич, — оглянувшись на приоткрытую дверь конторы, начальник охраны понизил голос. — Может, угостить гостя-то с дороги? Жаль, водки нет…

— Ничего, и так обойдется.

— Баньку, может?

— А вот про баню спрошу.

Полозов явился через полчаса. Уже принесли яства, не Бог весть какие, но все-таки. Все-таки, хоть и ревизор, и чиновник, а — гость. Запеченный таймень, кета, осетринка… ушица из змееголова. Ну и так, по мелочи — пироги, пряники, квас…

Недавно поставленный кем-то из людей Базиля квас, к слову оказался хмельным и больше напоминал брагу… Гостю понравилось! Язык у него развязался…

— Ну, с ревизскими списками мы тогда завтра сладим… Чего уж на ночь-то глядя?

— Да я вот… принес… — Полозов все же вытащил заранее приготовленные бумаги.

Ивановский навострил глаза:

— Ага, ага… Количество станов… лотков… мастерские… Говорите, еще кирпичи делаете?

— Да, кирпичи, — искоса глянув на меня, подтвердил Михаил Игнатьевич. — И еще хотим пилораму ставить.

— Это не вверх по Протоке? — оторвавшись от бумаг, чиновник вскинул брови. — Ну, распадок там… Как его? Грушевый, что ли…

— Яблоневый, — скупо подсказал я.

— Вот-вот! — Петр Петрович потер руки. — Я, собственно, во многом из-за него и здесь. Значит, говорите, пилорама?

— Ну-у… так…

— Ай-ай-ай, Александр Андреевич! — откушав ухи, гость благостно погрозил пальцем. — Землицу-то узаконить надо. Неужто, забыли?

— Да не то, чтоб забыл… Так, замотался, — хмыкнув, честно признался я.

— У вас здесь вот — участок номер семнадцать, а тот, значить, вроде как, девятнадцатый получается… — чиновник покачал головой и вдруг улыбнулся. — Ну, да ничего страшного. Узаконим! Тем более, кроме вас, претендентов на него нет. Узаконим. Я лично займусь! Только пошлину заплатить придется.

— Пошлину? — Полозов недоуменно моргнул. — Как-то раньше…

— Ну, раньше многого чего не было, — расслабленно расстегнув сюртук, Ивановский вытащил изящную коробочку дорогих папирос фирмы «Саатчи и Мангуби» — надпись красовалось прямо на коробочке — и любезно протянул нам. — Прошу-с!

Я пожал печами:

— Спасибо, но… Бросил недавно. Курить — здоровью вредить!

— Эва, как вы! — рассмеялся Петр Петрович. — А вы, Михаил Игнатьевич? Берите, берите, не стесняйтесь

— Благодарю!

Инженер чиркнул спичкой. Оба закурили. Михаил затянулся… и ту же закашлялся.

— Что с вами, Михаил Игнатьевич? — участливо осведомился Ивановский. — Не привыкли к дорогому табаку? А я вот, признаться, люблю себя побаловать! «Лаферм», «Саатчи и Мангуби», «Фамоз»… Иных и не признаю вовсе! Господи… Портсигар, знаете ли, утопил в реке! Вот просто обронил случайно… Ну, не нырять же! Хорошо, хоть пачка осталась… Хороший такой был портсигар, серебряный, с инкрустацией. Вот, как подстаканники ваши! Графа Горчакова подарок… А подстаканники, небось, недешевые, видно сразу!

Подстаканники еще не стали неотъемлемым и всеобщим признаком российских железных дорог, еще только становились, и до сих пор считались роскошью. Тем более, серебряные! Эти — стоимостью около трех рублей за шутку — как-то подарил Хворостов, хозяин пароходной фирмы.

— Да уж, недешевые! — я улыбнулся. — Три рубля.

— Скажи-ите на милость! — развел руками гость. — Аж, три рубля! Скажите на милость… Господа! А, может, в картишки? Вечерок скоротать… Как вы?

— Азартные игры у нас на прииске запрещены, — разливая чай, твердо заявил я. — И нам, сами понимаете, дурной пример показывать негоже.

— Так я не про азартные! — Петр Петрович светски улыбнулся. — Я про «мушку», пролентюрлюс, памфил, «шутиху», «стукалку»! Или скажем — тамбовский бостон, винт, «горка»… Мы, бывало, в Петербурге игрывали… Эх, приятно вспомнить! Бывало, соберется общество у кого-нибудь на квартире — и пошла игра. И такая атмосфЭра царит приятственная! Этакое спокойствие вокруг, добродушие, веселье! Зря вы так к картам, зря.

За регистрацию участка номер 19-ть («распадок Яблоневый»), чиновник взял пошлину в размере семнадцати с полтиной рублей. Деньги немаленькие, учитывая, что, к примеру, домашняя прислуга получала в Благовещенске около пятидесяти рублей в год, а жалованье гимназического учителя пения составляло и того меньше — сорок!

Оформлено все было самым скрупулезным образом: приходным ордером и распиской. Все на желтой орленой бумаге, с подписью, и печатью Восточно-Сибирского Горного управления — все те же молоток и кирка. Печать гость привез с собой в саквояже. Подпись тоже вывала невольное уважение — не просто Ивановский, а «товарищ начальника Восточно-Сибирского Горного управления, коллежский асессор Ивановский, П. П. 'Товарищами» тогда называли заместителей.

— Так что, дорогой Александр Андреевич, не сомневайтесь. Все сладим в лучшем виде! — уже с утра заверил чиновник. — И, надеюсь, будем с вами дружить… Так где, вы говорите, лавка?

— Да вон… — я указал рукой и прищурился. — А вы, Петр Петрович, что же, на прииск не пойдете?

— А зачем? — весело хохотнул ревизор. — Мы же вчера все с вами обсудили-решили. А вот в китайскую мастерскую я все ж таки загляну… И в лавку. Нет-нет, сопровождать не надо. Я как-нибудь сам.

— Ну что ж, извольте!

Я развел руками, провожая взглядом несколько нелепую здесь фигуру в казенном сюртуке.

Ярко светило солнце. Повсюду слышались голоса. Народ уже вовсю вкалывал. Кто на прииске, кто на строительстве пилорамы, кто — у кирпичной печи…

— Странный тип, — подошел Полозов, закурил, глядя, как парит в небе ястреб.

— Отчего же странный? — усмехнулся я.

— Да так… Кажется, не такая уж он и шишка! Так… на вторых, а то и на третьих ролях. Но, хочет казаться!

Михаил поднял вверх указательный палец.

— Хочешь сказать — бросает дешевые понты? — быстро уточнил я.

— Э… не понял…

— Ворон хочет казаться орлом?

— Вот! Что-то в этом роде… Понимаете, Александр Андреевич… — Полозов несколько разгорячился и даже снял картуз. — Вот я вчера закурил… И даю голову на сечение, это ни какие не «Саатчи и Мангуби»! Это куда более дешевые папиросы… Ну, не третий класс, конечно… но — второй!

— Ну-у, по табаку тебе точно видней… Не показалось?

— Может, и показалось… — задумчиво протянул инженер. — Но пуговицы у его на сюртуке — старые! По новому указу должны быть орленые, а у него — только молоток и кирка!

Я махнул рукой:

— Ну, знаешь. Вон, господин Зверев тоже ведь в майорах ходил… не знал, что указом чин отменили. Пока уж до наших палестин дошло. Потом сразу — оп! — и в подполковники!

— Ну да, — согласно кивнул Полозов. — Так тоже случается. Так нам что теперь — никаких бумаг?

— Да больше не просил, вроде…

Из лавки господин Ивановский вернулся весьма довольным, с пакетом свежих пряников. Впрочем, я сильно подозревал, что не с ними одними. Иначе с чего бы так радоваться-то? С пряников?

В мастерскую к Ли Вэю Петр Петрович зашел уже ближе к вечеру… И вернулся тоже очень довольным. Что-то даже насвистывал — то ли марш Семеновского полка, то ли арию из оперы Бородина «Князь Игорь». Что-то такое патриотичное, бравурное… Па-па-па-п-па-а!

— Смотрю, вы нынче в добром настроении! — уже в конторе одобрительно заметил я.

— А я, любезнейший Александр Андреевич, всегда в добром! — чиновник весело рассмеялся и потер руки. — Ибо уныние — самый страшный грех! Ну, что? Чай пить будем? У меня нынче и пряники…

Кстати, насчет уныния я был с ним совершенно согласен. Ну, точно — грех!

Ужинали здесь же, в конторе и тоже без особых разносолов. Так… форелька, соленая икра, балычок.

На этот раз, кроме Полозова, на ужин заглянул и Базиль. Он, собственно, икру с балычком и притаранил. А еще свежевыпеченный хлебушек — ржаной каравай с хрустящей корочкой!

— Вкусно, господа! — отпробовав, похвалил Ивановский. — Смотрю, неплохо вы тут устроились-то, а?

— Ну, пока Бог дает… — я улыбнулся и взял с тарелки пряник. — А уж теперь — еще и вашими молитвами. Ведь, ежели что, поможете?

— В этом, господа, можете не сомневаться! — со всей серьезностью заверил гость. — Вот, дай Бог, уйдет господин Волконский… Поставят меня на должность… А уж тогда по любому вопросу попрошу захаживать, не чинясь!

— Спасибо, Петр Петрович! — от всей души поблагодарил я.

Все ж таки было в Ивановском что-то притягательной, что вызывало симпатию. Несмотря на классный чин и порученную миссию, общался он со всеми вполне благожелательно, ровно, безо всяких угроз. Улыбался вот, да и вообще, проявлял всяческое обаяние…

Да, действительно, обаятельный парень. Бывают такие: вот, вроде бы, ничего в нем нет, а народ любит, тянется. Для чиновника, к слову сказать, немаловажное качество.

— Господин Хватов… — отпив чаю, гость вдруг вскинул глаза. — А что вы на меня так пристально смотрите? Я ведь, право же, пряником сейчас подавлюсь от вашего-то взгляда!

— Прошу извинить, — сконфузился Базиль. — Я, господин ревизор, на всех так смотрю. Потому как — начальник охраны!

— А-а-а…

— А вы мне, к тому же, кого-то сильно напоминаете… — Хватов прищурился и склонил голову набок. — Вы усы с бородкою никогда не носили?

— Да Бог с вами! — замахал руками гость. — Сами ведь знаете, подобную растительность у нас не одобряют. Бакенбарды разве что… Нет, нет, ни усов, ни бороды сроду не нашивал! А что похож — так меня постоянно с кем-то путают! Право же, нельзя спокойно в гости пойти — обязательно перепутают.

— Ну… да, — согласился и Хватов. — Бывают, что люди похожи, чего ж. Ладно! Пойду посты проверять.

Чиновник одобрительно покивал:

— Сурово у вас здесь. По-военному.

— Так, Петр Петрович — тайга! А с ней шутки плохи.

На следующий день пришел пароход. Еще издали заслышав гудок, все, кто мог, высыпали на пристань — интересно было посмотреть, кто приехал.

Ночевавший в конторе гость вбежал на дебаркадер раньше всех и уже стоял при полном параде: в сюртуке, в белом жилетике, с саквояжем. Вот только штиблеты почистить забыл — так и были в глине. Да, верно, сам-то обувь и не чистил никогда, а тут — спросонья да в спешке — и не сообразил, кому отдать.

Я подошел ближе:

— Ого, Петр Петрович! Вы уже тут? Признаться, уже хотел вас будить посылать.

Снова раздался гудок и из-за мыса показался пароход, красивое трехпалубное судна с белым корпусом и двумя парными колесами по бокам. «Ницца» — было написано на кожухе большими голубыми буквами.

— Позвольте! Это что же — «Ницца»? — вдруг занервничал Ивановский. — Вы ведь вчера говорили — «Монте-Карло» придет!

— Ну уж, — я развел руками. — Сие, как Бог даст… и хозяин пароходства. Так-то обычно «Монте-Карло» ходил…

— Ах… ну да ладно… Смотрите-ка, сколько народу на палубе!

— Это верно, лесорубы, сплавщики… Ох! — я схватился за голову. — Надо ж успеть почту получить! «Ницца» — пароход большой, стоит недолго…

Как-то мы в суматохе и потерялись, даже и не попрощались толком. Минут через сорок пароход, дав протяжный гудок, отвалил от пристани. Петр Петрович на палубу не вышел, не помахал… Верно, притомился… или просто не успел…

Суматоха, впрочем, так и продолжилась почти до самого вечера — пока разбирали почту, пока вновь ремонтировали печь… Потом еще пришел Колыванов с каким-то очередным неотложным делом…

— Заходите в контору, Ефим Ильич, — я помахал рукой. — Чаю попьем, все обсудим.

— Чаю — неплохо, — улыбнулся в бороду Колыванов.

Поставив чайник на дровяную плиту, я вытащил блюдца, стаканы… А вот подстаканников не нашел! Тех самых, серебряных…

— Да куда ж они делись-то? Ведь всю жизнь здесь, в конторе. И были…

Показалось вдруг, что на этажерке книги стоят как-то не так… Ну, понятно — гость, видать, что-то читал на ночь. Может, и подстаканники куда задевал? Поставил случайно на книжную полку…

Я пошарил среди журналов учета и конторских книг. Подстаканников не было! А еще…

Еще куда-то делась найденная недавно тетрадь в клеенчатой обложке… И вложенная в нее самодельная карта. Та самая…

Еще раз осмотрев контору, я вызвал Базиля и кратко сообщил о пропаже.

— Двое цыган у нас вчера ночевало, — задумчиво протянул Хватов. — Под утро ушли. По виду, парни ловкие…

Чуть помолчав, начальник охраны покачал головой:

— Лошадей бы свели… ну, подстаканники, да… Но тетрадь? Зачем она им? Или что-то знали про золото?

— Вот и я о том, — оглядывая контору, вздохнул я.

Базиль вдруг вскинул глаза:

— Есть еще одно предположение… Весьма подозрительный человек…

— Ивановский?

— Да!

— Но, зачем это ему? — действительно, в голове не укладывалось. — Перспективный молодой человек. Идущий на повышение чиновник, желающий зарекомендовать себя. Впрочем… Мы же тщательно его не проверяли!

— Вот именно, — передернул плечами Хватов. — Он ведь как? Сразу был принят, как должно!

— Ну, так ведь — ответственный чиновник! Черт… — я хлопнул себя по лбу. — Неужели — Хлестаков⁈ А мы что же, такие же дурни, как у Гоголя в «Ревизоре»?

— Не дурни, — глянув в окно, усмехнулся начальник охраны. — Просто у господина Ивановского был тонкий расчет. Ну и — соответствующий опыт. Если это, конечно, его рук дело… К тому же еще как сказать — он, не он?

— Ну, это же легко проверить! — мысли в моей голове роились, словно пчелы. Еще бы — такое происшествие! — Следующий пароход — через три дня. Лично наведаюсь в Горное управление и все узнаю. Эх, вот бы нам телеграф сюда провести! Все бы новости знали сразу… Хм… соблазнился на подстаканники! Что же он, просто напросто мелкий жулик и аферист?

— Ну-у… проверять надо.

— Базиль! Ты, кажется, что-то говорил про усы? — вдруг припомнил я.

Хватов похлопал глазами:

— Про какие… Ах, да! В самом деле. Вот, ежели этому Петру Петрович усы и бородку — очень бы походил на одного человечка. Был такой Валет, брачный аферист из Хабаровки… немного шулер, игрок. Я его как-то видел в трактире… в старые еще времена, лет пять назад. Но, опять-таки — он, не он — точно утверждать не осмелюсь. Вот ведь — подстаканники спер!

— Да черт с ними, с подстаканниками! Дневник ему зечем? Карта?

Вот это, действительно, был вопрос! Если похититель прихватил карту просто так, на всякий случай — одно дело, а вот если он знал что-то такое о золоте, об истории Кузьмы — совсем другое… В таком случае наш запасной вариант, дальний прииск, запросто может накрыться медным тазом! Если о нем раньше времени узнают те, кому не надобно бы знать. Те же бандиты. Или, того хуже — чиновники. Да и из городских тузов кто-то ведь может и глаз положить — место-то пока что ничье!

Честно сказать, привечая Ивановского, я именно об этом и думал — с его помощью узаконить новый прииск, новый форт! Конечно, не сразу, постепенно… Но, ведь дело-то казалось верным! Раз уж сам будущий начальник Горного Управления обещался помочь.

Верно, потому-то я и расслабился, потерял нюх. А ведь мог бы и насторожиться, опыта из прежней жизни хватало. Одни ваучеры чего стоят! Узаконенный государственный обман… А еще всякие там «Хопер-инвесты», «Селенги», «Властилины»… МММ с незабвенный Леней Голубковым — «я не халявщик, я партнер»…

Вот и этот господин такую же линю выстроил. Если это, конечно, он… Скоро узнаем! Хотя… кое-что можно уже установить и сейчас.

— Вот что, Базиль… Займись-ка цыганами, — подумав, распорядился я. — Ну и, может, еще кто проявится. Там промысловики, кажется, были…

— Да, ночевали. Только еще вчера ушли. Впрочем, проверю, — Хватов согласно кивнул. — К вечеру доложу, шеф!

— Действуй! Я же пока займусь нашим высоким гостем.

С кем общался Ивановский, кроме меня и Полозова? С лавочником и с Ли Вэем… Да! Михаил Игнатьевич ведь заметил какое-то несоответствие — пуговицы на сюртуке гостя были не орлеными. Старая эмблема… Ну, это вполне могло быть, указ-то об униформе новый, этого года. Можно сказать — только что вышел… Но, и папиросы в коробке не те! Куда более низшего сорта.

А еще Петр Петрович не захотел пообщаться с доктором Решниковым, своим земляком из Санкт-Петербурга. Только ли потому, что тот — ссыльный? Может, просто боялся прокола, потому как никогда в Петербурге и не был? Ладно, посмотрим…

Позабыв надеть картуз, я отправился в лавку, к Прянику… Правда, с полпути вернулся — как раз за картузом. Ходить без головного убора в те времена считалось не очень-то приличным и даже вызывающим. А я вот частенько забывал — старая, оставшаяся от прежней жизни, привычка.

Лавочник встретил меня с поклоном:

— Александр Андреевич, смотрю, решил лично найти-с? Рад, рад. Прошу! Чего изволите-с? Вот, имеется табачок, только сегодня с «Ниццы» доставили-с! Ах, вы ж не курите… Тогда вот, карандаши! Наши, благовещенские — «Чурин и сотоварищи» занялись. Еще — писчая бумага. Ну, кому письмецо написать.

— Карандаши, пожалуй, возьму, — я не стал долго тянуть и спросил сразу. — Что про чиновника скажешь?

— Хороший человек! — Кузьма заулыбался во весь рот. — Зашли, было, закурили… Папироски, между прочим — второй класс. Я уж чую — «Рекорд» или «Новость», пять копеек дюжина. Табачок, конечно, и там неплохой… Но, все же не «Фамоз» и не «Герольд»! Так я ему пачку «Герольда» и презентовал. Знаете, такая коричневая, с золотистым обводом. Межу прочим — тридцать копеек!

— И он взял?

— Взяли, конечно же! — рассмеялся лавочник. — Я ж, как предлагать, знаю-с. Их благородие взяли-с, да еще поблагодарили. Потом карандаш, тетрадь достали — стали ревизскую сказку составлять… Да сразу и бросили! Сказали — вижу, мол, ты человек хороший, честный! Так что давай — с твоих слов. Так вот, с моих слов и записали-с. Ну, пришлось, конечно, кой-чего дать…

— И много дал?

— Однако, «синенькую»! В пять рублей ассигнация… Хотя, новые-то, они почти все синенькие.

Чтоб не обмишуриться в финансовых делах, денежным вопросом я интересовался специально… но, как бы и невзначай. Знал, что с приходом к власти Александра III-го был изменён внешний вид бумажных денег номиналом 1, 3, 5, 10 и 25 рублей. Император стремился усложнить оформление банкнот, чтобы снизить вероятность появления подделок. На лицевой стороне рублей изображались различные архитектурные элементы в византийско-русском стиле. С одной стороны все купюры печатались в синем цвете, цвет другой зависел от номинала.

В 1881 м году в обращение поступили напечатанные ранее кредитные билеты номиналом 25-ть рублей по образцу односторонних английских фунтов. Купюра была крупная. Доверие населения к фунтам должно было перейти и на эти билеты… однако — увы!

Что же касается пяти рублей… Столько получала в месяц помощница учительницы в женском начальном училище. А, скажем, учитель пения — еще и меньше! Так что сумма была внушительная. Тем более, для мелкого лавочника.

— Целых пять рублей! — ахнул я. — Вот уж действительно — одна-ако! А что, меньше-то было никак?

— Да я и вытащил было целковый… Так они губу этак выпятили презрительно! — вздохнув, пожаловался торговец. — Сказали-с — мол, пять день сюда добирался… Пять ден! И пальчиками эдак пошевелил… Ну, я ж не дурень совсем, Александр Андреич, понимать изволю. Вот, пятерку-с и дал, уж, пришлось. Когда я ее теперь наторгую, один Господь и ведает.

Посмурневшее лицо лавочника вдруг снова озарилось улыбкой:

— Зато сказали-с — торгуй себе спокойно и никаких проверок не бойся!

— Ну-у… раз уж сказал… Тогда уж и вправду — не бойся.

— Вот и я так мыслю, Александр Андреевич! Эх… какой человек!

Ли Вэй отдал десять рублей. Именно столько попросил Ивановский за «надлежащее оформление артели».

Семнадцать с полтиной — от меня. Пять — от лавочника. Десять — от Ли Вэй… Еще и подстаканники, черт! Приличная сумма… для мелкого афериста. Но, для крупной рыбы — пшик.

Так ведь именно на это, вероятно, и был расчет! Для прииска это не деньги, особо-то упираться в поисках никто не будет. Даже заявление в полицию написать — себя дураками выставить.

Да и не искали бы! Если б не карта. Ну, вот зачем она понадобилась-то?

Раздумывая над случившимся, я в который раз уже задавал себе этот вопрос — и четкого ответа не находил. Что было очень и очень плохо.

К вечеру, как и обещал, явился Базиль с докладом. Пришел не один, с каким-то незнакомым парнем, явно городским, которого оставил у крыльца, на скамейке.

— Цыгане ни при чем, Александр Андреевич, — войдя, хмуро доложил Хватов. — Возможности незамеченными войти в контору у них не имелось. Как и у остальных…

— Да я уж именно так и подумал, — усмехнувшись, я глянул в окно. — Это кто там?

— Гимназист один, из Благовещенска, — почему-то вздохнул Базиль. — На «Ницце» приплыл, попросился поночевать денька три. Гербарий собирает! Говорит, для какого-то журнала.

— Гербарий? — я невольно улыбнулся. — Ну, для ботаников у нас — рай. Чего ты его на улице-то держишь? Буду рад с интеллигентным человеком поговорить!

— Тут не только в нем дело, шеф, — явно нервничая, покусал губы Базиль. — Он уж тут походил, пошарился — за цветочками и всем таким прочим… До Яблоневого распадка дошел!

— Та-ак! — тут и я насторожился. — Кого-то увидел? Узнал?

— То-то и оно, Александр Андреевич! То-то и оно… — Хватов развел руками. — Узнал сразу двоих! Паренек законопослушный… Сразу к начальнику охраны — ко мне. Ну а я вот — к вам… Честно сказать, шеф — ума не приду, что с ним делать. Вы ведь… э-э… радикальных решений не любите.

— Все так серьезно?

— Потому и привел.

— Ладно, поговорим… Зови! — распорядился я. — Думаю, обойдемся без радикализма. И кричать — Все пропало, шеф! — тоже не станем. Выкрутимся как-нибудь. Зови!

Базиль отворил дверь…

— Добрый вечер, господин Громов, — войдя, улыбнулся парнишка.

Светловолосый юноша лет шестнадцати, по виду, типичный отличник-«ботан» в круглых очках. Куцая гимназическая курточка с оловянным пуговицами, клетчатые короткие штаны чуть ниже колен, длинные шерстяные гольфы, модная английская кепочка с помпоном. Этакий юный натуралист! Сачка только не хватало…

— И вам не хворать! Вижу, вы меня знаете…

— Да как же вас не знать!

— А как, позвольте спросить, вас величают? — привстав, я протянул руку.

— Бобриков, Яша… Ой… Яков, — робко представился гимназист. — Благовещенская мужская гимназия. Седьмой класс… закончил…

— Значит, остался последний, выпускной? И дальше куда же надумали?

— В Сибирский императорский университет, в Томске! На естественный…

— Похвально, похвально! Для этого и гербарий?

— Ну да… И для одного немецкого журнала еще, — отбросив смущение, юноша задорно сверкнул стеклышками очков. И снова смутился.

— Я к вам… э… по несколько деликатному поводу, господин Громов…

— Яков! — засмеялся я. — Зовите меня просто — Александр Андреевич. И присаживайтесь же уже! Сейчас и чайку… Базиль, будьте так любезны… Ну-с, молодой человек! Что у вас за деликатная проблема? Поделитесь!

Усевшись, юноша протер очки полой куртки:

— Право же, не знаю, как и сказать, господин Громов… Поэтому скажу прямо! Не далее, как пару часов назад, я встретил в форте двух беглых каторжников!

Ну вот этого еще не хватало! Эх… А я ведь предчувствовал, Яблоневый-то распадок — слишком уж близок. Слишком! А форт Громов от людей не закрывается, даже «людская» изба для ночевки имеется, так сказать — хостел.

— Что ж, бывшие каторжники у нас есть, не скрываю… Откуда вы знаете, что именно эти — беглые? Вы что же, их раньше знали?

— Вот именно, что знал! — возбужденно дернулся Яков. — Вернее сказать — видел. Я на Грушевой живу, они нашу улицу по весне мостили. Булыжниками. Как раз эти двое воды у матушки спрашивали. К нам заходили, в дом, разговаривали… Поэтому я и запомнил. Одного Николаем зовут, другого — Леонидом.

Парнишка испуганно оглянулся по сторонам и понизил голос:

— Судя по разговорам, оба отпетые! Не какие-нибудь там разбойники-душегубы… Много хуже!

— Это, интересно, кто же хуже?

— Бомбисты! Народная воля!

— А, вон вы про что… Ага, вот и чай готов! Прошу, Яков… Пряники у нас вкусные… А про этих…

Я наугад вытащил с этажерки конторскую книгу — журнал учета хозяйственного имущества — полистал, делая вид, что вчитываюсь:

— Ага-а! Вот и они… Согласно статейному списку, обвиняемые в антигосударственной деятельности… Всего двое таких, бывших террористов… Басков Николай… и Леонид Агутин.

Фамилии я взял с потолка… точнее — из своей прошлой жизни:

— Оба помилованы императорским указом от двенадцатого мая…

— Помилованы? Ах, вон он что… — Бобриков хлопнул себя по лбу. — Вот же я дурак-то!

— Помилованы, помилованы, — подтвердил я самым серьезным тоном. — Вот и номера поселенческих списков имеются… У Киркорова… Тьфу — у Баскова — шестнадцать — шестьдесят шесть, у Агутина — семнадцать — два нуля. Так что все в полном порядке! Но вам, Яков, все же спасибо за бдительность.

Около часа мы пили чай, разговаривали… Лишь ближе к ночи гимназист отправился в «людскую» избу — спать, Хватов ушел еще раньше.

Я же задумался, снова налив в кружку чай — подстаканников-то не было!

Совершенно случайный человек совершенно случайно опознал беглых каторжников. Ну да — совершено случайно. Но, кто поручится, что такое не повторится вновь? Ведь Яблоневый распадок — здесь, рядом. И люди Колыванова иногда заходят в форт. За припасами, да в ту же лавку…

Лето. Рейсовые пароходы, много посторонних людей… А вдруг? Рано или поздно тайное станет явным… Да тот же Зверев едва все не раскрыл! Колыванова и его людей надо убирать… хотя бы до поздней осени…

Убирать… Я, кажется, уже знал — куда. Правда, обязательно нужно было посоветоваться. С тем же Полозовым, Базилем. И поговорить с Колывановым в конце концов! Еще согласится ли? Впрочем, выбора-то у него особого нет.

Против Колыванова никаких возражений не нашлось. Ни у Полозова, ни у Базиля… да и у меня самого — тоже.

Человек авторитетнейший, честный, своих людей держит в узде, Илья Фомич, несомненно, сможет наладить хозяйство и новый прииск. В конце концов, на первое время можно направить туда Полозова — поможет с технической стороны дела. Ну и потом самому время от времени наезжать с инспекцией…

Заручившись согласием тех, кто был в курсе, уже на следующий же день я составил разговор с Колывановым.

— Говорите, запасной прииск? — выслушав, уточнил Ефим Ильич.

Я отрывисто кивнул:

— Да. Именно так. Второй прииск. Маленький, пусть неудобный…на чёрный день. На случай, если с основным что-то приключится, не приведи, Господь. Тогда у разбитого корыта не останемся. Кстати, золота там — ого-го! Митрич не даст соврать.

— Боюсь, многие не захотят так далеко, — погладив шрам, идущий через всю правую щеку, глухо протянул Колыванов. — Хотя, если там много золота…

— Митрич расскажет! — рассмеялся я. — Уж больше не будем его сдерживать. И ты, Ефим Ильич не думай — будем помогать во всем. А вы уж там — сами себе хозяева. И ты — всем голова. Правда, скрывать не буду — место недоброе… Болота, медведи…

— Не видали мы, что ли, болот? Главное, нас-то тут нынче видят… Все, кому не лень, — Колыванов неожиданно хохотнул и махнул рукой. — Ну, а что? Дело, я так понимаю, трудное… Ну да сладим! И… спасибо за доверие, Александр Андреевич!

Время, слава Богу, еще имелось, я никого не торопил и не гнал. Пока Митрич хвастал среди свих золотишком, расписывая невероятную доходность нового прииска, мы с Колывановым и Полозовым погрузились в расчеты.

— Значит, жильё ставить нужно, — загибал пальцы Михаил Игнатьевич. — Лес рубить, печи класть… Кирпич есть — так его еще на место доставить надобно! А еще — инструмент, гвозди, стекло, лекарства с припасами на первое время.

Через день пришел пароход. Все та же «Ницца». Пришвартовался у причала, красивый и величавый, словно видение из какой-то другой вселенной.

С трапа спускались наши. Те, кто ездил в Благовещенск, на побывку к своим. Ну или так, немного развеяться — у нас же все-таки не тюрьма.

— Эх, Александр Андреевич, какие ж там барышни! — спускаясь, улыбнулся-похвастался Рино, доверенный человек Базиля.

Я хохотнул:

— Это на Беспардонной-то? Лучше расскажи-ка мне про господина Ивановского. Как он себя на пароходе вел?

— Ивановский? — парень хлопнул глазами. — А не было его на пароходе. Вообще!

— Как не было?

— Да так, — пожал плечами Рино. — Никто из наших его не видал. А не так-то и много народу было… Да, шеф! Мы там по пути вельботик один обогнали. Так там в сюртуке кто-то сидел. Правда, я не присматривался, но… Весьма даже похож!

Та-ак… На «Ниццу» Петр Петрович не поднялся.

Почему? Ну, мало ли… Раз у него имелся вельбот и верные люди… о которых он, кстати, ничего не сказал. Но, вроде бы, Ивановский собирался отплыть на «Монте-Карло»…

Вот именно — на «Монте-Карло»! А, увидев вместо «Монте-Карло» «Ниццу», даже изменился в лице. А что, если… Если Петр Петрович и в самом дела картежник, шулер?

— Рино, дружище! На пароходе есть игорный стол?

— А как же, Александр Андреевич! Целая игровая зала. Рулетка, карты… Все, как полагается.

В Благовещенск я решил ехать один, все верные люди были очень нужны в форте, да и дело, честно говоря, было довольно-таки деликатным. А если Ивановский все-таки вовсе никакой не жулик, а и в самом деле, важный чиновник? Если существовала даже самая малая вероятность этого, нужно было действовать крайне осторожно. При всей своей внешней дружелюбности, Петр Петрович мог оказаться человеком злопамятным… да власть вообще портит людей.

Это, если он не жулик, а честный государственный служащий… Ну, относительно честный. Если же жулик, то…

Впрочем, проверку можно было начать прямо сейчас, тем более, с капитаном «Ниццы» я был знаком. Конечно, не так хорошо, как с капитаном «Монте-Карло» Антоном Ильичем Сурвицким, но, все-таки…

— Что же нынче к нам все «Ницца» да «Ницца»? — поздоровавшись с капитаном, поинтересовался я. — А с «Монте-Карло» что? Как господин Сурвицкий поживает?

— Да, слава Богу, Антон Ильич — подобру-поздорову, — капитан — Степан Степанович Андреев — улыбнулся в пышные усы. — А «на 'Монте-Карло» нынче шатуны меняют. Следующим рейсом к вам и пойдет. А мы — на Хабаровку.

Чуть постарше Сурвицкого, наверное, лет сорока пяти или даже ближе к пятидесяти, Степан Степаныч, выглядел настоящий морским — вернее, речным — волком! Загорелое обветренное лицо, потрескавшиеся губы, прямой, но, с некой хитринкою, взгляд. Одет Андреев был вполне по парадному — в белый, с золотистыми шевронами, китель и такого же цвета брюки. В белом, конечно, не очень удобно, но что делать? Положение обязывало, все ж «Ницца» — это вам не какой-нибудь пакетбот! Да и билеты на этот пароход стоили даже дороже, чем на «Монте-Карло».

— Как отойдем, прошу в Синий салон, господин Громов, — закуривая трубку, радушно пригласил капитан. — Почаевничаем. Или вы кофе предпочитаете? Так и кофе есть!

Приподняв шляпу, я вежливо поклонился:

— Уж чем угостите, Степан Степанович. Буду весьма польщен!

Я расположился на носу, в двухместной каюте-люкс, а моим соседом, на удивление, оказался тот самый ботаник-гимназист Яков Бобриков. Хотя, чему удивляться-то? Парнишка, верно, был из весьма зажиточной семьи, каких в Благовещенске хватало — все же город купеческий!

Вскоре пароход дал протяжный гудок. Отдавая концы, забегали по палубе матросы. Лопасти колес мощно вспенили воду, и красавец-корабль плавно отвалил от причала…

Сменив синюю бархатную куртку на куда более уместный для светских визитов сюртук, я поправил галстук, и, подмигнув соседу, отправился в Синий салон, предназначенный для пассажиров первого класса.

Синяя, с позолотой, отделка, марины с парусниками на стенках, крахмальные скатерти на столиках, музыкальный автомат в углу — массивное сооружение с металлическими дисками с дырочками, как на перфокарте. Жаль, не знаменитый джук-бокс с сорокопятками! Поставил бы сейчас «Синие замшевые туфли»… эх!

— Прошу, господин Громов…

Появившийся капитан, слегка поклонившись уже собравшимся в салоне пассажирам, указал на столик возле панорамного окна. Сквозь толстое, вымытое до блеска, стекло открывался великолепнейший вид на залитый солнцем Амур и его левый, российский, берег. Плескала пеной волна, зеленели лиственницы и сосны, могучие кедры задевали кронами редкие облака. Вдали, за хмурыми лесистыми сопками, синели горы.

Расторопный стюард в белой куртке и таких же белых перчатках принес на круглом подносе расписной фаянсовый чайник и стаканы в массивных серебряных подстаканниках… какие недавно были и у меня.

Что ж, можно было начинать беседу…

Как человек несколько грубый — все ж золотопромышленник, купец, а не какой-нибудь там придворный чин — я перешел к главному сразу же после нескольких учтивых слов о погоде:

— Не сочтите за сплетни, любезнейший Степан Степанович… Однако же, не могу не спросить! У нас ходят упорные слухи о скорой отставке начальника Горного управления.

— Господин Волконский — в отставку? — вскинул брови капитан. — Впервые слышу! Да он еще нас с вами на своем месте пересидит.

— Ну-у, может быть может быть, — я развел руками. — Говорят, в газетах писали…

— О-о! Это, смотря в каких! Ежели в «Пикант дежа-вю», так там что угодно написать могут! — громко расхохотался старый речной волк. — Даже вон, кладбище древних драконов под самым Благовещенском их журналисты нашли. Да-да — драконов! Представьте себе, именно так и написано. А ведь люди верят!

— Я там еще о каком-то шулере читал… Мол, в казино людей обмишуривал. Молодой совсем.

— Шулер? — Степан Степанович переспросил с явной досадою, кою ничуточки не скрывал. — Да и у нас на «Ницце» такой побывал! Как раз в прошлую навигацию. Молодой, энергичный… Эдакий слащавый блондинчик — дамы таких любят. Так ведь и не удивительно! Я потом узнал — он не только шулер, но еще и альфонс!

— Да что вы говорите⁈ — притворно ахнул я. — Шулер! Альфонс!

— Не знаю, какой из него альфонс, а шулер — так себе! — капитан неожиданно рассмеялся. — Мы из Хабаровки шли… Тут и он появился. Фрак, манишка — все при всем. Первый вечер всю казну взял. А во второй — попался! Наши-то тоже не лыком шиты оказались. Поймали аз руку, да чуть было не начистили физиономию… Однако, ловок шельма — сбежал! Прямо с верхней палубы и сиганул в реку!

— Да ладно!

— А то! Мы уж думали — все… А он вынырнул — и к вельботу. Вельбот-то, похоже, так за нами и плыл…

— Да-а, — я сочувственно покивал, прикрыв глаза рукою. — Вот ведь, бывают же сволочи!

— А с виду и не скажешь, — развел руками Степан Степаныч. — Поначалу с дамами игрывал… Но, тут не шалил, сказать нечего. Все прилично — в бостон играли, в «памфил», в «шутиху». Игры все веселые, не азартные… Но, сие наскучило быстро.

Не помню уж, как он себя называл… То ли графом каким прикидывался, то ли князем. А только, улучив момент, прищурился, губу эдак презрительно выпятил… Мол, что мы тут как дети, в самом-то деле? Ну и проигрались люди в пух и прах. Хорошо, вовремя распознали!

— Говорите, нижнюю губу выпячивал? — вспомнив «Петра Петровича», озадаченно протянул я.

Острый взгляд капитан тут же пронзил меня насквозь:

— Ага-а, Александр Андреевич, батенька! Гляжу, и вы попались… нет?

— Да что скрывать? Было дело, — я рассмеялся и махнул рукой. — Обчистил, нахалюга, по мелочи… Подстаканники спер!

— Подстаканники⁈ — всплеснув руками, капитан громко захохотал, колыхаясь всем телом.

— А что вы смеетесь? — уязвлено бросил я. — Между прочим, подстаканники те –вашего патрона подарок, господина Хворостова! Да не в сумме дело…

— Вот тут согласен! — Степан Степанович резко оборвал смех. — Значит, вновь появился… Обязательно надо в полицию сообщить!

— Сообщим!

— И давно вы с ним столкнулись?

— Да не так, чтобы очень…

— Вот ведь, прохиндей!

Именно так — прохиндей. Именно это слово подходило к господину Ивановскому (не знаю, как уж его настоящее имя) лучше всего. Не гад, не упырь, и даже не сволочь — все же последнее-то не брал. Вот именно, что прохиндей! Как Хлестаков в «Ревизоре». И, тем не менее — неприятно…

Сказать по правде, я никогда себя дураком не считал… но, вот — попался! Так вот, вполне по-глупому… Ну да не зря говорят — и на старуху бывает проруха.

Черт с ними, с подстаканниками и деньгами. Карта! Вот что меня всерьез беспокоило. Зачем он ее взял? Случайно… или все же — намеренно? Если так — то его явно кто-то подослал. Если же случайно — то не по Сенька шапка!

Ладно. Будем искать… Никуда этот прохвост не денется! Ну да… Я был почему-то уверен, что Благовещенск сей хитрый хлюст уж никак не минует. Не должен бы! Ведь он же еще и брачный аферист. А в Благовещенске богатых вдовиц много.

Отужинав в ресторане первого класса, я отправился к себе в каюту и еще долго беседовал с юным батником… на темы современной моды! Больше рассказывал Яков, я лишь спросил, что бы он лично подарил скромной и очень умной девушке.

— И, понимаете, Яша, что это не выглядело скабрезно… этак нарочито «по богатому»!

— Хм… Тогда — броши! — застенчиво улыбнувшись, юноша поправил очки.

— Что, сразу несколько? — удивился я. — А не слишком?

— Что вы! Отнюдь! — сверкнув очками, парнишка помотал головой. — Понимаете, Александр Андреевич, сейчас очень модны такие ма-аленькие брошки в едином стиле. Их еще называют — дюймовые. Трилистники, звездочки, бабочки… Я как-то подарил такие нашей служанке Марфе на день Ангела. Дешевенькие, медные… Так она была счастлива!

— Хм… Брошки значит…

— Ну да! Скажем, заколки для волос или там, шляпные булавки, серьги, колье — как-то уже слишком интимно! Понимаете, все это касается либо волос, либо кожи… А вы же говорите, что девушка скромная… И чтоб без грубых намеков…

— Да-да, именно так!

— Тогда да — брошки! — Яша убежденно кивнул. — Ну, кончено, не медные… Я бы вам посоветовал ювелирную лавку господина Перельмана. Это на Губернаторской… да ее все знают. Очень модны сейчас — жуки и кленовые листики.

— Ах, мой юный друг! — прищурился я. — И откуда вы так много о женской моде знаете?

— От сестры! Ей, правда, всего тринадцать… Но, она во всем таком здорово разбирается.

— Значит… ювелирная лавка Перельмана… Кленовые листики… Да! Пожалуй, листочки в самый раз будут.

Утром, простившись с капитаном, я сошел на берег.

— Александр Андреевич, вы на извозчике? — догнал меня гимназист.

— Допустим…

— Так давайте вместе, коли по пути! Дешевле выйдет!

Дешевле…

После «Петра Петровича» все же остался в душе нехороший осадочек, некое недоверие… даже вот к этому «ботанику» Яше. Бог его знает, может, и он ко мне кем-то приставлен? Хотя… вряд ли… Слишком уж наивный, по-детски непосредственный взгляд, слишком уж безмятежный… Впрочем, у господина Ивановского был точно такой же.

— Что ж, поехали. Мне в «Савой»…

— «Савой»? Ого! — прищелкнув языком, Яков склонил голову набок и хитровато прищурился. — А если мимо Собора проедем? Я б там рядом бы и сошел…

— Ну-у… лады! Не такой уж и круг… Идите, ловите пролетку!

Действительно, не столь уж и большой объезд получался. Все улицы Благовещенска пересекались под прямыми углами, все кварталы имели правильную квадратную или прямоугольную форму, на манер древнеримского военного лагеря. Именно такую планировку при закладе города взял за основу тогдашний генерал-губернатор Николай Муравьев.

В порту, у дебаркадеров и складов, кипела работа. У причалов стояли суда и рыбачьи баркасы. Разгружались пароходы и баржи, по сходням сновали туда-сюда грузчики, поскрипывая на ухабах, тащились тяжелые груженые подводы.

За приземистым зданием речного вокзала, у стоянки извозчиков, суетился народ. Рядом со мной остановилось щегольское лаковое ландо с фонарями и опущенным верхом, запряженное каурой лошадкой. Гимназист, приподнявшись на сиденье, помахал рукой:

— Садитесь, Александр Андреевич! Едва поймал. Народу-то! А с нас — гривенник. Вот… моля доля, — парнишка протянул мне пятак.

— Спасибо, Яков!

Проехав по набережной, пролетка свернула в город и вскоре покатила по просторной, замощенной брусчаткою, площади в виду деревянного Собора Благовещения Пресвятой Богородицы, освященного ровно двадцать лет назад. Миновав Собор, извозчик выехал на широкую Большую улицу, усаженную рябинами и тополями, и остановился на углу.

— Приехали, молодой человек! — обернувшись, тряхнул бородою возница.

Подхватив кофр, Бобриков выпрыгнул из пролетки и, обернувшись, помахал мне рукой:

— Всего вам доброго, господин Громов!

— И вам, Яков, того же!

— Н-но, милая!

Причмокнув губами, извозчик подогнал лошадку, и мы вновь затряслись по мостовой…

Минут через пять за «холодными» рядами Гостинодворского базара, спроектированного одним из лучших городских архитекторов Михаилом Лащенко, показалось трехэтажное здание гостиницы «Савой». Выстроенное тем же зодчим, оно было выкрашено в нарядный ярко-бирюзовый цвет и украшено лепниной в стиле псевдо-барокко, за что не без оснований считалось одним из самых красивых зданий Благовещенска.

Едва только пролетка подкатила к широкому крыльцу, из дверей тот час же выбежал расторопный гостиничный мальчик в малиновой курточке с галунами. Расплатившись с извозчиком, я выбрался из коляски. Поклонившись, мальчишка проворно подхватил кофр и баул — всю мою поклажу.

Сняв шляпу, я вошел в вестибюль, украшенный росписями под модную русскую старину и позолоченною лепниной.

— Господин Громов! Александр Андреевич! — возникнув за стойкою, обрадовано воскликнул портье — мужчина лет тридцати, юркий, с темными напомаженными волосами… Как бишь его? Антон, что ли? Нет, как-то на французский манер… Анри? Антуан? Да, Антуан… вроде бы…

— Очень, очень рады! Вам, как всегда, люкс? На сколько дней нынче?

Я ненадолго задумался и махнул рукой:

— Давай, голубчик, пока на трое суток, до парохода. А там поглядим!

— Слушаюсь, Александр Андреевич! — по-военному вытянувшись, Антуан глянул на мальчишку — Артур! Вот тебе ключ. Неси вещи в двенадцатый номер. Да смотри осторожнее, охламон!

— Уж знаю!

Подхватив багаж, Артур потащил его вверх по широкой мраморной лестнице, устланной бордовым ковром и украшенной «голыми» статуями в стиле антИк. Всякими там наядами, дриадами… и триадами.

М-да-а… Интересно как тут сейчас с китайцами? Нашли уже тех, что помогли Огневу сбежать из тюрьмы? Да вообще-то и его самого неплохо было бы выловить и предать, наконец, справедливому и неподкупному суду!

Насчет справедливого и неподкупного я подумал безо всякой задней мысли. Именно такой суд… ну-у, почти такой… и появился в России после знаменитых реформ Александра Второго! Судебная, вышла, пожалуй, самой удачной. Присяжные заседатели, присяжные поверенные, состязательный и гласный процесс и все такое прочее серьезно осложнило саму возможность дать на лапу судье. Конечно, и сейчас не было ничего невозможного… Но, не в той мере, что раньше.

— Спасибо, Артур! — бросив шляпу на стол, я протянул носильщику новенький серебряный пятачок. Такие не так давно были отпечатаны на Санкт-Петербургском монетном дворе взамен массивных медных пятаков прежних царствований

— Мерси-с, господине, — мальчишка поклонился чуть ли не до земли.

Еще бы столь шикарные чаевые! Да и сама новенькая монетка — загляденье! Парнишка, несомненно, и полушке был бы рад. Впрочем, я знал, к чему приспособить столь проворного паренька…

— Ты и в самом деле Артур?

— В «Савое» — Артур, — губы парнишки изогнулись в улыбке. — А дома Артамоном кличут.

— Вот что, Артамон… — нарочно оглянувшись по сторонам, я понизил голос. — Поучишь еще столько же… Но, будешь мне обо всех здешних докладывать. Кто поселился, кто выселился, кто к кому приезжал… да и вообще, кто тебе показался вдруг подозрительным. Я, видишь ли, коммивояжер. Обо всех знать должен!

— Сделаем, барин! — уходя, поклонился на пороге мальчишка. — Не сомневайтесь, сладим. Я тут почти всех знаю. И еще пригляжусь. Только вы…

— Антуану про твои чаевые ничего не скажу! Но и ты не проговорись.

— Не-а!

Оставив в номер вещи, я надел шляпу и, прихватив трость, отправился в город. Извозчик живо домчал меня до ювелирной лавки Михаила Перельмана, действительно, весьма известной в городе. Выбравшись из пролетки, я обернулся к извозчику:

— Любезнейший, обожди малость.

— Как скажете, барин!

Каменное крыльцо, массивные двери с фонарем на кронштейне узорчатой чугунной ковки. Изящная вывеска — «М. Перельман и Ко».

Толкнув дверь, я вошел, услыхав, как где-то в глубине лавки тоненько зазвенел колокольчик…

В просторной зале и кроме меня уж были люди. Богато одетые дамы и господа склонялись над витринами, в полголоса переговариваясь и рассматривая выставленные драгоценности. Какой-то молодой человек в синей студенческой тужурке горячо спорил с приказчиком…

— А я вам говорю, что обычная заколка не может так дорого стоить!

— Эта — не совсем обычная, сударь!

— Э! Любезный! Что значит — не совсем?

— Здесь, извольте видеть, сапфиры-с! Вот эти мелкие синие камешки… Потому и так дорого!

— А-а-а… А без сапфиров нет?

— Сожалею, сударь… Впрочем, лучше спросить у хозяина… Идемте, сударь.

В глубине залы, у большого овального зеркала, дородная дама в вычурном английском платье и огромной шляпе с перьями, ничуть не стесняясь, примеряла массивное золотое колье. Рядом, обмахиваясь шляпой, с самым скучающим видом стоял седой старик в сюртуке, по всей видимости — супруг. Молодой приказчик с тоненькими пошлыми усиками, употел, таская туда-сюда драгоценности.

— Н-нет! Это как-то все легковесно… — дама покривила губы и обернулась к мужу. — Скажи, милый?

— Да, душа моя, да… Пожалуй… Может, хозяин что присоветует?

— Нет! Пожалуй, примерю еще…

— Как скажешь, душа моя, как скажешь…

Я подошел к прилавку и поманил пальцем приказчика…

— Комплект дюймовых брошей в виде кленовых листьев? — деловито уточнив, тот вдруг улыбнулся. — У вас хороший вкус, сударь! Золотые, серебряные? Советую — золотые-с. Так называемые «осенние» — с красной и желтой эмалью. Очень хорошо смотрятся на осеннем жакете или пальто-с. Изволите взглянуть?

— Что ж, давайте.

— Прошу немного обождать…

Приказчик исчез в кулуарах, но вскоре вернулся и открыл принесенный футляр:

— Вот-с!

— Действительно, очень красиво!

И в самом деле, было, чем восхититься. Отличная и очень изящная вещь…

— Что ж, беру…

— С вас, сударь, тридцать рублей. Только прошу не ассигнациями… А то ведь бывает, приносят.

— Хорошо…

Я вытащил из бумажника шесть пятирублевых банкнот…

— Изволите упаковать с подарочной лентой?

— Пожалуй…

Наконец, сунув покупку в карман, я вышел из лавки…

— Тпр-ру-у!

Изящная одноколка, запряженная парой серых, в яблоках, лошадей вдруг осадила рядом.

В коляске сидели двое. За кучера — осанистый бородач лет сорока в коричневой бархатной куртке черных «американских» брюках. Рядом с ним — пассажир, худосочный молодой человек в летней соломенной шляпе-канотье и в синей, застегнутой на одну пуговицу, визитке.

Человек этот мне вдруг показался знакомым… Я присмотрелся…

Черт побери!

Ивановский!

Собственной персоною, Петр Петрович… или как его там? Коллежский асессор… или… жулик и альфонс?

Видимо, почувствовав мой взгляд, Ивановский резко повернул голову. Наши глаза встретились…

Узнав меня, Ивановский приподнялся в коляске и галантно помахал шляпой:

— Рад видеть, Александр Андреевич! Извините, сейчас очень спешу… Увидимся!

С этими словами Петр Петрович ткнул бородатого в бок. Тот схватил вожжи:

— Н-но-о!

Резко рванув с места, одноколка ходко покатила по улице и скрылась за углом. Только ее и видели! Видать, спонтанная встреча со мной в планы господина Ивановского отнюдь не входила. Выходит, в самом деле — жулик?

Я подскочил к извозчику:

— Догоним?

— Одноколку-то? — тряхнул бородой тот. — Ну-у, барин… Навряд! И легкая, и лошадки-то… эх! Тем более, пара! Однако, я б такую повозку не взял бы ни в жисть!

— А что такое? — я поудобнее расположился на сиденье.

— Слишком уж легкая, барин! Коли что не так — перевернется вмиг! Сколь уж случАев было. В газетах даже писали.

— В газе-етах? Наверное, в «Пикант дежа-вю»?

— «Пикант» — газета хорошая! — трогая лошадь с места, неожиданно улыбнулся извозчик. — Понятная и занятная! Мне Пашка, племяш, читает. Он у нас грамотей! Дак это… куда едем-то, барин?

— В Горное управление вези!

— Ну, это мы мигом.

— Там тоже обождешь малость — и на Купеческую.

Подъехав к казённому, солидного вида, зданию из жёлтого кирпича с вывеской «Амурское Горное Управление», извозчик остановил лошадь. Откуда-то сильно несло кислой капустой

Памятуя мои натянутые отношения с господином Волконским, сам я в управление не пошел — нанял за копейку пробегавшего мимо босого мальчишку. Судя по озабоченному виду, тот, видно, бежал куда-то не просто так, а по хозяйскому либо родительскому поручению. Однако, копеечкой соблазнился…

— Токмо спросить? Чичас я, барин. Чичас…

Выскочив из Управления через пару минут, гаврош подбежал к пролетке:

— Все! Все узнал, барин!

— Ну, давай, давай, докладывай! — подбодрил я.

Мальчишка шмыгнул носом:

— Ну-у, это… господин Волконский в добром здравия. Нынче не в присутствии — уехамши к господину городскому голове.

— Та-ак… Про Ивановского что узнал?

— Такого господина там не знают. Говорят, не служил там такой никогда!

Та-ак… Ну, вот все и выяснилось. Значит, все-таки — прохиндей! Жулик. То-то он от меня… как черт от ладана!

Кинув гаврошу две медные монетки по полкопейки, именуемые без затей — денежками, я велел извозчику везти на Купеческую.

— Там на переулок свернешь.

— Как скажете, барин!

Домчались мы быстро, минут за пятнадцать.

— Нет, нет, ждать больше не надо, любезный. Если что, я пешочком пройдусь.

Отпустив извозчика, я зашагал по тихому переулку, усаженному березами и тополями. Поскрипывали под ногами серые доски тротуара, кругом тянулись резные палисадники, сады с густыми кустами смородины и малины…

Вот, наконец, и знакомый дом. Невзрачный, с облупившейся штукатуркой… Но, такой уютный внутри.

Я невольно вспомнил Египет… Хургаду, Каир… Там тоже дома снаружи невзрачные, а часто и вообще выглядевшие полным недостроем… Чтоб налоги не платить! Этот же… чтобы не привлекать излишнего внимания. Конспиративная квартира для секретных коммерческих дел с вечно закрытыми ставнями и очаровательной хозяйкой.

Нынче ставни были открыты. Но, была ли на месте хозяйка? Обычно в такое время — была…

Подойдя ближе, я постучал в окно. Волновался, позабыл про дверной колокольчик. Метнулась за окнами тень. Дверь распахнулась…

— Александр Андреевич! Как же я рада!

Выскочив на крыльцо, Лизавета взяла меня за руку и повела в дом. Грудь ее трепетно вздымалась под модным английским платьем цвета морской волны, большие серо-зелёные глаза сияли нежданной радостью. Как видно, барышня взволновалась ничуть не хуже меня!

— Боже! Как же хорошо, что вы зашли. Проходите… Ну, проходите же!

— Да-да… я сейчас… вот, только…

— А я Алевтину отпустила до вечера… Так что пока что весь дом на мне!

Одернув сюртук, я вошел в комнату…

Уютная софа, овальный обеденный стол, накрытый зеленой скатертью, лампа под зеленым абажуром, резной старинный буфет.

— Минуточку…

Хлопоча, хозяйка достала из буфета фаянсовые чашки, блюдца, хрустальную сахарницу с серебряными щипчиками, ложки…

— Вчера пекли с Алевтиной пироги, — улыбнулась Лиза. — Как будто знали… Ах, как же я рада!

— И я… я тоже рад… Очень! Как ваш батюшка?

— Да слава Богу! Да вы садитесь, садитесь же! Пойду, самовар поставлю…

Барышня упорхнула на кухню, и я тут же вытащил из кармана подарок — завернутую в синюю бумагу коробочку, перевязанную золотистой лентой.

— Ну, вот, скоро и чай! — вернувшись, Лизавета присела рядом. — У нас хороший, типсовый… Кстати — моя негоция! Удачная вышла сделка.

Типсовые чаи — (черный чай с добавками молодых листьев чайного дерева — типсы) считались элитными и употреблялись в высшем обществе наряду с «Редкостным ханским», «Жемчужным отборным» и «Императорским лянсином».

Я протянул коробочку:

— Это вот… вам…

— Ой… — барышня, похоже, растерялась, но тут же взяла себя в руки. — Так… я могу открыть?

— Ну, конечно же… Давайте, помогу!

Освободив коробочку от обертки, я протянул ее Лизе:

— Прошу…

Заглянул в окно солнечный лучик. Вспыхнули золотом маленькие кленовые листки — броши…

— Говорят, так нынче модно, — откашлялся я.

— Ах, Александр… Андреевич… Какая прелесть!

— Вам точно нравятся?

— Жеманничать не буду — да!

Порывисто прильнув ко мне, Лизавета чмокнула меня в щеку… и тут же смущенно отпрянула, покраснела:

— Ох! Про самовар-то забыла! Сейчас…

Войдя в серое двухэтажное здание губернского суда, выстроенное в стиле «казенного» классицизма, я остановился перед парапетом, за которым деловито возился с бумагами длинноносый молодой человек с узким бледным лицом и рыжеватыми густо напомаженными волосами, одетый в темно-зеленый служебный сюртук с тоненьким серебристым галуном и черными пуговицами с двуглавым имперским орлом. Судя по маленькой звездочке и одному просвету в петлицах, чин юноша имел весьма невысокий — всего-то коллежский регистратор! Однако, важности и на тайного советника хватило бы вполне!

— Любезнейший, следователь господин Пантелеев у себя? — поздоровавшись, громко осведомился я.

— Вам назначено? — не отрываясь от бумаг, сквозь зубы осведомился чиновник.

— Назначено! — я повысил голос.

Никогда не любил таких вот прыщей на ровном месте! Чин никакой, а строит из себя…

— Сейчас… — подняв глаза, молодой человек пробуравил меня подозрительным взглядом и потянулся к раскрытой конторской книге, густо исписанной разными почерками и разного цвета чернилами. — Сейчас по журналу поглядим…

— Можете не смотреть! Я — в устном порядке.

Не тратя больше времени, я быстро прошел в коридор…

— Эй! Эй! Господин хороший! Вы куда? — чиновник заголосил вслед.

Похоже, и кинулся… Вот ведь!

Номер кабинета я знал…

Стукнул да заглянул сразу:

— Не заняты, Филимон Кузьмич?

Следователь вскинул глаза… Круглое, простоватое с виду, лицо его вдруг озарилось улыбкой:

— Господи… Господин Громов! Ну, заходите, заходите, Александр Андреевич! Какими ветрами к нам?

Я вошел. И сразу же на пороге показался тот самый длинноносый чиновник:

— Господин надворный советник! Ваше высокоблагородие-с! Я не пускал… Они сами-с… Велите околоточного позвать?

— Велю самовар поставить! — рассмеялся Пантелеев.

На это раз он был одет в ведомственный вицмундир темно-зеленого сукна, с золотым шитьем и тремя звездочками в двухпросветных петлицах. Полагающаяся к вицмундиру шпага была небрежно прислонена к несгораемому шкафу.

Сам господин следователь был небольшого роста, плотненький, лысоватый — и вицмундир сидел на нем, как на корове седло. Что, впрочем, все же смотрелось куда как лучше, нежели его обычная одежда «с претензией» — бархатный темно-синий сюртук с модным высоким воротом, узорчатый шейный платок и полосатые «американские» брюки с узкими ярко начищенными штиблетами.

— Так самовара это, Ваше высокоблагородие… только что вскипел!

— Ну так неси чай, Порфирий!

— Слушаюсь, господин надворный советник! — щелкнув каблуками, чиновник выскочил в коридор.

— Хлебушкин, Порфирий. Пожалуй, лучший служащий в нашем присутствии, — неожиданно похвали следователь. — Да, несколько фанфаронист и важничает, однако же, расторопен и далеко не дурак. Хочу его себе в помощники истребовать. Все лучше, чем в канцелярии бумажки перебирать.

— А сам-то он…

— Сам-то он и не прочь. Да ведь — как начальство! — Пантелеев пригладил редкие волосы и, склонив голову набок, пристально посмотрел на меня. — Ну? С чем пожаловал, любезнейший Александр Андреевич?

Вот так вот мы с ним и перешли на «ты», как и положено добрым старым знакомым. Может, еще и раньше переходили, да того уж не помнили ни я, ни он. Впрочем, хоть и стали на «ты», но без всякого амикошонства.

— Эх, не проведешь тебя, Филимон Кузьмич! А дело важное… Тем более, ты ведь у нас из Хабаровки? Сейчас все подробненько расскажу. Только прошу — громко не смейся!

Тут как раз подоспел и коллежский регистратор, принес два стакана чай в латунных подстаканниках и сахарницу с наколотым сахарком.

— Благодарю покорно, Порфирий, — покивал Пантелеев. — Теперь через четверть часа загляни.

— Слушаюсь, Ваше высокоблагородие!

Во время моего рассказа Филимон Кузьмич все же не удержался — ржал в голос, как пресловутая кавалерийская лошадь! Ржал, да еще и приговаривал:

— Ах ты, Боже ж ты мой! Как он вас… Говоришь, семнадцать с полтиной? Пошлина… Ой, не могу! Ох, держите меня семеро!

Такое вот пошло веселье. Мне даже на миг показалось, что следователь сейчас вскочит на ноги и заорет — «Ты сделал мой день»!

— Ладно, не гневайся… — выслушав все до конца, Пантелеев махнул рукой. — Когда еще доведется вот так вот, вдосталь, посмеяться? А человечек этот — наш, хабаровский. Не зря ты ко мне пришел!

— Так ты его знаешь, Филимон Кузьмич?

— Еще бы! В свое время едва на каторгу его не отправил… Да вступились тут… женщины… Одна, между прочим, супруга самого господина… Впрочем, тсс! Языками трепать зря не будем, — следователь понизил голос. — Жулик ваш — это некий Арсентьев Валерий Викторович по кличке Валет. Аферист и альфонс! Ну и иногда шулер, всего понемногу. Осторожен, особо не увлекается — потому до сих пор и на свободе ходит. Впрочем, мне он еще в Хабаровке надоел, и здесь я его терпеть не намерен. Пусть ущерб и незначительный, однако — прижмем. В «холодную» посадим для острастки… Только ты, Александр Андреич, не думай — много-то ему не дадут. Тут, если по-честному — вообще мирового судьи дело.

— Да мне-то на него! — я махнул рукой. — Обидно просто… И еще… Некую тетрадь он у меня забрал… с планами… Вот я теперь и думаю — зачем?

Про карту я не сказал. Пока достаточно будет тетради.

— Если Валет что и берет… — задумчиво протянул Пантелеев. — Так это то, что потом можно продать. Чужие планы, кстати, тоже продать можно! Только надобно знать — кому.

— Конкурентам! — я тряхнул головой и пригладил бороду.

И в самом деле — такая простая мысль! И как она раньше-то мне в голову не приходила? Сам-то Валет золотодобычу на моем секретном месте организовать явно не сможет — кишка тонка. А вот кому-то сведения продать… Тому, кто сможет… Хотя, там еще карту нужно будет расшифровать, что не так-то и просто!

— О чем, Александр Андреич, задумался?

— Да так… Огнева не поймали еще?

— Ловим, — неожиданной досадой отозвался Филимон Кузьмич. — Полицейские все его места, все заимки проверили — пусто! Сам с ними ходил — работали на совесть, не для отчета. Да и побег из тюрьмы — такая пощечина! Без толку все — господин Огнев как в воду канул!

— Может, его и в живых уж нет? — предположил я. — С китайцами что-то не поделили — и на тебе!

— Э, не-ет! — следователь хитровато улыбнулся и погрозил пальцем. — Насколько знаю, не такой господин Огнев человек, чтоб так вот просто сгинуть! Да и слуги верные его ищут. Мало того — уверены, что найдут! Я так думаю, знак он им какой-то оставил… или подал о себе весточку. А еще пару недель назад китайское подворье на окраине какие-то лихие молодцы разгромили-разграбили. Сдается мне — не просто так. Так что жив Огнев! Только прячется. И от суда, и от китайцев, уж не знаю, чем он им насолил. А, может, китайцы его схватили и где-то держат, выкуп от слуг да приказчиков ждут. И держат не у нас — в Хэйлунцзяне. В Сахаляне или подальше где…

Ах, Огнев, Огнев… И что же ты с китайцами-то не поделил? Неужели, картины? Того самого Жэня Боняня… Очень может быть!

В дверь постучались…

— Ваше высокоблагородие, звали-с! — возникнув на пороге, бодро доложил Хлебушкин. — Сказали, через четверть часа зайти. Прошла уже четверть-то.

— Да! — Филимон Кузьмич потянулся и указал на приставной столик с массивным чернильным прибором, расположенный сразу у входа в кабинет, возле двери. — Бери бумагу, пиши!

— Какую бумагу изволите-с, Ваше…

— Да хватит уже «вашкать»! — рассердился следователь. — Зови просто — Филимон Кузьмич. Короче будет! Усек?

— В точности так, Ваше… Филимон Кузьмич.

— Вот! Так-то лучше! Садись, записывай приметы…

Подиктовав подробные приметы афериста Арсентьева, Пантелеев ненадолго задумался…

— Гм… в полицию направим… в жандармерию бы еще, там народ пошустрее. Увы, Валет у нас — человек вне политики!

— Не бывает такого, Филимон Кузьмич! — обернулся Порфирий. — Уж всякий человек власть ругает! На то она и власть. Вот я спотыкнулся вчера на мостовой… Ой…

— Ладно. Что предлагаешь? — Филимон Кузьмич вскинул глаза.

— Вы про форт Громов говорили? Так прямо вот так написать… «Находясь в форте Громов, при многих свидетелях неоднократно ругал существующую власть, закон и порядок. А так же восхищался порядками французской республики… призывая устроить так же и в России»!

Даже я посмотрел на Хлебушкина с явным уважением. Признаться, не ожидал такого! Действительно, светлая голова. Далеко пойдет! Если не остановят.

— Но, ведь он легко от всего отопрется! — усмехнулся я.

Хлебушкин весело махнул рукой:

— А пусть опирается! Главное — поймать. Сделать дело.

И вот в этом я с ними был согласен. Целиком и полностью. Вот только очень хотелось встретиться с аферистом еще до его возможного ареста. Забрать карту! Кое-какие возможности для этого у меня, слава Богу, имелись.

Ближе к обеду, я сошел с извозчика на окраинной Николаевской улице и поспешил в расположенный там трактир. Вполне себе обычный трактир, с обычной публикой извозчики, мещане, мелкий чиновный люд… типа вот ушлого коллежского регистратора Хлебушкина.

— Чего изволите-с? — подбежал половой.

— Изволю щей, расстегайчиков… и… Водочка у вас своя?

— Обижаете-с!

— Ну, давай, полчарки неси! И хлебушка! Да, любезный… Чуть не забыл! Передай-ка поклон Жоржу.

На это раз Жорж (в миру — добропорядочный мещанин Антипов) — в секретность не играл и, появившись минут через пять, просто присел к столику. Пожелав приятного аппетита, заказал водки…

— Один человек мне сильно насолил, — оторвавшись от щей, я понизил голос. — Мало того — выставил меня и моих людей на посмешище. Этот человек — Валет!

— Х-ха! — намахнув водки, хмыкнул Жорж. — Валет много кому насолил. Уж он это умеет. Но, где его искать — не представляю. Он ведь не наш — хабаровский. И не видал я его уже давно.

Врет? Не врет? А черт его…

— Впрочем, кое-что могу подсказать. Тем более, вы ведь не из полиции… — спиртонос потеребил усы. — Заведение мадам Дианы Ларошель знайте?

— Это на Беспардонной?

— Угу… Была там у Валета одна пассия. Зовут Фиона.

— Х-хо!

— Ну, на самом деле Фроська она.

Визит в бордель я отложил на вечер, раньше там просто нечего было делать. Поблагодарив Жоржа за сведения, взял извозчика тут же, не отходя от трактира, и велел везти в универсальный магазин Куста и Альберса.

В одной из тамошних лавок я купил целую коробку фотопластинок, и, погрузив все это в пролетку, направился в пансион фрау Эльзы фон Оффенбах. Обязательно нужно было навестить Пелагею. А фотопластинки — лучший для нее подарочек!

Стеклянные бромжелатиновые пластинки еще на фабрике, в процессе производства, покрывались коллодием, что давало возможность достаточно долго сохранять свойства эмульсии и делать снимки вне студии — на улице, в экспедициях и тому подобных местах, ибо пластинки не требовали немедленной проявки. Однако весили — ого-го!

Еле притащил к воротам пансиона, спасибо — извозчик помог!

Фрау Эльза вышла ко мне сразу же, как только доложили, и предложила пройти в кабинет. Высокая сухопарая дама, с узким, некогда весьма красивым, лицом и с выправкой прусского гренадера времен Фридриха Великого. Забранные в пучок волосы, строгое темно-серое платье, небольшая брошь.

— Я так понимаю, вы явились проведать воспитанницу Пелагею Устинову, господин Громов?

Фрау Эльза говорила немного с акцентом, так что получалось — «коспотин Кромов»

— Да, все верно, — кивнул я.- Вот, и подарки привез. И еще хотел бы оплатить за следующие полгода.

— О, это все хорошо! Зер гут! Только вот мадемуазель Пелагею мы уже две недели не видели.

Пелагею в пансионе действительно не видали уже больше пары недель. Однако, девушка никуда не пропала, а с разрешения фрау Эльзы отправилась в пригородную экспедицию, организованную газетой «Пикант дежа-вю». Экспедиция занималась поисками костей драконов…

И что это такое, я себе очень хорошо представлял!

В 1984-м году неподалеку от Благовещенска палеонтологи обнаружили кладбище динозавров. А чуть дальше, в районе Кундура — целый скелет травоядного ящера, прозванного «Лебедем»! Еще до этого, сразу после войны, школьники нашли в карьере окаменелые кости…

Подобные находки были нередки и ранее. Вот, как сейчас… Крестьяне добывали глину… и откопали части черепа тираннозавра! Ну, кто это, как не дракон? Официальная наука, правда, пока что ни в каких драконов не верила, а вот ушлые журналисты «Пиканта» живо сообразили, что здесь пахнет хорошим пиаром… и неплохими денежками.

— Это верст семь от города, — пояснила госпожа фон Оффенбах. — Сначала по лесной дороге, потом еще версты три пешком. Там ручей, в Бурхановку впадает. Рядом — овраг, глина… Там и нашли. Вроде бы и не так далеко, да вот добираться больно уж неудобно.

Бурхановку я знал. Некогда местные аборигены — маньчжуры — при переправе через реку во время разлива утопили в ней своих буддийских идолов (бурханов). Так реку и провали. А, кроме нее, еще две улицы — Бурхановскую и Забурхановскую.

— А Пелагея там, я так понимаю, делает фотографическую фиксацию находок? — уточнил я.

— Правильно понимаете, — фрау Эльза кивнула, чуть прикрыв глаза. — Как это… поговорка? Охота пусче неволи, да! Ну, да они уже совсем-совсем скоро вернутся. Как я слышала, денежки у редакции кончились. А ведь там и продукты, и повар нанятый… Да и нашей Пелагее тоже обещались заплатить!

— Подрабатывает, значит, барышня? Молодец!

Выпадет ли у меня лишняя неделя, я не знал, а потому, проплатив за учебу, оставил стипендиатке записку. Передал поклоны от всех знакомых из форта Громов, в особенности — от доктора Решникова — и на том посчитал тему с воспитанницей на ближайшее время закрытой.

Ничего не поделаешь, в следующий раз навещу. Обязательно! А так… пусть барышня приучается к самостоятельности, к общению с людьми… ну и к самостоятельным заработками тоже. ЭманиспЕ так эмансипЕ!

Совсем другие дела нынче сильно занимали меня. Как можно скорее нужно было найти Валета, переговорить с ним насчет карты… Припугнуть! Или даже выкупить карту. Как пойдет!

Слава Богу, ниточка к аферисту имелась…

Дама полусвета Фиона из заведения мадам Дианы Ларошель!

Немного отдохнув и отобедав в ресторане «Савой», я вышел на улицу и поймал извозчика. Хотя, Беспардонная улица с борделями и «нумерами» располагалась совсем рядом, идти туда пешком было не комильфо. Служители внимательно следили, на чем именно приезжали клиенты, «пешкодрала» могли и не пустить, посчитав за нищего. Да тут еще и не каждый извозчик подходил!

— Куда едем, барин?

Деревенский «ванька» с худой лошаденкою осадил видавшую виду пролетку. Он еще бы телегу запряг!

— Проезжай, проезжай, любезный…

Покривив губы, я махну рукой вывернувшему из-за угла «лихачу» — лаковое ландо, белая лошадь, протертые до блеска номера.

— Куда изволите, господин хороший?

— На Беспардонную гони! Особняк с синим ставнями

Услыхав адрес, извозчик спрятал усмешку и понятливо кивнул. Погнали…

Расплатившись, я отпустил пролетку и поднялся на крыльцо. Позвонить в колокольчик не успел — дверь отворилась, словно сама собою. Видать, и в правду, присматривали, следили…

— По какому вопросу, господин…

Бородатый служитель в солидном черном сюртуке явно меня не узнал. Запамятовал — бывает.

— Мне бы мадам Диану… По личным делам.

В потную ладонь упала полушка…

— Сейчас передам, барин! Извольте вот-с, подождать.

Я уселся на обширный диван, обитый коричневой кожей, и, в ожидании, принялся разглядывать висевшие на стенах картины, а ля рюс. В основном — копии Венецианова и Тропинина.

— О! Какие люди! Bonjour, господин Громов. Comment ça va? Как дела?

Мадам Диана Ларошель — очень красивая брюнетка лет тридцати пяти, с ярким серо-голубыми глазами и белым точеным лицом греческой статуи — подойдя, заглянула мне в глаза.

— Сa va! — встав, я галантно поцеловал даме ручку. — Et vous?

— Merci, d’accord! Все же решили навестить нас? Давненько не видели.

Затейливая прическа, модная шляпка с пером, праздничное зеленое платье с турнером и обширным декольте. Серебряное колье, брошь… Интересно для кого мадам Ларошель так нарядилась? Кажется, раньше она предпочитала куда более строгие наряды.

— Признаться, и некогда! Все дела, дела… А вы так потрясающе выглядите!

— О, вашими молитвами, господин Громов! — чувствовалось, что похвала пришлась женщине по душе. — А вам, верно, пригласить Лулу?

Ишь ты, запомнила…

— Хотелось бы…

— Увы, — мадам развела руками. — Сожалею, но… Вы ведь ее знаете! Закрутила с кем-то, да по ресторанам… Так с вечера еще и не показывалась. Вы, если к ней, то попозже… Хотя… У нас ведь и не хуже девушки есть!

Рассмеявшись, госпожа Ларошель указала на лежащие на столике у дивана альбомы с весьма фривольными фотографиями местных веселых девиц.

— Мне говорили о некой Фионе… — нарочито несмело протянул я.

— Кошка тощая, — усмехнулась мадам. — Впрочем, на вкус да цвет… Вообще, она верткая. И во французской любви толк знает!

— А давно она у вас?

— Да с зимы… Она ж не наша — из Хабаровки. Что-то не задалось у нее там… Бросила гимназию — и к нам… Так бывает. Только вот что я вам скажу, — мадам Диана понизила голос. — Никакая она не гимназистка. По-французски едва говорит, манер не имеет. Однако, страстная, да… Сейчас как раз свободна! Егор… Проводи господина! Шампанское изволите заказать?

— Э-э… Давайте-ка не сейчас. Давайте чуть позже… Я лучше ближе к вечеру загляну.

— Ну, как знаете, месье, как знаете! Всегда рады.

Фиона — Фрося — из Хабаровки! Так, вполне вероятно, что она давно знает Валета. Быть может, даже занимались с ним тривиальным хипесом по Хабаровским постоялым дворам. Потом примелькались… и вот…

В так случае барышня может ничего и рассказать. Мало того, донесет обо всем полюбовничку… Впрочем, он и так обо мне знает — видел. И, наверняка, догадывается, что я его ищу. Зачем именно ищу — тоже, верно, сообразил уже.

Интересно, карта еще при нем? И как он ее вообще прихватил — случайно, или кто-то направил? Если направил, то…

То плохо дело! Тогда нужно немедленно возвращаться в форт и отправлять усиленную экспедицию к новому прииску. Лично возглавить. Все укрепить… И хорошо бы узаконить!

Ага, узаконить… Я и хотел узаконить. Через оказавшегося прохиндеем Ивановского! Ну, блин, господин коллежский асессор, что б тебя черти взяли…

Войдя в гостиницу, я подошел к стойке за ключом.

— Здравствуйте-с, господин Громов!

Нынче уже был другой портье, пожилой, с седыми пышными бакенбардами. Как его звали, я тоже давно позабыл, да, честно-то говоря, толком и не помнил. А мальчишка-носильщик оказался прежним — шустрый Артур — Артамон в малиновой курточке с галунами.

Мальчишка глянул на меня искоса — видно, что-то хотел сказать, да не успел…

— Артурчик! Живо беги в третий номер — полотенца смени да извинися!

— Ага…

Кивнув, парнишка умчался…

— Газет свежих нет еще? — взяв ключ от номера, поинтересовался я.

Пригладив бакенбарды, портье развел руками:

— Пока что нет. Но, скоро должны бы…

— Так вы с мальчиком ко мне отправьте.

— Сделаем, господин Громов, — прищурившись, покивал служитель.

— Да! Тут меня спрашивать должны были… Никто?

— Нет, нет, господин Громов, никто вами не интересовался! Если что, я сразу дам знать.

Портье отозвался как-то поспешно… даже, пожалуй, слишком поспешно… Или это мне показалось? Не знаю, не знаю…

В номере я сменил сюртук на бордовый халат с вышитыми золотыми драконами и, усевшись в кресло, принялся строить планы на следующий день. Впрочем, какие тут, к черту, планы? Все очень сильно зависело от Лулу! Эта взбалмошная девчонка, бывшая сектантка, приходившаяся Пелагее старшей сестрицей, была вполне способна зависнуть где-нибудь с кем-нибудь на пару-тройку суток. Потом обычно возвращалась в заведение, отсыпалась, устраивала посиделки…

Вообще, такая жизнь Лулу (Дорофее Устиновой) нравилась, что случалось, к слову, не так уж и редко. Бывали случаи, когда «падшие барышни» возращенные полицией обратно в семью, снова сбегали в бордели. Свобода им там нравилась или что другое… Бог весть. Впрочем, я их не осуждал — не мое дело. Вот только как не боялись-то? И от неадекватных клиентов вполне могли огрести… и всякие нехорошие болезни опять же! Вот это, пожалуй, самое страшное! Сифилис бушевал во всех городах империи, представляя собой нешуточную проблему. Ах, Дорофея, Дора… Лулу…

В дверь осторожно постучали:

— Господин Громов! Газеты-с.

— А, Артамон! Заходи.

Артур принес свежие номера. «Амурский вестник», «Ведомости», «Пикант дежа-вю»…

— Благодарю покорно! — я протянул мальчишке медную монетку в четверть копейки — полушку.

Паренек поклонился, но не уходил:

— Господин Громов… Вы просили сказать, коли кто про вас спрашивать будет…

— Ну-ну? — привстав в кресле, дернулся я.

— Заходил один человек, вами сильно интересовался… — тот час же доложил паренек. — Расспрашивал, надолго ли вы, да в каком номере, да кто в гости приходит… Антуан ему все и выложил, я слышал.

— Молодец! — похвалил я. — И что за человек?

— На вид лет тридцать иль чуть поболе. Осанистый такой, с бородой. В куртке коричневой, бархатной… и в черных штанах, таких… Их еще американскими называют.

— Спасибо, Артамон!

Дав парню монетку в полкопейки — денежку — я выпроводи его и вновь уселся в кресло.

Коричневая бархатная куртка, борода… Кучер? Тот, что сидел в одноколке вместе с Валетом — Арсентьевым? Верно, он и есть. А кто же еще-то?

Ближе к вечеру в дверь снова постучали…

— Барин, вас на улице одна барышня спрашивает, — войдя, доложил Артур. — В пролетке дожидается, все из себя! И такая пролетка… с верхом… Фаэтон, во!

— Чего ж сама-то не заходит?

— Не знаю, барин. Просто просила передать, что ждет.

Ну, ясно, кто… Кто еще не хочет светиться в гостинице? Конечно, Лулу! Появилась все же… ЗдОрово!

Надев куртку, я поспешно спустился вниз… и, конечно же, забыл шляпу. Черная лаковая коляска с поднятым верхом, запряженная парой гнедых, стояла на углу, в полусотне шагов от «Савоя».

— Здравствуйте, Александр Андреевич… Прошу!

— Добрый вечер, мадемуазель… Рад видеть!

Я забрался в коляску и уселся рядом с Лулу…

Со времени нашей последней встречи барышня ничуть не изменилась и по-прежнему выглядела на все сто! Яркая худенькая блондинка с осиной талией и безмятежным взором синих, как апрельское небо, глаз. Как всегда, чуть бледна, как всегда, одета по последней моде. Приталенное темно-голубое платье «princess line», шляпка с вуалью и перьями, соболиная горжетка, колье.

Как она не боится ходить во всем этом богатстве? Хотя, Лулу все же не «уличная», а высшего пошиба… гм… сотрудница сферы интимных услуг.

— Может, поужинаем где? — галантно предложил я.

Барышня улыбнулась:

— Не откажусь!

Ах, какая у нее была улыбка! Легкая, безмятежная и, вместе с тем, какая-то обворожительно обволакивающая, опасная для мужчин!

— Ну, выбирайте ресторацию, мадемуазель!

— Боюсь вас разорить!

— Да уж как-нибудь…

— Ну, тогда в «Лютецию»!

Я обернулся к извозчику:

— Слышал, любезный? Гони!

— Как прикажете, сударь!

Открывшийся не так давно ресторан «Лютеция», принадлежавший, как поговаривали, каком-то дальнему родственнику генерал-губернатора Корфа, располагался в купеческой части города, невдалеке от столь же недавно выстроенной церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Каменная, с двумя приделами — Святителя Николая Чудотворца и Святителя Иннокентия Иркутского, она смотрелась на редкость свежо и благообразно.

Народу в ресторации, в виду раннего часа, пока что было мало. Взяв отдельный кабинет, мы уселись за стол.

Лулу не глядя заказала филе-соте, консоме, рыбный де-воляй, и гурьевскую кашу. Ну и на десерт — миндальное пирожное и бисквиты. Я взял что попроще — ботвинью, антрекот и форшмак. Ко всему этому — полуштоф водочки и бутылку цимлянского.

Вышло о-очень не дешево, впрочем, не так уж и часто я шиковал. А Лулу много чего знала… и могла быть полезной не только в этом конкретном деле.

— Фиона? — облизав ложку, переспросила барышня. — Ну, как сказать… Поначалу было непонятно — кто она вообще есть? Ну, из Хабаровки… а кто? По виду — тощая и губки бантиком — вроде как аллюра или амара, а по повадкам — бикса бановая! Лярва, суфлера… Но, не маруха, нет…

— Любезная мадемуазель, — я улыбнулся, закусив водочку форшмаком. — Не могли бы вы все это перевести на русский? А то я как-то запутался.

— Ах, да! — рассмеялась Лулу. — Черт! А каша-то у них — подгорелая… Ну, Александр Андреевич… У нас ведь тоже свои ранги есть, не хуже, чем у чиновных господ. Аллюра, амара — малолетки, суфлера еще… Бидки да бановые биксы — вокзальные, марухи — при «Иване», главаре… Шмары, курвы, лярвы, это все… А, впрочем, вам того знать не надобно! Главное — Фроська эта, Фиона, хипесницей оказалась. Объяснять надо — кто?

— Да нет. Уж, знаю.

— Клялась, что завязала, но…

Хипесницами именовали профессиональных воровок, работающих в паре сообщником по продуманной схеме. Обычно действовали в гостиницах и на постоялых дворах. Красивая молодая дама якобы ошибается номером… Дальше появляется «муж». Или не появляется, в зависимости от обстоятельств, когда жертва обчищается во время сна. Главное было не это, а то, что у каждой хипесницы обычно имелся напарник. С ним и безопасней, и веселей…

— Ошивался тут у нее один, — выпив вина, продолжала Лулу. — Потом куда-то пропал на неделю… И вот — опять. Молодой, слащавый такой… Губу этак презрительно оттопыривает… Ну, точно — напарник бывший! Мадам Диана проверила… Нет, говорит! Газетчик, интеллигентный человек!

— Газетчик?

— Ну да! В «Пикант дежа-вю» статейки тискает.

— «Пикант дежа-вю»⁈

— Мадам как-то обмолвилась, да.

В редакцию «Пикант дежа-вю» я зашел сразу поле обеда, благо располагалась она совсем недалеко от «Савоя», на Губернаторской улице, почти сплошь застроенной магазинами и двухэтажными особнячками казенных «присутствий».

Узкое крыльцо, небольшой коридорчик, комната в два окна с двумя конторским столами, конторкою и бюро в простенке меж окнами. Собственно, это и была вся редакция…

При встрече с Валетом-Арсентьевым я уж было приготовился закричать:

— Ба-а, какие лица! Сколько лет, сколько зим!

Однако, ни самого афериста, ни его помощника в редакции не оказалось. За конторкою, спиной ко мне, на старом венском стуле с гнутыми ножками сидел какой-то грузный мужчина с длинными седыми волосами, падающими на бархатный воротник сюртука. Рядом с ним, изогнувшись в почтительной позе, стоял молодой человек в куцей гимназическая курточке с оловянным пуговицами и клетчатые коротких штаны чуть пониже колен. В левой руке он держал модную английскую кепочку с помпоном.

— Так вот, молодой человек, коли ваш приятель…

— Здравствуйте! — покашляв на пороге, громко поздоровался я.

Оба — и грузный волосатик, и молодой — разом обернулись…

— Господи, Александр Андреевич! — сверкнули круглые стекла очков.

— Бобриков? Яша⁈ Ну, никуда от вас…

— А вы-то? Вы-то как здесь? — гимназист весело засмеялся. — Неужто, тоже в экспедицию? Драконьи кости искать? Я вот снова напрашиваюсь, да вот, Федор Иванович настроен как-то…

— Кунгурский, Федор Иванович, — волосатый приподнялся на стуле. — Главный редактор.

— Очень приятно. Золотопромышленник Громов, купец первой гильдии!

— О, как! Первой гильдии! — ахнул Кунгурский. — Тоже хотите с нами драконов поискать? Не живых, разумеется — вымерших.

— Хм… очень может быть… — я улыбнулся. — А там, верно, уже ваши сотрудники?

— Да, там двое осталось… Господин Петровский и барышня-фотограф. Очень ответственная! Не то, что господин Петровский…

Ивановский, Петровский… Как он еще назовется? Сидоровским?

— Федор Иванович! Так, давайте мы вдвоем… С господином Громовым! — перебив, взмолился Бобриков. — Коляску сами наймем… А, Александр Андреевич? Поедемте?

— Там, говорят, пешком еще… лесом…

— Лесом — да! Но я дорогу знаю.

Тряхнув седой гривой, редактор устало махнул рукой:

— Ну, как знаете. Хотите, так поезжайте, удерживать не буду. Но, имейте в виду, господин Громов… Мы там уж фактически все закончили. Скудость в средствах, знаете ли… да-с. Господин Петровский, к слову сказать, за барышней нашей поехал. У нее ж там, фотографический аппарат, треноги, фотопластинки… Одна ни за что не дотащит!

Извозчика пришлось ловить долго. Что там говорить о «лихачах», ни один 'ванька’не хотел ехать по неудоби черт те куда. Наконец, удалось уговорить мужика с телегой. Хоть и немного — семь верст — а все же не пешком! А пешком уж потом — лесом…

— Но, там уже немного, версты три, — усевшись на телегу, утешил Бобриков. — Быстро дойдем, я дорогу знаю.

— Да ты когда хоть там успел-то?

— Так пару недель назад… С господином Петровским и барышней… Пелагея, вот ее как звать. Серьезная!

— А господин Петровский? Он такой щуплый, лет тридцати? И нижнюю губу оттопыривает? Как актер, бритый…

Гимназист улыбнулся:

— Не знаю, какой сейчас. Но, две недели назад бородку с усиками носил… Дядь!

Парнишка повернулся к извозчику:

— Сколь возьмешь до Гнилого урочища?

Взял двугривенный! Это за семь-то верст. Да уж…

Правда, доехали быстро…

Кругом было как-то неуютно и хмуро. Шумели лапами густые серо-зеленые ели, корявились сосны, заросли жимолости и шиповника сплетали ветки так, что казалось, никто не проберется вовеки. К тому же еще над самым лесом надвигалась большая сизая туча, вот-вот готовая пролиться дождем.

— Идемте, Александр Андреевич! — подхватив с телеги котомку, Яша махнул рукой. — Во-он тропка! Только тут мари… следом во след идите.

Хорошо, что предупредил. Резко пахнуло багульником и болотом. Зачавкала под ногами грязь…

Шли, впрочем, недолго — вскоре впереди посветлело, показался овраг, кострище…

— О, ушли уже! — сняв очки, Бобриков протер стекла полою куртки. — И как это навстречу нам не попались? А-а! Верно, на заимку пошли — дождя испугались.

— А тут и заимка есть?

— Да, неподалеку. От китайцев осталась.

— Ну, ведите, чего уж!

Снова лес, заросли ивы, коричневатый ручей, на берегу — китайская фанза с соломенной крышей, изгородь…

— Я тут пока рядом гляну… А вы — в заимке! — махнув рукой, гимназист скрылся в лесу.

На всякий случай вытащив револьвер, я заглянул в фанзу…

Сидевший на лавке, у окна, мужчина с бородой и густыми черными бакенбардами вскинул глаза:

— Ну, револьвер-то убери, Громов! Девка твоя у нас.

Голос показался мне знакомым… Да что там голос! Передо мной, на лавке в захудалой китайской фанзе, сидел собственной персоною Николай Иванович Огнев, давний мой недоброжелатель и враг! Между прочим, разыскиваемый полицией. И не просто так сидел — угрожал! Пелагея у него… Однако, ситуация!

— Ну что, решил? Садись, поговорим… — грузная фигура колыхнулась на лавке всем телом.

Свет шел от окна, и выражение лица Огнева я не слишком-то хорошо видел. Зато хорошо слышал голос! Насмешливый, самодовольно-наглый… но, какой-то не особо уверенный.

Так с чего ему быть уверенными-то? Ведь сейчас Огнев никто — беглец!

— Дядя Коля… — в фанзу заглянул было Бобриков, но тут же убрался, заметив недовольный взгляд Огнева.

Дядя Коля… Та-ак… Значит, все подстроено! Господи… как же я так угодил?

— Хороший у тебя племянничек… шустрый, — сунув револьвер за пояс, я уселся на низенькую скамеечку у самой двери. Действительно, в ногах правды нет.

— Этот — шустрый… А другой — жадный! — вытянув ноги, продолжил я. — Подстаканники спер — смех! Это ты ему приказал, Николай Иваныч?

— Ну, хватит изгаляться-то! — с угрозой в голове протянул Огнев. — Какие еще подстаканники?

— Да я про господина Ивановского… Он же Валет.

— У Валета свой фарт, со мною не связанный!

Беглец перебил резко, как выстрелил. Видать, не очень-то понравилось про подстаканники…

— Давай-ка, Громов, лучше о девке твоей поговорим!

— О какой еще девке?

— Ой, не прикидывайся! — Огнев махнул рукой. — Знаю я все про Пелагею Устинову! Твоя протеже… Скажешь, нет?

— А, вон ты про кого… — хмыкнул я, лихорадочно соображая, что же вражина попросит в обмен? Неужели — новый прииск? Но, если он утверждает, что Валет действовал сам по себе… Хотя, такой соврет — недорого возьмет. Верить ему — себя не уважать.

— Что ж ты так — девка? — я покачал головой. — Какая она тебя девка? Барышня!

— Хм… А ты мужик рисковый! Или тебе на нее все равно?

Огнев неожиданно засмеялся, и, повернувшись, посмотрел в окно. Посмотрел пусть и не со страхом, но с явной опаскою, слонов бы ждал кого-то не очень хорошего. Да и лицо его на свету показалось мне осунувшимся и бледным. Вообще, видок у Николая Ивановича был еще тот! Борода и бакенбарды всклокочены, волосы грязные, колом. Синий, когда-то весьма изысканный, сюртук, порван, сорочка в грязи, сапоги в глине… Да-а… судя по всему — забот у беглеца нынче хватало! Еще б…

— Почему же все равно? — стараясь держаться как можно спокойней, с ленцой протянул я. — Это, Николай Иваныч, смотря, что ты за нее попросишь?

— Немного! — гулко рявкнул Огнев. — И сразу скажу — торговаться не стану!

— Так, все-таки — что?

— Картины! И кое-что еще… но об этом, Бог даст попозже…

Та-ак… А прииск? Что же он его не просит? Или не знает еще? Или это о нем — попозже? Да, черт его… Поди, догадайся! Сидит вон, истукан чванливый.

— Какие именно картины? — осведомился я самым равнодушным тоном.

— Т-ты!!! — вскочив на ноги, собеседник затрясся от злости. — Думаешь — что? Думаешь, изгаляться можно? Да я твою…

— Спокойно Николай Иванович! — заложив ногу на ногу, светски улыбнулся я. — Ты что вскочил-то? А, понимаю, нервы… Не худо бы на Лазурный берег, подлечить. Ну, или там в Крым, в Ливадию… Спокойно, господин Огнев! Еще раз уточню, о каких именно картинах идет речь?

— А то ты не знаешь? — усевшись обратно на лавку, варнак зашипел, словно змей. — Те самые, китайские… Что у Аграфены-старосты в избе висели! Иль опять скажешь, что не знаешь, в какой избе?

— Почему же не знаю? — я пожал плечами и чуть улыбнулся. — Не стану отрицать.

— Во-от!

— Однако, осмелюсь заметить… В избе старосты побывал не только я! Вы что же, не знаете, что Ново-Воронежка была захвачены хунхузами?

Господи! Да неужели ж… А-а, так вот в чем дело-то! Картины!

Покачав головой, я хлопнул себя по коленкам:

— Николай Иваныч, давай-ка я тебе кое-что расскажу… Но ты слушай спокойно, лады?

— А то я неспокойно! — обиженно засопел Огнев. — Другой бы давно уж тебя пристрелил! Вместе с твоей девкой… Это ты ее так ругаться научил?

— Нет, это до меня — в скиту. Так ты слушать-то будешь?

Я упорно навязывал собеседнику свою линию поведения — спокойную и деловую, без всяких эксцессов. Именно в такой манере и вынужден был сейчас разговаривать господин Огнев — человек гневливый, самодовольный и своенравный, не терпевший ни малейшего прекословия.

А вот тут-то нашла коса на камень!

— Итак, вот как было дело…

Встав, я заложил руки за спину. Если что — удобнее будет выхватить револьвер.

Эх! Пристрелить бы гада! Однако, как потом с Пелагеей? Знает ли Бобриков, где ее держат? А, если нет? Если Огнев дал какие-то указания насчет барышни в случае обострения дела?

— Э-э! — ухмыльнувшись, беглец погрозил мне пальцем. — Ты только не вздумай в меня из револьвера пальнуть! Дев… Барышню твою мои людишки стерегут. Народ грубый и до женского полу жадный… Что и говорить — варнаки!

Мерзко улыбнувшись, Огнев сцепил руки и покачал головой.

Что же, более чем убедительно…

— Хотел бы — давно бы пристрелил, — бросил я. — Так ты слушать-то будешь?

— Давай, черт с тобой, бухти… Послушаем!

— Картины художника Жэня Боняня ты, Николай Иваныч, присвоил себе, выкрав из гостиницы «Савой»… Так, не перебивай!

— Да больно надо!

— Выкрал и спрятал далеко-далеко, в Ново-Воронежке… Так как знал, что их ищет китайский разбойник Ли Сючэнь… Он, кстати, и помог тебе бежать! Точнее — его люди. В обмен потребовал картины! Ты пообещал. И обещания своего не нарушил.

— Так и было, черт побери!

— Не нарушил… — спрятав улыбку, я развел руками. — Однако, картины-то оказались фальшивыми! Представляю ярость китайцев! Николай Иваныч! Как они тебя не убили вообще?

— Кишка у них тонка против Огнева! — беглец снова вскочил на ноги. — Пытать, вишь, хотели, твари косоглазые! Да я скамейку в руки — и по башке! Так и убег… Ух, черти…

— Господин Огне-ов! — прервал я. — Ты слушать-то научишься? Или только себя привык?

— Да говори уж!

— Уже почти закончил… — я резко понизил голос, специально, чтоб чванливый собеседник слушал повнимательнее и больше не перебивал. — Картины, чтоб ты знал, подменили в деревне! Хунхузы некоего Нгуена Вонга. Брат его младший, видишь ли, художник, и очень даже неплохой.

Я просто изложил свою версию, возникшую вот прямо сейчас! Проникся ли ею Огнев, поверил ли — Бог весть. Еще и с прииском — с картой — тоже не все было понятно… Подсылал ли Валета Огнев? Или тот чисто по своей инициативе… и еще карту Огневу не предлагал, не успел… Или уже предложил? Бог весть, Бог весть… Пока что вопросов больше, чем ответов. Да и черт-то со всем этим! Сейчас главное — выручить Пелагею, и другой задачи нет!

В дверь вновь заглянул Бобриков, на этот раз без стука. Юное, почти детское, лицо его выражало крайнюю степень тревоги!

— Проша прискакал, дядя Ваня! Говорит, китайцы скачут сюда. На лошадях! Человек десять, с оружием, с собаками! Вот-вот будут…

— Уходим! — Огнев резко поднялся на ноги и, искоса глянув на меня, махнул рукой. — Черт с тобой, Громов… Верну девку… тьфу ты — барышню. Но, помни! Как вернул, так могу и забрать… Яшка!

— Сейчас, дядь Ваня! Лестницу…

Понимающе кивнув, парень выбежал из хижины и тут же вернулся с небольшой бамбуковой лесенкой. Усмехнулся, сдернул с пола циновку и, откинув крышку, прикрывающую вход в подвал, спустил туда лестницу.

— Эй, дева! Вылазь! — склонившись, коротко бросил Николай Иваныч.

Из подвала послышался слабый стон… Я напрягся. Так, значит, Пелагея здесь, рядом! Черт возьми, что они с ней сделали?

— Ах, ты ж… — Огнев грубо выругался. — Девка-то связана… Яшка! Помоги…

— Так, развязать, дядя Ваня? — спускаясь в подвал, обернулся юноша.

Беглец махнул рукой:

— Да уж, развяжи, чего ж… И кляп вытащи.

Кивнув, парень исчез в подвале…

И там сразу же началась возня! Для начала кто-то кому-то влепил смачную пощечину:

— Ах ты, черт очкастый! Вот тебе, вот!

Я усмехнулся — уж кто-кто, а Пелагея за себя постоять могла!

— Дядя Ваня! — из подвала донесся обиженный крик. — Она дерется! И не вылазит!

— А ты не ябедничай! Я вот тебе сейчас…

— Да скажи ты ей! — Огнев ожег меня бешеным взглядом. — А впрочем, как знаешь… Яшка, спрячетесь с Прохором в лесу. Пересидите, потом в город…

— А вдруг китайцы нас…

— Вы, дурни, им не нужны! Им я нужен… Да вот не получат!

Схватив с лавки картуз, беглец махнул рукой и выскочил из фанзы…

— Прошка, лошадь давай! Ну, с Богом…

Послышалось лошадиное ржание и удаляющийся стук копыт…

Нормальненько так! Свалил, бросив на произвол судьбы слугу и племянника. Как так и надо! Конечно, своя-то шкура дороже.

— О, дядя Саша! — выскочив из подвала, Пелагея бросилась мне на шею. — А я твой голос узнала! Сначала не поняла, кто… Потом прислушалась… Ты за мной же?

— Ну да. Давай-ка, живо уходим.

— А очкастого надо бы пристрелить! — оглянувшись, хохотнула девчонка. — Дай-ка, дядя Саша, ревОлвер…

— Да за что же меня-то? — выбравшись, взмолился Яков. — Я что вам сделал? Это дядька все…

— Яшка! — в дверь заглянул бородатый мужик в темно-синей поддевке, смазных сапогах и с охотничьей «турочкой» за плечами. — Уходим живо… У них собаки!

— Вот китаезы чертовы… — подбежав к двери, Яков все же обернулся. — А эти?

— А эти — как знают, — повел плечом мужик. — Хозяин сказал — китайцам только он один нужен. А с этими он еще договорит… Ну, что ты встал-то?

— По ручью уходите, — глянув на нас, неожиданно посоветовал гимназист. — Версты через три — Бурхановка, сенокосы… Туда не сунутся!

Миг — и люди Огнева исчезли, растворились в зарослях…

— Пойдем и мы, — поправив шляпу, я вышел на улицу. — Нужны, не нужны… Кто этих китайцев знает? Еще за огневских примут… Ты как сама-то?

— Да все подобру!

Пелагея и в самом деле не выглядела ни напуганной, ни уставшей. Разве что волосы растрепались да несколько разрумянились щечки. А уж глаза-то сверкали — ого-го!

— Ох, дядя Саша… Такое приключение! Подружкам в пансионе расскажу — не поверят!

Ох, молодежь, молодежь… Тоже еще, нашла приключение! С такими приключениями без головы останешься.

— Ну, пошли уже… Где тут ручей-то?

— А вон, за рябинками…

Барышня была одета по по-походному — в короткие, для верховой езды, штаны и черный английский жакетик. Только жокейской шапочки не хватало!

Подойдя к ручью, я наклонился — напиться. То же самое сделала и Пелагея. Водица оказалась студеной — сразу же заломило зубы! И как по такой воде идти? Как бы не протекли сапоги-то…

— Дядя Саша! Надо фотографический аппарат забрать, и пластинки… Кое-что Пьер уже вывез, но много еще осталось. Вон, в пещерке… где раскоп, — девушка указал рукой…

— Пьер?

— Ну, Пьер Петровский, журналист из «Пикант дежа-вю»! Жутко забавный господин. И веселый! Мне такие нравятся.

Ха! Пьер! Однако…

— Фанфарон он! — подходя к раскопу, не удержался я.

Барышня сверкнула глазами:

— Ты что же, его знаешь?

— Хм… Потом расскажу… Давай-ка быстрей! Ох ты ж, черт… Как же мы все это потащим?

— Оставлять, дядя Саша, нельзя!

— Ничего. Жизнь дороже.

Массивный даже с виду фотографический аппарат хоть и назывался «дорожным» и помещался в кофр, однако весил килограммов пять — бегом по лесу не натаскаешься. А еще фотопластинки! Целая коробка стандартного размера стеклях, весивших… ну, с полпуда, точно.

— Они что же, все экспонированы?

— Почти… Ой!

Выпрямившись, Пелагея удивленно моргнула. Послышался топот копыт и собачий лай. Я резко обернулся… и понял, что мы уже никуда не бежим! Поздно.

На берегу ручья появился китайский конный разъезд с собаками на длинных поводках.

— Хунхузы… — растерянно протянула барышня.

И тут же хмыкнула:

— Дядя Саша! Ведь мы же у себя дома. Пусть только попробуют! Благовещенск, полиция — недалеко совсем.

Отряд, между тем, оказался уже совсем рядом. Бесстрастные желтые лица. Рвущиеся с поводков псы. Английские кавалерийские карабины, сабли, луки, мечи… Короткие голубые куртки с красной выпушкой и иероглифами в белом круге — эмблемой полка и девизом.

Присмотревшись, я покачал головой:

— Никакие это не хунхузы… Солдаты! Армия восьми знамен.

— Но, что они здесь делают?

— А вот у них сейчас и спросим!

Я вдруг испытал облегчение: солдаты регулярной китайской армии не могли появиться в Благовещенске просто так, без разрешения генерал-губернатора Корфа! Тем более, после недавно замятого скандала… Вероятно, какая-то совместная операция, одна из тех, про которые как-то упоминал Борис Борисович Зверев. Против все тех же хунхузов, которые уже достали и саму цинскую власть.

Худощавый офицер в круглой шапочке и синем, похожем на французский, мундире, что-то приказав, спешился и подошел нам.

— Здравствуйте, господин Громов! Бонжур, мадемуазель… Вот уж, действительно, неожиданно. Что вы здесь делаете?

— Ищем кости драконов! — вдруг рассмеялась Пелагея. — То есть, не драконов, а древних вымерших ящеров.

— Господи! — узнал я. — Господин Вэнь Лунь! Какими судьбами, поручик?

— Совместная операция, — Вэнь Лунь совсем по-европейски пожал плечами. — Армия, полиция, даже жандармы… Мой куратор — штаб-ротмистр Ващенков. Думаю, вы его знаете.

— Александр Витальевич? — припомнил я. — Ну, конечно, знаком. И кого ловите, если секрет?

— Для вас — не секрет. Ли Сючэнь должен вскоре прибыть сюда с небольшим отрядом. Кого-то он здесь хочет поймать. Так сказал наш человек из местных ханьцев.

— Уже не поймает, — махнул рукой я. — И, может быть, даже не явится… Впрочем, удачи!

— Не поймает? — непонимающе переспросил поручик — «бацзун».

— Тот человек скрылся еще с полчаса назад… Некий господин Огнев. Кстати, объявленный в розыск! — я светски улыбнулся и, наконец, спросил то, что давно хотел бы узнать. — Слышал, Ли Сючэнь гоняется за какими-то картинами… нет?

— Картины? Ах, да, — рассеянно покивал Вэнь Лунь. — Два полотна Жэня Боняня. Некогда похищенные самим же Ли Сючэнем из императорского дворца. Глупец! Кто же их купит? В Китае все знают, что картины — краденые. В Европе же и в России Жэнь Бонянь совершенно неизвестен. К слову — напрасно… Много не дадут.

— Так зачем же картины Ли Сючэню?

— Он хочет их вернуть, — невозмутимо пояснил бацзун.

— Вернуть? — вот тут я по-настоящему удивился, да и Пелагея тоже хлопнула ресницами.

— Да, вернуть! — хитровато улыбнулся китаец. — У Ли Сючэня есть влиятельный покровитель! Его дальний родственник господин Жунлу, бывший министр общественных работ, попавший в опалу из-за интриг князя Чуня. Он о-очень хочет восстановить свое влияние при дворе. В том числе, и с помощью возвращения картин. Любимых картин императрицы!

— Очень интересно, — я повел плечом. — Сам же украл, сам же и вернет? Хм… А сработает ли идея?

— Ну, это смотря как преподнести! Вы ж понимаете.

Прощаясь, я попросил Вэнь Луня об одном одолжении — доставить в пансион фотопластинки, а фотоаппарат я уж как-нибудь и сам дотащу.

— Не беспокойтесь, — заверил бацзун, — Доставим в лучшем виде. Вот только когда именно — предсказать не берусь.

О встрече с Огневым я во всех подробностях рассказал следователю. Пантелеев выслушал внимательно, даже кое-что записал… А потом вдруг улыбнулся и расслабленно потянулся на стуле:

— А знаешь, Александр Андреич, крестник-то твой проявился!

— Какой еще крестник? — не понял я.

— Да Арсентьев, Валет! — пояснив, Филимон Кузьмич потер руки. — Представляешь, вчера чуть было его не взяли! В гостинице «Трувор» — эта на Губернаторской — занялся тривиальным хипесом! Смазливую подельницу приискал… Да только клиент-то оказался крученый! И Валета узнал. В общем, парочка едва унесла ноги.

— Значит, пока что не взяли?

— Зато заявление у пристава имеется! Теперь полиция начнет когти рвать. Оно конечно, думаю, Арсентьева давно уж в Благовещенске нету…

— Говоришь, смазливая подельница? — я пригладил бороду и задумчиво посмотрел в потолок.

Следователь покивал:

— Ну да. Вернулся к старому промыслу — Валет ведь в Хабаровке с хипеса начинал. И подружка у него была молоденькая, Фросей звали. Умерла потом… или на нож посадили.

— На нож? Фрося? — я склонил голову набок и хитро прищурился. — А вот, пожалуй, с подружкой я смогу господам полицейским помочь!

Валета взяли ночью, прямо в борделе мадам Дианы Ларошель. Конкретно — в будуаре у Фионы… Фроськи…

Сразу по утру мне сообщил об этом расторопный коллежский регистратор Хлебушкин:

— Господин следователь послали… Сказали — в половине двенадцатого будет произведен допрос.

— В полдвенадцатого? Спасибо, господин Хлебушкин.

— Да не за что! Так что можете подойти.

На все вопросы Валет отвечал вполне дружелюбно, правда, по большей части валял дурака. Неудачную попытку ограбления в «Труворе» он признал сразу — деваться тут было некуда, а вот насчет визита в форт Громов — крутил, и в связях с беглым Огневым не признавался.

— Карта? Какая карта? Ах, да… тетрадочка… Так я ее цыганам в трактире продал. На цигарки… Огнев? Какой еще Огнев? Знать такого не знаю!

Посоветовав пригласить на допрос некого господина Бобрикова, я махнул рукой. Вызвав охрану, Пантелеев распорядился увести задержанного в камеру и вытащил папиросы.

— Бобрикова я, конечно, вызову. Но, если он ничего не покажет… Не так-то и много Валету грозит! Ну, подумаешь, попытка… На прииске же он особо не увлекался. Кстати, а что за карта? — вдруг улыбнулся следователь. — Небось, какие-то сокровища?

— Ну, типа того…

Филимон Кузьмич, однако же, вдруг стал чрезвычайно серьезен:

— Если речь о каком-то золотоносном участке — будь настороже! Застолбить его многие могут. Да хоть тот же Огнев! Через господина Волконского — запросто.

— Но, Огнев же преступник! В розыске!

— Так через подставных лиц… — закурив, развел руками Пантелеев. — Да и… Это сегодня он в розыске… А завтра апелляцию подаст! Даже несколько. Господину генерал-губернатору, в Управление, в Петербург… Мол, я не я, и лошадь не моя. Клевету навели, оговорили. Так, глядишь, и выскочит! А что? Денег да связей у него хватит… Поэтому, Александр Андреич! Коли хочешь участок свой застолбить…

— Да какой участок⁈

— Коли хочешь — так поспешай, обустраивайся, оформляй! Тут мы поможем, а там — сам смотри. Да, и девчоночку свою, воспитанницу… забери-ка хотя б до конца лета с собой, от греха.

Ещё не отойдя толком от пережитого в китайской фанзе, я, едва распрощавшись с Вэнь Лунем, велел извозчику везти прямиком на Большую, в канцелярию генерал-губернатора — благо, дело не терпело отлагательств, а нужный человек там сыскался бы наверняка.

— Александр Андреевич! — Сергей Петрович Зарубин, завидев меня на пороге приёмной, тут же отложил перо и поднялся навстречу. — Вот уж не чаял! Какими судьбами? Заходите, заходите…

Невысокий, сухощавый, с аккуратными бакенбардами и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего разбираться в чужих бумагах быстрее, чем в собственных мыслях, Зарубин уже много лет служил чиновником особых поручений при канцелярии барона Корфа — и, надо признать, знал в городе решительно всё и всех. С ним я познакомился, когда искал встречи с Корфом. Именно Зарубин и подсказал как поступить, использовав карту благотворительности.

— Дело у меня к тебе, Сергей Петрович, — я плюхнулся на предложенный стул, не церемонясь. — Серьёзное. Помнишь, я тебе как-то рассказывал про участок за прииском, вверх по реке?

— Как не помнить! — Зарубин прищурился. — Ты ещё какую-то бумагу оформить хотел через… как бишь его… асессора нового?

— Через Ивановского, — я скривился. — Только вот беда, Сергей Петрович — жулик он оказался. Аферист, некий Арсентьев по кличке Валет. Никакого он отношения к Горному управлению отродясь не имел.

Зарубин присвистнул, откидываясь на спинку кресла:

— Вот те раз! Да как же ты так, Александр Андреевич? Ты ж не первый год в делах…

— Опростоволосился, чего уж скрывать, — я развёл руками. — Да не в том беда. Беда в том, что теперь мне нужно оформить всё по-настоящему, законно, и как можно скорее. Времени, боюсь, в обрез.

— Отчего же вдруг такая спешка? — Зарубин насторожился, склонив голову набок.

Я коротко, без лишних подробностей, обрисовал ситуацию — про сбежавшего Огнева, про его связи, про то, что карта с приметами участка, возможно, уже гуляет по рукам через того же Валета.

— Хм… — Зарубин побарабанил пальцами по столу, что-то обдумывая. — Дело и правда щекотливое. Волконский-то у нас пока ещё на месте, хоть и не сегодня-завтра ждём отставки… Впрочем, тебе с ним и не обязательно напрямую иметь дело. Тут процедура простая, если по уму. Заявочное свидетельство знаешь, что такое?

— Слыхал краем уха, — признался я. — Просвети.

— Порядок такой, — Зарубин, оживившись, потянулся за чистым листом, принялся набрасывать что-то вроде схемы. — Коль у тебя уже есть участок в тех местах, то можно второй участок подать как расширение, это проще будет. Подаёшь заявку — где участок, какие приметы, кто первооткрыватель. Уплачиваешь пошлину. Тебе выдают заявочное свидетельство — это, считай, твоё предварительное право. С момента выдачи у тебя два года на то, чтобы фактически занять участок — то есть поставить людей, начать разработку. Иначе — теряешь право, и участок снова считается свободным, любой другой заявитель может претендовать.

— Два года — это хорошо, — я почесал бороду. — А сколько на подачу самой заявки уйдёт?

— Вот тут-то и загвоздка, — Зарубин поморщился. — По уму — недели две-три канитель тянется, пока бумаги пройдут по инстанциям, пока межевую комиссию соберут для предварительной оценки… Хотя…

Он замолчал, что-то прикидывая.

— Хотя, — продолжил чиновник уже увереннее, — коли дело срочное, есть способ ускорить. Заявку-то подать можно сразу, минуя обычную очередь — через межевого чиновника, что при управлении состоит. Не Волконский, а его помощник, Совестнов Аркадий Львович. Человек честный, дотошный, но не медлительный. Обычно как раз такие срочные дела и ведёт — если поручение от канцелярии генерал-губернатора поступает.

— А поручение это ты мне устроишь? — я подался вперёд.

— Отчего ж не устроить старому приятелю, — Зарубин усмехнулся, взявшись за перо. — Тем более, для форта Громова, что исправно в казну золотишко сдаёт да налоги платит исправно. Такому купцу отчего не порадеть?

Он быстро набросал короткую записку, сложил, запечатал сургучом.

— Вот, отнесёшь Совестнову лично. Он в присутствии, второй этаж, третья дверь налево. С этой запиской заявку твою примут без всякой очереди, да ещё и межевую оценку постараются сделать поскорее — формально хоть, но чин чином.

— А пошлина какая?

— Смотря по площади участка да по предполагаемой золотоносности, — Зарубин пожал плечами. — Рублей тридцать-сорок, я думаю, выйдет. Но… десяточку все же сверху накинь, сам понимаешь.

— Ты же сказал, что он честный? — улыбнулся я.

— Честный, — кивнул собеседник. — И честность ныне дорого стоит. Так что, потянешь?

— Уж как-нибудь потяну, — я невольно усмехнулся, вспомнив незадачливого Ивановского. — Ну, спасибо тебе, Сергей Петрович! Прямо камень с души.

— Погоди благодарить, — Зарубин поднял палец. — Заявку-то ты подашь, свидетельство получишь — а дальше сам понимаешь: чтоб право не потерять, людей на участок отправлять надо без промедления. Формально — два года сроку, да только чем раньше покажешь, что место занято, обустроено, тем спокойнее спать будешь. Не ты один в этих краях золото ищешь, сам знаешь.

— Знаю, — вздохнул я, поднимаясь. — Уж больно хорошо знаю.

— Могут проверяющие приехать, причем очень скоро. Тут много всяких ходит, до чужого охотников. Чиновники разных мастей. Им только дай повод отобрать у тебя землю — обязательно это сделают, и лазейку любую найдут. Так что ускорься.

Кабинет Совестнова оказался именно там, где сказал Зарубин — небольшая комната, заваленная папками и картами, с высоким, сухощавым чиновником средних лет за конторкой, в сером форменном сюртуке.

— Записка от Сергея Петровича? — быстро пробежав глазами письмо, Совестнов кивнул, не тратя времени на лишние любезности. — Что ж, показывайте координаты участка, Александр Андреевич. Речка, приметы местности…

Я продиктовал приметы — не называя, впрочем, ни камня, ни истинного богатства найденной жилы, лишь общие координаты да рельеф.

— Раздвоенная сопка, значит, — чиновник деловито заносил данные в бланк. — Ручей… Так-так… Ну, участок, судя по описанию, доселе никем не заявленный. Хорошо, что сами разведали да сразу к нам. А то бывает — люди годами молчат, а потом удивляются, отчего застолбили за другими.

Заполнив бланк, Совестнов протянул мне перо:

— Распишитесь вот здесь. И здесь. Пошлина — тридцать пять рублей, у кассира на первом этаже уплатите, квитанцию сюда принесёте, тогда и свидетельство выдам.

Я поблагодарил, молча положил десятку на стол. Совестнов кивнул, привычным жестом спрятал деньги в ящик стола.

Спустившись к кассиру, я отсчитал требуемую сумму — в этот раз безо всяких сомнительных расписок на серой бумаге, а по всей форме, с гербовой печатью и настоящим казённым штампом.

Через час, уже держа в руках официальный документ — плотный лист с двуглавым орлом, подписью Совестнова и настоящей печатью Восточно-Сибирского Горного управления — я вышел на крыльцо присутствия, чувствуя, как немного отпускает тревога, что грызла меня всю дорогу от той злополучной фанзы.

Заявочное свидетельство. Участок номер двадцать три, «урочище у Раздвоенной сопки», официально закреплён за мной, купцом первой гильдии Громовым Александром Андреевичем.

Два года сроку на то, чтобы фактически занять землю.

Впрочем, я твёрдо намеревался управиться куда быстрее.

До форта добрались уже на исходе третьего дня — «Монте-Карло» на этот раз не подвёл, шёл ходко, без остановок сверх меры. Пелагея всю дорогу проторчала на палубе с фотоаппаратом, снимая берега, лесорубов на плотах, чаек над водой — можно было подумать, что никакого похищения и в помине не бывало, до того барышня оживилась после недели в дикой тайге.

— Дядя Саша, а тут у вас баньку топят? — первым делом поинтересовалась она, едва мы сошли на пристань форта. — А то я вся в глине с той истории…

— Истопим, истопим, — я невольно улыбнулся её неунывающему настрою. — Только сперва дела.

А дел, признаться, накопилось преизрядно. И, что куда хуже — времени на них теперь было отчаянно мало.

Всю дорогу назад, лёжа в каюте да бессонными ночами глядя в потолок, я прокручивал в голове разговор с Пантелеевым. «Коли хочешь участок свой застолбить — так поспешай». Простые слова, а засели занозой. Ведь верно же говорит следователь — Огнев жив, изворотлив, связей да денег у него, судя по всему, не отнять, несмотря на розыск. А завтра, глядишь, и апелляцию подаст, и через подставных людей запросто может прознать про золотоносное место — да хоть от того же Валета, что карту с молотка спустил невесть кому.

Не приведи Господь, обгонят.

То, что ещё пару недель назад казалось разумной, неспешной предосторожностью — второй прииск на чёрный день, — вдруг обернулось самой настоящей гонкой. Пока мы с Полозовым чинно рассуждали за чаем о поэтапном плане, пока Колыванов присматривался к людям, что согласятся уйти в глушь — время-то шло! И работало, кажется, вовсе не на нас.

Едва скинув дорожный сюртук, я велел немедля собрать в конторе Полозова и Колыванова.

— Значит, так, братцы, — я без долгих предисловий выложил всё как есть, едва оба явились. — Дело серьёзно переменилось. Медлить больше нельзя.

Полозов, только-только присевший к столу с папкой бумаг под мышкой, замер на полудвижении.

— Как переменилось, Александр Андреевич? Мы же с вами обсуждали — план составлю, дня за два-три, не спеша всё продумаю…

— Забудь про два-три дня, Михаил Игнатьич. Нужен план сегодня. Ну, самое позднее — завтра к обеду.

Инженер побледнел, а Колыванов, до того спокойно устроившийся у окна, подобрался, будто чуя недоброе.

— Что стряслось, Александр Андреевич? — прямо спросил он.

Я коротко, без лишних подробностей, обрисовал ситуацию — про Огнева, живого и на свободе, про его связи в Горном управлении, про угрозу того, что кто-то, узнав про карту, может опередить нас с застолблением участка.

— Значит, так, — подытожил я, обводя обоих взглядом. — У нас теперь не месяц в запасе, и не две недели. Может, всего-то несколько дней. Пока Огнев не оправился окончательно, пока бумаги его не подоспели, пока никто другой не сунул нос в это дело, нам нужно застолбить участок официально. А для этого там должны быть люди. Настоящее поселение, а не голое место на карте.

Полозов беспомощно развёл руками, роняя на стол папку с недоделанными расчётами:

— Александр Андреевич, помилуйте! Я ведь только начал считать — сколько леса, сколько кирпича, сколько людей на первый этап… Тут же система нужна, а не наскок!

— Вот и покажи мне эту систему прямо сейчас, — я подошёл ближе, забирая у него папку. — Что уже готово?

Инженер растерянно порылся в бумагах.

— Ну… наброски есть. Черновые. Я же для себя всё это набрасывал, для понимания, а не для окончательного плана…

Я развернул листы на столе. И вправду — черновики, но не пустые: аккуратным, хоть и торопливым почерком были расписаны примерные цифры. Сколько брёвен на одну избу. Сколько человек нужно, чтобы поставить сруб за неделю. Сколько кирпича потребуется на одну печь, а значит — сколько партий обжечь. Список инструмента, что уже есть в форте и что придётся везти.

— Вот же! — я хлопнул ладонью по бумагам. — Это уже не наброски, Михаил Игнатьич, это самая настоящая основа. Просто мы её сейчас доработаем, часика за два.

— За два часа? — инженер аж поперхнулся.

— Именно. Смотри — ты же сам мне говорил, что дело нужно разбить на этапы. Вот и разобьём. Только не на месяцы вперёд, а на самое ближайшее время. Первый этап — что нам нужно сделать в первую голову, чтобы место выглядело официально обжитым? Не идеальным, не окончательно обустроенным — а просто чтобы там были люди, жильё, хоть какие-то признаки хозяйства.

Полозов, всё ещё ошеломлённый, но уже начавший соображать в нужном направлении, потянулся за карандашом.

— Ну… изба хотя бы одна, — начал он неуверенно. — Пусть небольшая, временная. Печь — можно пока без затей, глинобитную, кирпичную потом доделаем. Загон для лошадей, если поведём. Ограда какая-никакая…

— Вот! — я одобрительно кивнул. — Уже дело. Дальше?

— Люди, — вступил Колыванов, до того молча слушавший. — Сколько сразу отправлять? Всех разом, али частями?

— Частями нельзя, — я покачал головой, подумав. — Не тот случай. Нужно, чтобы сразу выглядело солидно — не два человека, ковыряющихся в земле, а настоящая артель. Сколько у тебя людей готовы идти немедля, Ефим Ильич?

Колыванов почесал шрам на щеке, что-то прикидывая в уме.

— Из тех, кто точно пойдёт — человек пятнадцать наберётся. Остальные, может, чуть погодя подтянутся, как обустроимся.

— Пятнадцать — уже сила, — согласился я. — Значит, так распределим…

Мы просидели до глубокой ночи, склонившись над разложенными на столе бумагами — Полозов торопливо черкал цифры, пересчитывал, иногда спорил сам с собой вслух, Колыванов деловито прикидывал, кого из людей на что ставить, а я то и дело сверял всё это с картой местности, вспоминая пройденный путь, приметы, рельеф.

— Значит, тропу нужно расширить в первую очередь, — Полозов отчертил на листе примерный маршрут. — Хотя бы настолько, чтобы лошадь с поклажей прошла, не через болото напрямки. Гарпанча говорил про обходной путь?

— Говорил, да не проверял толком, — я нахмурился. — Значит, первым делом — разведка тропы, силами двух-трёх человек, налегке. Пока остальные грузят припасы.

— А кирпич? — вставил Колыванов. — Печь-то на новом месте сразу возводить?

— Пока рано, — я покачал головой. — На первое время — глинобитная, простая, чтоб хоть как-то зиму пережить, если до холодов дело дойдёт. А кирпичную, настоящую — уже вторым этапом, как обживёмся.

Полозов, увлечённо строча, вдруг замер, поднял на меня взгляд.

— Александр Андреевич… А ведь план-то, глядите, и вправду складывается. Быстро, конечно, наскоро — да только не из пустоты же! Всё, что мы прежде обсуждали, все расчёты, что я делал — вот они и пригодились разом.

— То-то и оно, Михаил Игнатьич, — я устало, но с удовлетворением откинулся на спинку стула. — Кабы мы вовсе ничего не считали заранее, а сейчас, впопыхах, всё с нуля городили — вот тогда была бы настоящая беда. А так — основа есть, осталось только подхлестнуть да ускорить.

— Когда выступаем? — деловито уточнил Колыванов.

Я задумался, прикидывая в уме оставшиеся дела — снаряжение, припасы, последние приготовления.

— Послезавтра, на рассвете. Раньше, боюсь, не соберёмся как следует, а позже — тянуть уже нельзя.

— Послезавтра, — эхом повторил Полозов, снова склоняясь над бумагами. — Что ж… значит, весь завтрашний день — сборы. Без сна, поди, обойдёмся.

— Обойдёмся, — согласился я, поднимаясь из-за стола и чувствуя, как гудит от усталости голова. — Дело того стоит, Михаил Игнатьич. Как ты давеча верно сказал — не наскок, а система. Просто теперь у этой системы сроки куда как жёстче прежнего.За окном уже светлело — ночь незаметно перетекла в рассвет, а мы всё ещё сидели над картой и расчётами, торопливо превращая академический, неспешный план в боевое распоряжение, которое завтра — вернее, уже сегодня — предстояло воплощать в жизнь.

Спать в ту ночь так и не легли — какой уж тут сон, когда план готов, а времени в обрез. Едва рассвело как следует, я отправил Базиля будить народ, а сам, наскоро ополоснув лицо колодезной водой, вернулся к столу. Предстояло разобраться с последними мелочами, прежде чем объявлять общий сбор.

— Значит, порядок такой, — Полозов, красный от бессонницы, но при этом на удивление бодрый, тыкал карандашом в разложенный список. — Инструмент грузим первым — топоры, пилы, гвозди, скобы. Потом припасы — крупа, соль, сало, сухари. Отдельно — семена, коли решим огород сразу закладывать.

— Огород пока рано, — я покачал головой. — Пусть люди сперва обустроятся, крышу над головой поставят. Огородом на будущий год займёмся.

— А кирпич брать? — уточнил Колыванов, что тоже не спал всю ночь, а под утро ещё успел обежать своих людей, оповестить о скором выходе.

— Немного возьмём, — решил я. — На печную трубу да на основание, самое необходимое. Остальное потом довезём, когда путь наладим как следует.

За окном уже вовсю разгоралось утро, форт понемногу просыпался, слышались голоса, стук инструмента.

— Александр Андреевич! — в контору без стука влетел запыхавшийся Митрич. — Народ уже собирается, на площади. Ефим Ильич велел доложить — готовы почти все!

— Иду, — я поднялся, чувствуя, как гудит от усталости всё тело, но откладывать было нельзя ни минуты.

На площади перед конторой и вправду собралась уже изрядная толпа — те самые пятнадцать человек, что вызвались идти первыми, стояли кучками, переговариваясь, придирчиво проверяя снаряжение. Рядом высились аккуратно увязанные тюки с припасами, инструментом, свёрнутыми рулонами холста для временных навесов.

— Ну что, братцы, — я оглядел собравшихся, — вот и настал час. Не буду долго речи говорить — сами всё знаете, зачем идём. Место доброе, золото там есть, а теперь ещё и бумага имеется — законная, с печатью. Осталось только дело сделать.

— Сделаем, Александр Андреевич! — весело отозвался кто-то из задних рядов.

— Гарпанча! — я обернулся к тунгусу, что стоял чуть в стороне, уже полностью готовый к дороге. — Ты с обходной тропой как, разведал за это время?

— Разведал, хозяин, — кивнул парень. — Короче выходит, версты на две. Болото стороной обойдём, посуху почти всё.

— Вот и славно. Тогда ты — впереди, показывай дорогу.

Колыванов, приосанившись, обвёл своих людей суровым, но довольным взглядом:

— Слыхали? Гарпанча — проводник. Слушать его беспрекословно, тропу не сбивать, растягиваться не давать. Дело серьёзное, не на прогулку идём.

— А я? — раздался вдруг звонкий голосок, и из-за угла конторы выскочила Пелагея — уже в том самом походном костюмчике для верховой езды, с неизменным фотоаппаратом через плечо. — Дядя Саша, я тоже хочу! Такое ведь дело — новое поселение основывается! Это же историческое событие, его нужно запечатлеть для потомков!

Я невольно усмехнулся, глядя на её решительный вид.

— Пелагея, милая, дорога тяжёлая, места дикие…

— Так я и в китайской фанзе не растерялась! — фыркнула девушка, гордо вздёрнув подбородок. — А тут-то что, тайга обычная. Дядя Саша, ну пожалуйста!

Я поколебался, но, вспомнив её недавнюю стойкость в куда более опасной переделке, махнул рукой:

— Ладно, была не была. Только держись рядом, никуда не отбегай самовольно.

— Есть держаться рядом! — просияла Пелагея, тут же принимаясь деловито проверять запас фотопластинок.

— Готовы все? — я обвёл взглядом собравшихся, проверяя мысленно по списку, что мы с Полозовым составили ночью. — Инструмент, припасы, оружие на случай зверя… Митрич, лоток твой взял?

— А как же, Александр Андреевич! — старатель довольно похлопал по объёмистой котомке. — Куда ж без него.

— Тогда с Богом! Выступаем.

Колонна тронулась — растянувшись цепочкой вдоль знакомой уже тропы, мимо кирпичной артели, где Полозов, оставшийся за старшего в форте, махал нам вслед, мимо главного прииска, где Степан со своей бригадой на миг оторвались от работы, провожая нас удивлёнными взглядами.

Я шёл в середине колонны, рядом с Колывановым, и, оглядываясь на растянувшуюся вереницу людей, гружёных лошадей, на решительные, хоть и слегка встревоженные лица идущих навстречу неизвестности мужиков, невольно ощущал странную смесь тревоги и гордости.

Ещё две недели назад это было лишь предположение, разведка, азартная находка в компании Митрича да Гарпанчи. А теперь — настоящее переселение, начало нового дела, второго форта, который, дай Бог, однажды сравняется с первым.

— Волнуетесь, Александр Андреевич? — тихо спросил Колыванов, заметив, видно, моё задумчивое молчание.

— Есть немного, — честно признался я. — Дело-то серьёзное затеяли, Ефим Ильич. Не просто прииск — люди целую жизнь там заново начинают.

— Начнут, — уверенно кивнул Колыванов. — С таким-то хозяином, да с таким местом — обязательно начнут. А насчёт Огнева да прочих охотников до чужого — пусть только сунутся. Мы своё не отдадим.

Я невольно улыбнулся такой прямой, безыскусной уверенности старого каторжника.

— Твоими бы устами, Ефим Ильич…

Солнце уже поднялось довольно высоко, обещая жаркий день, когда наша колонна, миновав последние окрестности форта, углубилась в тайгу — туда, где нас ждало то самое место, раздвоенная сопка, звенящий ручей и будущее, которое ещё предстояло построить своими руками.

Новая тропа, что разведал Гарпанча, и вправду оказалась короче прежней — версты на две, не меньше, — да только далась колонне куда труднее привычного пути через болото.

— Тут бурелом, — предупредил тунгус, останавливаясь перед завалом из поваленных, крест-накрест лежащих стволов. — Придётся обходить, хозяин.

— Обойдём, — я махнул рукой идущим следом. — Осторожнее там, не спешите.

Мужики, кряхтя, принялись перетаскивать через препятствие тюки с поклажей — благо, налегке идти всё же было сподручнее, чем волочить гружёные телеги, которых по такой тропе всё равно не провести. Лошади, навьюченные инструментом да припасами, всхрапывали, косясь на неровную землю, но пока шли послушно.

— Дядя Саша, погодите-ка! — Пелагея, отставшая было на пару шагов, торопливо выставляла треногу прямо посреди тропы, наводя объектив на живописную картину — узловатые, вывернутые из земли корни поваленной лиственницы, мужики, карабкающиеся через ствол с тюками на плечах.

— Пелагея, не задерживай колонну, — я обернулся, впрочем, без особой строгости — уж больно азартный вид был у барышни, приникшей к аппарату.

— Одну минуточку! Ну какой кадр, дядя Саша, посмотрите только!

Щёлкнул затвор. Девушка, довольная, поспешно свернула треногу и заторопилась догонять остальных, придерживая рукой сползающую с плеча сумку с фотопластинками.

За буреломом тропа резко пошла в гору — крутой, каменистый подъём, где приходилось уже не просто идти, а карабкаться, помогая себе руками да цепляясь за корни.

— Осторожнее, братцы! — прокричал сзади Колыванов, видя, как один из мужиков — молодой, тот самый Пантелей, что мечтал о своей корове, — оступился на скользком камне, чудом удержав равновесие, но выронив при этом связку инструмента.

Топор со звоном покатился вниз по склону.

— Э-эх, руки-крюки! — беззлобно проворчал кто-то из товарищей, спускаясь следом подобрать оброненное.

— Простите, Ефим Ильич! — покраснев, забормотал Пантелей. — Нога вот подвернулась…

— Ничего, бывает, — Колыванов похлопал парня по плечу. — Только вперёд смотри, куда ступаешь, а не по сторонам глазей.

Одна из вьючных лошадей — та, что несла на себе часть кирпича, — у самого крутого места вдруг заупрямилась, замотала головой, попятилась, не желая ступать на предательски осыпающийся камень.

— Но-но, милая, — мужик, что вёл её в поводу, потянул за узду, но кобыла лишь всхрапнула недовольно, роняя пену с губ.

— Дай-ка я, — я подошёл ближе, взял поводья сам, заговорил тихо, спокойно, вспоминая давешний опыт с медведем — правда, куда менее опасный на этот раз случай. — Ну же, иди, не бойся… Вот так, потихоньку…

Лошадь, будто прислушавшись, всё же тронулась с места, осторожно перебирая копытами по камням, и через несколько напряжённых минут подъём остался позади.

— Гарпанча! — я утёр вспотевший лоб, оглядывая растянувшуюся, но всё же не сбившуюся колонну. — Далеко ещё до брода?

— Версты полторы, — тунгус, шедший чуть впереди, обернулся. — Там приток, неширокий, да быстрый. Перейти можно, только течение сильное — груз в руках держать крепче.

— А глубоко?

— Нет, по пояс, местами по грудь, — Гарпанча пожал плечами. — Смотря, где переходить. Я знаю место, по колено нам будет.

Я невольно нахмурился, прикидывая, как половчее переправить и людей, и лошадей с поклажей через неспокойную воду. Дело нехитрое само по себе, да только время поджимало — не хватало ещё застрять на переправе до самой темноты. Как бы мост потом не пришлось строить.

— Хорошо, — я кивнул, — веди к броду. Там уже на месте разберёмся, как переправляться.

Колонна вновь тронулась в путь — теперь уже вниз по пологому склону, среди редеющего леса, откуда уже доносился отдалённый шум быстрой воды.

— Дядя Саша! — Пелагея нагнала меня, слегка запыхавшись, но всё такая же оживлённая. — А брод — это ведь тоже интересный кадр выйдет! Люди, лошади, вода бурлит… Надо будет сделать снимок. Для истории.

— Только осторожнее там, — предупредил я. — Не вздумай с аппаратом в воду лезть, утопишь ещё, не дай Бог.

— Ну что вы! Я с бережка сниму, — барышня фыркнула, впрочем, глаза её уже загорелись предвкушением нового удачного кадра.

Шум воды впереди становился всё отчётливее, а вместе с ним нарастало и лёгкое напряжение — переправа всегда дело хлопотное, а ну как кто оступится на стремнине, а ну как груз подмочит, а ну как время потеряем больше, чем рассчитывали…

Я тряхнул головой, отгоняя лишние тревоги. Пока всё шло, в общем-то, неплохо — бурелом миновали, крутой подъём одолели, лошадь удалось уговорить. Обычные тяготы пути, не более того.

Оставалось надеяться, что и брод дастся так же легко.

Спустившись с пригорка, колонна вновь потянулась через редколесье — и вот тут, краем глаза, я вдруг уловил в стороне какое-то движение.

Тень. Быстрая, мелькнувшая среди густого подлеска, там, где заросли багульника смыкались особенно плотно.

— Стой! — я вскинул руку, останавливая колонну.

Люди замерли, разом притихнув. Кто-то потянулся к оружию, кто-то настороженно завертел головой.

— Что там, хозяин? — Гарпанча, оказавшийся рядом, тоже всмотрелся в указанном направлении.

— Не знаю, — я прищурился, вглядываясь в переплетение веток. — Показалось, что ли… Вроде тень мелькнула.

Все замерли в напряжённом ожидании, вслушиваясь в тишину тайги. Даже птицы, казалось, примолкли на миг.

Секунды тянулись томительно долго.

Тень… а ведь это мог быть кто угодно. Враги? Казалось, тут кроме них никого и нет. Огнев? Хунхузы? Кто-то еще? Конечно, можно сказать, что у страха глаза велики, но… Нужно быть внимательным и осторожным.

Из чащи с шумным хлопаньем крыльев вырвалась какая-то крупная птица — не то глухарь, не то тетерев — и, с треском ломая ветки, унеслась прочь, в глубину леса.

Колыванов позади облегчённо выдохнул:

— Тьфу ты, напугала, окаянная!

— Вот и вся тень, — Гарпанча усмехнулся, явно довольный столь простым объяснением. — Птица кормилась, а мы спугнули.

Мужики вокруг тоже заметно расслабились, кто-то нервно рассмеялся, снимая напряжение шуткой.

— А я уж думал — снова какой зверь, — протянул Митрич, отирая лоб. — После давешнего медведя чего только не примерещится.

Я тоже кивнул, соглашаясь — объяснение выглядело более чем разумным, птица есть птица, чего уж тут. И всё же…

Что-то внутри упорно не желало успокаиваться до конца. Неприятное, тревожное чувство, засевшее где-то под ложечкой, никуда не делось, хотя рассудок и твердил — пустое, показалось, обычная лесная живность.

Я ещё раз всмотрелся в чащу — плотную стену кустарника, за которой ничего уже было не разглядеть. Ничего подозрительного. Ни звука, ни шороха, только обычный лесной шум.

— Идём дальше, — произнёс я. — Только… поглядывайте по сторонам, братцы. Мало ли.

Колонна вновь тронулась, но теперь уже с некой опаской — люди то и дело косились на заросли, будто ожидая новых сюрпризов.

Не прошли мы и сотни шагов, как впереди раздался сдавленный вскрик и глухой удар.

— А-ай, чёрт!

Один из мужиков — рыжеватый, из недавно пристроившихся к артели, Данила, кажется, — со стоном осел на землю, схватившись за ногу.

— Что случилось? — я поспешил к нему, чувствуя, как тревога, до того смутная, обретает вполне конкретное направление.

— Корягу не заметил, — мужик болезненно скривился, пытаясь ощупать лодыжку сквозь сапог. — Подвернул, кажись…

— Ну-ка, дай глянуть, — я присел рядом, осторожно ощупывая пострадавшую ногу. Данила зашипел от боли, но серьёзного, судя по всему, ничего не случилось — не перелом, слава Богу, а обычное растяжение.

— Идти сможешь? — уточнил я.

— Попробую… — мужик неуверенно поднялся, опираясь на подставленное плечо товарища, но тут же охнул, стоило перенести вес на больную ногу. — Не, хозяин, не выйдет пока. Болит сильно.

— Ладно, — я оглядел колонну, прикидывая обстановку. — Привал, братцы! Полчаса передохнём, ногу перевяжем как следует, да и людям заодно отдышаться не помешает.

— Дядя Саша, у меня йод есть, в саквояже! — тут же встрепенулась Пелагея, подбегая с неизменной сумкой через плечо. — И бинты чистые.

— Вот это по-хозяйски, — я одобрительно кивнул. — Неси. Йод, правда, вряд ли пригодится, но бинты будут кстати.

Пока Пелагея, неожиданно ловко и деловито, занялась перевязкой пострадавшей ноги — видно, не одну лишь фотографию изучала в своё время, — остальные расположились кто где, привалившись к стволам, доставая нехитрую снедь для короткого перекуса.

Я же, отойдя чуть в сторону, снова обернулся, окидывая взглядом уже пройденный путь — ту самую чащу, откуда вылетела давешняя птица.

Тишина. Обычная, мирная тишина летнего леса.

И всё же неприятное, тревожное чувство так и не отпускало меня до конца, засев где-то глубоко, вопреки всякому здравому смыслу и разумным объяснениям.

Пока Пелагея заканчивала перевязку, а мужики, разложившись у обочины тропы, доставали сухари да вяленое мясо, я примостился неподалёку, продолжая украдкой поглядывать в сторону давешних зарослей.

— Ну как нога, полегчало? — участливо поинтересовался Митрич у пострадавшего Данилы.

— Полегчало малость, — тот поморщился, осторожно шевеля перебинтованной ступнёй. — Барышня, вон, знатно перевязала, тугонько.

— Так меня доктор Решников учил ещё в пансионе, — с гордостью отозвалась Пелагея, убирая йод обратно в саквояж. — Говорил — пригодится в жизни, вот и пригодилось.

— Пригодилось, — согласился Колыванов, присаживаясь рядом с котелком воды. — Александр Андреевич, может, ещё чуток обождём, чтоб Данила окончательно оклемался?

— Обождём, — кивнул я рассеянно, всё ещё не в силах отделаться от смутной тревоги.

И тут снова — краем глаза, там же, чуть левее прежнего места — мелькнуло что-то.

На этот раз я всмотрелся куда пристальнее, не позволяя себе списать увиденное на игру света или разыгравшееся воображение.

И понял точно — это не птица.

Силуэт, мелькнувший за стволами, был крупнее, темнее, двигался иначе — не порхающе, не суетливо, а как-то… целенаправленно, будто кто-то намеренно перемещался вдоль тропы, стараясь оставаться незамеченным. Птицы точно так не двигаются.

Я медленно поднялся, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Гарпанча, — тихо позвал я тунгуса, что сидел неподалёку, что-то мастеря из ивового прутика. — Подойди-ка.

Парень тут же оказался рядом, уловив в моём голосе непривычную серьёзность.

— Что, хозяин?

— Там, — я едва заметно кивнул в сторону зарослей, — снова кто-то был. Не птица на этот раз. Точно тебе говорю.

Гарпанча нахмурился, тоже всматриваясь в указанном направлении.

— Уверены, хозяин?

— Уверен, — твёрдо ответил я. — Хочу проверить.

— Один не ходите, — тунгус решительно поднялся, подхватывая нож с пояса. — Я с вами.

— Колыванов, — я обернулся к бригадиру, стараясь говорить спокойно, чтобы не всполошить остальных раньше времени, — присмотри тут за привалом. Мы с Гарпанчей отойдём ненадолго, гляну кое-что.

Ефим Ильич, впрочем, тут же уловил неладное по моему тону, посерьёзнел, коротко кивнул:

— Понял, Александр Андреевич. Осторожнее там.

Мы с Гарпанчей, стараясь двигаться бесшумно, направились в сторону, где я в последний раз заметил подозрительную тень. Тунгус шёл чуть впереди, привычно ступая почти неслышно, я — следом, держа руку на рукояти револьвера, что висел на поясе с самого выхода из форта.

Подлесок здесь и вправду был густым — заросли багульника да молодого кустарника смыкались почти сплошной стеной, оставляя лишь узкие прогалины меж стволами старых деревьев.

— Тут, — я остановился, указывая место, откуда, как мне казалось, доносилось движение.

Гарпанча присел на корточки, внимательно оглядывая землю.

— Следов не вижу, — произнёс он наконец, впрочем, без особой уверенности в голосе.

Мы прошли ещё немного вглубь, раздвигая ветки, вглядываясь в тени меж стволов. Ничего. Обычный лес, обычная тишина, разве что где-то вдалеке застрекотала белка, недовольная непрошенными гостями.

— Никого, хозяин, — Гарпанча выпрямился, оглядываясь по сторонам. — Может, всё же показалось?

Я медленно обвёл взглядом окружающую чащу.

— Может, и показалось. А может…

Я не договорил, вглядываясь в примятую траву неподалёку, вроде бы примятую, а вроде и нет, слишком уж неявный след, чтобы утверждать наверняка.

Гарпанча тоже присмотрелся к этому месту, потрогал траву пальцами.

— Может, зверь проходил, — предположил он не слишком уверенно. — Кабан, али ещё кто.

— Может, — эхом отозвался я.

Мы постояли ещё немного, вслушиваясь в лесную тишину, но она хранила молчание, не выдавая ничего определённого — ни звука шагов, ни хруста веток, ни малейшего намёка на чьё-либо присутствие.

Словно и вправду никого здесь не было.

И всё же, поворачивая обратно к привалу, я не мог избавиться от ощущения, что чаща эта, безмолвная и неподвижная, следит за нами — внимательно, терпеливо, выжидая своего часа.

Возвращение к привалу далось непросто. Я старался держаться внешне спокойно, чтобы не тревожить остальных раньше времени, но Колыванов, едва завидев наши лица, тут же понял: дело неладно.

— Ну что там? — тихо спросил он, отведя меня чуть в сторону.

— Ничего не нашли, — я нахмурился. — Но чувство нехорошее, Ефим Ильич. Не нравится мне это.

— Может, поторопимся тогда? — предложил бригадир. — Чем скорее до брода доберёмся, тем оно спокойнее.

— Пожалуй, — согласился я. — Данила как, идти сможет?

— С грехом пополам, — Колыванов кивнул в сторону пострадавшего, что уже поднялся, опираясь на импровизированный костыль из подобранной палки. — Прихрамывает, но топает.

— Собираемся, — скомандовал я, повышая голос. — Привал окончен, выступаем!

Колонна вновь потянулась вперёд, теперь уже плотнее сомкнув ряды — видно, и остальные почувствовали неладное, хотя вслух никто ничего не говорил. Данила ковылял чуть позади, поддерживаемый под руку Митричем.

Мы прошли, наверное, шагов триста, когда это случилось.

Тень — та самая, что так и не давала мне покоя — вдруг метнулась из чащи прямо у края тропы, и в тот же миг тишину разорвал сухой, отрывистый треск выстрела.

Данила, шедший рядом с Митричем, вдруг охнул коротко, странно, и осел наземь, будто ноги разом перестали держать.

— Данила! — вскрикнул Митрич, но парень уже не отзывался — обмяк неподвижно, на груди его быстро расползалось тёмное пятно.

— В укрытие! — заорал я во всю глотку, одновременно выхватывая револьвер и падая за ближайший ствол упавшего дерева. — Все — в укрытие, живо!

Новый выстрел взрыл землю совсем рядом с Колывановым — тот метнулся за камень, увлекая за собой перепуганную Пелагею.

— Дядя Саша! — истошно вскрикнула девушка, но Ефим Ильич уже прижал её к земле, заслоняя собой.

Мужики заметались, кто-то бросился к деревьям, кто-то попадал прямо на тропу, вжимаясь в неровности почвы. Лошади, испуганные выстрелами, отчаянно рванули в стороны, сбрасывая часть поклажи.

— Гарпанча! — я лихорадочно оглядывался, пытаясь определить, откуда велась стрельба. — Откуда бьют⁈

— Не вижу! — тунгус, распластавшись за соседним стволом, напряжённо всматривался в чащу. — Слева, кажется! Из-за тех кустов!

Новый выстрел — на этот раз щепки брызнули от бревна, за которым я укрывался, совсем рядом с моей головой.

— Твою ж мать! — выругался я, вжимаясь плотнее в укрытие.

— Ружья к бою, братцы! — прогремел голос Колыванова откуда-то справа. — Не подставляйтесь, но и без ответа не оставайтесь!

Кто-то из мужиков, укрывшись за деревом, наугад пальнул в сторону предполагаемого противника — выстрел гулко раскатился по лесу, вспугнув с ближайших деревьев стаю потревоженных птиц.

Ответный огонь последовал незамедлительно — но откуда именно, разобрать было решительно невозможно. Выстрелы доносились будто со всех сторон разом, эхом отражаясь от окрестных склонов, множась, путая направление.

— Сколько их⁈ — прокричал я, стараясь перекрыть нарастающий гул перестрелки.

— Не пойму! — откликнулся Гарпанча. — Может, двое, может, больше!

Пуля снова взвизгнула совсем рядом, впиваясь в ствол над моей головой с глухим, тяжёлым звуком.

Я стиснул зубы, лихорадочно соображая, судя по вспышкам среди листвы, откуда бьёт хотя бы один из стрелков — но плотный подлесок надёжно скрывал противника, оставляя нас практически вслепую, отвечающими наугад, на одни только звуки да редкие проблески движения среди зарослей.

Выстрелы вдруг на миг стихли — то ли противник менял позицию, то ли перезаряжал, — и в этой обманчивой тишине Пелагея, до того прижимавшаяся к земле рядом с Колывановым, внезапно рванулась вперёд.

— Фотоаппарат!

— Пелагея, стой! — заорал я, но было поздно.

Девушка, не помня себя, метнулась к брошенной посреди тропы треноге с фотоаппаратом — тем самым, что она второпях бросила при первых же выстрелах, — не желая, видно, потерять драгоценный аппарат под шальной пулей или растоптанным копытами обезумевших лошадей.

— Пелагея! — я вскочил, не раздумывая, бросаясь следом.

Стрельба возобновилась в тот же миг — резкая, злая, будто противник только и ждал момента, чтобы кто-то из нас обнаружил себя на открытом месте.

Пули засвистели совсем рядом, взрывая землю фонтанчиками пыли, впиваясь в стволы деревьев с сухим, злым треском.

Пелагея как раз успела ухватиться за треногу, когда я настиг её — и, не давая опомниться, всем телом впечатал девушку в землю, накрывая собой.

— Не двигайся! — прохрипел я прямо ей в ухо, чувствуя, как что-то обожгло плечо — то ли щепка от близкого попадания, то ли сама пуля прошла по касательной, разобрать в горячке было решительно невозможно.

— Дядя Саша… — испуганно выдохнула Пелагея, всё ещё сжимая в руках свой драгоценный аппарат.

— Молчи! Лежи!

Пули продолжали взрывать землю вокруг, одна ударила совсем рядом, обдав нас фонтаном земляных брызг, другая с визгом рикошетировала от подвернувшегося камня.

— Александр Андреевич! — донёсся до меня отчаянный голос Колыванова откуда-то сзади. — Держитесь, идём на подмогу!

Я, тяжело дыша, приподнял голову ровно настолько, чтобы окинуть взглядом ближайшее укрытие — старый, поваленный ствол шагах в пяти, за которым можно было бы хоть немного укрыться от плотного, кажется, отовсюду летящего огня.

— Пелагея, слушай меня, — я стиснул её плечо, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже, несмотря на бешено колотящееся сердце. — По моей команде — бежим к тому стволу. Быстро, не останавливаясь, поняла?

— П-поняла… — девушка кивнула, всё ещё дрожа, но взгляд её, к чести сказать, оставался ясным, не замутнённым паникой до конца.

Новая пуля прошла в опасной близости, срезав ветку прямо над нашими головами.

— Давай! — выкрикнул я, рывком поднимая Пелагею на ноги и толкая вперёд, одновременно прикрывая её своим телом со стороны, откуда, как мне казалось, велась основная стрельба. — Дуреха, зачем побежала сюда?

— Так фотоаппарат! — выдохнул девушка. — Нельзя, чтобы пропал. Там фотопластины, снимки…

Мы преодолели эти несколько шагов под непрекращающийся грохот выстрелов — Пелагея впереди, я на полшага позади, то и дело оборачиваясь, чтобы дать ответный выстрел в сторону невидимого противника.

— Беги, не останавливайся! — крикнул я, нажимая на спуск, целясь наугад, туда, где мелькала очередная вспышка среди зарослей багульника.

Патроны заканчивались, а ствол впереди, за которым можно было хоть немного укрыться, казался теперь бесконечно далёким, будто тропа вдруг растянулась вдвое против прежнего.

— Дядя Саша, скорее! — Пелагея, обернувшись на бегу, что-то ещё кричала, но слова тонули в грохоте выстрелов, в собственном тяжёлом, рваном дыхании, в бешеном стуке крови в висках.

Тропа здесь резко забирала вниз, к самому берегу — тому самому броду, до которого мы так и не успели дойти при свете дня, но который теперь, среди всего этого хаоса, вдруг оказался спасительной целью: там, за прибрежными кустами, можно было хотя бы укрыться от прямого огня, спуститься к воде, попытаться оторваться вдоль русла.

Позади, за спиной, продолжала грохотать перестрелка — Колыванов с мужиками отвечали противнику, стараясь прикрыть наш отход, и я на бегу успел отметить краем сознания, что кто-то из них — кажется, сам Ефим Ильич — что-то яростно кричал, командуя, перекрывая своим зычным голосом весь этот адский шум.

Ещё несколько шагов. Ещё немного и…

Удар.

Тяжёлый, страшный, будто кто-то со всей силы саданул кулаком прямо в грудь, чуть повыше сердца, выбивая разом весь воздух из лёгких.

Я не сразу понял, что произошло. Просто мир вдруг качнулся, потерял привычную чёткость, будто кто-то невидимый резко дёрнул за невидимую нить, соединявшую меня с реальностью. Ноги, ещё мгновение назад послушно несущие меня вперёд, внезапно стали чужими, непослушными, ватными, будто принадлежали уже не мне, а кому-то другому.

Ранили!

Боль пришла с небольшим запозданием — не сразу, а через долю секунды после самого удара, — но зато пришла в полную силу: острая, разрывающая, обжигающая, будто раскалённый прут вогнали глубоко под рёбра и теперь медленно, мучительно поворачивали, растекаясь огнём по всему телу, до самых кончиков пальцев.

— Дядя Саша! — донёсся откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды, отчаянный, полный ужаса крик Пелагеи.

Хотел крикнуть ей, чтобы бежала, но не смог. Я захрипел, чувствуя, как в горле разом стало тесно, как что-то тёплое, солоноватое подступает к самым губам, и предпринял ещё одну, последнюю попытку — сделать ещё шаг. Ещё один. Земля под ногами предательски накренилась, будто весь мир вдруг решил перевернуться набок.

«Нужно бежать… нельзя останавливаться… Пелагея…»

Мысли путались, рассыпались на разрозненные, бессвязные осколки — вот тропа впереди, размытая, нечёткая, будто сквозь запотевшее стекло; вот побледневшее, искажённое ужасом лицо Пелагеи, что уже разворачивалась ко мне, протягивая руки; вот далёкий, но неумолимо приближающийся шум воды, что вдруг стал единственным ясным, различимым звуком во всём этом сумбурном, рассыпающемся мире.

Брод. Мы почти дошли до брода.

Ещё каких-то десять шагов. Пять.

Я успел ещё увидеть, как Пелагея, забыв про всякую осторожность, бросается ко мне навстречу — а потом ноги окончательно отказали, подломились, будто соломенные, и я, теряя равновесие, покатился вниз, по крутому, каменистому откосу, туда, откуда доносился этот нарастающий, ревущий гул быстрой, взбудораженной недавним дождём воды.

Где-то там, наверху, ещё гремели выстрелы, ещё что-то кричал Колыванов, ещё метался в отчаянии голос Гарпанчи — но всё это уже принадлежало какому-то другому, стремительно удаляющемуся миру, из которого я выпадал с каждой секундой всё дальше, всё безвозвратнее.

Последнее, что я успел по-настоящему ощутить в полную силу — это холод.

Ледяной, обжигающий, беспощадный холод, что сомкнулся над головой разом, будто чья-то исполинская рука одним движением заключила меня в свои цепкие, ледяные объятия. А следом — мощное, неумолимое течение, что подхватило моё враз обессилевшее, непослушное тело, точно ненужную щепку, и понесло, закружило, потащило прочь, вниз по руслу, всё дальше от берега, от людей, от криков, от самой жизни.

Где-то там, на берегу, ещё звучал отчаянный, надрывный крик — то ли Пелагеи, то ли Гарпанчи, то ли самого Колыванова, бросившегося следом, — но разобрать слова уже не было никакой возможности: звук доходил будто сквозь толщу воды, глухо, искажённо, теряя всякий смысл.

Течение уносило меня всё дальше и дальше, вглубь ревущего, беспощадного потока, кружа, ударяя о невидимые под водой камни, а сознание, ещё цепляющееся за последние проблески реальности, медленно, неотвратимо гасло, растворяясь в этой холодной, тёмной, безжалостной стихии.

Последней мыслью, мелькнувшей где-то на самой границе угасающего сознания, была вовсе не мысль о ране, не страх смерти, не сожаление о несделанном — а нелепый, почти детский образ: звенящий кирпич в руках довольного Полозова, золотой песок на дне лотка у Митрича, раздвоенная сопка на фоне закатного неба.

А потом — тьма. Тёплая, вязкая, всепоглощающая тьма, что надёжно укрыла меня от боли, от холода, от ревущей воды, от всего мира разом.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.