1

Большая, помнившая крымский поход, штаб-офицерская палатка была сработана из плотной, добротной льняной ткани. Краска на столбах освежена, а растяжки и вовсе новые. Дело не в том, что у этой палатки отныне не хозяин, а хозяйка. Пётр Алексеевич, земля ему пухом, и сам не терпел даже малого изъяна в армейском порядке, и других приучил к тому же, даже жену и детей. Дело в том, что нынешняя хозяйка палатки довольно сильно отличалась от идеала высокородной дамы.

Женщина, заявившая, что способна сменить чёрное вдовье платье только на драгунский мундир, уж точно не может быть обыкновенной… императрицей.

Сейчас глубокая ночь, палатку освещает один-единственный масляный светильничек. Она пуста, если не считать стола с лежащими на нём ландкартами и бумагами, да неподвижно сидевшей на складном походном стуле женщины, затянутой в тот самый, обещанный, драгунский мундир. Стул здесь один и женщина встанет, когда пожалуют на совет господа офицеры. Пусть она императрица, но чин у неё солдатский. Не заслужила пока иного — здесь, в мире людей.

Женщина сидела молча. Она вспоминала, пребывая сейчас душою в прошлом, рядом с любимым человеком. Это была всего лишь тень минувшего, но, должно быть, только она и давала ей сейчас силы и не позволяла приблизиться иной тени, подозрительно похожей на смерть. Там, во дворце, занимаясь множеством дел, императрица не могла себе позволить расслабиться ни на минуту. Тем более, что господа европейские монархи, словно сговорившиеся родственники, дружно атаковали вдову плохо завуалированными требованиями оплатить долги покойного мужа. Не на ту нарвались. Пётр Алексеевич оставил не так уж и много долговых расписок, и Раннэиль знала их наперечёт — кому, сколько и когда платить. Во-вторых, часть требований были чистой воды вымогательством в расчёте на плохую альвийскую осведомлённость по части финансов и банальную женскую неопытность. Этих императрица-регентша отшила одним заявлением, сделанным послам. Словесно оно было изложено вполне учтиво, а по сути являлось предупреждением: мол, не считайте меня дурой. Словом, скучать было некогда. Военный поход тоже требовал многих сил и умений, но временами всё же Раннэиль оставалась предоставленной самой себе.

И тогда к ней являлись тени прошлого.

Память у альвов превосходная, с воображением у урождённой княжны Таннарил всё в порядке. Потому, вспоминая, она словно снова переживала те моменты, какие считала счастливыми. И почему-то почти все те моменты относились к последнему десятилетию её нечеловечески долгой жизни. Разве что воспоминания о младшем брате не относились к миру людей, но тоже согревали душу. Это помогало. Ненадолго, правда, но всё-таки не позволяло впасть в полнейшее отчаяние.

Правда, и борьбу с расползавшимся в душе смертным холодом выиграть она не могла. Скорее, получала небольшую отсрочку… Это действовало проклятие, намертво связавшее две души. Кто бы мог подумать, что в нём тоже нет магии…

Лёгкий, на грани слуха, шорох у входа. Это Лиа. Когда она рядом, не стоит опасаться удара в спину.

— Твои военачальники собираются, — тихо произнесла подруга-соратница.

— Все ли пришли? — спросила Раннэиль, будто проснувшись.

— Ждут кого-то.

— Как явятся все, приглашай сюда.

Штурму быть, это решено. И для согласования действий всех штурмовых колонн следовало провести совет. По старой альвийской привычке императрица-регентша не изнуряла генералов бесконечными совещаниями по любому поводу, ибо знала, что это самый верный способ загубить любую военную кампанию. К тому же, сегодня вечером наконец вернулись с рекогносцировки и альвы поручика Геллана, и запорожцы верного атамана Малашевича. Полученные ими сведения относительно укреплений Очакова и сил, какими располагал тамошний сераскир, неплохо дополняли друг друга. Вечером подтянулся обоз, осаждающие получили возможность встать нормальным лагерем и поесть не всухомятку. А уже под полночь прискакал калмык с вестью, что на реке выше по течению появились корабли.

То шла нарочно выстроенная для этой кампании Днепровская флотилия под командованием адмирала Наума Сенявина. Иными словами, крепость, коей турки «заткнули» устье Днепра и Днепро-Бугский лиман, будет атакована не только с суши. Но действовать нужно быстро, пока османы не спохватились и не перетащили часть пушек на стену, обращённую к воде.

Значит, штурму быть сегодня на рассвете. И знают о том всего двое: сама Раннэиль и фельдмаршал Миних, нарочно вызванный ею из Тавриды. Секретность — обоюдоострая штука. С одной стороны, доверяя наиболее важную информацию только наиболее верным, можно сохранить тайну от врагов. Но и своим приходится туго. Ох, и получился же сюрприз, когда от Кызыкермена русская армия пошла не привычной уже дорогой к Перекопу, а переправилась на левый берег и, оторвавшись от обозов, спешно выдвинулась к Очакову. Сей манёвр застал турок врасплох, но и солдаты ворчали: поди потащи на себе недельный запас провианта и шанцевый инструмент. Зато турки не успели послать нарочного в Бессарабию с вестью о внезапно нагрянувших гостях и были вынуждены рассчитывать только на себя. Ну, или на чудо.

На чудеса, однако, небо в этом году было скуповато, притом, не делая различий ни по вероисповеданию, ни по форме ушей. Всего приходилось добиваться самим.

* * *

Дискуссия так увлекла взрослых, что они перестали замечать тихонько стоявшего в тени мальчика. Но юный император не выказывал никаких признаков недовольства. Более того, сразу же заявил: мол, вы совещайтесь, а я стану у вас учиться. Ему действительно было интересно, возраст пока не позволял осознать всей серьёзности момента. Раннэиль, пожалуй, была здесь единственной, кто ни на мгновение не забывал о сыне. И кто тихо радовался, что удалось избежать главной опасности под названием: «Я царь, мне всё можно». Нянька, начавшая, было, внушать пятилетнему Петруше, что царевичу никто не указ, кроме царя-батюшки, была изгнана с позором. Позже, в день своего семилетия, мальчишка решил уподобиться взрослым и выпить бокальчик вина. Узревший непотребство Пётр Алексеевич изловил сыночка и самолично его выпорол, попутно объясняя, за что. Наследник оказался понятливым и поводов к порке более не давал. А в последнее время у всех без исключения невольно возникала мысль, что мальчик — осознанно, или нет — копирует отца. Тот и в преклонных летах не стеснялся учиться, если выпадала такая возможность.

Память Петруша имел по-альвийски крепкую, он запомнит всё, что услышит…

— … Форштадт мы возьмём, дело нехитрое, а далее что? Там второй ров. Придётся фашины тащить под огнём со стен.

— Значит, артиллерии нашей следует на время штурма сосредоточить огонь на стенах и вражеских батареях, да и пехоте спать не резон. Вести огонь, не прекращая, покуда тайный ров не форсируем. А далее уж привычно — стены и ворота.

Результаты рекогносцировки не особенно радовали. Около двадцати тысяч гарнизона в Очакове, три линии укреплений и чуть менее сотни пушек — серьёзная сила. Даже при соотношении три к одному в численности, как нынче, штурм обойдётся очень дорого. Правда, следует отметить, что к 1735 году русская артиллерия усилиями Петра сделалась лучшей в Европе. А поход нынче возглавила альвийская принцесса, поднаторевшая за тысячи лет как в благородной войне, так и в войне без правил. О последнем господа генералы почему-то частенько забывали.

— Очаков с лёту, по-казацки, не взять, — императрица взяла слово, и офицеры почтительно умолкли. — Штурму быть. Но, прежде вам, господа мои, следует знать ещё кое-что. Третьего дня были пойманы лазутчики из Очакова. Допросив их, я приказала поручику лейб-гвардии Геллану тайно отправить в крепость наших лазутчиков из числа его роты и из числа запорожцев, кои, переодевшись, за янычар сойти могут. Наблюдение извне показало, что в крепость они проникли удачно. Далее они имели приказ разведать подходы к арсеналу и затаиться до начала штурма… Полагаю, господа, вам не следует объяснять, что они сделают, как только поднимется стрельба.

— Если только, ваше императорское величество, Мустафа-паша не изловил их и не велел удавить потихоньку, чтоб мы и далее на них надеялись, — возразил мнительный Миних, вечно сомневавшийся в способностях окружающих.

— Это вы, Христофор Антонович, плохо турок знаете, — генерал Александр Румянцев возразил уже ему, фельдмаршалу. — Поймали бы наших — давно б мы уже видели их головы на кольях. Любят они таково врагов устрашать.

— Верно, — кивнула Раннэиль. — Сведения запорожцев также подтверждают, что турки не склонны к сложным комбинациям в тайной войне, предпочитая действовать прямо и грубо. Из чего вовсе не следует, что нам будет легко. Однако помешать нашим разведчикам за стенами может только случай. Будем рассчитывать не только на милость божию, но и на их немалое умение. Итак, подведу итог нашего совета, господа. Сигналом к началу штурма послужит огонь прамов[1] Днепровской флотилии, что сейчас скрытно подходят к стенам крепости. Сенявин известил о получении приказа. Ночь пасмурная, заметить раньше времени их не должны. Артиллерии вести огонь по батареям противника. Пехота выдвигается на исходные позиции, и с рассветом четырьмя колоннами берёт форштадты. Каждый третий плутонг при том должен иметь на руках фашины для форсирования второго рва, прочие огнём прикрывают их. И только после взятия второй линии укреплений следует сосредоточить огонь артиллерии на крепости. Стрелять калёными ядрами, навесом. Пускай турки повоюют с пожарами. Таков план без учёта действий наших лазутчиков, мы не знаем точно, когда они смогут выполнить приказ. Но, когда бы ни выполнили, наша задача значительно облегчится.

Господа генералы переглянулись: о лазутчиках они извещены не были, будь она неладна, эта секретность. Но план императрицы имел шансы на успех. Каждый мысленно признал, что сам бы действовал аналогично.[2]

— Драгунам же, — добавила Раннэиль после полуминутного молчания, — следует быть наготове. В любой момент турки могут совершить внезапный налёт, выскочив из любых выходов крепости. Задача конницы — не только отбить атаку, но и попытаться захватить ворота. Не получится — бог с ними, отступить. Получится — пехота пойдёт на подмогу… Ясна ли задача, господа мои?

— Яснее некуда, ваше величество, — проговорил Миних. — И пушки исправны, и зарядов к ним довольно, и патронов у солдат полны лядунки, и офицерам приказы сейчас передадут. Одного не хватает: ясной цели. Просто крепость взять? Так мало ли тех крепостей было и будет? Солдат должен знать, ради чего рискует жизнью.

— Пётр Алексеич, царствие ему небесное, слово напутственное говорил, — напомнил генерал Леонтьев. — И про отечество, и про долг, а под конец всегда добавлял: «А ещё там вино и бабы!» Ты уж прости, матушка.

— Сего мало, — альвийка слабо улыбнулась. — На вине и бабах далеко не уедешь. За то пускай в Европе воюют, а нам не пристало голову под пули подставлять ради будущей попойки. Иное следует сказать, и я знаю, что.

Она перехватила взгляд сына: мальчик цепко следил за каждым словом, за каждым жестом, и глядел хмуро. Ему тоже не нравилась матушкина склонность к войне, и этим своим взглядом словно напоминал: мол, нас у тебя трое теперь, а с Наташкой вовсе четверо. И не для того, мол, батюшка запрещал в драки ввязываться, чтоб матушка сложила голову в первой же кампании по его смерти. Раннэиль знала о долге перед детьми — и перед мальчишками, и перед трёхмесячной дочерью. Она обязана жить ради них.

Так и будет. Правда, чтобы выжить, не обязательно сидеть в палатке, пока идёт сражение.

Но сперва нужно взять Очаков, притом не затягивая осаду. И слово напутственное сказать, такое, чтобы солдаты точно знали, за что не стыдно помереть.

И это тоже будет. За час до рассвета.

* * *

За три часа до рассвета колонны уже изготовились к штурму, ожидая начала артиллерийского «концерта».

На небе — ни звёздочки, всё обложено облаками. Ветер шелестел в траве, и то был почти что единственный звук, слышимый Раннэиль: дисциплина в армии на высоте, сказано готовиться молча — ни шороха лишнего не издали. Только где-то пофыркивали лошади и изредка доносилось приглушённое позвякиванье.

Альвы отличались не только отменным слухом. Они почти неосознанно умели выбирать такие места, откуда их лучше всего услышат. Раннэиль, обходя одну из колонн, приметила хороший маленький холмик. Отсюда её голос без препятствий «скатится» вниз, к солдатам, но почти не будет слышен на турецких укреплениях. Очень хорошо. Именно то, что ей сейчас надобно.

Она встала в намеченном месте. Ночной ветерок шевелил распущенные в знак скорби волосы, казавшиеся во мглистых сумерках белыми.

— Братья мои, — она не слишком повысила голос, но солдаты её услышали. — Там Очаков, — рука взметнулась, указывая в сторону крепости, — эта язва на теле матери нашей, России. И ранее пытались мы выбить врага, но не возмогли. Рано было. А нынче — пришло время! — Раннэиль приподнялась в стременах. — Кто-то скажет, что крепость сильная? Да, сильная. Но мы сильнее любой крепости, оттого что за нами — правда! Ибо не за владетеля мы нынче сражаемся, а за саму Россию-мать!

Она всей кожей ощущала, как её простые слова поднимают в солдатских душах нечто новое. Или порядком подзабытое старое. В сумраке, бывшем для её глаз не таким непроницаемым, она видела лица близстоящих офицеров. Двое из пятерых немцы, но, чёрт побери, их усатые физиономии отражали те же чувства. Сражаться за родину, а не за личные интересы коронованных особ — Европа о такой роскоши стала подзабывать.

Словно отвечая на её слова, загрохотали пушки на реке. То прамы Днепровской флотилии салютовали туркам полным бортом. Пехота в ответ разразилась громогласными криками.

— С богом, братья! — Раннэиль радостно улыбнулась — впервые с того дня, как овдовела — и выхватила меч. — На позиции!..

…Иной раз лучший способ выжить — это не прятаться за чужими спинами, а попросту не дать себя убить. Раннэиль бросилась в бой не потому, что пришла такая блажь. Смерть первого императора отозвалась среди армии неподдельной скорбью: вот уж кто обожал Петра Алексеевича и был предан ему до конца, так это служивые. Войско пребывало в несколько подавленном состоянии. Нужно было дать понять солдатам, что дух Петра жив.

И после, когда турецкий арсенал взлетел на воздух, забрав и жизни четверых диверсантов, и около шестнадцати тысяч янычарских душ, когда двухбунчужный Мустафа-паша и сераскир Яж-паша были вынужден капитулировать, а капитуляцию — в довершение позора — принимала женщина, для солдат российских всё стало предельно ясно.

— Слава богу, — говорили они, крестясь. — Пётр Алексеич помер, да тень его с нами осталась.

Тень императора.

Раннэиль снова почувствовала, что живёт, а не существует исключительно из чувства долга.

Пресловутая «старуха с косой» больше не маячила поблизости. Тень императора победила собственную смерть.

* * *

Раннэиль знала, что взятие Очакова станет кое-кому в Европе поперёк горла. Но две недели спустя не в Версале, а в Потсдаме прозвучали слова, которым суждено было аукнуться годы спустя.

— Они становятся опасными, — именно так кронпринц Карл-Фридрих отреагировал на новость с юга. — Вам не кажется, папенька, что на Россию следует надеть крепкий ошейник?

— Сопляк! — рявкнул в ответ папенька — король Фридрих-Вильгельм — и его рябое лицо раскраснелось от гнева. — Россия и ранее нам была не по зубам, а теперь и подавно. Силой её не захомутаешь. Хитростью нужно действовать, хитростью. Тем более, подходит срок, осенью мы нанесём визит в Петербург, где состоится твоя помолвка с принцессой Натали.

— Принцесса мила, — поморщился наследник прусского престола, словно лимон прожевал. — Однако, по сведениям нашего посла, нрав имеет вспыльчивый и своевольный. К тому же она умна, а для женщины сие суть недостаток. Это ошейник, но ошейник для Пруссии.

— Молчать! — взревел почтенный родитель, и его рука потянулась к палке.

— Молчу, папенька, молчу…

[1] Прам — плоскодонное парусно-гребное судно, плавучая артиллерийская батарея.

[2] Если бы Миних знал о наличии второго рва, из-за которого чуть было не сорвалась вся кампания, то действовал бы приблизительно так же. В реальной истории он и диверсантов в крепость не засылал, взрыв арсенала стал результатом массированного обстрела крепости (именно крепости, а не укреплений).

Первое правило, которое усваивает юный альв из числа Высших — никому нельзя доверять. Многим это помогало даже не бороться за власть, а попросту выживать в окружении себе подобных. Видимо, только потому Раннэиль так быстро освоилась среди профессиональных политиков этого мира.

Падающего — подтолкни. Слабого — растерзай. Доверившегося — предай. И тогда, быть может, сумеешь прожить достаточно долго, чтобы увидеть результаты собственных трудов.

Насколько помнила вдовствующая императрица, её супруг при одном упоминании о подобных правилах поведения в политике делал такое лицо, словно съел что-то очень кислое. Но придерживаться оных — придерживался. С кем поведёшься… Раннэиль не утруждала себя даже демонстрацией своих истинных эмоций. Неизменно вежливая и печальная, она одинаково учтиво разговаривала со всеми. О её намерениях следовало догадываться, причём постфактум, по делам, то бишь. Но иногда не вредно было сразу дать понять, что требуется от того или иного чиновника…или иностранного посла, как нынче. Её величество императрица-мать и регент, при всём возможном параде — голубой муар андреевской ленты поверх чёрного платья — в сопровождении свиты из статс-дам направлялась в большой зал, чтобы дать аудиенцию дипломатам. Вернее, одному дипломату — послу Священной Римской империи германской нации фон Вратиславу. Но при этой аудиенции будет присутствовать канцлер Остерман и послание, что сейчас озвучит императрица-регент, адресовано им обоим.

Холодно-отстранённое лицо, присущее скорее мраморной статуе, чем живому существу. Лёгкий, неслышный, плывущий шаг. Даже платье не шелестит.

Канцлер, посол и переводчик — протокол предписывает на официальных приёмах говорить по-русски — почтительнейше склонились перед альвийкой. Та, по-прежнему не произведя ни звука, заняла обитое бархатом кресло, стоявшее рядом с другим, императорским, ныне пустовавшим: его императорское величество изволил штудировать евклидову геометрию. Дамы выстроились наподобие почётного караула за креслом императрицы, оттеняя своими цветными платьями мрачную черноту её наряда.

В зале воцарилась тишина, не обещавшая ничего хорошего.

— Сделалось нам ведомо, — заговорила Раннэиль, выдержав полминуты молчания, — что послы брата нашего, императора Карла, надумали при переговорах с посланцами султанскими расплатиться за военные неудачи Империи землями, завоёванными нашей рукой… Осмелюсь спросить, не будет ли возражать брат наш Карл, ежели посол российский при заключении мира станет обещать османам Венгрию?

У Остермана едва ли не в буквальном смысле глаза на лоб полезли: императрица изменяла не только вековым традициям дипломатии, но и собственной манере идти к цели окольными путями. Он сделал, было, ей незаметный знак — опомнись, мол, твоё величество — но альвийка оставила его сигналы без внимания.

— Ваше императорское величество, — Вратислав хорошо говорил по-русски, и, склонившись снова, пустился в объяснения без посредничества переводчика. — Договор, заключённый меж нашими державами, подразумевает совместные действия против врага. Мы и действовали совместно, учитывая корпус генерал-аншефа де Ласси, доблестно сражавшегося как против французов, так и против осман. Не его вина, что мы потерпели поражение под Белградом. Однако османы, предлагая переговоры для заключения мира, выдвинули определённые условия, и мой император…

— … решил расплатиться тем, что ему не принадлежит, — Раннэиль, сохраняя неизменный ровный тон, перебила его — в переводе с языка дипломатии на обычный сие означало, что она в ярости и отношения между странами на грани разрыва. — Будьте любезны довести до сведения брата нашего Карла, что Таврида и Очаков вместе с прилегающими к ним землями с некоторых пор входят в состав Российской империи, и распоряжаться ими может либо его императорское величество, мой сын, либо я, как регент до совершеннолетия императора. Все попытки иных персон, пусть и коронованных, делать сие без нашего ведома и согласия, будут пресечены.

Андрей Иванович плотно зажмурился, то бледнея, то краснея. Альвийка сейчас уничтожала всё, чего он добился в русско-австрийских отношениях, а заодно и его карьеру. Обычно канцлер был скрытен, но сейчас на его лице отражалась такая буря эмоций, что регентша едва удержалась от довольной усмешки… Союз с Австрией был полезен только в двух аспектах: войны с турками и противостоянии Англии на континенте. Но уже который год Россия не уставала отбиваться от попыток австрийцев заставить её отказаться от собственных интересов в угоду венской политике. А последний кунштюк императора Карла вообще не лез ни в какие ворота. Мало того, что о факте переговоров австрийцев с турками в Петербурге узнали от короля Пруссии, так император ещё стал предлагать османам вместо Белграда Тавриду и Очаков. Мол, мы в союзе, и завоевания как бы общие. С султана Махмуда взятки гладки, он, судя по всему, кроме корана, ничего никогда не читал. Но неужели в Шёнбрунне рассчитывали, что императрица-регент отдаст завоёванное за одну только возможность дружить с Австрией?

Раннэиль решила, что небольшая взбучка, устроенная Карлу Габсбургу через его посла, не повредит. И пусть Остерман думает, что угодно. Захочет остаться при власти — ужом извернётся, но убедит Вратислава повлиять на императора, дабы не терял чувство меры. Россия Австрии нужна не меньше, чем Австрия России, и забываться не следует ни одной стороне.

— Я не замедлю донести слова вашего императорского величества до сведения моего государя, императора Карла, — с поклоном ответил Вратислав. Тон его был сожалеющий: старик прекрасно понимал неловкость ситуации, но был обязан до конца отстаивать позицию своего правительства.

— Я вас более не задерживаю.

Даже то, что императрица не подала напоследок руку для целования, имело огромное дипломатическое значение: Россия собой помыкать не позволит. Мол, хотите с нами союзничать — будьте добры вести себя как подобает союзникам, а не господам. И это тоже вскорости будет донесено до императора и его министров. Ну, а теперь, когда посол Империи покинул зал, следует выдержать сражение с верным имперским вассалом.

— Андрей Иванович, — она решила не ждать, пока нарыв перезреет, и провести, если так можно выразиться, хирургическое вмешательство. — Извольте следовать за мной.

Вот теперь, как это ни странно, ей следует проявить политическую гибкость. Сделав резкое заявление австрийцам, она обязана была оставить им открытую дверь для примирения, и таковой дверью должен стать именно Остерман. Гнать его рановато, да и опасно — слишком уж во многие тайны политики Петербурга он вовлечён. Но и чрезмерной воли давать нельзя. Раннэиль уже едва хватало терпения вышибать со сладких должностей его ставленников-немцев, зато у Остермана доставало упорства приглашать из германских княжеств новых знакомцев. Этому следовало положить конец, не поднимая особого шума.

Нелёгкое наследие оставил ей покойный супруг. Но она справляется.

Пока — справляется.

* * *

— Дамы, — Раннэиль на пару секунд остановилась на пороге кабинета, — оставьте нас.

Знатные женщины — княгини, графини и прочие баронессы — безмолвно присели в реверансе и удалились. Хорошо она их вышколила. Ранее, бывало, трепали языками во время официальных церемоний, а сейчас, гляди-ка, по части послушания почти сравнялись с альвийками.

А в кабинете сердце невольно дрогнуло и отозвалось мгновенным, едва ощутимым покалыванием под лопаткой. Здесь, даже месяцы спустя, ещё хранился запах. Его запах. Раннэиль было больно приходить сюда, но нужно работать с бумагами, проводить приватные приёмы. Не в личных же покоях это делать… Сколько вечеров они провели за этим массивным столом… Сейчас она, плавным шагом пройдя через всю не слишком просторную комнату, заняла ставшее привычным место — в простом деревянном кресле с подушкой.

— Присаживайтесь, Андрей Иванович, — прежним ровным тоном произнесла она, скупым жестом указав канцлеру в сторону единственного стула. — Разговор будет серьёзным.

— Ах, ваше величество, как вы были неосмотрительны! — Остерман, едва присев, дал выход своим чувствам. — Австрия — едва ли не единственный наш верный союзник в борьбе с турками и происками Версаля, а вы изволите отчитывать имперского посланника, словно провинившегося лакея!

— Император подал к тому достаточный повод, Андрей Иванович, и давайте закончим обсуждение этой темы, — альвийка медленно провела ладонью по сукну, покрывавшему стол, давая канцлеру внятный тому знак, что здесь уступок не будет. — Нам с вами иное решить следует. Первое — насколько император в действительности готов к дальнейшей кампании против осман, и насколько вы сами готовы поспособствовать продолжению совместных военных действий. Сепаратный мир за нашей спиной мало похож на дружественную политику.

— Кабинет императора склоняется к мнению, что продолжение войны становится накладным, — пряча взгляд, ответил Остерман.

— В каком смысле?

— Во всех, ваше императорское величество. Империя несёт и денежные, и политические потери. Белград, можно считать, уже турецкий, и император опасается, что дальнейшие военные действия приведут к утрате Хорватии.

— А сражаться до победы имперцы не пробовали? — губы императрицы тронула жёсткая усмешка. — Можно попытаться передать командование южной армией тому же принцу Евгению Савойскому, например, а не держать его в бездействии, ожидая нападения французов.

— Французов удерживает от новой атаки на империю едино лишь грозное имя принца Савойского, — напомнил его светлость канцлер. — Впрочем, я понял, на что изволит намекать ваше величество. Имя генерала Ласси с некоторых пор у них так же в уважении. Но и Ласси мы не можем отозвать, не нарушив договора.

— Отчего же — не можем? Войско уходит на зимние квартиры, что тут странного. По весне отправим его к границам прекрасной Франции. А чтобы в Версале вернее поняли наши намерения… Впрочем, предоставьте это мне.

— Матушка государыня, — почти без акцента проговорил Остерман, горестно вздыхая. — Неужто вы хотите меня, и без того хворого человека, вовсе свести в могилу, вынудив указывать венскому императору? Да кто я таков, чтобы столь высокой особе выговоры делать? Ох, грехи мои тяжкие… — из его бесстыжих глаз градом покатились слёзы. — Уйду я, ваше величество, стану в отставку проситься…

— Стало быть, груз политики российской вы переложите на мои женские плечи, — альвийка продолжала усмехаться. — Что ж, раз вы не способны удержать его, быть по сему. Потяну уж и сей воз.

Она испытала миг мрачного торжества, когда Остерман понял, что переиграл. Слёзы мгновенно просохли, а на обрюзгшем от возраста и настоящих недугов лице появилось выражение испуга.

— Ох, ваше величество, — Андрей Иванович схватился за сердце. — А как же дела европейские? А аккорд, что мы ныне готовим? Ведь Пруссия… и визит короля… и помолвка цесаревны Натальи… Ох, матушка, что ж вы делаете!

— Оставьте, Андрей Иваныч, — альвийка без малейшего усилия превратила жёсткую усмешку в приветливую улыбку. — Просто я даю вам понять, что со мною игры на тему отставки не пройдут. А ну как придёт мне в голову бабья блажь дать ход прошению?.. Словом, границы возможного я вам обозначила, а каким способом вы станете убеждать императора Карла и его министров, меня не волнует. Мне важен результат, а именно — прекращение империей сепаратных переговоров и продолжение военных действий на Балканах. В противном случае мы отзываем Ласси и продолжаем воевать с турками, пока те сами не запросят мира… Постарайтесь быть убедительным, Андрей Иванович. От этого многое зависит.

— Должен признать, в Вене не слишком хорошо представляют, насколько нуждаются…в нас, — Остерман, оставив ломать комедию, сделался мрачен, словно пастор на похоронах. — Здесь ваша правда, матушка Анна Петровна… Помнится, имел я как-то беседу с вашим батюшкой, князем Петром Фёдоровичем. В числе прочего он сказал, что нельзя недооценивать ни врага, ни друга. Что ж, стало быть, мне предстоит поработать пером, а вам оставлю меч.

— Не смею вас задерживать, Андрей Иванович, — Раннэиль лёгким кивком обозначила конец аудиенции. Края её чёрной кружевной накидки чуть колыхнулись. — Проект письма предоставьте мне на апробацию. Быть может, понадобится что-либо добавить, либо изъять.

Она ещё проводила его улыбкой. Но стоило двери закрыться, как лицо альвийки отразило плохо сдерживаемый гнев. Ей, давно отвыкшей удивляться чужой подлости, за десять лет сделалась ненавистной политика Австрии. Англичане, уж на что подлы и склочны, но и те вызывали больше уважения своей последовательностью. Империя же если в чём и была последовательна, так это в предательстве союзников. Стоило потерпеть крупное поражение, как они начинали стенать о непомерных издержках, плевали на союзников и старались тут же заключить мир на любых условиях. Если же дела Империи шли неплохо, австрийцы исполнялись гордыни и пытались поставить союзные страны в подчинённое положение. В родном мире так не поступал даже князь-узурпатор, чьё имя Верные Дома предали забвению… В том, что Остерман враг, Раннэиль давно не сомневалась. Но здесь она предпочитала придерживаться английской поговорки о друзьях и врагах. Пока Россия нуждается в союзе с Австрией, императрице нужен Остерман в роли канцлера. Чтобы он не слишком зарывался, есть вице-канцлер Кузнецов. Но как всё это вытерпеть…

«Как Петруша это терпел столько лет и не убил его…»

Тень императора со вздохом поднялась и подошла к двери. Сегодня Никита Степанович должен представить ей нового секретаря — взамен впавшего в немилость Макарова. Хоть тут облегчение будет, а то по возвращении из Очакова самолично письма перебирала.

Тени императора придётся многое изменить, не меняя главного.

* * *

Российской императрице-регенту досталось нелёгкое наследие, но дела европейские тоже сложно было назвать блестящими. Европа продолжала выяснять, чей ставленник будет царствовать в Польше, притом, эти разборки уже второй год имели форму настоящей войны.

Если французов ещё можно было понять — они хотели и посадить в Варшаве папашу своей королевы и отвлечь австро-русский союз от войны с турками — то каким боком к Польше и выбором её короля оказалась Португалия, сложно сказать. Не иначе, королю Жуану Пятому очень хотелось отослать принца Мануэля подальше от себя. Польский престол, по его мнению, годился для того в самый раз. Мало ему было конфликта с Испанией по поводу колонии Сакраменто в Южной Америке, так он решился перенести боевые действия в Европу. И если за океаном его дела пошли как нельзя лучше, то в Европе португалец был бит в первом же сражении и свернул активность, перенеся оную в политическую плоскость. Не последнюю роль в том сыграло отсутствие обещанной ранее военной помощи от Франции, прекрасно понимавшей нулевые шансы принца Мануэля, но желавшей осложнить жизнь Испании. Великая держава не снизошла, отговариваясь собственными нуждами. Кстати, это было правдой: французы, заключившие с Австрией перемирие, тем не менее, активно готовились к продолжению войны, и это даже не скрывалось.

А Англия… Англия — остров, и этим всё сказано.

Тем не менее, Англия участвовала в очередном европейском дележе, и весьма активно. Не открыто, упаси боже, нет. Воевали, и довольно успешно, английские деньги, оседавшие в карманах тех или иных сановников разных стран. Была ли Англия за Лещинского или за Августа Третьего? Англия была за самоё себя. В данный момент ей было выгодно ослабление Франции, а если ещё получится при том не допустить усиления других держав, то было бы вовсе замечательно. Потому симпатии лондонского кабинета, в общем-то, находились на стороне антифранцузской коалиции, но министры и полководцы стран, входивших в оную, частенько получали субсидии…за неспешность. Логика в этом была железная: чем дольше континентальные державы выясняют меж собою отношения в жёсткой форме, тем больший политический вес у самой Англии, и тем скорее прибегнут к её посредническим услугам. А посредник всегда соблюдёт свою выгоду, примиряя стороны конфликта.

От субсидий из Лондона мало кто отказывался. Разве что самые преданные франкоманы, а таковых в Петербурге пока не наблюдалось. Были и такие, кто принципиально не брал и у англичан, к примеру, уроженец Ирландии генерал-аншеф Ласси. Мздоимство, впрочем, везде считалось не только не зазорным, но и даже желательным. Чиновники имели свой профит, а государи, точно зная, кто на чьём пенсионе сидит, строили свои расчёты. Более того, сами, порой, зависели от субсидий. Тот же Фридрих-Вильгельм прославился не только своей экономностью и стремлением привить подданным пресловутые «прусские добродетели», но и активным поиском дополнительных источников пополнения казны. Брал, откуда давали, не стесняясь, после чего не торопился исполнять то, за что плачено было. Исключение составляли лишь дела, кои шли на пользу Пруссии; тогда кайзер-зольдата было не узнать, настолько он преисполнялся благородного рвения. Гогенцоллерны давно точили зубы на северные польские земли, и им вовсе ни к чему был в соседях ставленник Франции, вот уже лет десять как заинтересованной в построении прочного «восточного барьера»[1] между Россией и Австрией. Но, поскольку дела антифранцузского комплота шли вовсе даже неплохо, Фридрих-Вильгельм с превеликим удовольствием делал именно то, за что получил субсидии от своего английского родственника: а именно — ничего не делал, разводя бурную деятельность только в сфере дипломатии.

Франции нужен был «барьер», Пруссии нужны были земли, Австрии тоже нужны были земли и укрепление позиций в Европе, России нужно было спокойствие на западных границах. А тем, что нужно было Польше, никто не интересовался. Впрочем, польская знать точно знала, что ей нужно: вольности, бесконечные субсидии и возможность безнаказанно притеснять иноверцев — православных и протестантов. А от кого всё это проистечёт — вопрос десятый, лишь бы продолжался праздник жизни.

[1] Ничего не напоминает?

Альвы на своём долгом веку повидали немало, несмотря даже на то, что их мир менялся медленно. И они, ознакомившись с историей польского вопроса, давно поняли, что этому государству в его нынешнем виде осталось совсем недолго. Того же мнения придерживался и прусский кронпринц Карл-Фридрих. Но если Россия не отказалась бы вернуть некогда потерянные земли, Австрия желала округлить владения и пополнить казну за счёт богатых польских соляных копей, Фридрих-Вильгельм видел лишь Померанию, то его наследник рассуждал иначе.

— Польшу, — говорил он сестре, Вильгельмине Байрейтской, приехавшей навестить брата в Берлине, — мы сперва разорвём на кусочки и с удовольствием проглотим. А затем её, хорошенько поварившуюся в немецких желудках, мы отрыгнём обратно и слепим из сей отрыжки новую Польшу, совершенно враждебную всему славянскому вообще и русскому в частности. Не бог весть какая штука выйдет, но чем больше собак вцепится в шкуру русского медведя, тем легче мы его завалим.

— Россия не так слаба, как ты думаешь, — отвечала ему любимая сестра, нисколько не смущавшаяся грубоватых оборотов братца. — Скажи, Фриц, ты ведь не собираешься поступать так, как говоришь?

— Разумеется, собираюсь, сестричка. Пруссии нужен простор, и этот простор я могу ей обеспечить только за счёт России.

— Но папенька собирается женить тебя на русской принцессе.

— Для меня этот брак не имеет никакого значения. Разумеется, я выжму из него все возможные выгоды, но моя жена будет значить для Пруссии ещё меньше, чем ныне значит наша маменька.

— Боюсь, Фриц, ты делаешь ошибку…

Вильгельмина была старшей, и кронпринц всегда прислушивался к её мнению. Но не в этот раз. Просидевший два года в Шпандау[1], Фридрих ведал, кому обязан провалом своего заговора. Знай папенька все подробности, сынок наверняка лишился бы головы. Слава богу, удалось уничтожить наиболее опасные письма. Кронпринц, публично раскаявшись и повинившись перед родителем, получив прощение, сам никого не простил. Язык у него был злой, и он не уставал изощряться в остроумии в адрес России. Он представлял эту страну стойбищем варваров, а армию именовал не иначе, как ордой, которой командует самое низкое европейское отребье. А при малейшем намёке на русскую тайную службу, кою уже начали уважать и побаиваться, то мрачнел и замолкал, то впадал в ярость.

Впрочем, у кронпринца Фридриха были веские основания не любить это ведомство. Хотя бы потому, что доклады о его беседах с сестрою и друзьями ложились на стол русской императрицы-регента не позднее, чем через десять дней после самого события. Правда, принц этого не знал…

— Удивительный хам, — заключила императрица, перечитав и запомнив очередной такой доклад. — Принц умён, хитёр и беспринципен, и это может стать причиной множества проблем в будущем.

— Не желает ли ваше величество пересмотреть вопрос о помолвке цесаревны Натальи Петровны? — с тонкой усмешкой спросил Кузнецов, как раз подававший ей сии донесения.

— Увы, нет. Нам нужна союзная Пруссия.

— Но решимость принца Карла-Фридриха следует учитывать.

— Я учитываю, — альвийка слегка кивнула своему вице-канцлеру. — Наташа тоже непроста, принца ждёт масса сюрпризов… Что там наш канцлер?

— Как я и думал, прилагает все усилия, чтобы вывести Австрию из неловкого положения. Ничего опасного покуда не предпринимает, но не ручаюсь, что не задумывает.

— Он всегда что-то задумывает, Никита Степанович. Не спускайте с него глаз, но действуйте только при необходимости. Он нам пока нужен. Вот… насчёт светлейшего у меня стали вопросы возникать. Трёх месяцев не прошло, как жену схоронил, а уже вокруг меня вертится. Это становится опасным. Никита Степанович, у меня к вам дружеская просьба: окоротите его. Тихо, ненавязчиво, как вы умеете. Пускай лучше о стекольных мануфактурах думает, тем более, дело прибыльное… в отличие от иных затей.

Никите Степановичу не нужно было повторять дважды. Странно, но во времена, когда высокопоставленной даме неприлично не иметь любовника, а то и не одного, альвийка уже который год подавала пример удивительной верности. Чуждый всяческим нежным чувствам, Кузнецов прекрасно понимал опасность, исходящую от потенциальных «галантов» регентши. В особенности если на эту роль претендовал Меншиков, болезненно властолюбивый и охочий до денег. Пока императрице удавалось держать его на расстоянии, но что будет, если князь решится на штурм этой крепости? Ох, как бы головой не поплатился. А он, судя по оговоркам регентши, ещё нужен ей — как денежный мешок для входа в различные концессии и мануфактуры.

— Вы собирались доложить и о делах восточных, — напомнила альвийка. — Судя по депешам, не сегодня, так завтра Надир удавит маленького шаха Аббаса и сам на престол усядется.

— В Персии сие дело лёгкое, никого не удивляющее, — пожал плечами вице-канцлер. — Однако, матушка государыня, не в том беда, что Надир шахом сделаться хочет, а в том, что стал он проявлять признаки безумия. Иной раз и казнить приказывает без всякой видимой причины, по единой прихоти своей. Собирал войско против турок, а обрушился на маленькое горское племя только лишь потому, что те недостаточно уважили его персону. Правда, говорят, бывает сие с ним нечасто.

— Без Персии нам нелегко будет турок бить, — задумчиво проговорила Раннэиль. — Австрийцы-то в лужу сели. Но от такого союзничка вреда получим более, чем пользы… Пусть наш посол, дождавшись, когда у Надира в голове просветление наступит, сделает деликатный намёк. Дескать, будем рады видеть его на престоле шахиншахов, но при условии сохранения дружбы меж нашими державами, ибо врагам мы оружие своё продавать не станем. И следует подумать, что противопоставить Надиру, ежели он вовсе из ума выйдет. Нам беспокойство на южных границах ни к чему.

— В Персии принцев разных достаточно. Найти среди них толкового нетрудно. Трудно будет сберечь его голову на плечах.

— Как раз для вас задачка, Никита Степанович, — тень улыбки коснулась губ императрицы. — Что ещё?

— Докладная записка о состоянии инока Ионы, — Кузнецов положил на стол распечатанное письмо. — Соловки, ясное дело, не райские кущи, но парень на удивление здоров. Братии там немного и они следят, чтоб к нему из мира никто не прилепился… Опасно сие, матушка. Претендент на престол, пусть и отрекшийся, и схиму принявший… Как бы не вздумал на Петра Петровича умышлять.

— Кто? Петруша? — тихонечко рассмеялась Раннэиль. — Этот телок послушный? Он опасен лишь когда подле него некто хитрый трётся, да мысли его на заговоры направляет. В монастыре все его помыслы к богу обращены, о том и ранее игумен вам отписывал. Пройдёт немного времени, и Петруша до того сроднится с нынешним своим состоянием, что, глядишь, новый святой у нас будет. Ещё за благословением к нему ездить станем.

— Царская кровь, матушка, штука странная, — снова пожал плечами Кузнецов. — Голос подать может, когда и не ждёшь уже.

— А я, друг мой Никита Степанович, никогда не убиваю без нужды, — в голосе альвийки среди серебристых ноток едва слышно прозвенела сталь. — Возникнет нужда — отдам приказ без раздумий. Потребуется — так и самолично голову сниму. Но, покуда с той стороны опасности нет, пачкаться кровью не стану. Советую вам уяснить это раз и навсегда.

Императрица, лощёная аристократка, прирождённая принцесса. В этой ипостаси вице-канцлер видел свою госпожу чаще всего. Жесты изящны, голос мягок и редко повышается даже в гневе, слов худых от неё никогда не слышали. Полная противоположность покойному супругу, что мог и на большом приёме по матушке обложить. Но временами Кузнецова пробирало до костного мозга. Иной раз при разговоре с царицей-регентшей не оставляло явственное и пугающее ощущение, будто говоришь…с ним, с Петром Алексеевичем. Такие штуки Никите Степановичу не нравились. Муж и жена суть единая плоть, но, чтобы и душою так сродниться, слепиться в единый ком — извините, со стороны сие выглядит страшновато. Впрочем, то не его, вице-канцлера, забота. Главное, что царица безусловно предана делу, и Россию видит не местом для развлечений, а новым отечеством. Остальное можно и потерпеть. Тем более, что дел ещё невпроворот, а работать, словно ломовая лошадь, альвийка умеет.

В папке ещё лежал доклад об астраханской торговле, и он собирался его представить, но из приёмной, где собрались дожидавшиеся аудиенции вельможи, послышался шум. Сперва быстрые тяжёлые шаги, затем голоса, и, наконец, приоткрылась одна створка двери. В кабинет серой мышью прошмыгнул неказистый молодой человек — Василий Ермолов, новый обер-секретарь канцелярии его императорского величества. До кабинет-секретаря ему ещё расти и расти, но дело своё он знал, и в бумагах ориентировался ничуть не хуже Макарова.

— Ваше императорское величество, — взгляд у него, независимо от обстоятельств, всегда был немножко удивлённый. — Спешное донесение от фельдмаршала Миниха.

Альвийка встала из-за стола — словно перетекла из сидячего положения в стоячее.

— Пусть курьер войдёт, — проговорила она.

Посланец от Миниха, да ещё спешный? За последний месяц ни из Очакова, ни из Тавриды плохих новостей не поступало. Значит, случилось нечто неприятное.

Солдат выглядел именно так, как должен был выглядеть после двух недель скачки по осенним дорогам. Весь в грязи, глаза впалые, и на ногах едва держится.

— Матушка государыня, — выдохнул он, стаскивая с головы мокрую мятую треуголку. — Турки числом двадцать тыщ вышли из Бессарабии и осадили Очаков.[2]

— Что гарнизон? — напряжённо прозвенел голос регентши.

— Четыре тыщи. Когда я выезжал, держались, — он вынул из видавшей виды кожаной сумки толстый, запечатанный сургучом, пакет. — Едва выскочил. Лошадь загнал. Спасибо запорожцам, подсобили мне, не то бы и через месяц не добрался… Фельдмаршал велел, кроме донесения, на словах передать, что живота не пожалеет, а крепость отстоит. Пушки у турок худые, сказал, и стрелять, как мы по весне стреляли, они не смогут.

— Спасибо, братец, — императрица приняла у него пакет. — Ступай, отдохни. Скажи, чтоб накормили тебя как следует, да положенную награду выдали.

— Мне б сперва выспаться, матушка. Двое дён последних без сна, спешил…

За успешно доставленные донесения особой важности военные курьеры получали награду — рубль серебром. За доставленную весть из неспокойных приграничных губерний — три рубля. Солидная прибавка к жалованью для солдата. Доставившие донесение из осаждённой крепости получали целое состояние — десять рублей и отпуск. Оттого в курьерской службе, несмотря на крайнюю её опасность, редко случались незанятые вакансии. Впрочем, Кузнецов давно убедился, что не только в награде было дело. Что-то ещё гнало этих парней исполнять приказ, способный стоить им жизни.

Может статься, то же самое, что заставило и заставляет его, кузнецова сына из захудалой деревеньки, служить отечеству?

— Пушки худые, говорит… — императрица, отпустив курьера вкушать заслуженный отдых, с хрустом распечатала пакет и прочла донесение Миниха. — Значит, это не румелийская армия, а валахи и молдаване под началом турок. Вояки из них… Что ж, думаю, Христофор Антонович Очаков удержит. Но курьера в Тавриду к Сенявину стоит направить, чтобы был во всеоружии и готовился отражать атаку турецкого флота. Сколько он за полгода кораблей на воду спустил? Два? Маловато, ну, хоть сколько-то… Зато теперь мы точно знаем, где будет разворачиваться кампания будущего года. Пора бы Бессарабию и Валахию у султана отобрать.

— Не удержим, матушка, — возразил Кузнецов. — А волю им дай, так тут же кесарь венский туда сунется и ту волю вмиг отберёт.

— А мы помудрим, как сделать, чтоб не сунулся, — Раннэиль с трудом скрывала раздражение, это вице-канцлер чувствовал всей кожей. — Или сунулся, но не скоро и не успешно. Ступайте, Никита Степанович. Доклады ваши, что ещё мной не читаны, оставьте, я просмотрю и составлю ответную записку. И скажите Василию Васильевичу, что я сейчас выйду.

Нововведение императрицы — предварительная запись на аудиенцию — внесло порядок в тот хаос, что творился в приёмной при Петре Алексеевиче. Теперь она не только точно знала, кто и когда к ней напрашивается, но и могла решить, принимать кого-либо или отказать в приёме. А то и посоветоваться на этот счёт с вице-канцлером. С ним, то бишь, с Кузнецовым. Приватно она принимала только по особо важным вопросам и весьма немногих. К остальным выходила в приёмную и выслушивала по очереди. С его колокольни — нововведение было полезнейшее, давно бы так. Ранее, бывало, приёмная государева превращалась то в проходной двор, то в бедлам. А сейчас благолепие, да и только… Несмотря на тревожную весть об осаде Очакова турками, Кузнецов покидал приёмную в недурном настроении. План Петра Алексеевича завершился блестяще: после него у штурвала страны оказалась не случайная особа, а государыня. Пусть она всего лишь регент и уступит власть старшему сыну, едва тому исполнится восемнадцать. Но штурвал держит крепко, и да помилует господь того, кто решится до срока её от оного оттолкнуть.

Корабль под названием «Россия» выходил в неспокойные воды, но команда, кажется, начинала осваиваться с опасностями такого пути. Главное, чтобы капитан был хорош.

Если у султана, халифа, повелителя правоверных, нет сына-наследника, это кара аллаха. Но за что всевышний так его карает? За то, что вверг страну в разорительную войну сразу с тремя противниками? Или за то, что поднял руку на дядю? Дядя Ахмед, впрочем, сумел бежать и недавно умер своей смертью в изгнании. Значит, Махмуд с этой стороны чист перед всевышним, родная кровь не пролилась… Уж не за то ли всевышний едва не пресёк род Османов при султане Мураде, что ранее при восшествии на престол султаны казнили всех братьев с их потомством?

Иногда голову султана посещала эта мысль, и он мрачнел. Осмелевшие гяуры, отнявшие у правоверных Азов, Кырым и Очаков — это испытание, посланное аллахом, а вовсе не кара. Испытание можно и нужно выдержать с честью. То есть отобрать у нечестивых всё обратно. Султан со дня на день ожидает гонца с вестью, что Очаков возвращён под его власть, а неверные покараны за дерзость. Аллах уже явил свою милость, позволив вернуть Белград. Разве это не явный знак, что следует разгромить московов? Разве не прислал король франков деньги, два новых корабля с вооружением и инженера, способного выстроить неприступную крепость? При таких условиях остаётся только одно: побеждать.

Но самым тяжким оскорблением достоинства повелителя правоверных было не то, что пришлось потерять за год с небольшим почти всё северное побережье. Потерянное можно вернуть, если аллах будет милостив. Московы страшно оскорбили его, Махмуда, тем, что Очаков капитулировал перед женщиной. Русская валиде, мать малолетнего царя, по слухам, сама участвовала в штурме, и принимала капитуляцию Мустафы-паши с мечом в руке. Большего унижения и представить невозможно. Если бы эта женщина сидела в своём холодном Петербурге, а крепость взяли её полководцы, можно было бы тешить себя мыслью, что правоверные всё-таки потерпели поражение от воинов. Но сдать крепость женщине, да ещё, как говорят, не из числа детей Адама… Незадачливый Мустафа-паша не был казнён только потому, что вымолил право искупить своё поражение, отбив Очаков. Не справится — голова с плеч. Так что сражаться этот недостойный будет не за славу, а за собственную жизнь. А там видно будет, что с ним делать.

А что делать с оскорбительницей, посмевшей унизить воинов аллаха? Русская валиде сейчас далеко, и наказать её, как она того заслужила своим недостойным женщины поведением, невозможно. Остаётся наказать как правительницу — разрушить её замыслы.

Вот план крепости, что составил франкский инженер. Хорошая крепость будет. Махмуд не нашёл в проекте слабых мест. Если заткнуть этой пробкой устье Дуная, то кто повезёт свои товары в Кырым? Уж наверняка не вероломные австрийцы и не трусливые трансильванцы. Неверные, захватившие жемчужину Гиреев, вымрут от голода — ведь степные шляхи наверняка будут перекрыты верными ногаями и неверными, но любящими деньги поляками. А если ещё удастся подослать туда заразных больных… Но сперва — Очаков, чтобы московы не могли сплавлять свои корабли по Днепру.

Сперва — Очаков.

— О владыка мира! — склонившись до пола, проговорил офицер стражи. — Прибыл гонец от Мустафы-паши.

Едва заметным кивком султан дал знать, что готов выслушать гонца. Но в душе не на шутку взволновался. Вот оно, долгожданное известие! Сейчас он узнает, что Очаков возвращён, и можно будет, наконец, выставить серьёзное войско против этого пса Надира, который слишком долго испытывал терпение небес.

— О повелитель правоверных! — гонец сходу рухнул на колени и уткнулся лбом в пол, словно не в состоянии выносить слепящий свет, исходящий от халифа. — Армия Мустафы-паши разбита у Очакова и отступила… Прикажи казнить меня, недостойного целовать пыль из-под твоих ног!

Махмуд был настолько не готов это услышать, что в первые мгновения не поверил собственным ушам.

— Повтори! — выкрикнул он, едва до него дошёл смысл сказанного.

— Армия Мустафы-паши разбита у Очакова и отступила к Яссам, — повторил гонец, явственно дрожа всем телом.

Хруст плотной бумаги — это султан в гневе разорвал пополам план новой крепости. Почему-то это его немного успокоило. Не беда, франк нарисует новый, ему за то щедро платит его король. Но Очаков, Очаков!

— Пошёл прочь!

Миг — и гонец, уже прощавшийся с головой, словно в воздухе растворился. Аллах велик, и ни к чему карать какого-то ничтожного гонца, если виновен Мустафа-паша. Этот недостоин даже коробочки с шёлковым шнурком. Достаточно переслать в Яссы письмо с приказом, и любой из сераскиров исполнит его в самом наилучшем виде… Но одним лишь наказанием виннового невозможно исправить его ошибку.

В этом году Очаков уже не вернуть, это свершившийся факт. Нужно готовиться к войне будущего года. Но и гяуры не станут ждать, пока флот султана появится на горизонте. Они тоже будут готовиться, а воевать научились неплохо. Тут султан должен был, несмотря на обуявший его гнев, признать очевидное. Значит, нужно атаковать там, где они не ждут и вряд ли серьёзно готовятся. Притом удар должен быть таким, чтобы и навредить московам, и больно ударить по их валиде.

Политика — развлечение для неверных. Халиф и султан Махмуд не чурается и личной мести.

[1] В реальной истории Фридрих сидел в замке Кюстрин.

[2] В октябре 1737 года (в реальной истории) русскому гарнизону Очакова действительно пришлось отбиваться от двадцатитысячной турецкой армии. Отбились благополучно, турки ушли ни с чем. К сожалению, из-за эпидемии чумы всё завоёванное пришлось оставить. Россия вернулась на эти берега только полвека спустя.

Радостная весть достигла Петербурга с некоторым запозданием: осенняя распутица внесла свои коррективы в планы курьерской службы. Но в итоге поспели вовремя. Настолько, что малолетний император решил сделать сюрприз гостям, собравшимся поздравить его с десятым днём рождения. Петруша, сумевший втянуть в свою игру мать и брата с сестрой, разыграл целое представление с явлением курьера, распечатыванием срочного письма и радостным объявлением хорошей новости. Надо сказать, это ему удалось. Поверили все — за исключением битого волка Мардефельда, всё ещё представлявшего Прусское королевство. И то господин посол не поддался только потому, что хорошо помнил подобные — и далеко не всегда добрые — розыгрыши, какие, порой, устраивал отец этого мальчика.

Пиршественный стол, как обычно это бывает у русских, был уставлен блюдами так, что почти невозможно разглядеть скатерть, и германские гости, не привыкшие к такому изобилию, старательно жевали. Но не все. Некоторые, быстро насытившись, предпочитали поговорить.

— Юный император учится делать большую политику из любой мелочи, — сказал посол своему королю, торжественный приём по случаю приезда которого был в Петербурге всего неделю назад. — Он ещё слишком молод, чтобы можно было составлять далеко идущие выводы, но, ваше величество, этот юноша ещё доставит вам немало неприятных минут.

— Бросьте, Мардефельд, — сварливо каркнул Фридрих-Вильгельм, едва сдерживая кривляние: его болезнь прогрессировала и не замечал этого только слепой. — Покажите мне хоть одного коронованного негодяя, который не желал бы унизить Пруссию.

— Однако покойный император Петер…

— Да, я знаю. Бедный мой друг… Когда он три года назад гостил с семейством в Кёнигсберге, я и не предполагал, что мы видимся в последний раз… Но вы уверяли меня, что сын удался в отца.

— Это верно, ваше величество, — сказал господин посол, подливая королю токайского в опустевший бокал. — Но я не уверен, что ваш наследник сумеет поладить с ним, как вы поладили с прежним императором. Учтите также влияние императрицы-матери на сына: эльфы лучше всех умеют, улыбаясь нам в лицо, нас же и ненавидеть. И они не делают особого различия между саксонцами и прочими немцами.

— Странно, императрица Анна показалась мне искренней.

— Единственное, в чём она искренна, так это в своей скорби. Уверен, она и любовника никогда не заведёт. Во всём прочем, ваше величество, я бы не стал ей безоговорочно доверять.

— Я вообще не склонен доверять женщинам, в особенности коронованным.

— Как это мудро, ваше величество…

Дипломату жизненно необходимо умение чувствовать чужие взгляды, обращённые к его персоне. Мардефельд развивал это чувство годами и добился внушительных результатов, так что взгляд мальчика-императора перехватил практически мгновенно. Десятилетний мальчишка смотрел на него, словно взрослый: оценивающе, будто хотел спросить — мол, а ты мне на что сгодишься?.. Почему-то ему, тому самому битому волку, стало от этого немного не по себе.

«Что вы такое, ваше императорское величество?.. Кто вы?»

Петербург в который уже раз подтверждал свою репутацию города с мерзопакостнейшей и малопредсказуемой погодой в любую пору. Вчера, когда готовились праздновать день рождения императора, было ясно и холодно. А сегодня — нате вам, дождь хлещет, и нездоровым, обманчивым ноябрьским теплом веет. Мостовой не видать, будто небеса решили продемонстрировать, сладко ли жилось во времена библейского потопа. И никто не завидовал тем, кого ненастье застало вне дома.

Ещё менее стоило завидовать солдатам, коим выпал черёд нести караул вне стен дворца или крепости. Это у пограничных шлагбаумов и на въездах в город поставили деревянные будочки с окошками, нарочно для караульных, дабы не мокли они, службу свою исправляя. Ставить у стен дворца нечто подобное Пётр Алексеевич счёл невместным. Подумывал, правда, об устроении нарочитых навесов от непогоды, да воплотить свой замысел не успел. Императрица же рассуждала иначе: если корявые дощатые будки у дворцовых входов будут смотреться на манер собачьих, а сие есть оскорбление гвардейской чести, то караулы стоит перенести…за двери. Внутрь. Хотя бы во время ненастья. Вот с патрулями городскими, к сожалению, так поступить не получится. Их дело — блюсти порядок на улицах в любую погоду.

Вот им, патрульным, поручик Геллан завидовал менее всего на свете.

Ему-то хорошо. Его рота разведки, сформированная ещё в Ингерманландском драгунском полку и разведённая ныне по двум гвардейским, в мирное время ведала охраной особы государя и его ближнего круга. А эти празднества… Кому увеселения, а кому сплошная головная боль. Прошли те времена, когда государь мог спокойно расхаживать по городу, словно простой обыватель. Впрочем, прошли эти времена не только в России. Ранее просто поговаривали, а теперь точно известно, что и кесарь австрийский, и король английский, и король французский без натасканной охраны на улицу носа не высовывают. Да и покушались уже на мальчишку, тогда ещё наследника престола. Его отец многим стоял поперёк горла. Но отца уже нет в живых, а сын — царствует, но не правит. Правит императрица-мать, урождённая княжна Таннарил, так что не слишком многое поменялось. Мальчик, формально получивший власть над огромной страной, тоже нарушает планы многих политиков, как вовне России, так и внутри неё. Дети имеют свойство вырастать, и однажды он станет не только царствовать, но и править. Сын и вправду в отца удался. Ничего хорошего для желающих безраздельно распоряжаться Россией это не означало, а, стало быть, мальчику нужна охрана. И охраняли его на совесть.

Геллану это было известно лучше прочих.

Поначалу ему, альвийскому воину, труднее всего было приучить себя подчиняться людям, имеющим более высокий чин. Ведь он за свою долгую жизнь привык на людей охотиться, а здесь — их мир, их бог, их законы. Пришлось свернуть свою гордыню в плотную трубочку и засунуть…словом, далеко. С богами не спорят. Позже, приглядевшись к сослуживцам-людям, Геллан поневоле научился адекватно оценивать их способности. В его разведроте, в Преображенском полку, и у семёновцев тоже, сейчас служат не одни альвы, и вполне по делу: отбирал-то лучших. А лучшие людские воины не уступали альвийским. Но самое трудное ждало его впереди, когда его пригласили на приватную беседу с вице-канцлером. Конечно, воины не выбирают, кому подчиняться. Воинами командуют старшие по чинам. Но чтобы подчинить охрану государеву штатскому… Впрочем, с царями тоже не спорят. Геллан делал то, что ему велели, самым наилучшим способом, какой знал, но считал, что вся эта придворная заумь добром не кончится.

Его служба не круглосуточная, хвала богу этого мира. Утром, когда празднество давно закончилось, он сдал пост и отправился на конюшню — за своей кобылой. Той, прежней гнедой кобылицы, что родилась в мире альвов, уже не было в живых. В Азове появилась возможность выбирать, и он подобрал похожую, как мастью, так и своими качествами. Даже имя ей дал в память предшественницы: Фиидин — Душа Ветра. Конечно, полк пехотный, но он же не солдат, а офицер, притом пришедший из драгун, и к его чудачеству — собственную лошадь завёл, ишь, барин какой! — отнеслись с пониманием. Иные офицеры поступали точно так же, чтоб не месить грязь, возвращаясь… нет, не на квартиры. Преображенский и Семёновский полки давно уже обитали в Гвардейской слободе. Солдаты — в многоместных избах. Средний офицерский состав — в двухместных. Ну, а штаб-офицеры проживали единолично, если, конечно, не семейные. Геллан тоже делил избёнку с поручиком второй роты, но тому как раз утром пришёл черёд заступать в караул. Денщиков у них пока не было, сами справлялись, и оконца его обиталища, насколько альв мог разглядеть с дороги, были темны.

Семьи Геллан так и не завёл, некому было его ждать.

Устроив Фиидин на конюшню, альв неспешно отправился…домой, если так можно выразиться. Этот караул был на редкость нервным, спать хотелось прямо-таки нечеловечески, пардон за каламбур. Привычно борясь с приступами сонливости — а ведь это тоже признак неизбежного старения — господин поручик старался не ступать по протоптанной тропинке, которую развезло из-за дождя. Неслышно и легко, как умели, пожалуй, одни альвы, шагал по жухлой траве, думая о тёплой печи и чистой постели. Наверное, только потому и поздно сообразил, что что-то здесь не так.

В избе явно кто-то был, и этот «кто-то» не имел отношения к его соседу из второй роты: того он совершенно точно видел среди явившихся на смену. Один быстрый взгляд на дверь — ну, точно, отперта и аккуратно прикрыта, чтобы не возбуждать подозрений. И осторожные, на грани слуха, шажки там, внутри.

Такого безобразия альвийская душа стерпеть не могла.

Разведчик обязан, в случае необходимости, всё делать очень тихо и очень быстро. Иначе не выживет. Геллан всё сделал как по писаному — тихо и быстро. А, поди ж ты, спугнул незваного гостя: тот, едва заподозрив опасность, что-то быстро сунул за пазуху и тенью метнулся к оконцу. Вряд ли он вообще разглядел, кто к нему бросился. Но — ловкий, зараза! — заметался так, что не изловишь. Сообразил, что у окна его точно перехватят, и попытался обманным рывком проскочить в сторону двери. Вот тут Геллан счёл себя не на шутку уязвлённым: он, опытный разведчик, вынужден ловить какого-то воришку по всему дому, вместо того чтобы скрутить его одним несложным приёмом. Что ж, сам виноват, спать не надо на ходу.

Тихий свист вылетевшего из ножен клинка, прыжок, грохот сбитого со стола медного кувшина — и таинственный незнакомец наконец прижат к стене. Уже в сенях: и впрямь ловок, засранец. А лезвие кинжала приставлено к его кадыку.

Вот и всё. Зря Геллан на себя наговаривал. Теперь скрутить негодяя, выяснить, что он успел стащить, и сдать под арест до поры, пока полицмейстеру не сообщат.

— Э-эй, ты чего! — неожиданно возмутился прижатый к бревенчатой стене пленник. — Не по чести это! Я на тебя с ножичком не кидался! Я честный вор, не душегуб какой!

Альв так удивился, что забыл рассердиться. Иначе врезал бы говоруну в челюсть, чтобы и дух вон. Застигнутому вору полагается бояться, злобиться, в крайнем случае, умолять не выдавать на расправу, ссылаясь на многочисленных голодных детишек, а этот возмущается. Каков наглец!

— Честный вор, — едко улыбнулся альв, и не думая убирать кинжал. — Холодное пламя. Горячий лёд… Что украл, ты, честный?

— Жрать была охота, — пойманный почему-то сник и виновато засопел. — Хлеб на столе взял. Ну… кошелёк ещё. Так там медь одна…

В сенях темно, утро хмурое, ноябрьское, сквозь щели проникает так мало света, что человек, вероятно, ничего не видит. Но альву достаточно, чтобы разглядеть незадачливого воришку. Маленький, щуплый подросток, на вид лет тринадцати, не старше. Тулупчик старый, драный, с чужого, куда более широкого плеча. Шапка крестьянская, выглядит поновее. Не иначе воровская добыча. А сапоги такие позорные, что их последний нищий постыдился бы надеть, предпочёл бы ходить в собственноручно сплетенных лаптях. Картину дополняло худое, востроносое лицо в обрамлении на диво чистых белобрысых волос. Не стриженых в кружок, по-крестьянски, а длинных, до плеч. Как ныне заведено у служилого дворянства. Это, да ещё правильная речь, пробудило у Геллана любопытство. Что за птица залетела? Да и ловок, шельма, едва его поймать удалось. Не будь альв разведчиком, так и не поймал бы.

— Кто таков? — не меняя тона и не убирая кинжал поинтересовался господин поручик.

— Захар, Фёдоров сын, — едва слышно прошептал воришка. — Ты б отпустил меня, братец, а? Я ведь и правда с голодухи ворую…

— К поручику лейб-гвардии положено обращаться «ваше благородие», — с ноткой насмешки проговорил альв.

— Это ежели простец какой, а я ведь, как и ты, сын дворянский. Озеровы мы, дворяне орловские.

— Ежели сам без чинов, так и обратиться с вежеством не зазорно. А что же ты, сын дворянский, честной службой не кормишься?

— Рад бы, — сопляк шмыгнул носом. — Да не берут на службу. Хотел в солдаты записаться, годков мне шестнадцать, взрослый уже. Сказали, ростом не вышел. Сунулся по статской части, а там, коли руки своей нет, так иди на все четыре стороны. Кому сирота нужен-то?

Так этому заморышу шестнадцать? Ещё любопытнее.

— Воровство — дело бесчестное, — напомнил Геллан.

— Угу. И опасное, — последовал ответ. — Только, когда живот к спине липнет, не о чести думаешь, а как бы выжить.

— Давно воруешь?

— Недавно. С лета, как деньга кончилась. Говорили мне, на паперть иди. Не смог.

А ведь он не лжёт. Говорит не всю правду, но до вранья не опускается. Проще всего, конечно, сдать воришку кому положено и забыть о его существовании. Но… Нет, Геллану не стало жаль сопляка. У каждого живого существа есть свой дар от бога, и этот щуплый человечек тоже получил свою долю — невероятную ловкость. Его не всякий альв поймает, не говоря уже о людях.

Такой дар должен приносить пользу. Следовательно, надо вложить этому парню в голову нужные мысли.

— Что ж, сын дворянский, — сказал он. — Отпускать тебя не стану. За беспокойство ты мне отслужишь. Проявишь себя хорошо — поручусь, если иной службы искать будешь. А украдешь хоть полушку…

— Не стану, — парень дёрнул головой, насколько мог — острое, как бритва, лезвие всё ещё находилось в опасной близости от горла. — Служба будет — службой и прокормлюсь.

— Вот и ладно. Потому что служить будешь пока за кормёжку и крышу над головой. Одежду выдам, и чтоб берёг её. Ясно?

— Ясно.

— Не слышу.

— Ясно, ваше благородие, — в голосе воришки послышалась — надо же! — нотка иронии. Ну, точно: дворянин. С гордостью. Ничего, службе гордость не помеха.

Геллан неуловимым, текучим движением отступил на шаг и точно воткнул кинжал в ножны.

— Поди, свечу зажги, Захар, Фёдоров сын, — сказал он, будучи уверен, что воришка кинется к двери, бежать.

Нет, не кинулся, действительно пошёл к печке, чтоб запалить свечку от лучинки. Зажёг, выложил на стол свою жалкую добычу. Разгоревшийся огонёк осветил завёрнутую в тряпицу краюху хлеба и тощий кошелёк с медяками. Парень обернулся, явно желая что-то сказать, да так и застыл, словно к полу прирос.

Захудалый дворянчик из провинции, вполне возможно, никогда не видел альвов. Об этом Геллан подумал только сейчас.

— Что встал, сын дворянский? — поручик сделал вид, будто ничего эдакого не произошло. — Вон, на стене кольцо колбасы висит. Неси сюда, завтракать будем.

— Сл-лушаюсь, ваше благородие, — впервые выдержка изменила парню. Но не струсил, не бросился бежать. А в глазах, вон, уже огонёк интереса разгорается.

Вымуштровать его как следует — в разведке такому ловкачу цены не будет.

* * *

Говорят, что грязнее войны ничего нет. Раннэиль довелось повоевать не один век в родном мире и два года в этом, чтобы отчасти согласиться. Да, на войне кровь, грязь, дерьмо и блевотина. Да, доводилось убивать не только вооружённых врагов, но и тех, кто не мог себя защитить — раненых, женщин, детей. Однако, пока ты жив, кровь и грязь можно смыть, всю жизнь молиться за упокой душ убитых тобой невинных, и, как уверяет христианское вероучение, искупать грехи, творя добро. Но что прикажете делать, когда ты не самолично убиваешь людей, а посылаешь армии? Что делать, если твои слова, негромко произнесенные в кабинете, спустя некоторое время отзовутся то артиллерийскими залпами, то политическим скандалом, то проклятиями, притом, вовсе не обязательно в твой адрес? Политика — это обман, предательство, вероломство… Словом, тот ещё букет добродетелей. Но в том-то и состоит ирония судьбы, что, если правитель не пустится во все тяжкие, нарушая едва ли не все десять заповедей, погибнет куда больше народу. Причём, именно в той стране, которую этот самый правитель поклялся перед богом хранить и защищать. Жить, и помнить об этом каждый миг своей жизни куда хуже, чем жить и помнить зарубленную женщину, которая всего лишь пыталась отвлечь внимание лесных налётчиков от своих детей.

Для Раннэиль, альвийской принцессы, в том не было ничего нового. Альвы в этом смысле от людей не отличались ничем. Разве что меньше открыто лгали, предпочитая утаить часть правды.

Когда приедет брат, она обязательно задаст ему два вопроса. Те, которые, по-хорошему, должна была бы задать ему десять лет назад.

А сейчас… Сейчас ей предстояло заняться политикой.

Гогенцоллерны, отец с сыном, ведь не просто в гости приехали. И не просто с ответным визитом. Все эти сантименты остались позади, на официальных церемониях и совместных обедах. Помнится, Фридрих-Вильгельм даже напросился посетить Петропавловский собор и пустил скупую мужскую слезу у могилы своего друга. Раннэиль показалось, что хотя бы в этом король был искренен. Она-то помнила, что её супруг вызывал у окружающих какие угодно чувства, от беззаветной любви до жгучей ненависти, но эти чувства неизменно оказывались настоящими, шедшими из глубин самого существа. Фальшивить перед ним, перед исходившей от него душевной силой, удавалось разве что Данилычу, и то не всегда. Но короли слеплены из другого теста. Княжна Таннарил, ставшая императрицей всероссийской, знала это по себе. У Фридриха-Вильгельма была «замечательная» репутация тупого солдафона и любителя муштры. Вспыльчив и гневлив был без меры, а зачастую и без причины. Альвийские целительницы уже доложили о результатах наблюдений за королём и в один голос с лейб-медиками огласили диагноз: порфирия. Диагноз, звучавший приговором как королевской печени, так и рассудку, ибо болезнь эта, поражавшая и то, и другое, была неизлечима и почти всегда приводила к слабоумию. Но болезнь и скверная репутация не мешали ему быть весьма неглупым политиком. Фридрих-Вильгельм фон Гогенцоллерн прекрасно понимал ограниченность ресурсов и влияния Пруссии, потому старался, при наличии неважной репутации, ни с кем всерьёз не ссориться. А по возможности заключать союзы.

Три года назад Романовы провели целый месяц в Кёнигсберге, будучи приглашены королевским семейством Пруссии. Помимо общения за обеденным столом и прогулок, речь шла именно о союзнических отношениях между Петербургом и Берлином. Союз между державами было решено укрепить династическим браком. Переписка о том шла уже не первый год, отец-император желал выдать подрастающую Наташу как можно выгоднее. А заодно хоть немного выбить Пруссию с английской колеи. От такой перспективы не были в восторге ни в Лондоне, ни в Версале. Гегемоны рассматривали и Пруссию, и Россию в качестве инструментов собственной политики, но никак не в качестве самостоятельных игроков. Гогенцоллерны кривились, но терпели такое отношение. А Петра Алексеевича оно просто бесило. В результате — большой союзный договор вот-вот будет подписан, помолвка Карла-Фридриха с царевной должна состояться буквально на днях, а там и венчание не за горами. И всё же…

Всё же Раннэиль в глубине души была против. Дело было вовсе не в чувствах Натальи Петровны, испытывавшей к своему наречённому глухую неприязнь. Такие вещи альвов никогда не смущали: династический брак в их понимании вообще не предполагал сантименты. Всё, что Раннэиль знала о Пруссии и её королях, не оставляло никакого сомнения: в скором времени эта страна поднимет знамя завоеваний, что выронила из ослабевших рук Швеция. А личное знакомство с наследником прусского престола только укрепили её в этом мнении. Даже сейчас, укачивая Машеньку, отказывавшуюся сегодня засыпать без матушки, она не могла не думать о том, что, быть может, совершает большую ошибку.

«Петруша видел возможность создать политический союз, в котором Россия играла бы ведущую роль. Что ж, резон в этом есть. Пруссия в союзе с нами всегда будет подчинённой. Король Фридрих-Вильгельм такому положению не рад, но он видит, что мы менее иных склонны предавать союзников. Его сын, при всём своём уме, к сожалению, всех на свете почитает предателями и клятвопреступниками. Уж не оттого ли, что сам таков?.. Не завидую я Пруссии короля Карла-Фридриха. Он уже сейчас заигрывает с армией и солдаты зовут его просто „Фриц“. Такая фамильярность всегда заканчивается войной… Нет, он не нападёт на Россию. Во всяком случае, пока не сколотит достаточно сильную армию из обломков армий побеждённых соседей. Этому, мне кажется, не помешает ничто. Даже русская королева Пруссии…»

Маленькая дочь сладко спала у неё на руках, и императрица-мать, вновь ставшая просто матерью, тонко и нежно улыбнулась. На кого похожа её малышка? Сложно сказать. Скорее всего, как и братец Павлуша, взяла от отца и матери понемножку. Пускай спит, маленькая. Пускай как можно позже её коснётся вся та политическая грязь, о которой раздумывает мать.

Пускай.

А матушке уже завтра придётся пожинать плоды посеянного много лет назад. Завтра — подписание договора. В воскресенье — помолвка и подписание брачного договора, являющегося дополнением к договору политическому. Слишком долго они готовились, эти договоры, чтобы можно было от них отказаться. Слишком многие в иных, не особо дружественных странах были против них, чтобы пойти на поводу у предчувствия. Значит, союз будет заключён, и, пока жив Фридрих-Вильгельм, Пруссия станет его придерживаться. Это поумерит пыл партии «шляп» в Швеции, а то в последнее время что-то они слишком много стали говорить о реванше. Лиза-то пишет, что едва справляется с крикунами, противопоставляя им не менее голосистых лидеров партии «колпаков», желавших Швеции мира. Но в тех же письмах предупреждает, что король, и, тем более, королева там не всесильны. Пока позиции России в Европе достаточно крепки, Швеция будет вести себя прилично. Но стоит этим позициям хоть немного поколебаться… всякое может случиться.

Раннэиль осторожно уложила дочку в крошечную кроватку, но не покинула детскую, осталась сидеть рядышком. В голову пришла смутная, ещё не оформившаяся мысль, ответ на давно мучивший её вопрос.

Если перед тобой ядовитая змея, надо либо уйти с её дороги, либо убить, либо вырвать ей зубы, если змея по какой-то причине нужна живой. Это прописная истина, известная в обоих мирах. Уйти — не получится, ибо договор. Убить — не выход, по нынешним временам подобные тайны плохо держатся…в секрете. Значит, змею нужно обезвредить. Но как? Пётр Алексеевич полагал, что для этого будет достаточно связать кронпринца браком. Раннэиль видела, что здесь её супруг просчитался. Из всех женщин мира Карл-Фридрих уважал лишь одну — свою старшую сестру Вильгельмину. Мнение всех прочих дам вместе взятых не значило для него ровным счётом ничего. Разве что императрицы всероссийской он немного побаивался. Вернее, не её самой, а её боевой славы. То-то в этот раз всё о взятии Очакова расспрашивал. Так что не с этой стороны нужно заходить.

Карл-Фридрих лишён уважения к кому бы то ни было, так? Значит, придётся вынудить его уважать Россию. Не добром, так силой. И начинать следует прямо сейчас, пока он ещё не при власти. Как там говорят? «Кошку бьют, а слуге намёк дают»? Кронпринц умён, должен понять, чего от него хотят, и что будет, если он станет плохо себя вести.

Пруссия ещё не «гремела» своими победами, но прусская армия уже служила образцом для подражания. Ах, какая дисциплина! Какое послушание! Какие мундиры! Какие парады! Для далёкого от военного дела обывателя — или аристократа, никакой разницы в данном случае — всё выглядело самым замечательным образом. Стройные колонны отлично обмундированных солдат шагают в ногу, словно единый организм. Но никто не задавался вопросом, какой ценой достигалось это великолепие.

Во Франции того времени солдат по умолчанию считался преступником. Отношение к солдатской доле было соответствующее, и в армию записывался понятно какой контингент. Либо такое отребье, что клейма негде ставить, либо совершенно отчаявшиеся люди, которых от самоубийства удерживала только вера. Офицерского состава это не касалось. Для благородных шевалье и прочих графов с маркизами военная служба была желанным началом успешной карьеры. Пропасть между офицерством и солдатами ужасала. Нечто сходное наблюдалось в Австрии и усугублялось тем, что рядовой состав в основном состоял из уроженцев национальных окраин империи — славян, итальянцев, венгров, румын, даже цыган — а офицерство почти сплошь немецкие дворяне католического вероисповедания. Редко-редко в списке высших офицеров могла мелькнуть старинная чешская или итальянская фамилия. В Пруссии с этим дела обстояли не в пример лучше. Солдат никто преступниками не считал, офицеры знали своё дело и не лезли в чужое, армию вооружали, одевали и кормили по последнему слову снабженческого искусства. Но, переступая порог казармы, человек превращался в незначительную деталь бездумного механизма. Палки капралов — а в капралы, как правило, набирали изумительных скотов — быстро отбивали стремление думать, даже вне боевой обстановки. За всех думали генштаб и король. Прочие были обязаны, молча, не рассуждая, повиноваться. При любых обстоятельствах.

Анализируя сведения об устроении европейских армий, Раннэиль пришла к выводу, что на этом фоне армия России выглядит ещё весьма пристойно. Пётр Алексеевич брал за образец не пруссаков, а шведов, у которых в самом деле учился воевать по-новому. Постепенно на шведский образец наложились русские особенности, и получилась та самая армия, которая разбила доселе непобедимого Карла Двенадцатого, а четверть века спустя наголову разгромила Крымское ханство и взяла Очаков. Впереди ещё тяжёлая война с Османской империей, но уже выработана привычка побеждать. Это ещё не залог победы, но одна из увесистых гирек, что склоняют чашу весов в нужную сторону. Раннэиль, размышляя об армии, думала над тем, как повысить её боеспособность. Альвы всегда делали ставку не на муштру, а на свободу действий солдата. Воин не должен бояться измять кафтан на привале — следовательно, мундир должен быть удобен в носке и лёгок в чистке. Оружие обязано быть надёжным и неприхотливым, а обувь не должна превращаться в орудие пытки. К тому же, следовало учитывать и суровую зиму, и довольно жаркое лето, а то ходит солдат в шерстяном сукне и башмаках круглый год — летом преет от жары, весной и осенью мокнет под дождями и вязнет в грязи, а зимой клацает зубами на морозе. Все эти мелочи нарабатывались постепенно. Пётр Алексеевич проводил реформирование обмундирования и амуниции не один раз, в последний — незадолго до Крымского похода. Теперь голова о том болит у его вдовы. Она уже имела беседы соответствующего содержания с генерал-аншефом Салтыковым, исполнявшим обязанности главы Военной коллегии. Генерал обещал вскорости представить ей проект на утверждение, а до поры — препоручить кому-нибудь из полковников обмундировать свой полк по собственному усмотрению.

Всё бы ничего, но полковник Троицкого полка слыл пруссоманом…

Когда Раннэиль по своим каналам узнала, какие именно перемены произошли с обмундированием славного полка, отличившегося при взятии Очакова, ей захотелось вспомнить казарменную юность и грязно выругаться. А тут ещё пруссаки в гостях. Гвардейские полки Гогенцоллерны, отец с сыном, уже видели, и были в восторге от оных. Теперь они возжелали узреть новореформированный Троицкий полк — благо, слухи о реформе дошли и до них. Что ж, они хотят это увидеть? Они увидят то, что желают. И даже более того.

— Мундир. Меч. Седлать коня.

Такой её прусские гости ещё не видели, не так ли?

Солдатская слобода, в которой квартировал Троицкий полк, была выстроена за городом на Выборгской стороне. Всё как везде: многоместные избы для рядовых, трёхместные — не гвардия, чай — для младших офицеров, и одноместные для штаб-офицерства. Обязательный плац для упражнений, склады, огороды за частоколом, что заводили семьи солдатские. Женатых было немного, но и наличных баб с детишками следовало кормить, а в полковых списках они не числились. С земли и кормились. И нововведение, взятое не иначе, как с флота — кашеварня с длинными столами и скамьями, где трапезничали солдаты славного Троицкого полка. Впрочем, гости явились не кашеварню обозревать. Хотя, что папаша, что сын Гогенцоллерны не брезговали отведать из солдатского котла, но сегодня они здесь не за этим.

Мальчик-император пригласил высоких гостей ради произведения смотра полка, с которого собирались начинать очередное реформирование обмундирования всей армии. Разумеется, мать-регентша тоже была здесь. И личная охрана — преображенцы особой роты, и неизменная Лиассэ, к которой за десять лет все давно привыкли, считая чем-то вроде ангела-хранителя императрицы. И почётный караул для прусских гостей из числа семёновцев. Как же без почётного караула? Словом, кортеж получился внушительный. Этому король Фридрих-Вильгельм нисколько не удивился. Сам, помнится, привёл в Кёнигсберг полк потсдамских гренадер и устроил парад в честь высокопоставленных гостей. Прусского короля удивляла женщина в драгунском мундире. Слухи слухами, а увидеть своими глазами, согласитесь, это совершенно иное дело. Императрица сидела в седле так же ловко, как и прочие её сородичи из военного сословия, с которыми король близко познакомился в Петербурге. У её бедра болтался меч нездешней работы, а офицеры из числа немцев, участвовавшие в штурме Очакова, в один голос уверяли, что этим мечом она неплохо орудует. Словом, повод для удивления у Фридриха-Вильгельма, всегда низко ценившего женскую половину человечества, имелся.

«Погодите, ваше величество, — не без иронии подумала Раннэиль. — Вы ещё не так удивитесь».

— Какой чудесный вид! — прусский король восхищённо цокнул языком, обозрев вытянувшихся во фрунт солдат. — Сколько я бился, чтобы мои лентяи научились держать строй… Ах, если бы у меня было хотя бы несколько полков столь великолепно вышколенных солдат!..

Раннэиль сделала вид, будто не поняла столь прозрачного намёка, и послала королю в ответ очаровательную улыбку.

— Сейчас государь мой сын проедет вдоль строя, а затем примет рапорт полковника, — негромко сказала она, сменив тему. — Почту за честь, если вы составите нам компанию.

Фридрих-Вильгельм просиял: принимать парады и проезжать со шпагой наголо вдоль строя он любил самозабвенно. Однако не за ним, а за его сыном наблюдала императрица-мать. Карл-Фридрих тоже радостно оживился, но при том смотрел на русских солдат оценивающе. Словно прикидывал, каковы они будут в бою, если придётся против них сражаться.

Прусский кронпринц уже видел в них врагов. И с этим надо было что-то делать.

— Лиа, — Раннэиль чуть повернула голову, зная, что верная подруга уже напрягла слух. — Сделай одолжение.

— Кому-то надо шею свернуть? — иронично отозвалась воительница.

— Что ты, ради такой мелочи я бы не стала тебя беспокоить. Просто… сейчас кое-что будет. Ты переводи нашим гостям всё, что скажем мы с сыном.

— Дословно?

— Дословно.

Сзади донеслось тихое язвительное хмыканье. Лиа терпеть не могла политику, но в таких каверзах, какую задумала царственная подруга, участвовала охотно. Альвы вообще любили разного рода розыгрыши, когда безобидные, а когда и не очень.

Кажется, прусским гостям сейчас будет не до веселья.

— Довольно, — Петруша, не дослушав до конца рапорт полковника, с самым серьёзным видом оглядел стройные ряды солдат — фузилеров и гренадер. — И полк в полном порядке, и строй держат похвально, и вид имеют здоровый. Мундирчики только худы больно.

Высокие гости спешились. Улучив момент, мальчишка подмигнул матушке: он был в игре. Для него и впрямь всё происходящее было весёлой игрой.

— Как, ваше императорское величество — худы? — обиженно воскликнул полковник. — Лучшее сукно заказывал, самолично проверял!

— А пошто они белые, будто у флотских? — не унимался мальчик. — В эдаком мундире ни присесть, ни спать в чистом поле ложиться, ежели от обозов оторвались. Только и останется, что на ногах торчать… А пошто полы спереди подрезаны? А пошто штивели на пуговках, словно у мекленбуржцев? А на кой солдату белый парик?

— Ваше императорское величество, ради единообразия сие сделано, — полковник уже догадался, что юный царь недоволен, но никак не мог взять в толк, чем именно. — Так то чернявые, то белобрысые, а то и вовсе рыжие в строю — а так все на един манир. Да и для красоты опять же.

— Перед кем им красоваться-то? — фыркнул Петруша. — Вот, матушка в красоте толк знает. И в деле воинском тоже толк знает. Пускай скажет, каково сие выглядит.

— Ужасно, — Раннэиль покачала головой. — Просто ужасно. Выглядит так, словно вы ограбили всех непотребных девок Петербурга да напялили сии тряпки на солдат.

— Но, матушка государыня, — вконец разобиделся полковник, — как же так? Ведь у его величества короля прусского таково солдаты обмундированы, и никто не жалуется!

— Солдат и не должен жаловаться, — альвийка нарочно говорила достаточно громко, чтобы её слышали все заинтересованные лица. В том числе, и солдаты, хотя бы некоторое их число. — Но долг командира в том, чтобы его подчинённые преуспевали в деле воинском, а не в красоте. Для того и мундир должен быть таков, чтобы встал — и в бой.

— О том и думаю, матушка государыня.

— Правда? — Раннэиль тонко улыбнулась… и медленным движением вытащила меч из ножен. — Сейчас и проверим… Ты, ты и ты! — кончик меча указал на троих солдат из первого ряда. — Багинеты примкнуть!

Она помнила этих солдат. Она видела их накануне штурма Очакова, и после, когда крепость была захвачена. И солдаты её помнили. Знали, что не пряталась за спинами, а пошла на штурм в числе первых, рискуя жизнью. Может быть, именно эти солдаты после и распускали байки о том, как царица самолично целый батальон турок зарубила. Неважно. Главное, что авторитет императрицы-регентши после взятия Очакова в армии поднялся до небывалых для женщины высот. Оттого и приказ её солдаты исполнили в точности, примкнули багинеты, даже не задавшись вопросом, зачем ей это потребовалось.

— Отлично. Теперь — атакуйте меня, — жёстко произнесла она, и, увидев, что солдаты опешили, добавила для ясности: — Это приказ!

И под изумлёнными взглядами прусских гостей, которым с превеликим удовольствием всё переводила графиня Александра Лиассэ, перед строем завязался короткий показательный бой. Альвийская принцесса-воительница против троих хорошо обученных и прошедших боевое крещение пехотинцев. Меч против трёх ружей с багинетами, пусть и незаряженных. Раннэиль пришлось продемонстрировать всё, на что была способна. Она изрядно вываляла троих здоровенных парней в пыли — обманчивое осеннее тепло просушило грязь, оставшуюся после дождей — но и самой пару раз пришлось уходить от ударов перекатом. Наконец она сшибла с ног третьего, самого упорного, и, чувствуя непривычную тяжесть где-то подле сердца, вбросила меч в ножны.

— Довольно, — сказала она, поднимая с земли и отряхивая треуголку. Отчего-то шляпы плохо держались на её голове. — Молодцы. Встать в строй.

Если зелёный кафтан императрицы был запылён, но после пары энергичных встряхиваний и взмахов жёсткой щётки принял бы пристойный вид, то на белые мундиры её потешных супротивников жалко было смотреть. Тут без прачек не обойтись. И парики набекрень, и треуголки тоже потеряли. У одного пуговица с мясом выдрана, у другого гетры вымазаны от колен до щиколоток, и там пуговиц недостаёт, болтаются.

— Видали? — альвийка сурово взглянула на полковника, до которого наконец дошло, из-за чего на него гневаются. — Завтра им в бой. А они всю ночь, вместо отдыха, будут стирать штаны и выколачивать пыль да вшей из париков, чтоб противника красотой своей насмерть поражать. Много такие солдаты поутру навоюют?

— Солдаты прусского короля слывут лучшими в Европе, матушка государыня, — напомнил полковник. — Пётр Алексеевич заповедал нам у лучших и учиться.

— Не с того вы начали: не мундирами они сильны.

— Так-то, — Петруша, не снимая с лица маски суровости, одарил полковника внимательным взглядом, отчего тому сделалось нехорошо. — Солдаты — не бабы, чтобы красоваться. Вернуть всё, как было, а непотребство это убрать.

Краем глаза Раннэиль продолжала следить за реакцией пруссаков, и отметила, как посерьёзнели отец и сын. Кажется, они оба поняли её намёк.

Пожалуй, это к лучшему. А нарождающееся пруссачество в армии она искоренит. Слепое копирование чужих образцов никогда ещё до добра не доводило.

— Видели, папенька?

— Видел, видел, сопляк. Императрица нам обоим урок преподала: вы, мол, там у себя в Пруссии думайте, что хотите, но здесь, мол, я хозяйка. Коронованное бабьё… Одни неприятности от них.

— Боюсь, папенька, императрица Анна сегодня показала, что намеревается командовать не только в России, но и в Пруссии.

— Опять ты за своё? На кой чёрт ей Пруссия? У неё одна провинция, и то больше нашей страны, а ты так и помрёшь дураком, если будешь всех своей меркой мерить… Я тебя, обманщика, насквозь вижу!

— Подозревая русскую императрицу в стремлении командовать Пруссией, я нисколько вас не обманываю, папенька. Вспомните, что она — эльф. А эльфы, что в наших сказках, что в действительности, всегда склонны к злым шуткам над людьми…и обману.

— Эльф… — хмыкнул король, немного поостыв. — Покойный курфюрст Саксонии, помнится, уменьшил их численность вдесятеро.

— Что не помешало оставшимся в живых эльфам поставить Саксонию на грань разорения… Они опасны, папенька. Все опасны. И русские, ставшие недопустимо сильными в последние тридцать лет, и эльфы, прибившиеся к русским, и их остроухая императрица, и даже юный император. Не уверен, но, боюсь, что на отца он похож только внешне. В глубине души это может быть такой же эльф, как его матушка.

— А если нет? Если ты ошибся — что тогда?

— Опасность, даже потенциальная, подлежит искоренению.

— Тогда воюй со всем миром, дурак! — взбеленился король. — Получишь колотушек — не смей жаловаться! Послал господь сыночка… Твой братец Август-Вильгельм куда больше похож на короля, чем ты!

— В вашей воле лишить меня наследства, папенька, но время покажет, что я был прав. А братец Август… — кронпринц невесело улыбнулся. — Поверьте, если ему суждено стать королём, он будет делать то же самое, что намереваюсь делать я. Такова судьба Пруссии — вооружённой рукой наводить в Европе порядок. Наш порядок, папенька. И лучше, если вашим наследником буду я — потому что, в отличие от моего любимого брата Августа, я не стану колебаться.

— Всё-таки ты собрался воевать со всем миром, — покачал головой король-отец. — Может, в твоём котелке, что ты принимаешь за голову, и варится какой-то план. Может, на первых порах тебе и улыбнётся удача. Но на одной удаче ты далеко не уедешь, а на прочее у тебя попросту не хватит пороху. В особенности если станешь задирать Россию. Думаешь, я бы сам отказался прирезать к своим владениям парочку русских провинций? Нет, конечно. Но, когда я познакомился с императором Петером, понял одну вещь: это великий правитель великой страны. И не нам с нею тягаться.

— Его более нет. Россией правят мальчишка и женщина.

— Зато есть сама Россия. И в ней полным-полно русских. Ты не обольщайся, сын мой, и поменьше слушай враки всяких там баварцев и гессенцев, изгнанных за полную негодность к службе. Русские сломают тебе шею, если вздумаешь сделать их своими врагами.

— Значит, я сделаю их своими лучшими друзьями.

— Опять твои шуточки?

— Я не шучу, папенька. Я действительно собираюсь сделать то, что говорю. И это, пожалуй, будет неплохая стратегия…

Петербург строился.

Строили здания, мосты, рынки, гостиные дворы, разбивали парки и широкие зелёные аллеи. Таврийский мост только-только завершили, а ещё летом были возведены опоры нового, что должен был соединить Васильевский остров с Выборгской стороной, и по оным опорам проложен временный деревянный настил. Теперь застраивался и сам Васильевский. Часть зданий, пришедших за двадцать с лишним лет в негодность, пришлось снести, вместо них стали возводить доходные дома от казны. Не фасады, как ранее, а полностью. Первые несколько домов уже построили и в них въехали жильцы: казённые квартиры были, конечно, неказисты, но и обходились недорого, оттого селиться здесь начал мастеровой люд. Уже настилали кровлю на здании нового Морского корпуса, в будущем году как раз намечен переезд Навигацкой школы в Петербург. А то, стыдно сказать, будущих морских офицеров обучают в сотнях вёрст от моря… Таможня, галерные верфи, склады, особняки… Церкви, аптеки, конторы, новое здание Академии наук… И, конечно же, дворцы. Столица, как-никак.

Зимний дворец императирца-мать пока не тронула, но решила как следует обустроить Летний. Пётр Алексеевич до седых волос жил, словно цыган, в дороге, а то, что строил для себя, сложно было назвать жильём. Когда остепенился, выстроил Зимний дворец. Но на лето переезжал с семейством именно в Летний. Раннэиль эта дача-переросток не нравилась: маленькая, тесная, неудобная. Печку там соизволили поставить только тогда, когда альвийка выдвинула мужу ультиматум, шантажируя его здоровьем детей: в промозглое сентябрьское ненастье царское семейство начинало дружно чихать и кашлять. Теперь, оставив внешние стены нетронутыми, летнюю резиденцию радикально перестраивали внутри.

Строительная эпидемия заразила и князя Меншикова.

Отстранённый от власти и казённых предприятий, крепко сидящий на крючке у тайной службы, светлейший утешался денежным участием в самых разных коммерциях, от плетения канатов до производства стекла. Доход с того, понятно, был не такой большой, как на военных поставках, зато верный и безопасный. Князь увлёкся строительством жилья, предназначавшегося для людей с деньгами. Его гостиные дворы быстро стали символом богатства… и отсутствия вкуса. Потому там крайне редко можно было увидеть какого-нибудь иноземного вельможу, зато часто встречались купцы, как из-за границы, так и свои, желавшие прихвастнуть, что у них хватает денег снять комнаты в «меншиковских» домах. Доход на тщеславии — тоже верный, здесь Данилыч не просчитался. Но коммерция коммерцией, а скука всё же его одолевала. Князь откровенно тосковал по тем денькам, когда имел власть, сравнимую с императорской. Что по сравнению с этим его нынешние дела? Так, делишки. Честолюбие требовало своего. Пока был жив Пётр Алексеевич, светлейший старался лишний раз не высовываться. Набедокурил достаточно, чтобы опасаться за сохранность головы на плечах. Но вот главной острастки не стало. Какое-то время князь присматривался к обстановке. Императрицы он побаивался, и не без оснований. Но, поскольку его никто не трогал, и даже более того — награду получил за верность престолу — у князя снова зачесалось честолюбие. Вскоре после возвращения из Очакова Раннэиль заметила, что светлейший зачастил во дворец. Поводы были самые невиннейшие: коммерция, участие в концессиях. Эти вопросы регентша обсуждала с ним охотно. Но в конце лета преставилась давно хворавшая княгиня Дарья Михайловна. Относив траур положенные сорок дней — иначе общество бы осудило — светлейший стал бывать при дворе ежедневно. Зазывал в гости юного императора, зная, что одного Петрушу никто не отпустит, с матушкой и братцем явится. Презенты стал подносить, да такие, что грех отказаться: взял, к примеру, и обновил амуницию преображенцам за свой счёт, на самое лучшее не поскупился потратиться.

Раннэиль принимала эти подарки с философским спокойствием, словно нечто само собой разумеющееся. О себе она думала в последнюю очередь. Кажется, светлейший этого так до сих пор и не понял.

Он заблуждался ещё кое в чём, и регентша, которой эта ненормальная ситуация начинала порядком надоедать, вознамерилась расставить всё по своим местам. Предупреждение, переданное через тайную службу, насколько она знала, дошло до адресата. К сожалению, князь был из тех, кто мог и внять оному, и, напротив, явиться выяснять отношения. Ко второму варианту следовало быть готовой в любой момент: Данилыч не утруждал себя такими глупостями, как запись на приём, другу семьи, мол, можно и простить такую вольность. Раннэиль знала, что за ним не только грехи водятся, но и настоящие, не выдуманные заслуги. Мало кто сделал для организации русской армии столько, сколько Меншиков. Не без выгоды для себя, но то уже из разряда грехов. Отказывать ему от дома было пока не за что.

Обычный приём подошёл к концу, и императрица-регент с огромным облегчением закрылась в кабинете. Отчего-то сегодня просители особенно её раздражали. То ли дело было в отвратительном настроении с самого утра, то ли сами просители были сегодня особенно неприятны, то ли сказалось напряжение душевных сил, в каком она жила последний год. У альвов крепкое здоровье, но и оно не бесконечное. К такому ритму жизни остроухие просто не привыкли. «Надеюсь, — подумала Раннэиль, устало глядя в окно, — я состарюсь и помру раньше, чем мозги откажутся мне служить. Да, князь совершенно прав, нужно иногда устраивать себе отдых… А вот и он, лёгок на помине».

Значит, решился на откровенный разговор? Пусть. Всё равно это ничего не изменит для неё лично.

Вваливаться без доклада к императрице — дурной тон. Это Раннэиль объяснила Данилычу давным-давно, лет десять назад. Объяснение вышло настолько доходчивым, что по сей день князь Меншиков, имея намерение о чём-то поговорить с государыней, сперва справлялся у секретаря — примет ли? И сейчас альвийка слышала сквозь дверь, как он интересуется у Ермолова, может ли ея величество уделить ему полчаса времени для приватной беседы.

— Может, может, — она решила не ждать невесть чего, а атаковать первой. Раскрыла дверь и с холодным, как у мраморной статуи, лицом показалась на пороге. — Я уже думала посылать за вами, князь, но раз вы пришли сами, давайте поговорим… Василий Васильевич, — это уже секретарю. — Подготовьте сегодняшние письма, я прочту после того, как поговорю с его светлостью. Не думаю, что разговор будет долгим.

— Да уж, матушка государыня, навряд ли разговор будет долгим, — едва закрыв за собою дверь, Данилыч сходу перешёл в контратаку. — Не доверяешь мне — так прямо и скажи. А то псов своих посылаешь, чтобы намёки делали.

— Не забывайтесь, князь, — ледяным тоном произнесла альвийка. — Я вам не прислуга, чтобы меня отчитывать.

— А разговорчик-то славно начался — прямо штыковая атака, — кисло усмехнулся князь. — Остриё против острия. Может, оно и так. И впрямь забылся я, да только от обиды сие. От несправедливости. Пётр Алексеич, царствие ему небесное, от казны меня отдалил, но советами моими никогда не пренебрегал. А ты? Задвинула меня…в коммерцию, к купчишкам. Слова мои мимо ушей пропускаешь… Брезгуешь с мужиком общаться?

— Ваша светлость, — подчёркнуто учтиво сказала Раннэиль, сохраняя на лице каменное выражение. — Вы сейчас были неискренни. Вас обидело совсем не то, о чём вы изволили говорить.

Она ждала всякого — и потока обвинений, и гнева, и обиженного хлопанья дверью. Со светлейшего бы сталось. Но никак не ожидала, что он… растерянно замолчит, будто не зная, что сказать.

— Да, — сказал он минуту спустя. — Твоя правда, матушка. Не то.

— Скажете, что именно?

— Скажу — так голову мне снимешь за дерзость.

— Значит, я верно поняла ваши… намёки, князь. И вовремя передала вам свой намёк. Но раз вы пожелали играть в открытую, будь по-вашему. Знайте: у меня не будет ни мужа, ни любовника. Надеюсь, вы не станете спрашивать, почему.

Кого-то другого её аргумент бы не убедил. Но светлейший точно знал, что она не притворяется и не прикрывается политической необходимостью. Кажется, именно это задевало его сильнее всего прочего.

— К тому же… — продолжала Раннэиль, отвернувшись к окну, за которым синели вечерние сумерки. — Вы уж извините, князь, но с вашей стороны было крайне некрасиво столько лет обижаться на друга за то, что он предпочёл дружбе женщину.

— Не только за то, — каким-то странным, глухим голосом проговорил он. — Но и за то, что женщина предпочла моего друга.

— Откровенно, — альвийка обернулась и обдала его холодным взглядом.

— Сама напросилась, матушка.

На языке вертелось, что, дескать, он себя переоценивает и никогда никого в жизни не любил, кроме своей сиятельной персоны. Но Раннэиль удержала язык, не позволив ему произнести эти слова. Не потому, что такая обида окончательно похоронила бы и тот бледный намёк на дружбу, какой возник между ними за десяток лет, но и потому, что это было неправдой.

Данилыч был далеко не образцом для подражания. И семьянин скверный, и чиновник, и дружбу свою на золото не стеснялся разменивать. Но когда приходила беда, вся эта мишура мгновенно отодвигалась на задний план.

Раннэиль это прекрасно помнила…

…Она знала, что у мужа иногда бывают крайне неприятные припадки. Знала, что они не регулярны, как у страдающих падучей болезнью, а случаются, когда его как следует вывести из себя. Знала, но ни разу не видела: года ещё не прошло, как они вместе, и за то время, как говорится, бог миловал. А сейчас… Как назло, всё сошлось один к одному. И вести из Рогервика о крупном воровстве, и вести из Ревеля о том, как Апраксин, сам не воруя, горой встаёт за своих, флотских, что казённые деньги расхитили, и завуалированные угрозы англичан, намекавших, что русские корабли в Северном море ничем не лучше французских в морях южных. А тут ещё дрязги между сенаторами, увлечённо делившими остатки имущества Долгоруковых, до которых не дотянулась рука государева, и беспокойство за неё саму, глупую, готовившуюся рожать… К тому моменту, когда канцлер Головкин представил письмо из Вены, где «брат наш Карл» с очень плохо скрываемым раздражением сообщал, что бывший посланник Гогенгольц находится под домашним арестом, у Петра Алексеевича голова уже буквально разрывалась от боли. Послание венского императора по форме было крайне вежливым, а по сути оказалось очередным свидетельством дурной австрийской дипломатии: домашний арест для того, кто покровительствовал цареубийцам, невозможно объяснить ничем иным, кроме оскорбительного пренебрежения.

Раннэиль, и так поглядывавшая на мужа с беспокойством, не на шутку испугалась, увидев, как жутко изменилось его лицо. Запредельная, нечеловеческая ярость и гнев. Не рассудком — одним лишь чутьём она угадала: сейчас случится беда. Среди вельмож, заседавших в сенате, хватало как конфидентов иноземных владык, так и тайных сторонников невесть кем подброшенной идеи о безумии императора. Один-два прилюдных припадка — и об этом перестанут шушукаться по углам, заговорят вслух…

Она не успела ни о чём таком подумать. Просто подскочила к мужу и, вроде бы с лаской взяв за руку, с силой впилась ногтями ему в ладонь. Мгновенная нежданная боль могла если не предотвратить приступ, то отсрочить.

— Государь, супруг мой, — нежным и усталым голоском пропела альвийка, холодея от страха. — Сожалею, что приходится отвлекать вас от дел, но недомогание вынуждает меня покинуть высокое собрание… Не соблаговолите ли вы сопроводить меня?

Пусть о ней думают что хотят, только бы увести его отсюда. Куда угодно, хоть в Зимний, хоть в соседнюю комнату. Подальше от лишних глаз и ушей… В его взгляде, мутном от бешенства, появилась осмысленность. «Опомнись, родной мой! Опомнись, уйдём отсюда!..»

— Добро, — Пётр Алексеевич даже нашёл в себе силы более-менее спокойно ответить — всем. И канцлеру, и притихшим сенаторам, и жене. — Письмо сие представите мне после, подумаю, что ответить. Теперь ступайте, господа сенат. Совет окончен.

Пожалуй, кроме Раннэиль, только двое из присутствующих поняли, что происходит: Головкин и Меншиков. Старый канцлер поспешил выставить из зала своих коллег-сенаторов, а светлейший — запереть за ними дверь. И вовремя.

Когда император, закатив глаза и страшно захрипев, стал заваливаться набок, Раннэиль только и смогла, что вцепиться в его плечи и удержать от падения. Ровно до тех пор, пока не подскочил Данилыч.

— Мин херц, — князь, физически очень сильный человек, ловко подлез ему под руку и не без натуги помог подняться. — Держись-ка за меня, мин херц… А ты куда суёшься, матушка? — рявкнул он на перепуганную альвийку, вознамерившуюся помочь. — Дитя побереги! Да дверь открой, вон ту, справа, там хоть нет этих… столов-стульев, чёрт бы их взял…

Ковра в смежной комнатке, кстати, тоже не было. Когда Пётр Алексеевич рухнул на пол и забился в припадке, только и оставалось, что удерживать его голову. Выглядело всё это… страшно. Слава богу, приступ был недолгим… Раннэиль сидела на полу, а её супруг, обмякший и беспамятный, вытянулся на паркете, только голова покоилась на её коленях.

Что такого страшного он совершил, если бог этого мира так карает его, почитай, всю жизнь?

— Ты не плачь, матушка, — услышала она. Голос светлейшего доносился словно издалека. — Тут слезами не поможешь. Это пережить надобно. Слава богу, хоть на сей раз язык не прикусил… Эх…

Только сейчас Раннэиль поняла, что её лицо мокро от слёз.

— Это… не похоже на болезнь, — тихо сказала она, ещё переживая ужас, охвативший её во время припадка. — У нас так выглядело сработавшее проклятие. Но здесь-то нет магии. Откуда же…

Встретившись взглядом со светлейшим, она осеклась. Пережитое словно сорвало с него маску, показав настоящее лицо, и то лицо отражало тревогу. Не за себя, как ранее, а за старого друга. Может, в той тревоге и был меркантильный интерес — мол, если придёт конец Петру Алексеевичу, значит, и Александру Даниловичу несдобровать — но его черёд, этого интереса, придёт чуточку позже. Сейчас был тот редчайший миг, когда Данилыч думал не о себе.

Более того: он, кажется, знал, откуда взялись эти припадки. Но скорее отрезал бы себе язык, чем проговорился.

— Ты побудь здесь, с ним, матушка, — сказал светлейший, тяжело поднимаясь с колен, — а я распоряжусь, чтобы карету подали и помогли Петру Алексеичу до дома добраться… И переодеться ему тоже надобно… Да перестань ты плакать, вот ведь напасть какая!

— Спасибо вам, князь. Боюсь, я бы одна не справилась…

Эх, память… Иногда так случается, что лучше бы её не было вовсе.

— Я благодарна вам за всё то доброе, что вы для нас сделали, — проговорила императрица-мать, снова отвернувшись к окну. — Также я весьма ценю нашу дружбу, князь, и не хотела бы что-либо менять в наших отношениях.

Недосказанное насчёт того, что эти отношения могут измениться только к худшему, Данилыч прекрасно уразумел. И сам не дурак, и её за столько лет изучил. Жаль только, главного не понял.

— Ведь худо тебе, матушка, — услышала она. — В одиночестве-то всегда несладко.

— Я не одна, князь. У меня дети.

— В том-то и беда твоя. То муж, то дети, то отечество. Для себя ничего не остаётся.

— Ваша светлость, — альвийка обернулась — тихо зашелестел чёрный шёлк рукавов. — Если бы вы имели представление о том, какое воспитание получают альвийские княжны, то не сказали бы ничего подобного. Я ни одного дня не жила для себя. Ни единого дня за всю свою жизнь, Данилыч. Интересы Дома всегда были превыше личных. Неважно, Дом ли это Таннарил, или Дом Романовых. Так было всегда, и так будет, пока живы наши традиции. Возможно, вы не поверите, но именно так был воспитан и Пётр Алексеевич. Свои личные интересы — в последнюю очередь. Другое дело, что не всегда Петруша следовал этому пути. Но я — следую неукоснительно.

Кажется, понял. Такое изумлённое лицо состроил, что Раннэиль с трудом удержалась от ироничной улыбки.

— Ну, матушка… — он наконец-то стянул с головы треуголку. — Ну, ты и сказанула сейчас… Это не ваши, тамошние, райские кущи, это Россия! Знаешь ведь поговорку: кто везёт, на том и возят. Ты везёшь, матушка, так на тебя и взваливают, и будут взваливать, покуда не надорвёшься. Пётр Алексеевич умел и себя заставить трудиться, и другим под зад дать, чтоб работали. А ты?.. Или сама пинки раздавай, или найди того, кто это за тебя сделает.

— Уж не себя ли вы имеете в виду, князь? Учитывая ваше признание…

— А хоть бы и я это был. Меня-то боятся ещё. Кому иному, может, только быть при власти твоей было бы угодно, а ты… Я ведь тебя раньше Петра Алексеича заприметил.

— Я помню, — Раннэиль не была уверена, что сумеет скрыть ехидную усмешку, и снова отвернулась к окну. — Надеюсь, и вы тоже не забыли нашу первую встречу в Петергофе. Но давайте не будем развивать эту тему… Пинки раздавать, говорите? Что ж, спасибо за науку. Впредь так и буду поступать. А вам скажу в последний раз, повторять более не стану: давайте останемся друзьями.

— Потому что я — не он? — Данилыч давно уже понял, на что был устремлён взгляд регентши: обложенный золочёной медью шпиль Петропавловского собора ярко горел под лучами позднего осеннего солнышка.

— Потому что он жив, пока я его помню, — раздельно проговорила Раннэиль. — Так тоже бывает. Ступайте с богом, Данилыч. Мы, кажется, сказали друг другу всё, что должны были сказать.

Он давно ушёл, и секретарь Ермолов давно принёс пачку писем, предназначенных для первоочередного просмотра, а Раннэиль всё никак не могла сосредоточиться на делах. Ситуация с Меншиковым напоминала ей недавно виденную в Академии наук лейденскую банку, в которой начало скапливаться «електричество». Тронь такую неловко — получишь удар. Оставалось одно: разрядить эту чёртову банку, пока заряд не сделался убойным. Светлейший разбередил её рану, но пусть болит. Поболит и перестанет.

Она ведь сказала ему правду.

Что ж, «лейденская банка» разряжена. Теперь не помешает узнать, что ей пишут из Австрии. Венский двор не един, как могло бы показаться иным со стороны, там несколько партий, и императрица-мать старается играть на их противоречиях…

Работы — непочатый край. Впрочем, Данилыч прав: кое-кому не мешает и пинка дать, чтобы ей одной не тянуть этот неподъёмный воз.

— Что грамоте учён, то хорошо. Плохо, что разведку за недостойное дело почитаешь. Армия без глаз и ушей — лакомый кусок для врага.

— Так-то оно так, господин поручик, однако же… не пристало сыну дворянскому на брюхе ползать, вражину из-за кустов высматривая, и таиться, будто тать, — хмуро буркнул парнишка. — Или разучились мы прямо супротивнику в глаза смотреть?

— Вот тебя и пристрелят сразу, — язвительно хмыкнул остроухий. Он не считал подзатыльники достойным средством обучения, тем более что ученик больно смышлёный, и обращался к разуму Захарки. — А ты головой подумай, она тебе не токмо для еды и ношения шапки богом дадена. Вот меня возьми. Прополз я на брюхе с полверсты, в грязи изгваздался, зато подсмотрел и подслушал, сколько тех вражин, сколь у них пушек и зарядов к оным, где их обоз обретается и куда идти намерены. И с сими сведениями к командиру. А он уже приказывает — либо напасть на противника внезапно, либо уйти с дороги, жизни солдатские сберегая. Соображаешь?

— Ну, коли так…

…Этот орловский заморыш, Захар Озеров, поначалу ел как не в себя. Видно, пришлось поголодать парню. Зато как парень подкормился, мундир и вещи к оному получил, поручик сразу приступил к огранке этого алмаза. Талант у парня прямо-таки нечеловеческий: даже видавшие виды альвы удивлялись его способности не только неслышно прокрадываться куда надо, но и потрясающей ловкости. На первых же учениях выполнил задание — пробраться в лагерь условного противника и выкрасть секретные ландкарты — настолько тихо и чисто, что даже охранявший ту палатку альв не спохватился. А это дорогого стоит, если Захара правильно обучить.

Однако и о главной своей задаче Геллан не должен был забывать: жизнь юного императора вверена ему и его подчиненным. И батюшка Петруши, покойный, и ныне здравствующая матушка изрядно иным родовитым семействам насолили, чтобы ныне опаска была. Оттого опытный альв немедля велел отделить наследника Павлушу от старшего брата, выделив каждому свою охрану. Встречались мальчики лишь утром и вечером под присмотром матушки и воительницы Лиассэ, а весь день проводили порознь, да и для сна им отвели разные комнаты. Голова у Геллана болела лишь во время торжественных церемоний и богослужений, когда Дом Романовых обязан был присутствовать полностью, за изъятием младенца — царевны Марии Петровны. Здесь бы и пригодились навыки нового денщика, Захара Озерова, у которого словно не одна пара глаз, а сразу четыре, да и ловок, шельма… Вот только особенным доверием новик пока не пользовался. Иди знай, а вдруг подосланный.

Поэтому драил Захарка полы в офицерской избушке да чистил кафтан и амуницию Геллана — чтоб всё сверкало. Драил и учился всему, что его наставник соизволил показывать ученику.

Десятилетие императора Петра Петровича, слава богу этого мира, миновало, начались самые обычные дни. Впрочем, с приближением зимы активность царского двора неизменно снижалась. Пётр Алексеевич, земля ему пухом, тратил подобное время либо на составление планов, либо на дипломатию, либо сочетал оба занятия, устраивая попутно еще и маскарады, до которых слыл большим охотником. Его вдова подобных увеселений не устраивала. А чтобы придворные не разбежались по поместьям, собирала их на ассамблеи. Только, в отличие от проводимых Петром Алексеевичем, там все было чинно-благородно, никаких Кубков Большого орла и тому подобных развлечений. Императрица-мать превратила посиделки в Монплезире или Зимнем в настоящий утонченный салон, прививая дворянству культуру и вкус к прекрасному. А дамы из ее свиты стали образцами для подражания всеми светскими модницами. Тесные корсеты давно ушли в прошлое: сейчас знатные женщины в разной степени успешности сочетали европейские тенденции с альвийскими фасонами, иногда добавляя какую-то деталь а-ля античность. Сама Анна Петровна присутствовала неизменно в чёрном, однако вкуса не теряла, и в большинстве случаев именно ее платья становились предметом для подражания. Разумеется, уже не в траурном варианте. А супруги иностранных послов то следовали свежей моде, то, напротив, затягивались в устаревшие корсеты. Всё зависело от политической ориентации их супругов и стран, которые те представляли.

И когда царица-мать представляла почтеннейшей публике очередное музыкальное или художественное дарование, охрана императора оставалась начеку.

Геллан видел, что Пётр Петрович на таких вечерах откровенно скучал. У него, как и у батюшки, напрочь отсутствовала тяга к изящным искусствам, присущая альвам практически поголовно. Ему больше нравилось быть барабанщиком Преображенского полка или подмастерьем на верфи. На худой конец, изучать цифирь или чертить планы, но не слушать скрипицу или глядеть на новые пейзажи или батальные полотна. Из опыта родного мира поручик Андрей Геллан мог бы сделать вывод, что мальчику нужна компания из числа сверстников. Но где найти таких, чтобы и друзьями настоящими могли стать, и не повисли на ушах юного царя, нашёптывая со слов своих батюшек и матушек? Вопрос до сих пор оставался открытым.

К Рождеству насыпало снега так, что праздник с ряжеными и выездом в Стрельну должен был удаться на славу. Царский поезд — то есть кареты царицы-матери и ее многочисленной свиты — поставили на полозья. Ну, а преображенцы — что обычные фузилеры, что охрана государева — ехали верхами. Гуляния предполагались на несколько дней, потому гвардейцы везли в седельных сумах кое-какой припас из одёжки и оружия. Снедь не брали, ибо их обещали кормить исправно. А господа офицеры прихватили своих денщиков.

— … Бострогов канифасных одна тысяча двести штук, да к ним столько же портов парусиновых, да чулок вязаных из шерстяной нити, — вслух читала Раннэиль, держа над бумагой остро очиненное перо, которое только что обмакнула в чернильницу. — Так же бострогов да портов тиковых шесть с половиной сотен, да башмаков столько же пар, да шляпы вязаные, да платки шейные… И это только на четыре корабля… Господи, где взять столько денег, чтобы флоту нашему снабжение было достатним?

— А надо ли, матушка государыня? Матросики наши как сыр в масле катаются, стараниями вашего императорского величества, а на увеселения ваши и его императорского величества расходы урезаете, — раздался сожалеющий вздох.

Раннэиль затаила хитрую усмешку: не зря прихватила с собой Остермана, вице-канцлера Кузнецова и секретаря Ермолова. Последний всё прекрасно запоминает и на ус мотает, Кузнецов на своего формального начальника давно уже несколько пухлых папок всякого интересного собрал, ещё один факт ему в копилку. Ну, а Андрей Иванович, которого власть давно расхолодила, в последнее время стал заметно терять свою хватку записного интригана. Уже не таясь поёт на тему: «А давайте финансирование флота сократим, ради блага отечества и императорской фамилии, конечно же».

— Да на что мне, горестной вдове, увеселения, Андрей Иванович? — притворно грустно вдохнула она. — Флот — он для сына моего одна из самых крепких опор. Никак нельзя сию опору у него отнимать. Я уж как-нибудь переживу отмену половины придворных церемоний и балов.

— Послы иноземные своим государям отписывают, что совсем оскудел двор государя императора российского, — ещё грустнее сказал Остерман.

— Андрей Иванович, — императрица-мать позволила себе проявить улыбку на лице. — То не моя печаль, что о моей бережливости думают европейские государи. Лишь бы не думали плохо о силе державы нашей, не то опять воевать полезут.

— Так ведь это ж морские дела, матушка. Пристало ли вам в них столь великое участие иметь? Ведомо мне, насколько ваш народ не любит море…

— Андрей Иванович, я могу сколько угодно не любить море. Даже ненавидеть его или бояться. Но реальность такова, что флот России необходим. И не заговаривайте со мною о том в дальнейшем. На память мне ещё рано жаловаться.

Канцлер обиженно замолчал. Флот, конечно, суть одно из двух любимых детищ Петра Алексеевича, однако его наличие и исправное снабжение давно уже сидит в печенках у уважаемых людей в некоторых странах. Не только в Священной Римской Империи германской нации. Был шанс, что альвийка, не особо сведущая в денежных делах и боящаяся моря, прислушается к разумным доводам. И казне выйдет экономия. Когда первые попытки уговорить Раннэиль порезать расходы на флот раз эдак в десять провалились, императрица-мать сразу ощутила, что кто-то начал заботливо перерезать поступление доходов в казну — то там, то сям, то мыши что-то съели, то внезапное посередь зимы наводнение припасы уничтожило, и так далее. Пришлось подряжать особую службу государеву, чтобы навели порядок. И вот снова Остерман нудит про экономию… Что они все так на флот взъелись? Почему не на армию, хотя она-то больше требует? Впрочем, императрица знала ответ.

— Без флота мой сын станет одноруким[1], — негромко сказала она, зная, что все трое присутствующих поймут её верно. — И запомните раз и навсегда, господа: это правда, что альвы боятся большой воды. Но правда и то, что свои страхи для нас ничего не значат, когда речь идёт об интересах отечества.

Большая теплая карета мерно покачивалась, неспешно продвигаясь на полозьях. Здесь можно было спокойно решать государственные дела, подсчитывать расходы, изыскивать прибыток, даже писать письма и спорить с приближёнными. Пусть дети пока развлекаются, на то им и юность дана, и праздники придуманы. Чтобы у Наташи, Петруши и Павлуши была возможность предвкушать игру в снежки во время штурма снежной крепости, матушка обязана посвящать каждую минуту делам насущным.

Остерман вряд ли умел читать мысли, но думал примерно в том же направлении. Хоть и со своими нюансами.

— Праздник праздновать едем, а ваше императорское величество пальчики чернилами пачкать изволят, — с лёгкой укоризной проговорил он. — Нешто иного занятия себе не придумали, матушка государыня?

— Праздник будет когда приедем, а пока стану о делах думать, — нежным серебряным голоском пропела альвийка. — Никита Степанович, подайте мне письмо молодого князя Ивана Келадина. Вы ознакомились с оным?

— Точно так, матушка, — с готовностью ответил Кузнецов, вынимая из бархатной, тиснёной золотом папки упомянутую эпистолу. — Презабавные вещи отписывает князь Иван Данилович из Копенгагена, касаемо того, как посланники английские на ушах короля датского повисли. И что ему в те уши наговаривают.

— Пролив? — хмыкнул Остерман.

— Покуда герцогиня Анна Петровна с дочерью в Киле сидят, пролив перекрывать резона не вижу. Однако если о них речь, то Анне следовало бы поостеречься, — не меняя тона произнесла Раннэиль. — Не стану говорить вам, Андрей Иванович, что ей стоит отписать о том — не прямо, намёками. Взяла уж на себя такой труд… — альвийка с удовольствием отметила, как поскучнел её канцлер. — Об ином речь… Никита Степанович, составьте проект письма брату нашему Фредерику Датскому, чтоб обдумал предложение наше о снижении пошлин для купцов русских в Копенгагене, а мы в качестве дружеского шага готовы снизить пошлины для купцов датских в Петербурге. Поглядим, что братец наш ответит… А покуда поищу, где денег взять на одёжку матросскую для флота нашего.

Она видела: Остерман всё понял правильно. Конечно, он не из тех, кто станет затевать заговоры против неё и юного Петруши. Нет у него столько смелости, чтобы на августейших особ руку поднимать. Но лавировать между придворными партиями он умел как никто другой. Ещё один взгляд — и стало ясно, что Кузнецов тоже это понял. Теперь за Остерманом будут смотреть в десять пар глаз: к кому примкнёт, с кем совет держать станет?

Всё как дома, в родном мире. Всё привычно.

Очиненное пёрышко, смоченное в чернилах, легко заскользило по бумаге: «Быть по сему. Анна, регент империи». У флотских будут новые одёжки, чтоб не ходили в обносках.

Снежная крепость, нарочито выстроенная для увеселения юного императора, его брата и сестры, а также их молодого окружения выглядела точь-в-точь как самый настоящий редут. В качестве потешного войска, как и полвека назад, выступали преображенцы и семёновцы. Только, в отличие от забав юного Петра Алексеевича, при котором солдаты палили друг в друга холостыми зарядами — порох и пыж без пули или пареная репа вместо пушечного ядра — его сын велел ружья сдать обоз, а в качестве снарядов использовать снежки. И надо сказать, что это превратило опасную потеху в настоящую игру, в которую втянулись даже взрослые.

Только почтенная матушка, с философской улыбкой на устах наблюдавшая со стороны за забавой детей, да ещё несколько дам из свиты не принимали в ней участие. Хотя… Раннэиль не раз вспоминала точно такую же зиму, точно такую же снежную крепость… и то, как всегда «воевала» на стороне супруга, где бы тот не избрал позицию — среди осаждённых или осаждающих, всё равно.

Сейчас рядом с ней стояли всего две женщины. Неизменная Лиассэ, по случаю холодной погоды облачившаяся в шубу и меховую шапочку, и ещё одна. Та, которой императрица-мать чуть менее года назад предложила стать воспитательницей её детей, и не торопила с ответом. Впрочем, слишком уж сложно там всё было…

…Она стояла на пороге неприметной комнаты в довольно скромном петербургском доме, где жили тогда брат и сестра Кантемир. Осунувшаяся, почерневшая от горя, но не сломленная. Чтобы приехать сюда, пришлось таиться от собственной охраны. Только Лиа рядом — ради безопасности.

Она приехала к женщине, с которой у неё была одна боль на двоих. К такой же осунувшейся и почерневшей от горя.

— Хотите проститься…с ним? — едва слышно спросила альвийка.

— Хочу, но не смею…причинить вам боль, — последовал такой же тихий ответ.

— Больнее, чем нынче, уже не будет… Поедем, Мария Дмитриевна, пока меня не хватились и не подняли тревогу.

…Две женщины, до безумия любившие одного мужчину, нынче покинувшего юдоль земную, молчали всю недолгую дорогу. Раннэиль всё знала, Мария всё понимала. Императрица-мать незаметно провела её в покои, где бальзамировщики уже завершили подготовку тела покойного и, облачив того в парадный мундир преображенского полковника, выставили гроб на нарочитом постаменте. Траурным чёрный треном затянули здесь буквально всё… Прощание тоже вышло недолгим: Мария догадывалась, что сейчас её присутствие подле покойного государя может вызвать нешуточный скандал.

— … Сейчас я сделала то, чего не смела, пока он был жив, — призналась Раннэиль, когда тихонько увела её в свой кабинетец: там была потайная дверь, через которую гостья могла незаметно покинуть помещение. — Вот уж кто, а Петруша не терпел соперничества в своём самом близком окружении. Обратись я к вам, это могло повлечь его гнев и ваше изгнание. А я не желала вам зла.

— Я знаю, ваше императорское величество, — Мария держалась как могла, но всё же тяжёлые, горькие слезинки то и дело скатывались по щекам.

— Анна, — альвийка почти по-дружески взяла её за руку. — Для вас просто Анна.

— Он выбрал тогда вас, и я смирилась… со всем смирилась.

— Я слышала, вы отвергали любое сватовство с тех пор, и понимаю, почему. Сама поступлю так же, хотя найдутся охотники сплавить меня подальше от сына — замуж… Не дождутся. У меня обязательства не только перед отечеством, но и перед детьми.

Альвийка тактично не стала упоминать, что Мария Кантемир при родах потеряла ребенка, и были основания подозревать причастность к тому Екатерины. Впрочем, той уже не было в живых, если и грешна, то отвечает за содеянное по иным, не людским законам.

— Для меня было бы великой частью, если бы вы согласились воспитывать его детей, — Раннэиль так же тактично не сказала «моих». — Неволить не стану, всё в ваших руках, Мария… Скоро родится дочь. Прошу вас — станьте её крёстной…

…И вот они снова встретились — на весёлом празднике. Дети вовсю швыряются снежками, а две женщины под зорким присмотром третьей, альвийской воительницы, стоят рядом словно старые подруги.

— Благодарю за ваше согласие, Мария, — негромко произнесла Раннэиль. — Думаю, вам будет рада не только ваша крестница, но и мальчишки. Отпетые негодники, прямо скажу, намучилась я с ними, особенно со старшим.

Мария Дмитриевна тонко улыбнулась.

— Оба очень похожи на отца, каждый по-своему, — ответила она. — Надеюсь, не будут слишком меня изводить.

Две женщины, разделившие одну боль на двоих, улыбнулись друг дружке.

[1] Примерно это же сказала Екатерина Вторая, когда после воцарения впервые лично ознакомилась с делами на Балтийском флоте: «Сего дня я стала однорукой».

Захарка всё понимал: он здесь по милости господина поручика, который государя императора обязан беречь, а не затем, чтобы в снежки играть. Но вспоминалось детство в батюшкиной деревеньке, игры со сверстниками — такие же «снежные войны» с зареченскими… А тут не балуй. «Тебе шестнадцать, ты денщик офицера лейб-гвардии, вот и соответствуй», — сказал ему Геллан. И соответствует, куда ж он денется.

Государю-то что? Даром, что почитай с самого Захарку ростом — десять лет всего. У него ещё забавы на уме. И снежки мечет ловко, ни разу не промахнулся. И братец его меньший, и сестрица старшая тако же игрой захвачены, ничего вокруг себя толком не видят. Так на то и охрана незаметно расставлена вокруг. Вроде бы те же преображенские кафтаны, и снежки время от времени лепят, чтобы кинуть в «супротивника» внизу, а дело своё знают. Ни единого мига государь и царевич с царевной из-под надзора не пропадают.

Намётанным глазом Захарка, точно так же походя слепив снежный комок и бросив его за ледяную стенку, увидел, что и внизу, в васильковых семёновских кафтанах, вокруг «штурмующих» расставлены солдаты из особой роты. Эти зорко присматривают за всеми, кто «берёт крепость» — чтоб шалости какой опасной не учинили. Половина, если не более, из присматривающих — альвы, уж точно не пропустят, если кто на государя умышлять вздумает… И всё же откуда-то взялось у Захарки свербящее чувство тревоги, и никак не желало его отпускать.

Пожив на улице, не без труда уйдя от лихих людишек, что желали его, такого ловкого, в свою ватагу завлечь, орловский сирота научился доверять своему чутью. Если оно шепчет: «Гляди в оба!» — значит, гляди в оба. А если кричит: «Берегись!» — значит, беда совсем рядом. Без оного голоса давно бы богу душу отдал. Захарка Озеров начал потихоньку перемещаться в сторону юного императора, самозабвенно швырявшего снежки вниз, будь они неладны.

На его перемещения тут же обратил внимание господин поручик. Геллан, сохраняя веселое праздничное выражение лица и даже задирая «супротивников» под стеной словесно, также начал потихоньку сдвигаться к Петру Петровичу. Чутью своего денщика альв доверял полностью — после того, как убедился в его эффективности.

— Тихо, — негромко шепнул Захару Геллан, когда поравнялся с парнишкой. — Снежки пока не кидай. Как увидишь неладное — вот тогда в него и брось.

Захарка согласно кивнул, чувствуя, как подспудный внутренний шёпот начинает нарастать, превращаясь в гулкий набат, стучавший кузнечными молотами в ушах. Он стянул форменные перчатки, заткнул их за пояс и принялся лепить крупный снежок. От тепла рук ком снега превратился в ядро, покрытое ледяной коркой, а сами ладони стали неистово зябнуть. Но Захарка уже не обращал на это внимание.

Неприметного человечка в обычном городском полушубке, подбитом недорогим лисьим мехом, и шапке с беличьей оторочкой денщик выцепил из толпы, едва тот слегка отделился от веселой массы людей и… потянулся вбок, к какой-то колоде, торчавшей из снега. Затем в руке человечка зоркий Захарка углядел нечто темно-серое и угловатое, что упомянутый тут же упрятал в набранный руками снег и принялся укатывать в снежок… Голос чутья превратился в колокольный набат. Сын дворянский с гиком метнул припасённую полуледышку в означенного человечка и одним прыжком очутился рядом с юным государем. И вовремя: помеченный его манёвром человечек тоже метнул свой снаряд — на диво метко, аккурат в Петра Петровича. Если бы не Захарка, то и угодил бы упрятанный в снег увесистый камень императору в лицо. А так денщику прямиком в затылок, прикрытый лишь треугольной мундирной шляпой да копной светлых волос.

Сознание разом помутилось. Уже падая под ноги мальчика-царя и его старшей сестры, Захарка услышал, как поручик Геллан что-то сказал своим сородичам, находившимся внизу под ледяной стеной. Не крикнул — именно сказал, по-альвийски. А затем его самого кто-то подхватил и куда-то повёл, в сторону. Это было последним, что запомнил Захарка

— Ловок, шельма, — полчаса спустя поручик Геллан докладывал о результатах быстрого и довольно жёсткого допроса задержанного. — Едва мои солдаты его скрутили, тихо, чтоб переполох не поднялся. Даже за ножик успел схватиться, да бог миловал.

— В чём сознался?

— Слуга князя Василия Лукича Долгорукова. Однако, ваше императорское величество, на другого князя из того Дома работал, покуда хозяин в Европе с дипломатами беседует, — ответил альв. — Имени не назвал, однако мы с ним ещё всерьёз не говорили.

— Поговорите, поручик, да чтоб всё выложил, — хмуро проговорил юный император. — Денщик ваш отличился, за старание ему полный солдатский лейб-гвардии чин и жалованье назначаю, да награду в тридцать рублей золотом. А вам сто — как положено по уставу роты. Голову парню вашему тем камнем разбило, пусть пока мои лейб-медики о нём позаботятся.

— Благодарствую, ваше императорское величество, — изящно поклонился Геллан.

— Ступайте, Андрей Осипович.

Едва альв скрылся за дверью, мальчик обернулся к стоявшим поодаль матушке и сестре с братцем.

— Каково я с ним поговорил, мама? — задорно улыбнулся юный император.

— Ты у меня умница, — Раннэиль ответила сыну другой улыбкой — материнской, ласковой. — Весь в батюшку. Важно, что ты тогда, на стене, не испугался.

— Испугался, — признался мальчик со вздохом. — Показывать того не стал. Никак не можно было: на меня солдаты да обыватели глядели, люди, альвы. А я же царь… Ну, а как там тот парень?

— Лизавета Васильевна говорила — шишка будет изрядная, а голова цела, только кожа рассечена, — ответила Наташа. — Матушка, можно я ей помогу?.. Ты же знаешь, к делу лекарскому прилежание имею.

— Не в этот раз, Наташа, — сожалеюще вздохнула Раннэиль. — У нас ещё ужин в обществе царственных пруссаков, отца и сына, надобно и сие пережить. А завтра нам всем в путь… в Кенигсберг, где ты кронпринцессой станешь.

Царевна поскучнела и даже покривилась.

— Фридрих сей злокознен, матушка, и я ему не по сердцу, — выдала она, немного подумав. — Как с оным жить стану, представить не могу.

— А ты помни, что Гогенцоллерны суть курфюрсты Бранденбургские, — заговорщически подмигнула ей мачеха. — Пруссия для них не вотчина, да и не особенно их там любят… Ну да бог с ними, и с отцом, и с сыном.

— Воевать с ними рано или поздно доведётся, — поморщился Петруша.

— Доведётся. Но я уж извернусь, чтобы у тебя было время подготовиться к тому, сынок…

Единственным, кто в этой комнате просто молчал, остался Павлуша. Но один-единственный взгляд на младшего сына — и Раннэиль увидела: малыш всё понял и сделал выводы.

Она и без того воспитывала Павлушу как помощника для старшего брата. Так испокон веков было заведено у альвов. А нынче своими глазами увидела, что уже может гордиться первыми успехами на сём поприще.

— Ах, ваше императорское величество… Милостивы вы, да сей милостью вон как пользуются. Снова Долгоруковы. Ничему их не научил разгромленный Петром Алексеевичем заговор.

— Если б только они. Половина — не просто Рюриковичи да Гедиминовичи, без многих мы и обойтись-то сей час не можем. Василий Лукич-то хитёр. Сам в заговор, как и тогда, не влез, но своих сродников не выдал… Они ведь умудрились даже Юсупову втянуть, даром, что монашка.

— Не соизволит ли ваше императорское величество отдать приказание насчёт инока Ионы?

— Не соизволит, Никита Степанович. Инок Иона, я сие доподлинно ведаю, и слыхом не слыхивал ни о чём. Едино лишь имя его знаменем для заговорщиков стало. Не постеснялись прочить его, обеты монашеские дававшего, на престол вместо сына Петра Великого. И даже Павлуша не остановил, наследник официальный.

— Однако же покуда жив инок Иона, так и останется он знаменем для любых недовольных.

— Мёртвый породит самозванцев, как на Руси уже бывало.

— Ваша правда, матушка государыня. Всё же и в монастырских стенах держать его никак не возможно. Именно потому, что отравят ненароком, а за стенами в тот же миг Лжепётр объявится.

— Так привезите его в Петербург, Никита Степанович. Пусть владыка Феофан его в какой-никакой чин церковный произведёт, чтобы всегда под присмотром был да богу служил у всех на виду… Да хоть бы и настоятелем какой церкви, для начала… Даст Всевышний, так и через годы патриаршество можно будет возродить, и патриарх готовый назреет. Но чтоб его все каждый день видели, живого и здорового! И прихожане, и твои люди, и синодские! И чтоб сбежать не вздумал! Головой за внука петрова отвечаете!

— Приказ ясен, матушка. А кто к оному шастать да шептаться станет, того примечать.

— Исполняйте, Никита Степанович, бог вам в помощь…

«Восток — особый мир. Не похож ни на наш, ни на ваш прежний», — так напутствовал ширванского губернатора, светлейшего князя Михаила Таннарила государь ещё в самом начале этой истории. И альвийский Высший из Высших имел множество случаев убедиться в его правоте.

Из всего, что князь Аэгронэль из Дома Таннарил знал в родном мире, бывшие персидские, а ныне российские провинции походили сразу на два образца. Оседлые местные жители напоминали ему общество орков — дальних родичей альвов, искажённых тьмой. Те тоже были черноволосы и смуглокожи, тоже предпочитали труд на земле, но при первой же необходимости хватались за оружие, с которым довольно ловко управлялись. Горцы вели такой же образ жизни, как тролли родного мира: пользуясь ландшафтом, строили в своих селениях маленькие, на один род, неприступные крепости и время от времени совершали разбойные набеги на земледельцев, чтобы захватить их имущество, продовольствие и рабов. Впрочем, после войны на уничтожение, которую им устроили прибывшие на поселение альвы, горцы по большей части ушли в пределы Османской империи. Но были и те, кто признал власть «белого царя»: в основном либо христианские горские племена, либо шииты, либо иудеи — да, нашлись и такие. «Гуль Ширвани» — князь Таннарил на полном серьёзе гордился таким прозвищем — давно изучил, каким ремёслами те народы владеют, и одно за другим встроил их в торговую систему губернии. Баку за пока ещё недолгое время его управления разбогател и превратился в один из двух главных каспийских портов России — вместе с Астраханью.

Здесь было неспокойно только в одном плане: слишком много подозрительных персонажей крутилось. Порт есть порт, сущий вавилон. Русские, персы, англичане, афганцы, альвы, немцы, индийцы, даже китайцы — это лишь краткий перечень наций, представленных в столице Ширвана. Смесь из людей, нелюдей, их языков… Хорошо хоть князю уже в первый год устранить ту дикую мешанину ходивших в провинции денег. Аккуратно разменяв разномастные золото, серебро и медь на русские рубли и копейки, князь Таннарил упорядочил денежный оборот и привёл его к нормальному учёту. Местную верхушку, привычно попытавшуюся полными горстями черпать из денежного потока, урезонил. Совсем от власти не убрал, оставив законные способы обогащения, но от казны отодвинул, поставив русских и альвийских чиновников между казёнными сундуками и здешними богатеями. Хотите заработать? Предлагайте дельные проекты и получайте государственные подряды, за исполнением которых будут внимательно следить поставленные губернатором люди. Или альвы. Хоть те и немного смыслили в коммерции, но зато они хорошо научились понимать в документах, и если видели какое-то несоответствие, сразу поднимали на ноги чиновников из Ревизион-коллегии.

Разумеется, такое положение не могло нравиться местной денежной элите. Но ловкий альв, управлявший Ширваном почти так же, как и некогда провинцией альвийской державы Дома Таннарил, тихо, но умело стравливал влиятельные местные кланы между собой, чтобы те не сплотились. Князь Михайла Петрович так поставил дело, что знал о каждом шаге любого мало-мальски влиятельного человека в Ширване ещё до того, как эти самые шаги могли привести к созданию какого-то комплота. А как говорили древние римляне: «Кто предупреждён, тот вооружён».

Именно поэтому «Гуль Ширвани» мог более-менее спокойно гулять по городу. Если и имелись желающие попробовать на прочность его сиятельную альвийскую шкурку, то всегда находились те, кому гибель Таннарила была крайне невыгодна. Аналогичная ситуация наблюдалась и при поездках в глубинку. Особенно в те места, где расселились его остроухие сородичи, прекрасно поладившие с казаками. Насколько князь ведал, и те, и другие активно роднились друг с другом, народилась куча детишек смешанной крови. Край постепенно заселялся отменными воинами, становясь форпостом Российской империи против османов.

И нравилось это далеко не всем. Проницательный князь всей кожей ощущал, что скоро в Ширване начнутся интересные события.

Этот великолепный шахматный столик ему подарил старый Хаджи-Дауд, коего России удалось выменять у осман за часть удалённых земель Ширванского ханства. Лезгинский владетель, конечно, был изрядно огорчён, что часть его народа была вынуждена покинуть родные места. Но альв, что называется, разложил перед стариком всё «по полочкам»: времена переменились, власть — тоже. А значит, лезгинам придётся либо привыкать к жизни по новым законам, либо уходить туда, где они могут соблюдать старые. Хаджи-Дауд, скрепя сердце, согласился с выводами альвийского князя и принял его покровительство, тем более что нелюдь проявил большую милость к правоверным, не вынуждая тех креститься.

Сейчас в гостях у князя Таннарила пребывал сын Хаджи-Дауда — Сулейман-бек. Пока старый отец доживал свои дни в покое, в собственном доме на побережье, где уже шумели высокие альвийские тарили, превратившие заболоченные земли в пригодные для обитания, сын активно встраивался в имперскую систему. Его уравняли в правах с титулованным российским дворянством, вручили патент на чин полковника и наладили снабжение его воинов, ставших именоваться Ширванским драгунским полком, отменными тульскими и олонецкими ружьями да пистолетами. Поэтому положение Сулеймана сделалось двойственным. Опереться он мог только на имперские власти, от которых проистекала его сила, оттого и поддерживал альва-губернатора как мог. Хоть и не особенно того любил.

Впрочем, своё истинное отношение к неверному нелюдю бек весьма ловко маскировал под лояльностью.

Сегодня черед играть белыми фигурами был за ним. Он и сделал первый ход на доске.

— В моём мире были игры, развивающие способности полководца, но настолько простые и в то же время непостижимо сложные — отсутствовали, — признался альвийский князь, двинув вперёд чёрную пешку. — С тех пор, как покойный государь обучил меня сему искусству, не перестаю дивиться мудрости людей, его изобретших… Ведь игра древняя, не так ли?

— Она очень древняя, о мудрый вали, — разговор шёл на фарси, потому Сулейман-бек применил понятный ему титул, равный губернаторскому. — Хотя, есть ли смысл говорить о древности в присутствии альвов, чья история длиннее любой человеческой летописи?

— Это не мешает нам с вами понимать друг друга, сардар, — князь едва заметно кивнул остроухой головой. — Вы никогда не приходите ко мне, не имея в мыслях какой-либо хорошей идеи… Я вас внимательно слушаю.

Сулейман спрятал тонкую усмешку в аккуратно подстриженной бороде и усах.

— Купцы сообщили, будто бы в наших краях видели необычных пассажиров на судах из Астрахани, — сказал бек, сделав новый ход. — Помимо моряков, торговцев и их приказчиков там находились люди в европейских одеждах.

— И с кем же эти люди беседовали, сардар?

— Не поверите, о вали, — Сулейман-бек сделался серьёзен. — Их не видели среди торговых кварталов и домов купечества. Зато двое из троих прибывших в течение трёх дней навестили дом известного нам обоим Сурхай-хана.

— Сподвижника твоего отца? — голос альва сделался певучим, серебристым. Сардар знал, что это не означает ничего хорошего. — И кто же эти таинственные люди в европейских одеждах?

— Доподлинно удалось выяснить лишь имя одного из них, о вали, — спокойно проговорил Сулейман-бек, сделав усилие, чтобы не выдать беспокойство за отца. — Того, кто снял комнату в не самом лучшем караван-сарае и ни к кому в гости не ходил — Клавдий Рондо[1], подданный короля Англии. Ходили другие двое, по всей видимости, его подчинённые и посредники.

— Они и к вам приходили, сардар?

— Меня не оказалось дома. Во всяком случае, именно это услышали те англичане, когда явились ко мне, навестив отца… Да, отец успел предупредить меня и моих братьев, о вали.

— Надеюсь, те гости не сделали такой глупости, как оставить письмо для вас?

— Увы, нет, они осторожны. Но из содержания их беседы с отцом могу сделать вывод, что речь идёт о весьма специфических товарах, и это не шёлк или золотые украшения. Они не сказали ничего крамольного, однако мой мудрый отец дал понять, что не против говорить и далее.

Альв улыбнулся.

— Хаджи-Дауд, да продлятся дни его, действительно поступил мудро, — сказал губернатор. Позиция на шахматном столике только-только начала проясняться, однако уже было понятно, что белым, коими играл Сулейман, на лёгкую победу рассчитывать нечего. Из подобных скорее происходила ничья, чем победа или поражение. — Я бы призвал кого-либо из старших сыновей, чтобы они навестили вашего почтенного отца с дарами, но они служат нашему государю на севере. Потому, видимо, придётся явиться к нему лично. Не соблаговолите ли вы, сардар, сопроводить меня? Я бы не хотел показаться назойливым.

— С превеликим удовольствием и почтением, о вали, — Сулейман-бек изобразил учтивый полупоклон, сидя на резном европейском золочёном стуле. — Что же до Сурхан-хана… Не покажусь ли я невежливым, если предложу вашему превосходительству проследить за ним?

— Дельное предложение, сардар. Поговорите с Анареном. Я вызову его, когда мы с вами завершим эту партию.

При звуке этого альвийского имени Сулейману едва не изменила его выдержка. Анарен, в православии Осип Александрович. Крестник Меншикова и суровый воин, оставивший по себе страшную память среди горских племён. Юсуф-паша — так, опасливо озираясь, называли его за глаза все в бывших персидских, а нынче российских провинциях. Второй по значимости после губернатора в вопросах воинских…и тайных. Среди его негласных подчинённых не было ни одного альва, только люди. Причём, в большинстве своём здешние. Сардар не ведал, сколько глаз приглядывают за ним самим, что уж говорить о менее надёжных людях из высшего торгового и военного сословий Ширвана и Мазендерана… И вот с этим страшным альвом придётся не просто встречаться мимоходом — обсуждать совместное дело.

— Не стоит сторониться Анарена, — губернатор всё же заметил замешательство собеседника. — Он опасен только для врагов.

— Вопрос лишь в том, кого именно он считает врагами, о вали, — Сулейман решил обратить дело в салонную шутку, чтобы справиться с едва не возникшим затруднением. — Не скрою, отношение к оному альву здесь…непростое, учитывая недавние события. Однако я готов обсуждать с ним что угодно, если это пойдёт во благо нашего края и всей Российской империи.

Они поняли друг друга — эти два умника, альв и человек. Христианин и мусульманин-суннит. Губернатор и военачальник. И тот, и другой были прямо заинтересованы утверждать в новых провинциях власть северной империи, не родной для обоих… Английские эмиссары в Баку и, не исключено, в Дербенте — это первые весточки длинной руки Ост-Индской компании, которая отнюдь не отказалась от идеи проложить сухопутный коридор в Индию и отнять её у французов и голландцев. А покойный государь не просто так порвал с Англией. Повод для того мог приключиться совершенно любой, но причина оставалась одной: Пётр Алексеевич рубанул дипломатический узел в тот момент, когда понял, что Британия всерьёз собралась сделать Россию своей большой факторией, а то и вовсе колонией. А что бывало с населением колоний, Пётр Алексеевич видел на примере Ирландии — ещё не изгладились из памяти нынешнего поколения примеры массовой продажи ирландцев в рабство в Вест-Индию. Если бы не некие анонимные доброжелатели, подкидывавшие тамошним католикам то деньги, то оружие, Зелёный остров давно бы превратился в отхожее место Англии. Так что верна была поговорка, которую князь Таннарил услышал однажды от генерала Ласси: «Берегись копыт коня, жала змеи и улыбки англичанина». А улыбались они в двух случаях: когда собирались кого-то обмануть и когда сей обман удавался.

Обмануть Петра Великого им не удалось. Но сейчас на престоле ребёнок под регентством матери-альвийки. А что нужно сделать, чтобы при таких условиях установить контроль над юным императором? Правильно: устранить препятствия и приставить к нему своих людей.

Князь Михайла Петрович Таннарил таких людей при дворе давно знал. Самые яркие — Бестужевы. Эти сейчас в опале — после попытки усадить на трон внука Петра, сына царевича Алексея. Однако под следствием не были, владений своих не лишены и связи при дворе остались. Казалось бы, с альвийской точки зрения их следовало устранить, но сестра не могла выполоть с корнями практически всю знать России. Иначе осталась бы одна в чистом поле против множества врагов. Она лавировала, то стравливая знатные Дома меж собой, то тайно или явно выступая на стороне одних против других в придворных интригах. Ровно так же, как и её брат здесь, в прикаспийских провинциях. Оттого и в Баку, и в Петербурге всё так сложно. И оттого появились новые желающие эти противоречия усилить до предела, чтобы расчистить себе путь к сказочным богатствам Востока.

— Нам надлежит держаться друг друга, — негромко сказал альв. — И не слушать тех, кто станет каждому из нас яд в уши лить. Иначе разделят и перебьют по одному. Говорю открыто, без увёрток, сардар, чтобы не было недопонимания. Если куда сунулись англичане, жди беды.

— А если не ждать, о вали? — предложил Сулейман-бек.

— Эти, что прибыли — всего лишь посланцы. Бить следует не по пальцам.

— Вору и пальцы рубят вместе с рукой, — хмыкнул сардар. — Но я доверюсь твоему опыту, о вали. Я всего лишь воин и привык действовать быстро. Тебе же торопиться нельзя.

— Нам обоим, — уточнил альв, сделав ход фигуркой всадника. — Твой царь под угрозой, о сардар, хорошо обдумай ответный ход. Не торопись.

Сулейман-бек понимающе кивнул и задумался. Партия — что на шахматном столике, что в жизни — обещала стать трудной.

[1] Клавдий Рондо — в нашей истории секретарь британского посольства при дворе Анны Иоанновны.

Зима — время, когда корабли в северных водах по большей части стоят в портах. Не дай бог в лёд вмёрзнуть, а ведь в датских проливах это запросто, если зима лютая.

Поэтому стоит красно-желтая, с золочёными узорами по корме, «Полтава» в Кронштадте. Экипаж, само собою, большей частью на берегу, на борту только вахтенные — и матросы, и офицеры. Скучно. Хорошо хоть кормят от щедрот казённых: не забывает государь Пётр Петрович о нуждах любимого детища батюшки своего — флота российского. Нынче утром гороховая каша была в матросских мисках, а ввечеру выдадут горячую гречневую, с кусочками мяса. Не такого соленого, как в открытом море, ведь незачем сейчас закупать солонину и раскупоривать её. В котёл сейчас шло свеженькое, с рынка.

У господ офицеров стол, само собою, иной, кто на сколько раскошелиться способен. Да и трапезничают они, пока корабль в порту, кто где. В основном — у родственников, но случались и такие, кто столовался в австерии, при которой жили. И тут уже не важно, насколько громкая у тебя фамилия. Вон, у Романа Таннарила, сына светлейшего князя и двоюродного брата императора, имя — громче не бывает. Семейство не бедствует. А живёт у Гертнера на Мойке, снимая комнатушку размером чуть побольше собачьей конуры. А всё почему? Да потому, что с батюшкой в разладе.

Альв на флоте — вообще явление редчайшее. Боятся остроухие солёной воды. Хотя нет в морях ведомого мира никаких ужасных тварей, коими кишели воды иного мироздания, однако сторонится сей народец флотской службы. А Роман Михайлович не просто служит: у родни своей лишний раз не покажется, всё на палубу спешит. И зима для него — самое тягостное время.

Письмо от отца привёз не неведомый курьер, а Степан, один из ближников светлейнего князя и губернатора Ширвана Михаила Таннарила. Старый солдат за минувшее десятилетие только тем и переменился, что седой стал. Но как был суров ко всем, так и остался. И княжеский сын прекрасно понял батюшкин намёк: главное не на бумаге изложено.

Света единственной свечки на столе в простеньком медном шандале альву вполне хватило, чтобы бегло прочесть эпистолу батюшки.

— Счастлив, что мои благословенные отец и матушка, а также младшие братья и сёстры пребывают в добром здравии, — привычным высоким слогом произнёс старший княжич. Пусть не на альвенди, а по-русски. — Однако батюшка изволил указать, будто тебе поручено передать изустно некие сведения, касаемые меня лично. Чем могу быть полезен главе Дома Таннарил?

— Чересчур много политесов, барин, — Степан усмехнулся — одним уголком рта. — Давай уж по-простому, как ранее.

— Не возражаю, — княжич был одет по введенной ещё Петром Алексеевичем морской форме — в зелёный суконный камзол, такие же штаны и в белый кафтан с зелёными отворотами. И мундиром своим явно гордился. — Что, батюшка снова меня в Ширван требовать станет?

— Нет, — старый отставник был на контрасте — в цивильном, но при солдатской шпаге. — Знает князь, что ты ему ответишь, и трижды повторять сказанное не намерен. Иное у него на уме.

— Разговор долгий?

— Как получится, барин.

— Тогда распоряжусь, чтобы ужин нам несли.

В то, что отец отказался от идеи перетащить старшенького на юг, альв не сомневался. Таннарилы упрямы. Дедушка мог перестать настаивать на немедленной покорности, а затем веками дожидаться случая, чтобы добиться задуманного. Хотя сам Роман прожил на белом свете всего век, но этого оказалось достаточно, чтобы как следует изучить своё семейство. Так что не отрёкся батюшка от своих намерений. Просто перестал об оных упоминать, сосредоточившись на ином.

Вот это «иное» сейчас и привёз Степан — в своей памяти. Ужин — прекрасная возможность и подкрепиться, и поговорить по душам. Старый солдат по давней привычке выпьет чарочку вина. На его острый ум это никак не повлияет, зато сделает немного более словоохотливым. Это альвийский княжич знал давно. И он нисколько не удивился, когда Степан завёл беседу о главном.

— Кто царевну Наталью Петровну в Кролевец повезёт? Ты или твой братец Василий Михалыч?

— Брат, — спокойно сказал княжич, деликатно пережёвывая хорошо прожаренное мясо. — Я у ея величества, моей тётушки, не на лучшем счету.

— А исправить положение никак не желаете?

— Уйти с флота и жить при супруге? Уволь, — рассмеялся Роман. — Наследников мы с ней делаем? Делаем. Свой долг перед семейством исполняю исправно, третьего носит. Однако жить с нею постоянно — уволь. Уж лучше море.

Старый солдат вдруг весело улыбнулся.

— Оно, конечно, непросто, когда жена опаснее худшего из страхов, — сказал он. — Ты уж прости, барин, что так говорю. Сам бобылём живу оттого, что единая баба, что по сердцу пришлась, была хуже казней египетских. Токмо не о том речь. Ко двору тебя батюшка думает рекомендовать, яко наследника рода. Барыня твоя пусть в Москве сидит, детей рожает да поместьем правит.

— Если о том речь, то Василий и без меня неплохо представляет интересы Дома Таннарил при императорском дворе.

— Он не старший. А у вас, у альвов, от старшинства не отрекаются.

— Зачем это батюшке? Только не говори об интересах рода. По сей день его всё устраивало, а нынче перестало?.. Говори.

— И скажу, — кивнул Степан. — Есть у князя подозрение, что имеется заговор противу государя императора, двоюродного брата вашего. И заговор таков, что аж до Ширвана отголоски доносятся. Есть среди родовитых такие, что близостью альвов к верховной власти недовольны. Ещё Петра Алексеевича готовы были сожрать за то, что супругу взял из ваших. А тут ещё поездка императорского семейства к пруссакам. Как бы не решились заговорщики учинить бунт или иную каверзу.

— И ещё один альв в окружении императора, конечно же, поспособствует улучшению положения, — хмыкнул Роман.

— Да, ежели с умом за дело взяться. Альв на флоте российском всего один — ты, барин. А флот российский не просто так, это сила. Или не уважают тебя на флоте?

— Уважают, — признал княжич. — Притом не только за фамилию… Так вот чего батюшка добивается…

— Знакомцев-то у тебя, барин, среди флотских офицеров немало. Вот и поговори с ними. Стало мне ведомо, что вечером команду «Полтавы» и иных судов на борт вернут, а поутру пойдёте пруссаков своею мощью впечатлять, чтоб у царевны Натальи Петровны сопровождение вышло царское.

На этих словах младший князь Таннарил перестал жевать. «Стало мне ведомо» от доверенного слуги его батюшки — тут было от чего впасть в ступор. Откуда стало ведомо? Кто сей осведомитель и кто таков сам Степан, ежели знает то, чего не ведает офицер флотский?.. Ну и удружил же батюшка сыну.

— Занятно, — альв проглотил свой кусок и посмотрел на отцова ближника уже совсем иначе. — Что ж, буду знать. И с иными офицерами поговорю приватно. И к тётушке на аудиенцию напрошусь: твоя правда, незачем родни сторониться… А батюшке передай: я почтительный сын, который уважает свой род…и его интересы.

— Любо-дорого с тобою говорить, барин, — сказал Степан. — Умный ты, даже среди альвов. Кто знает, может, потому и сторонишься своих… Одно тебе скажу: не возводи на батюшку напраслины, даже если кто худое про него говорить станет. Государю Петру Петровичу он верен безусловно.

— А могут сказать?

— Того князь не исключает.

— Значит, батюшка рискует… Что ж, я своё слово сказал и от него не отступлюсь.

— А я то слово услышал и передам князю, что сын его не подведёт…

…Приказ прибыть на борт «Полтавы» привезли под вечер, как Степан и предрекал. Князь Роман Таннарил, мичман флота российского, медлить не стал. Привычно оставил на Гертнера свои нехитрые пожитки, уплатив за два месяца вперёд: в отличие от большинства товарищей по службе, альв не считал благородным делом задерживать оплату за жильё, и немец это ценил. Пошёл нанимать лодку, чтоб добраться в Кронштадт, и обнаружил, что он не один такой, на пирсе собралась изрядная толпа моряков… Что ж, поговорить с товарищами можно будет и в море.

Сложившаяся в мыслях картинка ему категорически не нравилась. Это какой ширины заговор должен образоваться, чтоб аж до Ширвана волны докатились? Или Степан прав, и войну объявили не юному императору, а всем альвам, всем, в ком есть их кровь?

Роману Михайловичу вовсе не хотелось думать, что этот мир начал их отторгать.

Новая учительница не принуждала зубрить книжную премудрость, и это при том, что юный Петр Петрович не любил отвлечённые дисциплины вроде философствования. Все эти Платоны, Аристотели и иные персоны веков минувших ранее вызывали у мальчика скуку. Казалось, будто уроки сии — напрасная трата времени. Однако Мария Дмитриевна, как выяснилось, могла так всё объяснить, что скука куда-то девалась.

И почему её не приглашали ранее?

Петруша, как любой мальчик в его возрасте, долго такие вопросы в голове не держал. И хотя уроки «отвлечённых дисциплин» перестали быть унылой тягомотиной, всё-таки с облегчением воспринимал их окончание. Теперь можно было заниматься куда более приятными делами — к примеру, изучением недавно доставленного в Петербург новейшего механизма, прилагавшегося к английскому паровому котлу, привезенному ранее.

Правда, пришлось ещё с величественным видом проводить аудиенцию для иностранных послов. Особенно Петруше не нравился пруссак Мардефельд. Мальчик прекрасно видел, что тот умён и коварен, и был уверен, что посланник строит козни. Но во всех хитросплетениях политических интриг куда лучше разбиралась матушка… Однажды юный император спросил у неё, каково это жить три тысячи лет? На что получил ответ: «Это бесконечность, когда некому до конца верить». Помнится, Петруша тогда крепко задумался: что же это за царство такое было у дедушки, князя Петра Фёдоровича Таннарила, что ему родные дети безгранично доверять не могли? Но, как и прочие малоприятные мысли, эти в его детской голове тоже ненадолго задержались.

Куда любопытнее было самолично выслушать реляции Никиты Степановича, который составил экстракт из перехваченных писем пруссака и его высказываний, подслушанных людьми Тайного кабинета. О том, что Мардефельд давно о чём-то шепчется с французским посланником, не знал только ленивый. Другое дело, что зачастил к оному пруссаку посланник английский — лорд Джордж Форбс. И о чём говорено было меж ними, узнали лишь по чистой случайности. Девчонка из фрейлин матушкиных, Катька Брюс, наполовину альвийка, своим острым слухом уловила разговор меж теми персонами, да лично Петруше и доложила. Даром, что малявка, почитай в единых летах с царём, а сообразила, что болтать об услышанном с кем попало не стоит.

Так вот: пруссак интересовался, поддержит ли Британия Пруссию, ежели последняя рискнёт однажды слегка испортить отношения с Россией. Англичанин разумно не ответил ни «да», ни «нет», и одно это уже говорило о том, что над такой возможностью в Лондоне задумываются. Вот почему Петруша был уверен, что воевать с Пруссией однажды придётся.

Ох, а ведь на всё деньги потребны… А где их взять? Матушка по милости своей ещё более снизила подушную подать, до полтины с мужика в год. Ежели б не промышленники да купцы, пришлось бы взаймы за границей просить. Ещё казнокрадов матушка придавила изрядно. Не казнила никого, однако всех платить заставила. Кто по доброй воле часть украденного вернул, тех простила, но от казённых дел отодвинула. А кто упирался — по миру пустила, буквально лишив всего имущества и выкинув на мороз. Кому они надобны без денег? Своим прежним ближникам, кстати, они таковые тоже оказались не надобны. Но Петруша прекрасно помнил наставления батюшки: «Без своего продукта прибыток в казне не образуется». А иные царедворцы, напротив, твердят, что незачем благость портить разными мануфактурами, можно всё потребное у немцев купить.

Юный государь сильно сомневался, что оные царедворцы в полном разуме. Потому сразу и без матушкиной подсказки пресёк поползновения закрыть те же мануфактуры по производству канатов для морской оснастки. Такое могли предложить только изменники, коим пенсион от иных европейских дворов платят. Да что говорить, если даже кирпичную мануфактуру дважды поджигали. Если б не сторожа, то и сгорело бы всё. И пришлось бы оный кирпич из Голландии возить. И опять-таки, где деньги на сей товар брать, ежели своего ничего нет, кроме подушной подати с мужиков… Даже десятилетний Петруша понимал, что бедна Россия-матушка, куда беднее соседей. И в то же время богата, как никто. Только извлечь те богатства пока толком не умела, едва начала тому учиться.

Петруша, невесело вздохнув, оторвался от созерцания Невы за окном Зимнего дворца. И на лодке не покататься, реку льдом сковало. И на верфь не сходишь, какие там могут быть работы, когда так метёт… Все уроки, заданные учителями, переделаны, книги перечитаны. Можно поболтать с той же Катькой Брюс или с Васькой, двоюродным братцем. Или с Мишкой Голицыным — тоже недорослем и наполовину альвом. Или с братьями Одоевскими, что при его особе денщиками служат. Но всех их Петруша уже давно знал. Знал и то, что от каждого услышит. Можно написать письмо Катьке Голштинской — дочери сестрицы Анны Петровны, чтобы ободрить хилую племянницу. Или самой сестрице Анне. Или шведской королеве Елизавете Петровне и её сыновьям: сестрице Лизе нынче нелегко приходится, когда надобно в риксдаге сдерживать «шляп» — желающих снова воевать с Россией. Но всё это не то, чего душа требовала.

Батюшка в десять лет тоже был царём, но жил в Коломенском. Петруша помнил его рассказы о той поре: нечастые уроки Зотова да упражнения на плацу с солдатами потешного полка. Вот и все занятия. Разве что изредка кто даст почитать книжки европейские с картинками про тамошнее житьё. А у него есть всё, о чём батюшка в те же годы и мечтать не смел. Потому мальчику-императору на мгновение стало совестно. Грех жаловаться: батюшкиными трудами же всё выстроено, чтобы он, Петруша, дело продолжил.

Только пока что продолжает не он, а матушка. Вот что обидно.

После происшествия в снежной потешной крепости его, Павлушу и Наташу под благовидным предлогом удалили оттуда, не поднимая шума. Парень, что уберёг его от летевшего в лицо камня, нынче здесь же, во дворце, под присмотром лекарей. Петруша велел немедля оповестить, как в себя придёт. Не то, чтобы он испытывал какую-то благодарность: подданный честно исполнил свой долг, отведя беду от государя. Просто, как говорили ему и батюшка, и матушка, присяга — это всегда обоюдные обязательства. Долг Петруши в том, чтобы присмотреться к этому парню, ученику поручика Геллана. А вдруг он не токмо государю верен, но и дарованиями какими обладает, полезными для Отечества? Государь повинен сам искать потребных людей. Ну, или альвов, таких, как Геллан. Тут Петруше и матушка не указ, только совет дать может.

Потому Петруша и минуты медлить не стал, когда доложили, что парень опамятел. Мигом побежал в комнату, что отвели под временный лазарет, и загодя выслушал доклад лекарки-альвийки: мол, ничего страшного, жить будет.

Парнишка на кровати, застеленной небелёным полотном, с перевязанной головой выглядел не слишком-то здорово. Чёрные круги под глазами красноречиво говорили, что удар ему достался нешуточный, проваляется здесь не один день. Росту, на первый взгляд, невеликого, едва выше Петруши, белобрысый и тонкокостный, но с живым, умным взглядом, коего при виде государя не отвёл, не забоялся.

Юного царя обучали не так, как иных недорослей, хоть бы и дворянских. Главная наука — не цифирь складывать, а в людях разбираться. Потому единого взгляда достало Петруше, чтобы понять: это тот, кто ему надобен. Взрослый под личиной ребенка внутри десятилетнего императора тихо возрадовался и пустил в ход давно испытанный ход: сделать маску любознательного мальчишки нынешним лицом. Так больше доверия.

— Ну и слава Богу, — Петруша мелко перекрестился и подсел на краешек кровати, где лежал болящий. — А ты молодец, гвардия. Вовремя злодея приметил.

— Кабы вовремя, то сам бы камнем по голове не получил, — очнувшийся парень виновато усмехнулся.

— Тебя как звать?

— Захар Фёдоров сын Озеров, — слабым голосом произнёс парень.

— Спасибо тебе, Захар, — не чинясь, проговорил Петруша. — Спасибо за то, что себя не пожалел. Не в обиду: лекари тебя отсюда не выпустят, покуда твёрдо на ноги не встанешь.

— Да я двужильный, твоё величество, встану скоро, — парень смутился.

— Это мы поглядим, — хитро прищурился мальчик-император. — Мне Геллан говорил, будто ты грамотный.

— Грамоте учен.

— Вот и ладно. Меня сейчас лекарка отсюда погонит, чтоб тебя не тревожил. Так я назавтра с книжкой приду, почитаем…

Возвращаясь в свои комнаты, Петруша уже твёрдо знал, что денщика у Геллана заберёт. Не сейчас, позднее, когда тот всему у поручика обучится. Захар Озеров станет первым из его собственной, не матушкиной команды.

Почему русские отказались от сухого пути в пользу морского, кронпринц Карл-Фридрих понимал очень хорошо. Залив не замёрз ещё, доедут на кораблях быстро. Но вот затем до самой весны боевые корабли российского флота будут мозолить глаза обывателям Кёнигсберга. Ибо пока пройдут торжества, море точно скуёт льдом, обратно не выйти. Да и как бы не загостилась остроухая императрица-мать со своим выводком до той самой весны.

Соблазнительную мысль — что Петербург может оказаться уязвимым — кронпринц оставил при себе. Он видел Кронштадт и береговые укрепления, и понимал, что такой орешек может оказаться не по зубам даже флоту британскому, не говоря уже о прочих. А английские родственники не горят желанием воевать с Россией, по крайней мере своими руками.

Вот если Пруссия возьмётся… Карл-Фридрих не имел ничего против. Но вот венценосный папенька упёрся и слышать ничего не желает об атаке на русских. «Дурак! Они нас просто раздавят!» — орал почтенный родитель, едва наследник снова заводил речь на эту тему. И надо отдать кронпринцу должное: он понимал правоту отца. Нынешнюю Пруссию Россия действительно раздавит. Вывод: Пруссия должна измениться.

Карл-Фридрих знал, что попытки лестью, хитростью, подкупом или тайными диверсиями ослабить русские армию и флот успехом не увенчались. Императрица прекрасно понимает, что только сильная Россия может защитить её остроухий народец от полного истребления, и делает ставку на офицерство и солдат. Лично на штурм стен Очакова пошла, надо же… А у Карла-Фридриха при виде альвов в памяти всегда всплывает одна и та же картина.

…Потсдам, декабрь 1724 года. Он и сестрица Вильгельмина едут в карете с сопровождением. И тут офицер подаёт знак остановиться. Кронпринц было высунулся, чтобы возмущённо поинтересоваться, кто посмел преградить путь персонам королевской крови, однако капитан гвардии, мертвенно бледный, словно бумага, склоняется к окошку и негромко говорит: «Альвы. Едут в Россию».

…Их было десятка четыре — всадников в широких дорожных плащах с откинутыми назад капюшонами. Все как на подбор высокие, стройные, золотоволосые и остроухие красавцы, пусть и потрёпанные дорогой. В седельных кобурах торчат рукоятки пистолей, а за спинами — луки и стрелы! Юный кронпринц даже удивился, что эти прекрасные существа способны нагнать такой ужас на пропахшего порохом капитана гвардии его величества короля Пруссии. Но один из альвов обернулся и встретился взглядом с наследником престола.

И тогда Фриц понял, почему так испугался проверенный прусский офицер. Ибо остроухий смотрел на него, августейшую особу, как охотник на будущую дичь…

Тогда ему тоже стало страшно. Однако, в отличие от капитана гвардии, Карл-Фридрих фон Гогенцоллерн испытал и гнев. Альвы опасны? Безусловно. Значит, их следует истребить. И коль Россия их приняла — то и вместе с Россией. Русские тоже, знаете ли, в последнее время неприятно удивляют цивилизованный мир.

Пусть не удалось отвертеться от брака с младшей дочерью царя Петера. Но кронпринц был уверен, что сумеет обратить к своей пользе даже этот династический союз. Царевну Наталью Петровну он всерьёз не воспринимал.

Петруша знал, что земли, ныне именуемые королевством Прусским, были взяты огнём и мечом предками ныне живущих здесь немцев. А остатки былого народонаселения — пруссы — либо забыли о корнях и тоже стали именоваться немцами, либо были истреблены или рассеяны. И что предки его отца едва сумели избежать той же участи, дав отпор рыцарям-тевтонам. Оттого и говор немецкий в этих краях особый, остзейский. Пруссы-то онемечились, но кое-какие слова из речи предков остались жить среди простонародья.

Король Фридрих-Вильгельм устроил для своих венценосных гостей торжественный въезд в Кёнигсберг. Процессия вышла отменная. Горожане, сменившие повседневное платье на праздничное, высыпали на улицы. Герольды в ярких одеждах с трубами возвещали приближение августейших персон. За ними проследовала прусская королевская гвардия в парадных мундирах и верхами, за ними драгуны. И лишь затем выехали оба монарха. Старый прусский король держался в седле прямо, словно палку проглотил, а юный российский император всем своим существом пребывал в состоянии жизнерадостного десятилетнего мальчишки… Острый слух Петруши то и дело ловил самые что ни на есть любезные фразы, сказанные в его адрес.

«Какой милый ребёнок!»

«Просто ангел!»

«И не скажешь, что полуэльф, в отца удался…»

За самодержцами верхом ехали наследники — Карл-Фридрих и Павлуша. И лишь за ними следовали кареты с августейшими дамами и свитой. Петруша знал, что матушка не просто в чёрное платье обрядилась, но и лицо закрыла чёрной же кружевной вуалью. И вдовство здесь играло второстепенную роль: немцы не должны были воочию лицезреть альвийку — одну из тех, кто оставил в Европе о себе недобрую память. Да и прочие альвы из свиты и охраны тоже предусмотрительно спрятали острые уши под причёсками. Меньше всего на свете они желали испортить своей государыне всю политику.

Пожалуй, единственный альв, кто пребывал здесь совершенно открыто — это герцог Курляндский Дмитрий Энвенар. Он прибыл на празднество с супругой, Анной Ивановной, их общим сыном, будущим герцогом Иоганном, и детьми от первого брака. Но этот бывал здесь с визитами довольно часто, к нему привыкли. А к чему жители прусской столицы точно не привыкли, так это к вымпелам русских военных кораблей на рейде. Гости приехали морем, несмотря на зимний холод, и явно собираются здесь задержаться на какое-то время. Как минимум до весны. Кому-то из горожан было интересно понаблюдать за русскими, кто-то уже имел возможность дважды лицезреть императора огромной соседней державы — ещё того, прежнего. А кто-то уже вовсю судачил о предстоящей женитьбе прусского наследника на принцессе Натали.

О том, что здесь и сейчас делается большая политика, обыватели вряд ли догадывались. Но в великолепном кортеже, проследовавшем прямиком в королевский замок, мало нашлось бы людей или альвов, которые бы не понимали сути происходящего.

* * *

— Моя рука в обмен на десяток лет мира… — вздохнула Наташа, когда карета вот-вот должна была остановиться. — Такова была воля батюшки и я не смею её нарушить, но, матушка, как же скверно на душе.

— И у меня предчувствия нехорошие, — ответила Раннэиль. — Однако ты помнишь, какую мину мы заложили в тот брачный договор.

Наташа усмехнулась.

— Король-то знает, едва его уговорили. А вот наречённый мой как бы из ума не вышел, когда секретные статьи ему станут ведомы.

— Когда станут ведомы, поздно будет отступать, — хмыкнула альвийка. — На то и расчёт… Ладно, приехали уже. Готовься к выходу. Ты должна произвести самое благоприятное впечатление на здешний двор.

Ни та, ни другая не питали никаких иллюзий по поводу прусского королевского двора. Он служил чистой воды декорацией, на фоне которой воздвигалась монументальная фигура кайзер-зольдата Фридриха-Вильгельма. В его тени терялся даже амбициозный и небесталанный наследник, не говоря уже о младшем сыне. Но уж лучше иметь связи хотя бы в таком декоративном дворе, чем не иметь вовсе никаких и остаться в полном одиночестве.

Поэтому Наташа блистала. На фоне консервативной моды, коей придерживалось большинство немецких дворов — то есть корсетов, фижм и прочих фонтанжей — она предпочитала платья, возникшие в парижских и петербургских салонах в результате буйного смешения человеческой и альвийской мод. Здесь Раннэиль не без улыбки вспоминала, как русские княгини и графини, выросшие на том, что красота — это необъятные формы, были вынуждены питаться одними овощами, чтобы избавиться от лишнего жира. И пристойно выглядеть в облегающих, без корсетов, шелковых платьях с широкими свободными юбками без фижм.

Сейчас приёмная дочь Раннэиль была похожа скорее на альвийскую принцессу, чем на русскую традиционную царевну. Струящийся светло-кремовый шёлк превращал стройную фигуру Натальи Петровны в живую аллегорию юности, а украшения с искрящимися жёлтыми бериллами в альвийском стиле — не подражание, а настоящие изделия остроухих ювелиров — лишь усиливали это впечатление. Довершала образ альвийской же работы диадема, украшенная опять же ярким бериллом необычной огранки и тонким узором из мелких бриллиантов… Нужно было видеть, как на всё это великолепие смотрели прусские дамы. Кто-то с восхищением, а кто-то с плохо скрываемой завистью. Впрочем, Наташу всю жизнь учили грамотно использовать в своих целях любые чувства придворных. Батюшкины уроки даром не прошли, да и мачеха не раз подсказывала дельные мысли…

Бал в честь венценосных гостей, устроенный в парадном зале Кёнигсбергского королевского замка, своей пышностью мог поспорить даже с версальскими увеселениями. Фридрих-Вильгельм слыл скупердяем, однако не пожалел денег на это мероприятие, собравшее весь цвет местной и соседней знати, а также целый букет иноземных посланников. Раннэиль подозревала, что по большей части этот грандиозный праздник был устроен ради политики. А это то, в чём она традиционно была сильна. Чёрная кружевная вуаль давно уже была откинута с лица, всё ещё ангельски прекрасного, но уже несшего на себе печать возраста. Настало время прагматизма.

* * *

— Какая женщина… Понимаю покойного царя Петра: от неё вполне можно потерять голову. Впрочем, мы с вами трезвые люди и не станем очаровываться сей красотой, сколь бы восхитительна она ни была.

— Тем более не станем, если вспомним, что императрица-мать рождена за тысячу лет до Христа… Можете себе представить её придворный опыт.

— О да.

Чёрное платье августейшей вдовы резко контрастировало с разноцветными нарядами прусской королевы и фрейлин. Поэтому взгляды дипломатов поневоле цеплялись за альвийку и, соответственно, большая часть разговоров касалась предстоящего политического брака.

— Как вы считаете, коллега, насколько сильным было влияние мачехи на принцессу Натали?

— Учитывая их дружеские отношения, полагаю, у всех нас есть повод для беспокойства. Никто из людей не может точно знать, как мыслят эльфы и не заразно ли сие мышление.

— Ваш король, насколько мне известно, приверженец европейского равновесия. Учитывает ли его величество Людовик XV альянс между Пруссией и Россией?

— Коллега, я желаю крепкого здравия и долголетия ныне царствующему королю Пруссии Фридриху-Вильгельму, однако никто не способен противостоять закону, установленному Всевышним. Смертны все. Уверяю вас: едва король уснёт вечным сном, как его наследник в тот же день разрушит все альянсы и начнёт выстраивать свои. И здесь выиграет тот, кто первым окажется рядом с ним в качестве доброго друга. Потому мой вам совет: дружите с наследником. Но осторожно, чтобы о том не прознал его венценосный отец. И тем более — жена…

* * *

Для Раннэиль было истинным удовольствием наблюдать, как тихонечко переговариваются между собой господа дипломаты. Здесь были и иностранные посланники в Пруссии, и звёзды русского дипкорпуса во главе с канцлером Остерманом, и Мардефельд — посол королевства Пруссия в Российской империи. Эта публика сейчас обсуждает будущие контуры альянсов в свете нынешнего аккорда Петербурга и Потсдама. Но господа не подозревают, что каждое их слово не далее, как завтра утром, будет подано императрице-матери в письменном виде и в бархатной папке.

Ведь не зря же она привезла с собой и вице-канцлера. Граф Кузнецов свою работу знал очень хорошо. А в штате его тайных осведомителей полно альвов и людей с острым слухом и знанием иноземной речи. К слову, Никита Степанович за годы своей негласной службы почти в совершенстве овладел и альвэнди, как устным словом, так и письмом. Потому свои самые секретные записки подавал императрице-регентше на этом языке, который вряд ли знал кто-либо из европейских конфидентов. А иногда даже делал записи в нарочитой книжечке, выводя серебряным карандашиком завитки альвийских буковок.

Вот и сейчас краешком глаза Раннэиль видела: вице-канцлер как раз достал свою книжечку и что-то бегло записывает. А любопытствующим дамам в ответ любезно улыбается и как бы по секрету признаётся, будто пытается сочинять стихи в подражание альвам. И даже оные читает — наверняка припас заранее. Кстати, Раннэиль как-то ознакомилась с его творчеством и вынуждена была признать: не выдающийся талант, но вполне приемлемо для светских салонов. Впрочем, сейчас один из вернейших слуг короны явно был далёк от того, чтобы седлать Пегаса — или она плохо его изучила.

После бала будет видно.

А пока в лучах славы в этом зале купаются двое: её сынок и король Пруссии. Два монарха, юный и старый, сперва вели степенную беседу, и здесь Петруша, к удивлению пруссаков, проявил себя наилучшим образом. Не зря, вопреки своей буйной природе, сдерживался, читал книги и слушал родителей да наставников. Зато теперь вся Европа глазами своих посланников видит, что десятилетний русский император, сын Петра Великого, не по годам учён и смышлён, подсказки ему без надобности. Затем объявили танцы, и мальчик, рослый опять же не по годам, вышел первой парой вместе с дочерью короля — герцогиней Вильгельминой Байрейтской. Вёл себя исключительно галантно. Одним словом, полностью подтверждал репутацию чудо-ребёнка, пока его матушка вовсю делала политику, беседуя то с королём, то с приезжими герцогами.

Наконец отзвучала музыка, вельможи и дамы разошлись по своим местам. И кайзер-зольдат сделал то, ради чего, собственно, здесь все и собрались: объявил о будущем бракосочетании кронпринца Фридриха-Вильгельма с дочерью его любимого брата и лучшего друга Петра, императора российского Натальей.

— Свадьба завтра, — король, как всегда, был предельно лаконичен и завершил свою краткую речь так же рублено и сжато. — Буду счастлив видеть всех вас на венчании и последующем за оным празднестве… Сын мой, порадуйте невесту вашим первым совместным танцем.

Взгляд короля, обращённый на Фридриха, был куда красноречивее: «Если ты, засранец, сей же час не проявишь к ней внимание, я с тобой ещё…поговорю по душам!» И это заметили многие. Впрочем, иллюзий в этом зале никто не питал: кронпринц был равнодушен к женскому полу, и это тоже было всем ведомо, а невеста, явно унаследовавшая от батюшки умение читать в человеческих душах, не испытывала к жениху тёплых чувств. Но на танец оба вышли беспрекословно и даже проявили друг к другу нечто, отдалённо напоминавшее приязнь. Хотя оба понимали, что звуки менуэта — это первые, отдалённые раскаты будущей грозы.

Неизбежность грядущей войны понимали и прусское королевское семейство, и русское императорское. Эта свадьба — всего лишь отсрочка. Кайзер-зольдат, понимая реальные перспективы столкновения с Россией, цеплялся за любую возможность протянуть ещё десяток лет. И подготовиться. А Раннэиль видела в браке падчерицы куда большее.

Впрочем, у альвов «горизонт планирования» всегда исчислялся веками. Будущая война с Пруссией короля Фридриха была для неё лишь третьим ходом в долгой, на десятки и даже сотни лет, партии, начатой еще Алексеем Михайловичем и Петром Алексеевичем. Той самой партии, которая позволит в итоге выстроить мир, не зависящий от амбиций и ненасытного желудка европейской коронованной шайки. Она тоже не испытывала пиетета к монархам Старого континента.

Раннэиль не знала, сколько ещё лет ей отпустил бог этого мира. Но делала всё, чтобы у детей и их будущих потомков было как можно меньше головной боли. А для начала нужно было неукоснительно следовать линии, обозначенной её покойным мужем.

Европа — ничто без богатств заморских территорий. В Африку и в обе Америки России пока ещё рано соваться. Но она вполне способна не пустить колониальные войска и разномастные ост-индские компании в Индию и Китай — богатейшие на данный момент страны мира. Раннэиль видела не только цель, но и делала конкретные шаги по направлению к ней.

Пока всё шло по плану.

— Орудийная палуба — готово!

— Беглым — пали!

Суда русской военной флотилии во главе с флагманом — «Полтавой» — жгли порох в холостых выстрелах. Это был салют в честь новобрачных. На ветру полоскались разноцветные вымпелы, поднятые на кораблях. А прусские обыватели встречали каждый из трёх залпов радостными криками на набережной. Всё-таки свадьба наследника престола не каждый день случается.

Там, на берегу, король повелел выкатить несколько бочек недорогого вина для народа. А в замке лилось в бокалы кое-что подороже: высокородным гостям подавали к изысканным кушаньям французские вина. А русским морякам по случаю празднества к обеду выдадут по лишней чарке вина хлебного. По заведенному на «Полтаве» ещё Петром Алексеевичем обычаю такие же чарки выпьют и господа офицеры.

Мичман Роман Таннарил — птица невеликая по флотским меркам. Свои обязанности исполнял аккуратно и точно. Однако имя имел громкое, и знакомства водил не только с подчинёнными, но и с офицерами повыше чином. Даже сам адмирал Сенявин относился к альву с уважением. Всё-таки двоюродный брат юного императора, да и офицер изрядный. Вот и нынче адмирал поручил Роману Михайловичу подготовить и исполнить орудийный салют. Молодой князь исполнил то поручение в лучшем виде.

— Молодцы, — сие слово из уст прославленного адмирала, обычно не очень-то щедрого на добрые слова, моряки восприняли как лучшую из похвал. — Справился, чертила остроухий, хвалю.

— Служим отечеству! — с готовностью отозвался мичман Таннарил.

Он действительно искренне и преданно служил новому отечеству, за неимением иного — как и все его сородичи.

— В чести ты ныне, Роман Михалыч, — хмыкнул лейтенант Алёшка Головин, когда адмирал удалился в свою каюту.

Салют был завершён, русские корабли возвращались на рейд, где им предстояло зимовать. Теперь офицерам и поговорить меж собой можно. Отдали команды, остальное — дело боцмана и матросов.

— То не моя заслуга, Алексей Алексеевич, — ответствовал альв. — То Наум Акимович зачем-то проверить мои навыки решил. Ну, коли доволен остался, то и добро.

— За то и выпить не грех, Романка. Вахту сдавай.

— Пошли, Алёшка, оскоромимся, — рассмеялся альв.

Нарочитая вежливость мигом покинула обоих офицеров: дружили-то давно. Головин за десяток лет превратился из тощего вёрткого гардемарина в ладного лейтенанта, раздался в плечах и вырос. А остроухий мичман, хоть и в чинах не так продвинулся, но внешне не изменился ни капли. Сколько лет в этом мире могут прожить альвы по воле божией, пока ещё никто не ведал. Роман был по меркам своего народа совсем юнцом: сто лет недавно миновало. Оттого и десятилетие на нём ни единой отметины не оставило.

Друзья употребили положенную двойную чарку, закусили свежезакопчёной гусятиной и горячей кашей. А затем отправились на палубу. Хоть и не их вахта, а всё ж не грех понаблюдать, как сменщики управляются. И поговорить меж собою.

— Пруссаки-то салютованию нашему рады, — Головин сразу заговорил о главном, наблюдая за ленивой мелкой зыбью свинцового цвета за бортом. — А какие рожи у королевуса ихнего да принца — видал?

— Тут не надобно быть пророком, чтобы ребус сей разгадать, — хмыкнул молодой князь Таннарил.

— То-то же. Что думаешь, успеем приготовиться?

— Должны.

— А как думаешь, мы с тобой одни сие уразумели?.. С тётушкой ты о сём говорил на днях, когда только к Кролевцу подходили?

— С тётушкой я о многом говорю… В том числе и о пруссаках. Сам-то приметил, какие корабли помимо наших здесь якоря бросили?.. Здесь такая политика, Алёшка, что нам с тобой лучше в неё не соваться: раздавят.

— И тебя?

— И меня.

— Изрядно, — хмыкнул Головин. — Ну да ладно, Роман Михалыч. Наше-то дело маленькое: слушай, что старшие по чину говорят, да исполняй. Только гляди в оба.

— Ты со своими сродниками ведь тоже говоришь… о всяком, — негромко сказал альв. — Что они?

— Слушают, на ус мотают.

— И что мыслят?

— Что мыслят… То в двух словах не сказать, — Головин поёжился от зябкого ветра и поправил епанчу — офицерскую, белую с зеленым приборным сукном. — Посидеть бы нам с тобою за чарочкой, поговорить… о чём твоей родне знать бы не помешало.

Молодой князь понимающе кивнул и придержал рукой шляпу, которую ветер едва не сбил с головы. Почему-то фетровые треуголки на шёлковых альвийских волосах держались плохо.

Поговорить за чарочкой, значит. Роман Таннарил прекрасно знал, что такие разговоры лучше проводить не в таверне. И не там, где за тонкой стеной может сидеть неприметный человечек и записывать всё сказанное на бумагу. Подобные штуки были вполне обыденными и в старом мире, и в новом. Даже при беседе с лучшим другом стоит быть осторожным. А двоюродному брату императора — особенно.

Миры разные, а сколько в них сходства!

Сулейман-бек только что завершил проверку боеготовности Ширванского драгунского полка, состоявшего из сыновей, младших братьев и племянников знатнейших людей провинции. Изъяна не нашёл, о чём и написал в коротком послании губернатору.

Он помнил Белого Царя, завоевавшего эту землю для своей империи. Он помнил, насколько Пётр Великий был суров и придирчив, когда заходила речь об обороне рубежей. Он знал, что наместник — дядя нынешнего юного императора — столь же строг и может в любой миг наведаться в любой полк с нежданным визитом. Здесь всё было в порядке вещей. Но сейчас сардару предстояла встреча, от которой он, будь хоть малейшая возможность, постарался бы отказаться.

Анарен. Альв, именем которого горские матери пугали своих непослушных детей. Тот, кто стал настоящим проклятием правоверных, не отрекшихся от обычая захватывать рабов среди жителей долин и иноверцев. Едва в памяти сардара возникало иссеченное сеткой шрамов лицо этого нелюдя, как помимо воли где-то внутри зарождался холодный комок страха. И если альв-губернатор был более-менее понятен, как и любой высокородный господин, то никто из последователей пророка Мухаммеда не мог угадать, что скажет или сделает этот остроухий воин.

Но возможности увильнуть от разговора с этим альвом не было. Сулейман-бек, поразмыслив, решил не откладывать её, а напротив, ускорить. Раньше переговорят — раньше покинет обиталище того, кто не из числа детей Адама.

Осип Александрович Анарен жил весьма скромно. Его обиталище представляло собой две комнаты, одна из которых предназначалась для сна, а в другой альв принимал гостей. Здесь всё было привычно и понятно: ковры, подушки, медный поднос, лепешки, фрукты, две пиалы и медный же кувшин. Насколько знал Сулейман-бек, остроухие хмельное не очень жаловали, в чём были сходны с мусульманами. Значит, там какой-нибудь прохладный напиток. Может быть, местный, а может и альвийский. Но вот чего сардар до сих пор не мог понять и принять, так это немыслимой свободы, которой пользовались женщины у остроухого народа. Всего лишь дважды Анарен приглашал его в своё жилище, и оба раза рядом с мужем сидела на подушках его жена — такая же высокая, жилистая, с лицом, покрытом шрамами. Воительница. Явление, неведомое даже нынешним русским.

Вот и сейчас госпожа Анарен глубоким поклоном приветствовала сардара и, не улыбнувшись и не сказав ни слова, жестом пригласила гостя в михмонхану.

— Мир твоему дому, сейид, — Сулейман-бек склонился в почтительном поклоне, скрестив руки на груди.

— Мир тебе, сардар, — альв улыбался той тонкой, ускользающей улыбкой, которая была свойственна его сородичам. — Почту за честь, если ты согласишься разделить с нами скромную трапезу.

Говорил он по-персидски совсем без акцента, кстати. Если не видеть этого нечеловечески прекрасного, хоть и увядающего лица, обрамлённого совершенно седыми волосами, лишь серебристый голос выдавал нелюдя… Сулейман-бек, как положено почтительному гостю, оставил обувь на пороге: хоть здесь обитали неверные, не годилось мусульманину осквернять жилище уличной пылью.

— Мне ведомо, насколько твой народ не любит подолгу обсуждать неважное, прежде чем перейти к важному, — сказал Анарен, когда гость уселся на подушке напротив него. — Вы, люди, привыкли ценить каждый миг жизни. Мы только учимся этому искусству… Его превосходительство губернатор, светлейший князь Таннарил сообщил, будто тебе, почтенный сардар, есть что сказать.

Сулейман-бек даже вздрогнул от резкого перехода с плавной персидской речи на чеканную русскую.

— Да, сейид, — ответил он на том же языке — с сильным акцентом. — Я говорил со своим почтеннейшим отцом Хаджи-Давудом. Стало ему ведомо, будто бы некие люди, подданные английского короля, объявились в нашем благословенном краю.

— Сие и мне ведомо, сардар, — мурлыкнул альв.

— А ведомо ли тебе, о сейид, что один из тех людей желал встречи с моим почтенным отцом? Он получил достаточный намёк, чтобы не приходить к его порогу снова, однако мало найдётся в этом мире дверей, которые нельзя было бы открыть золотым ключом.

— И ты знаешь тех, чьи двери столь ненадёжны, — вроде бы остроухий не пошевелился и не переменился в лице, но его яркие, невероятно чистого небесного цвета глаза вдруг заледенели.

— Знаю, о сейид, — твёрдо ответил Сулейман-бек, скосив взгляд на безмолвную альвийку, неподвижно сидящую по левую руку от мужа. У неё на поясе, между прочим, болтался дорогой кинжал, окованный серебром — изделие горских мастеров, которые согласились торговать с нелюдями и неверными.

— Говори, сардар, — мягко проговорил Анарен. — Не беспокойся, арестов пока не будет. Мой народ не карает за умысел, только за деяние. Ведь умысел доказать тяжело, а деяние — нет. Итак?..

…Разговор завершился совместной трапезой. Альвы чтили местный обычай: гость, преломивший хлеб с хозяином, неприкосновенен, пока не выйдет за порог или не проявит враждебность. Но и на гостя это накладывало определённые обязательства. Сулейман-беку, положа руку на сердце, было неприятно служить иноверцам и, тем более, нелюдям. Однако эти иноверцы — и люди, и альвы — дали его родине не только мир, но и процветание. Они не ущемляли правоверных, а иной раз даже жертвовали на украшение мечетей, поддерживали не только светские школы, но и медресе. Поэтому все поклёпы в адрес неверных, доносившиеся из Истанбула, жители Ширвана и Мазендерана пропускали мимо ушей: они своими глазами видели, что османы лгут без зазрения совести. Веру пророка никто и не думал ущемлять. Впрочем, за муфтиями и муллами пристально следили, мало ли.

Он рассказал Анарену всё, что сумел вызнать, а альв уже пусть действует так, как его учили.

«Мы можем быть высокомерными или жестокими, сардар, но никогда не бываем неблагодарными, — так сказал ему за трапезой остроухий. — Причём, „мы“ — это и альвы, и русские». И это было второй причиной, почему воин ислама продолжал служить императору-христианину и его губернатору-нелюдю. Они не страшнее наместников персидских или османских, но никогда не забывают добрых дел.

Хотя, от такой справедливости иной раз сардара пробирал до костей смертный холод. Но, как сказал почтенный отец, истинно великое всегда вселяет страх — в силу своего величия. Оно может раздавить человека, не заметив, или вознести на вершины славы. Впрочем, здесь многое зависело от самого человека.

Сулейман-бек считал, что, если смог как-то ужиться с альвами, то сможет ужиться и с этой империей. И если кто-то желает ей зла, то он желает зла и ему, сардару.

* * *

— Далеко же они забрались, чтобы закинуть сети.

— Англичан легко просчитать, если знать их цель. К ней они будут стремиться любой ценой и с любого направления. А здесь…

— Два направления сразу.

— Мне повезло с женой, Митрилин.

— А мне — с мужем, Анарен… Этот человек, Сулейман, кажется мне надёжным. Но он будет верен нам ровно до тех пор, пока мы сильны.

— Здесь везде так. Значит, нам нужно быть сильными.

— Что ты хочешь сделать?

— Скажи сёстрам, которые избрали в мужья казаков: нужны четверо или пятеро самых ловких парней. А я поговорю с местными людьми из тех, кто нам неявно служит… Сардар, к счастью, не догадывается об истинном размахе наших врагов. В противном случае ещё неведомо, кому бы он служил.

— Мы никогда не воевали с англичанами.

— Поверь, они тоже не горят желанием сражаться ни с русскими, ни с нами. Ни по отдельности, ни скопом. Но, как верно сказал Сулейман-бек, мало найдётся в этом мире дверей, которые нельзя открыть золотым ключом. Ради пути в богатые страны Востока англичане пойдут на всё. В том числе и на разрушение России до основания, хотя, насколько я успел их изучить, они бы предпочли её полное подчинение. Ты ведь помнишь, что на Петра Петровича и его брата Павла Петровича покушались ещё при жизни их отца. Между нами и хаосом в стране стоят только эти два мальчика.

— Государыня Раннэиль приняла меры.

— Да, и поэтому её дети живы.

— Могу себе представить, что начнётся, если за престол станут тягаться королева Швеции Елизавета, её сестра Анна Голштинская, герцогини Курляндская и Мекленбургская. Кто-то начнёт говорить о возвращении в мирскую жизнь внука государева, а он по своему недомыслию такого натворить может… Теперь ещё и кронпринц Пруссии сможет от имени своей жены выдвигать претензии… Это будет смута на много лет.

— Игра стоит свеч, как говорят люди. Грядёт война. Наши враги сделают всё, чтобы Россия надорвалась, воюя на все стороны разом. Если при этом ещё и не останется законных наследников…

— Ты всегда видел дальше меня, Анарен…

* * *

Петруша понятия не имел, что за возня происходила в далёком Ширване. Точнее, имел, но в подробности не вникал — то дело матушки-регентши. Его куда больше интересовало западное направление. Именно поэтому он, обняв по-братски новоиспечённого супруга Наташи, не преминул шепнуть тому на ухо: «Не обижай мою сестрицу, Фриц. Договорились?» И посмотрел Карлу-Фридриху в глаза — так, чтобы тот всё правильно понял.

И Карл-Фридрих действительно понял всё верно. Он явно умел ждать своего часа.

Пожалуй, лишь одного не могли предвидеть ни матушка-императрица, ни сам Петруша: того, что прусскому кронпринцу противен весь женский пол, хоть скопом, хоть по отдельности…

…От церемонии свидетельствования консумации брака благоразумно отказались. Альвийка-императрица, едва ей поведали об оной, пришла в тихий ужас и чуть было не отменила бракосочетание. Здесь король Пруссии пошёл ей навстречу… чем заметно облегчил жизнь своему старшенькому. Во всяком случае, когда тот изволил явиться в спальню к молодой супруге, кроме них двоих там больше никого не было.

— Ваше высочество, — Наташа присела в реверансе — она явно смущалась от того, что на ней, кроме рубашки и лёгкого халата, больше ничего нет.

— Ваше высочество, — жених был, напротив, при полном параде и, судя по запаху, сильно навеселе. — Я надеюсь, вы не станете ждать от меня близости.

— Откровенно, ваше высочество, — Наташа сразу подобралась: зная правила игры, она уже была готова к противостоянию. — Чем же вы изволите мотивировать подобное отношение к моей персоне?

— Наш брак — это чистой воды политика, мадам, — Фридрих обмахнулся треуголкой: в комнате протопили как следует. — Вот мы с вами и будем заниматься политикой. Продолжение нашего славного рода я с превеликим удовольствием оставлю братцу Вилли. Кстати, он все эти дни изволил таращиться на вас словно на чудо господне. Не стану возражать, если вы ответите ему взаимностью.

— Что мне до вашего брата, ваше высочество? — усмехнулась Наташа. Она уже взяла себя в руки. — Мальчику всего пятнадцать, его вскоре женят, и он станет смотреть с обожанием на собственную супругу. Мой же долг перед фамилией Гогенцоллернов состоит в том, чтобы подарить наследника вам.

— Какая разница, мадам, который из Гогенцоллернов сделает вам сына? — скабрезно усмехнулся Фридрих. — Итак, ваше решение? Если что, я мигом распоряжусь, чтобы позвали братца.

— Подите вы к чёрту вместе с подобными идеями, ваше высочество, — русская царевна не стала возмущаться или падать в обморок, а произнесла всё с нескрываемым презрением. Словно плюнула.

— Туше, — рассмеялся кронпринц. — А вы та ещё штучка… моя дражайшая супруга. Что ж, не стану вам более докучать.

И, нахлобучив шляпу, покинул комнату.

— Господи, спаси и помилуй мя, грешную… — Наташа, оставшись в одиночестве, облегчённо выдохнула и перекрестилась.

Ноги её почему-то держать отказывались. Кое-как дошла до пышной кровати и осторожно присела на краешек, будто та была устлана не мягкими перинами и шёлком, а жёсткими занозистыми досками… Да, супруг ей достался — отменный мерзавец. Это и раньше было понятно, а теперь и подавно. Вот только сдаваться Наташа не собиралась. Дочь Петра Великого попросту не умела этого делать.

«Погоди, ты ещё поплатишься за сию премерзкую выходку, — думала она. — Драться за себя я буду так, что пух и перья по всей Пруссии вкупе с Бранденбургом полетят… Ужо я тебе, супруг мой драгоценный! Заставлю заплатить за всё, что ты уже сотворил и только сотворить собираешься!»

Забравшись под одеяло, Наташа ещё долго не могла уснуть. Её охватил вовсе не страх, а гнев, но… Разве не учил батюшка, что волю нельзя давать ни страху, ни гневу? А Аннушка и вовсе говорила: «Не спеши подавать месть к столу, сие блюдо едят холодным». Но как же хотелось взять и… и… и придушить этого невероятного хама, посланного ей в мужья не иначе как за некие страшные прегрешения!

«Без сердца, не надобно так гневаться, — она постаралась успокоиться. — Думай о том, что будет после… О чём в статьях секретных писано, о коих сей наглец не знает ещё…»

Осознание того, что Фридрих ещё не в курсе относительно ждущих его в будущем крупных неприятностей, действительно успокоило.

Она никогда и никому в жизни не расскажет о той мерзости, которую ей предложил Фридрих. Никогда и никому, даже Аннушке. Но начнёт действовать уже утром.

Кто сейчас управляет Пруссией? Правильно: король Фридрих-Вильгельм, считавший её батюшку лучшим другом. Его приказания не обсуждаются. А значит — что? Правильно: нужно стать для него незаменимой. Блеснуть знаниями — благо, есть чем блистать — и не только не возражать, но и стать его самой преданной сторонницей. На фоне вечно бунтующего сына сие в глазах короля будет выглядеть выигрышно.

Тем скорее Фридрих-Вильгельм уверится, что секретные статьи брачного договора не обуза, а благо.

С этой мыслью Наташа и уснула — тем ломким, тревожным сном, который даёт трещину от любого звука. Где-то там в парадной зале замка еще гуляли гости. Но в комнате царила тишина…

* * *

…Новоиспеченная кронпринцесса Пруссии не знала, что пока она пыталась уснуть, между её мачехой и братцем шёл весьма серьёзный разговор — на альвенди, чтобы не поняли ни иноземцы, ни русские.

— Ирод, — прошипел Петруша, завидев Фридриха, который, наблюдая за танцем, весело смеялся анекдотам, которые рассказывали его приятели. — Жаль, не готовы мы сейчас с ним воевать, матушка.

— Он тоже с нами воевать не готов, — тихо проговорила Раннэиль. — А нам по весне на юг выдвигаться. Турки придут Очаков у нас обратно забирать. Они уже армию собирают, новую крепость в устье Дуная заложили, а французы инженеров да пушкарей поставляют.

— Прекратить сие вспомоществование мы никак не можем?

— Зачем? — альвийка лучезарно улыбнулась. — Пусть шлют. Лучшее-то себе оставляют, а туркам что поплоше… Пусть думают, что мы в неведении, не то таиться начнут.

Петруша хихикнул.

— Хитра ты, матушка… А что там братцы наши августейшие насчёт будущей помолвки говорят? Ладно, мама, знаю я, о чём вы там беседуете без конца, знаю. Сам слышал. Принцессок своих мне сватают. И поди ещё выбери, чтоб и аккорд был выгодный, и не совсем уж дура или уродина попалась.

— Немецких принцесс в Европе как блох на собаке, да толку с них… Если бы ты постарше был, можно было бы попробовать посвататься к Марии-Терезе Австрийской. По бумагам она тебе вроде племянницы, хоть и нет в вас общей крови. А Петруше — иноку Ионе — она двоюродная сестра… Да и не захотят Габсбурги свою наследницу-католичку за православного государя замуж отдавать. Другое дело — Бурбоны. Луи Пятнадцатый давно уже в приватной переписке намекает, что жалеет об отказе от помолвки с Лизой. Ныне пишет, что у него две дочки-близняшки подрастают, Мария и Анна: мол, для тебя и Павлуши готовые невесты.

— Что это вдруг на него нашло, мама? То французов от нас воротило из-за веры, то теперь сам король дочек за меня да братца сватать вздумал?.. Да и что России с того альянса? С англичанами да индейцами рубиться? Или чего там братец наш Луи захочет за сей брак?.. Ежели от турок отступится, то так и быть. А ежели нет, то пусть сам со своими девками нянчится.

Танец завершился. К столу, за которым сидели юный император и его мать, стали подходить царедворцы и иноземные вельможи — раскланяться. Раннэиль приветливо улыбалась и величественно кивала в ответ на поклоны и благостные заверения в самых лучших чувствах. Настоящие разговоры прошли вчера и продолжатся завтра.

— Пустовато в казне у брата нашего Луи, — продолжая любезно улыбаться, негромко сказала на альвенди Раннэиль. — Сначала аферист Лоу страну едва по миру не пустил, а затем англичане его торговый флот пощипали. Вот и ищет дурака, который бы за него повоевал, да на море. А у нас флот изрядный. Только ты совершенно прав, сынок: пока он османов снабжает, шиш ему, а не альянс. Ты погляди, каков: одной рукой письма ласковые пишет, другой — врагов наших кормит… Гессенцы приходили, своих принцесс предлагали. Ганноверские тоже. Их девок брать не станем, у них кровь больная… Ещё король Фридрих-Вильгельм и Лизанька слово замолвили за Софию Ангальтскую. Она королю шведскому родная племянница.

— Малявка ещё, — поморщился Петруша. — Седьмой год всего, и семейство нищее.

— Мы подождём, торопиться не станем. Вот подрастёшь ты, подрастут принцессы, и тогда станет видно, с кем альянсы строить да помолвки праздновать.

— Коли для отечества потребно будет, так и на дочке султана турецкого женюсь, мама. Только окрещу сперва. Лишь бы с того толк был…

Музыканты заиграли новую мелодию. Кто не устал, начали выстраиваться парами для нового танца. Отсиживаться рядом с мамой Петруша больше не мог: долг звал его пригласить на менуэт какую-нибудь знатную даму или девицу. Выбрал свою же голштинскую племянницу Екатерину, тихо скучавшую в самом дальнем углу стола рядом с матерью Анной Петровной. Хоть и не жаловала старшая дочь Петра Великого мачеху и её потомство, но царствующему братцу-императору отказать не посмела, отпустила дочь на танец… Гости веселились, но тем, от кого действительно в этом мире что-то зависело, было не до развлечений.

* * *

— Ты поступил отвратительно, Фриц.

— Что?.. Ах, у тебя такое нежное сердце, сестрица. Я же говорил: моя жена будет значить в Пруссии ещё менее, чем значит наша маменька.

— Но это не оправдывает твоего поступка. Ты ещё посмел им хвастать передо мною! Надеюсь, у тебя хватило ума никому более о том не разболтать?

— Разумеется. Мне сейчас только ссоры с Россией не хватало. Но ты только подумай — дражайшая супруга послала меня к чёрту! — Фридрих весело рассмеялся. — Она явно удалась в своего папеньку: чистая стихия, да и голова, кажется, не пустая. С ней будет непросто. Но я укажу ей её место, и пусть только попробует…

— Ты должен перед ней извиниться.

— Конечно, Минни. Я извинюсь, сошлюсь на усталость, на вино, на чёрта лысого, лишь бы соблюсти нейтралитет с нею.

— Скорее всего, сей нейтралитет будет вооружённым.

— Тем интереснее, сестрица. Противник она явно достойный. Однако я уже знаю, чем всё закончится…

Стрела была турецкая. Выпустили её наверняка из отменного дальнобойного составного лука — такие стоили немалых денег, которые могли себе позволить только богатые вельможи мусульманского мира.

Ранее князь Таннарил был бы готов поклясться, что подобный выстрел — с тысячи шагов! — вряд ли под силу человеку. Даже тёмные родственники — орки — и те не умели управляться с луком и стрелами так виртуозно, как Благословенный народ. Но здесь…

Стрелок промахнулся, иначе князь бы сейчас не анализировал ситуацию, а валялся на балконе мертвее мёртвого. Но этот промах случился лишь оттого, что Таннарилы всегда отличались отменным чутьём и скоростью реакции. В том мире младший сын Высшего из Высших не раз уходил от гибели подобным образом.

Тогда в него совершенно точно целились альвы.

А сейчас?

У князя поневоле зародились мысли о том, что не стоит недооценивать людей. Турки ведь не просто так делали луки, лишь немногим уступавшие альвийским. Мог среди них отыскаться великолепный стрелок? Вполне мог.

— Степана на вас нет… — процедил князь, выдрав стрелу из косяка балконной дверцы. Стреляли явно со стороны минарета — только оттуда можно было прицелиться без особых помех. И лучник наверняка уже скрылся. — Он бы сразу поймал, на горячем… Никола!

Молчаливый гайдук — серб, года два состоявший на службе у губернатора и люто ненавидевший османов — появился в комнате, словно дежурил за дверью. Он и правда дежурил, а зачастую даже спал у порога в комнату господина. С тех пор, как князь выкупил едва живого единоверца у османского аги, с которым вёл переговоры, серб готов был разорвать любого, кто посмел бы поднять руку на Таннарилов.

— Найдёшь того, кто выпустил эту стрелу? — по-русски спросил князь, передавая Николе орудие несостоявшегося убийства.

Гайдук внимательно осмотрел наконечник, оперение и древко.

— Найду, — лаконично ответил серб и спрятал стрелу под полой длинного кафтана.

— Бери денег столько, сколько надо, и ищи. Бог тебе в помощь.

Этот — найдёт. Лишь бы виновного потом живым привёл, а не придушил на месте. Был у Николы такой недостаток. Впрочем, после того, что тот натерпелся в плену у турок, и не такая беда могла с его головой приключиться.

Анарену это дело лучше не поручать. Он не поверит в саму возможность участия человека в подобном выстреле и станет искать только альва. Князю же нужна истина, какова бы та ни была.

Есть ли предатели среди собственного народа? И если есть, то какова их мотивация? Если это люди — то кто именно стоит за выстрелом? Иноземцы или… свои?

А может, прав Сулейман-бек, и это чересчур резво взялись за дело те, кто искал встречи с его батюшкой? Может, альвийский князь слишком близко подобрался к истинной причине их появления здесь? Или неведомый враг попросту желал смуты в Ширване? Ведь остроухий губернатор пользовался уважением и местных жителей, и старейшин, и пришлого христианского люда, однако большой воли никому не давал… Могли ли османы подсуетиться, устроить покушение? Могли. А ежели так, то это с большой вероятностью привет из Версаля.

После подобных инцидентов редко кто осмеливается высунуть нос не то, что на улицу — даже за окошко глянуть, не говоря уже о том, что в каждом визитёре мог казаться новый убийца. Но князь Таннарил не мог отложить запланированные встречи. Сегодня он должен дать аудиенцию лучшим людям из числа местного купечества первой гильдии — и мусульман ширванских, и ведших в провинции свои дела русских, немцев, персов. Однако жене альв велел из своих комнат не высовываться и детей при себе держать. И охрану негласно усилил — так, чтобы снаружи ничего подозрительного замечено не было.

Всего один вопрос: кто? Ответа придётся подождать. Но сестра должна как можно скорее узнать о том, что за каша здесь заваривается.

Князь повертел в руках свежеочиненное перо и, немного подумав над формулировками, принялся составлять послание. Письмо с приложенным к оному пакетом документов отправится в путь с самым ловким из курьеров — альвом Илваром. Этот точно довезёт.

— Никита Степанович.

— Слушаю, ваше императорское величество.

— Поглядите, с кем наш канцлер почасту беседы имеет.

— А что глядеть-то, матушка? И без того знаю: не токмо с цесарцами, а и с англичанами да датчанами подолгу заседает.

— О чём говорят, вы, конечно, записываете. Подайте экстракт.

Вице-канцлер ловко выудил из своей вечной папки листок бумаги.

— Извольте ознакомиться, матушка. Поют, что те соловьи.

— Хм… — императрица-мать быстро пробежала взглядом по ровным строчкам. — Занятно. Теперь-то ясно, за что супруг мой покойный едва дубинку о спину Андрея Иваныча не обломал перед Ништадтским миром… Кстати, об оном мире. Не кажется ли вам, Никита Степанович, что зазорно победившей стороне платить проигравшим какие-то деньги?

— Два миллиона талеров государь Пётр Алексеевич согласился платить лишь для того, чтобы никто его права на земли Лифляндии да Эстляндии не оспорил. А после отсылал золото да серебро ради Елизаветы Петровны.

— Лизоньке на булавки, как он говаривал. Помню. Только не на украшения те деньги Лиза тратила…

— … а на пенсионы отдельным персонам в риксдаге, матушка, всё верно. И те выплаты растянули на годы, ныне посылаем с доходов, что с новоприобретенных земель имеем.

— Ведомо мне, что ещё два платежа за нами. Так?

— Так, матушка.

— Вот мой приказ: ни копейки более не давать. Самим потребны.

— Чем отговоримся?

— Войной с османами и отговоримся. Коли Карлуша, Лизонькин муженёк, возражать станет, надобно ему предложить участие в военных действиях. Флот у шведов ещё хорош. Только на тех условиях мы ему остатнее выплатим. Коль не согласится, то ни единой денежки более не увидит… И ещё, Никита Степанович… Мы с Петрушей по весне сразу в Тавриду отбудем, в Петербург заезжать не станем. Только о том пока никому ни слова… Готовьтесь сразу дела у Андрея Иваныча принимать. Недужен он, пора бы на отдых, в деревню… натуральных соловьёв слушать, а не этих, дипломатических… Вам, пока мы к бою с турками готовиться станем, за наследником, Павлушей, присматривать, да за самой империей. А то мало ли, вдруг кто пожелает отсутствием нашим воспользоваться.

— Перемены, матушка?

— Без них никак, Никита Степанович. Сей мир меняется куда быстрее, чем альвийский, едва за оным поспеваю… Да, как приедете в Петербург, держите светлейшего князя Меншикова поближе. Дело какое-никакое поручите, чтоб всегда на виду был. А то пишут мне, будто снова какие-то переговоры с голландскими да английскими банкирами ведёт. Не нравится мне сие.

— Отчего вы и его в деревню не вышлете?

— Слать покуда не за что. Мы, альвы, за умысел не караем, токмо за деяния. Вот как действовать Данилыч начнёт, так вы его за жабры и возьмёте. Граф Девиер вам в помощь. Шурина своего он сильно не любит. А пока… пока просто следите. Может, и нет в его мыслях ничего противозаконного.

За окнами королевского замка завывала припозднившаяся метель. Запертые в его стенах непогодой монархи и дипломаты сейчас творили политику — каждый свою. И их слова отзовутся делами уже по весне.

Как однажды выразился покойный курфюрст Саксонии и король Польши Август Сильный, у шведской королевы Елизаветы всего лишь женский ум, зато его много[1]. Дочь Петра Алексеевича знала о словах Августа и была вынуждена признать, что тот прав. Она всего лишь женщина, но горе тому, кто подумает, будто сие есть недостаток.

Окинув мысленным взором нынешнюю карту Европы, Лиза хитро прищуривалась. Три из четырех дочерей прежнего русского императора благодаря политическим бракам расселись вокруг Балтийского моря. Старшая, Аннушка, держит Голштинию и Киль. Сама Лизонька правит Швецией. Теперь Наташа в Кёнигсберге. Неудивительно, что посол Дании так нервничает и забрасывает шведскую королевскую канцелярию раздражёнными письмами от своего монарха.

Лиза помнит, какое недовольство царило в стране юго-западнее пролива Эресунн, когда батюшка намеренно «забыл» включить в Ништадтский мир пункт о возвращении южных земель Швеции под власть короля Фредерика Датского. «Ни единой виктории не одержали, а туда же, земли делить!» — возмущался тогда Пётр Алексеевич, и присовокуплял к сказанному несколько крепких словечек. Дочь, невзирая на малолетство, тогда полностью с батюшкой была согласна. Вот только подобное отношение подтолкнуло датчан в объятия Англии, с которой первый русский император побил все горшки.

Пока в Стокгольме распоряжается Елизавета Петровна, островитяне сюда не сунутся, по крайней мере, открыто. Но на их верфях уже ощущалась нехватка качественной русской сосны для мачт и пеньки для канатов. Использовали ломкое норвежское дерево, которое английские моряки не зря именовали «дьявольским». Такая мачта могла не выдержать крепкого ветра, а значит, британские корабли имели заведомо проигрышное положение перед теми же французскими, шведскими. И русскими.

Пока на военном флоте «вывозила» отличная выучка британских морских офицеров. Но торговый флот, получавший, по сути, объедки при строительстве новых кораблей и «донашивал» расшатанное старьё, уже изрядно страдал от океанских бурь. Если раньше английские купцы теряли из-за штормов каждое двадцатое судно, то сейчас — каждое десятое не являлось в пункт назначения. Вместе с оными шли на дно и товары, и прибыльность морских перевозок. То ли ещё будет, ведь корабли ремонтировать надобно, а чем?.. Тем желаннее становились для англичан сухопутные владения и пути. И тем отчётливее Лиза понимала, что рано или поздно они вернутся в Стокгольм, чтобы вышвырнуть отсюда её саму вместе с детьми.

Впрочем, дочь Петра Великого тоже не сидела сложа руки. Насмотревшись на отца, она тоже создала в Швеции тайную службу, для которой интересы отечества были превыше каких бы то ни было вопросов. Заведовал оной не какой-то вельможа, а выходец из самых что ни на есть низов: сын корабельного плотника по имени Густав Содерстрём. Это был битый жизнью северный волк, половину жизни отдавший служению на шведском флоте. Попал в плен при Гангутской морской баталии, сбежал, снова служил. После мирного договора старый моряк с его ранами и болячками оказался не нужен. Однако повезло: молодому королю Карлу Тринадцатому замолвили словечко за бывшего старшего матроса, который самостоятельно изучил грамоту, цифирь и навигацию. Содерстрём попал на службу к монаршему семейству. Так-то он теперь командовал личной яхтой короля и королевы «Тре крунур», причём исполнял обязанности капитана весьма успешно. А неявно — собирал сведения для их величеств. Ведь у бывшего матроса оказалась уйма знакомых и родственников среди прислуги в домах знатных и богатых шведских семейств. В своём высокомерии знать даже не подозревала, насколько информированными могут оказаться их кучеры и горничные.

Между прочим, Содерстрёма совершенно не беспокоило происхождение королевы. Напротив: старому волку льстило то, что нынче он служит дочери государя, сумевшего побить Карла Двенадцатого. Кроме того, он видел, что королева всегда действует в интересах Швеции, и когда по Стокгольму где-то с год назад поползли слухи, что, дескать, её величество собирается все гавани и корабли подарить русским, быстро вычислил их источник и принял меры. Слухи пропали, словно по волшебству, а в Копенгаген отправилось письмо с настоятельной рекомендацией сменить посла.

Иными словами, этот человек верой и правдой служил своему отечеству, как умел. И пока уверен, что королева Елизавета тоже оному служит, не предаст.

— Ваше величество, — статс-дама, тихо вошедшая в кабинет, присела в учтивом реверансе. — Прибыл капитан Содерстрём.

— Пусть войдёт, — Лиза отложила в сторону бумаги, над правками которых работала с полудня. — А вы останьтесь, графиня. Потребуется ваше присутствие.

Увы, это необходимость: королева не имела права принимать кого-либо с глазу на глаз, если не хотела испортить свою репутацию. Разумеется, при графине Спарре Лиза совершенно точно не будет вслух обсуждать с капитаном дела конфиденциальные. Моряк всегда приносил самый настоящий подробный отчёт о состоянии яхты, написанный собственноручно и вложенный в бархатную папку. Однако, помимо бумажек со скучными цифрами там всегда было кое-что иное, более интересное королеве. Содерстрём уйдёт, её величество отпустит статс-даму и, будучи в одиночестве, прочитает. А далее… Всё зависит от новых сведений. Скорее всего, говорить Густав будет лично с королём. А Карл — её милый Карлуша — затем уже с супругой всё обсудит. Уж при этих-то беседах присутствие статс-дам не предусмотрено.

Старый волк вошёл качающейся моряцкой походочкой. Доложился по форме, кратко, но чётко описал ситуацию с яхтой, размещением команды в городе и его снабжении. А затем, спокойно взглянув королеве прямо в глаза, добавил:

— Ваше величество, извольте ознакомиться с подробным отчётом о расходовании денег на содержание корабля.

Лиза привычно приняла от него папку, пошуршала бумагами… и с огромным трудом удержала на лице спокойное деловое выражение.

Неужели она прозевала крупный заговор?

— Хорошо, капитан, — она со скучнейшим видом закрыла папку и, положив её на стол, накрыла рукой. — Оставьте мне сие на рассмотрение. Возможно, кое-какие статьи расходов потребуют увеличения.

— Как будет угодно вашему величеству…

…Давно уже ушёл капитан, выплыла из кабинета и графиня. А Лиза всё пыталась унять тревожно бьющееся сердце.

На скромном листочке желтоватой дешёвой бумаги, затесавшемся среди собратьев с прописями и цифирью, размашистым почерком морского волка было выведено несколько строчек. Фамилии — много знатнейших шведских фамилий — и приписка: «Обсуждают меж собою разгон риксдага, хотят пригласить на престол кого-то из гессенцев взамен Его Величества. Срок — апрель. О судьбе же Вашего Величества предпочитают умалчивать».

Мысли невольно переключились на детей. Она родила своему Карлуше четверых, причём трое из них мальчики. И если это настоящий заговор, а не сборище болтунов, и перечисленные в записке персоны желают посадить на трон родню прежнего короля Фредерика Гессен-Кассельского, значит, над её детьми нависла смертельная угроза. А её саму точно живой не выпустят, дай им волю. Слишком многим Елизавета Петровна одним своим существованием напоминала о Полтаве.

Страх, липкий и тошнотворный, на миг перекрыл горло. Лизе захотелось убежать отсюда. Уговорить мужа, схватить детей и умчаться подальше от Швеции. Но в следующий миг она взяла себя в руки.

А на что, собственно, она кормит Содерстрёма, если не для того, чтобы выявлять и искоренять заговоры? Нет, если сведения подтвердятся, не будет никаких массовых арестов, посадок в подвалы и допросов с пристрастием. Старый моряк действовал иначе, как привык. Ранее, в годы военной службы, если выпадало несчастье кому-то с ним повздорить, до драки почти никогда не доходило. Но с недругами Содерстрёма через непродолжительное время начинали происходить странные и нелепые случаи. Зачастую, со смертельным исходом. То черепица с крыши на голову обвалится, то ногу человек на лестнице подвернёт и пересчитает позвоночником все ступени, то с реи внезапно упадёт, а то и вовсе неосторожно за борт свесится — и прямо в волны… Словом, это было одно из качеств, за которые ценили Густава Содерстрёма их королевские величества Карл и Елизавета.

Пусть только он точно вызнает, насколько всё серьёзно. И лишь тогда получит высочайшую санкцию на действия. Не ранее.

Лишь бы поздно не было.

[1] Ровно то же говорили об императрице Елизавете Петровне в реальной истории.

— Надоел сей Кролевец хуже горькой редьки… — вздохнул Захарка. — Домой бы.

— Горькую редьку прусскую на клюкву петербургскую сменить желаешь? — весело отозвался Петруша. — Она ведь тоже не сладкая.

— Зато привычнее… Желаете, чтоб я вас на прогулке сопровождал, ваше императорское величество?

— Не нуди, Захарка, не на приёме. А погулять я всегда рад. Пошли. Далее парка нам всё равно нельзя.

— Царю всё можно.

— Кто тебе такой вздор сказал? Забудь. Для царя, если хочешь знать, столько правил придумано — хоть давись.

— Батюшка твой, государь Пётр Алексеевич, не особо на правила глядел.

— Батюшка был Великий. А я ещё малый. Таковой воли покуда не заслужил…

Никто из окружения юного императора не заметил, когда обычное знакомство с чужим денщиком переросло у Петра Петровича в настоящую дружбу. Разница в возрасте сразу сошла на нет, когда проявилась чудовищная пропасть между обоими мальчишками в образовании. Петрушу учили лучшие из лучших: Мария Дмитриевна Кантемир, профессора да альвийские мудрецы. А Захарку Озерова, захудалого дворянина орловского — папенька да полуграмотный дьяк. Только нынче в полку Преображенском стал навёрстывать упущенное, в школе солдатской. Вчера Петруша матушке за друга слово замолвил, чтоб дозволила им вместе учиться у Марии Дмитриевны да профессуры петербургской. Сам же Захарка о том и попросил — робко, несмело. Государыня императрица-мать обещала поразмыслить и сказать о своём решении нынче в обеденное время.

— Ты не думай худое, я не светлейший князь Меншиков, — совершенно серьёзно сказал ему Захарка, когда узнал о том разговоре. — Воровать да титулы выпрашивать не стану. Не к лицу мне сие. Да и батюшка покойный учил, что прежде следует об отечестве думать, а после о чинах да наградах.

— А я тебе покуда ничего и не предлагал, — рассмеялся Петруша, тряхнув гривой чёрных волнистых волос. На миг стали видны острые кончики ушей. — Меня батюшка тоже премудрости учил. Говорил: негоже награждать без заслуги и наказывать без вины. Заслужишь — дам награду. А какую — мне виднее будет. Только чур без отказа, уговор?

— Уговор…

…Прогулка по не самому большому в мире парку Кёнигсбергского замка выдалась какой-то серой. Только и развлечений, что поболтать друг с другом да поглазеть на королевских гвардейцев, неподвижно стоявших на своих постах, невзирая на падавший с неба лёгкий снежок. Впрочем, пруссаки не были совсем уж недвижимы: при приближении юного императора чётко выверенными движениями брали на караул, салютуя. Петруша отвечал им приветственным жестом, скопированным у короля Фридриха-Вильгельма. Словом, скука смертная. Разве только ворон считать, да и то занятие не для таких деятельных персон, как юный русский император и его друг.

— Я тебя у Геллана рано или поздно заберу, к себе перетащу, — сказал Петруша. — Покуда он тебя учит, и я заодно тому же учиться стану. А там поглядим. Сам знаешь, служба всякая может для тебя найтись… Да и просто чтоб по душам поговорить было с кем.

Захарка улыбнулся. Он уже перестал робеть в присутствии десятилетнего царя, который иной раз рассуждал словно взрослый.

— Я-то служить по чести завсегда рад, и поговорить с тобой — тоже, — признался он. — Тебе, как ни крути, а свой двор потребен, не матушкин.

— Вот и собираю тех, кто уже нынче на что-то годен. И гляжу, чтоб не больно много таких, как я, остроухих подле меня крутилось, а то шепчутся уже. Говорю прямо, чтоб недомолвок не было.

— Чем я тебе полезен буду?

— Говорю же — поглядим. Но сердцем чую: польза от тебя отечеству великая будет.

Здоровенная серая ворона, зорко следившая за двумя мальчиками, гулявшими по парку, не сразу обратила внимание, что один из них — поменьше ростом, темноволосый — снял перчатки и зачерпнул ладонями снег. Через несколько мгновений птице с заполошным карканьем пришлось срочно сниматься с ветки, уворачиваясь от крепкого снежка.

— Ну ты и ловок в цель метить, — с лёгкой ноткой зависти сказал другу Захарка. — Мне бы так.

— Невелика премудрость, — Петруша шмыгнул успевшим покраснеть от холодного ветра носом. — У самого-то рука тоже верная… Полно, пойдём в комнаты к печке, не то обоих матушка заругает.

Петруша воспринял как должное то, что мама весьма тепло приняла его друга. А для самого Захара сие оставалось загадкой: как так-то? Царица обязана следить, чтоб её сын общался только со знатными отроками. А государыня Анна Петровна, разок поглядев на Захарку, похвалила сына за то, что выбирает окружение с умом. За заслуги, а не за родословную.

Печка представляла собой обложенный голландскими изразцами камин. Топил, на взгляд Петруши, так себе, но можно было сесть рядышком и вытянуть ноги ближе к огню, чтобы погреться. Главное — не подпалить подошвы, а то опять же матушка пожурит за неаккуратность… Но не успели мальчишки как следует устроиться у камина, как препожаловал важного вида камердинер. Строго одетый старый распорядитель чинно раскланялся и испросил у его императорского величества дозволения принять его королевское высочество кронпринца Карла-Фридриха.

Захарка немецкий язык немного понимал, а Петруша и вовсе говорил на нём как на родном. Оба мальчика сразу сообразили, что не годится при слуге своё истинное отношение к упомянутому кронпринцу являть. Поэтому его императорское величество доброжелательно кивнул и заявил, что будет рад встрече с любимым братом. Но стоило камердинеру выйти за порог, как Петруша с Захаркой переглянулись.

— Останься, — тихо сказал другу юный император. — Да не робей. Привыкнешь к коронованным особам со временем.

Ответить Захарка не успел: препожаловал Карл-Фридрих.

Южное направление не зря вызывало у покойного Петра Алексеевича желание как можно скорее закрепиться в отвоёванной у последнего осколка Орды Тавриде. Ведь не просто так он планировал на следующий же год штурм Очакова.

Верные люди доносили, что в устье Дуная агаряне заложили фундамент новой крепости. Ну, как — агаряне… Естественно, это были французы. Их инженеры, их золото, и только рабочую силу предоставили турки — из числа подвластных им валахов и молдаван. Пока шла стройка, помешать этому мог только флот.

А его у России в Чёрном море, считай, ещё не было…

Миних, назначенный губернатором Тавриды и Новороссии — бывшего Дикого Поля — извёл несколько пудов бумаги и чернил, отписывая государыне-регентше о состоянии дел в подотчётном регионе. Да, он прилагал неимоверные усилия, чтобы обустроить верфи Херсонеса Таврического. На волнах покачивались пять линейных фрегатов — новеньких, только-только оснащённых — полтора десятка прамов и под сотню галер. Мало, крайне мало, учитывая, сколько вымпелов находится в распоряжении султана Махмуда. Казаки ещё со своими «чайками» наведывались, предлагали свои услуги для налёта на строящуюся крепость, покуда она не запечатала устье Дуная. Миних их внимательно выслушал и предложил подождать весны, когда свежие силы подойдут.

Никто, кроме него, не знал о предстоящем визите государя Петра Петровича с матушкой. Люди из Особой канцелярии загодя о том предупредили, поэтому Бурхард Кристоф Миних, а по-русски Христофор Антонович, вёл себя так, будто никакого высокого визита не намечено. Исправно слал в Петербург письма, реляции с верфей, доклады о прибытии поселенцев-христиан, отчёты о расходовании средств из захваченной в том году ханской казны… К слову, здесь немец возблагодарил бога за традицию восточных владык копить баснословные богатства. Пётр Алексеевич планировал то золото израсходовать за год, Миних растянул на два. Но далее потребуются вложения из государевой казны, либо же собственные доходы губернии. А какие могут быть доходы, когда войной пахнет?

Нет, с хлебом-то всё было хорошо. Русские и польские землепашцы уже в первый год сняли отменный урожай — сам-шесть, а то и сам-восемь. Хватит и прокормиться, и в северные губернии отослать на продажу. Скотинку в степь пригнали, за лето отъелась на сочной траве. Запорожцы-гнездюки стали расселяться южнее порогов, чего отродясь не бывало… Таврические греки, армяне и болгары высаживали виноградную лозу, много лозы, и губернатор тому всячески способствовал. Правда, вина придётся подождать, это ж не пшеница, чтоб в тот же год урожай давать. Караимы, выждав какое-то время — а ну как турки с татарами вернутся — наконец убедились, что русские здесь всерьёз и надолго. И вновь занялись своим излюбленным ремеслом: производством украшений. Правда, пришлось изучать уже не исламскую, а европейскую моду на оные, чтобы не прогореть… Соль! Вот что оказалось весьма ценно — таврическая соль, которую ещё покойный император приписал к казне. Добывали её варнаки-душегубцы, коим смертную казнь заменили каторжными работами. А результат добычи — мешки с солью — почти сразу раскупали и увозили бывшим Чёрным, а ныне Новороссийским шляхом возницы-чумаки.

К слову, о чуме: альвийские целительницы с первого же дня взялись за дело. За неполный год они своими снадобьями извели чуть ли не всё поголовье крыс и мышей, от коих, по их словам, чума и переходила на обывателей через блох. И блох почти всех тоже извели. Варили те снадобья огромными котлами, и людей здешних тому же научили. По весне обещали взяться за другую напасть — клещей и ненасытных сивашских комаров. Зная, как дотошно остроухие дамы делают своё дело, губернатор не сомневался, что к осени и об этих зловредных насекомых в Тавриде забудут.

Что ж, лиха беда начало.

Таврида строилась. Таврида прибывала людьми — крестьянами, мастеровыми, инженерами, военными, лекарями. Сюда из османских владений стали тайком сбегаться греки, сербы, валахи, молдаване, болгары и румыны, даже албанцы-христиане. Контрабандисты исправно возили людей своими лодками и никому не говорили, что получают за то пенсион от губернатора.

Тавриде до зарезу нужны были рабочие руки. Много. Сейчас.

…Миних обходил с дежурной инспекцией верфи, когда в бухту Херсонеса вошла самая обыкновенная скампавея, каких тысячи по всему Средиземному и Чёрному морям. Вымпел свой, азовской флотилии. Как водится — привезли почту и пассажиров. Обратно в Азов тоже уйдут письма и сколько-то таврических товаров: порожняком такие суда никогда не ходили. Словом, заурядный кораблик. Только среди пассажиров обретался один, который тут же предъявил портовой службе некие бумами и затребовал проводить его к губернатору.

Пассажир этот был удивительно молод, прекрасен и остроух. А одет оказался как казак Ширванского войска, щеголяя папахой с красным верхом и кафтаном с газырями. Только вместо сабли у него на боку болтался прямой альвийский меч.

Оного казака немедля проводили к Миниху. И немец, едва увидев сего посланца, сразу понял: вряд ли альв привёз добрые вести.

Остроухий поклонился господину губернатору опять же на казачий манер — сняв папаху.

— Казак войска Ширванского Игнатий Гребенщиков, к услугам вашего превосходительства, — этот, как и все альвы, говорил по-русски лучше многих природных русаков. Правда, говор опять же казачий. — Имею предписание передать вам послание от его светлости князя Таннарила.

С этими словами посланец вынул из-за пазухи и почтительно передал Миниху пакет с тяжёлыми сургучными печатями.

— Давно в казаки поверстали? — полюбопытствовал губернатор, неспешно ломая сургуч.

— Как матушка за батюшку замуж вышла, а батюшка меня окрестил и сыном назвал, так и показачился, ваше превосходительство. Лет десять тому. А всего годов мне шестнадцать.

Бурхард Кристоф понимающе усмехнулся. Обычная для тех мест история: вдовые красавицы-альвийки повыходили замуж за казаков, а те их детей своими прозваниями в реестрах записали. И общих деток вовсю рожают. Оттого полно в Ширване чистокровных и полукровных альвов с русскими фамилиями. Миних не стал продолжать расспросы, когда и без того всё ясно. Сосредоточился на чтении послания… и мрачнел с каждой строчкой. Наконец губернатор Тавриды свернул бумагу и спрятал в карман кафтана, застегнув оный на пуговицы для верности.

— В письме сказано, что велено тебе на словах мне некие сведения передать, — негромко произнёс Миних. — Ступай за мною, казак Игнатий.

Будь на месте остроухого кто иной, губернатор повелел бы охране идти за ними следом и бдеть. Ведь письмо могло быть подложным, а посланец — тайным убийцей. Но альвы славились своей беспрекословной верностью клятве. Хоть ты рви их на куски, хоть предлагай золотые горы, ни один не отступится от присяги императору. Такое у них воспитание. Правда, и клятвы они дают крайне редко, словом своим не разбрасываются. Поэтому за свою жизнь Миних был спокоен. А вот за безопасность вверенной ему губернии — уже не очень.

Руку светлейшего князя Михаила Таннарила, брата государыни, он узнал безошибочно, письмо не подложное. Альвийский принц в послании был немногословен. Однако даже невеликого намёка хватило опытному немцу, чтобы понять: на южных рубежах России назревает нечто малоприятное.

— Говори, Игнатий, здесь лишних ушей нет, — Миних привёл остроухого казака на горку, где понемногу уже выгружали камень для будущего восстановления Херсонесского храма на месте развалин. Сейчас рабочие ушли полдничать, так что действительно можно было не опасаться, что кто-то подслушает.

— Велено вам передать: вскоре могут прибыть некие люди, англичане, голландцы либо пруссаки, — так же негромко ответил альв. — Товаров с собой не везут, обычно при деньгах. Светлейший князь просит, чтоб проследили за оными — к кому в гости пойдут да о чём говорить станут. Также светлейший князь опасение имеет, будто бы кто-то из упомянутых может проситься работать на верфи. Англичане да голландцы корабелы знатные, однако ныне от оных более вреда проистечь может, нежели пользы.

— Понял, — кивнул Миних. — Стало быть, в Ширване они уже объявились… А тебя-то, малолетнего, почто к такому делу приставили, как Особая канцелярия?

— Прилежание к тому имею, дело наследное, — Игнатий лучезарно улыбнулся, как то умеет всё его племя. — Дядюшка, брат матушки, Осип Анарен при особе светлейшего князя Таннарила более четырёх столетий подобные обязанности исправляет.

— Тогда понятно, — усмехнулся губернатор. — Всё примечаешь и слушать умеешь, да? А скажи, много ли таких, как ты, примечающих, около меня ныне трётся?

— Того не ведаю, ваше превосходительство, — спокойно ответил альв. — Молод ещё, чтоб со мною такими сведениями делились.

Михих только хмыкнул. Зря спрашивал, ведь знал, что шестнадцать лет для альва не возраст, даже в мире людей. Сопляку ничего сверх необходимого не доверят. Однако то, что парень уже в столь юные лета удостоился важного поручения, многое о нём говорит. Переманить бы к себе, да князь Таннарил обидится. Своих надобно таких привечать… Что ж, весть получена важная и тревожная. Надобно ответ передать, с этим же лихим молодцом. И тем же манером — частью на бумаге, частью словами.

Остроухий в лепёшку расшибётся, но послание довезёт. В лице этого племени Россия получила идеальных курьеров.

* * *

— Брат мой Петер, — Карл-Фридрих явно пребывал в приподнятом настроении. — Счастлив видеть вас в добром здравии. Не скучаете ли вы в этих мрачных старинных покоях?

— Откровенно говоря, немного скучаю, — сказал Петруша, поднимаясь с кресла. — Брат мой, неужели вы желаете пригласить меня полюбоваться неким занятным зрелищем?

— Парадное построение потсдамских гренадер — это потрясающее зрелище, — заулыбался прусский кронпринц. — Нынче собираюсь на плац и приглашаю ваше императорское величество…

— Да бросьте, Фриц, мы же братья, какие могут быть церемонии, — Петруша улыбнулся в ответ — искренне, по-мальчишески. — Для вас я просто Петер.

— Отлично, Петер! Вы принимаете приглашение?

— Конечно, Фриц.

— Ваше приглашение касается и моего друга? Представляю вам Захария Озерова, дворянина из Орловской губернии. Сие есть мой друг и ординарец.

Взгляд кронпринца выражал всё, что угодно, кроме приязни к белобрысому заморышу, торчавшему за спиной юного императора. Ранг друга монаршей особы давал ему некоторые привилегии, и без сопровождающего малолетний царь точно никуда не пойдёт, а то маменька будет недовольна… Всё это так явно было написано на лице Карла-Фридриха, что Петруша с огромным трудом удержался от злорадной, совсем не детской ухмылки… Когда кронпринц снова уставился на юного императора, тот глядел на новоявленного родственника всё тем же весёлым мальчишеским взглядом, что и прежде.

…Погодку для парада, конечно, пруссаки выбрали ту ещё. Если во время прогулки мальчишек по парку просто летали редкие снежинки, то сейчас снежная завеса сделалась плотнее. С моря потянуло сырым обманчивым зимним теплом, предвещавшим куда менее приятную погоду к вечеру. Но рослые гренадеры стояли чётко по линеечке, не шелохнувшись. Их высокие шапки с медными чеканными кокардами превращали оных вовсе в каких-то сказочных гигантов. И — да — все гренадеры пребывали в тех самых пудреных париках и тесных мундирах, от коих с таким пафосом отказались русский император и его матушка.

— Какая грозная красота, Петер, — сейчас, кажется, наступил тот редкий миг, когда прусский кронпринц был совершенно искренен. — Взгляните на этот идеальный строй. Все гренадеры — как на подбор. Отменно вымуштрованы и беспрекословно подчиняются офицерам. Я без малейших колебаний доверю им свою жизнь.

— А каковы они в сражении? — с детской непосредственностью поинтересовался Петруша.

— В настоящем — не ведаю, однако на манёврах неизменно приносят победу той стороне, за которую воюют.

— А драгуны?

— Увы, драгун папенька в Кёнигсберг, считай, не взял, две роты не в счёт.

— Жаль, с ними парад мог бы быть вовсе великолепным.

— Пока что нам обоим придётся довольствоваться просто блестящим парадом, — сказал Карл-Фридрих и взмахнул платком, давая сигнал офицерам. — Начинайте!

…Пожалуй, в первый раз в жизни Петруша чувствовал себя раздвоённым. Ему действительно нравилось наблюдать, как чётко и слаженно вышагивают прусские гренадеры, как исполняют артикулы. Такой выправки батюшке удалось добиться лишь в гвардейских полках. Но с другой стороны мальчика терзал тот же вопрос, что и прусское королевское семейство в Петербурге: вот с этими рано или поздно воевать придётся. И что делать, Петруша представлял ещё не очень хорошо.

— Смотри, Захарка, и запоминай, как я смотрю и запоминаю, — сказал он, когда Фридрих на минуту отвлёкся принятием доклада от офицера. — Любая мелочь пригодиться может.

— Кавалерию-то не показали, а в ней большая сила у пруссаков, я слыхал, — так же тихо ответил друг.

— То-то и оно. Но всё равно смотри и запоминай. Только виду не подавай, что тебе сие интересно.

Но самое любопытное ожидало Петрушу после завершения парада. Карл-Фридрих любезно пригласил своего нового сродника в приемную залу, где обоих ждал слуга с подносом. А на подносе воздвиглись пыльная бутылка мутного зеленого стекла и два изрядных бокала.

— Лучшее вино из погребов Кёнигсбергского замка, — кронпринц едва заметно шевельнул рукой и второй слуга тут же оперативно откупорил бутылку. — Почту за честь выпить с вами, Петер, как когда-то при таких же обстоятельствах угощались вином наши венценосные родители.

Мысленно Петруша произнёс очень нехорошее слово, некогда подслушанное у отца, но и бровью не повёл.

— Сожалею, Фриц, но, видите ли, года три назад батюшка с меня едва шкуру не спустил, когда увидел, что я угостился вином за праздничным столом, — мальчик сокрушённо вдохнул и отвёл взгляд. — Своей рукой выпорол и слово взял, что до пятнадцати лет ни капли хмельного не выпью. Вынужден отказать.

— А мы никому не скажем, — заговорщически подмигнул кронпринц.

— Так батюшке с неба всё видно…

— Вот тут я даже не знаю, что ответить, Петер. Вынужден согласиться с подобным аргументом… Тогда чем ещё я могу вас порадовать, кроме отменного парада гренадер?

— Я слышал, здесь есть неплохая коллекция старинного оружия и доспехов.

— Не назвал бы её представительной, но коли вам любопытно, готов составить вам компанию, брат мой…

От кронпринца они отделались лишь к ужину. И только в собственных покоях, уже при матушке и Павлуше, мальчик-император дал волю эмоциям.

— Сучий потрох! — тихо, чтобы не подслушали под дверью, возмущался Петруша. — Винищем угощать вздумал, напоить на потеху себе и…ещё бог знает кому! Солгать пришлось, будто батюшке слово давал не пить хмельного до пятнадцати лет!

— Ну, сынок, это тоже политика. Не соврёшь — никуда не доедешь, — вздохнула матушка. — Более того: это на тебе ездить начнут. За ложь не хвалю, но и осудить не могу… А слово такое ты лучше мне дай. Полезно будет.

— Слово-то даю, мама. Но скорее бы отсюда уехать. Что-то неладное творится, предчувствие нехорошее.

— И у меня, — тихо сказал Павлуша. — Поедем скорее, мама.

— И у меня, — внезапно вырвалось у молчавшего до того Захарки. Парень тут же хлопнул себя ладонью по губам, словно осознав свою несусветную дерзость.

— Говори, Захар, здесь чужих нет, — прозвучал негромкий серебристый голос Раннэиль.

Денщик поручика Геллана перевёл дух, словно набираясь храбрости.

— Намедни видал, что по открытой воде ушли два корабля — под датским и британским флагами, — сказал сын дворянский. — Ещё на параде, что кронпринц прусский сего дня устроил, не было лейб-драгун. Хотя тот полк нас встречал перед торжествами. Бог его знает, куда их подевали. И… охрана дворцовая. То по четыре солдата на коридор, а сего дня в нашей половине ежели един стоит, хорошо. А где-то и одного нет.

— Глазастый, — печально улыбнулась императрица-мать. Сколько раз в своём мире она сталкивалась с подобными ситуациями… — Перебраться бы нам на «Полтаву». За предлогом, думаю, дело не станет, изобретём, коли совсем припрёт. А пока мы все званы на королевский семейный ужин. Вот там и пощупаем, кто о чём мыслит… Да, Захар Озеров, дозволяю тебе вместе с сыном моим науки постигать. Вам обоим сие полезно будет.

— Спасибо, мама! — радостно воскликнул Петруша.

— Благодарствую, матушка государыня, — поклонился сын дворянский.

— Петрушу, неслуха моего, манерам сам поучишь, — улыбнулась альвийка. — Ну, с богом, дети. На ужин — словно в баталию…

В камине резко и жалобно затрещали дрова.

Зря Раннэиль сравнила этот ужин с баталией. «Скушнейшее из занятий», — так по подобных застольях, помнится, говаривал покойный супруг. Тем не менее, правила дипломатии что в мире альвов, что здесь, в мире людей, расценивали отказ от оного как неуважение и могли привести к вражде. Императрица-мать же считала своим долгом добиться как раз обратного: отсрочить сию вражду.

За столом, однако, публика собралась крайне разношерстная. Во главе, разумеется, король Фридрих-Вильгельм с супругой, Софией-Доротеей Ганноверской. По левую руку от матушки-королевы — сыновья-принцы и Наташа, супруга наследника Карла-Фридриха. Что характерно, восседали они рядышком и были отменно предупредительны друг с другом, всячески демонстрируя взаимное уважение. Правда, Раннэиль точно знала ему цену и не обольщалась. Младший, Август-Вильгельм, уже в который раз протирал глазами дыры на альвах — русской императрице-регентше, герцогу Курляндскому Дмитрию Энвенару и его детям. Два остроухих княжича и маленький наследник Курляндии Иоганн Энвенар — прусский принц просто не отрывал от них взгляда, дивясь этим существам, словно вышедшим из древних сказок. Сама герцогиня, кстати, такого внимания к себе не привлекала. Некогда монументальная дама, высоченная, как все Романовы, она тоже поддалась веяниям моды, требовавшим стройности форм. Получилось, прямо скажем, не совсем то, чего хотела добиться племянница Петра Великого: лишний жир она спустила, но красоты это ей нисколько не прибавило. Должно быть, только альвийские снадобья не позволяли ее коже болтаться, словно старая одежда на исхудавшей хозяйке. Герцогиня оказалась достаточно умна, чтобы это понимать, и потому старательно держалась в тени своего великолепного супруга — пусть и стареющего, но до сих пор нечеловечески прекрасного альвийского князя. Время от времени Анна Ивановна украдкой бросала на него и рожденного от него сына восхищённые взгляды. Иванушка и впрямь не в матушку удался: настоящий альвёныш, только от Романовых и унаследовал, что буйную гриву чёрных волос.

Но, несмотря на такое представительство, Раннэиль всей кожей чувствовала: главным за столом всё же оставался её Петруша. В условной европейской табели о рангах он был равен разве что императору Священной Римской империи германской нации, и в этой комнате не было никого выше него по статусу. Поэтому юный царь и его младший брат вместе с матушкой восседали на самом почётном месте — по правую руку от хозяина дома. Правда, в бокалы детей наливали не вино, а сладкий фруктовый отвар.

Застольная беседа также была, как сказали бы на Руси, ни о чём: погода, виды на будущий урожай, перспективы морской торговли, которая начнётся по весне. Лишь когда речь зашла о вероятной угрозе со стороны турок, все немного оживились.

— Даже до нашей глуши доходят сведения, будто султан готовится открыть военные действия противу вашего императорского величества, — громогласно вещал король Пруссии, чуть склонившись к Петруше. — Сей владетель уже дважды претерпел изрядный афронт от ваших славных войск, потеряв крепость Очаков и не сумев её вернуть.

— Есть ли у вашего королевского величества сомнения в том, что мои славные офицеры и солдаты и в третий раз сумеют разбить магометан? — с детской непосредственностью спросил Петруша.

— Ни малейших, — заверил его Фридрих-Вильгельм. — Проблема лишь в одном: во французах.

— У Франции сейчас и без того забот хватает.

— Но их может стать и несколько больше, чем ныне… Вот, кстати, и сыну своему экзаменацию устрою, — хмыкнул король, устремив на своего старшенького строгий взгляд. — Сумеет не проиграть французам в кампании будущего года — молодец, значит, и Пруссию после меня сможет содержать в порядке.

— Благодарю вас, папенька, — Карл-Фридрих, тем не менее, воспринял слова отца как похвалу, даже склонился. — Обещаю, что не посрамлю знамен нашего королевства.

— Ну, дай-то бог…

Раннэиль мгновенно ощутила нечто странное: будто все это время копилось некое напряжение, а нынче после слов короля оно разрядилось подобно лейденской банке… Удалить наследника из Кёнигсберга и Потсдама — неплохо придумано. И в его окружении наверняка будут верные королю люди, которые станут следить за каждым чихом кронпринца. Раннэиль мысленно пообещала себе если не добавить туда пару своих соглядатаев, то купить королевских, чтобы писали письма на два адреса. А Наташа? Она ведь наверняка останется при свекре и свекрови. Девочка — умная и хитрая, вся в отца. Наверняка воспользуется отлучкой своего благоверного, чтобы за это время завоевать доверие короля.

— Фридрих, брат мой, — заулыбался Петруша. — Желаю вам всяческого успеха в будущей кампании!

— И я желаю вам того же, брат мой Петер, — спокойно проговорил кронпринц. — Правда, никого поздравлять с военным союзом с австрийцами не стану: они ещё доставят нам с вами немало неприятностей.

— Каковы ни есть, а лучше, если их полки будут сражаться за нас, — ответствовал мальчик-император.

— Слышала, будто в вашем антиосманском союзе также присутствуют и персы. Если это так, то удивительный комплот выходит, — внезапно высказалась королева София-Доротея. — Насколько я помню, ваше императорское величество, ваш покойный папенька выступал за союз христианских стран противу магометан. Но персы ведь также магометане. Нет ли здесь противоречия?

— Ваше величество, моя дражайшая супруга, это сугубо мужские дела, — с нажимом произнёс король, недовольно поморщившись. — Не вам судить относительно текущей политики Российской империи и её союзов.

— Брат мой, давайте не будем затрагивать сию тему, — улыбнулась Раннэиль, сразу расставив всё на свои места. — Я отвечу ея королевскому величеству, сестре моей. Насколько мне известно, среди магометан, как и среди христиан, также существуют разные конфессии. Персы — шииты, которые терпеть не могут осман-суннитов. И это лишь два самых многочисленных ответвления ислама. Грех не использовать разногласия в стане неприятеля, не так ли?

— Я слышал, Надир — отменный полководец, — заметил кронпринц.

— Да, османы от него немало натерпелись. Смею надеяться, натерпятся и далее, — сказал Петруша, и заговорщически подмигнул: — Брат мой, вы будете бить своего неприятеля, а я стану у вас учиться.

— Ещё одна причина, чтобы исполнить повеление моего короля и отца в лучшем виде, — кронпринц поднял бокал. — Ведь на моем примере будет учиться столь блистательный ученик!

С ловкостью царедворца с тысячелетним опытом Раннэиль изящно перевела разговор в более невинное русло. Если честно, ей просто надоело выслушивать славословия прусского кронпринца, за которыми откровенно читалось лицемерие. Другое дело, что, по её ощущениям, отодвинулась тень опасности, а чувствам своим Высшие альвы привыкли доверять, они никогда не подводили… Правда, король и королева тут же начали подводить беседу под иную тему — возможную помолвку Петруши с одной из их младших дочерей. Раннэиль тут же туманно намекнула, что она-то была бы очень рада укрепить союз, но вот что скажет русская церковь, которая весьма косо смотрела на родственные браки, даже не по крови, а по сродству… Впрочем, вековой придворный опыт позволил ей подать прусскому семейству некую надежду на успех.

Возвращаясь в свои покои, альвийка сразу отметила: гвардия уже вся на местах, прорех в защите гостевого крыла больше нет. Тут бы сказать по-русски: «От сердца отлегло», — но увы, не отлегло. Напротив, стало давить так, что Раннэиль, отправив детей спать и оставшись в одиночестве, тут же достала из ящичка походного комода плетёный коробок с хитрым альвийским замочком.

В таком же, только чуть побольше, полных десять лет Пётр Алексеевич возил за собой лекарства… Раннэиль, мрачно усмехнувшись, достала пузырёк и накапала в тонкостенный стаканчик с вензелем резко пахнущего настоя. Развела водой и, скривившись, выпила.

«Погоди, любимый, — умоляюще сказала она — мысленно. — Дай мне самой ещё лет десять. Детей наших вырастить, твоё наследство Петруше вручить… Погоди, жизнь моя…»

Галариль давно озвучила диагноз: уставшее сердце. Случаев этой болезни среди альвов — раз, два и обчёлся. Видимо, всё оттого, что они словно «размазывали» потрясения на многие века. А сейчас пришлось жить как люди — на полную, за десяток лет переживая то, что альвам было уготовлено на полжизни. Вот и пошли вразнос… Лишь столкнувшись с этой напастью, Раннэиль поняла, почему люди торопятся всё успеть, почему её супруг так рвал жилы себе и другим…

Императрица-мать уже давненько ловила себя на том, что не хочет смотреться в зеркало. Страшно. Оттуда на неё смотрела уже не лихая альвийская воительница, Лесная Принцесса, которая наводила ужас на половину Саксонии, а усталая женщина в возрасте «за сорок» с обильной сединой в золотых волосах. Узорный фамильный венец с зелёным камнем удерживал на голове чёрную кружевную вдовью накидку. Вдовы у альвов, вообще-то, украшений не носили, но Раннэиль — мать русского императора, а в России свои обычаи. Сейчас этот венец казался ей непомерно тяжёлым.

Она не стала звать прислугу. Сняла диадему, сама разделась и улеглась в теплую постель, всё ещё чувствуя и горький вкус лекарства, и тяжесть в том месте, где билось сердце. Долго ворочалась, стараясь найти положение, в котором было бы не так неуютно. Наконец забылась тревожным сном — тем самым, в котором к альвам часто приходили вещие сновидения.

В такие моменты она затаённо надеялась снова увидеть его — того, с кем была неразрывно связана айаниэ. Он приходил в её сны редко и всегда перед чем-то значительным. В последний раз Раннэиль видела образ покойного супруга в ночь перед тем потешным боем в снежной крепости, когда в её сына собирались метнуть камень. Он ничего тогда не сказал, только головой покачал и исчез. Но вдова поняла намёк и приняла все меры для защиты своего ребёнка… И едва Раннэиль смежила веки и провалилась в полузабытьё, как её усталое сердце радостно забилось.

Она увидела себя идущей по парковой аллее в саду у Летнего дворца. А он — её жизнь и боль — молча стоял у клумбы, словно прикидывая, что бы сюда такого пристроить, чтобы удивить иноземных послов. Не в обычном своём кафтане военного покроя, а в штатском, на ногах — вязаные чулки и поношенные башмаки, те самые, купленные на первые собственноручно заработанные талеры в Голландии… Раннэиль в такие моменты никогда не окликала его: по альвийским поверьям это была плохая примета. Он оглянулся сам.

— Севера не опасайся, опасайся юга, — негромко сказал он, и всё вдруг подёрнулось серым туманом.

Раннэиль мгновенно выбросило из сна. Сердце болезненно ныло и неровно колотилось в груди. Он заговорил с ней, впервые за всё время разлуки. По альвийским же поверьям это означало приближение серьёзных событий, способных значительно повлиять на всё. Раннэиль не нужно было объяснять, чего именно Пётр Алексеевич посоветовал опасаться. Письма от брата, османских, цесарских и персидских конфидентов России текли рекой, ведомство графа Кузнецова не успевало расшифровывать. Всё указывало на то, что будущей весной и летом будет серьёзная драка с султаном. Махмуда, как всегда, подзуживали из Версаля, однако появился на том направлении и куда более опасный игрок — англичане.

Раннэиль сильно подозревала, что эти ребята, помешанные на юридических крючках и прецедентах, вознамерились атаковать Россию османскими руками и за счёт французской казны. А затем ловко поживиться добычей, пока предполагаемые победители будут чесать крепко намятые бока. Ведь именно за такой кунштюк Пётр Алексеевич и разорвал отношения с Британией. Они уже сделали первый ход, отправив своих конфидентов в Баку и Дербент. И отвечать Россия должна была уже сейчас, пока не стало поздно. Причём так, как от неё того совершенно не ждут.

Раннэиль уже твёрдо решила: «Полтава» перезимует в Кёнигсберге и отправится в Петербург без неё и Петруши. Юный император отправится в Киев к войску как можно скорее, по санному пути. Неотложных дел, на которые можно сослаться — выше головы. Однако ещё до отъезда императрица-мать должна будет кое-что сделать.

Кажется, прусская королева София-Доротея — дочь короля Великобритании Георга Первого и сестра кронпринца, будущего Георга Второго? Отлично. Вот с неё альвийская княжна из дома Таннарил и начнёт. Острову нужна будет небольшая встряска, чтобы не забывались. Ведь Ганноверы там, кажется, не особенно популярны, не так ли?

Альвы, как и англичане, тоже прекрасно умели находить едва заметные трещины в обороне противника, чтобы в нужный момент по ним ударить. А у Англии этих трещин было более чем достаточно.

— Вы прекрасно знаете, каково положение на севере. Настроения значительной части шотландцев прекрасно известны, и…

— Друг мой, вы недооцениваете другую часть шотландцев, которая кормится из наших рук. Им верят.

— Они мгновенно утратят доверие, если станет известно, что они закрывают свои долги за наш счёт.

— Такая опасность существует?

— Увы, да. Я не знаю, как русские умудряются добывать достоверные сведения о наших внутренних делах, однако это прискорбный факт. У них, разумеется, есть сеть агентов, однако ни один из выявленных не обладает доступом к столь конфиденциальной информации.

— Значит, нужно искать среди тех, кто оным доступом обладает… Вот что я думаю: необходимо подготовить несколько вариантов дезинформации, чтобы снабдить ею разных лиц. И по тому, какой именно пакет сведений дойдёт до русских, мы вычислим информатора. Не исключено, что оный обретается среди высокопоставленных особ.

— Изящно. Лишь бы высокий титул не стал препятствием к расследованию.

— Неважно. Главное — найти информатора. А уж как с ним поступить — арестовать, удалить в ссылку или незаметно использовать для продвижения выгодных нам сведений… Сделаем так, как будет лучше для королевства…

— Ах, сестрица, какая прискорбная новость! Неужели вы будете вынуждены покинуть нас раньше времени?

— Увы, дорогая Софи. Но вы представляете, какие обязанности лежат на плечах того, кто обременен столь великой властью. Сие не только почти безграничные права, но и сравнимые обязанности.

Королева Пруссии, конечно, добрая и далеко не столь глупая женщина, каковой её полагал собственный супруг. Но Раннэиль всё же удалось и завоевать её доверие, и закинуть маленький, почти невидимый крючочек, за который при должной ловкости удастся понемногу тянуть сведения прямо из Хэмптон-Корта, где сейчас обитал братец Софии-Доротеи. Главное, чтобы Наташа не выходила из роли высокородной простушки, пусть и со сложным характером, унаследованным от папеньки.

— Софи, сестрица, как ни горько мне расставаться с вами, однако послезавтра мы с детьми отправляемся в путь, — сокрушённо вздыхала альвийка. — Ещё горше сознавать, что ваш любимый сын и моя любимая дочь, увы, не проявляют приязни друг к другу… Уж вы не оставьте мою девочку без материнской ласки, прошу вас.

— Отныне Натали и моя дочь, так что будьте спокойны за неё, сестрица Анхен. А с сыном я ещё поговорю…

В отличие от папаши, Карл-Фридрих весьма тепло относился к матушке, потому был прекрасный шанс на то, что предполагаемый разговор возымеет действие. Так даже лучше.

…В путь они отправились рано утром. Накануне подморозило и подсыпало снега, дорога не обещала серьёзных затруднений. Всё же не обошлось без поспешных, но торжественных проводов. Наташа даже всплакнула, обнимая мачеху и братьев на прощанье. И вот под каретами, поставленных на санные полозья, заскрипел белый пушистый и бескрайний ковёр дороги. Вместе с ними выехало и курляндское семейство.

Недели две, как минимум, придётся добираться до Киева. Хуже всего обстановка невдалеке от земель Речи Посполитой: когда в стране беспорядок, это просто приволье для разного рода разбойников. Ох, не там альвы их из лесов вычищали, надо было не в Саксонии, а в Польше постараться… А за корабли Раннэиль была спокойна. Фридрих-Вильгельм не допустит никаких провокаций, адмирал Сенявин прекрасно знает, что ему делать. А на случай, если вдруг кто из офицеров что-то нехорошее задумает — так на то и служит на флагмане Балтийского флота лейтенант Роман Таннарил, у которого ещё и друзья имеются. Племянник получил от тётушки самые подробные инструкции. Тайные, разумеется.

Что политика? Так вот насчёт политики — руководить ею на время отсутствия государя и его матушки-регентши станет граф Кузнецов, который именным указом ея императорского величества Анны Петровны отныне назначается канцлером и главой императорского Кабинета. Верховный Тайный совет теперь носит именно такое название. Едва царский поезд покинет пределы Пруссии, князь Энвенар повезёт свою семью в Митаву, а вместе с курляндцами на север отправятся новый канцлер, наследник Павлуша и маленькая Машенька. Марию Кантемир Раннэиль решила оставить при себе.

А старый канцлер Остерман… Вот за пределами Пруссии он и узнает о своей почётной отставке. Пусть отдохнёт от трудов праведных и неправедных…

Царский поезд, набрав неплохую скорость по свежему санному пути, удалялся от Кёнигсберга. Раннэиль надеялась, что ещё увидит этот город, который ей, несмотря на немецкую архитектуру, понравился.

— Нашёл?

— Нашёл, князь.

— Разговорил?

— А как же, князь. У меня не молчат. И знаете, мне показалось, будто я его…спас. За ним шли по пятам, не наши.

— Обычное дело, Никола…

Альвийский Высший из Высших уже привык ко всем чудесам мира людей. Но к удивительной способности Николы любыми доступными способами добывать нужные сведения до сих пор привыкнуть не мог. Каждый раз удивлялся, хоть и не показывал того. Лишь велел предъявить ему пойманного. Никола честно предупредил, что зрелище тот представляет неаппетитное. «Мне сие привычно», — по-русски ответил альвийский князь и спокойно спустился в холодный каменный подвал.

Зрелище действительно было не для чувствительных персон: на цепях, вмурованных в тяжёлую кладку стены, бесформенным мешком висел истерзанный, окровавленный человек в изорванной грязной персидской одежде. Впрочем, одеяния на нём ещё недавно были весьма недешёвыми, даже по меркам богатого Баку. Человек явно пребывал где-то между сознанием и забытьём.

— Кто таков? — поинтересовался князь.

— Сперва представился Мехмедом, купцом из Решта, — ответил Никола. — Но говор у него не персидский и не османский. Поднажал — признался, что он грек с Кипра по имени Александрос. И тут, княже, думаю, правду сказал. Ещё говорил, что его подрядили сопровождать египетского купца до города, а когда тот в караван-сарае остановится, идти на иноземное подворье, там искать двух европейцев и получить от них приказания.

— Ясно… Скажи, чтобы его в чувство привели.

Одно движение рукой — и из тёмного угла вышел безмолвный человек с ведром. Окатил пленника водой. Тот дёрнулся, застонал, но в глазах засветились осмысление и отчаяние.

— Александрос, — альв заговорил по-гречески, наблюдая, как вышеозначенные чувства во взгляде пленного при звуках родного языка сменились вдруг дикой, шальной надеждой. — Я не хочу твоей смерти, ведь мы с тобою единоверцы. Скажи только, зачем ты служишь врагам христиан?

Человек замер, глядя снизу вверх на высокого и прекрасного, словно иконописный ангел, нелюдя. Собрался с мыслями, перевёл дыхание.

— Выбора не было… — тихо сказал он.

— Выбор есть всегда, брат мой по вере… Я мог бы прекратить твою жизнь или превратить её в бесконечный ад, но не стану этого делать. Более того: я прикажу позвать лекаря, исцелить твои раны и вернуть свободу. Но только при одном условии: ты скажешь, кто отдал приказ меня убить.

— Я скажу… а там, на Кипре, мою родню… вырежут… они могут, я знаю…

— Ты скажи. А я уж позабочусь, чтобы твоя семья оказалась в безопасности. Я тоже кое-что могу.

— Слово Гуля Ширвани ценят даже османы, — пленник, уцепившись за надежду, заговорил увереннее. — Но Кипр далеко отсюда.

— Если я дам слово, то сдержу его. Ты готов на такую сделку, Александрос?

Несколько мгновений в подвале царило тягостное молчание, а на покрытом синяками и кровоподтёками лице пленника отразилась внутренняя борьба.

— Раздумывать некогда, верно?.. — спросил он, снова переводя дыхание. — Я…согласен.

Если бы он сразу выпалил «да», князь тут же отдал бы приказ о продолжении допроса с пристрастием. Подобные уловки, чтобы купить себе жизнь за обещание чего угодно он видел сотни раз. Но эта заминка показала: человек не лжёт. Или очень хорошо играет, настолько хорошо, что даже альв мог купиться. В такие актёрские способности у рядового конфидента Высший из Высших не верил.

— Имя — в обмен на моё слово.

— Рондо.

— Кто таков?

— Не знаю… Было велено встретиться с европейцем, носящим это имя, и выполнить всё, что он прикажет.

— Хорошо. Твой ответ сходится с тем, что я уже знал… Теперь мой черёд исполнять условия сделки. Даю слово, что через два месяца твоя семья будет здесь. А ты… пока побудешь моим гостем. Для всего мира ты умрёшь, поэтому выйти отсюда тебе никто не позволит. А когда привезут твоих близких, мы с тобой заключим новую сделку… Ты ведь уже всё понял, Александрос, не так ли?

— Работать на вас? Они, — кивок куда-то в сторону, — слишком хорошо знают меня в лицо. И османы, и…греки.

— Когда настанет пора заключать сделку, это уже не будет иметь значения. Сейчас ты расскажешь моему человеку, — кивок на Николу, — в каком городе или селении живёт твоя семья… Снимите с него цепи, пригласите лекаря. И дайте чистую одежду.

…Никола служил альву не так уж долго, но успел усвоить одно: князь ничего и никогда не делает просто так, без смысла и дальней цели. Поэтому не задал ни единого вопроса. Хотя они вертелись на языке. И ещё — альв был на диво проницателен. Эти самые вопросы он читал по лицу своего подручного так ясно, словно те были написаны на лбу.

— Он грек, причём киприот, — негромко сказал князь по-русски, когда они поднялись в кабинет. — Присмотри за ним. Сдаётся мне, этот парень может оказаться неплохой отмычкой к одному уютному острову. Или не он сам, а его родственники… Кстати, не умер ли сегодня в городе человек без родни, отдалённо похожий на нашего… гостя?

— Я узнаю, князь, — Никола уже понял, чего хочет господин. — Одежду пленника велю не выбрасывать.

— Хорошо. Готовь курьера в дорогу. Отпишу сестре.

Если кто-то думает, будто императрица-мать всю дорогу только и делала, что глядела в окошко кареты, да будет ему стыдно. Потому что Раннэиль вела себя так, будто в неё вселился дух покойного супруга. Если где-то шла стройка — неслась туда, проверяла, хвалила и награждала отличившихся, наказывала виновных. Если рядом обретались армейские магазины с провиантом — обязательно сворачивала туда, причём внезапно. Пару раз пришлось кое-кого посадить на цепь за воровство. Палки, подобно Петру Алексеевичу, альвийка по понятной причине не использовала, а рубить мечом — это слишком. Воры должны были если не вернуть украденное, то отработать за свою вину.

Южнее Переволочной ранее простиралось Дикое Поле, опасное и безжизненное в смысле присутствия людей. Но вот уже второй год здесь даже зимой земля гудела от бесчисленных тележных поездов, а былой Чёрный Шлях стал наезженным Таврийским трактом. Он уже не справлялся с товарным потоком, а значит, назрела необходимость в основании городов по Днепру. Об этом, да и о многом другом, Раннэиль успела поговорить с сыном, пока ехали в Тавриду, и нашла, что её мальчик рассуждает вполне как взрослый. «Не слишком ли рано?» — подумала она.

После смерти батюшки сынок сильно изменился. Не только вытянулся и в плечах стал потихоньку раздаваться, хоть и рановато ещё, одиннадцать лет всего. Знающие люди говорили, будто в его годы Пётр Алексеевич тоже прежде срока стал мужать. Другое беспокоило мать: Петруша словно маску надел. Внешне всё тот же открытый, искренний мальчик, пусть и вспыльчивый. А под оной маской будто кто-то иной затаился — взрослый, умный, хитрый, скрытный и опасный. Свой двор стал собирать, причём, по тем же самым принципам, что и его отец — по пользе отечеству. Иными словами, настоящий альв из Дома Таннарил. И это приводило Раннэиль в замешательство.

Дитя не должно быть таким. Даже царское. Даже если оно само носит императорский титул.

Альвийка успокаивала себя тем, что её сын, как и Пётр Алексеевич, унаследовал престол в раннем возрасте, а это само по себе сказывается на юном государе. С другой стороны, иначе и быть не могло. Супруг знал, что уйдёт в мир иной, вряд ли увидев сына повзрослевшим, и учил Петрушу как будущего царя. И она сама это знала. Но сердце матери всё равно щемило и болело. Она была младшей дочерью Высшего из Высших. По обычаям своего народа, воспитывалась в доме одного из старших братьев и даже не помышляла ни о какой короне. Наследника же князь и княгиня учили сами — именно как возможного восприемника власти. И этот брат всегда казался младшим кем-то возвышенным, но чуждым, посредником между миром альвов и богами. Никто, кроме отца и матери, не ведал, о чём он думает.

И именно таким сейчас понемногу становится её старший сын. Одна надежда — что Петруша унаследовал не только матушкину методичность, но и батюшкину стихийность.

«Приедем в Тавриду — поглядим», — решила Раннэиль. И вскоре убедилась, что не стала делать скоропалительных выводов.

'…Ея Величество Императрица-мать отставила канцлера Остермана от дел, препоручив их вице-канцлеру графу Кузнецову. Однако послу фон Вратиславу отправила богатые дары и письмо с приглашением посетить Таврическую губернию — бывшее Крымское ханство. Посему считаю, что отставка канцлера не есть свидетельство перемен в Петербурге. Русские как ориентировались на союз со Священной Римской Империей, так и ориентируются. Усиление связей с Пруссией даст им несколько лет спокойствия, однако со сменой монарха начнёт расти напряжение между Петербургом и Потсдамом.

Что касается Версаля, то здесь совершенно согласен с Императрицей: нельзя одной рукой кормить врагов России, а другой писать любезные письма и намекать на возможный брачный союз между юным Императором и французской принцессой. Кроме того, католическая партия при дворе Короля вряд ли позволит осуществить подобный альянс, ведь принцессе, если она желает быть коронованной, придётся принимать православие. Ирония в том, что французские монархи, начиная с Филиппа Первого, сотни лет при коронации приносят клятву на православном Евангелии, что стало очевидно во время высочайшего визита Его Императорского Величества Петра Алексеевича в Париж. Мне рассказывали, с какими непередаваемыми лицами французские вельможи наблюдали, как Его Императорское Величество свободно читает текст, который они полагали написанным на некоем древнем забытом языке.

Восточная политика Петербурга куда менее понятна нам, европейцам, однако альянс России с Персией полагаю слабым. Надир отменный полководец, однако, как доносят верные люди, всё чаще проявляет признаки безумия. Видимо, именно по этой причине Его Светлость князь Альвийский Михаил Таннарил, ныне губернаторствующий в новообретённых закавказских провинциях, не только держит под ружьём несколько отменных полков, но и набирает новые из числа казаков, альвов и местных жителей. Предлог очевиден: близка граница с владениями Османской империи. Однако у меня нет ни малейших сомнений в том, что Его Светлость, дядя Императора, без колебаний двинет войска против Надира. Учитывая возраст светлейшего князя — ему, если верить альвам, лет через пятнадцать исполнится восемь полных столетий — можно счесть Надира сущим ребёнком рядом с этим непостижимым существом. Да, русским придётся непросто, особенно если австрийцы снова потерпят поражение. Но и персам я также не завидую. Без Надира эта несчастная страна снова обрушится в междоусобную войну, чем не преминут воспользоваться османы…

Что же до нашего благословенного королевства, то Ея Величество Императрица-мать изволила дать графу Кузнецову полномочия действовать по его собственному усмотрению. Буде у Вашего Королевского Величества возникнут некие затруднения, флот Вашего царственного брата Петра Петровича будет готов прийти на помощь. Однако уверен, что Вам и Его Королевскому Величеству, Вашему супругу, таковая помощь не понадобится, дабы не пробуждать в шведах излишней неприязни. Ея Императорское Величество изволила намекнуть, что в руках Его Королевского Величества Карла Тринадцатого есть всё необходимое. А решимости ни Его Королевскому Величеству, ни Вашему Королевскому Величеству, дочери Петра Алексеевича, не занимать.

Ваш вернейший слуга Герман Цедеркрейц'.

Эпистолу от шведского посла в России Лиза прочитала в парке, на прогулке с детьми. Бумагу доставили курьером от её мужа-короля: Карлуша всегда так делал, когда следовало таиться даже от собственного окружения.

Содерстрём намедни донёс: корни заговора в риксдаге, армия и флот оным не затронуты. Более того, генералы и высшее офицерство готовы в буквальном смысле разнести парламент, ограничивающий королевскую власть, в щепки. Но Лиза ведала и иное: стоит королю разогнать риксдаг и въехать в тронный зал на штыках драбантов, как те же генералы и офицеры начнут требовать немедленной войны. Желательно с Россией.

Война будет в любом случае. Но Лизе нужен был прецедент, который направил бы ярость шведов на иную цель. И ниточку, способную к оному прецеденту привести, принёс всё тот же Содерстрём.

«Заговорщики ждут денег, — думала королева шведская, уложив письма в рукав. — Вильямс, чёрт такой, хотел потребовать от них действий, а уж потом платить, да не на тех нарвался. В риксдаге сидят лавочники, которые умеют денежки считать. Поэтому они и не выступают, ждут сундук с золотом… Я его тако же жду, чтоб на том сундуке и посла, и заговорщиков уловить. Весна-то не за горами…»

Понятно, что устраивать обыск на любом из английских кораблей или, упаси бог, в посольстве — дело последнее. Хоть и насолили английские каперы шведским купцам изрядно, чем только разозлили скандинавов. Передавать золото наверняка будут через посредников, чтобы не засветиться в таком деликатном вопросе. И вот эти самые посредники — слабость, по которой ударят король и королева.

Лиза вздохнула: её Карлуше не очень-то по душе родственная опека со стороны России, но без неё он и недели на троне не просидит. Не люб шведам голштинец. А вот она, дочь царя, одолевшего грозного Карла Двенадцатого, почему-то им по сердцу пришлась. О том не только Содерстрём доносил, но и иные, коим Лиза за достоверные сведения тайные пенсионы из своих «шкатульных денег» платит. Так что, ежели вдруг заговорщики Карлушу убьют, то матушка Елизавета Петровна своего сыночка Густава-Адольфа королём объявит, а армия и флот мальчика поддержат.

А ведь чем старше сынок её становится, тем больше на дедушку лицом и нравом похож. Пусть и золотисто-рыжий, как оба родителя, а не чернявый, но всё равно романовская порода верх над голштинской кровью взяла. Умный у неё мальчик растёт, смелый и решительный. Хороший будет король для шведов. И младшие тоже бойкие — Карл-Петер, Леопольд-Ульрих, даже Кристинка несмышлёная. Только бы матушка нужный миг не прозевала и выступила вовремя. А коли и Карлуша жив останется, то и вовсе хорошо. Добрый он, мягкий для короля. Потому с нею, с супругой венчаной, всегда совет держит.

Только бы не прозевать.

— Ваше величество, — величавая графиня Вреде присела в реверансе. — Всё готово для трапезы их королевских высочеств.

— Благодарю вас, графиня. Мы скоро явимся, — благосклонно кивнула ей Лиза.

Едва заметный жест — и няньки принялись громко созывать увлечённо носившихся друг за другом мальчишек. Младшую, Анну-Кристину, Лиза взяла на руки. Действительно, пора обедать. Здесь всё по часам делается. А вечером, оставшись с супругом наедине, обсудит послание Цедеркрейца… и кое-что ещё, о чём даже Содерстрём пока не ведает.

Весна приближается. А королева, кою заговорщики всерьёз почитают за обычную мать семейства, уже действует.

Весна приближалась неумолимо, с каждой верстой. На Таврическом тракте, уже за днепровскими порогами, Раннэиль, Мария Дмитриевна, Петруша, Захарка Озеров и два десятка гвардейцев охраны на неделю намертво застряли в какой-то корчме: дорогу развезло в болотину. И едва кто-то прознал, что здесь сам царь остановился, как тут же потянулась вереница местных жителей, казаков и проезжих. Кто жалобу принести, кто сообщить о виденном в степи отряде ногаев, а кто и на службу проситься. Жалобы приняли, загрузив работой кабинет-секретаря Ермолова, который сопровождал царское семейство на юг. За сведения о ногаях поблагодарили, ответив, что те нынче под властью калмыцкого хана пребывают и нападать на проезжих опасаются, поскольку Дондук-Омбо суров и скор на расправу. А нескольких лихих запорожцев, попросившихся на службу, Раннэиль направила к губернатору Миниху: мол, Христофору Антоновичу нынче каждая сабля дорога, ступайте в Тавриду. Казаки просияли и заверили «пани царыцю», что отправятся в путь, едва дорога сможет всадника со снаряжением удержать.

Где-то на севере ещё свистели мартовские вьюги, а здесь уже начала зеленеть степь. Дорога устоялась, и царский поезд немедленно отправился дальше, вслед за казаками, уехавшими днём ранее. Погода выдалась сухая и тёплая, до Херсонеса докатились скоро. И… Раннэиль не узнала это место.

Там, где ещё два года назад ютилась полунищая татарская деревня, развернулась гигантская, под стать Петербургу, стройка. Многие дома — европейской планировки — уже были возведены. На первых этажах в них размещались конторы и торговые лавки, а на вторых-третьих обитали жители. На окраинах и в районе верфи теснились склады. На водной глади ветвистой бухты уже качались новенькие фрегаты, прамы и галеры.

— А вон в той бухточке в карантине явившихся выдерживаем, чумы опасаемся, — докладывал ей и Петруше Миних. — Так и прозываем её — Карантинной.

— Всё верно, Христофор Антонович, — серебристо проговорила Раннэиль. — В деньгах нуждаетесь? Я вам пока сто пятьдесят тысяч серебром привезла. После ещё пришлют, на Тавриде не экономим.

— На первое время хватит, ваше императорское величество.

Петруша весело расхохотался.

— «На первое время хватит», — повторил он, и вдруг стал серьёзным. — Знаю, что каждая копейка у тебя в дело пойдёт, Христофор Антонович. А матушке всё едино не дерзи.

— Прошу прощения, ваше императорское величество, — Миних поклонился, тряхнув локонами парика, под которым наверняка нещадно потел. — Никоим образом не желал оскорбить вашу царственную матушку.

— То-то же. Помимо верфи что выстроено? Показывай.

Миних чуть приподнял бровь: он тоже не ждал от мальчика, чтобы тот так точно копировал манеры отца. Ответом ему стала тонкая грустная улыбка регентши.

…Кузнецы, солдаты, плотницкие и столярные артели, садоводы, каменщики, корабелы, плетельщики канатов, кирпичники, солевары, рыбаки, ювелиры, скотоводы, лекари — кого только не посетили Петруша с матушкой. Юный государь даже загорелся научиться работать теслом, как батюшка, но мама отговорила: мол, не на один день прибыли, успеешь, сынок. Зато обошли всех, кто съехался отовсюду в новую столицу Тавриды. Русские, греки, армяне, болгары, малороссы, немцы, поляки, караимы, персы, альвы, итальянцы, испанцы, шведы… «Сущий Вавилон, едино лишь башни нет», — пошутил Миних. «Бог с вами, только башни нам и не хватало», — отшутилась императрица-мать. Но размах губернатора оценила по достоинству. Новой столице — Петербургу — чуть более трёх десятилетий, а возрождённому Херсонесу полтора года, а тот уже нисколько не уступает северному собрату.

— Нападения опасаетесь? — спросила она, когда Петруша отвлёкся на работу кузнецов.

— Для того и корабли новейшие на рейде держим, и побережье стережём — такими же кораблями и казачьими разъездами по берегу, — ответил Миних. — Все гавани укрепил, как мог. Благодарствую, ваше императорское величество, за пушки и тульские ружья. Орудиями прамы оснастили, теперь турок не знает, где у нас артиллерия для усиления любой крепости объявиться может… От брата вашего посланец прибыл. Отписал, что едва с османами здесь сцепимся, он противу них вместе с персами выступит. Для того, мол, всё готово. А ещё передал, будто покушались на него.

— Знаю, — вздохнула Раннэиль. — И даже знаю, кто.

— Оттого вы не удивлены, что нет на здешних верфях ни голландцев, ни датчан, ни англичан?

— Они нынче нашим врагам на руку играют. Вот отколотим Махмуда, будем говорить с цесарцами на сей предмет, так и предложение им одно сделаем. И либо они в союзе с нами станут вновь великими, либо сгинут. Спасать их задаром я точно не стану, и сын мой тоже.

— Вот этого они нам точно никогда не простят, ваше императорское величество, — Миних кивнул в сторону бухты и верфи.

— А я у них покуда прощения не просила, — жестко сказала альвийка. — Да и не за что нам перед цесарцами виниться. Станем делать то, что отечеству потребно, Христофор Антонович. Коли европейцам сие не по нраву — так и мне многое в них претит. Пусть либо принимают нас как равных, либо катятся к чёрту.

— Равных? Нас? — невесело усмехнулся Миних — немец. И добавил на неплохом альвенди: — Ваш народ ранее почитал лишь себя венцом творения. Что из того вышло, вы знаете лучше меня, уж простите за прямоту. Как бы та же участь не постигла европейцев.

— В таком случае бог им судья, как говорят в России, ставшей для нас обоих родиной, — ответила императрица. — Мы покаялись и были прощены.

— Не уверен, что в Европе знают, что такое истинное покаяние, ваше императорское величество…

— Эй, твоё царское величество, погоди-ка за большой молот хвататься! — донеслось из глубины кузни. — Сперва с малым научись управляться! И кафтан сымай, не то мамка за дыры прожжённые заругает… На-кось передник, чтоб искры держал!

Губернатор и императрица переглянулись.

— Весь в батюшку, — проговорили оба в один голос.

О чём оба промолчали — так это о том, что совершенно точно не стоит опасаться смены курса огромного корабля по имени «Россия». По крайней мере, пока царствует этот мальчик, Пётр Второй, сын Петра Великого.

Весна ворвалась в Стокгольм не столько тёплым, тяжёлым от влаги ветром и тающим снегом, сколько поразительными слухами, гулявшими из конца в конец.

В одиннадцатом часу вечера обыватели припортовой части города слышали какую-то возню, вроде потасовки моряцкой. Кто-то даже кликнул стражу, но шум быстро унялся. А во втором часу пополуночи по городу быстро промаршировали лейб-драбанты. Связать одно событие с другим никто и не подумал. Мало ли куда гвардия идёт, может, на манёвры. Зато поутру шведская столица проснулась от колокольного звона. Собравшиеся на утренний молебен горожане с потрясением узнали, что король распустил риксдаг — за неистребимое мздоимство и пенсионы от английского посланника. Шведам сообщили, что ночью англичане передали лидерам «колпаков» золото, на чём и были пойманы… Учитывая, что в последние годы англичане притесняли шведских купцов как могли и где могли, обыватели вознегодовали и, набрав в карманы камней, пошли бить окна в посольстве Великобритании. Английские купцы — кто имел такую возможность, конечно — благоразумно поднимали якоря и отчаливали в открытое море. Не повезло тем, кто быстро отплыть не мог: тех арестовали портовые власти, ссылаясь на указ короля Карла Тринадцатого.

Дело оказалось для тёртого Содерстрёма, как выразился морской волк, «на две трубки». Когда он достоверно вышел на посредников, которые должны были передать английское золото заговорщикам, его люди — с самого что ни на есть городского дна! — втёрлись к ним в доверие. А в нужный час просто заперли тех в подвале. Посол Вильямс оказался перед дилеммой: или сворачивать операцию, или рисковать, отправляя на передачу золота своих людей. Поскольку на гессенцев было поставлено достаточно много, после недолгих, но тяжёлых раздумий посол решил рискнуть… и проиграл.

Ирония судьбы заключалась в том, что, когда простые шведы, возмущённые наглостью англичан, пришли бить стёкла в здании посольства, Вильямса там уже не было. Его по старой шведской традиции арестовали и посадили в тюрьму, а все бумаги посольские конфисковали. И кстати, разгон риксдага те же простые шведы посчитали хорошей новостью. А когда было объявлено, что сегодняшние праздничные ужины в тавернах будут оплачены от щедрот короля Карла Тринадцатого и королевы Елизаветы, восторг подданых невозможно было описать словами. Гуляли во всю ширь души. Правда, средства для оплаты этого загула взяли из реквизированных английских денег, но о том мало кто знал.

Шведы гуляли, провозглашая здравицы в адрес короля и королевы, и требовали войны. Поставить наглых англичан на место, вымести их корабли из Северного моря, а полки — из Бремена и Вердена. Для начала. Это казалось им делом на одну военную кампанию, строго по заветам Карла Двенадцатого. После и за Европу можно взяться. А там — кто знает — может, и поквитаются за Полтаву.

Королю и королеве, вернувшим престолу всю полноту власти, всё это, естественно, донесли. Карл Голштинский и Елизавета Русская только молча переглянулись. Они знали о настроениях в народе. И потому готовились к долгой войне. Англичане непросты, их в одну кампанию не заломаешь. А значит, шведам предстояли несколько лет…блестящих пирровых побед, вроде тех, что любил одерживать приснопамятный Карл Двенадцатый.

— Друг мой, Эльза, кажется, мы только что со всего маху вляпались в изрядную лужу, — негромко сказал король-голштинец по-немецки.

— Сия лужа могла быть наполнена нашей кровью и кровью наших детей, друг мой, — ответ жены прозвучал на том же языке. — Мы поступили как хорошие родители. И я уверена, что также мы поступили как добрые монархи. Выбить из голов шведов мысли о войне может только катастрофа. Блестящая, гремящая фанфарами, но — катастрофа.

— На поле полтавской баталии твой батюшка завершил историю шведской империи и начал историю русской, — сказал супруг, подумав. — Это понимаем мы с тобой, но не понимают в Европе. Они живут вчерашним днём. Им тоже нужна серьёзная встряска.

— О, друг мой, недостатка во встрясках в ближайшие годы в Европе не будет, — едко усмехнулась Лиза. — Довольно помереть королю Пруссии, как его сынок перевернёт всё вверх ногами. И лучше, ежели мы сами к тому времени выстроим армию заново.

— Ты противоречишь сама себе, Эльза. Зачем армия стране, которую ты хочешь привести в состояние сытого бюргера?

— Затем, чтоб у сего бюргера не отняли его бутерброд, друг мой. Мы не можем вечно опираться на авторитет России. На сём будут играть наши враги.

— Но шведская армия — великий соблазн начать всё с начала.

— Это словно идти меж двух пропастей по тонкому канату, друг мой. Но мы должны пройти. Обязаны.

Король и королева снова посмотрели в глаза друг другу.

— Знал бы, что так всё обернётся — отказался бы от короны, — усмехнулся Карл.

— Знала бы, что таковой путь придётся себе намечать — тоже осталась бы с тобою в Голштинии. Но уж что случилось, то случилось, — сказала Лиза. — Теперь отступление — смерть.

Спать не хотелось, но оба резонно решили, что бурный денёк, вымотавший всех причастных, обязан завершиться пусть кратким, но отдыхом. Дело было сделано. Верные офицеры проследят, чтобы стихия оставалась в контролируемых рамках. Недаром вместе с обывателями гуляли и военные, причём больше налегавшие на еду, чем на питьё. Так что можно и вздремнуть.

Завтра начнётся совсем другая жизнь.

Конец первой части.

1

Он проснулся от ощущения взгляда со стороны, доброго и нежного. Точно, матушка. Неслышно, как умеют только альвы, она подошла и присела на краешек кровати.

— С днём рождения, сынок, — тихо сказала она. — И с добрым утром.

— И тебе доброго утра, мама, — Петруша сонно потянулся и скинул покрывало.

— Снова не раздевшись лёг?

— Устал, не до того было. Едино лишь сапоги скинул. Помнишь, как батюшка наставлял: «Не разуфся с сапогами на постелю не ложица». Денщика звать не стал: ну его, он дурак.

— Прогони и возьми умного.

— Как найду такового, этого сразу прогоню, — Петруша одним движением сел на кровати, рядом с матушкой. — Спасибо за поздравление, мама.

— Сегодня будет тяжёлый день, сынок, — сказала Раннэиль. — Оттого и бужу ни свет ни заря. Нам всем повертеться придётся.

— Корона, мантия, скипетр с державой… — с весёлым негодованием проговорил сын-император. — Ладно, день сей потерплю… А тебе, небось, чуть не до сего утра добрые люди шептали — возьми да себе корону забери?

— Было такое. И где нынче те шептуны? — улыбнулась матушка.

По тесной спаленке пронёсся едва заметный сквозняк: кто-то приоткрыл дверь.

— Можно? — спросили сразу два голоса — юношеский и детский.

— Заходите, раз пришли, — Петруша сразу догадался, кто препожаловал.

Павлуша и Маша мигом юркнули в комнатку, плотно прикрывая дверь: в коридоре и впрямь холодно. Братец присел на краешек стула: обстановка неформальная, и «без чинов» — значит, без чинов, пока никто не видит. А сестрёнка по обыкновению забралась к брату Петруше на колени.

— С днём рождения, братец любимый! — чирикнула Маша, порывисто обнимая его.

— Задушишь ведь, егоза, — добродушно рассмеялся Петруша. — Откуда в такой пигалице столько силы? Не иначе, Мария Дмитриевна тебя с утра овсяным киселем потчует, а не свежими булками.

— И вовсе не киселем! — Маша гордо вздернула аккуратный носик, на котором при определенном освещении проступала та же тонкая, фарфоровая прозрачность, что выдавала в детях Раннэиль альвийскую кровь. — А вот подарок мой ты еще не видел. Мы с матушкой три недели шили, между прочим. Тайком! Когда ты на верфях пропадал!

Сестрёнка извлекла из складок широкого домашнего платья туго свёрнутый шёлковый шарф — тёмно-зёленый, расшитый по краям серебряной канителью. Узоры сплетались в затейливую вязь: русские двуглавые орлы перебивались тонкими, текучими побегами сказочного альвийского терновника. Работа ещё не вполне твердая, детская, кое-где стежок петлял, но сделана она была с таким истовым старанием, что у молодого государя потеплело на душе.

— Будет тебе шарф офицерский, гвардейский, — с важным видом пояснила царевна. — Чтобы под кирасу надевать, когда чин поручика получишь. Серебро не натрёт, я подкладку из лучшего лионского бархата подбила.

— Спасибо, сестрёнка, — совершенно искренне произнес старший брат, прижимая восьмилетнюю девчушку к груди и зарываясь носом в ее тёмные, пахнущие лавандовым мылом волосы. — Сегодня же на церемонию и надену. Пускай все завидуют.

Павлуша тем временем поднялся со стула. Царевич ростом уже почти догнал брата, но был тоньше в кости, задумчивее и держался со спокойной, чуть отстраненной грацией. Старики в один голос уверяли, что лицом Павел Петрович удался больше в романовскую породу, а конкретно — в дядюшку Фёдора Алексеевича. И нравом — в него же. Та же тяга к наукам и умение настоять на своём. Но и от матушки в облике многое унаследовал — тонкость черт и изящную альвийскую стать. На нём был простой тёмно-синий суконный кафтан со следами мела на обшлагах — верный знак того, что полночи он провел над чертежами или оптическими таблицами.

— Мой дар будет поскромнее, брат, — негромко проговорил Павел, доставая из кармана плоский футляр красного дерева, инкрустированный перламутром. — Мы с Михайлой Васильевичем третьего дня завершили юстировку. Трубка зрительная, карманная. Стёкла для нее отливали на Усть-Рудицкой фабрике по новому составу, с добавлением горного хрусталя из пермских рудников князя Маэдлина. Картинка выходит чистая, безо всякой радужной мути по краям. На три версты пушечный расчёт на бастионе различишь так, будто под носом стоят.

Пётр Петрович бережно принял футляр, щелкнул медным замочком. Латунная полированная труба легла в ладонь увесисто, холодно и надежно. Государь поднёс окуляр к глазу, навёл на узор кружевной занавески на дальнем окне и тихо присвистнул.

— Изрядная чёткость… Михайле Васильевичу объяви мою благодарность. Да кафтан новый от казны ему от меня пожалуй, а то ведь ходит в Академии, небось, опять в драном?

— В драном, — вздохнул Павел, и на его тонких губах мелькнула улыбка. — Книги покупает на всё жалование. Говорит, платье ветшает, а знание прибывает.

— Учёный, что с него взять, — улыбнулась Раннэиль, мягко оглаживая плечо старшего сына. Ее пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — коснулись его жестких темных волос. — Будет время и наградам, и кафтанам. А сейчас, государь мой сын, одеваться пора. Через три часа в Большой тронный зал прибудут Сенат, Синод, генералитет, вельможи и чужеземные послы. Адмирал Сенявин уже прислал гонца из Кронштадта: эскадра салютовать станет двадцатью одним залпом. Они ждут твоего выхода.

Петруша шумно выдохнул, опуская сестру на ковер. Взгляд его сразу посерьезнел, мальчишеская беспечность слетела, уступив место тяжеловатой, почти отцовской сосредоточенности.

— А невесты, мама? — вдруг спросил он, глядя прямо в глаза Раннэиль. — Слухи доходят, будто обе уже в пределах Ингерманландии.

— В пределах, — кивнула императрица-мать, и в ее бездонных, миндалевидных глазах цвета изумруда промелькнули озорные искры. — Едут. Француженка везет шелка, гобелены, шесть духовников и надменность Дома Бурбонов.

— Духовников не обижать, но от Бурбонши отстранить, — резко сказал Петруша, надевая красный гвардейский камзол из тонкого приборного сукна и застёгивая его на гладкие латунные пуговицы, чтобы затем облачиться поверх него в полный преображенский мундир. — Говорили, будто принцесса собирается православие принять?

— Такие сведения поступали, — мурлыкнула Раннэиль. — Но пока её не перекрестят, попов католических отстранить не получится… Ускорить сие, сынок?

— Скажи, чтоб в Синоде не тянули. Нечего здесь иезуитское гнездо разводить… Павлушка! Ты что, на церемонию в сём…пропитанном премудростями кафтане идти собрался?

— Нет, конечно, — тонко улыбнулся братец. — Я ещё всех удивлю.

— А немка твоя, Павлуша, — Раннэиль повернулась к младшему, — везёт амбиции нищей ветви Дома Асканиев, непростой характер, медный кувшин и сто двадцать франков в дорожном сундуке. И те, говорят, её маменька-голштинка уже почти истратила.

Павел слегка смутился, опустил глаза, но голос его прозвучал твердо.

— Лицо на портрете было умным, матушка. Я на красавиц без мыслей в голове при версальском дворе насмотрелся, покуда с посольством путешествовал. А нам с Михайлой Васильевичем дело делать надобно. Университет ставить, горные заводы описывать. Нужна жена, коя не станет зевать от скуки над книгами.

— Умная-то она умная, — задумчиво проронила альвийка, поднимаясь с постели в полный рост. Чёрное вдовье платье из дорогущего шёлка шелестело сухо и негромко. — Главное, чтоб ум сей однажды не вздумал каверзу какую родить. Но об этом мы поговорим позже. Одевайся, Петруша. Россия ждет своего императора.

— Ты вырос, Петруша. По-настоящему вырос, не токмо ввысь… И как же ты похож на батюшку…

— Не больно ли тебе было все годы, что ты учила меня, Мария Дмитриевна? Ведь знаю я, кого и чего ты лишилась.

— Спасибо твоей матушке, что мудра она: позволила мне любить тебя, будто родного сына.

Петруша просто встал перед ней на колени и поцеловал учительнице обе руки.

— Наставница — вторая мать, — сказал он. — Пусть так и будет впредь.

Парадный туалет Петра Второго напоминал священнодействие, замешанное на солдатской муштре. Петруша терпеть не мог париков, от которых нестерпимо чесалась голова, и потому его тёмная шевелюра была лишь аккуратно подвязана черной шелковой лентой на флотский манер. Тёмно-зелёный преображенский мундир с красными отворотами, сидел на его крепкой, уже вполне мужской фигуре как влитой. Дослужился от барабанщика до сержанта, на что указывал тонкий золотой позумент по краям кафтана и шляпы. А на шею вместо полотняного галстука повязал Машин шарф.

В коридорах Зимнего дворца гудел приглушенный тысячеголосый гул. Дворцовая стража — лейб-драгуны в кирасах, начищенных до слепящего блеска — стояли неподвижно, словно каменные изваяния. Половина из оных — альвы, которые вместо обычных шпаг носили в петлях портупей свои привычные тонкие мечи. Этот причудливый симбиоз двух народов, за двадцать лет ставший для Петербурга привычным делом, до сих пор повергал в священный трепет заезжих европейцев.

У закрытых дверей государя встретил граф Андрей Иванович Остерман. Старый дипломат и интриган, переживший уже три опалы, по-прежнему страдал подагрой, но глаза его под кустистыми бровями сверкали живо и цепко. Хоть и был отослан ранее в деревню, но жить без политики физически не мог. Посему этот непотопляемый персонаж ныне пребывал в ранге вице-канцлера. Вернули, когда потребовались его связи в Европе. И, покуда канцлер, граф Кузнецов, степенно беседовал с послами, Остерман занимался приготовлениями к торжеству.

— Ваше императорское величество, — поклонился он, опираясь на массивную трость. — Всё готово. Текст манифеста одобрен Синодом. Архиепископ Амвросий и архимандрит Иона уже в полном облачении, готовы благословить ваше царствование. Сенаторы дрожат от нетерпения, а господа послы — от холода и страха.

— Француз сильно нос задирает? — на ходу бросил Пётр, поправляя эфес отцовской шпаги. Той самой, что была у батюшки при Полтавской баталии. Матушка вручила ему сию семейную реликвию, когда сына в сержанты произвели. С тех пор Пётр Петрович с этой шпагой не расставался.

— Маркиз де ла Шетарди со вчерашнего вечера пьёт шампанское и уверяет всех, что брак мадам Марии Луизы Елизаветы с вашим императорским величеством — величайшее благодеяние Версаля для северных варваров. Впрочем, когда Никита Степанович по секрету шепнул ему на ухо, что британский флот у Александрии уже заблокировал три французских транспорта с провиантом для султана, маркиз заметно побледнел и стал куда любезнее.

— То-то же, — усмехнулся молодой государь. — Пускай знает свое место. А что от дядюшки из Ширвана?

— Светлейший князь Михайла Петрович Таннарил сообщает, что в Мешхеде всё покуда тихо. Юный шах Аббас благополучно переборол оспу, за что персидские лекари благодарят вашу царственную матушку и присланные ею альвийские микстуры. Войско шаха под присмотром наших офицеров перешло реку Аракс и стало лагерем напротив османских разъездов. Турки даже чихнуть боятся: у них греки выбивают гарнизоны, в Египте феллахи из повиновения стали выходить, на западе австрийцы подбираются к Белграду, а тут еще персидская конница с русскими штуцерами и пехота с пушками.

— Добро, — отрезал Петруша, останавливаясь перед высокими резными дверями Тронного зала. — О делах европейских после торжеств поговорим.

За створками затихли музыканты, исполнявшие торжественные мелодии. Замерли сотни людей. Но черёд императора ещё не настал.

Выход императрицы-матери объявили торжественно, однако полной титулатуры не зачитали: так велела сама Раннэиль.

Она облачилась в платье, которое, если бы не глубокий чёрный цвет, даже альвы назвали бы прекрасным. Шёлк струился и переливался, словно безлунная, но звёздная северная ночь, подсвеченная авророй бореалис — загадочным небесным сиянием. Из украшений — только фамильная диадема с изумрудом, надетая поверх чёрной кружевной накидки, да голубая Андреевская лента. Всё. Величественно прошла мимо склонившихся вельмож и послов на возвышение, где стояли два пышно украшенных трона — главный, императорский, и поменьше, для регентши.

Она твёрдо знала, что делает последние шаги в качестве полновластной правительницы России. Но для неё это действительно был долгожданный праздник.

Встала у малого трона, повернулась к залу.

Раннэиль готовила эту речь все восемь с лишним лет вдовства, оттачивая каждое слово. И сейчас её голос, звеневший серебряным колокольчиком, разнёсся под расписными сводами, накрывая присутствующих вместе с их почтительным молчанием.

— Сей день — один из счастливейших в моей жизни, — услышали все без исключения: альвийка снова бессознательно выбрала именно ту точку в зале, откуда её слова достигнут ушей каждого. — Настал час исполнения клятвы, данной у смертного одра моего великого супруга, императора Петра Алексеевича — вручить в должное время его наследие сыну нашему. И вот он, мой последний указ, что ныне подпишу яко регентша Российской империи.

К ней подошёл канцлер граф Кузнецов, сопровождаемый двумя секретарями. Те держали нарочитый переносной столик из какого-то дорогого заморского дерева, который применяли исключительно на подобных торжественных выходах — чтобы у всех на глазах подписать какой-нибудь судьбоносный документ. Раннэиль ещё раз пробежала глазами по строчкам указа, писаного на дорогой плотной бумаге, а затем обмакнула перо в узорчатую чернильницу из уральского самоцвета малахита и поставила подпись. Канцлер тут же аккуратно просыпал оную мелким песком, стряхнул излишки в коробочку и с новым поклоном подал указ императрице… Что ж, они заранее отрепетировали каждое движение.

— Сим указом слагаю с себя бремя регентства, — сказала альвийка, поднимая документ, чтобы все могли узреть бумагу. — Отныне и до последнего своего дня сын мой, император Пётр Второй Петрович, суть полновластный самодержец всероссийский.

С этими словами Раннэиль спустилась с возвышения, а камергер торжественно объявил:

— Его императорское величество Пётр Второй Петрович, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Царь Ширванский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Альвийских, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель…

Створки распахнулись с глухим стуком.

Зал колыхнулся единым движением: многие десятки мундиров, расшитых золотом и серебром, не менее шёлковых платьев и кружев склонились в глубочайшем поклоне. В первых рядах застыли фельдмаршал Миних, увешанный крестами за Тавриду и дунайские форты, молодой, но уже прославленный Пётр Румянцев, молдавский господарь Антиох Кантемир в расшитом золотом кафтане. Присутствовала и наука в лице молодого, но уже громко заявившего о себе адъюнкта Михайлы Ломоносова и царевича-наследника Павла. Оба — в новых, но скромно выглядящих кафтанах, коротких париках. И оба — склонились перед ним… Представители всех альвийских Высоких Домов — сородичи матушки выражали самое искреннее почтение. Маэдлины, Келадины, Аэнфеды. От Таннарилов присутствовали его двоюродные братья Роман и Василий с супругами — княгинями Ларвиль Арфеннир, в крещении Прасковьей, и Натальей Шереметевой… Был здесь и Захар Озеров. Давно уже не денщик, а порученец государев. И — о чём мало кто знал — его телохранитель. Единственный человек среди альвов этой тайной роты… Чуть поодаль щурился британский посланник Финч, не сводивший глаз с молодого монарха, а рядом с ним поджимал губы версальский щёголь Шетарди.

Восемнадцатилетний Пётр шел твердым, размеренным шагом, глядя строго перед собой. Там, в конце зала, где под алым, расшитым геральдическими двуглавыми орлами, балдахином стояли два трона, у ступеней возвышения вместе со всеми в почтительном поклоне застыла его мать. А рядом с нею возвышалась суровая фигура в черном монашеском клобуке. Архимандрит Иона. Он же бывший царевич Пётр, сын его несчастного старшего брата Алексея. Человек, в сущности, почти добровольно отказавшийся от венца в пользу младшей ветви, дабы не погружать империю в пучину новой смуты между «старорусской» партией и сторонниками детей от альвийки. Высокий, худой, с бледным лицом и горящими глазами, он казался живым укором всей этой придворной суете. Он держал на золотом подносе императорскую корону — ту самую, от которой когда-то отрёкся. Архиепископ Амвросий, стоявший по другую сторону трона, опираясь на пастырский посох, ждал своего времени для благословения.

И всё же именно к матери обратился император. К той, кто все годы со дня смерти отца отстаивала его право на престол, проявив поистине альвийскую железную хватку. О неё многие зубы обломали, думая, что смогут одолеть слабую женщину.

— Господа мои, — сказал он. — Ныне первая честь — матушке моей, государыне императрице Анне Петровне.

И, сняв шляпу, склонился перед смутившейся Раннэиль. Этого в её сценарии не было, но альвийка быстро взяла себя в руки. Она обвела зал взглядом, от которого даже бывалые генералы невольно выпрямляли спины.

— За эти годы Россия прирастала землями, а не теряла их. Враги наши на юге разбиты, рубежи на севере, западе и востоке нерушимы, казна полна, а флот господствует на трех морях. Клятва моя исполнена перед богом, предками и народом российским. Регентство мое окончательно завершено. Се — ваш государь!

Она взяла лежавший на бархатной подушке скипетр и державу, повернулась к сыну и торжественно передала их в его руки.

Затем к царю шагнул Амвросий. Он возложил ладонь на склоненную голову молодого императора и негромко, но так, что услышали даже у дверей, произнес:

— Власть от Бога дается не для услады плоти, Пётр, но для крестного служения. Помни сие во всякий день, и на троне сидя, и на поле брани стоя. Благословляю тебя на царство, государь.

Архиепископ взял у Ионы корону, осыпанную бриллиантами и увенчанную большой красной шпинелью, и плавно опустил ее на голову юноши.

В ту же секунду за окнами Зимнего дворца дрогнули стёкла: ударила первая пушка с бастиона Петропавловской крепости. Затем вторая, третья, пятая… Пушечная пальба слилась в непрерывный грохот салюта, потонувший в колокольном звоне всех петербургских церквей. А на плечи молодого царя тут же накинули мантию.

— Да здравствует император Пётр Петрович! Виват! — грянул зал.

— Виват! Виват! Виват! — подхватили гвардейские полки на Дворцовой площади, и этот рёв сотряс даже невский лед. Радостно кричали не только солдаты, но и обыватели на улицах и площадях.

Пётр Петрович стоял, ощущая на голове непривычную, давящую тяжесть венца. Он поднял руку, требуя тишины, и зал послушно смолк.

— Вновь благодарю матушку-государыню за ее неустанные труды, — голос Петра звучал густо, с той самой хрипотцой, которую так хорошо помнили соратники его батюшки. — Да не пропадут втуне её многочисленные дарования: отныне быть государыне президентом Сената. Мы продолжим начатое великим отцом нашим и сбережённое матерью. Наши помыслы неизменны: дружба с теми, кто ищет мира, и сокрушение тех, кто дерзает нарушать трактаты. Господа послы! Братьям и сёстрам моим венценосным передайте: Россия не ищет чужого, но своего не отдаст ни пяди. А теперь — к делам. Держава празднует, но дела государственные стоять не должны. Служение моё продолжается!

К трём часам пополудни пышный праздничный обед подошёл к концу, и молодой император смог наконец укрыться в Малом кабинете, сбросив корону на стол, прямо поверх географических карт. Рядом с ним сейчас находились лишь самые близкие: мама, брат, канцлер Никита Степанович Кузнецов и его заместитель, старый лис Остерман.

Дверь тихо отворилась, и в кабинет скользнул капитан ингерманландцев — тот самый, что встречал гостей на заставе. Заляпанный дорожной грязью и подтаявшим снегом, он, согласно уставу, зажал шляпу под левым локтем и поклонился.

— Ваше императорское величество! Ваше высочество! Поезд герцогини Вандомской и экипаж графини Рейнбек доставлены в Стрельну. Размещены в Путевом дворце. Завтра к утру прибудут в Санкт-Петербург.

— Как доехали? — быстро спросила Раннэиль. — Эксцессов не было? Французы не капризничали?

— Мадам де Вандом в Риге изволила выразить неудовольствие стужей и тряской, — с солдатской прямотой ответил капитан. — Требовала жаровен с углями прямо в карету. Едва не угорели, благо наш лекарь вовремя вытащил. Принцесса же… простите, герцогиня держится надменно, но на портрет вашего величества, что висел в рижской комендатуре, глядела добрых полчаса и, кажется, осталась довольна.

— А что Фике? — оживился Павел, подаваясь вперед.

Капитан улыбнулся в усы:

— А вот сия барышня, ваше высочество, устроила форменный переполох. На почтовой станции, пока лошадей перепрягали, нашла на кухне девку-чухонку и принялась выспрашивать у неё русские слова. Записывала в книжечку каракулями и бубнила себе под нос всю дорогу: «здравствуйте», «спасибо», «хлеб», «государь». Мамаша её, графиня, бранила за неподобающее благородной даме любопытство, а девчонка только огрызалась. Характер, доложу я вам, кремень. Хоть и худа, как жердь, и нос от мороза синий.

Пётр весело расхохотался и хлопнул брата по плечу:

— Слышишь, Павлушка? Она еще до Петербурга не доехала, а уже словарь строчит! Чую, задаст она жару в Академии наук. Будете с ней вместе латынь зубрить да Ломоносова изводить.

Павел лишь слегка покраснел, но во взгляде его блеснул неподдельный интерес.

— Грамотная жена — к порядку в доме, — пробормотал он. — А с герцогиней Иоганной что делать станем, матушка? Слухи ходят, шпионка она, от прусского короля Фридриха.

Раннэиль усмехнулась своей тонкой, опасной усмешкой, от которой у придворных дипломатов обычно холодела спина.

— Фриц надеется, что через глупую цербстскую бабу сможет разнюхать наши планы относительно Силезии и Польши. Пускай надеется. Никита Степанович, — обратилась она к Кузнецову.

— Слушаю, государыня, — склонил голову канцлер.

— Приставьте к старшей графине Рейнбек самых ловких девиц из нашего тайного ведомства. Пусть поят её сладким чаем, льстят мнимому величию и подсовывают именно те бумаги, кои Фридриху читать полезно для его беспокойного аппетита. Королева Наташа ещё и подсобит со своей стороны, она у нас умница. А Фике от матери оградить. Мягко, но решительно. Ей предстоит принять православие и забыть, что на свете существует штеттинский гарнизон, где её папенька солдат по плацу гоняет… Помню я тот Штеттин: дыра дырой.

— Будет исполнено в точности, государыня, — осклабился Кузнецов. — А что касаемо французской мадам? Кардинал де Тансен через Шетарди намекает, что было бы весьма кстати подписать брачный контракт вместе с секретной конвенцией о запрете вывоза нашей корабельной древесины и канатов куда либо, кроме французских Бреста и Марселя.

Пётр Второй помрачнел. Он встал из-за стола, подошёл к окну и поглядел на замерзшую Неву. Там, сквозь морозную мглу, угадывались тёмные остовы строящихся линейных кораблей на верфях Адмиралтейства. Пока работы по ним остановлены, но по весне поставят мачты, натянут такелаж…

— Передай кардиналу, Никита Степаныч, что мачтовый лес — это не отдарок за девчонку, пусть и королевской крови, — отчеканил государь. — Гишпанцы да шведы нам за лиственницу, лён и канаты золотом платят, полновесным и вовремя. А французы норовят векселями рассчитаться, сими бумажками только в парижских нужниках подтираться. Чего они там ещё хотят? Наши полки? Хрен им! Россия не нанималась драться с англичанами за французские колонии, пусть в Версале поищут дураков в другом месте. Ежели король Луи желает видеть свою дочь императрицей — милости просим. Торговать — тоже. Но править в Петербурге будет русский император, а не католический поп.

Раннэиль посмотрела на сына, и в глазах её в который уже раз промелькнула гордость. Петруша вырос именно таким, каким хотел его видеть отец: прямым, упорным, прагматичным до мозга костей, но при этом с альвийской способностью видеть паутину связей на десятилетия вперед.

— Завтра будет трудный день, дети мои, — сказала государыня-мать, легко поднимаясь. — Две чужеземные принцессы на пороге. Им Петербург, небось, расписали краем земли, ледяным адом, населённым медведями и остроухими колдунами. Ваша задача — сделать так, чтобы они захотели назвать Россию своей родиной. А если не захотят… что ж. В монастырях на Белоозере келий много, там и для герцогинь место найдётся.

Поздний вечер опустился на Санкт-Петербург. Метель наконец улеглась, оставив после себя сугробы в сажень высотой и невероятную, звенящую тишину. Небо очистилось, и над Петропавловским шпилем зажглись колючие северные звёзды.

Пётр, оставшись один в своих покоях, сбросил тяжелый мундир. Он подошел к маленькому столику, где лежал раскрытый дневник матери — те самые письма к нему, которые она сегодня молча положила на его бюро перед уходом. Петруша пробежал глазами последние строки:

«…Власть — это не право казнить и миловать, сынок. Власть — это одиночество среди толпы. Твой отец знал это. Мой отец, твой дед — также. Я узнала это за тот десяток лет, что подарил нам с твоим батюшкой Господь, и за годы до твоего совершеннолетия. Теперь твой черёд. Не верь льстецам, не бойся врагов. Помни: слово альва — гранит, но воля русского императора должна быть ещё твёрже…»

Пётр Петрович бережно закрыл тетрадь в сафьяновом переплете.

Затем достал подаренную Павлушей подзорную трубку, подошел к распахнутой форточке и навел окуляр на юго-запад, в сторону Нарвского тракта. Оптика Михайлы Ломоносова работала безупречно, даже в ночной темноте.

Далеко-далеко, за черной полосой прибрежного леса, на фоне мерцающего снега двигалась цепочка крошечных огней. Факелы. Драгунский конвой вёл санные поезда к столице.

Там ехали две женщины, которым суждено было расколоть или скрепить судьбу этой огромной империи. Французская лилия, гордая и капризная, готовая ради императорской короны поступиться верой отцов. И маленькая немецкая княжна, жадно впитывающая незнакомые русские слова на промозглых почтовых станциях.

Молодой император усмехнулся, опустил трубку и посмотрел на свои руки. Такие же, какие он помнил у отца — со шрамами от полученных на верфях ссадин, с мозолями от инструментов и шпаги, с точками былых ожогов от раскалённых металлических искр.

— Ну что ж, принцессы, — негромко прошептал царь в морозный воздух ночи. — Добро пожаловать в Россию. Игра началась.

— Что ж, игра началась, — король Фридрих, отложив письмо, устало плюхнулся в кресло и велел слуге нести простой ужин. — Французская гордячка всё-таки не повернула домой, хотя ей в таких красках расписывали ужасы России. Не иначе как папенька Луи посулил ей пол-Европы в приданое, коли сумеет обуздать этого полуэльфа.

Король зябко передернул плечами и пододвинул поближе к огню худые ноги в потертых замшевых кюлотах. На нем был засаленный домашний шлафрок без галунов и позументов — вдали от плаца и венценосных очей он терпеть не мог парадного блеска. У его ног, на бархатной подушке, тихо посапывали две комнатные собачонки, вздрагивая тонкими лапами во сне. Король рассеянно потрепал одну из них за шелковистое ухо, скривив тонкие, бескровные губы в привычной язвительной гримасе.

Слуга внёс ужин: ломоть холодной запечённой вепревины, горка солёных огурцов, засохший крендель да кружка дешевого потсдамского пива. Монарх, наводивший ужас на германские княжества, за обеденным столом был куда скромнее любого бюргера.

— Ступай, Ганс, — не оборачиваясь, бросил Фридрих. — И запри двери. Если пожалует ея величество… скажи, что я отошёл ко сну.

Слуга безмолвной тенью растворился в полумраке анфилады. Фридрих отломил кусок кренделя, пожевал без всякого аппетита и вновь потянулся к кипе бумаг на бюро, поверх которых лежала его любимая поперечная флейта чёрного дерева.

Донесения Мардефельда и секретные шифровки из Вены, Варшавы, Стокгольма. Европа трещала по швам, будто ветхий парусиновый камзол. Австрийская девка Мария-Терезия металась между пресбургским сеймом и английскими субсидиями, султан захлёбывался кровью собственных янычар, шведский король Карл окончательно превратился в консорта при русской фурии Елизавете… А на востоке, за польским кордоном, тем временем наливался тяжёлой силой огромный медведь. И беда была даже не в медведе, а в том, что у него, похоже, отросли весьма чуткие альвийские уши.

— Ведьма-мамаша все-таки сошла с подмостков, — пробормотал Фридрих себе под нос по-французски, вертя в пальцах гусиное перо. — Восемь лет я ждал, когда она оступится. Когда бабье скудоумие или эльфийская спесь заставят её отнять корону у сына и настроить против себя русских бояр. А она… она просто сложила полномочия, будто сдала караул по уставу. Дьявольское отродье!

Он бросил перо на стол и нервно потер висок. Клятва у постели умирающего Петра Алексеевича… В Версале или Вене над этим бы посмеялись, сочтя театральным жестом для черни. Но альвы не шутили с клятвами, это в Европе знали не понаслышке. Теперь на троне сидит восемнадцатилетний волчонок Пётр Второй. Мардефельд пишет — стал копией отца, такой же одарённый талантами и наделённый безграничной энергией хам. Мальчишка, который в десять лет заглядывал ему в глаза с выражением хладнокровного палача, вымеряющего чужую шею под пеньковый галстук.

А теперь рядом с ним будет сидеть эта чёртова француженка. Расклад — хуже не придумаешь. С одной стороны Франция, с другой Россия, а Пруссия аккурат между ними.

— Луи надеется прибрать к рукам балтийские верфи и отличные русские канаты для такелажа, — усмехнулся король, глядя на пляшущие языки пламени в камине. — Наивный версальский селадон. Эльфийка обдерёт его министров до нитки ещё до того, как принцесса научится отличать утреннюю службу от вечерни. Но если союз Парижа и Петербурга все же состоится… Пруссия окажется в тисках. С запада — французские батареи, с востока — русская конница и эти проклятые остроухие стрелки, бьющие белку в глаз за полтысячи шагов.

Фридрих поднялся, заложил руки за спину и зашагал по скрипучему паркету кабинета. Взгляд его упал на второе донесение — то самое, в котором капитан пограничной стражи докладывал о пересечении кордона графиней Рейнбек с дочерью. Под этими именами путешествовали ангальтские дамы.

Иоганна Ангальт-Цербстская была отъявленной дурой, тщеславной и жадной до дешёвых блёсток. Таких дамочек немало водилось среди мелкопоместной немецкой знати. Она продала бы собственную дочь за пару модных тряпок и приглашение на императорский бал. Фридрих лично снабдил её деньгами и подробными инструкциями: сеять раздор, втираться в доверие, выведывать планы относительно польских воеводств и курляндских земель. Впрочем, Курляндию лучше не трогать, там тоже покойный Пётр Алексеевич посадил эльфа, принца Энвенара, женив того на своей уродине-племяннице. Черти б обоих побрали, вместе с их остроухим выродком.

Но вот дочка Иоганны, Фике…

Король вспомнил худенькую угловатую девочку с упрямым подбородком и недетскими, пугающе цепкими глазами, которую он принимал в Берлине перед отправкой на восток. В ней не было французского лоска, но сквозила та же холодная, расчётливая ярость, что жила в нём самом со времен шпандауского каземата.

— «Учила русские слова на почтовой станции», — вслух прочел Фридрих строчку из доноса и тихо, сухо рассмеялся. — Ай да цербстская мухоловка! Она ведь не шпионить туда поехала. Девчонка чует власть так же, как мои левретки чуют жареную дичь. Если она сумеет окрутить тихоню Павла… и если продвинет его на престол… Ей придётся очень сильно постараться, чтобы перессорить братьев.

В тишине кабинета раздался негромкий, но неприятный звук открывающейся потайной боковой двери — той самой, ключ от которой имелся лишь у двух персон в королевстве.

Фридрих поморщился, с досадой поправил ворот шлафрока и нехотя бросил:

— Мадам.

На пороге действительно стояла королева Пруссии Наталья Петровна.

Ей шел двадцать пятый год, и в ее облике русская стать непостижимым образом сплелась с жесткой прусской сдержанностью. Никаких кринолинов, никаких пышных лент. Темно-синее суконное платье строгого кроя с серебряным шитьём по вороту делало королеву похожей на офицера собственного гусарского полка, шефство над которым пожаловал ей покойный свёкор. В руке Наталья держала раскрытую серебряную табакерку: привычка, перенятая когда-то у батюшки Петра Великого.

— Вы еще не в постели, ваше величество? — проговорила она на превосходном немецком, в котором, однако, звенела та самая отцовская властность, от которой у придворных капралов порой дрожали коленки. — А я полагала, государственные заботы сморили вас раньше, чем догорели свечи.

— Государственные заботы не дают мне покоя, мадам, — ядовито отозвался Фридрих, не делая ни малейшей попытки предложить супруге сесть. — В отличие от вас. Должно быть, вы празднуете? Ваш царственный братец наконец-то надел отцовский венец без опеки остроухой матушки.

— Я бы на вашем месте не спешила радоваться тому, что Петруша стал полновластным монархом, Фриц, — спокойно парировала Наталья, проходя к столу и без церемоний опускаясь в кресло напротив короля. Левретки у огня даже не зарычали: они знали тяжелую, уверенную поступь хозяйки лучше, чем шаги вечно нервничающего короля. — Батюшка говаривал: «Баба бьет по щекам, а мужик с плеча рубит». Матушка Анна держала вас на длинном дипломатическом поводке, играя статьями трактатов. Брат мой церемониться не станет. Если вы вздумаете снова сунуть нос в Силезию или дёрнетесь в сторону Курляндии — он просто пришлёт Румянцева с двадцатью полками. И на сей раз никакие английские родственники вам не помогут.

Фридрих сузил глаза, впиваясь взглядом в насмешливое лицо жены.

— Вы забываетесь, Наталья. Вы королева Пруссии, а не посол Петербурга при моем дворе.

— Я помню, кто я, — усмехнулась ея величество, защелкивая табакерку с сухим металлическим стуком. — И помню тайные статьи брачного договора, подписанные вашим покойным батюшкой, царствие ему небесное. Пруссия будет иметь мир на своих восточных границах ровно до тех пор, пока на моей голове держится эта корона, а в ваших мыслях нет измены нашему союзу. К слову… — она небрежно кивнула на раскрытое донесение с границы. — Вы правда полагали, что я не узнаю о вашей маленькой интриге с Ангельт-Цербстскими дамами?

Фридрих замер, пальцы его невольно сжались в кулаки.

— Вы осмелились перехватить мою почту?!!

— Зачем мне марать руки о ваших шпионов, мой дорогой супруг? — Наталья улыбнулась той самой невыносимой, снисходительной улыбкой, от которой Фридриха бросало в холодный пот еще со времен их первого танца в Кёнигсберге. — Граф Кузнецов прислал мне копии ваших инструкций мадам Цербстской ещё неделю назад. С курьером, между прочим, ширванского войска. Ловкие ребята, скачут быстрее королевской почты…

Она наклонилась чуть вперед, и в ее карих глазах блеснул опасный, хищный огонек.

— Девочка хороша, не спорю. Хваткая, злая, голодная до жизни. И она станет прекрасной женой для моего брата Павла, — сказала она, и в её голосе уже явственно лязгнул металл. — Но если вы надеетесь через неё дергать за ниточки в Зимнем дворце — оставьте эти иллюзии, Фриц. Фике продаст вас при первом же удобном случае, как только поймёт, что в Петербурге дают больше золота и власти, чем в убогом гарнизоне, в который вы превратили Пруссию. Она немка, но она станет русской царевной. А русские царевны, как вам известно из истории нашей семьи, имеют дурную привычку забывать о тех, кто остался по ту сторону границы.

Фридрих молчал, чувствуя, как внутри закипает бессильная, ледяная ярость. Она была права. Чёрт побери эту бабскую породу, она была абсолютно права! Цербстская девчонка не станет верной служанкой Пруссии. Она станет игроком.

— Сами вы прекрасно помните о тех, кто остался по ту сторону границы, мадам, — зло огрызнулся король. — Или вы вообразили Пруссию провинцией России?

— Я имела неосторожность полагать, будто вы верны подписанным договорам, однако вы меня разочаровали. Пришлось действовать на опережение… пока вы меня, на свою голову, не вздумали запереть в Шпандау или Кюстрине.

— Зачем вы пришли, мадам? — глухо спросил он, отводя взгляд к темному окну, за которым шумели голые потсдамские липы. — Напомнить мне о моем позоре и бессилии?

— Нет, — королева поднялась, расправляя складки платья. — Я пришла напомнить вам о благоразумии. Луи Пятнадцатый шлёт дочь в Петербург, чтобы купить русскую армию против Англии. Англичане сулят вам горы золота, чтобы вы ударили в спину Австрии и отвлекли Россию от южного направления. И если вы уже склоняетесь к мыслям о жирном куске — Силезии — во имя интересов вашей англо-ганноверской родни, то брат мой Пётр совершенно точно не будет, словно та глупая обезьяна из басни, таскать каштаны для французов и распылять силы на негодные цели. Но если вы поддадитесь на посулы родственников, мой венценосный супруг… вы останетесь один на один с Петром.

Она подошла к двери, взялась за ручку и обернулась через плечо:

— Сидите смирно, Фридрих. Играйте на флейте. Муштруйте гренадер. Пишите письма вашему Вольтеру. Если чешутся кулаки — можете даже пощипать австриячку, помогая, как последний глупец, туркам, союзникам Франции, и становясь врагом всей Европы. Хотите альянс Австрии, Франции и России против Пруссии?.. Ах, не хотите… Я тоже не хочу. И молитесь, чтобы французская принцесса оказалась достаточно глупа и не сумела подарить моему брату Петру наследника раньше, чем Фике родит сына Павлу… Спокойной ночи, ваше величество.

Дверь закрылась с тем же тихим скребущим скрипом, как и открылась.

Фридрих остался один. Камин догорал, осыпаясь багровой золой. Левретка у ног тихо заскулила, требуя ласки.

Король медленно подошел к столу, взял флейту, поднес к губам и извлек протяжную, щемящую, почти траурную ноту. Звук повис под высокими лепными потолками кабинета, растворяясь в промозглой прусской ночи.

Когда жена просто стерва, это можно как-то пережить. Но когда жена политик… Остаётся только одно: самому быть ещё более изворотливым и непредсказуемым политиком.

— В Швеции правит баба. В России — продолжает править баба, пусть и в ранге президента Сената. В Австрии — баба. Во Франции, поговаривают, королём тоже вертит какая-то баба. И у меня в собственном доме раскомандовалась баба. Так недолго спятить, — хохотнул король. — Но я ещё не сказал своего слова. Я раздавлю этот бабий комплот — или сдохну.

Тяжёлый, пропитанный ароматами ладана, розовой воды и застарелого пота воздух Диван-хане казался почти осязаемым. Сквозь резные золочёные решётки «Ока султана» — тайного окна, из-за которого повелитель правоверных мог незримо наблюдать за своими визирями, — лился тусклый ноябрьский свет. Но сегодня падишах не прятался за решёткой.

Султан Махмуд сидел на широком низком диване, поджав ноги под роскошный кафтан из зелёного дамаста, подбитый соболями. В пальцах с обкусанными в моменты черной меланхолии ногтями он с тупым, монотонным стуком перебирал девяносто девять бусин из тёмно-кровавого янтаря. Чётки отсчитывали имена Аллаха, но мысли падишаха были далеки от небесной благодати.

Пятьдесят лет — возраст, когда благочестивый муж должен радоваться внукам и пожинать плоды праведных трудов. А он, тень Аллаха на земле, халиф всех мусульман, каждое утро просыпался с ощущением пепла во рту. Семени не было. Аллах запечатал чрева его кадын-эфенди. А наложницы, которых великий визирь услужливо засылал в гарем дюжинами, приносили лишь мёртвых младенцев либо пустоту. Каждое такое известие Махмуд встречал постом и жестокими молитвами, разбивая лоб о драгоценные персидские ковры. Кара. Несомненно, кара. За то, что не казнил брата Османа, запертого в золотой клетке кафеса? Или за то, что земля ислама с каждым годом съёживалась?

Перед помостом, уткнувшись лбами в холодные мраморные плиты, застыли высшие сановники Блистательной Порты.

Великий визирь Сейид Хасан-паша не шевелился, боясь скрипнуть тяжелым парчовым облачением. Рядом с ним, дрожа мелкой старческой дрожью, ожидал своей участи капудан-паша — командующий флотом, чьи корабли вот уже три года не смели выйти за пределы Дарданелл без страха наткнуться на русские линейные фрегаты или греческих пиратов.

— Говори, — глухо, из-под насупленных бровей бросил падишах. Голос его напоминал шелест сухого песка. — Если ты пришёл сказать, что чертов сын, мальчишка Аббас снова поил своих коней из вод Евфрата, я прикажу вырвать твой лживый язык прежде, чем ты закончишь молитву за наше здравие.

— О тень Аллаха на земле… о владыка правоверных… — Сейид Хасан-паша приподнял бледное, лоснящееся от страха лицо. — Из Багдада вестей нет. Но… прискакал гонец из Дамиетты. А также капитан быстроходной сакалевы, едва ушедшей от берегов Аль-Искандарии.

Махмуд замер. Янтарная бусина щелкнула о другую и затихла.

— Миср? — султан подался вперед. Глаза его, налитые нездоровой желтизной, расширились. — Что может случиться в Мисре, кроме вечного воровства мамлюкских беев? Или английские собаки осмелились высадить десант?

— Хуже, о владыка мира. Много хуже…

Капудан-паша за спиной великого визиря тихо всхлипнул, явно прощаясь с жизнью.

— Английские корабли стоят на внешнем рейде Аль-Искандарии, блокируя франкские корабли, но они не делают выстрелов. Они… ждут, — запинаясь, забормотал визирь. — А три ночи назад сторожевые посты у мыса Рас-эль-Тин перехватили три греческие фелуки. Без флагов.

Махмуд сжал чётки так, что побелели костяшки пальцев.

— Греки? — прошипел он. — В землях Мисра? Эти презренные рабы, которых мы веками давили, как клопов в старой кошме? Откуда там взяться грекам, когда вся Морея, горы Эпира и даже Кипр объяты бунтом, а наши сераскиры заливают их огнем и железом?

— О повелитель… На фелуках были бочонки с русским порохом мелкого зерна. Шведские мушкеты с клеймом заводов королевы Елизаветы. И… серебряные рубли с ликом остроухого мальчишки, русского царя, её брата.

Воздух в зале словно замерз. Даже стражники-невольники у дверей, казалось, перестали дышать. Любое упоминание остроухих шайтанов действовало на падишаха как раскаленный клинок, приложенный к открытой ране.

— Рубли… — Махмуд медленно поднялся с дивана. Высокий, с горячечным блеском фанатика в глазах, он казался воплощением самого Азраила — ангела смерти. — В Аль-Искандарии? Под носом у наместника?

— Греки везли это мамлюкам бея Ибрагима, о владыка! — в отчаянии выкрикнул визирь, чувствуя, что ещё минута — и ятаган палача коснётся его шеи. — Мамлюки сговариваются с гяурами! Те контрабандисты… когда стража попыталась взять их на абордаж, один из них вскрикнул не на своем наречии, а на чистом русском языке. Они подожгли порох на двух судах и взлетели на воздух вместе с нашими янычарами! А с третьего судна… с третьего судна пленный рум показал бумагу. Письмо на пергаменте, скрепленное печатью… князя Таннарила! Того самого наместника русского царя, не из числа детей Адама, что сидит в Баку и зовется Гулем Ширвани!

Махмуд застыл, словно громом пораженный.

Остроухий дефтердар… Тот, кто силой и хитростью обратил горцев-правоверных в послушных холопов северной короны. Тот, кто натравил диких персов на границы халифата. Теперь его длинная лапа дотянулась до Мисра — житницы империи, сердца исламского мира!

— Как? — страшно, свистяще прошептал султан, шагнув вниз с помоста. Его расшитые золотом туфли с загнутыми носками бесшумно ступали по коврам. — Как эти неверные крысы прошли через всё Средиземное море? Где был твой флот, собака⁈ — султан с размаху пнул ногой дрожащего капудан-пашу.

Старик повалился набок, закрывая голову руками.

— Пощади, о повелитель! Они идут не через Дарданеллы! Они плывут с запада, огибая земли франков! Их укрывают на Мальте рыцари-иоанниты! Их снабжают на Кипре, где верные халифу мусульмане заперты в крепости Фамагусты, пока мятежники жгут мечети в селениях! А в Аль-Искандарии… англичане закрывают глаза на их лодки, потому что лодки эти везут оружие тем, кто готов отбросить покорность халифу!

— Они хотят отнять у меня Миср… — Махмуд закинул голову назад, глядя на великолепные арабески купола, где золотом по лазури были выведены суры Корана. Вены на его шее вздулись. — Они хотят задушить меня голодом. Они заставили меня потерять Крым. Они отняли Молдавию, посадив туда выродков Кантемира. Они вооружили греков, этих торговцев оливками, так, что янычары боятся вступать в ущелья без троекратного перевеса! А теперь они покупают моих собственных наместников московитским серебром?!!

Султан резко опустил взгляд на великого визиря. В глазах падишаха уже не было гнева. Там плескалось безумие — холодное, религиозное, ядовитое безумие загнанного в угол зверя.

— Где посол франков? Где этот маркиз де Вильнёв, который уверял меня, что его господин Луи спасет нас от англичан и удержит московитов?.. Где он?!!

— В… в своих покоях в Пере, о владыка правоверных. Но… до нас дошли слухи…

— Какие слухи? Говори, пока я не велел сварить тебя в масле!

— Король франков отдал свою старшую дочь за царя московитов, — одними губами выдохнул Сейид Хасан-паша. — Французская принцесса уже в Петербурге. Она принимает крещение по русскому закону. Франки предали нас, о падишах. Они заключили мир с русскими и с остроухими шайтанами.

Махмуд стоял неподвижно несколько долгих секунд. Неистово сжал пальцы. Лопнула нить, янтарные бусины выскользнули из его пальцев и с сухим треском покатились по мрамору. Кроваво-красные шарики покатились во все стороны, глухо ударяясь о сапоги визирей и резные ножки султанского трона.

— Предали… — тихо, почти ласково повторил султан.

Он вдруг вспомнил давнее пророчество дервиша, которого велел повесить двадцать лет назад: «Придёт день, когда нелюдь с севера наденет железную узду на коня Османов, и земля будет гореть от песков Египта до рек Румелии, пока не пресечётся род великих султанов…»

— Нет, — Махмуд оскалился, обнажая неровные желтые зубы. Лицо его перекосила судорога фанатичного экстаза. — Аллах не оставит истинно верующих. Это испытание! Огонь, который должен выжечь скверну!

Он повернулся к визирю, и голос его загремел под сводами Дивана, срываясь на визг:

— Пиши указ сераскирам в Румелию! Брать в каждом греческом селении каждого второго мужчину старше семи лет и сажать на кол вдоль дорог! Пусть смрад их гниющих тел закроет солнце от Эпира до Афин! Если греки хотят войны до истребления — они получат ее!

— Слушаю и повинуюсь, о тень Аллаха…

— Второе! — султан задыхался, слюна брызгала с его губ. — Послать шёлковый шнурок наместнику Аль-Искандарии! Пусть его голову выставят на Баб-Зувейле в Каире, чтобы каждый мамлюкский бей знал цену сговора с неверными! Всем мамлюкам объявить: кто принесет голову греческого мятежника или англичанина — получит её вес в золоте!

— А… посол короля франков, повелитель? — робко подал голос главный писарь Дивана. — Что делать с маркизом?

Махмуд посмотрел на него взглядом, полным ядовитой, торжествующей ненависти.

— Закрыть его во дворце. Не выпускать ни одной живой души и не впускать никого, чтобы они передохли от голода. Французские корабли в Смирне и Бейруте — арестовать. Товары — конфисковать в пользу священной войны. Если король Луи замирился с русскими, пусть знает: в землях ислама у него больше нет друзей!

Султан тяжело вздохнул, будто сбросил непомерную ношу, и шагнул обратно к дивану, не обращая внимания на хрустящие под ногами янтарные бусины.

— И последнее… — Махмуд остановился, обернувшись через плечо. — Приведите ко мне верховного муфтия. Пусть объявит великий Джихад. Не против одних московитов — против всех неверных. Против англичан, против франков, против австрийцев, немцев — всех, кто не почитает Аллаха и его пророка Мухаммеда. Мы поднимем весь Восток. Мы пошлём гонцов в Хиджаз, в Йемен, к афганским племенам. Если этот мир суждено разрушить… мы разрушим его так, чтобы не осталось камня на камне.

Он опустился на парчовые подушки и закрыл глаза, жадно втягивая ноздрями холодный воздух, пахнущий надвигающейся бурей.

Где-то там, за тысячи верст к северу, в заснеженном каменном городе на берегах Невы, молодой император пил вино в кругу своей остроухой родни, готовясь вести под венец французскую принцессу.

Махмуд сжал худые кулаки.

— Ты еще захлебнешься кровью, щенок, — прошептал халиф в пустоту темнеющего зала. — Ты и твоя ведьма-мать. Клянусь троном Аллаха… вы сгорите первыми.

…А здесь, во дворце Топкапы, по комнатам, словно зимний сквозняк, прошелестели слова: «Падишах безумен…» Кто произнёс их первым? Никто не знал. Но слова уже достигли янычарских казарм.

Ночь опустилась на Истанбул, как тяжёлая бархатная завеса. Но янычары не спали. Светильники чадили, отбрасывая на стены длинные тени, а над огромным медным подносом, где остывал кофе, склонились три головы: главный ага янычар, начальник дворцовой стражи и старый, седой как лунь, начальник арсенала.

«Падишах безумен…»

— Ты слышал, что он сказал о греках? — голос аги походил на скрежет камня. — Сажать на кол каждого второго? В каждой деревне? Ты понимаешь, что это значит? Греки перережут нам глотки во сне, когда мы будем стоять гарнизонами в Морее! Они будут резать наших детей, когда мы уйдём воевать с персами!

— Падишах безумен, — шепнул начальник стражи. — Сегодня он приказал закрыть всех франков в их дворце, чтобы уморить голодом. А завтра прикажет где-нибудь закрыть нас, потому что мы… потому что мы не кричим «Аллах акбар» достаточно громко!

— У нас есть выбор, — начальник арсенала отодвинул пустую чашку и вытер седые усы. — Клетка в кафесе не пустует. Брат Махмуда, Осман. Он жив. Он дышит. Он никому не желает зла.

Ага янычар горько усмехнулся:

— Осман? Тот, кто строгает деревяшки? Тот, кто просит приносить ему кедр и самшит, чтобы вырезать подставки для письма? Ты хочешь посадить на трон султана, который будет думать о сучке и лаковой краске, когда империя рушится?

— Именно! — старик ударил кулаком по столу, так что кофейник подпрыгнул. — Именно такого нам и надо! Ты думаешь, нам нужен воин? Нам нужен тот, кто не будет посылать нас умирать за Месопотамию, кто не будет резать греков до тех пор, пока они не восстанут все до единого, от стариков до младенцев! Нам нужен тот, кто будет сидеть во дворце, перебирать свои деревяшки и подписывать то, что мы ему подсунем.

Тишина. Слышно было, как за окном, внизу, в казарменном дворе, позвякивает оружие — там собирались люди. Много людей.

— А что Махмуд? — спросил начальник стражи, хотя ответ знал заранее.

— Махмуд объявил джихад. Всем неверным. Всему миру, — медленно проговорил ага янычар. — Он перерезал горло нашей торговле. Он перерезал горло нашему флоту. Он перережет горло нам — рано или поздно. Завтра, послезавтра, через месяц, но, когда он закончит с греками и франками… он вспомнит, что мы слишком жирны, слишком стары, слишком… нерадивы в молитвах. Но скорее всего неверные сплотятся против нас, и тогда… тогда империи придёт конец.

Он поднялся. Кряжистый, широкий в плечах, с лицом, исполосованным шрамами старых битв.

— Мы сделаем это сегодня. Пока он спит после вечернего намаза, погружённый в свои безумные мысли. Мы идём в кафес. Мы выводим Османа. Мы приведём его в Диван-хане. Мы посадим его на трон и опоясаем мечом его предка.

— А Махмуд?

Ага янычар помедлил. Взглянул на обоих. В его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее усталость.

— Мы не прольём кровь халифа. Мы запрём его в кафесе, где он держал Османа. Пусть молится. Пусть грызёт ногти. Пусть смотрит, как его брат вырезает из кедра подставки. Это будет его наказание — каждый день видеть, что мир не рухнул.

В дверь постучали три раза — условный стук. Ага отворил. На пороге стоял янычар с факелом.

— Всё готово, ага-эфенди. Кафес охраняют наши люди. Евнухи удалены. Сопротивления нет.

— Идём, — бросил ага, застёгивая тяжёлый плащ. — Время молитвы окончено. Время дела настало.

…Они двигались бесшумно, как тени. Через внутренние дворы, минуя спящие гаремы, сквозь арки и колоннады, где факелы трепетали от ночного ветра. К кафесу — к золотой клетке, где тридцать лет жил человек, чьё единственное преступление было в том, что он родился не первым.

Стража у ворот расступилась. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Внутри, при свете единственного масляного светильника, в роскошно обставленной комнате сидел на полу бледный, худой мужчина лет сорока с лишним. Борода его была седой, руки изрезаны мелкими царапинами. Перед ним на низком столике лежали: кусок дерева, маленький нож и почти готовая подставка для перьев, искусно вырезанная в виде виноградной лозы.

Осман поднял глаза. В них не было страха. Только тихое, спокойное удивление.

— Вы пришли убить меня? — спросил он, откладывая нож.

— Нет, — ага янычар шагнул вперёд и низко поклонился. — Мы пришли просить тебя стать тенью Аллаха на земле, о повелитель.

Осман уставился на него, потом перевёл взгляд на начальника стражи, потом на старого арсенальщика. И вдруг рассмеялся — тихо, сухо, как шорох стружек.

— Я? Стать султаном? — он покачал головой. — Но я не умею править. Я умею только это, — он указал на свою подставку. — Я умею делать вещи, которые приносят покой. Я умею слушать дерево, чувствовать его жилы, следовать его рисунку. Я не умею слушать визирей. Я не умею считать золото. Я не умею воевать.

— Именно поэтому мы и пришли, — старый арсенальщик опустился на колени. — О повелитель. Ты не должен править. Ты должен сидеть здесь, во дворце, и делать свои прекрасные подставки. А мы сделаем подвластные тебе земли великими и процветающими. Мы, янычары, визири, муфтии — мы будем вести дела. Мы будем подписывать бумаги, торговать, воевать, мириться. А ты… ты будешь тем, кто не даст Махмуду сжечь империю в огне безумной войны против всего мира. Ты будешь нашей совестью. И если мы ошибёмся — ты нас поправишь. Своим словом, а не мечом твоего предка, чьё имя ты носишь.

Осман долго молчал. Потом посмотрел на свои руки — на старые шрамы от резца, на въевшуюся в кожу пыль кедра.

— А мой брат?

— Будет жить, — твёрдо сказал ага. — Мы запрём его в этой комнате. Здесь тепло. Здесь есть свет. Здесь он сможет молиться. Он не будет править — но он будет жив. Это единственное, что мы можем ему дать.

Осман закрыл глаза. В груди у него что-то дрогнуло — не страх, не радость, а странное, смиренное принятие. Он вспомнил, как отец в детстве говорил ему: «Ты рождён не для трона, Осман. Ты рождён для вещей, которые остаются после нас. Трон — это дым. А подставка для письма может пережить десятерых султанов».

Он открыл глаза.

— Хорошо, — сказал он просто, поднимаясь на ноги. — Я согласен. Но только при одном условии.

— Всё, что прикажешь, о повелитель!

— Никакой крови, — голос Османа стал твёрже. — Мой брат не должен страдать. Никаких казней по его приказу, никаких чисток, никаких преследований его людей. Мы не начинаем новое правление с убийств. Мы начинаем его с прощения. Передайте это всем. Пусть знают: новый падишах жаждет не мести, но покоя.

«Этот тоже долго на троне не просидит, — с сожалением подумал ага. — Но всё в воле Аллаха».

Махмуд проснулся от того, что дверь отворилась без стука. Он хотел крикнуть, позвать стражу, но вместо стражников вошли янычары. С факелами. Холодные, молчаливые.

— Что вы себе позволяете, собаки?!! — закричал он, вскакивая с дивана.

Но они не ответили. Просто взяли его под руки — крепко, но без грубости — и повели. По коридорам, мимо перепуганных евнухов, мимо плачущих наложниц — брыкающегося и сквернословящего так, как вовсе не пристало повелителю правоверных. Туда, где кафес зиял чёрным зевом.

Внутри, на столике, уже стояла чашка горячего шербета и лежал новый чётки — из простого чёрного камня, не янтаря. Не было слышно криков. Не было слышно плача. Только скрип закрывающейся двери и звук задвигаемого засова.

Махмуд долго сидел в темноте, сжимая зубы так, что сводило челюсть. Потом его взгляд упал на угол — туда, где стоял маленький, наспех сколоченный верстак. На нём лежал кусок орехового дерева, нож и несколько стружек.

Он дотронулся до них пальцами. Древесина была тёплой, гладкой, живой. И вдруг понял: его брат оставил это здесь. Для него. Чтобы было чем занять руки, пока разум мечется в клетке безумия.

Махмуд сжал кусок дерева в ладонях, потом медленно разжал пальцы и заплакал в первый раз за пятьдесят лет. Одному Аллаху ведомо, сколько лет теперь ему придётся видеть лишь чёрные лица пары старых слуг-зинджей, чьи языки отрезали давным-давно…

А наверху уже заседал новый диван. Осман сидел на троне, неловко подобрав ноги, и слушал доклады. На коленях у него лежал необструганный брусок самшита, и пальцы его машинально водили по шершавой поверхности.

— О повелитель, — начал великий визирь, не зная, как обращаться к бывшему узнику. — Первым указом мы предлагаем снять осаду греческих селений и отменить приказ о казни наместника Аль-Искандарии.

— Сделайте, — кивнул Осман, не поднимая глаз. — Сделайте, как считаете нужным. Только скажите им всем: я не хочу их смерти. Я хочу… чтобы они могли спокойно торговать. И чтобы мне присылали хороший кедр из Ливана. И самшит. Я слышал, в горах у франков есть отличный орех… если они согласятся на мир, может быть, они пришлют мне образец?

Визири переглянулись. В зале повисла недоумённая, но почему-то лёгкая тишина.

И где-то далеко, за стенами Топкапы, по ночным улицам Стамбула пополз слух: «Осман вышел из кафеса. Осман на троне. Осман велел никого не убивать. Осман… вырезает из дерева прекраснейшие из вещей». И всем становится немного спокойнее.

К утру в городе не было крови. Не было казней. Только в казармах янычары удивлённо переспрашивали друг друга:

— Значит, мы теперь служим человеку, который любит столярное дело больше, чем войну?

— Служим, — отвечал старый ага, пряча улыбку в усы. — Служим. И это, Аллах свидетель, лучше, чем служить безумцу.

Где-то в глубине дворца, в кафесе, Махмуд брал в руки нож и начинал резать по дереву. Криво, неумело, дрожащими руками. Но резал. И с каждым движением злоба уходила из него, словно стружка — вниз, на пол, под ноги.

А над дворцом, над городом, над проливом вставало холодное, бледное ноябрьское солнце, и впервые за многие годы оно не казалось предвестником беды. Но надолго ли? Что такое Османская империя без завоеваний? Без советников-франков, их золота, кораблей, офицеров? Как скоро её жители заметят, что их трапезы стали скуднее, а торговля приносит меньше прибыли? Как скоро янычары начнут требовать походов и добычи?

Все, кроме нового султана, понимали, что идиллия, воцарившаяся ныне в столице — это крышка на намертво запаянном котле с водой, под которым развели жаркий костёр. Рано или поздно — рванёт так, что полетят головы и по улицам потекут реки крови. Но рано или поздно — это решать будут уже не в Истанбуле.

Утро в Санкт-Петербурге выдалось на диво ясным, морозным и слепящим. За окнами Зимнего дворца солнечный свет дробился на льдинах скованной Невы, заливая белизною парадные покои бельэтажа, нарочно отведённые под приём высоких чужеземных гостий. Печи, выложенные расписными голландскими изразцами, гудели утробным сытым жаром, но сквозь тяжелые портьеры всё равно тянуло характерным невским духом — терпким запахом просмоленной древесины с верфей, речной сыростью и тонким, едва уловимым ароматом хвои.

Две половины покоев разделяла лишь длинная галерея с зеркалами и белыми алебастровыми бюстами римских цезарей. Но казалось, между ними пролегла не анфилада залов, а целая пропасть — куда более глубокая, нежели разделявшие Версаль и заштатный Штеттин, где нёс службу папенька Фике, герцог Христиан.

Их первая встреча, случившаяся сутками ранее на Стрельнинской мызе, врезалась в память обеих с беспощадной отчетливостью. Тогда, в промозглых сумерках Путевого дворца, где жарко натопленные комнаты пахли дровами, горячим сургучом и дорожным мылом, сошлись два поезда. Французский — пышный, с дюжиной золочёных карет, промерзшими до костей лакеями и надменными клириками, кутавшимися в три собольих плаща каждый. И немецкий — состоявший из единственного неуклюжего возка на широких полозьях, засыпанного снегом чуть не до самой крыши, где матушка Иоганна без конца пилила дочь, а худенькая Фике молча, стиснув зубы от озноба и сдерживаемого гнева, несла в охапке полупустой дорожный ларец.

Две принцессы столкнулись у дверей общей залы, освещённой лишь дюжиной свечей в медных шандалах.

Мария Луиза Елизавета, старшая дочь христианнейшего короля Франции Луи Пятнадцатого, даже в дорожном шлафроке из лионского бархата оставалась собой. Она смерила четырнадцатилетнюю девчонку в поношенной шубейке из стриженого кролика тем убийственным, скользящим взглядом, каким в Версале окидывали дочерей обедневших провинциальных дворян, вымаливавших место при дворе. В этом взгляде сквозило ленивое, брезгливое удивление: как смело это мелкое лютеранское отродье оказаться с нею под одной крышей, на одной дороге, претендуя на родство с великой империей?

Фике не опустила глаз. Она стояла прямая, как солдат на часах, с покрасневшим от мороза и простуды носом, в стоптанных сапожках, и смотрела на французскую принцессу с жадным, оценивающим вниманием. Лишь два года разделяли этих девиц по возрасту — и целая пропасть по статусу в Европе. Но немецкая девочка смотрела на француженку без страха, без смущения, словно на великолепный, неприступный бастион, где следует выискать место, куда сподручнее заложить пороховую мину. Две принцессы обменялись церемонными реверансами, положенными по этикету, но в молчании, повисшем меж ними под бревенчатыми балками Стрельны, уже тогда прозвучал негласный манифест двух совершенно разных судеб.

Разница эта лежала не столько в знатности кровей или толщине кошельков, сколько в том, какими глазами обе глядели на расстилавшуюся вокруг них снежную громаду и на то, чем им предстояло пожертвовать ради русского венца.

Для Марии Луизы Елизаветы Россия представлялась ледяным чистилищем, диким восточным стойбищем, где ей предстояла библейских масштабов миссия: постепенно подчинить политику Петербурга интересам папеньки-короля. Принцесса с детства впитала осознание собственной богоизбранности: кровь Капетингов, текущая в жилах Бурбонов, как ей объясняли, не знала равных под солнцем. То, что русский царь молод, хорош собой и уже прославлен своими деяниями, не отменяло главного: для блистательного Версаля он оставался варваром, полукровкой, рождённым брака прежнего императора с эльфийской принцессой.

Предстоящий переход в православие Мария Луиза Елизавета воспринимала как тяжкую необходимость. Будучи католичкой по рождению и воспитанию, она не столько радела о чистоте латинской догматики, сколько почитала себя мученицей и страстотерпицей в деле наставления гигантской Российской империи на путь истинный. Византийский обряд казался ей необходимой жертвой, которую следовало принести: сама вызвалась, между прочим. Она намеревалась торговаться за каждый пункт богословского чина: требовала сокращения молитв, настаивала на тайном сохранении личного католического духовника и собиралась совершить омовение в православной купели с той же холодной снисходительностью, с какой короли подают милостыню нищим у паперти Собора Парижской Богоматери. Впрочем, даже если московиты откажут ей во всём перечисленном, оставалось понемногу продвигать идею унии двух церквей, что в век вольнодумства и просвещения не казалось такой уж невозможной вещью.

Для Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской всё было иначе.

У Фике не было за спиной королевства, чьи армии могли бы диктовать условия миру. За её спиной стояли лишь милость короля Пруссии, отец-генерал, трясшийся над каждой тряпкой, и мать-голштинка, чьё тщеславие граничило с глупостью. Девочка с пугающей для своих лет ясностью понимала: в этой бескрайней стране ей не на кого опереться, кроме самой себя. Здесь не было места гордыне: требовалось выжить, укорениться и победить.

И потому то, что для француженки являлось тяжкой жертвой, для Фике стало ключом от запертых врат империи.

Она жадно впитывала православие и новые слова, ещё не доехав до столицы. В то время как мадам Мария Луиза Елизавета в карете пила лавандовые капли и проклинала московитские верстовые столбы, немецкая принцесса при свече зубрила Символ веры на чужом, гортанном, славянском языке. Её протестантское детство, замешанное на скупом лютеранском катехизисе, легко уступало место пышной, чувственной и грозной вере северной империи, сокрушившей Карла Двенадцатого, которому, кстати, служил некогда один из её родственников, кажется, кузен отца. Фике не собиралась притворяться — она намеревалась стать более русской, чем сами русские боярышни.

Она часами повторяла вслух незнакомые слова церковных текстов, пока не начинало саднить горло, выправляла акцент, расспрашивала приставленного к свите священника о тонкостях поклонов и знамений. Там, где французская гордячка видела терновый венец мученицы, Фике углядела силу: ведь русский народ никогда бы не полюбил чужеземку, презирающую его крест. Если для того, чтобы стать царевной, требовалось падать ниц перед потемневшими ликами и целовать мощи святых — она будет падать ниц с таким истовым благолепием, что старые архиереи Синода прослезятся от умиления.

Утренний колокольный благовест Петропавловского собора разорвал тишину залов, отдаваясь мелкой дрожью хрустальных подвесок на дворцовых люстрах.

В покоях француженки захлопотали камеристки, разворачивая моднейшие парижские платья с альвийскими мотивами и доставая шкатулки с драгоценностями; маркиз де ла Шетарди уже ожидал в приемной с докладом о последних инструкциях кардинала.

В покоях Ангальт-Цербстских герцогинь юная Фике, одетая в простое белое платье странного, наполовину альвийского, наполовину петербургского кроя — по образцу тех, что носила при дворе сама императрица-мать Анна Петровна — подошла к зеркалу. Она поправила темные локоны, вздохнула и медленно, с истовой твердостью, несвойственной немецким принцессам, перекрестилась тремя перстами — справа налево.

Дверь в конце галереи отворилась. Обер-церемониймейстер стукнул тяжелой тростью о паркет, возвещая начало высочайшего выхода. Россия ждала своих новых дочерей, и обе были готовы переступить порог, навсегда разделивший их жизни на две неравные части.

Тяжёлые двустворчатые двери из морёного дуба, покрытые затейливой золочёной резьбой в виде двуглавых орлов и виноградных лоз, распахнулись с глухим, торжественным стоном. За ними открылось ослепительное, пульсирующее великолепие Большого парадного зала.

Здесь холодный невский полдень, льющийся серебряным светом сквозь арочные окна, смешивался с жаром тысяч восковых свечей в золотых шандалах. Воздух звенел от напряжения. Он пах не просто амброй и розовой водой, как в Версале, и не скромным воском лютеранских кирх. Здесь в одно неразрывное целое сплетались густой дым византийского ладана, морозный сквозняк, запах дорогого сукна, оружейной стали и…неуловимого величия, исходившего от всех присутствующих — и людей, и альвов.

Зал был полон. По правую руку от возвышения замерла старомосковская знать и петровские вельможи — цвет империи. Бриллиантовые звёзды орденов слепили глаза на кафтанах князей Голицыных, Трубецких и Долгоруковых. Рядом с ними, опираясь на посохи и шелестя тяжёлой золотной парчой саккосов, недвижимо стояли русские архиереи во главе с архиепископом Амвросием. Владыка держал наперсный крест с тем суровым, неподкупным выражением лица, с каким судьи выходят на оглашение смертного приговора; его тёмная борода спускалась почти до пояса, а цепкий взгляд из-под клобука сразу же впился во входящих девиц.

По левую же сторону зала застыли те, чьё присутствие придавало русскому двору его пугающую, полуночную славу — посланники и главы альвийских Высоких Домов. Непомерно высокие, с тонкими, почти ангельскими чертами лиц и золотыми волосами, альвы казались изваяниями из лунного льда. На их шитых серебром — золота на одежде они не признавали –камзолах и платьях дам играли отблески свечей, а в прекрасных глазах сквозило высокомерное терпение древней расы, поклявшейся верно служить северному трону. Почти все они несли на себе печать увядания: этот мир, лишивший их древней магии и бессмертия, уравнял альвов с людьми, вынудив также стареть и умирать от долгих лет. Но были среди них и молодые наследники — по-прежнему прекрасные, хоть и давно сменившие свои длинные одежды на парадные кафтаны, расшитые альвийскими узорами.

В глубине залы, на возвышении под алым бархатным балдахином, восседала государыня-мать Анна Петровна. Её величие не нуждалось в суете. Нечеловечески прямая осанка, по-кошачьи острые уши, чёрный траурный наряд. На вид сей даме можно было бы дать чуть менее пятидесяти лет, но сколько ей на самом деле? Служанки шептались: не менее трёх тысячелетий. Тяжёлый взгляд её изумрудно-зелёных глаз оставался взглядом самодержицы, знавшей цену каждому венцу на земле.

По обе стороны от её трона стояли дети.

Справа — сам государь. Молодой, высоченный, пугающе красивый, как его отец в молодости. В его жилах бушевала дикая смесь неукротимой петровской ярости и холодного расчёта безумно древней альвийской крови. Он стоял небрежно, заложив руку за темляк шпаги, в гвардейском мундире Преображенского полка, и с неприкрытым любопытством хищника разглядывал приближавшихся девиц. Слева от матери замер младший царевич Павел, в дорогом кафтане с позументами, и маленькая царевна Мария, чьи зелёные глаза сияли неподдельным детским восторгом перед невиданным зрелищем. В свои восемь лет она вызывала восхищение даже у надменных альвийских родичей, обещая превзойти красотой знаменитую мать.

Обер-церемониймейстер ударил жезлом о паркет:

— Её королевское высочество Мария Луиза Елизавета, принцесса Французского королевского дома!

— Её светлость принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская!

Француженка двинулась первой — плавно, величественно, словно не шла по полу, а скользила на гребне невидимой волны. Новомодное платье с облегающим верхом, квадратным декольте, свободными рукавами и широкой, шелестящей юбкой лазурного лионского шелка, затканное золотыми бурбонскими лилиями, шуршало о плашки паркета, разгоняя сладкий запах версальских духов. Мария Луиза Елизавета не удостоила взглядом ни архиепископа, ни жутковатых, бесстрастных альвов, от чьего присутствия её передёрнуло. Она шла так, словно вся Франция сейчас могла смотреть на неё и любоваться величием принцессы.

Подойдя к помосту, она опустилась в безупречный, глубокий версальский реверанс — ровно на ту четверть дюйма ниже, чем требовал этикет для равных монархов, демонстрируя снисходительность великой державы. Вскинув точёный подбородок, она встретила взгляд государя так, будто уже втайне примеряла на себя его корону.

Фике подошла следом. Рядом с пышной француженкой она казалась почти прозрачной. Ни вышивок с золотыми лилиями, ни французских румян. Но в её походке не было робости захудалой немецкой принцессы: она держала спину с несокрушимой, солдатской выправкой, ступая мягко, но твёрдо.

Поравнявшись с архиерейским крылом, Фике сделала то, чего никто не ожидал от лютеранской княжны, едва переступившей порог дворца. Она плавно остановилась, повернулась к архиепископу Амвросию и, склонив голову в почтительном поклоне, твердо и отчётливо перекрестилась — тремя перстами, коснувшись чела, чрева и правого плеча прежде левого.

По залу пронёсся едва слышный вздох изумления. Суровое лицо Амвросия дрогнуло; владыка медленно осенил девочку широким крестным знамением, и в глубине его выцветших глаз мелькнуло скупое одобрение. Альвийские князья, тонко чувствовавшие любые движения воли, синхронно приподняли подбородки: этот жест покорности от принцессы был исполнен такой холодной, расчётливой отваги, какую они ценили выше любой заносчивости.

Лишь затем Фике подошла к трону и склонилась перед царским семейством не в театральном реверансе, а в старинном земном поклоне, принятом при русском дворе.

— Не надобно, дитя, — раздался серебристый голос Анны Петровны. — Отныне здесь — твой дом.

Императрица подала руку, и Фике благоговейно прикоснулась губами к её холодным, но прекрасным перстам. Когда девочка поднялась, её взгляд на мгновение скрестился со взглядом молодого царя. Он не улыбнулся, но в глубине его зрачков, на секунду вспыхнувших нечеловеческим светом, отразилось: «Посмотрим, кто ты такова на самом деле». Фике поняла: молодой император видит её насквозь. А что жених, принц Пауль?

Павел излучал тихую радость. Похоже, его ожидания полностью оправдались. Даже до Цербста и Штеттина доходили вести о небывалой учёности юного принца, поразившей даже членов Парижской академии наук. Ему приписывали не только уточнение таблиц для канониров морской артиллерии, но и регулярные наблюдения за небесными светилами, приведшие уже к заявлению о возможном присутствии некоей внешней планеты, незримо влияющей на орбиты прочих известных науке. Фике порозовела от смущения: не исключено, что в принце Пауле она найдёт единомышленника.

Однако торжественность церемонии внезапно нарушил вице-канцлер Остерман.

— Их высочества прекрасны и чисты в помыслах, — сказал он по-французски, обращаясь к молодому императору. — Чего, увы, никак нельзя сказать об их свите.

— Что выведал, Андрей Иваныч? — немедленно отозвался Пётр.

— Ваше императорское величество, — старый лис под неодобрительными взглядами матушки-царицы и канцлера Кузнецова церемонно поклонился, всё также тяжко опираясь на свою изукрашенную толстую трость. — К величайшему сожалению, сделалось мне ведомо, что герцогиня Иоганна Ангальт-Цербстская подрядилась снабжать его величество короля Пруссии сведениями о житии двора вашего императорского величества и о тех помыслах, кои вы имеете относительно европейской политики. Если будет на то ваша воля, готов представить послания, писаные герцогинею собственноручно.

Пётр хмыкнул, вперив в Остермана тяжёлый взгляд.

— А то я не знал, что за невестой брата моего в Петербург притащилась прусская шпионка, — язвительно проговорил он, наблюдая, как французская принцесса бросила на съёжившуюся Фике торжествующий взгляд. — Тебе-то что с того?

— Безопасность империи и интересы вашего величества… — начал было Остерман, но император в чисто отцовском стиле нетерпеливо перебил его на середине фразы.

— О том мы с тобою в кабинете переговорим, — сказал Петруша. — А ты что скажешь, София Августа Фредерика? Матушке твоей теперь одна дорога — назад в Цербст или в Штеттин, к мужу. Отправить ли и тебя следом за нею?

— Ваше императорское величество! — раздался отчаянный крик старшей герцогини. — Клянусь, я ни в чём не виновата! Я объясню!..

— Помолчите, мадам!

В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как в дальнем углу потрескивает оплывающая восковая свеча. Шетарди едва заметно усмехнулся, предвкушая крах цербстской выскочки. Французская принцесса Мария Луиза Елизавета расправила плечи, её взгляд наполнился холодным превосходством: немецкая нищенка была раздавлена одним ударом, не успев даже освоиться при дворе. Сама герцогиня Иоганна, стоявшая в свите за спиной дочери, побелела, как накрахмаленное полотно, и судорожно схватилась за веер, готовая то ли упасть в обморок, то ли забиться в истерике.

Фике не шелохнулась.

Худенькая, бледная, она казалась былинкой перед этим исполинским залом, нависшими сводами и тяжелым, оценивающим взглядом молодого царя, в чьих жилах текла кровь двух грозных миров. Но в её глазах не было ни детских слёз, ни панического страха застигнутого воришки. Она сделала медленный, ровный вдох.

Когда принцесса заговорила, она не стала использовать привычный французский — язык дипломатов и версальских кулис.

Она заговорила по-русски. С акцентом, ошибаясь в словах, но — по-русски.

Голос её, ещё не совсем окрепший, слегка простуженный, прозвучал неожиданно звонко и твёрдо. Слова давались с трудом, но в каждом слоге звенела такая несокрушимая, выстраданная на морозных трактах воля, что передние ряды сенаторов невольно подались вперёд.

— Ваше… императорское величество, — произнесла Фике, отчётливо выговаривая едва усвоенные слова и глядя прямо в глаза Петру. — Матушка моя вольна отвечать за свои деяния перед вашим судом. Ежели её сердце служит королю прусскому — её путь лежит домой.

Она замолчала на секунду, чтобы перевести дух, и продолжила — всё так же твёрдо:

— Но я приехала сюда не шпионить для короля Фридриха. У меня более нет отечества, кроме той земли, коей правит ваш Дом. Нет иной веры, кроме той, к купели которой я прошу меня допустить. И нет иной воли, кроме служения великой России и вашему царственному брату, если он соблаговолит принять меня… Не гоните, государь. Позвольте мне умереть или жить — но только русской!

И, оборвав речь, она встала на колени и низко, истово поклонилась до самого пола, коснувшись лбом холодного паркета.

Зал ахнул. Даже вечно невозмутимые альвийские князья переглянулись: светлейший князь Маэдлин чуть заметно кивнул, признавая в этой девочке ту породу несгибаемой гордости, какую Благословенный народ почитал превыше любой драгоценности.

Архиепископ Амвросий медленно перекрестил склонившуюся принцессу, и на его суровых устах впервые за всё утро проступило подобие тёплой улыбки:

— Устами младенца глаголет истина. Благословен вход твой под сень державы всероссийския, дщерь моя.

Француженка скривилась, словно надкусила незрелый лимон. Она-то рассчитывала на триумф, а эта дерзкая лютеранка парой неловких русских слов перетянула на себя всё внимание двора, духовенства и самого государя, её наречённого жениха.

Пётр Второй усмехнулся. В его глазах вспыхнул тот самый озорной, но опасный огонёк, с каким его отец некогда скручивал в руках серебряные тарелки, соревнуясь в том с Августом Сильным. Он переглянулся с матерью. Раннэиль едва заметно опустила веки, давая понять: «Берём. Из этой девки будет толк».

Царевич Павел шагнул вперёд, нарушая строгий придворный чин, и лично подал руку поднимающейся с колен Фике. Пальцы их соприкоснулись; девочка слегка вздрогнула от неожиданного тепла его ладони, но взгляда не отвела. Юноша улыбнулся ей открыто, спокойно, словно признал в ней равную — не по титулу, а по духу.

— Ну что ж, София Августа, — громко, так, чтобы каждое слово ударило в уши притихшей герцогине Иоганне, проговорил государь. — Слышали все: отречение полное и бесповоротное. А коли так — не по-христиански будет гнать сироту при живой матери на мороз. Оставайся, невеста брата моего.

Царь повернулся к застывшему у помоста канцлеру Кузнецову:

— Вам, Никита Степанович, приказ: герцогиню Иоганну Цербстскую из дворца не удалять, но к дочери более не допускать. А после свадьбы обеспечить тёплым возком, конвоем из надёжных солдат и отправить восвояси в благословенный Штеттин. Без шума, без скандала, но чтоб ноги её более в пределах империи не было. А дочке её выделить собственные покои в бельэтаже, приставить дам свиты и законоучителей от владыки Амвросия.

Пётр перевёл взгляд на французскую принцессу, отвесив ей безупречный, но ледяной полупоклон:

— Равно как и для её королевского высочества мадам Марии Луизы Елизаветы. Торжества окончены, господа. Завтра начинаем уроки русского благочестия. Матушка, братец, Никита Степанович, Андрей Иванович — прошу в Малый кабинет. Пора заняться делами, кои не терпят парадного платья.

Император круто развернулся на каблуках башмаков с простыми латунными пряжками и первым зашагал почти отцовской быстрой походкой к выходу, увлекая за собой Сенат и военных.

Фике медленно выпрямилась. Она проводила взглядом удаляющуюся спину царя, краем глаза заметив, как лакеи под руки уводят бледную, всхлипывающую мать. Ни единая слезинка не коснулась ресниц юной принцессы. Первый бастион на её пути был взят приступом — чисто, дерзко и бесповоротно. Но отступать ей теперь было некуда.

— Андрей Иваныч, а вы-то с какого перепугу переметнулись от цесарцев к французам?

Ледяной тон альвийки предвещал, скорее всего, четвёртую и окончательную опалу — если Остерман будет неловок и не представит веских аргументов в пользу своей правоты. Двери Малого кабинета отрезали высокую компанию от толпы вельмож и с круглыми, и с острыми ушами, потому можно было говорить без протокола и церемоний.

— Ах, ваше величество, Анна Петровна, — склонился старый интриган. — Не надобно быть сторонником французского двора, чтобы раскусить герцогиню Иоганну. Она столь неловко отправляла письма и столь предерзостно отзывалась о ваших величествах, что и немой пень бы заговорил, уличая её. Принцесса София Августа Фредерика, несомненно, ни в чём таком не повинна, однако терпеть её матушку-шпионку до самой свадьбы…

— А терпеть придётся, по несовершеннолетию невесты потребна её матушка рядом до самого венчания… — хмыкнул Пётр и, заложив руки за спину, принялся мерить кабинет шагами, словно циркулем. — И всё-таки, Андрей Иваныч, сколько тебе Шетарди отсыпал? Скажи честно. Я тебя даже бить не стану, хоть и батюшкина дубинка здесь, в сей комнате.

— Немало, ваше императорское величество: сорок тысяч золотом, — вздохнул вице-канцлер.

— В самый раз на обустройство твоих имений, Андрей Иваныч. Соскучился по деревне?

— Никак нет, ваше императорское величество, — сгорбился Остерман. — Моя мечта — и далее служить вам, как служил вашему великому батюшке.

— Ежели будешь и мне служить так же, как отцу, то быть тебе повешенным, — ощерился молодой император. Его острые уши шевельнулись и показались из-под буйной шевелюры, подвязанной шнурком по последней моде. — Ещё одна осечка — вылетишь из Петербурга как пробка из бутылки. Понял?

— Понял, ваше императорское величество.

— Ну так ступай. И помни сей разговор.

В Малом кабинете остались четверо: мать с сыновьями и канцлер Кузнецов.

— А Шетарди-то решил с нами жульничать, — сказал Никита Степанович. — Ведь предупреждал же его покойный государь, и вы, государыня-матушка, также предупреждали.

— Призовите маркиза на вечернюю приватную аудиенцию, граф, — серебристо проговорила Раннэиль, поправив чёрную кружевную накидку.

— Вот-вот. Будем ему клистир с толчёным стеклом ставить, — подхватил молодой император. — Напомним, что давал он батюшке и матушке кое-какие обязательства, кои нынче нарушил.

— Между тем, он и мне денег давал — чтоб разузнал я, где подписанная им девять лет назад бумага, — усмехнулся канцлер. На его пальце сверкнул голубой бриллиант в дорогой оправе. — Покуда вожу его за нос, но чую: скоро он меня раскусит.

— А коли так, то надобен ли нам при дворе таковой посланник? Не попросить ли будущего тестя моего, короля Луи, о замене оного?

— Хрен редьки не слаще, — вздохнул Павлуша. — Этот хоть на крючке, а кого пришлют взамен — бог весть. Снова разузнавать, что он натворил, да на откровенный разговор вызывать.

— Что-то Шетарди дёргаться начал, того гляди, с крючка сорвётся, — подытожила мама-альвийка. — Узнай, Никита Степанович, отчего он стал столь предерзостен. А когда выяснишь, тогда и решим, высылать ли его за пределы империи, или нет… Ладно, сыны мои, о сём поговорили, теперь скажите, каковы вам невесты?

Пётр в лице не переменился, а вот Павел сразу залился краской смущения. И одно это сказало матери больше, чем сотня слов.

— Бурбоншу окрестим Елизаветой, — отчеканил старший. — Девка собою недурна, здорова, однако ума не блестящего. Наследников рожать — подойдёт, но к политике её не допускать. А немке твоей, Павлушка, следует достойное имя выбрать. Софией ей не бывать: довольно в нашем роду тётки Софьи, коя противу батюшки дважды бунтовала. Август и Фредерик на Руси отродясь не водилось. Что предложишь?

— Наталья?.. Ирина? — заговорил младший брат. — А может, окрестить Фике Анной или Марией?

— Как бы ни окрестили, лишь бы не стала она второй Феодоро — властной и порочной, — произнесла Раннэиль, напомнив сыновьям о византийской истории и императоре Юстиниане.

Внезапный негромкий стук во вторую дверь — нарочно для спешных курьеров — заставил всех вздрогнуть.

— Что там ещё стряслось… — буркнул Пётр. — Входи!

С тех пор, как Раннэиль навела порядок в канцелярии, курьеров принимали либо секретари, либо нарочитые офицеры, если вести касались дел воинских. Но если речь шла об особо важных событиях, то курьера после представления офицеру охраны провожали прямо к их величествам. Вот и сейчас в Малом кабинете объявился замёрзший молодой альв в мокром от тающего снега одеянии ширванского казака. Его Пётр уже знал: Игнатий Гребенщиков, один из тех, кого привечает дядюшка, пасынок атамана Ивана Гребенщикова. Этого отправляли в путь лишь с вестями исключительной важности.

— Ваше императорское величество, — альв поклонился по казачьему обычаю, сняв шапку. — Спешная депеша от нашего посланника в Царьграде.

Пётр нетерпеливо выдернул из рук альва-казака свёрнутую конвертом и запечатанную сургучом бумагу. С хрустом сломал печать и впился глазами в строчки, написанные ломким изящным почерком дяди.

— Вот так новость, — рассмеялся он. — Похоже, будущим летом нам с агарянами не воевать. У них новый султан — Осман, брат Махмуда. Дядя пишет — молитвенник и добрый человек, что любит ремесло больше, нежели дела государевы. А Махмуда в кафес упрятали, подалее с глаз.

— Если добрый, то сия передышка ненадолго, — мурлыкнула матушка. — Янычары скоро голодать и бунтовать начнут, так и Махмуда снова на белый свет извлекут, или иного кого из Дома Османа. Но и краткая передышка нам — дар божий. Что решишь, сынок?

Император улыбнулся, на миг снова став тем самым жизнерадостным мальчиком Петрушей, который азартно учился всему, чему мог.

— Южные крепости — усилить, — сказал он. — Покуда агаряне решат, какой султан милее их сердцу, нам время терять не резон. Миниху людей и денег дам, пусть и далее обустраивается. И дядюшке повеление отправлю, чтоб то же самое в Ширване делал. А флот у нас в Тавриде уже есть. Пора в море Средиземное выходить не как гости, а как равные. И ключ к вратам сего моря лежит в Царьграде.

— Далее иная дверь есть — Геркулесовы столпы, — напомнила она. И ключ к оной лежит в Лондоне. Не думаешь ли ты, сынок, с англичанами силами померяться?

— Коли на рожон полезут — так и померяемся, мама. Однако на англичан и иная управа найдётся. Пусть они прежде с французами намертво сцепятся… На то и жена мне пригодится, не токмо наследников рожать.

Раннэиль улыбнулась: она вырастила достойного сына.

— Ты как-то спросил, сынок, почему я не решилась забрать трон себе.

— А ты тогда отшутилась — мол, не приучена отнимать игрушки у собственных детей. Что же на самом деле?

— Рассуди логически и найдёшь ответ, сынок.

— Случись подобное — и тебе пришлось бы затыкать рты знатным персонам самыми жирными кусками державы, чтоб тебя на престоле утвердили в обход меня.

— Именно, Петруша. Это то, чего батюшка желал избежать любой ценой. И ты о том помни. Батюшка всю жизнь воевал с алчностью родовитых, мне их едва ли не ногами пинать пришлось, да и тебе сие наследие достанется… Если они добьются того, чего хотят, это станет началом конца империи, сынок.

— Где же выход, мама?

— В силе, сынок. Но не в силе кнута или меча, хотя и без них правителю не обойтись. Выход — в людях, коим нечего терять, кроме службы тебе. Опирайся на тех, кто вырос из пыли твоими трудами. На офицеров, выслуживших чин штыком, а не дедовскими грамотами. На мастеровых, чьи пушки бьют дальше и точнее. На купцов, что везут шёлк из Персии и чай из Китая по твоим трактам, а не через голландские фактории. На альвов, наконец — им в этом мире податься некуда, кроме как под твою руку. Разделяй их страсти, Петруша, но соединяй их выгоду. Покуда их карман и честь зависят от крепости твоего престола, они зубами перегрызут глотку любому Рюриковичу или Гедиминовичу, вздумавшему вернуть боярское всевластие.

Она мягко коснулась ладонью его щеки. Пальцы альвийки были прохладными, но в этом прикосновении таилась вековая материнская нежность.

— И главное, — добавила Раннэиль, чуть понизив голос, — помни: ты не должен оставаться для них просто персоной на троне. Батюшка был для них стихией, грозой и отцом-заступником. Я была для них Лесной Принцессой, тенью иного мира, не знающей человеческой слабости. Ты же… ты соединил в себе оба мира. Неси сие бремя с гордостью, но не забывай: для вельмож ты должен быть законом, для ремесленников и крестьян — надеждой, а для простого солдата — живым знаменем. Тогда ни одна собака не посмеет даже тявкнуть в твою сторону.

Пётр накрыл её руку своей широкой, мозолистой ладонью и крепко сжал.

— Я всё помню, мама. И батюшкины уроки, и твои труды не пропадут даром. Пусть только сунутся.

Раннэиль улыбнулась — спокойно, светло, словно сбросила наконец с плеч непомерную гранитную глыбу.

— Вот и славно, государь мой сын. А теперь ступай. Там послы уже, поди, все ногти сгрызли от нетерпения, гадая, о чём мы тут шепчемся. Пора показать им, каков русский самодержец на деле.

Вена встретила декабрь сырым, промозглым туманом, сползавшим с дунайских заводей и превращавшим имперскую столицу в унылое подобие декораций театра. Во дворце Хофбург, где каменные плиты коридоров помнили средневековых рыцарей, веяло сквозняками, с которыми не справлялись даже огромные камины.

В Малом кабинете эрцгерцогини Австрийской, королевы Венгрии и Богемии Марии-Терезии, царило лихорадочное оживление. Двадцатишестилетняя государыня, чьи плечи несли непомерную тяжесть войны за австрийское наследство, сидела за массивным резным столом, подперев точёный подбородок узкой белой ладонью. На ней было строгое тёмно-вишнёвое бархатное платье без лишних кружев: казна Священной Римской империи пуста, как карманы бродячего монаха, и королева подавала двору пример строжайшей экономии.

Перед ней стояли двое. Её супруг, Франц Стефан Лотарингский, человек добродушного нрава и отменного финансового чутья, но начисто лишённый полководческих талантов, и старый тайный советник Иоганн Христоф фон Бартенштейн. Лицо советника, изборождённое морщинами полувековых придворных интриг, было бледнее обычного, а в сухощавых пальцах дрожали две депеши, только что вскрытые с нарушением всех правил дипломатической тайны.

— Повторите, Бартенштейн, — голос Марии-Терезии звучал обманчиво ровно, но в глазах принцессы из фамилии Габсбургов уже разгоралось пламя, от которого министры обычно втягивали головы в плечи. — Сделайте милость, прочтите сие ещё раз. Быть может, венский туман повредил мой слух.

— Ваше величество… — старик кашлянул, промокнув губы платком. — Наш интернунций в Константинополе, барон фон Пенклер, сообщает экстренной почтой через Землин: в ночь на двадцать шестое ноября в Топкапы произошёл переворот. Янычары низложили султана Махмуда.

Франц Стефан нервно хохотнул, перебирая золотые брелоки на часах:

— Слава Пресвятой Деве! Неужели безумец в тюрбане наконец-то отправился на свидание со своим пророком? После его проповедей о джихаде наши полки в Хорватии не спали три недели!

— Увы, монсеньор, он жив, — сухо оборвал его Бартенштейн. — Его заперли в кафесе. А на трон возведён его единокровный брат Осман. Тот самый, что провёл в заточении тридцать лет и, по донесениям наших лазутчиков, не интересуется ничем, кроме богословия и резьбы по ливанскому кедру. Поговаривают, будто он равнодушен даже к красоте своих наложниц.

Мария-Терезия резко выпрямилась.

— Столяр на троне калифов? И вы называете это дурной вестью, советник⁈ Да ведь это благословение небес! Если турки займутся стружками и чтением сур, мы сможем немедленно снять пятнадцать батальонов с Военной Границы и бросить их в Италию против испанцев, или… — она осеклась, скрипнув зубами, — или против этого потсдамского разбойника, облизывающегося на мою Силезию!

— Если бы всё было так просто, всемилостивейшая государыня… — Бартенштейн скорбно покачал париком. — Переворот произошёл не сам по себе. Янычары свергли Махмуда именно потому, что испугались его безумной войны со всем христианским миром разом. Но переговоров они будут искать не с нами, ваше величество.

— А с кем же? — нахмурилась королева.

— С Петербургом.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Франц Стефан перестал крутить брелоки и подошёл к столу супруги, вглядываясь в карту Европы.

— Бартенштейн прав, дорогая, — негромко заметил он. — Если новый султан слаб и ищет покоя, он отдаст русским всё, что те потребуют, лишь бы не видеть казаков под стенами Стамбула. Миних уже стоит на Дунае. Русско-персидская армия эльфа, князя Таннарила, держит за горло Анатолию. Русские заставят Порту подписать мир на своих условиях, откроют проливы для своего флота… и тогда, Терезия, мы окажемся зажаты между славянами на востоке и нашими старыми врагами на западе.

— Русские — наши союзники по трактату двадцать шестого года! — с жаром возразила королева, но в голосе её уже не было прежней уверенности.

— Были, ваше величество, — Бартенштейн развернул второй лист, испещрённый тонкими строками шифра. — Пока жива была память покойного императора Карла, вашего батюшки. И пока регентшей оставалась эльфийская принцесса Анна, предпочитавшая держать баланс. Но три дня назад в Санкт-Петербурге всё изменилось бесповоротно.

— Мальчик надел корону? — прищурилась Мария-Терезия. — Ему едва исполнилось восемнадцать. Полукровка, воспитанный остроухой маменькой и русскими схизматиками… Неужели он посмеет разорвать союз с законной наследницей Карла Шестого?

— Он не разорвал его, государыня. Он просто сделал его… ненужным для себя, — старый дипломат вздохнул так тяжело, словно зачитывал приговор династии. — Посланник граф Ботта д’Адорно доносит: императрица-мать добровольно сложила полномочия. Никаких бунтов, никаких интриг. Пётр Второй коронован как полновластный самодержец. Но самое чудовищное не в этом. На следующий день, едва окончился молебен, в Петербург прибыли две невесты.

— Мы знаем об этом, — нетерпеливо махнула рукой королева. — Нищая цербстская девчонка для младшего брата и…

Она замерла, заметив, как побелели губы советника.

— И принцесса Мария Луиза Елизавета Французская, — замогильным голосом произнес Бартенштейн. — Старшая дочь короля Людовика Пятнадцатого.

— Но… Версаль не мог! — вырвалось у Франца Стефана. — Отдать принцессу крови, дочь первейшего католического монарха, в руки схизматика? Это же скандал на весь христианский мир! Папа римский предаст их анафеме!

— Папа римский промолчит, монсеньор, ибо французские пушки стоят в полудне пути от Рима, — с горькой усмешкой отрезал Бартенштейн. — А вот что касается веры… Принцесса уже дала согласие принять православие. Король Луи хочет купить лояльность Петербурга ценой души собственного ребёнка. Десять лет назад покойный царь Пётр мечтал выдать дочь за Людовика — тогда Версаль брезгливо отказал «северным варварам». Нынче же Бурбоны сами приползли на коленях, умоляя о браке! Французы задыхаются без корабельного леса, англичане жгут их колониальные транспорты, и Версаль решил: лучше отдать девицу московитам, чем потерять империю за океаном.

Мария-Терезия медленно поднялась из-за стола. Её красивое лицо, обычно свежее и открытое, сейчас казалось высеченным из того же серого австрийского гранита, из которого были сложены стены собора Святого Стефана.

— Генрих Четвертый говорил, что Париж стоит мессы, — процедила она сквозь зубы, и в голосе её звенела неподдельная ненависть. — А его прапраправнучка рассудила, что Петербург стоит схизмы! Проклятые предатели… Безбожники! Продались дикарям и нелюдям!

Она зашагала по кабинету, нервно сжимая пальцы. Картина складывалась жуткая, апокалиптическая для Дома Габсбургов.

Франция, вечный, исконный враг Австрии, заключает династический союз с Россией — самой мощной военной силой на востоке. Турция, ослабленная переворотом, устраняется от войны, оставляя русских хозяевами положения на Черном море. Пруссия… подлый Фридрих сидит в Потсдаме, связанный по рукам и ногам браком с русской царевной, но только и ждет момента, чтобы урвать свой кусок.

— Что пишет Ботта о самом царе? — резко обернулась она к Бартенштейну. — Он поддался французским чарам? Он пошлёт полки против нас на Рейн?

— Нет, Ваше Величество. И в этом кроется единственная, но весьма слабая надежда. Граф сообщает: на первом же приёме молодой царь выставил французского посланника Шетарди полным дураком, отказавшись подписывать секретную торговую конвенцию на версальских условиях. Пётр держится независимо. Он груб, циничен и, судя по всему, собирается торговать своим нейтралитетом так, как не снилось ни одному венецианскому купцу. А цербстскую принцессу, которую Фридрих Прусский подсунул младшему царевичу в надежде на шпионаж, двор встретил с восторгом: девчонка прилюдно отреклась от лютеранства и заговорила по-русски, выставив француженку спесивой дурой.

Мария-Терезия остановилась у окна, глядя на размытые контуры шпиля святого Стефана в промозглой мгле.

— Значит, Петербург не лег под ноги Версалю, — пробормотала она. — Он просто поднял ставки в игре. Молодой волчонок пробует клыки…

— Что нам делать, Терезия? — тихо спросил Франц Стефан. — Англичане требуют уступок в Италии, французы теперь за спиной имеют русского колосса, а казна… ты сама знаешь, сколько у нас осталось талеров.

Королева повернулась к министру. В глазах её уже не было растерянности — остался лишь холодный, расчетливый ум великой правительницы, которой суждено было возродить империю из пепла.

— Первое, Бартенштейн. Направить в Константинополь тайных эмиссаров. Новый султан любит мастерить поделки из дерева? Прекрасно! Отошлите ему в дар лучшие образцы древесины из наших пределов, выделите из казны сто тысяч флоринов и внушите его визирям: Австрия готова признать любые границы на Балканах, лишь бы они не пускали русский флот через Босфор. Если Осман хочет покоя — мы дадим ему покой, но пусть он станет занозой в сапоге русского царя!

— Будет исполнено, государыня.

— Второе. В Санкт-Петербург… Мы не можем более полагаться на старика Остермана, его песенка спета. Граф Кузнецов показал себя отменным циником и попросту съел своего былого патрона. Отошлите в Россию графа Кауница.

Бартенштейн удивленно моргнул:

— Венцеля? Но он слишком молод, Ваше Величество! Ему едва за тридцать, он дерзок, не признает авторитетов…

— Именно поэтому он и поедет туда! — отрезала Мария-Терезия. — Старые лисы вроде вас, Бартенштейн, привыкли играть по правилам прошлого века. А в Петербурге сейчас правит восемнадцатилетний мальчик с помыслами эльфа и железной хваткой его отца. Туда нужен наглец, способный предложить царю то, от чего тот не сможет отказаться. Если Франция покупает Россию постелью своей принцессы, мы должны купить её балансом сил. Предложите Петру польские земли. Предложите невмешательство на Дунае. Предложите всё, кроме Силезии! Нам нужно время, пока я смогу окончательно утвердиться на престоле предков.

Она глубоко вздохнула, поправляя бархат платья на груди, и добавила с тихой, почти мистической убеждённостью:

— Этот мир сходит с ума. Христианнейший король предает Рим ради схизматиков, османский калиф бросает ятаган ради куска дерева, а северная варварская империя диктует свою волю дворам Европы. Что ж… Если нам суждено пройти через этот огонь, мы пройдем через него. Но Австрия не склонит головы ни перед французской лилией, ни перед русским медведем. Пишите депеши, советник. И помните: империя в Европе должна быть только одна — наша!

В Вавельском королевском замке стоял такой чад, словно в палатах заживо коптили добрую сотню свиных окороков. Горели сальные свечи в кованых люстрах, чадили трубки-люльки из вишнёвого дерева, набитые крепким голландским табаком, а изо ртов распаленных спором шляхтичей клубился густой пар: протопить древние каменные залы при нынешнем декабрьском ветре с Вислы было задачей непосильной даже для королевских истопников.

Сейм шумел. Сейм ревел, звенел сабельными ножнами, плескался венгерским вином и исходил хриплыми проклятиями.

В соседней комнате с довольно скудным убранством восседал Август Третий. Толстый, одутловатый сын Августа Сильного, унаследовавший от отца безграничную любовь к пышным празднествам, опере и дрезденскому фарфору, но начисто обделенный его звериной физической силой и бульдожьей хваткой, казался живым воплощением уныния. На короле был лиловый бархатный кунтуш, подбитый куницей, поверх которого на золотой цепи висел орден Золотого Руна. Август с тоской смотрел в потолок, меланхолично ковыряя в зубах серебряной зубочисткой и мечтая оказаться сейчас в Дрездене — подальше от этого шляхетского бедлама, где каждый голодранец с гербом и саблей-карабелой почитал себя ровней венценосцам.

Рядом с монархом бледной тенью маячил его верный первый министр граф Генрих фон Брюль. Пальцы саксонца, унизанные перстнями, нервно перебирали исписанные столбцами цифр листы. Казна курфюршества трещала по швам, наемные полки требовали жалованья, а коронный Сейм вот уже вторую неделю не мог решить простейший вопрос: выделить ли законному государю деньги на содержание хотя бы дюжины батальонов для охраны границ.

Из большой залы явственно слышался каждый голос.

— Золота ему⁈ — взревел коронный гетман Юзеф Потоцкий, картинно распахивая подбитый соболем кунтуш и обнажая рукоять карабелы, усыпанную крупной бирюзой. Вокруг него сплотилась добрая половина малопольской и волынской шляхты — партия фанатичных ревнителей «золотой вольности». — Саксонскому толстяку мало наших податей? Он хочет залезть в карман вольного польского дворянства, дабы оплачивать своих немецких комедиантов и скрипачей⁈ Пся крев! Не бывать тому! Не для того наши предки проливали кровь под Веной, чтобы курфюрст из Дрездена помыкал нами, будто своими мейсенскими мужиками!

— Пан гетман запамятовал, — ядовито, с ледяной шляхетской вежливостью отозвался со своего места князь Август Александр Чарторыйский, глава могущественной «Фамилии», вокруг которой группировалась прорусская партия, — что покуда саксонские полки стоят гарнизонами, турецкие разъезды и татарские недобитки, сбежавшие на Босфор под полы султанского халата, не жгут подольские фольварки пана гетмана! Или пан Потоцкий надеется защитить границы одними лишь пышными речами? Королю нужны субсидии, дабы войско коронное имело порох и хлеб!

— Войско? — вскинулся шляхтич из гнезненских послов, брызжа слюной и потрясая кривой саблей над головами соседей. За его спиной согласно гудели паны из Великой Польши — сторонники прусского короля Фридриха, щедро подкормленные бранденбургскими талерами. — Какое войско⁈ Саксонское ярмо на шею Речи Посполитой⁈ Ежели саксонец не в силах сберечь границу — Берлин ближе Дрездена! Король Фридрих — истинный рыцарь и добрый сосед! Прусские драгуны порядок держат железный, и Его Величество прусский монарх не станет вымогать у вольного Сейма ни единого злотого, коли мы откроем ему тракты через Померанию!

— Замолчи, немецкая подстилка! — рявкнул кто-то из сторонников Чарторыйских. — Фридрих спит и видит, как бы оттяпать у нас Гданьск и Торунь! Шведа забыли уже? Пруссак в ту же дудку дует! Покуда за спиной короля Августа стоит Петербург, границы Речи Посполитой нерушимы!

Упоминание Петербурга подействовало на залу как ведро ледяной воды, выплеснутое на раскаленные угли. Шум на мгновение стих, сменившись зловещим ропотом.

И тут вперед выступил маршалок коронный, пан Тарло — ярый приверженец Версаля и тайный наперсник старого Станислава Лещинского. Лицо пана маршалка сияло торжеством игрока, припрятавшего в рукаве верный козырь.

— Петербург, говорите, панове? — с насмешливой укоризной протянул Тарло, картинно подбоченившись. — Оглянитесь окрест! Наш законный государь, король Станислав, дважды избранный волею благородного сословия, по сей день живёт в изгнании в Нанси! Франция не забыла его обиды! Версаль за ним горой! И покуда вы здесь торгуетесь за медные гроши для саксонца, колесо фортуны повернулось так, что у иных панов шапки с голов попадают!

Тарло выдержал театральную паузу, обводя притихших магнатов глумливым взглядом:

— Дошли ли до вас свежие ведомости с берегов Невы, пане Чарторыйский? Французская королевская кровь — принцесса Мария Луиза Елизавета, родная внучка нашего пана Станислава Лещинского, дочь христианнейшего короля Луи — въехала в Санкт-Петербург! Она идёт под венец с молодым царём Петром!

Зал ахнул. Даже хмурые литовские шляхтичи, доселе молча цедившие мёд из фляг, подались вперёд.

— Внучка пана Станислава станет царицей московитов! — повысил голос Тарло, упиваясь произведенным эффектом. — Понимаете ли вы своим разумом, что сие значит? Париж и Петербург отныне повязаны нерушимым союзом! Русский царь не станет воевать за саксонскую свинью против родного деда своей августейшей супруги! Стоит королю Людовику шепнуть зятю словечко — и русские полки не двинутся с места, а Франция вернет пана Станислава на польский трон! Зачем нам кормить Августа, чьи дни на нашем троне сочтены⁈ Не позвалям! Не бывать субсидиям!

В зале начался форменный ад. Сторонники Лещинского победно заголосили, швыряя в воздух бархатные шапки с павлиньими перьями: «Виват король Станислав! Виват французская кровь!»

Им яростно возражали люди Брюля и Чарторыйских, крича, что московитский царь никогда не посадит на польский трон французскую марионетку, будь она дедом хоть десяти царицам разом. Прусская партия орала свое, суля поддержку Берлина против всех и каждого. С десяток шляхтичей уже обнажили сабли, рассекая табачный дым сверкающей сталью; послы сцепились в углу, опрокинув дубовую скамью и щедро потчуя друг друга тумаками под вопли: «Зрада! Предательство! Вольность в опасности!»

Август Третий тяжело вздохнул, поглядел на часы, зевнул во весь рот и, наклонившись к Брюлю, уныло пробормотал по-немецки:

— Генрих, бросьте эти бумаги в огонь. Ни талера они нам не дадут. Велите подавать карету… Поедем лучше смотреть эскизы новых фарфоровых пастушек, что прислали из Мейсена. Право слово, от них куда больше толку, чем от польской короны.

— Не позвалям! — взвизгнул в этот миг чей-то тонкий, пьяный шляхетский голос у самых дверей. — Сейм сорван! Вето!

Грянул согласный рев полутысячи глоток, лязг сабель заглушил стоны избиваемых, и величие Речи Посполитой в очередной раз утонуло в безумии собственной шляхты — в то время как три добрых соседа в Берлине, Вене и Петербурге уже точили ножи, с усмешкой глядя на агонию обреченного королевства.

Это был тот редкий случай, когда сытное блюдо само себя готовило для подачи к столу. Не стоило мешать, следовало лишь дождаться должного момента.

Зимний дворец привыкал к новым обитательницам неспешно, как привыкает старый боевой корабль к непривычному грузу в трюмах. И если при дворе покойного Петра Алексеевича иноземок меряли на аршин полезности да покладистости, то ныне за девицами наблюдали сотни глаз — от взоров русских и альвийских княжон до прищура синодских дьяков.

Адаптация двух наречённых невест пошла по путям столь несхожим, что даже в лакейских и караульнях об этом спорили вполголоса.

Фике — готовящаяся стать вскоре благоверной княжной Екатериной Алексеевной, как прочила ей тайная воля Синода к грядущему миропомазанию, — вгрызалась в Россию с яростью новобранца, берущего штурмом неприступный редут. Покои её, вопреки мольбам сосланной в дальние комнаты матушки Иоганны, не благоухали версальскими притирками. На дубовом секретере рядом со скромным лютеранским крестиком, с которым девица ещё не рассталась до православной купели, громоздились тяжёлые фолианты: славянская Псалтырь, рукописная грамматика Смотрицкого и бесконечные тетради, исписанные мелким, упрямым почерком.

Она спала не более пяти часов в сутки. Законоучитель Симеон Тодорский, человек строгий и учёный, выходил из ее комнат с лицом смущенным и просветленным: четырнадцатилетняя немка не просто заучивала православный канон, она требовала истолкования каждой догмы, вникая в тонкости исхождения Святого Духа и сокрушаясь о грехах патриарха Никона так истово, словно родилась под звон колоколов кремлевского Ивана Великого.

Царевич Павел Петрович навещал невесту ежедневно в третий час пополудни. Разговоры их, однако, меньше всего походили на нежности жениха и невесты. Юный Павел, унаследовавший от матери-альвийки математическую строгость мысли, а от отца — неутомимую жажду ремесла, приносил то чертежи уральских доменных печей, то таблицы астрономических затмений. И Фике, кутая озябшие плечи в тёплый пуховый платок, подаренный Марией Дмитриевной Кантемир, часами внимала рассуждениям о селитренном производстве и свойствах горного льна, ловя каждое слово и прилежно занося в память имена уральских заводчиков. Она инстинктивно нащупала нерв этой семьи: здесь любили не за прелесть лица, а за способность разделить имперскую ношу.

Совсем иначе протекали дни мадам Марии Луизы Елизаветы.

Французская принцесса занимала анфиладу на южной стороне, где изразцовые печи топились берёзовыми поленьями круглые сутки. Окна были затянуты двойными шёлковыми шторами: вид скованной льдом Невы и бастионов Петропавловской крепости наводил на дочь Людовика XV смертную тоску. Парижский гардероб, насчитывавший под сотню платьев, оказался мало пригоден для здешней зимы; кутаясь в соболью ротонду поверх лазурного бархата, принцесса принимала маркиза де ла Шетарди и аббата-духовника с выражением царственной скорби.

Православные молитвы давались ей тяжело. Она находила пение монахов варварским воем, от запаха восковой копоти у неё разыгрывалась мигрень, а приставленный архимандрит Иона — худой, с аскетическим пламенем во взоре, отрекшийся от мирской жизни принц, двоюродный брат австриячки Марии-Терезии, между прочим — внушал мадам суеверный ужас. Принцесса искренне считала, что приносит неслыханную жертву во славу Франции, вступая в эту схизматическую пустошь, и полагала, что одного её согласия стать российской государыней довольно, дабы весь петербургский двор упал перед нею ниц.

Истинное положение вещей ей предстояло уяснить в один из морозных предрождественских вечеров.

Пётр Второй вошел в ее Малую гостиную без доклада, застав врасплох и фрейлин, и саму принцессу. На государе не было парадного кафтана: тёмно-зелёный преображенский сержантский кафтан с начищенными латунными орлёными пуговицами, красные суконные кюлоты и офицерские ботфорты со следами свежего снега. В руке он держал не скипетр, а кожаные перчатки-краги.

Мария Луиза Елизавета, сидевшая у камина с французским романом, поспешно встала. В глазах принцессы мелькнуло раздражение: монарх великой империи явился к ней в обличье простого гвардейца! Но этикет Версаля взял верх: она склонилась в безупречном полуреверансе.

— Государь, — она тоже учила русский язык; хоть и изъяснялась через пень-колоду, но ей уже пояснили, что с наречённым женихом и его родственниками говорить следует именно на нём. — Рада видеть вас в добром здравии. Хотя признаюсь, ваш климат едва ли способствует цвету лица. В Париже в эту пору цветут поздние розы в оранжереях.

Пётр мягко улыбнулся, и в этой улыбке проступило то самое альвийское изящество, от которого даже спесивые французские дипломаты порой теряли нить беседы. Он жестом велел французским дамам удалиться. Те испуганно переглянулись, но, встретив взгляд молодого царя, бесшумно выпорхнули за тяжёлые портьеры.

— Розы — прекрасные цветы, мадам, — проговорил Пётр на безукоризненном, чистейшем французском языке, которому его столько лет учила Мария Кантемир. — Но в России розы цветут только тогда, когда земля хорошо удобрена порохом, а границы надежно защищены железом. Прошу вас, садитесь.

Принцесса опустилась в кресло, расправив складки платья. Её уязвленное самолюбие требовало реванша.

— Если вы пришли осведомиться о моих успехах в изучении православного катехизиса, государь, то спешу уведомить: ваш архимандрит слишком строг. Он требует от меня отречения от истин, в коих меня наставляли кардиналы Франции. Мой отец король согласился на союз наших держав, но не на унижение веры!

Пётр не сел. Он подошел к камину, опёрся локтем о каминную полку бесценного уральского малахита и посмотрел на невесту сверху вниз — спокойно, тяжело, по-взрослому.

— Вера ваша достойна всяческого почитания, мадам, пока она пребывает в пределах земель, где духовным пастырем является папа Римский, — ровным, почти ласковым тоном произнес он. — Однако на этой земле правят православные государи, начиная от Владимира Великого и заканчивая мной. И корона, которую вы наденете под сводами Успенского собора в Москве, освящена не папой Римским, а греческим миром, стоявшим тысячу лет, пока франки ещё носили звериные шкуры. Хотите небольшой урок истории, принцесса? Вспомните, что в ваших жилах течёт доля той же крови, что и в моих — от королевы Анны, дочери великого князя Киевского Ярослава. А сестра короля Франции Филиппа Августа, тоже Анна, была выдана замуж за византийского императора из рода Комнинов, и в Европе почитали сей брак за великую честь.

Мария Луиза вспыхнула, открыв было рот для гневной отповеди, но Пётр поднял руку — не резко, но с такой властной силой, что звук замер, не родившись.

— Я говорю это не ради пустой гордыни, принцесса. Вы молоды, прекрасны, и кровь вашего великого предка Генриха Четвёртого тоже проявляет себя. А он знал истинную цену короны. Но вы совершаете ошибку, полагая, будто прибыли в колонию, куда Версаль соблаговолил прислать наместницу. Шетарди дурно исполняет свои обязанности, если внушил вам сию мысль.

— Маркиз лишь заботится об интересах союза… — процедила она, сжимая пальцы на шелковом веере.

— Маркиз заботится о том, чтобы получить кардинальскую шапку для своего родственника и купить русские полки за дешёвую лесть, — усмехнулся Пётр, и в глазах его сверкнули искры опасного веселья. — Слушайте меня внимательно, мадам. Я говорю с вами не как деспот с пленницей, но как будущий супруг, желающий видеть в своей жене не лазутчицу версальского кабинета, а мать моих наследников и соправительницу величайшей державы мира.

Он шагнул ближе, наклонившись к её креслу. Его дыхание пахло морозным ветром и мятой. Принцессе передавали, что будущий супруг, в отличие от покойного отца, ненавидит табак и его дым: как все альвы и полукровки, он обладал исключительно тонким обонянием.

— Если вы чаете быть истинной императрицей всероссийской — вы станете ею. Ни одна привилегия, ни одно сокровище короны не минует ваших рук. Вы будете блистать так, как никогда не снилось королевам Версаля, задыхающимся в долгах и фаворитах. Но плата за это одна, и она неизменна: вы забудете слово «Франция» во всем, что касается политики моего государства. Вы забудете советы Шетарди. Ваши духовники отправятся в Париж с первым весенним кораблём, ибо исповедовать русскую царицу станет русский священнослужитель.

— Вы лишаете меня утешения веры? — с неподдельным ужасом в голосе шепнула принцесса.

— Я даю вам утешение величия, мадам, — тихо, но со стальной непреклонностью отчеканил юноша. — Ваш отец просит корабельный лес и свободный проход через Персию. Я дам ему это — на моих условиях. Ваш отец ищет войны с Англией за мой счёт — я не позволю сего. Вы можете оставаться послушной дочерью Людовика и стать в этом дворце золотой затворницей, которой будут кланяться гвардейцы, но чьего мнения никто никогда не спросит. Либо… либо вы станете русской государыней. Вы станете слушать меня, понимать меня и стоять за моей спиной так, как моя мать стояла за спиной великого отца.

Пётр выпрямился, оправил обшлага преображенского мундира и отвесил церемонный, безукоризненный поклон.

— Выбор за вами, мадам. Время для него у вас есть — до дня Святого Богоявления, когда Синод ожидает вашего восхождения к купели. Подумайте над моими словами. И… велите открыть хотя бы одну форточку. В комнатах душно. А русскому венцу потребен свежий воздух.

Он повернулся и вышел твердой, быстрой, гулкой походкой, оставив французскую принцессу одну перед жарким камином. Мария Луиза смотрела на закрывшуюся дверь, и впервые за все эти недели слёзы бессилия, смешанные с невольным восторгом, обожгли её накрашенные версальскими белилами щёки. Она поняла главное: этот восемнадцатилетний юноша не станет ничьей игрушкой. И если она хочет выжить — ей придётся научиться повиноваться.

Да. Этот молодой государь являл собой резкий контраст с её папенькой, королём Франции. Ему явно было тесно в мире, который активно выстраивал король Людовик Пятнадцатый — мире «европейского равновесия», где лишь Франции отводилась роль высшего арбитра. Пётр Второй, как и Пётр Первый, мыслил куда шире — не в европейском, а в мировом масштабе. Достаточно было лишь краем уха услышать, как он совещается с флотоводцами по поводу выхода в океан и торговли с дальними странами… И… он так хорош собой, и говорит по-французски!

Мадам Бабетта, как называли её дома самые близкие люди, вдруг поймала себя на том, что у неё пылают не только щёки, но и уши. Она наконец поняла, что читанные ею дамские пасторали не стоят и ломаного медяка: все эти Дафнисы, вызывавшие ранее обильные слезотечения у чувствительных принцесс — мёртвые картонки. А Пётр — он настоящий, живой. Сильный духом. И достойный истинной любви.

Мария Луиза Елизавета, старшая дочь Франции, с ужасом и каким-то странным восхищением осознала, что любит. По-настоящему.

* * *

На юге империи снега не было. Каспийское море лениво катило серые, тяжелые волны на песчаную косу Бакинской бухты, разбиваясь о замшелые камни старых персидских молов. Пахло нефтью, солью, вяленой рыбой и горьким дымом сухого саксаула.

В цитадели Ичери-шехер, в губернаторском дворце Ширвана, было прохладно. Каменные сводчатые покои, устланные шелковыми исфаханскими коврами, сохраняли постоянную температуру. Здесь не было придворной роскоши Санкт-Петербурга, но всё дышало скрытой, собранной мощью форпоста, поставленного на перекрестке трех миров.

Светлейший князь Михаил Таннарил, правивший этими землями вот уже второе десятилетие, — стоял перед огромным дубовым столом, на котором лежала подробнейшая рукописная ландкарта Закавказья и Верхней Месопотамии.

Князь почти не изменился за минувшие годы, лишь у висков в густых золотых волосах пролегли едва заметные серебряные нити — неизбежная дань угасания Благословенного народа в мире людей. На нём был лёгкий кафтан из чёрной персидской камки, перехваченный широким наборным поясом, на котором висел прямой альвийский клинок рядом с кривым дамасским кинжалом — даром юного шаха Аббаса.

Перед ним стояли двое.

Никола, за прошедшие годы ставший похожим на старый кряжистый дуб, чьи рубцы, памятка от османских пыток, побелели, но не изгладились. И альв Анарен — Осип Александрович, глава тайной стражи наместника. Его седые волосы были связаны в жёсткий воинский пучок по древнему обычаю, а лицо, иссеченное шрамами, оставалось неподвижной маской профессионального следопыта.

— Вести из Стамбула подтвердились, — негромко произнес наместник на альвенди, зная, что Никола за годы службы превосходно освоил язык господина. — Султан Махмуд низложен и заперт в кафесе. На троне Осман.

— Человек, который плачет при виде раненой ласточки, — усмехнулся Никола, и в голосе серба прозвучала неприкрытая ненависть. — Турки сменили бешеного пса на плешивую овцу, княже. Неужто мы станем ждать, покуда янычары вспомнят, где лежат их ятаганы? Кавалерия Сулейман-бека и наши драгуны готовы снова перейти Аракс в двое суток! Персы только и ждут знака, чтобы вырезать османские гарнизоны!

— Овца на троне бывает опаснее волка, Никола, — холодно отозвался князь Таннарил. — Волка видно издалека, его повадки ясны. За спиной же миролюбивого султана Османа ныне встанет весь диван и паши, испугавшиеся европейского комплота. Они будут искать передышки, чтобы усыпить нашу бдительность, перестроить батареи и навести порядок в стране. Сестра пишет из Петербурга: племянник, государь наш Пётр Петрович, венчан на царство. Он силен, но ему нужно по крайней мере три года мира, чтобы закончить реформу флота и связать узами договора французов. Наша задача — не дать османам воспользоваться этой тишиной.

Князь опустил палец на карту, очерчивая горную гряду к югу от озера Ван.

— Анарен.

— Слушаю, Благословенный, — бесстрастно отозвался седой альв.

— Твои казаки говорили с курдами?

— Говорили, князь. Курдские беи недовольны диваном. Махмуд выкачивал из них зерно и лошадей на войну с нами, не платя ни куруша. Но они боятся. Султан Осман уже отправил им караваны с солью и шёлком, обещая снижение податей.

— Соль и шёлк легко отобрать, — прищурился князь Таннарил. — Поглядим, возможно ли учинить сие своими силами… Вот тебе приказ, Анарен. Бери десяток твоих лучших разведчиков — из казаков и тех молодых альвов, что выросли в станицах на Тереке и говорят по-тюркски без акцента. Ваша цель — не крепости, ваша цель — Эрзурум, Диярбакыр, Мосул. Мне нужно знать до единой пушки, сколько пороха осталось в их погребах после безумных приготовлений Махмуда. Сколько янычар вернулось с дунайских фортов и каковы их настроения. Если сераскиры начнут тайное стягивание сил к границам персидских провинций под предлогом защиты от мятежников — я должен знать об этом за две недели до того, как их авангарды вступят в ущелья.

Анарен коротко кивнул:

— Сделаем, владыка. А английские купцы в Басре? Они снова активизировались, скупают верблюдов сотнями.

— Об англичанах позаботится Никола, — князь перевел взгляд на серба.

Тот хищно осклабился:

— Слушаю, княже.

— Тот киприот, Александрос, чью семью мы вывезли в Дербент… Он уже отработал своё спасение. Уходить не пожелал?

— Как пёс цепной служит, князь. Знает каждую тропку контрабандистов от Синопа до Александретты.

— Отлично. Бери его и сотню надежных гайдуков из сербов. Вы уйдёте морем, на купеческих бусах, в Трапезунд. Притворитесь лояльными Порте контрабандистами. Ваша задача — перехватить нити английских субсидий. Лорд Форбс и его агенты из Ост-Индской компании не оставят попыток поджечь наши южные границы чужими руками. Они попытаются перекупить персидскую знать или снабдить оружием тех самых османских фанатиков, что тоскуют по безумцу Махмуду. Найдите посредников. Заберите золото, бумаги доставьте сюда, а самих эмиссаров… — князь Таннарил сделал едва заметный жест рукой у горла. — Восток — место неспокойное. Мало ли европейских путешественников гибнет от рук бедуинских разбойников или падает со скал в бурные потоки.

Никола поклонился, сверкнув глазами:

— Не беспокойтесь, княже. Концы будут в воде, а золото в вашей казне.

— Помни главное, Никола: никакой крови на виду. Османский диван должен верить, что на границе с Россией царит благословенный покой. Пусть столяр вырезает свои подставки, пусть великий визирь строит планы восстановления торговли. Но наш порох должен быть сухим, а клинки наточены так, чтобы при первом же признаке нападения мы отсекли Порте руки по самые плечи. А они нападут, помяните моё слово.

Князь повернулся к узкому окну-бойнице, откуда открывался вид на рейд. Там, на воде, покачивались три новых русских бригантины нового манира с косыми парусами — лёгкие, хищные, построенные на бакинских верфях по чертежам Федосея Скляева.

— Мир — прекрасная вещь, господа мои, — тихо добавил губернатор, и в голосе его прозвучала вековая печаль существа, видевшего крушение великих империй. — Но мир на границах ислама, увы, держится лишь на острие штыка. Ступайте. И да хранит вас бог.

Все трое разом перекрестились.

* * *

В Стокгольме метель стучала в высокие стрельчатые окна недавно восстановленного королевского дворца Тре-Крунур с ожесточением осаждающей армии. Море замёрзло до самого горизонта, сковав гавань белым торосистым панцирем.

В Малом кабинете королевы Елизаветы Петровны царила деловая, почти шкиперская обстановка. Дочь Петра Великого, сохранившая в тридцать четыре года статную красоту, сидела за картой Северного моря, небрежно заломив рукава простого шерстяного платья шведского покроя. Никаких корсетов, никаких вычурных причёсок: рыжевато-золотые волосы были схвачены простой черепаховой шпилькой. Перед нею стояла кружка с крепким горячим сбитнем, сваренным по отцовскому рецепту, с мёдом и перцем.

Рядом с ней стоял её супруг — король Карл Тринадцатый. Высокий, добродушный, но по-немецки дотошный монарх-голштинец в офицерском мундире шведской лейб-гвардии сосредоточенно двигал по карте деревянные фишки с изображениями парусников.

Третьим в комнате был старый морской волк, капитан Содерстрём — начальник королевской тайной службы, чьё лицо цвета дубленой кожи казалось высеченным из гранита.

— Паритет, Эльза, — со вздохом произнес Карл, бросая деревянную линейку на сукно. — Чистейший, проклятый паритет. Адмирал Норрис держит в Ла-Манше сорок вымпелов. Наши тридцать пять линейных кораблей стоят в Карлскруне и Гётеборге. Мы пощипали их торговые караваны у берегов Норвегии, они сожгли две наши едва обжитые фактории в Ост-Индии. Но выйти в открытое генеральное сражение… Это безумие. Британия потеряет десяток кораблей и построит новые на колониальных верфях. Мы потеряем пять — и шведская казна опустеет совершенно.

Елизавета отхлебнула горячего сбитня, прищурив хитрые зеленоватые глаза.

— А казна и так трещит, Карлуша. Риксдаг мы разогнали, слава богу, английских прихвостней перевешали да по тюрьмам рассадили. Но шведские купцы уже ворчат: торговля железом и смолой с Лондоном перекрыта. Коменданты требуют жалованья для гарнизонов… Сколько мы истратили за прошлую кампанию, Густав?

— Миллион восемьсот тысяч далеров, — мрачно доложил Содерстрём, хрустнув пальцами. — И половина ушла на закупку пеньки и парусины у русских. Брат вашего величества, государь Пётр, конечно, скидку дает, но его адмиралтейские чиновники торгуются за каждый медяк так, будто они не царские слуги, а голландские жиды.

Елизавета коротко, заливисто рассмеялась — тем самым грубоватым, открытым смехом, который шведы обожали в своей русской королеве.

— А ты как думал, Густав? Петруша весь в батюшку пошёл! Он за флотское добро родную мать заставит платить, не то, что сестру. Я ему писала намедни: помоги эскадрой, вышли десяток фрегатов из Кронштадта в Северное море, напугай Георга! Знаете, что братец ответил?

Она передразнила твердый, насмешливый тон юного императора:

— «Любезная сестрица Лизанька! Рад бы пособить твоему королевскому величеству всею силою, да Балтика замёрзла, а в датских проливах ветры неблагополучные. К тому же имею заботу великую: невесту французскую к православию приучаю, да султана нового за бороду держу. Воюй уж сама, сестрица, а мы помолимся за твою викторию».

Карл покачал головой:

— Россия не полезет в нашу драку с Британией. Петру выгодно, чтобы мы обескровили друг друга на море. Пока Лондон занят нами и французами, русские купцы берут под контроль персидский шёлковый путь и диктуют цены на зерно. Мы одни, Эльза.

— Одни, — спокойно согласилась королева. — И потому бить в лоб — верх глупости. Норриса нам не разбить, осаждать английские берега нечем. Стало быть, войну надо перенести туда, где у Георга под ногами земля горит и без нас.

Она протянула тонкий палец с крупным сапфиром на золотом перстне и упёрлась им в гористый выступ на карте Британии.

— Шотландия.

Содерстрём вскинул седую голову. В глазах старого моряка блеснул хищный огонёк.

— Претендент? Молодой Стюарт?

— Именно, — кивнула Елизавета, поднимаясь во весь свой рост. — Чарльз Эдуард сидит во Франции, пропивает остатки отцовских пенсионов и строчит манифесты к кланам. Французы сулят ему золотые горы, но сами десанта не дадут — Людовик боится за свои берега. А мы не станем бояться.

Она подошла к мужу, положив руку на его плечо:

— Слушай мой план, Карлуша. Мы не станем выводить флот в Ла-Манш. Пусть Норрис караулит наши шхеры, тратя порох и провиант. Мы соберём экспедиционный корпус. Пять тысяч отборных пехотинцев, бомбардиров. Артиллерию лёгкую, трёхфунтовую, горную. И на быстроходных транспортах под конвоем шести лучших фрегатов бросим их прямо на берега Хайленда!

— Пять тысяч шведов в Шотландии? — Карл нахмурился, в уме просчитывая риски. — Но Георг перебросит из Фландрии регулярные полки герцога Камберлендского, Эльза. К тому же, не особенно я верю шотландцам. Они только обещаниями сильны, а когда доходит до дела, то у каждого лорда находятся причины увильнуть. В итоге пять тысяч отменных шведских солдат будут раздавлены полками Камберленда.

— Он не успеет, — жестко перебила королева. — Наш удар обязан быть нежданным и направленным прямо в сердце врага. Горцы же пойдут не за мямлей Стюартом, а за нашими прославленными офицерами, которые поднимут имя Претендента на знамя, но сражаться станут так, как учил их ваш двоюродный дядюшка Карл Двенадцатый. Английский торговый люд в Лондоне взвоет: падение цен в Сити, бунт в провинции, призрак новой гражданской войны!

Елизавета усмехнулась — торжествующе и зло:

— Георгу станет не до наших берегов и не до французских колоний. Он сам станет молить нас о перемирии, лишь бы шведские полки вернулись домой. Мы заставим Британию признать неприкосновенность нашего флага на всех морях, вернём себе пошлины в Зундском проливе. И закончим эту проклятую войну миром, который шведы назовут золотым веком!

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как за окнами воет балтийская метель, швыряя колючий снег в стекло.

Капитан Содерстрём медленно опустился на одно колено и поцеловал край платья королевы:

— Ваше величество… Клянусь бородой святого Олафа, покойный Карл Двенадцатый не придумал бы лучше. Когда начинать подготовку транспортов?

— Завтра, Густав, — тихо, но твердо ответил король Карл XIII, глядя на жену с восхищением, в котором сквозила готовность идти за ней на край света. — Завтра на рассвете. Мы рискуем, но в случае успеха сорвём такой куш, какой и не снился нашим предкам — викингам!

Свечи в кабинете первого министра его величества короля Великобритании, Шотландии и Ирландии, оплывавшие в медных шандалах, горели тусклыми жёлтыми огоньками, а за высокими узкими окнами колыхалась непроницаемая серая мгла, превращавшая Лондон в город призраков.

Генри Пелэм, ставший во главе кабинета всего четыре месяца назад, после кончины графа Уилмингтона, сидел у стола, растирая озябшие пальцы над маленькой серебряной жаровней. Рядом с ним, на краешке обитого тиснёной кожей стула, замер его доверенный помощник по иностранным делам и парламентский секретарь Томас Рамзи. Перед министром лежала пухлая стопка пергаментов, исписанных аккуратным шифром Тайного кабинета Почтового ведомства — знаменитой «Чёрной залы», где королевские дешифровщики без зазрения совести вскрывали и копировали дипломатическую почту.

Лицо Рамзи, обычно невозмутимое, как у гробовщика, сейчас выражало крайнюю степень растерянности.

— Итак, Томас, — глухо произнес Пелэм, не глядя на собеседника. — Вы хотите сказать, что ловушка захлопнулась? Вы три месяца кормили лондонских конфидентов Петербурга фальшивыми сведениями о караванах в Северном море, проверяя чиновников Адмиралтейства, казначейства и Ост-Индской компании. И кто же этот иуда? Чье имя я должен положить на стол Тайного совета?

Помощник судорожно сглотнул, покосившись на запертые дубовые двери, словно опасаясь, что за ними дежурит полк королевских драгун.

— Сэр… Иуды в министерствах нет. Ни один клерк не коснулся русского золота. Мы вычислили канал, по которому подлинные экстракты заседаний Кабинета уходят на континент. Из четырёх подготовленных нами вариантов утечки в Петербург ушёл лишь один — тот самый, который содержал подробнейшие детали наших субсидий датскому двору и тайный меморандум о блокаде шведских шхер.

— Ну? И кто же получил от вас этот вариант? — Пелэм поднял тяжелый, воспаленный от бессонницы взгляд.

— Сэр Генри, я сам в ужасе от происходящего… Это… его величество.

Первый министр замер. Посеребрённые щипцы для углей со звоном выскользнули из его пальцев и ударились о каминную решетку.

— Повторите, — тихо, угрожающе произнес глава правительства. — И молитесь, чтобы я счёл сие дурной шуткой.

— Никаких шуток, милорд, — Рамзи с отчаянием подался вперед, понизив голос до шепота. — Единственный экземпляр этого меморандума был вручен лично королю Георгу во вторник перед его отъездом в Кенсингтон. А в четверг вечером королевский курьер повёз депешу особой важности в Потсдам. Письмо на двадцати страницах, написанное собственной рукой Его Величества, на безупречном верхненемецком диалекте. Адресат — её величество София-Доротея, вдовствующая королева Прусская. Любимая сестра нашего государя.

Пелэм медленно прижал ладони к вискам. В голове первого министра словно разорвалась трёхфунтовая бомба.

— Господи помилуй… — простонал он. — Король пишет письма сестрице…

— Именно так, сэр! — зашептал Рамзи. — Наш венценосный монарх искренне скучает по родне. В письмах к «дорогой Софи» он изливает душу: жалуется на упрямый парламент, поносит на чём свет стоит лондонских купцов, а дабы доказать сестре, что он по-прежнему великий европейский государь, во всех подробностях расписывает ей тайные планы британской короны! Где станет флот Норриса, сколько гиней обещано копенгагенским министрам, куда пойдут транспорты с порохом…

— А «дорогая Софи», — подхватил Пелэм, бледнея, — будучи женщиной сентиментальной, делится новостями со своей невесткой, королевой Натали. Дочерью Петра!

— Которая, в свою очередь, держит прямую связь с Петербургом, — закончил Рамзи. — Круг замкнулся, сэр. Русский Кабинет читает решения нашего Тайного совета спустя шесть дней после того, как Его Величество ставит на них свою подпись. А русские щедро делятся этими ведомостями со Стокгольмом, с коим мы находимся в состоянии войны! Шведы знают каждый шаг адмирала Норриса наперёд.

В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как за стеной бьют часы на башне Сент-Джеймсского дворца.

Ситуация была чудовищной, абсурдной и не имела прецедентов в английской истории. Обвинить короля в государственной измене? Невозможно: монарх неподсуден, к тому же король искренне убеждён, что просто ведёт невинную семейную переписку с сестрой. Отобрать у него право отправлять личные письма? Парламент поднимет такой вой о покушении на королевские прерогативы, что правительство падёт за сутки.

— Мы не можем заткнуть королю рот, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Пелэм. — И мы не можем запретить ему писать в Потсдам.

— Что же нам делать, сэр? Русские выкачивают из нас секреты, как воду из трюма!

Первый министр выпрямился. На его худом, типично саксонском лице появилось то самое выражение холодной, бесчеловечной расчетливости, которое делало английских дипломатов опаснейшими игроками в Европе.

— Если трубу нельзя перекрыть, Томас… по ней следует пустить яд.

Рамзи вскинул брови.

— Дезинформация?

— Именно. Отныне и впредь истинные решения кабинета, касающиеся морских операций и перемещений войск, будут фиксироваться и передаваться командующим через доверенных офицеров в запечатанных личных письмах Адмиралтейства. На стол же его величества… на стол нашего дражайшего монарха будут ложиться исключительно правдоподобные, великолепно составленные, но абсолютно ложные меморандумы.

Пелэм криво усмехнулся, придвигая к себе жаровню:

— Мы станем кормить короля именно теми сказками, которые Петербургу и Стокгольму будет приятно услышать. Пусть его величество с упоением строчит сестрице что угодно, но только не правду. Пусть эльфийка Анна и ее сын тратят курьерских лошадей, пересылая шведам басни нашего с вами сочинения.

— А война со Швецией?

— Шведы поверят царским депешам. Они ослабят бдительность, решив, что Британия парализована зимней стужей, — сказал первый министр. — Пишите инструкцию для дешифровальной службы, Рамзи. И помните: если хоть одна живая душа узнает, что первый министр снабжает монарха подложными бумагами — не сносить нам голов.

Интересы Британии должны быть в приоритете. А король… Он — ганноверец, и этим всё сказано.

Оба прекрасно понимали, что ступают на очень тонкий лёд. Всё будет хорошо, если не стрясётся ничего сверхобычного или неожиданного. Но если всё же что-то случится…

В Санкт-Петербурге в конце января 1744 года стояли такие морозы, что часовые у Зимнего дворца сменялись каждые полчаса, а птицы замерзали на лету, падая на набережные серыми комками. Но в Большой церкви Зимнего дворца царило ослепительное, почти тропическое тепло: пылало множество пудовых восковых свечей, дубовые печи гудели на полную мощь, а воздух был напоен ароматом драгоценного афонского ладана, розового масла и благовоний.

Здесь творилась история, в которую ещё год назад не поверил бы ни один венценосный двор Европы.

Под золочёными сводами собора стоял восемнадцатилетний государь Пётр Второй. Тёмно-зелёный преображенский мундир, перетянутый новенькой белой портупеей, сидел на его могучей фигуре безупречно. Лицо монарха оставалось пугающе спокойным. Рядом с ним склонила голову новоиспеченная великая княжна Елизавета Алексеевна — в недавнем прошлом французская принцесса Мария Луиза де Бурбон.

Она выдержала испытание. Французская лилия согнулась, но не сломалась под северным ветром. Крещение по православному обряду, состоявшееся тремя днями ранее, смыло с неё версальскую негу: Елизавета Алексеевна стояла в прекрасном платье, созданном и расшитом альвийскими мастерицами, с бриллиантовым венцом на темных волосах. Она бледно улыбалась, прикладываясь к наперсному кресту архиепископа Амвросия, но в ее глазах, устремленных на молодого супруга, читалось уже не высокомерие капризной принцессы, а трепетная, жадная покорность женщины, осознавшей истинную силу державы, которой ей суждено было править.

«Боже, как он прекрасен!» — в её голове при виде супруга сейчас билась только одна мысль.

Рядом, на почётном месте для императорской фамилии, стояла Раннэиль. Черное траурное платье императрицы-матери и президента Сената оттеняло зелёный изумруд ее альвийского венца. Она смотрела на сына, и тонкие губы матери тронула едва заметная улыбка. Это был её политический триумф: дочь французского короля склонилась перед русским алтарём.

Чуть позади царственной матери переговаривались вполголоса двое молодых людей, чья судьба должна была решиться следом. Павел Петрович держал под руку свою нареченную — Фике, которую в святом крещении, назначенном на Сретение, решено было наречь Екатериной Алексеевной. Немецкая принцесса уже не походила на замёрзшую сироту из ободранного возка. Простое, но изысканное платье небесно-голубого шёлка подчеркивало ее тонкую девичью стать, а на груди сиял небольшой, но изящный золотой крест — подарок наречённого жениха.

— Погляди на нее, Павлуша, — тихо шепнула ему Фике по-русски, с акцентом, кивая на французскую принцессу. — Стоит, будто на эшафоте.

Павел сдержанно усмехнулся, поправив кружева воротника. Он уже понял, что мира между двумя дамами не будет никогда: Фике тайно презирала напыщенную француженку, а та платила немке плохо скрываемой неприязнью, граничащей с ненавистью.

— Елизавета Алексеевна ещё не поняла, что в России эшафот и трон часто сколочены из одних и тех же брусьев. Но не думаю, что она пришла сюда словно на казнь. Скорее уж как на баталию… А ты, Фике, не боишься нашей купели? Амвросий не станет делать поблажек: погрузит в воду с головой трижды, невзирая на мороз за стенами.

— Я жду этого дня, Павел, — твердо отозвалась девочка, и в глазах ее блеснула та самая сталь, что некогда поразила прусского короля. — Твоя матушка обещала мне после крещения собственную библиотеку в Ораниенбауме. Я прочту все законы твоего батюшки до единого. Если француженка станет украшением трона твоего брата, то мы с тобой… мы станем его вернейшей опорой.

В этот момент пушки Петропавловской крепости ударили первым залпом, возвещая свершение брачного союза. Архиепископ Амвросий возложил венцы на головы Петра и Елизаветы, и своды храма сотряслись от громогласного «Многая лета!». Маркиз де ла Шетарди, стоявший в первом ряду дипломатического корпуса, судорожно сжал эфес шпаги, чувствуя, как земля уходит из-под ног Версаля: Франция отдала свою дочь, но взамен не получила почти ничего из желаемого.

Это была катастрофа. Позор одного из самых ловких дипломатов Европы. Поверив, что французская принцесса рядом с русским императором — это хороший повод не исполнять некоторые обязательства, данные покойному государю — Шетарди расслабился. Позволил себе несколько более того, чем следовало, и теперь… О, наверняка в Версаль сейчас скачет какой-нибудь безвестный курьер, а в его сумке — та самая бумага, которую его вынудили написать император с императрицей!..

И намёк на возможную высылку из пределов России, прозвучавший накануне из уст императрицы-матери — это практически смертный приговор…

Прожжённый интриган впервые в жизни чувствовал себя загнанным зверем. Что делать? Как быть? Неужели придётся воспользоваться давними связями в Лондоне и податься туда? К врагам Франции? Они не выдадут, но придётся до конца дней своих перебиваться крохами: англичане ценят только тех конфидентов, которые приносят пользу…

Впрочем, Шетарди решил повременить и не пугаться собственной тени. Быть может, императрица-эльфийка вовсе не намерена губить его окончательно. Быть может, она держит бумагу при себе, чтобы маркиз даже в Версале служил ей? Если так, то ещё не всё потеряно.

В те же самые январские дни, когда в Петербурге гремели свадебные салюты, а в Лондоне первый министр прятал от короля секретные донесения, седые воды Северного моря явили миру зрелище, от которого Британия содрогнулась от севера до юга.

В отличие от Балтики, намертво скованной толстым льдом от Кронштадта до Карлскруны, открытая Атлантика дышала тяжёлой, незамерзающей волной. Густой туман, висевший над Гебридскими островами, надёжно скрыл приближение шведской эскадры.

Шесть тяжёлых фрегатов королевского шведского флота под командованием адмирала фон Унге и два десятка быстроходных голландских транспортов, зафрахтованных на русское золото, вошли в залив Лох-Нан-Уам на побережье графства Инвернесс бесшумно, как морские хищники.

Первым на обледенелую каменистую косу ступил генерал-лейтенант барон Карл Хенрик Врангель — суровый ветеран Карла XII, чье лицо было пересечено сизым пороховым шрамом, памятью о «калабалыке» под Бендерами. Следом за ним, мерно скрипя сапогами по замерзшей гальке, повалила шведская пехота.

Пять тысяч отборных солдат. Далекарлийский, Вестергётландский и Упландский полки. Никаких париков, никаких белых мундиров: синие суконные кафтаны с жёлтыми обшлагами, подбитые овчиной, непромокаемые кожаные епанчи, надежные мушкеты с кремнёвыми замками и легкие трёхфунтовые полковые пушки на широких лыжных лафетах, способные двигаться по глубокому снегу.

Их не просто ждали — к ним летели.

Из тумана, с вересковых пустошей показались первые отряды горцев. Впереди на мохнатом гнедом конике летел сам Дональд Макдональд из Кланраналда, а за ним — сотни яростных, оборванных, вооруженных палашами и, зачем-то, старинными тарчами воинов его клана. Следом спускались Макдоннелы из Гленгарри и горцы Камерона из Лохила.

Старый вождь соскочил с седла и с размаху вонзил древний, как Ветхий завет, тяжелый клеймор в мерзлую землю перед Врангелем.

— Где принц? — прохрипел Макдональд по-гэльски, жадно озирая ровные шеренги синих мундиров. — Где Чарли?

Шведский генерал оправил темляк шпаги и каркающим голосом ответил на ломаном, но твердом английском:

— Принц молится за нас в Париже, милорд. А мы пришли побеждать. За спиной монарха Швеции и королевы Елизаветы — бог и порох! Вы с нами, клан Макдональд, или вы будете ждать, пока Камберленд сожжёт ваши хижины дотла?

Рёв тысячи глоток отразился от прибрежных скал. Горцы потрясали клинками, швыряя в серое небо береты. Им было плевать на тонкости европейских альянсов: перед ними стояла регулярная армия, привезшая пушки, обозы с сухарями и ружья, готовая идти на ненавистных сассенахов!

…Шведский десант не стал тратить ни часа на пустые церемонии и осады неприступных каменных твердынь. Врангель двигался точно по наставлениям, полученным в Стокгольме от Елизаветы Петровны и ее верного капитана Содерстрёма: «Как горячий нож сквозь масло».

Оставив гарнизон форта Уильям в дураках, обойдя его по горным перевалам, шведско-шотландская армия двинулась на юг. Они шли, как привыкли скандинавы, с невероятной скоростью — по двадцать миль в день по обледенелым трактам. Местные лоулендерские и английские ополчения разбегались при одном виде ветеранов-каролинеров, не сделав ни единого выстрела. В Перте шведы захватили королевские магазины с провиантом на три месяца вперёд; в Стерлинге в их руки попал пороховой арсенал и сорок тяжёлых орудий, которые тут же были поставлены на конную тягу.

К началу февраля к войску Врангеля примкнуло более восьми тысяч горцев. Восстание вспыхнуло, словно от удара молнии в пороховой склад. Дорога на Эдинбург была открыта, а передовые шведские разъезды уже перерезали почтовый тракт на Ньюкасл.

Когда весть о высадке достигла Лондона, в столице Британской империи началось светопреставление.

Курс государственных бумаг Банка Англии рухнул за одно утро на сорок пунктов. Золотые гинеи исчезли из обращения: купцы Сити лихорадочно закапывали сундуки в подвалах. В южных графствах царила неприкрытая паника: поползли дикие слухи, что русско-шведский флот уже входит в устье Темзы, а проклятые эльфы ведут полки горцев прямо на Вестминстер.

В Сент-Джеймсском дворце король Георг Второй, багровый от ярости, тряс кулаками перед бледным, как полотно, Генри Пелэмом:

— Предательство! Где Норрис⁈ Где его сорок кораблей⁈ Почему эти варвары маршируют по моей Шотландии⁈

— Адмирал Норрис заперт штормами в Ла-Манше, Ваше Величество, — мертвым голосом доложил первый министр. — А в Шотландии у нас нет ни одного регулярного батальона. Генерал Коуп разбит под Престонпансом, его ополчение рассеяно.

— Немедленно! — взревел король, брызжа слюной на карту острова. — Гонцов к моему сыну, герцогу Камберлендскому! Пусть бросает все дела во Фландрии! Снять восемь лучших британских полков с голландского фронта! Сажать на транспорты и везти сюда, в Темзу, немедля!

Пелэм опустил голову, пряча в глазах ледяную насмешку судьбы.

Приказ верховного монарха полетел через штормящее море. Но пока герцог Камберлендский спешно собирал войска в Остенде, готовясь прорываться сквозь зимнюю штормовую Атлантику навстречу неизвестности, шведский экспедиционный корпус неумолимо катился к границам коренной Англии.

Шведы поставили на карту всё. Ибо Врангель и его пять тысяч солдат знали: море сковано льдом или опасно для навигации от зимних штормов. Помощи из Стокгольма не будет по меньшей мере до апреля. Но и отступать им было некуда: позади лежали холодные шотландские волны, а впереди сияли богатейшие графства Британии, открытые для удара возрождённого льва Севера.

Каролинеры сделали то, чего англичане со времён Елизаветы Тюдор боялись больше всего: они высадили на остров сухопутные войска. Британия обладала большой армией, это верно. Но практически вся она находилась на Старом континенте или за океанами. Именно поэтому прокопчённые пороховым дымом шведские каролинеры двигались на юг так стремительно. Словно горячий нож сквозь кусок масла, почти не встречая сопротивления. А как шведы умеют драться, англичане знали очень хорошо.

Король фактически утратил власть. Георга Второго свергла её величество Паника.

— К чёрту банк! К чёрту котировки! — Георг ревел так, что зазвенели хрустальные гранёные подвески канделябров в зале Тайного совета.

Король метался перед камином Сент-Джеймсского дворца, багровый, с налитыми кровью белками выпученных глаз. Его парик съехал набок, а пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, в ярости комкали край шёлкового шлафрока. В моменты бешенства его величество начисто забывал правильный английский выговор и сыпал сочными немецкими ругательствами.

— Вы хотите, чтобы шотландские голодранцы и шведские мужланы пили эль в моем Вестминстере? Пелэм, вы из ума выжили со своими гроссбухами? Лондон будет драться!

Первый министр, бледный до синевы, судорожно сжимал в руках шляпу.

— Ваше Величество… регулярных сил в столице едва ли три тысячи. Гвардейские батальоны растянуты, ополчение Сити не обучено, а народ… народ в панике штурмует кассы Банка Англии, требуя выплаты золотом! Если мы станем рыть шанцы прямо на улицах, начнется бунт!

— Молчать! — рявкнул король, с размаху ударив кулаком по дубовому секретеру. — Приказ по гарнизону: Лондон переходит на осадное положение! Немедля! Поднять всю городскую милицию, всех до единого констеблей, кликнуть цеховые гильдии! Каждого подмастерья, каждого бродягу, способного держать кирку, — на земляные работы!

Георг ткнул толстым пальцем в разложенную на столе карту окрестностей столицы:

— Северные предместья — запереть! Перекопать тракты на Хайгейт и Хэмпстед, насыпать редуты, свалить вязы для засек! Из Тауэра и арсенала выкатить все пушки, какие найдутся, хоть бы со времён Кромвеля! Поставить батареи у застав, перекрыть мост баррикадами, зарядить картечью! Я сам… слышите, Пелэм⁈ — я сам надену мундир и встану на редуте у Темпл-Бар! Если эти шведские псы хотят короны Британии — они захлебнутся собственной требухой на подступах к Сити!

В какой-то момент Пелэм поймал себя на том, что Георг в мундире будет отменной мишенью для шведов, но тут же прогнал сию крамольную мысль.

Приказ монарха, помноженный на животный страх перед надвигающейся с севера лавиной, сработал как запал в пороховом складе.

Уже к вечеру Лондон преобразился в потревоженный гигантский муравейник. Под промозглым январским ветром, несшим с Темзы стылую серую морось, завыли набатные колокола приходских церквей. По грязным, заваленным мёрзлым конским навозом улицам загрохотали колеса артиллерийских передков: королевские артиллеристы тащили тяжелые двадцатичетырехфунтовые пушки из Тауэра к северным заставам. Тысячи испуганных, угрюмых подмастерьев и портовых подёнщиков под окрики офицеров лондонской стражи долбили ломами промёрзшую землю на высотах Айлингтона, насыпая кривые валы и сколачивая палисады из заборных досок.

Повсюду чадили смоляные факелы, отбрасывая зловещие багровые тени на кирпичные стены домов. По кабакам и австериям гуляли безумные, леденящие кровь слухи: шептались, что в авангарде шведов идут двухметровые великаны, не знающие пощады, что горцы клана Макдональд поклялись вырезать всех младенцев Лондона, молодой Претендент готовится привезти на остров папу Римского и всех англичан перекрестить в католиков, а русская императрица своей эльфийской магией наслала на английский флот морское чудовище, отчего адмирал Норрис до сих пор не может прийти на помощь столице. Откуда болтунам было знать, что у папы Римского полно своих проблем, а эльфы оставили свою магию по ту сторону грани миров? Однако звучало всё вышеперечисленное невероятно страшно.

Но настоящий, не выдуманный кошмар накрыл столицу глубокой ночью.

Около двух часов, когда ветер со стороны эстуария Темзы сменился на яростный, порывистый зюйд-ост, в районе Лаймхаус-Рич, неподалеку от доков Ост-Индской компании, взметнулся первый столб пламени.

Загорелся тяжёлый голландский флейт «Ван Тромп», стоявший на разгрузке у причала. Трюмы его были набиты под завязку самым опасным припасом, какой только знало морское дело: бочками с дёгтем, смолой, рулонами пакли и штабелями сухого корабельного леса. То ли пьяный вахтенный матрос уронил фонарь в кучу промасленной ветоши, то ли в дело действительно вмешались тайные агенты якобитов, — разбираться было некогда.

Пламя охватило просмоленные снасти и паруса в считанные секунды. Судно превратилось в исполинский пылающий факел. Ветер был такой силы, что сорвал горящий корабль со швартовых, и объятый ревущим огнем остов понесло вверх по течению, прямо на скопившиеся в излучине реки баржи и купеческие шнявы.

— Пожар! Пожар на реке! — истошно завопили дозорные на стенах Тауэра.

Огонь перекинулся на два угольных кеча и прибрежный канатный склад. Взметнувшийся вихрь раскаленных углей и пылающей смоляной пакли подхватило штормовым порывом и швырнуло через реку, на густонаселенные слободы восточного Лондона.

Огненная метель накрыла Уаппинг, Шэдуэлл и окраины Спитлфилдса. Тлеющие головешки размером с кулак с шипением падали на крыши сараев, на штабеля сухих досок в бондарных мастерских, на брезентовые навесы пивных лавок.

В ночном небе закружились хлопья чёрной, жирной сажи. Один за другим в темноте предместий начали вспыхивать багровые костры: занялась пеньковая мануфактура у Рэтклифф-хайвей, заполыхал ряд старых деревянных лабазов близ Доков Святой Екатерины, занялась смолокурня в Ротерхите на противоположном берегу. Над спящим городом встало тяжелое, зловещее кроваво-рыжее зарево.

Лондон очнулся в диком, первобытном ужасе.

— Шестьдесят шестой год! Господи помилуй, Великий пожар вернулся! Паписты жгут город! Шведы прорвались к реке! — неслись истошные крики по переулкам.

Обезумевшие от страха обыватели в одном исподнем, с узлами и сундуками на плечах, волоча за собой плачущих детей, выбегали на мостовые. Тысячные толпы хлынули прочь от реки, к полям Мурфилдса, топча упавших и бросая телеги прямо поперек улиц. Ополченцы, покидав лопаты в недорытых шанцах, помчались спасать свои лавки; наряды констеблей растворились в паникующей человеческой волне. Казалось, столица Британии вот-вот рухнет в пучину хаоса и сгорит дотла, повторив страшную историю почти вековой давности.

Но катастрофы всё же не случилось. Сказались жестокие каменные уроки, заложенные когда-то сэром Кристофером Реном и законами парламента о перестройке города. Центральные кварталы Сити, возведенные заново из крепкого красного кирпича, с черепичными и шиферными кровлями, встретили летящие искры глухими, неприступными стенами. Узких деревянных улочек, способных породить сплошную огненную бурю, в черте древних стен почти не осталось, а широкие разрывы между кварталами не дали пламени сомкнуться в единый вал.

К тому же с полуночи мороз ударил с новой силой, превращая слякоть под ногами в скользкую корку, а к трём часам ночи на помощь перепуганным жителям наконец пришли организованные пожарные команды.

Комендант Тауэра, старый служака лорд Корнуоллис, не поддался всеобщему безумию. Не обращая внимания на вопли толпы о шведском десанте, он двинул к очагам возгорания три роты королевской пехоты с запасом пороховых петард. Солдаты действовали грубо, но спасительно: без лишних сантиментов они просто взорвали два десятка ветхих лачуг, примыкавших к горящему канатному складу, создав широкую мертвую полосу, через которую огонь перешагнуть не смог. С Темзы подошли портовые баржи с ручными водоливными машинами нового манира, щедро заливая тлеющие верфи ледяной речной водой.

К предрассветному часу пожар был локализован.

Огонь успел сожрать флейт, три баржи, две смолокурни, канатный завод и около сотни убогих деревянных бараков на самом дне Уаппинга. Погибло не более трёх десятков несчастных — в основном портовые бродяги да матросы, не успевшие выбраться из трюмов. Сам величественный Лондон — его соборы, банки, биржи и дворцы — устоял.

Но когда над холмами Суррея забрезжил бледный, мертвенный январский рассвет, город представлял собой потрясающее зрелище.

Весь Лондон был затянут удушливым, кислым дымом сгоревшего дёгтя и мокрой пеньки, оседавшей на снегу серой маслянистой копотью. Улицы — загромождены брошенным скарбом, поломанными телегами, наспех вырытыми и затопленными грязной жижей траншеями. У северных застав в лужах заледеневшей грязи чернели жерла пушек, у которых переминались с ноги на ногу закопчённые, промёрзшие до костей ополченцы.

Король Георг II стоял на башне Белого Тауэра, кутаясь в любимую соболью епанчу. Холодный ветер шевелил пряди его растрепанного парика, осыпая монарха черным пеплом с еще дымящихся углей на рейде. Король смотрел вниз — на реку, полную обгоревших бревен, на испуганный, ощетинившийся баррикадами город, на пустые торговые ряды.

Он победил огонь. Но призрак настоящей войны — той, которую Британия столетиями привыкла вести чужими руками и на чужих берегах, — впервые перешагнул через порог его собственного дома. Война пахла гарью.

Он не сдаст Британию без боя, на что явно рассчитывают шведы. Их можно успешно бить, это показал ещё русский император Пётр на поле Полтавской битвы и на море у Гангута и Эзеля. Король Великобритании считал себя ничуть не хуже Петра. А значит, наглые северные захватчики получат достойный отпор.

Король Фридрих сидел за чертёжным столом в своём рабочем кабинете, подперев висок сухощавым кулаком и яростно вглядываясь в топографическую карту графства Глац и силезского пограничья.

Он был обложен. Связан, стреножен, спелёнут дипломатическими трактатами, словно младенец. И держала эти пелёнки его собственная венценосная супруга — дочь прачки и великого царя, глядевшая на него из своих покоев со снисходительной насмешкой. Наталья Петровна знала каждый его шаг. Вся прусская тайная канцелярия, казалось королю, сквозила русскими соглядатаями: конюхи, поставщики овса, полковые лекари — любой из них мог оказаться креатурой петербургского канцлера или остроухих родичей императрицы-матери.

Напасть на Австрию открыто значило подписать себе смертный приговор. Пётр Второй, сочетавший в своей персоне буйный нрав отца и беспощадность альвийских владык, — только и ждал повода. Стоило прусским солдатам без объявления войны перешагнуть силезский кордон, как из Лифляндии и Польши двинулись бы русские полки во главе с Румянцевым, а с юга ударила бы разъярённая фурия — Мария-Терезия. И останется от Пруссии только обидное воспоминание.

— Значит, напасть должен не я, — процедил Фридрих сквозь зубы, царапая циркулем бумагу. — Напасть должна она. Венская богомолка обязана первой обнажить клинок на глазах у всей Европы.

За спиной короля неслышно колыхнулась тяжёлая портьера. В кабинет скользнул генерал-майор Ганс Карл фон Винтерфельд — единственный, кому Фридрих доверял безоговорочно. На генерале был неприметный серый дорожный кафтан, сапоги покрывала засохшая грязь силезских трактов.

— Ваше величество, — Винтерфельд склонился в полупоклоне, не производя ни звука. — Докладываю с глазу на глаз. Охрана её величества на сей час сменилась, русские конфиденты пьют чай в караулке.

— Говори, Ганс, — Фридрих отбросил циркуль, вперив в генерала лихорадочно блестевшие глаза. — Пандуры?

— Всё устроено наилучшим манером, сир. Барон Франц фон дер Тренк — совершеннейший дикарь, жадный до золота и славы. Через венгерских посредников ему внушено, что прусские пограничные магазины набиты серебром и плохо охраняются. Более того: двум сотням наших силезских егерей выданы венгерские куртки, сабли и фальшивые австрийские патенты. В ночь на пятницу они перейдут границу, сожгут дотла прусскую деревню, перережут дюжину наших же таможенников и водрузят над пепелищем штандарт с габсбургским двуглавым орлом.

— А свидетели? — прищурился король.

— Нарочно оставят в живых десяток крестьян, сир. Они уже обучены орать на всех перекрёстках, что хорватские головорезы кричали: «За Марию-Терезию и святую веру! Смерть потсдамским еретикам!» Одновременно Тренк со своими пандурами, клюнув на приманку, втянется в пограничную стычку под Нейссе, где его уже будут ждать три наших батальона с замаскированными пушками, заряженными картечью. Австрия окажется агрессором, нарушившим покой Священной Римской империи. Королева Наталья не сможет и слова сказать против: на нас напали! Петербург обязан будет соблюсти нейтралитет по букве трактата, а мы… мы «в целях самозащиты» займём всю Нижнюю Силезию за сорок восемь часов!

Фридрих шумно выдохнул, и на его тонких, бледных губах впервые за многие месяцы заиграла торжествующая, хищная улыбка. Капкан захлопывался. Австрия будет выставлена разбойницей, а он, философ из Сан-Суси, предстанет невинной жертвой вероломных папистов.

— Превосходно, Ганс. Просто превосходно. Назначьте операцию на…

Дверь кабинета не просто отворилась — её распахнули с грохотом, нарушавшим все мыслимые правила придворного политеса. В комнату буквально вломился кабинет-министр Подевильс. Парик его сбился на затылок, кружевной воротник промок от пота, а в дрожащих пальцах белел пакет с красными сургучными печатями гамбургской морской почты.

— Ваше величество! — задыхаясь, простонал министр. — Из Гамбурга… Экстренная депеша от нашего консула! С нарочным на взмыленных конях!

Фридрих вскочил, яростно сдвинув брови:

— Подевильс, вы с ума сошли?!! Если вы прервали секретнейшее совещание ради очередных сплетен из Голландии…

— Англия, сир! — перебил министр, не помня себя от ужаса. — Шведы! Карл и Елизавета высадили армию в Шотландии!

В кабинете повисла мёртвая тишина. Винтерфельд остолбенел, приоткрыв рот.

— Что?.. — медленно, по слогам переспросил король, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Какая армия? Балтика подо льдом!

— Пять тысяч каролинеров барона Врангеля и двадцать тысяч восставших горцев! — истеричной скороговоркой тараторил Подевильс, протягивая лист. — Десант шел из Гётеборга вокруг Оркнейских островов! Эдинбург взят! Генерал Коуп разбит наголову! Шведско-шотландская лавина катится на Ньюкасл! В Лондоне вспыхнул пожар, Георг Второй в панике перекопал предместья траншеями, обнёс редутами и приказал снять с голландского фронта армию герцога Камберлендского! Британия отрезана от Европы!

Фридрих вырвал депешу из пальцев министра, пробежал глазами убористые строки и медленно, словно у него подкосились колени, опустился обратно в кресло.

Карта Европы, которую он только что так тщательно расчерчивал под свой силезский триумф, рассыпалась в прах.

Британия — главный союзник Австрии — была связана боем на собственном острове. Но это значило и другое: Франция теперь свободна от страха перед английским флотом, а Россия… Россия руками шведской королевы Елизаветы только что нанесла сокрушительный удар в самое сердце ганноверской династии. Баланс сил рухнул. Начиналась общеевропейская буря, в которой любая пограничная провокация могла обернуться всеобщим пожаром, где маленькую Пруссию просто раздавят между молотом и наковальней.

— Отставить, — глухо, едва шевеля губами, произнёс король.

— Сир? — не понял Винтерфельд.

— Отставить Наход! — рявкнул Фридрих, вскакивая и в ярости комкая депешу. — Вернуть егерей! Никаких сожжённых деревень! Никаких пандуров! Покуда шведы маршируют по Англии, а русский медведь довольно щурится на Неве, мы не смеем сделать ни единого неверного шага! Вон отсюда, оба! Вон!

Оставшись один, король подошёл к окну, за которым в метели мерцали тусклые огни Потсдама. Где-то в соседнем крыле дворца звенел смех королевы Натальи, проводившей вечер за клавесином в компании королевы-матери, младших принцесс и фрейлин.

Фридрих сжал кулаки до хруста в суставах:

— Проклятое семя… Они повсюду.

Этого он просчитать не мог. Высадка шведов в Британии не входила ни в какие комбинации и граничила с безумием. Но Фридрих слишком хорошо знал потомство Петра Великого. Его детки могли и не такой сюрприз преподнести. Авантюра Елизаветы — не голштинский же её муженёк измыслил такую каверзу? — действительно не просчитывалась заранее, а значит, имела шанс на успех.

— Вряд ли королева Эльза потопит этот линкор — Британию — но она вполне способна проделать изрядную пробоину в его борту, — задумчиво проговорил король, прохаживаясь по кабинету. — Но старшая сестрица моей дражайшей супруги, вне зависимости от того, ведала ли, что творила, или нет, стронула лавину. И я буду последним дураком, если не воспользуюсь плодами её авантюры!

А в Кильском замке веяло сыростью и безнадёжностью….

Свинцовые воды залива швыряли мелкую ледяную крошку в гранитные устои молов, а над верфями, где медленно строился новый канал, предназначенный соединить Балтику с Северным морем в обход датских проливов, стлался серый туман.

Вдовствующая герцогиня Голштейн-Готторпская Анна Петровна стояла у высокого окна детской, кутаясь в соболью душегрею. Ей было тридцать шесть, но в чёрных волосах старшей дочери Петра Великого уже блестело серебро. Жизнь обошлась с этой женщиной жестоко. Её муж, герцог Карл-Фридрих, умер, оставив после себя разорённое долгами герцогство, окружённое со всех сторон хищными соседями. Но горше всего была память о 1730 годе.

Тогда страшная моровая язва — гнилая горячка, пришедшая с ганзейских кораблей, — за две недели унесла в могилу обоих её сыновей. Первенец Карл-Петер-Ульрих, в котором она видела будущего государя всея Руси, и маленький Фридрих сгорели у неё на руках, задыхаясь в жару. С их смертью оборвалась всякая надежда старшей петровской ветви на великий престол.

Россия досталась не её детям. Трон занял этот мальчишка, сын альвийки — Пётр Второй. «Остроухий волчонок», как втайне называла его Анна, не простившая мачехе её возвышения.

Сзади раздался тихий кашель. Герцогиня обернулась.

У изразцовой печи, укутанная в тёплые фланелевые одеяла, сидела её единственная оставшаяся радость — тринадцатилетняя Екатерина. Девочка родилась слабой, хворой, перенесла золотуху и чахоточный кашель, но глаза её, огромные и голубые, как у отца, Карла-Фридриха, горели живым, неугасимым огнём. В тонких бледных ручках принцесса сжимала искусно выточенную из липы модель русского линейного корабля «Полтава». А на стене над её кроваткой висел большой гравированный портрет молодого царя Петра Петровича в преображенском мундире.

— Маменька, — тихо подала голос девочка, зябко поводя худыми плечами. — Говорят ли курьеры, когда прибудет дядюшка Пётр? Он ведь обещал в письме, что летом приведёт в Киль настоящую эскадру… Он обещал покатать меня на шканцах флагмана!

Сердце Анны болезненно сжалось. Дочь боготворила дядю. Царь, невзирая на холодность старшей сестры, исправно слал больной племяннице письма и дорогие подарки: механические часы, сибирские меха, заморские сладости и альвийские целебные бальзамы, которые одни только и спасали девочку от удушливых приступов зимнего кашля.

— Дядюшка занят великими делами, Катенька, — сухо ответила герцогиня, подойдя и поправив одеяло на плечах дочери. — Он женился на французской принцессе. Ему нынче не до Киля.

— Он всё равно приедет, — упрямо шепнула Екатерина, прижимая деревянный кораблик к груди. — Он самый сильный государь на свете. Он прогонит датчан, если они посмеют нас обидеть…

— Ты бы отдохнула, доченька, — сказала Анна, пододвинув поближе вазу со сладостями. — Или почитай что-нибудь.

Она вышла в смежный кабинет, где на дубовом столе вдовствующую герцогиню ждало свежее послание, доставленное шведским пакетботом под покровом ночи.

Письмо было от младшей сестры.

«…Шведы в Шотландии, Аннушка, — писала Лиза своим размашистым, неровным почерком. — Норрис в ловушке, Георг в панике. Британии не до Балтики по меньшей мере до осени. Дыши свободно, сестрица!»

Герцогиня опустила лист, чувствуя, как минутное облегчение сменяется новой, ещё более глухой тревогой. Да, Англия пока нейтрализована. Но беда Киля была не в Англии. Беда стояла у самых ворот.

Дания. Король Кристиан VI, хитрый хищник, спал и видел, как бы окончательно растоптать Готторпский дом. Датчане не вступали в союз с англичанами открыто, но их шпионы сновали по всему герцогству. В Ютландии датская корона спешно стягивала к границе двенадцать пехотных полков и три полка тяжёлой кавалерии. В Копенгагене снаряжались транспорты. Кристиан намеревался одним внезапным ударом занять Киль, захватить недостроенный новый канал, срыть укрепления и навсегда лишить Россию малейшего плацдарма в южной Балтике. А готторпскую вдову с её хворой дочерью датский монарх рассчитывал упрятать в глухой замок на правах бедных родственниц.

Собственных сил у Анны не было. Две роты герцогской гвардии да полуразвалившиеся крепостные валы — вот и вся защита. Прочие полки наёмничают, зарабатывая талеры для тощей голштинской казны.

Гордость душила её. Просить помощи у мачехи? Унижаться перед братом, занявшим трон, который должен был принадлежать её умершим сыновьям?..

Из детской снова донёсся надсадный, сухой кашель Катеньки.

Анна Петровна зажмурилась. Слеза, жгучая и горькая, скатилась по её увядающей щеке. Ради дочери. Ради памяти Петра Великого. В конце концов, Киль — это отцовское окно в Европу, и отдать его датчанам значило предать саму суть петровских трудов.

Герцогиня решительно села за бюро, обмакнула гусиное перо в чернила и вывела на плотном листе с готторпским гербом:

'Вселюбезнейший брат мой, государь император Пётр Петрович…

Пишет к твоему императорскому величеству сирая сестра твоя с мольбою не о себе, но о наследии родителя нашего. Слухи о победах сестры нашей Елизаветы над островитянами радуют христианский мир, однако же над нашим скромным Килем сгущаются тучи темнее ночи.

Датский король Кристиан, забыв стыд и трактаты, стягивает войско к нашим межам. Полки его стоят в трёх переходах от замка, а эскадра в Зунде готовится перекрыть нам всякое сообщение. Спят и видят датчане, как бы канал, покойным батюшкой задуманный, отнять, а Кильскую гавань обратить в датскую факторию, дабы флоту твоему императорскому вовек не иметь пристанища в сих водах.

Мы с племянницей твоей Екатериной пребываем в непрестанной молитве, уповая лишь на бога да на твою государеву милость и братскую защиту. Силы наши малы, защитить дело батюшкино нечем. Ежели оставишь нас сирыми — быть Килю под сапогом безбожника Кристиана, а нам в датском порубе. Призри на кровь отчую, государь…'

Она посыпала лист мелким речным песком, запечатала цветным воском и кликнула верного камердинера:

— С сим письмом — лейтенанта фон дер Люэ. Через Любек и Ревель, на почтовых перекладных. Загнать десять лошадей, но доставить депешу лично в руки императору Петру. И упаси его господь уронить пакет в датские руки…

В Санкт-Петербурге то же самое утро временем утро выдалось тихим, морозным и рабочим.

Пётр Второй стоял у огромного дубового стола в Адмиралтейской коллегии, на котором лежала гигантская, во всю длину столешницы, карта Балтийского моря и Немецких земель. На молодом императоре был простой рабочий штатский кафтан тёмно-зелёного сукна с засученными по локоть рукавами. Пальцы государя были испачканы типографской краской: он только что самолично правил гравированный чертёж нового 80-пушечного фрегата с медной обшивкой подводной части.

Рядом, держа наготове циркуль и линейку, стоял адъюнкт Академии наук Михайла Ломоносов.

— Вот здесь, Михайло Васильич, шпангоуты надобно усилить дубом казанским, — отрывисто говорил Пётр, постукивая костяшкой пальца по чертежу. — Балтика — море мелкое, злое, шхерное. Здесь осадка нужна малая, а борт крепкий, чтоб книппели держал…

— На британских верфях, государь, доски бортовые не токмо вдоль, а ещё наискось кладут, один слой в одну сторону, другой — в другую. А поверх — ровно, — напомнил Ломоносов. — Сие для прочности корпуса полезно. Однако нет у нас дерева, сушёного по их рецепту, чтоб такое учинить. Не выдержат доски, коли сушены менее трёх лет.

— Пропитку придумай, — сказал Пётр, нисколько не обижаясь на менторский тон адьюнкта. Во-первых, тот старше, а во-вторых — доподлинный гений. А гениям многое позволено. — И чтоб дерево прочнее было, и чтоб в южных морях червей морских, кои борта и днища точат, от наших кораблей тошнило.

— И чтоб даже двухлетние доски в дело шли, — договорил Ломоносов. — Полагаю, дело будет. Дозволите с княгинями альвийскими поговорить? Здесь не едина лишь химия потребна, а ещё и травы могут сгодиться.

— Действуй. Старой княгине Аэнфед скажу, чтоб секретами травознавства с тобою поделилась. Не для баловства, а для дела потребно…

Государь внезапно осёкся, взгляд его скользнул по карте на запад — туда, где узкое горло датских проливов запирало выход из Балтики в океан.

Лиза высадила шведский корпус в Шотландии — это великолепно. Французская жена в постели — полезно. Тихий Осман в Константинополе — передышка на юге. Но новая политическая карта Европы в голове Петра сложилась вдруг с пугающей отчётливостью.

— Михайло Васильич, оставь чертежи, — вдруг негромко произнёс царь. — Готовь экстракт по датским навигацким картам.

Ломоносов, понимая, какая перемена вдруг произошла в молодом государе, поклонился и вышел. Пётр остался один.

Он наклонился над картой, уперев кулаки в столешницу. Острые кончики его ушей, едва заметные в густых тёмных волосах, чуть шевельнулись — признак глубочайшего напряжения мысли.

«Датчане… — думал Пётр. — Кристиан сидит тихо, как хорёк в норе. В войну не лезет, шведам в спину не бьёт, хотя мог бы. Стягивает корабли и армию к южным рубежам своей державы. Потому что ждёт, когда шведские полки завязнут в Шотландии. И тогда Кристиан совсем сожрёт Голштинию. Заберёт Киль, перережет канал, закроет Зунд… И Балтийский флот, батюшкино детище, окажется заперт, словно щука в пруду! А сестра Анна… надменная гордячка, сыновей сберечь не смогла. Меня презирает за альвийскую кровь, но сидит на пороге Дании, как кость в горле».

Царь резко выпрямился:

— Захар!

Дверь отворилась мгновенно. Бывший орловский сирота и недомерок Захар Озеров, ныне офицер личной охраны государя, подтянутый, с цепким взглядом, перешагнул порог:

— Здесь, государь.

— Князя Келадина ко мне. Немедля. Тайно, через боковой адмиралтейский подъезд. Он в Петербурге, то мне подлинно ведомо.

Спустя четверть часа в кабинете появился светлейший князь Келадин, в крещении Даниил — глава одного из Верных Домов, прибывших в Россию двадцать лет назад. Высокий, жилистый, с лицом благородным и холодным, словно резная кость, князь нёс на себе печать тысячелетий. Однако глаза его цвета янтаря оставались острыми, как наконечники стрел. Сын Келадина, молодой князь Иван, уже не первый год исправно нёс службу посланника Российской империи при датском королевском дворе в Копенгагене.

— Государь, — Келадин склонил голову с изысканной грацией Высшего альва. — Я к услугам вашего императорского величества.

Пётр подошёл к князю почти вплотную. Он был выше древнего альва, что до сих пор удивляло князей Верных Домов. И добро бы приписать всё крови матери из Дома Таннарил — его отец, насколько помнил Келадин, был ещё более выдающегося роста.

— Слушай меня, князь, — заговорил Пётр на певучем альвенди. — Твой сын Иван ловок, говорит на шести языках и умеет улыбаться датским министрам. Но время улыбок закончилось.

Келадин чуть приподнял бровь:

— Король Кристиан из Дома Ольденбургов замышляет недоброе, государь?

— Король Кристиан вот-вот сожрёт Голштинию и Киль, — жёстко ответил царь, переходя на русский язык, чеканя каждое слово. — Я тоже хорош: пока на карту не взглянул, не сложил воедино сведения, что получал ранее… Он полагает, что, покуда моя сестра Елизавета бьётся в Британии, а я занят свадьбой с француженкой, датской короне всё сойдёт с рук. Он ошибается.

Пётр подошёл к столу и взял с полки чистый лист с золотым тиснением императорского орла.

— Вот моё повеление Ивану. Передашь с самым надёжным курьером, способным лететь на конях без сна трое суток. Твой сын должен испросить тайную аудиенцию у Кристиана Датского. Без свидетелей. Без министров.

Царь заглянул прямо в янтарные глаза альвийского князя:

— Иван положит перед датским королём два документа. Первый — проект торговой конвенции, по которой Россия снижает пошлины на датские сельди и масло в портах Риги и Ревеля вдвое, признавая за Данией право вольной торговли в Балтике. А второй… второй документ — это манифест о выходе в море эскадры адмирала Сенявина: пятнадцать линейных кораблей и сорок галер с десантом в двадцать тысяч штыков. И приказ курляндскому корпусу князя Энвенара быть готовым выступить из Митавы на соединение с голштинскими батальонами.

Пётр усмехнулся — той самой страшной, отцовской усмешкой:

— Пусть твой сын скажет Кристиану простые слова: «Государь мой Пётр Петрович бережёт покой своей сестры Анны и неприкосновенность Голштинского герцогства пуще собственного ока. Не надобно играть с огнём, сидя на бочке с порохом. Выбирайте, ваше величество: золотые пошлины или неизбежная конфузия». Шведы датчан не раз бивали, так отчего бы и нам не попробовать, коли сами в бутылку полезут?

Князь Келадин медленно опустился на одно колено, прижав тонкую ладонь к груди:

— Воля государя будет исполнена в точности. Иван передаст эти слова. Курьер — воин Дома Келадин — выезжает через час.

— Ступай, князь, — кивнул Пётр. — И да хранит вас бог.

Когда альв растаял в полумраке галереи, Пётр снова подошёл к окну. За стеклом падал мягкий, густой снег, укрывая белым саваном бастионы Адмиралтейства и строящиеся фрегаты.

Юный государь коснулся пальцами отцовской шпаги на боку:

— Ничего, сестрица Анна… Покуда я жив, Киль останется русским форпостом. А с датчанами мы ещё переведаемся. Время собирать камни только начинается.

…А письмо от надменной старшей сестры ещё лежало в сумке голштинского курьера. Его доставили в государеву канцелярию лишь через четыре дня.

Зимний поход шведско-шотландской армии на юг меньше всего походил на стихийный бунт диких горцев, каким его в ужасе малевали лондонские памфлетисты. За спиной ополчения кланов стояла железная воля каролинеров и строжайшие инструкции, начертанные в Стокгольме рукой королевы Елизаветы Петровны.

Барон Карл Хенрик Врангель вёл войско так, словно совершал плановый манёвр по шведским провинциям. В пределах шотландского Лоуленда армия вела себя с безукоризненной, почти противоестественной для гражданской смуты сдержанностью. Города и селения равнинных шотландцев, среди коих преобладали пресвитериане, смотревшие на папистов-хайлендеров с давней опаской, не увидели ни дымящихся пепелищ, ни грабежей. Даже те отряды лоулендерского ополчения, что по наивности или верности ганноверской короне пытались преградить путь передовым разъездам, не уничтожались: шведы окружали их, заставляли положить оружие, отбирали мушкеты с порохом и свинцом и распускали по домам под клятву не поднимать руки против законной власти короля Чарльза Стюарта.

Когда трое удальцов из клана Макгрегоров попытались ограбить дом богатого эдинбургского купца, Врангель приказал повесить мародёров на ближайших вязах в назидание войску, невзирая на глухой ропот местных вождей. Закон для всех был один.

— Мы пришли не грабить подданных короны, но возвращать их под руку законного государя, — объявил генерал собравшимся старейшинам кланов. — Король Карл Тринадцатый и королева Елизавета не для того проливают кровь своих солдат, чтобы обратить в пустыню землю, на союз с которой претендуют. Каждый фунт муки, каждая голова скота, взятая для прокорма армии, должна оплачиваться либо полновесной монетой, либо распиской интендантства!

И это действовало. Лоулендеры, ожидавшие резни, изумлённо открывали лавки и ссыпали овёс в шведские фуры.

Когда же в конце января авангарды шведов и горцев форсировали замёрзшую реку Твид и перешагнули древний англо-шотландский кордон, характер войны изменился, но снова не скатился в бессмысленное варварство. Врангель держал железную дисциплину и на английской земле. Деревни и местечки Нортумберленда, сдававшиеся без боя и выносившие завоевателям хлеб, эль и фураж, оставались нетронутыми. Подвергались разорению лишь те городки, чьи коменданты запирали ворота и открывали пальбу по каролинским фуражирам: здесь закон войны вступал в силу со всей беспощадностью. Хлипкие старые стены сносились ядрами трёхфунтовок, арсеналы и склады сжигались, а гарнизоны вырезались подчистую.

Населению везде зачитывался королевский манифест. Шведы прямо объявляли, что признают права принца Чарльза Эдуарда Стюарта — молодого Претендента — на корону Шотландии и Англии. Однако за спиной этих торжественных речей стоял тайный трактат, подписанный представителями Стюартов ещё в Париже.

Условия Стокгольма были тяжелы: в обмен на военную силу Швеции и финансовое содействие Петербурга будущий король обязывался навсегда ликвидировать позорные торговые барьеры против шведских и русских купцов, открыть порты Британии беспошлинно для скандинавского леса и железа, отказаться от любых субсидий противникам России и Швеции, а главное — передать под контроль шведской короны ключевые морские базы на Оркнейских и Шетландских островах для обеспечения вольной навигации в Северном море. Стюартам возвращали трон предков, но вставляли в зубы надежную узду.

В Лондоне тем временем царил морок, густо замешанный на страхе и бессилии.

Запах гари от недавнего пожара в Уаппинге всё ещё стоял над Темзой, смешиваясь с едким угольным чадом. Столица Британии судорожно готовилась не то к правильной осаде, не то к яростным уличным боям. Улицы Сити были перегорожены баррикадами из дубовых бочек, набитых булыжником; чугунные пушки скалились жерлами в туман с земляных редутов у застав; лавки стояли заколоченными, а богатые семейства спешно зашивали фамильные драгоценности в дорожные подкладки.

В Сент-Джеймсском дворце король Георг II, осунувшийся и постаревший за эти дни на десяток лет, метался по своим покоям, осыпая проклятиями и бездарных генералов, и взбунтовавшихся варваров.

— Вывезти детей! — в бешенстве требовал монарх от первого министра Пелэма. — Младших принцесс и мою супругу[1] немедля отправить на континент, в Ганновер! Здесь они в опасности!

Но исполнить волю короля оказалось невозможно. Январь не знал жалости: штормовой норд-ост, пригнавший к английским берегам шведов, теперь намертво запер устье Темзы и Дуврский пролив полосой ледяного торосистого крошева и свирепых шквалов. Ни один пакетбот не рисковал выйти в море.

Хуже того: дозорные фрегаты адмирала Норриса донесли, что сквозь серую штормовую пелену в Ла-Манше то и дело мелькают хищные тени чужих боевых кораблей. Французы! Узнав о панике в Англии, версальский флот расправил паруса: эскадра из Бреста и дюнкеркские корсары вышли на охоту, отрезая остров от Европы. Британия оказалась в глухой западне, захлопнутой непогодой и вражескими пушками.

Где-то краешком сознания Георг понимал, что Британия сейчас пожинает достойные плоды своей вековой политики — стравливания всех со всеми на континенте во имя собственного спокойствия. Стоило хоть кому-то уразуметь, где таится корень большинства европейских войн, и ударить туда, где не ждали — Британия посыпалась, словно карточный домик….

Вести о падении Шотландии и продвижении шведских полков к Ньюкаслу прокатились по Европе подобно грому среди ясного неба.

Столицы континента замерли в оцепенении. В трактирах Парижа, в кофейнях Амстердама и салонах Мадрида заговорили об одном: неужели грозный призрак Карла XII — «Северного Льва», чьё имя в начале века заставляло дрожать императоров, — восстал из могилы? Каролинеры снова маршировали по земле европейской державы, сокрушая чужую армию одной штыковой атакой! Франция ликовала, видя унижение заклятого островного соперника, но даже в Версале многие политики с тревогой переглядывались: победоносная Швеция, за спиной которой стояли неисчерпаемые ресурсы России, становилась слишком опасной.

А во дворце Хофбург эрцгерцогиня Мария-Терезия провела над бумагами бессонную ночь.

Кризис в Англии разрушил всю австрийскую стратегию. Лондонские субсидии, на которые Вена вела войну за габсбургское наследство, растаяли, как мартовский снег. Но куда страшнее англо-шведской схватки была тишина на северных рубежах.

Фридрих Прусский.

Мария-Терезия знала этого человека слишком хорошо. Пока взоры Европы были прикованы к горящему Лондону и турецкому перевороту, потсдамский хищник сидел в засаде, подобно волку, выжидающему, когда пастухи передерутся между собой. Если Австрия бросит все силы на запад, против французов, Фридрих неизбежно вонзит зубы в беззащитную Силезию. Эта провинция давно стала помешательством для эрцгерцогини. Воевать на два фронта — против Версаля на Рейне и против прусской муштры на Одере — империя не могла: казна пуста, армия истощена.

Король три года назад уже собирал полки, чтобы отнять Силезию, но ему помешал окрик из Петербурга. Кто и что помешает ему сейчас?

Королева стояла у окна, нервно поглаживая пальцами край тяжелой парчовой портьеры. Выход был один, и он был горек, как полынь.

— Россия, — тихо прошептала Мария-Терезия в холодную полутьму кабинета.

Только Петербург обладал достаточной силой, чтобы накинуть намордник на потсдамского разбойника. Царь Пётр Второй держал Фридриха на коротком поводке родства, документов и целой паутины тайных осведомителей, но этот поводок мог натянуться в любую минуту. Опереться на схизматиков, связать судьбу Австрии с империей полуэльфа и его нечеловечески хитрой матери было унизительно для истинной католической государыни. Но Мария-Терезия умела смирять гордость, когда речь шла о спасении короны предков.

Скрепя сердце, она вернулась к столу и придвинула к себе лист бумаги. Кауниц должен был ехать в Петербург немедля. Любой ценой, любыми уступками и обещаниями Австрия обязана была купить благосклонность молодого русского царя — прежде, чем прусский король успеет сделать свой первый ход.

Великий Северный тракт и дороги, ведшие из центральных графств к югу, превратились в сплошные, медленно ползущие реки человеческого отчаяния.

Февральская оттепель вперемешку с колючим мокрым снегом развезла колеи в жидкое глинистое месиво, но людей это не останавливало. Бежали целыми приходами. Дворяне в неуклюжих фамильных каретах, запряжённых исхудавшими битюгами; лавочники и ремесленники, толкавшие перед собой ручные тележки с узлами; толпы оборванных подёнщиков, кутавших босых плачущих детей в грубую холстину. Все они стремились на юг — под защиту каменных стен Лондона, к побережью, к спасительным портовым докам Бристоля, Портсмута и Саутгемптона.

Гнала их не столько сама шведская армия, сколько чудовищный, взрывающий мозги шквал слухов.

Газетные листки давно перестали выходить, а те летучие памфлеты, что печатались на скорую руку в тайных типографиях, лишь подливали масла в огонь. В трактирах и на почтовых станциях шептались с выпученными глазами: говорили, будто каролинеры ведут с собой полки закованных в непробиваемые латы эльфов, не ведающих жалости. Рассказывали, что шотландские кланы принесли языческую клятву вырезать всех протестантов до седьмого колена, что дикари сдирают с пасторов кожу на барабаны, а шведы продали душу дьяволу, чтобы ни один британский корабль не пришёл на помощь несчастному островному королевству.

И хотя шведские офицеры Врангеля, как зеницу ока, берегли строжайшую дисциплину и вешали собственных мародёров, обезумевшую от страха толпу невозможно было переубедить. Люди бежали от собственных страхов, живущих в их головах, но беды, которые они несли с собой, были вполне осязаемыми.

К середине февраля Лондон и портовые города юга оказались на грани катастрофы. Население столицы за считанные недели раздулось чуть не на треть. Беженцы заполонили предместья: люди ночевали вповалку под мостами, в сырых арках церквей, на промёрзших пустырях, жгли заборы и выгребали объедки из помойных ям.

С продовольствием действительно начался ад.

Подвоз зерна из восточных и северных графств был полностью отрезан мятежом и блокпостами. В Саутгемптоне и Бристоле мучные лабазы стояли пустыми — перепуганные окрестные фермеры наотрез отказывались везти зерно, овёс и скот в города, опасаясь реквизиций и закапывая мешки с провизией в лесах. В доках Бристоля вспыхнул голодный бунт: толпа матросов и беженцев взяла штурмом королевский склад, забив до смерти двух таможенных офицеров. В Лондоне цена четырёхфунтового каравая подскочила вчетверо, хлеб выпекали из гнилой овсяной сечки с примесью древесных опилок, а у булочных с ночи выстраивались угрюмые очереди, которые, повинуясь приказу коменданта, разгоняла конная полиция с обнажёнными палашами. Били не остриём, а плашмя, но сам факт… Город, едва оправившийся от пожара, начал задыхаться в удушающих объятиях показавшего свои кривые зубы голода.

В Сент-Джеймсском дворце холод ощущался острее всего.

Генри Пелэм вошел в личный покой короля без стука, не дожидаясь церемониймейстера. Лицо первого министра походило на маску мертвеца: серые мешки под запавшими глазами, небритые щёки, сюртук в пятнах дорожной грязи. В руках он держал кожаный бювар, запечатанный личной печатью лорда-лейтенанта графства Йоркшир.

Георг II сидел у камина, укутав ноги в стёганое фланелевое одеяло. От его недавней воинственной спеси не осталось и следа. Монарх заметно сдал: двойной подбородок мелко подрагивал, глаза слезились от едкого торфяного дыма, а в уголках перекошенного рта запеклась слюна. Он больше не примерял латы и не рвался на баррикады Темпл-Бар.

— Что там, Пелэм? — сипло, на тяжелом ганноверском немецком спросил король, не поворачивая головы. — Опять бунт в Сити? Или эти негодяи из парламента отказываются голосовать за чрезвычайный налог?

— Хуже, ваше величество, — первый министр опустился на стул напротив монарха, забыв спросить высочайшего соизволения. — Пал Йорк.

Георг вздрогнул, одеяло сползло с его колен:

— Пал?.. Было сражение? Куда делся гарнизон? Где ополчение сэра Уильяма?

— Никакого сражения не было, сир, — глухо произнёс Пелэм, вскрывая пакет дрожащими пальцами. — Это не портовые слухи, к сожалению. Это официальное донесение верховного шерифа. Йорк распахнул ворота перед авангардом шведов без единого выстрела. Архиепископ бежал, а городская корпорация во главе с мэром и олдерменами вынесла генералу Врангелю ключи на золотом подносе у Миклгейт-Бар. Над Йоркским собором поднят королевский штандарт Стюартов. Манифест Претендента был зачитан на рыночной площади при ликовании толпы. Местное дворянство… тори и тайные паписты… сотнями присягают на верность принцу Чарльзу. Вся северная Англия фактически отложилась от короны.

Король тяжело, со свистом втянул носом холодный воздух. Его пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, судорожно побелели.

— Предатели… Подлые, неблагодарные англосаксонские свиньи… — прохрипел монарх-немец, и слеза бессильной ярости скатилась по его дряблой щеке. — Мой отец принял этот остров в долгах, а мне оставил полную казну. Я сам дал стране годы процветания… А они выносят ключи шведским разбойникам и шотландским голодранцам!

— Но и это не самое страшное, ваше величество, — безжалостно продолжил Пелэм. Министр заговорил тише, словно опасаясь, что сами стены древнего дворца могут передать его слова уличной толпе: — Из наших портов… уходят иностранцы.

Георг моргнул, силясь понять:

— Кто уходит?

— Голландцы и португальцы, сэр. Другие тоже, но эти — в первую очередь. Все, чьи корабли ещё способны поднять паруса. Голландская Ост-Индская фактория вторые сутки спешно грузит архивы и золото на флейты в устье реки, не считаясь с запредельными портовыми пошлинами. Голландские шкиперы платят любые взятки комендантам застав, лишь бы получить разрешение на выход в море до отлива. В Бристоле португальские винные купцы за бесценок распродали склады и увели семь тяжелогружёных судов под покровом ночного тумана, невзирая на штормовое предупреждение.

Пелэм наклонился к самому лицу короля, и в его взгляде блеснула ледяная, беспощадная правда.

— Вы знаете купеческую породу, ваше величество. Голландцы не станут рисковать золотом, а португальцы — жизнями ради вашего спасения. Они видят то, чего не желают замечать лондонские памфлетисты, списывают Британию со счетов. Когда купцы иноземных наций снимаются с якоря посреди зимы — это значит, что дом обречён, и они не желают сгореть вместе с нами.

Георг замер. Тишина в кабинете нарушалась лишь потрескиванием сырых поленьев в камине да далёким, глухим шумом взбудораженного Лондона, доносившимся сквозь заколоченные ставни.

— Что вы предлагаете, Пелэм? — прошептал монарх, и в этом шёпоте впервые за всё время кризиса прозвучал неприкрытый, животный страх.

Первый министр оглянулся на закрытые двери и подался ещё ближе:

— Эвакуация, сир. Мы должны спасти династию.

— Эвакуация? — король отшатнулся. — Бежать? Как Яков? Бросить Лондон на растерзание мятежникам?!!

— Если вы останетесь здесь, государь, вас ждет судьба не Якова, а Карла Первого, — жестко, без тени придворного политеса отчеканил Пелэм. — Если не случится чуда, через две недели шведы и горцы будут под стенами столицы. В городе нет хлеба даже на десять дней! Когда толпа начнёт умирать от голода, ополчение Сити само откроет ворота и принёсет вашу голову Врангелю на серебряном блюде, лишь бы получить шведские обозы с мукой!

— Но куда? — с отчаянием вскрикнул Георг, хватая министра за обшлаг кафтана. — Вся Англия охвачена пожаром! В колонии? Они далеко и там неспокойно…

— В Ганновер, ваше величество. В вашу вотчину. Там верные вам полки, там порядок, там вы будете в безопасности.

— Ла-Манш… — простонал король, обхватив голову руками. — Вы сами докладывали мне вчера! Французские эскадры графа де Рошшуара крейсируют у Спитхеда! Пираты перехватывают каждый пакетбот! А штормы… в проливе плавает ледяное крошево!

— Это риск, сир. Огромный риск, — не стал отрицать Пелэм. — Французская блокада только начинается, их флот держится осторожно, опасаясь бурь. Если мы тайно переберемся в Портсмут под конвоем гвардии, там стоят два королевских семидесятипушечных линейных корабля — «Ройял Соверен» и «Принц Георг». Лучшие вымпелы флота. Они способны прорвать любой французский кордон под покровом шторма и ночи и доставить вас на континент.

Король опустил глаза на свои дрожащие руки.

Перед его мысленным взором пронеслись картины недавних дней: пожарище, дым горящих смолокурен, перепуганные лица министров, свирепые рожи шотландцев с гравюр, осыпающиеся шанцы у Темпл-Бар и…холодный блеск топора на помосте Уайтхолла. Слава Великобритании, казавшаяся незыблемой ещё полгода назад, расползалась, как мокрый снег под ногами победоносных шведских каролинеров.

Сколь малое потребовалось, чтобы империя, выстроенная его предками, рухнула в считанные недели!

Георг тяжело, прерывисто вздохнул. Плечи его окончательно опустились, лицо посерело.

— Но, чёрт возьми, почему, Пелэм? Почему у русского варвара и хама Петра Первого получилось одолеть шведов, а у нас — нет? — он едва не зарыдал. — Чем мы хуже?

— Не могу знать, ваше величество. Однако единственное, что нам ещё остаётся — спасти вас и ваше семейство.

— Семья… — глухо пробормотал монарх, устало закрыв глаза ладонью. — Принцессы и королева… Их кареты не выдержат тряски по размытым трактам.

— Мы снарядим три тайных поезда, — быстро, чувствуя, что переломил волю государя, подхватил Пелэм. — Дамы и младшие дети отправятся первыми, под видом свиты голландского посланника. Вы, ваше величество, покинете Сент-Джеймс следующей ночью, через садовые ворота. Никакого парадного конвоя. Две сотни конных лейб-гвардейцев. Никаких англичан, сир, только проверенные ганноверцы.

Король медленно поднял взгляд на окно, за которым в серых сумерках кружили хлопья мокрого пепла и снега.

— Хорошо, — едва слышно произнес Георг II, и голос его прозвучал надтреснуто, как разбитый церковный колокол. — Готовьте приказ, Пелэм. Да поможет нам Бог миновать французов… и эти проклятые шведские штыки.

[1] Королева Каролина в реальной истории умерла в 1737 году. Здесь — жива, благодаря распространению альвийской медицины и лекарств.

План тайного побега в Портсмут, суливший спасение ганноверской династии, рассыпался в прах ещё до того, как первая упряжка успела миновать заставу у Кенсингтона.

Зима 1744 года словно задалась целью доказать британскому монарху, что сам остров отторгает чужеземцев, сидевших на троне в Сент-Джеймсе три десятилетия. Тракты на юг не просто раскисли от оттепели. Они ещё и оказались наглухо перекрыты бунтом. В Суррее и Сассексе сотни беглых матросов, дезертиров и вооружённых дубинами фермеров, доведённых до исступления реквизициями и слухами о надвигающемся голоде, перекапывали дороги рвами, валили вековые вязы поперек трактов и грабили любой экипаж, заподозренный в принадлежности к королевскому двору или лондонскому купечеству.

Когда авангард из сорока конных ганноверских гвардейцев, сопровождавший две неприметные дорожные кареты с младшими принцессами, попытался пробиться через Кингстон к южному шоссе, их встретил не испуганный сброд, а плотный залп из охотничьих штуцеров и самопалов из-за каменных оград. Кареты повернули назад; одна из лошадей принцессы Марии была убита наповал, а перепуганных августейших девиц в слезах вернули во дворец.

А с запада и с моря пришли вести, обратившие надежду на бегство в полнейшее безумие.

Ла-Манш кипел войной. Французская эскадра графа де Рошшуара в шестнадцать вымпелов, воспользовавшись тем, что адмирал Норрис зализывал раны в Торбее после жестокого шторма, крейсировала прямо в виду острова Уайт. Корсары из Дюнкерка и Сен-Мало нагло шныряли у самого входа в Портсмутскую гавань, перехватывая любые плавсредства; королевские линейные корабли «Ройял Соверен» и «Принц Георг» оказались намертво заперты на рейде, не смея даже поднять паруса без риска нарваться на превосходящие силы французов. Путь морем был заколочен железными засовами.

Хуже того — земля под ногами британской короны начала уходить с такой скоростью, словно остров поразило великое землетрясение.

Забурлил Уэльс. Горнозаводские рабочие и валлийские сквайры, среди которых веками тлела глухая, неистребимая ненависть к лондонским сборщикам податей и ганноверским выскочкам, подняли чёрно-золотые флаги древних князей. В Кардиффе ополчение взбунтовалось, перебило констеблей и разорило склады королевских акцизов. Валлийцы, хоть и не были поголовно папистами, помнили предания о древних королях острова и жадно внимали вестям с севера: если шведы возвращают Шотландию шотландцам, почему другие кельты должны умирать за немецкого Георга?

И тут удар в спину королю нанесла Ирландия. Впрочем, это как раз было ожидаемо. Она не просто вспыхнула — она буквально взорвалась. Зелёный остров Эрин, обескровленный карательными законами и нищетой, помнивший своих сыновей и дочерей, проданных англосаксами в рабство на Карибах, сбросил с себя оцепенение за считанные дни. Дублинский замок оказался в осаде; гарнизоны в Корке, Уотерфорде и Лимерике были блокированы в казармах разъярёнными толпами. И это был не слепой крестьянский бунт с вилами и косами. В руках ирландских повстанцев, назвавшихся тайным братством фениев, откуда-то взялось оружие. Много оружия.

Приставленные лондонские чиновники с ужасом доносили о сотнях добротных фузей с тульскими, олонецкими и сестрорецкими клеймами на замочных досках, об отличных шведских штыках и бочонках с пушечным порохом, на которых сквозь наскоро намазанную смолу проступали то двуглавые орлы, то три короны. Уже не первый год некие таинственные «благодетели» из Европы — то под видом французских контрабандистов, скупавших овечью шерсть, то на быстрых генуэзских шнявах, то через испанских и португальских монахов — исправно подпитывали католическое подполье золотом, свинцом и железом. А в последние два года, пока Петербург методично отстраивал балтийские и черноморские верфи, оружейные караваны потекли в потаённые бухты Коннахта и Манстера сплошным потоком. Ирландия встала во весь рост, ощетинившись оружием, и лорду-лейтенанту в Дублине оставалось лишь молиться, чтобы мятежники не сожгли его заживо в цитадели.

А тут ещё и слухи, будто в Ирландии кто-то где-то видел полумифических сидов. Не такие уж и фантастические, надо признать: в России-то этот «народ холмов» как раз и обосновался. Наверняка зловредные остроухие обретаются среди тех контрабандистов, которые таскают оружие ирландцам. Даже легендарные сиды были неприятными ребятами, а уж настоящие…

В итоге Георг II оказался загнан в угол, как волк, на пятачке между Темзой и Гайд-парком. Дворец Сент-Джеймс пропах гарью недавних пожаров, лакеи почти открыто тащили серебро, министры испуганно шептались по углам, а с севера неумолимо накатывал железный вал.

Барон Врангель пересёк рубежи Мидлендса.

Оставив гарнизоны в Йорке и Ньюкасле, шведский генерал вёл армию прямо к сердцу Англии. Десять тысяч шотландских горцев, опьянённых первыми триумфами и одетых в захваченные армейские красные кафтаны, шли на острие клина, а за ними, мерно и грозно, громыхали по промёрзшим колеям синие колонны даларнских, упландских и вестергётландских каролинеров. Полковые трёхфунтовки на полозьях не отставали от пехоты; обозы ломились от зерна и солонины. Передовые конные разъезды шведов уже заметили в графстве Ноттингемшир. До Лондона оставалось менее ста миль прямой дороги.

И вот в этот миг, когда в столичных церквях священники уже начали шепотом заменять в ектениях имя короля Георга на осторожные моления «о мире и спасении державы», столицу разорвала весть, казавшаяся сущим чудом господним.

Камберленд высадился.

Любимый сын короля, двадцатидвухлетний Уильям Август, герцог Камберлендский, проявил в этот критический час ту самую звериную, фанатичную энергию, которая заставляла трепетать его врагов во Фландрии. Получив отчаянный приказ отца, он не стал дожидаться сбора всей британской армии и подхода голландских союзников. Погрузив на восемь десятков наскоро зафрахтованных в Остенде и Антверпене коггов и рыболовных шняв свои лучшие, самые обстрелянные батальоны, он вышел в штормовое море, презрев любые угрозы французских каперов.

Буря разбила три транспорта, унесла жизни полусотни гренадер, но шесть тысяч железных британских ветеранов — цвет английской пехоты, познавший порох Фонтенуа и Деттингена, батальоны 1-го пешего гвардейского полка, верные престолу шотландские фузилеры, безжалостные солдаты Блая и Семпилла — ступили на твердую землю в устье реки Озур близ Кингс-Линна в Норфолке.

Это была не паникующая лондонская милиция. Это были профессиональные убийцы в красных мундирах, привыкшие держать строй под ураганным огнем французских батарей, вооружённые до зубов, злые от морской качки и ведомые полководцем, не знавшим слова «пощада».

— Я утоплю этот бунт в их собственной шотландской грязи, — бросил Камберленд коменданту порта, вскакивая в седло. — А шведских голодранцев вздёрну на осинах близ Нортгемптона!

Герцог двинул свои полки на запад, стремясь перерезать Великий Северный тракт и соединиться с остатками милиционных сил, дабы встать непреодолимой стеной между шведами и Лондоном.

Врангель узнал о высадке Камберленда сутки спустя от конных разъездов.

Другой генерал на месте барона заколебался бы, повернул назад, попытался бы закрепиться за рекой Трент или укрыться за стенами Йорка. Но Карл Хенрик Врангель был вскормлен суровой наукой Карла XII. «Gå-på!» — «Вперёд, на них!» — гласил неписаный устав каролинеров. Отступать в мерзлую зимнюю пустошь значило потерять инициативу, растратить доверие горцев и дать англичанам собраться с силами.

— Разворачивай колонны на восток, — хрипло приказал Врангель адъютанту, не выпуская изо рта короткой трубки. — Камберленд ищет генеральной баталии? Клянусь сапогом Карла Двенадцатого, он её получит.

Две армии устремились навстречу друг другу сквозь сырой туман равнин Лестершира.

Они сошлись утром десятого февраля близ старинного торгового городка Мелтон-Моубрей.

Поле сражения представляло собой пологую низину, рассечённую надвое неглубоким, полузамёрзшим ручьем с топкими глинистыми берегами. С севера позицию шведов прикрывала опушка дубовой рощи и старая каменная ограда овечьего загона; на юге, на покатом холме, разворачивались алые шеренги Камберленда. Дул пронизывающий восточный ветер, мелкая ледяная крупа секла лица солдат, а над землей стлался густой, серый утренний пар.

Камберленд выстроил в две плотные линии шесть тысяч солдат отборной королевской пехоты, усиленной полутора тысячами спешно примкнувших йоркширских драгун и двенадцатью полковыми шестифунтовыми орудиями. Алые шеренги стояли с геометрической правильностью: взводные командиры выравнивали фрунт, белые штаны и начищенные бляхи гренадеров тускло просвечивали через дымку лёгкого тумана.

Врангель на данный момент имел под рукой около четырёх с половиной тысяч шведских ветеранов и до пяти тысяч шотландских хайлендеров. Генерал не стал смешивать их: на правом фланге, за каменными изгородями, залегли неистовые горцы Макдональда и Лохила, сжимая в закоченевших пальцах палаши и мушкеты; в центре и на левом крыле мерно колыхался сине-жёлтый монолит каролинеров. Шестнадцать легких трёхфунтовок стояли прямо в интервалах батальонов.

В девятом часу утра над низиной прогремел первый пушечный выстрел. Английская батарея на холме плюнула белым дымом, и чугунное ядро с чавкающим звуком взрыло мерзлую глину перед строем даларнцев, осыпав солдат комьями грязи.

— Полку, стоять! — раздался спокойный голос капитана. Строй даже не шелохнулся.

Артиллерийская дуэль длилась не более двадцати минут. Шведы берегли заряды, отвечая редкими, но убийственно точными залпами своих пушек, целя по расчётам британцев. Камберленд, не терпевший промедления и привыкший ломать врага массивным давлением, понял: время работает против него. По слухам, к шведам спешили новые подкрепления из Дербишира.

— Батальоны, вперед! Сомкнуть ряды! Штыки наперевес! — понеслась команда по английской линии.

Алая стена пришла в движение. Под барабанный бой «Grenadier Return» шесть тысяч британцев шагнули вниз с холма, в низину. Это было великолепное и грозное зрелище: строй не ломался ни на шаг, барабанщики выбивали четкий шаг, офицеры с саблями наголо шли впереди шеренг.

Англичане применили свою знаменитую тактику плутонговой пальбы. На дистанции ста пятидесяти шагов первая линия остановилась. Раздался резкий свисток:

— Плутонг, пли!

Слитный, громоподобный залп сотряс низину. Свинцовая метель, выпущенная из сотен английских ружей «Браун Бесс», ударила по шведскому центру: в первых шеренгах вестергётландцев рухнуло несколько десятков солдат, упал со смертельной раной майор Спарре. Но каролинеры не дрогнули. Их устав запрещал открывать огонь на дальней дистанции. Солдаты из задних шеренг молча шагнули вперёд, переступая через тела павших товарищей, затыкая прорехи в строю.

На дистанции восьмидесяти шагов англичане дали второй залп, окутавшись клубами едкого порохового дыма.

И вот тогда Врангель обнажил палаш.

— Svenskarna! — прокатился над полем его зычный, хриплый голос, усиленный сотнями глоток офицеров. — Gå-på!

Синяя линия взорвалась движением. Шведы не побежали — они пошли вперед быстрым, пружинистым шагом, держа фузеи наперевес. На пятидесяти шагах раздался единственный, сокрушительный залп шведских батальонов. Свинцовый град снес всю первую шеренгу английских гренадеров; офицеры падали десятками, строй англичан на мгновение заколебался.

И прежде, чем дым рассеялся, из него с леденящим душу боевым кличем ударила штыковая атака каролинеров. Строго по заветам Карла Одиннадцатого и его ещё более знаменитого сына.

Одновременно на правом фланге с диким рёвом, от которого закладывало уши, из-за изгородей ринулись шотландцы. Сбросив на бегу пледы и куртки, стреляя из пистолетов в упор и прикрываясь старинными тарчами, горцы врубились во фланг пехотного полка Блая. Зазвенела сталь: тяжёлые прадедовские клейморы и палаши разрубали мушкетные ложа, крошили кости, сносили головы. Английские солдаты яростно отбивались штыками, кололи в упор, били прикладами. Низина превратилась в ревущий, брызжущий кровью клубок рукопашной схватки.

Камберленд лично находился в самой гуще сражения.

Герцог, видный, дородный гигант в алом генеральском мундире с широкой лентой ордена Подвязки, восседал на вороном могучем жеребце прямо за второй линией британцев. Его хладнокровие под огнем было безупречным.

— Держать строй, первый полк! Коли бунтовщиков! Стойко, ребята, за Англию! — зычно командовал принц, направляя резервный батальон шотландских фузилеров на помощь рассыпающемуся левому флангу.

Британская дисциплина брала своё. Регулярные полки Камберленда, несмотря на ярость горцев и натиск шведов, начали медленно, шаг за шагом, оттеснять нападавших. Британские офицеры восстанавливали шеренги прямо под градом ударов, замыкая бреши. Ещё немного — и численное превосходство ветеранов Фландрии в плотном строю должно было сломать порыв каролинеров. Исход висел на волоске; чаши весов колебались, суля обеим армиям взаимное истребление.

И в этот критический миг вмешалась та самая слепая, нелепая случайность, которая веками вершит судьбы великих империй.

Где-то на стыке линий горцы клана Макдональдов откатились назад под дружным залпом британских взводов. Один из раненых шотландцев, лежавший в грязном снегу среди мёртвых тел, приподнялся на локте. Руки его дрожали от потери крови, мушкет был залеплен глиной. Не целясь, наугад, сквозь клубящийся пороховой дым, горец взвёл курок и выстрелил в сторону виднеющейся сквозь мглу группы всадников в расшитых золотом кафтанах.

Чудо, но порох на полке не отсырел. Ружьё выстрелило. Свинцовая круглая пуля с плохо скушенным литником, весом в полторы унции, кувыркаясь и теряя убойную силу, пробила клубы гари.

Она не должна была никого задеть. Она летела по случайной, дурной траектории, миновала плечо адъютанта, чиркнула по медной бляхе и… со страшным, чавкающим звуком ударила герцога Камберлендского прямо в стык плеча и ключицы, пробив сукно, золотой галун и разорвав крупную артерию.

Герцог не вскрикнул. Он лишь судорожно захрипел, выронив поводья из ослабевших пальцев. Лицо командующего мгновенно сделалось белым, как мел; фонтан алой густой крови хлынул на гриву вороного коня. Камберленд покачнулся и тяжелым мешком рухнул из седла в холодную, истоптанную тысячами сапог грязь.

— Командующий убит! Герцог пал! — раздался истошный, панический крик молодого адъютанта, бросившегося к неподвижному телу принца.

В горячке рукопашного боя этот крик сработал страшнее шведской картечи.

Весть о ранении или даже смерти принца полетела по шеренгам британцев с быстротой лесного пожара, обрастая чудовищными подробностями: «Герцог мёртв! Камберленд убит наповал! Спасайся, кто может!»

Бригадные генералы растерялись, не зная, кто должен принять старшинство в разгар штыковой сечи. Строй второго эшелона, только что готовый опрокинуть шведов, дрогнул. Офицеры начали оглядываться назад; солдаты перестали перезаряжать ружья.

Врангель, стоявший на холмике позади своих каролинеров, мгновенно уловил эту роковую заминку врага.

— Кавалерия! Все эскадроны — в карьер! — скомандовал барон, указывая клинком в разрыв между батальонами англичан.

Две сотни шведских драгун и конные отряды якобитов врезались в начавшие пятиться алые шеренги. Одновременно взревели горцы: поняв, что враг дрогнул, шотландцы с яростью бросились вперед, пустив в ход кинжалы.

Британский фронт треснул. Сначала побежал полк Блая, лишившийся всех штаб-офицеров; затем дрогнули гвардейцы, прикрывавшие вынос тяжелораненого, истекающего кровью Камберленда. Через десять минут организованное сопротивление превратилось в паническое, беспорядочное бегство.

Англичане бежали на юг, бросая пушки, знамёна, зарядные ящики и раненых. Йоркширские драгуны растоптали собственную пехоту, унося ноги по тракту к Нортгемптону. Шесть тысяч лучших солдат империи перестали существовать как единая армия: половина осталась лежать на пустошах Мелтон-Моубрей, остальные рассеялись по окрестным лесам и деревням, разнося по умам людей ужас своего поражения.

Все прекрасно понимали, что у Англии осталась лишь одна надежда — на чудо господне. Ибо земных сил, чтобы переломить ход этой войны, на острове уже не осталось.

К полудню стрельба смолкла. Над полем битвы, усеянным телами в алых и синих мундирах, повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да карканьем слетавшегося воронья.

Барон Карл Хенрик Врангель медленно ехал по полю на уставшем коне. Кафтан генерала был пробит в двух местах, лицо почернело от пороховой копоти. Рядом с ним гарцевал старый Макдональд, чей палаш стал бурым от запекшейся крови до самой крестовины.

Шведы потеряли около восьмисот ветеранов убитыми и ранеными, шотландцы — более тысячи. Цена была велика. Но приз…

К Врангелю подлетел запыхавшийся офицер авангарда:

— Господин генерал! Тракт на Лондон чист! Бегущие деморализованы, гарнизон Нортгемптона бросил укрепления и отступил к столице! До Лондона нет ни одного регулярного батальона!

Врангель остановил коня на гребне холма. Он снял пробитую пулями треуголку, вытер со лба холодный пот и посмотрел на юг — туда, где за серой полосой зимнего горизонта лежала беззащитная, объятая паникой столица Британской империи.

— Собирать батальоны, — спокойно, словно отдавал команду на плацу в Карлскруне, произнёс генерал. — Дать людям два часа на перевязку ран и раздачу сухарей. А затем… затем мы идём на Лондон. Король Карл и королева Елизавета ждут вестей о капитуляции Георга до наступления весны.

Он снова взглянул на тракт. На дорогу к победе. Ещё одно усилие — и она в кармане. Главное, чтобы господь не вздумал спасать Англию, как некогда при другой Елизавете — Тюдор. В те годы всевышний, видимо, ещё питал какие-то иллюзии относительно англичан. Но они его явно разочаровали, раз попустили небольшому шведскому корпусу одним точно выверенным ударом обрушить эту постройку.

Будь у него больше сил… Но подкрепления из Швеции ещё долго ждать. Горцы — натуральные дикари, строй держать почти не умеют. Правда, дерутся как черти, но без правильной тактики сие приводит к излишним потерям. Валлийцы и ирландцы взбунтовались? Пускай бунтуют на своей земле, таковой подмоги шведам не нужно, а после взятия Лондона станет ещё и опасно. Французы вряд ли высадятся, их с тыла подпирают штыки австрийцев, но флот уже в проливе. Это хорошо, это сильный аргумент. Но брать Лондон тремя с лишним тысячами шведов и десятком тысяч горцев — это самая настоящая авантюра. Которая вполне может обернуться триумфом. Бог уже показал, на чьей он стороне, допустив тяжкое ранение или смерть герцога Камберлендского. Такие знаки свыше шведы никогда не пропускали.

Интересно, как европейские державы будут делить английские колонии? Врангель готов был поставить свою дырявую шляпу на кон за то, что Стюарты их не удержат. А это снова заварушка, в которой шведы ещё скажут своё веское слово.

Свечи в тяжёлом серебряном канделябре оплывали, роняя прозрачные восковые слёзы на зелёное сукно бюро. За двойными рамами окон Зимнего дворца гудел февральский ветер, вздымая снежную пыль над Невой, но в Малой опочивальне молодой императрицы было тепло и пряно пахло вербеной.

Елизавета Алексеевна — ещё не привыкшая к новому православному имени и мысленно продолжавшая называть себя по-домашнему Бабеттой — обмакнула тонкое гусиное перо в чернила. Бумага лионской мануфактуры, украшенная водяными знаками в виде королевских лилий, была привычна её пальцам куда больше, чем шершавые грамоты петербургского Синода.

'Государь мой и дражайший батюшка. Пишу сии строки в час, когда весь этот колоссальный, закованный во льды дворец погружается в тишину, а покой мой охраняют лишь часовые преображенцы, чья поступь отдается мерным эхом в анфиладах.

Ныне, когда матушка-королева и сестрица моя Анриетта окончательно отвратили свои сердца от земных радостей и ударились в столь мрачное благочестие, что каждое их письмо напоминает траурную мессу, вы один остаётесь для меня истинным утешением и единственной отрадой души. Лишь ваша отеческая любовь согревает меня в этих северных снегах.

Спешу успокоить ваше христианнейшее сердце касательно супруга моего, государя Петра. Он проводит целые дни в неустанных трудах: с рассвета пропадает то в Адмиралтействе над чертежами новых фрегатов, то в Сенате, то на полковых учениях. Но сколь ни велики его государственные заботы, энергия его поистине не знает пределов. Она кажется мне едва ли не сверхъестественной, нечеловеческой — и батюшка, поверьте, сему юноше хватает сил буквально на всё, о чем приличная супруга может лишь смущенно намекнуть своему венценосному родителю. Молю Пречистую Деву и святых угодников, дабы уже к исходу сей весны я могла обрадовать его величество благословенной вестью о будущем прибавлении нашего Дома и зарождении законного наследника.

Государь относится ко мне с величайшим почтением и галантностью, ни в чём не уступающей версальской. Матушка же его, императрица-мать Анна, явила мне такую милость, какой я вовсе не чаяла от эльфийской принцессы, о коих в Париже рассказывают столь пугающие небылицы. Она ласково именует меня дочерью, проводит со мною вечерние часы и одаривает сокровищами своей древней расы. Вчера она преподнесла мне парюру из светлого серебра с изумрудами дивной огранки: камни эти словно сияют собственным кротким светом.

Что же до второй невесты, немецкой побирушки Фике, коей Синод определил стать Екатериной Алексеевной перед свадьбой с великим князем Павлом, назначенной на первые дни апреля, — то сия девица являет собою зрелище поистине жалкое. Нищая цербстская выскочка ходит в простом суконном платье, с утра до ночи зубрит славянские молитвы с попами и заискивает перед каждым гвардейским сержантом. В ней нет ни капли королевского величия, и мне право стыдно делить с нею один бельэтаж.

Вести из Британии здесь встречают с ликованием: при дворе только и говорят о победах шведов и горцев. Маркиз де ла Шетарди, хоть и не пользуется особенной доверенностью у государя, но вовсе не пребывает в опале, как распускают слухи злые языки. Никаких признаков его высылки нет, он продолжает исправно присутствовать на больших ассамблеях.

Препоручаю себя вашей неизменной милости, дражайший батюшка, и остаюсь покорнейшей вашей дщерью…'

Елизавета Алексеевна присыпала письмо мелким золотистым песком, подула, сложила и с глубоким, мечтательным вздохом припечатала горячий сургуч перстнем с гербом Бурбонов.

…Четыре часа спустя тот же самый текст — только переведённый на русский язык и переписанный ровным, убористым канцелярским почерком тайного секретаря — лежал на столе в кабинете императрицы-матери.

Раннэиль, облачённая в неизменное строгое чёрное платье с широкими альвийскими рукавами, неспешно скользила взглядом по строкам. В тишине кабинета потрескивали дрова в камине, да тихо шуршал бумагами сидевший напротив канцлер, граф Никита Степанович Кузнецов.

— «Немецкая побирушка»… — с едва уловимой усмешкой проронила альвийка, откладывая экстракт на край стола. — Какая спесь. Впрочем, вполне в духе версальских кукол. Что скажете, Никита Степанович?

— Не совсем уж дура, матушка государыня, — хмыкнул канцлер, поправляя парик. — Но и ума не выдающегося. Того, что потребно от неё империи, держится крепко: мужа почитает, телом здорова, мыслит о чреве и будущем наследнике. А в дела тайные нос совать не обучена, да и побаивается. Пётр Петрович её так обаял, что она в отце родном теперь видит лишь конфидента для излияния своих восторгов.

— Вот и славно, — кивнула Раннэиль. — Пусть тешится изумрудами. Пока она пишет папеньке о балах да своей неземной страсти к русскому царю, Людовик будет спокоен за союз. А Фике… Фике мы убережём. Из этой «побирушки», чует моё сердце, выйдет такой государственный кремень, о который не одна европейская корона зубы поломает. Что там с британскими делами?

Кузнецов оживился, подавшись вперёд:

— Георг заперт в Лондоне, матушка. Врангель стоит в трёх переходах от столицы, Шотландия отложилась, Ирландия заполыхала, а Камберленд при смерти. Сити на грани банкротства. Иноземцы бегут из английских портов. Островитянам нынче не до европейских дел — им бы собственную шкуру как-то спасти.

— И сколько продлится сия благодать?

— Ежели Врангель войдёт в Лондон — Стюарты подпишут со шведами всё, что Елизавета Петровна потребует, — уверенно произнёс канцлер. — Торговля на Балтике станет вольной. Английский флот на долгие годы лишится зубов. А нам с вами, матушка, только того и надобно: пока Европа занята дракой за британское наследство, Россия наращивает мускулы. Без единого выстрела, тихой сапой.

— О мускулах подробнее, Никита Степанович, — в изумрудных глазах альвийки блеснул живой, практический интерес. — Что с уральскими заводами?

Кузнецов вытащил из сафьяновой папки ведомость Берг-коллегии:

— Демидовы бьют челом о новых лесных дачах на Тагиле, льют чугун и пушки исправно, но дерут цену за пуд. Строгановы держат соляные варницы и медеплавильни, однако вглубь Камня идти робеют. Зато князья Маэдлины…

Канцлер покачал головой с искренним восхищением:

— Ай да мастера — прости, матушка, за мужицкую речь! Князь Дмитрий Маэдлин за пять лет поставил на реке Чусовой три новых завода с плотинами такого манира, что наши инженеры только рты разевают. Руду берут глубоко, штольнями, по своему альвийскому обычаю, где люди и не чаяли жилу сыскать. Железо выходит мягкое, ковкое, а сталь на клинки и ружейные стволы — чистый булат, тульские оружейники за неё дорого платят. К будущему лету Маэдлины откроют еще два медеплавильных завода и рудник на горе Благодать. По числу действующих печей и богатству они уже к концу года сравняются с Демидовыми, а по качеству литья давно их превзошли.

Раннэиль тонко улыбнулась.

— Альвы умеют слушать камень, Никита Степанович. В родном мире железо ценилось превыше злата, а князья Маэдлины веками строили каналы, выискивали и хранили секреты рудознатцев, из-за чего постоянно ссорились с гномами. Пусть строят. Пусть богатеют. Земли на Урале много, на всех хватит. Главное — чтобы пушки лились без изъяна, а пуд железа обходился казне дешевле, чем шведам. С сильным Уралом и сытой армией нам никакой Версаль не страшен… А теперь велите подать карету. Пора навестить мою будущую сноху, Екатерину Алексеевну. Поглядим, каково она усвоила главу о престолонаследии.

В королевском замке Кристиансборг в Копенгагене было чинно, холодно и строго, как в протестантской кирхе. Король Дании и Норвегии Кристиан VI, монарх набожный, меланхоличный и вечно кутавшийся в тёмно-коричневый бархатный шлафрок, сидел за круглым ломберным столиком в малой галерее.

Перед ним стоял посол Российской империи в Датском королевстве, княжич Иван Данилович Келадин.

Молодой — всего лишь тысячелетний — альв являл собою живое опровержение северной суровости. Он принципиально не носил напудренных париков: его собственные густые волосы цвета чистого золота были небрежно перехвачены чёрной муаровой лентой, открывая аккуратные острые уши. Одет он был по последней парижской моде — в каштановый шёлковый камзол с изысканным серебряным шитьём по бортам, тончайшие альвийские кружева и башмаки с бриллиантовыми пряжками. Княжич славился при датском дворе как непревзойдённый мастер шахматной игры, премудростям коей обучился у покойного ныне государя. Это был светский лев, однако не сердцеед, хоть перед его нечеловеческим обаянием дамы таяли словно воск на огне. В сём смысле он был невыносимо скучен, соблюдая традиции своего народа и храня верность супруге — принцессе из Дома Таннарил, дочери одного из погибших старших братьев императрицы-матери. Но за этой прекрасной маской скрывался расчётливый дипломат школы Петра Великого.

Кристиан VI взял паузу после того памятного приватного разговора, когда Келадин с очаровательной улыбкой намекнул на эскадру Сенявина и корпус курляндских ветеранов, готовых поддержать голштинскую вдову. Теперь пришло время ответа.

— Любезный принц, — проговорил датский монарх глуховатым, простуженным голосом, перебирая пальцами чётки из карельской берёзы. — Мы провели сии дни в глубоких размышлениях и молитве. Долг христианского государя — блюсти мир между соседями, а не умножать скорби народов.

— Сии слова делают честь вашей христианнейшей мудрости, ваше величество, — с безупречным поклоном отозвался Иван Данилович. Его янтарные глаза мягко блеснули.

— Королевство Датское, — продолжил Кристиан, глядя в окно на серые волны пролива, — не имеет и никогда не имело никаких агрессивных намерений в отношении владений герцогини Анны Голштейн-Готторпской. Слухи о стягивании наших полков к Килю — не более чем досужие вымыслы дурных людей, желающих поссорить нас с великим двором Санкт-Петербурга.

Король тяжело вздохнул, признавая поражение:

— Герцогство Шлезвиг, по праву трактатов присоединённое к нашей короне тридцать лет назад, полностью удовлетворяет интересы Дании. Претендовать на Киль или препятствовать строительству торгового канала мы не намерены. Более того: мы готовы подписать предложенную русским императором конвенцию касательно пошлин на сельдь и масло в прибалтийских портах.

Иван Келадин улыбнулся так лучезарно и открыто, что даже постное лицо датского короля на мгновение прояснилось.

— Государь мой, император Пётр Петрович, будет безмерно счастлив узнать столь благочестивое решение вашего величества, — певучим, мягким голосом произнес альв. — Его императорское величество — монарх в высшей степени миролюбивый. Он всею душою радеет о спокойствии европейских пределов и не желает проливать ни капли христианской крови. Ибо…

Княжич сделал едва заметную паузу, расправляя манжету тончайшего кружева, и добавил с кристальной, бархатной учтивостью, в которой, однако, явственно блеснуло остриё дамасской стали:

— Ибо государь наш безгранично любит своих дражайших сестёр. И Анну Петровну в Киле, и Елизавету Петровну в Стокгольме, и Наталью Петровну в Потсдаме. И сердце его сыновнее и братское бывает поистине безутешно, когда покой их величеств и высочеств кто-либо дерзает возмутить… Но коли мир восторжествовал, сие есть великое счастие для моего государя и для всех его подданных.

Кристиан VI нервно сглотнул, уразумев намёк до последней буквы. Не для того Пётр Первый раздал своих дочек замуж за европейских владетелей, чтобы его сын поступался законными правами сестричек. Тем более, когда оные права в полной мере согласуются с политикой Российской империи.

— Передайте нашему венценосному брату Петру уверения в нашей вечной дружбе, принц, — выдавил из себя монарх. — Завтра министры подпишут бумаги.

— Почту за величайшую честь, ваше величество, — склонился Келадин.

Выйдя из королевского кабинета в залитую бледным северным солнцем галерею, молодой альв не удержался от короткой, хищной улыбки. Киль был спасён. Дания убрала когти. А значит, южные ворота Балтики оставались открытыми для русских парусов — именно так, как завещал великий государь Пётр Алексеевич. Уж его-то альвы уважали так, как не уважали, порой, даже собственных собратьев из Высших. Этот человек был велик во всём. Остроухие умели такое ценить.

Сквозняк в покоях венского Хофбурга не могла унять даже тяжелая дубовая дверь, обитая изнутри тиснёным сафьяном. В третьем часу пополуночи в Малом кабинете эрцгерцогини было зябко. Бронзовая жаровня с древесным углём, придвинутая к ногам Марии-Терезии, давно подёрнулась седым пеплом, но государыня не замечала холода.

Перед нею на широком столе лежали две стопки бумаг: ведомости Придворной палаты — сплошь залитые красными чернилами дефицита — и свежие донесения венских резидентов из Гамбурга, Антверпена и Лондона.

Мария-Терезия с тихим, сухим стуком отложила перо и потёрла воспаленные от бессонницы глаза.

Катастрофа. Финансовая катастрофа, которую кабинетные старики вроде Бартенштейна стыдливо именовали «временным расстройством кредита».

Английский золотой ручей, исправно питавший австрийскую армию последние два года, иссяк в одночасье. Лондон выпал из рядов союзников столь стремительно и бесповоротно, будто британские острова провалились на дно океана. Первый министр Пелэм заперся в казначействе и трясся над каждой гинеей, собирая крохи на уплату пайка ополченцам Сити; Банк Англии прекратил выплаты по внешним векселям, а лондонские купцы наотрез отказывались давать займы под австрийские гарантии, когда над их собственными загородными усадьбами уже витал призрак шведских реквизиций.

— Проклятая девка… — процедила Мария-Терезия сквозь зубы на жестком венском диалекте, глядя на мерцающий в углу огонек лампады перед образом Богоматери. — Проклятая русская потаскуха и её голштинский дурень!

Ненависть к стокгольмской королевской парочке жгла государыню почти физически. Карл и Елизавета! Дочь безродной ливонской прачки, возомнившая себя королевой шведов, и безвольный принц, пляшущий под её дудку. Устроить подобный тарарам! Бросить отборные батальоны на край света, рискуя потопить их в зимний шторм, поднять мятеж диких шотландских папистов, разгромить Камберленда и одним отчаянным ударом поставить на колени державу, чей флот должен был держать в узде Бурбонов!

Из-за их дикой, разбойничьей авантюры вся европейская шахматная доска полетела кувырком. Франция ликовала на Рейне, прусский разбойник выкидывал артикулы, облизываясь на Силезию, а Вена осталась одна — с голой армией, пустой казной и наглым версальским врагом у ворот.

Но отчаяние не было свойственно крови Габсбургов. Мария-Терезия медленно выпрямилась, расправляя затёкшую спину. Слезами долги не платят, а молитвы без золота не купят ни пуда пороха для полков в Италии.

Где взять деньги?

Продать часть коронных драгоценностей? Капля в море. Ввести чрезвычайный сбор с тирольских бюргеров? Они и без того ропщут.

Её взгляд, холодный и цепкий, скользнул по разложенной на столе карте Центральной Европы. Он проследил за линией северной границы — там, где змеились силезские холмы, а за ними темнели владения бранденбургского дома.

Пруссия.

Фридрих.

В тишине кабинета Мария-Терезия вдруг тихо, прерывисто усмехнулась. Мысль, дерзкая и острая, обожгла рассудок.

«А ведь потсдамский философ сейчас уязвим так, как никогда в жизни!»

Король Пруссии вечно кичился своей силой, но на ком держалась его наглая спесь? На родстве с Ганноверским домом! Его мать София-Доротея — родная сестра Георга II. Вся потсдамская клика привыкла уповать на то, что Лондон в случае опасности прикроет их своими субсидиями и пригрозит Вене морской блокадой.

И что теперь?

Дядюшка Георг заперт в дымящемся Лондоне и считает последние сухари, готовясь к шведскому штурму. Камберленд ранен или при смерти. Британской короне сейчас не до берлинского племянника и не до защиты амбиций Гогенцоллернов: им бы спасти собственную шкуру от шотландских палашей! А русская жена Фридриха, Наталья, хоть и держит мужа за горло тайными статьями, сама сидит в Потсдаме словно на иголках, получая известия о триумфах сестры в Британии.

Фридрих остался один. Без английского прикрытия, связанный русским союзом, парализованный страхом перед всеобщим европейским взрывом.

«Он выжидает, — подумала Мария-Терезия, и в глазах её вспыхнул опасный азарт. — Этот разбойник боится пошевелиться, опасаясь, что царь Петер Второй раздавит его за малейшую неловкую шуточку. Но пока он дрожит над своими потсдамскими парадами… почему я должна сидеть сложа руки?»

Если казна пуста — её нужно наполнить за счёт соседа. Если нельзя вести большую открытую войну — нужно отхватить кусок так ловко, быстро и нагло, чтобы у всей Европы перехватило дыхание, но ни один монарх не успел вмешаться. Поставить Фридриха перед свершившимся фактом: вы, сударь, не смеете стрелять, ибо ваш брат Пётр на Неве не одобрит войну, а в Лондоне некому за вас вступиться!

Но как провернуть это без объявления войны, не сделав Австрию открытым агрессором в глазах имперского сейма?

Мария-Терезия решительно придвинула к себе чистый лист с золотым габсбургским орлом. Решение пришло само.

Есть люди, которых не признают в салонах, но без которых не обходится ни одна корона. Такие, как барон Франц фон дер Тренк. Лихой славонский головорез, командир нерегулярных хорватских пандуров. Дикари в красных плащах, увешанные ятаганами и пистолями, не знали уставов, не числились в регулярных полковых реестрах и не подчинялись никому, кроме своего бешеного барона. Для Европы пандуры были разбойниками, а разбойники — прекрасный инструмент политики, когда требуется свалить вину на «стихийный пограничный инцидент».

«Тренк давно просит золота и дела, — лихорадочно рассуждала эрцгерцогиня. — Его головорезы просочатся через Наход и силезские перевалы бесшумно, как волки. Они нападут на прусские таможенные посты под видом местных мятежников, сожгут пару складов, спровоцируют панику… А следом, для „наведения порядка и защиты австрийских подданных от разбоя“, вступят регулярные батальоны фельдцейхмейстера Брауна!»

Максимилиан Улисс фон Браун — ирландец на австрийской службе, хладнокровный, как скала, мастер маневренной войны. Если дать ему приказ действовать скрытно и решительно, он оседлает проходы в Нижнюю Силезию за сорок восемь часов, прикрываясь щитом из пандуров.

Мария-Терезия обмакнула перо в чернила и с яростной, почти мужской твёрдостью вывела первые строки тайнейшего рескрипта:

'Нашему верному фельдмаршал-лейтенанту графу фон Брауну и барону фон дер Тренку, командующему Славонским корпусом…

Ввиду чрезвычайных обстоятельств и явной неспособности прусских властей соблюдать безопасность сопредельных имперских границ… надлежит скрытно сосредоточить пять сотен пандуров близ границы у графства Глац. Действовать дерзко, под видом отрядов местной самообороны, выбивая прусские заставы и занимая укрепленные пункты в долине Нейссе. Вслед за оными выдвинуть три полка пехоты…'

Государыня запечатала лист личной печаткой с черным сургучом, испытывая почти физическое наслаждение от прилива новой, сокрушительной решимости.

Она поправит дела империи. Она заставит прусского наглеца раскошелиться!

Марии-Терезии даже в самом страшном сне не могло присниться, что беспринципный и алчный барон Франц фон дер Тренк уже две недели как взял пятьдесят тысяч золотых талеров из рук прусского генерала Винтерфельда — и получил от короля Фридриха в точности такой же тайный приказ на ту же самую пограничную провокацию, только с прямо противоположным исходом.

Эрцгерцогиня с улыбкой задула свечу, не подозревая, что собственноручно подносит фитиль к пороховой бочке, которую её враг в Потсдаме приготовил для неё же самой.

Французский трёхмачтовый корвет «Дюнкерк», чудом проскользнувший сквозь серые патрули британских дозорных, бросил якорь в заливе Уош под прикрытием плотного мартовского тумана. На берег сошёл человек, чьего имени в Лондоне боялись пуще чумы, но чей вид в ставке шведского командующего вызвал лишь глухое, сдавленное раздражение.

Принц Чарльз Эдуард Стюарт — молодой Претендент, «Красавчик Чарли» — ступил на английскую землю в бархатном колете цветов клана Стюартов, в напудренном парике, с роскошным шотландским палашом у бедра и с выражением лица Александра Македонского, явившегося покарать персов.

Едва смыв дорожную грязь в чьей-то реквизированной усадьбе близ Лестера, двадцатитрёхлетний принц затребовал себе полки под полное командование.

— Господин генерал! — пылко воскликнул Чарли, расхаживая перед Карлом Хенриком Врангелем. — Мои верные горцы жаждут видеть своего принца во главе колонн! Британские тираны бегут, но где-то ещё собираются недобитые мятежники герцога Камберлендского! Дайте мне три тысячи вестергётландцев и кавалерию! Я сам поведу их в атаку! Я желаю собственной рукой сокрушить узурпатора и омыть клинок в крови угнетателей моего народа!

Старый барон Врангель, чьё лицо за долгие годы войн Карла XII стало похоже на дубленую подошву кавалерийского ботфорта, даже не шелохнулся. Он медленно выпустил из зубов густую струю дыма от вонючего голландского табака, оперся кулаками о стол и смерил юного романтика взглядом, каким полковой лекарь осматривает безнадёжно поврежденную гангреной конечность.

— Ваше… величество, — голос старого каролинера прозвучал сухо, с отчётливым, скрежещущим шведским акцентом. — А если вас убьют?

Принц опешил, клинок его, коим он небезопасно размахивал чуть ли не перед носом шведа, замер в воздухе.

— Что?

— Я спрашиваю: что нам делать, коли шальная пуля какого-нибудь сассекского мельника продырявит вашу августейшую голову? — Врангель сплюнул прямо на паркет. — Вы изволите воображать себя Цезарем, юноша. А для нас вы — единственная причина, ради которой король Карл и королева Елизавета послали пять тысяч шведских солдат на этот проклятый богом остров.

Генерал шагнул к принцу, и Чарли невольно отступил на полшага под тяжестью этого взгляда:

— Ваш батюшка, король Яков Третий, — старая развалина, прозябающая в Риме на папские подачки и не способная дойти до нужника без помощи двух иезуитов. Коли вас пристрелят в первой же стычке — династия Стюартов пресечётся бесповоротно и навсегда. И что прикажете нам делать дальше? Возвращать трон Ганноверам? Кланяться в ноги Георгу, противу которого мы подняли ваши знамёна, потеряв сотни добрых каролинеров под Мелтон-Моубрей?

— На трон можно призвать… — начал было растерявшийся принц.

— Кого? — оскалился Врангель. — Младшего принца — сына нашего короля Карла и государыни Елизаветы? Вы думаете, англичане проглотят шведа? Да эти спесивые свиньи за тридцать лет немецких королей с кровью вашей же семьи Стюартов в жилах переварить не смогли, до сих пор их чужеземцами кличут! Посади сюда шведа — и этот остров взорвётся войной, в коей сгорят и они, и мы. Вы здесь нужны живым, принц. Живым, в короне и на троне. А воевать станут те, кому за то платят жалованье.

Врангель повернулся к адъютанту:

— Приставить к его королевскому величеству караул. Две роты даларнцев. Никаких передовых разъездов. Из дома не выпускать. Пылинки сдувать, беречь пуще полкового знамени. Если с его головы упадет хоть один волос — я лично вздёрну дежурного капитана на первом же суку.

— Это плен?!! — задохнулся от возмущения Стюарт, багровея.

— Это политика, ваше величество, — отрезал Врангель, снова берясь за трубку. — Учитесь терпению. Лондон ждёт вас.

Падение Лондона оказалось на редкость будничным, серым и лишённым всякого героического пафоса. Не было ни пушечного грома, ни отчаянных штыковых атак на редутах, ни картинной капитуляции гарнизона под фанфары.

Утром двадцать пятого февраля со стороны Хэмпстеда по раскисшей глине тракта мерно застучали копыта передового шведского разъезда. Следом, держа шаг с пугающей механической четкостью, из утреннего молочного тумана вынырнули сине-жёлтые шеренги каролинеров. Барабаны били не штурмовой бой, а мерный походный ритм; штыки на фузеях тускло отсвечивали сквозь сырую мглу.

Им никто не ответил. На земляных редутах у Темпл-Бар и Айлингтона не прогремело ни единого выстрела. Чугунные пушки, вывезенные в панике из Тауэра, стояли заклёпанными и заваленными мёрзлой грязью. Ополчение Сити просто разошлось по домам; констебли побросали жезлы в канавы.

Но сама столица Британии явила победителям страшное, душераздирающее зрелище.

Город выглядел так, словно по его кварталам два месяца беспрерывно работала тяжёлая осадная артиллерия. Следы недавнего великого пожара в Уаппинге и на Темзе не были убраны: гигантские черные остовы сожженных складов, обугленные скелеты барж у набережных, горы битого шифера и кирпича. Улицы изуродованы наспех вырытыми, осыпавшимися траншеями, заполненными черной жижей вперемешку с конским навозом и падалью. Заколоченные лавки, выбитые окна особняков, мародерствовавшие банды портовых бродяг, грабивших брошенные дома знати…

И люди. Тысячи, десятки тысяч измождённых, худых беженцев, застрявших в городе без хлеба и надежды, сидели прямо в грязи мостовых, прижимая к себе тощих детей — тех, кто не умер ещё от голода. В воздухе стоял тяжёлый, кислый запах нечистот, гари и надвигающейся эпидемии.

…В Сент-Джеймсском дворце царила гробовая, леденящая тишина.

Парламент фактически прекратил существование: большинство членов обеих Палат бежали в свои загородные поместья ещё неделю назад. В пустых, холодных залах заседаний гулял сквозняк, шевеля разбросанные по паркету парламентские повестки. Во дворце осталась лишь горстка насмерть перепуганных министров во главе с Генри Пелэмом да четыре десятка престарелых лордов-тори, ожидавших новой власти с покорностью обречённых.

Король Георг II сидел в Малом тронном зале, всё так же кутаясь в поношенную соболью епанчу. Монарх был совершенно раздавлен. Известие о кончине любимого сына — герцога Камберлендского, который умер в страшных муках от заражения крови в полевом лазарете под Лестером, — окончательно выбило почву из-под ног немца. Глаза его были красными, опухшими от слёз, нижняя губа безвольно отвисла. Рядом с ним стояли бледные, в дорожных платьях, заплаканные принцессы и королева.

Процедура капитуляции заняла не более двадцати минут. Никаких речей. Лишь шелест гербовой бумаги да скрип пера.

Георг подписал отречение от престола Великобритании за себя и за всех своих потомков, навсегда слагая с Ганноверского дома корону Англии, Шотландии и Ирландии. Единственным условием, на которое сухо согласился барон Врангель, было предоставление бывшей королевской семье и верным слугам безопасного проезда до побережья и трёх голландских пакетботов для отплытия курфюрста Ганноверского в родовые земли.

Спустя час после того, как последняя карета с бывшим королём покинула заставу, в Сент-Джеймс въехал принц Чарльз Эдуард.

Молодой Претендент сиял, как начищенный медный котелок. Взглянув на опустевший тронный зал, он картинно взмахнул шляпой с белым якобитским бантом и повернулся к шведскому генералу:

— Свершилось! Дом Стюартов вернул свое достояние! Генерал, немедля разошлите глашатаев: через три дня в Вестминстерском аббатстве состоится наше торжественное коронование! Я желаю грандиозного пира для народа, иллюминаций и салютов!

Карл Хенрик Врангель медленно снял треуголку, подошел к окну и молча указал кнутовищем на улицу.

Там, под промозглым ветром, десятки оборванных, истощённых лондонцев дрались насмерть у хвоста шведского интендантского обоза за мешок прелых сухарей. Чуть поодаль солдаты стаскивали баграми в кучу три трупа — люди просто умерли от голода прямо на ступенях церкви Сент-Мартин.

— Короноваться, говорите? — негромко, но с такой безжалостной издевкой произнес генерал, что у Чарли мороз пробежал по коже. — На куче головешек изволите корону надевать, ваше величество? В городе хлеба нет ни на сутки. Казна пуста до донышка — ваши новые подданные выгребли всё золото из Банка Англии ещё три недели назад. Если вы не накормите этих голодных волков завтра к полудню — они сожрут вас прямо в вашей королевской мантии.

Врангель повернулся к принцу всем корпусом, и Стюарт с внезапной, леденящей душу ясностью осознал свое истинное положение. Он — ширма, за которой распоряжаться в Англии будут её истинные хозяева. Шведы. И он сам на это согласился, никто его не заставлял.

— Сначала порядок, юноша. Мои батальоны берут под охрану арсеналы, продовольственные склады, какие ещё остались, и заставы. Лондон объявляется на осадном положении. Никаких пиров. Мы вводим выдачу муки по записям и смертную казнь за мародёрство. А коронация… коронация подождёт, пока мы вычистим из Темзы трупы и заставим купцов открыть лавки.

Чарльз Эдуард смотрел в жёсткие глаза генерала, и в голове его вдруг всплыли древние хроники, которые он читал в детстве. Девятый век. Данелаг. Времена викингов, когда северные ярлы сажали на трон марионеточных саксонских королей, диктуя им свою волю и взимая «данегельд» — «датские деньги» — за каждый вздох.

Круг замкнулся. Свирепые скандинавы через семь столетий вернулись на остров. И он, последний из Стюартов, был всего лишь знаменем на их драккарах.

В Риме, в Апостольском дворце, царили промозглый сырой февральский сквозняк и уныние. Дождь заливал статуи на площади Святого Петра, превращая мостовые в скопище жёлтых глинистых луж.

Папа Бенедикт XIV — в миру Просперо Ламбертини — сидел в кресле у жаровни, читая донесение. Понтифик был человеком глубокого ума, тонкой иронии и безукоризненной практичности. В отличие от многих своих предшественников, он начисто был лишен фанатического пыла и смотрел на дела европейские с трезвой грустью уставшего пастыря.

Перед ним на коленях замер монсеньор из Конгрегации пропаганды веры, чье лицо сияло экстатическим восторгом:

— Ваше Святейшество! Это чудо Господне! Десница Всевышнего сокрушила еретиков! Законный католический монарх вошёл в Лондон! Трон Стюартов восстановлен! Неужели настало время объявить юбилейный год и направить в Англию легатов для воссоединения со Святым Престолом?

Бенедикт XIV медленно закрыл табакерку из слоновой кости, щелкнув крышкой, и с глубоким вздохом потер переносицу.

— Встаньте, монсеньор, — сухо проговорил папа на мягком болонском диалекте. — Не позорьте свой сан пустой восторженностью.

— Но… Святой Отец! Король-католик в Англии!

— Король-католик, которого посадили на трон штыки лютеранских полков русской королевы Швеции Елизаветы, — ядовито усмехнулся понтифик. — Какая ирония… Вы хоть на минуту задумались своим скудным разумом, что произойдёт, если мы сейчас пошлём в Лондон легатов с буллой о восстановлении тридентского канона?

Папа поднялся и подошел к окну, глядя на мокрый купол собора:

— Английское дворянство держит в своих руках монастырские земли уже два столетия. Английские купцы — закоренелые протестанты. Если молодой Чарльз посмеет сделать хотя бы полшага в сторону Рима — англичане перережут шведов во сне, а самого Стюарта повесят на воротах Тауэра. И это будет меньшая из бед.

Бенедикт XIV обернулся к кардиналу:

— Наша казна пуста. В Италии хозяйничают испанцы, австрийцы и французы, превратившие Романью в проходной двор для своих армий. Неаполитанский король требует от нас уступок, Мария-Терезия сердится за непризнание её мужа императором, а французские епископы едва ли не открыто заигрывают с янсенизмом. Нам не хватало ещё ввязаться в английскую авантюру, дабы озлобить против себя половину Европы.

Понтифик вернулся к столу и махнул рукой:

— Пошлите королю Чарльзу поздравление. Тёплое, но крайне осторожное. Благословите его… на сохранение мира. Никаких легатов. Никаких требований о реституции церковных имуществ. Молитесь за его здравие, монсеньор, но помните: Англия потеряна для Рима бесповоротно, и деревянный крестик Стюарта не перевесит железа шведских мушкетов и палашей. Ступайте.

В Потсдаме, в рабочем кабинете короля Фридриха, весть о капитуляции Лондона произвела эффект разорвавшейся картечной гранаты.

Король стоял у окна, сжимая в побелевших пальцах депешу из Гамбурга, и лицо его было белее накрахмаленного кружева жабо.

— Ганноверы… всё, — пробормотал он, и тут же начал бушевать. Голос его сорвался на визг. — Идиоты! Бездарные, разжиревшие на пудингах свиньи! Проиграть богатейшее королевство за два месяца горстке голодранцев и шведским авантюристам!

Фридрих круто развернулся к Винтерфельду. В глазах прусского монарха горел бешеный, лихорадочный огонь:

— Вы понимаете, Ганс, что это значит? Дядюшка Георг теперь — просто курфюрст Ганноверский! Мелкий немецкий князёк, сбежавший в свою деревню! Британского флота больше нет для нас! Британских субсидий нет! Англия теперь — фактория Стокгольма и Петербурга!

Король зашагал по комнате, нервно покусывая ноготь большого пальца:

— Швеция… Эта подлая девка Елизавета и её дурачок муж теперь держат в кулаке всё Балтийское и Северное моря. Они захотят вернуть Штральзунд. Они потребуют обратно Бремен и Верден, которые англичане отобрали у них тридцать лет назад! Мы вновь окажемся окружены шведами со всех сторон!

— Но, сир… — осторожно подал голос Винтерфельд. — Чарльз Стюарт нищ. Вся Англия разорена. Новый король сидит на пепелище. Ему до зарезу нужны деньги.

Фридрих замер, вскинув голову:

— Деньги… Да! Вы правы, Ганс! К Стюарту можно подобрать золотой ключик. Пруссия бедна, но мы можем посулить ему… мы можем расплатиться чем-то, что нам не принадлежит! Пообещать ему французские колонии? Нет, Луи его союзник. Австрийские земли в Нидерландах? Возможно… Если стравить Стюарта с Веной, если внушить ему, что Габсбурги поддерживали Ганноверов…

Король прохаживался по кабинету, лихорадочно перебирая в уме варианты сложнейшей дипломатической интриги. Ему нужен был повод. Ему нужна была искра, чтобы разжечь пожар в другом месте и отвести угрозу от прусских рубежей.

Здесь в самый раз бы пригодилась та авантюра с Тренком и его разбойниками пандурами. Король уже раскрыл рот, чтобы отдать Винтерфельду соответствующий приказ, как в этот самый миг двери кабинета с треском распахнулись. На пороге стоял адъютант в дорожном кавалерийском плаще, залепленном талым снегом и грязью, тяжело дышавший после бешеной скачки.

— Ваше величество! Экстренное донесение с границы Силезии!

Фридрих вскинул голову:

— Что там?

— Австрийцы, сир! — выпалил офицер. — Пандуры барона Тренка и четыре регулярных батальона генерала Брауна сегодня на рассвете без объявления войны перешли границу! Таможня сожжена, передовые разъезды венгерских гусар ведут бой с гарнизонами!

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Винтерфельд замер с открытым ртом. Сам Фридрих стоял неподвижно несколько секунд, словно громом пораженный. А затем…

Затем лицо прусского короля озарилось такой торжествующей, хищной, дьявольской радостью, какой генерал не видел на нём уже много лет. Фридрих запрокинул голову и расхохотался — громко, язвительно, до слез.

— Сама! — вскрикнул король, с силой хлопнув ладонью по столу. — Сама, дура венская! Сама полезла в капкан!

Он подбежал к карте, глаза его пылали:

— Она решила, что раз Ганноверы потеряли Британию, я остался беззащитен! Она подумала, что может безнаказанно пощипать прусского орла, пока в Лондоне пожар! О, святая католическая простота!

Фридрих повернулся к Винтерфельду, и голос его звенел не только бурной радостью, но и чеканной сталью.

— Ганс! Трубите сбор! Немедленно поднять всю армию! Полки Потсдама, Магдебурга, Берлина — на марш в Силезию!

Король выхватил кинжал и с силой вонзил его остриё в карту прямо на границе Австрии:

— На нас напали! Австрия — агрессор перед лицом всей Европы! Петербург связан трактатом: царь Пётр не сможет сделать и шага в защиту Вены, ибо его руки связаны статьями о ненападении, а моя дражайшая супруга Наталья лично подтвердит, что пруссаки лишь защищают свои очаги!

Фридрих шагнул к двери, бросив адъютанту:

— Коня мне! Мы выступаем на рассвете. И клянусь короной Гогенцоллернов: на сей раз я не остановлюсь, пока вся Силезия до последнего камня не станет прусской! Подарок Марии-Терезии принят! По коням!

Ветер над Невой швырял в лицо ледяную охтинскую крупу вперемешку с мелкой кирпичной пылью. Но молодого государя нисколько не заботила плохая погода. Он, конечно, точно так же простужался, как и его батюшка, однако несокрушимое здоровье, унаследованное от матушки, выручало. «Двужильный», — говорили о нём солдаты, рабочие с верфи или строек.

Пётр стоял у свежевыложенного угла сушильного сарая, распахнув полы рабочего кафтана, и брезгливо разглядывал поданный ему пакет.

— Дура — прости, господи. Какая же дура, наша любезная сестра Мария-Терезия! — в сердцах вымолвил царь, скомкав тонкий лист курьерской депеши и едва не швырнув его в корыто с известью. — Она хоть понимает, что учинила?

Император прекрасно знал ответ. Венская государыня собственными руками только что запалила фитиль под пороховым погребом Европы.

— Захар! — гаркнул Пётр, не глядя по сторонам.

Белобрысый Озеров, стоявший шагах в пяти за спиной государя и зорко следивший за суетившимися каменщиками, шагнул вперёд:

— Здесь, государь.

— Шабаш кирпичам. Коней седлать. Лети в Зимний, собирай малый совет. Матушку, брата, Никиту Степановича. Живой ногой!

Через полчаса в Малом кабинете Зимнего дворца царила духота, пахнущая дорожным снегом, мокрым сукном и неистовой тревогой. Этот малый совет Пётр созывал редко — лишь когда государственные узлы требовалось рубить, не тратя времени на чиновные политесы Сената. Матушка Раннэиль сидела в глубоком вольтеровском кресле у огня, Павел замер у стола над раскрытым атласом дорог Священной Римской империи, канцлер Кузнецов торопливо очинял перо, а Захар затворил двери на тяжёлый внутренний засов и встал у косяка скрестив руки.

Захар Озеров нынче исполнял при молодом царе ту самую роль, какую некогда играл Александр Данилыч Меншиков при Петре Великом: тень государя, вернейший порученец, глаза и уши во всяком тёмном углу. Разница была лишь в одном, но существенном: Захар не воровал. Ни алтына не тащил из казны, довольствуясь офицерским жалованием да царским доверием, отчего придворные казнокрады и родовитые вельможи понятия не имели, как оного орловского недомерка подкупить.

— Она вошла в Силезию сама, — произнёс Пётр, опёршись кулаками о стол. — Браун перешёл кордон, Тренк пожёг приграничные прусские городки. Фриц в Потсдаме сейчас, небось, от восторга на люстрах качается.

— Ещё бы не качаться, — тихо проговорила Раннэиль, и в её серебристом голосе появились морозные нотки. — Австрия выставила себя агрессором пред лицом всех христианских государей. Фридрих теперь не клятвопреступник, а защитник имперского мира. Он выметет войска Марии-Терезии за неделю.

— За двое суток управится, — подал голос Павел, не отрывая взгляда от карты. — Я считал переходы прусских батальонов. Их маршевая скорость — тридцать пять вёрст в сутки при полной амуниции. Браун не успеет даже окопаться.

— Что хуже, — добавил Кузнецов, поднимая седую бровь, — Фридрих теперь имеет полное право вопить на всю Европу, требуя от нас нейтралитета по союзному трактату. И Наталья Петровна в Потсдаме ему не указ: закон на его стороне. А венский двор… Венский двор станет слать курьеров, заклиная нас о помощи во имя старой дружбы и христианского долга.

— И что мы им ответим? — прищурился Пётр.

— Ничего, — отрезала императрица-мать. — Покуда генералы не скажут своё слово. Нужен Военный совет, сынок. Настоящий, не кабинетный.

— А где их взять, генералов-то? — с досадой усмехнулся царь. — Христофор Антонович в Тавриде, обустраивает верфи и караулит турок, чтоб султан-столяр не вздумал учинить резьбу по нашим новым кораблям. Пётр Румянцев держит обсервационный корпус на лифляндском рубеже — аккурат сторожит границу, чтоб пруссаки ненароком в Курляндию не сунулись. Захар Чернышёв ещё чинами не вышел, чтоб корпусом командовать, хоть и небесталанный… Из всего высшего генералитета под рукой один Наум Сенявин.

Пётр повернулся к Озерову:

— Захар! Бери казачьих курьеров. Эстафетой, на свежих конях, днём и ночью! Румянцеву в Ригу: полки держать в первой готовности, порох выдать на руки, фураж стянуть к заставам, но через границу — ни ногой, покуда от меня личного приказа тайной цифирью и с сургучной печатью не поступит. Миниху в Херсонес: беречь приморские крепости и ни одного солдата на север не отпускать. Сенявину в Адмиралтейство — через полчаса быть здесь. Приведём в чувство Балтийский флот, а то застоялся без дела. Шевелись, Захарка!

Озеров без лишних поклонов щёлкнул каблуками и исчез за дверью.

Приказ командующего флотом адмирала Наума Акимовича Сенявина о приведении кораблей эскадры в полную боевую готовность упал на офицерские каюты как раскалённое пушечное ядро.

На борту линейного фрегата «Полтава» переполоха не было: сказывалась петровская выучка. Боцманские дудки свистели отрывисто и зло, матросы скалывали намёрзший лёд, на орудийных палубах с грохотом перекатывали и крепили по-штормовому тяжёлые орудия, а из цейхгаузов поднимали просмоленные холщовые чехлы для такелажа.

Лейтенант Роман Таннарил — племянник императрицы-матери и двоюродный брат царствующего государя — стоял на юте, уперев руку в эфес флотской шпаги. Не альвийского меча, что удивительно, а самой обычной офицерской шестигранной «тыкалки». Мол, на корабле она сподручнее. Шёлковые золотистые волосы альва трепал балтийский ветер, открывая изящные острые уши. Кафтан морского офицера — зелёный с белыми отворотами и медными пуговицами — сидел на нём безукоризненно. Для сородичей Романа флотская служба оставалась диковинным, пугающим чудачеством: Благословенный народ всё ещё боялся большой солёной воды. Но Таннарил за пятнадцать лет службы прикипел к просмоленному дубу и грохоту орудийных салютов сильнее, чем к тихим садам родовых поместий.

— Роман Михалыч! — окликнул его поднявшийся по трапу лейтенант Алексей Головин. Старый товарищ, с кем делили не одну чарку и на штормовых вахтах, и в припортовых трактирах, одёрнул епанчу и встал рядом, глядя на суету орудийной палубы. — Пушки велят расчехлить, канатные ящики перебрать, сухарей на четыре месяца в трюмы грузить… Уж не на датчан ли выходить готовимся? Или англичанин в Зунд прорвался?

Альвийский княжич усмехнулся, покачав головой:

— Были б датчане — Сенявин бы самолично на рейде матерком понукал, Алёшка. Нет, тут дело тоньше. Курьеры из Петербурга летят один за другим.

— Так что стряслось-то?

— А нам с тобой по скромности чина докладывать никто не станет, — спокойно ответил Роман, глядя в серую стылую даль, туда, где за горизонтом лежали проливы. — Государь Пётр Петрович и адмирал знают, куда эскадру вести. Наше дело лейтенантское: чтоб канаты держали, паруса ставились в минуту, а канониры били без промаха.

— Да хоть бы и в бой, — вздохнул Головин, ловя пятернёй едва не сбитую ветром треуголку. — Зима эта проклятая в гавани печёнки проела. Лишь бы пороху дали вволю.

— Дадут, — глаза альва на миг блеснули холодным изумрудным светом. — Отечество нынче такое, Алёшка, что без пороха ни дня не живёт. Ежели велят — хоть против самого чёрта «Полтаву» поведём. А ты ступай, проверь нижний дек. Кажется мне, третий плутонг банники не тем составом чистит. Не дай бог адмирал заметит — с обоих шкуру спустит, невзирая на то, чья кровь в каких жилах течёт.

Тем временем известие о демарше Марии-Терезии неслось по трактам Европы, взрывая кабинеты министров и наводя панику на монаршие дворы.

В Версале Людовик XV, узнав о вторжении Брауна в Силезию, в ярости опрокинул на паркет шахматный столик. Французский король рассчитывал держать баланс: связать Россию браком своей дочери, дать Британии захлебнуться в шотландской смуте и неспешно диктовать условия ослабевшей Вене. И вот теперь австриячка сама, по собственной дурости, преподнесла Фридриху повод для триумфа! Франция оказывалась в дураках: спасать Австрию было противно всякой версальской политике, а допустить чрезмерного усиления Пруссии не желал ни один министр.

В Ганновере бывший владыка морей Георг, прозябавший в родовом курфюршестве после позорного бегства из Лондона, рвал остатки седых волос. С падением австрийского фланга рушились последние надежды на сколачивание антишведской коалиции. «Сумасшедшая венская девка!» — хрипел ганноверец, пиная стулья в покоях Херренхаузена.

В Стокгольме королева Елизавета Петровна и её супруг Карл встретили депешу звонким хохотом. Для шведов, победоносно державших за горло разорённую Англию, австрийская авантюра стала лучшим подарком: Европе теперь было совершенно не до берегов Туманного Альбиона. Континент сам погружался в пламя войны.

В Варшаве и мелких немецких княжествах воцарился неописуемый шок. Шляхтичи окончательно лишились рассудка, запираясь по усадьбам и ожидая, чей сапог первым перешагнёт через польский рубеж — прусский или русский.

А в Санкт-Петербурге, в том же Малом кабинете, разговор за закрытыми дверями шёл уже о делах внутренних, но не менее опасных.

— Андрей Иваныч нам всю обедню испортить может, — негромко, но с нажимом говорил канцлер Кузнецов, перебирая донесения тайных агентов. — Остерман на австрийском пенсионе сорок лет сидит. Для него союз с Веной — святыня, основа всей его карьеры. Едва послы императрицы явятся с плачем — старый лис начнёт мутить воду в Сенате. Станет кричать о попранных трактатах, о долге перед покойным императором Карлом, заставит сенаторов писать слёзные прошения о помощи Марии-Терезии. Куда прикажете его деть, государь? Сызнова в ссылку? Рановато, шуму наделаем пред чужеземными дворами…

Пётр усмехнулся, глядя на мать:

— Что скажешь, матушка?

— Не трогай его, Петруша, — покачала головой Раннэиль. — Андрей Иванович — воробей стреляный, чутьё у него звериное. Он на рожон не полезет, коли увидит, что сила не за ним. Оставь его на месте, но глаз не спускай.

Царское решение, однако, запоздало ровно на час. Дверь кабинета осторожно приотворилась, и вошёл запыхавшийся обер-секретарь Ермолов:

— Ваше императорское величество! От вице-канцлера графа Остермана нарочный с известием.

— Ну? Чего пишет старый чёрт?

— Заболели тяжело его сиятельство, государь. Подагра жестокая приключилась, да такая, что ни руки, ни ноги не действуют, от боли криком кричат. Слегли в постель, велят кланяться и передать: покуда господь не попустит облегчения в страданиях телесных, к делам государственным приступить никак не способны. Доктора лейб-медицинские уже при нём, припарки ставят.

Пётр на мгновение опешил, а затем запрокинул голову и расхохотался во всё горло — густо, раскатисто, по-отцовски:

— Каков лицедей! А? Подагра у него! Политическая подагра, чтоб его приподняло да шлёпнуло! Едва жареным запахло, едва понял, что за Австрию вступаться не станем — так сразу под одеяло с головой! Ай да Андрей Иваныч!

— Зато тихо будет, — с облегчением улыбнулся Кузнецов. — Пусть полежит. Недельки две-три в подушках похнычет, пока Фриц дело в Силезии сделает, а там и ножки волшебным образом ходить начнут.

Обманчиво тёплое солнышко ранней весны начало подтачивать невские льды, огласив столицу звоном капели. И в эти светлые дни Санкт-Петербург отпраздновал вторую свадьбу — тихую по меркам версальской роскоши, но всё же исполненную глубокого величия.

Венчали великого князя Павла Петровича и наречённую великую княжну Екатерину Алексеевну.

Не было здесь заносчивой пышности, коей кичилась Елизавета Алексеевна — «Бурбонша», как её с лёгкой руки Петра Петровича за глаза называли придворные. Екатерина стояла под венцом в белом атласном платье без единого кринолина, пошитом по изящным альвийским лекалам, а её тёмные локоны украшал лишь скромный венок из живых миртовых ветвей да бриллиантовые шпильки — подарок Раннэиль. Но то, как четырнадцатилетняя княжна держала себя под сводами собора, заставило замолчать даже самых спесивых вельмож.

Она не опускала глаз. Она произносила слова брачного обета на русском языке без запинки, с такой твёрдой и ясной верой, словно крестилась в православной купели изначально. Когда архиепископ Амвросий надел кольца, Павел бережно и крепко сжал её маленькую тонкую руку. Юный царевич, обычно чуждавшийся придворного блеска, смотрел на свою молодую супругу с неприкрытым восторгом: он нашёл себе не игрушку, но равного соратника, готового делить с ним чертежи, книги и государственные думы.

Раннэиль, стоявшая подле Петра, перекрестила молодых, прошептав едва слышно:

— Благослови вас господь, дети мои. Крепче держитесь за эту землю… она не прощает слабости.

Пётр Второй усмехнулся в усы, салютуя брату бокалом венгерского:

— Совет да любовь, Павлушка. А теперь держись: книги книгами, а наследников империи подавай в срок!

Пока в Петербурге звенели свадебные кубки, в Силезии происходило именно то, что и должно было происходить. Фридрих Великий показал миру то, что военные теоретики позже назовут чудом маневренной войны. Те самые сорок восемь часов, потрясшие основы европейского военного искусства.

Прусская военная машина, выпестованная капральской палкой «короля-солдата» и доведённая до совершенства его сыном, сработала как единый часовой механизм. Пока австрийский генерал Браун неспешно обустраивал полевые лагеря, ожидая подхода обозов из Моравии, а барон Тренк со своими дикими пандурами пьянствовал в разгромленных прусских селениях, из тумана без барабанного боя вынырнули прусские авангарды.

Двадцать четыре тысячи отборных синих кафтанов шли не колоннами — они двигались стремительными параллельными линиями, сметая всё на своем пути.

Первый удар пришёлся на пандуров Тренка. Хорваты, великолепные в засадах и набегах, оказались совершенно беспомощны перед железной стеной потсдамских гренадер. На дистанции тридцати шагов пруссаки дали единственный залп, затянувший низину свинцом, и без крика, в гробовом молчании, ударили в штыки. Через двадцать минут банда Тренка перестала существовать: один лишь барон бежал в одних исподних штанах, бросив награбленное золото и полковые значки.

Спустя шесть часов у высот Находа кавалерия Зейдлица буквально растоптала спешно разворачивающиеся батальоны Брауна. Австрийцы не успели даже построить каре: прусские гусары врезались во фланг пехоты с такой яростью, словно мстили за все унижения своего короля.

Через тридцать шесть часов после начала операции передовые полки Винтерфельда вошли в Нейссе.

Через сорок восемь часов над цитаделью Глогау взвился чёрный прусский орёл.

Силезия — богатейшая, цветущая жемчужина австрийской короны, с её ткацкими мануфактурами, соляными копями и плодородными долинами — пала к ногам Фридриха. Австрийская армия откатывалась за перевалы Крконоше в паническом беспорядке, бросая артиллерию и обозы.

Стоя на валу взятой крепости Глац и глядя на простирающиеся к горизонту силезские равнины, Фридрих опустил шпагу в ножны и язвительно бросил свите:

— Передайте курьером в Вену мою глубочайшую благодарность её величеству Марии-Терезии. Она хотела войны? Я принял её подарок. Отныне Силезия подчиняется Потсдаму. И если императрица вздумает потребовать её обратно… что ж, у меня ещё осталось пороха на саму Вену!

Европа содрогнулась во второй раз за этот год. Старый мир окончательно рухнул в тартарары. Начиналась новая эпоха, где на шахматной доске оставались лишь сильнейшие. И Россия, стоявшая на востоке нерушимым гранитным утёсом, только начинала свою великую партию. И были в Европе умные головы, которые это понимали. Только одни считали, что бессмысленно бороться со сходящей с гор лавиной, а другие…Другие пытались предпринять меры, чтобы любой ценой сохранить конструкцию Вестфальского мира 1648 года, которая не предусматривала наличия такой силы, как Россия.

Фридрих Прусский показался им идеальным инструментом…

Весенний невский ледоход ломал ледяные заторы с глухим, пушечным гулом, отдаваясь дрожью в набережных Васильевского острова. Весна в Санкт-Петербурге была обманчива: припекавшее полуденное солнце щедро топило сугробы, но стоило налететь с залива сырому шквалу, как мокрая земля схватывалась стеклянной коркой, заставляя кучеров нещадно креститься на поворотах.

Молодой граф Венцель Антон фон Кауниц, чрезвычайный посланник её римско-королевского величества Марии-Терезии, третий час подряд проклинал про себя варварские обычаи Российской империи.

Звезда венской дипломатической школы, тративший на укладку парика по два часа в день и менявший кружевные манжеты четырежды за сутки, сейчас месил тяжелыми ботфортами липкую смесь речного ила, опилок и смолы на верфях Партикулярного флота. Полы его великолепного вишнёвого бархатного кафтана были безнадёжно забрызганы известью, морозный ветер драл тонкие лионские кружева, а нос австрийского графа приобрел неблагородный синюшный оттенок.

Но монарх, за которым тридцатитрёхлетний дипломат едва поспевал, казалось, вовсе не замечал стихии.

Пётр Второй шагал по дощатым настилам Адмиралтейства с той же пружинистой, размашистой скоростью, с какой некогда мерил строящийся Кроншлот его великий батюшка. На молодом государе не было ни горностаев, ни драгоценностей: рабочий суконный кафтан с медными пуговицами, кожаный фартук корабельного плотника, заляпанный древесным клеем, да засученные по локоть рукава, открывавшие мускулистые, покрытые ссадинами руки. В пальцах царь крутил медный циркуль, то и дело тыча им в сторону огромного остова заложенного шестидесятишестипушечного линейного корабля, и что-то быстро говорил по-русски корабельному мастеру.

Сзади, словно бесшумная тень, держа дистанцию в пять шагов, мягко ступал поручик Захар Озеров. Рука бывшего орловского сироты привычно лежала на эфесе шпаги, а цепкий взгляд светлых глаз сканировал каждый закоулок между штабелями казанского дуба.

— Ваше императорское величество… — задыхаясь, проговорил Кауниц на изысканнейшем французском, придерживая рукой треуголку, которую едва не сорвал балтийский ветер. — Моя августейшая государыня в Вене с величайшим трепетом ожидает известий касательно истинных намерений вашего двора. Приготовления обсервационного корпуса генерал-аншефа Румянцева в Лифляндии… тридцать батальонов на границах Курляндии… снаряжение эскадры адмирала Сенявина в Кронштадте…

Пётр внезапно замер, круто развернувшись на каблуках. Медный циркуль замер в полудюйме от кружевного воротника австрийца. Глаза государя — пронзительные, темные, в глубине которых на секунду вспыхнул опасный изумрудный огонек альвийского наследия матери — смерили Кауница с головы до ног.

— Ну? И что же смущает вашу августейшую государыню в моих батальонах, граф? — по-французски, но с характерным жестким, ледяным выговором спросил царь.

— Европа встревожена, государь! — повысил голос дипломат, силясь сохранить венское величие посреди корабельной стружки. — После вероломного, неслыханного захвата Силезии прусским королём… после разбойничьего нападения курфюрста Бранденбургского на мирные владения Дома Габсбургов… венский двор вправе знать: следует ли нам расценивать сии грозные передвижения русских полков как выступление на защиту имперского мира и старых трактатов? Двинет ли Россия армию во фланг агрессору Фридриху?

Пётр усмехнулся. В этой усмешке было столько чисто петровской, издевательской грубости, смешанной с вековым высокомерием князей Дома Таннарил, что Кауниц невольно подобрался.

— Во-первых, господин посланник, — негромко, но так, что каждое слово перекрыло шум невского прибоя, отчеканил монарх, — слово «разбойничий» в отношении прусского короля при моем дворе употреблять не советую. Напомню вам: король Фридрих приходится законным супругом моей венценосной сестре Наталье Петровне, и честь Дома Гогенцоллернов отчасти суть честь моей собственной фамилии.

Кауниц побледнел, но царь не дал ему вставить ни звука, ткнув острием циркуля в грудь австрийца:

— А во-вторых… С каких это пор русская армия обязана давать венскому кабинету пояснения, для чего её манёвры производятся? Лифляндия — моя земля. Эстляндия — моя земля. Балтийское море — вотчина моих предков и моих кораблей. Куда хочу, туда полки и двигаю. Захочу — отправлю Румянцева ловить зайцев под Ригой. Захочу — велю Сенявину стрелять по чайкам у Ревеля. Коли Фридрих из ума выйдет и на нас замахиваться начнёт, тогда его и накажу, по-родственному. Не ранее.

— Но Силезия… — пролепетал посол. — Нарушен баланс! Нарушены клятвы!

— Баланс нарушила ваша королева, граф, — отрезал Пётр, и его лицо, красивое, ещё юное, но уже очень волевое, вдруг затвердело, превратившись в гранитную маску. — Мария-Терезия сама послала пандуров Тренка жечь прусские таможни. Сама двинула Брауна через границу, надеясь пощипать Фридриха, покуда англичане заняты собою. Она хотела войны? Она её получила. Нападающий не вправе хныкать, когда ему переломили хребет на первом же перекате.

Царь отвернулся, махнув рукой плотникам, замершим у шпангоутов:

— Поднимай бревно, ребята! Живее!.. А вам, господин Кауниц, советую сменить ботфорты и выпить горячего сбитня в посольской слободе. Мой ответ Вене прост: Россия блюдёт договоры, но не нанималась оплачивать чужую глупость жизнями своих гренадер. Передайте это вашей государыне. Аудиенция окончена.

Кауниц застыл, глядя на широкую спину самодержца, уверенно шагавшего к строящемуся фрегату. Ничего. Ни единой зацепки. Ни малейшей надежды на русские штыки.

Спустя два часа в особняке австрийского посольства — в посольской, будь она неладна, слободе, где каждый амбассадор на виду у каждого и у русской Тайной канцелярии — дипломат нервно швырнул испачканные перчатки на стол и склонился над шифром. Первые строки донесения в Вену дались ему с трудом:

«Всемилостивейшая государыня! Юный монарх московитов непоколебим, как скалы его северных морей. Он дерзок, циничен и всецело находится под влиянием своей матери-эльфийки и прусской родни. На помощь Петербурга уповать более невозможно. Мы одни…»

В Вене, во дворце Хофбург, не было ни корабельной извести, ни стука топоров, но атмосфера в личных покоях Марии-Терезии отличалась не меньшим напряжением.

Эрцгерцогиня стояла у камина, нервно ломая в пальцах тонкую сургучную палочку.

До неё наконец дошло. Дошло со всей беспощадной, леденящей ясностью: она катастрофически, смертельно недооценила Фридриха.

Она полагала его напыщенным трусом, способным лишь дудеть на флейте в Сан-Суси да дрожать перед русской женой. А этот безбожник, этот потсдамский капрал разметал её армию за сорок восемь часов! Силезия потеряна. Армия Брауна деморализована. Но самое чудовищное — её собственная пограничная авантюра обернулась дипломатическим самоубийством.

Мария-Терезия подошла к бюро, села на обитый бархатом стул и с глухим стоном опустила голову на руки.

Прагматическая санкция — святыня, за которую её покойный отец Карл VI отдал полжизни и выторговал подписи всех дворов Европы, — теперь превратилась в пустышку. Имперский сейм во Франкфурте глухо роптал. Немецкие курфюрсты открыто шептались, что женщина на престоле Габсбургов не способна удержать даже собственные наследные провинции, не то, что корону Священной Римской империи. Баварец Карл Альбрехт и курфюрст Саксонский Август уже примеряли в мыслях имперский венец, а Фридрих… Фридрих теперь диктовал условия победителя.

В коридоре послышались осторожные шаги. Дверь приоткрылась, и тайный советник Бартенштейн, согнувшийся еще сильнее за эти дни, прошептал:

— Ваше величество… Прибыли те господа, о коих докладывал обер-гофмейстер.

Мария-Терезия вскинула голову, вытирая сухие, горящие лихорадочным огнем глаза:

— Ростовщики?

— Банкиры, государыня, — деликатно поправил советник. — Делегация торгового дома Варбургов. Лично господин Самуэль с братьями. Прибыли инкогнито из Франкфурта, с охранной грамотой Придворной палаты.

Королева скривила губы в гримасе брезгливости. Истовая, почти фанатичная католичка, она ненавидела иудеев глубинной, средневековой ненавистью. Сама мысль о том, чтобы пустить сынов Сиона на порог Хофбурга, казалась ей святотатством. Но казна… В казне оставалось менее сорока тысяч гульденов, а венгерские полки требовали жалованья за три месяца.

— Впусти, — через силу выдавила она.

В кабинет бесшумно вошли трое. Никакой восточной пестроты или дешевой роскоши, которой в Вене стереотипно наделяли богатых евреев. Напротив: строгие, почти кальвинистские тёмно-серые суконные кафтаны без галунов, безукоризненное голландское бельё, выглядывавшее наружу скромными воротниками и манжетами, гладко выбритые умные лица, парики умеренной длины. Старший, Самуэль Варбург, держал в руках скромную сафьяновую папку. Поклоны гостей были безупречно выверены — ровно настолько глубоки, насколько требовал сан монархини, но без тени униженного раболепия.

— Мы бесконечно благодарны вашему величеству за оказанную милость, — мягким, бархатным голосом произнес Самуэль на чистейшем немецком.

— Оставим церемонии, господа, — холодно, не предложив визитерам сесть, произнесла Мария-Терезия. — Бартенштейн передал мне вашу записку. Вы предлагаете финансовую помощь Дому Габсбургов? Каковы условия?

Самуэль Варбург едва заметно переглянулся с младшим братом.

— Дом Варбургов готов открыть для венского казначейства немедленную кредитную линию в три миллиона полновесных золотых гульденов, — не повышая голоса, сказал банкир. — С переводом через амстердамские и генуэзские банки в течение двух недель. Процент… мы назначим самый умеренный: четыре годовых, что в нынешней ситуации почти благотворительность.

У эрцгерцогини перехватило дыхание. Три миллиона! Это означало спасение. Это значило новые полки, пушки, фураж, подкуп курфюрстов на грядущих выборах императора!

— И… что взамен? — прищурилась государыня, чувствуя подвох.

Самуэль раскрыл папку:

— Сущие пустяки, ваше величество, не стоящие монаршего беспокойства. Всего лишь концессия на сбор таможенных пошлин на соляных копях в Богемии и Верхней Австрии сроком на десять лет. Право открытого поселения для двух сотен еврейских торговых семейств в предместьях Вены и Праги с отменой унизительного поголовного налога. И… монопольное право на поставку сукна и меди для имперской армии.

Мария-Терезия слушала, и внутри неё поднималась холодная ярость. Сделка казалась выгодной. Дьявольски выгодной по меркам разорённой страны. Но мысленно королева сказала себе: «Они хотят прибрать к рукам кровь и соль империи. Сделка эта, может, и спасёт Австрию сегодня, но завтра эти люди станут хозяевами Хофбурга. Они покупают не долги — они покупают меня!»

Она сжала кулаки под столом, пряча бурю чувств за маской ледяного высокомерия:

— Ваше предложение… необычайно щедро, господа. Однако государственные финансы империи требуют взвешенности. Я должна посоветоваться с Придворным советом и супругом.

Она не сказала ни «да», ни «нет».

Самуэль Варбург понимающе, почти сочувственно наклонил голову. Братья не стали настаивать или торговаться: они слишком хорошо знали повадки европейских венценосцев.

— Разумеется, ваше величество. Мы подождем вашего решения столько, сколько будет угодно короне, — банкир аккуратно закрыл папку и сделал шаг назад. Но у самых дверей он остановился и, встретив тяжелый взгляд эрцгерцогини, добавил с деликатной, но убийственной вежливостью: — Однако, смеем почтительнейше заметить… не затягивайте с раздумьями, государыня. Время нынче — товар скоропортящийся. Король Фридрих, как показала прошлая неделя, умеет маршировать пугающе быстро. Будет прискорбно, если наши гульдены понадобятся вам не для оплаты армии, а для выкупа собственной столицы.

Едва двери за финансистами затворились, Мария-Терезия в ярости смела со стола письменный прибор из хрусталя — подарок покойного отца. Чернила растеклись по паркету уродливой чёрной лужей, так похожей на тень, нависшую над её троном.

* * *

В Лондоне в мартовские дни стоял невыносимый смрад оттаивающей гари, сырости, тлена и нечистот. Но город, переживший шок поражения и пожара, медленно, со скрипом возвращался к подобию жизни.

По улицам, ещё перегороженным баррикадами, уже понемногу двигались повозки с мукой: шведские интенданты методично раздавали пайки по квартальным спискам, пресекая любые попытки грабежа безжалостными расстрелами мародёров прямо на месте. Тела расстрелянных грабителей тут же увозили нарочитые повозки на кладбища, где неудачников хоронили за оградой, вне освящённой земли, как самоубийц. Сити осторожно приоткрывал двери лавок.

Во дворце Сент-Джеймс царила странная, удушающая атмосфера.

Принц Чарльз Эдуард Стюарт, провозглашенный королём Карлом Третьим, сидел в Малой галерее, мрачно глядя в чашку с остывшим шоколадом. Положение молодого триумфатора было двусмысленным до комизма: формально он был владыкой трёх королевств, но фактически не мог ступить за порог собственных покоев без разрешения начальника шведского караула.

Он принимал депутации. О да, городские старшины Сити, лорды-тори и спешно вернувшиеся в столицу архипастыри кланялись ему в пояс, целовали руку и сыпали заверениями в преданности законной династии. Но стоило Чарльзу заикнуться о сборе налогов на королевские нужды, как старейшины разводили руками: «Казна разграблена, сир. Торговли нет. Погодите до лета».

Чарльзу было смертельно, невыносимо тоскливо. Он мечтал о битвах, славе и кавалерийских атаках, а получил роль запертого в золочёной клетке попугая, перед которым шведский генерал Врангель сухо раскланивался по утрам, требуя подписи под очередным указом о снабжении каролинеров и Лондона.

Одиночество короля скрашивала лишь графиня Флора Макдональд, его страстная поклонница… Оставалось надеяться подбить мужчин её клана на бунт против шведов, но надежды на реванш угасли в полдень двадцать восьмого марта.

Со стороны эстуария Темзы раздался размеренный пушечный салют. Это к Гринвичу, проломив остатки речного льда, подошли двадцать четыре тяжёлых голландских и шведских транспорта под конвоем фрегатов. На причалы начала выгружаться вторая волна экспедиционного корпуса. Свежие батальоны из Скандинавии. Четыре тысячи ветеранов, не знавших усталости, артиллерийские парки, порох, овёс и — главное — мешки с серебряными шведскими далерами, только-только отчеканенными на монетном дворе Стокгольма. Королева Елизавета Петровна держала слово: Британию запечатывали штыками всерьёз и надолго.

Чарльз Эдуард смотрел в окно на синие с жёлтыми отворотами мундиры солдат и серые кафтаны шведских бомбардиров, высаживавшиеся на набережную, и бессильно сжимал кулаки. На бумаге он был королём, и даже церемонию коронации назначили на последнюю декаду мая 1744 года от Рождества Христова. Но править этим королевством ему предстояло по указке из Стокгольма.

Слово «Данелаг» не прозвучало ни разу, но оно раскалённым шилом вонзилось в мозг новоиспеченного монарха и не желало его покидать.

* * *

А на берегах Босфора весна дышала ароматом цветущего миндаля. Но в казармах янычар у мечети Шехзаде этот запах перебивался терпкой вонью немытых тел, кислого плова и оружейного сала.

Казан — священный медный котёл 31-й янычарской орты — стоял в центре двора, но варево в нём было жидким. Войны не намечалось. А для янычара её отсутствие означало отсутствие добычи, жалованья звонкой монетой, сытной еды и наложниц.

Старый ортабаши Мурад, поглаживая густые седые усы, сплюнул под ноги:

— Месяц сидим. Два месяца сидим. Сапоги прохудились, ятаганы в ножнах ржавеют. А падишах… падишах во дворце из ливанского кедра подставки для письма строгает! Уже весь Диван ими снабдил!

Вокруг него с глухим ропотом сплотились несколько десятков бойцов. Их взгляды были недобрыми.

— Вчера ходили к Дивану, — подал голос молодой янычар со шрамом через всю щеку. — Сказали великому визирю: «Эй, паша! Когда пойдем в поход? На австрияков, на персов, на московитов — всё равно! Карманы пусты!» Знаешь, что ответил этот жирный боров?

— Ну?

— «Падишах не велит, — передразнил янычар, плаксиво скривив рот. — Война не угодна Аллаху! Война несет разорение и слёзы вдовам! Сидите смирно и молитесь!»

Двор взорвался яростным, глухим гулом. Янычары начали сжимать рукояти кинжалов.

— Неугодна Аллаху? — взревел старый Мурад. — А с каких это пор завоевания султана Сулеймана стали неугодны небу?!! Мы — воины ислама или базарные дервиши?!! Мы зачем Махмуда в клетку заперли? Думали, этот сумасшедший нас всех под русские пушки положит без толку! А посадили кого? Тихоню! Плотника! Бабу в чалме!

Ортабаши обвел взглядом насупленных воинов, и голос его понизился до зловещего шепота:

— Дали мы маху, братья. Ой, дали… Махмуд хоть и бешеный был, а войско собирал и золотом не обижал. А этот… этот нас сухарями сгноит.

— Так что делать-то, ага? Махмуда назад звать? Так он нам первым головы снимет за то, что в кафес его свели!

Мурад хитро, по-волчьи прищурился, оглянувшись на ворота казармы:

— Махмуда нельзя. Османа терпеть невмоготу… Но ведь не они одни топчут ковры Топкапы. Забыли, что ли?

Янычары притихли, подавшись вперед.

— В кафесе, в дальней золотой клетке, не один Махмуд чахнет, — прошептал старик, и глаза его блеснули в полутьме. — Есть ещё шехзаде. Двоюродные братья султанов. Мустафа и Абдул-Хамид, сыновья покойного султана Ахмеда! Мустафе тридцать семь лет. Мужчина в самом соку! Книжки читал, ятаган держать умеет, и главное — голодный до власти, как волк в зимней степи!

По рядам янычар пронесся одобрительный, жадный вздох.

— Вот кому впору пояс Османа надеть, — осклабился Мурад, ударив ладонью по медному боку котла. — Пойдем-ка, братья, потолкуем с командирами других орт. Кажется мне, котёл наш скоро снова наполнится жирным мясом… Пора навестить Топкапы. Султан-столяр уже настрогал достаточно игрушек. Пришло время для настоящего меча!

Светлейший князь Михаил Таннарил не любил спешки. Восемь столетий жизни — ничтожный срок по меркам родного мира и мафусаиловы годы по меркам этого — научили Высшего альва главному правилу восточной политики: самый яростный огонь всегда начинается с неприметной искры под котлом. Так было во взаимоотношениях с орками — искажёнными тьмой родичами альвов. Так и здесь. И нынче эта искра вспыхнула на берегах Босфора.

Никола стоял у походного стола, положив широкие мозолистые ладони на рукоять дамасского кинжала.

— Вести с верных уст, княже, — глухо говорил серб, не сводя взгляда с карты проливов. — Греки перехватили курьера в Трапезунде, а мои люди в квартале Фатих подтвердили: 31-я орта янычар уже готова к бунту. К ним примкнули ещё четыре ортабаши. Султан-столяр Осман им поперёк горла встал: ятаганы ржавеют, серебра нет, наложниц нет. Говорят о шехзаде Мустафе, сыне Ахмеда. Этот книжки читал, кровь помнит, спит и видит, как вернуть Азов, Очаков и Тавриду разом.

Князь Таннарил медленно проследил глазами линию кавказской границы на карте. Лицо правителя Ширвана, уже не юное, но зрелое и по-прежнему прекрасное нечеловеческой, лунной красотой, оставалось спокойным.

— Овца на троне надоела волкам, — серебристым, певучим голосом произнёс князь на альвенди, а затем перешёл на чеканный русский: — Я ждал этого. Осман был слишком добр для империи, рождённой грабежом. Кого бы янычары ни внесли на трон на своих ятаганах — Мустафу, Махмуда ли выпустят из клетки, иного ли шехзаде — это в любом случае война. Им нужно будет кормить армию, а кормить её османы умеют лишь чужой кровью.

Дверь приоткрылась, и в кабинет бесшумно вошли трое: седой альв Анарен, командир тайной стражи; Сулейман-бек в парадном кавказском кафтане полковника Ширванских драгун; и статный, широкий в кости атаман казаков-ширванцев Иван Гребенщиков в чекмене.

— Слышали? — коротко бросил Таннарил.

— Слышали, о вали, — склонился Сулейман-бек, прижав руку к сердцу. — Мои всадники готовы седлать коней.

— Седлать, да не скакать очертя голову, — осадил его князь. — Слушайте мой приказ. Первое: Гребенщиков! Бери шестерых лучших казаков, что не знают усталости в седле. Эстафетой через Исфахан — в Мешхед! К советникам шаха Аббаса. Передать грамоту с моей печатью: османский колосс зашатался. Пусть персидская конница скрытно подтягивается к Багдадскому тракту и перевалам Загроса. Никаких набегов до поры, но порох в полках держать сухим! Едва султана сменят в Стамбуле — Персия должна быть готова ударить в подбрюшье Порты.

— Будет исполнено, ваша светлость! — степенно поклонился казак.

— Второе: Анарен, Сулейман-бек. Тайно, без барабанного боя и смотров, стянуть Ширванский драгунский полк, два батальона альвийских егерей и казачьи сотни к рубежам реки Аракс. Магазины в Дербенте и Баку набить зерном, порохом и свинцом под крышу. Если из Эрзурума выйдет хоть один османский табор — вы должны перерезать им глотки прежде, чем они увидят воды Куры. Ступайте.

Когда офицеры вышли, князь Таннарил повернулся к окну, глядя на темнеющие воды моря.

— Племянник занят западом. Мы обязаны прикрыть его спину так, чтобы ни одна восточная стрела не коснулась русского орла, — тихо сказал он на альвенди.

Версаль. Блистательный дворец, с которого иные монархи лишь снимают жалкие копии. Образец для подражания и вершина зодчества. Только королю почему-то неуютно в этом Золотом кабинете, где пахло горячим шоколадом, пудрой и тонким лавандовым уксусом, коим смачивали виски его христианнейшего величества.

Людовик XV стоял у высокого окна, сжимая в холёных пальцах длинное, исписанное дорогими чернилами письмо от старшей дочери — мадам Бабетты, ныне русской императрицы Елизаветы Алексеевны. Рядом, согнувшись в глубоком поклоне, замер кардинал де Тансен, замещавший первого министра.

Король Франции был бледен, и в его красивых глазах цвета морской воды плескалась ярость, какую придворные видели лишь в редкие минуты крушения любимых затей.

— «Государь мой супруг Пётр проводит со мной ночи, полные неземной страсти, а дни — в Адмиралтействе…» — с горькой, ядовитой издевкой процитировал монарх, швырнув письмо на ломберный столик. — «Матушка-эльфийка одарила меня изумрудами, и я молю Пречистую Деву о наследнике»… И всё! Ни слова о субсидиях! Ни единой строчки о запрете вывоза корабельного леса куда либо, кроме наших верфей! Ни полунамёка на русские полки против Вены!

Людовик круто развернулся к кардиналу:

— Моя дочь влюблена в своего мужа, кардинал! Она покорна ему, как последняя нормандская пейзанка! Она носит на шее византийский крест и пишет мне о фасонах альвийских платьев! Мы отдали принцессу крови, старшую дочь Франции, в руки схизматика, надеясь вертеть полуэльфом, а получили то, что северный волчонок переварил Бабетту за считанные недели! Вертеть Петром у нас не выйдет. Этот щенок сделан из того же железа, что и его проклятый отец!

Кардинал судорожно сглотнул:

— Ваше величество… Но Шетарди доносит…

— К чёрту Шетарди! — вскричал король, топнув обтянутым шёлком каблуком. — Шетарди слеп, как крот! Он кормит нас сплетнями о фрейлинах, пока на севере творится форменное безумие! — Людовик вцепился пальцами в спинку золочёного кресла, смерив министра уничтожающим взглядом, а затем явил всю силу своего гнева и голоса. — Как ваша хвалёная тайная служба могла проморгать шведов?!! Как вы смели не заметить, что Елизавета Русская и её голштинский муженёк Карл снарядили пять тысяч каролинеров и посадили их на корабли прямо у вас под носом?!! Они высадились в Британии! Они взяли Йорк, разгромили Камберленда и вошли в Лондон!

Король Франции зашагал по комнате, нервно теребя кружева:

— Вы понимаете, что натворила эта женщина? Она соединила стремительность Карла Двенадцатого с основательностью своего папаши! Шведы не просто подняли якобитов. Они одним — слышите? — единственным ударом опрокинули всю политику Европы, выстроенную за последние сто лет! А баланс? Где то великое «европейское равновесие», на которое мы за последние тридцать лет истратили столько денег?!!

Людовик подошел к столу и с силой ударил по нему кулаком.

— Оно рухнуло! Равновесия больше нет! Британия растоптана и стала данницей шведов, ещё совсем недавно кормившихся у неё с рук. Австрия корчится в судорогах без английского золота. Фридрих Прусский проглотил Силезию и скалит зубы. А Россия… Это Россия стоит за спиной и Стокгольма, и Берлина, и, не сделав ни единого выстрела, диктует нам условия! Если мы немедленно не найдём противовес этому северному колоссу, кардинал, наши внуки будут просить у русского царя дозволения выйти в Атлантику! Вон отсюда! И чтоб к вечеру на моем столе лежал план обуздания этих варваров!

В покоях императрицы-матери в Зимнем дворце царил полумрак, разгоняемый лишь мерцанием лампадки перед старинным образом Спаса Нерукотворного — тем самым, что висел над изголовьем Петра Великого в день его кончины.

Раннэиль сидела на краю постели, судорожно вцепившись в край тонкого полотняного покрывала, поверх которого лежало второе — сшитое из драгоценных сибирских мехов. В последнее время государыня стала мёрзнуть по ночам.

Опять.

Боль под лопаткой не пришла внезапным ударом — она навалилась холодной, удушающей тяжестью, словно каменная плита медленно опускалась на грудь, выжимая дыхание по капле. «Усталое сердце». Проклятие айаниэ: она обязана была уйти вместе с тем, с кем была связана судьбой, но осталась в мире живых — ради детей. И теперь платит за это. Десять лет счастья, ещё девять — битв за трон сына. В условиях вечной нехватки всего — времени, толковых исполнителей, денег. Вечные интриги, бессонные ночи над картами мира людей… Человеческий век, спрессованный в краткие мгновения, разрывал ткань альвийского естества изнутри.

Она зажмурилась, боясь застонать. За дверью спальни слышалось ровное, мягкое дыхание часовых. Детям знать нельзя. Петруша только-только взял бразды правления, Павлуша погружён в науки и радуется молодой умной жене… Никто не должен видеть слабости императрицы-матери.

Скрипнула потайная дверца.

В комнату неслышной тенью скользнула маленькая фигурка в ночной рубашке. Машенька — высокая для своих девяти лет, тоненькая. В её изумрудных глазах уже проступала вековая альвийская проницательность. Девочка, причудливым образом соединив в себе черты обоих родителей, обещала вырасти в ослепительную красавицу.

— Мама… — прошептала девочка, шагнув к постели. — Опять давит?

Раннэиль с трудом разжала побелевшие губы:

— Тсс… Машенька, сейчас пройдёт. Всё хорошо.

— Нехорошо, — упрямо шепнула царевна, забираясь на постель и прижимаясь тёплым лбом к ледяной ладони матери. — Ты дышишь, будто бежала десять вёрст. Я за Лизаветой Васильевной.

— Не смей шуметь…

Но девочка уже выскользнула за дверь с ловкостью лесного зверька. Спустя пять минут в спальне появилась графиня Елизавета Брюс — в православии, а для Благословенного народа просто Галариль, верная подруга юности и целительница. Её седеющие золотистые волосы были наспех убраны под чепец, а в тонких пальцах тускло отсвечивал отражённым светом шандала хрустальный флакон с густым, тёмно-рубиновым настоем горных трав.

— Пей, Нэ, — без лишних слов приказала Галариль, придерживая Раннэиль за плечи и поднося склянку к её губам. — До капли.

Горький, обжигающий холод растёкся по жилам, принося с собой обманчивое, тягучее облегчение. Каменная плита на груди дрогнула и медленно приподнялась, возвращая возможность дышать полной грудью.

— Сколько ещё? — тихо спросила Раннэиль, откинувшись на подушки.

Галариль мрачно покачала головой, пряча флакон:

— Ты сама знаешь ответ, подруга. Год. Два, если будешь сидеть в саду и слушать пение птиц. Если продолжишь заседать в Сенате и заниматься политикой — оно разорвётся в любой миг.

Раннэиль слабо усмехнулась.

— Птиц слушать… Не для того я клялась у его гроба. Оставь меня, Галариль. И запри Машу в детской, Катю свою к ней приставь.

Когда целительница ушла, императрица-мать поднялась. Ноги дрожали, но её воля была, как всегда, несокрушима. Она накинула на плечи тяжёлую чёрную бархатную епанчу, надвинула глубокий капюшон, скрывая бледное лицо и острые уши, и вышла в коридор.

У дверей замерла Лиассэ — верная воительница-телохранительница, чей меч не знал ни промаха, ни пощады.

— Прикажешь конвой? — шепнула соратница.

— Нет, Лиа. Никого. И ты останься здесь.

— Раннэиль, в городе…

— Я сказала: останься! — в голосе регентши на мгновение звякнула сталь князей Таннарил.

Лиассэ склонила голову, отступая на шаг.

…В Петропавловском соборе было темно, гулко и холодно. Пахло застывшим воском, ладаном и сырым гранитом. Старый сторож-инвалид у входа упал на колени, узнав высокую чёрную тень государыни, но Раннэиль лишь молча махнула рукой, велев ему оставаться на паперти.

Она прошла к царским усыпальницам, где покоились царевич Алексей и его супруга София-Шарлотта Вольфенбюттельская, и младшие царевичи с царевнами — умершие дети Петра Великого. Среди них — крошечное надгробие: «Царевна Анастасия Петровна». Их доченька, которую унесло моровое поветрие 1730 года… Но Раннэиль, лишь перекрестившись около места упокоения своего ребёнка, шла к иной плите.

Гладкий мрамор над могилой Петра Алексеевича тускло белел в свете единственной неугасимой лампады. На камне лежали изваянный из меди офицерский шарф, впаянный в камень, да свежие еловые ветви.

Раннэиль опустилась на колени прямо на каменные плиты пола. Пальцы альвийки коснулись холодного мрамора, оглаживая выбитые золотом буквы: «Император и Самодержец Всероссийский Пётр Великий. 1672 — 1735».

Она склонила голову, прижавшись лбом к плите.

— Здравствуй, сердце моё… — прошептала она, и горячие, горькие слёзы впервые за многие месяцы обожгли её щёки. — Вот я снова пришла к тебе.

Тишина собора впитывала её слова, возвращая их тихим шелестом под куполом.

— Я исполнила всё, Петруша. До единой буквы. До последней точки в твоих указах. Сын наш — царь. Настоящий царь, любовь моя. Твой шаг, твои плечи, твоя ярость… Он крепко держит империю. Обвенчан с французской принцессой. Если чутьё альвийское меня не подводит, непраздна она уже, внуком нашим… Данию приструнили, Тавриду укрепили, флот твой на трёх морях господствует, в океан стали выходить… Павлушка счастлив с немкой, книги вместе читают. Машенька растёт… Урал железом полнится, мануфактуры поднимаются… Всё сделано, что обещала, слышишь?..

Она судорожно перевела дух, прижимая ладонь к ноющему сердцу:

— Только мало мне времени осталось, Петруша. Рвётся нить, что держала меня на этом свете. Бог людей призывает к ответу… Но не хочу я, сердце моё, умирать в перинах! Не хочу гнить в шелках, слушая бабьи причитания и лекарей!

Раннэиль подняла заплаканное, но преобразившееся лицо к тёмным сводам собора, и глаза её вспыхнули яростным, поистине нечеловеческим огнём:

— Если ты видишь меня оттуда, с небес, Петруша… если слышишь верную жену свою — вымоли у бога ещё немного времени. Совсем чуть-чуть. До грозы. Фридрих Прусский не усидит на месте, он полезет на нас. Я знаю его волчью породу! Дай мне встретить его в поле! Дай мне умереть так, как умирали воины моего Дома — на коне, с клинком в руке. Под грохот твоих пушек. Во имя сына нашего… Во имя России… Моли за меня, Петруша!..

Она замолчала, прижавшись губами к холодному мрамору.

И в тишине собора ей на мгновение показалось, будто бы сквозняк над могилой пахнул не сыростью, а до боли знакомым терпким запахом трубочного табака и пушечной гари. И далёкий, бесконечно любимый голос с хрипотцой шепнул в темноте: «Быть по сему, Аннушка…»

* * *

Король Фридрих принимал гостей в Малой столовой. На часах за полночь, но король был бодр, взвинчен и не выпускал из рук любимой флейты.

Перед ним стояли двое почтенных берлинских коммерсантов — братья Эфраим, крупнейшие прусские монетчики и поставщики серебра для королевского двора. На гостях были скромные чёрные суконные кафтаны, но взгляды финансистов оставались цепкими, как стальные капканы.

— Ваше королевское величество, — почтительно начал старший, Фейтель Эфраим, раскрывая кожаную конторскую книгу. — Поздравляем с блистательным покорением Силезии! Однако содержание тридцати новых батальонов в гарнизонах Глаца и Нейссе требует колоссальных средств. Казна истощена войной. Мы готовы предложить короне займ в два миллиона талеров под обеспечение соляных налогов и доходов с силезских полотняных мануфактур сроком на семь лет.

Фридрих усмехнулся, медленно покручивая флейту в пальцах:

— Займ? Под проценты? Чтобы я, король Пруссии, отдавал вам доходы с только что завоеванной провинции, пока вы станете жиреть на моих победах? Нет, господа. Ростовщичество — удел слабаков вроде венской эрцгерцогини, коя сейчас, небось, целует руки франкфуртским менялам.

Король подошёл к столу, положил инструмент и наклонился к братьям, понизив голос до зловещего шёпота.

— У меня есть для вас встречное предложение. Куда более прибыльное… и куда более патриотичное, — с намёком произнёс он.

Банкиры переглянулись.

— Мы слушаем ваше величество.

Фридрих достал из кармана две монеты. Одна — полновесный русский рубль с профилем молодого Петра Второго, чеканенный в Петербурге в прошлом году. Вторая — серебряный шведский далер королевы Елизаветы — с профилем её благоверного голштинца. Король бросил их на стол, где они со звоном закружились.

— Вы чеканите монету для прусских земель, Эфраим. Штемпели скопировать сумеете?

— Сир?.. — старший брат побледнел. — Подделка чужой государственной монеты… это… это casus belli! Если вскроется…

— А кто сказал, что это вскроется завтра? — перебил Фридрих, оскалившись в хищной усмешке. — Слушайте меня внимательно. Вы берёте серебро. Но не чистое, не имперской пробы. Вы кладёте в тигли ровно одну треть дешёвой лигатуры — меди, олова, да хоть уличной пыли, лишь бы вес монеты остался прежним, звон — почти не отличимым, а профили царя и короля — безупречными!

Король ткнул пальцем в русский рубль:

— Начеканить пять миллионов таких рублей! И три миллиона шведских далеров! Через купцов в Данциге, через контрабандистов в Польше и Курляндии, через ливонских факторов мы начнём вбрасывать эту монету в Ригу, Ревель, Выборг и Стокгольм. Мы станем скупать на эти фальшивки русское зерно, пеньку, парусину, железо!

Глаза Фридриха горели безумным, расчетливым пламенем:

— Мой шурин Петер думает, что армия держится на одних пушках. Моя дорогая свояченица Эльза полагает, что победила, заняв Лондон! Мы ударим по их карману! Когда через полгода рынки Балтики захлебнутся обесцененным серебром, когда курс настоящего русского рубля рухнет, когда полковые казначеи в Лифляндии не смогут купить фуража за порченую монету — в их тылу начнется бунт! Экономика России и Швеции затрещит по швам прежде, чем мои гренадеры сделают первый выстрел!

Эфраим вытер вспотевший лоб шёлковым платком, заворожённо глядя на блеснувшие в мерцающем свете шандалов монеты:

— Это… это грандиозно, сир. Но это требует колоссальных запасов серебра, меди и иной лигатуры…

— Силезия теперь моя! — отрезал Фридрих. — Медные рудники Нейссе работают на вас день и ночь! За работу вы получите десять процентов от всей начеканенной массы чистым серебром. Приступайте немедля. Никаких записей в книгах. Тайный монетный двор оборудовать в подвалах Шпандау. И упаси вас Бог проболтаться хотя бы своим жёнам — сгною в казематах!

Банкиры низко поклонились, забирая монеты со стола дрожащими пальцами:

— Будет исполнено, ваше величество…

Фридрих остался один. Он взял флейту, поднёс к губам и извлёк короткую, весёлую, маршевую трель.

— Ну что, братец Петер… — прошептал король в темноту. — Посмотрим, как твои полководцы станут воевать, когда за твой рубль на рынках станут давать лишь ломаный грош!

* * *

А в Санкт-Петербурге тем же утром жизнь кипела с такой яростной силой, словно империя готовилась к генеральному сражению со всем миром разом.

В Адмиралтействе пахло смолой, свежим хлебом и морозным ветром. Молодой император Пётр Второй лично принимал доклады генералитета. Никаких кружев: ботфорты, суконный мундир, пороховой нагар на пальцах после утренней инспекции батарей Кронштадта.

Перед царём стояли адмирал Сенявин и генерал-аншеф Пётр Румянцев, спешно вызванный из Риги.

— Корпус в Лифляндии готов, государь, — чеканил Румянцев, сверкая молодыми, дерзкими глазами. — Сорок тысяч штыков. Кавалерия Зорича на границе. Пушки пристреляны. Пруссаки в Мемеле нервничают, заставы усилили, но мы их сомнём в три перехода, коли прикажете.

— Не прикажу, — отрезал Пётр, склоняясь над картой. — Пока не прикажу, Петруха. Фриц сожрал Силезию, но дальше не полезет: покуда боится подавиться. Он сейчас станет пакостить исподтишка, как всякая умная лиса. Сенявин!

— Здесь, ваше величество! — рявкнул старый флотоводец.

— «Полтаву» и шесть линейных кораблей — в крейсерство к датским проливам. Демонстрировать флаг, но в драку не лезть. Датчане подписали конвенцию, но пусть видят наши пушки каждый божий день: для памяти полезно.

Пётр выпрямился, окинув полководцев взглядом, в котором сквозила несокрушимая, железная уверенность:

— Война на западе неизбежна, господа мои. Фридрих не успокоится, пока не попытается сломать нам хребет. Но начнёт её он — на наших условиях. А покуда…

Царь подошёл к малому секретеру и взял приготовленный сургучный пакет, скреплённый личной государственной печатью.

— Захар!

Озеров шагнул из тени.

— Здесь, государь.

— Сей пакет — с нарочным альвом из роты Геллана. В Ширван, лично в руки дядюшке, светлейшему князю Михаилу Таннарилу.

Пётр усмехнулся.

— Я даю дядюшке полный карт-бланш, — проговорил он, словно каждым словом намертво гвоздь в корабельную обшивку заколачивал. — На любые действия, на любые союзы с персами, на любые удары по османам, кои он сочтет полезными для Отечества. Пусть выжигает язвы на юге, пока мы готовим сталь на севере.

Служанка графини фон Шверин, юная Марта, скользнула в спальню королевы Пруссии бесшумно, точно мышь, уходящая от кошачьих когтей. Лицо девушки было бледнее накрахмаленного полотна ночного чепца, а руки дрожали так, что свеча в оловянном подсвечнике выписывала в воздухе дрожащие круги.

Наталья Петровна, сидевшая у туалетного столика в одном тонком шелковом шлафроке, обернулась мгновенно. В её взгляде не было и следа сонной расслабленности. Дочь Петра Великого умела мгновенно собираться, как солдат в походе.

— Говори, Марта, — вполголоса, но с той чеканной твердостью, от которой слуги вытягивались во фрунт, произнесла королева. — Что выведал твой кузен из тайной канцелярии?

— Ваше величество… — зашептала Марта, озираясь на плотно занавешенные портьеры. — В Шпандау… В подвалах старой цитадели поставили шесть тайных плавильных печей и чеканочные прессы. Монетчики Эфраимы работают день и ночь под охраной двух рот гренадер. Король приказал штамповать фальшивые русские рубли и шведские далеры. В серебро, как слышал кузен, кладут треть меди, олова или ещё чего поплоше. Пять миллионов рублей, государыня! Их собираются тайно вбросить через Данциг и Мемель, чтобы разрушить торговлю на Балтике и оплатить силезские батальоны!

Наталья медленно выдохнула.

В голове её мгновенно сложилась вся чудовищная мозаика этой топорной, но действенной стратегии мужа. Фальшивая монета чужой державы во время формального мира — полновесная причина для немедленной войны, перед которой меркли любые дипломатические обиды. Фридрих перешёл грань, решил сыграть ва-банк. И он знал, что русская царевна на потсдамском троне — не просто жена, а прямой представитель Петербурга.

Стоит Фридриху заподозрить, что тайный монетный двор раскрыт, и Наталья окажется заперта в каких-нибудь ужасных казематах прежде, чем успеет догореть свеча. Времени на рассуждения не оставалось. Действовать следовало решительно и немедля, прямо сейчас.

— Марта, — Наталья поднялась во весь свой немалый рост. — Постель взбить так, будто я почиваю. Полог задёрнуть. На все расспросы дежурных фрейлин отвечать: у её величества жесточайшая мигрень, велено никого не впускать под страхом высочайшей опалы. В гардеробную — живо!

Через десять минут в спальне уже не было венценосной дамы в кружевах. Перед зеркалом стоял рослый, крепкий офицер в тёмно-синем суконном кафтане прусского лейб-драгунского полка, в высоких кожаных ботфортах и плотно надвинутой на глаза треуголке. Пышные темные волосы Натальи были туго скручены и спрятаны под парик с черной косицей. На боку привычно и тяжело висел палаш — домашняя выучка не пропала даром.

Потайной ход, прорубленный в толще стены Городского дворца Потсдама ещё при прежнем короле, вывел беглянку прямиком к дальним конюшням. Верный конюх-поляк, щедро одаренный золотой монеткой, без лишних слов подвёл осёдланного вороного жеребца чистой «меншиковской» породы — длинноногого, сухого, способного покрывать десятки вёрст без признаков усталости.

— Ворота на Берлинском тракте заперты, ваша милость, — шепнул поляк.

— А мне и не надо на Берлин, Ежи, — усмехнулась Наталья, легко взлетая в седло и проверяя пистоли в седельных ольстрах. — Мой путь лежит на восток.

Она рванула поводья, растворяясь в сырой мартовской тьме.

…Семь суток бешеной, изнурительной скачки. Без свит, без парадных экипажей, меняя загнанных лошадей на глухих почтовых станциях по подложной подорожной поручика фон дер Гольца, дочь Петра Великого неслась на северо-восток — прочь от Бранденбурга, к древней столице Тевтонского ордена.

Кёнигсберг встретил королеву холодным балтийским ветром и недоумёнными взглядами караульных у Королевских ворот. Но стоило Наталье сорвать с головы запылённую треуголку и шагнуть под своды замка, как гарнизон оцепенел.

Она не стала тратить ни единого часа на отдых.

Пользуясь священным правом коронованной королевы Пруссии, помазанной на трон в здешнем соборе, Наталья Петровна созвала чрезвычайный созыв ландтага — собрание сословий Восточной Пруссии.

В Рыцарском зале Кёнигсбергского замка яблоку негде было упасть. Собрались все: суровые остзейские юнкера, богатейшие купцы Кёнигсберга, магистраты Мемеля и Тильзита, пасторы и высшие чиновники провинции. В воздухе стояло глухое, многолетнее раздражение.

Восточная Пруссия всегда чувствовала себя пасынком при берлинском дворе. «Король-солдат» Фридрих-Вильгельм драл с провинции три шкуры, выкачивая хлеб, серебро и рослых рекрутов для своих потсдамских парадов. Молодой Фридрих пошёл ещё дальше: для оплаты силезской кампании он обложил кёнигсбергскую торговлю запредельными акцизами, оставив край практически без гроша. Местные уроженцы откровенно ненавидели спесивых бранденбургских выскочек, считавших коренную Пруссию лишь далёким придатком к берлинскому курфюршеству.

Наталья Петровна вышла к сословиям не в пышном платье, а в том самом запылённом драгунском мундире. Она поднялась на возвышение, оперлась рукой о спинку трона и обвела притихший зал тяжелым, не допускающим возражений взглядом.

— Господа рыцари, бюргеры и верные подданные королевства! — её сильный, глубокий голос разнёсся под сводами зала, звуча на чистейшем немецком языке с властной отцовской интонацией. — Я приехала к вам не с миром. Я приехала спасать Пруссию от безумия!

Зал глухо охнул. Старейшины подались вперёд.

— Супруг мой, его величество король Фридрих, повредился рассудком! — резко, без дипломатических экивоков бросила королева. — Пьянящий дурман лёгкой победы в Силезии окончательно помрачил его разум. Он возомнил себя новым Александром Македонским и решил объявить тайную войну сразу двум колоссам Севера — Российской империи и Шведскому королевству!

Наталья сделала паузу, наслаждаясь гробовой, оцепенелой тишиной, нависшей над ландтагом:

— В Шпандау по его приказу чеканят фальшивые рубли и далеры, чтобы обрушить балтийский торг. Вы знаете, чем это кончится для вас? Брат мой, государь Пётр Второй, держит на лифляндском рубеже сорок тысяч штыков генерал-аншефа Румянцева. Балтийская эскадра адмирала Сенявина стоит в Ревеле в полной боевой готовности. Если эта авантюра вскроется — а она уже вскрылась! — и станет широко известна, русские полки сотрут Восточную Пруссию в порошок за три перехода. Ваш хлеб сгорит на корню, ваши гавани будут сожжены, а ваши сыновья лягут костьми за амбиции берлинского курфюрста!

Она шагнула к краю помоста, и в глазах её сверкнула сталь.

— Берлин качает из вас кровь, чтобы оплачивать войны. Но не забыл ли кто-то из присутствующих, что Пруссия — это суверенное королевство, а не провинция Бранденбурга? Королевский венец принадлежит этой земле, а не потсдамским казармам! И я, ваша коронованная королева, дочь Петра Великого, заявляю вам: я не позволю безумцу сгубить эту страну. Ежели Берлин жаждет самоубийства — пусть сгорает один! Я готова принять всю полноту королевской власти над Пруссией здесь, в Кёнигсберге, и гарантировать вам вечный мир и защиту!

Что началось в зале, описать было невозможно.

Сначала раздался изумленный ропот старых юнкеров, затем по рядам прокатился согласный, яростный гул купцов, ненавидевших берлинские пошлины, и наконец председатель ландтага, граф фон Вальдбург, рухнул на одно колено.

— Виват королеве Наталье! Долой берлинских кровососов! Мы с вами, государыня! — закричал он.

Восточная Пруссия, задыхавшаяся под тяжестью гогенцоллернского ярма, радостно ухватилась за шанс разорвать связь с королём, которого крепко и не без некоторого основания заподозрили в безумии.

* * *

В то же самое время в уютном бельгийском городке Спа, славившемся своими минеральными водами, карточной игрой и полнейшим отсутствием морали, происходило событие куда менее благородное.

Герцогиня Иоганна Ангальт-Цербстская, изгнанная из Санкт-Петербурга за самое бездарное исполнение шпионажа на всём белом свете, нисколько не раскаялась в содеянном. Она не поехала к мужу в Штеттин, нет. Что вы, там же скука смертная. Напротив: глупая, тщеславная женщина решила, что раз её дочь Фике стала супругой наследника русского престола Павла, то кредит её маменьки теперь бесконечен. В Спа и Аахене герцогиня развернулась на широкую ногу. Она снимала лучшие особняки, скупала парижские кружева тюками, содержала любовников и проигрывала в фараон баснословные суммы.

Итог был закономерен: векселя Иоганны на сумму в двести сорок тысяч талеров — дамочка развернулась во всю ширь своей души и глубину фантазии — в течение всего лишь одного месяца заполнили карманы всех ростовщиков от Франкфурта до Антверпена. Герцогиня изумляла фантастическими тратами даже записных картёжников и мотов. И расплата за это наступила одной не самой прекрасной ночью.

Карету герцогини, возвращавшейся с очередного бала, тихо и слаженно окружили два десятка всадников в неприметных серых плащах. Офицер с холодными цепкими глазами вежливо, но непреклонно распахнул дверцу:

— Мадам, его величество король Фридрих ожидает вас в замке Кюстрин. Именем закона вы арестованы за неуплату долгов коронным кредиторам.

Иоганна даже не успела закатить истерику: её пересадили в наглухо заколоченный дорожный возок и помчали на восток под конвоем прусских гусар.

Спустя три дня в Потсдаме король Фридрих, взбешённый известиями о побеге собственной жены, лично вывел на бумаге ядовитые, убийственные строки. Его месть русской короне должна была ударить в самое сердце Зимнего дворца — по маленькой немецкой принцессе Фике, осмелившейся забыть о его интересах.

'Моя дорогая София. Или, возможно, вы уже екатеринизировались на русский манер? Так вот: уведомляю вас, что ваша дражайшая матушка, герцогиня Иоганна, задержана прусскими властями за мошенничество и долги на сумму свыше двухсот тысяч талеров, кои она наделала, прикрываясь вашим статусом.

Ныне сия легкомысленная дама содержится под замком в цитадели Кюстрина. Однако моё терпение истощается. Если вы, дитя мое, немедленно не вспомните, чей хлеб вы ели в Штеттине, и не докажете свою преданность дядюшке Фрицу реальными делами — ваша маменька по требованию кредиторов отправится в общую тюрьму. С публичным позором, в кандалах, по этапу. И поверьте, госпожа герцогиня проведёт остаток своих дней в одной камере с берлинскими мошенницами, воровками, детоубийцами и грязными потаскухами, стирая солдатские штаны за кусок гнилого хлеба.

Ваша задача проста: вы находитесь в покоях великого князя Павла. Говорю прямо, без двусмысленностей: мне нужны копии тайных рескриптов русского кабинета, планы развёртывания лифляндского корпуса и чертежи новых верфей. Если нужные мне сведения поступят к Пасхе — долги вашей матушки будут прощены, а сама она отправлена в Цербст с пожизненным пенсионом. Если нет… готовьтесь оплакивать её и свой позор.

Фридрих Rex'.

Письмо отправилось в Россию, естественно, окольными путями, но должно было достичь юной великой княгини самое позднее через десяток дней. Фриц решил подождать. Времени у него в достатке.

* * *

В Малой библиотеке великокняжеского крыла пахло старой кожей переплётов, пчелиным воском и крепким чаем с мятой. Но великой княгине Екатерине Алексеевне — Фике — было не до ароматов. Она сидела у секретера, судорожно вцепившись пальцами в край тонкого листа прусского письма. Лицо юной супруги наследника престола было не просто бледным — оно отливало синевой мертвеца. Губы дрожали мелкой, неудержимой дрожью, а дыхание вырывалось из груди прерывистыми, свистящими толчками.

Долговая тюрьма. Кандалы. Грязные шлюхи и воровки, к которым поволокут её мать. Тщеславную, глупую, суетливую и вечно недовольную Иоганну, но всё-таки — мать! Позор на всю Европу. Позор, который несмываемым пятном ляжет на неё саму, на её отца и младшего брата, на имя великой княгини, на её брак с Павлом…

И плата за это избавление — стать шпионкой. Предать.

Фике зажмурилась, ледяная испарина выступила на лбу. Предать кого? Матушку Анну, которая лично учила её тонкостям придворной политики, одаривала драгоценностями и обнимала, как родную дочь? Предать Павла, чьи глаза светились тихим восторгом, когда они вместе склонялись над чертежами уральских заводов и новой лаборатории Ломоносова в Академии наук? Предать молодого, но грозного царя Петра, сделавшего нищую заштатную принцесску фактически второй дамой в величайшей империи мира?

Если она согласится на шантаж Фридриха — её рано или поздно вскроет тайная служба Никиты Кузнецова. И тогда — монастырский подвал, вечное проклятие и гибель. Если откажется — мать будет брошена в страшную тюрьму на глазах у всего христианского мира… за мошенничество и долги…

Дверь библиотеки распахнулась без доклада. На пороге стоял император.

На государе был расстёгнутый суконный преображенский кафтан, ботфорты со следами весенней грязи, а в руках он держал стопку адмиралтейских карт. Царь зашёл проведать брата, но Павла в комнате не было — за столом сидела лишь его супруга.

Пётр сделал шаг и внезапно замер. Его глаза, видевшие малейшее движение человеческой души, мгновенно ухватили неестественную, окоченелую позу Фике, синеву её сжатых губ и лихорадочно смятый в тонких пальцах документ.

— Катя? — голос царя прозвучал неожиданно тихо, но в этой тишине зазвенели струны скрытой тревоги. — Что с тобой, сестрица? На тебе лица нет.

Фике вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она попыталась встать, спрятать письмо в складки платья, но пальцы не слушались её. Колени подкосились. Она покачнулась, судорожно глотая воздух, и, если бы Пётр не шагнул вперед одним пружинистым, неуловимым движением, перехватив её за плечи, рухнула бы на паркет в глубоком обмороке.

Царь бережно опустил её в кресло. Его ладонь легла на лоб девочки — лоб пылал.

— Дыши, Катюша, — негромко, властно произнес Пётр, и в его голосе проступила та самая отцовская теплота, которую он берёг лишь для самых близких. — Дыши. Ты дома. Здесь тебя никто не тронет.

Фике посмотрела на молодого исполина снизу вверх. Перед ней стоял самодержец всероссийский. Тот, чьего гнева боялись даже могущественные сенаторы. Тот, кто мог одним росчерком пера отправить её на плаху или в ссылку.

И в этот миг юная принцесса совершила свой главный жизненный выбор. Тот самый, определивший её судьбу в этом мире на десятилетия вперёд.

Она не стала юлить. Не стала прятать бумагу. Екатерина разжала сведённые судорогой пальцы и молча, глядя царю прямо в глаза расширенными, полными слёз и отчаянной решимости зрачками, протянула ему письмо прусского короля.

— Читай, государь, — едва слышно, одними побелевшими губами прошептала она. — Суди меня.

Пётр нахмурился. Он взял лист, подошёл к окну и быстро пробежал глазами колючие французские словеса Фридриха.

Тишина в библиотеке длилась целую вечность. Слышно было лишь, как за стеклом мерно падает с крыши тяжелая капель. Фике замерла, ожидая вспышки той самой страшной петровской ярости, о которой ходили легенды и которую, по слухам, сын унаследовал в полной мере.

Но ярости не последовало. Пётр медленно опустил письмо, повернулся к невестке… и вдруг издал короткий, хищный, искренний смешок.

— Вот так братец Фриц! — с неподдельным восторгом воскликнул царь, постукивая свёрнутым в трубку письмом по ладони. — Игрец на флейте, мать его через забор! Каков шельма! Тюрьма… шлюхи… долговая яма… Король с таковой фантазией — прямо беда для страны.

Он подошёл к застывшей в оцепенении Фике, присел перед её креслом на одно колено, оказавшись с ней вровень, и заглянул в заплаканные глаза девочки:

— Ты чего испугалась-то, дурочка? Чего дрожишь, будто зайчонок под кустом?

— Маменька… — всхлипнула Фике, и первые горячие слёзы брызнули из её глаз. — Он бросит её в тюрьму, государь… На весь мир позор… А я… я не могла предать вас! Не могла предать Павла!

Пётр улыбнулся — широко, открыто, обнажая крепкие белые зубы. Он мягко, по-братски потрепал её по холодной щеке:

— Умница, Катюха. Настоящая русская царевна. За то, что не утаила, за то, что прямо принесла — поклон тебе от меня и великая благодарность. Другая бы вертеться начала, юлить, а ты кремень. Отец мой таких любил.

Царь поднялся, оправил кафтан и снова посмотрел на письмо:

— А насчёт Иоганны… Маменька твоя, конечно, дура, прости господи. Наделать долгов на четверть миллиона талеров — это даже для французских маркиз чересчур. Но сия дура — мать русской великой княгини. Потсдамский капрал не смеет марать честь нашей фамилии долговыми ямами!

Пётр наклонился к Фике, и в его взгляде заплясали весёлые чёртики.

— Мы с тобой, Катенька, сыграем с дядюшкой Фрицем в одну презабавную игру. Он хочет сведений? Он получит сведения! Ты станешь писать ему каждую неделю. Сама. Своей рукой и с тайными пометками, коим тебя, скорее всего, учили. Точно по тем черновикам, кои мы с матушкой и Никитой Степановичем станем тебе составлять, — царь весело подмигнул невестке. — Мы скормим ему, свину потсдамскому, отборнейшие помои! А чтобы он не тронул твою непутёвую матушку…

Пётр усмехнулся той самой опасной усмешкой, увидев которую, иноземные послы срочно бежали отписывать своим государям о том, что Россия вот-вот пойдёт войной.

— Сегодня же тайный курьер повезёт во Франкфурт вексель на двести сорок тысяч талеров от Домов Таннарил и Маэдлин. Да, я ведь не только император Всероссийский, но и государь альвов, имею право им приказывать. Мы выкупим все долги твоей маменьки до единого медяка. Тихо, через подставных лиц. И когда Фриц решит помахать перед носом Европы расписками Иоганны — окажется, что оные принадлежат… русской короне! А саму твою маменьку наши люди аккуратно выкрадут и спрячут в тихом швейцарском углу, где она станет пить козье молоко до конца дней своих и забудет дорогу к карточному столу.

— А… коли не забудет?

— А коли не забудет, так клистир ей пропишем, с чем-нибудь живительным, чтоб не сиделось за ломберами да фараонами.

Фике смотрела на деверя широко распахнутыми глазами. Кошмар, только что казавшийся концом света, на глазах превращался в блестящую, сокрушительную ловушку для прусского короля.

Она медленно поднялась с кресла, вытерла слезы рукавом платья и низко, с глубочайшим благоговением поклонилась государю.

— Я всё сделаю, братец. Каждое слово напишу, как прикажешь.

— Вот и умница, — Пётр ласково хлопнул её по плечу. — А теперь умойся да вели подавать чай с калачами. Павлушка скоро с обсерватории вернется — негоже, чтоб муж застал молодую жену зарёванной. А то, чего доброго, решит, будто я тебя за что-то отругал.

Фике — нет, не Фике, а Екатерина Алексеевна — слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо… брат.

В свои неполные пятнадцать она уже понимала, что рано или поздно жизнь научит её лгать и притворяться. Но сейчас именно нежелание делать сие её и спасло. Осталось лишь положиться на слово нового родственника, что он спасёт её непутёвую маменьку.

Ни в чём не повинная фарфоровая чашка — из драгоценного сервиза, подаренного когда-то Людовиком XV покойному отцу — с глухим сухим звоном разлетелась в пыль о массивный гранитный косяк камина. Его величество король Пруссии изволил гневаться.

— Змея! — орал Фридрих, не обращая внимания на испуганно заскуливших у его сапог левреток. — Подколодная схизматическая гадюка! Дочь прачки и плотника с короной! Прусская королева… Чёрт бы побрал тот день, когда покойный папенька затащил меня под венец с этой стервой!

Король задыхался. Лицо его пошло багровыми пятнами, тонкие сухие губы брызгали слюной, а парик съехал на ухо. В кулаке он судорожно комкал депешу кёнигсбергского бургомистра, доставленную загнанным насмерть эстафетным курьером полчаса назад.

— Она созвала ландтаг! — взвизгнул монарх, круто разворачиваясь к застывшему в дверях Винтерфельду. — Собрала сословия! Вышла к юнкерам в драгунском мундире, выхватила палаш и объявила меня сумасшедшим! Меня! Законного короля и её венчанного мужа! И эти кёнигсбергские свиньи, эти продажные торгаши и тупоголовые остзейские бароны упали на колени и закричали: «Виват королеве Наталье!»

Генерал-майор Винтерфельд сокрушённо опустил глаза.

— Хуже того, сир, — осторожно подал он голос. — Доносят, что её величество огласила перед ландтагом тайну Шпандау. Она прямо заявила рыцарству, будто вы наводняете соседние страны порченой монетой, и поклялась защитить сословия от неизбежного русского возмездия.

— Растрепала! — Фридрих с размаху ударил кулаком по столу, опрокинув коробочку с песком. — Бабья дурь! Язык без костей! Раззвонила всем про монету! И как ухитрилась узнать? В моём окружении точно затаились её крысы!.. Вы понимаете, Ганс, что это значит? Теперь ни один чёрт в Европе не поверит в «случайную ошибку» минцмейстеров! Петербург и Стокгольм взвоют от ярости! Пётр и Елизавета поднимут такой крик, что Мардефельда в Петербурге не вышлют — его бросят в казематы Шлиссельбурга прежде, чем он успеет сжечь посольский архив! А шведы начнут готовиться к высадке десанта под Штральзунд, едва переварят британский приз! Наш союз разорван! В клочья!

Король не сказал: «И я сам тому виной», — но оно прямо-таки витало в воздухе и вызывало всеобщую неловкость.

В этот момент из тёмного угла кабинета, мягко ступая по ковру, выступил старший из братьев-монетчиков, Фейтель Эфраим. Лицо коммерсанта было серым, как мокрый пепел, а руки судорожно сжимали кожаный бювар с ведомостями плавилен.

— Ваше величество… — заикаясь, пролепетал банкир. — Если тайна раскрыта… если королева объявила о Шпандау всенародно… Быть может, следует немедля остановить прессы? Погасить печи, переплавить готовые тиражи фальшивых рублей и далеров обратно в бруски, сжечь штемпели и уничтожить любые улики, дабы…

Фридрих замер, медленно повернув голову к монетчику. Взгляд короля сделался столь страшным, мёртвым и стеклянным, что Эфраим инстинктивно втянул голову в плечи.

— Уничтожить? Погасить печи? Вы в своем уме? — монарх наклонился к самому лицу финансиста, обдав его запахом кислого потсдамского табака. — Раз уж Наталья сожгла за мною мосты, раз война с Россией теперь неизбежна — так какого чёрта мы должны прятать оружие? Денежная война началась! Чеканить! Больше! Дробить медь, совать олово, удешевлять сплав ещё на пять долей! Пусть прессы в Шпандау стучат день и ночь без передышки!

Фридрих яростно оскалился. Оправдываться он ни перед кем не собирался, и, чувствуя себя загнанным в западню зверем, решил атаковать.

— Если русские и шведы идут на нас войной — мы обязаны отравить их кровь! Выбрасывайте эти фальшивки через Силезию, через Польшу, через венгерских факторов! Скупайте всё: сукно, овёс, пеньку, свинец! Пусть рынки Лифляндии и Курляндии захлебнутся этой дрянью! Пусть полковые казначеи Румянцева платят своим солдатам мусором под видом серебра! Мы подорвём их тылы изнутри! Продолжать работу, Эфраим, даже если вам придётся совать под пресс собственную требуху!

Банкир поклонился чуть ли не до пола и выскользнул за дверь, пятясь как рак.

Винтерфельд перевёл дыхание.

— Сир… Если Кёнигсберг признал власть королевы, а связь с Петербургом потеряна, Балтийский флот Сенявина не станет медлить. А шведы…

— Шведы не посмеют сунуться на континент, покуда Врангель завяз в разграбленном Лондоне, — отрезал король, подходя к карте. — Но Штральзунд… Да, Штральзунд — единственная заноза. Елизавета спит и видит, как бы вернуть Померанию. Приказ коменданту Штральзунда: немедля усилить бастионы, насыпать новые равелины, завезти провиант на шесть месяцев и заминировать подходы с моря! Если проклятые шведы вздумают высадить десант — они должны сломать зубы о наши валы!

— А что с востоком, ваше величество? Румянцев держит сорок тысяч в Лифляндии.

— Румянцев будет ждать приказа из Петербурга, а Пётр — созывать свой неповоротливый Сенат, — глаза Фридриха блеснули хищным расчётом. — Мы должны ударить первыми, пока они не готовы. Туда, где нас меньше всего ждут: в Курляндию! Мы сомнём герцогство, выйдем к Двине и отрежем Кёнигсберг от русских границ прежде, чем моя дорогая жёнушка успеет попросить братца о помощи! Готовить диспозицию на Митаву, Ганс!

— Будет исполнено, сир…

Генерал уже взялся за ручку двери, когда в кабинет торопливо вошёл дежурный кабинет-секретарь Эйхель, неся на серебряном подносе запечатанный тонким жёлтым воском конверт без обратного адреса.

— Ваше величество… Из Санкт-Петербурга. С нарочным немецким купцом через Мемельскую таможню. Тайная метка Цербстского дома.

Фридрих вскинул брови, выхватил пакет, сломал печать и жадно впился глазами в убористые строки, выведенные аккуратным девичьим почерком. Письмо было от Фике.

Король читал, и по мере чтения свинцовая тяжесть, давившая ему на плечи последние сутки, начала медленно отступать.

'Дражайший мой родич и всемилостивейший государь! Слёзно молю ваше величество о пощаде для моей бедной, неразумной маменьки! Заклинаю вас христианским милосердием не предавать её публичному позору! Я сделаю всё, слышите, всё, что прикажет ваша королевская воля, лишь бы спасти матушку от долговой ямы!

Здесь всё не так благополучно, как кажется из Европы. Двор раздирают распри. Вчера государь Пётр и супруг мой Павел при мне едва не забили тростями обер-шталмейстера Лопухина: открылось, что поставщики армейского сукна и кожи отправляли в гвардейские полки чистейшую гниль. Казна, выделенная на сие, растрачена, а мундиры разваливаются от сырости. Молодой князь Александр Меншиков, коего государь приставил к хлебным магазинам, пошёл по стопам покойного светлейшего родителя: зерно разворовано, на складах недостача в тридцать тысяч четвертей ржи, и в Адмиралтействе только и делают, что ищут виноватых. Государь в ярости, но вынужден молчать, дабы не бунтовать полки.

Матушка Анна Петровна слабеет день ото дня и редко покидает спальню. Я прилежно выказываю ей величайшую покорность, и она обещала со дня на день допустить меня к заседаниям Малого тайного совета на правах невестки. Едва сие свершится — я немедля перешлю вам всё, о чём станет говориться за закрытыми дверями.

Пощадите матушку, умоляю вас!

Фике.'

Фридрих опустил лист и шумно, с наслаждением перевёл дух. На его бледных губах впервые за весь этот бешеный день заиграла искренняя, торжествующая усмешка.

— Лопухин ворует… Меншиков тащит… Полки в гнилом сукне… — пробормотал король себе под нос, откинувшись на спинку кресла. — Истинно русские порядки! Никакие эльфийские принцессы не способны выбить из этих бояр вековую страсть к казнокрадству.

Он посмотрел на Винтерфельда, потрясая письмом.

— Какова девчонка, а? Дрожит за матушку, как осиновый лист!.. Я допустил чудовищную оплошность, не арестовав Наталью в первый же час после того, как приказал чеканить те монеты… Но небо не оставило меня! У нас есть глаза и уши в самом сердце Зимнего дворца! Цербстская мухоловка сидит за их столом, жрёт их хлеб и выкладывает мне всё начистоту.

Король поднялся, решительно оправив фалды шлафрока.

— Сомнений нет, Ганс. Россия не готова к большой войне. У них воруют на складах, казна трещит, а царь занят разборками с собственными интендантами. Мы берём Курляндию немедленно! Выступаем через две недели!

«„Россия и Швеция идут на нас войной…“ — мысленно повторил за Фридрихом Винтерфельд, выходя из королевской резиденции. — Его величество — мастер переворачивать всё с ног на голову. Ведь он сейчас делает ровно ту же ошибку, что и эрцгерцогиня Мария-Терезия. Но если это приведёт к успеху, то о словах короля никто не вспомнит… А если нет?»

* * *

В Митаве всё шло своим чередом.

За окнами Большого оружейного зала медленно оседал тяжелый весенний туман, укутывая реку Лиелупе серой ватой. Посреди зала, на огромном полированном столе, стояли две деревянные армии — резные миниатюрные фигурки пехотинцев, всадников и артиллерийских передков, расставленные сложными боевыми порядками.

Светлейший князь Дмитрий Энвенар — герцог Курляндский, супруг герцогини Анны Иоанновны — стоял, опершись ладонями о край столешницы. Четыре с лишним тысячи лет жизни не согнули спину Высшего альва: высокий, жилистый, в простом тёмно-зелёном кафтане без кружев, с волосами цвета золота и серебра, он казался воплощением древней воинской стати.

Рядом с ним внимательно слушал наставления отца его младший сын, четырнадцатилетний принц Иоганн Энвенар. Мальчик — плод брачного союза альвийского князя и племянницы Петра Великого — являл собою причудливое смешение двух кровей. Несколько тяжеловесные черты и буйная грива чёрных волос достались ему от Романовых, но в миндалевидном разрезе серых глаз и аккуратных острых кончиках ушей безошибочно угадывался Благословенный народ.

— Запомни, сын, — негромко, на альвенди наставлял князь, передвигая тонкой костяной указкой фигурку батальона. — В самом искусстве войны, в манёвре и ударе, разницы меж нами и людьми нет никакой. И те, и другие подчиняются геометрии пространства, быстроте ног и твёрдости духа.

— Но у вас ведь была магия, отец? — звонко спросил мальчик, вскинув ясные глаза. — Светлейший князь Михаил рассказывал, что воины нашего Дома умели обращать реки вспять и слышать мысли врага за холмами. Вы не представляете, батюшка, как я в ранние годы мечтал, чтобы во мне тоже проснулся магический дар!

Дмитрий Энвенар едва заметно усмехнулся — с той вековой, чуть снисходительной печалью, с какой взрослые говорят о детских сказках.

— В мире людей магии нет, сын. В нашем она была лишь оружием. Альвийские чародеи бросали во врага заклятия сжигающего пламени, разбивали стены чарами и метали молнии из пальцев. Но это делали немногие. Боевого мага учили триста лет. Здесь же… — князь взял со стола пушечную картечину и положил её на ладонь мальчика. — Здесь люди пошли по пути гномов нашего прежнего мира. Они не стали искать союза с духами стихий. Просто взяли серу, селитру, уголь, смешали их, замкнули в бронзовый или чугунный ствол и подчинили огонь обычному кресалу. Теперь любой безродный ополченец, поучившись три месяца, способен выпустить заряд, который разнесёт в куски самого могущественного из воителей древности на сотне шагов. Бомбы, ядра, картечь — это та же магия огня, Иоганн, но доступная каждому. И тот, кто умеет направить этот огонь гуще и точнее, выигрывает кампанию. Учись уважать человеческое оружие, сын мой. Оно не знает пощады точно так же, как и магия нашего родного мира.

Дверь залы резко отворилась, прерывая урок.

Широким, стремительным шагом в покой вошёл старший сын князя, принявший в крещении имя Алексей. Чистокровный альв, рождённый его покойной первой супругой за две тысячи лет до исхода из родного мира, был молодой копией отца. Лицо его оставалось бледным, как мрамор, а глаза цвета полированной стали горели холодным боевым азартом. На нём был запылённый офицерский дорожный плащ поверх кирасы.

— Отец, — произнес Алексей без лишних политесов, почтительно поклонившись и приложив руку к эфесу прямого клинка. — Донесения дозорных с пограничных постов у Мемеля.

Дмитрий Энвенар выпрямился, убрав руку с плеча младшего сына.

— Фридрих?

— Он самый, — кивнул старший княжич. — Прусские передовые полки снялись с зимних квартир в Восточной Померании и двинулись к границам герцогства. Три кавалерийских полка Зейдлица уже перешли пограничную реку у Полангена. Командует авангардом генерал-лейтенант Левальд. Они идут на Митаву.

В зале повисла тяжелая, звенящая тишина. Иоганн крепко сжал в кулаке холодную картечину, глядя на отца и брата.

— Значит, слухи о безумии бранденбургского курфюрста подтвердились, — медленно, с ледяным спокойствием проговорил старший Энвенар. — Мятеж королевы Натальи в Кёнигсберге окончательно выбил у него почву из-под ног. Фридрих решил загладить позор разбоем на наших рубежах, — князь подошёл к карте Прибалтики, висевшей на стене. — Он совершил самую большую глупость в своей жизни. Курляндия — не Силезия. Здесь нет продажных австрийских чиновников и трусливых гарнизонов. Местное рыцарство знает, чья рука дала им вольность и защитила от шведских поборов.

Князь Дмитрий повернулся к старшему сыну, и голос его зазвучал как боевой рог перед атакой.

— Первое: конного курьера — альва из наших следопытов — в Ригу! Лично в руки генерал-аншефу Румянцеву. Депеша короткая: «Пруссаки перешли межу. Время настало». Пётр Александрович ждёт этого сигнала с масленицы, его сорок тысяч штыков ударят во фланг Левальду через трое суток.

— Будет исполнено, отец!

— Второе: поднять курляндское рыцарство. Созвать всех баронов, городские ополчения Митавы и Либавы. Драгунские эскадроны — в седло. Перекрыть гати, разобрать мосты на реке Вента, сжечь фураж на пути прусских колонн. Мы не пустим их к столице ни на шаг!

Князь опустил ладонь на голову младшего сына, и в глазах древнего владыки сверкнуло беспощадное пламя.

— Урок окончен, сынок. Ступай к матери, помолитесь за нашу удачу. А мы с твоим братом пойдем встречать гостей огнём и железом, как подобает правителям сей земли.

— Я не боюсь, отец, — твёрдо ответил юный принц, глядя снизу вверх на отца-альва. — Я помню: мы встретим их огнём, который приручили люди.

Дмитрий Энвенар улыбнулся — коротко, гордо, по-отечески.

— Истинно так, сын мой. По коням, Алексей!

Старший княжич лишь на миг задержался рядом с младшим братишкой.

— На тебе Курляндия, пока мы в походе, — Алексей потрепал Иванушку по чёрной волнистой шевелюре. — Не унывай, брат. Мы скоро вернёмся.

* * *

В Санкт-Петербурге весеннее солнце заливало золотом наборный паркет Малого кабинета Зимнего дворца. Окна были распахнуты настежь: с Невы тянуло свежестью вскрывшейся воды, криками чаек и шумом просыпающегося порта.

В кабинете царила обстановка предельной, почти военной собранности. Пётр Второй стоял у стола, уперев кулаки в столешницу, рядом с ним сидела Раннэиль, Павел сосредоточенно листал ведомости Монетного двора, а канцлер Кузнецов перебирал конфискованные в Данциге образцы прусских фальшивок.

Но главным действующим лицом сегодняшнего утра была великая княгиня Екатерина Алексеевна. Её впервые пригласили на заседание Малого совета — не как гостью или невестку, а по личному приказу императора, признавшего в девочке редкий дар государственного ума. Фике сидела на краешке кресла в строгом тёмно-синем шелковом платье, держа спину с безупречной выправкой. На её коленях лежали аккуратные тетради с записями.

— Вот они, образцы работы потсдамского минцмейстера, — ядовито усмехнулся Пётр, бросая на сукно перед Екатериной тяжелый серебряный рубль с собственным профилем. — С виду — наш, петербургской чеканки, лета 1743-го. А кинешь в тигель — тридцать пять долей меди и олова. Фридрих начеканил таких пять миллионов. И уже начал вбрасывать через польских купцов в Курляндию и Смоленск.

Царь повернулся к невестке, скрестив руки на груди:

— Ну, Екатерина Алексеевна? Ты у нас в немецких законах смыслишь лучше иных сенаторов. Что прикажешь делать? Объявить монету фальшивой и запретить хождение под страхом виселицы? Так купцы взвоют, торговля на Балтике встанет, а мужики в приграничных губерниях разорятся до нитки.

Павел поднял голову от бумаг, с беспокойством глядя на жену. Кузнецов прищурился, ожидая ответа.

Фике не стушевалась. Она не опустила глаз, не покраснела. Напротив — её тонкие пальцы плавно легли на стол, а в живых, ясных глазах блеснул не свойственный столь юной особе холодный расчет.

— Запрещать нельзя, государь, — негромко, но с поразительной, взрослой твёрдостью произнесла Екатерина на русском языке, с едва слышным акцентом. — Запрет породит панику. Народ перестанет верить даже настоящему рублю, а прусские факторы скупят наши товары за бесценок.

— И каков же твой совет, сестрица? — наклонился к ней Пётр.

— Я бы поступила иначе, — Фике взяла в руки фальшивую монету, взвесив её на ладони. — Издать тайнейший указ по всем таможням, губернским казначействам и кабакам: принимать эту монету повсеместно. Без малейших споров. По номиналу полновесного русского серебряного рубля!

Кузнецов от удивления выронил перо.

— Принимать⁈ Матушка великая княгиня, да ведь казна понесёт чудовищный убыток! Мы станем отдавать казённые товары за сию дрянь?

— Ни единого золотника казна не потеряет, Никита Степанович, — тонко, с едва заметной лисьей улыбкой парировала Екатерина. — Слушайте дальше. Принимать порченую монету надлежит беспрепятственно, но… не пускать её обратно в оборот! Всю до единого рубля изымать, свозить в опечатанных бочках в подвалы Петропавловской крепости и Рижского замка и аккуратно актировать за подписью комендантов и купцов первой гильдии!

Великая княжна повернулась к царю, и в её взгляде сверкнула поистине дьявольская проницательность.

— Пусть дядюшка Фриц чеканит. Пусть выбрасывает свои фальшивки миллионами. Мы извлечём всю его порченую массу с рынков, спасём наших купцов от разорения и сохраним веру народа в царское слово. А затем… — Она выдержала паузу, наслаждаясь оцепенением присутствующих. — А затем, когда война окончится нашей неминуемой викторией, государь… Когда прусская армия будет разбита, а Фридрих приползёт просить мира… вы не станете требовать от него территориальных уступок или пустых контрибуций. Вы просто выкатите перед его носом эти самые бочки, с подробнейшими реестрами, штемпелями Шпандау и свидетельствами Эфраимов. И предъявите дядюшке Фрицу сии пять миллионов рублей к оплате, полновесным, чистейшим серебром, до последнего талера и под угрозой самых серьёзных последствий. Он заплатит, государь. Он вывернет карманы до последней нитки, чтобы скрыть свой позор.[1]

В Малом кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Канцлер Кузнецов смотрел на юную великую княгиню с нескрываемым уважением, а Павел — с немым восхищением. А затем… тишину разорвал громоподобный, оглушительный хохот Петра Второго.

Император вскочил с кресла, с силой хлопнув обеими ладонями по столешнице так, что подпрыгнули надломанные монеты.

— Молодец, сестричка! Какова хватка! — Царь шагнул к невестке, сгреб её в медвежьи объятия, оторвав от пола, и смачно расцеловал в обе щеки. — Слышал, Никита Степаныч? Слышала, матушка? Вот она, голова государственная! Мы из воровской монеты сделаем петлю на шее прусского короля, да ещё выставим его мошенником перед всею Европой!

Раннэиль медленно поднялась. В её глазах светилась глубокая, почти материнская гордость. Она подошла к Екатерине, ласково коснулась её волос и тихо, проникновенно произнесла:

— Благословляю тебя, дитя моё. Теперь я спокойна за Россию и за семейство наше.

Фике смущенно опустила ресницы, пряча торжествующий блеск зрачков. Первый, самый главный экзамен в своей жизни она сдала с блеском.

* * *

— Я не солгала ни единым словом, матушка, и…

— Я не о том, Катя. Ты поступила правильно и очень мудро — для столь юной особы. Но жизнь рано или поздно научит тебя лгать или говорить полуправду.

— Хотелось бы, чтоб сие случилось как можно позднее.

— Главное запомни: никогда не лги тем, кого любишь. Сие есть хуже всякого смертного греха. Благодари бога этого мира за то, что нынче уберёг тебя от такой напасти.

Юная невестка подняла на Раннэиль грустный взгляд.

— А коли поставят перед вовсе страшным выбором?

— Тогда запомни иное: если ставят перед выбором между плохим и ужасным, значит, тебе сознательно не показывают иных вариантов. Ищи их. Или кого другого попроси найти — как Петруша нынче тебе верный путь указал.

— Спасибо, матушка, за урок. Право же, грех такое говорить, но вы мне ближе родной матери стали…

[1] Именно так и поступила в реальной истории императрица Екатерина Вторая.

На границе Курляндии, под серым весенним небом, уже гремели полковые барабаны.

Король Фридрих в синем простом сюртуке, забрызганном грязью по самые борта, стоял на холме близ Полангена, глядя в подзорную трубу на простирающиеся на восток бескрайние курляндские равнины, поросшие редким кустарником.

Рядом с ним на взмыленных конях замерли его полководцы: Винтерфельд, Левальд, Циттен и лихой кавалерийский бригадир Зейдлиц. Позади холма, мерно скрипя амуницией и щетинясь лесом штыков, разворачивались двадцать четыре прусских батальона.

— Курляндия должна пасть так же стремительно, как Силезия, — отрывисто, рубя воздух ладонью в замшевой перчатке, вещал монарх. — Никаких затяжных осад. Кавалерия сбивает заставы, обходит Митаву с севера, отрезает пути к Риге. Пехота идет форсированным маршем. Мы берём замок, разоружаем дворянство и ставим свои гарнизоны прежде, чем курьер доберётся до Петербурга.

Генерал-лейтенант Левальд, старый, битый служака с лицом, покрытым сеткой сизых морщин, осторожно тронул поводья.

— Ваше величество… — кашлянул он. — Осмелюсь напомнить: силезскую операцию мы готовили два года. Были подкуплены магистраты, разведаны все броды и мосты, накоплены магазины. Здесь же… курляндскую кампанию мы спланировали за две недели. Мы не знаем бродов на Венте. Дороги оттаяли, фуры вязнут по ступицы.

— Скорость заменит нам подготовку, генерал, — вскинулся Фридрих. — На нашей стороне внезапность!

— Но против нас стоит не австрийский Браун, сир, — не отступал старик, нахмурив седые брови. — В Митаве сидит эльф, принц Энвенар. Местное рыцарство предано ему душой и телом: он правит краем почти двадцать лет, снизил подати и наладил торговлю. Ополчение будет драться за каждый овин. А главное…

Левальд указал плёткой на восток, туда, где за речной дымкой темнели лифляндские леса.

— Румянцев стоит в сорока верстах со своим корпусом. В тылу у нас — взбунтовавшийся Кёнигсберг. По донесениям разведки, Румянцеву на помощь скрытно выдвинулся Салтыков. Если мы завязнем под Митавой хотя бы на неделю… сюрпризы неизбежны, ваше величество. И сюрпризы эти могут оказаться смертельными, — угрюмо сказал он.

Фридрих злобно оскалился, ударив коня шпорами.

— Сюрпризы, Левальд, бывают лишь у тех, кто боится собственной тени, — резко ответил король. — Пруссия не станет ждать, пока её враги сожмут кольцо! Вперёд! На Митаву, пока они не опомнились!

Король выхватил шпагу, и клинок сухо сверкнул под тусклым весенним солнцем:

— Батальоны — вперед! На Митаву! Трубите марш!

Колонны синих мундиров шагнули в раскисшую глину курляндского тракта. Фридрих шел навстречу своей судьбе с высоко поднятой головой, веря в собственную непогрешимость. Впрочем, был у короля и вполне приземлённый резон: его армию в таких условиях могла спасти только стремительная, молниеносная победа.

Винтерфельд не зря тревожился касательно курляндских дорог.

Апрель в Прибалтике не наступал чинно, как в Бранденбурге, — он разверзался топким, чавкающим адом. К полудню второго дня похода солнечная погода сменилась промозглой моросью, превратившей глинистые тракты вдоль реки Венты в сплошную кашу глубиной по колено.

Прусская пехота, приученная на потсдамском плацу к безукоризненному шагу в семьдесят пять темпов в минуту, сбивала дыхание, чертыхаясь и оставляя в жиже сапоги и башмаки со штивелями, давно утратившими свою безупречную белизну. Но куда хуже пришлось артиллерии. Тяжёлые двенадцатифунтовые осадные орудия сели на оси на первой же хлипкой гати. Лошади падали, надрывая жилы; понтонные фуры отстали на целый переход.

А впереди их ждала вовсе не капитуляция противника, как ожидал король. Это были те самые смертельные сюрпризы, о которых предупреждал Левальд.

Князь Энвенар вёл оборонительную войну так, как учили древние уставы Благословенного народа: лишить врага глаз, хлеба и сухого ночлега. По всей полосе наступления пруссаков не осталось ни единого целого моста. Запруды на мельницах были заблаговременно пробиты, вода ушла в низины, превратив их в непроходимые болота. Фольварки стояли пустыми: курляндские бароны по первому приказу герцога-альва угнали весь скот на правый берег Двины, а запасы овса и солонины, что не поместились в телеги и тайники, сожгли дотла.

— Ни единого зерна! — докладывал вернувшийся из разведки Зейдлиц, чьи гусары едва унесли ноги от прибрежных зарослей. — Деревни пусты, колодцы завалены дохлятиной. А в лесах… сир, там чертовщина какая-то творится!

— Какая ещё чертовщина? — раздражённо бросил Фридрих, не слезая с коня и зябко кутаясь в мокрый плащ.

— Лесные стрелки, ваше величество, — помрачнел кавалерист. — Не ополченцы. Эльфы и казаки. Они не принимают боя. Они бьют из штуцеров с деревьев, из-за валунов на дистанции в триста шагов. Без промаха. Кое-кто из остроухих выродков пускает стрелы — стрелы, мой король! — и весьма метко. Выбивают исключительно офицеров и упряжных лошадей. Я потерял уже четырёх ротмистров, а наши ответные выстрелы не нанесли видимого урона нападавшим.

Фридрих скрипнул зубами. План «сорока восьми часов» оглушительно трещал по всем швам. До Митавы оставалось ещё добрых сорок вёрст, а армия уже выбилась из сил, не сделав ни единого залпа по регулярным войскам.

— Я знаю, что альвы могут устать от жизни, мама. Но ты столько раз говорила, что лишь здесь, в нашем мире, начала жить по-настоящему! Что произошло?

— Это проклятие исполненного долга, сынок. Галариль дала мне год, от силы два, и то при условии, что оставлю государственные дела. А если не оставлю — последним может стать любой миг… Батюшка ждёт меня, сынок. То, что нас связало, действует во всех мирах, и отменить сего не может никто.

— Только бог.

— Да. Но только если пожелает…

В комнате на несколько мгновений воцарилось тягостное молчание.

— Я прошу тебя о милости, сынок.

— Позволить тебе пойти в атаку с мечом наголо?

— Да, Петруша.

— Не могу. Но знаю, что пойдёшь без спроса. Альвы чертовски упрямы… Я помню тот обоз в степи, когда батюшка Крым воевал. А посему… Станешь командовать своим подшефным полком, Ингерманландским драгунским. Там добрая треть — наши сородичи. Придам его к корпусу Салтыкова. Об одном прошу, мама.

— Не искать смерти нарочно? Хорошо, сынок. Пусть она меня сама отыщет…

К полудню следующего дня туман над речными низинами начал медленно рассеиваться, открывая взору цепь пологих холмов, поросших редким осинником и сухим вереском.

Фридрих, нетерпеливо привстав в стременах на гребне песчаной гряды, вскинул к правому глазу медную зрительную трубку. И в то же мгновение пальцы короля судорожно сжались вокруг полированного тубуса.

Впереди, на холмах за речкой Иецавой, над лесом густо, мерно и широко поднимались к пасмурному мартовскому небу десятки ровных столбов сизого дыма. Это не были костры беглых крестьян или случайные пожарища брошенных фольварков. Дым поднимался с правильной, геометрической схемой огромного, профессионально устроенного армейского лагеря.

Через четверть часа послышался частый, глухой конский топот: со стороны перелеска летел взмыленный разъезд гусар полка Зейдлица. Офицер осадил коня перед королём так, что комья талой глины брызнули на сапоги монарха, и с размаху сорвал с головы треуголку:

— Ваше величество! Впереди регулярные!

— Чьи? — голос Фридриха сорвался на сиплый фальцет.

— Русские, сир! Они перекрыли Митавский тракт по всему фронту! Заняли господствующие высоты, окопались, насыпали батареи на холмах! Пехота, регулярная кавалерия, казаки, артиллерийские парки… По всем признакам — весь обсервационный корпус генерал-аншефа Румянцева в полном сборе!

— Откуда?!! — взревел Фридрих, багровея от бессильной ярости. — Фике писала, что они в Риге! Она писала, что интендантство разворовано, что у них нет сукна и пороха!

— Вас обманули, ваше величество, — глухо, со сдавленной яростью произнес Винтерфельд. — Девчонка скормила вам дезинформацию. У них есть всё. И они ждали нас именно здесь.

Король опустил трубку. Рука его мелко, предательски дрожала. В голове застучали молоты: «Ловушка. Цербстская дрянь продала меня оптом и в розницу. Пётр знал. Наталья знала. Все они знали!» Но отступать на глазах всей Европы, только что изумлявшейся молниеносному взятию Силезии, значило подписать смертный приговор собственной полководческой славе.

— Развернуть полки к бою! — с бешеным оскалом выкрикнул Фридрих, выхватывая шпагу. — Коли они здесь — мы раздавим их здесь!.. Курьера в Потсдам: Иоганну Ангальт-Цербстскую — в тюрьму, к воровкам и шлюхам, как обещал! Я покажу её доченьке, этой маленькой дряни, что умею держать слово!..

В просторной штабной палатке генерал-аншефа Петра Александровича Румянцева пахло сухим казанским табаком, нагретым сукном и свежесваренным крепким кофеем. Огромная карта окрестностей Митавы была прижата к столу бронзовыми пушечными запалами и офицерскими пистолетами.

Румянцев — девятнадцатилетний полководец, истинный самородок, сочетавший в себе отцовскую дерзость и не по годам зрелую стратегическую расчетливость, — стоял у стола, расстегнув ворот зеленого генеральского кафтана. Рядом с ним, опершись на трость, обретался только что прибывший с подкреплениями генерал-аншеф Пётр Семёнович Салтыков — невзрачный, сгорбленный, похожий скорее на вологодского помещика, чем на грозного военачальника, но обладавший удивительным, непостижимым для непосвящённых хладнокровием.

Но всё внимание офицеров штаба было приковано вовсе не к командующим.

В углу палатки у походного секретера спокойно оправляла офицерскую портупею остроухая женщина. На ней был драгунский мундир Ингерманландского полка — не привычного для русской кавалерии васильково-синего сукна, а полковой тёмно-зелёный, с яркими алыми отворотами и обшлагами. Мундир сидел на высокой, стройной фигуре государыни Анны Петровны безукоризненно. Густые золотые волосы, в которых серебряные нити седины сплетались с печатью трёх тысяч лет жизни, были туго перевязаны шнурком. На левом боку висел прямой альвийский клинок древней работы прославленных оружейников Дома Таннарил.

Рядом с ней молчаливыми тенями замерли две верные подруги.

Елизавета Васильевна Брюс, урождённая княжна Галариль из Дома Аэнфед, уже переоделась в практичное темное платье с кожаным фартуком и нарукавниками; её санитарные сумки, набитые альвийскими бальзамами, бинтами и хирургическими пилами, стояли у выхода.

— Я ухожу в лазарет за второй линией, Нэ, — тихо, на альвенди произнесла Галариль, встретив взгляд государыни. — Моё место там, где польётся кровь. Ты же… береги сердце. Каждый взмах клинка для тебя сейчас — шаг к краю пропасти.

— Ступай, Галариль, — так же тихо ответила императрица-мать. — Спасай тех, кого можно спасти.

Вторая спутница, верная Лиассэ, не произнесла ни слова. Телохранительница, облачённая в подогнанный по фигуре лёгкий кожаный панцирь под форменным офицерским плащом, проверила ход двух пистолетов и встала за правым плечом Раннэиль, положив ладонь на рукоять меча. Её взгляд был пуст и смертоносен, как обычно перед битвой.

Румянцев покосился на государыню, с трудом подавив раздраженный вздох. Генерал-аншеф был горд, честолюбив и терпеть не мог присутствия женщин на поле брани — будь они хоть трижды коронованными особами. Присутствие матери правящего царя в действующей армии связывало руки, грозило дипломатической катастрофой в случае её гибели и нарушало субординацию. Но Пётр Александрович знал и другое: эта женщина брала штурмом Очаков с мечом в руке, когда он сам ещё учился грамоте, а её воинский опыт исчислялся тысячелетиями баталий иного мира.

Полог палатки резко распахнулся, впуская сырой весенний сквозняк. На пороге замер запыхавшийся адъютант.

— Ваше высокопревосходительство! — выпалил парень. — Передовые разъезды пруссаков вышли на опушку у Иецавы. Их кавалерия сбила наши конные пикеты и разворачивается в боевые линии. Король Фридрих при войске!

Румянцев резко выпрямился, и в карих глазах молодого полководца вспыхнул хищный, торжествующий огонь:

— Началось. Господа офицеры — по полкам! Матушка государыня, оставайтесь здесь — до приказа к атаке драгун.

Раннэиль склонила голову. Она здесь всего лишь командир драгунского полка, а не императрица-мать.

Поле, на котором предстояло сойтись двум армиям, представляло собой редкое для весенней Прибалтики сухое плато шириной около двух вёрст, зажатое между извилистой топкой речкой Иецавой и густым еловым массивом на востоке.

Русская диспозиция была выбрана безупречно. Полки Румянцева и Салтыкова — тридцать шесть тысяч отборной пехоты и регулярной кавалерии — заняли господствующие песчаные высоты, поросшие редким кустарником. Центр русской позиции прикрывала мощная цепь редутов, где грозно скалились жерлами шестьдесят тяжелых полковых и дивизионных орудий, пристрелянных по каждому ориентиру в низине. Пехота стояла в четыре уставные линии: тёмно-зелёные кафтаны фузилеров, блестящие медные шапки гренадеров, неподвижный лес примкнутых штыков. Казачья лава и гусары прикрывали открытый левый фланг, упиравшийся в болотистые заводи реки.

Пруссаки выходили из леса с той самой геометрической, пугающей правильностью, которая приводила в трепет всю Европу.

Двадцать четыре батальона потсдамской и магдебургской пехоты разворачивались в низине под грохот сотен барабанов. Синие кафтаны, белые штаны, идеальный фрунт — казалось, на грязное курляндское поле выплеснулся грандиозный парад из Потсдама. Ни одного лишнего движения, ни единого крика. Командиры батальонов выравнивали шеренги по шнуру прямо под холодным весенним ветром.

Фридрих, восседавший на сером коне в окружении свиты, смотрел на русские высоты через зрительную трубу. Атаковать укрепленный холм в лоб значило повторить судьбу англичан под Мелтон-Моубрей — русская артиллерия просто сметёт синие шеренги картечью.

Но у прусского короля было оружие, коим он сокрушал врагов в Силезии. Его излюбленная, доведенная до математического совершенства «косая атака» — Schräge Ordnung.

Замысел Фридриха был прост и смертоносен: связать центр и один фланг противника демонстрацией слабых сил, в то время как на противоположное крыло скрытно, уступами, обрушивается колоссальный ударный кулак из отборных гренадерских батальонов и всей массы тяжелой кавалерии Зейдлица. Смять один фланг, выйти во фланг и тыл неповоротливой линии врага и скатать ее, словно старый ковер.

Прусские батальоны начали сложное, плавное перестроение, эшелонируясь уступами назад от правого фланга.

В штабной палатке на господствующей высоте Румянцев, Салтыков и Раннэиль наблюдали за эволюциями синих линий сквозь раскрытый полог.

— Глядите, как тянет линии, лиса потсдамская, — усмехнулся Румянцев, постукивая перчаткой по эфесу шпаги. — В лоб на батареи не полезет, дураков нет. Наверняка пустит в ход свою знаменитую «косую атаку», коей он в Силезии австрияков раскатал, а до того французов пощипал. Пойдет уступом, навалится всей мощью на одно крыло, сомнёт его и начнет крутить весь наш строй, покуда мы станем разворачивать неповоротливый центр.

Молодой генерал повернулся к Салтыкову.

— Мы должны поймать его на этом манёвре, Пётр Семёнович. Если мы поставим конный засадный полк в лесу за нашим флангом — свежая кавалерия ударит во фланг его ударной колонне в самый миг её перестроения, когда пруссаки увязнут в бою с нашей первой линией. Смять их головные батальоны с фланга — и вся их хваленая косая атака рассыплется сама собой.

— Мысль преизрядная, Пётр Александрович, — проскрипел старый Салтыков, щуря близорукие глаза на равнину. — Одно смущает: в какой именно перелесок драгун прятать? Лес у нас и за правым крылом густой, и за левым опушка к речке спускается. За каким флангом засаду учинить? Угадаем — виктория наша. Не угадаем, упрячем кавалерию не туда — и Фридрих разнесёт противоположный фланг в щепки, покуда наши драгуны станут грязь месить вокруг высот.

Офицеры штаба склонились над картой. Мнения разделились: одни указывали на правый фланг, другие твердили, что пруссак пойдёт вдоль реки.

В спор мягко, но властно вмешалась Раннэиль. Императрица-мать подошла к столу, сняла треуголку и бросила ее на край карты. Золотые волосы блеснули в полутьме палатки; у альвийки не было и тени сомнения — лишь абсолютное, кристальное спокойствие древнего воина.

— Гадать на картах — удел гадалок, господа генералы, а не полководцев, — произнесла она спокойным серебристым голосом, заставившим офицеров умолкнуть. — Фридрих — мастер манёвра, но законы построения армий одинаковы во всех мирах. Сколь бы искусно пруссаки ни выравнивали шаг, ударный кулак нельзя сделать невидимым. Батальоны глубокого эшелона требуют места. Они поднимают больше пыли, их строй плотнее, а артиллерийские парки неизбежно тянутся следом за главной колонной. Я видела это уже сотни раз, господа.

Раннэиль перевела взгляд на Салтыкова, а затем на Румянцева.

— Не нужно угадывать заранее. Нужно смотреть на его развёртывание, — добавила она. — Где Фриц выстроит войск сверх меры, где его уступы станут гуще и глубже — именно там он и готовит остриё своего клина. На тот фланг мы скрытно, по обратным скатам наших высот, и перекинем драгунские полки в самый последний момент перед их атакой.

Она положила тонкую руку в перчатке на рукоять своего клинка:

— Мой Ингерманландский драгунский полк пойдёт в эту засаду. Там ветераны, не знающие страха. Мы ударим во фланг его «косой линии» так, как учили древние уставы моего Дома и…князь Дмитрий Донской из Дома Рюрика.

Румянцев посмотрел в глаза матери своего государя. В этих изумрудных безднах не было женской слабости — там светилась холодная уверенность и готовность к последней сече.

Генерал-аншеф низко, с искренним уважением склонил голову.

— Быть по сему, государыня. Смотрим за прусским строем. Трубачам — держать сигнал наготове!

Фридрих методично выстраивал полки для «косой атаки» с правого фланга — против левого фланга русских. Против их четырёх уставных линий он мог выставить дюжину и продавить строй троекратным перевесом. А затем в неизбежно открывшийся разрыв между полками вклинится кавалерия Зейдлица. Да и Циттен здесь…

Барабанный грохот прусских полков не заглушал ни свист весеннего ветра, ни чавканье раскисшей глины под ногами гренадеров. Этот ритм — размеренный, методичный, неумолимый — вбивался в землю сотнями подбитых железом башмаков. Schräge Ordnung оживала на глазах.

Фридрих, не опуская подзорной трубы, жадно следил за маневром своего правого крыла. Диспозиция выходила идеальной, словно сошедшей с гравюр его любимого военного трактата. Его левый фланг демонстративно топтался у перелеска, приковывая к себе внимание правого крыла русских; слабый центр лишь обозначал присутствие редкой стрелковой цепью. Зато справа… Справа нарастал исполинский, сокрушительный молот.

Двенадцать отборных батальонов — потсдамцы, магдебуржцы, штеттинские ветераны — строились уступами назад, эшелон за эшелоном. На узком фронте в полверсты Фридрих сосредоточил почти троекратный перевес в штыках. План был прост и геометрически безупречен: первый уступ врубается в стык между русскими редутами и речной низиной; пока московиты пытаются перестроить свои громоздкие каре, накатывает второй эшелон, затем третий, а в образовавшуюся зияющую брешь лавиной врезаются тяжелые кирасиры Зейдлица и драгуны Циттена.

Но прежде, чем пехота пошла на сближение, прусская батарея на высотах у песчаного карьера открыла беглый огонь.

Дюжина двенадцатифунтовок плюнули густым белым дымом с огненной сердцевиной. Чугунные ядра с воем прочертили хмурое курляндское небо и врезались в передний русский редут. Взметнулись фонтаны черной грязи, затрещали бревна палисада. Прусские канониры, вымуштрованные до автоматизма, вбивали картузы и ядра каждые двадцать секунд. Земля под ногами дрожала, пороховая гарь затягивала низину едким туманом.

И вот тут Фридрих впервые за утро нахмурился, не отрывая трубки от глаза.

Русская линия не шелохнулась.

Там, где австрийцы Брауна уже начали бы пятиться и сбиваться в кучи, а французы дрогнули бы под градом чугуна, тёмно-зелёные шеренги стояли неподвижно. Ядра пробивали в рядах фузилеров кровавые борозды, сносили головы, калечили людей десятками, но офицеры с алебардами лишь спокойно выравнивали строй, а солдаты молча смыкали ряды, переступая через упавших товарищей. Ни единого панического выстрела в белый свет. Ни одного шага назад.

Салтыков держал полки в железном повиновении. Старый генерал приказал пехоте первой линии опуститься на одно колено прямо в мокрую жижу, укрыв замки мушкетов полами кафтанов от мороси, и ждать.

— Дьявольские чурбаны… — сквозь зубы процедил Фридрих, чувствуя, как внутри зарождается невольное, щемящее восхищение, тут же сменившееся холодной злобой. — Их мало перебить, их надо ещё и повалить!.. А что они скажут вот на это? Левальд! Первый эшелон — марш!

Батальоны двинулись вперед под прикрытием плутонгового огня. Потсдамцы шли почти безупречно, хоть и по колено в грязи.

На командном холме у русской ставки земля ходила ходуном. Ветер сносил на штабную палатку хлопья пороховой копоти, воздух дрожал от слитного рева орудий передового редута, бившего по наступающим пруссакам картечью.

Румянцев стоял на бруствере, расстегнув ворот кафтана, с горящими, шальными глазами. Каждую минуту к нему подскакивали верховые ординарцы, докладывая о потерях на левом фланге, но генерал-аншеф лишь отмахивался тростью.

— Стоять! — рявкал он. — Назвался груздём — полезай в кузов! Передать Панину: стоять насмерть, пока пруссак не втянется по самые уши!

Рядом, прислонившись спиной к тяжелому колесу зарядного ящика, обретался Салтыков. Старик с непостижимым спокойствием жевал сухой ржаной сухарь, близоруко щурясь сквозь пороховую муть на низину:

— Тянет, шельма… Ох, как тянет свои синие верёвки. Видишь, Пётр Александрович? Второй эшелон пошел. Вон они, гренадерские шапки блестят за перелеском. Точно по левому нашему крылу метит, к речке прижимает.

— Вижу, Пётр Семёнович! — хищно оскалился Румянцев. — Сам лезет в клещи, голубчик!

Раннэиль стояла чуть в стороне, на самом гребне холма. Ветер трепал полы ее драгунского кафтана, но лицо оставалось невозмутимым. Она не смотрела в подзорную трубу: острое зрение альвийки позволяло без труда различать даже бляхи на ремнях прусских офицеров за полторы версты.

Внутри у нее всё звенело знакомой, тягучей боевой судорогой, которую она не испытывала со времен взятия Очакова.

«Как же всё похоже…» — пронеслось в ее мыслях.

Тысячи лет на равнинах её родного мира князья Дома Таннарил точно так же выстраивали глубокие клинья тяжёлой пехоты против орочьих орд, полков враждебных Домов альвов и считавшихся несокрушимыми гномьих хирдов. Там не было чугуна и селитры, там воздух рвали боевые заклятия и свистели зачарованные стрелы. Но геометрия… Геометрия смерти оставалась неизменной. Те же сомкнутые ряды. Тот же обманный манёвр флангов. Та же непоколебимая стойкость простых солдат, чьими телами полководцы затыкают прорехи в своих замыслах. Огонь и железо этого мира заменили древние чары прежнего, но цена победы оставалась той же: кровь и сталь.

Она прижала ладонь в кожаной перчатке к груди. Сердце под сукном мундира билось гулко, неровно, с неприятными, царапающими толчками, но Раннэиль лишь крепче, до хруста, сжала зубы. Она знала: сегодня её полк скажет последнее слово в баталии.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Теперь я — Пётр Первый. Читать здесь: https://author.today/work/574237

В десяти верстах к западу от поля битвы глухо гудела земля.

Князь Дмитрий Энвенар вёл курляндское рыцарское ополчение на соединение с русской армией. Восемь сотен всадников — остзейские бароны в кирасах, их сыновья, конные егеря и драгуны герцогской гвардии — шли плотной, тяжелой рысью по лесной дороге. Грязь летела из-под копыт тучами, кони тяжело хрипели, выбрасывая из ноздрей клубы белого пара.

Рядом с отцом на гнедом рослом жеребце держался старший княжич Алексей, сосредоточенно поправляя темляк кавалерийского палаша. Он давно оценил преимущества широкого прочного клинка по сравнению с узкими альвийскими мечами в конной сшибке. Поэтому в серьёзный бой брал только это оружие.

Внезапно князь Дмитрий поднял затянутую в перчатку руку, осаживая коня. Ополчение замерло за его спиной, в воздухе повис лишь пар и тяжелое дыхание сотен разгоряченных лошадей.

Старший Энвенар закрыл глаза, чуть повернув голову к востоку. Его аккуратные острые уши едва заметно дрогнули, улавливая то, что было недоступно человеческому слуху среди шороха весеннего леса.

Сквозь шелест мокрых елей, сквозь мерный шум капели до слуха альва докатился далёкий, утробный, раскатистый гул. Это не был гром весенней грозы. Это был слитный, непрерывный грохот полусотни тяжёлых орудий, перемежаемый сухой трескотней плутонговых ружейных залпов.

— Началось, — открыв глаза, негромко произнес герцог Курляндский на остзейском немецком наречии. — Румянцев принял бой. Фридрих уже на высотах у Иецавы.

— Далеко ли, отец? — подался вперёд Алексей, сверкнув глазами.

— Вёрст восемь по прямой через гать. Кавалерия проскочит, — князь выхватил из ножен свой длинный клинок, и сталь хищно блеснула под пасмурным небом.

Обернувшись к застывшим за ним курляндским дворянам, старший Энвенар повысил голос, перекрывая шум леса.

— Господа рыцари! Бранденбургский разбойник пришёл жечь наши дома и топтать наши пашни! Русские братья держат удар за нас! Покроем ли мы себя позором опоздания?

— Никогда! — рявкнули в ответ сотни глоток остзейских юнкеров. Для них «визит» Фридриха означал сплошные убытки.

— В галоп! Марш-марш!

Лавина курляндской кавалерии сорвалась с места, вздымая комья торфа и ломая кустарник, устремляясь на грохот канонады.

— Атака! С богом, батальоны! В штыки!

Фридрих отдал приказ лично, сорвав треуголку и махнув ею в сторону левого фланга русских.

Удар Schräge Ordnung был сокрушителен. Девять гренадерских батальонов первого и второго эшелонов, смяв передовые цепи егерей, единым порывом вынеслись на бруствер передового русского люнета на стыке с поймой реки. Здесь не стреляли — здесь кололи в упор. Прусские гренадеры, рослые, свирепые, подбадриваемые криками офицеров, взбирались по осыпающейся глине, действуя штыками как рычагами.

Левый фланг русских затрещал.

Апшеронский и Низовский пехотные полки, принявшие на себя этот чудовищный таранный удар, несли страшные потери. Прусский троекратный перевес делал свое дело: синяя волна захлестывала редут, обтекая его с флангов. Русские каре пятились. Медленно, шаг за шагом, огрызаясь беглым огнем из задних шеренг, бросая в рукопашную офицеров и сержантов, они отступали к подошве главного холма, но строй не теряли. Однако между левым флангом и центром русской армии начал неизбежно образовываться разрыв — та самая гибельная брешь в полверсты, куда так стремился вонзить свой клинок прусский монарх.

Фридрих на холме сиял от торжества. Он видел, как колеблется русская линия, видел, как отступают зелёные кафтаны.

— Зейдлиц! Циттен! — закричал король, оборачиваясь к кавалерийским генералам. — В брешь! Опрокинуть их пехоту в болото! Скатывайте их фланг! Победа в наших руках!

Пять полков тяжелой прусской кавалерии — кирасиры в воронёных панцирях и драгуны — сорвались с места, готовые окончательно разорвать русскую армию надвое. Прусская пехотная колонна, увлеченная преследованием отступающих апшеронцев, всё глубже и глубже втягивалась в дефиле между холмом и заболоченной речкой, подставляя свой левый фланг густому еловому массиву.

На командном пункте Румянцев смертельно побледнел. Пальцы генерала вцепившись в бруствер. Он видел, как истекает кровью Апшеронский полк, видел мчащуюся лавину всадников Зейдлица. Минута промедления — и катастрофы не миновать.

Молодой полководец сорвал с головы шляпу и размашисто, истово перекрестился широким крестным знамением.

— С богом, матушка-государыня… Пора! Ударьте в самое брюхо этой гадине!

Раннэиль ответила без слов: её лицо озарилось той пугающей улыбкой, радостной и злой, с которой воины Дома Таннарил всегда шли в последний бой.

Она взбежала по склону к ожидавшей у коновязи свите и одним неуловимым, гибким движением взлетела в седло своего верного вороного жеребца так же легко и стремительно, как на полях сражений родного мира, в Саксонии и под Очаковом. Следом прыгнула в седло своей лошади Лиассэ.

— За мной! — бросила Раннэиль соратнице — по-русски.

Две альвийки, пригнувшись к конским гривам, птицами метнулись по обратным скатам холмов — туда, где в сырой полутьме векового ельника замерли в тягостном молчании десять эскадронов Ингерманландского драгунского полка. Раннэиль надеялась, что снадобья, которыми её напоила Галариль, смогут подарить ей хоть сколько-то времени.

Фридрих уже вынимал часы из кармана, чтобы зафиксировать точное время новой триумфальной победы, когда его намётанный взгляд уловил странное движение в тылу русской позиции.

Сквозь пороховой туман над гребнем высот мелькнули верховые. Король поднес трубку к глазу. Нет, это были не беглецы. Кто-то на предельной скорости перебрасывал кавалерийские сотни за холмами к опушке дальнего леса.

— Винтерфельд! — встревоженно бросил монарх. — Какие там полки у русских за редутами? Румянцев перебрасывает резервы на левый фланг? Он хочет заткнуть дыру конницей?

— Похоже на то, сир, — вгляделся генерал. — Но они не успеют. Зейдлиц уже в разрыве…

— Послать ординарца к Циттену! — вдруг, инстинктивно почуяв неладное, рявкнул Фридрих. — Пусть берёт два гусарских полка и идёт на перехват к опушке! Быстрее!

Но приказ короля опоздал ровно на три минуты.

Из тёмной, непроницаемой чащи елового массива, взламывая кустарник и вздымая тучи старой хвои и мелких веток, на фланг наступающей прусской ударной колонны вырвалась кавалерийская лава.

Десять эскадронов ингерманландцев. Тысяча отборных тяжёлых драгун, из коих добрую треть составляли чистокровные альвы с многовековой выучкой, неслись в карьер в сомкнутом строю, не издав до поры ни единого звука. Они шли точно в стык прусских гренадерских батальонов, растянувшихся на марше и подставивших незащищенное плечо.

Фридрих вскинул зрительную трубку к глазу, наводя резкость на командира этой безумной конной атаки. И в то же мгновение оптический прибор едва не выпал из пальцев прусского монарха.

Впереди драгунской лавы, на полкорпуса опережая строй, летел вороной скакун. В седле сидела женщина. Без треуголки. Её офицерский кафтан развевался на ветру, а длинные, густые золотые волосы с серебряными прядями летели за плечами сверкающим знаменем, связанным в пышный пучок. Прямой альвийский клинок в её руке был направлен вперёд, для таранного удара, строго по уставу.

Раннэиль. Императрица-мать. Лесная Принцесса, добрых два года наводившая ужас на солдат, крестьян и путников в Саксонии…

Холодная, леденящая судорога первобытного ужаса сдавила горло Фридриха, вышибая дыхание. Память детства — безжалостная и яркая — вновь вспыхнула перед его глазами. Потсдам, почти двадцать лет назад. Карета у заставы. И эти жуткие, нечеловечески прекрасные всадники с луками за спинами и пистолетами в ольстрах… А затем — эта самая женщина рядом с ныне покойным царём Петром Первым…

Эльфийка, пришедшая из древних легенд, чтобы покарать его за спесь.

— Нет… — одними побелевшими губами прошептал король Пруссии, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Она что, пришла за смертью? За своей или за моей?!!

Он смотрел, не в силах оторвать взгляда, как железный драгунский клин со страшным, сокрушительным треском врубился в неприкрытый бок его лучшей потсдамской пехоты. Идеальная Schräge Ordnung, гордость прусской короны, на глазах своего создателя начала с хрустом ломаться пополам под ударом русской кавалерии. И остановить этот железный кулак король Фридрих уже не мог ни силой оружия, ни волей собственного стратегического гения.

Удар Ингерманландского драгунского полка пришёлся пруссакам в самое незащищённое место. Колонна первого эшелона, только что праздновавшая успех и гнавшая отступавших апшеронцев, растянулась по низине. Солдаты не успели перестроиться в каре: для этого требовалось время, пространство и команда, а конная лава вылетела из ельника на дистанции всего в три сотни шагов.

— Вперёд, братцы! — звенел над полем чистый, серебристый, почти девичий голос Раннэиль, перекрывавший топот тысяч копыт. — Вынесем их на пинках отсель! Руби в песи! Круши в хузары!

Драгуны не стали тратить время на пальбу из карабинов. Тяжёлые клинки, палаши и прямые альвийские мечи обрушились на головы потсдамских гренадер с размаха, усиленного инерцией бешеного аллюра. Первый батальон пехоты просто втоптало в грязь. Кони ломали мушкетные ложа, сбивали солдат грудью, а всадники рубили направо и налево, не зная пощады.

Лиассэ держалась у левого стремени своей госпожи и давней подруги. Альвийская воительница орудовала мечом с механической, пугающей точностью: каждый взмах её клинка находил горло или плечо прусского солдата, офицера…

Сама Раннэиль почти не чувствовала боли, раздиравшей грудь под сукном кафтана. Тёмное пламя битвы выжгло усталость. Клинок княжны Дома Таннарил пел свою древнюю, страшную песню, находя малейшую уязвимость и рассекая шляпы вместе с медными бляхами и головами.

— Стоять! Коли лошадей! — в отчаянии хрипел прусский майор, пытаясь собрать вокруг значка роту ветеранов.

Раннэиль бросила жеребца прямо на него. Один неуловимый, текучий выпад — и клинок альвийки пробил офицерский шарф у самого края позолоченного горжета со значком, оборвав команду на полуслове. Знамя батальона накренилось и рухнуло в мёрзлую глину под копыта коней.

* * *

В этот миг Румянцев на высоте понял: перелом настал.

— Вся линия — вперёд! — загремел голос молодого полководца. — Барабанщики, бейте наступление! Апшеронцы, стой! Повернуть ружья! В штыки, ребята, за матушку-государыню!

Русские полки, только что отступавшие, остановились как один человек. Словно распрямившаяся стальная пружина, зелёные шеренги с яростным ревом «Ура!» бросились назад, на растерявшегося врага. Одновременно с холмов ударили картечью все шестьдесят русских орудий, выкашивая ряды прусского второго эшелона, пытавшегося развернуться на помощь гибнущему авангарду.

И в этот критический момент, когда прусская пехота начала сбиваться в кучи, но ещё возможна была их контратака, со стороны западной дороги послышался новый, нарастающий конский гул.

Курляндцы.

Князь Дмитрий Энвенар привел своё ополчение в самый разгар сражения. Восемьсот свежих, яростных всадников под началом старого воина-альва и его старшего сына ударили во фланг кавалерии Зейдлица, не успевшей войти в прорыв. Остзейские бароны врубились в прусских кирасир с яростью людей, защищавших свою землю.

* * *

— Пруссия сломалась! — закричал кто-то в штабе Фридриха.

Это было правдой. Окружённые с трёх сторон, прижатые к болотам реки Иецавы, непобедимые полки прусского короля дрогнули. Сначала побежали штеттинцы, затем смешались гренадеры Магдебурга. Кавалерия Зейдлица, разорванная на части атакой курляндцев, начала беспорядочно откатываться к лесу, топча собственную пехоту.

Фридрих на холме стоял совершенно один. Ветер срывал с него плащ, но король не двигался, глядя на то, как его цветная, вымуштрованная армия превращается в бегущую толпу.

— Сир! Уходите! — Винтерфельд силой схватил коня монарха под уздцы. — Русские гусары обходят высоту! Надо спасать армию! Отступать к Мемелю!

Фридрих судорожно глотнул холодный воздух, в котором пахло гарью и позором. Он взглянул на поле битвы в последний раз: там, среди клубов дыма, тёмно-зелёные всадники дорубали остатки его гренадер, а над полем реяли знамёна русских полков.

— Проклятая девка… — прошептал монарх, дёрнув поводья. — Проклятый род…

Прусский король развернул коня и помчался на запад, уносясь прочь от своей первой, сокрушительной и позорной катастрофы.

* * *

К вечеру стрельба смолкла.

Над равниной у Иецавы опустился густой, сырой туман, скрывая под своим саваном тысячи павших в синих и зелёных кафтанах. Прусская армия была разбита наголову, потеряв всю артиллерию, обозы и более трети личного состава пленными и убитыми. Многим удалось унести ноги. Левальд пытался навести порядок среди спешно отступающих частей. Получалось не всегда.

Хуже было то, что Левальд…потерял короля и Винтерфельда. Там, где к отступающим частям должен был выехать Фридрих, внезапно появились курляндские ополченцы. Короля спасло лишь то, что под ним и его немногочисленным окружением лошади были свежее, чем у остзейцев. Но соединиться с войском ему попросту не дали…

…Посреди поля, возле сбитого вражеского штандарта, стоял вороной жеребец.

Раннэиль медленно очистила клинок от крови и грязи и вложила меч в ножны. Руки её дрожали, дыхание вырывалось со свистом, а лицо было белым, как первый снег. Каменная плита в груди снова навалилась со всей беспощадной силой, разрывая сердце на куски.

Рядом стояла другая лошадь, седло которой пустовало. Всадница лежала на земле — глядя в серое, темнеющее, мокрое небо остановившимся взглядом. Но лицо её было притом почти счастливым… Одна шальная пуля — и не стало верной Лиассэ. Её душа уже воссоединилась с душою погибшего двадцать лет назад супруга.

Раннэиль покачнулась в седле. А затем небо и земля поменялись для неё местами…

«Я скоро, сердце моё… скоро… осталось совсем немного…»

Она уже ничего не видела и не слышала, когда двое драгун — альв Илвар и человек Данила Зуев — быстро спешились и подхватили её на руки.

— Жива, дышит! — воскликнул Илвар, бросив лишь один взгляд на побелевшее как снег лицо Раннэиль. — Раны, крови нет — видать недуг свалил… Ну, брат, мигом государыню в лазарет!

21

Весть о разгроме и бегстве прусской армии из Курляндии накрыла Европу в тот самый миг, когда в Санкт-Петербурге праздновали Пасху.

В Версале Людовик XV, получив донесение тайной службы, демонстративно пригласил на утренний куртаг русского посла и при всём дворе провозгласил здравицу в честь «дорогого зятя и брата, императора Петра Петровича». Франция поняла: ставить на Пруссию больше нельзя, победоносный русский медведь стал хозяином северного баланса.

В Стокгольме королева Елизавета Петровна отсалютовала победе брата двадцатью одним пушечным залпом с кораблей шведского флота, окончательно диктуя поверженному Лондону условия вольной балтийской навигации.

В Вене Мария-Терезия испытала прилив такого яростного, мстительного восторга, что велела отслужить благодарственный молебен в соборе Святого Стефана: прусский наглец получил по зубам так, как не получал ещё никогда! Впрочем, от мысли вернуть Силезию эрцгерцогиня не отказалась, решив немедленно отправить в Петербург новые тайные предложения о союзе. Посему предложение семейства Варбургов можно было смело отклонять. Спешно собранных налогов на первое время империи хватит, а там и торговля наладится, и с Россией можно будет договориться, и шведы могут в обмен на союз поделиться английской добычей.

А в Кёнигсберге…

В Кёнигсбергском замке королева Наталья Петровна сидела во главе ландтага, принимая присягу на верность от последних колеблющихся восточнопрусских баронов. Весть о конфузии Фридриха в Курляндии поставила крест на любых попытках Берлина вернуть мятежную провинцию силой. Восточная Пруссия окончательно объявила себя нейтральным королевством под покровительством русской короны, оставив незадачливого Фридриха лишь с титулом курфюрста Бранденбургского.

Новость о разгроме «потсдамского капрала» ещё только добиралась до берегов Босфора, когда снова на улицах Истанбула загремели выстрелы и зазвучали гневные крики янычар. Тихоню Османа убрали в кафес так же быстро, как когда-то оттуда извлекли. Ему оставили инструменты и образцы разной древесины, и бывший султан был почти счастлив, что его наконец оставили в покое. Вместо него на престол предков усадили шехзаде Мустафу — его двоюродного брата. И новый падишах сразу пообещал поход.

* * *

Новый повелитель правоверных, султан Мустафа, сын Ахмеда, в отличие от своего несчастного кузена Османа, не имел ни малейшей склонности к столярному ремеслу. Зато он обладал тем, чего столь отчаянно не хватало прежним хозяевам Топкапы: ледяным, трезвым и безжалостным практицизмом.

Тридцать семь лет, проведённые в кафесе под ежеминутной угрозой шелкового шнурка на шею, не сломали его разум, но вытравили из души всякую шелуху религиозного экстаза. Мустафа слишком хорошо помнил, чем кончился джихад кузена Махмуда, и воочию видел, как быстро слетел с трона кроткий молитвенник Осман, едва янычарские казаны опустели.

Армия требовала крови и звонкого серебра. Но серебро не падало с минаретов по молитвам улемов. И потому сейчас в Зале Дивана пахло свежей известью и запёкшейся кровью. Порядок новый падишах наводил споро: тела трёх казнённых дефтердаров, пойманных на утаивании податей с анатолийских вилайятов, ещё на рассвете вывезли на арбах к Мраморному морю, их кованые сундуки, доверху набитые золотом и драгоценными камнями, уже были вскрыты, а содержимое пересчитывалось новыми, насмерть перепуганными писцами.

Мустафа сидел на подушках, поджав ноги, в простом тёмно-красном халате, начисто лишённом каких-либо украшений, и ослепительно белой чалме. На коленях султана лежала тяжёлая рукописная книга доходов и расходов Порты. Рядом, опустив глаза в ковёр, замер великий визирь.

— Шестьдесят тысяч кисетов акче, — отрывисто, рубя слова, произнёс падишах. Голос его был сух и тверд, словно удары кремня о кресало. — Вот всё, что осталось в казне после забав Османа и бестолковых приготовлений Махмуда. На эти крохи я не смогу прокормить войско даже до конца весны. А янычары уже точат ятаганы и смотрят на мой дворец алчными глазами.

— Война вернёт золото в сундуки падишаха, о тень Аллаха… — робко начал визирь.

— Война? — Мустафа поднял на сановника тяжелый, свинцовый взгляд. — И с кем же ты предлагаешь мне воевать, паша? С урусами? — султан швырнул книгу на шелковые подушки и подошёл к широкому стрельчатому окну, откуда открывался вид на лазурную гладь Босфора. — Донесения из Эрзурума ты читал? Шах Аббас придвинул двадцать тысяч персидской конницы прямо к перевалам Загроса. А за рекой Аракс… за Араксом стоит с войсками остроухий шайтан, князь Таннарил. Его казаки и стрелки перекрыли все ущелья. Они ждут, паша. Они только и ждут, чтобы я обнажил клинок на Дунае. Стоит моим войскам двинуться в Румелию, как персы, русские и альвы ударят в спину, и через месяц их разъезды будут поить коней в Евфрате!

Падишах нервно крутанул на большом пальце гладкий нефритовый перстень лучника.

— Воевать на три фронта — с московитами, персами и австрияками разом — могут только безумцы вроде Махмуда, — заявил он. — Мне не нужна слава мученика. Мне нужна сытая и покорная империя, а ещё — полная казна. Золото лежит не в днепровских болотах. Золото лежит в Мисре.

Мустафа ткнул пальцем на юг:

— Миср отложился. Мамлюкские беи жиреют на пошлинах Аль-Искандарии, не присылая в Стамбул ни единого медяка. Богатейшая житница халифата кормит английских купцов и греческих контрабандистов! Туда пойдут янычары. Там лёгкая добыча, тёплые пески, богатые города и никакой русской картечи. Мы выжмем Миср до капли, восстановим власть над Нилом и наполним сундуки! А с севером… с севером мы разберёмся, когда подсчитаем добычу из Мисра. Если управимся до конца лета, то в будущем году…

В этот миг окованные начищенной бронзой двери распахнулись. В залу кубарем влетел начальник тайных курьеров, пал ниц и задыхающимся голосом выкрикнул:

— О владыка правоверных! Известия с северных морей, прибыла почта с франкским торговым кораблём! Нарочный от коменданта Румелихисары!

— Говори! — рявкнул Мустафа.

— Король прусский… тот самый гяур Фридрих, что взял Силезию и от чьих полков трепетала Европа… разбит наголову! Он вторгся в курляндские земли, но паша Румянцев остановил его, а русская валиде лично повела конницу в атаку и смяла его войско! Пруссаки бегут к Мемелю, бросив артиллерию и обозы! Русские полки стоят победителями у самых границ германских княжеств!

Великий визирь в ужасе схватился за сердце.

Мустафа замер. Медленно, очень медленно султан повернулся лицом к кыбле, закрыл глаза и, опустившись на колени прямо на каменные плиты, коснулся лбом пола.

— Аль-хамду ли-Ллях… — благоговейно, с искренней дрожью в голосе прошептал падишах. — Хвала Аллаху, господу миров, отведшему мой разум от роковой ошибки.

Он поднялся, и во взгляде его уже не было сомнений.

— Слушай мой указ, визирь, — твёрдо заявил султан. — Русским послам в Пере объявить: Порта подтверждает все мирные трактаты и отсылает калгу Селима из рода Гераев, что просит вернуть ему владения, в поход на Миср. Послать русскому царю дары: три арабских скакуна, дамасские клинки и поздравления с победой. Украшения — его жене и матери. А войско… Войско немедля грузить на галеры и слать в Аль-Искандарию… Ты ещё не понял меня? Воевать сейчас против русских — это заведомое поражение. Мы дождёмся своего часа. Никто не бывает силён вечно.

Слова падишаха словно повисли в комнате, наполненном свежестью босфорского ветра и ароматом благовоний, исходивших тонкими дымками в курильницах. Все прекрасно поняли, что Мустафа сейчас был весьма самокритичен и говорил не только о русском царе, но благоразумно промолчали. Никому не хотелось, чтобы и его сундуки пополнили сейчас казну султана.

* * *

В Митавском герцогском замке пахло не триумфом, а лазаретом: сушёной полынью, винным спиртом, уксусом.

Раннэиль лежала на высокой дубовой кровати в Малой опочивальне герцогини Анны Иоанновны. Окна были плотно занавешены тяжелыми шёлковыми шторами, приглушавшими яркий весенний свет. Лицо императрицы-матери казалось высеченным из мрамора — прозрачная, почти бестелесная бледность, заострившийся тонкий нос и тёмные, свинцовые круги под смеженными веками.

Она едва дышала. Каждый вдох давался с тихим, свистящим хрипом, словно за рёбрами ворочался раскалённый осколок чугунного ядра.

Рядом, не отходя ни на шаг третьи сутки, сидела другая альвийка — Елизавета Брюс. Рукава тёмного платья Галариль были закатаны по локоть, тонкие пальцы целительницы были испачканы соком целебных кореньев. На столике у изголовья стояла дюжина пустых хрустальных флаконов: тайные снадобья Благословенного народа лишь сдерживали неизбежное, но не могли склеить разбитую чашу.

Дверь скрипнула, и в комнату на цыпочках вошла хозяйка замка — герцогиня Анна. Некогда тучная, а ныне осунувшаяся, очень высокая, она несла на подносе серебряную чашу с горячим бульоном, и в её тяжёлом взгляде сквозило непривычное, почти детское сострадание к «тётушке».

— Не пьёт? — одними губами спросила племянница Петра Великого.

Галариль скорбно покачала головой:

— Сердечная жила разорвана, Анна. Она держится лишь на одной воле. Другой бы умер ещё на том холме, а она… она кого-то ждёт.

— Сына дожидается, кого же ещё…

Веки лежащей дрогнули. Медленно, словно преодолевая сопротивление гранитной плиты, Раннэиль открыла глаза. Изумрудный огонь в них почти угас, подёрнувшись пеплом близкого исхода, но взгляд оставался ясным и цепким.

— Где… сынок? — вытолкнула она пересохшими губами. Голос её был не громче шелеста сухой травы.

Галариль наклонилась к самому её уху, бережно сжимая холодные, немеющие пальцы подруги:

— Петруша не стал ждать донесений в Петербурге, Нэ. Едва пришла весть о вторжении Фридриха, государь сам возглавил гвардейские батальоны и форсированным маршем идёт в Митаву. Конные разъезды доносят: царь уже миновал Бауску. К вечеру он будет здесь.

Раннэиль закрыла глаза, и слабая, тень благодарной улыбки коснулась её бескровных уст:

— Успеет… Слава богу…

Она помолчала, собирая последние крохи угасающих сил. Затем пальцы её судорожно шевельнулись, нащупывая край покрывала.

— Лиа… Лиассэ… Она…

В комнате повисла тяжелая, леденящая тишина. Анна Иоанновна отвернулась к стене, кутаясь в шаль, а Галариль опустила голову, и первая скупая, жгучая слеза целительницы упала на простыню.

— Лиа ушла, Нэ, — глухо, на альвенди ответила графиня Брюс. — На том самом поле, у прусского штандарта. Пуля пробила горло и застряла в позвонках… Сразу насмерть…

Раннэиль не заплакала. У Высших альвов не было слёз для павших в бою сородичей. Но грудь её судорожно взметнулась, словно камень внутри повернулся острым углом.

— Счастливая… — прошелестела императрица. — Лиа встретит своего Элессила первой… Похороните её… здесь. В курляндской земле. Под старыми дубами… И положите в изголовье её верный клинок…

— Всё сделаем, Нэ. Всё исполним, — шептала Галариль, прижимая ладони к её вискам, силясь влить в угасающее тело хоть каплю жизненного тепла. — Только держись. Петруша скачет во весь опор. Ты должна дождаться сына…

— Дождусь… — одними губами выдохнула Раннэиль, уходя в спасительное забытьё. — Я обещала Петру…

* * *

Распутица в окрестностях Мемеля превратила литовские и восточнопрусские дороги в сплошной кошмар, но для беглецов этот кошмар стал спасением. Преследователи отстали. И даже загнав лошадей насмерть, они сумели найти экипаж.

Неуклюжая почтовая повозка, заляпанная грязью до самых засаленных шторок, тяжело переваливалась через рытвины тракта, уходящего на Кёнигсберг. Впрочем, до самого Кёнигсберга возница доезжать не собирался: свернуть на юг, полями, проселками, к Висле, в обход мятежных пограничных застав собственной взбунтовавшейся провинции!

Внутри повозки на продавленном соломенном тюфяке трясся человек в рваном дорожном плаще и надвинутой на самый нос мятой треуголке.

Король Пруссии Фридрих Второй бежал из-под Митавы. Без конвоя. Без пышной свиты. Рядом с ним сидел лишь верный Винтерфельд с перевязанной грязной тряпкой левой рукой — след русской картечи под Иецавой — да адъютант, чьи глаза покраснели от двух суток без сна. Лицо короля было серым от дорожной пыли, щеки ввалились, а на небритом подбородке виднелась запёкшаяся ссадина: жеребец монарха оступился на гати во время ночного бегства, и венценосный полководец вылетел из седла прямо в болотную тину, напоровшись лицом на старую ветку.

— Где мы? — хрипло спросил Фридрих, не поднимая головы.

— Подъезжаем к корчме близ Тильзита, ваше величество, — отозвался Винтерфельд, осторожно выглянув в щель между шторками. — Лошади падают. Надо перепрягать, иначе мы застрянем в этих проклятых болотах намертво.

— Никаких истинных имен, — процедил король сквозь зубы. — Я — барон фон Клейст, советник потсдамской счётной палаты. Вы — мои секретари. Пережили нападение разбойников, едва спаслись. Если кто-то из кёнигсбергских патрулей Натальи признает меня… нам конец.

Повозка со скрипом замерла у приземистой, сложенной из замшелых валунов корчмы «Под золотым вепрем». Из распахнутых дверей тянуло запахом кислой капусты, жареного сала, дешёвого пива и трубочного чада.

Фридрих, запахнув плащ по самый подбородок и хромая на отдавленную ногу, прошел в дальний, полутёмный угол трактира, стараясь не встречаться взглядом с сидевшими за длинными столами местными бюргерами и возницами. Винтерфельд швырнул трактирщику серебряный талер.

— Пива, горячего окорока и шесть свежих лошадей на запряжку! Живо!

Трактирщик, кланяясь, выставил перед «бароном» кружки с пенным элем и бросил на стол несколько свежих газет и брошюр.

— Угощайтесь, господа проезжающие. Почтовый пакетбот из Гамбурга только утром пришел в Мемель, почту на перекладных доставили. Вся Германия только об этом и гудит!

Фридрих машинально потянулся к верхней газете — свежему номеру «Гамбургского корреспондента». Но взгляд его упал не на текст.

Прямо под газетой лежал сложенный вчетверо летучий листок — ядовитый, отпечатанный на плохой серой бумаге сатирический памфлет, какими обычно торговали бродячие книгоноши на ярмарках Франкфурта и Лейпцига.

На первой полосе красовалась великолепная, мастерски вырезанная гравюра.

Король оцепенел. Пивная кружка замерла в его руке.

На гравюре был изображён он сам. Худой, носатый человечек в сползающем парике и рваных панталонах, выронивший из дрожащих рук флейту и поломанную шпагу, в диком ужасе удирал по лужам, теряя башмаки. А за ним…

За ним неслись четыре разъярённые женщины, чьи лица были выписаны с беспощадным, убийственным сходством.

Впереди, на гнедом скакуне, в драгунском мундире и с занесённым палашом летела его собственная законная супруга — Наталья Петровна, в прусской короне на голове вместо треуголки. Следом, задрав подол модного платья и потрясая тяжёлым адмиралтейским якорем, мчалась шведская королева Елизавета, её старшая сестрица. С фланга, верхом на медведе, замахивалась прямым альвийским мечом разгневанная остроухая воительница в мундире своего подшефного полка — Анна. А замыкала погоню венская эрцгерцогиня Мария-Терезия, целясь беглецу в спину тяжёлым мешком с надписью: «За Силезию!».

Под карикатурой красовались жирные рифмованные строки на нижненемецком:

'Беги, потсдамский петушок, спасай худые ляжки!

Четыре бабы вкруг тебя сорвали все подтяжки!

Хвалился шпагой и полком, пугал весь белый свет,

А бабий веник проучил — и дутой славы нет!'

Фридрих побелел так, что ссадина на его подбородке стала казаться багровой раной. Пальцы монарха судорожно сжались, сминая бумагу в бесформенный комок. В глазах короля плескалось такое унижение, перед которым мерк даже позор бегства с поля только что проигранного сражения. Вся Европа… Весь просвещённый мир теперь потешался над ним! Великий полководец, философ и завоеватель выставлен школяром, выпоротым четырьмя венценосными бабами!

— Сир… — встревоженно шепнул Винтерфельд, заметив состояние господина. — Не привлекайте внимания… Что там?

Фридрих не ответил. Дрожащей рукой он отбросил памфлет и схватил сам «Гамбургский корреспондент». Глаза монарха лихорадочно забегали по строкам официальных известий, и внезапно… дыхание его перехватило.

— Винтерфельд… — прохрипел король, и в голосе его прорезались нотки безумного, ошарашенного изумления. — Поглядите сюда…

Генерал склонился над газетой.

На второй полосе крупным шрифтом было набрано срочное сообщение из Праги.

«Имперские войска перешли границу Силезии. Фельдмаршал-лейтенант граф фон Браун во главе сорокатысячной армии Её Римско-Королевского Величества Марии-Терезии овладел перевалами Крконоше и осадил крепость Глац. Австрия объявила о начале священной войны за возвращение отторгнутых провинций. Венский манифест гласит: покуда узурпатор Фридрих занят разбоем на севере, имперский орел вернет своё достояние!»

Фридрих выронил газету на стол. В тишине трактирного угла прусский король медленно поднял глаза на своего генерала. Минуту назад он казался раздавленным червём. Но теперь…

Теперь лицо Фридриха преобразилось. Губы его искривились в той самой страшной, оскаленной усмешке загнанного волка, которому судьба внезапно дала последний, кровавый шанс.

— Она пошла на Силезию… — прошептал монарх, и плечи его затряслись от беззвучного, зловещего смеха. — Дура венская… Она полезла возвращать Глац, решив, что я сгнил в курляндских болотах!

Король вскочил из-за стола, начисто забыв о конспирации, и с силой грохнул оловянной кружкой о доски так, что пиво выплеснулось на сатирический памфлет:

— К черту Кёнигсберг! К черту Наталью и её ландтаг! Лошадей, Винтерфельд! На Берлин! На Франкфурт! Собирать магдебургские резервы! Мы идём в Силезию! Я не взял Курляндию, но клянусь короной — я утоплю полки Марии-Терезии в самой грязной австрийской луже, какую только найду! По коням, господа! По коням!

Под изумлёнными взглядами трактирных посетителей, служек и хозяина прусский король ринулся к выходу, распахивая двери навстречу весеннему ветру, готовый бросить Европу в новое, ещё более страшное пламя войны.

* * *

Конский топот на Митавском тракте не затихал вторые сутки, но к полудню шестого мая земля загудела по-особенному — глухо, тяжело, размеренно. Так двигалась не разбитая кавалерия и не суетливые обозы: так шагала русская лейб-гвардия.

Пётр Второй загнал под своими полками три конных смены, но покрыл расстояние от Санкт-Петербурга до Митавы за неслыханные для весенней распутицы девять дней.

Впереди на мокром от мыла вороном скакуне летел сам государь. Преображенский мундир царя был заляпан дорожной грязью до самых плеч, лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени от бессонной скачки, а пальцы в мокрых кожаных перчатках судорожно сжимали поводья. За его спиной, в двух верстах позади, вздымая тучи брызг, мерным шагом двигались батальоны Семёновского и Преображенского полков, подгоняемые барабанным боем, да рысью шли три сотни донских казаков.

О победе под Иецавой царь узнал ещё под Бауской от эстафетного курьера Румянцева. Но в той депеше молодой полководец приписал в самом конце, не уставной цифирью, а торопливой, сбивающейся скорописью: «Государыня-мать слегла. Жива, но лекари чают худшего. Спешите, государь».

И Пётр гнал коня, не щадя ни себя, ни свиты.

Ворота Митавского замка распахнулись перед императором без оклика: часовые ингерманландцы и курляндские егеря лишь молча брали на караул. Царь соскочил с седла прямо в грязь внутреннего двора, не дожидаясь стремени, бросил поводья подбежавшему Захару Озерову и, перескакивая через три ступени, взлетел по парадной лестнице.

— Где она?!! — хрипло бросил Пётр навстречу вышедшему в галерею старшему княжичу Алексею Энвенару.

— В Малой опочивальне матушки Анны, государь, — тихо ответил альв, склоняя голову. — Торопитесь. Снадобья больше не держат…

Пётр рванул на себя тяжёлую дубовую дверь.

В комнате царил прохладный, скорбный полумрак. Пахло ладаном, каплями ландышевой воды и тем особым, тонким ароматом увядающих трав, который в прежнем мире альвов предшествовал Великому Уходу.

У изголовья высокой кровати неподвижным изваянием застыла Елизавета Брюс. Лицо целительницы было мокрым от беззвучных слёз; её тонкие пальцы лежали на запястье Раннэиль, улавливая последние, затухающие толчки крови. В углу на коленях молилась герцогиня Анна Иоанновна, прижимая к груди золотой наперсный крест.

Пётр сделал шаг, и половицы под его тяжелыми ботфортами жалобно скрипнули.

— Мама…

Раннэиль медленно, словно сквозь толщу глубокой морской воды, открыла глаза. Изумрудный свет в них почти иссяк, уступив место мягкому, неземному серебру. Но увидев вошедшего гиганта в заляпанном грязью мундире, умирающая альвийка словно преобразилась.

— Петруша… — голос её прозвучал чисто, ясно, без предсмертной немощи. — Доехал, сынок…

Царь рухнул на колени прямо у постели, сжав её холодные как лёд пальцы в своих больших мозолистых ладонях. Плечи молодого самодержца, перед чьей волей только что склонилась Европа, мелко задрожали.

— Мама… Зачем? — с глухим, детским отчаянием прошептал Пётр, прижимаясь лбом к её руке. — Зачем ты пошла в атаку? Я ведь просил… Я ведь молил тебя беречь сердце! Румянцев бы справился сам! Салтыков держал полки! Зачем, мама?

Раннэиль слабо, с бесконечной лаской провела кончиками пальцев по его жёстким тёмным волосам, расправляя сбившиеся пряди.

— Не кори себя, сынок… — прошептала она. — И Румянцева не кори. Так было предначертано. Моё сердце… оно отмерило свой срок ещё тогда, когда опустили плиту над твоим батюшкой. Я взяла эти годы в долг. У бога, у времени, у этого мира… Ради вас, детей моих, жила. Чтобы поставить тебя на трон. Чтобы сберечь наследие батюшки.

Она перевела дыхание. Грудь её вздымалась с видимым усилием, но взгляд становился всё более отрешённым, устремляясь куда-то поверх головы сына, сквозь каменные своды замка.

— Я победила, Петруша… Фридрих сломан. Пруссия расколота надвое. Сестрица твоя Наталья держит Кёнигсберг. Шведы стоят в Лондоне… Границы целы. Трактаты нерушимы. Клятва моя исполнена до конца… Нынче… твоё время…

— Мама, не уходи, — давясь слезами, шептал царь, снова чувствуя себя ребёнком — тем самым, что беззвучно плакал у ложа умирающего отца. — Поживи ещё… Ради Машеньки, ради Павла, ради внуков! Бабетта ждёт ребёнка, мама! Ты должна увидеть моего сына!

— Я увижу его, сынок… Оттуда увижу, — Раннэиль чуть повернула голову к Галариль. Целительница поняла без слов: сделав шаг назад, она потянула за руку Анну Иоанновну, увлекая её прочь из комнаты. Дверь закрылась.

Мать и сын остались одни.

— Слушай меня, Петруша, — голос альвийки ненадолго окреп, наполнившись железной государственной волей. — Последний мой наказ тебе. Слушай и помни каждое слово.

Пётр поднял заплаканное, искаженное болью лицо.

— Слушаю, мама.

— Фридрих разорвёт австрийцев, но сам надорвётся. Не добивай его сразу. Держи баланс. Пусть Берлин и Вена обескровят друг друга до обморока. Сильная Австрия опасна для наших южных границ, сильная Пруссия опасна для севера. Разделяй их, сынок. Держи Наталью в Кёнигсберге: Восточная Пруссия должна остаться под нашей рукой навсегда. Это ключ к морю… Миниху — полное снабжение по первому слову. Флот Черноморский — твоё детище — усиливай… Выходи далее, на простор. Батюшка мечтал — ты исполнишь…

Она судорожно сжала его пальцы.

— Береги Екатерину. Фике… В этой девочке живёт великий дух. Она умна, хватка и предана России больше, чем собственной матери. Но и следи, есть у неё слабости, как у прочих… Помогай ей и Павлу. Из них выйдет надёжная опора твоему трону… И Машеньку… Береги сестру. Она взяла от меня кровь Благословенного народа в полной мере. Не отдавай её замуж за кого-то из немецких князьков, они её недостойны… Пусть выйдет за того, кто станет ей истинным мужем, а не политическим ярмом…

— Всё сделаю, мама! Всё исполню…

Раннэиль глубоко, прерывисто вздохнула.

Боль под лопаткой вдруг исчезла. Совсем. Каменная плита, давившая на грудь многие годы, растворилась в тёплом, ласковом сиянии. Лицо императрицы-матери разгладилось: морщинки у глаз пропали, седина в золотых волосах вспыхнула чистым солнечным светом, возвращая ей облик той самой лихой разбойницы — Лесной Принцессы, что двадцать лет назад встретила русского царя в петергофских коридорах.

Она смотрела в угол комнаты, и зрачки её расширились от немого, неземного восторга.

Там, в полумраке у окна, стояла высокая, долговязая фигура в потёртом кафтане с медными пуговицами. Пётр Алексеевич. Как всегда — с любимой трубкой в зубах, чуть склонив голову набок, смотрел на неё с той самой кривоватой, бесконечно родной усмешкой, которую она помнила каждую секунду своего вдовства. И рука его, широкая, плотницкая, была протянута к ней.

— Петруша… — с блаженной улыбкой выдохнула Раннэиль. — Ты пришёл…

Её пальцы в ладонях сына дрогнули и мягко, безвольно разжались. Дыхание замерло.

Голова альвийской княжны и всероссийской государыни Анны Петровны плавно склонилась на подушки. Лицо её застыло в выражении такого глубокого, нерушимого покоя и счастья, какого живые не видят на этой земле.

Раннэиль из Дома Таннарил ушла к своему супругу.

Тишину опочивальни разорвал страшный, сдавленный, звериный крик молодого императора, упавшего грудью на безжизненное тело матери.

— Мама-а-а!..

* * *

Траурный кортеж двигался от Митавы к Санкт-Петербургу шестнадцать дней.

И на всём протяжении этого пути — через курляндские равнины, лифляндские мызы, древние псковские пригороды и новгородские погосты — не было ни одного селения, где бы народ не высыпал навстречу процессии. Крестьяне в овчинных тулупах, латышские хуторяне, русские посадские люди стояли на коленях в дорожной весенней грязи вдоль тракта, осеняя себя крестным знамением и оплакивая «матушку-заступницу».

У неё были острые уши, чужая кровь и тончайшее чутьё существа из иного мироздания. Но для этой огромной, суровой северной страны она стала подлинной матерью — той, что девять лет держала державу на своих хрупких плечах, не позволив растащить её по сундукам ни спесивым боярам, ни жадным европейским соседям.

Впереди кортежа шагом шёл Ингерманландский драгунский полк с опущенными знамёнами.

А в Санкт-Петербурге весть о кончине императрицы-матери встретили мёртвой, оцепенелой тишиной. При дворе не было интриг. Даже те вельможи, что втайне роптали на засилье «остроухих», ныне искренне крестились и служили панихиды. Сенат, чьей главой Раннэиль пробыла совсем недолго, облачился в глубокий траур; в Адмиралтействе приспустили андреевские флаги на всех фрегатах и верфях.

Отпевание в Петропавловском соборе длилось четыре часа. Архиепископ Амвросий служил со слезами на глазах, скорбно молчали главы альвийских Верных Домов, а рядом с гробом, сменяя друг друга, стояли на коленях двое братьев: молодой государь Пётр Второй и великий князь Павел. Чуть позади, бледная, в траурном креповом покрывале, тихо всхлипывала царица Елизавета Алексеевна, а рядом с ней, прямая как струна, держа за руку плачущую Машеньку, замерла великая княгиня Екатерина — Фике.

Маленькая немецкая принцесса не плакала. Но в её серьезных глазах горела твердая, холодная клятва: «Я не подведу тебя, матушка. Всё, чему ты меня научила, я сохраню. Россия не склонится ни перед кем».

Тяжелая мраморная плита с глухим каменным стуком опустилась на место, встав вровень с могилой Петра Великого. Золотые буквы надписи засияли в свете сотен поминальных свечей: «Благоверная Государыня Императрица Анна Петровна, урождённая Княжна Таннарил». И всего одна цифра — год смерти, 1744. Ибо точного количества прожитых лет альвы не исчисляли, измеряя свою прежнюю жизнь тысячелетиями и эпохами.

Эпилог

В Малом кабинете Зимнего дворца царила тишина. Пётр Второй сидел за огромным столом своего отца, на котором лежала раскрытая сафьяновая тетрадь — те самые неотправленные письма матери, её дневник, прочитанный теперь до последней строчки.

Рядом стоял Захар Озеров, держа наготове свежеочиненные перья и императорскую печать. У дверей замерли заметно постаревший за последние пару лет Никита Кузнецов и брат Павел.

Царь медленно закрыл тетрадь матери. Взгляд его, ещё хранивший следы страшной душевной боли, уже был взглядом полновластного самодержца величайшей империи мира — жёстким, дальновидным, готовым к грядущим битвам.

Пётр краем глаза заглянул в зеркало. Кончики острых ушей, которые он обычно скрывал под гривой тёмных волос, сейчас были на виду: нынче в моде перевязывать шевелюру шнурком или коротко стричь и натягивать поверх пудреный парик с буклями. Но к парикам он испытывал непреодолимую неприязнь, тем более, к пудреным. А уши… Нынче в России уже тысячи детишек с такими же, от царских покоев до крестьянских изб и казачьих хат. Альвийский народ, несмотря на стремление глав Верных Домов сохранить чистоту крови, медленно, но верно начал растворяться в русском. И, что самое интересное, обоим народам сие пошло на пользу.

— Докладывай, Никита Степанович, — глухо произнёс Пётр. — Что в Европе?

Кузнецов шагнул к столу, раскрывая папку.

— Фридрих развернул армию на юг, государь. Пруссаки форсированным маршем идут в Силезию. Браун уже потерял три полка под Глацем; Мария-Терезия в панике шлёт депеши, умоляя нас о посредничестве и кредитах. Чарльз Стюарт подписал со шведами Бристольский трактат: торговля на Балтике отныне для шведов и для нас беспошлинна, Оркнейские острова переходят под шведский флаг на пятьдесят лет. Георг Ганноверский заперся в родовом замке и пишет жалобы в имперский сейм. На юге… ваш светлейший дядюшка Михайла Петрович сообщает: новый султан Мустафа двинул янычар в Египет, границы с Персией и нами Порта признала неприкосновенными.

Пётр поднялся из-за стола во весь свой исполинский рост.

Он подошёл к окну, за которым мерцали огни боевых фрегатов на кронштадтском рейде. Рука государя привычно легла на эфес отцовской шпаги. Всё той же, полтавской.

— Посредничество Вене дадим, — медленно, чеканя каждое слово, приказал царь. — Но Силезию оставим за Фридрихом. Пусть потсдамский Фриц с венской Терезой все перья друг дружке выщиплют. Кауницу передать: Россия готова гарантировать новые границы Австрии, но за уступку нам дунайских торговых прерогатив и признание нашего протектората над Молдавией.

Пётр повернулся к канцлеру.

— Наталье в Кёнигсберг — сто тысяч рублей серебром на обустройство восточнопрусских крепостей и два полка казаков в подкрепление. Восточная Пруссия отныне и вовеки — нейтральное королевство под нашим щитом. Ворюга Фриц туда и носа не посмеет сунуть.

Царь подошел к брату, положив тяжелую руку на плечо Павла.

— А нам с тобой, Павлушка, пора за дело браться. Батюшка с матушкой исполнили свой долг. Теперь наш черёд. Заводы на Урале поднять. Флот Черноморский достроить. Академию науками полнить. И беречь эту землю… пуще собственного глаза.

Пётр Второй повернулся к иконе Спаса, перекрестился размашистым, твердым крестом и добавил в тишину кабинета:

— Нам с тобою всё сие продолжать, брат. И бог знает, сколько всякого ещё на нашем пути случится.

— То-то и оно, — ответил Павел, вздохнув и закрыв книгу. — Учти: тебе вскоре на меня шептать начнут, а мне — на тебя. Я Катю предупредил, чтоб глупостей всяких не слушала, так она мне сказала: мол, пусть болтают, а я запомню и всё тебе перескажу — кто и что языком трепал… Я ж говорил: умная жена к порядку в доме…

— Ты меня знаешь — никогда труса не праздновал, — мрачно усмехнулся Пётр. — А Катьки твоей опасаюсь. Коли её обидеть, так она всё на своём пути снесёт… Ты выспроси — у неё в роду альвов не встречалось?.. Потому не обижай жену. Береги. Тогда и она тебя беречь станет.

Братья разом взглянули в окно — туда, где поздний солнечный луч высветил шпиль петропавловского собора, который только год как вызолотили. Яркая искорка сверкала на фигурке ангела на самом верху, понемногу алея вместе с закатом.

— Завтра линейный корабль на воду спускаем, — проговорил Пётр. — Закладывали с иным именем, однако сам знаешь — матушку бы почтить. Линкор «Пётр Великий» уже в строю. Пусть будет «Императрица Анна». Пусть ходят вместе по морю, чтоб в европах всяких половину батюшкиных да матушкиных недругов от злости разорвало! В Киль сходим, к сестрице Анне в гости.

— Продемонстрируем флаг? — Павел впервые после смерти матушки слабо улыбнулся.

— Именно. А коли намёка не поймут…

— Поймут. Не дураки же.

— Дай-то бог… А идём, Павлушка, в Академию, поглядим на машину, коей Ломоносов намерен из грозовых туч електричество извлекать. Чую, польза от того електричества будет! Не при нас, так при детях и внуках наших…

Тула — Новомосковск — Донской, 2017–2026

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Теперь я — Пётр Первый. Читать здесь: https://author.today/work/574237