© Михаил Кайдаш, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Умирать же вроде страшно, так говорят? Наверное. Я как-то даже и не ощутил. Мне двадцать семь лет – точнее, должно было исполниться двадцать семь лет. На сколько я там не успел, часов на шестнадцать? Надо было на часы посмотреть. Вообще, это хорошая привычка – смотреть на часы время от времени, она тебя заземляет, цементирует в настоящем моменте. Друзья часто останавливают меня, когда начинаю заводить какие-то такие разговоры. Говорят, мол, я постоянно растекаюсь мыслью по древу. А тут такая ситуация: я умер, а вам всё ещё что-то рассказываю. Тут бы конкретики побольше.

Меня зовут Александр Шарапа. Я оттоптал двадцать шесть лет по земле, а оттопчу ли двадцать седьмой – не уверен. Я определенно нахожусь где-то на этом свете, пусть и не в самом понятном качестве. Это первое, в чём я уверен. Второе, в чём я абсолютно уверен – я очень хочу домой.

Дима шёл по улице, как обычно – спеша даже туда, куда опоздать невозможно. Ноги его всегда немного опережали сердце, он чувствовал, как на лбу выступает испарина, и что пульс уже начинает немного отдавать в виски, но остановиться и замедлить шаг не мог. Возможно, ему казалось, что стоит хоть немного замедлиться, то все вокруг сразу обратят на это внимание. Даже не осудят, нет, просто-напросто обратят внимание. Но этого было достаточно, чтобы вселить в него если не страх, то навязчивое ощущение неуверенности.

Место тоже не способствовало спокойствию. Сутолока улицы Станиславского, особенно утренняя, служила отличным стимулятором. Уже к десяти утра на щербатый асфальт выплёскивались десятки, сотни людей, расстилали прямо на трамвайном полотне простыни, скатерти, полотенца – что придётся, словом, – и начинали выкладывать нехитрый скарб на продажу. Найти здесь можно было что угодно – антикварные часы, одежду, старую технику, рабочую и нерабочую, животных. Ребята смуглой наружности, всесезонно одетые в чёрную кожу, продавали золото сомнительного происхождения. Профессиональные барахольщицы с блестящими зубами торговали, чем придётся, что найдётся и что кому-нибудь когда-нибудь пригодится. Сутуловатые старушки наперебой предлагали овощи, закрутки, цветы.

И всё это под палящим уже в апреле южным солнцем. Согнать это столпотворение хоть ненадолго получалось только у трамваев. Заслышав звон транспортного гудка, все бросались сгребать скарб в ткань, убирать товар с рельс. Но стоило трамваю уехать, как всё возвращалось на свои места.

Дима часто думал, что более подходящего места для жизни Шарапа просто не мог бы найти, как бы ни искал. Где-то здесь, среди исторических домов, попрошаек и воров, Шарапа и поселился не то пять, не то шесть лет назад. Он так и остался для Димы загадкой – существовал он как-то сам по себе, семьи у него не было, здесь, по крайней мере. Откуда он родом, Шарапа никогда не говорил. Очевидно, что он не совсем местный. Говорил без акцента, без растянутых гласных и фрикативного «гхэ». Очевидно, чем-то занимался – мало кто, правда, понимал чем. Его все знали, или про него, по крайней мере, слышали. Если люди про него что-то и говорили – то только хорошее; обычно, что он им серьёзно помог в тот или иной момент их жизни. Дальше этого рассказы заходили редко. Дима провёл рукой по лбу, чтобы вытереть и поправить взмокшие и чуть редеющие волосы.

Он остановился у щербатой двери во двор-колодец. В правой руке от резкой остановки чуть дёрнулся и зазвенел стеклянным содержимым пакет: у Шарапы сегодня всё-таки день рождения, с пустыми руками приходить было бы неправильно. По памяти набрав код из трёх вдавленных кнопок, Дима просочился во двор. Шарапа жил на первом этаже – «на фундаменте», как он любил выражаться. Его дверь – вторая слева, старая, металлическая, тяжёлая. Напряжённо выдохнув, Дима трижды постучался костяшками пальцев.

Раньше дверь открывалась как-то сама по себе, просто раз – и дверь сама отщёлкивалась, и тебя уже встречал хозяин. Сегодня в слух Димы отчётливо вкралось что-то новое – то ли какое-то напряжённое копошение в квартире, то ли беспорядочная, громкая ходьба. Щелчок замка. В двери наметился небольшой просвет, и в нём появилось остроносое, хитрое лицо. Оно подозрительным прищуром смотрело на Диму.

– Ты кто?

– А вы кто? – по спине Димы пробежал холодок.

– Еврей, что ли? Вопросом на вопрос.

– Я к Шарапе. Вы-то кто вообще? – в ответ на это неизвестный собеседник высунул из-за двери голову, глянул Диме за спину. Удостоверившись, что за ним никто не стоял, парень удовлетворённо сказал:

– Заходи, пришли уже все. Дверь – главное – закрой за собой!

Ситуация начинала нравиться Диме всё меньше и меньше. Внутренности его немного задёргались, когда он увидел, как парень, уже повернувшийся к нему спиной, задрал футболку и что-то засунул за пояс спортивных штанов. Это «что-то» блеснуло в свете лампы чёрным лаковым металлом.

– Херовые, короче, дела, – неизвестный продолжал вещать из глубины квартиры.

Само собой, подумал Дима. Что-то подсказывало ему, что нужно проследовать за незнакомцем. Дима разулся и пошёл по старинному паркетному полу. В квартире он мог ориентироваться уже на ощупь, до того ему здесь всё было знакомо. Полупустой платяной шкаф в прихожей, заставленная книгами первая комната – в шкафах и на полках места уже не было, трюмо, несколько картин (недорогих, но выбранных со вкусом и большим знанием дела) – и при этом крохотная, совсем скромная полуторка. На полу постоянно были разбросаны книги, которые Шарапа с определённой регулярностью перечитывал – Данте, Борхес, «Одиссея» в переводе Жуковского, несколько разномастных непереведённых сборников иностранной поэзии. Удивительное сочетание спартанского быта и духовного излишества. Дальше – полумрачный коридор, похожий на музейный, в котором Шарапа постоянно забывал менять лампочки, слева – ещё комната, справа – санузел, вперёд – кухня.

Нос защекотал запах квартиры. С ним как будто тоже было не всё в порядке. Здесь, конечно, всегда пахло стариной, той самой чуть сладковатой стариной, которой обычно отдают пожелтевшие страницы книг, но сегодня этот запах как будто сдобрили затхлостью. Чуть-чуть слишком сладко. Чуть-чуть отдаёт гнилью. Гнилью с примесью табачного дыма. Дима прошёл на кухню.

Остроносый деловито ходил от стены к стене. Его лицо было подёрнуто флёром какой-то задумчивости. Очевидно, что активный мыслительный процесс ему приходилось компенсировать каким-то движением. Кроме него, на кухне оказалось ещё двое. В открытое окно курил объёмный, крепко сбитый парень с бритым черепом. Дима машинально протянул ему руку и, чуть тише положенного, произнёс своё имя. Какую-то долю секунды парень в прострации смотрел на Димину ладонь, потом крепко сжал её, чуть шепеляво, на испанский манер, выбросил: «Серёжа». Вернее, что-то вроде «Шсерёша». Звук выдернул остроносого из размышлений, он тоже подскочил к Диме, необязательно хлопнул его по плечу и сказал: «Артём». Последний персонаж оставался недвижим.

Он сидел на том самом потёртом кожаном диванчике, на котором Дима проболтал с Шарапой бог знает сколько десятков часов. На столе был выложен привычный натюрморт: четыре разномастные зажигалки и щербатая красно-белая кружка с мутной пепельно-табачной жижей, в которой плавали окурки. Судя по их количеству и цвету жижи, ребята сидели здесь довольно долго. Или просто очень много курили. Диму немного успокоил тот факт, что среди прозрачного пластика дешёвых зажигалок царственно стояла шараповская Zippo. Если она здесь – значит, и он тоже.

Неназванный персонаж умело сливался с ландшафтом. Его лицо тоже играло подвижной задумчивостью, как и у Артёма. Только у того по живо дёргающимся жвалам было ясно: думает он о чём-то мирском. Мирском, тяжёлом, срочном. Тут же в воткнутом в стол взгляде читалось: я не здесь. Я там. Я нигде. Отстранённый взгляд и слегка ангельская внешность, с волнистыми прядями, как у херувимов, контрастировали со всем, что происходило ниже шеи. С замызганной майкой, с бугрящимися под рукавами мышцами плеч. Артём отвесил тому несильный щелбан, мол, люди пришли, к тебе обращаются. Опущенная в стол голова тяжело выдохнула и изрекла имя, больше походившее на стон: «Родион».

Дима попытался сглотнуть ком в горле. По ощущениям, он сейчас был по размерам с Юпитер, слюна не шла дальше миндалин, как ни пытайся. Нутро свербело, как кожа от поношенного свитера: что-то здесь не то. Он опустил пакет на стол. Тот зычно звякнул.

– Так что случилось? – ему показалось, что он нарушил какое-то негласное правило, которому неукоснительно следовали в этой ситуации. И как будто вошёл по пояс в липкую стоячую воду, подёрнутую ряской.

– В комнату сходи, сам посмотри. Там и лежит, – Дима так и не понял, кто это сказал. Как будто никто и не открывал рта, не шевелил губами. Эта фраза просто возникла в воздухе. Просто произошла и произнеслась.

Зудящие мысли-пчёлы зажужжали в голове. Мозг сразу кинулся к самому жуткому из вариантов. Потом тут же попытался его откинуть. Не получилось. На ватных ногах Дима проковылял до комнаты. От неуверенного толчка дверь неохотно, с дребезжащим скрипом, открылась. Неохотно, как будто сама не хотела показывать, что же там внутри.

Шарапа лежал на своём продавленном матраце. Тело было раскинуто, как у декадентки на картине. Ещё и комната в таких же блёкло-зелёных тонах. Левая рука, скинутая с кровати, чуть не доставала до пола. В правой – заботливо обнята какая-то книжка в мягком переплете. И прижатое одним уголком под мышкой одеяло, по диагонали закрывавшее половину тела. Привычного движения вверх-вниз в районе груди и живота не было.

Как он умиротворённо смотрит. Вот первое, о чем подумал Дима. У него наконец-то успокоился взгляд, обычно бегающий, какой-то всклоченный. Бешеные глаза были прикрыты тяжёлыми веками. За первой мыслью сразу подскочила вторая. Он здесь, а его, похоже, больше нет. Дима подошёл поближе: машинально захотелось проверить пульс. От шеи рука зачем-то дернулась вверх. Щека Шарапы была твёрдой, шершавой, как потрёпанный футбольный мяч. Дима не запомнил ни сколько времени он провёл в комнате, ни как вышел из неё. Время как-то истончилось, стало неестественно пластичным. Прямо как нагретый свечной воск. Лицо Шарапы тоже было как нагретый и застывший свечной воск.

В этой квартире произошла трагедия. Несколько человек потеряли близкого друга. Возможно, даже более близкого, чем они были готовы себе это признать. За окном вдруг забесновались гудки машин и трамваев, заматерились люди. Там тоже, похоже, произошла трагедия. Артём громко выругался и вскочил со своего места:

– Я же скорую вызывал! А у нас ворота заперты, – и вся компания послушно поспешила за ним.

Арка двора была огорожена от остального мира тяжеленными воротами. Раньше они вселяли какое-то чувство безопасности, но сейчас от них было больше вреда, чем пользы. Дима бросил взгляд в просвет между створок. Поперёк улицы стояла карета скорой помощи. На неё-то и были направлены и все гудки, и ор, и мат. Ворота были надёжно заперты на щеколду и ржавый амбарный замок. Не без труда Серёжа выдернул заевшую щеколду из земли и зафиксировал её в открытом положении. Дело оставалось только за замком. Все знали, что у Шарапы ключа быть не может. Таких ключей на весь двор было штуки три, и все – у владельцев машин, которые здесь же и стояли. А у Шарапы машины не было. Артём постучался в первую попавшуюся дверь, находившуюся тут же, на фундаменте, ровно напротив. Решётки на окнах квартиры были оплетены виноградными лозами. С обеих сторон от двери были выставлены картонные коробки: то ли кофе, то ли чай, то ли что ещё.

Из-за двери появился заспанный небритый мужчина. На просьбу дать ключи, мол, друг умер, скорая заехать не может, он только бросил презрительный взгляд и вернулся в квартиру. Металлическая дверь громогласно ударилась об раму и поставила ещё более жирную точку в разговоре. Артём сплюнул на землю со словами: «Ну и пиздец».

Со стороны арки вдруг раздался грохот. Оказалось, Серёжа успел где-то найти кусок арматуры, которым он и вдарил по замку. Решение оказалось ещё более простым.

Редко, когда в квартире Шарапы наблюдалось такое оживление. Даже иронично. Врачам аккомпанировала двойка обнаруженных неподалёку патрульно-постовых. Дима так часто здесь бывал, что эти двое даже показались ему знакомыми – один округло-гладкий, другой угловато сухой. Врачи осмотрели Сашу. Его даже пришлось немного раздеть – бытовая поножовщина и прочие тяжкие телесные в этом районе были не редкостью. Они предварительно констатировали смерть от естественных причин с каким-то спокойствием в глазах: всё вроде просто и понятно. Артём умудрился вспомнить, что у Шарапы при жизни был порок сердца или что-то подобное, что упростило опросы. Осталось вскрытие, потом заключение. Потом – свидетельство, подписать все акты, связаться с родственниками. Если они есть, конечно. И самое сложное – похоронить.

Полураздетого Шарапу погрузили на каталку. Серёжа всё время рвался помочь врачам – что-то мешало ему оставаться полностью безучастным. Шарапа радостно давал ему поводы: то нога свалится с носилок, то рука куда-то некрасиво съедет. А Серёжа носился хвостом и пытался привести друга в товарный вид. Пусть и мёртвого, пусть и на каталке. Шарапе как-то не пристало выглядеть неаккуратно, даже здесь.

Стоило машине выехать за пределы двора, в него умудрились просочиться двое неизвестных. У одного была бычья шея, у другого – овечьи глаза, застеленные мутной пеленой. Второй и начал говорить:

– Трагедия, страшная трагедия. Приносим свои соболезнования вашей потере. Мы представляем ритуальное агентство «Эпитафия»…

Начал, но закончить не успел. Артём и Серёжа бросились на них и пинками выгнали со двора. Артём успел назвать их ёбаными коршунами. Серёжа промолчал. Дима обратил внимание, что Серёжа вообще не много говорит, в отличие от Артёма. И в отличие от Родиона, который не говорит вообще. Отдышавшись, Артём подошёл ко всем остальным и коротко заявил:

– С похоронами, со всем таким – я распетляю. Будем на связи, – продиктовал свой номер телефона и тут же как будто испарился.

За ним, немного погодя, ушёл Серёжа. Только Дима и Родион остались стоять возле квартиры Шарапы. Дима машинально закурил, протянул пачку. Родион промолчал, но не отказался от предложения. На середине сигареты Дима выбросил в пустоту:

– Получается, это конец?

– Я думаю, это только начало, – так и прозвучала первая полноценная фраза из его уст.

Дима подумал, что это должно было его как-то успокоить и подбодрить. Но от этой мысли стало только страшнее.

Я ещё не уверен, как должен чувствовать себя мертвец. Я-то пока не умирал. Вернее, не умирал до этого. Правильно папа говорил, всё бывает в первый раз, а ещё всё бывает в последний. Только если в первый раз мы всё понимаем, то насчёт последнего никогда нельзя быть уверенным.

Прошлые первые разы запомнились как-то сильнее, чем этот. Как в первый раз увидел море, например. Мне тогда или шесть, или семь было, родители отвезли к бабушке с дедушкой, и дед затребовал, чтобы мне показали море. Сказал что-то вроде того, что в море нужно влюбиться пораньше, чтобы привыкнуть к хорошему и никогда про это не забывать. И я помню море в первый раз. Такая большая синяя пустота. Пусть и не синяя. И не очень большая. Да и прямо скажем, не совсем пустота. Азовское море ко всем этим параметрам подходит слабо. Но запомнилось оно мне именно таким.

Что-то же есть в этом безумно трагичное, когда делаешь что-то в последний раз и даже об этом не догадываешься. Вчера я в последний раз заварил себе чай, открыл окно, вдохнул весенний вечерний воздух. Потом лёг на диван. После этого уже не встал. А когда-то до этого я, получается, в последний раз обнимал родителей, разговаривал с отцом. В последний раз общался с друзьями, и ни я, ни они не знали, что этого больше не случится.

Не могу сказать, что это абсолютно новое для меня чувство. Меня уже настигало подобное, но чаще это было связано с другими людьми, а не с самим собой. Последние моменты, какими бы крохотными они ни были, в сознании всё равно трансформируются во что-то большее.

Помню, как Музы́ка достал из своих закромов какой-то китайский чай, заварил нам. Мы сидим на полу библиотечного архива, сложив ноги в коленчатые гнёзда, и пьём этот чай из пиал. Он у меня спрашивает, мол, чувствуешь ноты земли, травы и рыбы? Я отвечаю, что да, а что это? А он и говорит, что это земля, трава и рыба. И утробно смеётся.

Через полтора месяца Музы́ка схлопочет две пули чуть ниже левой лопатки и ещё одну в районе затылка, а я об этом узнаю ещё пару месяцев спустя.

Или счастливые глаза Олега, когда он пьяный танцевал медляк с той крохотной татаркой, с которой я его познакомил. После того вечера мы почти год не общались, а потом я узнал, что его подстерегли где-то на трассе в Запорожской области. С того вечера даже осталась фотография, на которую я иногда посматриваю. Но об этом всём потом.

Меня зовут Саша, и вчера я отметил свой последний день рождения. Мне должно было исполниться двадцать семь лет. Нет, не так. Это по паспорту мне должно было исполниться двадцать семь лет, на самом деле мне двадцать шесть, и двадцать шесть мне будет ещё несколько месяцев. В совершенно чужом паспорте указана совсем другая дата. Родился я, вообще-то, в конце лета, а сейчас апрель.

Получается, по документам я прожил как будто немного больше, чем должен был. Точнее, чем прожил на самом деле. Мне и не привыкать: я последние лет восемь живу с ощущением, что взял немного своей жизни у мира взаймы. Как там: у неба любимчиков не бывает? Тоже, возможно, правда. Не уверен, что потянул бы на любимчика. Не после всего пережитого.

Долгая, да, очень долгая история и с паспортом, и со всем, но я обязательно её расскажу. Сейчас я уже где-то часов тридцать как мёртв. Полёт нормальный, сердце не бьётся, есть не хочу, пить тоже. Но почему-то очень хочется курить. Нормально же, когда не дышишь, хотеть курить? Как там было у Пессоа, «em tudo o que somos e em tudo o que queremos, somos a morte. A morte envolve-nos e permeia-nos. Vivemos-a e é a isso que chamamos vida. Vivemos, dormimos e sonhamos com a morte dos mortos, e queremos a morte da vida. A morte é o que temos, a morte é o que desejamos. A vida que vivemos é a morte»[1]. Наверное, об этом не стоит так сильно рефлексировать. Сфокусируемся на том, в чём можно быть уверенным. Жизнь всё-таки одна. Вот в этом я точно уверен.

Шли дни. Шли некой позвоночной вереницей, один за одним. Осознание факта смерти Шарапы давалось Диме с каким-то скрипом. Это не была тяжёлая, разъедающая душу тоска, тяжело было просто признать тот факт, что его больше нет. Ему следовало бы сесть и хорошенько поговорить с самим собой, но Дима выбрал другой путь: он нагружал себя работой, чтобы мысли не так туманили голову.

Во время университетских лекций у него как-то получалось отвлекаться, но то тут, то там проскакивали те самые жужжащие мысли, перерастающие в нестерпимый гул. В один момент он спокойно что-то рассказывает студентам, даже иногда шутит. И тут раз – сознание отплывает куда-то. Тело и речевой аппарат при этом продолжают работать, но как будто на медленно садящейся батарейке. Он по инерции ведёт бодрый рассказ, а энергия куда-то утекает.

Студенты как-то скинули ему фотографию в таком состоянии. Взгляд у него был чуть расплывчатый, мутноватый, как будто наполненный речной тиной.

За это время он сблизился с новыми знакомыми. Артём не соврал: над упокоением Шарапы он трудился со стахановским упорством. Фактически, он выступил проводником Саши в другую реальность. На Артёме были завязаны все документальные и организационные вопросы. Он получил свидетельство о смерти: вскрытие всё так же показало смерть от естественных причин, встало порочное сердце. Каких-либо родственников на горизонте даже не маячило. Все похоронные вопросы Артёму тоже пришлось взять на себя. Хоть он и производил впечатление человека матёрого и деловитого, многое из происходящего выбивало его из колеи. Об этом он с завидной регулярностью и во всех красках сообщал Диме. Ему даже стало немного жаль этого человека, живущего в мире, населённом исключительно блядями, мудаками и пидорасами.

Остальные тоже давали о себе знать. Родион – редкими пространными сообщениями с неопределённым философским подтекстом. Серёжа – чуть более частыми и более фактическими вопросами. Вскрыли? Документ дали? Проблем не возникло? Почему он обращался именно к нему, а не к Артёму, Дима не понимал.

На второй день Диме как-то подумалось, что они теперь связаны кровью. Не буквально, конечно: Шарапа мог умереть, да, собственно, и умер исключительно бескровной смертью. Но в каком-то метафизическом смысле они теперь были повязаны.

На этой почве Дима стал всё чаще и чаще мысленно возвращаться в первые дни своего переезда в Ростов. Его история была даже пугающе типичной – он был интеллектуально одарён и психически травмирован. За несколько лет до переезда он успел покататься по России – студенческие конкурсы, олимпиады, научные конференции – от Ростова и до Москвы. Приветливость окружения его обоснованно настораживала, но он смог с этим свыкнуться. Когда пришла пора заканчивать образование бакалавра и получать степень магистра, он против своей воли вступил в конфликт со своим научным руководителем. С её стороны это был в известной степени подвиг – довести до ярости да даже до злости такого человека, как Дима, было пугающе сложно. Забрав диплом, Дима решил не уезжать далеко и подал документы в ростовский вуз, где благополучно и осел. Закрепиться на материке получилось, но нельзя сказать, что достаточно крепко – при всех своих многочисленных талантах Дима довольствовался достаточно низким положением, существуя, фактически, на заячьих правах.

Похороны назначили на третий день. Тёплый весенний дождь заливал неухоженную пастораль Братского кладбища. Новообретённые друзья стояли вчетвером у выкопанной ямы. Поодаль виднелись ещё несколько человек. Они стояли разрозненно, кто где. И все с каким-то живым интересом и мертвецкой грустью наблюдали за происходящим. Дима про себя подумал, что незнакомцы – такие же, как они, друзья Шарапы и тоже пришли с ним проститься. Потом подумал: откуда им было узнать, когда и где происходили похороны? Так и получается. У Шарапы, кроме них четырёх, никого не было – к такому выводу пришёл Дима.

Артём всё же раскошелился. Помимо роскошного венка, хоть и отдававшего по стилю чем-то из поздних девяностых, он оплатил шестерых носильщиков для гроба. Родион вслух спросил: а правильно ли, что их шесть. Шесть же вроде у католиков. У нас по четверо обычно носят. Никто не нашёлся, чем ему ответить. А отпевали его всё-таки по православному обряду. Дима прикоснулся к мутно-белому гипсовому лбу Шарапы губами. Холодный какой-то, совсем холодный. Артём шепнул Родиону на ухо что-то о том, какой он крутой гроб заказал для друга. Мол, раньше забивали гвоздями, а этот на каких-то защёлках, или на пазах, или на чём-то таком. Закрывается легко, открывается легко. Серёжа резонно поинтересовался, зачем открывать уже закрытый гроб.

Рабочие не стали заколачивать гроб, просто с усилием надавили на опущенную крышку, и она как бы щёлкнула. По обитому лиловым бархатом дереву забарабанил дождь из комьев земли.

Это немного идиотская традиция, по-моему – хоронить мужчин в костюмах. Она совершенно не принимает во внимание вероятность того, что человек может внезапно очнуться. Конечно, костюм в ситуации, когда ты просыпаешься в гробу, который не так давно опустили под землю, – не самое большое ограничение.

Я чувствую, что меня обволакивает непроглядная темнота. Я часто видел такое словосочетание в книгах, но оно как-то не так воспринималось. А сейчас понимаю – вот она какая. Глубокая и безвоздушная. И тут же ловлю себя на мысли, что отсутствие воздуха меня особо не смущает. Обычно мы дышим инстинктивно, не задумываясь о том, как сжимаются и разжимаются лёгкие, как поднимается грудь и напрягается диафрагма. Я так же инстинктивно не дышу, не испытывая при этом никакого дискомфорта.

Где-то там, сверху, начинается какая-то суматоха. Вот и всё, Саша, настало тебе время отвечать за всё, что ты сделал в этой жизни. Это зашумел твой Страшный суд. Земную жизнь пройдя до середины, я очутился в сумрачном лесу. Меня должны были выдернуть из этого непроглядного чернильно-чёрного космоса и представить перед апостолом Петром. Седовласый старик бы посмотрел в свою книгу и коротко пробросил бы мне приговор – наверх или вниз.

Хотя вместо Петра мог бы быть Анубис. Вместо книги – моё сердце, перо и весы. Но выбор такой же – наверх или вниз.

Так кто это шумит сверху, апостол Пётр или Анубис?

Бесконечность пустоты вдруг расчерчивает глухой удар откуда-то сверху. Значит, где-то сантиметрах в семидесяти надо мной находится какой-то верхний предел. В ту же секунду я понимаю, что я же на чём-то всё это время лежал, а не плавал в пустоте. Тогда вариантов немного. Самый вероятный – я нахожусь в гробу. Сверху раздаётся ещё один удар, вслед за этим звуком кто-то громко выругивается. Вполне земным матом. Значит, никакого небесного суда сегодня.

Что-то воодушевляет меня в этой мысли. Если я как-то не умер, возможно, у меня получится и выбраться. Надеясь на свои силы, я тяну вверх одеревеневшие руки и с силой давлю на крышку гроба. Та неохотно поддаётся.

Чуть сдвинув крышку набок, я пытаюсь выпрямиться. Тело не слушается, как будто провело несколько дней без движения, и теперь его нужно растормошить, чтобы привести хоть в какое-то движение. Не знаю, чего я ожидал – я уже прекрасно понял, что меня успели похоронить, а значит, так оно и было. И вот я сижу, согнувшись в поясе, в костюме, замызганный землёй. На меня смотрят несколько пар глаз, чуть блестящих в лунном свете. Силуэты неизвестных фигур очертились рефлективными бликами оранжевых жилетов. В руках у них были лопаты. Чуть помедлив, они бросили лопаты и с криками «Шайтан! Шайтан!» разбежались. Да ладно. Не так уж плохо я и выгляжу.

Наваждение какое-то. Я осматриваюсь вокруг. Разрытая могила, разбросанные венки, цветы. И посреди всего этого стою я – весь в земле. И очень хочется курить. Я же вроде мёртв, почему мне так сильно хочется курить? Я чуть отряхиваюсь и начинаю думать. Допустим, меня уже закопали. В умах и восприятии любого, кто меня знал, я логически должен не существовать. Раз – и переведен в темпоральность прошедшего времени. Подумал, что мне не очень хочется, чтобы меня кто-то вспоминал.

Туфли вязнут в земле. На город уже опустилась мрачная, пустоватая ночь. Где-то за забором кладбища шуршали проезжающие машины, гудели гудки, галдели люди. Жизнь, одним словом. Меня вдруг осеняет гениальная идея. Несколько циничная, но гениальная. На могилах же иногда оставляют сигареты. Стоп, а их можно вообще забирать? Они же для усопших.

Саша, солнце моё, прости, конечно, но ты, по-твоему, теперь кто?

Курчин Иван Соломонович, 1912–1956. Топоров Павел Евгеньевич, 1949–1992. Марфина Степанида Игоревна, 1922–1945. Где-то в тире между этих двух дат умещается целая жизнь человека, история, его место в эпохе, в событиях, которые меняют судьбы тысяч людей. Там и героический эпос, и бытовые драмы, и просто истории обычных людей, как-то очень неудачно попавших в жернова истории.

У могилы Ефима Лазаревича Ройхмана, 1978–2019, я и нашёл пачку Camel и зажигалку. Интересный выбор, Ефим Лазаревич. Я понадеялся, что он прожил не самую долгую, но добрую жизнь, полную хороших поступков. На мраморе красовался мужчина с изъеденным сухостью и преждевременной старостью лицом, не потерявшим гармоничность и уместность своих черт. Увидимся ещё, может, Ефим Лазаревич. Расскажете потом, по какому принципу на том свете людей группируют – по территориальному или как. Или с кем рядом умер, с теми потом и будешь? Многовато вопросов пока что.

Идти пока некуда, так что я возвращаюсь к своей могиле. Ещё раз обвожу взглядом окруживший мою смерть бардак. В жестяном жёлтом свете фонарей всё кажется особенно печальным. Только сейчас мне захотелось глянуть, что же там у меня написано. Памятника пока не было – не успели сделать. На деревянном кресте висела жестяная табличка – Александр Игоревич Шарапа, 1995–2022. Звучит даже как-то. Как-то необычно, наверное. Жалко, что имя не моё. А раз имя не моё, то и история между этих двух дат не совсем моя.

По кладбищу растекалась тишина. Шум был где-то там, за пределами, за стенами, здесь же время застыло, как и звук, как и всё движение. На ветру раскачивались ветви, но не было ни шороха, ни скрипа. Я уселся на землю и закурил.

Тишина вдруг треснула, в неё начали проникать неестественные для этого места звуки. В темноте на четыре голоса переговаривались смутные силуэты, мелькавшие где-то между веток. Один громко вслух озвучивал имена на могилах, даты жизни, остальные что-то комментировали. Разобрать, что конкретно они говорили, получалось плохо – так обычно говорят люди после значительных доз алкоголя. Силуэты двигались в моём направлении. Я даже немного испугался – я сидел у разграбленной могилы, весь в земле, и курил. Может, меня сейчас привлекут за оскорбление памяти? Хотя чьей памяти – своей собственной? Посмотрел бы я на полицейских, которые бы составляли дело на этот счёт.

Голоса стали ближе, и мне начало казаться, что я их узнаю. Бывало, конечно, что я находил сходство между двумя вещами, которого никто, кроме меня, не замечал, но сейчас было что-то совершенно иное. С тропы свернули четверо и подошли ко мне.

Я их и правда знал.

– Мужик, слушай, подвинься, мы тут могилу друга ищем, – обратился ко мне бритоголовый Серёжа. Меня он то ли не узнал, то ли предпочёл даже не думать о такой возможности.

– Да, конечно. Чью ищете-то хоть?

– Шарапа Александр Игоревич, мой лучший друг! – выкрикивает вдрызг пьяный Дима.

Я рассмеялся.

– Чё ржёшь, баклан? – я вижу, как на меня двинулся Артём.

– Артём, ты, конечно, отличный парень, но на лица память у тебя иногда просто ужасная.

Артём замер. Вместе с ним замерли все остальные. Только Серёжа потянулся рукой в карман. Выудил оттуда телефон, включил фонарик, направил на меня. Белёсый свет резанул глаза. Немая сцена.

Серёжа кинул телефон на землю и подлетел ко мне. Я почувствовал, как он схватил меня за рубашку и приподнял над землей.

– Я ж тебя вот этими руками, сука, на каталку с врачами поднимал! – шепелявит он.

– Серёж, отпусти, и я всё объясню, – удивительно спокойно даже для себя самого ответил я.

А что объяснять? Что всё это неправда и на самом деле я жив? Это уже будет лукавством. Но если я жив, значит, в морг меня точно не отвозили, а это легко можно проверить. Я скинул пиджак и принялся расстёгивать пуговицы рубашки. Где-то на четвёртой я мог бы сказать, что во мне что-то похолодело. Только холодеть уже было нечему. Довершив дело, я обнажил туловище и продемонстрировал его своим друзьям. И, сам не до конца веря, провёл пальцами по грубо зашитому шраму от вскрытия.

– Так, давайте думать логически. Сейчас мы вернёмся в мою квартиру, и я попытаюсь что-то объяснить. Могу сказать только одно – я чертовски хочу домой.

С двери квартиры Шарапы сорвали защитные пломбы, пооткрывали все замки. Мертвенная пустота за короткий промежуток успела пропитать квартиру. Куда-то исчезло то тепло, которое её прежде наполняло. Половицы стали скрипеть пуще прежнего, дверь поддавалась с большим усилием и даже закрылась с каким-то иным звуком. Более громогласным, тревожным. А внутри звонкая тишина скакала от стены к стене.

Дима попытался принюхаться, учуять тот самый родной запах, который куда-то улетучился за несколько дней. Сквозь необработанные щели окон и стен внутрь проникал несдержанный, спёртый, уличный аромат.

На кухне Шарапа по привычке потянулся к серванту, чтобы достать оттуда ту самую кружку-пепельницу. Серёжа помялся, виновато сказал, что он утащил её с собой и забыл в квартире Артёма. Сашу это выбило из колеи: он напоминал в эту секунду солдата из чёрно-белой кинохроники. Ему в грудь уже попала пуля, а он только через мгновение осознал этот факт. Даже на сам факт своей смерти он отреагировал как-то спокойнее.

В критических ситуациях организм сам очищает себя. С ребят уже давно слетела алкогольная пелена, оставив на своём месте только тупое ошеломление от всего произошедшего. Все постепенно осознавали фундаментальную неправильность ситуации.

– Так ты, получается, всё-таки мертв? – из ниоткуда возник голос Родиона.

– Мёртв, конечно. Ты сам не видел?

– Но он же здесь, разговаривает с нами, сидит, – неожиданно для себя сказал Дима.

– Удивительная по своей глубине и наблюдательности мысль, не могу этого не отметить, – съязвил Шарапа.

Ребята стали молча переглядываться между собой. Артём вытащил из кармана пачку сигарет, достал одну, передал по кругу остальным. Шарапа тоже не отказался. С каким-то заворожением все начали смотреть за тем, как он поджёг сигарету и попытался втянуть в себя дым. Его щёки со свистящим звуком втянулись в череп, потом раздулись, как у ящерицы. Дым потёк из ноздрей.

– Ты смотри, даже вдохнуть не могу нормально, а… – но машинально продолжил, посвистывая, пытаться курить.

Он снял с кухонного крючка замызганный фартук, накинул его на себя. От Саши всё ещё пахло стылой мокрой землёй. Пиджак он успел снять, но наскоро застёгнутая рубашка тоже была испачкана в грязи. Домашний фартук в красных подтёках и тёмных маслянистых пятнах совершенно с этим не вязался. Слишком он был домашний. Слишком живой. Шарапа взялся за турку и поставил её на огонь.

У всех присутствующих картина кашеварящего Шарапы вызывала чёткую ассоциацию со спокойствием, умиротворением. Казалось, даже безмерно дерзкого Артёма она превращает в мирного, домашнего ребёнка. У Димы в голове чётко возникла картина, как Артём стоит на пороге квартиры со взволнованным, тревожным лицом, как школьник, который пришёл домой с двойкой и боится об этом сказать. А сейчас в этом было что-то ирреальное. По спине пробежал холодок.

– Разбираться с этим бордельеро как-то нужно. Хули происходит вообще? – будто следуя за мыслями Димы, завёл разговор Артём.

– Зачем куда-то спешить? Можно было как-то раньше сказать, что нужно те или иные вещи успеть сделать до смерти, а теперь – сам видишь. Я всё-таки снова здесь. Попробуем насладиться моментом?

На плите зашипел кофе, и Саша быстро снял его с огня. Расставил на столе несколько разномастных кружек, взялся за рукоятку турки с точёными восточными узорами. И в мгновение турка вылетела у него из рук, опрокинув всё содержимое на пол. Дима успел заметить, как у Саши скривилось лицо. Было похоже, что ему больно. Непонятно только пока, может ли он сейчас вообще чувствовать боль. На разлитый кофе никто не обратил внимания – все бросились помогать Шарапе. Тот, скрючившись, держался за руку, как будто его вдруг схватил приступ судороги. Дима потянулся к руке Саши и попробовал её на ощупь. Мышцы как будто налились железом, до того они были напряжены. Пальцы были присогнуты, как птичьи когти.

– Ты смотри, она же вообще не двигается, – прошептал Дима. Серёжа попробовал размять Саше мышцы, и мало-помалу к руке вернулась былая подвижность.

– Rigor mortis. Трупное окоченение, – вдруг возник в разговоре Родион.

– Трупное? Я, получается, рано обрадовался?

– Какое-то оно запоздалое, как для трупного. Обычно в первые пять-шесть часов оно уже начинает проявляться, а ты сколько пролежал – пару дней? – неожиданно блеснул знаниями Серёжа. От напряжения у него заиграли жвалы.

Сердце Димы забилось от страха.

– Думаешь, оно вернётся?

– Давай смотреть логически. Он уже должен был сутки как окоченеть, так что здесь всё работает не так, как у нормальных людей.

– А среди нас нормальных нет, ты это уже должен был понять, – мрачно рассмеялся Шарапа.

– Ага, если оно началось – значит, пути назад уже нет. Вопрос только в том, насколько оно затянется. Я думаю, у нас есть три дня, это минимум. Максимум – до недели.

– Так оно же часов за двенадцать полностью наступает, разве нет? – поинтересовался Дима.

– А ты погляди, какой он заторможенный. Вот на неделю и растянется. Даже умирать не торопится, – попытался пошутить Артём. Все посмотрели на него в недоумении. Поняв неуместность своих слов, он закашлялся и решил зайти с другой стороны. – Может, мы попытаемся его снова похоронить?

– Я живого человека в землю закапывать не собираюсь. Это неправильно, – неожиданно яростно запротестовал Родион.

Все прекрасно понимали, что закапывать Сашу никто не будет. Не во второй раз. И явно не в том состоянии, в каком он находится сейчас. Дима вытер пот со лба. В голове гулко скакала последняя фраза Шарапы на кладбище: «Я чертовски сильно хочу домой». Сам Саша вдруг встал и, смотря себе под ноги, стал ходить по кухне. Каждый шаг его звучал сам по себе мягко, но почему-то отдавался жутким грохотом в голове Димы. С таким, наверное, звуком забивают гвозди в крышку гроба.

Остановившись у подоконника, он опёрся о него, посмотрел куда-то в сторону. Потом вытер лоб от несуществующего пота, поджал губы, раздумывая, что ему стоит сказать, и, наконец, начал:

– Похоронить меня здесь не получится. Я это просто знаю. Если не получилось в первый раз, то и во второй не выйдет. Мне, всё-таки, виднее – это же я умер. Так что и похороны мои. И меня всё это время не покидает только одна мысль, – здесь он выдержал почти театральную паузу. – Я очень хочу домой. Наверное, там всё должно получиться. Но сам я туда вряд ли доберусь, так что я вынужден попросить вас о помощи. Если вы откажетесь – я прекрасно это пойму, никаких обид держать не буду. На том свете точно, – закончил он и улыбнулся.

Даже в такой просьбе Дима вряд ли смог бы отказать Шарапе. Как и все остальные, он на несколько минут замолчал и был уверен, что в голове у них крутятся одни и те же мысли. Перед ними сейчас стоял вопрос исключительно прикладного характера. Отказываться никто не собирался, насколько бы сложно ни было помочь Саше именно сейчас. Дима шарился по мозгу в поисках ответов на совсем иные вопросы: как добираться, а главное куда? Будут ли какие-то проблемы с документами, не возникнет ли у кого вопросов насчёт странного, постепенно деревенеющего попутчика? Как выбить отпуск в университете посреди семестра и кого попросить подменить? Самые разные вопросы. А помочь или нет – это уже было ясно.

Параллельно с этим по квартире носился Шарапа, собирая какие-то только ему известные вещи. Когда он вернулся на кухню, Дима заметил, что на шее у него появился какой-то чёрный гайтан, которого до этого не было.

Первым тишину нарушил Серёжа:

– Я тебе в помощи не откажу, сам знаешь. Ага? Ты, главное, скажи, куда тебя нужно довезти.

Саша снова заулыбался, только это была та самая хитроватая ухмылка, которая расстилается на лице в моменты неловкости. Он будто был готов засмеяться в любую секунду, чтобы сгладить момент, а в глазах читалось: “Вы только сами не смейтесь, сами видите, каково мне о таком просить». Потом вдруг повёл глазами вверх и уже с совершенно серьёзным лицом выдал:

– В Мариуполь.

Слишком часто в последнее время я говорю что-то про «дом». Про то, как хочу туда вернуться. А этот город, в котором я столько прожил, – разве он не смог стать мне домом? Или город, в котором столько прожил ты, – рубашка, которая стала мала и к тому же довольно паршиво пошита?

Шесть лет. Шесть с половиной, если быть точным. Именно столько я провёл здесь. Исходил и изъездил его вдоль и поперёк. Ну, если уж теперь мне придётся вернуться в свой настоящий дом, то здесь я нахожусь в последний раз. Надо бы напоследок им насладиться. Этим городом Саши Шарапы.

Всегда говорят про реку, на которой город построен. Это правда, начался он именно с реки – с небольшой крепости на побережье. Потом появились первые дома – это местечко тогда называли Солдатской слободой. Все называют центром те протяженные, вышколенные улицы, залитые южным солнцем и с распускающимися по весне деревьями, но я-то знаю: центр здесь, здесь, здесь настоящее сердце города. Какие-то дома остались ещё с семнадцатого, восемнадцатого веков. Ютятся теперь среди неуклюже поставленных за последние двадцать лет псевдомодерновых кирпичей и кубов. Стены здесь заговорят, начнут рассказывать свои истории, если содрать с них те слои краски, которые на них понавешивало время.

От Слободы можно подняться выше, к Центральному рынку. Там звенят гудками трамваи, галдит разноголосье торгашей и торговок, доживают свои короткие и насыщенные дни бродяги. Пьянчуги и баламуты не спят, горланят ночами, бьют бутылки и затевают драки. Нигде нет такого количества полиции, как здесь. Трещины, сколы, рассыпающийся от жаркого солнца асфальт – улицы побиты жизнью и существуют в ожидании давно запоздавшего ремонта.

Ещё выше – тот самый центр, который центром начали считать только сейчас. Он бесноватый, весёлый. Тут тоже никогда не спят. Здесь гуляют холодноглазые девушки и обеспеченные скоморохи. От гула машин здесь сводит скулы и хочется куда-то убежать, только бежать уже некуда. Направо – Нахичевань, армянский город. Налево – вокзал и грубоватый, неровный Запад.

Сложно будет пересчитать и перечислить всё, что произошло со мной на этих улицах. Появлялись и исчезали друзья, происходили сиюминутные случайные знакомства.

Помню, как провожал девушку куда-то до Текучева. Там вроде и частный сектор, а кое-где всё равно остались хрущёвские и брежневские высотные рудименты. На полпути провожания тогда понял, что забыл, как её зовут. Спрашивать уже было немного не с руки. Попытался её обнять на прощание, она только спросила: ты же мне напишешь? Сказал, чтобы слала мне письма до востребования и что меня зовут Себастьян Перейро, торговец чёрным деревом. И дал ей свой номер. Уже в такси понял, что сам у неё номер взять забыл. Да и забыл, как она вообще выглядела. Через пару месяцев узнал, что она вышла замуж.

И случайная драка в парке Горького, да. Мне и Серёже тогда очень не понравилось, как уличные музыканты играли Высоцкого. Серёжа отреагировал намного ярче, чем я. Обошлись без потерь, если не считать разбитой об землю гитары.

Серёжа вообще испытывал некий трепет перед красотой.

Начал Серёжа с красоты физической. Не лишённый от природы особого маскулинного обаяния, с ранней юности он начал ваять своё тело изнурительными тренировками. Его poison of choice был бокс. Отсекая постепенно всё лишнее, он пришёл к тому, что главной красотой в мире была пустота.

Наполняя свою жизнь пустотной красотой, Серёжа в какой-то момент достиг предела. Была поздняя осень, по переулкам скулил беспощадный ветер. Природа к этому моменту уже давно перешла в состояние застывшего, бессобытийного течения – любимая Серёжина пора. В вечернем пограничье, когда солнце уже давно склонилось за горизонт, но фонари ещё не успели зажечься, он возвращался домой. Вдруг бездумная мысль посетила его: нужно срезать привычную дорогу, пройти краем района, быстрее вернуться домой, в тепло. Шагнув в теневую неизвестность, Серёжа захлюпал каучуковыми подошвами по лужам.

В темноте его встретили трое. Не состоялось даже разговора – удар слева свернул голову направо, удар справа – налево. Разница между ударами составила меньше секунды, и среагировать Серёжа не успел. А в затылок, крутанув свистящий полукруг, прилетела не то ножка стула, не то просто толстенная палка. В один момент Серёжа лишился нескольких важных вещей: сумки со спортивной формой, томика Хлебникова, лежавшего в этой самой сумке, потрёпанного кошелька (в котором, впрочем, кроме мелочи, ничего не оказалось). Самой главной потерей, однако, оказалась речь. В ту полусекунду, что голова Серёжи описывала полукруг, он звучно щёлкнул зубами и откусил сам себе бодрую порцию языка. Так в жизни Серёжи наступила пустота, о которой он так мечтал.

Но это всё было только небольшим последствием более серьёзной проблемы. Весной четырнадцатого года волей случая его занесло на какой-то боксёрский чемпионат в Ростове. Чемпионат был серьёзным, съезжались люди со всей страны, да и из соседних стран тоже, так что длился он почти неделю. В эту неделю дома разразилась война. Домой Серёжа не вернулся.

А как-то уже с Родионом в середине ночи вышли за едой. Сидели на Соборной площади, смотрели на храм, жевали шаурму. И он вдруг у меня спросил: «А храм сейчас открыт? Мне кажется, мне нужно срочно исповедаться». Я рассмеялся.

С Артёмом тоже было забавно. Однажды на Пушкинской он начал приставать к девушкам с вопросом: «У вас когда-нибудь был секс с незнакомцем?» На отрицательный ответ отвечал глупо и коротко: «Тогда меня зовут Артём». Тогда даже было как-то смешно. Сейчас уже не очень.

Дима из всех всегда держался сдержанно. Помню только, как он ночью однажды глянул на небо. В Ростове не бог весть какое небо, слишком много света. Но он тогда посмотрел и спросил у меня: «Там что-то есть? Выше, больше нас. Место, куда мы все потом попадём». Тогда я промолчал. Сейчас, наверное, тоже промолчу. Выше меня пока что были только полтора метра влажного ростовского грунта на Братском кладбище.

Я всегда был очень завистливым человеком.

Я всегда завидовал тем, кого легко удивить и кого легко заинтересовать. Я завидовал тем, кому легко говорить, кому легко слушать. Тем, кто доволен собой и своим положением.

Где бы я ни был, мне всегда хотелось быть в другом месте. Когда я пью кофе – мне хотелось бы, чтобы это был чай. Когда меня любят, мне хотелось бы, чтобы на меня наплевали, и когда на меня плюют, мне хотелось бы, чтобы меня любили. Поднявшись на гору, мне хочется снова вернуться в низину. В любой книге – скучные, сухие слова, в музыке – штампованные, неинтересные ритмические рисунки.

Как японская композиция из балансирующих камней, я всегда нахожусь в состоянии блаженного покоя, ничем и никак не нарушимого. Только тогда зависть проходит, когда баланс неуловимо, на крохотную долю нарушается, и камни падают, один за одним.

Я уселся где-то на Газетном. Достал сигарету, закурил. Попытался вдохнуть, но дым только выскользнул обратно из ноздрей. А девушки здесь красивые, и даже очень. Не перестану, наверное, никогда этому удивляться. Вот эта особенно, прямо наяда, в полтора метра ростом, с тёмными волосами, и глаза у ней такие тёмные, что кажутся фиолетовыми. В закатном свете она, казалось, почти светилась. Ветер колыхнул кроны деревьев, и на неё опала неровная, бугристая лиственная тень. В тени она как будто на мгновение стала прозрачной.

Я мог бы сказать, что время Саше Шарапе уезжать, но это было бы не совсем правдой. Саша Шарапа остаётся здесь. А вот я, настоящий я – вот я возвращаюсь.

Несмотря на абсурдность просьбы Шарапы, никаких протестов она не вызвала. Артём слегка обиделся на Сашу за то, что тот никогда даже не давал намёков на то, что они земляки. Мол, мог бы и сказать, там бы что-то и придумали. Никто не понял, что же можно было бы с этим придумать. Той ночью Шарапа развёл всех спать достаточно рано по своим меркам – около часа ночи. Сам он удалился в свою комнату. Это было правильно – остальных немного передёргивало от мысли, чтобы спать на диване мертвеца. Пусть в этой квартире все диваны и так принадлежали мертвецу.

Сон долго не шёл к Диме. Собственное тело казалось каким-то неуютным, непристроенным. На нём выступала испарина, а стоило только раскрыть кожу свежему воздуху, как оно покрывалось морозной сеточкой гусиной кожи. Проворочавшись, Дима вылез из-под одеяла.

Двинувшись на звучавшие из соседней комнаты приглушенные голоса, он обнаружил своих новых товарищей расположившимися на полу в полной темноте. Те заговорщически что-то обсуждали. Диму легко кольнул тот факт, что его самого они даже не проверили. Возможно, в этом не было ничего такого – ни презрения, ни отвержения, о котором он подумал. Возможно, они просто думали, что он уснул.

Отказывать уже было поздно, поэтому единственное, чем можно было заняться, так это искать выход из уже сложившейся ситуации. Своей смертью Шарапа поставил перед ними нетривиальную задачу. Бои за Мариуполь на тот момент шли уже больше полутора месяцев, а даже просто въехать в Донецк было достаточно непросто. Увидев Диму, все даже немного приоправились, обрадовались. Серёжа тихо сказал, что они только его и ждали. Оказалось, в его отсутствие уже был придуман план.

– Смотри, в город мы можем въехать или как журналисты, или как гуманитарщики. Первых там и так много, да и за журналистов мы вряд ли сойдём. Но мы можем взять груз и развезти его в городе. К тому же дело хорошее сделаем.

– Ты предлагаешь его военным развозить? – скептически высказался Родион.

– К военным нас вряд ли пустят, – отрезал Серёжа, – а вот гражданским помочь мы можем. Ага, одежда, еда. Всё, что нужно в таких условиях.

– Стрёмно всё равно так ехать, – неожиданно забоялся Артём.

Дима понимал, о чём он говорит. Страх давно уже превратился для таких, как он, во вторую кожу. Слишком много раз он ощущал, как по телу пробегает вибрация от разорвавшегося в паре сотен метров снаряда. Как дрожит кожа от каждого дуновения воздуха в такой ситуации. Как за каждым громким звуком в голове следует отзвук дрожащих нервных мыслей – это был выход, а сейчас за ним пойдёт прилёт. Даже уехав, от этого чувства никуда не денешься. Громко ли хлопнула входная дверь или резко затормозила машина – это был выход. А сейчас за ним будет свист. Или шелест. А за ними уже прилёт. И это только в городе, кто знает, каково там, за ленточкой. Отогнать такие мысли можно было только одним способом:

– Знаешь, назад дороги нет. Саше нужно помочь, – отрезал Дима.

Распределили обязанности. Серёжа занялся организацией всех доставок и контактами на земле, Артём вызвался найти машину, а Дима согласился собрать груз или найти тех, кто поможет его собрать, желательно в кратчайшие сроки. Родион решил присоединиться именно к Диме.

– Шарапа, ты для мертвеца как-то больно бодро куришь, – слова Артёма выдёргивают меня из полусна.

На границе мы стоим уже битый третий час. Машин перед нами совсем немного, только они почти не двигаются; так, раз в двадцать-тридцать минут одну пропустят. В соседней полосе, на выезд, было не протолкнуться, да и дело шло куда быстрее. Я слышал, что выпускают сейчас неохотно, но это всё слишком контрастировало с тем, что я вижу. Как будто въехать в воюющий Донецк было в разы сложнее, чем уехать из него.

– Перед смертью не надышишься, сам знаешь, – парирую я и отворачиваю голову. Дым снова течёт из ноздрей.

– Ага, перед смертью-то понятно, а после? – неловко шутит Серёжа. Из глубины салона слышится сдержанный смешок Родиона.

Это был уже пятый перекур за последний час. Забираться обратно в машину не хотелось – бог знает сколько времени в ней ещё придётся провести. Я наклоняюсь к боковому стеклу и смотрю на Родиона. Пальцами он легко тарабанит по поднятому окну. У него тонкие, аккуратные руки – я как-то даже не сразу поверил той истории про условный срок, которую он рассказывал. Человеку с такими руками я бы не давал никакого срока. Он немигающе смотрит в сторону. Боится, что ли? Если да, то не очень умело у него это получается скрывать. Мы тут все боимся.

– Поэт, курить будешь? – Артём просовывает голову в открытое окно с другой стороны и зовёт Родиона.

– Не хочу.

– Никто не хочет. Вылезай давай, хоть постоишь за компанию.

– Да оставь ты человека в покое, пусть посидит. Ты ж и мёртвого заебёшь, – Серёжа вступается за него. Через мгновение он понимает, что снова неудачно выбрал слова, – Саш, прости. Никаких обид.

Я только киваю в ответ.

К апрелю степное солнце уже успело достаточно разогреться, чтобы находиться на одном месте в течение долгого времени было просто невозможно. Я наблюдаю, как дрожит горизонт. Как покачивает ещё не до конца заросшую ковылём землю. Граница всегда звучит одинаково мерно. Мимо шуршат набирающие разгон машины, попеременно то глушатся, то запускаются двигатели, где-то на фоне курят, ссорятся, матерятся между собой и матерят пограничников. Я опираюсь спиной на машину и достаю ещё одну сигарету из пачки. В городе нужно будет закупиться – дорога, очевидно, будет очень долгой.

По соседней полосе проезжает «Спринтер» и останавливается в паре метров от нас. Водитель выскакивает из кабины, прикрикивая дежурное: «Перекур пять минут!» – и отбегает куда-то в кусты. Из салона высыпаются люди. Я наклоняюсь к Родиону и шепчу ему, мол, смотри, какие типажи, изучай, знакомься.

Меня нельзя обвинить в особенной любви к людям. Это чувство будет правильнее назвать интересом, а там уже кому как – антропологическим или энтомологическим. Иногда даже орнитологическим. Типажи, и правда, как на подбор. Между собой переговариваются двое парней очевидно дворовой наружности, одинаково выбритые под тройку, с разномастными продольными полосами на бритых черепах. Бесцельно туда-сюда двигаются бабушки и дедушки, замотанные в несколько слоёв одежды, кто-то даже в меховой шапке. В голове что-то неприятно шевелится от этой картины. От общей массы людей отделяется девушка и подходит ко мне.

– Простите, пожалуйста, у вас сигареты не будет?

– Если вы такие курите, то будет, – я послушно лезу в карман и достаю оттуда пачку Camel.

– Мне сейчас любые, просто… – она немного жмётся, как будто ей тяжело говорить, даже не с незнакомым человеком, а в принципе. Отводит взгляд. Закуривает, возвращает мне пачку и зажигалку. Через секунду заговаривает снова.

– Подскажите, а вы в Донецк едете?

– Совсем-совсем близко – в Мариуполь, – в разговор вклинивается Артём, – меня, кстати, Артём зовут, а вас?

– Там же совсем кошмар сейчас… Вы военные или?.. – девушка пропускает мимо ушей вопрос Артёма.

– Мы не военные, мы просто железные, ага, – теперь в разговоре появляется Серёжа. Он стучит по двери машины и добавляет, – гуманитарку везём. И другу помогаем.

Девушка начинает рыться в своей сумке. Через секунду она достаёт какой-то свёрток зелёного цвета и протягивает мне.

– У меня там парень сейчас, не успела ему передать. Тоже Артёмом зовут…

Я разворачиваю зелёную ткань и сразу узнаю эту вышивку золотой нитью. Шестикрылый ангел-серафим и текст девяностого псалма. В него был завёрнут небольшой серебряный крестик с распятым Христом. Серёжа глядит мне через плечо и сразу серьёзнеет.

– Передадим, постараемся. Может, вы подразделение знаете или позывной?

– Он в «Сомали», позывной, вроде, «Астра»… Что-то такое, с цветами связанное.

– Какой красивый позывной, – подаёт голос Родион.

Артём приобнимает девушку за плечо и обещает, что мы обязательно передадим, если всё сложится. Когда водитель возвращается, девушка спешит обратно к автобусу. Краем глаза я успеваю заметить, как она поворачивается и перекрещивает нас.

– Как думаешь, мы его найдём? – обращается ко мне Серёжа.

– Сам понимаешь шансы, ты ж не дурак, – я промолчал, вместо меня ответил Артём. Мне не хотелось этого говорить вслух, поэтому я доверил сказать очевидную глупость ему.

– В том-то и дело, что дурак. Вот тебе и чаю воскресения мертвых, и жизни будущего века…

Так и подошла наша очередь. В помещении таможни тяжело пахнет: пахнет табаком, пахнет грязной одеждой. Мы проходим усталых пограничников. У кого-то в глазах читается уныние, у кого-то я отчётливо вижу, как на лбу проступает фраза: «Я должен быть где-то не здесь». Я вас прекрасно понимаю, парни. Сейчас нужно быть где-то, наверное, не здесь.

Я последний в очереди. Вопросы повторяются без особых изменений. Место прописки? Донецк. Нет, не ростовский. Военнослужащий? Военнообязанный. Могу приписное показать. Цель поездки? Гуманитарная помощь. На этой фразе из окошка поднимаются глаза, смеривают стоящего напротив человека, опускаются. Через щель в стекле выезжает паспорт и звучит уже будничное: «Удачи».

Сразу за паспортным контролем стоят рамки и ленты досмотра вещей. На эти посты всегда умудрялись ставить самых уставших и необязательных сотрудников. Необычной энергичностью среди них выделяется только бельгийская овчарка-малинуа, обязательный атрибут пограничных досмотров. Все сумки успели пронести вперёд меня ребята. Пакованы с грузом пограничники разрешили оставить в машине и едва досмотрели, так что с ребятами были только личные вещи. То, что со мной, едва ли можно было назвать даже ручной кладью. За рамками нетерпеливо, усевшись на сумки, ждали все остальные. Выложив на замаранную белую тумбу весь свой нехитрый скарб – севший телефон, зажигалку, пачку сигарет, с трудом снятые с одеревеневшего запястья часы – я иду на штурм.

Рамка звенит, стоит моему корпусу её пересечь. Обдаёт густым туманом страха. Собака начинает лаять и дёргается в мою сторону, её тут же оттаскивает на себя смурной щёголь в зелёной форме, под которой проступает намечающийся животик. По привычке я хлопаю себя по карманам, машинально проверяю пряжку ремня, которого на мне нет. В карманах было пусто. Чувствую, как куда-то вниз живота рухнуло сердце. Рухнуло, и зацепилось за что-то противоестественное. Обычно это движение описывается как строго метафорическое, но сейчас я почувствовал, что это произошло буквально. В голове мелькают картины вскрытия. Как из моих потрошков вытаскивают внутренние органы коновалы в мутно-лазоревых халатах, безучастно, хотя и не без внимания, рассматривают, а потом запихивают обратно. Запихивают, вот именно. Вот оно и упало. Только за что оно зацепилось?

– Всё достали? Пройдите ещё раз.

Прохожу туда-обратно. Рамка звенит пуще прежнего. Овчар срывается на лай и срывается с поводка. Щёголь-погранец заметно дёргается, пытаясь удержать собаку на месте. Боковым зрением я вижу, как напряглись те двое, за лентой. И чувствую, как внутри живота бултыхается неприкаянное сердце.

– Молодой человек, а отойдите-ка сюда.

Грубыми движениями мне растягивают руки, как на распятии, водят вокруг тела металлодетектором. Где-то в районе живота тот начинает гудеть. В животе металла у меня отродясь не было, откуда же ему взяться? Вокруг меня закружились таможенники. Собака рвёт глотку, пытаясь подать всем знак, что у них внезапно завёлся мертвец. Прямо здесь, на таможне.

– Что-то металлическое везём? Запрещенное? Наркотики, оружие? – голос погранца звенит, как натянутая струна.

Я ловлю себя на мысли, что даже не знаю, как им сейчас ответить? Пошутить, разрядить обстановку? Тогда точно заберут на дополнительный осмотр. По-серьёзному отвертеться тоже не получится. Слишком уж явственно гудит металлом мой переполненный органами живот. И слишком неуместно в нём колыхается упавшее сердце. Может, признаться? Могут списать на шутку. Только какие-то они больно напряженные. И собака тут совсем не помогает.

– Может, во время операции инструмент забыли?

– Какой ещё операции?

– Ну как какой – вскрытия, – растерянно выпаливаю я и смеюсь.

Один погранец тянется к кобуре на поясе. Другой шипит нагрудной рацией. Их можно понять – у них тут либо наглухо больной шизофреник, либо не в меру буйный контрабандист. В вероятность появления здесь ходячего мертвеца поверят намного менее охотно.

– Мужики, вы чего! Он реально после операции, – из-за спин пограничников вырастает Артём. – Он контуженный просто немного. Под обстрел попал, его в Ростов на лечение отвозили. Не всё вытащить просто получилось. Шутит херово, согласен, но сами понимаете. Там прилёт от него в трёх метрах был. Всё ещё в себя прийти не может.

– Не всё вытащили, говоришь? А доказать как-то может?

– Сами посмотрите, пусть он покажет, – Артём кивает и жестом намекает, что стоит показать шрам. Я нехотя приподнимаю футболку, обнажая наскоро зашитое тело. Погранцы сгибаются в поясе, как прижатые ветром к земле деревья, чтобы посмотреть поближе. В глазах у них читается удивление с лёгким отблеском отвращения.

– Ни хера себе… Я таких даже не видел никогда.

Я на них не обижаюсь. Вид у меня, и правда, был не совсем товарный. Щёголь оттаскивает подальше свою собаку, пока меня для приличия ещё раз досматривают и отпускают восвояси. Извинились. Даже пожелали удачной дороги и скорого выздоровления. А что, может, такое пожелание и поможет. Перекрученные в животе кишки явственно тёрлись о какой-то неопознанный и неуместный объект.

За спиной захлопывается дверь таможенного пункта. Я ещё раз, на удачу, глажу себя по животу и закуриваю. Дым не вытекает разве что из ушей. И точно так же, на удачу, трогаю висящий на груди гайтан с гладким белым черепком.

– Слушай, а реально – чего ты зазвенел? – не давала покоя Артёму только что произошедшая ситуация.

– Я могу вам немного аппетит попортить, но у меня есть вариант, – вклинивается Серёжа. Я вопросительно поднимаю брови. Серёжа кашляет и продолжает, – Ну, я слышал про такое. Патологоанатомы же с мертвыми работают, ага, а там большой заботы о пациенте не нужно. Уже. Ну и бывает такое, что они или что-то внутрь не вернут, или наоборот – что-то добавят?

– В каком смысле «что-то добавят»? – не понимаю я.

– В смысле у тебя, по ходу, ножнички в животе забыли, – пояснил Артём, – Или щипцы. Или ещё какую-нибудь хуйню.

В животе холодеет. Скорее всего, не из-за какого-нибудь внутреннего чувства, а из-за забытых там ножниц. Или щипцов. Или ещё какой-нибудь хуйни.

– Ну ладно, это понятно. А собака чего взъелась?

– От чувства долга. Собаки – психопомпы, проводники мёртвых на тот свет, – задумчиво выпустил дым вверх Родион.

В голове свербит – дальше будет только страннее. Или страньше. Или даже чудесатее.

Машину едва удалось нормально завести во двор. Дороги были похожи на испещрённое прыщами лицо подростка. Кое-где это были старые ямы и колдобины, а кое-где асфальт был посечён совсем свежими прилётами. Следы от них напоминали растяжки на коже – протяжные, неровные, со рваными краями. Было видно, что где-то зацепило совсем немного, так, краешком расчертило по земле и полетело дальше, чтобы уткнуться в стену. Где-то они входили почти под прямым углом. Там – разрытая ямка, сантиметров на семь – десять в глубину, и короткий расширяющийся след. Справа, у самого входа в подъезд, среди разрытых клумб, торчала металлическая труба с топорщащимся хвостовиком. В ответ на вопрос Родиона, не взорвётся ли она, Артём резонно заметил – если до этого не взорвалась, почему должна сейчас? Логично.

Машина встала у одного из подъездов, чуть поодаль от нужного. Дима потянулся рукой к кнопке ремня безопасности. Смотря куда-то в сторону, Серёжа пробросил ему: «Больше не пристёгивайся; если по нам будет лететь, то можешь не успеть выскочить, будешь с ремнём дольше возиться». Дима нервно сглотнул разраставшийся в горле ком. Вещи было решено оставить в машине. Кто тут украдёт, да и что у них воровать из машины? Одеяла и еду? Хэтчбэк коротко щёлкнул замками, блеснул фарами и замер. Дверь в подъезд оказалась открыта. Как, впрочем, и все остальные двери. Местный добрый тон: чтобы, если рядом начнёт прилетать, было куда спрятаться.

Торопливо поднялись на третий этаж.

Дверной замок дребезжал в нетерпении. Артём как будто пытался вдавить его посильнее в стену, может, так хозяин квартиры быстрее их услышит и впустит. Так продолжалось секунд тридцать. За дверью наконец послышалась возня, и она открылась.

– Не ждал вас так рано, – извинялся хозяин квартиры. Его звали то ли Роман, то ли Богдан, Диме как-то не запомнилось. По полусомкнутым глазам было понятно, что тот только что проснулся.

– Ну, звиняйте, – коротко сказал Артём, отодвигая плечом Романа-Богдана. Вслед за ним в квартиру протиснулись и все остальные. Пока Дима расшнуровывал кроссовки, хозяин дёрнул его за плечо и наклонился к уху, кивая на Шарапу:

– А шо ваш друг так херово выглядит?

– Так он мёртвый.

– А-а-а, ясно, – с пониманием протянул Роман-Богдан. – А я уже думал, простывший или шо ещё такое; может, ему лекарств каких-нибудь нужно?

– Да не, от такого лекарств пока не придумали.

Хозяин квартиры размашисто провёл рукой в сторону и указал на кухню, явственно приглашая отобедать. Артём от еды отказался: выматывающая дорога вымарала из него остатки сил, и он рухнул в зале на предложенной кушетке. По запавшим и почерневшим глазам можно было подумать, что он был готов рухнуть на пол коридора и по-ежиному засопеть, но он мужественно ковыльнул в комнату, припал на продавленный матрац и только после этого торжественно захрапел. Шарапа пристроился в стороне от него, распластавшись по-турецки и оперевшись плечом о подлокотник. Взъерошенную шевелюру облепил золотистый солнечный свет, и растрепущие прядки напоминали шероховатый нимб. В руках он держал какую-то книгу, которую успел стащить с полки в коридоре. Рудимент бывших хозяев квартиры: драная обложка с золочёными буквами. Соль земли.

Разделить трапезу согласились только Дима с Родионом. Второй – скорее из вежливости, первый – чтобы утихомирить порыкивавший от нетерпения желудок. Артём успел сказать, что Роман-Богдан последние пару месяцев дом практически не покидал. Это было заметно и по его голым глазам, полным бурлящей отрешённости, и по скудному обеденному набору. Разогретая каша с тушёнкой, хлеб, обжаренный на майонезе. Почему-то именно на майонезе. Родиона передёрнуло. Всё было еле тёплым, хлеб успел размякнуть. Дима заметил, как у Родиона дрогнуло горло, когда он пытался проглотить очередную ложку еды. Внутренняя интеллигентность не позволяла отказаться даже от того, что вызывало неудержимые рвотные позывы. Хозяин квартиры успевал жадно проглатывать кусок за куском и параллельно глухо бормотать о чём-то понятном только ему. Слова скреблись в ушах фоновым шумом. Это было больше похоже на набор звуков. Извлечь какую бы то ни было семантику из них Диме не удалось.

Есть всё-таки ещё в нашей реальности островки спокойствия, маленькие, тихие совсем. Не совсем тихие, наверное, но точно маленькие. Помню же, как пацаном ещё ходил сюда, в этот бар – ну, как пацаном, лет двадцать мне было. Странный год выдался – только начали тогда местные паспорта выдавать, а выдавали-то их по украинским ещё законам. Выдают в шестнадцать, потом меняют в двадцать пять. А мне как двадцать стукнуло, так они решили перейти на новые, российские. А их же как раз в двадцать менять, вот и сидишь, бегаешь по очередям, выжидаешь. Словом, ни день и ни ночь – безвременье, пустота.

Здесь за это время ничего даже не успело поменяться, а за окном вроде как изменилось всё и совсем. Может, это такой психологический защитный механизм – удерживать какой-то объект в абсолютном равновесии, в котором совсем ничего не происходит. Вру, наверное. Вон, флаг появился на стене – чёрный, с белым черепом в красном перекрестье. А может, это ты себе сам всё, Шарапа, придумываешь, психологические механизмы какие-то. Вот у тебя отличный, всё работает – умер, так домой и не вернувшись, а сам себе сказал: «Нет, не буду умирать. Не сегодня». А друзья с тобой носятся, как с писаной торбой, даже как с ребёнком. Мне вообще-то уже двадцать семь лет. Или двадцать шесть, это как посмотреть. И чего я нажил за эти годы? Стишков хреновых понаписал? Что-то в стиле:

Чувствую, как пальцы сжимают стеклянную банку на пол-литра, на дне бултыхается мутно-жёлтая жидкость с оседающей неплотной пеной. Ощущения, будто я таксидермическое чучело, набитое ватой – пальцы вроде мои, и ощущения даже мои, а всё равно всё как-то будто ватное. Только у пива вкус родной. Интересно, я его, правда чувствую или просто вспоминаю, какое оно было на вкус тогда?

– Дружище, ещё налить? – меня окликает бармен, круглолицый, с бородкой тростникового цвета и заляпанных прямоугольных очках. Мне всегда казалось, что такие носят или историки, или программисты. Бармену они как-то не идут.

– Давай, тёмного ещё пол-литра.

– Эк ты быстро пьёшь!.. У тебя там как, бездонный колодец вместо желудка?

– У меня там компактная вселенная. Многомировая теория, слышал о таком?

Бармен выпускает смешок через нос. Плотная, коричневая жидкость пенится, бурлит и наполняет банку, вырываясь из крана.

Жутко хочется пить. Язык, что твой наждак сто двадцатой фактуры, а слизистыми можно стены скоблить. Бармен одной рукой держит банку, другой хочет подкатить под неё бирдекель. Как-то успеваю выхватить банку у него из рук до того, как та коснётся картонной подставки. Выхватываю и залпом выпиваю всё содержимое. А какой смысл растягивать удовольствие. Жидкость проваливается в горло и куда-то вниз по запутанному лабиринту кишок. Банка звонко стукается о деревянную стойку.

Отряхиваю усы от нависшей пены. Раньше внутри от таких действий начинала звонко переливаться радость, звучали колокольчики или даже колокола. Сейчас же – ничего. Совсем ничего. С таким же звуком, как сейчас, вода спускается по водопроводным трубам после слива бачка. Пить хочется даже сильнее, чем до этого. Как будто чешется корочка на ранке, до которой не можешь дотянуться.

Бар гудит, как пятнадцатый ноктюрн Шопена. Не знаю, правда, насколько применим ноктюрн Шопена к бару, в котором на полную играет «Король и Шут», а несколько десятков людей сомнительного возраста и разномастной наружности чокаются полулитровыми стеклянными банками с пивом местного разлива. За маленьким столиком возле сцены сидит компания, человек пять-шесть, все – на те же пять-шесть лет младше меня. В тускловатом свете лица у них драматичные, как на картинах Рубенса. Свет чуть подёргивается, как от скачка напряжения, и мне мерещится, что с исчезающим светом они как будто становятся полупрозрачными, немного бесплотными. Надо проспаться. А то, боюсь, до вечного сна я могу не дожить – или не доумереть.

– Скажите, а вы историк или программист? – на выходе спрашиваю я бармена.

– Я? Музыкант. По образованию учитель. Русский и литература, – смотрит он мне в глаза, параллельно сдёргивая со стойки мою банку и поднося её обратно к крану. В движениях у него есть что-то одеревенелое. Не пьяное даже – пьяные двигаются с большим рвением, а что-то буратинистое, как будто тело его вытесано из цельного брусочка, а потом умело покрашено в человеческие тона. Перехватывая банку из одной руки в другую, он её роняет на пол. Звон стекла тонет в полутёмных разговорах и музыке. Он берёт из-за стойки ещё одну и принимается её наполнять.

Справа от меня клонит голову к стойке мужик с тяжёлыми глазами. Руки у него как-то свешены на шарнирных плечах под стойку, как будто он пытается что-то нашарить у себя в ногах. Вижу, как большим пальцем он энергично трёт носок своего ботинка.

– Камень попался?

– Да пальцы, сука, чешутся. Как будто комары по лету покусали, знаешь, – у него глубокий, гортанный голос. Таким только новобранцев на плацу собирать. Мат звучит не как интеръекция[2], а как часть его естества, нормальный знак пунктуации, разделяющий смысловые фрагменты предложения.

– Так может, вы отойдёте, разуетесь, почешетесь по-человечески.

Где-то в отдалении, за стеной звучит приглушённый свист. Через секунду он превращается в шелест, и я чувствую, как землю начинает слегка потряхивать. Бар утоплен метра на два в землю, вход через винтовую лестницу, но всё равно чувствую, как кишки или то, что от них осталось, начинает слегка перекручивать внутри меня. Хочу сказать “в животе», но не уверен насчёт их конкретного биогеографического положения прямо сейчас.

– По нам же не прилетит? – против своей воли спрашиваю я у бармена.

– Да даже если и прилетит, это всё равно раньше было бомбоубежищем. Может быть очень страшно, но в целом безопасно.

– Насколько безопасно?

– Ну, может прилететь прямо в дверь, но по нам ничего не попадёт. Хотя умереть всё равно можно, – всё это он говорит с непередаваемой долей обыденности, как будто это происходит каждый второй вторник месяца.

– Всё равно можно? Это как?

– Да прямо как я, – бросает он мне через спину, пока отмывает банки в мойке. Голос у него теряется, и я понимаю, что он мне всё это время напоминал – голос у него звучит, как шелест морской пены. Если бы у меня была такая физическая возможность, у меня, наверное, сейчас пробежали бы мурашки по спине. У живого меня точно – сейчас-то я уже успел пройти через столько, что меня вряд ли можно чем-то удивить.

– Поделитесь? Ну, и ещё пива можно? – он снова поворачивается ко мне, и снова моргает свет. Я начинаю видеть, как в полутемноте через него просвечивает стена и стойка с бутылками.

– Да было бы что рассказывать. Закрываю уже смену, последних посетителей выгнал, а тут как начали шарашить. И с каждым разом – бац, бац, бац, и всё ближе класть начинают. Ты не подумай, я сам-то не трус, в таком-то месте тем более, но страшновато стало. В конце концов, под дверь к нам угодили. Немного посекло, а так вроде всё целое. Внутрь, конечно, ничего не долетело. А у меня, похоже, сердце не выдержало. Мне ж мама ещё в детстве говорила: «Витя, аккуратнее на площадке, мы тебя с отцом с таким трудом тогда с того света вытащили в детстве». У меня с сердцем с рождения неполадки какие-то. В армию даже не взяли, а так хотел.

– Не взяли – значит, не надо было. У тебя, значит, такая судьба. А то ходил бы потом, как я, мля, с ногой чешущейся, – взрывается мой сосед справа.

– Да что ж вы заладили, со своей ногой-то. Возьмите уже и почешите.

Он резво расшнуровывает ботинок и сбрасывает его с себя. Тот глухо приземляется на кафельный пол. Я смотрю на ногу. Вернее, на то, что от неё осталось – ниже лодыжки висит потрепанная культя.

– Пальцев нет, а ты смотри – чешутся и чешутся. Я уже и так, и эдак. Мы когда лесок зачищали, его «лепестками» завесить успели. Я моргнул, один проворонил. Прямо на него наступил. А там листва такая – ну метра два, и ничего не видно. А они нас по моему крику выследили и накрыли миномётом. До сих пор перед пацанами стыдно – это ж я, получается, не вытерпел, заорал. По нам, собственно, и въебали.

– Так вы тут все, получается… – слова стали у меня поперёк горла. Даже сам не понял, от чего мне стало страшнее, от всех остальных или от понимания, что я не один такой.

– Один, один, – отзвуком моих собственных мыслей ответил мне бармен. – Прямо с ходячим туловищем – один. Мы-то так, просто души. А у тебя душа, получается, ещё хочет куда-то добраться. Не устраивает её, где её тело лежит, вот она тебя и подняла.

– А с вами я почему могу разговаривать?

– Так все мёртвые между собой могут разговаривать. Тебя как зовут?

– Меня? Саша. Александр.

– Ну вот, Саша-Александр, у тебя, считай, есть уникальная возможность. Знаешь поговорку про цену жизни?

К своему стыду, такой поговорки я не знал.

– Хочешь узнать цену жизни – спроси у покойника. Так что можешь спрашивать, сколько влезет. Ты побыстрее только – души, они, знаешь, ждать не очень любят. Да и тело у тебя не бесконечное. А то начнёшь разваливаться, как сифилитик в том анекдоте.

– В каком ещё анекдоте?

– А ты, я смотрю, решил по частям съебаться! – громогласно засмеялся мой сосед справа. Он этот анекдот, очевидно, хорошо знал.

– Смотри, в общем, Саша-Александр. Не прогуляй свой шанс. К друзьям возвращайся. У них в этой истории тоже свои роли есть. Не знаю пока, какие, но какие-то точно есть. Выйди, покури пока. Тебе ж хочется. Нам всем тоже хочется, только нам уже нельзя.

– А пиво пить почему можно?

– А здесь, по-твоему, кто-то пьёт?

Витя был прав. Банки стояли, иногда даже звенели, только количество жидкости в них оставалось неизменным. Как будто всем этим неупокоенным нужен был какой-то атрибут, связывающий их существование с обычной жизнью. Крохотная толика нормальности. Я нащупал в кармане брюк пачку сигарет.

Город стоял безмолвно и неподвижно. В большинстве окон даже не горел свет, только где-то на горизонте поблёскивали редкие огонёчки. Непонятно было, то ли это светомаскировка, то ли света в городе просто практически не было. Я вглядывался в ночное небо. Знаете, где нет света на земле, там звёзды светят ярче всего. А мне было видно и Большую Медведицу, и Кассиопею. Промеж неподвижных звёзд пробегали огоньки дронов. В отдалении ухала артиллерия.

– Шарапа! Если у меня встанет сердце, то труп мой до кладбища тащить придётся тебе! – окликнул меня из-за спины знакомый голос. По земле засеменили, перешли на бег три пары ног.

– Да я просто проветриться хотел сходить. Вы-то все спать ушли. У меня со сном теперь отношения сложные, – я развёл руками. Ко мне подскочил Артём и схватил за воротник. Сцена оставляла горькое ощущение дежавю. В зубах я всё ещё сжимал сигарету и чувствовал, как изо рта течёт водопад дыма.

– Саш, ты правда неправильно поступил. Вдруг с тобой что случилось бы… – начал оправдывать Артёма Дима.

– Да, я же мог умереть, меня могли убить. И правда, страшно.

– Давай без софистики, – оборвал меня Серёжа. – Нам бы пристанище какое-нибудь найти, до коменды минут десять осталось, мы никак не доковыляем обратно к квартире.

– А Родион куда делся?

– Да хер его знает, – глухо ответил Серёжа. – Съебался куда-то, похоже.

Свирепо зашелестел снаряд, потом ещё один, потом ещё, с каждым разом всё ближе и ближе. Ребята как по команде сложились вдвое, присев от испуга на корточки. Я дёрнул Артёма за плечо и указал на дверь за моей спиной. Мне показалось, что бар будет достаточно подходящим местом.

Вместо тускло, но всё же освещённого шумного подвала нас встретило тёмное помещение. Сырой запах запустения ударил в ноздри. Артём щёлкнул фонариком телефона – в белёсом электронном свете плясали поднятые нашей внезапной активностью клубы пыли. Куда-то испарилось то чувство праздника, с которым я покинул это место не больше десяти минут назад. Не могли же они все так быстро уйти?

– Шарапа, а ты как это место-то нашёл? Ты здесь всё это время сидел?

Подумалось, что, пожалуй, не стоит рассказывать, что я здесь видел и слышал. Наверное, не поверят. Или захотят прикопать меня раньше времени, чтобы было поменьше проблем.

Утром, под самый выезд, пробил дождь. Мокрый асфальт блестел, как жирная кожа. Позднезимний снег уже растаял, и весна полноправно правила, оплёвывая землю вытянутой из неё же влагой. Машину с перегруженным багажником перекашивало назад, и было слышно, как задние колёса тяжело скребутся об дорогу.

Дима смотрел, как в окне пролетают деревья, прореженные кое-где неумелыми пулемётными очередями, промахнувшимися снарядами. На стволах выскоблены неровные щербинки от осколков поменьше. Так раньше на берёзах выскабливали лезвием инициалы безмерно и безвольно романтичные пацаны. А так ещё делают? – подумал Дима про себя.

Вчерашнее исчезновение Родиона осталось практически без внимания. Все без слов как будто поняли, что случилось. Осуждать никому не хотелось, слишком уж щекотливая ситуация. Дима про себя решил – боятся все, просто все показывают это по-своему. Кто-то умный однажды сказал, что не боится только дурак, а смелые – это те, у кого получается вырасти над своим страхом. Может, и так, сказал себе Дима, только не знаю, насколько я сам на самом деле смелый.

За несколько дней Дима успел отвыкнуть от ранее привычного пейзажа. Казалось, на запад вдаришь всего километров двести, такая же степь, а всё равно другая. Донецкая степь всегда выглядела более ровной, прямолинейной, мол, холмы здесь не такие явно выраженные, перепада высот почти нет. Раньше бесконечная степь казалась романтичной – крикнешь “Эге-гей!», и ветер разнесёт твои слова на сотни метров, миль и километров. Теперь думаешь, что на ровном пространстве видимость намного лучше. Если заприметят, то заприметят издалека.

Машина шуршала по дороге. По их полосе не двигался никто, дорога была пуста. По другой полосе навстречу изредка пролетали другие машины – несколько «буханок» в потёртом болотно-зелёном окрасе, без номеров, все как одна – с одинаковым опознавательным знаком в виде прилепленной к лобовому стеклу бумажки с надписью «300» или «200». Пару раз проскакивали не то «жигули», не то «москвичи», которые трудно было опознать за ворохами накинутых сверху масксетей.

– Я карту, если что, скачал себе. Сможем как-то сориентироваться, – возник Серёжа.

– Да нам карта здесь не поможет. Тут дорог нет – только направления. А направление у нас верное, – Артём, сидящий за рулём, наклонился ближе к лобовому стеклу.

Серёжа выдохнул дым в потолок машины.

– Бросай курить, а. Доедем – покуришь.

– Перед смертью не накуришься. Ты чего дёргаешься?

– Расстояние до видимости сокращаю. Из-за тебя не видно ни хера.

– Видно, ты водитель плохой. В аварии попадал. Нет в тебе этой уверенности.

– Уверенный ты наш, куда нам дальше ехать?

Серёжа достал из-за пазухи сложенную вчетверо бумажку в пластиковом файле. Без рук, одними губами затянулся дымом, и, ловко перебросив сигарету в другой уголок рта, снова выдохнул.

– Доля.

– Что «доля»? Тебе двадцать процентов от нашего груза отдать, или куда? – на заднем сидении Шарапа глухо усмехнулся шутке Артёма.

– Посёлок такой, в паре километров от Еленовки, ага. Сначала в Долю, оттуда через Еленовку рванём на Мариуполь.

– Знаешь, ты бы со словами поаккуратнее, а, Серёж, – Дима вклинился в разговор, – мысли-то, они ж материальны. Реально рвануть можем.

– Давай без этих упаднических движений. Нормально доедем.

Доля раскинулась в нескольких километрах. Крохотный посёлок, не больше пары сотен жителей в мирные времена, теперь был полностью опустевшим. На въезде стоял наскоро сколоченный пропускной пункт. У Димы возникло ощущение, что здесь сейчас вообще нет никого, кроме военных. Дорога была по зигзагу заблокирована бетонными блоками – машине нужно было дать крен влево, потом вправо, потом остановиться. В небольшом отдалении высокая фигура в «зелёнке» дала команду чёрно-белым жезлом – остановиться. Машину обступили с двух сторон. В окно Серёжи несколько раз легко постучали. Обитые пластиком костяшки гулко ударились об стекло. Серёжа его послушно опустил.

– Куда путь держим, храбрые молодцы? – голос у бойца звучал устало, угловато. Дима подумал, что держать службу здесь должно быть достаточно скучно. Скучно, зато относительно безопасно. Относительно.

– Здесь же отряд Варгана квартирует? Он нас попросил кое-что передать вам, – Серёжа просунул через окно бумажку. Дима заметил, как на позывном Варгана Артём удивленно дёрнулся и почти беззвучно выругался себе под нос.

На уровне груди у бойца лениво висел автомат. Локоть правой руки он вольно упирал в ложбинку между прикладом и коробкой, а свободной рукой вытащил у Серёжи бумагу из руки и с вялым интересом прочитал. Не отрываясь глазами от документа, он подошёл к своему коллеге и протянул записку ему. Тот скользнул глазами по буквам, поднял взгляд на машину, затем снова на документ. Он выпустил из правой руки жезл, тот скользнул и завис на ремешке у него на запястье. Освободившейся ладонью он схватился за рукоять автомата, уместив указательный палец чуть выше спуска. Дима разглядел на груди шеврон с позывным – «Гудвин».

– Выйдите из машины.

Все послушно подчинились. За машиной, как из-под земли, выросло ещё трое солдат, лица у них были подёрнуты ленивым недоверием. Эти трое держали оружие уже по-боевому – одна рука на рукоять, вторая на цевьё. Волшебник с жезлом хлопнул Артёма по плечу и коротко выбросил – багажник открой. Внутри лежали рассортированные по коробкам еда, лекарства, одеяла. Сверху неаккуратной горкой были уложены каски, бронежилеты, несколько пар защитных очков. Волшебник деловито оглядел содержимое, махнул рукой Артёму. Затем он повернулся к троим-из-ларца и тем же голосом скомандовал: «Все СИБЗы в располагу, потом опись сделаете». Он убрал ладонь с рукояти и сдвинул закрывавшую лицо маску вниз, обнажая лицо. Он оказался моложавым мужчиной с неаккуратно растущей рыжеватой щетиной над верхней губой и окладистой бородкой, скрывающей контур лица. Дима подумал, что он чем-то похож на лепрекона.

– А вы, ребята, откуда Варгана знаете? – решил поинтересоваться он.

– Дак он мне почти как отец. С батей моим ещё с пятнадцатого года служит, – рассмеялся Серёжа.

– А ты сын Тунгуса, что ли?

– Ага.

– Глаза у тебя, как у бати. Натурально Тунгус-младший.

– Ага, кому-то Варган почти как отец, а мне натурально отец, – сквозь зубы процедил Артём. Серёжа зыркнул на него и звучно рассмеялся.

– То-то я думаю, что у тебя морда какая-то знакомая. Ты б хоть бате написал, он волнуется. Три года ни слова, ни полслова.

– Блядь, давай без этой Санта-Барбары, – Артём сплюнул на землю и, демонстративно отвернувшись от Серёжи, закурил. Серёжа решил сменить тему:

– Слушайте, а у вас тут поспать хоть немного можно? А то целая ночь без сна, невозможно просто, – было видно, что ему тяжело держать глаза раскрытыми.

– Это без проблем, отсыпайтесь, а завтра с утра выдвинетесь. Тем более сегодня у них какие-то непереливки[3] дальше по дороге, так что вы там хер продвинетесь. Мы вас хоть покормим. А то видно, шо вы какие-то больно худые, худее меня, – Гудвин несколько раз демонстративно хлопнул себя по немного выделяющемуся животу.

Гудвин подхватил Серёжу и повёл его в расположение. Артём всё так же молча курил поодаль. Дима чувствовал, что как будто проглотил наковальню – желудок железной тяжестью тянул его вниз, так что от еды он решил отказаться. Шарапа крикнул ребятам в спину:

– Ребята, я сам по себе пока прогуляюсь, а то голову проветрить нужно.

– Главное, не сбегай, мы тебя во второй раз вытаскивать не будем, – отшутился Серёжа. Шарапа в ответ только улыбнулся. Дима же решил поговорить с Артёмом.

– Есть покурить? – Артём неприветливо протянул ему полупустую пачку сигарет с вогнанной вовнутрь зажигалкой. Дима угостился. Артём всё так же смотрел куда-то вдаль.

– Слушай, не хочу лезть не в своё дело…

– Так и не лезь, – оборвал его Артём.

– Да ты дослушай. Нам сейчас ехать всем вместе, и ехать в крайне неприятное место. Мы ж друг за друга, как за спасательные круги, должны держаться. Мне лично бы не хотелось, чтобы у нас в группе были какие-то проблемы или конфликты.

– Слушай, мамаша Тереза, не еби голову.

Дима понял, что обычный подход здесь не сработает.

– Лучше ты послушай. Я не хочу, чтобы мы из этого сраного приключения привезли больше жмуров, чем было изначально. Я хочу, чтобы если что-то случится, то я мог бы надеяться на каждого из нас, и чтобы, сука, у каждого было такое же ощущение. А если Ежу в жопу осколок прилетит, и его вытаскивать нужно будет?

– Слышь, крысу из меня делать не надо. Ежуня, конечно, мудак, но если шо, то я ему помогу.

– Что у вас за проблемы?

Артём запнулся, затянулся, задумался. Дима всё это время неотрывно смотрел ему в неглядящие глаза.

– Да с ним-то никаких. С батей только моим. Заебался я в новостях читать, какой он герой, какую ему очередную награду вручили. Мне как пятнадцать щёлкнуло, так он воевать и ушёл. И всё, видел я его по большим, блядь, праздникам, чисто по красным дням календаря, и то не по всем. С матушкой тогда одни остались. А ты знаешь, какое тогда время было – жрать нечего, платят через раз, а то и через два, а он козелом скачет. Не, герой, врать не буду. Только у него, кроме семьи, большая любовь есть – за других в любой ситуации впишется. Про нас только нечасто вспоминал. Ну вот, как появилась возможность, так я и сдёрнул от него.

– И что, скажешь, что отец у тебя – плохой человек? – голос у Артёма задрожал после этих слов, он сглотнул тяжёлую, солёную слюну и ответил.

– Да нет, он-то хороший. Мне б только эту хорошесть почаще видеть. Всё, давай без этих розовых соплей, папенька плохой, маменька плохая, один я хороший, – он затушил упавшую на землю сигарету ботинком и приподнялся. Тут к ним подошли те самые трое-из-ларца.

– Покурим, мужики? – Артём вновь вытащил пачку сигарет из кармана.

– За подгоны, конечно, спасибо огромное, – все трое по очереди крепко, двумя ладонями пожали Артёму и Диме руки, приобняли. – Только вы б так, по-мирному, не ходили.

– Так зачем нам форма? Мы ж не военные. И здесь, наверное, не нужно, чтобы о нас так думали.

– А ты-то думалку включи. Для пули или осколка нет разбора, военный ты или гражданский. Я тебе даже так скажу – если тебя срисуют по гражданке, так ты ещё более лакомой целью станешь, – глухо просвещал их мужик с солёно-перечной головой: смоляные волосы были прорезаны седыми жилками.

– Ага, для них вкуснее только врачи или прессуха какая-нибудь. На эту налипку «пресса» пули, как мухи на дерьмо, летят, – отрешенно докинул молодой парень с зелёными глазами и эльфийским лицом. На нём военная форма смотрелась особенно сюрреалистично. Вдруг внимание Димы привлекли несколько фигур в отдалении. Они занимались машинальной работой – рыли траншеи, таскали ящики, вешали масксети. Что-то в их внешнем виде, выправке казалось чуждым, неправильным.

– А это что за парни?

– Это? – обернулся эльф, потом двинул головой обратно, – Так это свежемобилизованные. Ну, как свеже – месяца три уже здесь тосают[4]. С ними ж особо ничего не сделаешь – понабрали, кого придётся. Все местные. Кому только восемнадцать стукнуло, кому уже под шестьдесят. Мы ж их на ноль не отправим – себя только угробят и кого-то ещё сверху. Чё их похватали, сам не понимаю. Сидели бы себе спокойно.

Дима вгляделся в них более пристально и увидел, что один смотрит прямо на него. Была ли это игра света, или ему просто показалось, но из-под тяжёлой каски, обёрнутой «пиксельным» чехлом, на него посмотрело лицо Шарапы. Псевдо-Шарапа ещё раз посмотрел на Диму, вытер перчаткой пот со лба, поправил покосившийся на спине автомат и юркнул в траншею.

Весенний степной ветер пробирает меня до костей. Такое чувство, что кости трепещут под его дуновением, как китайские колокольчики, которые вешают на дверях магазинов. «La mañana es eterna, es eterna la fuente del rocío»[5]. Я съёживаюсь в комок, пытаясь сэкономить побольше тепла, поглубже и поплотнее вжаться в одолженную форменную куртку на полуфлисе. Рядом со мной сидит и курит Тайсон. Сегодня он в дозоре, а я так, решил присоединиться, делать всё равно нечего. Ребята уже наверняка все отошли ко сну. Тайсону не больше двадцати – двадцати пяти, но на лицо ему глубоко за сорок – лицо тяжелое, как будто на холст наложили масло плотными мазками. Глубоко усаженные в черепе глаза скачут от одного куста к другому, не задерживаясь ни на одном объекте надолго.

– Слушай, а здесь как, нужен вообще караул постоянный или что? – мне не даёт покоя и лёгкая формальность, с которой Тайсон подходит к своим обязанностям, и одновременно его могильная серьёзность.

– Ну, как тебе сказать, – мы с ним оба полулежим в чём-то вроде бруствера.

На ногах у него лежит автомат, свободными руками он по одной вынимает галеты из пачки и резво отправляет в рот. Предлагает мне. Я отказываюсь. Как будто даже из вежливости.

– Здесь в целом уже более-менее спокойно, но к этому же нельзя привыкнуть. Протокол, к тому же. Бывает, конечно, что-то и долетает. Но это скорее редкость. Всякая падла может выскочить. До «нуля» не так уж и далеко, – отвечает он и зажёвывает ответ ещё одной галетой.

В тёмной полоске кустов почти на конце горизонта начинает что-то шуршать. Он жестом показывает мне, чтобы я затушил сигарету – от замешательства я тушу её внутренней стороной ладони. Движения его становятся медленными, ползучими. Он оттягивает пачку галет, аккуратно кладёт её на землю, тянется к автомату. В воздухе пахнет горелой травой. Ветер снова всклочивает кустарник, и мне чудится, что я слышу чей-то голос.

– Саша, – протяжно шепчут откуда-то из кустов. Я приподнимаюсь, но Тайсон рукой задвигает меня ближе к земле. Ветер затихает, но не замолкают кусты, я всё отчетливее слышу, как меня оттуда начинают звать.

– Не дёргайся, тут всякая херня начинает мерещиться ночью.

– Саша, толкни Тайсона. Скажи, что это я, Барсук, из третьей роты. Ваську нашли тогда, Колю тоже нашли, а до меня как-то не докопались. Меня там положило, у третьего куста бересклета.

Я уже не могу сказать, что я чему-то удивляюсь. Разговаривать с мёртвыми для меня уже даже не в новинку. Главных вопросов два: насколько далеко он может со мной говорить и что такое бересклет. Легко толкаю Тайсона в бок.

– Слушай, а у вас давно тут последние потери были?

– Последние? Месяц назад где-то. Три пацана решили через лесополосу путь срезать, ну и по ходу на старые растяжки нарвались. У нас же карт с тех времён нет – сам понимаешь, откуда им взяться? Двоих вроде вытащили, а один – как сквозь землю провалился. В пропавшие без вести определили. А чего спрашиваешь?

– Да так. Интересно вдруг стало.

– Ну, бог даст – найдём его ещё. Семье оно сам понимаешь как, когда все вроде всё понимают, а всё равно неясно, что, где и куда. А ты, пацан, в Бога сам веришь?

– В какого-то точно верю, – уклончиво отвечаю и замолкаю.

Сон всё не шёл к Серёже. Снаружи как-то беспокойно ухали совы (какие ещё совы? Их же здесь отродясь не водилось), а небо непрестанно шумело – то ли гром, то ли грохот стволов. Ему отвели небольшую подсобную комнатушку в глубине здания – то ли колхоза, то ли совхоза, с облупливающимися белыми стенами и чёрными пятнами в углах под потолком. Воздух стоял недвижимо – маслянистый, перемешанный с кислым запахом застоявшегося мужского пота.

Оттолкнувшись руками от раскладушки, Серёжа приподнялся. С него слетело тонкое флисовое одеяло, и в мокрую, тяжёлую от ночного пота одежду врезался холодный полусквозняк. В помещении было единственное крохотное окно, грубо выдолбленное в одной из стен. В него кустарно была влеплена деревянная рама. Мутное стекло рассеивало лунный свет. Серёжа извлёк из кармана телефон. Ноль полосочек. Связи нет. До Оли не дозвониться.

Он подёргал себя за одежду, чтобы освежить взмокшую кожу холодным воздухом. Склизкое тело ощущалось неродным, одолженным на время, хотелось выпрыгнуть из этого нелепого арендованного у вечности костюма. Он пошарил в своих сваленных в кучу вещах в углу. Из груд мятой одежды, выживальщических приблуд и походной еды он извлёк продавленную бутылку воды. Удивительным образом она смогла сохранить температуру, в негативную сторону отличную от окружающего пространства. Серёжа жадно припал к горлышку.

– Земеля, не спишь? – из-за спины раздался вкрадчивый голос. Серёжа чуть подавился водой и приложил усилие, чтобы она не полилась через ноздри. Он вытерся и повернулся к вечернему визитёру.

– Не сплю, – неуверенно вырвалось у него.

– Слушай, постой со мной. Мне на пост через десять минут заступать, а там же в одиночестве совсем крышей поедешь.

– Ну, давай, чего, – других вариантов, казалось, у него не было. Сна всё равно ни в одном глазу.

На цыпочках они вышли из скрипучего здания колхоза.

Вечерний воздух ещё пощипывал кожу острыми холодными коготками. «Чёрт, чего ж я тогда такой потный», – думал Серёжа. Любое дуновение ветра проникало через хитросплетения дышащей ткани, сквозь кожу, мышцы, до самых костей. Серёжа выпросил у нового знакомого что-то накинуть, в ответ получил истёртый форменный китель на три размера больше. Товарищ на две головы возвышался над и без того высоким Серёжей.

– Стрелять-то хоть не придётся? – он решил скрасить мрачную атмосферу шуткой. Хотя даже ему самому она показалась неудачной.

– Ась? Не, стрелять не придётся, не переживай. Эти не особо такое любят. Они это, мирные.

Эти? Серёжа почувствовал, как у него сдавило правую руку, нервы одеревенели, их сжало, как кожу зажимает застёжкой-молнией. Чувство перенеслось от кончиков пальцев выше, к локтю, потом ударило в плечо. В груди забарахлили сердечные клапаны. Для него это было что-то вроде внутреннего чутья пополам с детской болезнью. Один доктор ему даже поставил из-за этого сердечный порок. Потом вскрылось, что доктор был медленно прогрессирующим шизофреником – и вскрылось как-то по-глупому и смешно: услышал, как в животе у пациентки крылышками хлопают колибри, ну и резанул её. Мама потом сетовала, какой хороший врач был. А Серёжа как-то знал. А порок сердца так и остался в медицинской карте.

Навстречу им из блиндажа выскочили две фигуры. Одна коренастая, как будто придавленная весом собственного бытия к земле, вторая – высокая, воздушная, находящаяся одновременно здесь и не здесь. Когда они поравнялись, в воздушном Серёжа узнал Шарапу, закутанного в несколько слоёв одежды. В темноте особенно ярко смотрелись его глаза, как будто в них отражались незримые зеленовато-безумные огоньки. Огоньки вперились в землю и не выказывали ни малейшего желания подниматься. Шарапа вдруг вскинул голову и посмотрел на Серёжу, опасливо проговаривая:

– Ты главное это… в кусты сильно не смотри, – сказал он, отвернулся и побрёл к расположению. Серёже оставалось только глядеть вослед.

В его голову вдруг пришла детская боязливая мысль: что же там может прятаться в кустах? Вдруг на нас сейчас выскочат из неведомой засады враги, которые там засели? Анестезирующая сила страха приглушила ощущение холода. Вдалеке забывчиво заухала сова. Неназвавшийся боец вразвалочку шёл к блиндажу.

– Друг твой правильно сказал. В кусты не надо всматриваться. Они такого не любят, – разоткровенничался тот, когда они приземлили тела на холодных досках, обивающих ещё полумёрзлую землю.

– Они? Кто они?

– А я честно скажу – не знаю. Я их уже пару раз видел – и здесь, и там, в других городках тоже. Лёв рассказывал, что с ними даже говорить можно.

– Лёв? – Серёжа акцентировал внимание на необычном произношении достаточно будничного слова.

– Ага, Лёв, товарищ мой. Лиса к нему, говорит, приходила. Грит, сон видела – там ты, а рядом кто-то с косой. Ко мне лиса пока не приходила. Медведя однажды видел, было дело. Ворона с умными глазами. А Лёву отпели неделю назад. Вот с тех пор и боюсь лису сам увидать. Кто ж её знает. Лиса – блядское создание. Неприятное.

Боец замолчал, снял с пояса звенящую фляжку, отвинтил крышку и отхлебнул. После глотка сдавленно закашлял, как будто подавился. Не закручивая, он передал фляжку Серёже. Тот осторожно понюхал. Вроде вода. Пахнет водой. И землёй немного. Немного свежескошенной травой. Серёжа отхлебнул.

Сосед уселся по-турецки и принялся что-то выуживать в ящике. Еле слышно он ругался себе под нос, гремя содержимым, размашисто перебирал предметы. В какой-то момент он извлёк загадочный массивный продолговатый объект. Повертев его в руках, он нащупал кнопку, щёлкнул. В глубине объекта появилось мутное зеленоватое свечение, а блиндаж наполнился еле заметным секундным гулом.

– На, посмотришь? Это ночник, – боец протянул предмет Серёже.

По предплечью снова пробежал знакомый ток, рука отяжелела, на лбу выступил парадоксальный пот. А стоит ли? На него как будто нанесли морок, рыхлая реальность расступалась, открывая дорогу чему-то глубоко запрятанному в рептильем мозгу. С такими чувствами, наверное, древние люди выходили в незнакомый мир из пещер. Подсознание подтолкнуло его руку, и он схватил прицел ночного видения.

– Ты посмотри, посмотри. Я потом возьму, мне его ещё на «ласточку» посадить нужно будет, – Серёжа закрыл один глаз, другим прильнул к окуляру и направил его на те самые кусты.

Кусты как кусты. Перемолотый бурелом, неестественно покошенная трава. Державшую прицел руку сцепил предательский сердечный электроток. Ветер как будто решил усмирить сам себя, утихомирился, только редкая листва подрагивала тут и там. Ничего там и нет, неумело успокаивался Серёжа, не обращая внимания на суетливо копошащегося за спиной соседа. Ничего там нет.

Кусты зашуршали, между буреломов юркнула какая-то тень. Ветер снова завыл. Вокруг были разрыты ямы, выглядевшие морщинистыми складками на прополотой чёрной коже. Снова что-то задёргалось, уже правее. По спине Серёжи пробежали навязчивые мурашки. Он отлип от прицела и повернулся к бойцу. Тот с закрытыми глазами беззвучно что-то бормотал, заворожённый собственными мыслями. Не успев вернуться к прицелу, Серёжа снова повернулся к смотровой щели блиндажа. На тяжелой земле, важно скосив голову набок, сидела ворона. Почувствовав на себе взгляд Серёжи, она повернулась на него. Серёжа сглотнул слюну. Тело пробило дрожью, непослушное самому себе, он повалился назад, натыкаясь спиной на бревенчатую стену. Разинув рот от испуга, он дышал почти по-собачьи.

Ворона смотрела, не отрывая взгляд. Какие у ворон глаза, сука, какие у них обычно глаза? Чёрные же, да? Должны быть чёрные, чёрные-чёрные, прямо непроглядные, глубокие. Глаза вороны отблёскивали лунным светом, в них поигрывал землистый зелёный, и цвет жёлтого янтаря, и морская лазурь. Серёжа зажал себе рот рукой.

Рядом с первой вороной приземлилась вторая. Скользя взглядом по полю, она повернула голову боком к Серёже, и он увидел, что у второй недостает одного глаза. Затем она последовала примеру своей сродницы и смерила Серёжу взглядом. На него смотрело трое вороньих глаз. Ему показалось, что у них можно спросить что угодно, и они тебе обязательно ответят.

С несколько секунд они смотрели неотрывно, а после бесшумно вспорхнули от земли, как будто их никогда и не было. Серёжа кинулся смотреть, куда же они делись. Небо было бездонным и пустым. Ветер снова замолчал. Серёжа поднёс к глазу прицел и вернулся к кустам. Всё тело перебивало мелкой дрожью, как будто по нему пустили постоянно барахлящий электрошок. В воздухе повис дурной сладковатый запах.

Движение в кустах не прекращалось, и Серёжа принялся пристально за ними следить. То тут, то там в безветрии подрагивали ветки. Источник движения определить казалось невозможным, пока оно вдруг не сконцентрировалось в одном участке у куста бересклета. В сетке прицела вдруг появился кот. Кажется, именно такого себе представляет каждый, когда в голову приходит слово «кот». Вроде дворовый, но с какой-то породистой статью, грязного серо-коричневого цвета в тигриную полосочку, застрявший в своей шестой-седьмой жизни между молодостью и старостью. Он зыркнул по сторонам, и вдруг, как и вороны, зафиксировал свой взгляд на Серёже. В темноте может показаться всякое, с усталости или недосыпа, но Серёжа был уверен – кот смотрит прямо на него, прямо в глаза. Он отвлёкся от прицела, вскочил с места и понёсся тормошить соседа. Дрожащими руками он передал ему прицел и безумным шепчущим криком запричитал – там, там, в кустах! Боец небрежно забрал прицел, но смотреть в него не стал – принялся прикручивать его к верхней плёнке автомата.

– Даже не глянешь? – возмутился Серёжа.

– Так а чего смотреть? Ты ж их уже увидел. Я их, значит, уже не увижу, – говорил он это с интонацией безвременного и бесконечного спокойствия, как будто всё происходящее было для него в порядке вещей.

У Серёжи даже промелькнула мысль, что над его воспалённым от недосыпа сознанием решили подшутить, но больно мертвецки спокойным оставался боец. Казалось, сейчас он подскочит, громко рассмеётся – да это всё шутка была, дурачок, решили над тобой подшутить. Но он только сосредоточенно возился с прицелом. Серёжа упал на пол и устало задышал.

– Кого видел хоть? – разорвал тишину боец.

– Ворону… Двух ворон. С умными глазами. И кота.

– Кота? – удивлённо переспросил боец. – Кота я ещё не видел. Нужно будет узнать, что это значит вообще. Ты их, главное, не бойся.

Боец шумно втянул в себя воздух и выдохнул, как будто на него неожиданно навалился огромный груз.

– Это божки наши, местные. Военные. Их бояться не надо. Время-то другое совсем сейчас наступило. Они не враги. Им просто нужно, чтобы их кто-то видел.

– Что ты загадал? – она вкрадчиво шепчет мне на ухо.

Я ещё раз вглядываюсь в небо. Чернила, смола, кофе – настолько оно было беспросветно тёмным тогда. И по всей этой черноте рассыпались белые точки, будто кто-то перевернул на небо баночку титановых белил.

Хотя за последние несколько недель спать под открытым небом вошло для меня в привычку, оно выглядит незнакомым. Ну и звёзды, опять же. Я бы не смог сосчитать, сколько я их увидел этой ночью. Мы на них очень похожи. Люди, в смысле. Бесчисленное количество крошечных, иногда едва различимых пятен, разбросанных повсюду, но стоит приблизиться, как ты понимаешь, насколько они на самом деле огромны.

В тот момент мне хотелось раствориться среди этого мириада лампочек, светящих с небесного потолка. Одна за одной звёзды падали, затухая и становясь неразличимыми на фоне более ярких.

По старой привычке я уже давно успел загадать желание, ещё когда увидел первую из них, но звёзды даже не думали кончаться. Первая, вторая, третья – только я успел увидеть не меньше десятка. Первой мыслью было: «Я очень хочу вернуться домой».

– Не скажу, не сбудется же.

Но желания работают не так. У них есть только одно правило – с ними нужно быть осторожнее. Желания имеют свойство сбываться.

Последние несколько дней как будто вырвали Диму из его привычного ритма. До того тараторящая тревожностью жизнь паясничала, постукивала железным прутом по спине – сделай то, сделай это, постоянные крохотные, но наваливающиеся скопом обиходные проблемы. На работе, в личной жизни, с друзьями. Как же иногда хотелось бросить это всё и виновато вздёрнуться на кухне, оставив записку с заискивающим тоном письма на столе, рядом с недопитой бутылкой вермута и шариковой ручкой Pilot. Всё это казалось отдалённым, призрачным, как будто происходило с кем-то другим, а его, Диму, из этого существования выдернули, тощего и растормошённого, и направили в другую реальность, где все эти его проблемы были пшиком.

Пшиком они, в сущности, и были сами по себе.

Воздух проникал через щель приспущенного автомобильного окна. Жжёный запах резины и травы бил в нос. Слизистые пересыхали, как Аральское море, становились жёстче и твердели, покрываясь засыхающей коростяной плёнкой. Несколько раз Дима пытался высморкаться, чтобы избавиться от этого ощущения, но оно никуда не девалось; становилось, казалось, только сильнее. Со скребущим звуком Дима захватил ещё воздуха носом. Шарапа полулежал с другой стороны сидения с закрытыми глазами. Интересно, он сейчас спит? А спать он вообще может? Дима потёр взмокшую переносицу указательным и большим пальцами.

Серёжа по-командирски сидел на пассажирском и перебирал в руках шуршащие бумажки:

– Так, это уже потом, но надо будет точно заехать. Там вроде должны принять. Сюда ещё просили… – посекундно он отрывался от бумаг и проверял карты в телефоне.

В местных дорогах заблудиться было сложно, главная польза в том, что в его навороченном приложении достаточно актуально отображалась информация о ближайших обстрелах, боестолкновениях и прочих неблагостных проявлениях войны. Делал это он с натруженным лицом. Дима не знал, замечает ли Серёжа, как при напряжении он начинает выпячивать губы и хмурить брови. Вдруг он деловито застучал по кипе сложенных бумаг.

– Так, здесь в паре километров пункт временного размещения есть. Нужно туда тоже заехать, за него отдельно попросили.

– Временного размещения? Здесь?

– Здесь-здесь. Тут самая безопасная дорога раньше была, эвакуации все по ней проводятся. Ну, как раз и оставляют некоторых здесь, кого быстро вывезти нельзя. Им тоже помощь нужна, – в ответ Артём взвинтился, нехотя принимая команды.

За окном переругивался ветер. Размохначенные кустарники проносились в окне, как будто их показывали через видеокассету на перемотке. Тяжёлое, изглоданное облаками солнце тянуло к земле. До пункта доехали минут за десять.

Машина вырулила на некогда асфальтированную дорогу, завернула и уткнулась в антикварную имитацию шлагбаума – выкрашенную в бело-красный, а теперь в ржаво-ржавую конструкцию из грубо сваренных металлических труб.

– Всё, баста, дальше пешком. Пойдёмте, проверим хоть, что здесь.

Дима растормошил Шарапу, тот мгновенно раскрыл глаза, как будто и не спал вовсе. Выйдя из машины, Дима ощутил, как заклокотало нутро. То, что Серёжа назвал «пунктом временного размещения», оказалось на самом деле школой. Старой школой, советской ещё постройки, из нестройных кирпичей, проложенных серым цементом. Окна были заставлены шкафами: кое-где заколочены фанерными досками, а оставленные без внутренней защиты заклеены крест-накрест скотчем. Было видно, что где-то это не помогло: в нескольких местах окон недоставало, на их месте топорщились разномастные стеклянные осколки, устоявшие в рамах. Крышу укладывали рубероидом, из-под которого выплывали сгустки битумной мастики.

Дима вспомнил, как сам ходил в почти такую же школу. Вспомнил ещё живых родителей, шушукавшихся на линейке одноклассников, украденную у него вязаную шапку, хорохорившегося, обрюзгшего, но добродушного директора и Оксану Ивановну, любимую Оксану Ивановну, которой он так часто, слишком даже часто плакался в плечо. Это всё было в детстве, а потом он вырос, немного окреп телом, не окрепнув духом. Перешёл в другую школу, намного красивее этого кирпичного п-образного страшилища, – в крохотное трёхэтажное здание человек эдак на сто – сто десять, в класс на десять человек. К началу нового учебного года их осталось всего пятеро, кто поразъезжался, кого родители просто боялись отправлять в такое беспокойное историческое время на учёбу. Дима вспомнил и друзей, с которыми он часто ушкуйничал до, во время и после занятий, друзей, с которыми он несколько раз прятался под парты во время уроков, когда особенно нещадно начали бить по городу.

По грязному асфальту парни брели к крыльцу. Краем глаза Диме показалось, что из окон на них кто-то смотрит, но стоило туда взглянуть, как движение замирало, и в окнах никого не оказывалось. Когда они уже подошли к ступенькам, навстречу им вышла женщина. Её вид казался немного неподходящим для этих обстоятельств. Бывают такие люди, которые не теряют чувства достоинства в самых тяжёлых обстоятельствах – так Дима себе представлял ту самую старорежимную интеллигенцию из романа Мариенгофа, которая даже в голодные годы революции умудрялась ходить пусть и в женских махровых подштанниках, но чисто выбритая и с вымытым лицом, даже в условиях редкой подачи воды. Женщина эта представляла собой что-то подобное. На ней было нечто вроде юбочного костюма глубокого синего цвета, немного поистрёпанного, но как будто даже выглаженного и практически абсолютно чистого. Лицо её, явно раньше более круглое, как будто источилось, ожесточилось, стало напоминать мраморное изваяние. Во взгляде у неё читался полный контроль неконтролируемой ситуации – Дима это называл “взгляд прирожденного учителя». За ней стайкой вились несколько ребятишек, каждому лет тринадцать-четырнадцать.

– Представьтесь, пожалуйста, и объяснитесь, по какому поводу к нам приехали, – командирским тоном начала она. В голосе у неё не было грубости, жестокости, но чувствовалось, что говорит с полным ощущением превосходства, лишённого высокомерия.

– У вас же здесь пункт временного размещения, да? Мы груз привезли – одежды немного, еда, лекарства. Думаем, вам такое будет нужно, – уверенно завёл Серёжа, и женщина смерила его властным взглядом.

– Документы есть подтверждающие? – она скрестила руки на груди и чуть подняла подбородок. Серёжа засеменил ей навстречу, вынимая из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумажку. Он выглядел, как двоечник на допросе у доски. Она забрала у него бумагу, вытащила из нагрудного кармана пенсне и, придерживая его одной рукой на уровне глаз, принялась читать. Удовлетворившись предоставленными объяснениями, она как будто просветлела лицом, черты его разгладились, стали мягче, в глазах даже появилось что-то материнское.

– Мальчики, проходите внутрь, чего вам на ветру стоять. Мы сейчас поесть что-то организуем, у нас пункт питания очень и очень качественно обустроен.

– Подождите, а вещи разгрузить?

– Не надо, не надо, отдыхайте с дороги, мои архаровцы всё разгрузят, – атаманским взглядом она посмотрела на окружавших её ребятишек и немым приказом отправила их к машине.

Пункт питания оказался бывшим спортзалом. Он же, судя по всему, служил и местом предварительного размещения для всех, кому пока не нашлось места. Дима снова возвращался в свои воспоминания – такой же деревянный, дощатый пол, по сотне раз крашенный и перекрашенный, окна на высоте в пару метров от пола, крючки для волейбольной сетки на стенах. Возле входа стояла перепрофилированная школьная парта, рядом с ней на стенах висели старые фотографии, ещё советских времён. Дима с живым интересом взялся их рассматривать. Крепко сбитые парни с кубками, с медалями, отягчающими шею, с чёрно-белой кожей и в чёрно-белых же трико. На одной из фотографий был изображен щит со счётом. Надпись гласила: «Донецк-Мариуполь – 78:63». Под фотографией маркером было небрежно выведено: «1:0. Игра продолжается». Дима хмыкнул себе под нос.

Роль столов выполняли сдвинутые по двое школьные парты, стулья тоже были вытащены из классов. Стулья эти были невероятной надёжности, Дима помнил такие. Они, казалось, могли пережить ядерную войну. Неядерную они уже пережили. Дима поднял взгляд к потолку. Надёжные бетонные перегородки были выкрашены понемногу осыпающейся побелкой.

– Крепкая штука. По таким раз двадцать может прилететь, а они не сложатся, – задорно толкнул его в плечо Серёжа.

Едой сегодня выступала тяжёлая перловая шрапнель и свиной жир с редкими прожилками мяса. Парадоксально радостная, полноватая женщина насыпала ребятам по полному, шипящему жаром половнику в пластиковые тарелки. После предложила жестяной бидон с остывающим чаем, приговаривая: «Кушайте, кушайте». Такую женщину, казалось, ничем уже не заденешь. Когда все уселись, Дима ещё с минуту не находил в себе сил притронуться к еде. Всё в теле казалось каким-то отяжелевшим, дряхлым, не находилось энергии даже поднять ложку. Серёжа жадно уплетал за обе щеки, а Саша из вежливости имитировал поедание. Артём же извлек откуда-то из своей извечной сумки бутылёк с ядрёно-красной жидкостью, поднял на свет и объявил:

– Не придумали ещё такой еды, которую нельзя было бы съесть с достаточным количеством острого соуса!

Дима наконец сковырнул себе порцию ложкой и переместил в рот. Его нельзя было обвинить в избыточном сибаритстве, просто было несколько вещей, которые в жизни он ценил больше всего. Хорошая еда была одной из них. В голове отзвуком скользнула фраза Шарапы: «Нельзя отказывать себе в хорошей еде, хорошем алкоголе и хороших женщинах. Ни-ко-гда!» – на последнем слове он принимался характерно прибивать кулаком по столу. И при всей своей экономичности Дима не отказывался как минимум от первых двух вещей. Ещё месяца два назад он где-то в Газетном переулке запивал томлёных рапанов рислингом, а теперь сидел в заброшенной школе перед тарелкой тушёнки с перловкой. Он сдержал мещанский рвотный позыв и проглотил кашу.

Можно много думать о том, что успело за эти несколько дней перевернуться в его душе, но в этот момент он почувствовал, что ничего вкуснее он не ел в своей жизни. Проглотив первую ложку, Дима принялся жадно зачерпывать еду. На четвёртой – перехватил у Артёма огненно-красный бутыль и щедро сдобрил еду соусом. Слизистую рта начало приятно пощипывать. Природным обаянием он даже умудрился выпросить себе вторую порцию. Глядя на него, Шарапа хитровато улыбался.

Когда с едой было покончено, они вернулись на крыльцо. Директриса уверенно командовала отрядом ребятишек, распаковывавших ящики. В нескольких коробках была компактно сложенная одежда, в других – расфасованные лекарства, в основном антибиотики, перевязочные пакеты, лекарства повседневного использования, пара десятков тюбиков «Нефопама».

Дима приметил, как пристально один из парней смотрит в ящик с одеждой. Подойдя к нему со спины, он увидел, что парень всадил взгляд в отжелтевшую бело-золотую футболку. Когда он почувствовал приближение Димы, то виновато отбежал и присоединился к остальным носильщикам. Несколько секунд Дима помялся, зыркнул по сторонам – на него никто не смотрел. Он вытащил футболку из ящика, скомкал в компактный шар и положил себе за пазуху.

Еду было решено оттаскивать сразу в спортзал – пусть она и занимала немного места, но из всего груза была самой тяжеловесной. Артём в красочных выражениях принялся благодарить директора за еду.

– Мальчики, да что вы, что вы, разве я бы вас могла оставить голодными? Ой, совсем с этим забегалась, забыла хоть познакомиться. Я Арина Николаевна, раньше была директором этой школы. Теперь сами понимаете, как получилось. Не могу я её оставить, совсем не могу. Куда же она без меня… – выдохнула она.

Все по очереди представились. Арина Николаевна потёрла переносицу и виновато продолжила:

– Мне вас так неловко просить, вы у нас всё-таки гости, – Диму удивил её выбор слов, – но вы можете помочь ещё с одной вещью?

– Да нам спешить бы нужно, на самом деле, – принялся оправдываться Артём.

– Не надо никуда спешить. В ночь я вас всё равно никуда не отпущу, да и опасно сейчас. Отоспитесь, потом поедете, мы найдём, куда вас уложить. А вы можете в подвал наш слазить, в складское помещение? У нас там старые тетради хранятся, – на лице её выступил смущённый румянец. – Глупость, сама понимаю, но не могу, совесть не позволяет, поднимите их к нам. У нас тут забот полон рот, совсем не до этого, а у меня сердце кровью обливается, когда подумаю, что мы их вот так оставим…

Надо будет обратиться к психотерапевту потом, потому что невозможность спать нервирует меня пуще самого факта, что я уже не должен быть живым. И хитростное, одутловатое тело моё не даёт мне нормально отдохнуть. Интересно, на том свете есть психотерапевты? Хотя, будем честны, товарищи: я с ними смогу побеседовать только в том случае, если попаду в ад, ибо в другие места им путь закрыт волчьим жёлтым билетом.

Скрученный волоком комок куртки под головой слабо заменяет подушку. Зато сегодня тихо, удивительно тихо, громогласно и четырёхцветно тихо, не в пример последним нескольким дням. Это очень странная комната, куда нас откомандировали, я даже не и думал, что в такой захудалой захолустной школе может быть музыкальный класс. И Брамс, и Гайдн, и Римский-Корсаков со своей «Могучей кучкой» на стенах в качестве снотворного служат весьма посредственно. Ёрзаю, точно не могу найти подходящей позы для сна, и чувствую, как в животе перехлёстываются и кувыркаются внутренности. Тенденциозные у меня больно мысли. Здесь даже стоит какое-то пианино. Правда, без клавиш практически. Одна осталась – играет расстроенную «ля» в третьей октаве. Обезглавленный гимн музыкального стоицизма.

Чувствую, как застывают кости, а мышцы теряют былую упругость и подвижность. Как будто в вены вместо крови начали заливать быстро отвердевающий цемент. Пытаюсь двигать пальцами на руке, непослушными и шебутными – те еле разгибаются и сгибаются, занозят, словно в них напихали иголок.

Говорят, что у птиц лёгкие кости, потому что они полые внутри, и поэтому пернатые могут летать. У людей кости заполнены кальцием, поэтому нам летать тяжелее. Ну, или практически невозможно. С моими костями сейчас точно не полетаешь.

На локтях приподнимаюсь над импровизированной кроватью, с меня сползает тонкое флисовое покрывало, которое хоть как-то защищает от вечернего холода. А холод-то я вообще чувствую? Курить мне хочется, хотя я не могу; есть тоже хочется, как и пить; а всё равно не выходит. Может, и температуру я ощущаю только на уровне инстинкта, потому что привык, потому что парни вокруг чувствуют холод, а мне только поэтому и холодно. Одеревеневшие руки поднимают тяжелеющее тело. Сошёл и растаял зимний снег, влага пропитала почву, а в весенних заморозках земля снова промерзает до корней. Вот и я такой же.

Здесь и правда тихо, на удивление тихо, даже на горизонте не звучит ничего, что могло бы вырвать из этого блаженного ощущения безмерной безвременности. Наверное, здесь могло бы быть отличное место, чтобы остаться. В тишине издали только подрязгивает жужжащая лампочка накаливания где-то в толще коридоров, и бесконечным эхом скачет отражённая сто– и двестикратно нота «ля» на разбитом пианино. Измазанные сумерками стены залиты синюшной краской, а-ля грубая берлинская лазурь, и лезут по ним отплясывающие псевдотени от лунного света.

И луна сегодня яркая-яркая. Совсем полная, наверное. Я вряд ли оборотень, но всегда чувствовал, что во время полнолуний тело наполняет какая-то неестественная энергия, серебро, залитое в мои неполые, нептичьи кости. Гайтан под футболкой свербит на коже. Раньше свербел, сейчас, наверное, свербит тоже, а я этого не чувствую на самом деле или чувствую по бессмысленной инерции.

Тем чужероднее выглядит растекающийся градиентом по дверному проёму оранжевый свет, похожий на конденсированный солнечный сок, с мякотью, мягкостью. Он гайдамацким градиентом растекается по стене, утопая в берлинской лазури. Надо, наверное, проверить, что это такое, только тихо. Не в настроении я сейчас отвечать на будничные вопросы в стиле: «А ты почему не спишь?», не расположен к долгим разговорам и чаепитиям из пластиковых стаканчиков. Хочется немного помолчать и побыть одному. Выползаю из-под покрывала и на приподнятых носках подхожу к дверному проёму.

Свет струится откуда-то извне – из одного из соседних кабинетов. Дверей здесь уже нет. Местоназначение нашей двери определить несложно – ею заставили одно из выбитых окон, в которое пробивается скулящий ветерок. Второе окно проклеено скотчем, по всей науке, крест-накрест. В него прошмыгивает лунный свет и играет крупногабаритными тенями шкафов, панцирников двух кроватей (две кровати, два матраса – скромно, но удобно) и той самой приснопамятной двери.

Высовываю голову в коридор и вижу, что в одном из проёмов дребезжит, поигрывает мускулами тёплое свечение. Чутьё подсказывает мне, какие из половиц в коридоре могут быть самыми скрипучими. Слышал, что в древней Японии такое называли «поющие полы»: если встать на неправильную доску, она издаст характерный скрипок. По таким полам привычные к дому прислужницы ходили бесшумно, не тревожа покой хозяев. Смогу сегодня сыграть такую же, без сомнения, почётную роль незаметного, мышиного хозяина чужого дома? Эти полы тоже поющие, неясно только, какую песню они поют – затрапезную или заупокойную.

До этого внутри пуржило, как будто ныла вьюга, а сейчас пурга приспустилась, успокоилась. Как будто бы даже потеплело. Приближаюсь к источнику света. Аккуратно пропускаю глаза к дверному проёму, по миллиметру, чтобы не потревожить благословенный покой. Изнутри доносятся приглушённые, спокойные голоса. Один женский, уверенный, успокаивающий, другой – детский, на самом изломе юности, поскрипывающий, как несмазанная дверь. В голосе мальчика слышится затихающий страх.

– Хорошо, если у тебя когда-то был друг, пусть даже надо умереть.… – умиротворяюще, с ровной, богомольной интонацией читает женщина. Мальчик слушает с замирающей душой. Я пригибаю голову и вглядываюсь в комнату. На небольшой скамейке сидит женщина, прильнув к ней щекой, стоит мальчик, лет четырнадцати на вид. И вокруг несколько фигур, как будто расплывающихся, подрагивающих. Кто-то согбенно молится, кто-то просто стоит, несколько как будто окружили женщину с ребёнком и внимательно её слушают. Человек десять-двенадцать, всех не пересчитать. Взрослые, дети, придавленные к земле годами старухи. Когда свет подёргиваются, их контуры расслаиваются, немного изменяются, как будто их нарисовали неуверенной, импрессионистской кистью. На меня они не смотрят, но я чувствую, что они знают, что я здесь. Расслабленно дрожащий на лёгком ветру свет исходит из двух церковных лампад, подвешенных на вбитых в стены гвоздях. По центру, слева и справа от них висят три иконы – «Казанская», «Семистрельная» и «Георгий Победоносец».

Стук карбюратора чечёточным ритмом отбивался у Димы в голове. На неровной дороге машина подскакивала, и каждый прыжок отдавался в позвоночнике так, будто стучат резиновым молотком по каждому из сочленений в отдельности. Тряска нагоняла тошноту, и Дима сглатывал сомневающуюся кислую слюну. В руках он сжимал разложенный листок бумаги. На нём с зарождающимся талантом были нарисованы карандашом Дима, Шарапа, Серёжа и Артём. С некоторым преувеличением черт – Шарапе как будто пририсовали мультяшные глаза, до того они были ясными и широко открытыми и как будто светились. Дима на контрасте выглядел хмурым и напряжённым – в его голове даже возник вопрос: на самом ли деле он так выглядел? Сами себя мы представляем обычно в более приглядном свете, чем то, как нас на самом деле видят другие люди. Особенно люди, не лишённые творческого чутья, – у тех вообще глаза настроены совсем по-иному, они чётче вычерчивают наши характерные особенности. Серёжа почему-то был изображён с вывешенной улыбкой во весь тридцать один с половиной зуб, смятые уши торчали чуть сильнее обычного. Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие большие уши? Артём на рисунке смотрел куда-то вдаль, взгляд был скошен набок, как будто он опасался чего-то извне.

– Талантливо, даже очень. Это кто такую красоту смастерил? – спросил сбоку Шарапа. – Мне этот человек отвесил очень большой комплимент.

– Помнишь, там паренёк был в школе, на разгрузке? У него как-то взгляд за одну футболку зацепился; ну, я её тихой сапой стащил, потом ему отдал. На него она чуть велика, по-моему, но как-то уж слишком сильно ему понравилась.

– Кража, получается, но во имя большого и благого дела. Какой неоднозначный поступок, Дмитрий. Раньше ты мне казался более этически прямолинейным человеком, – полушутливо подколол его Шарапа.

От этой мысли Дима поморщился. В чём-то Саша был прав, и Дима сам себя пристыдил. Несколько дней назад он, и правда бы, даже не подумал о таком. Здесь всё было по-другому. Даже моментальная крохотная доброта ощущалась как жизненная необходимость. Это не было той прописной истиной о слезинке ребёнка, сказал он себе. Да и Кант с его категорическим императивом остался бы в замешательстве. Дедушка Иммануил просто никогда не был в Донбассе.

– Ну правда, очень талантливо. Паренька бы в Строгановку какую-нибудь или Штиглица. Ему сколько лет, тринадцать-четырнадцать?

– Не знаю. Не больше пятнадцати, наверное.

– Во-от. Большое у него будущее. Могло бы быть, если бы в других условиях рос, наверное.

– А может, потому всё так, что в таких условиях рос?

– Ты хочешь здесь развести свою любимую дискуссию о nature versus nurture?

– Я бы её с большим удовольствием развёл, если бы ты в ней сразу не начинал рассказывать про родину нашего страха и картоночку, на которой в детстве стояли на рынке, и как важно все эти поколенческие травмы раскрывать и перемалывать. Человек – немного большее, чем сумма его детских травм.

– Ну, если ты так считаешь, – отчего-то запричитал Шарапа.

– Саш, мы ж с тобой в одной и той же ситуации выросли. Что, мы теперь какие-то сломанные, перебитые или травмированные? Может, и так. Только мне это не помешало как-то жить дальше и не зацикливаться.

Со стороны пассажирского сидения заскрипело опускающееся окно. Серёжа натужно несколько раз втянул воздух носом и произнёс:

– Артём, у тебя с двигателем, по ходу, что-то херовое.

– Да всё, блядь, нормально у меня с двигателем. Это канашка какая-то или ещё что, – раздраженно ответил он, даже не поворачиваясь. Внимание его было отрешённо сконцентрировано на дороге.

– Канашка такой гарью пахнуть не будет. Это или ГРМ, или…

Закончить фразу он не успел. Двигатель защебетал. Потом громко щёлкнул, из-под капота заструился дым. Машина прошелестела ещё десяток метров и остановилась. Артём громко выругнулся и выпрыгнул из машины, хлопнув дверью.

– Ну всё, баста, приехали.

Они начали переругиваться у дымящейся машины. Артём открыл капот, и в лицо ему вырвался сноп сизоватого дыма. Он начал отмахиваться и кашлять; жжёный, горелый запах резал ему горло и нос. Серёжа стоял чуть поодаль, сложив руки на груди.

– Шо, будем эвакуатор ждать, – раздражённо нашёлся Артём.

– Ага, эвакуатор. Давай, может, глянем, может, тут за поворотом СТО есть? С кафешкой, кальяном, и шоб девки голые титьками трясли. И с библиотекой. Ленинского, блядь, комсомола.

Дима и Шарапа решили выйти покурить. Шарапа машинально сгибал и разгибал руки, напрягал пальцы, сжимал и разжимал кулаки, как атлет после подхода на тренажёрах. Потом попытался поднять к груди колено. Нога со скрипом, вполне буквальным, еле достала до солнечного сплетения.

– Как оно? – скрывая беспокойство, поинтересовался Дима.

– Да как… Тяжелеет и тяжелеет. Вчера еле с кровати поднялся. Руки как будто не слушаются, ноги тоже, – всё это он произносил с натужно весёлым лицом. – Вы если будете гроб мне заказывать, ну, ещё один, чтобы довезти, вы возьмите такой же, как в прошлый раз – больно защёлки там удобные. Знаешь, если ещё раз вылезать придётся.

– Юмор у тебя, конечно… Покойничий.

– Какой человек – такой и юмор, – Шарапа попытался затянуться, выдержал театральную паузу и придвинулся к Диме, понижая голос. – Меня другое больше беспокоит. Я не знаю, может, у меня какие-то аберрации в сознании начинают образовываться, но я…

Шарапа закашлялся, отвернул голову куда-то в сторону, как бы проверяя, не подслушивает ли его кто-нибудь ещё.

– Я призраков начал видеть. И слышать. Ну, может, не призраков, но это явно какие-то погибшие души. И они как будто с каждым днём становятся всё плотнее и плотнее, и говорят всё громче и громче.

Дыхание Димы сжалось в одной точке, чуть повыше желудка. Он закашлялся дымом, прикрыл рот рукой, почувствовал на тыльной стороне ладони мелкие бусинки слюны. Слова Шарапы казались далёкими, придуманными. Может, ему всё это снится? Какой затянувшийся и детальный сон. В нос снова ударил запах гари, возвращая его в реальность.

– Можешь не верить, не знаю. Мне это всё может казаться. Я же не сплю, а при отсутствии сна сам знаешь, какие картинки может мозг вырисовывать. Красочные-красочные.

В нескольких сотнях метров заскрипела другая машина, неторопливо подъехала к ним. Это оказалась укутанная в оливково-зелёную листву “буханка». На её борту висела прицепленная на два крючка лопата. По приближении водитель несколько раз легко вдавил клаксон. Машина рявкнула им, привлекая внимание. Двери раскрылись, из кабины властно и уверенно вышли трое солдат. Все неумолимо стянулись обратно к дымящейся колеснице Артёма.

Один из бойцов держал каску под мышкой, как налитый соком арбуз. Другой он придерживал автомат, висевший в районе живота. Прямо над прикладом на бронежилете висел небольшой самодельный шеврон – белая лошадиная голова с цветной гривой. Он и начал говорить.

– Чего стоим, чего не едем? А главное – куда и зачем? – роста и веса в нём было со сказочного богатыря. По окончании фразы он звонко сплюнул на дорогу.

– Гуманитарку везём, – устало ответил Артём, вытирая скопившийся в лобных складках пот.

– Гуманитарку? – богатырь неестественно скривил интонацию, как будто передразнивая его. – Подозрительно, мужики. Очень, сука, подозрительно. Чиж, – он кивнул головой своему товарищу, – проверь машину. И документы – тоже.

Парень справа – именно парень, это было видно по молодому оскалу глаз из-под балаклавы, вздёрнул автомат и, как указкой, отогнал Артёма и Серёжу от машины.

– Запрещённое, наркотики, драгоценности, распутные женщины? – одновременно со смешком и с рутинной механичностью приговаривал он, обходя машину по периметру.

– Самим бы хотелось, – неумело пошутил Шарапа. Все трое устало зыркнули на него.

– Больно вы мутные, четверо. Кто ж вас знает, зачем вы едете. Местные, не местные, двухместные, бля, – ругательства вылетали у главного естественно, как знаки препинания. – Может, вы вообще трупы везёте.

– А мы и везём, – зачем-то серьёзно добавил Артём. Шарапа поднял руку, как школьник за первой партой. Богатырь напрягся и кивнул головой уже другому своему товарищу. Повисла кромешная тишина.

– Смешные, значит. Давайте так, или документы прямо сейчас, или вас под белы, бля, рученьки, и везём до штаба. А там – к особистам, те уже решают, что с вами, юмористами, делать.

– Всемогущий, ордена Ленина? – из ниоткуда возник Серёжа. Богатырь, скалясь улыбкой, повернулся на него.

– Ага, обладатель кубка УЕФА.

– Это же эти, галантные жеребцы? – пока что все сказанные слова казались Диме сущей тарабарщиной. Эти двое начали говорить на неведомом языке, малопонятном всем остальным. Дима озирался по сторонам – остальные бойцы, похоже, Серёжу тоже поняли.

– Для тех, кто в теме; для парней, кто всегда в деле, – рассмеялся Чиж. – Мы с Рокки оттуда. Только этот, – махнул он рукой в сторону третьего, – мясной. Натуральный гладиатор.

Богатырь Рокки подошёл и крепко сжал руку Серёжи. Глаза у того загорелись, как будто он встретил своего детского кумира.

– Это ж как вас так занесло, что жеребцы и гладиаторы вместе воюют?

– Так за Россию ж вместе, а какой клуб – это дело десятое. Будем считать, что это сборная. Так чё, реально гуманитарку везёте? – в подтверждение Серёжа уже машинальным движением предъявил документы. Рокки ознакомился и, удовлетворённый, вернул их владельцу.

– Вы бы поменьше шутили, мы вас уже баранить готовились. Там дальше ад уже совсем начинается, так что не до шуток. Вы куда собрались хоть?

– До Мариуполя. И нам кровь из носу туда нужно.

Рокки напряжённо выдохнул и выдал:

– На этой колымаге вы туда не доедете, это я вам гарантирую. Мы, конечно, почти битком, но груз, думаю, сможем уместить, и вас тоже. Но придётся потесниться. Мы уже музыкантов везём. Мы их в располаге выгрузим, потом «буханка» ваша.

– Музыкантов?

– Да не ссы, настоящих музыкантов. Они катаются по подразделениям, пиликают на инструментах.

Как бы в подтверждение, задние двери «буханки» раскрылись, и из кузова вышли ещё двое, в полувоенном облачении. Один, с вытянутым лицом, бритоголовый, не расставался с тёмными очками, явно скорее вредными в такую погоду, и сигаретой. Второй, более округлый, с окладистыми тёмными волосами, почти на голову ниже, щеголял чёрно-белым шевроном на рукаве: «Русский военный скрипач».

– Дык чё, мы и загрузиться поможем. Дело хорошее, – заключил бритоголовый.

Грубое и истосковавшееся время нынче. Мне кажется, что чем оно дальше идёт, и летит, и плывёт, тем более распластывается моё сознание, и слово не идёт, и жизнь сама не идёт, и смерть пришла, её черед, а мне туда, туда, сквозь частоколы черемисские, и чернильную, непроглядную чернь. Когда я пытаюсь двигать ногами, такое чувство, будто пробираюсь ходулями через вату. Моё тело становится не моим – как будто одолжил его у кого-то на время, а уже наступает время возвращать долги. Похоже, совсем скоро мне придётся занять место отрешённого наблюдателя за происходящим. Остаётся понадеяться, что друзья мои смогут сделать то, о чём я попросил.

Наша жизнь – череда сменяющих друг дружку страхов. Когда мне было лет одиннадцать, я услышал по телевизору, что через год наступит конец света. Информация из ящика, транслирующего каналы в стиле «Рен-ТВ» местного разлива, поразила мой мозг настолько, что спать я перестал от слова совсем. Только закрою глаза – в моей голове возникают красочные картины апокалипсиса с массовыми смертями, огненными смерчами и другими атрибутами полноценного конца света. Чтобы успокоить меня, отец сказал, что нужно быть как самурай: самурай не боится смерти, он ждёт её с гордо поднятой головой.

Прошло семь лет. Перспектива внезапного конца света из ночного кошмара превратилась в обычную мысль, которая приходит в голову, когда смотришь в окно 12-го этажа родной alma mater часов около восьми вечера, когда по пустым коридорам бегает только ветер, а в головах всех присутствующих в аудиториях не осталось ничего, кроме мыслей об автобусах до дома.

И ты думаешь и понимаешь: ну, конец света так конец света, ничего, значит, не поделаешь. Со смертью то же самое.

Как удивительно может растянуться путь: Одиссей скитался по половине континента десять лет, а мы уже несколько дней не можем проехать и полутора сотен километров. В расположении нам удалось застрять всего на полчаса, но это крюк; не в сотню вёрст, но тоже крюк, отваживающий нас оттуда, куда нам нужно двигаться. Ну, так бешеной собаке и сотня вёрст – не крюк.

Я выдёргиваю ногу из кроссовка и пытаюсь её размять. Так бывает, знаете, когда отсидел ногу и пытаешься до неё дотронуться, но ощущаешь только чужеродную плоть, которую со своей собственной не связывает даже ощущения прикосновения. Ни-че-го.

Дима вежливо адресует вопрос ко мне:

– Всё в порядке?

Конечно. Конечно, всё в порядке. Музыкантов мы оставили в расположении, Рокки остался хоронить ту бедную женщину, ещё один остался на сохранение. С нами поехал только Чиж, и тот сказал, что спрыгнет на следующей остановке. Не знаю, такое ли у нас гиблое приключение, но якшаться с нами мало у кого возникает желание.

В окне мимо проносятся машины, грузовики, минивэны, снова легковые, снова грузовики, нет им скончания и края. Все едут в противоположную сторону. Едут, а вернее сказать, стоят. Недвижимый хоровод. Из машин рассыпались люди, они усаживаются на обочинах, у дороги.

Бросаю взгляд в окно с другой стороны – там стоит автобусная остановка. Есть в этом что-то очень ироничное.

Высоко посаженное солнце, подвешенное, как ёлочная игрушка, светит запрятанным в облака полубелым диском. Это самый коварный вид солнца, кажется, что его совсем не видно, но под ним выгораешь в десятки раз быстрее, и влага из тебя выпаривается хлеще, чем в Сахаре. Надеюсь, у людей достаточно воды с собой. Сколько они стоят здесь? Час, два, или уже день, или больше? А почему стоят?

Чиж выруливает машину на обочину и останавливается. Корпус единократно потряхивает, скопившееся в металле тепло распространяется по всему салону. Дима откашливается и закрывает рот рукой, чтобы не втягивать в себя раскалившийся воздух. Звучный двойной постук по внешней обшивке сигнализирует, что нам пора тоже выходить. Мотор трижды отстукивает и глохнет.

Чиж поворачивает голову в глубину салона и спрашивает:

– Мужики, у вас вода в грузе есть?

– Да, пара ящиков должна быть, – добровольчески вызывается Серёжа.

– Так давайте вынесем, хоть сколько-нибудь. Людям хоть как-то помочь надо.

Дима наклоняется ко мне:

– Ты как? Сможешь помочь, или уже лучше не трогать?

Я отворачиваюсь и пытаюсь спрятаться от его взгляда. Тяжело повисать бесполезным придатком, особенно в такой ситуации. Но, боюсь, если попытаюсь взяться за ящик, то меня самого сложит пополам так, что обратно уже не поднимешь.

– Я подышу просто, – выдавливаю я из себя.

Колонна растянулась по меньшей мере на несколько сотен метров. Двери во всех машинах распахнуты настежь, кое-где нависают раскрытые багажники, чтобы создать хоть какую-то фиктивную тень для людей. Постоянные разговоры звучат, как птичья перекличка, можно различить отдельные звуки, очень редко слова, но ничто не выстраивается в стройный предложенческий смысл.

Промеж мирных снуют военные, пытаются предложить помощь, кто чем. Грань тут как будто стирается между ними всеми, все застряли здесь вместе. Кто-то стянул с себя маску, другой – снял шлем, и он телепается за ремешок у него на руке, как варежки с резинкой на старых детских пуховиках. Видно, что они пытаются хоть как-то сгладить ситуацию.

Чиж отыскивает какие-то знакомые лица, пытается выведать у них обстановку. Причина остановки колонны до сих пор остаётся туманной: то ли опять документальные неурядицы, то ли колонна выехала раньше положенного приказа, и её не хотят пропускать вперёд. Солдаты выказывают не меньше неудовольствия, чем мирные. Кто-то поит ребёнка лет трёх водой из жестяной фляжки. Кто-то с уставшим лицом и всё ещё сияющей улыбкой катает другого ребёнка на плечах. Вокруг одного солдата сгорбились несколько пацанов лет пятнадцати, солдат присел на колени, разбирает на земле автомат и подробно объясняет его устройство.

Инстинктивно пытаюсь выйти туда, где меньше всего людей. Метрах в семидесяти стоит старая, побитая автобусная остановка. Бывают такие, советского образца, являющие собой торжество разума над природой, архитектурного гения над бытовой банальностью. Эта – не из таких, обычный бетонный короб с тремя стенами и крышей, выкрашенный сначала в одни два цвета, а потом наскоро перекрашенный в совершенно новые три. На остановке сидит, уперев ноги в тяжёлую сумку, одинокий старичок. Утягиваю за собой две бутылки воды и иду к нему.

В шелесте ветра я могу различить, как он что-то бормочет себе под нос, не как безумец, нет, но как человек, абсолютно сосредоточенный на своём единственном, сингулярном занятии, которое заменяет ему весь остальной мир. Подойдя поближе, я понимаю, что старичок читает.

Я откашливаюсь, чтобы привлечь его внимание. Выходит больше похоже не на кашель, а на какой-то булькающий всплеск. Старик не обращает внимания. Подсаживаюсь к нему сбоку и протягиваю бутылку воды. Тот отрывается от книги, лицо его начинает сиять. Он рассыпается в благодарностях:

– О, спасибо вам огромное!

У него доброе лицо с вычищенной седой бородкой, глубоко посаженными глазами и прямым носом – что-то среднее между Санта Клаусом и недобитым белогвардейцем.

– Вас-то какими судьбами сюда занесло? Откуда едете?

Он отхлёбывает воды и с благодарным лицом отвечает мне:

– Кто ты? Откуда ты? Кто твои родители? – я проскальзываю взглядом по книге, которую он читает, и вижу знакомое деление на отдельные стихи и на квинтеты. – Дело не в том, откуда я еду, а в том, куда я еду.

– А вы разве не из этой колонны?

– Ох, нет, что ты. Я жду своего корабля. Он должен донести меня дальше, далеко-далеко, – где-то здесь он понимает, что даже я начинаю немного недоумевать от его манеры повествования. – Я, наверное, не так выразился. Я преподаю литературу, в основном зарубежную, но отечественной тоже занимаюсь. Когда я услышал, что здесь происходит, так сразу сел на автобус и поехал сюда. Признаюсь, заняло это довольно много времени. Но скоро здесь наступит мир – не всеобщий, конечно, но хотя бы на небольшом участке пространства. И здесь понадобятся учителя. Ведь всё это, всё-всё это происходящее отчего? Оттого, что людям не хватило образования. И людям не хватило чтения правильных книг… – голос его печально поскрипывает, и он прикрывает глаза.

– Все люди раньше были детьми, только они об этом забыли, верно? – в его глаза снова проскакивает искорка.

– Верно, абсолютно верно. А вы какими судьбами? Мы же с вами держим путь в одно и то же место, как я могу понять.

– Тоже абсолютно верно. Думаю, ты меня тоже поймёшь. Я еду домой.

Он вскидывает руки вверх и театрально произносит:

– Бедный Евмей-свинопас! Так значит, уж малым ребёнком начал скитаться вдали от родителей ты и отчизны! – я посмеиваюсь в ответ. Эта переброска книжными цитатами похожа на шпионский обмен тайными кодами.

– Знаете, я эту книгу впервые прочитал, когда мне было шесть лет, – доверительным тоном продолжил он. – И как-то так получилось, что она меня сопровождала во всех моих путешествиях. А я, уж знаете, много где был – не меньше пятидесяти областей объехал, и это только в России. А там уж знаете, и Казахстан ещё, и Грузия, и Приднестровье… – он мечтательно прикрывает глаза.

– И везде в качестве учителя?

– А ты как думаешь? Учитель, по-твоему, самая беззащитная профессия? Учитель сродни солдату – он покидает свой пост только со смертью. Только солдатами не рождаются, а учителями рождаются. А там, где нет учителей, там проще всего посеять в головы разруху, невежество и ненависть.

– А разруха, она ведь такая, далеко не в клозетах.

– Все мы – дети в душе. Самые старые, больные – а в душе всё равно дети. Об этом нельзя забывать.

Он вдруг захлопывает книгу. Поглаживает вытершуюся обложку, как будто в последний раз, берёт двумя руками и протягивает мне.

– Возьмите. Почитайте. А если уже читали – перечитайте. Вам она очень поможет.

– Боюсь, что я не смогу вам её вернуть. Полагаю, что этот путь окажется моим последним.

– Молодой человек, путь у нас в жизни всего один. Он же первый, он же и последний. За это можете не беспокоится. Я-то её все равно помню наизусть, каждая её страница сохранена в моей душе.

Я беру книгу и в благодарность приобнимаю старика, насколько мне позволяют разогнуться мышцы. От него пахнет мускусом и ладаном. Непривычный запах для такого человека.

Сделав шаг от остановки, я поворачиваюсь к нему:

– Может, мы вас подвезём?

– Не нужно, не нужно. Я же уже сказал: мой корабль скоро сюда причалит, – говорит он и снова опускает голову, возвращаясь к своей безмолвной молитве.

Кажется, что теперь он уже не читает вслух, а начитывает книгу по памяти, продолжая ровно с того момента, от которого я его оторвал. Возвращаясь к машине, я бросаю книгу на своё место. Артём берет её. Открывает на случайной странице. Находит случайную строчку и начинает читать её вслух:

– Сладостней нет ничего нам отчизны и сродников наших…

Я заканчиваю за него:

– Даже когда б и роскошно в богатой обители жили мы на чужой стороне, далеко от родителей милых.

Неудивительно, что Чиж так легко расстался со своей машиной, подумалось Диме, пока он наблюдал, с каким остервенением Артём выкручивает баранку. Неподатливый руль упорно отказывался крутиться в нужную сторону, даже доворот на пару градусов казался задачей совершенно неподъёмной. «Буханка» вихляла из стороны в сторону, пока Артём поскуливал от злости, вцепившись в руль, как сторожевая собака.

– У тебя права-то хоть по этой категории есть? – раздраженно интересовался Серёжа, которого подбрасывало на уклонах сильнее прочего.

– Какая, блядь, категория? Руль есть, колёса есть – такая же машина, как и все, – с не меньшим раздражением отвечал Артём, не поворачиваясь на Серёжу. Тот тем временем сверялся с картой. На их пути оставался последний крохотный посёлок перед городом. Если и будет какой-то шанс остановиться, то только там.

Как только за окном показались первые дома, в нос ударил запах горелого дерева. Шарапа вдруг заколотил по окну и во весь голос завопил: «Тормози!». Взвизгнули шершавым голосом тормоза. Машину тряхнуло и в секунду остановило, по остановке она на несколько миллиметров просела в разъезженном, измягчённом грунте.

От резкого торможения Серёжу хлопнуло головой об лобовое стекло. Выругавшись про себя, он повернулся в ответ на Шарапу, но уже не увидел его перед собой – только распахнутую дверь.

Стоило машине замереть, как Саша успел открыть дверь и попытался выпрыгнуть, но только упал лицом во влажный грунт. Подкошенные ноги упорно не желали слушаться. Рот наполнился странным образом привычным вкусом мокрой земли. Саша перекатился на спину и, не обращая внимания на испачканное лицо, принялся двумя руками выпрямлять застопорившиеся и застывшие в одном положении ноги. Они напоминали вымокшую и засохшую бумагу – отвердевший и очень хрупкий комок материи.

Левая нога начала понемногу разгибаться, но вторая не шла на контакт. В остервенении Шарапа принялся резко поднимать её вниз-вверх, колотя ей по земле. Когда это действие не возымело результата, он забил кулаком по правому колену, как бы надеясь найти тот самый переключатель, который сейчас переведёт ноги в рабочее состояние. Удары становились всё медленнее и медленнее. Саша испустил сдавленный стон, устало всадил кулак и засопел.

Серёже, который уже был возле него, показалось, что Саша сейчас заплачет. Чужеродное и незнакомое зрелище обессиленного Шарапы представлялось ему до того неправильным, что он почувствовал, будто прирос к земле, не в силах пошевелиться. Обернувшись, он увидел, как Диму, впечатавшегося головой в потолок и, очевидно, потерявшего сознание, расталкивает Артём. Вдруг Шарапа поднял голову.

Какое обычно лицо у плачущего человека? Красные, вспухшие глаза, сжатые в мочалистую текстуру мимические морщины, ручейки слёз. А Шарапа больше был похож на рыбу, выброшенную на берег. Он беспомощно раскрывал и закрывал рот, надувал щёки, смотрел куда-то вдаль. Похоже, смерть забрала у него и способность плакать.

– Там!.. Там!.. – глухо рычал Шарапа и показывал куда-то вдаль пальцем. Палец указывал на голое, разрытое воронками поле. Лунный пейзаж. Поле простиралось метров на двести в обе стороны и было окружено привычными облысевшими и переломанными деревьями.

– Там? Что «там»?! – вырвался вдруг из Серёжи яростный возглас.

– Люди, сука, люди! Много, совсем много! Кричат, блядь! Вытащить их нужно!!!

Серёжа снова взглянул на поле. Вдруг среди разрытой земли замельтешило движение. Раз, два, потом три, четыре – за минуту из ниоткуда, как из-под земли возник с десяток котов разного окраса. Серёжа приоткрыл рот в изумлении. Рукой он протёр глаза, как бы пытаясь сбросить с себя морок. Коты всё ещё были здесь. Все они смотрели прямо на него. Серёжа вскочил, загребая кроссовками мокрую землю, разбрасывая её вокруг себя. Схватил лопату с борта «буханки» и побежал прямо на котов.

Когда он подошёл, они не начали разбегаться, нет. Они как будто понимающе расступились и окружили Серёжу, мяукая по пути и указывая правильную дорогу. По кошачьим тропам Серёжа дошёл почти до середины поля. Где-то там коты обступили его со всех сторон и принялись с интересом наблюдать, что же он начнёт делать дальше.

На лбу у него выступила испарина. Он задышал через рот, тяжело и отрывисто. Приподнял лопату, взял её в рабочее положение. Она оказалась тяжелее, чем он думал. Преодолевая боль в мышцах, он оттянул лопату назад и вогнал её в рассыпчатый грунт. Ногой он попытался вдавить полотно глубже, но гладкая подошва кроссовка скользнула вниз и хлопнулась об землю. Нога попыталась увести его вниз, тело надломилось посередине, он чуть не упал. Обеими руками он вцепился в черенок, дрожащим телом завис на секунду в полупадающем положении. Потом с рыком оттолкнулся, снова крепко встал обеими ногами. Снова ударил ногой по полотну. Нога нашла свою цель.

Воздух обжёг высохшую слизистую. Давай, вспоминай, как учил тренер. Вдох. Лопата рассекает комья земли, уходит вглубь. Выдох. Руки вытягивают набранную на полотно землю наверх, тело раскручивается на пару десятков градусов вбок, выбрасывая отработанный грунт.

Вдох. Полотно в землю. Выдох. Выброс.

Вдох. Нога снова промахивается по полотну, снова попытка, снова промах, снова полотно в землю.

Выдох. Правая рука начинает конвульсивно подёргиваться от усталости. Он выкручивает всё тело. Выдох больше похож на звучное «кха!». Всё как на ринге.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Я сплю. Я сплю, и мне снятся сны. Впервые за несколько дней у меня появляется чувство, что всё тело начинает коротить, мышцы начинают сокращаться. Я падаю. Куда-то в глубину, туда, где уже ничего нет, и только свет, и снег, и белая-белая пустота. Такая большая, такая белая, такая почему-то синяя. Большая синяя пустота. Тело глухо шлёпается о воду, и кисельная густота быстро меня обволакивает. Так погружаешь ложку в мёд – он потихоньку застилает её вязкой жидкостью, пока золотистая поверхность вдруг не схлопывается над блестящим металлом.

На дне птицы летают стаями, блестяще-чёрные птицы, роятся вокруг, перекликаясь во фрактальном узоре мурмураций. Видели, наверное, как рисуют картины песком? Там светящаяся пластиковая подложка, а на неё рассыпают мелкие гранулы, и из них начинают вычерчивать фигуры. Игра света, игра теней. Птицы также выстраиваются в фигуры, постоянно подрагивая и навязчиво зудя дрожанием линий. В птичьих узорах я вижу, как пляшут мертвецы.

В моей памяти часто вырисовываются смутные пейзажи из разных этапов моей жизни. Одно место, пожалуй, стоит особняком, занимает какое-то центральное положение в моей памяти. Que lastima[7], что это место в последнее время мне доводится посещать всё реже и реже.

Многие годы мой маршрут проходил мимо ставка – заболоченного водоёма, поросшего камышом. Он стоял по соседству с двумя точно такими же. Мосты, казалось, перерезали один огромный водоём, озерце, деля его на три почти равных части. Вдоль одной из них я ходил каждое утро.

Думаю, я могу пройти этот маршрут с закрытыми глазами. От дома до ставка я иду мимо небольшого коттеджного посёлка. Он всегда мне казался похожим на кукольную деревню – аккуратные двух– или трёхэтажные коттеджи, отделённые от всего остального района, они казались чем-то немного чужеродным, случайно оставленным здесь, но за годы с ними обживаешься, привыкаешь к ним. Дорога берёт крутой уклон на повороте, чуть поодаль за ним проходит широкий проспект, по которому, треща, несутся машины. Поворачиваешь налево и идёшь в гору мимо того самого ставка, под уклон, по кое-где аккуратной, кое-где побитой плитке.

Чем выше, тем меньше становится плитки, больше грунта, пока наконец не дойдёшь до моста, который возвышается над рельсами. Они здорово заросли за время войны, в последние годы превратившись в продолжение лесопосадки. К этим рельсам мы ещё вернёмся. За мостком начинается город.

Есть и другой маршрут, почти близнец. Если пройти мимо коттеджей, попадёшь в чуть более дикую местность. Путь будет лежать через лесопосадку, испещрённую ниточками тропинок, временами теряющихся во мху, земле, траве. Если знать, где свернуть, по одной из троп можно выйти прямиком к ставку. Протиснешься через камышовые заросли – и окажешься на маленьком земляном островке, спрятанном ото всех и от всего. Если же не сворачивать, придёшь прямо на асфальтированную дорогу, идущую через посадку.

В детстве меня эти места пугали; чем старше я становился, тем больше начинал их любить. В новой реальности я снова вернулся в этот город.

Артём толкает меня в плечо и выдёргивает из сна.

– Всё, приехали. Дальше на машине пути нет. Идти сможешь?

Я неуверенно киваю.

– Давай, у нас крайняя выгрузка, потом ногами дотопаем. Если доживём, – процеживает он сквозь зубы.

Машина стала почти вплотную к дверям полуразбитого здания. Оно было невзрачным образом спрятано среди других настолько же разрушенных домов, но стояло намного ниже. Пары снесённых этажей сверху было достаточно, чтобы оно могло затеряться в одноцветном пыльно-сером наполнении города.

Сразу за дверью начинается некрутая лесенка, ведущая в утопленное напополам в землю помещение, в котором пахнет смрадной сладостью и химией. Запах резкий, въедается в кожу так, что никакими средствами потом не отмоешь. Как в детстве, когда переел конфет. Тяжёлый и приторный. Если бы могла, то к горлу сейчас бы подступила тошнота.

Освещения не хватает – по стенам, раскачиваясь, пляшут тени, которые, как в детском театре, то съёживаются до размера крохотных кукол, то увеличиваются, превращаясь в былинных великанов. Пол устелен брезентовыми вырезками разных размеров. На них ютятся десятка два людей разной степени жизнеспособности. Внутри с удивительной сноровкой носятся ещё человек семь, они скачут от стены к стене, то что-то подбирая, то ставя на место. У них получается уклоняться друг от друга на этих околосветовых скоростях, хотя все смотрят в пол, как будто думая о чём-то своём.

– Решил вернуться всё-таки? – окликает меня хриплый голос.

Он принадлежит грузному мужчине в военной форме. Тот равнодушно стоит у стены и единственным глазом упирает взгляд в меня. Тени у него нет. Когда свет начинает подрагивать, я вижу, как его силуэт расплывается, сливаясь со стеной.

– Помолчи. Тебя уже нет, – этими словами я пытаюсь успокоить скорее себя самого. В ответ он начинает смеяться грудным смехом.

– Это тебя уже нет, а я-то всё ещё здесь!

В помутнении я делаю шаг вперёд, и на меня наталкивается один из мужчин. Этот живой. Хоть какое-то облегчение. Взглядом он оценивает меня снизу вверх.

– Живой, вроде… Херово, конечно, выглядишь, но жить будешь. Кто такой?

За спиной у меня материализуется Серёжа и заученным уже наизусть рассказом обрисовывает ситуацию.

– Лекарства? Это хорошо, да, – отрешённо реагирует парень.

У него потерянное перепачканное лицо и живые глаза, гуляющие где-то не здесь. Руки он держит полусогнутыми в локтях, ладони с растопыренными пальцами вытянуты подушечками кверху. На руках у него замызганные бурым перчатки.

– Туда, у стены поставьте. Я закончу и посмотрю.

Он возвращается к одному из мужчин, лежащих на брезентах, вытирает сгибом локтя пот. Нижняя губа прикушена в сосредоточении. Мужчина издаёт негромкий хрип. Несколько минут он возится, потом со съёжившимся лицом склоняется к лицу пациента. Хрип прекратился. Его ухо повёрнуто ко рту мужчины. Несколько секунд он слушает. Опускается на корточки рядом с ним. Со скрипучим звуком стягивает с себя перчатки. Я чувствую, как каучуковый запах перебивает всё остальное. Перчатки растянуто шлёпаются об пол. Голой рукой он проводит ладонью по векам, закрывая их.

– Как-то вы совсем быстро с ним сдались, – укоризненно подмечает Серёжа, потом переводит взгляд на мужчину. На надорванном рукаве он замечает у того обрывки жёлтого скотча.

– Какого?.. – лицо Серёжи раздувается, как воздушный шар. Даже в этом свете видно, как глаза наливаются кровью. Он стискивает кулаки.

– Пленные это. Были, – отмахивается парень и закуривает. – Я сам был против, но отец настоял. Сказал, что мы должны быть лучше зверей. А я считаю, что нечего на них переводить медицину, которая могла бы пойти нашим ребятам. Спасибо ещё раз огромное. Обезбол есть какой-нибудь? У нас совсем сейчас с ним беда, – Серёжа отрывисто кивает, всё ещё пытаясь собрать у себя в голове полную картину происходящего. Артём равнодушно стоит у стены.

– Все мы люди. А этих пусть лучше по закону судят, – из другого конца помещения появляется мужчина с окрашенной годами чёрно-серебристой бородой.

– Не досудят уже. Суд у них теперь только Божий, – парень заметно раздражается.

Это, значит, отец. И сын. В одном подразделении, в одном госпитале. Воистину, нет ни одного дома… У отца тяжёлая поступь, на одну из ног он наступает с усилием, что принимается стоически – на лице не вздрагивает ни одной морщинки. Из-под стены вскакивает мужичок лет тридцати с лейтенантскими погонами. Он перекошен беспокойством.

– Ну что там?! – нетерпеливо выбрасывает он отцу. Тот потупливает взгляд в пол.

– За старшего теперь будешь, Семён.

Семён прикладывает сложенные ладони к лицу и начинает остервенело его тереть. Пережатые ноздри со свистом втягивают в себя тяжёлый воздух. Убрав руки, он коротко выдыхает.

– Так точно, – и отточенным движением разворачивается к выходу. Здесь на скорбь времени нет. Развернувшись, он натыкается на Артёма. Оба замирают.

– Тёмка, Боже… Тебя-то сюда какими судьбами занесло?

– …Борис Саныч? – лицо Артёма гротескно перекашивает. Он отводит взгляд в сторону, туда, откуда пришёл бородатый врач. Возвращает его обратно. Мужичок берёт его за плечи, с силой притягивает к себе, упирает лицо ему в грудь. Никогда не слышал, чтобы мужчины так громко плакали.

Приторно-сладкий запах сгущается, воздух превращается в подобие киселя. Чувствую, как начинают неметь ноги. Артём отталкивает мужчину и устремляется вглубь помещения. Шаги шумно шлёпают по земле. Когда они прекращаются, наступает секундная пауза. А за ней – звенящий крик.

– Вам броня нужна какая-то, ребят? – почти заботливо предложил парень-медик. Непонятно было, чего в его словах было больше – искреннего беспокойства или подспудного желания избавить себя от дальнейшей работы. Было видно, что ему её и так хватает.

Ребята не стали отказываться.

Артём уверенно попросил бронежилет своего отца. Тот пришёлся почти впору, ничего практически не пришлось подтягивать. Артёма не смутило расползшееся на правом боку бурое пятно, заволакивающее пиксельный камуфляж. Ему сказали, что это плохая примета. Он только отмахнулся. Серёжа незлобиво бросил ему: «Ну, что, наша или не наша война?». Артём кивнул в ответ.

– Вы куда хоть двигаетесь?

Все вопросительно посмотрели на Шарапу.

– На улицу Коммунаров, вроде как.

Парень задумчиво почесал подбородок, нахмурился. Подозвал к себе Бориса Александровича.

– Саныч, проведёшь? Тут недалеко, вроде.

– Недалеко-то недалеко, только там не пройдёшь. Там пятьдесят шестая упёрлась, максимум могу довести до них.

Разбитый город гремел и позвякивал хвостом, как гремучая змея. Он напоминал разбросанные по полу кучки однообразного серого Lego. Как будто ребёнок устал с ними играть и решил оставить, как было. Воздух, тяжёлый и спёртый, давил на лёгкие. То и дело приходилось прикрывать рот и нос рукой, чтобы хоть как-то дышать.

Звуки войны перемешались в единую какофонию. Металлический лязг гусениц и рёв моторов, входы, выходы, барабанная дробь, пулемётное крещендо. Вокруг сновали, как будто погружённые в известные только им задачи, бойцы, двойками, тройками, группками. В покинутый только что госпиталь стаскивали стонущих раненых. Тех, кого не успели донести, старались поуважительнее расположить у входа. Непрекращающееся движение, бесконечный кровавый хоровод.

До пятьдесят шестой было метров двести, но до неё с таким же успехом могло быть и двести километров. По прямой идти было нельзя – слишком открытое пространство, нужно было перебежать через дорогу, а небо всё ещё стрекотало лопастями дронов.

Саныч вёл окольными путями – то забегая вперёд, то уводя назад на добрый десяток метров. Несколько раз они замирали у обрушившихся каменных насыпей, когда он начинал слышать только ему различимый насекомый свист миномёта. Кое-где ложилось совсем близко, тогда сноп пыли поднимался в воздух, а всё тело было готово разорваться от нестравленного напряжения. Артём, скрюченный пополам, полубежал по разворошённой земле. Серёжа шел, чуть опустив голову, придерживая каску одной рукой. Дима вёл Шарапу почти под руки. Тот чувствовал, как с каждым прилётом внутри начинают бултыхаться остаточные внутренности. Наконец, Саныч привёл их к самому узкому участку дороги и принялся инструктировать.

– Бежать по одному. На одного тратиться бессмысленно, а вот по группе могут начать бить. Я пойду первый, как добегу, крикну, чтобы бежал следующий, – всё это он проговаривал на повышенных тонах, пытаясь перекричать лязгающую токкату-фугу.

Раздались два выхода. Дождавшись первого прилёта, Саныч ринулся через дорогу.

На полпути все услышали, вернее, увидели, как метрах в тридцати лёг снаряд. Пылевое облако заволокло дорогу. Нога Саныча подломилась, и он рухнул на землю. Артём выругался криком, подскочил и побежал ему на помощь. Казалось, что он на мгновение стал невесомым, настолько быстро он подлетел. Через секунду он скрылся в пыли. Все остальные кинулись за ним.

С приливом адреналина Дима почувствовал, как грузный Шарапа теряет вес. Рывком он оттолкнул свой вес, сложенный с весом Шарапы, от земли. Изо рта вырвался оборванный крик. Ноги Шарапы почти волочились по земле.

По пути Артём умудрился подхватить Саныча под руку и тот, подпрыгивая на одной ноге, побежал вместе с ним. Когда все оказались на другой стороне, Артём принялся осматривать раненого. Кривясь от боли, Саныч отстегнул от бедра подсумок и обезумевшими глазами посмотрел на ногу. Ткань была цела.

Артём выдернул из руки подсумок и увидел, что тот рассечён надвое. Рваный кусок металла воткнулся в перемотанный изолентой магазин.

– Вот, сука, повезло, а, – сказал Саныч и снова взвыл от боли. Хоть и не пробило, но ощущения не из самых приятных. Он приподнялся и, ковыляя, повёл ребят в штаб.

Они голосят без умолку. На меня им, кажется, совершенно наплевать. Они должны чуять, что я здесь, но они всё равно не прекращают переругиваться между собой. Голоса у них звонкие, как у пионеров на майской демонстрации.

– Да ты ж, сволочь, в спину мне выстрелил! Кто так делает? Это не по чести! – обиженно звучит молодой голос.

– Тут вiйна, тут вашей «чести» нема, – равнодушно отвечает другой, сиплый, как будто с перепоя. На каждом слове он как будто делает вдох, и я чувствую, как воздух со свистом проникает в крохотное отверстие в правом лёгком.

– Это для вас чести нет, твари, – вступает в конфликт другой голос, гулкий и грудной, как игра на варгане.

– Мих, а меня кто срезал, ты видел? – возвращается молодой голос.

– Видел, видел. Третье окно справа, седьмой этаж. Они там мешками обложились, а из-за мешков дуло торчит. Оттуда, по-моему, вспышка была.

Я уже не чувствую своего одеревеневшего тела. Всё оно, чем бы оно ни было, на данный момент превратилось в почти бесполезный мышечно-костный придаток к моей бессмертной душе. Хочется верить, по крайней мере, что она бессмертная. Каждый шаг даётся с трудом. Ног и рук я уже почти не чувствую, они как будто превратились в законсервированные музейные препараты, размеренно плавающие в мутно-зелёном соку. Внутри всё ещё теплится надежда, что я успею вернуться.

С усилием разжимаю скованные челюсти и немыми губами произношу:

– Мужики, не в службу, а в дружбу. Там в подвале люди сидят, нам их вытащить надо.

– Ты куда полез, дурак? За собой их потащить хочешь? – пытается урезонить меня варганный бас.

– Я-то не хочу, но мы их так не бросим. У нас-то с вами вроде отличная беседа получается, – я выдавливаю из себя смешок.

Артём недобро косится на меня, но потом переводит взгляд.

– Четверо в подвале остались, пацанята совсем. Юркие, как кролики. Тебе повезло, что там стариков нет.

Стараюсь не обращать внимания на последнюю фразу и не вдумываться в то, что бы она могла значить. На фоне звучит разрозненный хор голосов, каждый на свой лад пытается что-то рассказать, но большинство просто переругиваются. Все пытаются донести своим ещё живым товарищам, чем-то, может, помочь и не привести их в эту заунывную загробную компанию.

– Хлопчак, а хлопчак, – окликает меня до того не знакомый голос.

Ноты гласных как-то по-особенному перекатываются в нём, это выдаёт другой язык, в котором он был воспитан. Совсем другой язык. Я могу вычленить в нём какие-то слова, ещё знакомые по школьным урокам из детства.

– Там, на дев’ятому поверсі – шестеро наших. Зовсім юні ще, дурні скажені. Дайте їм йти. Радіочастота – один, чотири, сім, три, два..

Пытаюсь нащупать в голове слова, чтобы ему ответить. Заслуживают ли те, кто запер в подвале несколько человек и теперь использует их как живой щит, право на спасение? В каких моральных координатах нужно находиться, чтобы найти для себя ответ на этот вопрос? Непрекращающийся автоматный рокот отвлекает меня.

Зашоренный собственными размышлениями, я не замечаю, как Дима подрывается с места и убегает. Я пытаюсь что-то крикнуть ему вслед, но из горла доносится только клокочущий звук немеющей гортани.

В горле опять напирает: дышать сложно, смотреть тоже не выходит – как будто в глотку и глаза насыпали щебня, и он мелкой крошкой режет каждую точку моих слизистых. Мозг в голове бьётся о стенки, пытается найти себе место. Разумное, доброе и вечное просто не может состыковать свою внутреннюю картину мировосприятия с тем, что происходит снаружи. Вокруг носятся люди, раскрывают и кричат беззубыми ртами, а звука нет – как рыбы под водой. И я рыба. Тоже рыба.

Рыба не понимает, что находится в воде, это видно только человеку. Понять, где и что я, можно только со стороны. Звон, звон, звон – не колокольный, нет, вечный и истошный, как будто меня внутрь этого колокола и засунули, и свист – ВЖУ-У-УХ – снова крики, снова молчаливые крики, и все опять засуетятся, разбегутся.

Поднимаю глаза – стена трещит и крошится, как французская мадленка, засыпая бегающие фигуры рыжими осколками кирпича. Почему я не услышал грохота?

– Смотри, я сейчас крикну, мы по ним начнём класть, а ты побежишь, – начал инструктировать Диму рыхлый низенький мужчина, закутанный в броню.

За его спиной он видел, как у нескольких почти наглухо заколоченных или заложенных мешками окон притаились шестеро других, с оружием наизготовку. Лица у них не выражали ничего, кроме отработанной решимости и сдержанного спокойствия. Рыхлый мужчина повернул голову и указал пальцем в дверной проём:

– Там метров тридцать. Бежать только зигзагами, рваными, чтобы не выцепили.

Дима кивнул, притворившись, что понял. Одно дело – когда тебе что-то объясняют, совсем другое, когда приходится по-настоящему что-то делать. Воистину, в критической ситуации ты падаешь до уровня своей подготовки. Дима начал молиться про себя – уже не о спасении, а о том, чтобы не подвели ноги.

– Готов?

Дима пригнулся наготове у дверного проёма. Помедлив секунду, он кивнул головой. Как заведённые, бойцы по команде перескочили в другие положения и с точностью хорошо слаженного механизма начали работать. Две секунды отстрелялась короткими очередями одна тройка, за ней другая, после – третья. Заминки в несколько секунд на перезарядку компенсировались уплотнением огня с другой стороны. Они молчали, изредка переговариваясь отрывочными односложными предупреждениями.

Дима выскочил наружу. Резкий серо-белый свет ударил по глазам. Мышление сконцентрировалось в настоящем моменте, он старался не продумывать свои действия дальше, чем на несколько секунд. Проблема любого плана, даже самого идеального – он по умолчанию не подразумевает никакого отклонения. В два растянутых шага он проскочил три метра. Неумело закреплённый бронежилет подскочил и тяжело хлопнул его по плечам.

Разворот в сторону, ещё три метра. Под ногами проскальзывает мелкая галька каменных осколков. Пули металлическим дождём стучат по стене соседнего дома. В ушах отдаётся железистый стук работы автоматики. Ещё три растянутых длинных шага. Время становится вязким, как олифа.

С другой стороны раздаётся приглушённый крик откуда-то сверху. Несколько пуль неаккуратно ложатся почти под ногами. Облачка раскрошенного серого бетона поднимаются, оставляя за собой ложбинки глубиной в палец. Снова разворот в сторону.

Дима подгибает голову. Зудящий свист раздаётся прямо над незакрытой шеей. Инстинктивно он закрывает голову руками, но продолжает бежать. Остановиться – значит умереть. Не как Шарапа, а по-настоящему, навсегда. Четыре метра, разворот. Инерция выталкивает его в другую сторону, бронежилет больно ударяет по рёбрам. Согнув ноги, Дима с силой разгибает их и отталкивается вперёд. В голове нет мыслей, вся его реальность заканчивается на том, что он видит перед собой. С силой он бежит вперёд. Лёгкие наполняются тяжёлым воздухом. Ещё семь метров.

Долго так продолжать он не может. И делает разворот, ещё два метра, ещё разворот, и одним махом проскакивает остаток пути. Пули замирают в паре метров от него, когда он приближается к дверному проёму.

Металлическая дверь подъезда лежит рядом, сдёрнутая с петель взрывной волной. На ней гусиной кожей отмечены следы от выстрелов. Справа – уходящая ввысь бетонная конструкция лестницы, кое-где обвалившаяся и потерявшая структурную целостность. Справа – незакрытая дверь в подвал. Дима снова подпрыгивает и проваливается в темноту.

Уж не знаю, сколько я проспал. Ребята говорят, что двое суток, не меньше. На исходе первого дня они уже всерьёз испугались, что я окочурился, на этот раз, как говорится, далеко и надолго. Меня так просто не убьёшь, как оказалось. Помню, что мне снились сны. Помню, как во сне огромные рыбы плавали в бесконечной, большой синей пустоте.

Но один сон я помню отчетливее всего.

Я плыву по бесконечной реке, вглядываясь в её непроглядное полотно. На нём не видно отражений, но я вижу, как от лодки расходятся волны ровным фрактальным строем. Вёсел у меня нет, лодкой правит другой человек. Он с головы до ног закутан в пурпурный саван. Забавно: раньше считалось, что пурпур – цвет королей. Можно ли считать, что меня куда-то вёз король? Когда он поворачивается, чтобы проверить, жив ли я, всё ли ещё я на месте, я вижу, как на отсутствующем, буквально отсутствующем лице светятся две прорези леденисто-голубых глаз.

Наконец, мы куда-то приплываем, и я схожу на берег. Делаю несколько шагов, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, будет ли меня ждать мой извозчик, но вижу, что он уже успел отплыть назад на добрый десяток километров и теперь смотрит на меня своей вытянутой к небу спиной. Земля мягкая, рыхлая, я проваливаюсь в неё почти по щиколотки, как рассыпчатый бисквит, крошащийся в руках. Она глубоко чёрная и, поднимая ногу, я вижу, что стопы мои зачернены.

Город поглощён праздником, это мой город, я это знаю, но в этом городе меня уже не узнают. Я трогаю грудь под плащом, чтобы удостовериться, что мой Т-образный шрам всё ещё на месте, знаю, знаю, что меня по нему опознают. Я прохожу мимо толп людей, мимо блюющего клоуна во фригийском колпаке, мимо статных расписных красавиц и златоликих мужей с серебряными телами. Им всем до меня нет дела.

Действо, происходящее на площади, меньше всего напоминало похороны, но праздником всё же были именно они. Больше это было похоже на какую-то мрачную ярмарку, подслащенную мерным боем жестяных барабанов. Вместе с барабанами звенят тут и там маленькие колокольчики, которые скорбящие цепляли к поясам. Тёмные одутловатые лица смотрят по сторонам кто с безразличием, а кто – со сдержанным смешком в глазах, чьи-то же глаза уже давно, здорово смазанные хмелем, смотрят одновременно на всё и ни на что.

Взор же покойника, лежащего на чём-то вроде паланкина из резного дерева, хоть и скрывается под веками, а всё равно уходит далеко-далеко в небеса. Он кажется здесь неестественным, нездешним – ему впору бы плясать с остальными, драть горло пением на непонятном языке, а он лежит. Процессия или гурьба, скорее, медленно и уверенно отдаляется, оставляя за собой уже отравленных празднеством людей, а её шум растворяется в базарных пересудах.

За мной хвостом увязалась собака, она лает мне вслед, как будто узнавая. Я подаю ей руку и чувствую, как она облизывает мою ладонь. Ноги тяжелеют, увязая глубже в земле. В моей руке появляется посох, и я, опираясь на него, бреду дальше. Сквозь толпы людей я прохожу через рынок и заполненный учёными мужами форум.

В конце города, на отшибистом холме, высится мой дом.

Город поглощён праздником, и мой дом не исключение. Пирующие груды людей лениво свалены на пол, они едят и пьют, не оборачиваясь в мою сторону. В дальнем углу залы я вижу, как ко мне спиной стоят мои родители. Я пытаюсь до них докричаться, но понимаю, что из горла не выливается ни звука, ни слова; я снова кричу, вижу, как поворачивает голову моя мать, и…

Город похож на выцветшую чёрно-белую фотографию. Всё потянуто дымкой, как от майских костров. Как будто развели огромную демонстрацию, несносимо гигантский непрекращающийся праздник. Всё перевернулось вверх дном. Такой коллективный День Нептуна. В разрушенном городе есть две константы – константа движения и константа стабильности.

Константа движения: город официально объявлен освобождённым. Люди высыпаются на улицы, выдернутые из подвального плена. Двигаются они по большей части бесцельно, как единственная стрелка, оставленная в часовом механизме, когда оставшиеся детали уже убрали. Из жизни была убрана её законная упорядоченность, но организм по инерции выполняет базовые действия. В конце концов, какой смысл в секундной стрелке, если в часах не осталось ни минутной, ни часовой? Механизм показывает обезличенный отрезок времени, не привязанный ни к чему. Раз за разом, цикл за циклом. Тик. Так. Тик. Так. Просто представь, завтра война – а на неё никто не пришёл. Здесь совсем наоборот – война только что закончилась, но все присутствующие всё ещё живут внутри неё. Кто-то достал скрипку, начал играть. Что это, Вивальди? А, нет, это вариация на тему Шуберта. Мерцающий в толще ночного леса огонёк.

Двое мужчин неопределённо-интеллигентного вида прогулочным шагом шли по улице и небрежно курили, переговариваясь. У одного – забинтованная голова с расплывающимся бурым пятном под повязкой, кожаный портфель под мышкой. У другого отросшая неуклюжая борода и несуразный берет пыльно-чёрного цвета. Они о чём-то переговаривались, но по глазам видно, что каждый думал о своём. Говорили, вроде как, о деонтологической этике и этике ситуационализма. Какое чудесное поле для дискуссий.

Константа стабильности: у пыльного бронеавтомобиля скопом собрались несколько солдат. У кого-то на лице видно ленивое напряжение, у других блаженное спокойствие, как будто после долгого напряжения наконец-то спокойно выдыхаешь. Они переругиваются между собой, обсуждают насущные вопросы. Некоторые двойками прогуливаются по улице, деловито озираясь на мимопроходящих. Оружие приспущено чуть ниже положенного, как будто страх уже закончился. На фоне звучат перезвоны автоматных очередей, редкие хлопки где-то в отдалении, где-то совсем далеко.

Двухдневный сон как будто воскресил Шарапу – ноги и руки стали более податливыми, отзывчивыми, он шёл, ни на кого не опираясь, без чьей-либо поддержки. И лицо вернулось к той же гримасничающей улыбке, к которой оно так привыкло.

Дима прихрамывает на одну ногу, но совсем незаметно. Рана ещё будет довольно долго заживать, сказали ему, главное – ухаживать, менять повязки, промывать. И нельзя спать на одном боку какое-то время. Обидно. На левом боку спать ему нравится больше всего. Сложно сказать, какое чувство в нём сейчас преобладает. Он немного расправил плечи и грудь, начал дышать в полный объём лёгких. Привычная тяжесть в желудке куда-то делась. И шёл он ровно и спокойно, насколько ровно может идти человек с дырочкой в левом боку.

В голове пронеслись картины из детства – большая книжка с цветными картинками, а на них большие города со всего света. Там Нью-Йорк с его топорщащимися небоскрёбами (в детстве его долго водили к логопеду, и мама часто поддразнивала его произношение некоторых слов: почему-то именно название отпечаталось в его памяти, и в моменты радости он начинал кричать с отяжелёнными гласными: «Нюёрк! Нюёрк!». Тогда он, наверное, и решил заниматься иностранными языками), и монструозный Дели, чувственная Венеция и эмирская Гранада. Сейчас он почему-то почувствовал необъяснимое родство с этим заживо похороненным городом, который только начинает отряхиваться от долгого, мутного сна. Отчего-то ему верилось, что для него этот кошмар выльется в пробуждение, лёгкое и воздушное, и всё начнётся по новой. На заднем плане загудела труба, выжимая ноты из джазового Moanin.

– И что, это всё? Кончилось? – не слыша себя, в пустоту выбросил Дима.

– Ага, кончилось, – Серёжа напряженно озирался по сторонам, – Теперь осталось самое сложное.

– Какой ты интересный человек, бля, если для тебя всё, что было до этого – легко, – парирует Артём, потом тёплым взглядом обращается к Диме: – А ты, умник, вообще красавчик, не устану этого повторять. Вот для тебя самое страшное реально кончилось. Будем считать, что ты грандиозным образом поборол сам себя.

Дима виновато тупит глаза в землю. Собой он и правда в чём-то гордился. Но любая храбрость, особенно храбрость труса (которым исторически было начертано творить героические поступки) всегда упирает его в тупик – а это я случайно сделал, или так оно на самом деле и должно было быть, вот такой вот я человек в своей сути? Ответа на этот вопрос у него в душе не было. Но он нашёл определённое спокойствие, зная, что поступил правильно.

– Вот у нас, получается, и есть закрытые гештальты.

– Ге… что? Говори по-человечески, – не унимается Артём.

– У нас один гештальт – Саше помочь, – отпирается Серёжа.

– А ты давно меня по имени не называл, – смеётся Шарапа, – У вас вообще звать меня по фамилии вошло в привычку.

– А оно как-то само собой, знаешь. Тебе фамилия больше идёт – имя какое-то ненатуральное. Знаешь, как будто не твоё, – принялся оправдываться Серёжа. Шарапа в ответ хрипловато и громко смеётся.

На ребят в ответ оборачиваются двое патрульных. Развалистой походкой они подходят к ним, рутинно спрашивают документы. У одного лицо серьёзное, сжатое с трёх сторон лямками каски. В свои обязанности он погрузился с головой, воспринимая их как единственно достойное и важное занятие сейчас. Его коллега обрывает его насмешливым выкриком:

– Да ты чё, оставь ребят в покое. Вон, у одного из них целая жопа простреленная, это мало кто спокойно переживает.

Артёма как будто бьёт током. По телу проходит разряд, он подёргивается, начинает хлопать себя по карманам. Просовывает руку под бронежилет и, достав что-то из кармана куртки, протягивает бойцу. В руке появляется сложенный несколько раз зелёный матерчатый поясок с золотистыми буквами. Краска немного осыпалась, но слова псалма прочитать ещё можно. Между сложенных слоёв ткани спрятался небольшой крестик.

– Вы же Астра? Вам это… Мы девушку на границе встретили несколько дней назад. Она вам передать просила.

Парень непонимающе смотрит, потом морщит лоб. Вдруг он хлопает себя по лбу, и из него вырывается удивлённый смешок.

– Астра? Опять вы, мужики, напутали. Ну, ничего, вы не первые.

Он снимает руку с автомата и указательным пальцем постукивает себя по груди. Под ним виднеется тонкая полоска шеврона с текстом: «Per aspera ad astra». Первые два слова покрыты слоем затвердевшей копоти, и видно их только при ближайшем рассмотрении.

– Студент я, Студент. Ну, чудаки. Что за девушка?

– Не помню уже, Анна, что ли, или Анастасия… Анна, точно Анна, – Артём мнётся, как двоечник у доски. Глаза Студента напряжённо смотрят ему в ладонь. Когда он открывает зажмуренные от радости глаза, в уголках поблёскивают влажные бисеринки.

– Ну, мужики, совпадение так совпадение. Это ж теперь, получается, всё, что у меня после Анны осталось.

Артём непонимающе хмурит брови.

– Долго ж вы, наверное, меня искали. Аньки-то уже сколько, больше месяца нет?

– Как… нет? – Артём сглатывает ком в горле. Он чувствует, как тело начинает бить мелкая дрожь. Студент берёт его за плечо и подтягивает к себе. На его лице – болезненная, выстраданная улыбка.

– Да ладно. Живы будем – не помрём.

Вернувшись к своему коллеге, он возбуждённым шёпотом что-то рассказывает, поворачивает голову. Коллега поднимает глаза в лёгком недоверии.

А Артём возвращается к парням.

– Ну ты, блин, даёшь, фокусник, – изумляется Серёжа, – Я уже и забыть успел про этот крестик.

Казалось, из живого в городе остались только одичавшие кошки. Они в мгновение обступили меня со всех сторон и начали жалобно мяукать. Силуэты людей окрасились в багрянец и пурпур, утратили вещественность, как будто слились с непристойным пейзажем. В вышедшем из-за туч солнце вдруг блеснули золочёные купола церкви.

Наверное, меня окликали, просили вернуться назад. Я просто начал идти и шёл, шёл, казалось, бесконечно долго. Ноги проваливались в ватную земляную крошку, глаза закрылись сами собой. Я чувствовал, как руки против моего желания раскачиваются на плечевой оси из стороны в сторону в такт движению ног. Мне срочно нужно было куда-то уйти, убежать, куда-то подальше отсюда, подальше от места, где я только что потерял друга, возможно, одного из последних моих друзей.

Говорят, что ужасно, когда родители переживают своих детей. Не менее ужасно, когда друзья переживают друзей. Когда лишаешься человека навечно, возникает чувство, как будто из тебя заживо вырезают кусок плоти. У Шейлока так вырезали фунт плоти, но тот хотя бы это заслужил. Чем это заслужил я?

Не бывает глупых смертей. Смерть по определению заслуживает высочайшего места в пантеоне людских страданий. На неё можно смотреть по-разному: кто-то видит величайшую трагедию, другие – закономерный конец человеческого существования, кто-то вообще считает, что само существование смерти придаёт абсолютное значение жизни. Я уже не знаю, какая из этих философских идей должна быть права. О смерти легко рассуждать, пока она не касается тебя самого, пока она абстрактной идеей маячит где-то на горизонте. Это где-то там, не про меня. Это про других. Со мной такого случиться не может. Но рано или поздно смерть доходит до всех. Обычно скорее поздно, чем рано.

Дети хоронят родителей, внуки хоронят бабушек и дедушек. Соприкосновение со смертью близкого человека, родного тебе по крови, всё-таки по-другому накладывает отпечаток на сознание. Для нас привычнее воспринимать таких людей как, как бы цинично это ни звучало, но как людей, одновременно очерченных бессмертием и обречённых на смерть. В нашем сознании достаточно уютно соседствуют эти две мысли, совершенно друг другу не противореча. В каком бы количестве боли и слёз ни были утоплены смерти близких, они воспринимаются в той или иной степени закономерно.

Смерть преображает свой вид в зависимости от того, насколько близко к нам она случается. Смерти случайных людей, какими бы они ни были трагичными, слабо трогают наши сердца, какими бы эмпатичными или чувствительными мы себя ни считали. Какое нам дело до смерти того, чью жизнь мы не смогли засвидетельствовать? Это иногда выливается в очередные проявления современного нам жестокосердия. Подумайте сами, насколько часто вы слышали фразу «глупая смерть»? Или о награждении кого-нибудь «премией Дарвина»? Имеет ли смерть вообще право быть глупой? Чем дальше мы отдаляемся от смерти, тем дальше уходим от собственной человеческой сути.

Отдельной категорией нужно отметить тех людей, с чьими жизнями мы успели соприкоснуться, но для нас они не стали чем-то большим, чем эпизодическими персонажами в плоховато скроенном сериале. Их смерти обладают почти магическим влиянием, практически очарованием, но причиной этому можно назвать только то, насколько для нас разнесены во времени их жизнь и их смерть.

Помнишь Олю из параллельного класса? Оля любила лошадей, ходила с тобой в кружок рукоделия. Она ещё какую-то глупую открытку Саньке подарила на День святого Валентина, который нам вообще-то запрещали праздновать и учителя, и родители. У Оли неделю назад встало сердце, когда она рухнула на диван после работы. Сын подумал, что она просто устала и уснула. Мы всё равно будем видеть это как смерть той самой веснушчатой, вдруг выросшей на полметра в высоту за лето девочки Оли, а не какой-нибудь Ольги Витальевны, главы отдела кадров, с двумя детьми и маячащим на горизонте разводом.

И всё же самым страшным есть и будет смерть тех, кто провёл с нами достаточно времени рядом, чаще всего тех, от кого мы мало отличаемся по возрасту. Так уж получилось, что жизнь свою мы стараемся видеть только в самых положительных тонах. Сколько бы нам ни было, всё самое лучшее только впереди. Счастье, как говорится, не за горами. Оно – за терриконами. Поэтому смерти наших одногодок мы воспринимаем как ракету, сгорающую на входе в верхние слои атмосферы. Самое интересное-то только впереди, а ты уже почему-то решил нас всех оставить. Глупая смерть? Не знаю. В голове всегда звучат строки лорда Маколея на этот счёт:

Смерть – ключевой кирпичик грамматики жизни. Мы тоже стараемся не говорить о живых в прошедшем времени. Слова материальны, и это плохая примета – наскоро переводить людей в прошедшее время. В английском языке прошедшее время зарезервировано только для людей, окончательно и бесповоротно покинувших наш мир. Для покинувших только наши жизни будет отдельное время – настоящее совершённое. Он что-то сделал, оставил на моей душе какой-то след, но он есть, он всё ещё здесь. Его уже нет – прошедшее простое. Совсем нет. В мгновение Артём перешёл в прошедшее простое. От его настоящего совершённого не осталось никакого физического воплощения. В одно мгновение.

Ноги сами выводят меня к собору. Я хорошо его помню: таких соборов я вообще мало бы собрал на своей памяти – всегда идеально белый, с несколькими золотыми куполами и лазурной синевой крыши. Удивительно, как он всё ещё остался здесь. Практически целый.

Мысленно я снова возвращаюсь в свой сон.

Земля под ногами твёрдая, я уверенно, насколько могу, иду вперёд. Левую ногу пронзает током, я чувствую, как она деревенеет. Поддерживая её одной рукой, я иду, как ожившая гипсовая статуя.

Двор собора заполнен людьми. Здесь уже успели организовать полевую кухню, люди толпятся, неуверенно прося еды. Солдаты передают им пластиковые тарелки, наполненные пышущим жаром питательным, но не особенно аппетитно выглядящим блюдом. Лица у людей изукрашены усталостью. Кто-то, силясь выдавить из себя радость, заливисто смеётся, везде льются разговоры. Обо всём и ни о чём. В воздухе витают невесёлые воспоминания прошедших месяцев.

Эра радости и празднеств ещё не пришла, она только махала рукой откуда-то из-за горизонта. Впереди ещё долгие месяцы строек, восстановлений, а вместе с ними и долгие месяцы похорон и поминов. На душе даже немного печально, что я не смогу этого застать. Я вырос в этом городе и счастливо жил, пока мне не пришлось его покинуть, а теперь, уже в угасающем закате своей жизни, я встречаю его именно таким. Со сдёрнутой с одутловатого тела коростой, с печальными и уставшими глазами, в которых где-то в глубине поблёскивает огонёчек будущих радостей. Хорошее дело, ничего не скажешь. Внутри себя я знаю, что всё будет хорошо. Почему-то знаю. Наверное, потому, что не может всегда быть плохо. Мой город успел настрадаться за то время, что меня в нём не было.

За мной хвостом увязывается собака, она лает мне вслед, как будто узнавая. Я подаю ей руку и чувствую, как она облизывает мою ладонь. Ноги тяжелеют, увязая глубже в земле. Моё стоячее сердце как будто на секунду запускается. Меня кто-то дёргает за плечо.

– Саша, твою мать, ты куда убежал?! – рычит на меня Серёжа. У него красное лицо, перепачканное высохшими слезами. – Да нельзя ж так, убегать всё время, блядь! Артём!.. Там Артём! – он пытается выдавить из себя что-то связное, возможно, обвинить меня в чём-то.

– Артём сказал, что всё хорошо, – неумело оправдываюсь я. Артём, и правда, успел мне что-то сказать после того, как исчез, но это был короткий крикливый отзвук. Не отзвук разочарования или грусти, нет. Мне показалось, что это был первый раз, когда он чувствовал себя спокойно.

– Ты… Ты чего, его слышал? – Дима переспрашивает в лёгком неверии. Хотя, казалось бы, уж кому-кому, а ему бы стоило поверить мне в первую очередь.

– Слышал, наверное… Совсем коротко он мне что-то сказал, а потом замолчал.

– Замолчал? – и тут что-то в моей голове стало на свои места. Пока что все, кто говорил со мной с того света, по крайней мере те, кого я слышал отчётливее всего, по какой-то причине не могли найти себе места. Как будто здесь, на этом свете, у них остались какие-то незаконченные дела. Как, собственно, и у меня.

– Замолчал, да. Если замолчал – значит, всё хорошо.

– Ты как, нашёл? – взволнованно спрашивает меня Серёжа. После этого громко шмыгает и вытирает нос рукой.

Я оглядываюсь по сторонам. Слишком много людей, слишком густые толпы, чтобы можно было увидеть даже хорошо знакомое лицо. Слишком громкий гул, чтобы что-то услышать. На той стороне совсем никто не хочет затихать.

– Андрюша!

Гул разрезает полуплачущий голос. Я его очень хорошо знаю. Все остальные звуки затихают.

– Андрюша, сынок!

Боковым зрением я вижу, что ко мне со всех ног бежит женщина, за ней еле поспевает сопровождающий её мужчина. У мужчины серое лицо, запачканное въевшейся пылью, нестриженная борода. Прямоугольные очки перемотаны пластырем на переносице. У женщины на ветру развевается чёрный шёлковый платок, обмотанный вокруг головы. Лицо её подёрнуто сеточкой морщин, которые толпятся в уголках глаз и губ. Кожа вокруг глаз потемнела от недостатка сна.

– Андрюшенька, что же ты!.. Как тебя занесло? Мы с папой так скучали, – женщина обнимает меня и начинает плакать. Слёзы пропитывают зелёную ткань куртки в районе плеча.

Свет выключается. Я понимаю, что больше не ощущаю своего тела, его больше нет, или в нём больше нет моего сознания. Не хочу показаться мрачным, но, пожалуй, не хочу, чтобы сознание возвращалось обратно в тело. Самоощущение гласа, вопиющего в безвременной и безмерной пустоте, теперь мне нравится немного больше. Жаль только, что с родителями так и не смог по-человечески поговорить. В конце концов, вот моё путешествие и подошло к концу.

Кхем-кхем. Немного театрально мне придётся начать, но раз уж у меня появилось немного свободного времени, то его можно потратить на то, чтобы рассказать вам, как я дошёл до смерти такой. Вот и всё, в последний путь. Моё дело сделано. Друзья часто упрекают меня в излишней театральности или наигранности, здесь, пожалуй, тоже не буду отступаться от своих принципов. Пока я всё это вам рассказываю, представьте, что фоном играет Шопен, девятый ноктюрн в си-бемоль миноре.

Меня зовут Андрей Александрович Шарапов, девяносто седьмого года рождения. Не удивляйтесь слишком сильно тому, что в свидетельстве о рождении вы увидите имя, отличное от того, которым вы привыкли меня называть. Родился я на седьмой год независимости в усреднённо-небольшом городе Мариуполе. Не то чтобы я это помнил, так мне рассказывали. Раньше было как-то принято считать, что человек вырастает из всего того, что его окружает. Родился я, пожалуй, в достаточно обычной семье, в последние тёплые дни августа. Это сейчас за ним ещё будет следовать знойное бабье лето длиной в два месяца, а тогда лето кончалось в августе и за ним, как и положено, следовала осень. Время нынче немного вывихнуло сустав, осень скомкалась в полтора месяца расторопной длины.

Первое воспоминание приходит из ниоткуда. Нельзя сказать, что человек как-то специально выбирает момент, в который начинается его сознательная жизнь. Это как будто щелчок, переключение из бессознательного существования в момент, когда мозг начинает работать хотя бы на несколько процентов своей полноценной мощности и стартует запись. В первом воспоминании я сижу в натопленном ДК, укутанный в несколько слоёв одежды. Со мной бабушка, она по-матерински заботливо натягивает поверх великоватого, да и не по сезону прохладного синтетического кроссовка валенок. Да-да, валенок, не смейтесь. Зимы раньше были зубастее нынешних. Когда ногу обхватывает валенок, я вскакиваю с тумбы и выбегаю на улицу. Кусачий мороз щиплет лицо, по щекам шлёпают снежинки. Зима на юге непостоянна, как сердце красавицы и ветер в мае. До того как будто три дня шли дожди, а за ними ударили ночные заморозки и налетела пурга. Меня затягивает снежный вихрь, я поскальзываюсь на льду и падаю лицом в не до конца заледеневшую, покрытую белёсой коростой грязь. Домой я возвращаюсь изгвазданный, как тракторист.

Солнце тяжело оттягивалось к горизонту. Закрашенные ржавчиной облака ёрзали по небу. Дима с Серёжей брели по городу, может, час, а может, больше. Наконец, они вышли к морю. Оно было подёрнуто неровной рябью. Ветер продувал до костей.

Посреди поваленных деревьев на невысоком склоне взгромоздилась скамейка, повёрнутая к морю. Смотрелась она здесь чужеродно. Как будто посреди всей разрухи кто-то решил воткнуть крохотный островок покоя. Дима подошёл к ней, вжался руками в спинку. Ноги отдавали резкой болью. Он потёр больной бок ладонью.

– Всё ещё болит?

– Ага. Думаю, пару месяцев ещё так будет, – Дима помолчал, потом продолжил. – Оно и к лучшему. Будет какое-то напоминание. Забудем же это всё когда-нибудь.

– Думаешь, забудем? Такое, по-моему, не забывается.

– Да у нас знаешь, такая жизнь. Всё может забыться.

Дима вытащил из кармана брюк пачку сигарет, достал одну.

– Я так подумал, что я последние пару дней вообще не курил. Как-то не до этого было, знаешь.

– Так может, бросишь? Курить – здоровью вредить, – рассмеялся Серёжа.

Дима мыкнул с забитым сигаретой ртом, живо замахал головой, схмурил брови. Поджёг сигарету, затянулся и выдохнул.

– Смысла нет. Бросать как-то не хочется, знаешь. Почему-то, – Дима пригласительно протянул сигареты Серёже.

– Ага, знаю, – Серёжа потянулся рукой к пачке. Привычно постучал сигаретой по пачке, утрамбовывая табачную шелуху.

Дима ещё раз затянулся, сфокусировал взгляд на горизонте и начал размеренно, без излишнего артистизма, декламировать:

– На стихи, я погляжу, потянуло? Это кто?

Дима вытер помутневший от влаги глаз запястьем и ответил:

– Это Саша написал. Он тебе разве не читал никогда ничего из своего?

– Забавно. Из своего – нет. Он мне как-то больше чужое любил рассказывать.

– Наше или зарубежное?

– Зарубежное. Или испанское, или какой-нибудь португеш.

– Помнишь что-то?

Серёжа откашлялся, почесал затылок, как будто силясь вспомнить что-нибудь подходящее. Приоткрыв рот, он двигал языком по твёрдому небу, пытаясь обнаружить там слова. Снова откашлялся, и начал:

Дима приподнял брови в удивлении.

– Это Неруда? Какой удивительный выбор.

– Ты это знаешь?

– Знаю, конечно. Это я Саше и показал, – брови Серёжи съёжились. Для него, похоже, было удивительно, что в этом мире существовали вещи, которые Шарапе были незнакомы и ему о них приходится рассказывать.

– А это о чём вообще? Он мне что-то рассказывал, но я так и не понял. Но звучит очень красиво.

– Так ты запомнил строфу наизусть и не узнал, о чём в ней вообще говорится? – посмеивался Дима. – Ты, Серёжа, и правда уникум. Тебе памятник нужно чугунный поставить на вокзале. Он там говорит, мол, сегодня ночью я смогу написать самые грустные стихи о том, какая ночь звёздная и как вдалеке мерцают голубые звёзды. А ночной ветер кружится и поёт о чём-то. Потом он ещё о какой-то девушке рассказывает…

– Ага-ага, эти девушки, как звёзды. Какой кошмар, Господи, какая слащавость. От него я ждал чего-то поинтереснее.

Дима засмеялся и тотчас скривился от боли, хватаясь за больную ногу. Серёжа поддерживающе повернулся в его сторону. Вынул откуда-то пыльную бутылку коньяка.

– Попробуешь? Пацаны в штабе дали на прощание.

Дима откупорил пробку и щедро отхлебнул. Огненная вода обожгла пищевод. Он закашлялся. Боль резво отступила на второй план.

– Хороший, знаешь. Саше бы понравился.

– Ага, – выдохнул Серёжа.

Так они в молчании простояли ещё несколько минут, попеременно передавая друг другу бутылку. Молчание нарушил Дима:

– Ты смотрел фильм «Достучаться до небес»?

– Да, смотрел, конечно. Его ж все, по-моему, смотрели.

– Не ощущаешь определённой схожести? Тоже какое-то путешествие, тоже смерть… Тоже море, вот.

– Море, ага. Обратил внимание – воздух замер?

Дима замолчал, оглянулся. Воздух и правда перестал двигаться. Ощущение постоянной тряски преследовало его с момента выезда из Донецка. Теперь оно как будто успокоилось.

– И правда… И море какое-то спокойное. Спокойное и чистое. Мы когда с родителями сюда в детстве приезжали, оно постоянно было какое-то липкое, тягучее, как будто его мазутом сдабривали. А сейчас оно почти прозрачным стало.

– Прозрачное, ага. И тихо наконец-то стало. Даже в Ростове так не было.

– Да в Ростове постоянно какой-то кошмар творился. Дети какие-то орут, из пистолетов из этих пластиковых стреляют, петарды взрывают. Я там совсем дёрганый стал. Головой-то понимаешь, что в этих звуках уже ничего страшного нет, а внутри…

– Слушай, так мне, получается, повезло, что я немного глухой.

– По тебе, кстати, так и не скажешь, что у тебя какие-то проблемы со слухом.

– А-а-а, это просто аппараты хорошие. Но я понял, о чём ты. Иногда тоже это слышу. Но я как-то, знаешь, больше вибрацию чувствую. Это же тоже особенный совершенно тип вибрации. Которая по всему телу проходит, как будто рядом с тобой что-то приземляется. Я больше тишину люблю. Бывает, отключаю их и просто сижу в тишине. В полной тишине. Такая большая, необъятная пустота.

Снова наступило молчание. Серёжа отхлебнул и продолжил.

– Ты рад, что всё закончилось?

– А что конкретно, по-твоему, закончилось? Вот это всё, – развёл руками Дима, – это всё ещё очень надолго. Года на три, не меньше, а то и на все пять.

– Да я про Сашу больше. Всё остальное, понятно, что ещё тянуться будет. Ты-то лучше меня знаешь, наша война уже больше восьми лет идёт, и нет ей ни конца ни края.

– Про Сашу… За Сашу я рад даже, знаешь. Он всё-таки дома. В отличие от нас, – Дима разочарованно отвернулся и снова закурил.

– Не думал, что нам тоже бы пора вернуться?

Дима сощурился, отпил из бутылки. Снова поморщился, обтёр рот рукавом.

– Пора бы, да. Жить вне дома меня, если честно, уже порядком подзаебало.

– Ого.

– Что, «ого»?

– Это первый раз на моей памяти, когда ты выругался. Прямо-таки высокоточный матомный снаряд.

– Ага, я так и привык. Редко, но метко. Вообще да, я с тобой согласен. И на материке много всего хорошего, но пора возвращаться.

– Ничего, мы уже, считай, тоже Россия. И вообще, скоро совсем всё будет Россия. Кроме Косово.

– Косово? – переспросил Дима, – При чём здесь Косово?

– А просто Косово – это Сербия, – рассмеялся Серёжа. – Не обращай внимания, старая шутка.

Дима в непонимании нахмурился, потом бросил затею пытаться понять, что же Серёжа имеет в виду.

– Надо только пару вещей в Ростове будет сделать. Книги раздать, например. У меня, знаешь, несколько сотен книг в квартире лежит, я ж их никак не перевезу.

– Давай я у тебя что-то подрежу? Дело хорошее, да и тебе помочь надо.

– Ага, давай.

Дима передал Серёже бутылку, тот нехотя отпил. Переход с темы на тему теперь достался Диме.

– У тебя никогда не было чувства, знаешь, что ты второгодник?

– Тебе Саша тоже про это задвигал, да? Было. Типа, что приезжая в достаточно цивилизованный край и общаясь там с людьми, ты в какой-то момент чувствуешь, что все вокруг ходили в школу, а ты – второгодник. Только школа эта – нормальная жизнь.

– Во-во, именно оно.

– Нет, в чём-то он тоже прав. Есть в этом какое-то здравое зерно. Но ты бы хотел отказаться от того опыта, через который ты прошёл в жизни?

– Да я бы такого опыта врагу не пожелал… Хотя, знаешь, наверное, нет.

– Конечно, мы ненормальные. Только теперь наступил тот самый момент, когда наша ненормальность и общая ненормальность мира наконец-то сошлись. Теперь мы оказались самыми нормальными.

Бутылка почти опустела. Дима сделал свой последний глоток и передал остатки Серёже. Тот вылакал коньяк до дна.

– Ну что, на недельку в Ростов, закрыть все эти, как их там…

– Гештальты?

– Ага, во, гештальты. Закроем гештальты, побегаем по гаштетам[9], – посмеялся Серёжа, – и домой.

Солнце упало в море, разбрызгивая апельсиновый закатный свет по потрескавшейся ряби мелких волн.

Вспомнилась одна глупая шутка. Умирает один известный физик, попадает на небеса, а ему Бог говорит, мол, я тебя очень уважаю, можешь спросить, что угодно. Ну, физик у него и спрашивает:

– А расскажи, как Вселенная работает, я же всю жизнь этому посвятил.

Бог ему расписывает огромную формулу, физик смотрит, смотрит, смотрит, всё рассмотрел – и говорит:

– А у тебя тут ошибка.

Бог ему и отвечает:

– Я знаю.

Ну, вот и всё. Теперь историю точно пора завершать. Давайте подводить итоги. Меня зовут Андрей Александрович Шарапов, прожил я двадцать шесть долгих и полных событий лет. Я уже много чего рассказал вам до этого. Теперь могу сказать только одно. Я чертовски рад, что я наконец-то вернулся домой.

«Мы – смерть. Это всё, что мы из себя представляем, и всё, чего мы хотим. Смерть пронизывает все плоскости нашего бытия. Даже сам процесс жизни – движение в сторону смерти. Мы живём, спим смертью мёртвых, и во снах видим смерть мёртвых, и желаем смерти жизни. Всё, что у нас есть – смерть, и всё, чего мы желаем – смерть. И жизнь наша – смерть».

Интеръекция – переход слова в разряд междометия.

Непереливки – трудности.

Тосать – гулять, тусоваться.

Строчки из стихотворения «Бумажная птица» (1921) Федерико Гарсиа Лорки: «Утро вечно, как вечен и фонтан росы».

Цитируется «Одиссея» Гомера в переводе Викентия Вересаева.

Как жаль.

Гаштет – трактир, паб, бар.