Доктор Чен тяжело вздыхает, когда мы появляемся на пороге. Он уже понимает, что это значит, и точно не испытывает счастья при виде таких клиентов. Упрямый старый болван.

Не знаю даже, действительно ли Чен – доктор. Он стоит за прилавком в белом халате, очки на покрытом пигментными пятнами носу, сосредоточенное морщинистое лицо, но все это может быть таким же обманом, как «Профессор Домкрат» на автомастерской. Я узнавал, Домкрат еле школу закончил. Ни хера он не профессор.

– Добрый день, – явно перебарывает себя Чен. – Чем могу помочь?

– Не нам, – мгновенно вскидывается Роб, – не нам, старичок. Сегодня тебе нужно помочь себе.

Я придерживаю его за рукав, не давая заводиться. Мало того что горячая кровь нас ни к чему не приведет, так потом у Роба еще могут возникнуть проблемы со сбором денег. Вечно он так: сначала со всеми грызется, а потом как-то налаживает то, что сам испортил. Правда, в большинстве случаев получается, но все равно не стоит рисковать.

– Доктор Чен, – подбираю самый мирный тон я, – вы уже знаете, для чего мы здесь. Мы назначали дату и пришли услышать ответ.

Его лицо мрачнеет сильнее. Не знаю, на что он надеялся – что мы зашли за витаминками? Вчетвером? С оружием?

– Наше предложение пока в силе, со скидкой. Сто фунтов в неделю, и вы можете рассчитывать на защиту.

– Это всего сотка, док, – весело добавляет Джей.

Взгляд Чена в панике мечется между нами. Он останавливается на Джее, который больше всех нас похож на разумного человека. Это все очки: Джей носит их со средней школы. Когда не открывает рот, можно принять его за ботана. Там еще и широкие бока вместе с пухлыми щеками дополняют образ.

И все же зря люди позволяют себя обмануть. Джей тупее винной пробки, и это одна его сильная сторона. Вторая – умение обращаться с ножом.

– Это очень дорого, – наконец выдавливает Чен. – Я не могу себе позволить.

– Мы знаем, что это не так, – качаю головой я. – Вы и больше можете, просто мы не жадные.

Не хотелось бы разносить его аптеку: она мне нравится. Чистенько, особенно для Бистона, аккуратно, и даже доктор Чен вполне приятный старичок. Но бизнес есть бизнес, и если он останется единственным на улице, кто позволит себе не платить, другие тоже не станут.

Кемал отлепляется от стены и встает у меня за плечом. Я легко киваю, позволяя сказать все, что он хочет.

– Давайте мы напомним, насколько щедро наше предложение, – с улыбкой коммерсанта произносит он. – За сто фунтов в неделю вы получаете отсутствие проблем с граффити, взломами и грабежами, случайно перехваченными поставками, таинственными проверками. И конечно, мы защитим вас от отвратительных уличных банд, которые занимаются незаконной деятельностью по всему Лидсу.

– А если что-то из этого произойдет? – дрожащим, но уверенным голосом уточняет Чен.

– Ни в коем случае, – еще шире улыбается Кемал. – Это невозможно.

Он, как всегда, хорош: хватает улыбки и пары слов, чтобы захотелось отдать ему первенца. Если бы этот парень организовал секту, за ним пошли бы тысячи. К счастью, он не заинтересован.

Доктор Чен достает из кассы деньги и кладет на прилавок, тут же накрывая морщинистой рукой. Глаза опасно прищуриваются, а по лицу видно: внутри идет ожесточенная борьба.

– Какие гарантии дает ваше… предприятие? – упрямо повторяет он.

– Все, что перечислено, – наша ответственность, – делаю шаг вперед я. – Если вы платите, никто не имеет права тронуть вашу аптеку. А если посмеет, мы разберемся с ним сами и вернем ущерб.

Звучит как рекламный слоган, но суть не в защите дурацкой аптеки. Это наша улица, и если мы позволим какому-нибудь нарику испортить себе репутацию, бизнес рухнет.

Наш бизнес.

Остальные молчат. Доктор Чен испытующе смотрит на меня, а потом, не отрывая взгляда, придвигает купюры ближе и поднимает руку. Я еле сдерживаю победную улыбку и киваю Робу, чтобы забрал деньги.

– Мы будем заходить по четвергам, – обещаю Чену. – С вами приятно иметь дело, док.

Он не может ответить взаимностью, но в ней нет необходимости. Нам нужно согласие, покорность и осознание: то, что мы пришли лишь вчетвером, – акт исключительной вежливости. «Молодые стволы» и «Кирпичи» не были бы настолько благородны. Мысль, которую стоит усвоить каждому торговцу на улице.

Теперь, когда доктор Чен сдался, мы делим район на три части, неохваченных магазинов не остается. И вот тут начинается проблемная часть.

Мы выходим из аптеки, подставляясь первому весеннему теплу, и двигаемся вниз по улице. Роб и Джей тут же с облегчением принимаются болтать о том, как просто все получилось. Кемал идет рядом со мной молча.

– «Кирпичи», – говорю себе под нос я.

– «Кирпичи», – понимающе кивает Кемал.

Больше слов не нужно. «Кирпичи» – та банда, что делит с нами Бистон-роуд: мы забрали правую часть, они – левую. Нам тесновато, и поэтому вопрос, будет ли драка, считай, решенный.

О том, что наверху той же Бистон-роуд лютует ямайская банда «Молодые стволы», я пока стараюсь не думать. Одна проблема за раз.

– Мы справимся, – как всегда, читает мои мысли Кемал. – Я слежу за ними не первый день, и есть ощущение, что они работают очень вяло и даже нехотя. По сравнению с нами, конечно.

– На крайний случай есть Тристан.

– Ядерная бомба, – улыбается тот. – Надеюсь, этот крайний случай никогда не настанет.

Чтобы вернуться домой, мы спускаемся вниз по дороге, проходя мимо старых одноэтажных зданий. Аккуратные, хоть и разношерстные заборы, садовые лавки в крошечных двориках, ровные и не очень газоны. В окнах сдвигаются занавески, и скрытые за стеклами глаза наблюдают за нашим неторопливым движением. Я привык к неодобрительным взглядам и уже не реагирую на них. Достаточно того, что местные научились молчать, наконец запомнив: это – лучший способ остаться целыми.

Они называют нас бандой. Пусть. Конечно, похоже на то, что мы обычные идиоты с ножами, и никто не заглядывает дальше них, но по большому счету плевать. Местные могут вешать любые ярлыки, какие только захотят, если им так легче. Лишь бы не лезли под руку.

Одинаковые ряды домов на аллее Кроу-Нест заканчиваются, и нам наконец открываются родные высотки. Две башни Коттингли, по двадцать пять этажей в каждой, возвышаются над зеленым полем, как нерушимый оплот социального жилья. Грязные внутри и снаружи, с крохотными окошками, похожими на бойницы. С продольными полосами, которые хоть и притворяются красным кирпичом, но на самом деле такая же фальшивка, как сюртук на свинье.

Наш родной дом – по соседству с крематорием.

Из нас семерых там живут пятеро. Еще двое – в таунхаусах ниже по улице. Поэтому мы так называемся, «Жнецы Коттингли».

Название придумал Кемал – он построил целую сельскохозяйственную теорию из нашего рэкета. Клиенты сеют, мы пожинаем, или что-то еще похожее. Мне иногда сложно понять, что он говорит, когда его несет в политику или философию. Но здесь я уловил суть.

А Коттингли просто было слишком очевидно, чтобы не использовать.

Если Бистон находится на отшибе Лидса, как отлетевшее с трассы М621 говно, то Коттингли – отшиб даже для Бистона. Дальше было бы сложно забраться.

– Люблю этот вид, – вздыхает Кемал.

– Нечего тут любить, – отвечаю я. – Места хуже не придумаешь.

– Мне прямо сейчас приходит на ум несколько мест, которые намного хуже наших башен, – улыбается тот. – Новости включал? Там на Балканах жуть творится.

– Не буду проверять, чтобы сравнить. Но здесь точно нечего любить.

– Они смотрят на нас снизу вверх.

Я поворачиваюсь к Кемалу, но тот мечтательно уставился вдаль. Чертов романтик.

– Местные. Они стоят здесь, на земле, и видят нас снизу. Это наши башни. Как у гребаных лордов.

– А мы и есть аристократия, – отзывается сзади Роб.

– Лорды Коттингли, – со смехом добавляет Джей.

– И отсасывают нам только на коленях, – в тон ему говорит Роб.

– Так, лорды из муниципальных квартир, берем пиво и собираемся в восемь на крыше, – прибавляю шаг я. – Все.

Ненавижу звук, с которым лезвие ножа проходится по точильному камню. Мерзкий, свистящий, от него кожа покрывается неприятными мурашками. Будь у меня любой другой способ поддерживать оружие в боевом состоянии, выбросил бы чертов камень в ту же минуту.

Визжание не заглушает мрачные мысли, наоборот, делает их хуже. С «Кирпичами» разобрались: кое-кто присоединился к нам, остальные сбежали в свои норы зализывать раны. Чистая победа, даже слишком хорошая для нас. Порой кажется, что мы что-то упускаем.

Мне бы радоваться, как остальные парни. Минус конкуренты, теперь бы выкурить ямайцев, и Бистон наш. Но я не верю в такие быстрые успехи.

– Помнишь нашего тренера? – бурчу под нос я.

Говорю то ли с собой, то ли с Муром… Но тот все равно слышит.

– А зачем ты сейчас о нем вспомнил?

Поднимаю голову, отвлекаясь от ножа. Мур, расслабленно развалившийся в кресле, как индийский раджа, смотрит на меня с ироничным вопросом в глазах. Его не прошибает ничего: он такой и в драке, и в пабе. Естественно, у меня в квартире он тем более чувствует себя как дома: мы дружим с детства.

– Он всегда говорил: когда забиваешь, нельзя терять голову. Главное – оставаться собранным и ждать ответа противника.

– А еще он говорил, что если будем трахаться с кем-нибудь, сдохнем от СПИДа, – показывает белые зубы Мур. – Ты каждую его реплику вспомнишь?

– Что-то все равно не так. Мы слишком просто разделались с «Кирпичами».

– Они оказались пачкой дрочил, у которых из оружия – три ножа на толпу и куски чугунных труб для остальных, – пожимает плечами он. – Что нам, притворяться, что боимся?

В его словах есть правда, но до конца они не успокаивают. И все же я благодарен ему. Мур – или Даярам Мурти, как его называли учителя, – мой друг с восьми лет. Мы играли в одной футбольной команде, вместе сидели за партой, а когда на спортивную карьеру не хватило денег, взяли философа Кемала Яхию и пошли заниматься рэкетом.

Иногда кажется, что Мур со мной всю жизнь. И всегда он такой: спокойный, с вечной улыбкой и легким отношением к миру. В нем есть все, чего не хватает мне самому.

– Фел, – он не дает мне вернуться к точильному камню, – пока все хорошо.

Я хмыкаю в ответ на нашу любимую фразу и перевожу взгляд к бубнящему телевизору. На экране как раз начинается очередная социальная реклама.

Правительству снова стало интересно, что мы делаем друг с другом. Ему насрать, что зимой старый Хансон с девятого этажа умер от холода. Насрать, что работы в Лидсе нет уже который год. Насрать, что наши родители не могут позволить себе новую одежду или даже нормальный чайник. Зато как лезть к нам в карманы, так они первые.

– Достали, – отвечаю я телевизору.

Если я не буду носить нож в Бистоне, гроб придется искать куда быстрее.

Мы с Муром стали бандитами не потому что посмотрели «Ребят с улицы»[1] и решили быть крутыми, а потому что после того, как школа с радостью избавилась от нас, мы оказались не у дел в «приличном обществе». Заводы вокруг закрылись еще пять лет назад, а в те, что до сих пор работали в городе, конкурс был выше, чем в сраный Оксфорд.

Потратив два месяца на то, чтобы обойти улицы в поисках работы, мы были вынуждены организовать собственное дело. Тем более Кемал давно говорил, что так будет даже лучше: не придется пресмыкаться перед мелкими менеджерами, вроде тех, что чувствуют себя королями «Ко-опа».

Да, теперь нам приходится носить с собой ножи. Да, Бистон небезопасен, но это не мы сделали его таким. Нам не оставили выбора.

Стук в дверь вырывает меня из молчаливого спора с телевизором. Я замираю и прислушиваюсь: через пять секунд раздается второй.

Свои.

– Я открою, – поднимается из кресла Мур.

От Тристана, который бесцеремонно вваливается в комнату, пахнет свежей выпечкой. Он единственный из нас подрабатывает – в местной пекарне. В этом есть какая-то злая ирония: в школе его называли Багетом. Конечно, он избил каждого, кто позволил себе это, и почти выколотил прилипчивое прозвище из местных, но оно все равно его догнало.

– Я рано, да? – оглядывает комнату он. – Еще не шесть?

Едва уловимый французский акцент смешивается с чистым йоркширским говором, и всегда чувствуется, что этот парень немного не такой, как мы.

Правда, «немного» – это неверное слово. Тристан одновременно разделяет с нами жизнь простого мальчишки из Лидса и при этом выделяется, как чистопородный скакун. Я сам до сих пор его не разгадал.

– Даже пяти нет, – отвечает Мур.

Он по-хозяйски машет Тристану, чтобы тот садился на свободное место, и снова поворачивается к телевизору.

– Так, что случилось?

Опустившись на пол и прислонившись к стене, Тристан мгновенно считывает настроение и смотрит на меня из-под нахмуренных бровей.

– У тебя лицо, будто кто-то умер.

Светлые всклокоченные волосы, так и не возмужавшее детское лицо и тощее телосложение – сущий подросток. И даже голос самый высокий из нас всех. Тристана обожают местные тетушки, которые считают его ангелочком.

Я видел его в деле. Не стал бы на их месте так ошибаться.

– Забей, – отвечает за меня Мур. – Фел тревожится.

– Почему? Я думал, у нас все отлично.

– Именно поэтому.

– Нет, не поэтому, – раздраженно отвечаю я. – А потому что все слишком отлично.

– Думаешь, в мире за каждым углом ждет подвох? – широко улыбается Тристан, но его лицо тут же перекашивается от боли. – Черт, забыл.

Он достает из-под куртки пакет, и теперь запах свежей выпечки расползается по всей комнате. Я вспоминаю, что не ел ничего с самого завтрака. Забыл.

– Украл нам булочек, – буднично сообщает он и протягивает пакет. – Берите, пока горячие.

– Уверен, что воровать еду с работы – хорошая идея? – спрашиваю я. – Тебя поймают, выебут и уволят.

– Так это отлично, должен же у меня где-то быть секс.

– Не прибедняйся, по пабам мы ходим вместе, – напоминает Мур. – Видел я, как у тебя нет секса.

– В пабе и не было еще.

– За пабом теперь не считается?

Их перепалка становится убаюкивающе привычной. Я тянусь к пакету и выуживаю оттуда две обжигающие булочки – их словно только что достали из печи.

Сомневаюсь, что Тристан расстроился бы из-за увольнения: оно не так уж много изменит в его жизни. Точно не сейчас, когда под нашим управлением оказалась уже большая часть Бистона.

Остались только ямайцы, но мы готовы выкурить их тоже. Тогда еженедельных взносов хватит и на нормальную жизнь, и на поддержание статуса в районе. Даже не представляю, чем мы займемся после, но сейчас и не нужно. Зачем тратить время на пустые мечты, пока следующая – и очень важная – ступень находится прямо перед носом?

– Кстати, а мы сегодня только по делу собираемся или паб тоже в программе? – отвлекает меня Тристан.

– Здесь – по делу. После собрания все свободны.

– Знаешь, приятель… Ты мне больше нравился до всей этой заварушки с «Кирпичами». Как-то ты был полегче, что ли.

– Ты просто не видел его на футболе, – откликается Мур. – Когда доходит до дела, Фел сам себе в зеркало не улыбается.

– Может, попробуешь?

– Что именно? – с раздражением уточняю я.

– Улыбаться. Чувак, мы бандиты, а ты ведешь себя хуже, чем менеджер в пекарне!

– Блядь, – выдыхаю я и с силой провожу ножом по точильному камню. – Оставьте меня в покое, пока не придумаю, что делать с ямайцами. Потом – хоть десять баров!

– Тебе необязательно думать в одиночку, – раздается голос из коридора.

Естественно, эти двое не закрыли дверь. Я поворачиваюсь к Кемалу – слава богу, что не кто-то чужой, – и мрачно киваю вместо приветствия.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Мы с тобой обязательно все перетрем.

– А нас не хотите спросить? – обиженно тянет Тристан. – Или мы тут так, на подхвате?

– Прекрати все, что ты сейчас начинаешь, – прошу я. – Дело совсем не в этом.

– В этом, в этом, – с улыбкой кивает Мур.

Он делает все только хуже.

Просто когда говорят слишком много человек, ничего толкового не выходит. Знаю, проходил уже с десяток раз: если нас семеро, мнений настолько дохера, что прийти к одному посередине – значит потратить добрую неделю на споры и две неслучившиеся драки.

Хорошо еще Маккормак не пришел: этот и вовсе любитель сболтнуть что-нибудь исподтишка и смотреть, как поднимается новая волна споров.

Нет, лучше по-старому: мы с Кемалом обсудим, вдвоем прочешем варианты, найдем наименее стремный и принесем остальным. Это не значит, что спора не произойдет, но у нас уже будут все аргументы.

– Старая история, – как ни в чем не бывало продолжает Мур. – Они всегда ходят вдвоем, Феликс и его желание все контролировать.

– Благодаря ему мы еще живы, – напоминает Кемал. – Тут некоторым ослабь вожжи – они придут на махач с АК–47.

– Кто вам наврал, что у меня он есть? – невинно улыбается Тристан, хлопая ресницами, как школьница. – Откуда мне взять такое богатство?

– Хочу надеяться, что ты говоришь правду, – вздыхаю я. – Иначе копы перестанут считать нас безобидными.

– Есть пара гранат.

– И мы не берем их с собой.

Тристан хмурится и недовольно тянется за булочкой. Забивая рот тестом, он не меняет оскорбленного выражения лица.

– Пока мы не подрались, поставлю чай, – решает Кемал.

Кухня в нашей квартире находится дальше всех от моей комнаты – нужно пройти по коридору мимо спальни матери, небольшой кладовки, а уже потом выйти туда через гостиную. Как только я слышу голос Кемала, зовущего меня, чтобы показал, где хранится чай, сразу понимаю: это повод поговорить.

Чай последние пятнадцать лет стоит на одной и той же полке.

– Надеялся, хотя бы победа над «Кирпичами» тебя вдохновит.

Кемал стоит у подоконника со скрещенными на груди руками. Длинные темные волосы падают на лицо, при каждом движении на нем скрипит черная кожанка. Небольшой электрический чайник – новенький, я недавно подарил его матери – шумит, подогревая воду. Мы как старая семейная пара, не хватает только халатов в полоску.

– Мы все еще в опасности, – парирую я.

– Может, попробуешь расслабиться? – поднимает бровь Кемал. – Мы назначили тебя лидером, и если ты нервничаешь, то все будут.

– Я не…

– Хочешь сказать, ты собран, спокоен и уверен?

Возможно, Кемалу нужно было самому возглавить банду. Сейчас, когда он стоит напротив, отчитывая меня, как ребенка, я не могу не вспомнить, что изначально это он все придумывал и превращал необходимость зарабатывать в сверхидею.

– Я никогда не стремился в лидеры.

– Врешь, – безразлично отвечает Кемал, будто сообщает мне давно известный факт. – Ты всегда им был, и я не собираюсь отнимать у тебя это звание. Никто не собирается.

– Скажи это Робу.

– Роб потерпит. Мы в тебя верим, просто… расслабься немного. Ни одна революция не совершалась с такой постной рожей.

Ах, да. Кемал и его идеология – вот уж кто попугайчики-неразлучники. Его послушать – мы не кучка бандитов, а новое поколение то ли революционеров, то ли фермеров, для которых город – это поле, а мы возделываем его и пожинаем плоды.

Чушь? Еще какая. Но как красиво он ее заворачивает! Когда Кемал открывает рот, чтобы толкнуть впечатляющую речь, я сначала стараюсь вежливо кивать, но к моменту воодушевляющего финиша во мне бурлят кровь, адреналин и желание покорять города.

Может, я тут и формальный лидер, но если Кемал решит, что мое время ушло, он легко меня уберет.

– И еще, – поднимает он руку, – Трис прав. Нужно обсудить всем вместе. И тебе проще, и остальные поймут, в чем наша проблема.

– Это на весь вечер.

– Знаю. Но нам все равно некуда торопиться.

Глухой нерешительный стук в дверь, за которым следует такой же второй, с потрохами выдает Джея. Мур снова кричит: «Я открою!», прежде чем подняться из кресла. Нам осталось дождаться Роба и Маккормака, которые, как всегда, придут только к назначенному времени.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Снова попробуем сделать это вместе.

– Не надо так сопротивляться, мы тебя не на оргию зовем. И да, в бар сегодня – обязательно.

Я командую парнями.

Кемал командует мной.

В мире нет ни грамма настоящей свободы.

Когда я возвращаюсь домой, бабушки уже нет. В последнее время у нее много ночных смен в больнице, и к концу моей работы она только-только уходит на свою. Так что мы редко видимся, и, пожалуй, это к лучшему.

Бабушка вечно повторяет: не забывай про экзамены, подумай о своем будущем. От ее святой уверенности, будто в Лидсе есть будущее, мне сразу и смешно, и страшно: в ее время это было возможно. Она часто рассказывает, как в Бистоне работали фабрики, и город боролся за жизнь после войны, восстанавливая предприятия. А люди верили, что мировое зло побеждено и все плохое ушло вместе с ним.

Не знаю, как объяснить ей, что теперь здесь не город, а ад. Если сороковые разрушали здания в Лидсе, девяностые растаскивают на куски его душу. В детстве я любила приезжать сюда, гулять по улочкам, есть мороженое, которое бабушка покупала в фургончике. Тогда здесь пахло теплыми камнями брусчатки, свежескошенной травой и жареным мясом.

Каждый раз после лета в Лидсе я ехала обратно в Шеффилд и представляла, что вырасту и моя жизнь будет именно такой: в летящем платье, с мороженым в руках и голосом Грейси Филдс из распахнутого настежь окна.

В Бистоне меня сочли бы городской сумасшедшей, попробуй я даже заикнуться о Грейси Филдс.

Время прошло, и теперь я не похожа на наивную девочку с мечтами о легкой жизни. Впрочем, бабушка тоже больше не та добрая женщина. Смерть деда изменила ее до неузнаваемости, а переезд из собственного дома в муниципальное жилье добил окончательно.

Моя смена продлилась десять часов, и я еле стою на ногах: в магазине нам запрещено садиться в любое время, кроме перерыва. Менеджер строго следит, чтобы ни одной оплаченной минуты не прошло в бездействии. И это – за три фунта двадцать пенни в час. Чувствую, как богатею.

На плите понемногу стынет заботливо оставленный там овощной суп. Ужин – работа бабушки. Завтрак – моя. На холодильнике вывешены обязанности и сроки их выполнения, и это, конечно же, тоже учтено.

Наученная горьким опытом, прежде чем выдохнуть, я сначала проверяю расписание. Стирка стоит на выходной, ванную убирала вчера, посуду помою после ужина. На двери холодильника нет ничего, за что мой домашний Гитлер смог бы меня расстрелять, и теперь можно…

Бросаю сумку и стекаю на пол по дверному косяку между кухней и гостиной. Пять минут, мне нужно всего пять минут на переключение, чтобы вновь почувствовать себя живой. Без менеджера, который каждый раз, когда я прохожу мимо, ломает глаза, пытаясь заценить задницу. Без покупателей, которые всерьез считают Barbie Girl хитом столетия. Без кассы, продаж, комиссий, сраных воришек, отжирающих мою и без того мизерную зарплату.

Пять.

Четыре.

Три.

Почти близко. Понемногу я становлюсь просто Лили Пакстон, без сраной звездочки на бейдже. Обычным человеком, который сейчас поужинает, возьмет из холодильника прохладное пиво – разрешенное в качестве компромисса домашним Гитлером – и завалится на выцветший диван смотреть «Баффи».

Ненавижу взрослую жизнь.

Два.

Один.

Я не успеваю подняться до того, как слышу стук в дверь. Даже не поворачиваюсь, просто кричу: «Заходи». В такое время это может быть только…

– Тебе не стоит сидеть на полу, – обеспокоенно произносит Люси. – Говорят, в некоторых квартирах видели мышей.

Перевожу взгляд со щели под кухонным шкафом на ее встревоженное лицо.

– Мы на семнадцатом.

– А видели на двадцатом.

Люси проходит внутрь и, зажмурившись, тянет носом воздух. Судя по улыбке, ей нравится запах бабушкиного супа. Или – что более вероятно – ее отец снова валяется в стельку пьяным, отобрав ее же недельную зарплату. В любом из этих случаев ей стоит поесть вместе со мной.

Я оглядываю ее в поисках новых синяков. У Люси тонкая белая кожа, которая отлично подходит к светлым волосам и голубым глазам. Да, она и выглядит как ангел, и по характеру такая же тихая и добрая. С маленьким вздернутым носом, розовыми щеками и взглядом библейской святой. Одно только выдает ее истинную суть: Люси знает каждую сплетню нашего района. Она редко говорит и много слушает, а люди думают, что ей можно доверять.

Новый синяк и правда обнаруживается на предплечье. У меня сжимается сердце: Люси не может дать отцу отпор, и он этим пользуется.

– Ладно, – поднимаюсь я. – Ты, наверное, голодная.

Мы лучшие подруги, и если Люси снова, хоть мы сто раз договаривались, будет отнекиваться, я за себя не отвечаю.

– Немного, – кивает она.

Ничего себе. Либо она наконец привыкла к тому, что не будет одна, либо стоит на пороге голодной смерти. В любом случае выход один.

Я достаю тарелки и разливаю суп. В кастрюле ровно две порции, словно бабушка знала, что придется делить.

– Дома все в порядке?

Люси ежится от неожиданного вопроса. Она натягивает улыбку и кивает.

– Да. – Боже, она так неумело врет. – Как… на работе?

– Сумасшедший дом, – даю перевести тему я. – Все говорят о новой песне какой-то Билли Пайпер, из-за этого дебилы заходят по три раза на дню спросить, есть ли она у нас. А ее даже в каталогах нет!

– Уверена, что называть клиентов дебилами – это способ получить комиссию? – с легким осуждением тянет Люси.

– Что? Все спрашивают очередную поп-блевань пятнадцатилетней богатой девочки, а я должна радоваться? Две недели как вышла Teardrop, и она каждый раз разрывает меня в клочья. Но никто из тех, кто спросил про Билли, мать ее, Пайпер, не захотел ее купить.

– Ты очень сурова.

В глазах Люси я вижу тихое одобрение, которое спорит с тем, что она говорит вслух. Вечно с ней так.

Она ест быстро, почти не пережевывая. Я была права: отец снова пропивает ее зарплату.

Люси каждый раз одним своим видом напоминает, что мой переезд к бабушке все еще можно считать везением. Когда мать собрала мои вещи, выдала двадцатку на поезд в Лидс и еду на неделю, я думала, что в моей жизни произошла настоящая катастрофа.

Ничего. Мы с бабушкой держимся.

– Как в магазине? – спрашиваю я.

– Нам привезли еще партию тюльпанов, – расцветает Люси. – Говорят, это последние. Такие красивые, ты бы видела… Больше всего понравились розовые, они светлее по краю лепестков.

Она рассказывает о работе в цветочном, и в голубых глазах наконец появляется огонь жизни. К моменту, когда тарелки пустеют, Люси подхватывает их со стола сама и вздрагивает от неожиданного стука в дверь.

– Все в порядке, – касаюсь ее плеча я. – Это может быть только Ламия.

Конечно, я права. Лами даже не дожидается ответа – просто опускает ручку двери и заглядывает в гостиную.

– Все дома? – аккуратно интересуется она.

– Надеюсь, ты не голодная, – выхожу из кухни я. – Мы все съели.

Ламия оглядывается и проходит в комнату, прикрыв за собой дверь.

– Так и знала, что вы обе здесь. Нет, есть не хочу, надышалась кебабом рядом с парикмахерской.

Слышится шум воды: Люси решила вымыть посуду за меня. Квартира оживает с этими двоими, наполняется движением, звуками. Воздух пропитывается запахами цветов, краски для волос и пряного парфюма.

Не знаю, как пережила бы этот год, не будь у меня подруг. Бабушка запрещала болтаться на улице и в закусочных, называя наши две высотки рассадником нищеты и криминала, так что единственным местом для знакомств была новая школа. Официально мы выпускаемся через месяц, но, если не врать себе, шансов на поступление у нас нет.

Вернее, они были до этой весны. У всех троих, но после пробных экзаменов оказалось, что родители Ламии считают высшее образование опасной блажью. Люси так перенервничала, что не прошла даже «игрушечное» тестирование. А мне свинью подложили родители: из-за того, что они не передали бабушке официальную опеку, моя семья и я, естественно, не считаемся неимущими, чтобы рассчитывать на снижение стоимости обучения. При этом для грантов нужна куча вещей, которых у меня нет. И первая из них – чистая репутация.

Так что уже в марте мы все устроились на работу, чтобы к концу лета быть хоть кем-то.

Школа все еще требует появляться на занятиях, угрожая не выдать аттестат, но уже не может усадить нас за учебники. И я не чувствовала ничего более освобождающего в своей жизни.

Конечно, бабушка недовольна. Но я начала приносить домой деньги, пусть и крошечные, а значит, мы будем в порядке этой зимой. В прошлую отопление работало настолько плохо, что мы с трудом ее пережили.

– «Баффи»? – доносится со стороны дивана.

Ламия уже занимает свое законное место справа – почему-то мы всегда рассаживаемся одинаково.

– Точно, – падаю рядом с ней я. – Боже, на что мы тратим жизнь?

Молчаливый вопросительный взгляд заставляет меня пояснить свою мысль.

– Школа, работа… Закончится школа – останется только работа. Неужели так пройдет все лето?

– Бери выше, – усмехается Ламия, – так пройдет вся жизнь.

– Какой ужас, – тихо отвечает Люси.

Она закончила с посудой и теперь присоединяется к нам. Диван даже не прогибается под ее весом: он почти как у козы.

Мы часто проводим здесь вечера: только у меня есть такая роскошь, как тишина и диван, на котором можно просто посидеть. Ламия – средняя из пяти детей, у них не квартира, а зоопарк. Один ее старший брат уже привез жену откуда-то из другой страны, и теперь они с младенцем ютятся на кухне. Второй брат еще не успел завести семью, и он работает в две смены, а домой приходит только поспать в гостиной. Младшие сестры – им пятнадцать и двенадцать – только и делают, что шумят и воруют у Ламии косметику.

Дома у Люси, конечно, тихо… пока ее отец где-то пьет. А когда возвращается, в квартире становится еще тише, потому что она боится даже дышать громче положенного. Мать ушла от них лет пять назад, и простить ее за то, что не забрала Люси, та не может.

– Привыкай, детка, – усмехается Ламия.

Она вытягивает тонкие ноги в легинсах, смотрит на них и с интересом прищуривается, словно представляет себе худшее.

– У Бетти на работе вот такие вены.

Показывая, Ламия очерчивает полосы на своих ногах. Длинные, широкие, и по ее рассказу выходит, что вены у Бетти занимают голень полностью.

– Интересно, когда у меня такие появятся?

– Не появятся, – отрезаю я. – Ты не будешь всю жизнь работать в парикмахерской.

– Статистика поспорила бы с тобой.

В душе поднимается протест: эта тема всплывает слишком часто, и мне становится сложно реагировать спокойно. Мы только пару месяцев как выбрались из абсолютной зависимости от взрослых – и то на пол-пятки. А уже чувствуем, что будущее настолько ужасно, что в него не хочется даже заглядывать.

Я встаю и отхожу к окну.

– Знаете что? Хватит с меня этих разговоров.

Сбоку видны окна высотки, которая похожа на нашу как две капли воды. Коттингли Тауэрс. Напротив, на том же этаже, где и мы, на подоконник опирается молодой парень. Я вижу его в третий или четвертый раз за последний год – один из тех, от кого бабушка велит держаться подальше.

У него длинные волосы, как у рок-звезды, и черная кожаная куртка. Больше ничего не могу разобрать отсюда.

– Как только сдадим экзамены, – проговариваю я окну, но знаю, что мои девочки слышат, – придумаем способ выбраться из этой дыры.

Парень оглядывается на меня, словно тоже услышав, но я уже поворачиваюсь обратно к комнате.

– Эта жизнь в социальном жилье – полная херня. Если хотим что-то изменить, нам нужно зарабатывать настоящие деньги, а не те крохи, что платят сейчас.

– Как громко звучит, – морщится Ламия. – Мне вообще начали платить неделю назад.

– Лили, но это же… – вздыхает Люси. – Кажется, сейчас нормальные деньги есть только в бандах.

– Значит, присоединимся к одной из них.

– Давно у тебя член вырос? – уточняет Ламия. – Банды – это мужская вечеринка.

– Сделаем свою и покажем, кто здесь сучки поглавнее, – упрямо повторяю я. – Мне плевать, чего это будет стоить… Но у нас обязано быть отличное будущее.

Люси переводит взгляд с меня на Ламию, словно сомневаясь, чью сторону занять в споре.

– Я не хочу всю жизнь продавать попсу в сетевом магазине посреди торгового центра, – ставлю точку я. – Если для того, чтобы стать продюсером, нужно драться на улицах, значит, куплю биту.

Последний школьный год я провожу под строгим надзором домашнего Гитлера не потому что моя мать устала меня содержать. Ей это не так уже много стоило, пока я была примерной дочерью напополам с исполнителем ее мечты. Но теперь, когда остались только экзамены, все намного проще: я зарабатываю сама, и даже если бабушка тоже выгонит меня из дома, этого хватит на крохотную комнатку где-нибудь в Морли.

Еще месяц, и я буду свободна.

– Ладно, – сдается Ламия. – Организуем банду. А пока можем просто посмотреть «Баффи»?

– Включай, – соглашаюсь я. – Кстати… Завтра бабушка снова уходит в ночную смену. Мы можем купить сидра и посидеть у меня.

Дверь в квартиру Тристана даже выглядит не такой обшарпанной, как остальные на этаже. Я точно не знаю, что они с ней делают – краска тут не отличается от других, – но почти готов поверить, будто неведомый бельгийский дух все консервирует. Даже чертову дверь.

На второй стук мать Тристана выглядывает в открывающийся проем. Ее рыжеватые волосы, выбившиеся из пучка, торчат вокруг головы нимбом, и это единственное, в чем они с сыном похожи. Мне всегда казалось, что мелкий засранец пошел в отца, хоть я ни разу того не видел.

– Добрый вечер, миссис Буше, – киваю я. – Тристан дома?

– Феликс, – недовольно морщится она и прикрывает дверь, делая свой голос глуше. – Трис, к тебе!

Из глубины квартиры раздается агрессивное мурлыканье, в котором узнается очень конкретный рыжий котенок. У него с матерью настолько запутанные отношения, что никто из нас так и не смог разобраться в них за все годы знакомства.

– Сколько раз говорить тебе, что ты дружишь не с теми…

– Ça ne te regarde pas, – бросает в нее Тристан, который снова открывает дверь. – Ne m'attends pas.

Понятия не имею, что он говорит, но я уже привык слушать французскую речь, сам додумывая смыслы.

Увидев меня, Тристан широко улыбается и толкается.

– Теперь ты рано!

– Помнишь, я обещал вечеринку? Мне нужна твоя помощь.

– Что угодно, лишь бы избавиться от этого гуля. – Тристан кивает в сторону матери. – Она забирает мои жизненные силы.

Это меня не касается. У нас у каждого своя грустная история, и мало кто торопится делиться ею с остальными. Но я все же не выдерживаю.

– Почему ты постоянно говоришь с ней на французском?

– Ее это бесит, – самодовольно отвечает Тристан. – А меня радует.

Стоило ожидать. На занятиях в школе было то же самое: он мог сорвать урок, отчитывая маленькую сухую мисс Уэлливер за что угодно, от неправильного произношения до игнорирования бельгийского варианта в выборе слова. Мы перестали выяснять, за что именно, примерно со второго раза. Как же она бесилась – и какое же удовольствие это доставляло Тристану.

– Чем займемся?

– Заберем Джея с шестого этажа и махнем в магазин. Вы были правы, раз мы победили «Кирпичей», стоит закатить вечеринку.

– Думал, мы пойдем в паб…

– Мы подмяли под себя банду, а не весь город. Нужно поменьше светиться.

– Чува-ак, – разочарованно тянет Тристан.

– Будем на крыше. Я взял ключи.

В лифте привычно несет мочой, и мы спускаемся ровно на пять этажей. Если дверь Тристана выглядит новее остальных, то у Джея как будто грабители с топором побывали. Краска вся в длинных царапинах, облупленная, кое-где свисает лохмотьями.

Нам открывает тощая несуразная, словно ее развитие остановилось лет в двенадцать, Пиппа. Младшей сестре Джея сейчас должно быть около шестнадцати, но она совсем не выглядит на этот возраст.

– Эй, привет, Трис! – сияет она, совершенно игнорируя меня. – Как дела?

– Но… – Он даже оглядывается. – Нормально, сама как?

– Привет, мелочь.

Я сдвигаюсь в сторону, спасая Тристана от агрессивной малолетки. Все знают, что она влюблена в него с тринадцати.

– Позови Джея.

Ее лицо мгновенно сменяется на скучающее, маленький вздернутый нос морщится с неприязнью, а глаза закатываются.

– Джонни, твои придурки пришли!

– Следи за языком, мелочь, – спокойно предупреждаю я.

– А то что?

– А то получишь, – слышится у нее из-за спины.

Джей – да, он на самом деле Джон Холл – отодвигает ее в сторону одним движением. Они настолько разные, насколько это возможно: он будто отнимал у нее еду все детство. И сладости тоже. Сложно поверить, что эти двое вылезли из одной утробы.

Поправив очки, Джей бросает последний грозный взгляд в сторону сестры и закрывает за собой дверь.

– Пока, Тристан! – доносится оттуда.

– Тебе бы поговорить с ней, – вздыхаю я. – Это может плохо закончиться.

– Мы не обсуждаем Пиппу, – насупленно отвечает тот. – Сам разберусь.

Тристан лишь пожимает плечами, он никогда не считывает никакие намеки. Даже самые очевидные. Либо ему интересна девчонка, и он пойдет в атаку сам, либо без вариантов.

– Чего позвали? – направляется к лифтам Джей.

– Мы идем за выпивкой и снеками, – кратко повторяю я. – Для вечеринки на крыше.

– Понял, я в деле.

– Я думал, ты объяснишь ему, что пойти в паб лучше! – возмущается Тристан.

Джей на секунду замедляется, а потом трясет головой.

– Мне и на крыше нормально.

Это мне в нем нравится: Джею не нужны никакие внешние атрибуты успеха, чтобы быть счастливым. Из нас всех он самый простой и надежный. Тот парень в банде, которого не страшно взять с собой на любое дело, если найти ему занятие по способностям.

Тристан же, наоборот, каждый раз становится нашей бомбой замедленного действия. Никогда не угадаешь, в какой момент в его голове что-нибудь свистнет. Но мы уже выяснили: главное – чтобы никто не называл его старым прозвищем и вообще никак не упоминал Францию. Это верный способ начать драку.

Черт, даже я выучил разницу между французами и бельгийцами вовсе не мирным путем.

Сегодня первый за неделю солнечный день, и нужно использовать его на полную, пока крышу снова не залило. Хоть до лета остается всего пара дней, на улице все еще прохладно. По радио обещают, что июнь будет не лучше, да и весь год ожидается дерьмовым. Не только в плане погоды.

Две тележки. Мысленно я подсчитываю, во что общему банку обойдется это развлечение, и стараюсь не слишком говниться: сам же решил, что нужно сделать. И крыша все еще дешевле, чем паб.

Мы набираем достаточно пива на первые пару часов вечеринки, бутылки высятся над краями, опасно покачиваясь при движении. Позади меня Джей толкает свою тележку, которую Тристан заполняет чипсами, хулахупами, монстр манчами и жареным арахисом. Взять его с собой было лучшим выбором: он настолько любит все это вредное дерьмо, что наберет целую гору. Может, хоть так продлим вечеринку относительно трезвой.

– Тебе взять Мистера Порки? – спрашивает у меня Тристан, повысив голос.

Стайка девчонок за соседним стеллажом хихикает – то ли от этого вопроса, то ли в ответ каким-то своим шуткам.

– Не нужно, – быстро отвечаю я.

– Тебе одну и или две не нужно?

Смех становится громче. Я доезжаю до края стеллажа и выглядываю сбоку, пытаясь понять, у кого в этом районе есть достаточно смелости, чтобы не прятаться при нашем появлении.

Их трое, по длинным черным волосам сразу узнается Ламия Рами из Коттингли Хайтс. Она училась в одном классе с Кемалом, и кажется, тот какое-то время по ней сох. Но так как это была самая неприступная девчонка школы с двумя сверх меры агрессивными старшими братьями, никто ни разу не сделал первого шага. Нам всем еще пригодятся конечности.

Рядом с ней малышка Люси Бэнкс, которая живет на одном этаже с Робом. Не думаю, что я хоть раз в жизни слышал ее голос, настолько она тихая. Моя мать знакома с ее родителями, говорит, там не семья, а катастрофа. Впрочем, у кого из нас не так?

Хотя я зря сужу по себе. У Кемала нормальные родители. И у Мура тоже. У этих семей своя… специфика. Но они точно не катастрофа.

Ламия, Люси… Я сталкиваюсь с вызывающей улыбкой третьей девчонки. Не знаю, кто она, но то, как гордо и бесстрашно она смотрит мне прямо в глаза, – это что-то новенькое. Почему ее не видели раньше?

Пухлые губы, тонкий нос, светлая, почти фарфоровая кожа и рассыпающиеся по плечам каштановые волосы… Не припоминаю никого похожего. Тем более с такими огромными глазами – они словно занимают половину ее лица.

Смех стихает, когда мы проходим мимо. Правильно. Девчонки уже позволили себе больше, чем стоило. Край тележки толкается мне в ногу, заставляя обернуться.

– Чего застыл? – приподнимает брови Тристан. – Так тебе одну или две?

Не дождавшись ответа, он бросает в корзину три пачки. Ламия и Люси молчат, но незнакомка взрывается ярким, грубым, практически мужским смехом. Никогда не слышал, чтобы девчонка ржала громче лошади. Она оттаскивает подруг в сторону, но по магазину продолжает разноситься этот звук.

– Боже, что это? – округляет глаза Тристан.

У меня вырывается короткий смешок.

– Понятия не имею.

– А я знаю, – тихо отвечает Джей, – та девчонка из Шеффилда, что подняла школу на уши.

Что? Кто-то занял в нашей школе мое место? Вот это действительно наглость.

Когда мы с Муром почти одновременно потеряли свои шансы продолжить футбольную карьеру – он из-за травмы, я из-за смерти отца, – старшие классы перестали быть хоть сколько-нибудь привлекательными. Последний год перед ГСЭ[2] мы провели красиво, особенно когда присоединился Тристан. Удивительно, как нас троих вообще аттестовали.

Я понимал, что мы не сможем быть худшими в истории, но не думал, что замена мне найдется так быстро. Хотя… Вряд ли эта глазастая успела перебить нашу славу. В конце концов, это мы пробрались к радио, чтобы объявить, что будущее проебано, и включить «Оазис». Прямо во время визита толстого местного барончика!

Когда мы наконец подходим к кассе, то оказываемся в очереди за девчонками. Они делают вид, что не обращают на нас внимания, но все равно выдают себя. Люси «незаметно» поглядывает на нас, хотя шеффилдская незнакомка действительно держится молодцом.

Наша очередь не задерживается, Сью на кассе шустро пробивает сидр и мелочи, которые набрали девчонки, и косится на наши две тележки.

– Восемь шестьдесят пять, – бросает она в сторону и вытягивает голову, чтобы увидеть все, что сейчас придется пробить.

– Привет, – киваю я, – вернем тележки утром.

– Робертсон мне шею скрутит. Это не по правилам.

– Скажешь, кто взял и пообещал вернуть. Ты знаешь, что значит мое слово.

Гигантские серьги Сью звенят, выдавая ее смятение, но я уже озвучил все аргументы. Сомневаться во мне – большой грех, особенно если учесть, что эта дыра тоже находится под нашей защитой. Я даже планирую заплатить живые деньги, что уже должно говорить о добрых намерениях.

– Сью, – солнечно улыбается Тристан, опираясь на ленту, – я лично тебе привезу.

Та моментально заливается краской. Я и сам не удерживаюсь от усмешки – когда хочет, Тристан может быть тем еще дамским угодником.

– А в одну не поместите? – пытается торговаться она.

– А ты как думаешь? – уточняю я.

Сью шмыгает длинным носом и в конце концов сдается.

Этот разговор тянется слишком долго, и я поворачиваюсь к девчонкам, чтобы посмотреть, что их так задерживает. Незнакомка ожесточенно роется в своей крохотной сумочке, видимо, в поисках мелочи. Ничего не найдя, она отпускает несчастный кусок кожи, чтобы засунуть руки в карманы мешковатых джинсов, а потом, когда и там оказывается пусто, – в синий бомбер.

– Не торопись, – говорю я. – Мы тут всего полчаса стоим.

Она впервые разворачивается ко мне полностью, чтобы смерить взглядом с макушки до пяток, а потом так и вовсе выдает невиданную дерзость.

Большеглазый олененок выдувает мне в лицо огромный розовый пузырь жвачки, громко лопает его и тут же возвращается к своим карманам.

У меня снова вырывается смех: это нахальство становится глотком свежего воздуха. Я достаю пачку банкнот, вытаскиваю десятку и протягиваю Сью.

– Это за девчонок.

В момент, когда та с понимающей улыбкой забирает мои деньги, незнакомка наконец находит свои в переднем кармане джинсов.

– Мне твое не нужно, – снисходит до разговора со мной она.

Глядя на протянутую ко мне руку, я вытягиваю десятку, зажатую между пальцев, кладу ее на мягкую ладонь незнакомки и заставляю снова закрыть в кулаке.

– Больше не теряй, – подмигиваю ей. – И так придется тебя наказать.

– Боюсь, аж умираю, – прищуривает глаза она.

А когда не смеется, у нее такой нежный голос. И еще аромат… Как будто чистый хлопок, только-только из прачечной.

Ламия и Люси бросают на нее встревоженные взгляды.

– Умирать рано, а вот бояться – это правильно.

– И что ты мне сделаешь?

– Узнаешь попозже. Мы тут с парнями немного заняты.

– Ну да, ну да, – закатывает глаза она и прячет деньги в карман. – Бывай, бандит.

Я уже ставлю пиво на ленту, чтобы Сью смогла его пробить, но на эти слова невольно оборачиваюсь.

– Оставь нежности для нашего свидания.

Девчонка широко улыбается и, вытянув два пальца из кулака, направляется к выходу. Черт, мы еще даже не знакомы, а у меня уже кровь закипает. Не знаю, то ли она мне нравится, то ли бесит. Но уверен в одном: еще никто не посылал Феликса Ниббса на хуй безнаказанно.

– Тристан, – подзываю я. – Держи деньги, я сейчас вернусь.

– Ого, а тебя цепануло, – открывает рот тот.

– Расплачивайтесь.

Быстрым шагом добравшись до улицы, я успеваю заметить, как вся троица сворачивает за угол здания со своим чертовым сидром.

– Люси! – кричу я.

Та замирает как вкопанная, а когда наконец оглядывается, на блеклом личике отражается страх. Вот что должна бы чувствовать ее подруга.

– Стойте.

Теперь я замедляюсь и подхожу, уже не торопясь. Девчонки наблюдают за этим с самыми разными выражениями на лицах. Люси едва не трясется, Ламия напряжена… А третья снова смотрит мне прямо в глаза.

– Девочки, это так невежливо с вашей стороны, – наконец останавливаюсь перед ними, – не представить меня подруге. Ты у нас новенькая?

– Окей, – вмешивается Ламия. – Что бы тут ни происходило, Феликс, это Лили Пакстон, она уже год живет в Коттингли. Лили, это Феликс Ниббс. Он здесь… давно.

– Спасибо, Рами. Ну так что… Лили.

Ей подходит. Красивое имя, и она действительно похожа на девчонку, которую могут звать Лили. С этими-то глазами.

– Что? – с вызовом вскидывает подбородок она.

– Мы собираемся с парнями на вечеринку, – почему-то говорю я, – на крыше Коттингли Тауэрс. Берите свои бутылочки и присоединяйтесь. Там и обсудим наше свидание.

– С чего ты взял, что я пойду с тобой, Феликс, – она делает такой акцент на моем имени, что и без того закипающая кровь взрывается в венах, – на свидание?

– Предчувствие, – отвечаю я и поворачиваюсь к Люси. – Роб заглянет через два часа, заберет вас.

– Мы будем не у меня, – вырывается у той.

Я перевожу взгляд с нее на Ламию, но Лили не дает никому сказать и слова.

– Мы пас, – отрезает она. – Я твоих парней не знаю, так что своих девчонок не доверю. Хочешь позвать меня на свидание? Пригласи нормально, и я подумаю.

– Где живешь? Зайду завтра в семь.

– Коттингли Хайтс. Семнадцатый этаж.

Уже без лишнего хамства, она снова поворачивается в сторону дома.

Значит, Лили? Что-то подсказывает: она мне скучать не даст.

Люси краем глаза провожает удаляющуюся фигуру Феликса. Я не оборачиваюсь – еще чего. Если заметит мой взгляд, надуется как индюк и будет уверен, что его несчастная десятка уже купила проход между моих ног.

Странно, что я не видела этого парня раньше: если он действительно живет по соседству, то как можно было пропустить такого здоровенного лося? Он почти на голову выше меня. И даже в этой идиотской кожаной куртке видно, что там есть мышцы.

Не знала, что в наших высотках живет кто-то такой… наглый. И такой симпатичный.

– Ушел, – сообщает Люси.

– Свидание с Феликсом Ниббсом! – тут же взрывается Ламия. – Ты в своем уме?!

– Мы точно на одного парня смотрели? – поворачиваюсь к ней я. – Он симпатичнее любого из нашей школы. И любого из моего магазина. Вообще-то я почти обижена, что вы нас не познакомили.

– Потому что мы хорошо его знаем, – тихо отвечает Люси. – И давно.

– Подожди, – резко останавливаюсь я. – Это тот самый Ниббс, с которым меня все время сравнивают?

– Да, и нам не стоит с ним соревноваться, – сквозь зубы говорит Ламия. – Остались только экзамены, и будем свободны.

– Я все еще расстроена, что моя фамилия не заменит его в списке худших учеников школы. Но ты права, пойти работать было лучше.

Первые полгода обучения я надеялась вписать свое имя в историю, устраивая новой школе испытания, к которым она была не готова. Но после того, как мы с бабушкой с трудом пережили тяжелую зиму, приоритеты изменились. Если я не буду позволять себе тратить время на новые седые волосы мистера Скелтона, в этом году мы точно сможем позволить себе обогреватель.

– Плевать, это всего-то свидание.

– Лили, он не очень хороший человек, – встревает Люси. – Ты слышала о банде «Жнецы Коттингли»?

– Которые подрались с кем-то за крематорием?

– Это его банда.

– Ну, не лично его, – добавляет Ламия. – Яхия тоже с ним трется.

– А Яхия – это…

– Кемал Яхия, он учился с нами в средних классах, – отвечает Люси. – Лами, а он тебе все еще нравится?

– Мне не нравятся идиоты, которые выбирают уличные драки вместо образования.

Звучит интересно: раньше она просто не говорила ни о каких парнях. Я внимательно смотрю на Ламию, но та только качает головой.

– У него всегда были лучшие оценки по истории и все возможности пойти в университет, а он сбежал сразу после ГСЭ, чтобы организовать банду со своим великолепным другом Феликсом. Идиот.

Я никогда даже не думала о таком: мама всегда говорила, что я буду первой в нашей семье, кто получит высшее образование. Но это только до момента, когда ее маленькая звездочка превратилась в грязную шлюху.

Забавно, как один человек может до основания разрушить твою мечту. И как город сразу растопчет в пыль ее остатки.

Нас всех обманули. Люси продолжила обучение, надеясь, что специализация на биологии поможет ее будущему. Ламия искала способ выбраться из оков семейных традиций.

Потратив лишние два года, мы вернулись к самому началу. И кто из нас тогда идиот?

Мы приближаемся к дому. У входа в Коттингли Тауэрс уже трутся несколько парней. Это всегда «несколько парней». Чаще двое-трое, но иногда – целая толпа.

Но впервые за год жизни здесь я задумываюсь, что до этого не обращала внимания на их лица.

– «Жнецы»? – уточняю я у Ламии.

Та мгновенно скользит взглядом по фигурам в черных куртках.

– Вспомни солнце – вот и лучик, – цедит она.

Среди парней я узнаю того, с длинными рокерскими волосами, которого видела в окне напротив.

– Этот мне знаком, – тихо указываю на него.

– Да-да, Яхию не пропустишь.

Люси тянет нас внутрь, не желая задерживаться на улице слишком долго. Сегодня моя квартира вновь предоставлена нам после клятвы домашнему Гитлеру в том, что мы не будем шуметь и мешать соседям.

Я смотрю на своих подруг и не понимаю, как бабушка вообще связала их со словом «шуметь». Интересно, что она сказала бы, если бы узнала, что я собираюсь на свидание с бандитом?

– Так странно, – произношу я больше самой себе. – Вся эта история с Феликсом.

Ламия открывает бутылки сидра, Люси смешивает чипсы разных вкусов в глубокой миске – так их интереснее есть. Услышав меня, они обе поворачиваются с тревогой на лицах.

– Ничего странного, – хмурится Ламия. – Ты привлекла к себе внимание.

– Я не планировала, – уверяю ее я. – Так вышло.

– Сами виноваты, – вздыхает Люси. – Нам же было весело смеяться над шуткой Тристана.

Я подвигаю поближе к дивану в гостиной старое кресло. Приходится приостановить разговор и сфокусироваться только на этом: одно неверное движение – и развалюха рассыпется на мелкие детали.

Бабушка перевезла эти два кресла из своего старого дома, который пришлось продать, чтобы покрыть траты на дедушкино лечение. В том, что теперь у нас нет ни дома, ни дедушки, есть какая-то злая ирония.

На столике перед диваном появляется сегодняшний ужин: бутылки, чипсы, конфеты, орешки. Мы отлично закупились на вечер, и сейчас даже особенно приятно, что не пришлось платить.

– У меня плохое предчувствие, – произносит Ламия.

– Я все еще обижена! – предупреждаю я.

Магнитофон на комоде оживает, когда я включаю его в розетку. У меня есть отличный альбом Roni Size, но прямо сейчас я быстро отматываю сразу на Brown Paper Bag. Басы начинают заполнять гостиную, превращая ее в наш собственный ночной клуб.

Круче только Born Slippy, но до него нам надо выпить еще по бутылке.

Я падаю в кресло, но когда бит сменяется на более динамичный, не могу удержаться от того, чтобы не пританцовывать.

– Как вышло, что мы ни разу не обсуждали банду, которая живет по соседству?

– Много чести, – делает глоток Ламия. – Там не о чем разговаривать. Кучка парней занимается грабежом и рэкетом. Просто подождем, когда до них наконец доберутся копы.

– Значит, я тут перед вами распинаюсь, что нужно самим сделать банду…

– Не путай. Если мы этим займемся…

– Когда займемся.

– Когда, – податливо кивает Ламия. – Мы не будем такими наглыми и безрассудными. Потому что мы не мужчины, которым только и нужно, что распустить павлиний хвост.

– Но этот Феликс уже набил пару шишек, так?

Люси тяжело вздыхает.

– Ты будешь с ним встречаться?

– Вряд ли, – улыбаюсь я. – Но мне не помешает узнать, как у них все устроено. Чтобы мы не повторяли их ошибки.

– Он тебе понравился.

– Как минимум сейчас мы пьем за его счет.

Я пожимаю плечами и отпиваю из бутылки.

– А кто еще есть в этой банде? Кто-то из нашей школы?

– Нет. У них вообще какая-то своя тусовка, новых давно не принимают.

– Мне нужно знать абсолютно все.

Ламия и Люси переглядываются и синхронно сжимают губы. Но если они и надеялись отмолчаться, то выбрали для этого не ту подругу. Спустя полчаса и бутылку сидра я знала все, что нужно.

Основной костяк банды – семеро парней. Конечно, их сразу не запомнишь, но самое главное я все равно успела уловить.

Феликс – бывший футболист. Это огромный минус, я еще с Шеффилда терпеть не могу самовлюбленных идиотов, которые вроде пинают мяч ногами, а страдают все равно мозги. Но теперь хотя бы понятно, почему он так себя ведет.

Сама не знаю, что думаю по поводу завтрашнего свидания. Во-первых, это произошло слишком быстро, и я едва успела понять, что от меня хотят, и там уже больше защищала подруг от пьяных бандитов на крыше, чем рассчитывала на что-то для себя.

Тот Кемал Яхия, при упоминании которого Ламия злится, – самый умный, самый хитрый и самый тупой одновременно. Не представляю, как это сочетается, но и спорить тоже не хочу. Пусть пока будет так.

В магазине с Феликсом были Тристан и Джон. Тристан агрессивный – хотя по нему совсем не скажешь – и в школе постоянно ходил битым. Причем говорят, что почти каждую драку он начинал сам. Джон просто таскается за Кемалом, потому что больше друзей не нашел.

Еще Люси рассказала про Даярама Мурти, самого близкого к Феликсу – еще один футболист, – и вроде как этот самый вменяемый.

Последними в этом рассказе появились шотландец Кертис Маккормак, всегда себе на уме, и ирландец Роб Кэмпбелл, живущий с Люси на одном этаже, этот все время всем недоволен.

Каждый из банды – выпускник нашей школы. И как бы я ни ненавидела Шеффилд, рассказы Люси и Ламии заставляют другими глазами посмотреть на это тихое и уютное место.

– Значит, правильно сделала, что согласилась, – подвожу итог я. – Схожу куда-нибудь с этим Феликсом и понемногу выспрошу, как там вообще дела, чем они занимаются.

– Не представляю нас в банде, – отвечает Люси. – Мы же… девочки.

– Ты будешь подавать патроны, – успокаивает ее Ламия. – Я – стрелять, а Лили – добивать недостреленных битой.

Я корчу ей рожу и откидываюсь в кресле, устало прикрывая глаза.

Говорить о криминале удобно, пока это беспочвенные мечты. Когда начинаешь представлять, чем именно заняться, умные мысли сразу улетучиваются. Сейчас в голову приходят странные и не самые денежные идеи: воровать кошельки у прохожих, например. Или сумки. Ну… все.

Беда в том, что в Коттингли и Бистоне кошельки у всех пусты, а в центре столпились все констебли города, которые боятся к нам ехать. А главное – я сама тот еще мафиози, трясусь даже десятку из кассы вытащить.

Хочется такого криминала, чтобы никогда не поймали, но… Наверное, я могла бы находить лазейки в какой-нибудь бухгалтерии, потому что математика – моя единственная сильная сторона.

Еще бы найти того, кто доверит мне бухгалтерию.

– Мы можем делать музыкальные копии, – вдруг понимаю я. – Нужен только компьютер с записывающим приводом и куча дисков. В магазине их можно продавать на пару фунтов дешевле.

– Тебя повяжут через три дня, – качает головой Ламия.

– Я знаю, кто ко мне ходит, буду предлагать только безопасным ребятам. И кстати, мы можем продавать их не только в магазине.

– А ты сделаешь мне диск с музыкой из «Титаника»? – оживает Люси.

– Конечно, – улыбаюсь я. – Два, на всякий случай.

Сырая идея начинает понемногу складываться в план, и он выглядит неплохо. Как по мне, очень даже прилично. В нем, конечно, еще много дыр, но это уже лучше, чем воровать кошельки.

– Мне не нравится, – предупреждает Ламия.

– Но ты со мной?

Она вздыхает и смотрит на меня со смесью любви и сострадания.

– Всегда.

– Нас все равно повяжут, – сообщает Люси, – но я тоже в деле.

– Тогда я вас не подведу, – киваю я. – Мы точно отлично заработаем в этом году. И не попадемся.

Еще ни в одно свое обещание я не верила так сильно, как в это.

Стоя на краю крыши, я вглядываюсь в окна ниже, отсчитываю этажи до семнадцатого. Пытаюсь понять, где именно живет девушка, у которой огромные зеленые глаза, несносный характер и грубый смех.

– Видишь ли, – рядом на парапет опирается Кемал, – если ты собрал всех выпить, а сам стоишь куксишься в углу, это не очень помогает объединению банды.

– Ты у нас болтун. Пообщайся за меня.

– Да, приходится, но я не их лидер.

Нехотя отрываю взгляд от единственного горящего на семнадцатом этаже окна и поворачиваюсь к Кемалу. Тот, зажав сигарету между зубов, чиркает спичкой по коробку из «Асды»[3], а от ветра огонь чудом защищают свесившиеся с лица волосы.

– Подарить тебе зажигалку?

– Она не пахнет горелой серой, – наконец справляется с задачей Кемал. – Иди поговори с парнями. Ты же их не боишься?

– Что?! Нет, конечно.

Машинально тянусь в карман за своими сигаретами, подкуриваю вслед за Кемалом. Все-таки он прав по крайней мере в том, что мы – социальные животные. Невозможно не курить, когда рядом с тобой так вкусно дымят.

– Тристан сказал, у вас с Рами что-то произошло в магазине.

С Рами? Ламией Рами? Я поворачиваюсь к нему и пытаюсь понять, почему сейчас вообще всплыло это имя.

Точно, они же были втроем.

– Не обращай внимания, просто в Коттингли появилась новенькая, которая еще не чувствует берегов.

– И поэтому ты платишь за нее в магазине?

Подкол засчитан. Я невольно киваю, способный оценить юмор ситуации.

– Кстати, она не новенькая, – продолжает Кемал. – Лили Пакстон переехала сюда год назад.

– Ты-то ее откуда знаешь?

– Ты хоть раз в окно смотрел? Она живет напротив тебя, я ее постоянно вижу.

Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз смотрел в окна соседней высотки. Это тревожный звоночек: если я не знал, что напротив уже год живет какая-то новая девчонка примерно одного со мной возраста, что еще мог упустить?

– Ладно, – невесело киваю в ответ своим мыслям, – завтра заберу ее на свидание, выясню, что за птица.

Лицо Кемала вытягивается, а взгляд невольно скользит по тем же окнам, на которые смотрел я.

– То есть она тебя послала, а ты ее…

– Это был флирт. Девчонка строит из себя недотрогу.

– Судя по всему, романтике тебя учили волки.

– Хватит, – останавливаю его я. – Выпью с парнями.

У Кемала вырывается смешок. Плевать, он в любом случае прав: мне нужно побыть со своими. Я выбрасываю окурок, цепляю бутылку по дороге, открываю ее зажигалкой. Пора вспомнить, каким я был до всех наших проблем с другими бандами.

Как только подхожу к ближайшей от меня группе, тут же слышу возмущения Тристана.

– Мужик, на кой хер тебе это дерьмо? Ты решил охотиться на слонов или сниматься в дешевом боевике? Пятидесятый калибр Desert Eagle – самое переоцененное, что выходило в последние десять лет. Здоровенный, неудобный. А отдача? Один выстрел, и ты без запястья.

– Ты-то где ее видел? – ухмыляется Маккормак.

– Сомневаешься во мне? – пьяно быкует Тристан.

– Нет, – быстро отвечает тот.

Правильный выбор. Нам здесь только драки не хватало.

– Зато он мощный, – встревает в спор Роб.

Ставлю десятку, что это он его и затеял.

– Думаешь, если у тебя руки медвежьи, то и кости крепкие? – тут же переключается Тристан. – И потом, заряд на семь патронов – разве это серьезно? Если хочешь что-то надежное, бери семнадцатый «Глок», у них как раз вот-вот выйдет третья версия.

Мне не нравится искренняя заинтересованность на лице Роба, но читать ему морали сейчас точно не стоит. Убью всю вечеринку.

– Сам говорил, у него неудобная рукоять.

– Херня, можно привыкнуть, – широко улыбается Тристан. – Его главный недостаток – нет ручного предохранителя. Но если ты неопытный долбоеб, тебе никакой ствол носить нельзя.

Его взгляд быстро скользит в сторону Маккормака, и тот ощутимо напрягается. Твою мать, не банда, а пороховая бочка. Впрочем, так было всегда, а в последний год так и вовсе стало полегче. По крайней мере, мы сремся, а не деремся. Уже что-то.

– Нам никакие нельзя, – не удерживаюсь от напоминания я. – Но в целом как дела у вас?

– Все супер, – отвечает Роб. – Парни из «Кирпичей» понемногу вливаются.

Он кивает в сторону соседней группы, и я вижу, что новенькие действительно облепили Мура. Отлично, если среди нас и есть кто-то хотя бы минимально дружелюбный, это точно он.

Вот и сейчас он расслабленно подносит бутылку ко рту и с улыбкой кивает словам невысокого коренастого парня. Черт, никак не могу запомнить его имя… Эрни?

Нас уже десять, с тех пор как трое из «Кирпичей» решили не просто оставить территорию, но и вообще присоединиться к нам. Сейчас мы выглядим как толпа, и это очень хорошо на перспективу. С ямайцами малым составом не справиться. Они вообще сильнее, потому что объединены национальностью. Кемал говорит, так «свои» надежнее чувствуются.

Они с Джеем как раз что-то тихо обсуждают у парапета и выглядят как комедийный дуэт из семидесятых. Высокий Кемал, бунтующий против мира длинными волосами и цепями на джинсах, с его почти аристократичными манерами и неизменно гордой осанкой. И Джей, на полголовы ниже, коротколапый крепыш в очках, которые вечно сползают на нос.

– Фел, – подходит ко мне ближе Роб. – Сэм говорил, у «Кирпичей» был договор со «Стволами». Он уже достаточно накидался, как думаешь, может, выспросим, что там?

Пытаясь вспомнить, кто из них Сэм, цепляюсь взглядом за того, с выбеленными волосами. Закос под Кайфолома[4] настолько очевиден, что стоит задаться вопросом, нет ли у паренька тех же пристрастий.

– Давай вместе, – предлагаю я.

Как раз и выясню.

Мы оттираем Сэма от основной толпы, аккуратно выводя на отдельный разговор. Кемал в тот же момент подхватывает тему оружия с Тристаном, словно чувствует, что это сейчас необходимо. Он не настолько хорош в политике, как думает сам, но намного лучше, чем мы все подозреваем.

– Как тебе у нас? – непринужденно начинает Роб. – Ты живешь рядом с парком Холбек вроде?

– Да, красный кирпич[5], – кивает Сэм.

Полосатое поло и джинсы в свежих влажных пятнах, а белые волосы всклокочены и, кажется, залиты гелем. Он немного покачивается, взгляд затуманен, но явно только от пива. Я протягиваю ему еще бутылку, которую подхватил по дороге.

Мне самому хочется хорошенько напиться, но сегодняшняя вечеринка не для этого.

– Вы крутые, парни, – добавляет Сэм. – Я сразу говорил, с вами лучше не тягаться.

– Тебя явно не послушали, – поддакивает Роб. – Но мы рады, что ты теперь с нами. Их потеря – наше приобретение.

– Да там, – неопределенно машет рукой в сторону дома тот, – много пиздели, мало делали.

– Понимаю, конечно.

Я со значением киваю. Роб и сам присоединился к нам не так давно, года полтора назад. Мы звали и раньше, но он осторожничал. Оба они с Маккормаком такие: не полезут в драку, если не будут на все сто уверены в победе. Зато стоит им понять, что победа в кармане, – и агрессии едва ли не больше, чем у Тристана.

Так-то неплохие парни. Еще бы Роб не вскидывался на все, что ему не нравится – от стратегии переговоров до законников и Тони Блэра, – цены бы им не было.

– Слушай, ну, это частая проблема, – нахожу время встрять в разговор я. – Люди путают разговор с настоящим решением вопроса. У нас не так.

– А чего, кстати, какие планы были? – в лоб спрашивает Роб.

Черт.

– На что? – удивляется Сэм.

– Да на все. Неужели болтунам хватало Элленд-роуд? Сколько с него снимешь?

– Да мы… – он кашляет и тут же поправляется, – они торгашей не то чтобы сильно трогали, больше по тачкам. Угон, перепродажа. А это можно где угодно проворачивать, главное – пригнать в гараж за парком.

Странно. Это слишком сильно различается с тем, что видели мы. Сэм врет? Или просто не знает?

– Они же так и хотели, когда со «Стволами» договаривались. Поделить Бистон не по территории, а по делу. Бенни планировал отдать наших торговцев и заняться тачками вплотную. Трусить этих жмотов неинтересно было, драйва мало.

Я внимательно слежу за его реакциями, все пытаясь понять, что сам Сэм по этому поводу думает. Правда, он пьяный в говно, не разберешь, думает ли он вообще.

– Только я им сразу говорил: тачки – это риск, – тут же дает мне ответ тот. – И копы за тачками плотно следят, особенно если у кого богатого ее уведут. Представляешь, какой поднимется шум? Я вам, парни, так скажу: мне у вас нравится. Мы когда на Уэсли-стрит с тобой, Роб, погнали, там сразу понятно было, что вы люди дела. Приехали, договорились, разошлись.

У Сэма начинает заплетаться язык, в последние слова приходится вслушиваться. Но главное мы уже выяснили, и приятного мало.

Мы пошли не в ту банду, настоящие конкуренты, которых нужно было давить в зародыше, – ямайцы. Только потеряли время сами и каждую минуту подарили им. Как моль, «Стволы» подъедали квартал за кварталом и остановились только у парка Кросс Флатс, который теперь стал нашей нейтральной зоной.

Вот почему их главный, Малик, ходит по Бистону так, словно носит арбузы под мышками. Горд собой.

Разочарование рискует взорваться во мне, как бомба, но сейчас не время для этого. Черт, те два месяца, что мы возились с парнями, которые хотели тупо зарабатывать на угоне – я бы сам отдал им эту возможность, если бы знал, – пошли «Стволам» на то, чтобы усилиться. А если мы забрали только троих, сколько осталось ямайцам?

Роб бросает на меня быстрый взгляд: он тоже все это видит.

– Ну, ты же понимаешь, – аккуратно подбираюсь я, – что «Стволы» нас в покое не оставят.

– Естественно, Малик тебя ненавидит, – пьяно ржет Сэм в ответ. – Знаешь их главного? Похож на кабана. Вот он даже при нас умудрялся жаловаться на беложопого футболиста, который возомнил себя гэнгстой.

При этих словах я вижу, как у Роба недобрым огнем загораются глаза, и эта эмоция полностью отражает мою собственную. Если не поторопимся, треш-ток Малика выйдет за пределы Бистона, где только и ждут своей очереди остальные банды.

– Пошел он на хуй, – выплевывает Роб. – И он, и его дебилы с мачете.

– Да! – яростно машет рукой Сэм. – Мы с вами этих нег…

– Стоп, – вмешиваюсь я. – У нас тут не принято бросаться такими словами. И вообще – посмотри вокруг. Мы тебе не нацики, остудись.

– И запомни главное правило, – подкрадывается к нам Тристан. – Мы ненавидим все нации совершенно одинаково.

Он уже и сам пьян, судя по тому, насколько радостно смеется собственной шутке.

– Кроме бельгийцев, – подхватывает Роб.

– Ирландцы тоже ничего, – хлопает того по плечу Тристан. – Кстати, Сэм. Парни собрались домой, ты как, с ними?

Тот пару секунд пялится в пустоту, будто пытается понять вопрос, а потом кивает.

– Да, правда пора.

– Выбери жизнь[6], – говорю я на прощание.

Сэм мгновенно оживляется.

– Выбери карьеру, чувак, – скалится он. – А ты шаришь!

Мы с Робом провожаем его глазами, пока Тристан отходит пожать Эрни руку на прощание. Вечеринка понемногу заканчивается, и скоро нам нужно будет разбредаться по домам. Сегодня наша с Муром очередь убираться.

Давно, еще как только начали собираться здесь, договорились, что не будем превращать крышу в помойку. Наверное, поэтому нам до сих пор дают ключи по своей воле.

– Он не наш, – негромко произносит Роб. – Долго не пробудет.

– Я опасаюсь другого, – отвечаю я.

– Что он начнет эту тему при Кемале?

– Что он не только патлами косит под Кайфолома.

– Серьезно? – удивляется Роб. – Не, руки чистые. Сам терпеть не могу наркош, если бы заметил что-то такое, давно сказал бы тебе.

Когда бывшие «Кирпичи» скрываются за дверью в подъезд, настроение в воздухе тут же меняется, будто мы все трезвеем. Все-таки это чувствуется: пока они для нас чужие.

Кемал неспешно подходит к нам, за ним следует Джей. Не проходит и пары минут, как мы всемером, без единого слова, оказываемся в кругу. Бутылки забыты на парапетах и полу, и только огоньки сигарет загораются по очереди.

– Новости? – прерывает молчание Мур.

Он лениво потягивается, пока окидывает взглядом крышу, явно представляя, сколько времени понадобится на уборку. Тележка из супермаркета посередине дает надежду, что хотя бы вынести это все наружу получится быстро.

– У «Кирпичей» были переговоры со «Стволами», они планировали разделиться по направлениям. Рэкет интересен только ямайцам, а «Кирпичи» хотели забрать себе угон тачек. Скорее всего, обмен был бы на условиях, что машины в округе поставляют только они. Соответственно, тогда «Стволы» тоже брали бы у них.

– И все? – приподнимает брови Кемал. – Ничего кроме тачек?

– Не думаю, – отвечает Роб. – Кайфолом недоговаривал, но я так и не понял что.

Стоит ему это произнести, как меня накрывает озарение. Я настолько погрузился в нашу ошибку, что совершенно не заметил ничего кроме этого, а ведь Роб абсолютно прав. Не может такая банда – их было десять – остановиться только на угоне. Это дело на троих максимум.

– Херово, – вставляет Джей. – Вдруг они не закончили… этим заниматься?

– Трое здесь, двое ушли к «Стволам», – говорит Тристан. – Остается не так много людей.

Я поворачиваюсь в его сторону с немым вопросом, и он тут же поясняет:

– Пришли к оружейнику Карлу за сто десятым «Баком»[7], болтали, что мачете – слишком громоздкая херня, и им нужны ножи поудобнее.

– Что-то еще говорили?

– Обещали тебя выебать.

– Ну, это понятно, – киваю я. – У Малика на нас зуб, потому что мы первыми заняли Олд-Лэйн.

– Ладно, – прерывает нас Кемал. – Значит, еще присматриваемся к этим троим.

– Мы идем на сбор завтра днем, – отвечает Роб. – Мак?

– Пойду с вами.

– Скажу Кайфолому, чтобы тоже подтягивался. По дороге поспрашиваю, может, что-то да сболтнет. Он, как видишь, не особо скрытный.

– Остальные двое покрепче, – кивает Мур. – За весь вечер ни слова о прошлых делах.

– И давай называть его по имени, – прошу я. – Погоняло отстой.

– Да плевать, главное – ему нравится, – хмурится Роб. – Что, вечером собираемся?

Я едва открываю рот согласиться, как вспоминаю о Лили Пакстон.

– Не, давайте завтра сами, если только ничего не случится. У меня планы. Трис, можешь снова сгонять к Карлу?

– Легко, – с радостью отзывается тот.

– Поузнавай, чем еще затариваются эти ребята. И спроси, чем можем разжиться мы сами. Чувствую, малой кровью не обойдемся.

– У меня что, день рождения? – сияет Тристан. – Мы покупаем огнестрел?

– Нет, первая же перестрелка – и мы в участке. Теперь Мур – надо бы побродить вокруг парка Холбек и Элленд-роуд. Потереться, поспрашивать про гараж. Только аккуратно. Сгоняете с Джеем?

– Сделаем, – соглашается за обоих Мур.

Джей кивает.

– Я так понимаю, с нас план? – чиркает спичкой Кемал.

– Да, уже пора, слишком долго тянули. Обсуждать будем все вместе послезавтра.

– Чем ты вдруг занят завтра вечером? – спрашивает Тристан. – Почему бы не собраться в баре или здесь же?

– У него взрослые дела, – отвечает за меня Кемал. – Я тебе потом расскажу, как вырастешь.

– Ты зря решил придумать эту шутку за день до того, как я иду к оружейнику, – опасно щурится тот.

– Ты там почти живешь. Хотел бы – давно пырнул бы.

– Успокойтесь, – вклиниваюсь в перепалку я. – У меня нет секретов, обещал одной девчонке свидание. Как пойдет, не знаю, вот ничего и не планирую.

Мур с улыбкой присвистывает, а Тристан понимающе поднимает одну бровь.

– Из супермаркета?

– Ну да, – пожимаю плечами я. – Сам видел, она напрашивалась.

– Я ей сочувствую, – впервые открывает рот Маккормак. – Наверное, плохо молилась, раз у нее свидание с тобой.

– Ты просто ее не знаешь, – заявляет Джей. – Я бы сочувствовал… Бистону.

Ламия освободилась пораньше и теперь отрабатывает новую технику на моей несчастной голове. Она обещает, что я буду выглядеть как Рейчел из «Друзей», но ножницы на тумбе рядом больше пугают, чем вдохновляют.

Бабушка оставила нас в квартире вдвоем и ушла играть в «Бинго» с подружками, что означает одно: вернется поздно, будет пахнуть шерри и тихо плакать в соседней комнате. Даже если я приду со свидания позже нее, скорее всего, смогу избежать скандала.

– Давай отрежем челку, – вдруг предлагает Ламия.

– Нет, – жестко отвечаю я, – ненавижу ее отращивать.

– Зря ты так. Тебе с твоим лбом пойдет асимметричная челка.

– Какая ты хитрая, – откидываюсь назад, – почему себе не отрежешь?

Шуршит фольга, и Ламия тут же с усилием возвращает мою голову на место. Позади слышится недовольное цоканье.

– Сиди ровно. Если не прокрашу тебе затылок, пойдешь на свидание как Пегги Митчелл[8] с похмелья.

– У нее короткие волосы.

– И у тебя будут, поверь. Видишь ножницы?

Никто и никогда не может выйти из кресла Ламии неидеальным.

– Думаешь, он будет смотреть на мой затылок?

– Как минимум – на задницу.

Ламия издает глубокий вздох, выражающий все ее осуждение моего свидания с Феликсом. Как будто за предыдущие сутки это не было ясно. Они с Люси наперебой пугали меня, и оттого я только больше заинтересовалась.

– Не верь, если начнет что-то обещать. Это Феликс Ниббс, он не заводит отношений.

– Серьезно? Он что?..

– Что?

– Ну… девственник?

– Лили!

– Ты так говоришь, как будто он никогда ни с кем не гулял. Я предположила.

– Не знаю, не проверяла, – отвечает Ламия. – Но сомневаюсь, что это так. И не переводи тему! Я боюсь, что ему нужно будет только одно.

– Ну и отлично, мне тоже нужно от него только одно. Просто это не секс, и мое желание легче осуществить.

Еще один вздох. Ламия заканчивает терзать мои волосы, и теперь при каждом повороте я шуршу, как шоколадка «Кэдберри». Так придется провести минут сорок, пока состав не подействует.

– Просто пообещай мне, что будешь с ним осторожной.

– Может, хватит? – Моя очередь вздыхать. – Ты делаешь из него Синюю Бороду. А это просто обычный бандит, которому стало скучно, и он позвал на свидание девчонку из супермаркета. Или его возбуждает грубость, в любом случае ничего такого. Лучше расскажи про второго.

Ламия надевает мне на голову свою шапку и помахивает сигаретами. Мы выходим на кухню и открываем окно настежь, чтобы покурить.

На улице сегодня тепло, словно лето уже пришло, хотя до него еще несколько дней. Легкий ветерок только добавляет приятной прохлады, и на вечер можно будет, наверное, даже не надевать куртку.

– Какого второго? – забирается на подоконник Ламия.

– Которого ты ненавидишь, – напоминаю я. – Кемал Яхия.

На ее лице ничего не отражается, и это главный знак, что ей не все равно. Ламия затягивается и отворачивается, выдыхая дым в окно. Между нами повисает тишина, но я не сдамся: сама виновата, что так подозрительно себя ведет.

– Там нечего рассказывать.

– Бывший?

– Нет, – закатывает глаза Ламия. – Мы учились в одном классе, Яхия всегда был умником. Когда несколько лет восхищаешься человеком, а потом видишь, как он пускает весь свой интеллект на криминал, это разочаровывает.

– Но между вами ничего не…

– Ты же знаешь, что не было, – горько произносит она. – Никто в Бистоне и Коттингли даже не пытался за мной ухаживать.

Я действительно знаю. Мне с родителями не повезло, но у Ламии в семье все намного хуже. Диктатура давно устаревших традиций запрещает ей даже появляться в компании парней.

За выполнением этого правила следят двое ее старших братьев, которые всего пару недель назад ослабили контроль за нашими посиделками, убедившись, что на них приходим только мы втроем.

– За мной тоже, – пожимаю плечами я. – У парней в школе яиц не хватит, чтобы попробовать.

Они меня побаиваются, особенно после того, как пришлось хорошенько врезать одному из одноклассников между ног. Нечего было комментировать мою задницу.

– И поэтому ты идешь гулять с Феликсом? – щурится Ламия. – Потому что у него хватило?

– Ну-у, если лидер местной банды окажется таким же тряпочным, что и одноклассники… – Я затягиваюсь, машинально поправляя шуршащую фольгу в волосах. – Считай, Бистон наш.

Ламия так снисходительно улыбается, что умудряется меня взбесить.

– Не веришь, что у нас все получится? – вскидываюсь я.

– В тебя я верю на все двести процентов, – качает головой она. – Дело не в том, получится или нет… Я просто до сих пор не понимаю, зачем это нам.

– Чтобы не стоять до самой старости на ногах, ни в салоне, ни в магазине.

– Я все равно выйду замуж и…

Сердце сжимается, когда я смотрю на сигарету, зажатую меж искривленных в отвращении губ. Тема замужества – самая болезненная для нее. За каждой брошенной фразой Ламии скрывается отчаяние, и становится все сложнее слышать, как оно просачивается сквозь уверенный голос.

Она осталась в старшей школе, чтобы хоть немного оттянуть этот момент. Полтора года надеялась, что сможет поступить в университет и выторговать себе еще капельку свободы, но этой зимой ей нашли жениха.

Я думала, мы что-нибудь придумаем. Но вот уже конец мая, а новых хороших идей никак не появляется.

– Лами… – шепчу я одними губами.

– Забей, – тушит сигарету она. – Я почти смирилась. До зимы подышу, а уже после вы будете без меня.

– Нет, я на такое не согласна. Мы обязаны что-то придумать! У нас куча времени.

– Даже если сбегу, они меня найдут. Я перебрала все варианты.

– А если ты выйдешь замуж за кого-то другого?

В голову приходит безумная мысль, которая мгновенно начинает мне нравиться.

– Поверь, это еще хуже.

– А может, Кемал… Яхия, да?

– Он мне не нравится.

– Все лучше, чем тот, кого ты не выбрала, – замечаю я.

– Лили, я тебя очень люблю, – Ламия обхватывает руками колени и подтягивает их к подбородку, – но ты не сможешь заставить мою семью передумать. Они никогда не дадут мне свободу.

Это мы еще посмотрим. Я не буду продираться через ее сопротивление сейчас, но если переманить умного парня, который точно нравится Ламии, в свою банду, кто знает? Может, любовь расцветет в самом неожиданном месте.

Мы возвращаемся в комнату, где разливается негромкая музыка. Мне нельзя танцевать – если хоть один кусочек фольги слетит с волос, меня жестоко убьют, – поэтому я падаю в кресло, закидывая ногу на ногу.

Ламия оказывается напротив меня.

– Ты знаешь рыжего Майки, владельца забегаловки у дома? – спрашиваю я.

– Конечно, он живет на четвертом.

– Ему можно доверять?

На лице Ламии отражается все недоверие Англии. В целом ответ понятен.

– Ты меня пугаешь, – вздыхает она. – Сначала соглашаешься на свидание с Ниббсом, а потом начинаешь общаться с еще более скользким типом?

– Он сказал, что достанет мне компьютер с записывателем. Всего за пять сотен.

– По-твоему, это хорошая цена?

– По-моему, отличная, – складываю руки на груди я. – Так-то один только записыватель стоит три.

Что еще за снисходительный тон?!

– Потом полиция найдет паленый диск и начнет выспрашивать, кто бы мог его сделать, а Майки сольет не только твое имя, но и адрес, и время, когда ты бываешь дома, – как ребенку объясняет Ламия. – Если цель твоего бизнеса – быстренько сесть в тюрьму, идея отличная.

– У меня хоть какая-то есть, – огрызаюсь я. – Вам обеим как будто ничего не надо.

Ее взгляд тут же смягчается, Ламия неловко поджимает губы.

– Мы еще не привыкли к твоей новой идее, – признается она. – Дай нам время.

Вечно с ними так! Любое предложение должно пройти через семь кругов ада, прежде чем Люси прекратит бояться, а Ламия устанет надо мной подшучивать. Даже когда я сказала, что окончательно прощаюсь с идеей поступать в университет и собираюсь выйти на работу, которая сможет хоть как-то меня прокормить, понадобился целый месяц, чтобы девочки пришли к тому же выводу.

– Можешь тогда хотя бы не смеяться? – прошу я. – Как видишь, я пытаюсь что-нибудь сделать.

– Постараюсь, – виновато обещает та. – Только не покупай ничего у Майки.

В чем-то она права: лучше поискать продавца, который хотя бы не живет с нами в одном доме. Просто пятьсот фунтов звучат слишком хорошо: в магазине подходящее оборудование стоит не меньше тысячи.

Верный знак, что это украдено. И тогда полиция может найти меня еще быстрее.

Черт, целый косарь! Даже пять сотен кажутся огромными деньгами, да и отбить такую сумму будет непросто. Придется работать полными сменами по семь дней в неделю…

– Можешь сгонять со мной в Чапелтаун в выходные? – прошу я. – Там есть рынок…

Ламия не успевает ответить: раздается короткий стук в дверь, которая, впрочем, тут же распахивается.

– Вы тут? – заглядывает Люси. – У меня такие новости, вы умрете!

– Мы умрем и без них, – откликаюсь я, – но с ними интереснее!

Мы с Ламией поворачиваемся в сторону двери. Люси редко бросается такими словами, и я ожидаю настоящую бомбу. Любопытство покалывает у меня в пальцах, заставляет ерзать в кресле.

– Вы ни за что не поверите, кто сегодня зашел к нам в магазин.

Люси проходит в комнату медленно и торжественно. К моменту, когда она опускается на диван, мы с Ламией уже обе как на иголках. В круглых голубых глазах, обычно или встревоженных, или взволнованных, заметно редкое для них озорство.

– Кто? – не выдерживаю я.

– Угадайте с трех раз.

– Мистер Партридж? – прищуривается Ламия с подозрением. – Я так и знала, что его роман с мисс Ковачевски…

– Нет, конечно, – довольно улыбается Люси. – Зачем ему заходить туда, где его все знают?

Что за чертенок в нее вселился?

– Лили, не трогай волосы, – предупреждает Ламия.

Я отдергиваю руку – не заметила, как попыталась почесать голову. Проклятое желание быть самой красивой на свидании, к которому никто, даже я сама, не относится серьезно.

Первое мое свидание с тех пор, как… Стоп. Сто-о-оп. Я обещала себе никогда об этом не вспоминать.

– Джо Топп, – включаюсь в игру, чтобы отвлечься. – Спорим, он пытается вернуть Минди?

– Тогда ему не стоило так усердно изучать глотку Шивон О'Райли в раздевалке, – отвечает Ламия.

– Он просто проверял ей гланды!

– Да, языком.

– До сих пор перед глазами, – с ужасом признается Люси. – Никогда больше не зайду в раздевалку.

– Думаю, Джо теперь не сможет ходить вообще.

– Все равно не хочу рисковать. Он ее практически ел!

– Так что, мы угадали? – спрашиваю я.

– Нет, – мгновенно переключается Люси. – Последний шанс!

– Просто скажи! Мы же не можем перебрать всю школу.

– А это человек не из школы… уже.

– Прекрати издеваться, – просит Ламия. – А то мы пропустим время, когда Лили нужно мыть голову.

– Ладно.

Люси выпрямляется, торжественно складывает ладони на коленях и напускает на себя до того важный вид, что меня чуть не разрывает от смеха. Как же редко она такая!

– Полчаса назад к нам зашел Феликс Ниббс.

– Врешь, – выдыхает Ламия.

– А вот и нет! Он даже спросил меня, какие цветы любит Лили.

– Ты испортила его сюрприз! – возмущаюсь я.

– Нет, конечно. Я же не скажу тебе, что мы выбрали. И дело не в сюрпризе!

– А в чем тогда?

Это нечестно! Если парень зовет тебя на свидание и покупает цветы, точно хочет, чтобы это стало приятной неожиданностью. И зачем Люси рассказывает?!

Конечно, я очень давно не была на свиданиях, может, в Лидсе так принято, но я бы не хотела…

– Ты не поняла? – с открытым ртом поворачивается ко мне Ламия. – Это все меняет!

Я пожимаю плечами и покачиваю головой.

– Абсолютно все! Если Ниббс купил тебе цветы, да еще и посоветовался с Люси, значит, это не просто свидание.

– О боже, ты-то зачем напускаешь драмы? – не выдержав, смеюсь я. – Парень забежал в лавку за цветами, тоже мне.

– Цветком, – поправляет Люси. – Но это же Феликс Ниббс!

– И что?!

– Ниббс тебе не мистер Дарси, романтика не его конек, – объясняет Ламия. – Все, что мы о нем знаем, – обычно он просто ведет кого-то в бар, а потом к себе. На этом чудо любви заканчивается.

– То есть, – перебивает ее Люси, – мы были не правы.

– Этого мы еще не знаем. Цветы не значат, что он не попытается залезть к Лили под юбку уже сегодня.

– Как залезет, так и вылезет, – отмахиваюсь я. – Точно не собираюсь с ним спать, перебьется.

Ламия бросает взгляд на часы.

– Иди смывайся, – приказывает она.

– Что? Я сама?!

– А ты не можешь помыть себе голову? Возьми перчатки.

– Эй! Ты обещала, что будет как в салоне.

– Иди-иди, ты со всем справишься.

Ее тон не терпит возражений, так что мне приходится послушаться. Как только я выхожу за дверь, тут же слышу яростный шепот за своей спиной. Вот почему они меня выгнали!

Фольга падает на дно ванной с шуршанием, и шум воды окончательно скрывает голоса Люси и Ламии. Это раздражает: что такого важного можно обсуждать за моей спиной? Разве лучшие подруги так себя ведут?

Вода едва теплая: ее подогреют только вечером, перед тем как люди вернутся с работы. Я мою голову немного яростнее, чем стоило бы, пожелтевшая ванна заполняется фиолетовой краской. Ага, как в салоне.

Пока волосы промываются, утыкаюсь взглядом в старую потрескавшуюся напополам плитку. Когда я заработаю достаточно на своих дисках, мы с бабушкой устроим здесь ремонт. А может, вообще переедем в какой-нибудь милый домик из тех, что стоят недалеко отсюда.

Я не собираюсь оставаться здесь надолго. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на существование в настолько отвратительном месте. Ненавижу и чертовы высотки, и потрепанные квартиры в них. Да, наша выглядит отлично, если сравнивать с алкогольным гнездом Люси и переполненным муравейником Ламии, но я помню свою комнатку в Шеффилде. Небольшую, уютную, выкрашенную в зеленый под цвет моих глаз. С новенькой кроватью и гардеробом, а еще целой стеной постеров и вырезок из журналов.

Никогда больше туда не вернусь. Даже не хочу: мать сделала свой выбор, я – свой. Не знаю, почему единственным человеком, способным прощать ошибки, стала именно бабушка, но надеюсь, что не разочарую последнего взрослого в моей жизни, который меня еще не предал.

Пусть Феликс рассчитывает на что хочет – быстрый секс или просто позажиматься у забегаловки, – мне он нужен только для…

А зачем он и вправду нужен?

Смотрю в зеркало, заматывая на голове тюрбан из полотенца. Не могу ответить себе на такой простой вопрос. Я отшивала каждого, кто пытался подкатить ко мне, с тех самых пор, как переехала в Лидс.

Но когда это сделал Феликс… Он так необычно себя вел. Будто уже решил за нас обоих и про свидание, и про все остальное. И не знаю почему, но после его непробиваемой уверенности, что он просто зайдет, а я просто выйду, я впервые за год почувствовала себя обычной девушкой, которая понравилась парню.

Это невозможно объяснить. Он не сделал ничего такого, но интуиция требует дать свиданию шанс.

К тому же я разочарована в мужчинах настолько, что хуже быть не может. Даже «печально знаменитый Феликс Ниббс» не способен быть отвратительнее моего бывшего.

Когда я возвращаюсь в комнату, между Ламией и Люси уже что-то произошло. Они обе поворачиваются ко мне с такими приклеенными улыбками, аж тошнит.

– Что опять? – резко спрашиваю я.

– Ничего, – выпаливает Люси. – Все хорошо.

– Я думала, мы подруги. А вы шепчетесь обо мне за моей спиной в моем же доме!

– Придержи коней, – отмахивается Ламия и усаживает меня на стул. – Мы шептались не о тебе.

– Ага, читали сплетни в The Sun[9].

– О Ниббсе.

– Тогда зачем ты выгнала меня?

– Чтобы волосы не отвалились, – непререкаемо отвечает она.

Ламия снимает с меня полотенце и начинает придирчиво осматривать свою работу. Я вытягиваю одну из прядей и чуть не падаю в обморок: она цыплячье-желтая!

– Руки убери, – приказывает Ламия. – Я не закончила.

– Я оранжевая, как Шер! – едва не плачу я. – Ты обещала!

– И я. Еще. Не закончила.

Она лезет в свою сумку, стоящую на стуле неподалеку, и достает оттуда два почти выжатых серебряных тюбика.

– Сейчас я тебя затонирую, мне разрешили это вынести, – успокаивающе произносит она. – Не переживай, я бы не взялась, если бы не была уверена.

Интересно, о чем они говорили? Я испытующе смотрю на Люси, надеясь, что она расколется, но та только с восторгом наблюдает, как Ламия покрывает мои волосы новой краской.

Они знают о Феликсе гораздо больше, чем я, и явно что-то недоговаривают. Становится обидно. Меня красят к этому свиданию, готовят, как священную жертву, которую нужно принести главному местному бандиту, чтобы он еще какое-то время их не трогал. Так себе подруги, конечно…

Но что-то подсказывает мне: они сами не могут решить, как относиться ко всему происходящему.

– Уже придумала, в чем пойдешь?

Вопрос резко вымывает из головы бушующие мысли.

– У меня есть платье, которое я ни разу не надевала в Лидсе. Можно его попробовать.

Ламия с сомнением морщится.

– Я принесла тебе классные джинсы, – произносит она. – Платья не твое.

На старое полотенце, которым покрыты мои плечи, тяжело падает вымазанная фиолетовым прядь.

Ламия права. Платья я носила в Шеффилде… Это больше не должно повториться.

Круглый идиот с цветочком. Вот как я выгляжу, заходя в лифт соседней высотки. Лили Пакстон настолько не похожа на девчонок из Бистона, что я не удержался и зашел в цветочный, чтобы расспросить Люси о ней.

Так и не понял, как называется цветок, который та мне всучила, но он действительно редкий, я таких не видел. Длинный крепкий стебель оборачивает единственный лист, а сам бутон – фиолетовый, почти черный, узкий и вытянутый.

Я никогда не разбирался в цветах, но этот мне нравится. Надеюсь, Лили тоже оценит жест. В конце концов, в нашем районе редко кто из парней приходит на свидания с цветами. Сам я вообще лет двести не заморачивался по этой части: девушки только отвлекают.

Лифт останавливается на семнадцатом, и я попадаю в коридор с одинаковыми дверьми. У нас у всех они такие, но даже по краске и состоянию можно сказать, что тебя ждет в квартире. Когда я был ребенком, часто бродил по собственному выдуманному лабиринту из этажей, подмечая эти различия. Царапины, облупленная краска, трещины. Кое-где чаще, чем у остальных, менялись ручки. Кое-где замки оказывались выломанными.

Дверь Лили рассказывает историю не о ней самой, а о бабушке, которую мы все хорошо знаем. Миссис Хармон работает в больнице и пугает одним своим видом, но когда мы однажды ночью привезли Роба с ножевым в неотложку, именно она без лишних слов все устроила. Даже не требовала взятку. Настоящая Железная леди.

Здесь чисто: нет ни пыли, ни общей истрепанности, как на остальных дверях. Даже эмаль аккуратно обновлена и перекрывает старые, едва заметные царапины.

Я стучу по привычке дважды и за секунду до того, как мне открывают, успеваю засунуть цветок в зубы.

Девушку на пороге я узнаю не сразу.

Охереть.

Если бы не те же огромные глаза, которые сейчас кажутся еще больше, и не ехидная ухмылка, подумал бы, что ошибся дверью.

Нет, целым районом.

Вьющиеся локоны, рассыпанные по ее плечам, переливаются сочетанием светлых и темных прядей. Тонкая бровь с иронией приподнята, а вишневые губы моментально приковывают к себе взгляд.

Лили Пакстон больше похожа на супермодель из журнала, чем на девчонку, которая живет в Коттингли Хайтс. Я с трудом заставляю себя не пялиться на ее губы, но как только получается, взгляд тут же останавливается на тонких оголенных плечах.

Зеленый топ – не такой яркий, впрочем, как ее глаза, – подчеркивает узкую талию, а джинсы облегают бедра, включая мою фантазию на полную мощность.

Что ж, Лили точно знает, что ей идет.

– Это мне? – Она с интересом наклоняет голову, смотря на цветок.

Я вытягиваю шею, позволяя забрать его прямо у меня изо рта.

– Кому же еще?

– Не знаю, – с сомнением тянет она.

Черт, у нее милый и даже нежный голос. Будет приятно послушать девичью болтовню с таким.

– Ладно, Феликс Ниббс, – Лили заканчивает изучать цветок, – у тебя балл за оригинальность.

– А у нас соревнование? Сколько баллов нужно набрать и какой приз?

Она не отвечает, но соблазнительно подносит цветок к губам и улыбается. В ее глазах появляется искорка, и Лили меняется за секунду. Вместо ехидства становится видно радость. Не знаю, от моего прихода или проклятого цветка, но мне все равно.

Сейчас она просто красавица. Я физически не могу перестать смотреть на нее.

– Куда мы идем?

Лили делает шаг вперед, заставляя меня отступить дальше в коридор.

– Это сюрприз, – отвечаю я. – На улице холодает, не хочешь взять куртку?

– Не хочу, – пожимает плечами она.

Упрямая, значит. Мне нравятся девчонки с характером, в них столько энергии и жизни. В этой так точно.

Я позволяю ей вести меня к лифту, как послушного тупого теленка. Она что-то говорит, и шеффилдский говор вместе с прической и образом… Будто в этот старый, пропахший нищетой подъезд спроецировали голограмму.

– Не думала, что ты окажешься с фантазией, – произносит Лили, как только двери лифта закрываются. – Это здесь редкость.

– Что ты имеешь в виду?

Она отрывает от губ цветок и показывает мне так, словно это не я подарил его.

– Лилия калла. Ложная лилия, как ее еще называют. Любой другой придумал бы что попроще.

Люси! Она впарила мне цветок, в названии которого есть имя Лили! Начинаю думать, будто вся наша встреча была подстроена так, чтобы я моментально поплыл.

Даже если во мне говорит паранойя, стоит быть аккуратнее с этой чертовкой. Люси, конечно, не Лили – эта точно ангел.

– Что поделать, – улыбаюсь ей в ответ. – Не люблю быть как все.

– И в чем еще это проявляется? Неужели на свидание мы идем не в паб?

– Не пытайся угадать, сказал же – сюрприз.

Когда мы выходим на улицу, из забегаловки напротив выглядывает рыжий Майки. Сначала он замечает Лили и оживляется, но тут же мрачнеет, переведя глаза на меня.

Правильный выбор. Такому слизняку нечего делать рядом с самой красивой девушкой района.

В том, что Лили достойна этого звания, у меня нет ни малейшего сомнения. Я показываю ей свернуть направо.

– Итак, Феликс Ниббс, – нарушает молчание она. – Ничего о тебе не знаю.

– В окно не выглядываешь? Мы живем друг напротив друга.

– Тебя я там не видела, только твоего приятеля. Того, с длинными волосами.

– Смотри в мои окна почаще.

– Думаешь, у меня нет других дел?

– Думаю, нет. Ты же не рассказала, чем занимаешься.

Лили оборачивается ко мне и вспыхивает, ее щеки быстро краснеют.

– Ты не спросил!

– Ну да. А сама не хочешь рассказать?

– Сюрприз будет.

Я не могу удержаться от смеха. Пусть и не знаю, чем она там занимается, но быстро понял две главные вещи: она с характером и очень легко выходит из себя. А что еще нужно знать?

– И вообще, – она снова смотрит вперед, на дорогу, – мог бы и сам рассказать, чем занимаешься.

– Ничем особенным, – отвечаю я. – То тут, то там. Мелкие подработки.

– То есть даже не учишься?

– Где? В университете? Конечно, нет. Здесь никто таким не занимается.

– Почему же, Дэнни Глэдстоун учится на инженера.

– Откуда ты его знаешь? – невольно вырывается у меня.

– Его приводили в школу, показывали как пример.

– Дэнни Глэдстоун – самовлюбленный болван. Пусть хоть в трех университетах поучится, мозгов это ему не прибавит.

– У тебя есть мнение по каждому из нашего района?

Гнев Лили прошел, и в голосе снова появляются насмешливые нотки.

– Я здесь вырос, – объясняю я. – Многих знаю.

– Получается, мы ходили в одну школу.

– А что, разве ты уже ее закончила?

Мы подходим к дороге, за которой начинается Бистон. Мимо с опаской пробирается Нойс, один из тех, кто платит нам за спокойствие. У него свой овощной магазин.

– Добрый вечер, мистер Нойс, – вежливо обозначаю себя я.

Его взгляд мечется в сторону Лили, и меня почему-то это бесит. Я гуляю с девушкой вечером, это не имеет никакого отношения к бизнесу. Так что не надо тут ни напрягаться, ни вступать в разговоры о делах.

– Добрый вечер, – он на секунду задумывается, – Феликс.

Напряжение спадает: Нойс хотя бы сразу понял, какие роли мы оба играем.

Короткая встреча лишь подтверждает мою идею: не стоит выводить Лили за пределы нашей территории. Нельзя, чтобы ее увидел кто-то из «Стволов». У меня достаточно врагов, и даже одно свидание может принести девочке проблемы. Зачем ей это? Мало ли, может, у нас ничего и не выйдет.

Но сейчас я отчетливо вспоминаю, почему большинство из нас не торопится заводить постоянных подружек.

– Прямо всех знаешь? – поворачивается Лили. – Даже его?

– Даже его. Так что, разве ты не учишься в одном классе с подружками?

– Нам остались только экзамены.

– Значит, не закончила.

– Плевать, – отмахивается она. – Еще месяц, и меня выпустят. Все равно с марта почти не появляюсь.

Обычно я не встречаюсь со школьницами, потому что неинтересно слушать болтовню про уроки и глупые сплетни. Но Лили выглядит как девушка, которая и сама не торопится их пересказывать.

– Где тогда проводишь время?

– Работаю. Музыкальный магазин в торговом центре, Сент-Джонс.

– Далеко, – прикидываю я. – Почему не выбрала Уайт Роуз?

– Потому что туда ездят всякие уроды, – объясняет она. – А меня и так тошнит от людей, которые считают группу Aqua музыкой.

Не сдерживаю непрошенный смешок, но… Кажется, у нас тут настоящий специалист.

– Вот как. И что тогда можно считать музыкой?

– Никуда не торопишься? – шутит в ответ она. – Я могу перечислять до ночи.

– Я не против и до завтра абсолютно свободен.

– Тогда начнем с Ширли Мэнсон и Garbage. Слышал?

Замечаю ее взгляд на себе и утвердительно киваю. Сам я не очень хорошо разбираюсь в чем-то кроме футбола и работы, но голос Лили, когда в нем появляется неподдельный интерес, он становится еще живее и приятнее.

К тому же чем больше она будет говорить, тем меньше придется мне.

– Она – настоящая королева такой концентрированной холодной злости. Поэтому я ее и люблю! Ширли Мэнсон не улыбается по команде, как эти раздетые девчонки из Spice Girls. Она делает то, что чувствует, и говорит правду, а не приятное дерьмо для массмаркета.

Странно слышать это от той, кто выглядит как одна из «перчинок», но я не буду делать никаких комментариев. Оставлю при себе.

– Недавно вышел новый альбом, и знаешь что? Тебе нужно услышать трек Dumb, это мой любимый.

– И о чем он?

Лили останавливается и вдруг задумывается.

– Что значит «о чем»?

– Все песни обычно поются о чем-то. О любви, например. Или о расставании.

– Ты точно слушал Garbage? Они не о любви. Dumb – это… – Она отчаянно подбирает слова. – Представь, ты разговариваешь с кем-то, кто сразу и тупой, и настолько самоуверенный, что он делает вид, будто проанализировал и разгадал тебя.

Ее лицо вдруг каменеет.

– И приходится объяснять, что он даже близко не подошел к правде. Но этот идиот остается при своем мнении.

– Столько всего в одной песне?

– Просто послушай, и ты сам все поймешь. Иначе…

Умолкнув, Лили делает забавное лицо и морщит нос.

– Иначе я тоже идиот, который не понимает глубокие песни? – быстро соображаю я.

– Примерно так, – с достоинством подтверждает она.

Сколько важности она на себя напускает.

– Договорились.

Я киваю, приглашая продолжить прогулку. Лили перечисляет мне любимые группы – не слышал ничего о половине из них – и дает каждой краткую характеристику.

Она оказывается гараж-панк-индастриал-рок девчонкой. Ценит все, где слышит смысл, не выносит поп-музыку с их простыми песнями о любви и дружбе. И у нее так горят глаза, что даже я, человек без слуха, которому плевать на топы, чарты и гитары, начинаю верить, будто Massive Attack намного ценнее Take That.

Когда мы доходим до парка, в глубине которого спрятано мое тайное место, Лили заканчивает перечисление всех своих любимых групп. Их не меньше сотни, клянусь, невозможно запомнить все разом.

– А что слушаешь ты? – вдруг спрашивает она.

– Что попадется, – пожимаю плечами я. – Не запоминаю названия песен, которые мне нравятся… Но если их ставят на радио – классно.

– Ужасно, – округляет глаза Лили, но тут же принимает какое-то решение. – Ладно, вкус точно можно исправить.

– Что? Исправить мой вкус?

– Ну или привить, смотря на каком уровне катастрофы ты находишься.

– Сама ты катастрофа, – щелкаю ее по носу я. – И потом, тебе пришлось бы подраться с Кемалом. Это он у нас обычно ставит музыку. Слышала про Ашера?

– Фу, – морщится она.

– Если вдруг будешь с ним общаться, вот так не делай, – спокойно предупреждаю я. – Он обидчивый.

– Ты уже скажешь, куда мы идем?

– Прямо сейчас? За мороженым.

Из фургончика, стоящего недалеко от парка, с вежливой улыбкой выглядывает Адиль.

– Феликс, брат! – Его губы растягиваются еще шире. – Чем тебя угостить?

– Выбирай, – предлагаю я Лили.

Она переводит взгляд между мной и фургончиком, но не задает вопросов. Берет классическое Cornetto, ванильное с шоколадом. Мы хватаем два таких, и у Адиля округляются глаза, когда я кладу на прилавок деньги.

– Брат, что ты…

– Спасибо, – перебиваю я. – Сдачи не надо.

Прогуляться с девушкой, притворяясь обычным, самым нормальным парнем, оказывается сложнее, чем я думал. Хорошо, что мне не пришло в голову вести Лили в торговый квартал.

В парке тихо и спокойно, почти нет людей – удивительно для теплого вечера, но это мне даже на руку. Меньше лишних разговоров. Мы неторопливо идем по узким дорожкам, Лили почти сразу открывает свое мороженое и совсем перестает говорить.

А вдруг сейчас она будет ждать, что заговорю я? Это на пару минут заставляет напрячься и даже покопаться в собственной голове в поисках подходящих тем.

С тех пор как меня выпнули из школы вместе с мечтами о футбольной карьере, вся жизнь вертится вокруг одной и той же темы: где заработать и как за это не сесть. Собеседник из меня как нож из хера, вот и с музыкой не очень вышло: могу только послушать.

– Ты же футболист? – отвлекается от мороженого Лили.

– Уже нет, – отвечаю я. – Денег не хватило.

– Вот как.

Молчание снова повисает между нами. Я сворачиваю с дорожки и веду Лили к плотному забору из деревьев, за которым скрыта настоящая ценность этого парка.

– Мне говорили не ходить в лес с незнакомцами.

– Ты знаешь мои имя, фамилию и даже домашний адрес.

– А еще ты позвал меня на свидание на глазах у моих подруг, – беспечно замечает она. – Если здесь найдут мой труп, они будут знать, в кого тыкать пальцем.

– Не переживай, я не собираюсь тебя убивать. И вообще как-то обижать.

Кем она меня считает?!

– Жаль. Представь, какую социальную рекламу из этого могли бы сделать.

Я оборачиваюсь к Лили, а та с трудом сдерживает смех, едва не давясь своим мороженым.

С чего она решила, что все время может меня подкалывать? Я специально хмурюсь: сигнал для Лили, что не стоит продолжать, но ее только больше разбирает смех. Когда из ее рта, перемазанного мороженым, вырывается тот же лошадиный ржач, что я слышал в магазине, вся моя строгость моментально испаряется.

Лили смеется так заразительно, что сдерживаться невозможно.

– Не знаю, говорил ли тебе кто, – спустя время предупреждаю я, – но твой язык тебя до добра не доведет.

– Боже, правда?! – притворно удивляется она. – Ты где-то в Лидсе видел добро?

– Что, все осталось в Шеффилде?

– Нет, там его тоже не находили.

На секунду во взгляде мелькает что-то болезненное, но Лили тут же возвращает себе хорошее настроение.

– Серьезно, зачем ты ведешь меня туда?

– Скоро увидишь, – обещаю я. – Нам совсем немного осталось.

Мы выходим из популярной части парка и начинаем подниматься на невысокую горку, петляя между густо засаженными деревьями. К моменту, как оказываемся на вершине, Лили уже тяжело дышит. Она покраснела и выглядит недовольной, но то, что мы там видим, стоит трех таких подъемов.

Словно Лидса не существует, и мы оказались в каком-нибудь походе в дикой природе: снизу – зеленеющие кроны деревьев, небольшие полянки, уже покрытые травой, а до крыш красных кирпичных домов района Бель Айл – добрая миля пути.

Я подхожу к старому стволу бука, который лежит здесь не меньше пяти лет. Кидаю сверху свою кожанку, протягиваю Лили руку, чтобы помочь сесть на нашу импровизированную лавочку.

– Мы на месте, катастрофа, – улыбаюсь я. – Надеюсь, ты еще не съела все мороженое? Здесь оно особенно вкусное.

Она озирается с открытым ртом и, кажется, не дышит. Понимаю, сам когда впервые здесь оказался, сидел, как пришибленный. Нас окружают буки, широкие, ветвистые, густо покрытые зеленью, и сквозь этот покров пробиваются слабые лучи закатного солнца.

Никогда не был поэтом, но именно здесь мне как-то удается заметить мелкие детали, на которые обычно не обращаешь внимания. Потому что время в лесу идет по-особому, не так, как в городе: мы стоим там, где раньше были насыпи средневековой деревушки.

Лили наконец осознает то, что я сказал, и опускает взгляд на пустой, наполовину съеденный рожок мороженого в своей руке.

– Нетерпеливая, – с улыбкой ругаюсь я и усаживаю ее на бук. – Возьми, специально взял второе.

– Это же твое, – с сомнением тянет она.

– Нет, я вообще не люблю сладости.

Второй рожок, уже подтаявший в моих руках, она принимает с подозрением, но все же не отказывается. Сажусь рядом с ней, и тепло от ее тела впервые проходит сквозь меня, как огромная нежная волна.

От Лили пахнет… как от парикмахерской. Видимо, прическа совсем свежая, и тот факт, что она сделана для нашего свидания, приятно отзывается в душе. Может, зря я так долго отказывался от слабостей… Или дело именно в девушке?

Я искоса смотрю на нее и едва успеваю прикусить губу и не рассмеяться снова. Лили крепко сжимает в одной руке свою лилию каллу, а во второй держит одновременно два рожка мороженого, откусывая от того, что почти закончился.

– Тебе помочь? – предлагаю я.

– Нет, – твердо отвечает она.

– У тебя всего две руки, давай подержу хоть что-то.

Она поворачивается ко мне со смешным сосредоточенным лицом, будто решает школьную задачу. Я протягиваю руку к цветку – не стоит рисковать и пытаться отнять у ребенка мороженое – и аккуратно вытаскиваю его.

– Не волнуйся, доешь и отдам.

– Я не волнуюсь, – прожевав, заявляет она. – Просто знай, что если ты попробуешь отнять мою каллу, труп, который здесь найдут, будет не моим.

– Вообще-то я ее купил. Считай, это моя калла.

– Но ты же подарил ее мне? Или ты из тех парней, что отнимают подарки, если девчонка за них не раздвигает ноги? Тогда будь уверен: ни цветок, ни деньги за мороженое ты назад не получишь.

Я так тупо ржу над этой шуткой, что вместе со смехом выходит напряжение нескольких лет. Не могу даже представить себе дрочилу, который может трясти пару фунтов, потраченных на мороженое, со школьницы!

– Ты что, ходила на свидание с Дэнни Глэдстоуном? – задыхаясь, спрашиваю я.

– Даже если так? Что в этом такого? – вскидывается Лили.

– Тогда ты не видела нормальных парней. Потому что мне не нужны твои пенни, а шутка про ноги – вообще умора.

Вдоволь насмеявшись, я наконец выдыхаю воздух, который словно держал внутри месяцами. Голова становится легкой, и то ли это из-за леса, то ли из-за того, что Лили меня не боится, но даже плечи – и те расслабленно опускаются.

– Здесь правда вкусно есть мороженое, – как-то особенно нежно говорит она. – Спасибо.

У меня болит живот, я физически не способна больше смеяться. На улице уже темно, я не представляю, сколько времени прошло с тех пор, как мы вышли из дома… Бабушка устроит жуткий разнос, но я все равно не хочу торопить возвращение.

Все пошло не по плану, каждая тема, которую я хотела обсудить с Феликсом, оказалась настолько неуместной, что язык не поворачивается поднять хоть одну. Он совсем не такой, каким его представляют Люси и Ламия. И наше свидание… оно как в фильме!

Совесть, правда, все равно немного колет, когда Феликс на выходе из парка накидывает мне на плечи свою кожанку, от которой пахнет табаком и пряными специями, как будто он вышел из индийской лавки. Во-первых, он предупреждал, чтобы я оделась потеплее, а во-вторых, мне ведь все равно нужно спросить кое о чем.

– Ты в порядке? – внимательно заглядывает мне в лицо он.

– Да, – слишком быстро отвечаю я. – Но… У меня что-то не складывается.

– Если не складывается – раскладывай.

В этот раз я не смеюсь. Пытаюсь собраться с силами и найти способ спросить о самом главном. Пока не очень получается.

– Лили? – напрягается Феликс.

– Обещай, что не будешь на меня злиться.

– Ничего себе у тебя требования для первого свидания.

Мы сворачиваем к дороге, и, видимо, уже настолько поздно, что вокруг ни души. Будь я одна, было бы опасно гулять здесь в такое время, но рядом с главным бандитом Бистона нет смысла бояться.

Никого, кроме него самого.

– Обещай, – настаиваю я. – А то дойдем до дома молча.

– Это ты здесь болтушка, я могу не говорить часами.

– Ну и ладно, – прибавляю шаг, чтобы оказаться впереди.

Феликс дает мне пройти так с целую длиннющую минуту, а потом все равно догоняет.

– Обещаю, ты будешь в безопасности, что бы ни сказала, – произносит он. – Большего не требуй.

– Хорошо. Я хотела попросить у тебя совета.

Какого совета?! Я не это хотела сказать!

– Вернее, не так. Кое-что узнать.

С намеками у меня сегодня получается отвратительно. Вот тебе и вызнала информацию. Мягко, ненавязчиво. Боже, да что со мной?

– Спрашивай, – приглашает Феликс.

Я поворачиваю голову и вижу, как сильно он напрягается. Мы несколько часов обсуждали всякие мелочи, смеялись, он даже меня не касался, но я чувствовала от него лишь тепло и легкость.

Кажется, пришло время все испортить.

– Ты не говоришь, но я знаю, чем ты занимаешься, – мягко произношу я. – Это ни для кого не секрет.

– Вот оно как. – Его голос моментально становится стальным. – И что именно ты знаешь?

– Это не важно.

– Ты сама подняла тему.

– Да, потому что я… тоже хочу заняться кое-чем подобным.

Феликс окончательно замолкает. Я все испортила? Или еще нет?

Мы идем так целых полквартала. В тишине. Дальше друг от друга, чем в начале свидания. Мой план аккуратно выяснить, как все работает в их банде, пошел наперекосяк, и я, даже не вернувшись домой, уже начинаю прокручивать в голове каждое действие, чтобы понять почему.

– Как давно ты знаешь? – нарушает молчание Феликс.

– Со вчерашнего дня, – аккуратно отвечаю я. – Мы же вчера познакомились.

– И кто же тебе рассказал?

Я поворачиваюсь к нему, не понимая, откуда такая несообразительность.

– Весь дом знает, кто ты. Ну, кроме меня, потому что я… новенькая.

– То есть Бэнкс и Рами проболтались.

– А это на самом деле секрет? – искренне спрашиваю я. – Просто об этом говорили так, будто даже собака на улице в курсе, а я прожила год под камнем.

– Мы тоже хороши, – еще мрачнее добавляет Феликс. – С чего-то взяли, что у нас отличная конспирация.

Почему-то разговор становится легче, несмотря на этот загробный тон.

– Если не хочешь, можем об этом не говорить, – предлагаю я. – Сама решу свои проблемы.

В ответ раздается тяжелый вздох.

– Тебя бабушка ждет домой пораньше? – вдруг интересуется Феликс. – Или зайдем выпить пива? Чувствую, на сухую этот разговор не получится.

Он замирает на секунду и поворачивается ко мне совсем хмурым.

– Тебе вообще можно пиво?

– Мне девятнадцать, – напоминаю я. – Мне можно почти все.

– Кроме того, чтобы быть присяжным, водить грузовики и арендовать машину, – слегка улыбается Феликс. – Так что, как у тебя дома? Строго?

– Нет, – мотаю головой я, – но я не оставила даже записки…

Он достает из кармана мобильный телефон – ничего себе, у него и это есть? – и смотрит на экран.

– Скоро одиннадцать, – задумчиво произносит Феликс. – Нет, отведу тебя домой. И, к слову, не стоит мне врать. Я знаю твою бабушку и ни в жизни не поверю, что она держит в страхе всю больницу, но отпускает внучку гулять допоздна.

– Я и не пыталась тебя обманывать.

От его строгого тона становится неприятно: чего это раскомандовался на первом свидании?

– Вот и хорошо. Тогда поступим так: на сегодня закроем тему, она точно не для обсуждения на улице. Но и сама ничего не придумывай, не вздумай лезть в эту… сферу неподготовленной. В следующий раз я найду хорошее место, чтобы все обсудить. Лады?

– В какой момент ты решил стать занудой? – удивляюсь я.

– В тот, когда ты закончила свидание и начала говорить о деле.

Феликс останавливается как вкопанный, оказывается лицом ко мне и впервые за вечер протягивает ладонь к моему подбородку, чтобы приподнять голову двумя пальцами. Его глаза смотрят холодно и даже жестко.

– Мне понравилось говорить с тобой о музыке, – спокойно и обстоятельно объясняет он, – о футболе тоже. О мелочах. Но сейчас ты заходишь на опасную территорию, и это не место для смешков и дурачества. Запомни, Лили: у меня сложная работа, она требует полной собранности и внимательности. Один неверный шаг – и пострадают люди, которые мне важны. Поэтому если ты хочешь говорить о деле, нужны правильное место и правильное настроение. Сейчас у нас ни того, ни другого.

– Прости, – вырывается против моей воли.

– Ничего. Но то, что я сказал, придется запомнить. Повторять не буду.

Я бы взбунтовалась, но его взгляд коротко говорит: этого не стоит делать. Вот теперь мне понятно, что имели в виду Люси и Ламия.

Где здесь настоящий Феликс? Тот, что смеялся на бревне в лесу, или тот, что смотрит на меня пристально, не мигая, и предупреждает об опасностях его жизни?

Плевать. Я уже вижу, что мы не будем встречаться. И даже понимаю почему: это для него – просто легкая прогулка, отвлечься на пару часов от обычной опасной жизни. Мне еще повезло, что в лесу, а не в пабе.

Когда начнет приставать? Когда подойдем к нашему району?

– Ну что? – слегка приподнимает голову Феликс. – Продолжим свидание?

– Л-ладно, – неловко соглашаюсь я, радуясь, что идти осталось не так уж долго.

Неожиданно Феликс кладет руку мне на плечи, и дальше мы двигаемся еще медленнее.

– Я бы спросил тебя, как девчонка из Шеффилда оказалась в худшем районе Лидса, – словно по щелчку, меняет тон разговора он, – но подозреваю, что хорошей эта история не будет.

Сложно набраться смелости, чтобы ответить в тон, но… Он ведь всего лишь бандит, не серийный убийца, не насильник. И он обещал, что не обидит меня.

– Я бы спросила, как талантливый футболист оказался «то тут, то там», – пытаюсь пошутить я, – но подозреваю, это тоже будет грустный рассказ.

Феликс коротко смеется в ответ, и… от него снова исходит тепло. И пахнет вкусно, и я чувствую столько всего разом, что запутываюсь в собственных ощущениях.

Он пугает.

Он расслабляет.

С ним сразу легко и сложно.

И еще у меня в руках – красивый цветок, который он принес на свидание в зубах.

Феликс настолько не похож на Дона, что хочется верить: даже если эта встреча останется единственной, она поможет мне хоть на вечер отпустить все произошедшее дерьмо.

Дон. Зачем я о нем сейчас вспоминаю? Меня обнимает совсем другой парень, он меня не…

Впрочем, Дон тоже обещал меня не обижать.

– Ты, наверное, умная, – замечает Феликс. – Ну, раз пошла в старшую школу.

– Забей, – нервно смеюсь я и отчаянно пытаюсь выгнать из головы неприятные мысли, – я повелась на вранье учителей.

– И что они тебе расписали?

– Прекрасное будущее, государственную стипендию и высшее образование.

– Они всегда врут, – соглашается Феликс. – И мне заливали про футбол, профессиональную лигу, карьеру. А потом оказалось, это тоже стоит денег, которых у нас не было, и никакой волшебный лепрекон не оставил их у порога.

– Понимаю, – киваю я. – У меня были математика и программирование. Тоже… не получилось.

– Серьезно? – удивляется он. – Так ты и вправду умная!

– Если бы я была умной, – бездумно отвечаю, больше самой себе, – не оказалась бы в Лидсе.

– Программирование… Это как?

К счастью, он не замечает, что мои мысли вертятся не совсем вокруг учебы. Феликс удивляется, расспрашивает, уточняет – словно ему все интересно.

Понемногу он заставляет меня вспомнить все, что я любила в прошлой, шеффилдской жизни. Я рассказываю, как удалось быстрее всех в классе разобраться с неопределенными интегралами, и даже хвастаюсь небольшой криптографической программой, которую написала на школьном компьютере.

Феликс присвистывает с восхищением, и я едва не схожу с ума от смешанных чувств. С одной стороны, никто так давно не хвалил меня, что от каждого его «Ничего себе!» душа расправляет обрезанные крылья. С другой – я уже слышала похвалу и знаю, для чего именно ее используют.

Уезжая из Шеффилда, я поклялась себе никогда больше не путать манипуляции с настоящими чувствами. И вот снова не понимаю, что из них вижу сейчас.

– То есть ты написала целую программу? На компьютере? Как… Я даже не знаю, как кто. Это звучит нереально.

– У меня сохранились дискеты. Если найдешь компьютер, могу показать тебе, как она работает.

Он замолкает и только сильнее сжимает мое плечо. Здесь, на окраине Лидса, сложно поверить в то, что кто-то может разрабатывать программы. Даже я теперь вспоминаю об этом, как о сне.

– Если ты настолько хороша, почему не появляешься в школе? – наконец спрашивает Феликс. – Ты же все еще можешь сдать экзамены и получить стипендию.

– Бред, – смеюсь в ответ я. – В Шеффилде у меня была неплохая школа, где программированию хотя бы могли учить. А здесь этим занимается мистер Скелтон, который сам не врубается.

– Все настолько плохо?

– Мне пришлось объяснять, как работает компилятор!

Чистая правда. Мистер Скелтон должен преподавать черчение, а не информатику. Все, что он может, – повторять действия, не понимая их смысла. Нажми Compile, потом Run – единственное, что он произносит на уроке. И ему насрать, зачем это делать.

– Я даже не знаю, о чем ты говоришь. – Восхищение Феликса становится еще сильнее.

– Если коротко, то здесь у меня нет будущего. Поэтому я придумываю его сама.

– Не буду спрашивать, – в его голосе вновь появляются серьезные нотки, – но шансов вернуться туда нет?

– Я и сама больше не хочу.

Видеть мать, которая меня ненавидит? Отца, молча давшего меня выгнать? Ну уж нет. Лучше продавать музыкальное говно людям, которые не умеют слушать.

– Начинаю понимать, откуда у тебя идеи, – вдруг кивает Феликс. – Завтра какие планы?

– Поехать в центр, принять несколько коробок дисков и весь день выслушивать вопрос: «А где тут у вас стоит Take That?»

– Это в том, большом магазине? На третьем этаже?

– Он самый, – вздыхаю я. – Ни за что не пропустишь: оттуда слышно дерьмовую музыку.

– Во сколько заканчиваешь?

– Дневная смена… – вспоминаю собственный график. – В пять буду свободна. А что?

– Пытаюсь понять, когда смогу ответить на твои вопросы.

Мы останавливаемся у моего подъезда, и Феликс, будто по привычке, оглядывается.

– Проводить тебя до двери?

– Если ты надеешься зайти в гости, чтобы…

– Ты успокоишься или нет? – закатывает глаза он. – Говорю же: проводить. Мало ли что в этом подъезде происходит по ночам.

– Либо пьют, либо спят, – вздыхаю я. – Если хочешь, проводи.

– Тогда вперед, – подталкивает меня внутрь Феликс.

Мы стоим очень близко друг к другу, и лифт ползет наверх медленно, нехотя, словно слышит мои желания. Когда я открывала дверь парню, с которым согласилась пойти на свидание из-за удивительного напора, не знала, что теперь буду надеяться, что семнадцатый этаж еще очень далеко.

С ним спокойно. С ним можно смеяться… Ему можно хвастаться, и он не пытается перетянуть внимание на себя и соревноваться со мной. Феликс молча обнимает меня за плечи, и я не могу удержаться – утыкаюсь носом в его грудь и вдыхаю этот необычный запах…

Понимаю, мы вряд ли пойдем на второе свидание, но он ведь сказал про завтра… Даже если встреча получится только по делу, я уже начинаю ее ждать.

Лифт останавливается. Мы медленно, едва перебирая ногами, двигаемся к моей квартире по коридору. У самой двери Феликс заставляет меня развернуться и посмотреть ему в лицо.

– Ты очень красивая, – хриплым шепотом говорит он.

Сейчас поцелует. В тусклом освещении плохо видно его лицо, но мне все равно очевидно: я ему нравлюсь.

Феликс опускается ко мне, и я прикрываю глаза, готовая впервые за долгое время почувствовать чужие губы на своих… И получаю короткий поцелуй в лоб.

– До завтра, катастрофа, – так же тихо произносит он и, резко развернувшись, уходит.

Сердце колотится, как будто я только выбралась с урока физкультуры. Кожа на лбу горит от прикосновения, а чувства окончательно запутываются.

Это было самое сумасшедшее свидание, какое можно себе представить.

Я опираюсь на свою дверь, кладу пальцы на ручку, но та неожиданно легко поддается.

– Лили? – слышится из квартиры голос бабушки.

Черт, черт, черт… Я надеялась, что она уже спит. Она должна быть пьяненькой после «Бинго»!

Захожу внутрь на цыпочках, как будто пришла ограбить свое же жилище. Меня ждет настолько тяжелый разговор, что страшно даже его начинать.

– Лили? – повторяет она. – Ты знаешь, который час?

Бабушка стоит на пороге кухни, скрестив руки на груди. Верный признак ее крайнего неудовольствия, или, если проще, меня ожидает любительское гестапо.

– Около одиннадцати, – стараюсь совершенно спокойно ответить я. – Точно еще нет полуночи.

– Что это? – вдруг хмурится она. – Чья это куртка? Цветок? Где ты была?

Я опускаю взгляд и только теперь понимаю, что кожанка Феликса так и осталась на моих плечах. Он даже не подумал забрать ее… И я забыла отдать.

– На свидании, – признаюсь я. – Куртка… его.

– У тебя через неделю экзамен.

– Знаю, информатика. Не волнуйся, я точно сдам.

Было бы сложно не справиться – с учетом того, насколько упростили программу в прошлом году. Из всего города ее сдают не больше пятидесяти человек.

Бабушка испытующе смотрит на меня, особое внимание уделяя куртке, и наконец задает единственный вопрос.

– Сколько ему лет?

– Двадцать, – быстро отвечаю я.

Ей становится легче, и я вижу это в моментально расслабившихся мышцах вокруг глаз. Не стоит за меня волноваться: свой урок я выучила очень хорошо и ошибку не повторю.

– Оставляй хотя бы записки, – просит бабушка. – Ты здесь живешь, и я все еще переживаю за тебя.

– Хорошо. Прости, не подумала оставить. Не знала, что так задержусь.

Она уходит к себе, в последний раз скользнув взглядом по куртке. Знает ли она Феликса? Если да, значит, точно не одобрит, что я ходила на это свидание.

Впрочем, его возраст – лучшее успокоение. Пусть бы и бандит. Пусть бы и бывший футболист.

Главное – что в этот раз я хотя бы не сплю со своим учителем информатики.

Роб опаздывает. Конечно, я все могу понять: ведь нужно стащить с кровати свою задницу, умыть рыло, найти одежду в ворохе барахла, спуститься с двадцать первого этажа, пройтись от здания к зданию и подняться аж на крышу. Куча времени.

Но мы договаривались встретиться с утра, а уже полдень, и это ни хера не утро. У меня остается слишком мало времени, чтобы успеть все дела к пяти, и тут еще Роб никак не проснется.

– Мы достаточно заработали, – жалуюсь я Кемалу. – Можем позволить себе сотовые.

– Возможности чистого разума мало ограничены, – философски отвечает тот.

– Ну, так пусть Роб сгоняет в центр и выберет себе хоть какой-нибудь. Почему мы все должны ждать, не зная, где там его носит?

– Ты всерьез хочешь заставить Роба купить телефон на свои деньги? – с интересом поворачивается Кемал. – Телефон, который нужен тебе, а не ему?

Тристан и Джей с опаской косятся на нас: они сидят ближе и если не слышат, то точно понимают тон разговора.

– Что за безответственность, – лезу в карман за сигаретами я. – Мы же договорились.

– Мне всегда нравилось, что ты у нас самый собранный, – тихо произносит Кемал. – Но помнишь, мы обсуждали: иногда нужно немного расслабляться, чтобы остальные не слишком переживали?

– И что?

– Это один из таких моментов.

Я оглядываю свою разношерстную банду. Тристан, который с раннего утра успел сгонять на работу в булочной и даже закончить ее, отводит глаза, как нашкодивший школьник. Джей, поправляющий очки каждую минуту, – хамелеон: он всегда чувствует себя так же, как остальные. Мур, который ни разу в жизни не напрягался по-настоящему, использует минуты безделья, чтобы подставить лицо редким солнечным лучам. Настроение Маккормака невозможно угадать: он сидит чуть поодаль от остальных, погруженный в собственные мысли.

Кемал вертит в руках нож-бабочку. У него тонкие ловкие пальцы, они научились трюкам очень быстро. Осталось только довести до совершенства.

И один я просто бешусь оттого, что мы страдаем херней вместо работы.

Как только эта мысль приходит ко мне в голову, дверь распахивается. Заспанный, взлохмаченный, в криво застегнутой клетчатой рубашке, Роб неторопливо ползет по крыше, зевая на каждом шагу.

– Какого хуя мы собираемся так рано? – беззлобно спрашивает он.

Я держу себя в руках. Накативший приступ агрессии требует сбросить Роба с крыши, чтобы преподать урок всем остальным, но разум напоминает: помимо того, что мы банда, мы еще и друзья.

– Отлично, все в сборе, – поднимаюсь на ноги я. – Роб, можешь завести себе сотовый? Чтобы мы не ждали впустую, гадая, где ты.

– Вы могли бы и зайти, – пожимает плечами тот. – Я вон, в соседнем здании.

– И все-таки.

– Правительственный радиоошейник? Нет, спасибо, сам носи, раз тебе так нравится.

– Классический ирландский нон-конформизм, – посмеивается Кемал.

– Говори проще: ослиное упрямство, – не выдерживаю я. – Ладно, Роб. Не хочешь радиоошейник – не покупай. Но хотя бы не спи до полудня, если мы договорились встретиться с утра.

– Я вообще не в настроении для твоего говнежа на тему опозданий, – в очередной раз зевает Роб. – Вчера провел весь день на ногах, пока ты облизывал телочку на свиданке.

Глубокий вдох. Я не сяду в тюрьму за убийство мелкого гондона. Не сегодня.

– Тебе по щекам похлопать, чтобы проснулся? – дружелюбно предлагаю я. – Придешь в себя, приободришься.

– Что, не дала? – скалится Роб. – Если бы дала, ты бы сам в такую рань не вставал.

Зря он это сказал. Все рациональное во мне отключается, и уже через секунду пальцы сжимаются в кулак, цепко держа клетчатый воротник чужой рубашки.

– Не зарывайся, – вырывается сквозь зубы шипение. – Ты опоздал, и стоит извиниться, а не напрашиваться на кулак. И давай-ка договоримся: еще одна борзая шутейка в сторону моей личной жизни – и я расстараюсь так, что у тебя твоей долго не будет. Ясно?

– Фел, – с перекошенным лицом пытается отстраниться Роб, – научись понимать юмор.

– Научись шутить, а не хамить.

– Понял, понял, – недовольно дает заднюю тот. – Извините, господа, за опоздание. Все? Доволен?

Я выпускаю его и делаю несколько шагов назад, чтобы успокоиться. Роб идет к остальным мрачнее, чем пришел, и уже понятно, что маленькая перепалка бесследно не пройдет.

– Ну все, теперь он тебя долго не простит, – подтверждает мои мысли Кемал.

– Помимо него еще пятеро, – тихо отвечаю я. – Сообщение было для всех.

Заметив понимающее лицо Тристана и перепуганное – Джея, я возвращаюсь в круг и устраиваюсь поудобнее на прогретом утренним солнцем гравии, который плотным слоем покрывает всю крышу.

– Раз мы в сборе, поработаем?

Нехотя, лениво – не один Роб еще толком не проснулся – остальные подтягиваются поближе. Мур закуривает, запуская цепную реакцию у всех нас.

Гребаные обезьянки в кроссовках, вот мы кто.

– Трис, давай начнем с тебя, – миролюбиво прошу я. – Есть новости?

– Вы сейчас умрете, – моментально оживляется тот. – Мой чувак привез восхитительные армейские ножи. Чистейшая контрабанда, острые – хоть платки шинкуй. Цена тоже приятная для такого сокровища.

– Трис…

– Короче, я купил. Если вам будет нужно, только скажите.

– Прямо хорошие? – поднимает голову Маккормак.

– Бриллиант!

– Нам пригодятся, – кивает тот. – И деньги на кармане есть.

Роб щелкает пальцами, словно вспомнив что-то, и переворачивает висящую на жопе поясную сумку, которую отстегивает и полностью передает Кемалу.

Как бы я ни был зол на ирландскую задницу, болезненная гордость – лучшая защита от воровства. Именно поэтому мы решили, что сбор денег с наших клиентов будет главной и едва ли не единственной задачей Роба.

– Завтра раздам, – кивает Кемал и забирает сумку.

– Но помните: это не повод ими сорить и тем более светить, – напоминаю я.

– Нам нужен бизнес, – лениво тянет Мур. – Для отмыва.

– Знаю, но сейчас у нас другая тема разговора. Трис, с ножами все ясно. Что ты выяснил о «Стволах»?

– «Стволы» взяли стволы, – подбирается, довольный собственной шуткой, тот. – Вот пока мы тут шарахаемся от огнестрела, ямайцы заказали себе целый арсенал. Два десятка «Браунингов» и две армейские винтовки. Прикиньте? Товар еще не приехал, это история не на два дня, но нам бы подготовиться.

И без того плохое настроение становится еще хуже. Кажется, «Стволы» воспринимают нашу холодную войну достаточно серьезно, готовятся к драке. Хорошо, что узнали заранее, но это не меняет того, насколько мы в говне.

Если «Стволы» купили огнестрел, значит, готовы к столкновению с копами. Нет противника хуже, чем тот, кто не боится закона: его неосторожность может привести к катастрофе и нас самих.

– Мы ответим на это? – интересуется Маккормак.

Взгляд из-под полуприкрытых век, как обычно, остро скользит между нами. Практически невозможно понять, о чем Мак думает: слишком хитер и непредсказуем. Вот и сейчас он бросает подожженную спичку в бочку с керосином.

– Мы должны! – запальчиво отвечает Тристан. – Я могу пойти с ножом на мачете, но не на огнестрел.

– Если уж Трис не настолько отбитый, – замечает Кемал, – мы так тем более.

– Не сейчас, – прошу я. – Мы выяснили одну новость из трех. Мур, как у вас прошло?

Надеясь, что хоть там будет что-то обнадеживающее, я смотрю на Даярама Мурти, моего лучшего друга, практически с мольбой в глазах.

– Хорошо, – с улыбкой откликается тот. – Покрутились среди местных, подцепили пару новых словечек, выяснили, где гараж. Кстати, здесь Кайфолом не наврал – гараж действительно есть.

В расслабленном голосе я успеваю услышать тонкий намек на тревожную нотку. Так не хочется за него цепляться… Но я должен.

– Что тебя смутило? – не даю тревоге раствориться в воздухе я.

– Вы все так расписали, я ждал масштаба, – без утайки поясняет Мур. – Но там, по сути, слишком мало места, чтобы устроить дело, способное кормить десятерых.

– Это нормально, – подает голос Кемал. – Чаще всего такие гаражи держат неприметными, чтобы не было видно, что за фальш-стеной там целый ангар.

– А, ты об этом? Нет, мы не смотрели снаружи. Пробрались внутрь, когда местные вышли в забегаловку на обед.

– Вы сделали что?!

У меня отваливается челюсть.

– Что? – пожимает плечами Мур. – Ты же хотел выяснить…

Джей, второй участник промышленного шпионажа, сидит рядом с довольной улыбкой. Всегда гордится, если получается вписаться во что-то интересное. Даже если задача, сука, была совсем не такой!

– Вас видели?

– Конечно, нет. Говорю же: мы с Джеем прогулялись по округе, поспрашивали местных, нет ли поблизости хорошего ремонта. Я взял с собой «ведро», а ты сам слышал, как оно начало скрипеть.

«Ведром» Мур ласково называет старую отцовскую «Моррис Марина», которую в прошлом году получил в подарок. У семьи был выбор: утилизировать эту двадцатилетнюю рухлядь или отдать младшему сыну на растерзание.

С тех пор «ведро» пережило несколько концов света, но все еще оставалось на ходу. И самое ценное – мало кто знал о том, что оно у нас есть.

Мур продолжает свой неспешный рассказ. Они с Джеем покрутились по всему Кросс Флатс, нашли тот самый гараж и даже узнали его работников. Было бы сложно не узнать тех, с кем дрался не больше месяца назад.

Светиться не стали: припарковали «ведро» неподалеку и пробрались к задней двери. Там было еще двое, уже незнакомых – сколько же этих «Кирпичей» на самом деле? – и они разбирали на части свежий «Воксхолл».

Дождавшись, пока парни из основного зала заберут остальных на обед, Мур и Джей просто зашли внутрь как к себе домой. Никто даже не догадался закрыть заднюю дверь.

Тоже мне гангстеры… Недобитые «Кирпичи» должны стать для нас страшным примером: в это можем превратиться и мы. Если будем считать себя самыми умными и расслабимся окончательно.

Или это подстава?

Мур ловит мой взгляд и подмигивает. Хочет, чтобы я просто дослушал.

Место, где хранят угнанные тачки, совсем крошечное, объясняет он. Там буквально на пару машин, а за единственной дверью, кроме той, которая ведет в основную мастерскую, – склад, уставленный коробками. Больше Мур и Джей ничего не нашли и успели свалить так же тихо, как и пройти внутрь.

– Смело, – комментирует Кемал. – Или они действительно не опасны – на нашу территорию не заходят же, – или засекли гостей и решили показать то, что вам можно увидеть.

– Начинаются конспирологические теории, – добродушно отмахивается Мур. – Тебе напомнить, что мы вынесли их, как щенят?

– Или они успели договориться со «Стволами», а для нас устроили спектакль.

– И в чем тогда смысл? Трое из них с нами, но, понятное дело, мы их еще проверяем. И здесь сейчас их нет. Какие страшные секреты они выведают?

– Если бы я знал, уже сказал бы, – начинает раздражаться Кемал.

– Стоп, – вмешиваюсь я. – Не торопимся с выводами. Мур, у вас все?

Тот с жалостью смотрит на Кемала, который вот-вот взорвется, и коротко отвечает:

– Коробки проверить не успели, но думаю, там запчасти.

– Роб, – поворачиваюсь я. – Что с нашим новым другом?

Этот, прежде чем заговорить, делает долгую многозначительную паузу, приглаживая встрепанные после сна волосы. Боже, мы бандитская группировка или школьный театральный кружок?!

– Роберт, – сквозь зубы проговариваю я.

– Какой ты нудный, – закатывает глаза он. – Ладно. Трезвый Кайфолом не торопится болтать. Каждый намек на «Кирпичей» пропускал мимо ушей, даже на провокации Мака не повелся.

– Реально? – удивляется Кемал. – Мак? Теряешь хватку?

– Не всегда срабатывает, – загадочно улыбается тот. – Со всеми парнями бывает.

– То есть у вас ничего?

– У нас подозрения, – отвечает Роб. – Кажется, ты оказался не настолько неправ по поводу его увлечений, насколько я думал.

– Вы о чем? – переспрашивает Джей.

– Кайфолом все еще не похож на наркошу, но я не уверен, что он не связан с этим делом.

– То есть?

– Помнишь, в школе был такой рыжий, мерзкий, как его… Ябсли?

– Фредди Ябсли? – вспоминает Кемал. – Это которого пытались отчислить за то, что поймали с травой?

– Он самый.

– Он еще жив?

– Это ненадолго, судя по его виду, – отмахивается Роб. – Так вот, когда мы шли мимо аптеки доктора Чена, оттуда как раз выползал Ябсли. Я его сразу узнал по мразотной роже. И угадай, к кому он пошел обниматься, как к родному?

– Да ладно? – шумно выдыхает притихший Тристан.

– Именно. И вы бы видели, как Кайфолом от того шарахнулся, и еще на нас оглянулся.

– Кем, ты общался с Ябсли? – поворачиваюсь я к Кемалу. – Сумеешь его найти?

– Знаю, кто поможет, – понимающе кивает тот. – Завтра все будет.

– Он выглядит как живой труп, – предупреждает Роб. – Может просто так не заговорить.

– Возьму немного денег из банка, – отвечает Кемал. – Если он плотно торчит, точно захочет десятку-другую.

– Тогда давайте подобьем, что у нас есть, – предлагаю я. – Первое: «Кирпичи» все еще до конца не добиты – как минимум гараж у них остался. Это плохо для нас, потому что те, кто с нами, все еще живут в том районе и точно общаются с друзьями. За пять минут старые связи не рушатся.

– Согласен, это проблема, – отзывается Мур. – И опять же, подозрительно: помещение маленькое, как они собирались там разворачиваться – черт знает.

– Меня напрягает информация про склад, – медленно произносит Кемал. – Не сходится: место, где работают, маленькое, а склад вроде как уставлен.

– Вот сейчас, когда ты так говоришь, я тоже думаю, что надо было подвскрыть коробки, – неожиданно отвечает Мур.

Они так редко соглашаются друг с другом, что этот день стоит отметить в календаре.

– Второе, – продолжаю я. – У нас может быть проблема с Сэмом – давайте не называть его Кайфоломом – и всей нездоровой херней.

– Говори прямо: с наркотой, – поправляет Роб. – Сука, ненавижу сраных торчков!

– Если подтвердится, что будем делать? – змеиным голосом уточняет Маккормак. – Мы не вывешивали в правилах «не торчать».

– Надо бы в следующий раз действительно вывесить, – качает головой Кемал, – а то мы, наивные чудики, думали, это должно быть очевидно.

– Плевать, что не предупреждали, нам тут не нужны проблемы с торчками, – отвечаю я. – Даже если остальные уйдут вслед за ними, урон будет меньше, чем держать у себя бомбу замедленного действия.

– А с оружием что? – встревает Тристан. – Мы же…

– Третье, – вздыхаю я. – «Стволы» готовятся к серьезной войне и точно в скором времени начнут действовать. Мы должны быть первыми.

– Ну, мы уже немного опоздали, – тот нервничает, – они уже все заказали!

– Нам сначала нужно всем вместе решить, будем ли мы вообще покупать огнестрел. Это огромные риски.

Начиная с того, что это опасно для жизни. Мы же не мафия, не гангстеры. Пока вопросы решаются кулаками и ножами, это все еще можно считать просто опасным бизнесом. Первый же, кто возьмет пистолет в руки, увеличивает свои шансы стать убийцей. Или убитым.

Мнения разделяются. Мур и Джей становятся на сторону холодного оружия. Тристан – естественно, как иначе, – Роб и Кемал голосуют за огнестрел. Маккормак по своему обыкновению отвечает пространно и неопределенно, но вроде склоняется к тому, что лучше уж сдать «Стволов» вместе с покупкой копам и нарушить негласный закон не втягивать тех в свои дела, чем рисковать настолько сильно.

Споры тянутся долго, вязнут в красноречии Кемала и запальчивости Тристана. Я проверяю время: половина четвертого. В пять Лили закончит работу в магазине, и мне еще нужно успеть туда добраться.

За сегодня у меня не было времени обдумать и осознать все, что между нами произошло. Не знаю почему, но хочется увидеть ее снова. Почувствовать нежный, свежий запах ее кожи – как вчера в лифте. Услышать мягкий голос.

Я не отличаюсь целомудрием, но до этого вечера не встречал девчонку, с которой можно выдохнуть и вспомнить, что я тоже живой. Не париться, что там она обо мне подумает, не переживать о своих проблемах. Просто жить, как будто каждая минута существует сама по себе.

Кемал уходит в спираль, в очередной раз повторяя сложную, цветистую речь, половину из которой даже не разобрать. Зато вторая половина совершенно ясна: он не готов подставляться под чужие пули, не имея возможности выстрелить в ответ.

– Трис, – наконец беру слово я. – Ты можешь все-таки потрясти Карла насчет точных сроков?

– А мне и не надо. Последний раз ждали три месяца, но сейчас, скорее всего, время сократится до двух. Видел, что на Балканах творится? К нам льется американское оружие.

Из одной этой фразы понятно: в его арсенале огнестрел есть уже давно. Я невольно вздыхаю, наивно надеясь, что это так и останется коллекционированием.

– Тогда предлагаю пока не выбирать сторону. Разместим свой заказ и подождем, когда приедет. Оплатим из общего банка, будут наши, не личные. А пока нам нужно сыграть умнее «Стволов».

– Сколько заказываем? – загорается Тристан.

– Выбери что получше.

– Там не очень большой выбор. Ладно, я придумаю.

– Что значит «сыграть умнее»? – с интересом наклоняет голову Мак.

– Это значит, что мы предпринимаем меры предосторожности, но не лезем в перестрелку. Понятно, что, как только поставка приедет, нужно будет действовать, но у нас есть время на план.

– Если на стене висит ружье, оно должно выстрелить, – замечает Кемал. – Но мы ведь можем его убрать.

– Ты предлагаешь сделать вид, что пистолетов нет? – непонятливо морщится Роб.

– Выкрасть их, – тихо добавляет Джей. – Тогда их и не будет.

– Как вариант, – говорю я. – Если узнаем, где у «Стволов» хранится оружие, можем попробовать.

Все умолкают, получив мысль для обдумывания. Даже Тристан, который, казалось, перестал слушать мои слова, как только прозвучало заветное «покупай», и тот загорается еще сильнее. Куда уж… Но в болезненно сверкающем взгляде я вижу страшную идею.

– Да, – тихо, чтобы не помешать остальным, произношу я. – Если грабанем ямайцев, заберем поставку себе.

На этом нужно заканчивать. Но у меня еще есть что сказать.

– Мак, есть просьба. Поищи нам помещение неподалеку.

– Жилое? – морщится тот.

– Лучше склад или старый цех. Главное – чтобы подальше от лишних глаз.

Роб поднимает голову и прищуривается.

– Зачем тебе помещение?

– Нам. Вчера я понял, что и Коттингли Тауэрс, и Конттингли Хайтс с первого по двадцать пятый этаж знают, чем мы тут занимаемся. Так что переезжаем куда потише и поотдаленнее. Нехер светиться.

Мур широко улыбается.

– Девчонка раскрыла тебя сразу?

– А что там раскрывать? Ей подружки в подробностях все рассказали, мне даже намекать не надо было.

– Ладно, – отвечает Мак. – Есть один недорогой вариант, сегодня поспрашиваю.

– Тогда встречаемся завтра, – поднимаюсь на ноги я. – Мур, ты не за рулем? В центр не подбросишь?

– Ты сваливаешь? – возмущается Роб.

– А я тебе тут еще нужен? Рубашку застегнуть ровно?

– Не трогай его, – спокойно отвечает Кемал. – Не видишь, что ли? Любовный жар горит в груди юнца.

– Иди на хер, – предлагаю я. – Мне по делу.

– Тогда поехали сейчас, – поднимается Мур вслед за мной. – У меня у самого планы на вечер.

– А я к Карлу, – вскакивает Тристан. – Боже, сегодня и правда как будто день рождения!

Два разных города. Два разных мира.

Переезжаешь через мост Виктории, и Лидс, который еле дышит, голодный и безработный, где на улицах пахнет кебабом и дохлыми крысами, исчезает в утренней дымке. На его месте вырастает Лидс, одетый в шикарные отели, дорогие рестораны и стеклянные небоскребы, которых становится больше с каждым месяцем.

Эти города никогда не подружатся. Слишком разные, чтобы даже общаться. И я не знаю, какой из них мне больше не нравится.

Работая в этом, нарядном, Лидсе, я все время думаю, что это не мой город. Он вообще ничей, вместо людей – манекены или такие же, как я, временные пассажиры. Здесь ничего не производят, только продают.

– Пакстон, – толкает меня под стойкой Нейтан Кирри. – Клиенты.

Я отрываюсь от распаковки очередной коробки и ногой толкаю ее обратно под кассу. Может ли Кирри сам продать диск Натали Имбрульи? Вполне. Но он предпочитает пинать меня по всему залу, начиная работать только в тот момент, когда на сто процентов убедится, что я физически не могу выполнить очередное задание.

По залу неторопливо двигается парень лет двадцати, озираясь в поисках нужного стенда. На нем разодранные ниже колен модные джинсы и висящая на худых плечах футболка, а других атрибутов, которые могли бы указать на музыкальные предпочтения, нет. Но мысленно я все равно ставлю на Fatboy Slim.

– Добрый день, – натягиваю дежурную улыбку и подхожу поближе. – Могу вам чем-нибудь помочь?

– Не уверен, – с сомнением щурится он, скользя взглядом по названиям стендов. – Обычно в таких магазинах не бывает нужного.

– У нас широкий ассортимент, уверена, подберем музыку на ваш вкус, – проговариваю скрипт я.

Что ему нужно? Подпольный черный рэп?

– Ассортимент? – насмешливо произносит парень. – Я ищу Portishead. Только не дебютный альбом, а…

– Свежий. Да, у нас как раз остался один диск.

В этом магазине не так часто встретишь человека, который понимает в музыке, поэтому пока я веду парня к угловому стенду, самому неприметному со входа, радуюсь, что Кирри не пошел к нему сам. Точно не ответил бы на вопрос.

– Как раз ждал вас, – моментально нахожу знакомый диск с черно-белой фотографией на обложке. – Вам повезло, что я не купила первой.

Сама не заметив, в какой момент начала улыбаться уже искренне, я протягиваю диск парню. Его лицо тоже меняется, на нем появляется интерес.

– У вас уже есть новый альбом Massive Attack? – спрашиваю я. – Нам недавно привезли, первую поставку раскупили в ноль.

– Это был второй мой вопрос, – с подозрением щурится тот. – Телепатия?

– Если совсем немного.

– Так у тебя есть вкус, – кивает парень на диск в своих руках. – Что еще из вашего широкого ассортимента посоветуешь?

Я оглядываюсь, быстро оценивая стойку.

– Из свежего немного, но вдруг ты пропустил Tricky?

– Имя знакомое, но…

– Попробуй, – вылавливаю запрятанный диск я. – Это настоящий бриллиант. Если хочешь послушать, как звучит боль, начни именно с него.

Парня зовут Люк. Я узнаю это через пять минут, когда разговор подходит к Бьорк, а у него в руках уже скапливается целая стопка дисков. Редко с кем здесь можно по-настоящему обсудить музыку: Люк подсказывает пару имен, которые я сама еще не слышала, и обещает, что манчестерцы снесут мне башню.

Громкое заявление, но я готова безоговорочно верить ему.

Когда я забираю у него стопку, чтобы отнести ее на кассу, мы оба улыбаемся друг другу. И это уже не совсем сервис… Хотя мистер Пирс, директор магазина, должен быть мной доволен. Не каждый день случайный посетитель уходит с настолько вкусным чеком.

– По каким дням у вас поставки? – спрашивает Люк.

– Пятница.

– Буду знать. Ты же работаешь по пятницам?

– Чаще всего – да, – киваю я. – Но если окажусь на выходном, новинки будут на том же стенде. Вся альтернатива у нас стоит там.

– Ну нет, – вдруг смеется Люк. – Без тебя неинтересно.

Он достает из кармана несколько двадцаток, оставляет их на стойке и забирает диски.

– Сдачи не надо, – подмигивает он. – Буду заходить по пятницам.

Я, игнорируя стандарты сервиса, машу ему на прощание, но тут же получаю тычок от Кирри.

– Что это такое? – шипит тот. – Ты забыла, как работать?

– Эй, – хватаюсь за бок я. – Не трогай меня. Я продала ему целую стопку!

– Пакстон, – строго говорит Кирри, – есть стандарты – иди по ним. Нечего устраивать тут бардак, ты не в магазине в подворотне.

Его бледное лицо с тонкими губами искажается в гримасе, а глаза закатываются. Он вообще-то не очень высокий, ростом с меня, и только на год дольше тут работает. Такой мелкий крысеныш, а ведет себя как король помойки. Хотя всего лишь старший консультант.

– Но я продала ему много дисков, – не успокаиваюсь я. – И редких!

– И что ты теперь за это хочешь? Золотую звездочку на бейдж? Иди работай.

– Так она продала много дисков или нет? – раздается ленивый голос, в котором так и сквозит угроза.

Мы оба разворачиваемся к посетителю, которого никто не заметил.

– Феликс? – выдыхаю я.

– Привет, – кивает он мне и смотрит на Кирри. – Так продала или нет?

– Ты… Вы… – запинается тот, но тут же находится: – Пакстон, это еще кто?

– Отвечай на вопрос, – не отводит взгляда Феликс. – Она продала много дисков или нет?

– Это вполне средняя покупка для нашего магазина, – произносит Кирри.

– Врешь! – возмущенно отвечаю я и нахожу чек в системе. – Люк взял восемь дисков, а обычно у нас берут один-два.

– Пакстон!

– Так она все же продала много дисков?

Феликс повторяет эту фразу, и с каждым разом его тон становится холоднее. Он делает несколько медленных шагов к кассе, держа руки в карманах и глядя Кирри прямо в лицо.

– Тогда какого хуя ты, недоразвитый хорек, ебешь моей девочке голову?

В следующую секунду его рука оказывается на стойке, и – господи! – из-под ладони поблескивает лезвие ножа. Кирри тоже это замечает: он опускает глаза вниз, а когда поднимает обратно, то начинает мелко дрожать.

– М-мистер…

– Учись работать с персоналом, – Феликс скользит взглядом по бейджу Кирри, – малыш Нейтан.

– Х-хорошо, сэр, – сипло отвечает тот.

– Вот и чудно.

Настроение тут же меняется, Феликс в мгновение убирает руки со стола, поправляет джинсы, и нож исчезает.

– Лили, уже пять, – поворачивается он ко мне, – разве ты не заканчиваешь в пять?

– Меня еще не отпуска…

– Да-да, конечно, – сбивчиво соглашается Кирри. – Мисс Пакстон уже свободна на сегодня.

– Тогда иди за вещами, милая, – широко улыбается Феликс. – Я пока приценюсь.

Что это было?! Выбежав за дверь подсобки, я останавливаюсь, чтобы выдохнуть скопившийся внутри воздух. Сердце бьется глухо и сильно, его стук отдается эхом в ушах. Меня впервые защищают… И так!

Нравится ли мне это? Ну… Феликс отреагировал неожиданно бурно, угрожать Кирри ножом только за то, что тот вел себя как заносчивая задница; к тому же я не «его девочка», и он не имел права меня так называть.

Но мне все равно нравится. Щеки горят, уши тоже, пальцы трясутся, но это же чертова защита! Самая настоящая!

Он ведь мог просто дождаться, пока мы закончим перепалку, и я сама бы к нему вышла. Мне вообще ничего не угрожало! Но Феликс встал на мою сторону в мелкой ситуации так, словно Кирри приставил мне пистолет к виску. А я даже не его девушка.

Когда я переодеваюсь и выхожу обратно в зал, с сумочкой, через которую перекинут бомбер – с утра было прохладно, – Феликс оглядывает меня и удовлетворенно кивает.

– Завтра буду в девять, – говорю я Кирри, чтобы сгладить напряжение.

Тот стоит, вцепившись в прилавок, кровь полностью отлила от лица, сделав его бледнее, чем стена. Взгляд, полный ужаса, отрывается от Феликса с явным нежеланием.

– Завтра у тебя выходной… – хрипит Кирри.

– В субботу? – смеюсь я. – Ты в порядке? У меня полная смена, помнишь?

– Н-ничего, мы тут… справимся. Раз у тебя… семейные обстоятельства.

Я только теперь понимаю, что происходит, и с укором смотрю на Феликса. Это уже слишком.

– Завтра буду в девять, – повторяю я. – Просто освобожусь в обед, да, Нейтан?

Лицо Кирри искажается в чистейшем страдании.

– Х-хорошо.

– Вот и чудно, – широко улыбаюсь я, повторяя фразу Феликса. – Тогда до завтра!

Еще какой-то бистонский бандит не диктовал мне, когда работать. Оплата у меня, между прочим, почасовая!

Я делаю пару шагов вперед, но как только оказываюсь рядом с Феликсом, тяжелая теплая рука накрывает мои плечи.

– Привет, катастрофа, – тихо и с улыбкой говорит он и целует меня в висок. – Этот хорь не будет больше тебя цеплять.

Пока мы не выходим в коридор торгового центра, я не отвечаю. И только ближе к эскалатору, где нас точно невозможно услышать из магазина, меня прорывает.

– Что ты делаешь?! Это тебя не касается, работа-то моя! И кем ты себя считаешь, угрожать Кирри ножом?!

– Эй, вообще-то…

– И я не твоя девочка, между прочим! С чего ты решил, что можно взять ворваться ко мне на работу и устраивать такую сцену? Со своими дружками будешь так общаться!

На нас в ужасе смотрят люди, которые поднимаются и спускаются по эскалатору, но нам обоим плевать. Вопрос поважнее, чем их гребаное мнение.

Я не сразу затихаю, продолжая возмущаться, но не сбрасываю его руку со своих плеч. Феликс улыбается в ответ, подталкивает вперед, намекая, что мы почти спустились на второй этаж, а потом ведет сквозь толпу к парковке.

– Ты все сказала? – спрашивает он, когда я окончательно затыкаюсь.

– Да, – с вызовом отвечаю я.

– Отлично.

Он открывает дверь к лестнице, вытаскивает меня за собой и резко останавливается.

– Первое: никогда так со мной не разговаривай на людях. На сегодня прощаю, но если ты еще раз позволишь себе кричать на меня при посторонних, наши отношения сильно испортятся. Понятно?

– А ты…

– Понятно? – Он заставляет посмотреть ему в глаза.

Спорить больше не хочется. Феликс очень спокоен, но это впечатление обманчиво: в глубине его глаз горит что-то недоброе.

– Хорошо, – неожиданно для себя соглашаюсь я.

– Умница. Второе: будешь со мной встречаться?

Он дурак, спрашивать такое на лестнице?!

Феликс не продолжает. Застывает, приподняв брови, и ждет реакции.

– Да, – быстро отвечаю я, пока не передумал.

Скорее всего, я пожалею об этом, но… Предложение звучит так неожиданно и приятно, что совершенно непонятно, как ему отказать.

– Отлично, – еще шире улыбается Феликс.

Он на секунду наклоняется, чтобы быстро и невесомо прижаться к моим губам, но тут же отстраняется снова.

– Третье: ни один человек в городе не имеет права так разговаривать с моей девушкой. Хорь это уже уяснил. Будут другие – им тоже объясню.

Взгляд Феликса становится мягче, ладони нежно гладят мои плечи. Только теперь я замечаю, что меня саму бьет мелкой дрожью.

– Ты же знаешь, кто я, – гораздо ласковее говорит Феликс. – Каждый, кто захочет хотя бы немного тебя задеть, тоже об этом узнает.

Наклонившись к моему уху, он, обжигая горячим дыханием, переходит на шепот:

– Быть девушкой бандита, может, и не самое большое удовольствие, но свои плюсы в этом есть.

Его руки обхватывают меня за талию, и кажется, что я в горячем живом коконе, который защищает не только от Кирри, но и от любых проблем. Я неторопливо и даже неловко обнимаю Феликса в ответ.

Он высокий – на целую голову выше меня – и сильный. Я чувствую, как напрягаются мышцы там, где касаюсь их, и понимаю, что это не просто бывший футболист, спорт в его жизни есть до сих пор.

Мы стоим так пару минут, но ни один из нас больше не произносит ни слова. И только когда отстраняемся друг от друга, Феликс фыркает.

– Если бы не твое вчерашнее признание, я придумал бы нам другое занятие на вечер. Но сейчас нас ждут.

– Кто?

– Первый человек, с которым тебе нужно познакомиться, раз мы встречаемся.

Я не представляю, кого он имеет в виду, но Феликс не дает времени на раздумья: хватает меня за руку, крепко сжав ладонь, и спускается вниз по ступенькам. Приходится следовать за ним, хоть по скорости мне кажется, будто мы бежим.

У него теплая сухая ладонь, а от каждого движения веет уверенностью. Меня охватывает странное ощущение, и я никак не могу найти ему название: еще вчера я собиралась на свидание, на которое согласилась только из интереса, а сейчас сбегаю по лестнице вместе со своим новым парнем.

Помня, что обещала себе ни с кем больше не встречаться, я готова рассмеяться от абсурда происходящего, но Феликс не позволяет остановиться и осознать собственное решение.

– Не пугайся его, – негромко говорит он, когда мы оказываемся на парковке. – Он, скорее всего, тебе удивится.

Он?

Кто это он?

У старой бежевой машины, на которой уже облупилась краска и есть пара опасно выглядящих вмятин, стоит еще один высоченный парень. Смуглый, с отросшей черной шевелюрой и скрещенными руками.

Его синие джинсы внизу кажутся замасленными, а голые рельефные руки – парень одет только в белую майку – действительно устрашающими.

– Познакомьтесь, – подводит меня к нему Феликс. – Лили, это Даярам Мурти. Мы называем его Мур. Это мой лучший друг.

Тот наклоняет голову и окидывает меня внимательным взглядом. По коже бегут неприятные мурашки.

– Мур, это Лили. Моя девушка.

– Кто? – раскрывает рот от удивления Мур.

– Девушка. Мы встречаемся.

– Твою мать, я думал, Кем шутит!

Ситуация становится напряженной, но Мур внезапно поднимает руки к голове и начинает оглушительно ржать. Он даже делает оборот вокруг своей оси, а после складывается пополам.

– Фел, ну ты угорь, – задыхается от смеха он. – Дела у нас, дела, срочно отвези меня!

Когда Мур распрямляется, на его лице уже играет добродушная улыбка.

– Приятно познакомиться, Лили, – вспоминает о манерах он. – Вот кто, оказывается, украл сердце нашего черствого друга.

Я оборачиваюсь к Феликсу, но тот только закатывает глаза.

– Иди в жопу. Так, поехали в бар, хватит тут торчать.

Он открывает для меня заднюю дверь, а сам падает на переднее сиденье. Мур садится за руль.

– В какой еще бар? – спрашивает он. – У меня планы на вечер.

– Подождут, – отмахивается Феликс. – Едем в наш бар. Там потише.

– Ну, тогда давай я там вас и оставлю.

– У Лили к нам разговор.

– Что, я не соскочу? – Мур оборачивается и смотрит в заднее окно, пока выезжает с парковки. – Лили, что там за разговор такой?

– Совсем не важный, – поднимаю ладони я. – Может и подождать.

– Не может, – перебивает Феликс. – Мур, не хнычь, успеешь еще на свое свидание.

Тот тяжело вздыхает, но, кажется, принимает свою судьбу.

– Это по работе? Если нет, то мы сейчас заезжаем за Микой и пьем вчетвером.

– По ней самой, – коротко отвечает Феликс. – Если хочешь, давай поедем в «Дракона», обсудим дела, потом пусть Мика подходит.

– Ладно.

– А с Микой вы такое не обсуждаете? – с интересом вмешиваюсь я.

– Мика – моя девушка, – смотрит на меня в зеркало Мур. – И она никак не связана… с работой. И не должна быть.

Их загадочный разговор оставляет больше вопросов, чем ответов, но я не решаюсь ни о чем спрашивать. Вернее, не знаю, как начать. Вчера, стоило мне заговорить, Феликс отшатнулся и тут же закрылся.

Что поменялось за ночь? Он принял решение, о котором забыл мне сообщить? Почему вчера нельзя было даже знать о его профессии, а сегодня он сначала предложил встречаться, а потом и вовсе познакомил с лучшим другом?

А парни еще обвиняют девушек в отсутствии логики! Если посмотреть на Феликса, сложно увидеть связь между словами и действиями. И даже в том, что он говорит, ее немного!

Постепенно плечи Мура расслабляются, будто новость о том, что скоро он сможет встретить Мику, решает какую-то проблему. Теперь я набираюсь смелости рассмотреть его. Черная густая щетина, миндалевидные глаза с радужкой темного, почти черного цвета, длинный нос с едва заметной горбинкой. Но главную роль, конечно, играют огромные оттопыренные уши-локаторы.

Они с Феликсом мало похожи: хоть и оба высокие, спортивные, но даже выражения лиц у них абсолютно разные. Мур, как только перестает беспокоиться о своем свидании, расплывается в добродушной улыбке, а вот Феликс остается серьезным – я вижу его в боковом зеркале.

У моего нового парня зеленые глаза, которые выглядят холодными, пока он не смотрит на меня. Значит ли это, что я вызываю у него какие-то особенные чувства? Не знаю. Пока ясно одно: я только что начала встречаться с главным бандитом района.

Забавно.

Стоит моим мыслям снова панически метнуться в сторону осознания, на что именно я согласилась, Мур вырывает меня из них.

– У нас тихо, как на похоронах, – говорит он и тянется к кассетнику. – Фел, твоя очередь подпевать.

– Осторожнее с этим, – спокойно предупреждает тот. – У Лили тонкий музыкальный вкус, если включишь не то, она подумает, что ты дебил.

– Так это не новость, – легко откликается Мур. – Тренер Фентон, помнишь, что говорил?

– Он много чего говорил.

– Нет, это я лучше всех запомнил. «Мурти, не думай головой, она у тебя тупая и пустая. Думай ногами, хоть они не подводят».

Я невольно смеюсь этой шутке, потому что давно не слышала ничего более уморительного. Машина моментально затихает, и теперь в ней раздается только мой смех. Что случилось?

Мур снова внимательно оглядывает меня в зеркало. Я закрываю рот, думая, что сделала что-то не то. Нельзя смеяться над оскорбительными шутками, что ли?

– Начинаю понимать, как именно ты привлекла Фела, – широко улыбается Мур.

– Что не так?

– Нет-нет. Все прекрасно. В общем, Лили, я включаю музыку, но ты знай, что я дебил и без нее.

Из колонок звучит Nirvana, а взгляд Мура все еще прикован не к дороге, а ко мне. Это не опасно?

– Ну что?

– Не дебил, – сообщаю я.

Конечно, очень популярные рок-мальчики не совсем мое, но они хотя бы не притворяются супергероями или парнями из мелодрам. Ладно, нет смысла принижать их достоинства: Nirvana – хорошая музыка.

– Это он перед тобой так, – тут же сообщает Феликс. – А как поедет домой, будет плакать под песню из «Титаника».

– Врешь, – легко толкает его Мур. – Я никогда под нее не плакал!

– Я сам видел! Все лицо зареванное! И ты подвывал!

– Ничего ты не видел, у самого пелена слез стояла!

Феликс пихает Мура в плечо, и тот невозмутимо хватает лучшего друга за ухо. И все это на полной скорости! Теперь понятно, откуда на машине вмятины.

Под гитарные рифы, которые в какой-то момент становятся громче споров, мы выезжаем за пределы центра и оказываемся на трассе, проходящей через незнакомый мне район. Странно, вроде бы мы двигались в сторону Бистона, но в какой-то момент машина сворачивает к западу.

Я не узнаю дома и магазины, которые мы проезжаем, и сердце вдруг бьется чаще, а ладони становятся потными. Что, если это все ловушка? Феликс мог усыпить мою бдительность, предложив встречаться, потом – устроить постановочный спор с Муром. А теперь меня везут в тихое место, чтобы убить и закопать, потому что я слишком много знаю.

Паранойя накрывает с головой, и сквозь плотный туман паники с трудом пробивается голос разума.

Ламия и Люси знают Феликса и его друзей. Фамилию, адрес, родителей – все о нем. Если со мной что-то случится, они сдадут его полиции, и самое главное – он и сам в курсе, что моя смерть не сойдет ему с рук.

Хоть страх и не подкреплен ничем логичным, избавиться от него кажется невозможным, и когда машина останавливается недалеко от бара с вывеской «Дракон» – ее видно из окна, – я все еще не могу успокоиться.

Феликс в последний раз шутит над любовью Мура к «Титанику» и выходит из машины, чтобы открыть мне дверь. Видимо, заметив мое состояние, он моментально мрачнеет и хмурится.

– Иди займи наш стол, – коротко бросает он Муру.

Это звучит настолько нормально, что сердце начинает замедлять биение, приходя в норму. Феликс закрывает за мной дверь машины и протягивает ладонь.

– Что-то не так? – серьезно спрашивает он.

– Нет, все в порядке.

– Тогда почему ты такая?

– Какая? – улыбаюсь я, но получается как-то натянуто.

– Напряженная. Ладошки мокрые, глаза огромные. Я тебя в машину другой сажал.

– Просто… – Объяснять было бы так глупо! – Вы чуть не подрались на полной скорости. Я думала, не доедем сюда.

– Да? – Феликс оборачивается на бар. – Ладно. В следующий раз будем аккуратнее.

Он еще раз оглядывает меня, но к этому моменту я окончательно успокаиваюсь и готова ко всему. Хорошо, что догадалась списать собственную тупую панику на рациональную причину и не выдала себя.

– Идем? – предлагает он. – Ты же хотела совета? Я взял с собой самого надежного из друзей, не смотри, что не похож.

Видимо, на моем лице еще отражаются нотки паники, потому что Феликс вдруг широко улыбается и прижимает меня к себе.

– Если струсила говорить о деле, просто скажи.

Да как он может такое думать!

– Я не струсила! – тут же возмущаюсь я. – И вообще… Это ты не хотел говорить.

– Ну вот, – прижимает палец к моему носу он, – теперь ты похожа на себя.

Мы заходим внутрь, и хоть для выпивки еще рано, в баре уже сидят группы людей, перед каждым стоит по пинте. Я замечаю и мужчин постарше, и старика за стойкой, и несколько парней нашего возраста. Но Мура не видно. И девушек… почти нет.

Феликс ведет меня в дальний угол, к высокому столику, который практически полностью скрыт от посторонних взглядов широким выступом стены. Теперь я замечаю, что Мур уселся даже не в углу, а напротив, видимо, придержав самое темное место для меня.

– Какое пиво любишь? – спрашивает Феликс.

– Сидр, – отвечаю я.

– Понял. Садись вот сюда, – указывает на угол он. – Мур, ты заказал?

– Не-а, – белозубо улыбается тот. – Решил, что пиво с тебя.

– С чего это? – удивляется Феликс.

– А кому надо поговорить? Давай, не жадничай.

Между ними возникает короткое напряжение в минуту, когда Феликс угрожающе прищуривается, а Мур его передразнивает, но оно тут же исчезает.

– Только один раунд. Второй за тобой.

Феликс оставляет нас наедине, и не проходит и секунды, как Мур поворачивается ко мне с таким пронизывающим взглядом, что становится неуютно.

– Где познакомились? – быстро спрашивает он.

У меня пересыхает в горле от такой пугающей перемены.

– В с-супермаркете, – хрипло отвечаю я.

– Это ты дружишь с Люси Бэнкс?

– Ну… да.

– Тогда почему мы тебя не знаем?

Похоже на допрос. Все внутри меня противится его тону, и я сама не сразу замечаю, как начинаю огрызаться.

– Понятия не имею! Кстати, я вас тоже не знаю. Почему, Мур?

Он застывает, его глаза буравят дырку в моей голове, но черепная коробка пока справляется с невидимыми лучами.

– И я не знаю, – снова растягивает губы в улыбке тот. – Ты выросла в Коттингли?

– Нет, – все еще не расслабляюсь я. – В Шеффилде.

Феликс говорил не пугаться… Он предупреждал именно об этом?

– Знаешь кого из Кросс Флатс? Или Элленд-роуд?

– Так это допрос?

– Не хочешь отвечать?

– Я учусь в единственной школе в Бистоне, – напоминаю я. – Точно знакома с кем-то из тех районов.

– Так ты еще учишься? – приподнимает брови Мур.

– Мне остались экзамены. Ты не ответил: это допрос?

– Кто кого допрашивает? – весело уточняет Феликс, появляясь из ниоткуда.

– Меня допрашиваем, – пожимаю плечами я. – Как думаешь, почему никто из вас меня не знает?

– Потому что мы не связываемся со школьницами. – Его тон перестает быть смешливым.

Зато теперь расслабляется Мур! Они тут все сумасшедшие, наверное. Иначе невозможно объяснить внезапные перемены в настроении у них обоих. И если Феликса я еще как-то могу понять, то вот этот, второй, вообще непредсказуемый!

– Твой сидр, – передо мной появляется бокал, – и твой новый должок.

Сначала кажется, что эта фраза предназначается мне, но Феликс ставит кружку пива перед Муром.

Нужно перестать думать о том, что меня убьют. Я сама потеку крышей, если продолжу бояться.

Хотя есть чего!

– Ну вот, – Феликс опускается рядом со мной, – теперь можем говорить свободно. Лили, что это за история, будто ты хочешь свою банду?

Я давлюсь единственным глотком, который успела сделать, и в панике смотрю поверх головы Мура – не слышит ли кто.

– Спокойно, – касается моей руки Феликс. – Здесь безопасно.

– Ты меня неправильно понял, – произношу я. – Не такую банду…

– А какую? – насмешливо спрашивает Мур. – Решила собрать кавер-бенд? Фел вечно слышит что ему хочется.

Горло перехватывает, и слова больше не могут выйти наружу. Хорошая из меня получается бандитка – всего два вопроса, и вот я уже засовываю язык в жопу.

– Мур, – с укором просит Феликс. – Будь серьезным пять минут.

– А что Мур?

Его взгляд становится чуть теплее, будто Феликс не хочет, чтобы я его боялась.

А я и не боюсь. Кто они, в конце концов? Уличная шайка, не более… И он угрожал Кирри ножом, а не пистолетом.

– Подумала, мы с девочками… – осекаюсь на полуслове. Зачем им информация о Люси и Ламии? – Я сама. Я могу брать диски на работе и копировать их. Есть очень простая программа, которая позволяет сделать виртуальный образ диска, и пока тот хранится на харде, тиражировать сколько угодно.

Феликс и Мур теперь смотрят на меня с интересом.

– Вот просто хотела совета… Вы же опытные.

– Мы другим занимаемся, – осторожно говорит Феликс. – А какой совет ты хочешь?

Мур совсем не сдерживает насмешливой улыбки, и я решаю, что не буду на него смотреть. В конце концов, кто его вообще сюда звал?

– Например, знаешь ли ты кого-то, кто торгует техникой, – полностью разворачиваюсь к Феликсу я. – Понимаешь, у меня не так много знакомых в городе… Если не считать ребят из школы. Конечно, есть одно предложение, от рыжего Майки, знаешь его? Он сказал, за пять сотен найдет компьютер, и это очень хорошая цена, но…

– Нет, – обрывает объяснения Феликс. – Рыжий Майки не тот, с кем стоит иметь дело.

– Я тоже переживаю из-за цены. С одной стороны, у меня самой не так много денег, а с другой…

– Рыжий Майки точно не продаст тебе ничего за пять сотен, как только узнает, что ты теперь со мной, – строго отвечает он. – Но идея бомбическая. Ты можешь по шагам расписать, что и как собираешься делать?

– И где продавать, – добавляет Мур.

Я бросаю на него быстрый взгляд, и кажется, будто он откровенно смеется.

– Ты ржешь надо мной? – не сдерживаю рвущуюся наружу злость я. – Что смешного?

– Эй, – успокаивающе гладит меня по волосам Феликс. – Не кидайся на него, Мур не над тобой смеется. Он же дебил, помнишь? Он всегда такой.

– Слушайте, если вы позвали меня постебаться…

– Да я просто рад, что девушка Феликса ему подходит, – пожимает плечами Мур. – Идея правда хорошая.

От этой откровенности меня бросает в жар, и вся агрессия внутри тут же уходит в тень. Какой бы сумасшедшей ни была эта неожиданная встреча, мне нужно побыстрее привыкнуть к тому, что теперь я «девушка Феликса». А то звучит так, будто нас здесь больше трех.

– Продолжай, – лениво шевелит пальцами Мур.

Делать нечего: я перечисляю все то, что придумала. И теперь, когда мой взгляд мечется попеременно от Феликса к Муру и обратно, замечаю не только то, что им нравится моя схема, но и как они обмениваются многозначительными взглядами.

Будто у них тоже рождается какая-то идея.

Боже, а что, если сейчас, воспользовавшись моей болтливостью, они просто украдут идею и сделают сами? А я, глупая школьница без связей и даже денег, останусь работать в своем сраном магазине…

– У кого-то из вас есть компьютер? – решаю посреди разговора спросить я.

– К чему ты это? – приподнимает брови Мур.

– Для того чтобы делать копии, нужно владеть программой…

– У нас не у всех даже есть сотовые, – перебивает Феликс. – Мы не сможем использовать твою идею, поверь, своей работы выше крыши.

– Ты серьезно? – смеется Мур и опустошает кружку. – Почти ни у кого в Коттингли нет компьютеров, не говоря уже о том, где ты видела в нашем районе хоть одного умного человека, который знает, что такое эта… картинка диска, ты сказала?

– Образ.

– Вот это, да.

Он поднимается и сгребает две пустые кружки.

– Я за повтором, – говорит он, – а ты, Лили, пей быстрее, отстаешь.

Скосив глаза на свой едва тронутый бокал, я в тревоге провожаю Мура взглядом. Интересно, как Феликс понял, о чем именно я думаю?

– Помнишь, я предупреждал? – раздается шепот над самым моим ухом. – Не пугайся.

Я вздрагиваю. Рукой Феликс тут же обхватывает меня за талию, тянет на себя, и я оказываюсь в крепких объятиях.

– Не пугаюсь, – с трудом отвечаю я.

– Мур – самый добрый из моих друзей. – В голосе Феликса сквозит улыбка. – Пока не привыкнешь к нему, с остальными не познакомлю.

– А ты сам… – я запинаюсь, – добрый?

Пальцы требовательно приподнимают мое лицо за подбородок, и я сталкиваюсь с нечитаемым в полумраке взглядом Феликса.

– Никогда не думал им быть. Я бандит, Лили, самый обычный. Чаще всего это я пугаю людей.

– А меня нет, – почти шепчу я.

– Знаю. Тем более не стоит бояться Мура, он даже драться не любит.

– А ты?

– Люблю, – спокойно отвечает Феликс. – Особенно когда знаю, что я сильнее.

– И со мной будешь… драться?

Хотя какая уж драка, он даже обнимает меня так, что могут остаться синяки. Я упаду с одного удара.

– Нет, с девушками – никогда, – серьезнеет он. – Считай, что это принцип.

Он опускает голову и оставляет на моей щеке поцелуй. Легкий, почти невесомый – но даже его достаточно, чтобы пальцы на ногах невольно поджались.

– Ты меня не обидишь? – бездумно шепчу я.

– Нет, Лили, не обижу, – без тени улыбки отвечает он.

И почему-то мне очень хочется ему верить.

Когда Мур возвращается, Феликс неторопливо выпускает меня из рук и подвигает бокал с сидром ближе.

– Итак, самое главное, – говорит он. – Производство понятно, но где ты собираешься их продавать?

– В магазине, – отвечаю я. – Через месяц я перестану быть младшим консультантом и смогу дальше работать одна, без тренера.

– Не, говно идея, – машет Мур. – Тебя уволят за неделю.

– Я буду осторожна!

– И все-таки тебя уволят. И останешься без работы и с кучей дисков, которые негде сбывать.

– Мур прав, – задумчиво кивает Феликс. – Тебе нужен магазин. С легальным товаром на случай проверок и кое-чем выгоднее для всех остальных клиентов.

– Ну да, конечно, – не удерживаюсь от сарказма я. – Ведь найти деньги на магазин – это так просто, как же я с этого не начала.

Он не реагирует на меня и поворачивается к Муру.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Звучит неплохо, – кивает Мур, не прекращая улыбаться, – надо обсудить с остальными.

– Да, такое решение в одиночку не принимается.

Я теряю нить разговора и наконец хватаюсь за свой сидр.

– Нет, вы ничего, продолжайте, – бурчу куда-то в бокал. – Не обращайте на меня внимания.

– Секунду, – скользит пальцами по моему запястью Феликс. – Ты что скажешь?

– Помещение, которое ищет Мак, – загадочно ухмыляется Мур. – Только ближе к дороге. И еще нужен опытный бухгалтер.

– Завтра надо снова собираться.

Феликс поворачивается ко мне.

– Пока не буду обещать, нам нужно перетереть с парнями, – говорит он загадочную бессмыслицу. – Ты хотела совета? Не бери ничего у рыжего Майки и не заходи к нему в закусочную, пока я не скажу. Сначала Майки выучит, чья ты девушка.

– А?.. – открываю рот я.

– Вечером зайду к тебе, обсудим, что решили.

– Что вы собираетесь решать без меня?

От неожиданности и неопределенности все мысли путаются, и я невольно трясу головой, чтобы они встали на места.

– Сможем ли мы тебе помочь, – отвечает Феликс. – Как мы и сказали, одной нельзя: плохо закончится. Осталось понять, чья у тебя будет помощь – моя или наша.

Он хочет… обсудить мою идею со своей бандой?! Но зачем?

– Пока ничего больше не скажу, – не дает мне и рта открыть он.

– Я не одна, – вдруг выплевываю я, – и мы справимся.

Глаза Феликса сначала опасно прищуриваются, а потом загораются недобрым пламенем.

– Мы?

– Ну, не будь идиотом, – расслабленно тянет Мур. – Лили с самого начала говорила, что это они с девочками думают работать.

– Рами и Бэнкс?

– А, это девочки? – переспрашивает Мур. – Нет, ну, малышка Люсинда, может, и девочка, а вот Ламия Рами точно касатка.

– Я твоих друзей не оскорбляла, – вскидываюсь я.

– Это комплимент! Я боюсь твою подружку со всем возможным уважением. Она еще в средней школе всех держала в крепко зажатом кулаке, – поднимается с места Мур. – Фел, я свое слово сказал. Пора идти за Микой.

– Мы подождем вас здесь, – кивает Феликс.

Подмигнув нам, Мур выходит из бара. Сильные руки в ту же секунду снова оказываются на моей талии.

– Ты молодец, – замечает Феликс. – Хорошо держишься… И хорошо, что удержалась от лишних вопросов.

Круто, конечно, что он меня хвалит, но я просто не успела открыть рот, и только поэтому…

Мне снова не дают ответить. Феликс освобождает одну руку, чтобы переплести наши пальцы, и тут же морщится:

– У тебя руки холодные, как у лягушки, – сообщает он и ведет мою ладонь себе под футболку. – Вот, погрейся.

Его тело, сильное, с твердыми рельефными мускулами, настолько теплое, что я, кажется, обжигаюсь. За короткое время произошло слишком много всего, и это окончательно выбивает у меня почву из-под ног.

– Ты не торопишься? – выдыхаю я.

– Нет, – тихо отвечает Феликс. – Просто я уже все решил.

– А мне не хочешь сообщить свое решение?

– Смеешься? Я же спросил, станешь ли ты моей девушкой.

– Как будто это что-то меняет.

Я не смотрю ему в глаза, но чувствую кожей, что он не шутит и не пытается меня обмануть.

– Это не игра, Лили, – задумчиво говорит Феликс. – Я уже решил, что ты будешь моей. Теперь нужно организовать все остальное.

В попытке осознать услышанное я поднимаю голову, и наши губы встречаются в мягком, нежном, неторопливом поцелуе. Я пробую на вкус остатки горьковатого лагера, чувствую легкий оттенок сигарет…

И вовсе перестаю об этом думать. Как и о чем-либо еще. Потому что когда Феликс кладет мне на щеку ладонь, касаясь кожи медленно и ласково, когда захватывает мою нижнюю губу и проводит по ней языком, все вдруг встает на свои места.

Я – его. И как легко дался ответ «да», так же приходит простая и приятная мысль: мне действительно нравится Феликс. Он не оставляет места сомнениям и не пытается меня скрыть. С ним можно смеяться и говорить о серьезном.

Сейчас, пока я рассказывала свою идею, он ни разу не показал даже движением, что сомневается в ней или во мне. И вчера он восхищался тем, что я смогла о себе рассказать. Его прямота и честность подкупают, и не хочется оскорблять серьезное решение своими глупыми сомнениями.

Второй ладонью Феликс сжимает мою талию, но не смещается ни выше, ни ниже, оставляя поцелуй поцелуем. Я чувствую, как напрягаются мышцы его живота. Движения губ пьянят, голова становится легкой, пенопластовой, но ничего большего, чем то, что есть, от меня не требуют.

И это – самое сильное чувство безопасности, что я когда-либо ощущала.

Я отрываюсь от Феликса на пару секунд, чтобы заглянуть ему в глаза. Он улыбается, просто и искренне, и ничего не говорит.

– Тогда я тоже решила, – хрипло сообщаю я.

В ответ он снова накрывает мои губы своими.

Хорошо, что Лили и Мика поладили. Пару раз мы с Муром замолкали, и оба замечали, как наши девочки болтают о чем-то своем и даже смеются. Они очень разные: Лили выше, с выпирающими косточками на ключицах, вздернутым носом и горящими глазами. Когда расслабляется, она становится шумной, яркой и готова защищать свои идеи так, словно вещает с трибуны.

Мика совсем другая, и мне кажется, именно поэтому Мур скрывает ее ото всех, кроме меня. Она тихая: не говорит, а шепчет. Пухлые щеки, светлые золотистые волосы, которые она прячет в пучок, и только где-то в глубине взгляда иногда вспыхивают незнакомые искорки. Обычно – когда Мур случайно ее касается.

Они редко обнимаются на людях, а уж об остальном и речи не идет. Не знаю, кто из них установил это правило, но рад, что с Лили получилось куда проще. Когда не тянется через стол к Мике и не спорит с Муром, она с явным удовольствием отклоняется назад, касаясь спиной моей руки, и на секунду жмурится, чувствуя, как моя ладонь сжимает ее плечо.

Где-то внутри себя я решил, что мы будем встречаться, еще вчера, когда сидели в парке на поваленном буке. Нельзя отпускать единственную девушку, с которой тебе легко. Конечно, можно было бы устроить эти танцы вокруг приличий, постоять на расстоянии, надарить еще цветов и сводить в ресторан в центре города… Но зачем?

Если нужны лишние движения, чтобы понять, подходит ли тебе человек, значит, ответ уже известен: нет. Вот и Лили это чувствует: она не смеялась над моим предложением, не спорила – а она явно любит – и просто согласилась. Значит, моя.

– У меня есть подруга, которая делает крутые стрижки, – доносится до моих ушей энергичный голос. – Она говорит, сейчас в тренде асимметричная челка! Наискось через лоб идет.

– О да, очень хочу попробовать, – необычно звонко отвечает Мика.

– Эй, – вдруг отрывается от своего пива Мур. – Не надо таких идей!

– Не лезь, – отмахивается Лили, – девочки разговаривают.

– Нет-нет, а ну, стоять. Какая еще челка?

В ответ Мика переливчато смеется, но этот звук перекрывается оглушительным ржанием Лили, которая смотрит на встревоженное лицо Мура и начинает задыхаться от хохота.

– А ты говорила, не слушает! – шлепает она Мику по руке. – Все он слышит, когда хочет.

Я всего пару раз видел Мура таким смущенным. Он в панике оглядывается на меня, но помощи не находит: ничего же особенного не произошло. Мика успокаивающе тянется к его ладони и на короткое мгновение сжимает его пальцы, но смеяться не перестает.

– Кажется, – наконец находится Мур, – кое-кому хватит на сегодня.

Мика, словно набравшись храбрости, осушает свой бокал с сидром и подмигивает Лили.

– Согласна, – говорит она, – нам пора домой.

С тех пор как встретил ее, Мур почти не ночует у родителей, и пока не перевез все свои вещи к Мике лишь для того, чтобы их отношения не стали совсем очевидными.

Они спешно прощаются с нами, и как только уходят, Лили хватает со стола пачку сигарет и втыкает одну мне в зубы, а вторую себе.

– Она хорошая.

Я беру зажигалку, чтобы помочь ей прикурить.

– Мика?

– Ну да. И почему Мур скрывает ее от остальных?

Когда вдыхаешь сигаретный дым в прокуренном зале, легкие почти не отличают его от воздуха. Подкурив свою, я так и оставляю фильтр зажатым между губ и притягиваю Лили поближе к себе. Та с легкостью поддается моим рукам.

А можно с ней всегда будет так спокойно?

– Защищает, – отвечаю я. – Если о ней не знают другие банды, не смогут навредить.

– Но ты меня не скрываешь.

– Не-а, – делаю еще одну затяжку я и тянусь к своему пиву.

– Значит, не будешь защищать?

Умный вопрос. Лили вообще умная девушка, она многое видит насквозь.

– Ты не захочешь скрываться, – объясняю я. – И еще ты сама планируешь лезть в криминал, а для этого лучше, чтобы все знали, с кем придется иметь дело, если подумают отнять у тебя твою маленькую идею.

Она неопределенно мычит и сбрасывает в пепельницу немного пепла со своей сигареты.

– Феликс…

Почему мое имя, совершенно обычное, так непривычно звучит, стоит ей его произнести? Словно ей самой оно нравится, и поэтому она протягивает «е» чуть дольше, чем нужно.

– М-м? – лениво отвечаю я, пока тело изнутри заполняет тепло. – Ты с чем-то не согласна?

– Мы знакомы всего три дня.

– Я тоже сосчитал.

– Ты со всеми девушками так?

– Это с какими? – крепче прижимаю ее к себе. – Мы знакомы всего три дня, а ты у меня нашла каких-то девушек?

– Ты же знаешь, о чем я.

Лили не сдается, и мне приходится выпустить ее, чтобы развернуть к себе и увидеть этот упрямый взгляд. Черт… Судя по всему, третий бокал сидра уже был лишним.

– У меня только с тобой так, – внятно и доходчиво объясняю я. – Сказал же: ты мне нравишься, и поэтому я решил, что мы будем вместе.

– А мне говорили про тебя другое.

Взгляд мутный, язык – только теперь слышу – начинает заплетаться, а пальцы настойчиво впиваются в мою руку. Надо тащить эту пьянчужку домой и даже не давать допить: понятия не имею, как она поведет себя в таком состоянии, и не хочу проверять здесь, в баре.

– Пойдем на улицу, там расскажешь, что тебе наговорили.

Аккуратно забрав у нее сигарету, тушу вместе со своей и помогаю Лили подняться. К счастью, она не спорит и только задумчиво плетется за мной, не глядя по сторонам.

За то время, что мы здесь сидели, публика сменилась, и я вижу за столом у стены одного из бывших «Кирпичей», который присоединился к нам последним. Как же его зовут… Эрни? Напротив него – смутно знакомый мне парень, это лицо я точно видел хотя бы раз.

Впрочем, что удивительного? Технически, Эрни даже живет недалеко отсюда, хотя раньше мы его здесь не видели. Немного раздражает, что наше с Муром любимое тайное место раскрыто.

– Куда мы теперь? – едва глотнув свежего воздуха, оживает Лили.

– Домой. Можем вызвать такси, но тут пешком не больше часа.

– Идем ножками, – смело заявляет она, – но тогда подожди меня здесь, мне нужно… умыться.

Я дожидаюсь Лили снаружи, и она не задерживается. Правда, время уже поджимает: сейчас десять, значит, я второй день подряд приведу ее домой ближе к полуночи. Ее бабушка будет недовольна, а ссора с миссис Хармон – последнее, что мне нужно сейчас.

Открывается дверь, Лили выходит действительно посвежевшая и с маленькими каплями воды, оставшимися на висках.

– Готова, – весело говорит она, язык уже не заплетается. – Можем идти.

– Наверное, все-таки стоит поймать такси. Мы снова засиделись.

– Я еще не хочу спать.

– Дело не в тебе. Твоя бабушка…

– Сегодня на работе, – перебивает Лили. – Вернется утром, так что я, считай, свободна часов до шести.

– Была бы, если бы не спорила со мной в магазине. Теперь тебе нужно выспаться перед очередной сменой.

Я беру Лили за руку и веду вверх по улице. Холбек – тихий район, и мы можем радоваться молчаливым горящим окнам домов, нескольким тусклым фонарям и абсолютной уединенности.

– Я могу поспать пару часов и все равно отлично проснуться.

Да, голос у нее определенно звучит куда трезвее.

– Можешь, – пожимаю плечами я. – Но ты не будешь так делать.

– Почему это?

– К обеду станешь сонной и уставшей, тебе оно надо? Так что, расскажешь, какие слухи обо мне ходят по Коттингли?

Лили игриво косится на меня, но на серьезный ответ я и не рассчитываю. Что там девчонки могут болтать?

– Тебе не понравится, – предупреждает она.

– Переживу.

Когда ее большой палец аккуратно поглаживает мое запястье, что-то внутри приятно сжимается. Как она это делает?

– Говорят, ты самый грозный бандит. – Это что, насмешка в голосе? – Лидер местной группировки.

– Ну, это не слухи, а факт.

– И еще говорят, что ты не заводишь отношений. По крайней мере, известных людям.

– Тоже факт. Я не отвлекался на них.

– Тогда если ты не отвлекаешься на отношения…

– Почему ты? – спрашиваю я.

– Нет, это я уже поняла, – вдруг говорит Лили. – Сколько у тебя было девушек без них?

– Не считал, – честно отвечаю я и тут же начинаю делать это в голове. – Три… нет, четыре.

Одна из них была недавно. Не помню, правда, когда виделись в последний раз: как только начались проблемы со «Стволами», мне стало вообще не до секса.

– Если ты переживаешь, что я какой-то кобель, не стоит. У нас есть и такие, конечно. Просто мне не очень нравится.

Мы как раз заходим в очередное светлое пятно от фонаря, и я замечаю, как Лили краснеет.

– Про себя расскажешь или в другой раз? – спрашиваю я, чтобы не пускаться в долгие объяснения собственной ситуации.

– Там нечего рассказывать, – вздыхает она. – У меня был один… партнер.

– В Лидсе?

– Нет. В Шеффилде.

По голосу слышно, насколько ей неприятно, и я не требую рассказать больше. В конце концов, какая мне разница, было и было. Сам не святоша.

– Ты думаешь, что я шлюха? – спрашивает Лили после долгой паузы.

– Из-за Шеффилда? – не удерживаюсь от смешка я. – Сразу видно, что ты не отсюда.

– Почему?

– Ни один человек ни в Бистоне, ни в Коттингли не назовет тебя шлюхой за то, что был какой-то бойфренд, но у вас что-то не срослось. У нас здесь большая удача – не стать родителями к восемнадцати.

– Не нужно меня успокаивать.

– Еще не начинал. – Я вдруг понимаю, что так и не ответил на вопрос прямо. – Нет, я не считаю тебя шлюхой. Ты и не похожа на них.

– А что, ты прочел в журнале статью «Десять способов распознать шлюху»?

Все-таки сидр не выветривается быстро, и я слышу по тону Лили, что она все еще пьяная… И немного встревоженная.

– Мне не нужны статьи для этого. Так что, расскажешь… о музыке?

Перейдя на безопасную тему, Лили заметно успокаивается. Мы не торопимся: спускаемся к трассе, разделяющей Холбек и Бистон, и дальше идем по району, который раньше принадлежал «Кирпичам». На северо-восток я бы не рисковал соваться, особенно в такое время, но здесь вполне безопасно.

Рассказы о музыке расслабляют и меня самого. Мы доходим до Коттингли Хайтс чуть больше чем за час, и я успеваю узнать почти все о том, что происходит в музыкальном мире: кто какой сингл выпустил и как ужасна девушка по имени Билли Пайпер, которую сейчас крутят по радио, а потом люди приходят в магазин за альбомом, а его все еще нет.

Раньше я больше общался с парнями, чем с девчонками, и почему-то был уверен, что мне не будет интересно… Но ошибался. Музыка и компьютеры, кто бы подумал, какие темы мы можем обсуждать.

Правда, теперь прикидываю: а я сам не скучный? Футбол и банда, банда и футбол. Все, темы закончились.

Когда мы останавливаемся перед входом в здание, Лили вдруг поворачивается и сама обнимает меня, прижимаясь лицом к моей груди. Ее тонкие руки обвивают талию, а мое горло сжимается: что-то внутри застревает, и вытолкнуть это может только короткий смешок.

Лили понимает меня неправильно и пытается отстраниться, но я не пускаю ее, обхватывая за руки и удерживая их на месте.

– Куда-то собралась? – спрашиваю я.

– Нет, я… Ничего.

Мысли в ее голове мечутся настолько громко, что я их почти слышу. Но сейчас неподходящее время для долгих объяснений.

– Проводить тебя до двери?

Я глажу ее по волосам, и Лили совсем немного расслабляется, отвечая на мое прикосновение. Это еще приятнее.

– Не хочу домой, – вздыхает она.

– Я тоже, поверь, но… Кое-кто завтра утром должен быть на работе.

Подумав, добавляю:

– А кое-кто уже сегодня.

– У тебя дела по ночам? – поднимает голову Лили.

– Да, и чаще, чем хотелось бы. Но не переживай, скоро снова увидимся. После работы будь дома, я зайду.

– Мы с девочками хотели встретиться завтра… Еще не знаю где.

– Пойдем наверх, – предлагаю я, – запишешь мой номер и позвонишь, как определитесь. Может, мы присоединимся.

В лифте Лили тянется за поцелуем, и это большая ошибка: теперь я не смогу оторваться от пухлых мягких губ, которые нежно, но требовательно захватывают мои. Мы идем по коридору, как слипшиеся пингвины. Хотя плевать, мне сейчас так хорошо… Пусть время замрет и не мешает плыть в этом бесконечном удовольствии.

Даже остановившись у ее двери, мы оба не торопимся разрывать поцелуй, наоборот, Лили приоткрывает рот, впуская мой язык, а ее пальцы забираются мне под футболку, впиваясь в кожу.

Мне едва не срывает крышу, но удается удержаться в здравом уме: Лили много чего боится и, если я сейчас начну ее раздевать, будет переживать еще больше. Нельзя, она не готова.

Так что я только крепче прижимаю ее к себе и, как бы ни хотелось схватиться за эту круглую манящую задницу, держу руки у Лили на талии. Тело реагирует на поцелуй совершенно однозначно – еще один признак того, что я сделал правильный выбор.

Чужие губы чутко подаются навстречу моим движениям, а пальцы скользят по коже, выбираются из-под футболки, поднимаются к плечам и потом – выше.

Ладонь ложится мне на затылок, как будто Лили хочет одним жестом показать, что не только она моя, но и я больше не принадлежу одному себе. Волна возбуждения прокатывается по телу, и приходится повернуть бедра вбок, чтобы это не было так очевидно.

Лили гладит мой затылок, и как только ногти царапают шею, я с трудом подавляю стон. Замедляюсь, аккуратно заканчивая поцелуй, но все равно напоследок зарываюсь пальцами в густые волнистые волосы, от которых снова пахнет свежим хлопком.

Не сегодня. У нас впереди куча времени, и торопиться – только испортить. Наконец замерев, я открываю глаза и отстраняюсь.

Господи, какая же она красивая. Даже в тусклом свете коридора ее взгляд искристо сияет, а потемневшие от поцелуев губы кажутся еще пухлее обычного. Лили проводит пальцами по моей щеке, и я бездумно перехватываю ее запястье, по очереди целуя каждый пальчик, а потом прижимаюсь губами к раскрытой ладони.

– Тебе пора спать.

Голос выходит хриплым и глухим, но она отвечает почти таким же.

– Ты хотел дать мне свой номер.

Я не прохожу в квартиру, хоть Лили и оставляет дверь открытой. Она достает стопку писчей бумаги и карандаш, но я забираю их и сам, придерживая лист на дверном косяке, записываю по памяти номер сотового.

– Как определитесь, куда пойдете, позвонишь мне, – строго напоминаю ей. – Я буду с Кемалом и Тристаном.

– Еще твои друзья? – лучисто улыбается Лили.

– Они тебе тоже понравятся, не переживай.

Я наклоняюсь за последним поцелуем.

– Кто сказал, что мне понравился Мур?

– Разве нет?

Она хитро прикусывает губу и получает легкий удар пальцем по носу.

– Очень жаль, – делаю грозный взгляд я, – но придется передумать. Лишнего лучшего друга у меня нет.

– Спокойной ночи, Феликс.

– Спокойной ночи, Лили.

Когда за мной закрывается дверь, я наконец поправляю джинсы, надеясь, что стояк быстро пройдет, и возвращаюсь к лифту.

Сегодня у меня есть еще одно дело, и откладывать его не стоит. Спустившись вниз и обойдя обе наши высотки, я захожу в свой дом, но поднимаюсь не на семнадцатый, а на десятый этаж.

Конечно, сейчас слишком поздно для дружеского визита, но Кемал поймет, а его семья все равно живет в основном на наши заработки, у них нет выбора.

Дверь этой семьи не похожа ни на одну здесь: младшая сестра Кемала занимается рисованием, и отец разрешил ей добавить на их дверь едва заметный восточный узор. Я стучу и, пока жду ответа, привычно рассматриваю аккуратные тонкие линии.

Замок тихо кликает, и в проеме появляется обеспокоенный мистер Яхия. Ему далеко за сорок, волосы с проседью нимбом обрамляют усталое лицо, на котором уже залегли глубокие морщины.

Рабочий район не щадит никого – моя мать тоже рано постарела от тяжелого труда.

– Феликс? – удивляется мистер Яхия.

– Добрый вечер. Кемал дома?

– Да… Да. Сейчас позову. Зайдешь?

– Нет, спасибо. Не хочу беспокоить.

Я делаю шаг назад, в темноту, чтобы не маячить в проходе, но долго ждать не приходится. Кемал появляется в коридоре в шортах и футболке, длинные волосы стянуты в пучок на макушке, а в руках – очередная толстая книга.

– Срочное? – опирается на косяк двери он.

– Типа того. Хочу обсудить с тобой первым.

Кемал оглядывается на комнаты позади него.

– Девчонки уже спят.

– Пойдем на крышу, – предлагаю я. – Ключи у меня.

Со вздохом Кемал убирает книгу на полку в коридоре, накидывает на плечи спортивную куртку и прихватывает с собой пачку сигарет.

Как только мы доходим до лифта, я чувствую на себе цепкий взгляд и отвечаю на него кивком.

– Ты что, со свидания? – усмехается Кемал. – Весь какой-то… растрепанный.

– Сам знаешь, что оттуда, – пожимаю плечами я. – Вот отвел ее домой.

– Если ты вытащил меня, чтобы поделиться чувствами, я сброшу тебя с этой крыши, – обещает он.

– Пошел в жопу, – беззлобно огрызаюсь я. – Чувствами буду делиться со своей девушкой.

– У вас уже все официально?

Лифт медленно движется наверх, и когда наконец останавливается на последнем этаже, ноги привычно ведут меня к лестнице. Сидеть на крыше ночью даже круче, чем днем: кажется, что небо, затянутое облаками, сквозь которые с трудом пробивается лунный свет, совсем рядом.

Вокруг нет ни одного здания выше наших. Не сосчитать, сколько раз мы с Кемалом сидели на парапете, разглядывая Бистон, простирающийся у нас под ногами, и строили планы на будущее. Чем мы займемся завтра? Через неделю? Год? Каждый раз на высоте даже мысли становятся чище и яснее.

– Ну что, Ромео, твоя Джульетта уже сдалась жарким рукам? – спрашивает Кемал.

Он проверяет парапет – высох ли после дождя днем, – и садится на него. Вытаскивает сигарету и принимается, как обычно, чиркать своими спичками.

– Помнишь, мы говорили о том, что нужно отмывать деньги? Особенно сейчас, когда контролируем две трети района.

– У тебя появилась идея?

Я опускаюсь рядом с ним, свешиваю ноги и закуриваю сам. Коротко пересказываю, как Лили собирается делать контрафактные копии и продавать их вместо оригинальных. Кемал просыпается, с него слетает обычная книжная вялость: всегда, если вытащить его из очередного томика средневекового философа, нужно время, прежде чем этот светлый ум вернется в реальный мир.

Сейчас получается намного быстрее. Когда я добираюсь до финальной мысли, Кемал уже полностью в нашем разговоре, и это видно по долгим задумчивым кивкам и сведенным бровям.

– Я в любом случае помогу ей с компьютером, – заканчиваю рассказ я, – там всего недельный заработок. Но нам это может решить несколько проблем. Если магазин будет наш, получится закрыть и вопрос места для встреч, и необходимость отмывать деньги.

– Торговля контрафактом плюс отмыв денег… – с сомнением морщится Кемал. – Стоит выбрать что-то одно.

– А мне кажется, сработает.

– Не в этом году. Я читал в новостях о рейдах по всему Йоркширу – если покажем высокую выручку, BPI[10] придет к нам вне очереди. Когда я думал о бизнесе, представлял автомойку.

Его слова сеют во мне сомнение. Но Кемал не останавливается.

– Много знаешь музыкальных магазинчиков, которые зарабатывают? Не считаем лотки на рынке, это другое дерьмо.

– Я вообще в них не захожу, – признаюсь я.

– Твоя Лили работает в сетевом магазине посреди торгового центра. Зря она решила, что сможет открыть свой и не привлечь внимания.

– Так это не ее задумка, а моя. Лили хотела продавать свои диски из-под прилавка в том же сетевом магазине.

– Эта идея лучше, – поджимает губы Кемал. – Скорее всего, прямо там не получится, но можно заводить знакомства и намекать, типа знает, где дешевле. И скажи ей, чтобы не делала обложки. Выручка будет меньше – продавать придется по три-четыре фунта, – но и ответственность тоже.

– В смысле?

Чувствую себя полным идиотом, когда он говорит. Хорошо, что нас здесь только двое: быть тупым прилюдно мне хочется меньше.

Кемал, правда, не показывает вида и даже не закатывает глаза, а спокойно, покачивая ногами, раскладывает по полочкам: диски домашнего производства, без обложек и печати на них дешевле, но для копов не считаются серьезным контрафактом. А те, что больше похожи на настоящие, проходят по другой статье, и наказание там суровое.

– Откуда ты столько знаешь? – спрашиваю я.

– Изучаю законы в свободное время. Важно понимать, за что и на сколько нас могут посадить, – улыбается Кемал.

– Не люблю об этом думать.

– Я тоже. Но то, о чем я не знаю, тревожит меня больше.

– Сможешь завтра рассказать Лили, какие риски у нее есть?

– А ты все равно купишь ей компьютер?

– Да, даже если не для дисков. Она учила программирование, а теперь ей негде это делать. Пусть займется.

– Ты ее мало знаешь, – предупреждает Кемал. – Вдруг потом расстанетесь?

– Не расстанемся.

– Какая железная уверенность.

От его сомнений у меня появляется только одно желание – сказать, чтобы шел к чертовой матери со своими советами.

– Слушай, твое мнение…

– Не злись, – предупредительно говорит Кемал. – Просто это все выглядит странно: ты вдруг находишь девчонку, исчезаешь на два вечера подряд, а теперь вытаскиваешь меня посреди ночи, чтобы поговорить о ее бизнесе. Чем она тебя так зацепила?

Я мог бы не отвечать. Но это все еще мой друг, и он даже здорово помог.

– Ничего не странно, наоборот. Она красивая, веселая, смешная, и она… просто подходит мне. Характером, мозгами. Даже то, что она из Шеффилда, ее не портит, понимаешь? Такая же дворняжка, как мы.

– И это не значит, что завтра она тебе не надоест.

– Значит.

– Не понимаю, – качает головой Кемал. – Как вообще получилось, что ты увидел девчонку в супермаркете три дня назад, а сейчас сидишь с полным ртом романтичного бреда? На тебя не похоже.

– Да блядь, все проще некуда! – начинаю закипать я. – Мне понравился ее смех.

– Расскажи ей анекдот и наслаждайся, необязательно тратить кучу денег!

– Ты не вкуриваешь. У нее некрасивый смех, лошадиный какой-то, грубый. Он не должен нравиться, а мне… нравится. Значит, это не просто девчонка, она моя девчонка. Для меня выросла, понимаешь?

Кемал смотрит внимательно, как доктор на приеме. Словно пытается понять, я обманываю его или правда сумасшедший.

– И поэтому ты считаешь, что вы будете вместе надолго?

– Скорее всего, однажды я на ней женюсь, – киваю то ли в ответ ему, то ли своим мыслям. – Что касается меня – я уже все решил.

– Охереть, – выдыхает Кемал. – Вот где подвох. Всегда считал тебя рационалистом, а ты… Хотя, с другой стороны, только ты и мог сделать такие выводы за короткий срок. Ну, раз все серьезно… Дай мне с ней познакомиться.

– Завтра она будет с подружками, возьмем Тристана и присоединимся.

– С подружками? – застывает Кемал. – Это с…

– Люси Бэнкс и Ламией Рами, – подтверждаю я.

Он каменеет, и волна паники прокатывается от него по всей крыше.

– Боже, – вздыхаю я. – Мне казалось, твоя старая любовь к Рами давно прошла.

– Так и есть, – деревянным голосом отвечает Кемал. – Невозможно поддерживать жизнь в бессмысленном.

Когда я возвращаюсь домой с работы, в квартире стоит тишина. Бабушка, наверное, еще не вернулась из магазина, судя по тому, что из ее спальни не слышно легкого похрапывания. Человек старой закалки, она не может лечь отдыхать, пока домашние дела остаются несделанными, и кажется, спустя год нашей совместной жизни я начинаю перенимать ее привычки.

Вчера я тоже не уснула, пока не выполнила пятничное задание с холодильника – не убралась в гостиной и на кухне. Даже не знаю, было ли это уже отработанным ритуалом или все еще страхом получить втык от Гитлера-любителя.

Сегодня у меня почти свободный день: нужно только дождаться бабушку с продуктами и приготовить ужин. По субботам у нас итальянское меню, так что на ужин спагетти болоньезе.

Оглядев чистую, без единой пылинки гостиную, я наконец позволяю себе расслабленно упасть в кресло, закрыть глаза и впервые подумать о Феликсе. Кажется, я до сих пор не верю во все, что произошло.

После переезда в Лидс мне не нужны были никакие парни. Отношений с Доном, как я думала, хватило надолго. Тем более что их финал стал одновременно и концом всей моей беззаботной жизни.

Только здесь я поняла, что, пока хорошо училась, стремилась к обещанному светлому будущему и усердно играла роль родительской надежды на их комфортную старость, других обязанностей у меня почти не было. В школе я проводила по двенадцать часов, изучая с Доном очередную зубодробительную тему, решая бесконечные интегралы и сдавая тесты на отлично, а дома могла отдыхать, смотреть телевизор и слушать какую захочу музыку.

Как только мать вместе со всем Шеффилдом узнала, что ее дочь успевает еще и спать со своим учителем в том же кабинете, все остальное мгновенно потеряло ценность. Слово «шлюха», произнесенное ее голосом, звенело у меня в ушах несколько месяцев. Я не понимаю, почему потеря девственности автоматически делает девушку шлюхой. Мы никогда не были религиозны, в отличие от бабушки, но даже она ни разу меня так не называла.

Вчера Феликс почти озвучил мои собственные мысли на эту тему. Боже, его как будто вообще не волновало то, что у меня кто-то был! Ни одного лишнего вопроса, хотя казалось бы, это ему достался «порченый товар», раз уж мы встречаемся.

Мысль моментально мечется к воспоминаниям о том, как он меня целовал. После признания я боялась, что он полезет ко мне в трусы сразу же, мне ведь нечего терять. Еще и зачем-то сказала про ночную смену бабушки, как будто намекала на что-то… Но страхи не сбылись. Феликс не просто не попросился в гости – он вообще был очень аккуратным. Не такого обычно ждешь от бандита…

Иногда кажется, что все вокруг устроили мне веселый розыгрыш с этой бандой и на самом деле Феликс вовсе не такой. Но потом я вспоминаю, что от него пахнет металлом, а на костяшках все еще видны почти зажившие раны.

Боже, девочки пока не знают. Мы не виделись с четверга, когда я уходила на свидание, уверенная, что просто весело проведу время. Помню даже, как говорила им: «Все в порядке, я не буду с ним встречаться».

Теперь придется объяснить, что не только буду, но и уже начала. Правда, подобрать слова, которые опишут все хоть сколько-нибудь логично, пока не получается даже для самой себя. Феликс проламывает все преграды, которые я ставлю внутри.

Он постоянно застает меня врасплох и не дает нормально подумать. Но почему-то, как бы я себе ни напоминала, что парням нельзя верить, в этот раз мне слишком сильно хочется, чтобы все оказалось тем, на что похоже.

С Феликсом я чувствую себя снова живой и настоящей, будто можно смеяться над пустяками и не думать о том, как пройдет следующий день. И только ради этого я готова плюнуть и на чужое мнение, и на то, что все слишком быстро, и попробовать жить прямо сейчас.

Может, наши отношения и не проживут долго, кто знает? Но как минимум вчера мне в них было хорошо.

– Лили, – раздается над ухом строгий голос. – Почему ты дома?

Я вздрагиваю, только теперь понимая, что все это время просидела в кресле, тупо уставившись в одну точку, и поворачиваюсь ко входу.

– У меня сегодня короткая смена, – поднимаюсь навстречу бабушке я. – Так что решила отдохнуть.

Забрав у нее сумку с продуктами, начинаю привычно раскладывать их по своим местам, оставив на столе свежий фарш и томатный соус.

– У тебя раньше не было коротких смен по субботам.

– Сегодня справятся без меня. Так и сказали.

Не объяснять же ей, что вчера Феликс запугал Кирри до полусмерти, и тот сам изменил мне график, отпросил у менеджера и едва ли не выгнал, как только часы показали полдень.

– Ну и хорошо, – добреет бабушка. – Сможешь подготовиться к экзамену.

– Нет, я смогу сделать ужин, оставить его тебе и уйти на прогулку. Кстати, сегодня буду поздно, вижусь с девочками.

– Ну да, как же.

Когда я заканчиваю выкладывать продукты и поворачиваюсь к ней, у бабушки в руках виднеется лист бумаги, на котором Феликс не только размашисто оставил номер, но и подписал свое имя.

– Я не обманываю, – обещаю я. – В первую очередь мы договорились встретиться с девочками… Феликс, может, и не придет.

Бабушка, со своим туго затянутым на затылке пучком, в расшитом цветами кардигане поверх голубой блузки и строгой прямой юбке до щиколоток – образец достоинства и опрятности для всего района, – опускает взгляд на лист. Уже по ее бровям я могу с точностью сказать, что она недовольна тем, что слышит.

– Как фамилия у твоего нового Феликса?

– Не говори так, будто у меня каждую неделю новый Феликс, пожалуйста, – дрогнувшим голосом прошу я.

Она единственная ни разу за это время не осудила меня за историю с Доном. Я даже слышала, как она ругала маму последними словами по телефону. Они перестали общаться после моего приезда, что здорово помогло мне пережить первые месяцы.

Если теперь она повторит те же слова… У меня не останется родных.

– Лили, нет, я беспокоюсь не об этом, – смягчается бабушка. – У тебя во вторник экзамен. Вчера мне звонили из школы, и мистер Скелтон сообщил, что ты не пришла на последние занятия в четверг.

– Мистер Скелтон не знает свой собственный предмет и ничему не может меня научить, – напоминаю я. – Про экзамен помню. Сдам, не переживай. Я решала тестовые задания из него еще в прошлом году.

– Тогда готовься к следующему.

– Бабушка, ну зачем? Я все равно никуда не поступлю, у нас нет на это денег. Кому нужны эти экзамены, если после них возвращаешься в магазин?

– Тебе, – в который раз повторяет бабушка. – Твои экзамены нужны тебе, и ты как минимум один год усердно училась, чтобы получить свое «отлично». Не сдавайся на финишной прямой, а уже потом подумаем, куда там ты сможешь или не сможешь поступить.

У меня вырывается тяжелый вздох, каким обычно заканчиваются наши споры. Нет, лучше я просто начну готовить.

– Не переживай за мои экзамены. Вспомни, я хорошо сдала тестовые весной – они вряд ли стали сложнее за пару месяцев.

– Давай договоримся. – Бабушка не дает мне коснуться фарша. – Сегодня и завтра позанимайся информатикой, хотя бы по два часа. И после этого иди на свои свидания свободно, как честный человек.

До сих пор не знаю, как решение заданий по информатике делает меня честным человеком, но спорить с Гитлером бессмысленно.

– Хорошо, – бросаю взгляд на часы я. – Сейчас приготовлю еду, позанимаюсь и к пяти уйду.

– И как фамилия у Феликса?

– Ниббс.

Наступает очередь вздыхать для бабушки. Думаю, она тоже в курсе, чем он занимается, и не стоит даже на секунду ожидать, что одобрит наши отношения. Но ответ удивляет еще больше:

– Серьезный парень. Ты знаешь, кем он работает?

Взгляд бабушки буравит меня насквозь, и соврать совсем не получится. Ладно, пусть будет лекция.

– Да, – коротко киваю я.

– Тогда ты знаешь, с такими людьми нужно быть осторожной. У тебя сложный характер, так что… хотя бы порой прикусывай язык. И никогда не лезь в его дела.

Мои брови сами собой ползут вверх, а рот открывается в чистейшем шоке. Бабушка еще раз испытующе смотрит мне в глаза и утвердительно кивает.

– Да, Лили, я не шучу. Рот на замок.

– Я думала, ты запретишь мне…

– Свидания с бандитом? Милая, я давно оставила идею запрещать тебе что-либо, – ворчливо перебивает бабушка. – Конечно, хочется, чтобы ты встретила кого приличнее… Но в нашем районе бандит лучше алкаша или наркоши. А других вариантов тут и нет.

Она уходит к себе в спальню, и я готова поклясться: под нос бабушка все еще бурчит что-то про мой ужасный характер.

Чтобы не слышать ее комментариев, я начинаю набирать воду в кастрюлю. Почему мне вообще казалось, что эта женщина будет на моей стороне? Меня втягивает в серьезные отношения главный бандит Бистона, и все, что ее волнует, – мой якобы сложный характер!

Интересно, она вообще его видела? Если кто и пострадает от выходок другого, это точно буду я.

Пока возмущение вперемешку с облегчением – ну хотя бы моралей о законопослушном поведении получилось избежать! – клубятся во мне спиралью и то одно, то другое чувство попеременно берет верх, успевает закипеть вода для спагетти, а фарш уже начинает весело шипеть на сковороде.

Кухня заполняется приятным запахом жареного мяса, и это выветривает последние переживания из моей головы. Хорошо, что мы поговорили: все равно однажды бабушка узнала бы. Она не очень любит наших соседей, называет их опустившимися людьми, алкоголиками, бесхребетными и бесполезными амебами… У меня не хватает духу сказать ей, что мы сами ничуть не лучше.

Хотя бабушка уже пятнадцать лет живет в муниципальном жилье, мыслями она все еще в том домике, в котором выросла моя мама. Я знаю о нем только по рассказам, но однажды, когда мы вместе ходили к нотариусу, она показала мне квартал, в котором жила раньше.

Там было полно милых небольших домов, и люди вокруг выглядели довольными и улыбались, здороваясь друг с другом. А еще у домов стояли машины. Иногда я думаю, какой была ее жизнь и насколько лучше она чувствовала себя там, в своем доме.

Спагетти наконец смешаны с соусом и фаршем и пересыпаны в кастрюлю, и я отправляюсь в свою комнату под тихие звуки бабушкиного храпа. До возвращения Люси и Ламии остается еще почти три часа…

Когда я переехала сюда, мы с бабушкой попробовали хоть как-то превратить ее пустующую спальню в мою комнату. Так здесь появились простенькие, но самые новые в квартире зеленые обои с затейливым узором – почти как дома, в Шеффилде, – узкая кровать, старый письменный стол и кухонный стул – их осталось всего три, но нам даже они лишние.

Я весь год превращала это пространство в свое собственное: клеила вырезки из журналов на стену сбоку от письменного стола, поставила кактус в старой чашке, который будет поглощать излучение компьютера, когда я его куплю.

С тяжелым сердцем я беру оставшиеся нерешенными старые тесты по информатике и, как обещала, сажусь на кровать, подложив под тонкую широкую тетрадку учебник по программированию.

Каждый раз, когда я вижу функции паскаля, в ушах раздается вкрадчивый голос Дона, который объяснял их мне. Это делает занятия невыносимыми, и даже вместо курсовой, обязательной на втором году старшей школы, я сдала новому учителю одну из старых дискет. Этот идиот был впечатлен так, словно увидел программу для взлома правительственных секретов.

Мне попадается задача с ограничением строки. Помню, как спорила с Доном, что STRING хватит, ведь в «Турбо Паскале» так можно. Помню его тихий смех, шлепок по моему бедру и строгое: «Это все твоя вера в то, что свобода держится на отсутствии границ. Смотри, олененок: код больше похож на нашу жизнь. Чтобы не выпасть из системы, нужно определить рамки. Машины требуют четкости, соблюдения правил и дисциплины».

Казалось, что только я его понимаю, но… там все лежало на поверхности. Скорее всего, я даже не была первой дурочкой, которая повелась на это все.

Лили, ты такая взрослая, гораздо умнее и мудрее своих сверстниц.

Лили, ты такая талантливая, я буду заниматься с тобой в свое личное время. Не нужно денег, я вкладываюсь в будущее Англии.

Лили, ты такая веселая и смешная. Поедем за город, я научу тебя водить машину.

Лили, возраст – это цифра. Главное, быть счастливыми вместе.

Лили, мы не должны этого делать, но я не способен перед тобой устоять.

Лили, ты прекрасна, ты самое восхитительное существо на планете.

Лили, тебе нечего стесняться. Это всего лишь тело, и такие родственные души, как мы с тобой, не должны иметь секретов друг от друга.

Лили, сделай это, мне будет так приятно, как ни с кем не бывает.

Когда я дохожу до конца раздела, приходится сделать перерыв: глаза застилает пелена слез, которые появляются, как по расписанию, каждый раз, стоит мне вспомнить все, что произошло.

Тогда он перегнул меня через свой стол, просто приподняв юбку. Мы даже не должны были трахаться в тот день, но Дону было вредно терпеть. Он сказал, я возбуждаю его настолько, что он боится, будто сосуд лопнет в мозгу и насмерть зальет там все кровью.

Помню, как дверь кабинета открылась, и я не увидела его жену, а услышала ее.

«О боже! Это ученица?! Кто это, Дон? Кто это опять?!» – до сих пор звенят в ушах ее визгливые крики.

«Она никто», – эхом разносится его ответ.

Плакать нельзя. Скоро придут девочки и, если увидят меня в таком состоянии, подумают бог весть что, может, даже обвинят в этом Феликса. Я быстро вытираю слезы, отхожу в ванную умыться, а когда возвращаюсь, клянусь себе держаться молодцом на экзамене.

Вторая попытка позаниматься получается куда успешнее: спустя два часа в спальню заглядывает проснувшаяся бабушка, и я показываю ей честно выполненное задание. Она, хоть и ничего в нем не понимает, все равно старательно пролистывает тетрадь и даже одобрительно кивает.

Из своей семьи я первая пошла в старшую школу, и, наверное, это все испортило. Мать тут же принялась мечтать о том, как будет стричь купоны с моей карьеры, заразив этим и отца. Мне даже не жаль, что теперь мы не общаемся: пусть возвращается с небес на землю и зарабатывает на свою «достойную пенсию» сама. Если сможет.

– Ну вот видишь, – отдает мне задачник бабушка. – Совсем не страшно.

Для тестовых экзаменов Ламия помогла мне раздобыть таблетки, которые начисто заглушили чувства, позволив спокойно сделать все задания. У меня осталось достаточно – хватит на два экзамена, а третий пусть пройдет как-нибудь сам.

– Идем ужинать, а то мне пора в клуб.

В отличие от меня, у бабушки в Лидсе много приятельниц. Один только клуб «Кому за шестьдесят» в общественном центре чего стоит – там она преображается из суровой хранительницы домашней дисциплины в разбитную старушку, которая всегда проносит шерри во фляжке.

– Что у вас сегодня?

– Викторина. Победитель получит набор носков, – хитро улыбается она. – Я не стала подглядывать в вопросы, буду выигрывать у этих неудачников честно.

– Смотри не отдай победу Мардж, – в тон отвечаю я.

– Кому?! Я не отдала ей мужа в пятьдесят четвертом, с чего бы мне теперь уступать в какой-то викторине?

От того, как хищно это звучит, меня разбирает смех. Готова поспорить, в пятидесятых Милдред Доддс – теперь уже Хармон – была той еще оторвой. Я многое отдала бы, чтобы увидеть, как она отбивает моего дедушку у его школьной любви, Мардж Шарплин.

– Поужинаешь без меня? – предлагаю я. – Мы с девочками хотели сходить вместе в закусочную.

– Раньше не могла сказать? Я бы давно все сделала и ушла.

Бабушка сердито вздыхает и тут же убегает на кухню. Я нахожу в шкафу чистые голубые джинсы, которые делают мой зад чуть менее плоским, чем он есть, и натягиваю на плечи черную футболку. Подумав, сгребаю с полочки косметику и ярко подвожу глаза. Не знаю, получится ли сегодня увидеться с Феликсом, но раз уж я теперь его девушка, стоит выглядеть хотя бы неплохо.

Не то чтобы я старалась ради него… Это больше для самой себя. Мне нравится, когда темный карандаш подсвечивает мои глаза, они как будто зеленее, чем есть. А цвет глаз – лучшая из моих черт, он редкий, еще и с золотыми прожилками.

Прозрачный блеск для губ со вкусом вишни завершает образ и отправляется в небольшую сумочку, к сигаретам и зажигалке. В ту же секунду раздается стук во входную дверь.

– Открывай сама, – громко приказывает бабушка из своей спальни. – Я занята!

Понятное дело, перед викториной в клубе ей нужно надеть все самое лучшее и густо надушиться.

Люси заявляется первой. Она почти не смотрит на меня: здоровается, проходит внутрь и оглядывает гостиную.

– Как тебе наш с Ниббсом выбор? – наконец найдя каллу, поворачивается ко мне она. – Ты меняешь ему воду по утрам?

– Конечно, – вру я.

– Я проверю.

Остановить ее никто не смог бы: Люси отмахивается от моих робких попыток и достает несчастный цветок из вазы, придирчиво оглядывая стебель и срез. В ту же секунду в дверь стучит Ламия.

– Мне нужен сидр, а лучше виски, – с порога говорит она. – Джуди Косински сведет меня в могилу.

– Тише, – шикаю я, – бабушка дома.

– Ламия, деточка, может, шерри? – тут же высовывается из спальни та.

– С удовольствием, миссис Хармон!

Она едва ли не отодвигает меня, чтобы пойти к бабушке. Иногда кажется, что эти две дамочки дружнее, чем кто угодно. Ламия так точно сама становится маленькой старушкой, которая бурчит на людей и скоро купит себе джемпер с вышитыми цветами.

– Ты собиралась в клуб, – с укором напоминаю я разряженной, как рождественская елка, бабушке, от которой пахнет тяжелыми, давящими духами.

– Скоро уйду, – отмахивается та и достает из кухонного шкафа припасенную бутылку.

– Вы – мое спасение, – с благодарностью отвечает Ламия и осушает рюмку до дна.

– Не за что, они просто не сталкивались с семьей Косински. Поверь, я представляю, что ты чувствуешь.

В этот же момент Люси подходит к бабушке с моей каллой в руках и просит дать нож.

– Ты не меняла воду! – возмущенно тыкает в мою сторону острием она. – Думаешь, их у нас там целая поляна? Надо же заботиться о своих цветах.

Мне хочется сбежать в свою комнату и закрыться там: их всех слишком много. Шумят, говорят одновременно, бегают туда-сюда и превращают квартиру в сумасшедший дом. Я даже с тоской вспоминаю, как полчаса назад занималась информатикой в тишине. Было неплохо.

Когда наконец получается выпроводить бабушку в клуб, Люси уже заканчивает свои танцы над цветком, а Ламия перестает жаловаться на клиентку, которая пришла подстричь кончики и заставила переделывать все три раза, пока не получила полноценную стрижку по цене кончиков.

И тут я понимаю, что шум был не так уж плох: в полной тишине девочки поворачиваются ко мне с одним и тем же вопросом на обоих лицах.

– Мы вчера заходили, – произносит Ламия, – вечером. Тебя не было.

– Феликс забрал меня с работы, – притворяюсь, что это нормально, я. – Вернулись поздно.

– Феликс, – передразнивает она. – Два свидания подряд?

– Можешь осуждать меня сколько хочешь, мне все равно. Но мы теперь вместе.

Люси взволнованно кусает губы, Ламия закатывает глаза так, будто едва сдерживает фразу «А я же говорила».

Плевать. Плевать, плевать, плевать. Конечно, я люблю их, но никто не имеет права диктовать мне, с кем встречаться, и тем более – с кем не встречаться. Может, они вообще только нафантазировали себе, что знают Феликса по-настоящему.

– Прежде чем мы выйдем из дома, я хочу историю.

Ламия наливает себе еще шерри, садится за кухонный стол и устраивается поудобнее. Люси, с сомнением потоптавшись у вазы, присоединяется к ней.

– Хорошо, – напряженно отвечаю я. – Только не смейтесь надо мной и не осуждайте. Хотя… можете делать что угодно.

Пока я пересказываю все, что произошло за два последних дня, их настроение несколько раз меняется. Люси сначала волнуется, а потом втягивается, в некоторых моментах густо краснеет, но, когда слышит о том, что Феликс захотел помочь с бизнесом на дисках, снова пугается.

Ламия, наоборот, сначала слушает с насмешливой ухмылкой, потом ей ужасно не нравится то, как меня познакомили с Муром, и только к концу выражение ее лица сменяется на задумчивое.

– И наконец, по поводу сегодня, – заканчиваю рассказ я. – Феликс просил позвонить, сказать ему, где мы будем. Они с друзьями хотели присоединиться… Если вы, конечно, не против.

– Мы против, – тут же отвечает Ламия.

– Ты против, – поправляет Люси, все еще пунцовеющая от каких-то своих мыслей. – А я совсем и нет.

– Серьезно?!

– А что? Может, мы с тобой и правда ошиблись. В конце концов, все, что мы представляли об этом свидании, не сработало.

– И что вы представляли? – с интересом спрашиваю я.

– Неважно. Я точно не хочу видеть никого из них. Если тебе так нравится гулять с бандой…

Ламия неприязненно морщится.

– Насколько помню, мы даже хотели сами стать бандой, – говорю я. – Или ты уже передумала?

– Парней в этих разговорах не было. Круто, что у тебя теперь все так здорово, но если меня увидят в такой компании, то гулять будете вдвоем.

– Так в этом дело? – оживляется Люси. – Значит, нам нужно выбрать место, где нас не увидят.

– Не только в этом.

– Слушай, я все пытаюсь понять, – встреваю я. – Вы мне говорили, что они очень опасные. Что Феликс затащит меня в постель, хотя он вел себя более чем достойно. Он даже знает о романе в Шеффилде, но не сделал это поводом распустить руки.

– Круто, конечно, но…

– Но я познакомилась с двоими из этих опасных бандитов, и ничего страшного не произошло. В конце концов, это один вечер. Не понравится – я поговорю с Феликсом, буду гулять с ним отдельно, с вами отдельно.

– Давай попробуем, – предлагает Ламии Люси. – Вдруг за последние пару лет мы что-то упустили?

– Вы невозможные засранки, – вздыхает та. – Ладно. Ниббс не говорил, кого приведет?

– Тристана и Кемала.

– Тристан – это который Тристан Буше, – вспоминает Люси. – Помнишь, Лами? Багет.

– Ладно, – повторяет Ламия. – Давайте пойдем в новое кафе на Бистон-роуд, туда никто из моих не заглянет.

Она поднимается с места и отходит к окну, но я успеваю заметить волнение на ее лице.

– Позвоню Феликсу, – говорю я. – Скажу, что мы скоро выйдем.

– Мам? Может, тебе нужна помощь?

– Нет, Феликс, – оглядывается на меня она. – Твои друзья останутся на ужин?

– Да, они будут не против.

Я открываю окно, впуская на кухню влажный после дождя воздух, и подкуриваю. Мама внимательно и даже одобрительно оглядывает продукты, за которыми я ходил с утра. В нашем доме за покупки отвечаю я.

– Если подождете, сделаю деревенский пирог.

– Мы не торопимся.

Мама постарела раньше времени: помню, до смерти отца она была смешливой, с яркими сияющими глазами. Возила меня на футбол на старой машине, доставшейся по наследству от деда, пока отец ходил на работу пешком. И никогда не пропускала матчи.

Всегда, стоило мне выйти на поле, я сначала находил глазами ее лицо. Гордая улыбка и красная дудка, в которую она громко дула каждый раз, когда наша команда забивала, придавали сил, даже если было страшно выходить против сильной команды.

Когда отец умер, она уже не могла меня возить: работала в две смены, чтобы у нас были хотя бы еда и одежда. Только когда я закончил школу, мы смогли договориться и она выбрала одну из двух своих работ. Я был уверен, что мама останется в супермаркете на Элленд-роуд, но она предпочла ночные смены в прачечной.

Не знаю, может, ей стыдно общаться с соседями из-за того, чем занимается сын. Но плевать: в этом году я смогу приносить достаточно денег, чтобы она вышла на раннюю пенсию и занялась тем, что действительно любит.

– Как смена? – спрашиваю я.

– Хорошо. Ничего особенного не произошло, все тихо.

Я смотрю на окна Лили в доме напротив, но за полузадернутыми шторами вижу только ее бабушку, которая хлопочет у плиты. Даже думаю отвернуться, но в этот момент она открывает шкафчик прямо рядом с окном, достает бутылку и переливает темное содержимое в небольшую фляжку.

Видимо, субботний вечер намечается веселым не только у нас.

– Ты знаешь миссис Хармон? – вдруг решаю спросить я.

– Из квартиры напротив? – удивляется мама. – Конечно. Мы стираем простыни для больницы. Почему ты спрашиваешь?

– У нее недавно появилась внучка. Знаешь что-то об этой истории?

– Феликс, – смеется она. – Ну, положим, внучка у нее появилась довольно давно. А вот переехала в прошлом году, да. Тебе что именно интересно?

– Что там у них случилось?

– Ну, об этом Милдред Хармон не рассказывала… Раньше говорила, что девочка – какой-то математический гений, занимается на специальном курсе, и еще что-то с компьютерами. А в прошлом году эту девочку-гения мать выгнала из дома с одной только сумкой вещей. С тех пор они так и живут вдвоем.

– Выгнала, значит, – задумчиво затягиваюсь я, глядя в опустевшее окно. – Спасибо, мам.

– Нет, так не пойдет, – хитро отвечает та. – Откуда особый интерес?

Скрывать смысла нет: если у нас все серьезно, однажды они точно познакомятся.

– Внучку миссис Хармон зовут Лили Пакстон, – отвечаю я, – и это теперь моя девушка.

– Правда? – В голосе мамы слышится искренняя радость. – Как хорошо. Наконец-то. А как вы…

Я не собираюсь продолжать этот разговор: приведу домой Лили, она пусть и рассказывает романтичные истории.

– Мам, потом как-нибудь. Я пока у себя.

По дороге в свою комнату замечаю на столешнице горку картошки, которую матери только предстоит почистить… И тут же принимаю решение.

В комнате меня дожидаются Кемал, Роб и Тристан.

– Мать спрашивает, будете ли вы ужинать. Я сказал, будете.

– Меня ждут… – начинает Роб.

– Не обсуждается. После ужина иди куда хочешь.

– А я рад! – сияет Тристан.

– Это хорошо, – бросаю я в ответ. – Напомни, ты быстро управляешься с ножом?

– Быстрее всех из нас.

– Тогда метнись на кухню и помоги с картошкой.

Он заливисто смеется, но не спорит: именно поэтому мой выбор пал на него, а не на Роба. Как только Тристан скрывается за дверью, я поворачиваюсь к Кемалу.

– Нашел Ябсли?

– Пока нет. Скорее всего, валяется в каком-нибудь притоне, но я попросил сообщить мне, если его заметят.

– Херово. Нам бы побыстрее понять, кто у нас в команде, чтобы двинуться дальше. Невозможно работать с теми, кому ты не доверяешь, а у нас пока только больше и больше подозрений.

– Мы всегда можем давать им мелкую работу и не пускать ни к чему серьезному, – комментирует Роб.

– Они не новички. Если поймут, что им не доверяют, станет хуже.

Я вздыхаю и падаю в кресло.

– Завтра надо устроить общее собрание, обсудить варианты отмыва денег… И что будем делать со «Стволами». Ждать, пока они нападут первыми, я не очень хочу.

– Тристан уже разместил заказ, – замечает Кемал. – И будь уверен, если мы знаем, что делают ямайцы, значит, они тоже в курсе, чем заняты мы.

– Может, выловим по одному? – спрашивает Роб.

Он достает нож и начинает играть с лезвием. Всегда так делает, когда речь заходит о драке.

– Незаметно у нас не получится, – отвечаю я. – Как только мы пересечем Кросс Флатс, это станет сигналом к действию. Мы же тоже присматриваем за парком, на случай, если они решат зайти на нашу территорию.

– Как бы все не закончилось перестрелкой на футбольном поле, – усмехается Кемал.

– В любом случае сначала нужно разобраться с этим гаражом и новенькими. Не хочу никаких сюрпризов.

– Может, тогда мы с Маком займемся? – предлагает Роб. – Мур не залез в коробки на складе, а мы попробуем. Если повезет, провернем все тихо и незаметно.

– Хорошая идея. Но сначала хочу поговорить с Ябсли и понять, что там за история. Потом уже туда.

Мы затихаем, каждый погружается в собственные мысли. Которую неделю мы в них варимся? Эта мутная ситуация начинает бесить и меня самого: хочется уже разобраться раз и навсегда, чтобы все стало более-менее понятно.

Мне не страшны драки, я не боюсь разбить лицо какому-нибудь уроду и даже получить то же в ответ. Но подвешенность раздражает больше, чем любая опасность. Я просто хочу понимать, что мне делать, – и как только это получится, начну действовать.

Кемалу ожидание дается куда легче: он способен питаться своими умными мыслями и бесконечно рассуждать на тему «Что, если…», представлять варианты развития событий, разные поступки и реакции. А для меня фантазерство страшнее смерти.

Роб как я. В этом мы похожи: дайте нам по ножу и не мешайте делать свое дело. Может, поэтому мы и сремся, как престарелая семейная пара?

– Мы тут много говорили про отмыв денег, – вспоминаю я. – И кажется, это становится важным.

– Ага, – кивает Роб. – С тех пор как мы забрали территорию «Кирпичей», касса выросла. Бесит, что я не могу даже потратить свою долю нормально.

– Идеи? – улыбается Кемал.

– Автомойка, которую ты называл, звучит хорошо. Но я всю ночь крутил идею, и мне кажется, этого недостаточно. Будет странно выглядеть, у нас и машин-то нет почти.

– У Мура есть.

– Нас десять человек. Ведро только у Мура. И тут внезапно мы открываем автомойку… Ни хера не подозрительно?

– Давай к делу, – просит Роб. – Что ты придумал?

– Помните завод красителей, который два года назад закрылся? На Дьюсбери-роуд? Там сейчас сдаются помещения, насколько я слышал, очень даже недорого. Плюс выход на трассу. Мы можем организовать что-то вроде комплекса для своих. Мойка, закусочная, паб… музыкальный магазин.

– Ты все-таки не оставляешь эту идею, – улыбается Кемал.

– А что такого? Вместе должно сработать.

– Когда перед тобой закрывается дверь, ты разбиваешь окно.

– Никто передо мной ничего не закрывал. Просто подумал, что хорошо, когда все в одном месте. У нас будут собираться люди. Пока моют машину, они едят, могут еще пойти в дорогу прикупить новую кассету. Или диск, плевать.

– Кем, что за история с музыкальным магазином? – поворачивается к нему Роб.

– Ты меня спрашиваешь?

– А он что, ответит? – В меня утыкается палец.

Приходится напомнить себе, что мы друзья. Я машинально сжимаю кулаки, а Кемал издает короткий смешок.

– Новая девушка придумала контрафактный бизнес, – комментирует он.

– Девушка, – эхом повторяет Роб. – Не, телки нам в бизнесе не нужны. Пусть торгует где-нибудь еще.

– Заткнулись оба, – тихо предупреждаю я. – Во-первых, это пока идея, во-вторых – сосисочная вечеринка может привлечь больше ненужного внимания. Так что… надо всем вместе обсудить.

– Знаю я тебя, идея. Если ты решил, считай, уже делаешь.

Дверь открывается, и в комнату возвращается сияющий улыбкой Тристан с почищенной морковкой в руках.

– Мне выдали за старание, – гордо говорит он и сползает на пол. – А вы чего напряглись?

Кемал бросает взгляд на рыжее гнездо у него вместо волос и качает головой.

– Фел хочет притащить свою девчонку в бизнес.

– Это вон ту? – изумляется Тристан. – Которая ржет как конь?

– Не к нам в бизнес, – поправляю я. – У нее есть своя идея, и та не так уж плоха. Просто… пусть занимается ей под присмотром.

– Ага, это сначала так. А потом она будет мешать на махаче с ямайцами, – спорит Роб.

– Откровенно говоря, больше, чем неожиданная готовность Феликса помогать полузнакомой девчонке в нелегальных делах, меня пугает твое неприятие женщин в бизнесе, – задумчиво произносит Кемал. – Исторически такие девушки куда успешнее мужчин. И в аферах, и в ограблениях. И даже в серийных убийствах.

– А не исторически мы тут все перегрыземся из-за пары сисек, и весь бизнес закончится.

– Не волнуйся об этом, – загадочно улыбается Кемал. – Если мы говорим о конкретной компании девушек, то там не за кого драться. А ведь речь не об одной только Лили Пакстон, верно, Феликс?

– Скорее всего, остальные двое тоже будут в деле, – недовольно признаю я. – Как минимум в стороне не постоят.

– Остальные двое – это кто? – переспрашивает Роб.

– Твоя соседка Люси Бэнкс и Ламия Рами.

– У Рами ноги…

– И двое старших братьев, которые переломают твои, – морщится Кемал. – А с Люси, я думаю, все понятно.

– Да ну, она очень милая, – отвечает Тристан. – Всегда смущается и убегает, увидев нас. Это… – он долго подбирает слово, но вынужден повториться, – мило.

– Она не смущается, – с насмешкой говорит Роб. – Она нас боится.

Обсуждение девушек перетекает в обычные разговоры о том, кто и кого встретил в баре. Я слушаю вполуха, не особенно придавая значения их словам, пока мысли сами собой уносятся к Лили. Странно, что она до сих пор не позвонила. Впрочем, до вечера еще куча времени, может, они никак не определятся, куда пойти.

Мать выгнала ее из дома. Мне сложно представить, что такого могла сделать эта нежная девчонка с огромными наивными глазами, чтобы с ней можно было так поступить. Я знаю Лили три дня, но успел заметить, как сильно она закрывается щитом из сарказма и показной храбрости и сколько переживаний бурлит за этой заслонкой.

Постепенно она мне расскажет. И тогда я ее успокою, все будет в порядке. Как минимум у нее.

Телефон в кармане разражается трелью, и я ухожу в гостиную, не мешая чужому разговору. Ироничных взглядов, которые меня провожают, хватает, чтобы на секунду засомневаться в решении познакомить этих идиотов со своей девушкой.

– Феликс слушает, – говорю я.

– Привет, – звучит из динамика нежный голос. – Это Лили.

– Конечно, ты, – смеюсь я. – Надумали, куда пойдете?

– Да, только вы не выходите вместе с нами, потому что Ламии… ой, я тебе позже объясню.

– Ламии нельзя быть замеченной с нами, – понимающе киваю я. – Мы тут еще немного заняты, выйдем через полчаса. Думаю, успеете выпить по сидру. Давай адрес.

Она называет новое кафе на Бистон-роуд, и я все пытаюсь вспомнить, находится оно до или после Кросс Флатс. Заходить нашей толпой на чужую территорию – опасная идея.

– Недалеко от парка, – вдруг произносит Лили. – Не доходя два… Что? Три? Три квартала.

– Я понял, не переживай. Тогда… будем через час.

– Хорошо, – откликается она и вдруг переспрашивает: – Ты скучал по мне?

– А ты как думаешь?

– Думаю, нет.

– Засранка. Увидимся – покажу, как скучал.

Лили прощается и вешает трубку первой. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь как идиот, пока записываю ее домашний номер в телефон.

– Мам? Тебе не нужна еще какая-нибудь помощь?

– Мы не будем никого ждать, – гордо ставит перед собой тарелку Ламия. – Твой парень сам решил, что придет позже, и, если захочет, поест, как объявится. А я голодная прямо сейчас.

– Я тебе слова не сказала, – замечаю я. – Просто сама поем позже.

Люси еле сдерживает смех, но свою картошку с начинкой тоже подтягивает поближе. Здесь не очень большой выбор еды, но все простое и понятное, а главное – не слишком дорогое. Конечно, мне было бы дешевле накормить нас всех пастой болоньезе дома, чем заказать нормальное блюдо, но нужно же хоть иногда чувствовать себя человеком.

Ламия выбрала холодный ланч с шотландским яйцом, сыром, пикулями, хлебом и нарезанным яблоком. Не очень похоже на заказ голодной девушки, зато отражает саму Ламию. Она вечно жалуется на фигуру, за которой нужно следить, и даже делает какие-то упражнения дома. Мне тоже предлагала попробовать, но для меня хватает и ежедневных перебежек до автобуса и обратно. Почти что тренировка.

– Как у тебя на работе? – киваю я Люси, которая старательно вмешивает кусочки тунца в запеченную размятую картошку. – Лами, тебя не спрашиваю, а то придется и тут заказывать шерри.

Та цепляет тонкими пальцами бутылку сидра и элегантно прикладывается к горлышку губами.

– Привезли свежие пионы, – отвечает Люси. – И эустомы, которые похожи на Лами.

– Чем? – тут же уточняет та.

– Очень красивые. Розовые, но такие, не как жвачка, а элегантные.

– Да, правда похоже на тебя, – соглашаюсь я.

Свою бутылку сидра ставлю поближе, но не тороплюсь пить. Взгляд почему-то постоянно убегает от нашего стола к окну, за которым туда-сюда снуют люди. Каждый раз, когда новая человеческая фигура появляется из-за поворота, сердце на секунду замирает, и каждый раз это оказывается не тот, кого я жду.

За последние пятнадцать минут мимо окна прошло и пробежало много разных людей, от группки школьников, до сих пор не снявших форму, до двух почтенных дам, затянутых в вязаные жилеты, прямо как моя бабушка. Даже проскакал какой-то ребенок.

Кажется, Феликс решил опоздать. Я бросаю взгляд на круглые часы над прилавком, которые показывают шесть часов девять минут. Он обещал быть в шесть десять…

Господи, какая глупость! Феликс не называл конкретного времени, просто сказал: «Через час». Я веду себя как тупая школьница, которая впервые понравилась крутому парню и теперь все время ищет его глазами, чтобы получить подтверждение интереса к себе.

А ведь я целый год отшивала каждого, кто выдавал хотя бы невесомые намеки. Теперь не похожа на себя саму, и подобное было всего раз. С Доном. Мне уже известно, чем заканчиваются такие начинания, стоит сейчас вести себя по-другому.

– Кстати, – пытаюсь вспомнить хоть что-то интересное я, – вчера в магазин заходил классный парень, Люк. Скорее всего, работает в центре, он не так плохо выглядел, как мы.

– Ты серьезно? – переспрашивает Ламия. – Еще один?

– Нет-нет! Я не в том плане… Он разбирается в музыке. К нам так редко заходят нормальные люди, которые умеют слушать и слышать, что я решила с ним познакомиться. И если получится, ну, с дисками… Он точно сможет стать моим первым клиентом.

Позади меня открывается входная дверь, но я запрещаю себе оборачиваться. «Это не настолько важно», – повторяю в собственной голове.

– И что этот Люк купил? – с неожиданно хитрой улыбкой произносит Люси.

Ламия кривит темные губы и опускает взгляд в свою тарелку.

– Много дисков. Больше, чем те, кто к нам заходит! Все новинки, и еще пару редких альбомов.

– Хвастаешься? – раздается голос позади меня.

Теперь я оборачиваюсь. Феликс, сейчас совсем огромный, отодвигает стул рядом со мной, тяжело падает на него и тянется за коротким поцелуем.

– Привет, катастрофа, – улыбается он.

Двое других парней – я обоих уже видела – забирают стулья у соседних столиков и присоединяются к нам.

– Привет и вам, малявки, – поворачивается Феликс к Люси и Ламии. – Вот и встретились.

– Мы были против, – отвечает Ламия, не поднимая глаз. – Тебе для информации.

– Кем, она была против, – тут же поворачивается он к парню в клетчатой рубашке поверх футболки и с длинными, до плеч, волосами. – Тебе для информации.

– Правда? – широко улыбается тот и тут же передает третьему парню: – Трис, она была против. Тебе для информации.

У этого, с почти что детским лицом и всклокоченными рыжими патлами, задумчиво закатываются глаза.

– Вы оба плохо слушаете, – наконец выносит вердикт он. – Рами сказала «мы». Значит, Люси тоже была против.

– Резонно, – отвечает второй и переводит взгляд на Феликса. – Фел, они обе были против.

– Минутку, – кивает тот и притягивает меня ближе. – Лили, а ты против?

От безумия этого разговора я не выдерживаю и начинаю посмеиваться.

– Нет, что ты. Я за.

– Как удобно, мы вот тоже все за. Ламия, вы в меньшинстве.

Я внимательно смотрю на нее, боясь, что сейчас она просто встанет и уйдет. Но, кажется, шутка немного разряжает обстановку – по крайней мере, уголки губ Ламии подрагивают и вот-вот поднимутся.

– Оставайтесь уже, раз пришли, – недовольным тоном отвечает она.

Но взгляд из-под опущенных ресниц скользит в сторону, к длинноволосому парню, которого – и я теперь в этом уверена – зовут Кемал.

– Спасибо за разрешение, – великодушно кивает Феликс. – Так, а здесь вообще бывает пиво?

К нашему столу торопится девушка с меню в руках, но парни в него даже не заглядывают. Кажется, никто, кроме меня, не был голоден… Они заказывают каждый по бокалу пива и долго мучают девушку вопросами про снеки. Как только отпускают ее, Ламия поднимает на меня взгляд, в котором по буквам читается: «Ну что, дождалась его?»

– Лили, познакомься, – Феликс указывает на Кемала, – это Кемал, мой близкий друг.

– И соратник, – добавляет тот. – Так что еще не раз увидимся.

К чему он это говорит?

– А это Тристан, он к нам прибился.

– Un paon gonflé déploie sa queue, – бурчит тот себе под нос, но тут же машет мне. – Приветик.

Люси краснеет и кусает нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку. Тристан это мгновенно замечает. Он с интересом приподнимает брови, наклоняется к ее уху и говорит еще что-то на своем мурлыкающем французском, отчего щеки Люси становятся совсем пунцовыми.

– Ты же помнишь? Если я не понимаю, что ты говоришь, то считаю, что ты меня хвалишь? – спрашивает Тристана Феликс.

– Конечно, хвалю. Ведь наш прекрасный лидер такой сильный и великодушный…

– Не перестарайся.

Они… забавные. Я чувствую веселье в голосе каждого, и эта перепалка напоминает дружеские подначивания, как будто оба хотят разрядить обстановку, которая накалилась от враждебности Ламии.

Правда, теперь желудок предательски ноет от голода. Насколько нормально будет сейчас попросить меню? А если Феликс подумает, что я не заказала себе еду, потому что не хочу за нее платить? В баре все оплачивал он, но это же не значит, будто сейчас я буду ждать того же?

Мой панический взгляд в сторону официантов явно не ускользнул от внимания Ламии.

– Ниббс, – обрывает перепалку она. – Лили не ела.

– Что? – поворачивается он ко мне. – А почему молчишь?

Он машет девушке, чтобы подошла. Все оказывается намного проще, чем я успела надумать, и уже в момент, когда им приносят пиво и снеки, я получаю свой сэндвич с говяжьим чили.

Тристан продолжает периодически шептать что-то на ухо Люси, отчего ее лицо не успевает даже вернуть свой нормальный цвет и все время полыхает. Кемал откровенно разглядывает Ламию, которая никак не может опустить напряженные плечи, нервно прикладываясь к сидру.

Феликс наконец расслабленно откидывается на спинку стула и притягивает меня к себе прежде, чем я успеваю взяться за свой сэндвич.

– Ты что, стесняешься меня? – шепчет на ухо он.

– Нет, – выдыхаю я.

– Тогда не заставляй подругу объяснять мне, что ты голодная. Говори сама, я не умею читать намеки. Договорились?

– Хорошо.

Перед тем как выпустить меня, Феликс прижимается губами к моему виску и шумно вдыхает запах моих волос.

– Ну что, вы же еще в школе? – обводит он взглядом Люси и Ламию. – Как экзамены?

– Они только начались, – отвечает Ламия. – Мы с Люси сдали по одному, Лили еще ни одного.

– А по какому принципу вы набираете подружек в свою группу? – вдруг интересуется Кемал. – Обязательно, чтобы имя начиналось на Л?

– Конечно, – дерзко оборачивается к нему Ламия. – Отшили Мелинду, Кейлу и Патрисию. Только Лили подошла.

– Хорошо, что мы без таких заморочек, а то Феликс остался бы совсем один.

– Ты тоже, – замечаю я.

Атмосфера вокруг и правда становится чуть легче. Когда Ламия понимает, что ее подколки уходят в молоко, видимо, ей перестает быть интересно их отпускать. Разговор начинает двигаться дальше, и ощущение, что все в компании знают друг друга с пеленок, оказывается одновременно очевидным и странным. Мы ведь собрались не поэтому, а потому что я начала встречаться с Феликсом.

Если бы не этот забавный факт, Ламия и Кемал, может, никогда не разговаривали бы друг с другом.

Сэндвич вкусный, поэтому я не участвую в их беседе. Люси тоже молчит, явно смущенная откровенным поведением Тристана, который просто не отрывает от нее взгляда. Как будто то, что она понимает его шутки на французском, хоть и не отвечает ни словом, делает ее идеальным собеседником.

Феликс вставляет некоторые комментарии в общий разговор, но больше бездумно водит пальцем по моей спине, глядя в окно. Не знаю, что именно он видит на улице, но вдруг останавливается, подается вперед и толкает Кемала, кивая на стекло, и я едва не давлюсь едой от неожиданности.

– Он же? – загадочно спрашивает Феликс.

Кемал вытягивает шею, заметно напрягается и кивает.

– Так, девчонки, – серьезно произносит Феликс, – мы оставим вас на несколько минут, скоро вернемся. Трис, отлепись от Люси, есть дело.

Не дав нам даже ответить, все трое исчезают за входной дверью.

– Как думаешь, – с ехидным интересом спрашивает Ламия, – так будет постоянно?

– Как? – спокойно дожевываю сэндвич я.

– А ты не заметила? Твой парень решил вдруг подняться и исчезнуть вместе с друзьями. Очень круто. Очень внимательно к тебе.

– Перестань, – прошу я.

Теперь, когда тарелка пуста, я могу наконец посмотреть в окно и попытаться разглядеть, что именно так заинтересовало Феликса. Они втроем толпятся вокруг какого-то тощего, бледного, полудохлого парня с рыжими, почти красными волосами. Даже Тристан на его фоне блондин. Парень еле стоит и выглядит… перепуганным.

Кемал его допрашивает, судя по всему. Парень весь сжимается, пока тот говорит, пытается озираться по сторонам, будто ищет помощи у прохожих. Выглядит все так, словно разговор не клеится.

– Это правда странно, – подает голос Люси.

– И что? – поворачиваюсь я. – Как будто мы не знали, кто они.

– Вот именно, – жестко отвечает Ламия. – Мы отлично понимали и все равно согласились на эту идиотскую встречу.

– Идиотскую? – закипаю я. – Что они тебе такого сказали за все время здесь? Пока что, Лами, только ты клацаешь зубами, а они ни разу тебя даже не осадили. Или именно в этом твоя цель? Получить подтверждение тому, что это плохие парни и с ними нельзя общаться?

Ее глаза опасно сужаются в две щелочки, но я даже не хочу останавливаться.

– Заметь, при всех твоих подколах они продолжают шутить и улыбаться. Не думала, может, им тоже хочется иногда быть обычными парнями? Или ты так сильно ненавидишь Кемала, что отказываешься видеть в нем что-то кроме собственного разочарования?

Я допиваю сидр из бутылки, поднимаюсь и выхожу вслед за парнями. Мне плевать на их допрос и даже на то, кто этот несчастный, – устала от постоянного осуждения Ламии. Да, я люблю ее всем сердцем и понимаю, что она во многом права…

Просто неужели оттого, что она уже сдалась своей судьбе, мы все теперь должны сделать то же самое?

Колесико зажигалки несколько раз проворачивается впустую, прежде чем мне удается высечь искру и поджечь сигарету.

– Мы не копы, успокойся, Ябсли, – доносится ласковый голос Кемала, который совсем не подходит допросу. – Помнишь, мы же учились в одной школе?

Я невольно бросаю взгляд на этого Ябсли: трясется от страха, но Феликс крепко держит его, чтобы не убежал.

– Да что вам надо, парни? – У него высокий, почти как у девчонки, голос. – Я вас и не трогал никогда.

– Ты же знаешь Сэма Кайфолома? – терпеливо уточняет Кемал. – С белыми волосами.

– Ну, знаю.

– Вы вместе употребляете?

– Ни разу не было, – жалобно говорит Ябсли. – Он сам только продает. Раньше я к нему редко ходил, но теперь Кило передал дела «Кирпичам» и сказал идти к ним. Он вообще говорит, что никто, кроме «Кирпичей», не может торговать в Бистоне.

Феликс застывает каменной статуей. Он переводит взгляд на Кемала, но тот не подает виду, что что-то случилось.

– Ну вот, мой тоже пропал, – тем же тоном произносит он. – И я думал, кто мне подскажет, где найти нового.

– Но я видел его с Робом, – робко отвечает Ябсли.

– Да они случайно встретились. Так что говоришь, в гараже их искать?

– Не, там же машины, ты чего. За кладбищем, вон там, – машет Ябсли в сторону парка. – Поднимешься наверх и быстро найдешь, старый такой дом с черепичной крышей. Они все там.

– Спасибо, братишка, – широко улыбается Кемал. – Вот тебе на радость.

Феликс, не сразу сообразив, достает из кармана деньги и дает Ябсли двадцатку.

Все напряжены донельзя: даже до моей стороны улицы долетает электричество и волны недовольства. Кажется, Кемал, играющий роль рубахи-парня, справляется с ней с огромным трудом.

Я не понимаю, о чем был этот разговор, но ясно следующее: речь шла не об обычных делах, раз, и Феликсу с друзьями услышанное не понравилось, два. Как только Ябсли, отпущенный на свободу, утекает вниз по улице, я опускаю взгляд на собственные ноги и затягиваюсь.

– Мы были не одни, – замечает Тристан.

Понятно, что это он обо мне. Черт, теперь все выглядит так, будто я специально подслушивала… Надо было, наверное, отойти подальше от входа, но эта отличная идея приходит ко мне слишком поздно.

– Идите, я тут задержусь, – командует Феликс.

Не решаясь поднять глаза, я просто делаю одну затяжку за другой не останавливаясь, даже когда гигантские черные кроссовки появляются рядом с моими.

– Я не подслушивала, – бурчу себе под нос я. – Вышла покурить.

– Что ты там говоришь?

Феликс приподнимает мое лицо пальцами за подбородок, и мне так не хочется оправдываться, что наглость берет верх над разумом быстрее, чем я успеваю моргнуть.

– Очень надо вас подслушивать, – выплевываю слова я. – Тоже мне, большие грозные бандиты. Я просто покурить после обеда вышла.

– А я ведь даже ничего еще не сказал. Сама спалилась.

– Думаешь, все вокруг ваших дел вертится?

В ответ Феликс широко улыбается и гладит меня по голове, как ребенка. От его снисходительных жестов только больше хочется хамить, но вместо всех колкостей, что мгновенно подбрасывает воображение, я встряхиваюсь и делаю шаг назад.

– Любопытно? – спокойно спрашивает он.

– Нет!

– Лили, не кричи.

– А то что? Я же сказала, вышла покурить! Даже не слушала вас… Своих мыслей полно.

Сигарета в моей руке окончательно тухнет, и затяжка, которую я бездумно пытаюсь сделать, горчит. С отвращением отбросив окурок в сторону, собираюсь вернуться в кафе, но Феликс одним быстрым движением перехватывает меня за талию и прижимает к себе в медвежьем объятии.

– Ты всегда так бесишься, когда виновата?

– Я не виновата!

– А я на тебя и не злюсь. Просто признайся, что было любопытно, и я все объясню.

– Да мне плевать, что там вы обсуждали. Я не поэтому вышла.

– Почему тогда?

Как он может быть таким спокойным? Я едва ли не извиваюсь у него в руках, говорю слишком громко, но крепкий захват не ослабевает, а голос Феликса остается ровным.

Я замираю и умудряюсь развернуться в его руках, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Феликс… – Собственный голос выходит каким-то жалобным.

– Что такое?

И только теперь я вдруг понимаю: он правда не злится. И даже если причина, почему я невольно их подслушала, прозвучит по-дурацки… Вдруг он не будет над этим смеяться.

– Мы немного поссорились… с Ламией, – тихо отвечаю я.

– И все? – Он высвобождает одну руку и снова проводит по моим волосам.

– Хотела покурить и остыть. Чтобы не наговорить еще больше.

– Хороший способ, – соглашается Феликс. – Если не считать всего, что ты наговорила мне.

Он коротко целует и выпускает меня из объятий, а потом сам тянется за сигаретами.

– Из-за чего поссорились?

– Не хочу об этом говорить.

– Значит, из-за нас. Давай уведу парней? Посидишь со своими девочками, потом встретимся.

– Нет, – качаю головой я. – Все в порядке, ей просто нужно привыкнуть.

Феликс делает шаг назад и аккуратно заглядывает в окно кафе.

– Вроде ей уже получше, – говорит он.

Я следую за ним и теперь вижу, как Ламия улыбается, глядя на Кемала, пока тот жарко что-то рассказывает, обращаясь к стенам, потолку и бумажному абажуру над столом. Тристан и Люси болтают о своем, и никто, кроме нас с Феликсом, не видит этой нежной и грустной улыбки.

Кемал ей нравится, даже очень. Мне немного стыдно, что я ее так отчитала, а через пять минут сделала то же, из-за чего ругалась. Нужно будет извиниться.

– Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, – обещает Феликс. – А пока пойдем и выпьем.

У самой двери он останавливается, словно вдруг вспоминает о чем-то, и внимательно смотрит на меня.

– Когда экзамены?

– Ближайший во вторник.

– Скоро, – задумчиво трет подбородок он. – Вот что, сейчас погуляем, а завтра готовься. Меня не жди, хорошо?

– Будешь занят?

Не очень понимаю, к чему это он, но… ладно. Нам же необязательно видеться каждый день.

– Вроде того. А ты учись, это хорошее дело. Позвони только в понедельник, скажи, во сколько забрать тебя с экзамена.

Он открывает мне дверь, но, когда мы возвращаемся на свои места, до меня доходит, почему именно мы не увидимся.

– Ты что, как моя бабушка? – наклоняюсь к его уху я.

– Нет, даже я не настолько жесткий, – улыбается Феликс.

– Я сдам экзамен и так.

– Не сомневаюсь. Но если ты завалишь его из-за меня, миссис Хармон может вколоть мне что-то, что мне не понравится. Она же работает в больнице. А я, знаешь, не люблю лишний риск.

Он смеется над собственной шуткой, и ее, оказывается, слышал Тристан. Судя по ужасу, с которым тот теперь на меня смотрит, репутация моего домашнего Гитлера распространяется значительно дальше нашей квартиры.

– Твоя бабушка – миссис Хармон? – переспрашивает Тристан.

– Тоже удивляешься тому, что я выжила?

– Ага, у нее же глаза, как у Циклопа. С лучами такими – бз-з-з! – и ты уже делаешь все, что она говорит.

– Тогда как у вампиров из Баффи, – отвечает Люси.

– Точно! – оживляется Ламия. – Но ты не прав, она очень милая женщина.

– Это специально для тебя, – возражаю я. – Вряд ли она угощала Тристана шерри.

– Нет, никогда, – подтверждает тот.

И пока разговор перетекает в обсуждение алкоголя, Ламия смотрит мне в глаза изменившимся мягким взглядом и произносит «Прости» одними губами.

«Ты меня тоже», – так же отвечаю я.

Когда девочки начинают спорить с парнями о фильмах, а Феликс заказывает еще несколько бутылок и двигается поближе, мягко накрывая мое бедро ладонью, я неожиданно ощущаю странную волну счастья.

Словно впервые после переезда в Лидс я не чувствую себя в нем чужой.

Разговор заходит на десятый круг, но суть слов, которые по очереди произносит каждый из нас, не меняется. Мы застряли в фактах и теперь хотя бы понимаем ситуацию, но не знаем, как сдвинуться с мертвой точки.

Парни сидят на крыше, образовав полукруг, но я все еще не присоединяюсь к ним, оставаясь на парапете. Устал от бессмысленных рассуждений и с трудом могу даже слушать их, а уж участвовать – нет, хватит.

Знаю: надо уже начать делать хоть что-то, и тогда станет легче. Ненавижу такие моменты, когда нет уверенности. Всегда кажется, что, как бы хорошо я ни подумал, все равно наломаю дров.

– Ясно одно: мы точно теперь не работаем с этими парнями, – произносит Мур. – Остальное – мелочи.

– Ни хера себе мелочи, – огрызается Роб. – Кайфолом прошелся с нами по всей территории и точно знает, с кого и по сколько мы собираем.

– Страшно не это, – возражает Кемал. – Мы теряли время, пока «Кирпичи» на самом деле объединились со «Стволами». И разделили территорию – только не так, как мы ожидали.

– Давайте просто их отпиздим, – раздраженно предлагает Тристан.

Он устал больше нас всех – этот подвижный ум никогда не мог удержаться на одном месте.

– Чего мы сидим второй день? Мы знаем, где гараж, знаем, где торгуют наркотой. Если выйдем сейчас, успеем отпиздить и тех, и этих. Кайфолома первого, он конченая тварь.

– Трис, – морщится Кемал.

– Он прав, – встревает Джей. – Мы теряли время на то, чтобы ввести уродов в банду, и продолжаем терять его сейчас.

Все затихают. Я тоже ничего не говорю: соглашаться на это глупо и безрассудно, но и оспаривать нет смысла.

– Как думаете, чего они ждут? – раздается в тишине голос Маккормака.

– Поставку огнестрела, – мрачно отвечает Кемал. – И это самое стремное.

– Значит, мы не можем долго сидеть, – поднимаюсь с парапета я, – но нельзя и торопиться. Сначала нужно выяснить, что это за место, которое назвал Ябсли, и кто туда ходит. После будет понятен план действий.

Эта фраза не значит ничего – я снова тяну время, теперь для себя самого.

– Проверить пойдем мы с Кемалом, – добавляю, подумав, – вдвоем. Сегодня, как стемнеет. Завтра соберемся с утра – Роб, не проспи – и обсудим план действий.

Реакция мгновенная: все, даже не очень заинтересованный в разговоре Маккормак, тут же поворачиваются ко мне. Конечно, я понимаю, что решение так себе, но других идей все равно нет.

– Отлично, утро – это во сколько? – поднимается Мур. – Восемь? Девять?

– Если бы я хотел так рано вставать, пошел бы на завод, – бурчит Роб.

– Десять – и ни минутой позже, – отвечаю я. – Мне к полудню надо забрать Лили.

– Из школы? – насмешливо переспрашивает Маккормак.

– Да. У тебя какие-то проблемы, Мак?

– Есть одна, – лениво подставляет бледное лицо солнцу он. – Я чего-то не пойму, что это за слухи, будто твоя школьница будет крутиться в нашем бизнесе.

– Никаких слухов нет. – Врезать бы ему. Один раз, чтобы перестал лыбиться. – Был бы ты здесь вчера, знал бы то же, что и все. Есть идея организовать легальный бизнес, раз уж деньги есть. Закусочная, автомойка, музыкальный магазин, все под одной крышей.

– Идея, может, и не очень плоха, но каким образом в ней появилась твоя девушка?

– Ты же умный парень, – из последних сил держусь я. – Нам нельзя брать туда левых людей – только своих же. Кое-где придется поработать самим, но в основном там будут находиться те, кому можно доверять. Так что девушки, братья, сестры – кто угодно, но не с улицы.

– Пиппа не будет там работать, – настораживается Джей.

– Никто не заставляет, – успокаиваю его я. – Но если мы хотим играть по-взрослому, все равно придется найти тех, в ком мы уверены.

– Ты знаешь свою девушку меньше недели.

– Этого достаточно. Мы знаем ее бабушку всю жизнь… Такое воспитание не пропадает даром.

Мак наконец затыкается и поднимается на ноги вслед за Муром.

– Надеюсь, твое решение нас не подставит, – добавляет Роб.

– Да чего вы начинаете? – морщится Тристан. – Она нормальная девчонка, и еще очень умная. Может, даже умнее нас кое-где.

– И где же это «кое»?

– Она программист, например.

– Все, хватит, – примирительно произносит Мур, который до сих пор перетаптывается с ноги на ногу, как конь в стойле. – Лили правда нормальная, и идеи у нее неплохие. Я за.

– Черт с вами, – отмахивается Роб. – Когда все окажемся в жопе, вспомните, что я был против.

Что-то вокруг меня все постоянно против.

Постепенно крыша пустеет: Мур сваливает первым, явно торопясь к Мике. Роб и Мак уходят вдвоем, а значит, остаток вечера будет посвящен обсуждению их недовольства. Тристан, загадочно пообещав решить одну из возникших проблем – не уточнил только какую, – скрывается вслед за ними. Джей напоминает, что Пиппа не будет светиться нигде в делах банды и уходит, убедившись, что мы с этим согласны.

Хочется спуститься, вытащить Лили на улицу – сегодня такое красивое закатное небо – и вновь почувствовать, что голова становится легче. Какая разница, как давно мы вместе, если каждый раз, когда наши руки соприкасаются, моя постоянная тревога куда-то исчезает?

– Правда надеешься что-то выяснить? – садится на парапет рядом Кемал. – Или тянешь время?

– Никакого или, – усмехаюсь я. – Надо разогнать наркоторговцев, и так, чтобы все поняли, что с нами лучше не шутить. При этом никого нельзя ни убивать, ни сдавать копам. А очень хочется!

– Хватит нервничать, – вдруг раздражается Кемал. – Ты заражаешь всех вокруг своим угрюмым видом. Сколько раз говорить? Если ты у нас главный, не показывай остальным свою панику.

– А что ты хочешь от меня? – Больше всего бесит, что он прав. – Улыбаться, врать, расписывать прекрасное будущее?

– Ври.

Я делаю глубокий вдох, чтобы подавить растущую злость.

– Никогда им не вру. И тебе тоже.

– В этом и проблема. Ты постоянно показываешь им, что все серьезно и страшно, все ходят понурые, а позже мы находим решение. Потом кажется, что это не честность, а пессимизм. И вот-вот парни начнут игнорировать твои предупреждения.

Тогда они идиоты, которые не умеют думать, вот что. Но если я сейчас это скажу, получу очередную лекцию о том, как управлять людьми. На кой черт она мне нужна?

– Ладно, – сдается после моего долгого молчания Кемал. – Просто иногда сам находи положительные стороны в ситуации.

– Это какие?

– Мы узнали маленькую тайну Кайфолома до того, как ямайцы получили поставку, а вместе с ней – всю информацию о том, где нас искать.

– Про крышу они точно знают.

– Отлично. Сюда еще нужно попасть, удачи им. Так что, как будем заходить к их притону?

– Со стороны парка Холбек, – после недолгой паузы отвечаю я. – Там сейчас почти никого, а у забора между парком и кладбищем есть низкое место, где разрушилась верхняя кладка.

– Это территория «Стволов».

– А какой выбор? Все равно нужно идти. Хотя если нас заметят вдвоем, это сразу все спалит.

Кемал молчит долго. Даже закуривает, нервно затягиваясь несколько раз подряд, но в конце концов что-то придумывает. Это хорошо: он самый умный в нашей банде. У меня ровным счетом ноль идей, что делать.

– Разделимся, – тушит окурок Кемал. – Ты пройдешься вдоль забора, я проверю, нет ли кого на границе с территорией «Стволов». Если они с «Кирпичами» все-таки объединились – а на то и похоже, – возможно, выделили охрану.

Мы этим не занимаемся. Да, иногда по очереди проходимся вечером по торговым улицам и вдоль Кросс Флатс, чтобы проверить, нет ли лишних движений на нейтральной территории, но это скорее для спокойствия народа, чем для реальной охраны.

Уверен, «Стволы» делают то же самое.

– Хорошо, – киваю я. – Тогда если ты замечаешь что-то подозрительное, отправляешь мне гудок. И будешь на стреме – на кладбище пойду сам.

– План не идеален, – вздыхает Кемал, – но другого у меня нет.

– Нормально, этот тоже подойдет.

– Тогда нам лучше не ждать темноты, – сползает с парапета он. – Сами ничего не увидим.

Он снова прав: нужно идти сейчас. Пока мы спускаемся вниз, Кемал молчит, но стоит выйти из Коттингли и пересечь Ринг Роуд, как его настроение постепенно меняется. Кажется, теперь и мне самому больше верится, будто мы можем узнать что-то полезное.

– Твоя Лили действительно интересная, – замечает Кемал. – Думаю, я понял, отчего тебя так размазало.

– Кто бы говорил, – напоминаю я. – Ты сам провел вечер, не отрывая взгляда от Рами.

– Ты ее видел? За последние два года она…

Кемал вдруг отмахивается от меня.

– Конечно, ты ее не видел. Твои глаза лежали кучкой в декольте Лили.

– Чушь, у нее не было глубокого выреза. Тебя вот заметил, как ты разливался лужицей, когда Рами делала… что угодно.

– Заткнись, – вдруг широко улыбается Кемал. – У нас есть еще и бельгийская проблема.

– Которая опоздала, потому что бегала в цветочный отнести краденых булочек? Это да.

Каждый раз, когда Тристан встречает девушку, которая ему нравится, он меняется на глазах. Он и в обычное-то время плохо умеет расставлять приоритеты, а как влюбляется, совсем теряет голову.

Забитой крошке Люси Бэнкс, которая была самой тихой девочкой школы и удивила всех решением остаться в старших классах, хватило просто понимать французский, чтобы мы потеряли Тристана. Когда расходились, зрачки у него в глазах уже вытеснили радужку и приняли форму сердечек.

Мы поднимаемся к торговой улице, как раз совмещая поиск притона с тем, чтобы посветиться в собственном районе и убедиться, что все в порядке. Аптека доктора Чена на углу приветливо мигает модной неоновой вывеской – вот у кого деньги всегда водятся, так это у него.

– Стой, – придерживает меня за плечо Кемал. – Есть идея.

Я не сразу понимаю, о чем он говорит, но оглянувшись, замечаю, кто именно вышел из парикмахерской в конце улицы.

Только не это. Только не сейчас, когда у нас есть дело.

Ламия Рами, в темной водолазке, джинсах и с рассыпанными по плечам черными волосами, плывет навстречу нам, представляя собой образец достоинства. Она всегда казалась чужой в нашем районе: слишком стильная, хотя ничего не придумывает с одеждой. Слишком гордая. Слишком благородная для той, кто живет в муниципальной квартире.

– Ламия, – срывается с места Кемал.

И эти люди еще говорят мне что-то о моих отношениях с Лили… На себя бы посмотрели.

Я останавливаюсь достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор. Не хочу вмешиваться в отношения двоих голубков, которые и без меня выглядят странно.

– Это на час-два, не больше, – доносится голос Кемала.

– Ты с ума сошел? С чего ты взял, что я с тобой куда-то пойду?

– Нам нужна твоя помощь.

Нам?! Кемал собрался вовлекать Ламию Рами в наши вопросы? Хорошо, что рядом нет Роба: тот окончательно уверился бы, что мы безнадежные люди, с которыми не стоит иметь дела.

Рами ожидаемо сверкает глазами, одними ими выражая все, что думает о Кемале, мне, нашей банде, Лидсе и Англии. Голоса становятся тише, и раз уж разговор касается и меня самого, стоило бы подслушать, но я заглядываю в окно магазина «Все для охоты и рыбалки». Вернее, фасада, за которым наш оружейник ведет свой настоящий бизнес.

Он находится почти у самого парка, на границе с нейтральной территорией. Поэтому и условия у него особенные: мы не против других его клиентов, но защищать от них, вздумай кто бычить на своего поставщика, не станем. Оружейник единственный ничего не платит. И единственный не задал ни одного вопроса, когда район стал нашим.

Карл Экстон, пятидесятилетний лысеющий мужчина в очках-половинках, давно заметил нас на улице. Пока я всматриваюсь в магазин сквозь задрапированное сеткой стекло, он пристально следит за мной. Стоит нашим взглядам встретиться, Карл широко улыбается и кивает мне, будто приглашая внутрь.

– Кем! – громко произношу я. – Дождись меня здесь.

Небольшое помещение уставлено стеклянными стеллажами и стендами. Манекен в камуфляже и с ружьем наперевес пугает меня каждый чертов раз.

На самом видном месте – витрина с охотничьими ножами. Половину остальных вещей я даже не различаю – какие-то катушки, веревки, свистки.

– Привет, Карл, как бизнес? – останавливаюсь у прилавка я.

– Радует, – улыбается тот. – Люблю интересных людей, а они – меня. Ты давно не заходил.

Карл никогда нас не боялся. Наверное, мы не первые и даже не вторые бандиты в долгой истории этого магазина, который стоял здесь задолго до моего рождения. Вот и сейчас его хозяин смотрит на меня хладнокровно, даже с любопытством.

– У нас Тристан полностью отвечает за снаряжение. И он обожает к тебе ходить, мне было бы больно лишать его возможности.

– Он мой любимчик, – благодушно расплывается Карл. – Сколько бы вас ни было, а таких, как Тристан, очень мало. Тебе повезло с экспертом, Феликс.

– Не жалуюсь. Скажи, как тут, на улице? Достаточно спокойно?

– Пока да, – таинственно отвечает Карл. – Но люди нервничают.

– И что их беспокоит?

После недолгой паузы – Карл выглядывает на улицу, где до сих пор спорят Кемал и Ламия, – он возвращается взглядом ко мне.

– Не всем нравится, как вы решили вопрос с «Кирпичами», – медленно произносит оружейник. – У этих ребят плохая репутация в нашем квартале, и когда люди увидели, что Роберт Кэмпбелл вышел на сбор вместе с худшими из них, они заволновались. Вы казались им более надежными.

Это официально. Мы – идиоты. Каждый здесь знает, что Сэм и его друзья торгуют наркотой. Каждый, кроме нас самих.

Почему, принимая в банду всех «Кирпичей», кто попросился, мы не провели элементарную проверку?

Карл буравит меня взглядом, ожидая ответа. Черт. Сам с собой я поругаюсь после, а пока нужно просто принять правду: мы облажались. Главное, больше не повторять.

– Можешь им передать, что переживать не стоит? – прошу я. – Это временная мера, и люди могут быть спокойны: наши принципы не меняются.

– Ты уверен?

Вопрос, хоть и произнесенный ровным, безэмоциональным тоном, выдает напряженность не самого Карла, а всего района.

Я выдерживаю пристальный взгляд.

– Абсолютно. У нас есть план.

– Хорошо, – кивает он, явно удовлетворенный этим ответом. – На днях Тристан хотел сделать заказ… Скажи, чтобы пришел ко мне, как будет время. У меня есть информация.

– Обязательно, – усмехаюсь я. – Он зайдет.

Единственное, что может перебить чувства Тристана к очередной бедной девушке, – его многолетняя любовь к оружию. Еще в детстве, как только он понял, что не сможет справиться со своими обидчиками кулаками, начал искать варианты понадежнее. И уже через полгода каждый, кто хотел назвать его Багетом – за спиной, конечно, – сначала оглядывался.

Когда я выхожу на улицу, Кемал и Ламия уже приходят к чему-то общему – по крайней мере, выглядят так, будто ждут меня вместе. Теперь можно не стоять подальше.

– Все как договорились, – произносит Кемал, – только мы с Рами будем прикрывать тебя, изображая парочку на свидании. Так точно никому в голову не придет, что мы там по делу.

Его идея неплоха: вдвоем они могут даже зайти на чужую территорию. Все знают, что у нас в банде нет девушек, и все знают, что Кемал – тот еще ходок. Очень удобно.

– Хорошо, тогда разделяемся, – киваю я в сторону парка. – Рами, спасибо за помощь.

– Она была против, – не дает ей и рта открыть Кемал. – Тебе для информации.

Шутка выходит совершенно неожиданной, я не успеваю даже понять, что она неуместна, и захожусь тупым бессмысленным смехом.

– Честное слово, вот если бы ты была за, я бы напрягся.

Ламия сверкает глазами еще раз – теперь на меня – и тянет Кемала за рукав.

– Идем уже, – просит она. – Мы слишком долго стоим посреди улицы.

Они идут к парку впереди – я держусь в доброй дюжине шагов, будто бы не с ними. Уже зайдя внутрь, мы разделяемся окончательно: Кемал обнимает Ламию за талию и ведет вглубь парка, мне же достается узкая тропинка вдоль высокого кирпичного забора, полностью изрисованного граффити, который плавно переходит в кладбищенский.

В прошлом году вышла дурацкая реклама компьютеров, оказавшаяся настолько прилипчивой, что до сих пор иногда крутится в голове. На первый взгляд в ней мало смысла, но позже он таинственным образом проявляется.

Поднимем бокалы за безумцев.

Бунтарей.

Смутьянов.

Тех, кто смотрит на вещи иначе.

Пока другие могут считать их сумасшедшими, мы видим гениев.

Ведь люди, достаточно сумасшедшие, чтобы думать, будто они способны изменить мир, оказываются именно теми, кто делает это.

Сначала я злился на эту рекламу – кто поднимает бокалы за бунтарей? Единственное, что поднимается в Англии, – полицейские дубинки. Но позже подумал: а если эти слова – действительно то, кем мы хотим быть у себя, в Бистоне?

Присматривая с пригорка одним глазом за прогуливающимися Кемалом и Ламией – в этой зоне парка еще нет деревьев, и он почти весь как на ладони, – я возвращаюсь мыслями в магазин Карла.

Люди на улице доверяют нам не потому что мы пришли первыми и не потому что угрожали. Большинство из них уже знали, кто из банд чем занимается и с какими принципами приходит в бизнес. И пока мы, малолетние идиоты, строили из себя хозяев Бистона, это нас выбрали, а не мы.

И от этого осознания вдруг становится легче. Если наши принципы подходят не только улицам, но и магазинам, значит, мы правы, а «Стволы» – нет. Нам не придется заново уговаривать восточные кварталы – достаточно разобраться с теми, чьи принципы куда хуже наших.

Когда все закончится, наши клиенты сами расскажут другим, насколько мы справедливы и неприхотливы. И те не станут спорить и сопротивляться. Все образуется само собой.

Мы и есть те бунтари, за которых хочется поднимать бокалы. «Жнецы Коттингли» не только на словах делают улицы лучше.

Кажется, я начинаю думать словами Кемала. Но разве это плохо? Может, теперь дошел до уровня его ума, и нам станет еще легче разговаривать.

Солнце начинает катиться к горизонту. Летом темнеет поздно, и у меня есть достаточно времени, чтобы успеть все до заката. Когда жилой район заканчивается и начинается кладбище, забор становится значительно ниже, но и тропинка устремляется вниз.

Скоро должен появиться тот участок, с рассыпавшейся кладкой. Вряд ли ее восстановили: городу плевать на старое заброшенное кладбище. В последний раз здесь кого-то хоронили лет пятьдесят назад, и большинство могильных плит давно покосились, склонившись в разные стороны, заросли густой травой.

Вот он. На всякий случай останавливаюсь и оглядываюсь назад, проверить, как там Кемал. В этой части парка густо посажены деревья, и приходится даже сделать несколько шагов вглубь… Но далеко я не успеваю уйти.

На самом краю этого узкого перелеска, ровно перед тем, как начинается спуск с пригорка, Кемал целует Ламию Рами, прижав ее к дереву и закрыв телом.

Не мое дело. Они должны были изображать парочку на свидании – они этим и заняты. Полагаю, вся эта картина означает одно: можно спокойно пробираться на кладбище. Но не успеваю я попятиться назад, как Кемал отрывается от своей… кто она там ему?

Он поднимает взгляд, перехватывая одновременно Ламию за подбородок, смотрит на меня исподлобья и кивает влево. Проследив за направлением, куда он показывает, я наконец замечаю проблему.

Чуть ниже, на другой тропинке, стоит человек. Его плохо видно издалека, но кое-что все же очевидно: цвет кожи – в большинстве своем в «Стволах» ямайцы или другие выходцы с Карибских островов – и огромный мачете, болтающийся на поясе.

Кемал устраивает ему шоу, на которое тот, кажется, ведется. Я стараюсь двигаться как можно аккуратнее, так, чтобы не нарушать тишину пустынного парка треском сухих веток или еще чем. И через несколько шагов, когда деревья скрывают меня и от Кемала, и от ямайца, упираюсь в стену.

Еще раз внимательно оглянувшись – кажется, никого, – я перемахиваю через забор и приземляюсь прямиком на вросшую в траву каменную плиту.

– Простите, – бормочу именам на ней я и так же вдоль стены направляюсь к выходу.

К моему облегчению, внутри кладбища никто не дежурит: то ли «Стволы» и «Кирпичи» не верят, будто через него можно пробраться к притону, то ли думают, что у нас самих духу не хватит тревожить мертвых.

Лично мне всего хватает. Проходя мимо старых камней, в которых выбиты буквы, ставшие нечитаемыми за последние сто лет, я боюсь только, что меня заметят.

Смотрителя вокруг тоже не видно. На все кладбище ни одного живого человека, да и от мертвых за это время остались лишь кости. Редкие деревья почти не закрывают вид – из нескольких точек на моем пути все просматривается аж до противоположного забора. И единственное, за чем могут прятаться люди, – высокие каменные памятники с фигурами ангелов на вершинах.

Судя по их количеству, богачей Лидса образца прошлого века можно по пальцам пересчитать. А мне еще рассказывали, какой прекрасной и удивительной была жизнь, когда заводы и фабрики города блистали на пике процветания.

Далеко не для всех, раз уж люди не могли позволить себе достойно похоронить близких. Я прохожу мимо старых могильных камней, на которых минимум по пять имен, а кое-где и больше. Эдвардианский Коттингли Тауэрс для мертвецов.

С каждым шагом мне все меньше нравятся собственные мысли, так что, когда я наконец приближаюсь к северному выходу, накатывает облегчение, хотя самое сложное только начинается.

Выйти через ворота нельзя: во-первых, смотритель очень удивится, а во-вторых, со стороны притона будет заметно. Остановившись почти у самого края забора, выглядываю наружу.

Вот они – у старого дома, на другой стороне дороги, стоят двое. Один – из тех, кто решили перейти к нам. Как же его… Эрни? Отсюда не слышно их разговора, зато теперь я могу понять, что это за дом, а главное – с какой стороны у него задний двор.

Там тоже есть забор, но, чтобы к нему попасть, нужно пройти вдоль широких и отлично просматриваемых ворот и пересечь забетонированный заезд. Я оглядываюсь, пытаясь понять, как бы провернуть это незаметнее…

Точно. Здесь, ближе ко входу, памятники стоят плотнее, да и деревья между ними высажены толстые, с разлапистыми низкими кронами. Можно рискнуть.

Чуть отойдя назад, начинаю аккуратно и неторопливо, следя и за кладбищем – вдруг я упустил что-то, – и за воротами, пробираться мимо памятников. Когда наконец заезд заканчивается, двигаюсь еще медленнее.

Надеюсь, Кемал и Ламия в парке найдут чем заняться, пока я трачу кучу времени на каждый шаг. Пробираясь от одного памятника к другому, замечаю, что Эрни с приятелем заходят в дом. Это хорошо: теперь в том месте меня может увидеть только смотритель.

Надо было попросить кого-то другого сходить, например, Тристана. Он не такой высокий и куда более ловкий. Правда, не уверен, что в случае чего он сбежал бы или вообще повел себя осторожно. По мнению Тристана Буше, настоящие парни скорее умрут, чем сдадутся.

Слава богу, в последние дни не было дождя, и я могу тихо передвигаться по сухой земле. Сам не слышу собственных шагов: их глушит трава. Противоположный край стены уже совсем близко, и остается всего ничего, когда я замечаю движение краем глаза и застываю на месте.

Высокий и крепкий чернокожий парень с мачете на поясе идет через все кладбище, совершенно не скрываясь. Я успеваю спрятаться за толстым стволом бука, оставшись незамеченным; кажется, это тот же парень, который был в парке, и он идет быстро и уверенно. Не оглядывается по сторонам: значит, меня тогда не заметил.

Он проходит в ворота, кивнув смотрителю, и исчезает за оградой.

Я ускоряюсь и через минуту уже оказываюсь в нужном месте. Каменная кладка забора здесь довольно высокая, но рядом, у небольшого белого памятника, растет еще одно дерево – плакучая ива, словно специально посаженная настолько удобно.

Стараясь быть тише мыши, я забираюсь под лежащие на земле ветви и нахожу подходящее место, с которого можно взобраться наверх. Как только я поднимаюсь на первую ветку – фута четыре над землей, – из-за забора слышатся голоса. Идти ближе опасно – это не самое крепкое дерево, чтобы выдержать мой вес, – и я просто поднимаюсь выше. Вот теперь можно подвинуться.

– Похож на него, – доносится незнакомый голос. – Но не думаю, что нам надо париться. Он был с девушкой.

Ложусь на самую крепкую по виду ветку, стараясь держать больше веса ближе к стволу, и аккуратно раздвигаю листья.

Старый полуразрушенный дом сзади выглядит еще мрачнее: побитые кусочки черепицы явно держатся на божьем промысле, а по стене ползет огромная жирная трещина. Но мое внимание тут же приковывается к парочке, что стоит у заднего входа, – это тот же самый чернокожий с мачете и Сэм Кайфолом.

– Чувак, ты уверен? – Сэм нервно топчется на месте. – Если они нас выпалят сейчас, нам не жить.

– Уверен, – отмахивается второй. – Они там ворковали, даже вокруг не смотрели. На улице кто-нибудь появлялся?

– Кроме клиентов? Никто. Но я все равно считаю…

– Что? Здесь не такой уж удобный район, лесов, чтобы потрахаться, мало. И потом… мы уже послезавтра с ними разберемся. Не будет больше твоих «Жнецов».

– Ты не понимаешь, Рас! – переходит на высокий крик Сэм. – Прибегал Ябсли, говорил, его поймали Ниббс, Яхия и Багет. Спрашивали обо мне. Он им ничего не сказал, но они подозревают!

Как интересно, Ябсли умнее, чем я думал: нас видели на улице, и ему для собственной безопасности действительно стоило рассказать о произошедшем своему дилеру. Но то, что он еще и с этой стороны прикрыл себе жопу, – удивительная проницательность.

– Пусть подозревают. Тебе нет уже смысла к ним ходить, говорю же. Малик собирает нас в четверг в самую рань, пять часов, что ли… короче, идеальное время. Покажем Бистон-роуд, кто здесь хозяин, а потом подождем твоих новых друзей у них же на крыше. Вот им будет весело летать.

– Ты уверен, что нам здесь безопасно?

– Да слезай с паники, слышь, – гогочет Рас. – Ты как сам под плохим приходом. Лучше скажи, есть чего для меня?

– Твое еще не привозили, – тут же переключается Сэм. – Но у меня одна оставалась. Пошли.

Они скрываются за ветхой деревянной дверью, и только теперь я впервые выдыхаю воздух, который держал внутри все это время. Ветка опасно качается, но на меня точно никто не смотрит. А если и услышат, подумают, что ветер.

Перед тем, как спрыгнуть вниз, я внимательно оглядываю и двор, и стену: замечаю в кладке выступы и вмятины, по которым вроде как можно забраться наверх. Даже подбираюсь ближе, хоть ива и не слишком крепкое дерево.

Теперь, когда все, что мог, я уже узнал, спрыгиваю вниз. Пора возвращаться обратно и спасать Ламию от Кемала.

«Стволы» собираются разгромить наши магазины, а нас самих сбросить с крыши. Я знал, что Малек меня не любит. Даже знал, что в мире мы жить не будем – останется только одна из банд. Но никто из нас, ни я, ни мои парни, и представить не мог, что «Стволы» настолько отбитые и готовы на убийство.

План рождается в голове сам собой. Сомнений не остается вовсе.

– Мисс Пакстон, я понимаю, что вы уже все для себя решили и вас мало интересуют собственные результаты, но мы приняли вас в эту школу благодаря экстраординарным показателям. И мы закрыли глаза на некоторые репутационные… сложности.

– Мистер Гаррисон, – перебиваю его я. – У нас осталось два экзамена. Для увещеваний немного поздно.

– Возможно, вы попытаетесь подготовиться хотя бы к ним, мисс Пакстон, – с нажимом говорит директор. – Вы не появлялись на последних занятиях по информатике.

– А зачем мне туда ходить? Ваш преподаватель мистер Скелтон сказал, что в вопросе о языке С++ просто опечатка, и один из плюсов там лишний.

– К чему вы это говорите?

– К тому, что опечатки нет. Так действительно называется язык, но ни вы, ни мистер Скелтон об этом не в курсе. Мистер Гаррисон, зачем мне ходить на занятия к преподавателю, который не знает свой предмет?

На морщинистом лице пожилого директора отражается глубокое страдание. Я его раздражаю, и это не сюрприз. Скорее всего, он считает, что Ламию и Люси тоже я подбила забить на учебу.

Неудивительно, что из этой школы сбегают все, кто только может. Больше поражает, что меня решили отчитать за прогулы сразу после экзамена, а не до.

– Я попрошу воздержаться от оценок вашего преподавателя.

– Вы можете вообще не отдавать аттестат, мне плевать, – отвечаю я. – Но если хотите хоть немного поднять средний балл школы, просто не мешайте. Я занимаюсь подготовкой дома. Сама. И судя по тому, что сегодня увидела в экзамене по информатике, в этом году он еще легче.

По глазам вижу: он позвонит бабушке на работу и нажалуется. Ладно, с этим тоже разберусь. Сейчас ей будет сложнее посадить меня под домашний арест.

– Я могу идти? – с вызовом заканчиваю разговор я.

– Надеюсь, что вы действительно готовитесь дома, – буквально признает свое поражение директор.

Попрощавшись, я хватаю сумку и практически выбегаю на улицу: в школе душно и все вокруг давит на голову, а за ее забором начинается настоящая нормальная жизнь.

Я люблю лето, его атмосферу, свободу, даже жару: свариться в стоградусном пекле все еще приятнее смерти от холода. А это лето обещает быть самым лучшим из всех.

В подтверждение этой мысли, стоит мне выйти за ворота, две сильные руки обхватывают меня за талию и приподнимают над землей.

Феликс.

Мы не виделись два дня, и я ужасно соскучилась по этим ямочкам от улыбки на его щеках. По теплому взгляду, смешливо ощупывающему мое лицо.

По губам, которые мгновенно находят мои, утягивая в быстрый, но все еще нежный поцелуй.

– Привет, катастрофа, – ласково произносит Феликс. – Как экзамен?

– Очень легкий, – невольно улыбаюсь в ответ я. – Думаю, «отлично» мне обеспечено.

– Боже, моя девушка настолько умная? – округляет глаза он. – Никогда не перестану этому удивляться.

Он наконец ставит меня обратно и отходит на шаг, внимательно осматривая.

– Феликс? – спрашиваю я. – Что-то не так?

Бабушка настояла, чтобы на экзамен я надела классические брюки и рубашку, а волосы собрала в хвост. Может…

– Тебе идет, – прерывает мои сомнения Феликс. – Очень красиво.

Он протягивает руку и кивает в сторону дома.

– Сегодня без машины. Ты не против пройтись?

Я оглядываюсь на здание школы и вижу фигуру директора в окне его кабинета. Черт, теперь он точно позвонит бабушке! Предстоит сложный разговор, но… даже это меня не остановит.

– Не против, – беру Феликса за руку. – Я соскучилась.

– Я тоже, – просто отвечает он. – Расскажи, что было на экзамене? Мне нравится, когда ты говоришь о компах.

В это сложно поверить, но я настолько соскучилась, что даже не хочу сомневаться. Может, никакого подвоха в словах Феликса нет и он действительно всегда говорит то, что думает? По крайней мере, до сих пор все так и было.

Пока мы спускаемся с холма, на котором стоит школа, к нашему Коттингли, я пересказываю самые интересные вопросы и задания. Странно, но это дается мне даже лучше, чем сам экзамен: в первые полчаса меня сильно накрыло воспоминаниями, и я с трудом выбросила Дона из головы. Зато потом дело пошло быстрее, и я все равно сдала свои ответы одной из первых.

Феликс внимательно слушает, хоть и – на это можно ставить деньги, дело верное – ничего не понимает. Большим пальцем он медленно поглаживает мое запястье, будто так говорит: «Продолжай, я с тобой».

Нам не очень далеко идти, и к моменту, когда я заканчиваю рассказ, мы почти подходим к моему дому.

– А потом директор вызвал меня к себе и долго пытался ругать за то, что не хожу на занятия.

– Гаррисон?

– Да, ты его помнишь?

– Старый тупой гондон, – кивает Феликс. – Он угрожал мне, что не отдаст документы, я не смогу получить профессию… И еще говорил, что я закончу свои дни бандитом.

Он поворачивается ко мне, и серьезное лицо снова прорезает улыбка.

– Хотя тут он оказался прав. Спасибо, что рассказала. Я мало понял, но твой голос меня успокаивает.

Только теперь я по-настоящему заглядываю ему в глаза, даже останавливаюсь, чтобы сделать это.

– Феликс, – поднимаю руку и касаюсь его щеки я. – Ты в порядке?

– В четверг точно буду, – отвечает он. – Пока надо сделать кое-что не очень приятное.

– Пойдем ко мне? Бабушка на работе до вечера.

– Не стоит, я не хочу тебя напрягать.

– Пойдем, – повторяю я. – У меня тихо и спокойно. Если нужно отдохнуть, это идеальное место. К тому же твои друзья там тебя не найдут.

– Мы с ними все равно собираемся через два часа.

– Отлично! У нас есть куча времени, чтобы ты набрался сил.

Что-то в его голосе меня тревожит. Не знаю, что произошло за эти два дня, но точно не готова отпускать Феликса в таком состоянии.

– Ты уверена, что это тебе не…

– Боже, где мой уверенный в себе парень? – спрашиваю я. – Можешь его позвать?

Феликс прикусывает губу, явно сдерживая смех, и качает головой.

– Я тут пытаюсь сохранить какие-нибудь приличия, маленькая оторва. Ладно, у меня и правда есть два свободных часа.

Лифт медленно ползет на семнадцатый этаж, и я, даже не переживая о том, как Феликс это воспримет, крепко обнимаю его, прижимаясь всем телом.

– Задыхаюсь, – сдавленно хрипит он в шутку.

– Врешь, я оставила тебе половину легкого. Дыши им.

Вот теперь его смех уже получается настоящим, несдержанным. Когда мы заходим ко мне домой, я ни о чем не переживаю и уверена, что справлюсь со всем. Даже если меня потащат в постель. Это же нормально, когда люди встречаются, правда? Они спят друг с другом, и возможно, Феликс ждет от меня того же.

Было бы странно избегать секса: я давно уже не девственница, он тем более… не девственница.

– Ты голодный? – зачем-то спрашиваю я.

– Не очень. А ты?

– Нет. Но у нас там что-то должно быть… в холодильнике. Могу…

Феликс, который до этого с любопытством оглядывал гостиную, поворачивается ко мне.

– Все в порядке?

– Д-да… Просто пытаюсь быть гостеприимной хозяйкой.

– Давай ты будешь моей Лили?

Он проходит вглубь комнаты и улыбается музыкальному центру на комоде. Бабушка подарила мне его на день рождения – не знаю даже, на какие деньги она его купила. Но понимаю реакцию Феликса: в нашей квартире эта вещь кажется инопланетной.

– Иди ко мне, – зовет он.

Я подхожу и тут же снова оказываюсь в крепких объятиях. Теперь его губы требовательно сминают мои, язык пробирается внутрь, а по коже бегут кусачие мурашки. Это уже не невинный поцелуй, о нет: Феликс будто забывается в нем и утаскивает меня за собой в пропасть.

Его ладони уверенно ложатся на мои бедра, и когда наши тела прижимаются друг к другу, я чувствую, что Феликс возбуждается. Это состояние передается и мне: внутри я – вытянутая, звонкая струна, которая дрожит в сильных руках.

– Где твоя комната? – на секунду оторвавшись, хрипло спрашивает он.

– За этой дверью, – киваю в сторону я.

– Можно?

В таком состоянии он еще способен просить разрешения? У меня хватает терпения только кивнуть, прежде чем я снова тянусь к его губам.

Феликс. Мой парень – официально, по-взрослому, – который за пару движений превращает меня в желе. Высокий… когда мы целуемся, ему приходится наклоняться, а мне – подниматься на цыпочки. Сильный. И даже красивый.

Я обхватываю его торс, чувствую, как мышцы напрягаются под футболкой, каменея от моих прикосновений. Феликс, не разрывая поцелуя, ведет меня к моей комнате, и я сама не замечаю, как мы не только оказываемся внутри, но и опускаемся на кровать.

Теперь я полностью отдана его рукам. Феликс прижимается губами к моей шее, пока пальцы расстегивают на мне рубашку. И мне это нравится! Правда нравится! Но вопреки логике внутри поднимается странная паника.

Мы встречаемся.

Секс – это нормально.

Он не считает меня шлюхой, и сам об этом сказал.

Но непонятный страх уже не остановить, и остается только одно: попытаться не выпустить его наружу и не дать ему все испортить.

Феликс опускается с поцелуями ниже, к моей груди, и постепенно останавливается, так и не расстегнув мою рубашку до конца.

– Знаешь, – он поднимает голову и смотрит мне в глаза, – у тебя очень мягкая кожа. Приятная… на ощупь. Но мы это застегнем.

И под моим непонимающим взглядом вдруг застегивает рубашку обратно.

– Не сегодня, – отвечает на немой вопрос он. – Не хочу, чтобы это было тебе в напряг.

О чем он? Я не понимаю, почему настроение настолько изменилось.

Волна облегчения, которая вдруг вымывает во мне панику, сменяется горечью. Феликс снова опускается к моим губам с поцелуем, и я на него отвечаю, но мысли спутываются в истеричный клубок.

Со мной что-то не так? Я чувствовала, он возбужден, и то, зачем мы пришли в мою комнату, довольно очевидно… Так почему не сегодня? Что такого я сделала, что он остановился?

Может, у меня какая-то не такая грудь? Он ведь расстегнул рубашку, посмотрел и передумал. Или я как-то себя повела, что его оттолкнуло? Вроде… ничего такого не сделала, но все равно чувствую себя виноватой.

Или он заметил, что я паникую? Подумал, тупая девчонка, решил не связываться?

– Лили, – раздается встревоженный голос. – Что с тобой?

Феликс, держась на весу, хмуро смотрит на меня.

– Мне… – с трудом пытаюсь подобрать слова я. – Мне не в напряг.

– Ну, я же вижу, что это не так. Расслабься.

Он проводит пальцами по моей щеке и слегка улыбается.

– Ты ко мне еще не привыкла, – говорит он. – Вот и напрягаешься. Я не буду на тебя давить, хорошо?

– Со мной что-то не так?

– С кем? – удивленно поднимает брови Феликс. – Я же сказал, нет.

– Когда? – непонимающе переспрашиваю я.

Разговор становится абсурдным, особенно если учесть, что Феликс все еще держится на весу надо мной, а я глупо моргаю, не понимая, что произошло.

– Так, давай по-другому.

Он поднимается, протягивает руку, помогая встать, даже поправляет на мне рубашку. Мы перемещаемся в гостиную – все еще неловко и странно, – и он находит взглядом кресло у телевизора и усаживается в него поудобнее.

– Садись напротив. Так я не буду отвлекаться, сможем поговорить.

Я следую за движением его руки, пока сердце все еще панически бьется, стуча в ушах и заглушая даже кричащие мысли.

– Лили, – начинает Феликс. – Ты очень красивая. С тобой все супер. Просто я заметил, как ты напряглась, и понял, что для всего этого еще рано. Я подожду, мы ведь никуда не торопимся.

Это все звучит приятно и совсем не обидно… Но я невольно опускаю взгляд на его джинсы и выпаливаю глупость, не успев прикусить язык:

– Разве это не вредно?

– Что именно? – хмурится Феликс.

– Нет, забей, – быстро отвечаю я и мотаю головой.

– Не забью. Что там у тебя вредно?

Боже, как глупо я себя чувствую… Но Дон же мне объяснял это именно так! В этом-то он не мог меня обманывать?

С минуту поспорив с собой, что хуже – выглядеть перед Феликсом тупой или так и не узнать правду, я все же решаюсь.

– Слышала, что когда парни… возбуждаются… – Я киваю на его пах и краснею, как глупая девственница! – Им нельзя оставлять это… просто так. Вредно для организма. Сосуд в голове может лопнуть.

Феликс втягивает нижнюю губу, прикусывает ее, и по тому, как он трясется, я понимаю: сдерживает рвущийся наружу смех изо всех сил. Думает, что я обижусь?

– Неправда, да?

Он взрывается таким хохотом, что даже стекла дрожат. От смеси стыда и испуга у меня увлажняются глаза, и приходится часто-часто моргать, чтобы не разреветься. Феликс подумает, что я не только тупая, но и сумасшедшая.

– Прости, – постепенно успокаивается он, – прости, что так… Ставлю десятку, ты слышала это от парня.

– Почему сразу…

– Потому что если какой-то дятел тебе это продал, значит, просто хотел затащить тебя в постель.

Его лицо становится серьезным.

– Полная чушь. Если ты про стояк, то он у меня каждое утро. Иногда дважды подряд. И еще пару раз в течение дня бывает. И так с тринадцати лет, понимаешь? Если бы нужно было каждый раз обязательно кончать, у меня бы уже член стерся.

Вот теперь мое лицо полыхает, я даже закрываю щеки руками, чтобы не было заметно. Он так честно и просто об этом говорит? И так откровенно? Весь разговор начинает ощущаться неприличным – и это я не девочка из частной школы! Но даже для меня слишком.

– Так что ответ на твой вопрос – нет, это не вредно, – подмигивает Феликс. – Хотя если ты начнешь дразниться, мне будет тяжело. Может, даже расплачусь.

Стоило догадаться. Дон придумывал для меня сказки, чтобы получать секс по щелчку. Наверное, мне даже повезло, что он не был совсем отбитым извращенцем: кто знает, какие еще мерзости он мог бы с меня потребовать под предлогом «здоровья».

– Спасибо, что рассказал, – отвечаю наконец я.

И спасибо, что не стал поддерживать идею, которая могла бы дать ему самому кучу выгод.

Феликс заметил мою панику и остановился, хотя – и я это точно знаю – был готов заняться со мной сексом. Он даже сам одел меня. И успокоил.

Не встречала ни одного парня, похожего на него. Кажется, мне очень повезло, что Феликс тогда позвал меня на свидание. Даже пусть он и бандит, который бросил школу, ведет он себя куда достойнее, чем умный и очень хорошо образованный учитель информатики.

Какое-то теплое чувство внутри заставляет меня подняться и подойти к Феликсу. Не говоря ни слова, я залезаю к нему на колени и прижимаюсь всем телом. Его руки обхватывают меня, как кокон, и от внезапно накатившего ощущения безопасности я начинаю неконтролируемо плакать.

– Ну что ты, – ласково говорит он и гладит меня по волосам, – я же ничего такого не сказал.

Он просто был со мной честным. И это то, что люди в моей прошлой жизни обычно не делали.

Мы сидим так долго. Он молчит, давая мне успокоиться, но как только слезы стихают, начинает приподнимать по очереди колени, подбрасывая меня каждый раз, как мяч.

– Лили, не плачь, – просит Феликс. – И вообще, я чего-то не пойму: пришел к девушке с лучшим музыкальным вкусом в Бистоне, а она не включает мне свою музыку.

Я смеюсь этому шуточному упреку и поднимаю голову, чтобы посмотреть на Феликса.

– Если я включу музыку, мы будем танцевать.

– Ты – точно, – улыбается он. – А я не умею.

– Мне все равно, умеешь или нет, танцевать придется.

Я выбираюсь из его крепких объятий, вытираю мокрое от слез лицо и быстро нахожу среди своих дисков самый веселый. Через минуту, когда комнату начинают заполнять звуки Placebo, возвращаюсь к креслу и протягиваю Феликсу руки.

– Нет, – строго говорит он.

– Не знаю, что значит это слово, – смеюсь я, – но если ты не хочешь, чтобы я плакала, мы идем танцевать!

– Какая ты нечестная, – задыхается от возмущения он. – Это шантаж!

Но теперь он поднимается и сначала переминается с ноги на ногу, внимательно глядя, как танцую я, а потом музыка забирает и его в свой мир. Феликс втягивается в ритм, отпускает собственные представления о том, что умеет, и просто двигается так, словно мелодия сама говорит ему, что делать.

Маски окончательно спадают. Сейчас мы – самые настоящие, такие, какими родились и выросли, такие, какими должны быть. Когда трек сменяется на медленный, Феликс сам притягивает меня в объятия и, не переставая раскачиваться под музыку, зарывается носом в мои волосы.

– Мне с тобой хорошо, – говорит он мне на ухо. – Никогда не заканчивайся, Лили. Мне ни с кем не бывает так хорошо.

И потом вдруг добавляет совсем странное:

– Обещаю, что вернусь завтра. К тебе.

Удивительно, но я совсем не переживаю о том, что нас ждет. Все запланированное сейчас ощущается как обычная работа, которую нужно сделать, только и всего. Даже путь мне уже знаком.

Я пообещал Лили вернуться сегодня и собираюсь сдержать свое слово. Так что сейчас, пока мы ждем Мура у входа в парк, я могу заняться тем, о чем просил Кемал: поддержать свою банду.

– Все будет нормально, – говорю я. – План надежный, нас не ждут. Зашли, сделали дело, вышли, обратно тем же путем.

Роб поворачивается ко мне, слепо щурясь в предрассветной темноте.

– Ты это нам?

– А кому еще? Не нервничайте.

– Пока ты не сказал, я не нервничал, – признается Тристан. – А теперь боюсь, что у тебя подтекает крыша.

– Ага, – вздыхает Джей. – Кто-нибудь, верните старого Феликса, который ворчал. С ним спокойнее.

– Ой, идите вы в жопу, – раздраженно отвечаю я. – Как вас, дебилов, поддерживать?

– Вот, уже лучше, – радостно откликается Тристан. – Так больше на тебя похоже.

Тихий смех Кемала, стоящего справа от меня, заставляет закатить глаза. Еще один комик.

– На месте, – возникает из-за угла фигура Мура. – Готов.

Мы не повторяем план и вообще обходимся без лишних слов: проверяем оружие, перехватив его поудобнее, и разделяемся на две группы.

Сейчас прятаться почти ни к чему: даже если мы наткнемся на кого-то из ямайцев, нас все равно будет больше. Впрочем, вряд ли: они готовятся напасть завтра утром, а значит, сейчас должны спать.

Две группы двигаются в разные стороны: Мур, Джей и Тристан должны обойти кладбище по парку и ждать сигнала, прячась за магазином. Я веду Роба, Кемала и Маккормака своим старым путем.

Мы с Кемалом вдвоем уходим чуть вперед, договорившись, что остановимся у того места, где нужно будет перелезать. Толпиться в темноте нет смысла: дорога прямая, не потеряемся.

Как только оказываемся достаточно далеко, чтобы Роб и Мак не могли слышать разговор, Кемал задумчиво прочищает горло, и я уже знаю, что он хочет обсудить.

– Слушай, – тихо говорит он. – По поводу того, вчерашнего…

– Не мое дело, – так же полушепотом отвечаю я. – Надеюсь, ты рад.

– Между нами ничего нет.

– Надеюсь, этому ты тоже рад.

Не сбавляя темпа, я хлопаю Кемала по плечу, не понимая, как еще подбодрить.

– Главное – что этот Рас вам поверил. Знаешь, что я думаю?

– Что? – нервно отвечает он.

– Где-то у них ходит Тва.

– О чем ты?

– Если есть Рас, должен быть и Тва, – терпеливо объясняю я.

– Черт, Феликс, да что с тобой сегодня?

– А ты чем недоволен? Весь мозг мне прогрыз: будь позитивным, не нагоняй на пацанов тоску. Вот он, позитивный я.

– Тогда не слушай меня больше никогда, – вздыхает Кемал. – От твоего позитива только хуже.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Если серьезно, то ничего такого же не произошло?

– Кроме того, что я насильно поцеловал девушку, которой не нравлюсь? Нет, ничего.

– Кем… Кто сказал тебе, что ты ей не нравишься?

– Она сама.

Боже, как это все сложно! Не представляю, что у Рами в голове, зачем она так говорит, если очевидно, что тоже влюблена?

– Может, соврала? – с сомнением говорю я. – Чтобы тебя позлить.

Какой жуткий выходит разговор. Как по мне, все должно быть намного проще: встретились, понравились друг другу, дальше по ситуации. Зачем эти глупые игры вообще нужны?

Их с головой хватает в нашем деле, и я рад, что с Лили можно разговаривать спокойно и честно. Она не притворяется и не кокетничает.

Рами рот откроет – там одни претензии, а когда думает, что ее никто не видит, вот уже и влюбленная кошка. Ужас.

– Она меня ненавидит, – еще тише, почти самому себе отвечает Кемал. – Не надо было ее звать.

– Ага, и тогда мы бы завтра летели с крыши высотки, – начинаю беситься я. – Оба. Так что пусть твоя Рами дуется, сколько влезет, – ее поцелуй спасает жизни.

– Мы еще ничего не сделали.

– Вот как раз идем туда.

Забор становится ниже – мы наконец доходим до кладбища. Еще немного, и вот нужное место. Мак и Роб быстро нас нагоняют.

– Значит, так, – напоминаю я. – Вдоль стены до входа, потом тихо идем вглубь, обходим пост за старыми памятниками, все время двигаемся за мной. И не разговариваем.

– Смотритель точно спит, – тут же спорит Роб.

– Плевать. Делаем, как я сказал: лучше пройти лишнего, чем предупредить притон, что их идут бить.

Убедившись, что все поняли, я подтягиваюсь, влезаю на стену и подаю руку Кемалу. Роб помогает его подсадить, потом то же самое проделываем с Маком. Роб запрыгивает сам.

В темноте светлые пятна могильных камней выглядят особенно жутко. Чувствую, как сердце начинает биться быстрее, а кровь наполняется адреналином: обычное мое состояние перед дракой. Сейчас будет еще лучше: как только доберемся до дела, голова очистится от всех мыслей и перейдет на голые рефлексы.

Когда остается совсем немного – вот уже те памятники, за которыми я проходил вчера, – я аккуратно выглядываю в сторону входа и замечаю, как у притона в полной темноте загорается сначала один, а потом другой крошечный огонек.

Их охраняют. Хорошо, что мы разделились: Мур, Тристан и Джей устроят бучу у парадного входа, и никто не будет ожидать нас у черного.

Еще пара минут, тихие, почти бесшумные шаги – больше никто не разговаривает, – и мы добираемся до нужного места у стены. Роб лезет первым – теперь моя очередь подсаживать.

К счастью, стена достаточно толстая, чтобы выдержать нас четверых наверху. Я, цепляясь за найденные еще вчера выступы, поднимаюсь и вижу в мутном окошке справа от входа слабый свет. Наркоши что, никогда не спят?

Пока идем по плану: все равно застанем врасплох. Я легко толкаю Кемала, и тот издает громкий протяжный свист.

Это должно заставить охранников у входа обратить внимание на нас, и пока они направляются внутрь, остальные нападут со спины. План отличный… Но тусклый свет в окне справа заслоняет человеческая фигура. Готов поспорить, что нас видно на фоне неба.

– Вперед, – тут же командую я, чтобы не дать никому времени на подготовку.

Мы синхронно прыгаем вниз, приземляясь в высокую нестриженую траву. Дом наполняется шумом, но Роб, сориентировавшись быстрее всех, срывается и бежит вперед. Он выбивает хлипкую дверь из петель одним движением, и мы все влетаем внутрь вслед за ним.

Адреналин сладко стучит в ушах, каждая мышца в теле превращается в стальную деталь слаженного механизма. Начинается самое опасное и одновременно самое вкусное в нашей работе.

Я успеваю достать нож, и очень кстати: едва оказываюсь в темной прокуренной кухне, на меня бросается Сэм Кайфолом. Он выглядит совершенно сумасшедшим: обесцвеченные волосы стоят дыбом, как у бешеной кошки, глаза выпучены, а из приоткрытого рта вырывается истошный крик:

– Эрни!!!

В руке у Сэма тускло поблескивает лезвие ножа, и я не задумываясь перехватываю свой острием вниз и поворачиваюсь всем телом навстречу атаке.

Удар у Сэма не поставлен – он явно надеялся никогда в жизни не драться. Левой рукой я толкаю его запястье вверх, лезвие впустую рассекает воздух, стоит повернуться еще на пару градусов, и теперь можно бить.

Пята рукояти точно попадает в нужную точку под ухом, где угол нижней челюсти, и несмотря на шум, стоящий в комнате, я слышу хруст хряща. Сэм еще сильнее округляет глаза от шока – даже не представляю, насколько это больно, – и обмякает.

Теперь я могу оглядеться. Рядом со мной Роб пытается справиться с огромной плотной женщиной, которая машет ножом куда более умело, чем Сэм. Одни мои принципы на долю секунды спорят с другими, но принять решение – ударить женщину и помочь другу или остаться на месте – я не успеваю: Роб сначала попадает ей в солнечное сплетение, а когда та складывается пополам, с силой бьет по затылку.

Больше никого на кухне нет, но только теперь я понимаю, что это был за шум: дом насквозь прорезает истошный собачий лай.

– Сука, они притащили собаку, – выплевывает Роб и, убедившись, что женщина без сознания, выбегает из кухни.

В соседней комнате наверняка собралась толпа, но я не тороплюсь присоединяться к вечеринке: за другой дверью, справа от входа, должен оставаться как минимум один человек. Это ведь он был той фигурой в мутном окне.

Лезть туда в одиночку опасно, поэтому я становлюсь рядом и прислушиваюсь к происходящему в соседней комнате: лай быстро исчезает – надеюсь, бедное животное не убили, – и вскоре возня и голоса окончательно затихают, в доме повисает подозрительное молчание.

– Все в порядке? – громко спрашиваю я.

На долю секунды в голове всплывает страшная мысль: в драке победили не мои. Но я тут же отгоняю ее как бессмысленную, и в подтверждение этому на кухню заходит Мур. Целый.

– Тут готовили, – оглядывается он, а потом поворачивается ко мне. – Почти все в порядке. Всех вырубили.

– Почти?

– Джея порезали, попали в бедро.

– У тебя «ведро» с собой?

– Да, на Бистон-роуд, – понимающе кивает Мур. – Сгоняю за ним и отвезу Джея.

– А что с собакой?

– С какой? А… Роб выключил ее.

Когда Мур выходит к задней двери и, быстро вскарабкавшись на стену, перемахивает через нее, на кухне появляются Роб и Кемал.

– Джей…

– В курсе, – быстро отвечаю я. – Скажите Маку наложить жгут, Мур подъедет.

Думать, обсуждать, переживать – ни на что из этого сейчас нет времени. В комнате за мной еще остался один из них. Я киваю на дверь, и меня понимают без слов. Оба становятся по разные стороны от нее с ножами в руках: у Кемала его неизменная легкая бабочка, а у Роба такой же, как у меня, «Бак 119»[11].

Я толкаю дверь, но она оказывается заперта изнутри. Из горла вырывается радостный смешок: скорее всего, их там не больше двух, а может, и вовсе один.

– Это Феликс, – достаточно громко произношу я. – Открой, поболтаем.

– Тебе надо – ты и открывай, – раздается глухой, но очевидно развязный голос. – Мне не надо.

– Хочешь, чтобы я выбил дверь?

– Выбивай, – соглашается тот, – если сможешь.

Кемал хмурится и скользит взглядом по двери. Я и сам тихо касаюсь рукой дерева и понимаю, что это тонкие ламели, а под ними скорее всего…

– Металл, – сквозь зубы шипит Роб.

– Ладно, – соглашаюсь я громко. – Хорошо подготовились. Может, тогда хоть представишься? Чтобы я понимал, с кем говорю.

За дверью повисает долгая пауза.

– Кило.

Ямайский дилер, который, как говорил Ябсли, передал дела Сэму… Получается, не передал, а просто перестал общаться с клиентами. Все-таки они объединились, и возглавил торговлю именно Кило.

Мы собрали карту бинго этим утром.

– Ну, вот и познакомились, – громко отвечаю я. – Смотри, мы пришли не убивать, так что за себя можешь не бояться. Хочешь – выходи, мы спокойно поговорим, обсудим одну общую проблему. Хочешь – посиди там, пока мы здесь сами разберемся.

Судя по железной двери, в той комнате хранятся деньги, которые весьма пригодились бы и нам. Но нужно убедить Кило, что мы для него безопасны… Или хотя бы попробовать.

– Но у меня в любом случае есть пара вопросов к тебе, – добавляю я.

– Задавай, – с готовностью отвечает Кило. – Все равно не выйду.

– Вы с Сэмом давно вместе работаете?

– Сэм? Кто это?

Я вздыхаю, закатываю глаза – этот сраный фильм подсадил идиотам только больше идей, чем у них было, – и объясняю:

– Кайфолом.

– А он Сэм? Недели две… нет. Три.

Значит, ровно в тот же момент, как мы решили, что с «Кирпичами» покончено, а их бывший лидер, Бенни Захри, клялся уйти из бизнеса и дать нам вести свои дела.

Стоит запомнить не верить клятвам тех, чья рожа плотно прижата к бетону. С другой стороны, что нам делать? Не убивать же их.

– Ты вроде умный парень, Кило, – говорю я. – Зачем возишься с такими долбоебами? Я ж работал с ними, толку ноль.

– А вот это не твоя беда, Белоснежка, – хрипло смеется тот. Кажется, голос стал еще глуше? – Я делаю, что Малик скажет.

– И что Малик говорит?

Вместо ответа я слышу странный шорох, а потом стук, словно кто-то спрыгивает на землю.

Кемал реагирует первым и, чертыхаясь, выбегает на улицу. Я убираю нож за спину, мы с Робом рвем из дома – поздно. Приземистая черная фигура уже шустро карабкается по стене – по той же, через которую пришли мы. Черт, надо было оставить кого-нибудь на стреме, вот же я идиот!

Мы его не догоним… Словно в ответ на мои мысли Роб делает единственное, что может: быстро мечет в сторону убегающего свой нож. И самое удивительное – не промахивается, что дает нам шанс.

Но это мало помогает: Кило, хоть и коротко взвыв, все равно переваливается через стену. К моменту, когда мы сами поднимаемся наверх, его уже совсем не видно, зато в траве тускло поблескивает лезвие.

– Передай привет Малику! – во весь голос ору я. – Скажи, чтобы не менял планы! Я буду ждать!

– Ты ебнулся, – делает вывод Роб.

– Нет, все правильно, – отвечает Кемал. – Мы же хотим с ними поговорить, а не драться. Теперь Малик будет это знать, и возможно, ему станет любопытно. Тогда есть шанс, что нас не убьют сразу.

Я разворачиваюсь обратно к дому и осматриваю окно: Кило умудрился вылезти через крохотный просвет, приподняв раму. Больше она не двигается.

– Окей, возвращаемся к нашим баранам, потом запустим Тристана внутрь.

Только теперь я захожу в подобие гостиной, из которой сделали главную комнату притона. В соседней, явно задумывавшейся как спальня, при тусклом свете на полу валяется несколько матрасов, и на двух из них – молодые парни в отключке. Еще двое таких же, парень и девушка, лежат на старом и уже черном – точно от грязи – ковре прямо в гостиной.

Взглядом я нахожу Джея, который лежит на диване в углу в позе эмбриона, зажимая ногу пальцами.

– Ты как? – подхожу я. – Жить будешь?

– Кровь течет, – жалобно отвечает Джей. – Не останавливается.

Я ведь сказал… Быстро оглядываюсь в полутьме и нахожу фигуру Маккормака. Тристана не видно.

– Мак!

– Что? – отрывается тот от какого-то комода.

– Дай сюда ремень. И какого хера вы делаете вообще? Кем! Подержи Джея.

– Что?! – выглядывает из кухни Кемал.

– Почему никто, блядь, не занялся его ногой?!

Мак будто просыпается: он молниеносно вытаскивает ремень из джинсов, оказываясь рядом с нами. Кемал помогает мне вытянуть ногу, но вокруг ни хера не видно.

– Здесь есть хоть одна лампочка?!

В эту же секунду наверху включается свет.

– Чего орешь? – непонимающе спрашивает Тристан.

– Мур приехал?

– Нет еще.

– Тогда заткни… – Я прикусываю язык. – Выйди на задний двор, там работа для тебя.

Длинная рана через все бедро – готов поспорить, что от мачете, – выглядит довольно глубокой, но не самой страшной. Кровь течет темная, и это очень хороший знак.

Мое сознание снова входит в боевой режим: на автомате скручиваю ремень, который протянул мне Мак, в тугой жгут и прикладываю прямо поверх раны, придерживая за концы.

Джей воет от боли сквозь зубы, но ему придется потерпеть.

– Сейчас остановится, – тихо пытаюсь успокоить его я. – Кем…

Тот не задает вопросов: прижимает жгут коленом, и я вспоминаю, что однажды мы уже это делали, с Тристаном. Теперь нужна какая-нибудь ткань.

Я оглядываюсь по сторонам, но это сраный грязный притон, и тут даже к ебучему дивану не стоило бы прикасаться. Идея приходит сама собой: скидываю кожанку, стаскиваю футболку через голову и возвращаю куртку на голое тело. Точно не замерзну.

– Держи еще, – приказываю я Кемалу.

Швы с треском разваливаются – правильно говорят, в Англии больше не умеют шить, – и футболка в несколько движений превращается в тканевые полосы, которые я повязываю вокруг ремня.

– Все, – обещаю я Джею. – Больше не будет течь.

Тот вздыхает, очки разъезжаются: дужка треснула. Но главное – выживет.

– Мы пока тут поработаем, – объясняю я, – сейчас приедет Мур и отвезет тебя в больницу. Мак, последи…

– Да, – перебивает тот.

Надеясь, что Тристан смог пролезть в кабинет, я возвращаюсь на кухню. Со двора доносится голос Роба:

– У тебя нет такой жопы, чтобы она где-то застряла. Полезай и не пизди.

Ну, будем считать, почти. Я не хочу вмешиваться и подожду здесь, недалеко от двери, пока Тристан ее откроет.

Спасибо футболу, что научил играть за защитника: я точно знаю, что не стоит всей толпой нестись за мячом, а вместо этого нужно понимать свою зону и роль. Прямо сейчас Тристана подбодряет Роб. И судя по тому, что за дверью кабинета снова слышится шум, Роб не так уж плохо справляется.

– Твою мать! – раздается знакомый звонкий голос.

– Открой дверь, – кричу я в ответ.

– Тут замок непонятный.

– Разбирайся.

Лязг, потом еще раз… Я отхожу подальше, напряженно жду, когда дверь поддастся, но стоит ей наконец приоткрыться, едва не пропускаю странный шум у себя за спиной.

– Сука, – шипит позади меня, совсем рядом, Сэм.

Тут же повернувшись, я замечаю, как лезвие все того же проклятого ножа снова направляется к моему животу. Одно и то же движение, будто Сэм знает только его.

Поворачиваюсь корпусом, чтобы увернуться, тянусь за собственным ножом и совсем чуть-чуть не успеваю: чужая рука заходит под кожанку, и левый бок обжигает резкой болью. Да что за… Тянуться за оружием слишком долго: успеет ударить еще раз.

Короткий треск. Я поднимаю взгляд на перекошенное от предыдущей драки лицо Сэма, но не сразу замечаю, что у него между глаз зияет небольшая круглая дырка, из которой тонкой струйкой сочится кровь.

Тело Сэма на подкошенных ногах со стуком падает на пол.

– Блядь, – выдыхаю я.

Не знаю, как долго я стою над трупом, тупо смотря на струйку, которая затекает в глаз. Даже не осознаю, что это было убийством. Не я же стрелял, и сначала кажется, что просто… не знаю, бог отправил ангела с пистолетом, чтобы в мире стало меньше наркоторговцев?

– Ни хера как точно! – раздается восторженный голос Роба. – Ты что, снайпер?!

– Нет, ты чего, – отвечает Тристан. – Тут пять шагов, попробуй не попади.

– Врешь, – с какой-то странной завистью говорит Роб. – Это очень хороший выстрел.

Я наконец могу оторвать взгляд от дырки во лбу Сэма и повернуться к Тристану. Он как раз убирает за спину крохотный, с ладонь, пистолет.

– Откуда у тебя… – быстро осознаю свою ошибку и исправляюсь: – Тупой вопрос. Ты взял с собой ствол?!

– Чувствовал, что пригодится, – пожимает плечами тот.

Роб опускается на корточки и осматривает дырку.

– Что у тебя за калибр?

– Двадцать два LR[12], – поясняет Тристан. – Мелкий, как дробь, но вот так, почти в упор…

Это неправильно. Это все очень неправильно: и убийство Сэма, и особенно, что это сделали мы. Никогда не опускались до такого, и я, пусть и по-детски, надеялся, что не опустимся.

– И еще – когда ты научился? – с восхищением спрашивает Роб.

– Ну, как захотел себе огнестрел. Не трогай стволы, пока не сможешь попадать в цель.

– Какого хера мы тут трем?! – взрываюсь я. – Мы убили человека! Это…

– Логично, – перебивает Роб. – Это логично: он пытался убить тебя. Если бы Тристан не выстрелил, тут лежал бы твой труп. Я пока предпочту, чтобы это был труп Кайфолома.

Странная волна чувств, названия которым нет в моей голове, накрывает с макушкой, но главным из них становится одно, самое сильное – паника. И это именно то, что я пока не могу себе позволить – и никогда не мог.

Надеялся, если уж и придется рано или поздно убить кого-то из особенно непримиримых бандитов, то лучше бы поздно. Но сейчас у моих ног лежит мертвое тело, и права на мораль не остается.

То, что мы сделали, отвратительно. Никогда не хотел такого.

Хочется ныть и рвать на себе волосы. Убежать куда подальше, забиться в угол и понять, в какой момент мы свернули не туда. Решить, каким образом теперь жить с самим собой. Но я здесь не один, и у нас куча работы. Если сломаюсь, что будет с остальными? Нет, на вопросы нравственности нет времени: нужно разбираться с последствиями… Позже подумаю, как избежать подобного в будущем.

Я не проверил, какое оружие взял с собой фанат огнестрела Тристан… Лучше бы лидером этой банды был кто-то умный вроде Кемала. Я не подхожу на эту роль.

Выдох. Глубокий вдох, задержать воздух, снова выдох. Я же не ребенок, чтобы устраивать такие истерики, пусть и себе самому. Да, херовый из меня выходит главарь, но другого нет, а если назначить того, кто хотел бы – хоть бы и Роба, – мы бы начали убивать еще раньше.

– Нам нужно убрать тело, – усилием воли успокаиваюсь я. – Или… Трис, ты готов расстаться со стволом?

– Да, – отвечает тот. – Ну, то есть… Он, конечно, дешевый, как кроссовки. Ну, достать его несложно… Таких куча на рынке… За неделю заменим.

По паническому тону понятно: сейчас он уговаривает себя самого.

На пороге появляется Мак.

– А что за стук был? – спрашивает он. – Дверь хлопнула?

Я поворачиваюсь, чтобы объяснить, но что-то в его тоне заставляет заткнуться. Мак таращится на меня с таким страшным лицом, будто… И стоит мне открыть рот, как он прикладывает палец к своим губам.

Что-то не так. Что-то очень сильно не так.

– Не нужно думать, будто я не отличу выстрел от хлопка двери, – доносится за его спиной незнакомый голос. – К тому же я тоже слышал этот разговор. Тут буквально пара ярдов между нами.

Мак сдвигается в сторону, давая пройти невысокому мужику в полицейской форме. На вид тому лет тридцать, а рыжая шевелюра, гладко зачесанная на пробор, и глумливое лицо делают из него карикатурного злодея из какого-нибудь старого фильма.

– Сэмюэл Оуэн, – кивает он на труп. – Интересный выбор для первого убийства, мистер Ниббс.

– Кто вы такой? – не выдерживаю я.

– Человек, который зашел в гости, чтобы вас всех здесь спасти, – мерзко улыбается он. – Меня зовут Альфред Монтгомери.

Мы переглядываемся, но внутри что-то обрывается: теперь все точно пропало. Может, я просто невезучий? В первый раз мы серьезно оступились, в пять гребаных утра, в наркопритоне, рядом с кладбищем, в гребаном тихом тупике… И тут нас нашел коп.

– Ну, что же, рад познакомиться, – подходит ближе этот Альфред.

– Откуда вы знаете мое имя? – выпаливаю я.

– Не только ваше. Я знаю по имени каждого из участников молодых банд в нашем районе. Так сказать, маленькое грешное удовольствие: делаю сам с собой ставки на вашу возню.

Почему он… Стоп. Он пришел сюда один, а значит, это не арест. Нас шестеро – семеро, если Мур сейчас приедет, – и мы точно справимся с одним копом. Ему что-то нужно?

К счастью, паника начинает понемногу отпускать, и мозг очищается от лишних мыслей.

– Ставки? – переспрашиваю я. – И какие у нас сейчас коэффициенты?

– Только что они резко выросли.

Альфред указывает на дырку во лбу Сэма – господи, мне обязательно снова туда смотреть?! – и одобрительно кивает.

– Что за ствол? Детский?

Мой взгляд невольно мечется в сторону Тристана, и от Альфреда это не ускользает.

– Ну, конечно, – кивает тот, – знаменитый Тристан Буше. А я-то думаю, у кого такая твердая рука и такой интересный выбор оружия.

– Может, перейдем к делу? – предлагаю я. – Вы сюда явно не пистолеты пришли обсуждать.

– Нет, не их. Но вам выгодно, что я здесь, так что… – он окидывает взглядом комнату, – давайте подружелюбнее. О, а это…

Он наклоняется к женщине, которую отключил Роб, и прижимает пальцы к ее шее.

– А эта жива. Неплохо. Так вот, о вашем тоне…

Я замечаю, как проступают желваки на челюсти Роба. Как напрягается Тристан. Поворачиваюсь даже к Маку – они с Кемалом вдвоем стоят, закрывая проход в комнату. Приходится успокаивающе поднять ладони в обе стороны – нам не нужен еще и мертвый коп.

– Мы само дружелюбие, – вежливо отвечаю я. – Не расскажете, в чем наша выгода?

– Смотритель кладбища позвонил мне, когда вы устроили драку на улице, – добродушно объясняет Альфред. – Вашим ямайским друзьям он тоже набрал – они ему за это платят. И как думаете, вам сейчас полезно, чтобы на улице стояла полицейская машина? Или справитесь?

– Смотря что нужно вам.

– Ой, у меня очень скромные запросы. Десять процентов вашего дохода – и я буду самым близким другом.

Альфред проходится по кухне, заглядывает в закопченную утварь, высовывается на улицу, одобрительно кивает, глядя на стену. Мы все молчим, ожидая продолжения.

Наконец он останавливается так, что оказывается напротив нас всех. Смотрит на меня.

– Десять процентов дохода, такая мелочь, – повторяет он. – Я готов поставить на вас в этой вашей войне. Хорошая работа здесь, вполне чистая… Никто не ушел?

– Один, – отвечаю я и поясняю под вопросительным взглядом: – Кило.

– Это допустимо. Так вот, дружба со мной включает массу бонусов: вы спокойно занимаетесь своим делом, никто из местной полиции не вспоминает о вас, вы не переживаете о нелегальном оружии, к тому же закрою вопрос с большинством соседних департаментов… И я могу даже содействовать в поимке преступников, оставаясь на вашей стороне.

Я не совсем понимаю, но Альфред указывает рукой на тело Сэма.

– Вот кто убил этого отвратительного человека? Конечно же, съехавший с катушек наркоман. Один из тех, что валяются в соседней комнате. Он даже признается.

Десять процентов… Я не могу принять такое решение в одиночку, оно должно быть общим. С одной стороны, то, что этот Альфред предлагает, звучит очень неплохо. С другой – даже банки столько не дерут.

– Мы собираемся открыть небольшое собственное дело, – говорю я.

– Достойное начинание для молодых людей. Могу поддержать, а если у национальных структур возникнут какие-то странные вопросы… Ваш друг Альфред Монтгомери обязательно предупредит об этом.

– Нам нужно это обсудить.

– Не нужно, – качает головой Альфред. – Предложение горящее, так что… Либо мы дружим, либо вместо больницы Джон Холл едет в участок.

Роб вскидывается, но я успеваю остановить его жестом.

Сука, сука, сука.

Мы в тупике, и как же сейчас не хватает хотя бы пяти минут, чтобы обсудить все с Кемалом. Он умнее меня, видит больше, чем я…

Но выбор в любом случае на мне, и ничего не остается, как сделать его. Отец всегда говорил: кто главный, того и правила. Чьи правила, того и ответственность. И это святой закон, который я соблюдаю гораздо строже, чем все остальные.

– Хорошо, – сообщаю я. – Десять процентов. Мы будем платить раз в неделю.

– С вами приятно дружить, – широко улыбается Альфред. – В таком случае пожмем руки, и я подожду в машине. Как закончите, сообщите. Я займусь трупом.

У него широкая холодная и сухая ладонь. А я боюсь остаться один со своими парнями, понимая, что именно сейчас придется выслушать.

– Будет здорово, если вы не слишком задержитесь.

Альфред выходит в соседнюю комнату, и оттуда снова слышится его голос:

– Мистер Даярам Мурти! А я-то думаю, где вы.

– Кем, – тут же поворачиваюсь я.

Тот кивает и скрывается за дверью.

– Нет, ты точно ебанулся, – подводит итог разговору Роб. – Такие деньги!

– У нас труп на полу, – отвечаю я. – Другие опции видишь?

Его недовольство вполне понятно и скоро пройдет. Зато вопрос решен – и теперь у меня с души падает камень. Одновременно с этим бок, по которому полоснул нож, начинает ныть. Будто я забыл про него, а теперь пришло время вспомнить.

– Вижу.

– Заткнись, это мой косяк, – толкает его Тристан. – Сейчас и я бы в тюрьму поехал.

– Да ладно, он один…

– Роб, Трис, – прерываю я начинающийся спор. – Посмотрите в кабинете, есть ли деньги. Мак, товар нужно спустить в унитаз. А я… мне надо подышать.

Не обращая внимания на взгляды, я сначала все же выхожу в соседнюю комнату. Тут тихо: наркоши так и лежат в отключке, как будто ничего не произошло, Эрни приходит в себя – слышится стон.

– Лежи на месте, – предупреждаю я. – Иначе снова получишь.

Он послушно утыкается лицом в ковер. Бок саднит все сильнее, и теперь воздух просто необходим: тут бы самому не рухнуть.

Кажется, начинает светать. У крыльца, чуть дальше, стоит полицейская машина, а за ней в «ведро» Мура погружают Джея.

Я на секунду прикрываю глаза, но когда распахиваю снова, меня за рукав тянет Кемал.

– Что с тобой?

– Все в порядке, – быстро хлопаю ресницами я, чтобы не уснуть. – Немного устал.

– Что произошло?

– Сэм пытался пырнуть меня, Трис его пристрелил. Очень просто. Если бы я убедился, что Сэм плотно в отключке…

– Ты все верно сделал, – хлопает меня по плечу Кемал. – Лучше, когда есть помощь с разных сторон.

– Там столько…

– Потом обсудим. Дома, как все закончится.

Бок еще сильнее болит, и я даже морщусь от этого отвратительного тянущего ощущения.

– Стой, ты ранен? – спрашивает Кемал.

– Мелочь, – отмахиваюсь я. – Поцарапали.

– Дай посмотрю.

– Отстань… Проверь парней, они должны были закончить там. Давайте уже сваливать отсюда.

Плохо помню, как вытаскивали мешки с деньгами и возвращались домой. Бок все время тянуло, в какой-то момент я даже отстал, когда вернулись в свой район. Кемал еще раза три порывался проверить, но я не понимал, чего ему от меня все время нужно.

Требуха не вывалилась, и крови было не так уж много – чуть залило джинсы, но это как от обычной царапины. А то, что ноет, мелочи.

Только меня развозит сильно, и когда добираемся домой, я, кажется, совсем перестаю думать. Вместо своей двери сворачиваю в сторону Коттингли Хайтс с Робом.

Я обещал ей вернуться. Вдруг она волнуется?

Никогда не любила рано вставать, но раз уж наговорила глупостей директору, надо готовиться. Вчера, после ухода Феликса, у меня был честный разговор с самой собой, и он мне не понравился.

Математику я не проходила так же хорошо, как информатику, и за последние полгода немного отстала. Технически ничего нового в экзамене не будет, но я не уверена, что успею и правильно решу все за отведенное время.

Так что дозубрив вчера вечером все давно забытое, я легла спать пораньше. Теперь, проснувшись в шесть, сто раз пожалела, что позволила себе лишнее в кабинете директора.

– Лили? – выглядывает бабушка из своей спальни. – Зачем ты проснулась?

– Буду готовиться к экзамену. Взяла выходные на работе, чтобы все сдать.

Я намазываю пасту на зубную щетку и вдруг вспоминаю, что не предупредила бабушку.

– Бабуль? – зову я со щеткой во рту. – Ты уже ушла?

– «Бабуль» значит, что ты что-то натворила, – моментально понимает та. – Еще и встала рано… Что случилось?

– Почему сразу натворила?

– Лили!

– Просто если тебе позвонит кто-то из школы… не обращай внимания.

Тяжелый вздох не обещает для меня ничего хорошего.

– Лили, осталось два экзамена… Что опять?

– Директор нес чушь, я его поправила. Ему не понравилось.

– И зачем тогда ты сегодня так рано проснулась? Чтобы меня предупредить?

– Не совсем, – принимаюсь тщательно чистить зубы я.

– Не уходи от ответа.

Теперь уже вздох вырывается из меня. Это у нас семейное.

– Я сказала ему, чтобы не мешал мне поднимать средний балл школы, – признаюсь я. – Будет стыдно завалить математику.

Суровое лицо бабушки прорезает легкая улыбка.

– Ты все-таки в деда. Его порода: сначала сгоряча угрожать, а потом сидеть думать, как бы эту угрозу выполнить. Ладно, если директор мне позвонит, передам ему, чтобы не мешал тебе… Как ты сказала?

– Поднимать средний балл школы.

– Вот дурочка, – нежно говорит бабушка. – Еще и встала на рассвете.

С утра мозг лучше работает на решение задачек, а после обеда – на то, чтобы запоминать информацию. Этому меня научил Дон… Одно из немногого, что было полезно и хоть как-то правдиво.

Пока бабушка собирается на работу, я заканчиваю умываться, но даже не планирую переодеваться из пижамы во что-то приличное: сегодня не буду никуда выходить, по крайней мере до вечера.

Ставлю чайник, делаю сэндвич на завтрак и раскладываю задания на кухонном столе, чтобы не терять времени. Но не успеваю даже сесть: в тишине комнаты раздается отчетливый и настойчивый стук.

– Это еще кто? – хмуро выглядывает бабушка.

– Я открою, – отвечаю я.

Стоит опустить ручку входной двери, как кто-то тут же тянет ее на себя, я даже успеваю испугаться… пока не вижу Феликса.

– Что ты…

– Привет, катастрофа, – слабо улыбается он и почему-то приваливается к дверному косяку. – Помнишь, я обещал к тебе вернуться?

Он такой же белый, как наша дверь, и еле стоит на ногах. Я быстро оглядываю его и замечаю: слева джинсы до колена залиты кровью.

– Феликс? – Кажется, я схожу с ума. – Что случилось?

Я отодвигаю край кожаной куртки – почему он надел ее на голое тело? – и вижу ужасную рану через весь бок, которая открывается каждый раз, когда Феликс дышит.

– Царапина, милая, – отмахивается он. – Ничего такого.

В голове проносится тысяча мыслей, одна другой хуже. Я застываю на месте, не понимая, как поступить: мне нужно завести его внутрь? Вызвать врача? Или перевязать? Что делают с такими ранами?

– Лили, кто там? – раздается бабушкин голос. – О боже. Ниббс? Что это у тебя?

Она решительно сдвигает меня в сторону и бегло осматривает Феликса. Тот даже не сопротивляется, но как будто смущается, когда видит ее. Неужели забыл, что я живу не одна?

– Сколько ты уже так? – строго спрашивает бабушка. – Не стой! Проходи сюда вот, на кухню. Лили! Убери свои вещи со стола и принеси свежую простынь. Возьми большую миску, набери теплой воды, и мне нужно чистое полотенце.

– Миссис Хармон, извините… Я не так хотел знакомиться.

Впервые слышу голос Феликса растерянным – думала, он не способен на такое, – и это звучит даже мило. Но все еще не понимаю, почему он пришел сюда так рано и что вообще происходит.

– Где тебя? – Тон бабушки отдает чистой сталью. – Говори прямо, не ври.

– Наркопритон у кладбища, – тут же отвечает Феликс.

Я оттаскиваю свои вещи вместе с завтраком на кухонную столешницу и, пока набираю воду, не слышу их разговора. А когда поворачиваюсь, бабушка уже застелила стол простынью и помогает Феликсу, раздетому по пояс, улечься прямо на него.

Наверное, не стоит сейчас спорить и вообще разговаривать. Она выглядит так, будто точно знает, что делает. Вот только… Судя по тону, который не смягчается ни на секунду, она в ярости.

Правильно Тристан ее боится.

– Чем закончилось? – не прекращает допрос бабушка.

Феликс откидывает голову на стол и вдруг широко и счастливо улыбается.

– А нет у нас больше наркопритона, – отвечает он.

Бабушка застывает над ним, и я замечаю, что уголок ее губ ползет вверх. Но проходит секунда, и лицо снова возвращает привычное суровое выражение.

– Лили!

– Я здесь, – отзываюсь. – Вот вода.

– Принеси аптечку. Ниббс! Зачем ты пришел сюда?

– Мы же встречаемся, – робко вмешиваюсь я.

– Ты Ниббс? – сверкает глазами в мою сторону бабушка.

– Прости.

– Миссис Хармон, – с укором произносит Феликс. – Простите, если доставил беспокойство. Я не посмотрел на время… И вообще не подумал.

Она отходит к раковине и тщательно, даже яростно, моет руки.

– Я сейчас осмотрю, не дергайся. И на первый раз прощаю… Но тут тебе не лазарет.

– Хорошо. Это не повторится.

Я возвращаюсь с аптечкой и отхожу назад, чтобы не мешать.

– Еще одно полотенце, – командует бабушка.

Как ей удается оставаться такой спокойной? У меня от паники в ушах слышен тонкий, на одной ноте, писк. Словно от какого-то прибора, который никто не выключает уже очень давно.

Когда возвращаюсь в очередной раз, вижу странную картину: бабушка одной рукой нежно проводит по волосам Феликса – кажется, так она себя вела, когда я простыла зимой, – а второй льет ему что-то прямо на рану из шприца. Он морщится, стиснув зубы, но молчит.

– Ну дурак, – ласково приговаривает бабушка. – Терпи давай, ты же сильный.

– Бабушка, – не выдерживаю я.

– А ты не мешай.

Я боюсь опустить глаза: вдруг там… совсем страшно? Краем замечаю окровавленное полотенце и зажмуриваюсь. А если Феликс умрет? Прямо здесь? Боже, мы ведь ничего не успели!

– Лили!

Голос бабушки не дает мне впасть в оцепенение. Я вздрагиваю, и взгляд сам собой находит рану. Она уже очищена, и виден ровный длинный порез, достаточно глубокий, чтобы края… расходились.

Теперь я больше боюсь упасть в обморок. Впервые вижу Феликса раздетым, и неужели это должно быть именно так? Чтобы удержаться на ногах, пытаюсь отвлечься мыслями, которые совсем не к месту, но… Хотя бы так.

Он выглядит сильным. Бугристые мышцы на руках напрягаются, когда бабушка касается раны смоченным в чем-то ватным шариком. Покрытая короткими волосами грудь тоже… Мускулы перекатываются под кожей, и сейчас Феликс похож на раненого гладиатора из учебников истории.

– Лили, что ты стоишь? – снова отвлекает меня раздраженный голос. – Иди сюда и учись, пригодится.

– Я не могу, – жалобно отвечаю я.

– А встречаться с бандитом можешь?

– Миссис Хармон… – стонет Феликс.

– Замолчи, твоя работа – лежать и терпеть, – строго перебивает его бабушка. – Вы оба что, думаете, в игрушки играете? Тебе сегодня повезло: еще немного, и нож прорезал бы брюшную полость. Тогда ты бы сюда, может, вообще не дошел.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

– А ты думаешь, это в последний раз? Иди и смотри, как я буду зашивать твоего ухажера.

Бабушка действительно достает из аптечки стальные ножницы… Нет, это только на первый взгляд: край, который должен резать, совсем тупой.

– Иглодержатель, – поясняет она. – Запоминай все, что делаю.

Я точно сейчас упаду в обморок. Но бабушка не дает даже попытаться: она строгим менторским тоном комментирует каждое свое движение.

– Теперь подержи его, – командует она, когда все готово. – Будет больно.

– Не надо меня держать, – отвечает Феликс. – Я в порядке.

– Вряд ли, – хмыкает бабушка. – Но тебе придется терпеть изо всех сил. Лили, встань вот здесь и держи своего парня за руки, чтобы они мне не мешали.

Как бы ни хотелось убежать, я просто не могу себе этого позволить. У Феликса холодные пальцы, и у меня получается немного отвлечься от страшной картины, пока я их растираю.

– Давай я тебя подержу, – предлагает он. – Не переживай, это всего лишь царапина.

Как сейчас было бы хорошо спрятаться в его бездонных глазах, которые смотрят на меня спокойно и без страха. Интересно, есть хоть что-то в мире, что способно заставить Феликса бояться? Наверное, нет, раз он называет рану, которую нужно зашивать, царапиной.

– Лили, – зовет бабушка.

Я заставляю себя следить за тем, как она делает аккуратные, идеально ровные швы, и оставаться на ногах. Феликс с силой вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы и крепко сжимает мои ладони, но эта боль не сравнится с той, какую сейчас испытывает он сам.

Бабушка ровным тоном, как учительница на уроке, рассказывает мне, что она делает, и пусть я на сто процентов уверена, что не запомню ни слова, все же пытаюсь оставить в памяти хотя бы эти методичные движения.

Мир долго звенит у меня в ушах, но после финального шва вдруг затихает. Феликс шумно выдыхает и расслабляется, а в награду получает еще одно ласковое движение – бабушка снова проводит ладонью по его темным, влажным от пота волосам.

– Герой, ты большой герой, – говорит она. – Останешься у нас пока, поспишь на кресле. Сейчас дам таблетку, чтобы не пошло заражение, и постарайся не двигаться до вечера. Вернусь – осмотрю рану и решу, что дальше с тобой делать.

– Спасибо, – слабо улыбается Феликс. – Миссис Хармон, вы лучше всех в нашем районе.

– Ты посмотри, какая кокетка, – неожиданно хихикает она. – Сразу ожил.

Мне кажется или бабушка бесповоротно влюблена в моего парня? Нет, мне не кажется: если бы ей было плевать, она бы не пустила его в таком состоянии внутрь и точно не выполняла бы целую операцию.

– Лили, опусти спинку кресла и помоги Феликсу лечь. Раз ты дома, на тебе ответственность за то, чтобы он не умер до вечера.

Вернув себе деловито-суровое выражение лица, бабушка уходит в ванную вымыть руки. Феликс поворачивается ко мне с виноватым видом.

– Я испортил знакомство, да?

– Нет. Так получилось даже лучше.

– Тогда поцелуй меня.

Я опускаюсь к его губам всего на пару секунд, но они наконец возвращают мне рассудок. Теперь замечаю: страх исчез, паника растворилась в воздухе, и все становится лучше, чем даже было до прихода Феликса.

Он почти не опирается на меня, пока я веду его из кухни в гостиную, и послушно опускается в разложенное и застеленное кресло.

– Лили, не забудь, ты собиралась заниматься. Феликс! Не отвлекай ее, пока спишь.

– Постараюсь, миссис Хармон, – обещает он.

Хлопает дверь – бабушка уходит на работу. Я не сразу понимаю, что мне теперь делать: не уйти же, пока Феликс засыпает. Но он воспринимает приказ буквально и, оставив поцелуй на моей ладони, выпускает мои руки.

– Слышала бабушку? Садись заниматься.

– А ты?

– Считай, уже сплю. – Он опускает глаза вниз, к своей ране. – Только… Лили, я не знаю, как объяснить, почему пришел. Просто хотел тебя увидеть и точно не собирался беспокоить и мешать учиться. И бабушку твою не планировал напрягать.

– Все хорошо, расслабься. Я рада, что ты пришел.

В таком состоянии он подумал обо мне? Истекал кровью, но поехал не в больницу, не домой, а сюда? Чтобы вернуться ко мне.

Мы знакомы всего… Да какая разница, как долго мы знакомы? Кажется, будто целую жизнь. До чего же странно ощущать себя настолько счастливой рядом с парнем, которого только что зашивала твоя бабушка.

Но волны необъяснимого теплого чувства захлестывают меня от пяток до самой макушки, и, ведомая ими, я снова наклоняюсь, чтобы поцеловать Феликса.

Кажется, между нами растет что-то очень большое.

Миссис Хармон взяла с меня обещание не ввязываться в драки как минимум две недели. Смешно, что я не замечал, насколько все серьезно, пока она не приказала лечь на кухонный стол. А когда меня зашивали наживую, думал, это все, последний день: от боли ничего не видел.

Повторять процедуру не хочется, так что я планирую исполнить свое обещание и не драться сегодня. Хорошо бы и остальные поддержали меня в этом, но судя по тому, как каждый из нас достал нож с готовностью его использовать, это будет сложнее, чем я думал.

– Мне кажется, они не придут, – тихо говорит Мур.

Это становится доброй традицией, собираться недалеко от парка ранним утром. Прямо сейчас мы сгруппировались на границе нашей территории, в крайней точке Бистон-роуда. Встречу со «Стволами» официально никто не назначал, так что пришлось сделать несколько лишних движений: Роб и Маккормак остались чуть ниже, на Паркфилд-авеню, на случай диверсии.

Джей сегодняшнюю встречу пересидит дома. Он в целом пока не ходит.

– Придут, – отвечает Кемал. – Им как минимум будет интересно.

– Я бы не пришел.

Мур поворачивается ко мне и внимательно оглядывает.

– А я не спросил: где ты был весь день?

– Спал.

– Ты пропустил эту историю, – улыбается Кемал. – Как миссис Хармон зашивала Феликса, который всю дорогу домой пиздел нам, что он в порядке, его поцарапали только, а потом куда-то исчез, выключил телефон и вернулся поздно вечером, когда мы уже думали, что он свалил из города.

– Я спал, – повторяю я, – мне нужно было восстановиться.

– Зашивали? – открывает рот Мур.

– Сэм пырнул меня ножом, прежде чем Трис прострелил ему башку.

– Кстати, – оживляется Тристан, – я тут принес один сюрприз, только не удивляйтесь.

– Что там? – мгновенно напрягаюсь я.

– Я подумал, нам пригодится весомый аргумент, так что взял с собой…

Он умолкает: наверху по Бистон-роуд слышен шум. Мы одновременно напрягаемся и поворачиваемся навстречу ему.

«Стволы», как и мы, даже не пытаются скрываться: впереди идет невысокий чернокожий паренек, который размахивает своим мачете и бьет лезвием по решетчатому забору.

Судя по возвышающимся головам, к нам приближаются пятеро «Стволов». Это не очень хорошо: на их стороне численный перевес. Но если их поставка огнестрела еще не пришла, а у Тристана что-то есть, может, и выживем.

Стоп. Я не планирую драться.

Мы выстраиваемся в ряд, встречая гостей. «Стволы» останавливаются напротив, под фонарем, и теперь их можно разглядеть. Здоровенный громила рядом с Маликом, ростом не меньше семи футов, мне особенно не нравится. Когда свет падает на его мясистое лицо, сразу видно: этот разговаривать вообще не планирует.

Зато сам Малик, плечистый парень ростом с меня, одетый в белые штаны и белую же майку, со сраными цветастыми браслетами и дредами, выглядит расслабленным. Остановившись, он закидывает мачете на плечо и насмешливо осматривает нас.

– Почему не все пришли? – лениво спрашивает он.

– А что, твои все? – уточняю я.

Малик отвечает не сразу. Он какое-то время думает, и его команда – черт, у каждого по мачете – тоже выстраивается напротив нас в линию. Кажется, вот этот, слева, – тот самый Кило, узнаю по приземистой фигуре.

А вот Раса и второго – мысленно я так и называю его Тва, – которого парни уложили в притоне, нет.

– Вы зашли на нашу территорию вчера, – наконец говорит Малик. – Это некрасиво.

– На вашу? – делано удивляюсь я. – Но мы шли наказать собственных крыс, а не лезть к вам. Не моя вина, что вы снюхались не с теми людьми.

– Вы могли сделать это у себя. Дом за кладбищем на нашей стороне, зачем залезли?

– Откуда нам было знать, что вы там будете? – держу линию я. – Когда мы принимали в банду Сэма Кайфолома и Эрни, предупредили, что не занимаемся наркотой и не уважаем такое здесь. Так и что, мне ждать, пока этот таракан выйдет с вашей территории, чтобы его наказать? Нет, Малик, я так не думаю. И если еще кто из моих парней к вам перебежит, я повторю упражнение.

– Тогда какого хера вы ломали моих людей?

– А нахер они мешали нам разобраться с моими? – Я нахожу взглядом Кило. – Эй, дружище, мы тебя разве трогали?

– У меня нож был в ноге.

– Ну, не путай, это ты сам решил, что вылезти в форточку – хорошая идея. Еще я за рефлексы моих парней не отвечал, – криво улыбаюсь я. – Только мы тебя разве догоняли? Или стреляли вслед? Заметь, Малик, мы убили одного человека. И он не из твоей банды.

– Слышь, Белоснежка, – выплевывает тот. – Если бы это был мой человек…

– Не стоило слать ко мне двойных агентов, – жестко перебиваю я. – Мы тут не в шпионов играем.

– Знаешь что? В любом случае ты напал первым. У меня есть право ответить.

– Вы уже ответили. Один из моих людей лечит укус мачете, один из твоих – ножа. Мы в расчете.

– Да ладно? – откровенно бычит Малик. – А что по поводу товара?

– Вашего? Это который толкал Кайфолом? – уточняю я. – Так мы вас всех спасли. Не заметил, что копы приехали в притон? Если бы мы не спустили ваш товар в сортир – где ему и место, – чьи пальчики с него сняли бы? Твои, Кило?

Вот теперь что-то меняется: «Стволы» переглядываются. Альфред, кажется, обещал повесить убийство на кого-то из наркош… Хорошо бы, чтобы этих не втянул.

– Ты вызвал копов? – уточняет Малик.

– Нахера мне там копы? – притворяюсь удивленным я. – Мы сами из-за них еле ноги унесли.

На улице снова повисает тишина. Я практически слышу, как вертятся шарики в головах, – это хорошо. Кемал всегда говорит, что чем больше человек думает, тем меньше шансов, что он полезет в тупую драку.

– А пока размышляешь, – добавляю я, – покрути еще вот что: можно ли сказать, что мы первые напали, если вы и без этого собирались скинуть нас с нашей же крыши? Как ты говорил? Что нам будет весело лететь?

Это говорил не он, но эффект фраза произвела правильный: лицо Малика стало еще более задумчивым, а взгляд быстро пробежался по своим.

– Что такое? А ты думаешь, как мы узнали, где и во сколько вас встречать? Не только у тебя есть шестерки. Прости. Были шестерки.

– Пиздишь, – отвечает Малик.

– Ты знаешь, что нет.

С их стороны доносится яростный шепот, который в тишине улицы слышен даже отсюда.

– Забалтывает, сука, давайте уже рубить.

– Замолчи, Исайя, – раздраженно и в полный голос отвечает Малик и снова обращается ко мне: – Какие у тебя предложения?

– У нас тут два пути, – отвечаю я. – Первый: расходимся сейчас со счетом один – один. Мы решили свои вопросы, вы решили свои вопросы, все остались на свободе.

– Хуйня вариант.

– И второй: здесь и сейчас решаем, чей Бистон. Кто выживет, тот забирает район.

Я понимаю, насколько отчаянным выглядит блеф: мы совсем не готовы сейчас драться насмерть. С другой стороны, чертова поставка… Когда она придет, может быть поздно.

По улыбке, которая прорезает лицо Малика, видно: ему нравится драка. Я зря надеялся на его разумность.

– Мы за второй, – подтверждает он.

Твою мать, с чего мы решили, что напугаем их, если скажем, что готовы к драке?

– Ура! – оживляется рядом со мной Тристан и засовывает руку в карман. – Я так боялся, что вы выберете первый.

«Стволы» напряженно переглядываются, и я сам еле держу лицо. Предупредить о сюрпризе – значит хотя бы объяснить, в чем он состоит, а так… Может быть что угодно.

– Короче, есть классная игра, – радостно продолжает Тристан. – Называется «Кто писька».

– Знаю, кто Багет, – вдруг отвечает Кило.

– Вот он! – хохочет тот. – Вот мой герой! Отлично, ты играешь первым. Со мной.

Тристан мгновенно переключается, и даже улыбка становится плотоядной: зря Кило решил его подразнить. Если махач действительно будет, ему живым уже не уйти.

– У меня их хватит для нас всех, – достает руку из кармана Тристан. – Я хорошо закупился.

В ладони, которую он вытягивает вперед, как влитая лежит граната.

Еб твою мать.

Не только Кило не уйдет живым – мы все останемся тут лежать. «Стволы» каменеют, все взгляды теперь направлены на Тристана, точнее, на его руку, которой тот помахивает, как будто это не граната, а маракас.

– Пойдем поиграем, Кило, – зовет он. – Правила проще некуда: подходим друг к другу, я вырываю чеку и бросаю гранату на пол. Кто первый побежал, тот тряпочная писька.

Двое из «Стволов» невольно делают по шагу назад.

– Феликс, это беспредел, – напряженно говорит Малик.

Теперь я, значит, Феликс, а не Белоснежка… Расстановка сил резко меняется, и сейчас руль у меня в руках.

Расцеловал бы эту дурную бельгийскую голову.

– А что не так? – со смешком отвечаю я. – Это, считай, дуэль. Благородное дело.

– Мы пришли с ножами.

– Я не виноват, что у «Стволов» нет стволов. И потом, разве это беспредел? Мы же ее в вас не бросили, а стоим вот, разговариваем. Тристан даже чеку еще не выдернул.

После короткой паузы Малик принимает единственное верное решение.

– Окей, вы свою идею донесли. Никакого передела территории, и у нас к вам нет претензий. Мы уходим, правила остаются прежними.

Громила, который стоял все это время как скала, с неодобрением косится на Малика. Тот даже не смотрит в его сторону.

– Кто твоя крыса в моей команде, тоже спрашивать не стану. Сам вычислю, – заканчивает он. – Мы договорились?

– Фел, пожалуйста, скажи, что нет, – просит Тристан.

– Мы договорились, – спокойно, с улыбкой киваю я. – Но есть еще условие. Если хоть один из ваших наркодилеров зайдет на нашу территорию, мы его убьем. У нас район без этого дерьма.

– Принято, – коротко отвечает Малик.

Еще недолгое топтание на месте, и «Стволы» разворачиваются обратно. Мы молчим, провожая их взглядами. Хочется пожелать Малику удачи в поисках крысы, которой нет, но я держусь, чтобы не расхохотаться от облегчения и не испортить впечатление от разговора.

Когда темные фигуры скрываются за пределами парка, повернув в сторону дома, Кемал шумно выдыхает.

– Это что за хуйня? – поворачивается Мур к Тристану. – Предупреждать надо!

– Я не успел, – виновато пожимает плечами тот. – Но круто же получилось?

– А если бы она взорвалась у тебя в руках? А если бы случайно выдернул чеку? – добавляет Кемал.

– Кто? – Тристан опускает взгляд на свою ладонь и потом пихает гранату в руку Кемалу. – Учебная граната? Они не взрываются. Ты не видишь, что ли?

У меня все-таки вырывается смешок. Потом второй. Сдерживаться больше не получается, и я опускаюсь на землю, держась за швы на боку, боясь, что они разойдутся, пока хохочу.

– Я не отличаю учебную от боевой, – слышится голос Кемала.

Мур садится рядом со мной и откидывает голову назад, смотря в предрассветное черное небо. Ему тоже смешно.

– Дурак, что ли? – возмущается Тристан. – Она черная, с белыми полосами. Внизу отверстие.

– И что?

– Боевые гранаты зеленые. На, сам посмотри!

Тристан засовывает руку во второй карман и достает другую гранату. Почему-то от этого становится еще смешнее.

– Вот это боевая, я на всякий случай и ее прихватил. Видишь, они совсем разные!

– Убери их! – с ужасом орет Кемал. – Что ты за человек?

– Тот, что спас наши задницы, – добавляю я.

Живот болит столько смеяться, и я с трудом успокаиваюсь, но все же поднимаюсь на ноги.

– Пойдем, заберем Роба и Мака и по домам. Мур, ты с нами?

Тот кивает и встает вслед за мной, возвращая свое обычное добродушие.

– Стоит признать, что идея была действительно красивой, – говорит он.

– А лица ты их видел? – жарко комментирует Тристан. – У Кило очко перекусило лом!

Несколько кварталов по темной Паркфилд-авеню, и мы замечаем своих, только почему-то в странной позе.

– Что за херня? – задумчиво спрашивает воздух вокруг Кемал.

Я узнаю фигуру Роба, склонившуюся над землей, и Маккормака с ногой, придерживающей что-то… И вдруг понимаю: это человек. Вернее, двое, они распластались на тротуаре и, судя по всему, отдыхают.

Когда мы подходим поближе, раскрывается и еще один секрет: рядом с Робом аккуратно уложены два мачете.

– Как у вас тут дела? – с неожиданной бодростью спрашиваю я.

– Кем, зацени! – расплывается в улыбке Роб. – Мы решаем философскую задачку.

– Это какую? – интересуется Кемал.

– Сколько нужно «Стволов», чтобы додавить до ядра Земли?

– У тебя слишком мало, – добродушно замечает Мур. – Как минимум еще два-три.

– Мы попросили их посидеть вместе с нами, подождать, пока взрослые поговорят, но ребята устали, – объясняет Роб. – Кстати, как прошло?

– Оставляем все по-старому, – отвечаю я. – Что означает одно: ребятам пора домой, они на чужой территории.

– Слышал? – спрашивает Роб у лежащего. – Или погромче повторить?

Тот что-то невразумительно мычит, но, кажется, подтверждает понимание. Я кидаю короткий взгляд на Тристана – нам сейчас не нужны лишние проблемы, – но тот не проявляет к лежащим на земле никакого интереса.

– Не-не, ты словами говори, я на уебском не разговариваю, – не соглашается Роб.

– Слышал, – сдавленно отвечает парень.

– Ну, тогда беги.

Роб встает и убирает колено, Маккормак тоже поднимает ногу со спины второго. Двое «Стволов» без лишних раздумий бросаются в спасительную темноту парка Кросс Флатс, прекрасно зная, что как только они окажутся на нейтральной территории, у нас не будет права их догонять.

– Вот самое тупое оружие, – поднимает с земли один из мачете Тристан. – Размах неудобный, маневренности ноль. Баланс сбит к херам. Еще и буквально тупое. Кто за них затачивать должен, я, что ли?

– Дай сюда, – просит Мур.

Он кладет мачете на тротуар, наступает на лезвие и одновременно тянет за ручку вверх. Под его весом тонкая сталь с хрустом ломается, и второй мачете ждет та же судьба.

– Вот и я о чем, – сокрушается Тристан. – Кусок говна, а они носят его с гордостью.

– Как прошло? – спрашивает Роб.

– Тристан расскажет по дороге домой. Главное, что нам теперь нужно, – успеть подготовиться, прежде чем их поставка оружия придет в город. После того, что мы сегодня сделали, они будут мечтать нас всех перестрелять.

– Все в порядке, – отмахивается Тристан, повернувшись в сторону дома. – Наши поставки приедут в одно время. Я уговорил Карла дать нам шанс. Думаю, мы ему нравимся.

А я думаю, Карлу нравится именно Тристан. У них общая страсть, так что еще пара лет, и мы можем потерять его в оружейной насовсем. Карл точно захочет воспитать преемника.

– Гениально, – улыбаюсь я. – Кажется, у нас есть пара спокойных недель.

– Три-четыре, – отвечает Тристан.

– Знаете, что мы точно успеем? – спрашиваю я у всех. – Хорошенько отпраздновать, напиться вдрызг и, может, даже покуролесить. И я знаю, каких девчонок мы позовем с собой.

– Поверить не могу, что сдала последний экзамен, – вздыхает Ламия. – Даже не знаю, чем теперь буду заниматься до осени, потому что я… свободна.

Она открывает бутылку сидра и падает на диван перед телевизором, с удовольствием вытягивая ноги.

– У тебя еще есть работа, – напоминает Люси.

– Не знаю, стоит ли мне там оставаться. Карьера меня не ждет, всему необходимому я уже научилась. Думаю, нужно попроситься в подмастерья к нашей швее.

– Волосы, теперь одежда, – задумываюсь я. – К чему ты готовишься?

– Стану модельером, – улыбается Ламия. – Уеду в Лондон учиться в академии, потом устроюсь в модный дом, и лет через десять… Стану самостоятельным дизайнером и создам собственную коллекцию одежды.

– Правда? – восхищенно открывает рот Люси.

– Нет, конечно! После замужества я перееду к новой семье с кучей других женщин. Если я стану полезна им в их желаниях, дышать будет намного легче.

Ламия делает глоток и смотрит на нас.

– Нет, мы не будем об этом говорить, у Лили для этого нет кожаного дивана, как в тех американских фильмах. А без дивана – никакой психоаналитики.

– Может, есть способ этого избежать? – робко предлагает Люси.

– Нет. Так что дайте мне просто порадоваться: братья уехали на несколько месяцев, и теперь присматривать за мной некому. Последний глоток свободы нужно праздновать, а не сидеть с печальными лицами, как вы сейчас.

– Лами…

– Нет, не отравляйте мою радость. Лучше выпьем за то, что экзамены закончились.

– Кстати о празднике… – неловко тяну я. – Бабушка разрешила Феликсу снять швы, и сегодня они собираются в «Бродвее» отмечать.

– О нет, – перебивает меня Ламия.

– «Бродвей» довольно далеко от нашего дома…

– Мы не будем пить с бандитами только потому, что ты встречаешься с одним из них.

– Я не видела его почти столько же, сколько и вас! – возмущаюсь я. – Что, мне теперь и соскучиться нельзя?

– Ну, как минимум он не настолько соскучился, – замечает Ламия. – Иначе устроил бы вам свидание, а не тусовку с его дебилами-друзьями.

– Не такие уж они и дебилы. Люси отлично провела время с Тристаном!

В душе больно колет: все-таки слова Ламии попадают в цель. Я надеялась, у нас с Феликсом будет хотя бы несколько часов вдвоем, поболтать, поцеловаться… Может, даже что-то большее. Но он позвонил вчера и сказал, чтобы мы приходили в паб вечером.

Мы почти не виделись эти десять дней, я готовилась к экзаменам целыми днями, и не зря: кажется, мой балл будет достаточным, чтобы растереть его по лицу директора напоследок. Феликс занимался секретным проектом, о котором обещал рассказать, когда все получится.

Да, он звонил каждый день, мы болтали не меньше десяти минут и однажды даже провисели на телефоне целый час. Но мне все равно хочется почувствовать его объятия.

Я слушаю Люси, которая описывает свой разговор с Тристаном. Кажется, он ей нравится, но не как парень. Это не очень хорошо: я надеялась, что эти двое тоже начнут встречаться, и уговаривать Ламию тусить вместе будет легче.

Хотя…

– Люси, – вмешиваюсь я. – А ведь ты нравишься Тристану.

– Разве это не очевидно? – морщится Ламия. – С первой секунды.

– Нет, – трясет головой Люси. – Даже если так, мы будем плохой парой.

– Почему? – спрашиваю я.

– Он классный парень! Но… выглядит как подросток. Я тоже. Вместе мы смотримся отвратительно.

Лицо Ламии, кажется, сейчас отражает мое. Это единственная причина, почему Люси не будет с Тристаном?

– Не смотрите на меня так, – просит она. – Мне нравится другой парень из их банды.

– Кто? – одновременно подаемся вперед мы.

– Джон, брат Пиппы Холл.

– Который в очках?

– Ну да. Они ему очень идут.

– Променять Тристана Буше на Джона Холла… – неверяще произносит Ламия. – Даже звучит странно.

– Лами, – вдруг выпрямляется Люси. – А если Джон будет в «Бродвее»? Давай сходим… ненадолго.

– Еще одна, – закатывает глаза та. – Что у вас обеих со вкусом? Откуда взялась любовь к бандитам?

Я не успеваю ответить: кто-то громко и настойчиво стучит в дверь. Это странно: мы никого не ждем.

– Открою, – поднимаюсь я.

Втайне надеюсь, что это Феликс, и когда стук повторяется прежде, чем я открываю, сердце вдруг подпрыгивает к горлу.

– Привет, катастрофа, – слышится знакомый голос еще до того, как я успеваю заметить лицо.

Я соскучилась сильнее, чем думала: как только Феликс появляется на пороге, мои руки сами обхватывают его за талию. Не успеваю даже подумать о том, что могу повредить заживающей ране, но кажется, ему плевать: он обхватывает меня одной рукой и крепко прижимает к себе.

– Привет, – тихо отвечаю я, зарываясь лицом в его грудь. – Думала, ты не придешь.

– Я не один, если что, – предупреждает он. – Пустишь?

Оторвавшись от Феликса, я отступаю и замечаю, что позади стоят Мур и Кемал.

– Проходите, – непонимающе говорю я.

Только теперь, когда они заходят внутрь, я вижу в руках Феликса картонную коробку. И у остальных тоже… коробки. Но побольше.

– Я подумал, надо тебя поздравить с окончанием школы, – говорит Феликс.

– Результатов экзаменов еще нет.

– Да кому они нужны? Главное – ты все сдала. Так что мы с парнями сегодня забрали из магазина твой новый компьютер.

– Что?!

Я перестаю дышать, опускаю глаза к коробкам и понимаю, что в них лежит. У Мура – системный блок. У Кемала – монитор. Не знаю, что именно несет Феликс, но… Господи, это же компьютер! Самый настоящий, которого у меня никогда не было, и я даже не представляла, что он появится.

– Куда тебе его поставить? – деловито оглядывается Феликс. – В твою комнату?

– Д-да…

– Отлично. Парни, несем вон туда! О, девчонки, привет! Разогреваетесь перед вечером?

Я так и остаюсь стоять с открытой дверью, глупо хлопая глазами и пытаясь поверить в происходящее. Ламия и Люси тоже застывают в своих креслах, то переглядываясь между собой, то поворачиваясь в мою сторону.

Феликс. Купил. Компьютер.

Мне.

Даже если не думать о том, насколько это огромные деньги, все равно получается слишком нереалистично. Обычно парни дарят своим девушкам что-то другое – может, сумки или колечки… Но Феликс выбрал то, о чем я мечтала больше всего, хотя мы ни разу не обсуждали это, если не считать того единственного раза, когда я спросила, можно ли брать компьютер у рыжего Майки.

– Лили, – Феликс выглядывает из комнаты, – что стоишь? Мы тут без тебя не справимся.

Очнувшись от ступора, я захлопываю дверь и двигаюсь в сторону своей спальни, но застываю снова – теперь рядом с девочками.

– Иди, – подталкивает меня Ламия, – хочешь, мы пока уйдем?

– Куда вы уйдете? – удивляется Феликс. – Сейчас разберемся с компьютером и все вместе двинемся в бар.

– Ламия не… – пытаюсь объяснить зачем-то я, но получаю ощутимый шлепок по бедру.

– Ладно, мы пока разогреемся, – перебивает она.

В ответ на мой вопросительный взгляд Ламия вдруг улыбается.

– Это первый раз, когда мне нравится твой парень. Иди уже.

В комнате ни разу не было так много людей: Мур, стоя на коленях, запихивает в черный системный блок провода, пока Кемал возится с монитором – пятнадцатидюймовым пузатым IIyama. Когда я замечаю наклейку «Специальная сборка», не сразу верю собственным глазам.

– Что тут у нас? – просматривает свою коробку Феликс. – Так, вот это и это подключить.

Он протягивает Кемалу клавиатуру и мышь.

– А куда их? – спрашивает тот.

– Не знаю, поищи похожие дырки.

– У меня тут до жопы дырок, – раздается из-под стола добродушный голос Мура. – Спусти провод, я воткну.

Они совершенно не понимают, что делать с компьютером. И я еще переживала, что эти люди украдут мою идею продавать паленые диски? Они не смогли бы отличить CD-ROM от флоппи!

– Ты уверен, что это нужно сюда? – уточняет Кемал.

– Так он сказал, все, что втыкается, идет в черную коробку.

– Я могу сама собрать, – робко предлагаю я.

– Нет, это мужская работа, – отмахивается Феликс. – Мур, он еще говорил, если не пихается, не ломать дырку.

– Мудрые слова, братишка! – раздается снизу. – Много к чему подходят.

Кемал тихо посмеивается, а я так и стою у стены, все еще не понимая, что вообще происходит в этом мире. Сон, да? Сейчас я проснусь, и ничего этого не будет.

– Лили, – зовет Феликс. – Иди, кое-что покажу.

Я подхожу к своей кровати, на которой стоит одна из коробок. Из-под стола бурчит Мур, но я уже не слушаю: все внимание захватывает стопка чистых дисков.

Нет, не может быть. Зачем они здесь?

– Смотри, я пытался все запомнить, – сосредоточенно говорит Феликс. – Вот на этом диске система, как ее там? Оперативная?

– Операционная.

– Точно. В общем, чувак, который мне это все собирал, сказал, что там все работает, но, если что, тебе придется поставить ее самой.

– Я смогу, – обещаю я. – Там ничего сложного.

– Для тебя – точно, ты же умная. Про вот это, – он дает мне дискету, – чувак сказал, ты сама разберешься.

Надпись Turbo Pascal 7.0 на дискете заставляет меня на секунду вздрогнуть, но в этот раз голос Дона в голове не возникает. Его замещает низкий и бархатный, тот, что принадлежит Феликсу.

– Чувак прав? – деловито уточняет он. – Или нам надо кого-нибудь найти?

– Нет, – радостно выдыхаю я. – С этим я точно справлюсь.

– Готово, – вылезает из-под стола Мур. – Можно включать.

– Спасибо, мы займемся.

Феликс оглядывается на собранный компьютер и взглядом оценивает работу.

– Можете пока развлечь девчонок?

Кемал неловко и криво улыбается, но в конце концов кивает.

– Конечно. Только постарайтесь тут не слишком долго. И желательно не очень громко.

– Пошел, – указывает на дверь Феликс.

Стоит нам остаться вдвоем, он убирает диски обратно в коробку и притягивает меня в объятия. Поцелуй, который он мне дарит, получается быстрым, жарким и жадным. Феликс моментально сминает пальцами мою талию, и по тяжелому дыханию я понимаю, что не одна соскучилась.

– Без тебя было сложно, – говорит он мне в губы, но не дает ответить.

Его пальцы поднимаются к моим волосам и зарываются в них у корней. Мне хочется прижаться к Феликсу, раствориться в его прикосновении и остаться в нем навсегда. Боже, как же он хорошо целуется и как же мне нравится чувствовать еле сдерживаемую страсть в нем. Кажется, еще немного – и он начнет меня раздевать, но проходят секунды и секунды, а ладони так и остаются на самых приличных местах.

– Феликс… – Его имя вылетает тихим стоном.

– О боже, – мгновенно отстраняется он. – Никогда так не делай, если не хочешь, чтобы я выпрыгнул из одежды.

– Как? – не понимаю я.

– Одним прыжком.

– Как не делать?

– Вот то, что ты сейчас сказала… Так, как ты это сказала.

У него зрачки почти закрывают радужку, а раскрасневшееся лицо выглядит немного безумным. Феликс делает глубокий вдох и выпускает меня из рук.

– Прости, очень соскучился, – на секунду отворачивается он, но тут же возвращается обратно. – Буду вести себя приличнее.

Только теперь я понимаю: он говорит о сексе. Что возбудился и хочет меня. Просто он подбирает для этого очень странные слова.

– У меня завтра работа до пяти, – зачем-то сообщаю я. – Есть планы на вечер?

– Хочешь, чтобы я тебя забрал?

– Необязательно напрягать Мура, можем встретиться здесь.

– Мура? А, это. Ему не в напряг, поверь.

Феликс все еще тяжело дышит, но уже вновь запускает руки в коробку.

– Взял тебе чистых дисков, – говорит он. – Тут пока десять штук, для тренировки.

Я непонимающе мотаю головой, но потом до меня доходит. Бросаюсь к системному блоку и вижу ту самую надпись – RW.

– Ты купил с записывающей головкой? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Я думал, ты такой и хотела…

Мы разговаривали об этом всего один раз! Как Феликс смог все запомнить и не только придумать лучший, просто идеальный подарок для меня, но и учесть абсолютно каждую деталь? От паскаля до болванок, все, что я люблю и чем хотела бы заниматься?

Не думаю, что кто-то еще, кроме бабушки, мог бы сделать это для меня. И тем более никогда даже не мечтала, что это будет Феликс, ведь зачем ему дарить мне такую дорогую вещь? Да еще и настолько нужную.

Не только компьютер, но и сам Феликс сейчас выглядит как огромная сбывшаяся мечта: не знаю даже, чем заслужила такое. Никогда в жизни не делала ничего хорошего.

– Спасибо, – пытаюсь извлечь хоть какой-нибудь, пусть и сдавленный ответ. – Спасибо тебе.

По лицу непроизвольно катятся счастливые слезы. Феликс замечает это и опускается на колени вместе со мной.

– Почему ты плачешь? Что-то не так? Скажи, я этому дебилу голову оторву и в жопу засуну.

– Нет, – смеюсь я. – Все более чем так. Этот компьютер идеален.

– Тогда что за слезы? Я думал, обрадую тебя.

– Я от счастья плачу.

– Вот дурочка, – Феликс прижимает меня к себе, – кто же плачет от такого?

– Я. – Всхлипывания становятся неконтролируемыми. – Спасибо.

– Ну что ты…

Феликс вздыхает и гладит меня по волосам, пока я, в свою очередь, поглаживаю надпись CD-RW на дисководе.

– Может, я сплю? – спрашиваю я.

– Хочешь, ущипну?

– Давай.

Его рука опускается вниз, и вдруг пальцы больно ухватывают меня за задницу! Я даже подпрыгиваю от неожиданности.

– Феликс!

– Виноват, – озорно улыбается он. – Зато слезы сразу высохли.

– Это были слезы счастья!

– Никогда не плачь от такого, – просит он. – Как я пойму, что тебе нравится? И вообще, моя работа – сделать так, чтобы ты не плакала.

– И ты с ней отлично справляешься.

– Ты как, хочешь сейчас заняться компьютером? – спрашивает Феликс. – Могу взять пацанов с девчонками в охапку и оставить тебя на время.

– Я завтра проснусь пораньше и все установлю. А пока… Не уходи. Компьютер прекрасен, и спасибо тебе, но я соскучилась.

– Вот это моя девочка, – гордо улыбается Феликс и помогает мне подняться. – Тогда вернемся? Пока они там не подрались.

– Кто?

– Кемал и Рами.

– С чего ты взял, что они будут драться? – не понимаю я.

– Думаю, после того поцелуя в парке все стало еще хуже.

– Какого?!

Я едва не задыхаюсь от возмущения: Ламия целовалась с Кемалом и ничего не рассказала?! У меня даже челюсть отваливается, и Феликс со смешком закрывает мне рот.

– Тихо-тихо. Я потом тебе все объясню.

– Как это вообще произошло?!

– Вот тут не знаю, я сам решил не спрашивать.

– Почему?! – возмущаюсь я. – Это же самое интересное!

– Потому что это личная жизнь, – оправдывается Феликс. – Нам не следует…

– Нет, Феликс Ниббс, – тыкаю его в грудь пальцем я. – Мы же с тобой встречаемся?

– Ну да, но…

– Значит, такие новости должны делить на двоих. Если ты что-то узнаешь, рассказывай мне.

Он смеется, перехватывает мою ладонь и подносит пальцы к своим губам.

– Я не сплетник, но… С тобой буду. Договорились.

Когда мы выходим в гостиную, там стоит гробовая тишина. Люси и Мур переглядываются друг с другом и неловко улыбаются, пока Кемал и Ламия сидят в креслах и упорно смотрят в разные стороны.

– Ого, умер кто-то? – интересуется Феликс, окидывая взглядом комнату. – Мур, Кем, у вас была задача – развлечь девчонок.

– Нам и без вас весело, – мрачно отвечает Ламия. – Даже веселее, чем с вами.

– Это потому что мы сейчас не в парке?

Она поворачивается к Феликсу с таким острым взглядом, что он едва не рассекает кожу. Я недовольно скрещиваю руки на груди, и она понимает: мне все известно.

Для человека, который целовался с любовью всей своей жизни, она выглядит слишком недовольной. А для той, кто в крысу решил не рассказывать об этом своим ближайшим подругам… слишком милой.

– С меня хватит, – резко поднимается из кресла она. – Лили, я могу на минуту занять твою комнату?

– Конечно, – киваю я.

– Пойдем, – Ламия кладет руку на плечо Кемалу, – надо поговорить.

У Люси становятся такие огромные глаза, что я сразу понимаю: она тоже не знала. Мур вертит в руках сигарету и притворяется слепоглухонемым. Нам всем неловко, а виной этому – влюбленная парочка, которая никак не может поладить.

Я поворачиваюсь к Феликсу и тянусь на носочках к его уху.

– Спасибо, что просто позвал на свидание.

Он обнимает меня, а я смотрю на Мура.

– На кухне можно курить, только окно открой.

– Спасибо, – замечает сигарету в своих руках он.

За моей дверью слышится точно недовольный, но пока слабо различимый голос Ламии. Парни в панике переглядываются.

– Я тоже выйду, – торопится вслед за Муром Феликс.

Мы с Люси ждем, когда они скроются за перегородкой, и не сговариваясь прилипаем к двери. Вот теперь можно расслышать слова.

– Прости, – говорит Кемал. – Я не должен был, знаю.

– Не должен был что? Красть мой первый поцелуй? Или втаскивать меня в историю? Или переходить улицу, словно мы не знакомы? Что именно ты не должен был делать?

– Все перечисленное.

Кемал звучит очень грустно, как будто ему действительно стыдно. Но от этого Ламия только больше злится.

– Ты так меня достал! Ненавижу тебя!

– Прости, – повторяет он.

– Хватит извиняться! Какого черта, Кемал?! Почему ты такой храбрый и дерзкий в речах, но, когда дело доходит до настоящих вещей, всегда сбегаешь в кусты?!

Ответа не разобрать, но звук пощечины, кажется, слышат даже парни. Феликс выглядывает из кухни.

– Она уже его убивает? – громким шепотом спрашивает он.

Я прикладываю палец ко рту, и Феликс понимающе поднимает ладони и скрывается.

Но за дверью больше не разговаривают. Хотя звуки есть… Определенно, это звуки поцелуя.

Еще один! Интересно, сколько их понадобится, чтобы эти двое признали чувства друг к другу? Или мы навсегда застрянем в неловких моментах?

– Пойдем, – тянет меня Люси. – Не будем… мешать.

Она права, это становится неудобным. Мы выходим на кухню, и Феликс протягивает мне сигарету.

– Что они там делают? – спрашивает Мур.

– Дерутся, наверное, – отвечает Феликс.

– Целуются, – объясняю я.

– Опять? Неплохо.

– Что значит опять? – поднимает брови Мур. – Почему я не в курсе?

– Не наше дело, – говорит Феликс.

– Мы наблюдали его страдания два года, что значит не наше? Ну уж нет, рассказывай.

– Вы сговорились с Лили? Отстань.

Мур поворачивается ко мне.

– Умеешь работать в команде?

– Защекочем его до смерти? – предлагаю я.

– Его? Да ты шутишь. Нужно быть тоньше. Завтра идем в тот бар и разводим Феликса на все грязные подробности.

– Договорились.

– Тогда ты со мной забираешь Лили с работы, – вздыхает Феликс.

– Легко.

– А я? – тихо спрашивает Люси.

Мур с подозрением щурится.

– А ты умеешь хранить секреты? Если да, возьмем тебя с собой.

– Умею, – с достоинством отвечает она. – Так что за бар?

– Подождите вы, – останавливаю их я. – Феликс сам не знает подробностей.

– Мы можем просто выпить пива и поболтать, как нормальные люди, – тут же отвечает тот.

Люси смотрит на него снизу вверх, но с таким снисхождением, будто он ребенок, который не понимает элементарных вещей.

– Поняла, вы все ничего не знаете. Ладно. Я выясню, завтра расскажу.

Мы не успеваем ответить – слышно, как открывается дверь моей комнаты. Кемал и Ламия выходят оттуда и медленно и неловко идут через гостиную.

– Все решили? – с облегчением выдыхает Феликс. – Можем идти пить?

– Да, – спокойно отвечает Кемал. – Девочки пойдут по Ринг Роуд Бистон, а мы догоним на кольце. Если вы готовы, можем выдвигаться.

Его ладонь крепко сжимает ладонь Ламии.

Джей все еще хромает, но уже достаточно смело наступает на свою больную ногу. Он помогает Кемалу принести кружки с пивом, и когда ставит их на стол, совсем немного морщится от боли. Хороший знак: к приезду поставки огнестрела он уже должен быть в строю.

Нам понадобится вся банда: теперь нас снова семеро. «Стволов» больше, и среди них достаточно отбитых идиотов, которые не будут думать, прежде чем выстрелить.

Понятия не имею, как именно мы справимся с толпой вооруженных до зубов агрессивных дебилов, и эта мысль постоянно вертится на задворках сознания, отравляя мне каждый вздох. Даже сейчас, когда мы празднуем.

– Феликс, – зовет меня на ухо Лили. – Ты снова не со мной?

– Я здесь.

Притягиваю Лили поближе, вдыхая аромат ее чистых волос. Так долго ждал, пока она сдаст свои экзамены, – специально не заходил даже на порог Коттингли Хайтс, и теперь немного жалею, что мы здесь не одни. Надо бы устроить настоящее свидание, может, со свечами и вином. Привести ее к себе, взять в итальянском ресторане пиццу навынос, целый вечер слушать про математику. Никогда не думал, что мне это понравится, но с Лили все становится интереснее.

Она щипает меня за здоровый бок и кивает в сторону, пытаясь обратить мое внимание на… А на что именно?

Боже, вот это уже не очень хорошо. Тристан жарко рассказывает что-то Люси, а той будто бы насрать. Нет, она кивает и бодро потягивает свой сидр, но взгляд у нее зафиксирован на чем-то другом. На ком-то другом.

Я никак не могу понять, Джей или Роб – эти двое сидят рядом и болтают о какой-то чепухе. Даже поворачиваюсь к Лили, и она сразу, без вопросов, поясняет:

– Ей нравится Джон Холл.

– Очень плохо, – отвечаю я на ухо.

– Забей, что такого может произойти? Еще все сто раз поменяется.

– Нам только не хватало девчонок делить.

– Ну, тут все просто, – дерзко улыбается она. – Не нужно никого делить, пусть Люси сама выбирает.

Если бы это действительно было так просто. Тристан, судя по его позе и бессмысленной улыбке, основательно втрескался. Теперь он начнет завоевание, а если подключится Джей, ссор не избежать.

Но это наименьшая из наших сегодняшних проблем, так что я с удовольствием подхватываю мысль Лили и цепляюсь за нее, как за спасение.

Ничего такого не произойдет.

– Псс, – снова подтягивается к моему уху она, – на три часа.

Я аккуратно поворачиваюсь вправо и вижу, как Ламия и Кемал переплетают пальцы под столом.

– Лами сказала, что они теперь встречаются.

Ну, хоть у этих точно все хорошо. Я растягиваю губы в улыбке, вдруг вспомнив, что Кемал просил меня не показывать парням постную рожу. Правда, долго так сидеть не получается: щеки начинают побаливать от натянутости, и лицо все равно возвращается к норме.

– Ты не хочешь прогуляться? – спрашиваю я у Лили.

Пьянка идет полным ходом, и большой стол на десять человек постепенно сам собой разбивается на группки по интересам. Вот и Мур с Маккормаком подключают Тристана к своему разговору, а Люси даже отвлекается от того, чтобы пялиться на Джея, и начинает слушать их.

– Далеко?

– Пара кварталов. Хочу показать еще один сюрприз.

– Хорошо, – кивает она.

Мы поднимаемся и тихо выбираемся из-за стола, замеченные только Робом, который до сих пор смотрит на девушек волком.

– Подышим свежим воздухом и вернемся, – обещаю я.

Когда мы оказываемся на улице, я наконец вдыхаю полной грудью, перехватываю руку Лили, и проблемы растворяются в вечерней дымке. Тревожные мысли отступают перед ее мягким внутренним светом. Если бы я был ученым, точно изучал бы это чертово чудо.

Стоит Лили появиться, и мне становится легко жить. Такого не было с того самого дня, как умер отец, и я даже не думал, что это ощущение вернется. Если бы я верил во всякую чушь, решил бы, будто не всех ведьм сожгли в прошлом: эта точно выбралась, чтобы теперь творить свою магию на мне.

Даже если так, пусть делает что хочет. Я готов добровольно подсесть на ее голос, лишь бы снова чувствовать, что жизнь очень простая и понятная, а будущее не так уж херово выглядит.

– Ты сегодня задумчивый, – говорит Лили.

– Это потому что я много думаю, – пытаюсь отшутиться я.

– О чем?

– Нужно принести твоей бабушке ящик виски за спасение. Она меня вытащила из довольно большой задницы.

– Я так боялась за тебя, – грустнеет Лили. – Эта рана выглядела очень страшно.

– А сейчас уже затянулась, – подбадриваю ее я. – Не переживай за меня, ладно? Это правда мелочи.

– Мы так и не поговорили об этом. Ты не предупредил…

– О чем?

– Что собираешься в опасное место. Ты знал и вел себя немного странно, но не предупредил.

Ее спокойный тон не сможет меня обмануть: я чувствую, что за ним скрывается раздражение. Но от того, как Лили старается не сделать свои слова претензией, все равно приятно.

– Думаю, так и должно быть.

– Ты еще не доверяешь мне?

– У меня опасная работа, – терпеливо объясняю я. – Иногда приходится даже лезть в драку. И если я буду предупреждать тебя о том, что у нас происходит, ты начнешь волноваться. В половине случаев – зря.

– И как это…

– Тебе не нужно за меня переживать. И вообще, моя работа никак не будет тебя касаться. Это сложный мир, в котором мы все время как в джунглях. А тебе нужно учиться и заниматься любимым делом, спать по ночам, общаться с подружками…

– То есть все-таки не доверяешь.

В ее голосе нет даже обиды, зато сквозит тихая грусть. И мне не хочется ругаться и строить из себя черт пойми кого. Лишь объяснить, почему это нельзя назвать недоверием.

– Если бы дело касалось только меня, поверь, ты бы знала, когда я просыпаюсь, как чищу зубы, с кем вижусь в течение дня. Ты бы умоляла меня прекратить пересказывать всю свою жизнь. Но это банда, Лили. У нас есть враги, которым мы очень не нравимся. И я не хочу, чтобы ты из-за этого нервничала и тем более чтобы в это влезала.

– Даже если я хочу влезть?

– Каким образом?

– Вы можете взять меня в банду.

Твою мать, только этого мне не хватало… Если я сейчас скажу, что банды не место для девчонок, станет хуже. Хотя это чистейшая правда: в криминале нет, не было и не будет места для хрупких и нежных. А Лили именно такая, даже если притворяется сильной.

– Во-первых, это не может быть моим решением, – аккуратно танцую вокруг сути я. – Мы бы с тобой, конечно, стали как Бонни и Клайд… Но в банде семь человек, и мы не так давно по-плохому расстались с новыми рекрутами.

– А во-вторых?

Она начинает терять терпение. Мое тоже висит на волоске. Боже, как тяжело быть разумным человеком, когда споришь с самым неразумным в мире желанием.

– Во-вторых, в отличие от нас, у тебя есть шанс на хорошее будущее. Незачем портить его приводами в полицию и попаданием в криминальную сводку.

– Неправда, – жестко отвечает Лили. – У меня все точно так же, как у тебя.

– Милая, – тихо спрашиваю я, – на какой результат ты рассчитываешь на экзаменах?

– Какая разница?

– Ответь.

– На высший балл, но это неважно. Путь в университет мне закрыт!

– Вот и разница между нами. Все, что я могу сделать, – зарабатывать деньги рэкетом, пока это не станет невозможным. Плюс надеяться, что не наживу слишком много проблем и накоплю достаточно, чтобы потом открыть какой-нибудь мелкий магазин. Меня ждет простая жизнь, в которой будет куча работы, грязной и только иногда чистой.

– Так и у меня то же самое!

– Ты умная, Лили. Единственное в жизни, в чем я был хорош, – футбол и драки. А у тебя есть талант и способности. Нельзя пускать их по ветру. Именно поэтому я пришел сегодня не с побрякушкой, а с тем, что может тебе помочь.

– Не понимаю, как ты вывернул на эту тему…

Черт, ее голос дрожит. Я поворачиваюсь и вновь вижу слезы на ее глазах.

– Но я поняла: ты не хочешь видеть меня в своей банде. Даже если я могла бы привнести в нее что-то полезное.

– Давай так договоримся: у меня есть для тебя деловое предложение. Просто немного другое.

Мы наконец доходим до нужного места, и я этому очень рад: еще чуть-чуть, и разговор стал бы совсем абсурдным. Мне совершенно не нужно, чтобы Лили плакала оттого, что ее не зовут драться с ямайцами. Даже сама мысль об этом посреди нашей войны за Бистон – опасная чушь!

– Смотри, видишь здание? – показываю я ей на старый цех. – Раньше здесь было производство красок.

– Дай мне минуту, – просит Лили.

Я останавливаюсь и тяну ее на себя. Она легко падает мне в объятия и даже прижимается всем телом. Умная, хорошая девочка: другая на ее месте закатила бы скандал или использовала слезы, чтобы добиться своего, а я этого не выношу. Лили же пытается меня услышать, и хоть пока не верит, потом понимание придет. Я повторю свои слова столько раз, сколько нужно, и однажды она сможет увидеть собственное светлое будущее.

– Извини, но я не прощу себя, если ты окажешься в опасности, – тихо говорю я. – Так что давай покажу кое-какое место.

Лили кивает и дает развернуть себя в сторону цеха.

– Что там?

– Пойдем. Начинаем нашу экскурсию.

Мы заходим в здание сзади, где есть одна неприметная дверь, и оказываемся в небольшом свободном помещении. Мне нравится, что стены остались голыми, кирпичными: они придают этому зданию солидности. Сейчас мало чего есть настоящего в мире, который захвачен пластиком и полиэтиленом. А здесь, в затхлом воздухе, где до сих пор на каждом вдохе чувствуется привкус химикатов, Англия снова становится старой.

– Закусочная, – представляю помещение Лили я. – Мы уже придумали десять дурацких рецептов для фиш-энд-чипс, но еще не решили, кто это будет готовить.

– В смысле? – удивляется она. – Это ваша закусочная?

– Да, мы взяли в аренду здание, чтобы открыть нормальный легальный бизнес. Представь, вот здесь будут столики, а здесь – пивно…

За стеной слышится странный шорох, слишком громкий для того, чтобы это были крысы. Я показываю Лили сигнал оставаться на месте и быстро распахиваю дверь между помещениям – за ней раньше был основной цех.

– Какого хера? – вырывается у меня прежде, чем успеваю даже осознать увиденное.

Пиппа Холл с какой-то еще девочкой – видимо, подружкой – прижимается к стене, инстинктивно пряча зажженную сигарету, которую все равно видно. Они одеты как малолетние проститутки: животы наружу, глаза жирно подведены, а юбки короче некуда.

– Какого хера вы здесь делаете?!

– А ты? – развязно затягивается Пиппа, видимо, решившая меня не бояться.

– Это наше помещение. И не помню, чтобы у тебя было право сюда заходить.

– Это заброшка, придурок. Хожу где хочу.

– Уже нет. Тут Джей в паре кварталов, я оттащу тебя к нему за уши вместе с твоей сигаретой.

– Отстань, папаша, – закатывает глаза Пиппа. – Джонни знает, где я.

Еще одна затяжка – и дым летит мне прямо в лицо. Ненавижу подростков.

– Уши оторву, – обещаю я.

– Не-а. Ты мне ничего не сделаешь, у тебя принципы.

Можно ли вести себя еще наглее? Я подавляю желание выволочь маленькую дрянь отсюда за шиворот и делаю шаг назад. Ее подруга расслабляется и тоже затягивается.

– А я тут не один. Лили, милая, у тебя есть принципы не бить девушек?

Внутренне молясь, чтобы она все поняла и подыграла, я выглядываю за дверь и вижу на лице Лили озорную улыбку.

– Нет, дорогой. Кого нужно отметелить?

Глаза Пиппы округляются, когда она слышит этот голос.

– Блядь, какие вы скучные, – цедит сквозь зубы она. – Мне все равно не нравился этот сарай.

Я пропускаю их обеих к выходу и не удерживаюсь от колкости вслед:

– Расскажу Джею, что ты куришь! И материшься!

– Пошел в жопу, придурок!

– Эй, мелочь, – вдруг стальным, явно бабушкиным тоном произносит Лили. – А ну, стоять.

Пиппа застывает как вкопанная. Она разворачивается так медленно, что кажется, будто слышно скрип суставов.

– Мне плевать, сколько тебе лет и почему тебя обидела природа, – продолжает Лили. – Но девушку красят хорошие манеры. Сейчас ты извинишься перед Феликсом за свое поведение, или не Джей, а миссис Холл узнает о сигаретах. А еще я всей школе расскажу, как вы с подружкой ходите по заброшкам, и поверь, я придумаю захватывающую историю, что вы здесь делаете.

Брови Пиппы сдвигаются к переносице: она явно хочет съязвить в ответ, но духу не хватает.

– Мы долго будем ждать? – не унимается Лили.

– Извини, Феликс, – выдавливает из себя Пиппа, оценив ситуацию.

– То-то же. Это называется уважение. А теперь вон отсюда, обе!

Когда дверь захлопывается с жутким треском, Лили кивает вслед девчонкам и поворачивается ко мне.

– Это к слову об опасностях и «милой», – говорит она. – Ты меня мало знаешь, Феликс Ниббс.

– Отчитать подростков и справиться с вооруженными мачете ямайцами – разный уровень опасности.

– Ладно, – на удивление легко соглашается она. – Потом вернемся к этой теме.

– Только не делай ничего опасного, – тут же предупреждаю я.

– Не буду.

– Лили, пообещай.

Она искренне, открыто улыбается и прикладывает ладонь к сердцу.

– Буду держаться подальше от опасностей, – отвечает Лили.

В сладком голосе сквозит подвох, но мне пока достаточно и этого обещания. По крайней мере, если она попробует доказать свою храбрость в моем присутствии, у меня будет возможность ее защитить. И на чужую территорию мы точно не сунемся, а значит, можно не бояться, что она нахамит ямайцам.

По крайней мере, я очень надеюсь на это.

– Автомойка, – описываю рукой большое помещение я. – Вот тут есть скрытая дверь, видишь?

Я веду Лили за фальшстену, которую поставили здесь первой.

– Аккуратнее, мы еще не заменили пол, так что не провались.

Комната, которая задумана для наших собраний, получилась большой, хоть и довольно узкой, зато длинной, человек десять поместятся без проблем. Мы уже притащили сюда старый диван из дома Маккормака, осталось только добавить пару кресел и столов, стулья и сейф для денег.

– Здесь бухгалтерия, хранение и место для встреч, – объясняю я. – И у тебя тоже будет ключ, на всякий случай. Мне в этом здании очень пригодится надежный человек.

– Если вы не возьмете меня в банду, зачем мне здесь быть? – все еще немного обиженно спрашивает Лили.

– Не торопи события, – прошу я. – Запомнила, где дверь?

– Да. Там даже есть еще одна, не скрытая.

– Отлично, нам туда.

Мне нравится это чувство – показывать Лили то, что мы успели сделать. Здание досталось нам по бросовой цене, потому что слишком долго простояло пустующим, и как только мы сюда приехали, никакое другое смотреть уже не хотелось.

Идеально зонированное, с этими своими кирпичными стенами, оно одновременно стало якорем, благодаря которому мы сможем оставаться приземленными, и парусом, который хочется расправить навстречу приключениям.

А главное – это может стать нашим специальным местом с Лили.

Я веду ее в последнее помещение.

– Вот, смотри. Здесь раньше был кабинет, поэтому химикатами почти не пахнет. И вот там – отдельный вход, как и в закусочной.

– Но это помещение меньше.

– Да, но нам и не нужно много места.

Я обнимаю ее за плечи и разворачиваю к двери.

– Представь: вот здесь стеллажи, с этой стороны – тоже. Вот сюда поставим стойку, такую вертикальную и крутящуюся, а на это место прилавок. Представила?

– Ты не сказал, чем будете торговать. Это же магазин?

– Не мы, Лили. Ты. Это твой музыкальный магазин.

Украдкой скосив глаза на ее лицо, вижу, как вспыхивают румянцем бледные щеки. Лили застывает, еще раз оглядывает помещение и – готов поклясться – видит его в совсем новом свете.

– Ты шутишь? – тихо спрашивает она.

– Нет. Мы, правда, с Кемалом еще спорим, стоит ли здесь торговать контрафактом… Но думаю, я договорюсь, чтобы нас прикрыли.

– Феликс! – поворачивается ко мне Лили. – Я не… Еще раз скажи, что ты не шутишь.

– Не шучу, – успокаиваю ее я. – И если компьютер был подарком, то… это скорее деловое предложение.

– Я смогу уволиться из центра?

– Конечно. Только сначала лучше бы перетащить твоих клиентов сюда. Пару недель мы будем ремонтироваться, за это время предупреди тех, кто к тебе ходит, что открывается новый магазин.

Лили опасно молчит, глядя мне в глаза, и я даже побаиваюсь, что она снова расплачется, но вместо этого моя девочка крепко обнимает меня и сама тянется за поцелуем.

– Спасибо тебе, – шепчет она мне в губы.

– Пока не за что.

– Есть за что. Спасибо, что ты есть в моей жизни. Когда ты пришел, в ней забрезжил хоть какой-то свет.

– Лили, – выдыхаю я, чувствуя, что теперь слезы подступают уже к моим глазам. – Я сделаю все, чтобы у тебя было прекрасное будущее. Абсолютно все.

Бабушка до сих пор не вернулась с работы, так что на свою я собираюсь в полном одиночестве. Компанию мне составляет только голос Ширли Мэнсон, который помогает настроиться на весь день. Мне в последнее время нравится чуть подкручивать волосы, чтобы было видно высветленные пряди, а для вечернего свидания нужно заранее добавить немного макияжа и сразу продумать, что надеть.

За все время работы в центре сегодня у меня было самое приятное пробуждение: осталась пара недель. Больше никакого Кирри, идиотов, переворачивающих стеллажи вверх дном, а главное – никакой группы Aqua. Еще одно предложение барби-девочки сделать с ней что угодно, и меня вырвет.

Я почти не спала этой ночью, представляя, как будет выглядеть мой магазин. Придумывала варианты расстановки товара, декор, концепты. Не думаю, что хоть раз с момента переезда чувствовала себя настолько счастливой.

Конечно, в каждой картинке, возникавшей в моей голове, присутствовал и Феликс. Без него все это просто невозможно.

Мне повезло? Как я умудрилась заполучить такого парня? Сначала он подарил мне компьютер, который я, не выдержав, включила ночью. Операционная система там уже установлена, что сэкономило мне несколько часов жизни, которые я потратила не очень рационально: тупо пялилась в яркий экран, пытаясь снова не расплакаться.

Но как будто этого было мало, Феликс дал мне место в своем бизнесе. И в это сложно поверить, ведь даже в самых смелых мечтах я ни разу не представляла такой возможности.

Вчера он проводил меня до двери, поцеловал и впервые опустил руки вниз, к моим бедрам. Это почти не вызвало паники – хороший знак. Мне нужно научиться жить в новом мире без постоянных воспоминаний о Доне, и Феликс пока очень хорошо заменяет их собой. Жаль, что не до конца.

Написать хоть что-то из кода вчера не получилось. Сложно даже смотреть на паскаль, в голове снова появляется чужой голос, который никак не хочет уходить. Боюсь думать, что он никогда до конца не исчезнет, и это будет значить, что моя жизнь отравлена до самого основания. Феликс такого не заслужил.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть: почему так рано? Бабушка просто открыла бы ее своим ключом, а больше я никого не жду.

– Привет, – в комнату врывается Ламия. – Надо поговорить.

– Доброе утро, – спокойно заходит вслед за ней Люси. – Лили, у тебя есть что-нибудь тяжелое?

– Зачем? – переспрашиваю я сразу у обеих.

– Мне надо стукнуть Ламию, она сошла с ума.

– Так, давайте сначала закроем дверь, – предлагаю я. – И первой говорит Лами. Расскажет нам, что случилось с Яхией и почему мы узнали последними.

Люси смотрит на меня и зачем-то качает головой. Я не сразу понимаю, что это значит, но потом доходит: это уже выяснили. Сплетен придется ждать до самого вечера?

– Мы с Кемалом теперь встречаемся, – мрачно отвечает Ламия. – Мы… поговорили об этом.

– Это ты говорила вчера!

– Знаю. Но больше ничего нового не произошло.

– Получается, это все, что ты расскажешь?

– Нет, еще держите это в секрете. Знаете же, что мне ни с кем нельзя встречаться. Мы еще сами не понимаем, как это будет работать, просто… хочу жить, пока есть возможность. И вообще, у меня к вам другой разговор!

То есть она сначала постоянно ругает Кемала последними словами, а потом совершенно неожиданно они целуются в парке, а потом она его бьет, и с этого они начинают встречаться? И все, что я получаю, – «мы поговорили об этом»?

Я-то думала, мы подруги. Мое свидание с Феликсом обсудили со всех сторон, между прочим.

– Лили, пожалуйста, – просит Ламия, когда не получает от меня ответа. – Когда будет время, я обязательно расскажу все, что происходило. Со школы. Обещаю.

– Ладно. Но больше, чем есть, ты меня не удивишь, – предупреждаю я.

– Я постараюсь. Нам нужно попасть в их банду.

– Что?!

Кто-то из нас точно потек крышей: или Ламия, которая вчера была против даже сходить в паб с бандитами, или я, которой слышится то, что она не могла произнести.

– Кемал мне уже отказал. Сказал, девчонок не примут в банду.

– А зачем тебе туда?

– Это же очевидно, – краснеет Ламия.

Ничего себе, она умеет?!

– Ни хера оно не очевидно, – тянусь за сигаретами я. – Люси, а тебе?

– Я все еще жду что-нибудь тяжелое, – отвечает та.

– Лами, пойми… Ситуация изменилась очень неожиданно. Я тебя даже не узнаю.

– Все в порядке, я себя тоже.

Ламия берет у меня сигарету, поджигает ее и взбирается на подоконник, открывая окно пошире.

– Давайте так: я впервые увидела возможность что-нибудь изменить. Она очень, очень маленькая, я даже в нее не верю… Но как минимум стоит попробовать.

Мы с Люси молчим, ожидая продолжения, но Ламии, видимо, кажется, что она сказала достаточно.

– Мы дружим с шести лет, – тихо говорит Люси. – И ты всегда была себе на уме. Но сейчас этого стало… слишком.

На кухне повисает неуютная тишина. Тикают часы на стене – старые, бабушка перевезла их из предыдущего дома, – слышится неразборчивый шум со стороны окна. Ламия тяжело вздыхает и затягивается.

– Вы все время говорили мне, чтобы я нашла выход и не шла замуж, – наконец произносит она. – Появился способ, но мне нужны деньги. Много денег. В парикмахерской я их не заработаю.

Она выговаривает слова медленно и с трудом, и у меня сжимается сердце: я не представляю, что происходит в ее голове. Правда в том, что мне, наверное, и не надо.

Дружба работает не так. Ты просто идешь вслед за своей подругой, в какую бы авантюру та ни подалась, а не ковыряешься в ее боли, пытаясь вытащить правду для того, чтобы якобы доверять ее решению.

– Достаточно, – говорю я. – Значит, мы будем вступать в банду.

– Лили! – поворачивается ко мне Люси. – Ты должна была…

Удивление на ее лице быстро исчезает.

– Ну да, ты с самого начала этого и хотела.

– Если мы туда попадем, будешь больше видеться с Джоном, – добавляю я.

Люси печально смотрит на меня, словно не верит, что я пытаюсь так глупо ею манипулировать.

– Я люблю вас обеих, – наконец отвечает она, – и раз мы идем в банду, то все вместе. Только к Джону это не имеет отношения.

– Спасибо вам, – слабо улыбается Ламия. – Но проблема в том, что Кемал уже отказался.

– Феликс тоже. Но это была всего лишь первая попытка, так что мы подумаем все вместе и вернемся к ним… с предложением.

– Это каким? – пугается Люси. – Что мы можем им предложить?

– Еще не знаю, – пожимаю плечами я. – Но мы придумаем. А теперь мне пора на работу, еще немного – и придется ловить у станции автобус, который я ненавижу.

– Нам всем пора, – соглашается Ламия.

Мы иногда ходим вместе на работу, если совпадают графики. Девочки работают на Бистон-роуд, а я в центре, но автобус рядом с домом неудобный и заполнен странными мужиками, которые любят пялиться на мою грудь, а с Кросс Флатс я доезжаю быстрее и с нормальными людьми.

Реакция подруг на новость о магазине, которую я рассказала в лифте, бесценна: Люси надолго замолкает, делая свои круглые глаза еще больше, а Ламия вдруг загадочно улыбается.

Что-то в ней кардинально изменилось за вчерашний день: прежняя она уже устроила бы мне взбучку за то, что собираюсь работать под крылом бандитов, за то, что принимаю такие подарки от Феликса – это небезопасно и ставит меня в слишком зависимое положение. Как минимум возмутилась бы!

Но сегодняшняя Ламия улыбается и кивает.

– Значит, ты будешь ближе к ним, – говорит она, когда мы выходим на улицу. – Это полезно.

– Вы теперь обе сумасшедшие, – тихо добавляет Люси.

– Зато тебе с нами будет интереснее, – отвечает Ламия. – Это вообще весело – рисковать. Особенно если на карту поставлено абсолютно все. Никогда еще не чувствовала себя настолько живой, как сейчас.

Я понимаю, о чем она говорит, и ощущаю то же самое: с тех пор как встретила Феликса, мир перевернулся с ног на голову. И мне это чертовски нравится.

Иногда, конечно, все еще волнуюсь, и вчера ночью у меня не раз возникала мысль: где-то в этом идеальном парне сидит подвох. Может, дело в том, что мы еще не переспали и так он меня завоевывает? Тогда ему быстро станет скучно: я не так уж хороша и не делаю многих вещей, которые необходимы мужчинам. Как бы Дон меня ни уговаривал, всего раз смог получить… черт, даже вспоминать противно.

А если я откажу Феликсу и он меня бросит? Или еще хуже: мы переспим, и на этом все закончится? Даже не представляю, что он попросит за все подаренное и насколько ужасным это будет.

Мне говорили, что неприятно только в первый раз, но у меня их было намного больше, чем один, и да, боль прошла, но лучше от этого не стало. Не уверена даже, что мне нравится секс. Мне было приятно внимание Дона, и неудивительно: по нему сохла вся школа, а он выбрал меня. Только со мной он занимался после уроков и даже не брал денег, только со мной он проводил время в своем кабинете, только меня учил водить за городом.

Поэтому казалось, что секс – это такая небольшая плата за его время и чувства. Немного потерпеть, и тогда я смогу удовлетворить потребность близкого человека. Ведь для мужчин интимная связь – это одна из важнейших вещей, как дыхание или питание, и разве мне сложно просто… дать ему то, что нужно?

А теперь Феликс говорит, заниматься сексом каждый раз, когда он возбуждается, необязательно, и от этого все, что я знала о мире, ставится под сомнение. Все, кроме одного.

За внимание, подарки и чужие чувства нужно платить. И с учетом того, что Феликс потратил на меня кучу денег и даже дал собственный бизнес, заплатить придется очень дорого.

Я готова. Мне нравится Феликс, очень, даже если пугает мысль о сексе. У меня так давно не было веры в будущее, что за малейшую надежду на то, что завтрашний день окажется не настолько мерзким, как сегодняшний, я могу отдать многое. И даже если будет противно.

– Девчонки! – вырастает из-под земли Тристан, когда мы, погруженные каждая в собственные мысли, доходим до Таун-стрит. – Как пожевываете?

Он гордо улыбается собственной шутке.

– Неплохо, а ты… что здесь делаешь? – неловко спрашиваю я.

– Иду в гости к Карлу, в охотничий магазин. Нам же по пути?

– Ну да, – киваю я. – Он недалеко от парикмахерской, да, Лами?

Не уверена, что нам стоит идти вместе, но Тристан принимает решение за нас: он обнимает Люси за плечи и просто ведет ее вниз по дороге. Она не только не сопротивляется, но кажется, вполне довольна ситуацией.

– Ничего не понимаю, – шепчу я Ламии.

– Я тоже, но пусть сами разбираются.

– А если ей не хочется с ним идти?

– Значит, она ему скажет. Уже не маленькая.

– Это Люси, она не скажет.

Тристан оборачивается на секунду и явно замечает, что мы отстали. Они оба останавливаются.

– Все в порядке? – кричит он.

– Нам стоит пойти за ними, а то опоздаем, – говорит Ламия.

Когда Тристан замечает, что мы их догоняем, они с Люси снова двигаются вперед. Я слышу, как она мило хихикает в ответ на его слова… И как он говорит по-французски.

Мы с Ламией опять переглядываемся.

– Он же ей не нравится, – тихо, чтобы Тристан не услышал, замечаю я.

– Ну… как мы теперь знаем, это ничего не гарантирует, – нервно смеется Ламия.

Я сначала застываю от удивления, но потом осознание, что она имела в виду, проламывает дыру в той стеклянной двери, что, оказывается, выросла между нами сегодня утром. Меня разносит от смеха, а Люси и Тристан прерываются на время, чтобы оглянуться на нас.

– Нет-нет, продолжайте, – сквозь хохот говорю я им.

Ламия тоже не выдерживает долго держать лицо и хоть потише, но присоединяется ко мне. Мы выходим на Бистон-роуд, и только там удается немного успокоиться. Ну да, теперь мы точно знаем, что даже если ты ненавидишь кого-то, презираешь, клянешь последними словами и испытываешь крайнее отвращение к его жизненным выборам, это не повод не целоваться с ним в парке. И не повод не целоваться с ним в комнате подруги. И совершенно точно не причина не начать с ним встречаться.

Последние крохи обиды за то, что Ламия нам ничего не рассказала, исчезают. Даже не представляю, какой долгий путь она прошла в своей голове, чтобы из той, кто держится подальше от банды по соседству, стать той, кто хочет в нее попасть.

Однажды, когда у нас будет время, мы снова возьмем по бутылке сидра, запремся у меня дома и все друг другу расскажем. Даже выспросим у Люси, что такого интересного говорит ей Тристан на своем журчащем языке.

А сейчас мы просто идем на работу, пока она у нас есть. Представляю, как удивится Кирри, когда я скажу, что ему придется найти новую девочку, которая будет вместо него таскать коробки и соскребать жвачку со стеллажей. Конечно, после того, как Феликс его напугал, Кирри начал вести себя куда лучше, но дурацких задач меньше все равно не стало.

Правда, сегодня ничего говорить нельзя: Феликс посоветовал сначала пообщаться с моими постояшками, чтобы переманить их в новый магазин. А если руководство узнает, что я ухожу, они никогда в жизни не дадут мне это сделать и будут следить за каждым разговором.

Так что у меня есть неделя, чтобы сообщить максимальному количеству людей о своем плане.

Когда мы подходим к парку, за которым территория «Жнецов Коттингли» заканчивается, Тристан и Люси замедляются и дают нам подойти поближе.

– Кот в сметане, – раздается скрипучий голос.

Пожилой лысый мужчина, привалившийся к двери охотничьего магазина, с добродушной улыбкой оглядывает нас всех, но особенно цепко – Тристана. На нем бежевые, потертые от времени штаны, клетчатая рубашка, которая выглядит слишком теплой для июньского утра, а на кончик носа сдвинуты очки-половинки.

– Карл! – сияет тот. – А я к тебе.

– Знаю, поэтому я тебя и жду. Что, твои девочки?

Тристан оглядывается на нас с Ламией и озорно подмигивает, будто просит подыграть.

– Мои, конечно! По крайней мере, под моей защитой в этом опасном мире.

– Все трое? – с притворным сомнением прищуривается Карл.

– А то! Ты только Феликсу и Кемалу не говори, а то они от зависти лопнут. Или меня… лопнут.

Они вдвоем заходятся от смеха, и Тристан отодвигается в сторону, чтобы мы подошли ближе.

– Познакомьтесь, это Лили, Ламия. И… Люси.

Ее имя слетает с языка так нежно и ласково, что чувства Тристана, если они хоть для кого-нибудь были секретом, становятся очевиднее некуда. Карл прячет улыбку и кивает одновременно нам всем.

– А это Карл, он наш… мой друг, – находится Тристан.

Оружейник. Карл поставляет парням оружие – кажется, я слышала это имя во вчерашнем диалоге между Робом и Джеем. Здорово, что мы сегодня встретились, потому что знакомство с человеком, у которого можно достать нож, бесполезным не бывает.

– Очень приятно, – вдруг улыбается Ламия.

– Столько месяцев работаем по соседству, а вы ни разу не заходили в гости, – с шуточным упреком заявляет Карл. – Но теперь буду ждать, заварю вам чаю. Друзья Тристана – это мои друзья.

Не знаю, как насчет Феликса, а Карл, кажется, только что принял нас в банду. И это может очень сильно помочь… Пусть я даже и не понимаю как.

Люси тоже ладит с Микой. Правда, Мур взял клятву едва ли не на крови, что никто из банды не узнает о ней, но мне не показалось, будто хоть кому-то здесь было сложно ее дать. Лили так и вовсе прижала Мику к себе и сказала, что еще посмотрит на его поведение, прежде чем решить, достоин ли он такой хорошей девушки.

Моя.

Мне нравится смотреть, как она защищает других, даже если это смешная и милая попытка защитить меня самого от наглых подростков. Лили очень храбрая, когда дело касается людей, которые ей нравятся. Хотя и себя она в обиду не даст… надеюсь.

Люси рассказывает нам всю историю любви Кемала и Ламии, но я слушаю вполуха, не особенно вдаваясь в детали. Суть одна: они две недели постоянно сталкивались и ругались, и все потому что нравятся друг другу.

Я бы так не смог. Если бы Лили сказала, что я ей неприятен, пошел бы своей дорогой и все, зачем изводить человека собой? Как можно, услышав «Я тебя ненавижу», понять, что оно наоборот? Чушь какая-то.

Как же я рад, что мы с Лили не играем в эти игры. Она не стесняется сказать, что соскучилась, обниматься в общей компании, и когда слышит вопрос, отвечает на него прямо и честно. У меня полная голова проблем, и лучшее в этом всем – что рядом с Лили мне легче, а не сложнее.

Кажется, Мур думает о том же. Он бросает на Мику взгляды, в которых я узнаю свои, брошенные на Лили. В них читается: спасибо, что у нас все просто. И та каждый раз немного краснеет.

Среди нас Мур раньше всех встретил девушку, с которой решил осесть надолго. Он никому не признается, но я знаю, что он влюбился с первого взгляда и уже полностью переехал в Холбек, так и сохраняя это в секрете.

Иногда я ему завидую: тоже хочется себе тихое место, куда можно вернуться после любого дерьма. Чтобы никто не знал адрес и, если выключить сотовый, меня бы и найти не смогли. Почувствовал это удовольствие, пока спал в квартире Лили на кресле, и каждый раз, как просыпался, видел ее сосредоточенное лицо. Когда решает задачу, она строит смешные гримасы, угрожая бровями бумаге, и постоянно кусает губы. Потом они становятся красными и припухшими, но Лили этого даже не замечает.

Здорово было бы просыпаться где-нибудь подальше от Бистона, в собственном доме, понимая, что как минимум утро может быть только твоим, без неожиданных визитеров и постоянно растущих проблем. По утрам варить кофе и выгуливать собаку. Сенбернара. Я не против своей работы, хоть с каждым днем все лучше понимаю, что вечно быть бандитом не получится. Жизнь тех спокойных районов ближе к северу мне тоже очень нравится: люди здороваются друг с другом, ездят за покупками, поддерживают свои дома в порядке и просто живут.

Вот бы совместить такой мир с моей работой… Но это невозможно.

Лили не Мика и не будет ничьей тихой гаванью. Так что не стоит пытаться превратить ее, с этой энергией и храбростью, в домашнюю кошечку. Она не будет собой в таких условиях, а мне почему-то кажется, что счастливая Лили делает немного счастливее и меня самого.

Мы не засиживаемся в баре надолго – к десяти Мур допивает свое пиво и предлагает расходиться.

Люси и Лили отказываются взять такси и предпочитают дойти домой пешком. Пока идем, я слышу их забавный щебечущий разговор о том, на какой цветок больше похожа Мика, и вдруг понимаю, что ни разу с нашего первого свидания не приносил Лили цветы. Надо исправиться.

– А мне кажется, она нежная, как полевая ромашка, – замечает Лили.

– Приглядись к ним с Муром получше. Она, может, и притворяется тихой, но я готова поспорить, что на самом деле в их паре Мика – заводила, – отвечает Люси.

То же можно сказать и о ней. За последние пару дней мы общались больше, чем за предыдущие десять лет, и Люси на самом деле совсем не забитая девочка, которая всех боится. У нее есть внутренний стержень, хоть так сразу и не скажешь.

– Ну нет, – спорит Лили. – Конечно, Мур очень о ней заботится, и видно, когда Мика устает, он торопится отвести ее домой. Но я все равно думаю, что он там главный.

– Спорим?

– А как мы узнаем?

– Фел? – поворачивает голову Люси. – Ты точно в курсе, как там на самом деле обстоят дела.

– Понятия не имею, никогда не спрашивал.

Она закатывает глаза и цокает языком. Кто же знал, что самая сильная сторона жизни, в которой Люси заслуженно чувствует себя королевой, – даже не цветы, а сплетни. Это она рассказала, что там произошло у Кемала с Ламией, и она же сейчас цепко ловила каждый микровзгляд и каждое брошенное слово, чтобы сделать свои выводы.

Так что в очередной раз, когда она задает вопрос о моих друзьях и не получает ответа, на бледном лице, мелкие черты которого освещены уличными фонарями, появляется разочарование.

– Феликс не сует нос в чужие дела, – со странной гордостью произносит Лили. – Так что мы никогда не узнаем, как там.

– Неправда, – отмахивается Люси. – Мы же вместе едем на шопинг с Микой в выходные.

– На что? – удивляюсь я.

– У нас скоро вечеринка в честь окончания школы. Мне нужно платье.

– Вечеринка через два месяца, и платье там необязательно, – отвечает Лили.

– Я все равно хочу платье, так что… Мы с Микой попробуем найти что-нибудь подходящее.

– Не понял, – вмешиваюсь я. – А когда вы об этом договорились?

– Мы же вместе выходили в уборную, – непонимающе моргает Люси. – А что не так? Нам нельзя дружить с Микой?

Странное чувство, что уже несколько минут чешется изнутри, наконец трансформируется в нечто понятное: теперь я сам побаиваюсь Люси. Она быстро сходится с людьми и все запоминает. А еще в нее влюблен Тристан, у которого рот и без того не держится на замке.

Если так пойдет, Люси будет знать все наши секреты. И мне стоит выяснить, что нужно, чтобы они остались при ней. Ведь остановить Тристана практически невозможно, а держать их подальше друг от друга – подло.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я. – Просто… здорово, что у Мики будут новые подруги.

– Я пойду с вами, – говорит Лили.

Они продолжают болтать, и мы неторопливо доходим до Коттингли Хайтс. Ночной район становится очень тихим, нам всего пару раз попадаются пьяные компании, но подойти никто не решается. Меня преследует ощущение, что Бистон наконец-то становится безопаснее и чище. Еще лет пять назад тут не стоило даже появляться в такое время, если не хочешь напороться на нож.

Хотя теперь я сам – тот самый парень с ножом. Может, Бистон становится безопаснее только для меня?

Вместе поднимаемся в лифте, девочки прощаются, договариваясь завтра встретиться в городе, и мы с Лили выходим на семнадцатом, пока Люси отправляется выше.

– Ты о чем-то переживаешь, – говорит Лили, когда мы останавливаемся у ее двери.

– Нет, – зачем-то вру я. – Просто… разные мысли.

– Зайдешь?

На секунду я даже сомневаюсь, что это говорит Лили, а не просто мое сознание принимает желаемое за действительное. Но она кладет ладонь мне на грудь, поднимает огромные нежные глаза и повторяет:

– Зайдешь?

– Миссис Хармон не будет рада.

– Она в больнице до утра.

– Лили…

Я не уверен, что говорит в ней: настоящее желание или алкоголь. Но когда пальцы сжимаются на моей футболке, отказаться становится невозможно.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Сердце моментально набирает скорость, как гоночный болид, а кровь стучит в ушах. Черт, даже драка не заставляет его сходить с ума настолько, а тут… Лили заводит меня в квартиру за руку, и я невольно скольжу взглядом по точеной фигуре и этому соблазнительному изгибу бедер.

Мы начинаем целоваться еще в гостиной, где с моих плеч, повинуясь движению тонких рук, спадает куртка. Я забываю о ней моментально: Лили забирается пальцами мне под футболку и щекотно пробегается по коже.

С каждой минутой все сложнее держать себя в руках: хочется быстрее избавиться от одежды и ощутить мягкость белоснежной кожи. Увидеть, какой будет Лили, когда не сможет прятаться за плотными джинсами и черной футболкой с очередной музыкальной бандой. Не хочу превращаться в животное, но оно отчаянно рвется наружу, требуя прекратить медленную пытку поцелуями и нежными ласками.

Как только мои пальцы забираются под футболку – аккуратно, чтобы не напугать напором, – мышцы под тонкой кожей Лили напрягаются в ответ на прикосновение, а ее собственные движения немного замедляются. Одновременно с тем, как я хочу убедиться, что с ней все в порядке, ничего не могу с собой поделать, и руки упрямо тащат края футболки наверх.

Лили поднимает руки, помогая себя раздевать. Боже, как же она красива… Я делаю несколько шагов назад, упираясь спиной в дверь ее спальни. Тонкий лифчик не скрывает почти ничего: я вижу округлую грудь, которая отчетливо выдает возбуждение Лили, но она не единственное, что в этой девушке идеально.

Косточки ключиц, хрупкие острые плечи и линия талии, которая сужается, привлекая взгляд к мягкому нежному животу. Я затыкаю инстинкты и специально задерживаюсь, чтобы рассмотреть каждую впадинку на этом теле. Лили удивительно прекрасна в тусклом желтом свете лампы, и от того, как она краснеет, когда по коже скользит мой взгляд, становится еще невероятнее.

– Иди ко мне, – наконец говорю я и маню ее пальцем.

Лили делает пару робких шагов, но я встречаю ее на полпути и подхватываю на руки, давая обхватить себя ногами. Мы снова тонем в долгом глубоком поцелуе, который с каждой секундой становится все более страстным танцем.

Поверить не могу, что она моя. Такая красивая, женственная, тонкая, и вся – от копны каштановых волос со светлыми прядями до нежных маленьких ступней – моя. Я нащупываю ручку двери не глядя, и через еще несколько шагов мы оказываемся в спальне.

Узкая кровать проседает под нашими телами, но я едва замечаю этот скрип: все мое внимание приковано к Лили. Зубами я отодвигаю край кружевной ткани, завоевывая доступ к груди, которая так и требует ласки. В то же время чужие пальцы настойчиво стягивают с меня футболку, и приходится прерваться на то, чтобы раздеться.

Та летит на пол, и к ней присоединяются мои джинсы, которые я снимаю бездумно и быстро: не хочу, чтобы мне хоть что-то мешало наслаждаться моей Лили.

Теперь она не пугается так, как в прошлый раз: я вижу, что ей нравится, когда мои губы касаются нежных и чувствительных мест на ее теле. Подается вперед, заставляя продлить ласку, а сама зарывается пальцами в мои волосы и царапает кожу короткими ногтями, посылая по телу приятные мурашки.

Негнущимися пальцами я расстегиваю на Лили джинсы и на секунду останавливаюсь, поднимаю взгляд – проверить, все ли в порядке. В тот же миг на мои пальцы ложатся ее, помогая закончить дело.

Ее ноги… Как получилось это произведение искусства? Они длинные, с соблазнительными ямочками на бедрах, будто созданными для поцелуев. Я мгновенно прижимаюсь к ним губами и получаю в награду тихий вздох. Собрав последние остатки терпения, которого никогда не было много, я запрещаю себе торопиться и ласково пробегаюсь пальцами от ступней до выпирающей косточки на бедре.

– Ты самая красивая, – говорю я.

Вернувшись губами к ее груди, я чувствую, как Лили тоже начинает гореть от возбуждения. С ее губ срывается нежный стон. Она тянется к моей шее, потом ниже, к плечам, и выгибается навстречу моему языку. Мозг отключается, и кажется, что если я не окажусь в ней, то точно сойду с ума.

Надеясь хоть немного прийти в себя, я снова поднимаюсь к губам Лили за поцелуем. Сам только не замечаю, как взбираюсь поверх и нависаю над ней, оказавшись между восхитительных ног.

Не думаю, что хотел кого-то еще так сильно. Лили пьянит меня, от ее запаха возбуждение приходит моментально. А когда она сама прерывает поцелуй, чтобы провести языком по моей шее и потом прикусить мочку уха… Мир расплывается перед глазами.

– Боже, как же долго я этого ждал, – вырывается у меня.

– Да, я знаю, – почему-то отвечает Лили.

Это… странно.

Я останавливаюсь, приподнимаюсь над ней на руках и заглядываю в глаза, но не могу ничего понять в тусклом свете.

– Лили, все в порядке?

– Д-да, конечно, – деревянно говорит она. – Я просто… поняла, что ты этого ждешь.

Что-то очень сильно не так. И хоть все внутри меня рычит и горит, требуя продолжения, я должен остановиться.

– Феликс? – В голосе Лили сквозит тревога.

Я заставляю себя подняться, сознание борется с телом за право контроля и оказывается сильнее. Даже если у меня лопнут яйца, никогда в жизни я не смогу позволить себе переспать с девушкой, которая на самом деле этого не хочет.

– Так, – пытаюсь сообразить, как теперь поступить, я, – так, так, так. Ты позвала меня сегодня, потому что подумала, что я хочу с тобой переспать?

– Когда ты так говоришь, звучит… плохо, – неловко отвечает она.

Голова все еще не работает. Я с силой тру лицо, чтобы побыстрее прийти в себя, и нахожу взглядом лежащие на полу джинсы. Точно, нужно покурить: станет легче.

– Феликс, да что не так? – едва не плачет Лили, когда я начинаю одеваться.

– Давай покурим, – предлагаю я. – Надо остыть и поговорить.

Но как только поворачиваюсь обратно к ней, сидящей на своей узкой кровати, взгляд сам собой находит аккуратную грудь, и тело снова требует разрядки. Невозможно оставаться равнодушным, когда перед тобой настолько красивая девушка. Я поднимаю с пола свою футболку и сам надеваю ее на Лили.

Теперь, пока ткань закрывает все самое соблазнительное, я хотя бы смогу думать.

– На кухню, да? – вспоминаю я.

– Феликс, я ничего не понимаю.

– Я тоже. Но так мы с тобой далеко не уйдем… Так что сначала – серьезный разговор.

Когда она поднимается, футболка распрямляется, скрывая и бедра тоже. Слава богу. Нам все время говорят, что мы разумные существа с моралью и способностью самостоятельно принимать решения, но это все сказки. Лили умудряется за секунду превратить меня в обезьянку в кроссовках.

Едва выйдя на кухню, я подкуриваю сигарету сначала ей, а потом себе. Лили открывает окно, впускает в комнату прохладный ветерок, который немного остужает мое взмокшее тело, и забирается с ногами на подоконник.

Сделав глубокую затяжку, я чувствую, как голова становится чище.

– Я не спрашивал, потому что думал, это не очень важно, – произношу в полной тишине. – Но теперь мне кажется, у тебя в Шеффилде с тем парнем произошло что-то плохое.

– И поэтому ты не хочешь со мной спать?

Странный высокий смех, который вырывается против моей воли, должен сказать все за меня, но Лили только выглядит еще более напуганной.

– Давай договоримся, – медленно подбираю слова я. – Мы же честно разговариваем?

– Д-да… Почему ты спрашиваешь?

– Ты позвала сегодня, потому что хочешь меня или потому что тебе кажется, что ты должна это делать?

Глаза у Лили становятся огромными, кроме них на лице не остается других черт. Она начинает мелко дрожать, и я делаю шаг вперед, чтобы ее успокоить, но как только ее голые ноги касаются моего торса, приходится остановиться.

– Мне не так важен секс, как взаимное желание, – пробую объяснить я. – Но сейчас кажется, что ты думаешь совсем не о том, чего хочешь.

– Какая разница? – вдруг отвечает она. – Мне нравилось то, что ты со мной делал.

– Но?

– Нет никакого но.

– Лили, – с укором смотрю ей в глаза я.

– Не заставляй меня отвечать, – просит она. – Это… еще хуже, чем секс.

На долгую минуту я теряю дар речи и застываю с тлеющей сигаретой в руке, пытаясь осознать услышанное. Да что там за дебил с ней был в Шеффилде? Что такого надо было сделать, чтобы испортить девчонке все, связанное с удовольствием?

Судя по панике в ее глазах, там был не только тупой развод с «вредно не трахаться, когда член встает». Кто-то внушил ей, что секс – это обязанность. Мол, нужно «дать то, что от тебя ждут». От одной мысли у меня самого пропадает все возбуждение, и его заменяет белая ослепляющая ярость.

– Пожалуйста, расскажи, что у тебя было в Шеффилде, – прошу я. – Мне нужно понять, что с тобой сделали.

– Если ты узнаешь, то уйдешь и больше не вернешься, – грустно отвечает Лили. – А я не хочу, чтобы ты уходил.

– Обещаю, что этого не случится, – упрямо давлю я.

Или она откроется, или я сойду с ума и прямо с утра сам рвану в Шеффилд, выяснить, кто обидел мою девушку. Одно из двух.

– Иди сюда, – избавляюсь от окурков и раскрываю руки, чтобы поднять ее. – Обхватывай меня, чувствуешь? Я здесь. Я никуда не денусь.

Ее хрупкое тело так отчаянно прижимается ко мне, что сердце рвется от боли, которая насквозь пронизывает это движение. Нас ждет очень тяжелый разговор, и я с каждым шагом все отчетливее это осознаю.

Опускаю Лили на кровать в ее комнате и выключаю лампу – так будет легче. Сажусь рядом, обнимаю за плечи. Она молчит, да и у меня самого язык словно отнимается. На самом деле это страшно – не знать, что услышишь, но уже понимать: ничего хорошего там не будет.

– Ты не бойся того, что я подумаю, – предупреждаю первым делом. – Я же знаю, какая ты замечательная. Ладно?

Она с сомнением хмыкает, и вдруг в голосе прорезаются нотки спора. Как будто теперь ее раздражает моя уверенность.

– Я спала со своим учителем информатики, – с вызовом говорит Лили.

Твою мать. Сложно представить более мудацкий поступок – учитель, который втирается в доверие к девушке, чтобы залезть ей в трусы. Даже то, как Лили это произносит, будто срывает пластырь, не помогает: у меня в глазах темнеет от злости.

Ей не нужно об этом знать. Я беру себя в руки, обнимаю тонкие плечи крепче и опускаю голову, чтобы поцеловать Лили в макушку.

– Что случилось там?

– Ты не слышишь? Это был мой учитель. На двадцать лет старше. Женатый. А я все равно с ним спала.

– Сколько тебе было лет?

– Восемнадцать.

– Значит, он не в тюрьме?

– Феликс, ты не понимаешь!

Лили выбирается из моих рук и смотрит мне в лицо.

– Я согласилась с ним спать. Мне хотелось этого, и было плевать, сколько ему там лет и на ком он женат. Я была взрослой и согласилась на это сама. Не один и не два раза, так что… Все в Шеффилде считают меня шлюхой. Возможно, правильно.

– Нет, – спокойно отвечаю я.

– Что нет? Думаешь, я вру?

– Нет, это не значит, что ты шлюха.

Весь вызов в дрожащем яростном теле мгновенно затихает. У Лили опускаются плечи, и уже через секунду она отворачивается от меня. Ее голос звучит гораздо глуше, и пока она говорит, я запрещаю себе чувствовать хоть что-нибудь, чтобы не испугать ее.

Этому учителю нужно отрезать хер. Не знаю, что он ей наговорил, но даже если ей стукнуло восемнадцать, она все еще была наивной ученицей, весь мир которой был размером с ту школу. Как можно назвать ее хоть на долю виноватой в том, что произошло, если это, сука, учитель?!

Талантливая девушка. Информатика – любимый предмет. Я слышал, с каким восторгом она рассказывала о написанных ей программах, и прекрасно представляю, что за власть имел над ней человек, который знает об этом чуть больше, чем она.

– Ты говоришь, что я должна сама хотеть этого, – произносит Лили, – но я не уверена, что этого можно хотеть.

– Тебе не нравился секс?

– Я не хочу об этом говорить.

– Представляю, – соглашаюсь я. – Только не знаю, как нам быть дальше, если ты мне не расскажешь, что произошло.

– Я не против секса, – отвечает Лили. – Понимаю, он тебе нужен. И после всего, что ты сделал, я не могу… не предложить.

– Что ты несешь? – говорю я прежде, чем успеваю обдумать свои слова.

Черт, не хватало только ее обидеть.

– Ты делаешь дорогие подарки. Как еще мне тебе ответить?

– Никак. Я делаю подарки не для того, чтобы что-то потом требовать взамен. Лили, это не так работает, и ты точно ничего мне не должна.

– Ты купил дорогой компьютер.

– Нет, так не пойдет, иди сюда.

Я беру Лили за плечи и притягиваю к себе, чтобы она могла чувствовать тепло моего тела. Она дрожит и успокаивается только тогда, когда мои руки смыкаются вокруг нее. Моя бедная девочка, сколько же говна положили ей в голову, что теперь она чувствует себя обязанной за какую-то железку?

Не только хер. Язык этому любителю обмена я бы тоже отрезал.

– Я купил тебе компьютер не потому, что хочу с тобой спать. Я купил тебе компьютер и хочу с тобой спать, это две разные вещи, и никакой связи между ними нет. Подарки делают не ради чего-то, а потому что хочется. Мне захотелось, чтобы после школы ты не потеряла возможность заниматься любимым делом.

– Но тогда…

– Тогда у нас остается вопрос: если ты мне ничем не обязана, я тебе вообще нравлюсь?

– Конечно! – задыхается от возмущения Лили.

– И когда я тебя целую, что ты чувствуешь?

Ответа нет. Я невольно вздыхаю: вести разговор очень сложно. Но разве можно оставить Лили один на один с этими демонами в голове? Еще надумает черт пойми что. И потом, как я вообще смогу раздеваться, если буду знать, что она не хочет со мной спать, а просто соглашается на это?

Раньше мне казалось, что Лили не готова. Но надо было сразу спросить: чувствовал же, что там не все в порядке.

– Мне нравится, когда ты меня целуешь, – наконец признается она.

– Уже что-то. Представляешь, как бы мы были вместе, если бы тебе и это не нравилось?

– Феликс!

– Лили, – ласково отвечаю я и добираюсь губами до ее щеки. – Как звали твоего учителя?

– Дон…

– И тебе не нравилось спать с Доном?

– Нет, – тихо выдыхает она. – Часто я просто ждала, когда все закончится.

– И ты боишься, что у нас тоже так будет?

Лили снова затихает. Я глажу ее по волосам, а потом опускаю руку вниз, к животу, и оставляю ее там. Может, так она быстрее привыкнет ко мне?

Черт, когда мы разговариваем, дурачимся или просто целуемся, она выглядит такой естественной. А сейчас будто боится меня, и это ощущается ужасно. Я даже начинаю перебирать в голове, может, что-то не так сделал или сказал?

– Не знаю, – отвечает Лили. – Может, мне вообще не нравится? Может, это я какая-то не такая?

– Он заставлял тебя делать неприятные вещи?

– Дон никогда не заставлял. Он… уговаривал. Рассказывал, что мужчинам нравится и как это важно. Я уже знаю, для вас секс – такая же необходимость, как воздух или еда.

– Чушь.

– Что?

– Это правда важная и приятная штука, – объясняю я. – Но с воздухом и едой не сравнится. Я не умру, если у меня не будет секса.

– И еще вам нужны некоторые ласки, которые мне… неприятны.

– Мне точно не нужны ласки, которые тебе неприятны. Переживу.

– Ты же не знаешь какие.

– Плевать.

– Но Дон говорил, это самые классные.

Начинаю подозревать, что ее учитель не только уебок, но еще и пиздобол. Не припомню, чтобы хоть одну из моих девушек приходилось уговаривать или даже просить.

– Чушь. Вся суть секса в том, чтобы оба получали удовольствие. А я не смогу его получить, если буду знать, что тебе неприятно, ведь все оно вот здесь. – Я тычу пальцем Лили в висок. – Я сегодня чуть с ума не сошел, когда поцеловал тебя вот сюда.

Опускаю руку к ее ямочке на бедре и аккуратно сжимаю нежную кожу.

– Тебе было приятно?

– Да, – с сомнением говорит Лили.

– Значит, есть что-то, что нравится нам обоим. Вот так и работает. Когда всем в кайф, все получается.

– Ну а когда тебе понадобится, чтобы я поцеловала тебя… там?

Я представляю ее губы у себя на члене и на секунду зависаю с ответом. Обезьянка в кроссовках.

– Если сама не захочешь, мне не понадобится.

– Но тогда тебе будет сложнее… кончить.

– Не думаю, – еле сдерживая смех, отвечаю я. – Если мы говорим честно, я больше боюсь, что будет наоборот.

Лили даже не понимает шутку, от которой меня самого мелко трясет. Она с сомнением мычит, давая мне успокаивающе гладить ее по бедру. Господи, это не кожа, а настоящий шелк. Она такая мягкая и нежная, что еще немного, и ко мне вернется прежнее состояние.

– Неужели он настолько врал? – спрашивает Лили в пустоту.

– Вообще парни разные. И никто не имеет права утверждать за всех мужчин, что мы не можем кончить без чужих губ у себя на члене.

– На члене? – переспрашивает она.

Стоп. Нет-нет-нет, только не… Стоп, а какое «там» она имела в виду?

Да твою же мать, что там было за чудовище?!

– Лили, – серьезно произношу я. – Прости, пожалуйста, но я должен спросить. Что именно Дон заст… уговаривал тебя делать?

– Феликс, – жалобно вздыхает она.

– Не хочешь говорить – покажи.

Лили выбирается из моих рук, и я даже встаю, чтобы стать манекеном, как в кабинете психолога. «Покажи на кукле, где дядя тебя трогал». Шутка сама по себе смешная, но мне совсем не до смеха. Вообще страшно осознавать, что с моей девушкой творили… извращения.

И кто! Человек, который должен был стать ее ментором! Помочь достичь своего светлого будущего!

Дона нужно наказать. Я принимаю это решение легко и просто, прямо тогда, когда встаю перед кроватью, чуть раздвинув ноги и расставив руки в стороны.

– Это глупо, Феликс.

– Зато сразу договоримся, что именно ты никогда не будешь должна делать. Вообще. В жизни.

– Ты точно не…

– А потом узнаем, где мне не нужно тебя трогать, – предлагаю я. – Так что смелее.

Она поднимается тоже и протягивает руку к ширинке моих джинс. Если не член, то что? Яйца? Вот же мерзкий тип!

– Не думай, что я глупая.

– Ты сдала экзамены в старшей школе и умеешь обращаться с компьютером, Лили, – уже даже с раздражением отвечаю я. – Для меня и всех моих друзей ты гений.

Ее пальцы скользят вниз и останавливаются в районе моей задницы.

– Что, блядь?! – вырывается у меня.

– Между… ягодиц.

– Убери оттуда руки! Так, – я решительно отступаю и закрываю зад ладонями, – договариваемся на берегу, Лили Пакстон: никогда даже не думай туда соваться. Тем более ртом. И… и… и руками тоже! Это вообще не для того место, у него в моей жизни одна задача, и оно с ней справляется!

Вспоминать о том, что однажды там оказались пальцы врача на осмотре, я вообще никогда не планировал.

Фу, блядь, проклятый извращенец! Еще и моей девушке навешал лапши так, что мне теперь снимать до второго пришествия, по кускам.

– Дон говорил, это самое приятное.

– Пусть сам себе там и лижет! Нет-нет, даже не проси. Вот смотри, все, что спереди, – твое. Делай что хочешь, не хочешь ничего делать – не делай. Но все, что сзади, – только мое. Тебе там ловить нечего.

Лили застывает, глядя мне в лицо, и вдруг начинает смеяться. Так, как она это умеет: громко, заливисто, слышат, наверное, обе высотки. И мне тут же становится легче. Я раскрываю руки, и она падает в мои объятия, не прекращая хохотать и заражая меня самого.

– Почему-то мне кажется, что с тобой это может быть приятным, – успокоившись, говорит она.

– Думаю, у нас есть все шансы.

– Феликс, можно я тебя кое о чем попрошу?

– Что угодно, милая.

– Можешь остаться со мной до утра? Просто… спать?

– Не знаю… – притворно сомневаюсь я. – Мы еще не обсудили самое главное.

– Что?

Я за руку вывожу ее снова на кухню, напустив на себя таинственности, усаживаю на подоконник и подкуриваю нам сигареты.

– Ты заставляешь меня переживать.

– Правильно. Потому что есть очень важный вопрос.

– Феликс!

Затянувшись, я выпускаю дым в проем, за которым чернеет небо и парой окон мигает Коттингли Тауэрс. Лили нервно дергает меня за ремень джинс.

– Ты большая или маленькая ложечка[13]? – спрашиваю я.

– Маленькая, – неуверенно отвечает она.

– А вот и не угадала.

Не знаю, сколько я спала. Мы долго болтали в темноте, много раз говорили друг другу: «Все, засыпай», но через пару минут тишины снова начинали диалог.

За ночь Феликс ни разу не пошевелился, и когда я просыпаюсь, он так и держит мои пальцы сомкнутыми у себя на груди одной рукой, пока второй обхватывает мою ногу на его бедре. Его голова едва дотягивается до подушки – специально лег чуть ниже, чтобы не отдавить мне руку.

Я в первый раз спала в одной постели с парнем. И сейчас, когда глаза открываются сами собой в шесть утра и больше уснуть не получается, я только и могу, что вдыхать его запах и думать обо всем, что вчера произошло.

Мне не просто повезло с Феликсом – я словно выиграла джекпот в самом дорогом казино, и этого парня мне выкатили на золоченой тележке. Как ему удается читать мои мысли? Именно в тот момент, когда я начала сомневаться, нужно ли мне было самой звать его, он остановился. И потом…

Боже, как это стыдно – обсуждать секс! Раньше, с Доном, говорил он, я могла только слушать. А Феликс подтолкнул меня рассказать обо всем и даже задуматься: а что мне нравится? И нравится ли хоть что-то вообще?

Когда он целовал мою грудь, было очень приятно. Мне становилось жарко, кожа горела от прикосновений, и почему-то вообще ни в одном его движении не чувствовалось ничего мерзкого. Мне даже самой захотелось дотянуться губами до его шеи, и именно в этот момент в голову закрались сомнение и страх. Вдруг все остальное снова будет противным? Что, если его поцелуи – единственное, что есть хорошего в сексе? Воспоминания, которые сами собой встали перед глазами, заставили меня думать не о том.

Теперь я чувствую себя глупо: все, что было не так с Доном, возможно, касается только самого Дона. По крайней мере, Феликс пообещал не требовать ничего, чего мне не захочется… И теперь, после нашей странной ночи, я ему верю.

У меня есть лишь одно желание: лежать в постели, обнимать его и слышать глубокое неторопливое дыхание. Но если прямо сейчас не подняться, горячей воды в кране может уже и не быть.

Аккуратно, чтобы не разбудить, я сначала высвобождаю руки, потом – ногу. Когда получается сползти с кровати, замечаю, что у Феликса щиколотки и ступни торчат в воздухе на добрый фут[14]. Как он может так спать?

С нашей котельной, которая греет воду пару часов с утра и пару часов с вечера, поймать горячий душ не самая легкая задача. Поэтому я не задерживаюсь под струями воды надолго, быстро двигаясь сначала с мочалкой, а потом с шампунем. Я уже привыкла ставить рекорды по скоростному принятию душа, особенно с тех пор, как бабушка объяснила принцип работы счетов за воду.

Иногда я мечтаю взять деньги из накоплений и снять номер в отеле на сутки. В том, крутом, где есть ванна, безлимитный запас воды и пушистые белые полотенца, которые не царапают кожу. Я бы не вылезала из пахучей пены несколько часов, а потом всю ночь каталась бы по большой кровати, чтобы полежать на каждой ее части с руками и ногами, раскинутыми в стороны.

Вчера Феликс сказал, Дон отнял у меня мечту, и его стоит за это наказать. Я не ответила, потому что никто ничего не отнимал – мне нужно-то восемьдесят фунтов.

Когда я выхожу из ванной, закутанная в два полотенца – одно вокруг тела, одно на голове, – и тихо пробираюсь в свою комнату, Феликс встречает меня на пороге в трусах.

– Отличная идея, – говорит он и опускается, чтобы быстро прижаться к моим губам. – Доброе утро, катастрофа.

Я ничего не успеваю сообразить, и то, что он поймал меня неожиданно, заставляет застыть на месте. Феликс тоже выглядит так, будто выспался, хотя это невозможно. К нему возвращается его мальчишеская улыбка, которая чаще всего появляется, когда мы остаемся наедине. Сколько замечала – в окружении своих друзей он обычно собранный и спокойный, но стоит нам оказаться вдвоем, как он меняется.

– Я кое-что придумал, – говорит он, – но сначала моя очередь украсть у вас немного горячей воды.

Двумя пальцами Феликс стягивает с моего тела полотенце и даже не отводит взгляд, когда оставляет меня совершенно голой. Я не знаю, что именно прикрывать, но не успеваю дотянуться руками – он их останавливает.

– Не одевайся, пока я не вернусь, – просит он.

Феликс подмигивает и скрывается за дверью, а я в панике сажусь на кровать и прикрываюсь своим легким одеялом. Он хочет сделать это сейчас?! Утром? Из окна уже проникает свет, и он увидит мое тело полностью… И я его тоже.

Раньше он говорил, что я не готова. И сейчас я с ним согласна! Пытаясь унять стучащее сердце, закрываю лицо руками и даже позволяю себе простонать в ладони – все равно Феликс не услышит. Знаю, насколько это странно: вчера мы оба почти полностью разделись, оставшись в одном белье, а сегодня меня это пугает.

Почему?

Я же взрослая, мы встречаемся не первый день, и все совершенно естественно. Мы уже даже спали вместе! Он знает, как я выгляжу, и так лучше – мы оба были в душе, это… безопаснее.

И все-таки неконтролируемая истерика заставляет меня закрываться до самых подмышек, а сердце не успокаивается. Я даже не знаю, что именно он придумал, но вчерашний разговор подсказывает: Феликс не позволит мне больше стесняться. Он уже дал понять, что готов к откровенности сам и будет требовать ее от меня.

Даже не знаю, что хуже: когда просят честности или секса, которого я не хочу. И судя по моей панике, секс вынести проще.

Когда дверь снова открывается, я проверяю, прячет ли одеяло мои ноги. Феликс, с моим полотенцем на бедрах, влажными волосами и каплями на рельефной груди, выглядит расслабленным и довольным.

– Никогда так рано не просыпаюсь, чтобы застать действительно горячую воду, – говорит он и чуть трясет головой, словно в ухо затекла капля. – Надо начинать.

Он поворачивается ко мне и замечает одеяло.

– Напугалась, что ли?

– Нет, – вру я.

– Двигайся.

Он садится рядом, забирается ко мне под одеяло и вдруг, пока я не успеваю снова прикрыться, дотягивается губами до моего затылка, а потом оставляет дорожку из поцелуев прямо вдоль позвоночника.

Тело моментально загорается в ответ на эту ласку, и теперь я не знаю, что чувствую. Страх еще не испарился, но что-то теплое уже появляется внутри, и дышать снова сложно – но уже не из-за паники.

– Мы вчера не выяснили одну вещь, – говорит Феликс в перерыве между поцелуями.

– Какую?

– Где мне тебя не трогать.

Он стаскивает с меня одеяло – не хватает храбрости его остановить – и бросает на пол. Я машинально опускаю руку вниз, пытаясь прикрыть самое интимное.

– И как мы это выясним? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– На опыте.

Феликс останавливается и поднимается, заправляя полотенце потуже. Я выпрямляюсь: не хочу, чтобы он видел меня сутулой.

– Иди ко мне, – протягивает руку он.

Я поднимаюсь. Господи, да что он там придумал?! Почему теперь ничего не рассказывает и говорит какими-то загадками?

– Как только тебе станет неприятно, скажи, – широко улыбается он.

Его пальцы зарываются мне в волосы и сжимаются у корней. Этого уже достаточно, чтобы захотелось большего, и Феликс захватывает зубами мою нижнюю губу. Мне все еще немного страшно, но теперь это совсем другое чувство. Я боюсь, что он остановится на полпути, как раньше, и мы снова не сможем… Я снова не узнаю, как это – быть с ним.

Пока длится наш медленный поцелуй, Феликс пробегается пальцами по моему лицу, слегка оцарапывает шею, а потом опускается к плечам. Я не могу просто стоять, ощущая слишком много всего одновременно, и цепляюсь за полотенце у него на бедрах, чтобы не упасть. Колени вот-вот грозятся подкоситься.

– Если хочешь, можешь трогать меня, – отрывается от моих губ Феликс. – Сжимать, царапать… Кусать. Но только если хочешь.

Его поцелуй теперь ласкает мою шею, и все внутри съеживается от удовольствия… и желания. Боже, пусть бы он никогда не останавливался. Ладони двигаются вниз по моей спине, и я робко поднимаю свои, чтобы почувствовать сильные мышцы на груди, которые напрягаются от легкого прикосновения.

Когда руки Феликса опускаются вниз и сжимают мою задницу, я не сдерживаю тихий стон. Это не слишком ласково, даже наоборот – его пальцы сминают кожу, широкие ладони покрывают ягодицы полностью, а у меня почему-то совсем исчезает страх.

– Лили? – спрашивает он.

– Очень приятно, – шепчу я в ответ. – Это… очень приятно.

– Хочешь еще?

– Да.

Он делает шаг вперед, заставляя меня отступить назад. Я решаюсь поднять ладони к его широким сильным плечам, пока поцелуи Феликса опускаются еще ниже, а зубы прихватывают кожу у меня на ключице.

Никогда не думала, что это будет настолько фантастическим. Высокий стон, который невозможно удержать внутри, вырывается наружу. Ласки заставляют меня чувствовать, как сильно я нравлюсь Феликсу. Он не упускает ни дюйма моего тела, каждый кусочек кожи получает свое прикосновение.

Меня хотят, но почему-то теперь все иначе. Я начинаю понимать, о чем мы вчера говорили: сейчас, пока чужие пальцы продолжают исследовать мое тело, что-то внутри требует сделать то же самое. И когда я касаюсь шеи Феликса, он резко вдыхает, но не останавливается.

Теперь он с силой нажимает на мои бедра, будто командует опуститься на край кровати, и мне ничего не остается, как послушаться. Наше объятие разрывается, и губы Феликса скользят вниз, к моей груди, пока ладонями он проводит по моим ногам – на этот раз нежно.

Если бы я знала, что будет настолько хорошо, вовсе не сомневалась бы вчера. И раньше тоже. Упустив пару недель, я лишила саму себя настоящего блаженства. Даже не физического – Феликс заставляет меня чувствовать себя ценной. Важной. Достойной всего того времени, что он тратит на мое, а не свое удовольствие.

– Лили, – поднимает голову он. – Ты в любой момент можешь меня остановить.

– Я не хочу, – выдыхаю я.

– Просто предупреждаю.

Он чуть отстраняется, толкает меня назад, к стене, и рука скользит вниз, между моих ног, лишая возможности дышать. Тело само движется навстречу прикосновениям, я закрываю глаза, отдаваясь ощущениям, но едва не рассыпаюсь на кусочки, когда вместо пальцев чувствую язык.

– Феликс!

– Остановиться? – хрипло спрашивает он.

– Нет! А то я… А то я…

Угроза отказывается слетать с моих губ, но она и не нужна: ласки возобновляются с новой силой. Я не успеваю даже подумать о том, стыдно это или нет, – мне просто настолько хорошо, что лишних мыслей не остается. Тону в его прикосновениях, в этом невероятном мире ощущений, где я – просто комок импульсов, который сжимается до единственной точки.

Пульс учащается, я чувствую глухой быстрый стук, кажется, во всем теле. А когда до слуха долетает стон удовольствия, который издает сам Феликс, сознание окончательно перестает работать.

Он не просто делает приятно мне, ему самому это нравится! Касаться меня, ласкать – так же, как мне нравится ощущать мышцы на его груди. Вот что, оказывается, значит хотеть человека.

Внутри меня рождается пульсация, которая становится все быстрее, растет и, когда я чувствую в себе пальцы Феликса, взрывается и расходится волной по всему телу. Я не контролирую собственные движения: стоны, руки, которые с силой сжимают его волосы… Эти волны не останавливаются очень долго, пробегаясь раз, еще один, и когда все заканчивается, мое тело обмякает.

Я открываю глаза не сразу, какое-то время наслаждаясь пьянящей пустотой внутри себя, а когда наконец делаю это, Феликс все еще находится между моих ног.

– Ты меня не остановила, – подмигивает он. – И я немного не удержался.

– Невыносимый засранец, – смеюсь я. – Теперь будешь парням на улице хвастаться?

– Конечно, – гордо отвечает он. – Первый оргазм моей девушки! Медаль на грудь повешу.

Он поднимается, садится рядом со мной и перекладывает меня себе на колени. Чувствую себя мешком с мукой: двигаться не хочется совершенно.

– Когда возвращается твоя бабушка?

– Ближе к девяти.

– Отлично, я успею скрыться к тому времени.

Я шумно выдыхаю, перекатываюсь на бок, прижимаясь к его животу лбом, и вдруг сама, по собственному желанию, целую его. И это тоже оказывается приятным. Под моей головой тут же что-то шевелится.

– Ты там осторожнее, – напряженно произносит Феликс. – Я не железный.

Теперь я понимаю, что это. Какой-то чертик вместо меня открывает рот и вдруг выпаливает:

– Я тоже хочу тебя касаться.

– Лили, ты вчера…

– Это было вчера.

– Нет, мы не успеем, тебе нужно на работу. А я не хочу рисковать встречей с миссис Хармон, она меня зарежет.

Я поворачиваюсь к часам на столе: скоро семь.

– Мы все успеем, не бойся, – говорю я.

Нахожу в себе силы приподняться – руки еще подрагивают, но я уже хотя бы не мешок – и берусь за край полотенца, которое чудом осталось на месте.

– Можно? – спрашиваю я.

– Черт с тобой, – улыбается Феликс и на мгновение прикусывает нижнюю губу. – Ты и мертвого уговоришь.

– Целый час тебя уламываю.

– Ну, так-то я парень порядочный, кому попало член не показываю.

– То есть я кто попало?

– С чего взяла? Раскрывай полотенце.

Я опускаю взгляд, надеясь, что новообретенные храбрость и желание прикоснуться к другому человеку не исчезнут, когда все станет действительно серьезно.

Феликс приподнимает меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Он тянется вперед, прижимается своими губами к моим и ведет мою руку, чтобы раскрыть чертово полотенце. Я зажмуриваюсь и начинаю скользить по его бедрам ладонью.

По тому, как он задерживает дыхание – и в этом можно узнать меня саму несколько минут назад, – я понимаю, что ему приятны мои прикосновения. Поэтому когда пальцы нащупывают член, а Феликс судорожно вздыхает, в голове вдруг появляется одна мысль: все гораздо лучше, если я сама хочу это делать.

Теперь моя очередь исследовать его тело. Это настолько интересно, что стыд отходит на второй план и позволяет мне открыть глаза. Феликс же, наоборот, отворачивается в сторону.

Это выглядит намного лучше, чем я помню. По крайней мере больше – точно. И сейчас мне самой хочется, чтобы другой человек чувствовал хоть половину всего того, что испытала я. Сначала кажется, это такой же долг, как я раньше думала про компьютер, но потом понимаю: нет. Просто мне нужно разделить собственное удовольствие на двоих.

И теперь совершенно ясно, почему Феликс стонал: я тоже смотрю на него и снова возбуждаюсь. Обхватываю крепче, стараюсь двигаться в одном ритме. Даже начинаю представлять, что еще могу сделать сейчас – или в следующий раз, когда буду храбрее.

Смотреть и касаться, оказывается, мне тоже нравится. Не думала, что буду фантазировать о сексе после того, как решила, что это не лучшее занятие в мире.

Только вот Феликс почему-то подрагивает и весь сжимается, как будто ему неприятно. Но я успеваю даже спросить.

– Лили, – шепотом просит он. – Не-не-не… Вот черт!

Я так и застываю, обхватив его член и наблюдая… оргазм. Даже не разжимаю пальцы. Феликс шумно выдыхает и аккуратно отводит мою руку в сторону.

– Так и знал, – морщится он. – Позорник.

– Я что-то сделала не так?

В ответ он почему-то смеется и мягко отпихивает мои руки подальше. Я даже не понимаю, что это за реакция, и вчера была похожая. Не может же быть, что Феликс просто смеется, когда недоволен, да?

– Вот об этом парням на улице точно лучше не рассказывать, – говорит он. – Дай мне минуту… уберу все.

Он выходит, придерживая живот рукой. Вот для таких случаев и нужны подружки, которые могут дать совет или хотя бы объяснить, что у этих парней в голове. В Шеффилде я считала себя умнее всех и держала одноклассниц на дистанции, чтобы ни в коем случае не отбили у меня драгоценного Дона. А стоило его кому-нибудь подарить, да хоть Ширли Харуэлл, набитой дуре, которая задолбала своими шахматами.

С Люси и Ламией такое обсуждать нет смысла: они обе еще неопытнее меня. Даже удивительно, как в районе с самым высоким показателем подростковой беременности именно мы втроем решили подружиться.

– Все, – объявляет Феликс, вернувшись уже одетым в трусы. – Позор смыт.

– Я ничего не понимаю. Тебе не понравилось?

– Лили, ну что ты такое говоришь…

Он подходит, опускается на колени перед кроватью и обхватывает ладонями мое лицо. Его улыбка, то ли неловкая, то ли снисходительная, становится шире, когда Феликс сминает мне щеки к носу.

– Я расскажу тебе правду, но ты пообещай, что это будет наш секрет. А то меня засмеют.

Пытаюсь кивнуть, все еще зажатая между его ладонями.

– Милая Лили, – весело говорит он. – Это все потому, что мне очень сильно понравилось. А еще потому, что ты невероятно красивая и сексуальная. Настолько, что каждый раз, когда я на тебя смотрю, боюсь кончить в штаны. Не вздумай говорить, что ты сделала что-то не так, если я схожу с ума от твоей ласки. Потому что все совсем наоборот.

У меня пылают даже уши.

Как идиоты, мы стоим на пороге минут пятнадцать и никак не выпустим друг друга из рук. Время идет неумолимо, но я не способен оторваться от уже покрасневших и припухших от поцелуев губ Лили.

– Пора, – в очередной раз шепчу я.

– Сейчас, – с готовностью отвечает она, но только крепче обхватывает мой торс руками.

Мы могли бы и не торопиться: на работу ей к полудню, а у меня движения так и вовсе начинаются вечером, но угроза быть застуканными миссис Хармон – это единственное, что может по-настоящему напугать.

– Завтра заберу тебя к себе, – обещаю я. – Мать уйдет на смену, я буду один. Познакомишься с моей квартирой.

– Без тебя я не выдержу и умру уже сегодня.

– Нет, так не пойдет, – смеюсь я. – Ты сегодня не умрешь, иначе как мы встретимся завтра?

Лили смешно морщит нос. В этот момент наш разговор прерывается резким и громким стуком в дверь. Я вздрагиваю, сердце падает куда-то вниз, к пяткам.

– Это она? – спрашиваю я.

– Бабушка? – испуганно оглядывается на дверь Лили. – Она бы не стучала.

– Она меня прирежет.

– Нет, скажем, что ты зашел пожелать доброго утра.

Стук повторяется, и теперь понятно: это мои. Распахнув дверь, я застываю на пороге, увидев Кемала с занесенной рукой.

– Тебя нет дома, – спокойно замечает он. – Решил поискать здесь. Ты срочно нужен на Бистон-роуд.

– Что-то случилось?

– Да, – коротко кивает он.

– Мне пора, – оборачиваюсь к Лили я.

Она приподнимается на цыпочки, целует меня в последний раз и улыбается.

– До завтра.

Удивительная девушка. Даже не спрашивает, какого черта мой друг барабанит ей в дверь так рано и что за срочные вопросы у нас есть с утра. В очередной раз убеждаюсь, что сделал правильный выбор.

Кемал ничего не говорит, пока мы не выбираемся на улицу. По его быстрым шагам по направлению к Бистон-роуд я начинаю подозревать худшее.

– Ночью разгромили лавку доктора Чена, – наконец говорит он. – Мак увидел, возвращался утром домой. У тебя опять выключен мобильник.

– Надо купить вторую зарядку, – киваю я.

В этом году я сменил предыдущий телефон, огромный и глухой, как будто слушаешь голоса из колодца, на новый. Этот хотя бы помещается в карман, но теперь я все время забываю заряжать его.

– Наши уже вышли, Мура я вызвал, пока искал тебя. – В голосе Кемала слышно недовольство. – Так что мы опаздываем.

– Хватит, – предупреждаю я.

– Чего?

– Хватит беситься, что я иногда думаю не о вас. Ты как ревнивая жена. К слову, когда вот так пропадешь ты, я беситься не буду.

– Со мной этого не произойдет, – мрачно обещает он. – У нас такой свободы нет.

Я прикусываю язык, вдруг осознавая риск, на который пошли оба – и Кемал, и Ламия – в своих отношениях. Даже не представляю теперь, как они собираются это все провернуть, особенно если вспомнить, что старшие Рами не отпускают сестру почти никуда.

– Вы вообще… как? – чуть спокойнее спрашиваю я.

– Не знаю, – признается Кемал. – Позавчера было хорошо, вчера снова странно. Что будет сегодня, не представляю.

– У вас сложная ситуация.

– Типа я сам не в курсе. Иногда спрашиваю себя, зачем я это начал вообще.

Он? Насколько я помню, все начала сама Ламия. Бросаю быстрый взгляд на Кемала: он хочет это обсуждать? Или мне не вмешиваться?

– Мак говорит, – он сам переводит тему, – что это ямайцы, у доктора Чена.

– Странно, – подхватываю я. – Мы же были уверены, что до поставки они к нам не сунутся.

– И вот это пугает даже больше, чем само нападение, – соглашается Кемал. – Банда Малика всегда была более жестокой, у них меньше принципов, и это – основная причина, почему нам не договориться. Но даже для них такой нигилизм не норма.

– Может, это кто-то один? Тот же Рас, который пострадал в притоне. Решил так отомстить.

Кемал поворачивается ко мне с непонимающим лицом.

– Где ты был вчера?

– Проводил свое свободное время, – напоминаю я. – На свидании.

– Я тоже, но узнать новости успел, – закатывает глаза Кемал. – Не верю, что говорю это, но… может, будешь поменьше тонуть в новых отношениях? Когда ты спал с Айлой по субботам, было легче.

– У меня есть свободное время, – повторяю я. – И у вас я его не много отбираю, так что хорош жаловаться. Меня не было всего двенадцать часов, а до этого мы полторы недели только и делали, что решали свои вопросы. Давай поменьше нотаций.

– Прости, – тут же тухнет Кемал. – Но мы еще не успели привыкнуть, что ты, оказывается, можешь просто исчезнуть.

– Да куплю я вторую зарядку! Сука, меня мать так не отчитывает, как ты. Выключай турецкую бабку свою, хватит. Заладил с самого утра. Что там с новостями?

– Ты бросил Малику кость про крысу, помнишь? Вчера нашли труп одного парня из их банды. Судя по всему, все решили, что крыса – это он.

У меня холодеет внутри, а перед глазами встает мертвое тело Сэма. Я не забыл, что мы сами показали пример, и еще не прошло ночи, чтобы мне не приснилась кровь, затекающая в глазницу. Даже когда я спал в объятиях Лили, все равно видел эту картину.

Столько раз убеждал себя в том, что другого выхода не было. Если бы Тристан не убил Сэма, в гробу лежал бы я. Но все эти уговоры не меняют сути: никто из нас не пошел в бизнес для того, чтобы убивать. Мы бандиты, но есть эта тонкая грань между тем, чтобы отнять деньги, и тем, чтобы отнять жизнь.

Я знаю, что Альфред умудрился повесить труп на Ябсли, который лежал в самой дальней комнате, прибитый приходом так, что даже не слышал налета. И от этого еще хуже: каким бы законченным нариком тот ни был, точно не заслужил пойти в тюрьму за то, чего не делал.

Никак не решаюсь поговорить об этом с Кемалом: вижу, что не одного меня вина придавливает к земле. И нужно уже или исправиться и вернуть себе право называться хорошим человеком, самому сесть вместо Тристана – тот просто меня защищал, – или принять то, что я им больше никогда не стану.

И каждый раз в голове всплывает один вопрос: как быть с мамой? Сейчас она стесняется смотреть соседкам в глаза, но это хотя бы отчасти компенсируется тем, что мы начали жить, а не выживать. Что она будет делать, оставшись одна? Без денег, без меня, без помощи, без возможности переехать и начать новую жизнь?

Предать себя я еще могу. Поверить, что друзья справятся сами, а Лили через время найдет себе парня получше – она настолько хороша, что это не так сложно. У меня не столько самомнения, чтобы решить, будто я как-то повлияю на ее будущее своим существованием. А вот предать мать, которая потратила на меня целую жизнь, я не смогу. Даже если нужно будет стать законченным подонком, главное – дать ей хотя бы достойно провести следующие годы.

Со дня, когда умер отец, я остался единственным мужчиной в доме. Мать не ходит на свидания и не даже не думает найти себе нового мужа, и это, хоть и не очень хорошо для нее, держит нашу маленькую семью вместе. Я несу за нее ответственность. Больше некому.

Так что в очередной раз запретив себе думать о том, имели ли мы право переступать эту черту или нет, я набираю воздуха в грудь и выпрямляю спину, поворачивая на Бистон-роуд. Мы здесь главные, и это должно быть ясно каждому прохожему.

Осколки витрины ровным слоем усыпаны по улице – мимо не пройдешь. Одинокая и пустая рама, просматривающаяся со всех сторон, одним своим видом вгоняет в тоску. Даже неоновая вывеска, полностью изломанная, подмигивает парой диодов, лежа на полу. В воздухе висит затхлый и душный запах, который всегда появляется там, где мы теряем контроль.

Недоверие. Проблема не в лавке проклятого доктора Чена, так ведь? Если это ямайцы, то погром посчитают объявлением войны, и ни у кого не будет ни малейшего желания платить нам за защиту. Кому нужна прохудившаяся крыша, тем более за такие деньги? Мы никогда не стеснялись в ценах, уверенные, что любая стычка с другими бандами будет в первую очередь затрагивать нас самих, а не тех, кто нам доверился.

Идиоты.

Сейчас даже правильно, что мы все собрались: это покажет остальным, что «Жнецы Коттингли» не игнорируют проблемы.

– Утро, доктор Чен, – переступаю я через порог.

Внутри все еще хуже: прилавки перевернуты, то, что там стояло, хрустит под ногами, каждый шаг по аптеке заставляет сумму убытка расти. Термометры, витамины, вата, дешевая помада, я даже наступаю на пачку зубного порошка, и он весело вздымается в воздух маленьким белым облачком, которое, впрочем, тут же оседает.

На секунду я всерьез пугаюсь: хватит ли нам денег выполнить собственные обещания?

– Мистер Ниббс! – на высокой ноте проговаривает мое имя доктор Чен. – Вы давали гарантии! Я исправно платил!

– Все в силе, – пресекаю истерику я. – Считаем ущерб. Частично выплачиваем, частично восстанавливаем своими силами. Виновных мы найдем и накажем.

Глаза находят черную надпись, явно сделанную из баллончика. Это уже сообщение для нас.

Зубы сводит от омерзения. Все знают: я ненавижу нациков. Это один из принципов, который нас объединяет: никаких групп по национальности. Два года назад, когда едва только набирали силы, первыми, кого мы выкурили из Бистона, стали сраные нацики. Им даже ничего не нужно было, ни территорий, ни денег, ни бизнеса – только чистое насилие.

Было бы странно, если бы разношерстная толпа из англичан, ирландца, шотландца, индийца, турка и бельгийца не начала свою карьеру с драки с ультраправыми. Наверное, эта победа была самой сладкой, удовлетворяющей до последней косточки на мизинце: мы чувствовали, что правы.

За это можно драться даже до смерти. Не за деньги, оружие, бизнес – за свою гребаную правоту. Потому что ничего не опьяняет больше, чем уверенность, что приносишь миру огромную пользу.

Вся моя банда в сборе. Я замечаю, что и без команды они понемногу заняли свои места: Мак на стреме – хотя ему бы поспать, – Тристан и Джей внутри, Мур и Роб проверяют склад на предмет ущерба и там.

– Доктор Чен, оставьте нас пока одних, – приказываю я.

Голова удивительно трезво мыслит. Паники нет, хотя должна была бы накрыть. Но я оглядываю аптеку и составляю пошаговый план действий. Лучшее, что может успокоить расшатанные постоянной войной нервы, – ощущение контроля.

– Мур, – зову я. – Мне нужно, чтобы вы с Кемалом подняли бумаги и вместе с доктором посчитали ущерб.

– Понял, – выглядывает он.

– Трис, Джей.

Они оборачиваются.

– Вы помогаете убрать. Начните с этой сраной надписи: не хватало только, чтобы копы притащились сюда придумывать дело о расовой напряженности. Очевидно, что это не оно.

– Ладно, – легко соглашается Тристан. – А что насчет дел на автомойке?

– Все переносим на завтра. Сегодня нам надо убраться так, чтобы к утру не было заметно даже следов.

Джей вообще просто кивает. В такие моменты я люблю своих парней: ни одного лишнего замечания.

– Роб! – зову я.

– Дай угадаю, – слышится голос из-за задней двери.

– Опроси район, они тебя хорошо знают. Может, какая-нибудь старушка не спала и видела, кто пришел.

– Это не ямайцы, – заявляет Кемал.

– Что?

– Это не ямайцы. По крайней мере, не наши. Кто-то, кто их плохо знает, пытался имитировать их.

– С чего ты взял?

Кемал тяжело вздыхает.

– Во-первых, я видел их граффити, там всегда более размашистый почерк. Во-вторых, у ямайцев нет претензий к китайцам, только к белым – это давно понятно по тому, как Малик дразнит тебя, но не трогает нас с Муром. В-третьих, ямайцы Бистона – пятидесятники. Половина ходит в церковь по воскресеньям. Какое, к черту, растафарианство?

– Это очевидно, Ватсон, – со смехом выходит Роб. – Все, я ушел. Времени мало.

– Да, – киваю я и возвращаюсь к Кемалу. – Ты уверен?

– На все сто. И это хуже всего.

Я не сразу понимаю, о чем он, но когда доходит, внутри все холодеет.

Если нас с ямайцами кто-то стравливает, значит, в районе пытается появиться новый игрок. И судя по тому, что мы не представляем, кто это, и совершенно упустили его появление, проблем с контролем у нас куда больше, чем кажется.

– Мне задание? – вяло интересуется Мак.

– Ты домой, отсыпаться.

Он дежурил наверху улицы, контролируя нейтральную зону. Скорее всего, не спал всю ночь – мы делаем это по очереди с тех пор, как произошла стычка на границе. Конечно, нас слишком мало, чтобы обезопаситься полностью, но как минимум иллюзия у противника должна появиться.

Кстати, сегодня моя очередь.

– Я в порядке, – недовольно отвечает он.

– Знаю. Будешь еще лучше, как поспишь, потом присоединяйся к Робу. Только ты умеешь находить его без мобильника.

Я снова оглядываю разрушенную аптеку и принимаю решение.

– Моя задача – витрина, – объявляю я громко. – Так что пойду и займусь ей.

Мне нужно поговорить с Карлом, пока я окончательно не наломал дров. Боюсь, сейчас только он и сможет мне помочь.

Роб уже скрылся, но, когда я поднимаюсь вверх по улице, чувствую на себе взгляды. Понятное дело: весь квартал знает, что у нас проблемы. Черт, как же плохо, а еще хуже – непонятно, где искать виновного. Его нужно избить на глазах у всей улицы, только тогда баланс восстановится.

Такое ощущение, будто вся моя жизнь – это череда проблем, которые нужно решать, и больше в ней ничего нет. Мне двадцать, а я уже вымотался. Что будет дальше?

Как только разберемся с сегодняшним происшествием, ямайцами и автомойкой, я возьму отпуск на неделю. Слышал, что на нормальных работах так часто делают – а моя утомляет меня не меньше. Сгребу Лили в охапку и уеду куда-нибудь – может, даже во Францию. Или в Испанию, к теплому морю. Ладно, если думать реалистично – в Бат[15].

Мысль придает новых сил, и я хватаюсь за нее, как за соломинку. Лили наденет купальник, мне сорвет крышу, до моря мы вообще не дойдем. Будем неделю лежать в кровати, как два ленивых бегемота. И разговаривать. И спать нормально, а не так, чтобы ноги торчали в воздухе.

Магазинчик Карла совсем недалеко, но в этой части улицы катастрофой доктора Чена даже не пахнет. Я стучусь в еще закрытую дверь и получаю скрипучее «Заходи, не стой там».

Никто, ни Мур, ни Кемал, не знают, как много Карл сделал для меня в свое время. Да нет, даже для нас. Когда мы были школьниками, робко пытавшимися драться с другими за мелочь на жвачку, именно Карл стал тем, кто разглядел в нас наши же возможности.

Он встречает меня на своем обычном месте, за прилавком. С той же гладкой лысиной и бликами в очках-половинках.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я, тяжело опираясь на столешницу.

Карл мягко улыбается, оглядывает меня и кивает.

– Чен? – уточняет он.

– Ты уже в курсе?

– Все в курсе. Пойдем, я сделаю чай.

Заднее помещение в магазине Карла раза в два больше основного. У стены стоит столик с двумя стульями, чайником и чашками, рядом – маленький холодильник. Лестница ведет на второй этаж, жилой. Но самое главное – это еще один ряд стеллажей. Ножи всех мастей занимают целую стену, от мелких, почти неотличимых от перочинных, до тех же самых мачете, два из которых мы недавно сломали. Здесь же кастеты, стеклобои и тактические фонари.

Напротив – пневматика и страйкбольное оружие. Ничего нелегального, но местные модели точно повторяют боевые. Для демонстрации идеально, тем более что все настоящее Карл прячет где-то еще. Вторая часть витрины – компоненты для самодельного оружия. И конечно, пара броников, перчатки с металлом. По мелочи.

Думаю, Тристан здесь больше чувствует себя как дома, чем в собственной квартире. Пока Карл наливает молоко в заваренный чай, я опускаюсь на стул и позволяю себе на минуту закрыть глаза.

Это мы тоже переживем. Пока нет ничего такого, с чем нельзя справиться.

Мертвое лицо Сэма всплывает в темноте совсем невовремя.

– Хорошая новость: вы набрали баллов после того, как разобрались с притоном, – успокаивающе произносит Карл. – Не знаю, о чем вы договорились, но торговцев наркотиками в районе пока нет.

Еще один пункт к доводам Кемала: если бы ямайцы хотели войны, плевали бы они на наши переговоры.

– Мы просто предупредили, что у нас территория, свободная от этого дерьма.

– Это дает вам запас прочности. Но вы, как я помню, пообещали Чену, если что-то случится – это на вас?

– Уже разбираемся. Парни восстанавливают аптеку.

– Что тогда ты делаешь здесь?

Я беру придвинутую ко мне чашку и подношу ко рту. У Карла всегда вкусный чай.

– Мне нужен совет. Потом пойду к Марку.

Карл грузно садится напротив меня и с интересом смотрит в глаза. Он ждет моего вопроса, пока тот еще толком не сформировался.

Делать нечего – решаю вывалить как есть.

– Ты говорил, не будешь вмешиваться в наши дела, – начинаю я.

– Подозреваешь обратное?

– Нет. Не знаю, вмешает ли тебя мой вопрос.

– Задавай, я сам решу, – добродушно соглашается Карл.

Это он объяснял мне, подростку, что самое чистое занятие не грабежи и не угон, как предлагали остальные. Расписал не только плюсы – стабильный заработок без пыли и опасности, – но и то, за что именно мы будем нести ответственность. Когда местные торговцы начали сомневаться, Карл навел меня на цель, и это очень помогло. Мы выгнали нациков, и несколько кварталов стали нашими почти без лишних вопросов.

Но он никогда не вмешивался в отношения между бандами, становясь точкой баланса и главной нейтральной территорией, которая поставляла оружие всем, у кого были деньги. И это устраивало даже нас: по крайней мере, мы могли узнать, что именно происходит.

– Феликс, – вырывает меня из мыслей Карл.

– У Чена на стене надпись, и судя по всему, те, кто напали, пытались косить под «Стволов». Не очень умело, можно было бы и получше.

– Интересно.

– И я подумал: мы разобрались почти со всеми, остались только «Стволы». И что это тогда за третья банда? Как вообще кто-то появился в районе, где мы работаем, и прошел мимо нашего носа?

– Правильный вопрос, – мягко улыбается Карл. – Ты растешь.

– Значит, ты не скажешь, кто они?

– Нет, не скажу. Потому что третьей банды нет. Вы оставили «Кирпичам» гараж, это да. Но они окопались там с головой и даже пытаются зарабатывать на настоящем ремонте. Больше никто ко мне не приходил – и никаких лишних разговоров я не слышал.

Я замираю, пытаясь почувствовать хоть каплю фальши в его тоне. Но ее нет.

– Тогда я не знаю, кого искать.

– Того, кого вы оба обидели. Ты и Малик. Идеально, если вы поищете вместе.

– Сомневаюсь. Мы не очень хорошо поговорили в прошлый раз.

Карл хмыкает: уверен, Тристан ему все уши прожужжал своей идеей с гранатами.

– Если Малик задаст тебе тот же вопрос, – медленно говорю я, – ты ответишь то же самое?

– Да, только он не спросит.

– Ты так уверен?

– Между вами есть одно большое отличие: если ты сомневаешься, то приходишь за советом.

– А он?

– А он не сомневается.

Позже, когда я выхожу из магазина Карла, скомканно попрощавшись – задержался бы еще, но вопрос с витриной сам себя не решит, – летнее солнце уже жарит вовсю, заливая улицу ярким светом.

Лучами от Бистон-роуд расходятся небольшие переулки с одинаковыми домами, прикрепленными друг к другу, как сиамские близнецы. Я сворачиваю на Паркфилд-гроув, прохожу мимо одной из этих аллей. Мусорные баки вдоль домов, абсолютно одинаковое расположение окон в каждом из них. О том, что тут не живут клоны друг друга, говорят только разномастные заборы и разношерстные крохотные дворики. Никогда не хотел жить в таком месте, хоть это и было бы крутым изменением по сравнению с муниципальной квартирой.

Когда Паркфилд-гроув заканчивается, я упираюсь в соседний квартал – куда более дорогой. Марк Беннетт, вся семья которого занимается стеклом еще со времен динозавров, открыл офис в бывшем отцовском гараже, на углу которого так и сохранилась старая табличка: «Частная собственность, посторонним вход воспрещен». От сочетания ее и надписи «Добро пожаловать» на двери создается впечатление, что Марк рад клиентам, но не очень сильно.

Я захожу внутрь, и его вечно мрачное, покрытое рытвинами лицо встречает меня легкой и почти вежливой улыбкой.

– Привет. Чен?

– Ты уже в курсе?

– Все в курсе.

– Нужно заменить витрину сегодня, – перехожу к делу я. – Двойная цена.

– Кто платит?

– Мы.

Марк смеряет меня долгим испытующим взглядом и, будто приняв решение, кивает.

– Заменим.

День кажется долгим и сложным. Моя странная бодрость заканчивается уже к двум часам дня, а смена – только в семь. Поэтому, едва усевшись на свободное место в автобусе, я моргаю и просыпаюсь за мостом, на подъезде к парку Кросс Флатс.

Сегодня мы договаривались встретиться с Ламией и Люси, так что едва сообразив, где нахожусь, я быстро поднимаюсь и бегу к выходу, чтобы успеть выскочить на остановке. Чуть не врезаюсь в стекло – от короткого сна совсем теряю ощущение того, где я и какой сейчас год. Получаю осуждающий взгляд от водителя через зеркало заднего вида.

За день асфальт успел сильно нагреться – когда мои ноги в кедах на тонкой подошве касаются земли, температура отлично чувствуется. Да и в целом воздух тяжелый, липкий, от такого промокаешь моментально. Конец июня, лето окончательно вступает в свои права, и следующий месяц будет особенно жарким.

Остановка находится рядом с салоном, где работает Ламия, так что идти мне до нее несколько шагов.

– Эй, – окликает меня кто-то сзади. – Лили, да? Лили Пакстон.

Я поворачиваюсь в сторону голоса и замечаю мелкого чернокожего парня в драных синих джинсах, покрытых грязью у лодыжек, и черной футболке с концерта The Chemical Brothers. Я купила такую же в прошлом году в Шеффилде. Парень сидит на заборе кладбища, прямо на углу, почесывая голову под дредами.

– Да-да, ты. Это же ты Лили? – широко улыбается он.

Он манит меня пальцем, приглашая подойти. Но что-то подсказывает мне, что не стоит, и я пытаюсь вспомнить, откуда мы знакомы. В школе таких, как он, точно не было.

– Чо ты моросишь? – удивляется он. – Это нейтральная территория, чо я тебе здесь сделаю?

Его слова звучат еще страннее, чем весь он вместе взятый. Но судя по всему, дело касается банд. Я слышала от Феликса что-то про нейтральные места, которые не находятся ни под чьим контролем, и кажется, одним из них был парк Кросс Флатс.

Тогда бояться нечего, правильно? Я разворачиваюсь и подхожу к этому парню. Он и правда не двигается с места, только помахивает ногами.

– Что, The Chemical Brothers в Лидс тоже приезжали? – киваю я на футболку.

– А ты чо, шаришь, малая? – радостно оскаливается парень.

– Чутка.

– Ну да, тип приезжали, качали нормально.

– У меня такая же футболка, только из Шеффилда. А тебя как зовут?

– Меня-то? Дре.

– Как доктора?

– Да иди ты! – возмущенно ржет он. – Я Д'Андре. И дядя мой тоже. Чтобы не путали, я стал просто Дре.

Ямаец. Вот оно что: я слышала о ямайской банде и что у них со «Жнецами Коттингли» не лучшие отношения. И как я поняла, один из них и оставил ту рану на теле Феликса.

Класс. Я болтаю с врагом своего парня. Неудивительно, что меня не принимают в банду.

– Зачем позвал, Дре? – с обидой спрашиваю я.

– Ты же девушка Феликса Ниббса?

– Ну да.

– Я его тут весь день жду, жопу отсидел. Можешь побыть эсэмэской?

– Кем?

– Ну, передать ему кое-чо. Ты ж нормальная? Шаришь за The Chemical Brothers.

– Смотря что, – напрягаюсь я.

– Скажи, Малик хочет перетереть завтра вечером на поле. Говорит, происходит херня.

– И все?

– Ну да. В эсэмэску влез, – широко улыбается Дре. – Чо, передашь?

– Хорошо, – соглашаюсь я.

– Спасибо! – радостно сияет он и, ухватившись за забор, встает на него ногами. – Пока!

Когда Дре делает сальто назад и приземляется точно между двумя надгробиями, у меня сжимается сердце. Ничего не понимаю, но… Теперь мне будет о чем поговорить с Феликсом. Правда, я не собиралась так рано возвращаться домой и не знаю, как еще с ним связаться… Позвоню из автомата, там, ниже по улице.

Как только я разворачиваюсь, замечаю Ламию, которая закончила работу и вышла на улицу. Она смотрит на меня с вопросом, безмолвно орущим на весь перекресток. Даже до кладбища долетает.

Я перебегаю дорогу и с улыбкой подхожу ближе к Ламии. Вопрос никуда не исчезает: эти агрессивно поднятые брови и сомкнутые в нитку глаза оказываются еще громче голоса.

– Это Дре, он из ямайцев, – объясняю я. – Попросил побыть эсэмэской.

– Ты встречаешься с Феликсом, – шипит Ламия.

– Не поверишь, но я помню.

То, что было у нас утром, забыть невозможно. И надеюсь, даже в будущем, когда внуки наконец сдадут меня в дом престарелых, я буду вспоминать этот оргазм. Потому что он перевернул все мои представления о жизни и подарил надежду на совсем другое будущее.

– Тогда какого черта ты хихикаешь с ямайцем?

– А что мне с ним, драться? Мы на нейтральной территории.

– Не верю, что это приходится объяснять, – хватает меня за локоть Ламия. – Но, если ты встречаешься с лидером одной банды, не нужно болтать с их врагами. Думаешь, Феликс не узнает?

– Надеюсь, что узнает, – улыбаюсь я. – И желательно поскорее, потому что эсэмэску все-таки надо передать.

– Лили!

– Не кричи. Я знаю, мы не друзья, но Дре послали отправить Феликсу сообщение, и он решил это сделать через меня. И нам даже удобнее: покажем, что полезны. Так что хватит злиться.

– А если это подстава?

– А если нет? Я передам все слово в слово. Дальше пусть Феликс решает, он там главный. Пойдем за Люси.

Цветочный находится чуть ниже по улице, перед охотничьим магазином. Люси, одетая в скромное голубое платье – она единственная среди нас их носит, – уже ждет снаружи, и у нее в руках три разных цветка.

– Впервые у нас были одновременно сразу все, – сияет Люси. – Вот, это ты.

Она протягивает мне темную лилию каллу, такую же, какую подарил Феликс на первом свидании. Ламии достается веточка розовой эустомы, а у самой Люси остается скромная белая маргаритка.

– Ты себя совсем не ценишь, – морщится Ламия. – Ты не маргаритка.

– Отстань, – улыбается цветку Люси. – Мы обе стойкие, выносливые и при этом остаемся нежными.

– Ты скорее белая роза.

– Фу, они пошлые и есть у каждой второй невесты. Знаешь, сколько их я перебрала? «Мне нужен красивый букет из белых роз, у меня есть десять фунтов». Что я на десять фунтов соберу? Могу свой средний палец обернуть в красивую бумагу. Самую дорогую и свадебную.

– Плохой день? – понимаю я.

– Очень.

– Нам нужно выпить и поужинать. Пойдем в итальянское кафе?

Люблю это место, Лука никогда не против, чтобы мы приносили свой сидр, если одна бутылочка уходит ему самому.

– Только ненадолго, – отвечает Ламия. – Если я буду так часто опаздывать, родители начнут задавать вопросы.

– Мы тоже хотим задавать вопросы, – добавляет Люси.

– Не сейчас. Потом расскажу.

– У вас вчера было свидание?

– Все сложно. Наверное, мы поторопились с отношениями, и теперь оба не знаем, что с ними делать.

– Поторопились? – уточняет Люси. – У тебя полгода до замужества. Когда еще ты собираешься жить?

От неожиданной стали в ее голосе подпрыгиваю даже я. Не знаю, что нужно сделать, чтобы Люси меня не отчитывала, но сейчас готова практически на все. Бросаю быстрый взгляд на Ламию: уголки ее губ опускаются, а в глазах появляется отчаяние.

Даже не представляю, в каком аду она живет. Каждый раз, когда речь заходит о будущем, ее взгляд тухнет, словно кто-то внутри погасил свечу. Я бы сошла с ума, если бы вместо всего, что мне хочется, меня ждала судьба, которую придумала семья.

Хотя я ведь так уже жила, в Шеффилде. Просто у моего «надо» была красивая обертка.

– Когда захочет, – подхватываю под локоть Ламию и прижимаю ближе к себе. – В конце концов, мы еще не решили, стоит ей выходить замуж или нет.

Люси поворачивается к нам, но вдруг затихает. У нее даже розовеют щеки.

– Прости, – тихо говорит она. – Плохой день.

– Нет, ты права, – отвечает Ламия. – Просто… Если мы оба не понимаем, к чему это приведет, зачем было начинать?

– Ты хотела жить здесь и сегодня, – напоминаю я. – Радоваться свободе.

– Тогда почему от нее только грустнее?

Ни у кого из нас не находится что сказать на это. Я ужасно невовремя вспоминаю, как счастлива была ночью, и становится стыдно. Не буду пока ничего рассказывать: только больше испорчу настроение.

Мы молча идем вниз, каждая в своих мыслях.

– Прекрасные дамы, – окликает нас мужской голос.

Да что такое, нам дадут сегодня поужинать или нет?! Ну к черту, больше я по Бистон-роуд ходить не буду.

– Мистер Экстон, – оборачивается Ламия.

– Я ведь просил вас заходить, – с мягким укором произносит оружейник Карл. – А вы даже поздороваться не заглядываете.

– Простите, мы… заболтались.

– А я слышу, да. Очаровательное щебетание.

Я тоже оборачиваюсь. Карл стоит на пороге своего магазина и едва заметно кивает в сторону двери.

– Зайдите на пару минут. У меня тут конфетки.

Выглядит это просто отвратительно, но выбора нам не остается – оглянувшись, не привлекаем ли лишнего внимания, все втроем мы подходим к нему и ныряем за дверь охотничьего магазина.

Здесь все выглядит незнакомым и непонятным. Я не могу угадать предназначение половины вещей на витрине, а камуфляж, который стал частью интерьера, скорее пугает, чем привлекает.

– Мисс Бэнкс, – ласково произносит Карл, – Тристан оставил вам подарок. И поэтому я вас позвал. Подождете здесь?

– Конечно, – отвечаю я вместо застывшей в ужасе Люси.

Когда Карл скрывается в подсобке, она поворачивается к нам, вся пунцовая.

– Что Тристан делает? – громко шепчет она. – Он с ума сошел?

– Он в тебя влюбился, – напоминаю я.

– И что? Подарки-то зачем?

– Я предлагаю просто радоваться им.

– Чему?! Мы не в кондитерской! Это не круассан!

– Для Тристана, считайте, целая коробка круассанов, – слышится голос Карла. – И даже мне кажется, что это очень романтичная… вещица.

Он возвращается с небольшой коробочкой и раскрывает ее перед Люси. Ее брови ползут вверх, а на лице отражается смятение.

– Это… садовый нож?

– Именно, – кивает Карл. – Для вашей работы. И совсем немного – для защиты. Если понадобится.

– Очень красивый, – вдруг вздыхает Люси.

– Возьмите. Лезвие – сталь. Ручка – оливковое дерево.

Любопытство берет надо мной верх, и я заглядываю Люси через плечо, пытаясь увидеть, как выглядит оливковое дерево.

Кажется, это складной нож, но самое интересное – узкое лезвие изгибается к окончанию, как будто хочет быть крюком, когда вырастет. Светлая, отливающая желтым ручка заканчивается маленькой круглой вставкой на конце.

– А что это? – тычет пальцем на вставку Люси.

– Компас. Я не волшебник, поэтому он показывает всего лишь на север, а не в сторону сердца Тристана… Но думаю, это ничего. Тристан постарается стоять посевернее.

Ламия хмыкает в ответ на шутку, и я тоже не удерживаюсь. Люси краснеет еще сильнее.

– Вот, собственно, зачем я вас пригласил. Давайте вернем его в коробку, и…

– Нет, я так заберу.

Люси ловко складывает нож и тут же прячет его в карман.

– Если увидите Тристана, передайте ему от меня благодарность, мистер Экстон.

– С радостью, – расплывается в хитрой улыбке Карл. – Но полагаю, если вы пройдете на пару кварталов ниже, встретите его сами.

– Чен? – почему-то уточняет Ламия.

– Да. Насколько мне известно, они как раз заканчивают. И кстати, конфеты.

Карл достает из кармана три одинаковые маленькие конфетки в желтой обертке и выдает каждой по одной. Подмигивает и наконец указывает на дверь.

– Спасибо, что зашли.

Уже на улице Ламия расслабленно выдыхает и крутит конфету в руках. Вниз мы идем немного быстрее: не знаю, что там случилось у аптеки Чена, но хочу увидеть это своими глазами.

– Он очень странный, – замечает Ламия.

– Он очень милый, – спорит Люси. – И дал нам конфеты.

– Мужчина его возраста, который предлагает конфеты девушкам нашего, – это что-то из криминальной хроники.

– Успокойся, нам уже не десять. Тебе так вовсе скоро двадцать.

– Голосую за милого, – вмешиваюсь я. – Он позвал нас не из-за конфет.

– Кстати об этом, – подхватывает Ламия. – Люси, что ты будешь делать с Тристаном?

– Не знаю. Я вообще не представляю, как со всем этим быть. Если отец найдет нож, меня им же и зарежут.

– Может, съедешь от него? – в очередной раз предлагаю я. – Тебе же уже платят?

– Этого и на комнату не хватит, – поджимает губы Люси. – И потом, он в последнее время стал намного тише. Не знаю, что с ним случилось.

Я смотрю на ее руки и понимаю, что свежих синяков и вправду давно не появлялось. За подготовкой к экзаменам и новыми отношениями совсем не следила за тем, что происходит в жизни подруг. Пора разузнать все-все новости.

Может, поэтому Люси стала немного увереннее в себе? Нужно было только, чтобы отец перестал ее донимать.

– А деньги он?..

– Больше не трогает, – отвечает она. – Говорю же, я не понимаю, что с ним. Но, если честно, стало легче.

У аптеки доктора Чена мы замечаем странную картину: Тристан и Джей вдвоем, вооружившись щетками на длинных ручках, подметают тротуар. Я даже зажмуриваюсь и трясу головой: вдруг перегрелась?

Нет, мне не кажется.

– Люси! – первым реагирует на наше появление Тристан. – Привет, девчонки!

Он тут же прислоняет щетку к стене и в сопровождении нашего эха из «привет» выходит навстречу.

– Ты не заглядывала к Карлу? – спрашивает он.

– Я все получила, – снова краснеет Люси. – Спасибо тебе большое.

– Будь осторожна, он очень острый, – начинает тараторить Тристан. – Отлично подойдет для работы, но, если что, ты просто на компас нажми, и все готово. Хочешь, научу, как с ним обращаться? Изгиб там удобный, а с твоим ростом надо только пробить брюшину. И все, дальше он свое дело сделает.

– Трис, а Феликс здесь? – прерываю я бесконечный поток.

– Ага, внутри, – отвечает он и тут же переходит на французский.

– Уже неловко, – шепчет Ламия мне на ухо, когда мы подходим к двери аптеки, – то ли ее спасать, то ли его.

– Ты же говорила, сама разберется, – напоминаю я. – Вот пусть и…

Витрина аптеки, чистая и сияющая, выглядит как новая. Стоп… Кажется, она и есть новая: ни одной наклейки, ни той неоновой рекламки. Я опускаю взгляд к земле и замечаю маленькие кусочки стекла на тротуаре. Неужели у Чена был погром?

Я открываю отмытую дверь и захожу внутрь.

– …Итого у нас четыреста фунтов чистого убытка плюс сто простоя? – доносится до меня голос Феликса.

– Это по цифрам, мистер Ниббс, – отвечает ему доктор Чен. – Но с учетом всего, что вы сегодня сделали для восстановления, я настаиваю, что покрытие убытков не требуется. Этих работ более чем достаточно.

– У нас был договор, я его выполняю.

– Я не верю, что должен вас уговаривать брать мои деньги, – возмущается доктор Чен. – Не хочу чувствовать себя грабителем.

– Тогда договоримся на бартер. Две недели вашей защиты с нас. За следующей оплатой мы придем… в июле.

Я прохожу мимо стеллажей, которые уже заполнены товаром, но по сбитым углам и царапинам на боках заметно: здесь недавно был погром. Но когда? Это что, и есть причина утреннего визита Кемала?

Но как можно было восстановить магазин так быстро?

– Мисс, – замечает меня доктор Чен. – Извините, но мы еще закрыты.

Феликс оборачивается, и стоит ему увидеть меня, серьезное лицо светлеет. С ума сойти, я встречаюсь с настоящим бандитом и только теперь ощущаю это в полной мере. Он кажется чужим здесь, рядом с пакетами ватных шариков и хозяйственного мыла.

– Все в порядке, доктор, она своя.

Феликс возвращает на место суровое лицо. Бандит как он есть.

– Пожалуй, подожду на улице, – говорю я, но Феликс останавливает меня жестом.

– Доктор, мы вроде закончили? Тогда хорошего вам вечера. Если что, сразу звоните.

Чен с подозрением прищуривается на меня, но все же кивает.

– Всего доброго, мистер Ниббс.

Уже на выходе рука Феликса собственническим жестом ложится мне на поясницу. На улице я не удерживаюсь от крошечного ехидства:

– Как громко звучит: мистер Ниббс.

– Не нарывайся, – предупреждает он тихо, но в голосе слышатся смешливые нотки.

– А то что?

– Отшлепаю.

– Так говоришь, будто это угроза.

– А я больно шлепаю. Девчонки, привет! – переключается он в секунду. – Вы домой?

– Мы сначала ужинать. Феликс, у меня для тебя есть новости… Но давай немного отойдем.

Рука на моей спине напрягается.

– Что-то серьезное?

– Отойдем, – настойчиво повторяю я и сворачиваю в переулок.

– Лили, не пугай меня. Мне сегодня хватило плохих новостей.

– Знаешь парня из ямайской банды? Его зовут Дре.

– Акробат? – хмурится он. – Откуда ты…

– Он сейчас вроде как встретил меня у Кросс Флатс. И попросил побыть эсэмэской.

– Лили, господи, какого черта ты разговариваешь с ямайцами?!

– Думаешь, я первая начала? Просто хотела поболтать? Иду такая по улице, смотрю – чернокожий парень с дредами. И пошла к нему, конечно же, это же так на меня похоже!

– Не заводись, – непререкаемым тоном останавливает поток Феликс.

– Он меня сам позвал, по имени. И между прочим, знал, что мы встречаемся.

– Плохо. Что просил передать?

Я слово в слово повторяю послание, что сказал Дре, и даже шутку про то, что он поместился в эсэмэску.

– Для начала: больше не разговаривай с ямайцами. Окей?

– Если я буду знать, что это они, – ладно. Но не допрашивать же каждого человека с дредами. К тому же Дре понимает в музыке.

– Это ты как успела узнать?!

– Мне на это не нужно много времени!

– Господи, ты и правда катастрофа. Ладно, черт с ним. Во сколько нам приходить на поле?

Я застываю в ужасе, потому что не знаю ответ на вопрос. И еще хуже: не понимаю, это я забыла или Дре не сказал. Пока молчу, судорожно перебирая в голове все, о чем мы говорили, живот скручивается в узел. В памяти всплывает только The Chemical Brothers.

– Лили, во сколько? – повторяет Феликс.

– Не знаю.

– Дре не сказал? Почему не спросила?

– Я вообще не хотела с ним разговаривать!

– Тогда не надо было отвечать.

– Вас из Холбека слышно, – громко произносит Роб. Когда он успел к нам подойти?! – Фел, мы с Маком закончили, надо перетереть. Мы хотим потом выйти подежурить вдвоем.

– Сегодня моя очередь, – огрызается Феликс. – Подождите.

– Твоя, да, но Мак чувствует себя чутка ответственным.

– Роб, я скоро подойду! – Это уже почти рычание.

Мне вовсе не страшно. Я ему что, на посылках, уточнять все подробности? Они нас даже в банду не принимают.

– И зачем ты его так доводишь? – удивленно переводит на меня взгляд Роб. – Это моя работа.

– Ну, тогда прости, – смело говорю я. – Дре просто сказал фразу, и я ее запомнила. Откуда мне было знать, что еще нужно спросить?

– Дре? – с интересом подходит ближе Роб. – Акробат Дре?

– Ага, его зовут Д'Андре, как дядю. Поэтому имя сократили.

– Это ты, значит, не забыла выяснить, – комментирует Феликс.

– А вы возьмите нас в банду, и там мы хотя бы научимся, с кем можно общаться, а с кем нельзя. А то ничего не говоришь, а потом требуешь.

– Э-э-э, – начинает возмущаться Роб. – Фел, договор был не такой.

– Да подожди ты!

Феликс берет его за плечо и разворачивает в сторону от нас.

– Лили, – он явно пытается говорить спокойно, – это все, что ты узнала?

– Да, – выплевываю я.

– Спасибо тебе. Ты не против, если мы сейчас с Робом отойдем поговорить?

– Не против. Я передала сообщение и ухожу ужинать с подругами. А вам пока. Обоим.

Теперь Феликс перехватывает за руку уже меня.

– Не злись. Помнишь, я говорил, у меня опасная работа?

– Я не злюсь.

– И еще мы договаривались, что ты мне не врешь.

– Ладно, – сдаюсь я. – Злюсь. Но только потому, что ты налетел с обвинениями, хотя я ничего не сделала.

– Иди ко мне.

Притянув к себе, Феликс крепко обнимает меня и целует в макушку.

– Пойми одно: эти люди нам не друзья. Даже если они слушают хорошую музыку, держись от них подальше, договорились?

– Ладно, – недовольно отвечаю я.

– А теперь иди, веселись с подругами. Вечером будь дома, я позвоню.

Очень хочется напомнить, что я все еще не его собака и могу быть где захочу, но уши Роба уже едва ли не между нами. Приходится взять себя в руки и кивнуть, хотя скандал, который кипит внутри, сдержать сложно.

– Если что, мы будем в кафе у Луки.

– Передай ему привет, – улыбается Феликс.

Он оставляет у меня на губах короткий поцелуй и отпускает. Возвращаться к девочкам оказывается еще труднее: все лицо Ламии складывается в одно большое «а я тебе говорила».

– Я очень голодная, Лили, – с нажимом произносит она. – Мы можем идти?

– Да.

– Я тоже голодная, сейчас слона съем, – как-то особенно счастливо реагирует Люси и вдруг хлопает Тристана по плечу. – Ну, спасибо! Пока!

По тому, как быстро она несется в сторону дома, прихватив нас с Ламией с собой, видно: разговор с Тристаном ей не понравился. Теперь мне еще любопытнее, что именно они обсуждали, пока мы с Феликсом ссорились.

– Люси, от себя не убежишь, – говорю я, начиная задыхаться. – Все, мы оторвались.

Она оглядывается и действительно замедляет шаг. Удивительно, как она, ниже нас обеих, может так быстро перебирать своими ножками.

– Вы слишком долго там стояли, – жалуется Люси. – Я боялась, это никогда не закончится.

– Не понимаю, что тебе не нравится, – отвечает Ламия. – Тристан очень красиво за тобой ухаживает.

– И каждый раз я должна ему все больше и больше. А мне нечего предложить в ответ.

Мы останавливаемся у пивной, чтобы захватить с собой немного сидра. У Люси растрепаны волосы, платье сползает с плеча, а в глазах – безумная паника. Пока Ламия забирает наши бутылки, я поправляю все, что замечаю.

Жаль, что Люси так уверенно настроена против Тристана. Не представляю, как она, которой сложно сказать «нет», сможет объяснить ему, что не так в его подарках.

– Ты точно?.. – Я осекаюсь, напоровшись на ее взгляд.

– Самое ужасное – из-за Тристана Джей меня совсем не замечает, – вздыхает она.

– Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет. Это будет нечестно.

– У меня идея, – выходит к нам Ламия. – И она гениальна, но я уверена, вам не понравится.

– Ты пугаешь, – напрягается Люси.

– Помните татуировщика, который устроил себе кабинет рядом с Лукой?

– Лами…

– Нам нужны татуировки. Одинаковые.

– Ты сошла с ума?

– Нет, – гордо улыбается Ламия. – Я наслаждаюсь свободой, как мы и договаривались. А теперь кусочек этой свободы я унесу с собой навсегда.

– Разве тебе можно татуировки?

– Нет. Но это же самое веселое.

Мы стоим уже час – от усталости начинают отниматься ноги. Я спал пару часов позапрошлой ночью, четыре этой. С тех пор как Кемал сообщил, что аптеку разнесли, не расслаблялся ни на минуту. Если сейчас встреча не произойдет, меня стошнит прямо здесь.

С Лили до сих пор нормально не поговорили. Она взяла трубку, когда я ей позвонил, – но только после десяти вечера. Понятия не имею, где ее носило до этого, и на все вопросы она или отвечала, что была с подружками, или начинала рассуждать о своих правах, или просто смеялась в трубку.

Где носит проклятого Малика с его проклятыми «Стволами»?! Боже, лучше бы Лили не разговаривала с этим Дре, он всего полчаса не дождался, пока мы поднимемся к Кросс Флатс. Зато сейчас не тратили бы время на херню.

Надо сказать Малику, чтобы никто из его уродов не подходил к моей девушке. Если мы вообще дождемся их здесь; Кемал, Мур и Тристан стоят на стреме в разных точках наших границ на случай диверсии. Тристана я отправил дальше всех, чтобы не вызывать ненужных воспоминаний. Теперь сомневаюсь в этом решении: может, Малик вел бы себя повежливее в присутствии нашего бельгийского секретного оружия.

Если они вообще придут.

Конечно, Тристан так себе секретное оружие. Его принцип работы – «угадай, куда ебанет». Я вот еще ни разу не угадал, а мы дружим несколько лет. Господи, как же все задрало, уже даже спать не хочется, только забиться в самый далекий угол и не решать проблемы хотя бы пять минут.

Роб не выяснил толком ничего, и мы не знаем, откуда вообще начинать искать того, кто разнес аптеку. А на улице тем временем уже идут разговоры, что «Жнецы» больше не обеспечивают полную защиту. Спасибо хотя бы доктору Чену, что вчера пошел не домой, а в паб и, как мне уже донесли, нахваливал нас так, будто мы не рэкетиры, а божьи ангелы.

Он, получается, почти англичанин, этот доктор Чен. Может сменить вывеску на «Ченнинг». Будет смешно.

Почему мы так долго ждем? Что за шутки придумал Малик?

– Ну, он точно был белый, – вдруг произносит Роб в полной тишине.

– Ага, – комментирует Мак. – Это же так легко, вычислить, кто в Бистоне белый англичанин. Может быть, Джей. А может, Фел.

– Заткнись, – раздраженно отвечает Роб. – Я имею в виду, не ямаец.

– Это Кемал сказал еще утром.

– Да заткнись ты! Значит, Малик хотел поговорить не об этом.

– Обсудите потом, – прерываю спор я. – Мы в любой момент ждем гостей.

Больше не могу стоять. Всегда считал себя выносливым, но сейчас, кажется, начинаю сдавать. Не знаю, что со мной, почему так происходит и когда это закончится, но искать ответы на вопросы тоже не хочется. Я просто опускаюсь на землю, а когда граната в переднем кармане джинсов болезненно утыкается в бедро, достаю ее и подбрасываю в руке. Тристан выдал мне ее по доброте душевной и под клятву вернуть, если не использую. Конечно, я выполню это обещание: на хер мне граната? Просто не хочу, чтобы Малик расслаблялся.

– А что, хорошая идея, – смотрит на меня Роб и опускается рядом. – Им же пока не из чего в нас стрелять?

– Нет, поставка еще не приехала.

– Ну и отлично. Что мы стоим, как часовые на посту?

Мак хмыкает и тоже садится на землю. Джей тревожно переводит взгляд с нас на деревья по ту сторону поля, но в итоге присоединяется.

Мне жарковато в куртке – обычно солнце в Лидсе появляется реже, а в последние дни зачастило, – но снять нельзя. Во внутреннем кармане лежит пистолет, еще один привет от Тристана. Полдня я учился из него стрелять, чувствуя себя ребенком, который впервые вышел на поле с мячом.

Ствол я получил только после того, как выдал один сносный выстрел. Таким же точным, как Тристан, мне не быть, но по большой мишени промазать не должен. Зато отдачу не слишком чувствую, силы хватает.

Солнце начинает лениво катиться за деревья, и только теперь на той стороне, за полем, слышится шорох. Я не поднимаюсь: еще заметят, вот смеху будет. Мы удобно и даже уютно сидим на небольшой насыпи, которая служит для этого маленького поля трибуной. И отсюда открывается отличный вид.

Их снова пятеро. Малик, Кило, тот здоровенный детина и еще двое. Кажется, мелкий, с дредами и в черной футболке с уродливой надписью, – акробат Дре. Я плохо помню его по школе, но говорили, что кто-то из ямайцев занимался гимнастикой.

Они останавливаются на середине поля и явно ждут, когда мы спустимся к ним.

– Привет, – дружелюбно машу с пригорка я.

Остальные из моих парней напряженно кивают.

– Ты всегда приходишь пораньше? – притворно удивляется Малик. – Не знал, что ты так боишься подставы.

– Я бы пришел вовремя, но твой парнишка решил не сообщать, во сколько это – вовремя.

Малик хмурится, переводит взгляд на Дре, и тот машинально отпрыгивает в сторону.

Они такие забавные. Я подбрасываю гранату в воздух и ловлю до того, как успеет удариться о землю.

Проследив за ней взглядом, Малик каменеет.

– Зачем тебе это? – напряженно спрашивает он. – Мы пришли по-доброму, хотя могли так не делать, а ты ведешь себя как свинья.

Злость придает мне новых сил, заполняя все тело, от макушки до уставших ног.

Ничего доброго или даже правильного в том, чтобы втягивать в наши дела Лили, не было. Чертов пиздобол.

– По-доброму? – вскакиваю я.

Сам не замечаю, как оказываюсь рядом с Маликом, достав пистолет из кармана и даже приставив его к чужой груди.

Они. Говорили. С Лили.

Все нытье и сожаление о самом себе испаряется, когда я смотрю в эту наглую рожу. Зато появляются воспоминания о том, как «Стволы» обещали сбросить нас с крыши. И требовали драки, когда я, зашитый, стоял и как дурак предлагал разойтись с миром.

Решение принято. Я не хороший человек для таких, как Малик. И уже не буду им никогда.

– По-доброму? – повторяю я. – Вы передали свое подозрительное сообщение через мою девушку. Поймали ее, когда она возвращалась с работы. Скажи, Малик. В какой момент ты решил, что пугать мою девушку – это добрая идея? Или она, по-вашему, имеет отношение к нашим делам?

– Так, не горячись, – Малик поднимает руки и делает шаг назад, – я вижу, в чем проблема.

– Если еще раз…

– Согласен, – перебивает он. – Я разберусь.

Гнев сходит, взгляд прочищается, и внутри я прыгаю, как пацан: одного ямайца Малик с помощью меня убрал, второго точно выведет из строя. Впрочем, не моя вина, что они косячат.

– Говори, что хотел обсудить, – держу голос строгим я.

– Вчера утром у нашего клиента был погром. Ювелир на повороте к Лодж-лэйн.

– У нас – аптека доктора Чена.

– Косили под вас.

– У нас тоже.

– Херово косили, – продолжает Малик.

Мы смотрим друг другу в глаза, и в ответ на немой вопрос я медленно киваю. Идиотская подстава: даже такой тупица смог понять.

– Мы выяснили кое-что. И раз уж задело всех, предлагаю не отнимать друг у друга добычу.

– И как ты собираешься это сделать?

– Ну, раз мы… обзавелись должком за ситуацию с твоей девушкой, право наказать первыми отдадим вам. Мы закончим.

– Согласен. Обменяемся информацией?

– Мы выяснили, что к нам пришли со стороны Холбек-Парка, в четыре часа. Потом отправились вниз по Бистон-роуд. К вам?

– Да, у нас были в пять. Только был. Один человек.

– Вот этого мы не поняли. Решили, в Холбеке появились новые игроки.

Карл был прав: Малик не сомневается. Но информация действительно полезная, и мне есть что обсудить с Кемалом. Если напали на обе банды, значит, нашелся человек, которого бесим мы все.

И теперь я готов спорить на деньги, что это кто-то из бывших «Кирпичей». Искать нужно на нашей территории.

– Новых игроков нет, я проверил, – отвечаю я. – Пока что в Бистоне только мы.

– Тогда мы поищем по своим каналам одиночку. Это мой номер. – Малик протягивает мне лист бумаги. – Свяжись, если у тебя тоже будут новости.

– Договорились.

Мы не сговариваясь делаем по шагу назад. Только теперь я замечаю, что мои ребята тоже спустились и стоят позади. Все молчали, будто на поле стояли лишь мы с Маликом. Как бы неприятно это ни было, мы похожи.

Ненавижу такие моменты: никто не хочет первым поворачиваться спиной. Но в прошлый раз я уже вынудил их сделать это, так что теперь вроде как моя очередь.

– Наберу тебя, детка, – подмигиваю я и поднимаю лист с номером. – А ты, Дре, держись подальше от нашего района.

– Он будет, – кивает Малик.

Я поворачиваюсь первым. Тело напрягается, готовое к прыжку, и слух улавливает каждое, даже самое слабое движение за спиной. Если кто-то из них решит, что это повод напасть, я должен быть готов. Граната лежит в руке как влитая – начинаю понимать, почему Тристан их так любит. Осталось только показать другим, что я не постесняюсь ее использовать.

Уже когда поднимаюсь на насыпь, слышу удаляющиеся шаги – «Стволы» тоже отправились домой.

Ну что же, мы снова выжили при встрече со своими злейшими врагами. Прямо сейчас я могу позволить себе пару минут радости, пусть даже молча: нельзя, чтобы нас услышали. Но если сравнить сегодняшнюю встречу с той, что была несколько недель назад, можно сказать, в наших отношениях со «Стволами» наметился большой прогресс.

И это как раз то, чему можно радоваться не больше пары минут. Потому что на самом деле нельзя верить ни единому их слову.

Да к черту это – я убираю гранату в карман и позволяю воздушной эйфории заполнить меня, растянуть мне губы в улыбке и даже поднять голову к небу, ярко-розовому от заката.

Мне двадцать, Бистон – мой дом. И я только что остался в живых и даже установил свои правила разговора. Неужели этого мало, чтобы позволить себе небольшое счастье?

Мы выходим к углу, на котором дежурит Мур, и тут я понимаю: остальные парни молчат. Оборачиваюсь в их сторону – в отличие от моего, лица у них похоронные.

Вот чего еще не хватало. Кемал был прав. Моя мрачная рожа испортила всем кайф.

– Как прошло? – машет нам Мур. – Тут все было тихо.

– Отвратительно прошло, – отвечает за меня Роб. – Нам пиздец.

– Да? А по Феликсу не скажешь.

– А он еще не понял.

– Ну, давай, расскажи мне, что именно я не понял, – с интересом спрашиваю я. – Как человек, который сегодня не был рассечен мачете.

– Стоит «Стволам» получить свой огнестрел, мы – покойники. Ты второй раз унизил Малика при его парнях и прогнул, угрожая тем, на что он не может ответить, – поясняет Мак.

– А сейчас в этом еще и не было нужды, – добавляет Роб.

– Что за паника? – спрашиваю я. – Установить правила разговора – это не унизить. Если бы хотел, заставил бы его лаять по-собачьи, но заметь, ничего такого я и не думал делать.

– Ты долбоеб? – уточняет Мак. – Их было пятеро. И ты при них вынудил Малика извиниться.

– Теперь даже жаль, что я здесь торчал, – комментирует Мур. – Интересно было бы посмотреть.

– Правда не понимаешь, в чем проблема? – заводится Роб.

– Если вы думали, что от вежливости Малик растает и пойдет с нами в паб смотреть футбол, то это вы долбоебы, а не я.

– Если бы ты не играл Тристана в этой школьной постановке, то в случае, если мы проиграем, был бы шанс договориться. А теперь нас в живых не оставят.

– Значит, нет варианта проигрывать, – жестко отвечаю я. – Хотя его и до этого не было. Не помнишь их изначальный план? Сбросить нас с крыши! Давай, шевели мозгами, о каком «договориться» ты мечтаешь?

– Мы даже не знаем, все ли ты верно услышал, – бросает Роб. – Это же непроверенная информация.

– Мертвый ямаец тебе в подтверждение.

Разговор заходит в тупик. Роб упрямо, как чертов баран, гнет свою линию. Я ненавижу оправдываться и едва сдерживаюсь, чтобы не затеять драку. Так бы до него дошло быстрее.

– А давайте заберем Кемала и Триса, – миролюбиво влезает Мур. – Может, у них тоже мнение есть.

– Забирайте, а я пошел. У меня свои дела, – отвечает Роб. – Нужно найти того, кто устроил погром в аптеке. И еще завещание написать.

– Уже? – почему-то хмурится Джей. – Тогда и мне.

– Успокойтесь вы, мы не проиграем. Только не ямайцам.

– Фел, я сам голосовал за тебя как за лидера, – напоминает Роб. – Но с тех пор, как появилась эта девчонка, мне становится страшно идти за тобой. Ты сам не понимаешь, что ошибаешься. Ради нее угрожать Малику – серьезно? Что там за девчонка такая, чтобы подставлять нас под мачете?

– Дело не в ней. Они могли поймать и Люси Бэнкс, чтобы передать сообщение. Ты сам не хочешь доверять девчонкам, так? Тогда какого хера их сюда втягивать?

Роб с тоской смотрит на меня и сдается.

– Я очень хочу верить, что ты прав, Феликс. Очень, очень хочу. Только не получается.

– Эй, – вдруг хмурится Мак, глядя, как Роб разворачивается в сторону Дьюсбери, – не ходи один.

Он смотрит на меня, и я молча киваю. Херовая идея – отправлять их куда-то вдвоем, но все лучше, чем оставлять Роба вариться в своих мыслях. Джей не подойдет, Мур слишком сильно хочет домой. Мак – это лотерея. Но, может, он хотя бы слушал мои аргументы.

– Ага, – провожает их глазами Мур и через время повторяет: – Ага. Эти недовольны, ты доволен. Так как прошло-то?

– Заберем остальных и обсудим все вместе.

– Как скажешь.

Мы направляемся обратно к Бистон-роуд, где нас ждет Кемал, а Тристан, еще издалека увидев, как к нему идут, радостно несется к нам сам. Правда, домой мы отправляемся не сразу: сначала сворачиваем к пабу.

Чтобы смыть неприятное ощущение от слов Роба, мне понадобится не одно пиво.

Усталость возвращается. А вместе с ней – мертвое лицо Сэма, всплывающее в памяти в тот же момент, когда я дольше, чем на секунду, закрываю глаза.

А что, если Роб прав? Что, если мы будем лежать так же?

Феликс открывает дверь в ту же секунду, когда я заношу руку, чтобы постучать.

– Ты следил? – почему-то пугаюсь я.

– Слышал шаги.

– А если бы это была не я?

– Я уже знаю, как ты ходишь, – улыбается он.

Звучит настолько странно, что я останавливаюсь на пороге. Что значат его слова? Я как-то не так… хожу?

– Лили, – с укором щурится Феликс. – Ты опять начала думать не то?

– А что я должна была подумать?

– Заходи.

Он делает шаг назад, пропуская меня внутрь. Его квартира похожа на нашу с бабушкой, только, может, чуть новее. И первым в гостиной я замечаю обогреватель, единственное, что по-настоящему выдает в наших высотках роскошь.

Мы тоже хотим купить такой к зиме. Почти собрали нужную сумму: каждую неделю, после зарплаты, мы с бабушкой скидываем деньги в жестяную банку с надписью «Ба + Лили». Раньше мне это казалось глупым, а сейчас скорее милым.

Ба и Лили. Двое спартанцев против холодов.

В остальном в комнате нет ничего, свидетельствующего, что здесь живет главарь бандитов: ремонт такой же старый, как и у нас, а вот диван перед телевизором выглядит свежее. Да и сам телевизор кажется огромным по сравнению с нашим, и я даже вижу пульт, который лежит рядом. И еще взгляд притягивают видеомагнитофон и целая куча кассет на полках.

– Мамины, – замечает мой интерес Феликс. – Она вообще не очень любит общаться с людьми, поэтому часто смотрит телевизор или фильмы.

– Не похоже, чтобы ты был в нее.

– Нет, я как отец.

Я уже знаю, что его отец давно умер, и не хочу бередить эту рану. Нужно побыстрее сменить тему.

– Как прошло? – отрываю взгляд от телевизора и перевожу его на Феликса. – С ямайцами?

– Дре хотел передать тебе привет.

Что это в голосе? Ревность?

– Хотел или передал?

– Хотел, – спокойно кивает Феликс, – не смог. Я отрезал ему язык.

Прежде чем осознать, что именно он сказал, я успеваю улыбнуться шутке, но тут же замираю. За что? Дре ко мне не подкатывал, ничего такого не было, зачем отрезать ему язык?!

– Это слишком, – делаю шаг назад я. – Феликс, так нельзя.

– Можно, – абсолютно серьезно отвечает он. – Ты не часть банды, тебя нельзя втягивать. И мне сегодня пришлось это объяснять, потому что ты, очевидно, слишком дружелюбная, чтобы понять, с кем стоит болтать о музыке, а с кем нет.

– Он мне ничего не сделал.

– Главное, что больше не сможет.

– И вообще он выглядел как нормальный парень!

– Ты знаешь, почему его называют акробатом Дре, Лили?

– Он умеет делать сальто назад. Сама видела.

– А еще он чаще всего сидит в засаде наверху. На дереве, на заборе, на крыше – где придется. И если что-то идет не так, Дре спрыгивает и сворачивает человеку шею. Вот он, твой нормальный парень.

Зря я пришла. Если Феликс хотел меня припугнуть, у него отлично получилось… Только теперь у меня нет желания здесь оставаться. Все его истории о том, что любое насилие должно быть обоснованным и необходимым, – ложь.

– А что ты сделаешь дальше? – спрашиваю я. – Сейчас отрезал язык Дре, потому что он со мной говорил. Завтра отрежешь мне уши за то, что слушала?

Феликс замирает и удивленно хлопает глазами.

– Нет, при чем тут…

– При всем. Предлагаешь поверить, что ты как-то по-особенному будешь относиться ко мне, никогда меня не тронешь? Ты отрезал язык человеку, который ничего криминального мне не сделал, даже не тронул. Он просто отсидел жопу на кладбищенском заборе и решил закончить дело побыстрее.

– Лили, но ты…

– Что я? Если я открою магазин, представь, сколько парней туда будет заходить. Со всеми мне придется разговаривать. Некоторые будут тебе неприятны. Некоторые будут неприятны даже мне! Как мы с этим справимся? Организуем фирму «Немой Бистон»?

– Сдаюсь, – поднимает руки Феликс. – Тебя невозможно напугать, все, ты доказала.

– Нет, наоборот. Теперь мне действительно страшно.

– Ужинать будешь?

– Не хочу. Я лучше… – «Пойду домой».

– Успокойся, – улыбается Феликс и делает шаг ко мне. – Язык Дре на месте, никто его не трогал.

Я окончательно перестаю понимать, что происходит. Он… соврал? Зачем? Чтобы… проучить? Но разве это не хуже?

Феликс кладет руки мне на плечи.

– Я умею варить кофе в турке, – говорит он. – Хочешь попробовать?

– Зачем ты мне соврал?

– Пошутил, – поправляет он. – Признаю, неудачно.

– Зачем?

Так и не сдвинувшись с места, я жду ответа. Феликс тяжело вздыхает и почему-то жалобно складывает брови домиком.

– Пойдем варить кофе?

– Не уходи от темы.

– Да боже, ты настолько серьезно к этому отнеслась?

– Конечно. Я уже думала, что ты поехал головой! – взрываюсь я. – Раньше ты рассказывал, какие у вас принципы, что вы устанавливаете порядок на улицах. А тут – такое!

– Моя голова на месте, не переживай, – примирительно отвечает Феликс. – Я все еще против лишнего насилия и сегодня сделал все, чтобы не влезть в драку. Мы мирно пообщались, обменялись номерами, будем вместе решать общую проблему. Я даже первым повернулся к ним спиной, чтобы ты понимала.

– Тогда зачем ты рассказал мне про язык?

Феликс закрывает глаза и делает глубокий вдох. Я давно заметила: он так успокаивает самого себя.

– Чтобы в твоей голове банды не были чем-то романтическим.

Теперь его голос звучит очень серьезно.

– Пойми, Лили, сейчас у нас со «Стволами» что-то вроде короткого перемирия, но оно вынужденное и, поверь, не продлится дольше необходимого. Они ждут поставку, мы ждем поставку. Как только она приедет в Лидс, хрупкий баланс полетит к чертям. Больше не будет переговоров и совместной работы. Не будет Дре, который тебе улыбается. Не будет эсэмэсок. Все станет настолько плохо, что либо «Стволы» исчезнут из Бистона, либо мы. И если победят они, то меня попытаются убить, придется переехать. И тебе тоже – они знают, что мы вместе, и получили этому прямое подтверждение.

Вот теперь мне становится по-настоящему страшно – по телу пробегает мелкая дрожь, и Феликс это замечает. Он тут же притягивает меня к себе и крепко обнимает, не давая впасть в истерику, целует в макушку. От него пахнет пивом и металлом.

– Не хотел тебе этого говорить, – произносит он. – Прости, что вывалил все вот так.

– Обещай, что не умрешь, – шепчу я.

– Сегодня точно не умру.

– И завтра.

– Я вообще не собираюсь на тот свет.

Отстранившись, я заглядываю ему в глаза.

– Как ты живешь с этим каждый день?

– Как на войне, – пожимает плечами Феликс. – Просто привык. У нас жестокий мир.

– Но ты не отрезал язык Дре?

– Господи, да нет же! Хочешь, позвоню Малику, попрошу позвать к телефону твоего приятеля, чтобы вы поболтали о музыке?

– Нет, – впервые легко улыбаюсь я. – Хочу кофе, сваренный в турке.

Уже через десять минут я сижу на подоконнике у Феликса на кухне, курю, болтаю ногами в воздухе и смотрю, как он с сигаретой в зубах присматривает, чтобы кофе не сбежал. Пространство заполняется дымом, и я заталкиваю мысль о том, насколько все плохо в их войне банд, как можно дальше.

Ему не нужно видеть мой страх. Феликс много раз говорил, что ему со мной хорошо и спокойно, и сейчас мне не хочется портить уютный вечер, пусть даже и такой поздний.

– Что это у тебя на руке?

Опускаю глаза к собственному предплечью и вспоминаю, чем закончились наши веселые посиделки вчера. Вернее, чем начались.

– Татуировка.

– Когда ты успела ее сделать?

– А что, ты против?

– Лили, – вздыхает Феликс. – Скажи, когда и где; это же опасная вещь.

– Вчера на Бистон-роуд.

Три буквы L, сплетенные между собой, красуются у меня на левой руке ближе к локтю. Вернее, у всех троих из нас.

– О господи. Что она значит?

– Первые буквы наших имен, разве не видно?

Феликс подходит ближе и берет меня за руку. Осматривает одновременно с улыбкой и осуждением и качает головой.

– Надеюсь, тебя хотя бы бабушка поругала.

– Нет, ей очень понравилось, – вру я.

Она не видела. И пока не увидит. Когда я уходила, прикрыла руку и сказала бабушке, что, скорее всего, вернусь к утру. Она закатила глаза, но ничего не ответила.

Сейчас я вспоминаю об этом, оборачиваюсь к собственным окнам и замечаю ее фигуру, которая спешно скрывается за занавеской.

Хорошо. Она хотя бы будет знать, где я.

– Как на работе? – спрашивает Феликс.

– Все в порядке. Готовлюсь прощаться с этим магазином, болтаю со своими постояшками. Многие говорят, что обязательно зайдут в гости.

– Я сегодня был на объекте, крыша будет готова через неделю. Они столько с ней возятся, что я уже сам понял, как нужно ее делать.

Кофе закипает, пена быстро бежит к краям и рвется наружу, но Феликс ловко подхватывает турку за ручку и поднимает ее. Я спрыгиваю на пол и забираю у него изо рта почти догоревшую сигарету, чтобы потушить ее о пепельницу.

– Сказал бы, что пить кофе на ночь – плохая идея, – по-мальчишески улыбается он, – но я не уверен, что мы скоро ляжем спать.

– Что за намеки? – затягиваюсь я.

– Какие еще намеки? Я все говорю прямо. Настолько соскучился, что готов усадить тебя к себе на колени и заставить рассказать, чем это тебе так не нравится Ашер.

– Правда? А я-то думала, ты говоришь о сексе.

– Я? – возмущенно прикладывает свободную руку к груди Феликс. – Как ты могла обо мне такое подумать? Пошлая девчонка!

Запах кофе тянется на всю кухню. Феликс разливает его по маленьким чашечкам, и в мою бросает два кубика сахара. Он такой уютный сейчас, с его заботой и ужимками. Я вдруг остро осознаю, что это один из наших лучших моментов. Быть вдвоем на кухне, пропитанной кофе и сигаретным дымом, шутить, улыбаться друг другу.

Феликс относит кофе в гостиную и усаживает меня за стол, а сам подвигает стул поближе ко мне.

– Я соскучился, – повторяет он и, прежде чем я успеваю ответить, целует.

Нежно, медленно, так, словно я драгоценность, которую нужно беречь. Его ладонь ложится мне на бедро, слегка сжимая. Я отвечаю тем, что поднимаю руку, проскальзываю пальцами к его шее и чувствую, как Феликс замирает, задержав дыхание.

– А ты знаешь, как заставить меня передумать, – отрывается от моих губ он.

– Насчет чего?

– Твоей сохранности сегодня.

– Отдашь меня ямайцам на растерзание?

– Разве что их тебе, – улыбается он. – Но давай вернемся к кофе, пока я способен держать себя в руках.

Он подталкивает ко мне чашку и делает глоток из своей. Я обжигаю губы, но смесь горечи и сладости все равно ощущается приятной. Феликс будто точно знал, что мне понравится. Как и…

От этой мысли загораются щеки: я тоже очень соскучилась. Вчера долго не могла уснуть, ворочалась в кровати, которая при каждом скрипе вызывала горячие воспоминания, и от них становилось тяжелее дышать.

– Тристан правда подарил Люси нож? – буднично спрашивает Феликс.

– Да, садовый. Он у вас… любит такое, верно?

– Лишь бы она умела им пользоваться.

– Поверь, она не просто так работает в цветочном. Уж садовым-то ножом точно умеет.

– А ты… когда-нибудь пробовала?

– Срезать цветы?

– Лили, – строго хмурится Феликс. – Пользоваться оружием.

– В Шеффилде я играла в крикет. Если хочешь, чтобы я могла себя защитить, куплю крикетную биту. Ей я обычно не промахиваюсь.

Его лицо неожиданно светлеет, и на нем появляется такая гордость, что кофе, кажется, становится еще слаще.

– Крикет? Ты? Почему именно крикет?

– В нашей школе была смешанная команда, мы даже играли против других. А у меня неплохо получалось.

– Бэтсмен? Моя девушка – бэтсмен? – Феликс произносит это с восторгом. – Не могу представить. Даже если крикет я способен понять – мало ли что в Шеффилде придумают, – тогда уже… филдером?

– Это потому что мне не справиться со сложной ролью?

– Нет! Просто ты такая тонкая.

Он ласкает взглядом мое тело, и я невольно смотрю на свои огромные, как у пловчих, плечи и пытаюсь понять, что тонкого он здесь нашел. Впрочем, меня поставили на позицию не из-за них.

– Я математик, – отвечаю я. – Всех математиков делали бэтсменами.

– Как мало я знаю о крикете!

У Феликса сияют глаза. Я уже вижу все фантазии, которые всплывают у него в голове: мне даже нравится, как он сейчас на меня смотрит, хотя я не сказала совершенно ничего такого.

В местной школе в крикет не играют. Я спрашивала, когда перевелась, но мне посоветовали сосредоточиться на экзаменах. Наверное, уже не вспомню, как рассчитывать траекторию мяча.

– Договорились, – улыбается Феликс. – У тебя будет бита.

– Если я начну ходить с ней по улице, у людей возникнут вопросы.

– Это правда, – задумывается он. – Но я что-нибудь придумаю.

– Все настолько опасно?

– Нет, дело не в этом. Просто… я же не всегда рядом.

Мы замолкаем, допивая кофе. Феликс смотрит в сторону, погруженный в собственные мысли, а я пытаюсь представить мир, в котором он живет.

Войны банд. Ежедневная опасность. Друзья. Муниципальная квартира. Похороненные мечты о футбольной карьере.

И почему-то кажется, он считает, будто все, что происходит с нами, – его персональная ответственность. Даже я, хотя уж с этим-то можно справиться и самой.

– Хочешь посмотреть фильм? – нарушает молчание Феликс. – У нас тут их целая куча.

– Звучит как свидание.

– А у нас, по-твоему, что?

Я напрягаюсь: думала, кофе – это что-то вроде предварительных ласк. Мы ведь так и не переспали, хотя вместе уже почти месяц. Или теперь ему не нужно?

– Наверное, свидание…

– Если нет настроения на фильм, можем просто провести время вдвоем, – предлагает Феликс. – Мне с тобой хорошо и болтать, и молчать.

Он меня не хочет. По крайней мере, сегодня. Это обидно, но на него столько всего свалилось, что неудивительно.

– А мы не подеремся, выбирая фильм? – с усилием улыбаюсь я.

– Я не дерусь с девушками, а еще готов уступить. Только, пожалуйста, не бери ничего совсем нежного – у матери много такого.

– Значит, сегодня без «Красотки».

Я подхожу к стопке с кассетами и опускаюсь на корточки.

– Боже, только не «Красотка», – с ужасом отвечает Феликс. – Что романтичного в истории о том, как проститутку купил богач?

– Он вытащил ее из трущоб, а она заставила его чувствовать себя человеком.

– И ничего не изменилось. Он остался собой, и она тоже.

– Это история любви!

– Где ты увидела там любовь?

– Какой ты, оказывается, занудный, – вздыхаю я. – Смотрел «Криминальное чтиво»?

– Если мои ответы пугают тебя, перестань задавать страшные вопросы.

– Что?

– Я знаю этот фильм наизусть, – падает на диван Феликс. – Это моя кассета.

– А я видела его всего один раз. Думала, может, ты захочешь пересмотреть.

– В любую секунду дня и ночи. Никогда не спрашивай, просто включай.

К моменту, когда на экране появляются двое незадачливых грабителей, я уютно устраиваюсь у Феликса на плече.

– Вот это любовь, – улыбается он и кивает на телевизор.

– Не знаю, – замечаю я. – Ты не хочешь, чтобы это были мы.

Феликс глубоко вздыхает, но не отвечает на мой очередной намек. А я не знаю, как вообще подойти к этой теме. Ламия тоже никак не уговорит Кемала. Такое ощущение, что проще действительно создать собственную банду, только тогда придется воевать со своими парнями.

– Если бы я грабил рестораны, мы делали бы это вместе, – наконец говорит Феликс.

– Мы все еще можем начать.

– Я не могу грабить рестораны, которые буквально платят мне за то, чтобы я этого не делал.

Теперь я замолкаю. Проскальзываю ладонью к его животу и чувствую, как Феликс напрягается от прикосновения.

Его так приятно трогать: эти мышцы, горячее сильное тело и всегда понятная реакция. Пока идет фильм, я бездумно забираюсь пальцами под футболку, к покрытой короткими волосами коже, поглаживаю ее. Не знаю, в какой момент у меня появились такие желания – касаться другого человека.

Весь этот год я была самой опытной среди своих подружек, но теперь чувствую, что очень многое для меня на самом деле в новинку. С Доном было иначе, и если сравнивать с тем, насколько уютно просто сидеть в обнимку с Феликсом, то все, что было до него, не хочется даже вспоминать.

Не знаю, чувствовала ли я вообще что-то настоящее до этого. Но когда Феликс прижимается губами к моему виску, это не волшебство, а наоборот, реальность. Словно раньше я смотрела на мир глазами, на которых висела полупрозрачная шторка. Иногда она была розовой, иногда – черной. Порой даже заменялась на плотную, и я еле замечала свет солнца.

А теперь, в этой квартире, перед большим телевизором, рядом с Феликсом, все кажется удивительно реальным, четким. Может, я проснулась от долгого мрачного сна?

Тепло чужой кожи греет пальцы, и я даже дотягиваюсь с поцелуем до шеи Феликса. Он задерживает дыхание и тянется к пульту, чтобы поставить фильм на паузу.

– Ты что, соблазняешь меня, Лили Пакстон?

Странно, я даже не думала об этом. Просто хотела прикоснуться к нему.

Только теперь понимаю, что почти забралась ему под джинсы, и отвожу руку подальше от опасного места.

– Нет, я поняла, что ты не хочешь. Извини.

– Я? – удивляется Феликс. – Когда я отказывался?

– Ну, это же ты предложил посмотреть фильм.

Он тянется к моему бедру, перехватывает его и одним движением сажает меня к себе на колени, лицом к лицу.

– Ты напрашиваешься на проблемы, катастрофа.

– Проблемы – мое второе имя, – улыбаюсь я.

Поцелуй заменяет мне воздух. Я с радостью тону в жадном движении губ, которые захватывают мои, приоткрываю рот и впускаю чужой язык. Феликс сминает мою кожу, забираясь под топ точно так же, как до этого делала я с ним.

Все, что было между нами раньше, кажется развлечением школьников. Еще никогда я не чувствовала столько желания в его движениях, будто мы переключаемся, повинуясь невидимому тумблеру. Когда его зубы царапают мою кожу и поцелуй становится все более голодным, внутри меня что-то загорается.

Возбуждение может быть белой вспышкой, которая взрывается перед глазами, и теперь я это точно знаю. Не могу удержаться – мои ладони на плечах Феликса отчаянно отвоевывают кусочек голой кожи, приподнимая рукав.

Феликс останавливается на секунду, ставит фильм на паузу, подхватывает меня под бедра и поднимается с дивана, не выпуская ни на миг. Я повисаю у него на руках, но мне не нужна передышка: желание требует выпустить его наружу, оно рвется, сшибая на своем пути все преграды из того, чему меня раньше учили.

Девушка должна быть скромной. Я не хочу, мне физически необходимо чувствовать, как пульсирует артерия на его шее, когда прижимаюсь к ней языком.

Девушка не должна проявлять инициативу. К черту, я буду зарываться пальцами в темные волосы, поднимаясь от затылка. Так же как тогда, у меня дома, я не могла удержаться. И теперь не буду.

Девушка дает, а парень берет. Не сегодня. Феликс научил меня взаимности, и я впервые в жизни по-настоящему кого-то хочу.

В его спальне, в полутьме, Феликс опускает меня на кровать и одним движением стаскивает топ. Я делаю то же с его футболкой.

Он наваливается сверху, горячее тело раззадоривает огонь внутри меня. Быстрые ласки с каждой секундой кажутся все более несдержанными, и так мне нравится даже больше, чем когда ко мне относились как к фарфоровой кукле.

Это желание, взаимное, передающееся от меня Феликсу и обратно, кратно усиливается каждый раз. На пол летят две пары джинсов. Белье. Мы стаскиваем с себя даже носки – и плевать, что делать это сексуально невозможно.

Тяжелое дыхание – не знаю, чье из нас – наполняет тишину темной комнаты. Но когда я чувствую укус на шее, мой стон звучит громче.

– Прости, – останавливается Феликс. – Сложно удержаться.

– Я хочу еще, – требую я.

За что он извиняется? За то, что мы оба не в состоянии сдержать чувства, которые водоворотом закручиваются внутри?

Но движения Феликса становятся осторожнее. Я чувствую, как застывают напряженные мышцы – и нет, это не та реакция, которую я видела раньше. Когда мою грудь мягко накрывает ладонь, начиная ласково поглаживать, ощущение естественности – вот что это было! – исчезает. Я снова нежная хрупкая кукла, о которой он заботится.

– Феликс, – тихо зову я. – Что-то не так.

– Больно было? – снова останавливается он.

– Нет. Ты… ты в порядке?

Он тяжело вздыхает и на секунду прижимается губами к моей щеке, а потом отстраняется, держась надо мной на весу.

– Да, конечно… в порядке.

– Не ври мне. Помнишь, меня ты заставлял говорить честно?

– Я просто очень устал, и силы воли немного не хватает, чтобы сдерживаться.

– Тогда не сдерживайся.

– Лили, – коротко смеется он, произнося мое имя. – Я не хочу тебе навредить. Понимаешь, я… могу быть грубоватым.

– Это то, что тебе нравится?

– И не значит, что без этого я никак.

– Феликс Ниббс.

Я обхватываю его лицо ладонями и легко прикусываю его нижнюю губу.

– Если тебе это нравится, значит, делай так, как хочется. Я ведь встречаюсь с тобой, а не со своими ожиданиями, правда?

– Но если я…

Моя ладонь заглушает очередное но.

– Я хочу тебя. Настоящего тебя, с настоящими желаниями. Не делай из себя «особую версию для Лили», хорошо?

Феликс замирает на пару секунд, будто обдумывает, и потом вздыхает.

– Если не понравится, останови меня.

– Договорились.

Я опускаю руку и крепко обхватываю его член. Из горла Феликса вырывается что-то, похожее на несдержанный рык, и в тот же момент он начинает кусаче целовать меня. Секунда. Другая. Он возвращается в то же состояние, в котором подхватил меня на руки в гостиной.

Мой настоящий Феликс.

Огонь во мне разгорается только сильнее, а любое прикосновение вызывает стоны – короткие, протяжные, но каждый раз они вырываются неосознанно. Тело говорит за меня, и я позволяю себе тонуть в ощущениях, подаваться навстречу голодным ласкам.

Феликс перехватывает меня за запястье, вынуждая расцепить пальцы, и заводит обе руки мне за голову. Теперь, когда я совершенно беззащитна перед ним, движения становятся по-настоящему агрессивными.

Губы накрывают мою грудь. Зубы прихватывают соски, лишая возможности мыслить и превращая меня в клубок из нервов: каждое прикосновение – как вспышка, и теперь хочется, чтобы Феликс касался моего тела всюду.

Низ живота сжимается в предвкушении, когда жадные поцелуи опускаются к нему. Я в нетерпении приподнимаюсь, хочу встретить чужие губы быстрее, и как только Феликс выпускает мои руки, чтобы обхватить и зафиксировать бедра, я тут же нахожу пальцами его волосы.

Когда самое главное желание, требовательно пульсировавшее внутри, исполняется, я выгибаю спину, не в силах справиться с эмоциями, которые накрывают меня с головой. Феликс жадно ласкает – целует, кусает, прижимается губами, широким языком проходится вверх… И мир начинает кружиться вокруг меня.

Быть в его руках – невероятное ощущение. Не знаю, о какой грубости он говорил, даже не замечаю ничего, кроме его возбуждения от собственных действий. Кроме удовольствия, с которым Феликс входит в меня пальцами.

Мне нужно чувствовать его внутри и одновременно – чтобы он не останавливался ни на секунду. Меня разрывает в клочья от этого противоречия, но пальцы, которые сжимают бедро, удерживая на месте и не давая пошевелиться, подсказывают, чего хочет Феликс.

И я позволяю себе расслабиться в его руках, ощутить каждое прикосновение и каждое движение языка, которое становится сильнее. Больше давления. Быстрее. Пальцы задевают что-то… Я делаю еще один глубокий вдох и позволяю оргазму поглотить меня с головой.

Падая в кроличью нору, черную, бесконечную, где нет ничего, кроме нас и свободы, я слышу свой голос, протяжно повторяющий ставшее любимым имя, словно издалека. И все же мне этого мало, и, приложив немало усилий, чтобы собрать себя заново, я открываю глаза.

– Пожалуйста, – прошу я. – Будь со мной.

Феликс отстраняется и тянется куда-то в сторону, а когда вновь поворачивается ко мне, слышится звук рвущейся фольги.

– Поверь, я ничего не хочу сильнее, – хрипло отвечает он, – чем быть с тобой.

Его влажные губы накрывают мои, и спустя длинную голодную секунду Феликс входит в меня. Останавливается, давая привыкнуть, но мне это не нужно. Ожидание было слишком долгим, я сейчас сойду с ума, если еще не обезумела.

Одного только мускусного запаха было бы достаточно. Но я подбрасываю дров в собственный пожар, скользя ладонями по сильной спине, обхватывая бедра Феликса ногами и подаваясь навстречу.

– Пожалуйста, не надо, – умоляет он. – Я хочу чувствовать тебя как можно дольше.

И вопреки собственным словам он начинает двигаться быстро и жестко, каждый раз вырывая из моей груди полустон-полукрик. Я царапаю его спину ногтями, давая выход страсти, тому, что прожигает меня изнутри. Феликс не перестает покрывать поцелуями мою шею, плечи, ключицы. Он прихватывает зубами мочку уха, и в ответ на это во мне формируется новая волна удовольствия.

Когда кажется, что сильнее уже невозможно, Феликс с тихим стоном доказывает обратное. Его движения становятся все более резкими, пальцы царапают мою кожу, укусы горят, а я снова теряю связь с реальностью. Как бы он ни просил, не могу удержаться, бедра рвутся ему навстречу, голову покидают все мысли.

Остаются два тела, стремящиеся вновь и вновь соединиться, и клубок из его и моих желаний, который сплетается так плотно, что они становятся общими.

За миг до того, как Феликс замирает, я вновь чувствую слабую пульсацию внутри – этот оргазм не такой яркий, как прежний, но от него все тело расслабляется и даже руки безвольно падают на кровать.

Феликс шумно выдыхает и прижимается своими губами к моим, прежде чем перекатиться на спину рядом. Но он не отстраняется – еще одна неожиданность, к которой я была не готова, – а наоборот, обнимает меня и прижимает к себе.

– Я от тебя схожу с ума, – с улыбкой в голосе говорит он. – И мне это нравится.

– Нет, – спорю я. – Это я схожу с ума.

– Значит, мы оба поехавшие.

Он целует меня в лоб и, опустив руку к моей ноге, закидывает ее на себя. Добавляет:

– И это многое объясняет. Между прочим, я впервые оторвался от любимого фильма ради девушки.

– Прости. Пойдешь досматривать?

Ощутимый шлепок по заднице заставляет меня вскрикнуть, а зубы, прихватившие щеку, не дают рассмеяться.

– Это того стоило, – с улыбкой в голосе отвечает Феликс.

– Мне очень понравилось, – тихо признаюсь я.

Жду в ответ чего-то такого же, но Феликс смеется и находит мои губы для еще одного, теперь нежного и неторопливого, поцелуя.

– Кажется, я пропал, – говорит он. – Ты теперь моя необходимость, и поверь, куда сильнее воздуха.

Звонок мобильного разрезает предрассветную тишину, вырывая меня из самого сладкого сна. Я вслепую тянусь за телефоном и одновременно выбираюсь из объятий Лили, надеясь, что это ненадолго.

Она недовольно стонет и перехватывает мою подушку, чтобы обнять ее. Боже, пусть там не будет ничего серьезного: я так хочу вернуться в постель к ней.

Когда отвечаю на звонок от Мака, выходя в гостиную, в динамике слышен усталый голос Роба.

– Фел, я его нашел.

– Мы его знаем?

– Ага. Эрни из «Кирпичей». Он дома… будем брать?

– Уже выхожу, возьму с собой Тристана.

– А… Малик?

Я вздыхаю и убираю вчерашние чашки с кофе в раковину.

– Сейчас позвоню ему.

Но когда Роб вешает трубку, я сначала возвращаюсь в свою комнату, достаю из шкафа чистую футболку, джинсы… И не удерживаюсь от того, чтобы наклониться над кроватью и поцеловать трогательно выступающие позвонки на спине Лили. Сейчас, когда она такая милая и беззащитная, оставлять ее здесь одну совсем не хочется… Но выбора нет.

– Дождись меня, – шепчу я ей на ухо.

Номер Малика набираю на кухне, чтобы не разбудить Лили. Длинные гудки кажутся бесконечными, прежде чем я наконец слышу сонное «Алло».

– Это Феликс. Мы нашли, кто это сделал. Выходим за ним.

– Кто и где?

– Эрни из «Кирпичей».

Я называю адрес, и после недолгого молчания Малик коротко произносит:

– Будем через двадцать минут.

Звонок отключается.

У меня нет ни плана, ни представления о том, что мы будем делать с Эрни и как ворвемся в его дом так, чтобы не тронуть остальную семью – они-то в чем виноваты? На рассуждения нет времени, равно как и способности строить планы. Мое сознание все еще крепко спит, несмотря на бодрость тела.

Забрать Тристана оказывается сложнее, чем я думал: ни на звонки, ни на стук в дверь он долго не отвечает.

От моего стука просыпаются люди в соседних квартирах – раздаются шорохи, аккуратные шаги, – и я даже слышу резкую трель мобильника самого Тристана из комнаты. Но ничего не помогает.

К моменту, когда я готов сдаться и пойти сам, дверь сдвигается. Всклокоченный, с одним открытым глазом и одетый только в трусы, Тристан смотрит на меня так, будто не узнает.

– Что случилось? – пропустив половину гласных, спрашивает он.

– Нужна твоя помощь. Одевайся и возьми что-нибудь внушительное.

Он кивает, закрывает проснувшийся глаз и уходит к себе, оставив дверь открытой. Моего терпения хватает минуты на три, и когда я захожу в скромную, но удивительно чистую квартиру, вижу в гостиной, что Тристан просто упал обратно на застеленный диван и спит.

Ладно, он мне действительно нужен. Я подхожу к шкафу, достаю оттуда какую-то одежду и бросаю ее на полумертвое тело.

– Одевайся.

– Нет, – отвечает Тристан.

– Значит, вечером мы идем с девчонками… и Люси… в бар без тебя.

Глаза мгновенно открываются. Тристан больше не спорит: молча влезает в джинсы, натягивает рубашку, заправляет незастегнутые края и поднимается одновременно с тем, как хватает со спинки кресла джинсовую куртку.

– Ненавижу тебя, – жалобно говорит он.

Я не замечаю, откуда у него в руках появляется пистолет. Даже оглядываюсь – комната ничем не выдает, что здесь может храниться подобное. Обычная гостиная в квартире с одной спальней – наша с матерью и то чуть больше. Зато на фанерном стеллаже ровно, как по линейке, стоят книги: энциклопедии и учебники, и каждая связана с единственной темой – оружие.

Пистолет отправляется под ремень. Не знаю, за что стоит помолиться: чтобы нам не пришлось его использовать или чтобы к моменту, как нам понадобится стрелять, у Тристана открылись оба глаза.

Окончательно он просыпается только на улице, когда холод пробирает до костей бледное безволосое тело. Резко вспоминает о пуговицах на мятой рубашке и машет головой, прогоняя последние остатки сна.

– Мы что, только вдвоем? – оглядывается он.

– Роб и Мак ждут на месте.

– Ну ладно. А зачем мы идем?

Я прибавляю шаг, надеясь, что Тристан тоже ускорится. Пока он собирался, времени осталось совсем мало: Малик со «Стволами» будут на месте через десять минут, а нам идти не меньше пятнадцати.

– Погром у доктора Чена устроил Эрни. Мы идем его наказывать.

– Бля, – сонно выдыхает Тристан. – Жалко.

– Ему тебя не было.

Над Бистоном постепенно всходит солнце, город подергивается серой дымкой, но все еще не торопится просыпаться. Пара часов тишины нам обеспечено, и нужно успеть ими воспользоваться.

Черт. Мать ведь скоро вернется…

Я достаю телефон из кармана, чтобы сделать еще один звонок. Представляю, как трель разносится по всей прачечной, и, услышав голос маминой подруги, прошу позвать к телефону миссис Ниббс.

Не знаю, узнали ли меня: эти дурацкие трубки все еще работают не идеально, иногда связь как из колодца.

– Мам, привет, – быстро говорю я, не сбавляя шага, как только она подходит к телефону, – я звоню кое о чем предупредить.

– Что-то случилось?

– Нет, но у меня срочная работа в городе. У нас дома осталась моя девушка, Лили Пакстон. Помнишь, я говорил тебе о ней?

– Да, – неуверенно отвечает мама.

– Скорее всего, она будет там, когда ты вернешься. Не пугай ее, пожалуйста. И сама не пугайся.

Мы почти подошли к кварталу, где живет Эрни, и замечаем троих ямайцев, которые спускаются вниз по дороге. В трубке звенит тишина.

– Мам, ты тут?

– Да, Феликс. Хорошо, спасибо, что предупредил.

Я успеваю отключить звонок прежде, чем Малик, Кило и Дре подходят к нам.

– У тебя есть доказательства? – вместо приветствия спрашивает Малик.

– Есть, – раздается откуда-то сбоку голос Роба. – А вы все не торопились, да?

Они с Маком выбираются из кустов, которые кто-то заботливо высадил у себя во дворике. Черт, я в жизни не подумал бы, что там кто-то сидит. Впрочем, я до сих пор не уверен, что проснулся до конца.

Малик молча ждет доказательств, бросая на меня странные взгляды. Дре, которому явно сложно стоять на одном месте, переминается с ноги на ногу, а потом и вовсе запрыгивает на каменную ограду вокруг тех же кустов.

И только Кило, как образец спокойствия, расслабленно закуривает.

– Черный баллончик, – поясняет Роб. – Он купил его в ларьке с канцелярией на Элленд-роуд.

– И все?

– После тусил в Бургер Кинге с друзьями, но остался один около полуночи и сидел с пивом до самого закрытия. Сардж его выгоняла, запомнила. Поэтому к вам он и пришел с Элленд-роуд, там быстрее и проще, чем петлять.

– Ты его подозревал? – вмешиваюсь я.

– Вы прикалываетесь? – недовольно хмурится Роб. – Я проверил «Кирпичей». Каждого.

На лице Малика проскальзывает странная тень, но мне сейчас не до него.

– Месть? – спрашиваю я.

– Еще бы. Малик, вы подобрали Эрни после того, как мы разнесли притон? Только честно.

– Он и так шел на сдачу к Кайфолому, – вставляет Кило. – Зачем он мне?

– Еще вопросы? – разводит руками Роб.

– Нет, – коротко отвечает Малик. – План?

– Марли вью, второй дом слева, первая дверь. Комната Эрни – мансарда, окном на торец. Окружаем, вскрываем замок, заходим, забираем.

– У него семья, – напоминаю я. – Их не трогать.

– Мне срать на семью, – обозначает Малик. – Лезть не будут – не трону.

Спорить бессмысленно: у каждого свои принципы. Но я все же бросаю быстрый взгляд на Роба и Мака, чтобы убедиться, что хотя бы они меня услышали.

Нас много. Достаточно для такой заварушки, правда, я не уверен, что от тех, кто вторую ночь не спит, будет толк. В итоге я развожу их, чтобы страховать: Мак и Тристан должны будут контролировать ситуацию со стороны Марли Гроув, а Роба оставляю с собой.

Когда роли распределены, мы наконец выдвигаемся на позиции. Красные кирпичные дома, одинаковые, мрачные, нищие – визитная карточка почти каждого из спальных районов Лидса. Поначалу кажется, что это отличный вариант для семьи, но только пока не попадешь внутрь. Они темные и тесные, стены давят, потолок не дает выпрямить плечи. Будто тот, кто их придумывал, хотел, чтобы жители помнили свое место под сапогом сильных, и никогда не смели поднять голову.

Малик не зря взял с собой именно Дре: тот лихо и бесшумно забирается на крышу, цепляясь за невидимые выступы на старом кирпиче. Кило страхует нас на улице, недалеко от входа.

Наступает момент, когда разговаривать больше нельзя: если нас заметят, крики перебудят улицу. Я достаю нож, вставая по левую сторону от входной двери, а Малик оказывается по правую, с мачете наголо.

Роб опускается на корточки, чтобы изучить замок. Он долго возится, но это нестрашно: для нас главное – войти тихо.

Когда у него почти получается, сверху раздается тихий, не похожий на человеческий, свист. Я поднимаю голову – с крыши свешивается Дре. Его руки сложены в каком-то жесте, который сложно понять… Но Малик понимает. Он тут же поворачивается к Кило, вопросительно кивает.

Как бы я ни ненавидел быть не в курсе происходящего – особенно в такой момент, – не могу не заметить, что «Стволы» умеют общаться друг с другом. Возможно, даже лучше, чем мы. Укол зависти заставляет скрипнуть зубами: если бы Тристан показывал мне знаки руками, я бы подумал, что у него эпилепсия.

Кило отходит в сторону, пытаясь заглянуть в боковое мансардное окно. Легко запрыгивает на мусорный бак, и уже через минуту возвращается к нам и оказывается к Малику вплотную.

– Не спит, – доносится до меня шепот. – Собирает сумку.

У Малика меняется лицо, на нем четко проступает подозрение.

– Тогда насрать на тишину, – говорит Роб тихо.

– Если вы…

Малик не успевает закончить – Роб отпрыгивает назад и точным ударом ноги выбивает дверь из петель.

Дом просыпается не сразу; мы забегаем в заставленную каким-то говном гостиную, но лестницу наверх находим с трудом – окна, завешанные дешевыми простынями вместо штор, не пропускают лучи рассвета. Но как только сверху раздается топот, становится ясно, куда нам идти.

Я оказываюсь на месте первым и даже успеваю подняться на пару ступенек, когда на второй этаж скатывается Эрни. Он полностью одет – Кило не соврал – и с небольшой спортивной сумкой в руках. От неожиданности мы оба застываем на секунду, но приходим в себя одновременно: я рвусь ему навстречу, а он бросает сумку на пол и дергает ручку двери рядом с собой.

– Страхуйте! Улица! – ору я.

В два шага подлетаю наверх и бегу за юркнувшим в темную комнату Эрни. Внезапно становится светло: он сдирает еще одну простынь с окна – я на секунду слепну – и проталкивает край форточки наружу.

Миг – и я почти успеваю схватить его за ногу, но мне в челюсть откуда-то слева прилетает кулак. На мысли времени нет. Отшатываюсь, но не даю гулу в ушах и боли права голоса. Разворачиваюсь корпусом и, не глядя, кто это, всаживаю нож в горячее тело. Попадаю, кажется, в бок. Крик разрезает воздух в комнате, но я отталкиваю человека, который теперь только и может, что орать и держаться за рану, и, услышав, как он падает, делаю финальный шаг к окну.

Эрни уже стоит на подоконнике и, как только замечает меня, хватается за черный канализационный сток, проходящий по внешней стене дома, затем начинает ползти наверх.

Если бы на моем месте был Тристан, то тоже пролез бы в форточку, но он точно не здесь. Я оглядываюсь – на полу воет какой-то мужик в пижаме, женщина в возрасте, одетая в ночную рубашку, замерла над ним. Все не то.

Вот! У кровати – небольшая тумбочка. Я хватаю ее и со всей силы выбрасываю в окно, разбивая стекло. Теперь точно пролезу.

Осколки режут мне руки, пока выбираюсь наружу, но это пустяк. Главное, что Эрни некуда бежать. Здесь я, на крыше – Дре, внизу – Роб и Кило. Малик, судя по звукам, решил добраться до мансарды.

– Не делай этого, – предупреждаю я Эрни. – Не сопротивляйся.

Он не отвечает: отталкивается от изгиба на трубе, цепляется за водосток и закидывает ногу на крышу.

– Привет, как дела? – слышится радостный голос Дре.

Я почти готов облегченно выдохнуть, но уже через секунду понимаю, что не стоит этого делать: судя по звукам, на крыше начинается драка.

Лучше бы Дре просто его сбросил, чем проявлял сраное дружелюбие.

Черт. Черт. Черт. Я хватаюсь за сток сам, пытаясь повторить маршрут, но, как только на миг переношу на него вес, черная срань опасно скрипит и стремится отодраться от стены. Она меня не выдержит.

Драка наверху выходит короткой: пока я придумываю, как вылезти на крышу, оттуда кубарем скатывается Дре.

Сердце пропускает удар: мелкий гаденыш летит вниз, даже не пытаясь спастись… И я, как в замедленной съемке, вытягиваю руку, но пальцы хватают только воздух. Внизу Роб и Кило и не двигаются в его сторону, хотя точно успели бы поймать.

Понимаю, что именно сейчас увижу, но не закрываю глаза: здесь не настолько высоко, Дре может выжить. Не знаю, что хуже. Но когда тот мягко, как блядская кошка, приземляется на ноги, я вдруг понимаю, что все это время смотрел не туда.

– Марли Гроув! – резко кричит Кило.

Нужно вернуться на улицу.

На лестнице я сталкиваюсь с Маликом, у того в руках – злосчастная сумка. Мы выбегаем наружу одновременно, и именно в этот момент раздается выстрел.

Второй.

Третий.

Ныряем в калитку между домов – перед крыльцом остаются Дре, Кило и Роб, и мы с Маликом делаем одно и то же движение, прося их об этом.

Мак почти догнал Эрни. Они уже подбираются к забору, за которым виднеется парк. Мы разбудили всю улицу: в окнах – сонные перепуганные лица. Страх, правда, не победил любопытство, раз они все на нас смотрят.

Тристан целится, но как только я до него добираюсь, то понимаю, почему Эрни еще жив, хоть от его ног и тянется кровавый след. У Тристана дрожат руки.

– Я не могу, – шепчет он едва слышно. – Попаду в Мака.

– Не стреляй, – командую я и срываюсь с места.

Футбол научил меня бегать, а адреналин будто вырастил крылья за спиной – я успеваю догнать Эрни раньше Мака и раньше Малика, чье тяжелое дыхание тоже слышно за спиной. Еще секунда. Мне нужна всего одна секунда.

Эрни перемахивает через забор так отчаянно, будто от этого зависит его жизнь. Я прыгаю вслед за ним, надеясь, что не переломаю себе к чертям ноги. Ступни гудят от удара, но мне плевать – я поднимаюсь, терпя боль, которая отдается в колени, и бегу за сраным, проклятым, трижды чертями выебанным Эрни.

Зеленый парк выглядит нежной пасторалью в рассветной дымке. Я фокусируюсь на спине впереди себя – вот сейчас бы пригодился пистолет. Не знаю, какой бог помогает этому уроду, но догнать его никак не получается. Он быстрее, хоть на долю секунды – но все равно быстрее.

Спорю, мы похожи на двух идиотов, вышедших с утра на пробежку. Только несемся так, будто демоны подгоняют, стуча палками по пяткам, и ощущения те же.

Свернув к Элленд-роуд, Эрни снова прибавляет в скорости, хотя мы и так уже как два спринтера. Его можно понять: это у меня на кону честь, а у него – жизнь. И тут еще надо посмотреть, что придает больше сил.

Внизу виднеется гараж. Я только теперь понимаю, что это за место – тот самый гараж «Кирпичей», куда они прячут угнанные машины. Может, Карл ошибся? Нападение Эрни – не злость идиота-одиночки, а спланированная провокация?

Рукой тянусь назад, к ножу, который засунул за пояс еще в доме. Его там нет.

Меня бросает в пот. Разобраться с безоружным Эрни кулаками я смогу. С остальной бандой, с их инструментами и монтировками – нет. Нужен план, но, как назло, вокруг ни одного умного человека, чтобы его составить.

Нельзя дать ему добежать до гаража, и теперь у меня тоже на кону жизнь. Я не знаю, откуда во мне силы и вообще возможности, но все равно ускоряюсь на последней ниточке воли.

Эрни сворачивает.

Эрни… что?!

Не задумываясь, я продолжаю бежать за ним: мы двигаемся в сторону старых домов, вразнобой утыканных на склоне холма. Не понимаю, где он собрался проскользнуть – там высокие заборы, – но вдруг раздается истошный крик.

– Руфус!!! – орет Эрни.

И через несколько секунд – не может быть, чтобы дольше! – одна из задних дверей распахивается настежь, и за ней видна только темнота.

Нет.

Нет!

Я протягиваю руку, чтобы схватить Эрни за футболку, но тот успевает влететь в дверной проход. На чистых инстинктах я рвусь за ним, но меня останавливает дуло охотничьего ружья, которое утыкается мне в грудь.

– Пошел вон, – скрипит старческий голос.

Вынужденное торможение заставляет меня очнуться от азарта погони. Я опускаю взгляд на ружье, вижу две морщинистые руки, что его держат, и поднимаю ладони, показывая: у меня ничего нет.

Сильный тычок заставляет сделать шаг назад. Из темноты выходит сморщенный, покрытый пятнами лысый старик, у которого на висках торчат седые космы.

Руфус Олдридж. Я знаю его. Говорят, когда-то он сам угонял машины, а потом вышел на раннюю пенсию, чтобы ухаживать за больной женой. Но на моей памяти он всегда был старым и одиноким.

– Пошел вон из моего дома, – повторяет он.

Этот может и пристрелить. Делаю еще несколько аккуратных шагов, держа руки в воздухе, и прикидываю, есть ли резон его уговаривать.

– Я не собирался вторгаться. – Надо же хотя бы попытаться объяснить.

– Вот и не вторгайся. Не догнал, значит, упустил. И чтобы я больше тебя здесь не видел.

Дорога обратно выдается не просто сложной – позорной. Я иду вдоль парка тем же путем, только вместо хлебных крошек у меня – кровавые следы Эрни. Не понимаю, почему не удалось его догнать.

Я сильнее. Я должен быть и быстрее тоже. И хитрее какого-то долбоеба. Что пошло не так?

Адреналин сходит волной, оставляя мерзкое послевкусие поражения. Мы устроили погром в чужом доме. Я ударил ножом отца Эрни – а он ведь просто защищал то ли сына, то ли собственную спальню. Мои парни рисковали жизнью, и что я сделал, чтобы все было не зря? Напоролся на дуло ружья?

Хуже всего – это не только моя драка. Когда я возвращаюсь наверх, Марли Гроув и Марли Вью уже пусты – все наши и не наши собрались под кирпичным забором, скрываясь в листве огромного старого дерева.

– Полиция приехала, – объясняет Роб.

Я бросаю на него вопросительный взгляд и по кивку понимаю: приехал Альфред. Единственная хорошая новость за все утро.

– Где он? – спрашивает Малик.

Посмотреть ему в глаза оказывается сложнее, чем я думал. Все мои игры в главного самца Бистона теперь, наверное, выглядят смешно.

– Хитрый хуй взял убежище у Руфуса Олдриджа, – объясняю я.

– У старика? Тогда какого хера ты здесь?

– Такого, что бодаться голыми руками с ружьем не моя специализация.

– Что за дерьмо, Феликс? Руфуса смерть поссать отпустила, а ты дроби в жопе испугался? Ладно, тогда мы сейчас сами…

– Не пыхти, – вдруг спокойно, но отчетливо произносит Кило. – К Руфусу я и сам не сунусь. Нам не по рангу.

– То есть мы сейчас просто отпустим ублюдка?!

– Уже отпустили, – пожимает плечами Кило. – Расходимся, пока копы не вспомнили, что тут тоже можно поискать.

Малик тяжело дышит, бросая на меня злобные взгляды, но в конце концов кивает.

– Я его все равно найду, гаденыша. Расходимся. Феликс… Перемирие окончено.

И по тому, как он это выплевывает, я понимаю: Роб был чертовски прав.

Феликса нет. Ни записки, ни даже следа – я просто просыпаюсь в чужой спальне оттого, что ключ повернулся в двери. Сначала кожа покрывается злыми кусачими мурашками: из окна тянет прохладой, а я раздетая. Выбираюсь из постели, закутавшись в одеяло, и нахожу разбросанную на полу одежду.

Нужно вернуться домой. Сегодня день стирки, и, если я его пропущу, бабушка не будет рада. А когда не рада она, моя жизнь и вовсе превращается в ад. К тому же я здорово заспалась – часы на стене показывают восемь.

Стоп! Я точно слышала, как закрылась входная дверь. Может, это вернулся Феликс? Надеюсь, что именно он: встречаться с его мамой в такой обстановке совсем не хочется. Что она обо мне подумает?!

На всякий случай одеваюсь и даже собираю волосы сзади, прежде чем выйти в гостиную. Мысленно успеваю помолиться, но, видимо, это нужно делать чаще, чтобы работало.

– Лили? – спрашивает из кухни женский голос. – Это ты?

Что ж, мое имя мама Феликса знает. Это ведь… она? Не кто-то из бывших девушек, кто привык по утрам заходить на кофе?

– Д-да… – неловко отвечаю я.

В дверном проеме показывается невысокая худая женщина с проседью в волосах, которые закручены в локоны. У нее губы такие же, как у Феликса, но это единственное, в чем они похожи.

– Здравствуйте, миссис Ниббс, – умирая от стыда, киваю я. – Извините, я сейчас ухожу.

– Зови меня просто Палома, не надо никаких «миссис», – улыбается она. – Кофе будешь?

Я с трудом растягиваю губы в ответной вежливой улыбке. Хуже ситуации не придумаешь.

– Нет, спасибо. Мне пора.

– Необязательно от меня убегать, – подмигивает она. – К тому же я обещала Феликсу, что не отпущу тебя без завтрака.

– Мне неудобно, миссис Ниббс.

– Палома, – с нажимом повторяет она. – И в этом нет ничего такого, я даже рада с тобой познакомиться.

Кажется, сбежать не удастся. Наверное, моя улыбка становится совсем кривой: Палома издает смешок и качает головой.

– Не бойся, я тоже волнуюсь. У меня такое в первый раз.

– Тогда… – сама не верю, что говорю это. – Выпьем кофе?

– Правильный ответ. Свежая зубная щетка на раковине, а я пока приготовлю нам сэндвичи.

Прибитая к земле ощущением только что случившейся катастрофы, я ухожу в ванную, чтобы умыться и действительно почистить зубы. Мама Феликса не просто знает обо мне, а даже была в курсе, что я здесь ночевала. Он ей рассказал? Зачем?

Черт, забыла спросить, где он сам – от шока из головы вылетели все нужные мысли. Но если они где-то встретились, значит, он не так давно ушел, да? Почему тогда не разбудил меня?

Я злюсь на Феликса. Здорово придумал, ничего не скажешь: познакомить с мамой именно так! С утра. После нашей совместной ночи. Теперь она точно знает, чем мы тут занимались, и даже думать об этом невероятно стыдно.

Я чищу зубы так долго, что десны начинают побаливать. Но мне слишком стремно возвращаться в гостиную, сидеть за столом с мамой Феликса, вести светские беседы и осознавать, что за стеной – комната, где вчера все произошло. И что она это тоже понимает.

Неужели так сложно было разбудить меня и дать вернуться домой? Всегда думала, что знакомство с родителями – это какое-то особенное мероприятие, к которому люди готовятся! А не… утреннее столкновение в совершенно позорных декорациях.

Если я еще задержусь, это будет выглядеть подозрительно, так что выбора не остается: привожу себя в порядок, поправляю волосы и возвращаюсь в гостиную.

На столе – две чашки с кофе, две тарелки, на каждой из которых по сэндвичу. Небольшая сахарница. Палома, услышав меня, выходит из своей спальни с волосами, собранными в пучок.

– Я сама только вернулась, – объясняет она.

– А где вы работаете?

– Прачечная. У нас ночные смены.

– Вы, наверное, хотите отоспаться…

– Сначала я буду рада поесть. Так что садись за стол. И не переживай: Феликс никогда не думал о приличиях, и познакомиться как обычно мы бы все равно не смогли.

– Жаль, – вздыхаю я.

Закидываю в чашку два кубика сахара и делаю глоток: Феликс и Палома варят кофе абсолютно одинаково. Могу представить, кто кого научил.

– Очень вкусно, спасибо.

– Рецепт моего покойного мужа. Когда мы переехали сюда после свадьбы, турка была единственным, что он принес, – улыбается она. – А с тех пор как Феликсу исполнилось десять, кофе стал его домашней обязанностью.

Она не дожидается меня и начинает есть. Неловкость постепенно рассеивается – я тоже пробую кусочек. Нежная ветчина, сыр, хрустящий огурец… Это оказывается так вкусно, что я даже не способна говорить, пока не доедаю последнюю крошку белого хлеба.

Не знаю, что Палома туда добавила, но это волшебство: не может обычный сэндвич с ветчиной вызывать такое желание попросить еще. И эта ветчина, где она ее покупает?

– Я даже не знаю, что за магия, – говорю я, – никогда не думала, что сэндвич может вызвать желание съесть собственный язык.

– Спасибо, – кивает Палома. – Давно я не слышала такой лести.

– Это чистая правда.

– Тогда спасибо за нее.

Ее кофе остается почти нетронутым, но Палома смотрит на него так, словно приберегла самое вкусное на потом.

– Скажи, Лили… Ты куришь?

Чувствую, что вопрос с подвохом. Соврать или признаться? В конце концов, бабушка знает, Феликс тем более. И на кухне в пепельнице явно больше сигарет, чем обычно.

– Да, – стараюсь не отводить глаза я.

– Отлично! – почему-то выдыхает Палома. – А не поделишься сигаретой?

– Конечно.

Я оглядываюсь, нахожу взглядом сумку, которая висит на крючке рядом с входной дверью, и встаю, чтобы достать оттуда пачку. Снова чувствую себя ужасно неловко, но теперь по другой причине.

А мне самой стоит… курить при ней?

Ничего не понимаю, но следую на кухню за Паломой, которая берет обе наши чашки и выходит за мной.

– Каждое утро, когда я возвращаюсь домой, это моя главная мечта – кофе и сигарета, – скромно признается она.

Закуривает, подносит зажигалку мне, чтобы я сделала то же, и одной рукой открывает окно.

Вот теперь я вижу, что они с Феликсом родственники. Движения он перенял у нее – сейчас все то, что казалось его особенностью, видно и в Паломе.

– Смотри, какая схема, – объясняет она. – Делаешь затяжку…

И курит она с таким же удовольствием, будто это не вредная привычка, а десерт. Да, тут и генетического теста не нужно, чтобы увидеть, что они родственники.

– …и сразу после выдоха делаешь глоток.

Палома прикрывает глаза с наслаждением зависимого. Сейчас, когда солнце выглядывает из-за туч и освещает ее лицо, видно, насколько она красива. Да, у нее сеточка морщинок вокруг глаз и усталый вид, но это ее ничуть не портит.

Я пробую повторить за ней – и у кофе правда появляется особенный вкус.

– Только не говори Феликсу, хорошо? – вдруг просит она. – Он вечно ругается, что мне это вредно.

– Ладно.

– У нас будет маленький секрет, – подмигивает Палома. – Так, значит, ты внучка Милдред Хармон?

– Да, мы живем напротив.

– Та самая внучка, которая гений в математике?

– Мне кажется, гений – это большое преувеличение.

– Закончила старшую школу?

– И даже сдала экзамены.

– Удивительно, – улыбается она и хитро прищуривает глаза. – Как тогда ты познакомилась с моим сыном?

– В супермаркете, – пожимаю плечами я. – Он заплатил за нас с подругами, потому что я слишком долго искала деньги, а он очень нетерпеливый.

– Да, на него похоже.

Палома смеется, а мне до сих пор даже в мыслях странно называть ее по имени. Но сейчас, когда мы обе наслаждаемся кофе с сигаретами на их уютной кухне, я на самом деле рада, что знакомство не было торжественным. И еще больше рада, что Феликса нет. При нем я бы стеснялась больше: всегда ведь можно спрятаться за широкой спиной.

Но теперь, когда здесь только мы вдвоем, приходится быть храброй, и это оказывается приятным. Палома расспрашивает меня о Люси и Ламии – конечно же, она их знает, – о работе, об учебе.

Она очень простая и ни на секунду не показывает, что хотела бы своему сыну кого-то другого. Я бы поняла, если бы ей не понравилось то, как мы встретились: будь на ее месте другая женщина, она предпочла бы девушку поскромнее. Но от нашего разговора у меня только одно ощущение: я ее полностью устраиваю. Она искренне интересуется моей жизнью, а я в ответ расспрашиваю о ней самой.

Плевать, каким Феликс был в детстве. Как они общаются сейчас, как она относится к его работе – о жизни ее сына я могу узнать у него самого. Мне интереснее, как она живет. Я узнаю о фильмах, которые любит эта удивительная женщина, а еще – что у нее целая коллекция старых любовных романов с дурацкими обложками.

Палома говорит тише, чем я, и смеется тоже. Кажется, что она и правда любит свои спокойные дни, ночные смены и утреннее одиночество. И это первый человек, которого я знаю из наших высоток, кто не жалеет о своей жизни. Ей сорок шесть лет, и она не существует ни ради мужа, ни ради сына. Не ругает место, в котором живет. Не спивается, не жалеет себя – по крайней мере, так мне кажется из нашего разговора.

– Мам, ты дома? – слышится голос из гостиной.

Я даже не услышала, как открылась дверь – мы обсуждали, кто в каком кинотеатре смотрел «Титаник» и удобные кресла в новеньком «Уайт Роуз». Палома округляет глаза, тушит вторую сигарету о пепельницу и выдувает дым в открытое окно.

– Да, мы тут пьем кофе с Лили, – отвечает она.

Мы обе выходим в гостиную через широкий проход. У меня потеют даже руки; Феликс выглядит смертельно уставшим. У него на челюсти проявляется багровый синяк, под глазами пролегают темные круги, одежда грязная, а джинсы покрыты песком, кое-где – зеленые следы от травы.

Еще больше пугают его окровавленные руки.

– Доброе утро, – улыбается он нам обеим, но тут же втягивает воздух носом и хмурится. – Мам, ты что, курила?

– Нет, – бесстрашно врет Палома. – Лили курила, я просто постояла с ней за компанию.

– Мам! Мы же это обсуждали.

– У меня даже сигарет нет. И кстати… Не стой на пороге. У тебя руки в крови, иди вымой.

Феликс смущенно опускает взгляд на свои ладони и исчезает за дверью ванной. Палома поворачивается ко мне и… закатывает глаза.

– Его избили, – тихо говорю я. – Что делать?

Ее улыбка сходит на нет, а взгляд становится странно серьезным.

– Это еще не избили, – отвечает она. – Справится сам.

– Но синяк…

– Мелочь.

Теперь я понимаю, от кого он подхватил такое отношение к себе и почему, когда заявился к нам весь в крови, уверял, что это царапина.

– Но ему надо помочь, – упрямо повторяю я.

Палома берет меня за локоть.

– Если нужно будет, попросит. Он сам знает, когда справится, а когда нет.

Феликс выходит из ванной с поднятыми руками.

– Мам, дашь аптечку? Я о стекло порезался.

Она кивает, бросает на меня многозначительный взгляд и уходит в другую комнату. Ладно, это самая странная семья в мире. Официально. Больше никогда не буду жаловаться на свою. Феликса словно вовсе не беспокоят порядки, которые у них установлены дома.

Он приходит избитый и окровавленный, и единственное, что его волнует, – запах сигарет от мамы. А ее – что окровавленные руки нужно мыть. Они сумасшедшие.

– Как знакомство? – тихо спрашивает меня Феликс.

Так и держа изрезанные ладони в воздухе, он отходит в гостиную, к столу. Я следую за ним. Синяк на челюсти кажется страшным: он уже налился кровью и опух, лицо выглядит немного перекошенным.

– Что случилось? – так же тихо говорю я.

– Ничего особенного. Это пройдет, но пока у тебя не очень красивый парень.

– Ты исчез… Что-то с бандой? Почему ты ушел?

– Лили, у меня иногда появляется срочная работа, – строго произносит Феликс. – И чем меньше ты знаешь, тем меньше расскажешь на допросе.

– Ты все еще мне не доверяешь…

– Не в этом дело.

– Мне казалось, после того, как мы с бабушкой тебя зашивали, я доказала, что умею держать язык за зубами.

– Так это шов Милдред? – удивленно говорит Палома. – А я уже поверила, что NHS[16] научился работать.

Она достает бинты и бутылочку антисептика. Как только крышка приподнимается, комнату заполняет резкий больничный запах – даже меня передергивает.

– Дай руки, – командует Палома.

Феликс морщится – представляю, как эта коричневая дрянь жжет, – но терпит с достоинством. Хотя после того, как его зашивали наживую, это, наверное, совсем пустяк. Руки он перебинтовывает себе сам, быстро и явно на опыте.

Боже, я думаю так же, как Палома! Вот об этом меня пыталась предупредить бабушка? Что раны на Феликсе станут обыденностью, а по сравнению с той, которая оставила шрам на его боку, – пустяком? Что, теперь я тоже зачерствею?

– Еще есть? – спрашивает Палома.

– Мелочи, – повторяет ее слова он. – Высплюсь – и пройдет.

Она кивает и уносит аптечку обратно. Феликс сжимает пальцы, проверяя, плотно ли сидят бинты, и поднимает на меня взгляд.

– Ты настолько хочешь знать?

– Нет. Я настолько ненавижу не знать.

– Окей. Тогда сейчас позавтракаю, уйдем в мою комнату, и расскажу. Но напоминаю: ты обещала не отчитывать меня на людях.

– Твоя мама считается?

– В первую очередь. – Он дожидается согласного кивка, и уже после этого в глазах снова проступают искорки моего Феликса. Только моего. – Мам, а у нас есть что пожевать? Быстрое, без готовки.

– Сэндвич и кофе, – отвечает Палома из соседней комнаты.

– Гениально!

Я провожу большим пальцем по его здоровой щеке, наклоняюсь и целую в висок.

Ладно. Пусть это будут мелочи. Ради того, чтобы чувствовать себя частью его черствой семьи, можно и самой немного зачерстветь. Я оставляю Феликса в гостиной и выхожу на кухню: мне нужен навык, который есть у них обоих, чтобы влиться.

– Палома, – аккуратно прошу я, – можете научить меня варить кофе?

Все это очень подозрительно: сначала Тристан звонит каждому из нас и просит собраться на крыше, а потом исчезает. Теперь мы сидим здесь дебилы дебилами, мнем яйца и ждем, когда взойдет наше бельгийское солнышко. И это вместо того, чтобы работать.

А заняться каждому есть чем: крышу уже доделали, пора заходить с оборудованием. Мы выгребли общий банк до последнего пенни и даже не делим недельную выручку: нужно открыть бизнес. Мур носится с документами, оформляя все необходимые разрешения. Роб бесконечно жалуется, что не хватает денег. Кемал разрывается между делами и своими отношениями. Мне пришлось научиться самому делать сраные крыши, чтобы не переплачивать ушлым строителям.

Выяснилось, что эти люди отлично умеют вешать лапшу на уши – лучше бы так же умели герметизировать стыки и чистить проклятый асбест. В последние недели слово «крыша» каждый раз вызывает у меня приступ тошноты.

– Он хотя бы жив? – интересуется Мак.

– Трубку не берет, – тоскливо отвечает Кемал.

Его очередь ходить мрачнее тучи и вгонять остальных в хандру. Месяц назад таким был и я. Но сейчас, когда Кемал сидит на парапете и смотрит вниз – готов спорить, что на окна Ламии, – даже не знаю, что могло бы ему помочь: то ли встряхнуть его, то ли пожалеть.

У них очень сложные отношения. Очень хочется подчеркнуть несколько раз. Если раньше я скорее болел за этих двоих, то теперь вообще не уверен, что им стоило пересекаться в одной компании. А если вспомнить, что это я позвал Кемала к девчонкам, часть ответственности за его состояние, получается, разделяю. Дерьмо.

– Давайте пройдемся по открытию, – предлагаю я. – Кем, у тебя же список того, что нам осталось сделать, да?

– Что? – отвлекается от разглядывания окон тот.

– Список, – повторяю я, – дел. На автомойке.

– Да, но там… мелочи. Все оборудование на складе, ждет нас, у Мура по документам только ожидание.

– Значит, пора закупиться банками и тряпками? – подсказываю я.

– Да, это на нас с Джеем. Поедем на выходных.

– Я подброшу, – откликается Мур.

Роб мрачно закуривает.

– Раз мы почти собрались, – медленно произносит он. – Вчера ямайцы очень вальяжно прогуливались по нейтральной зоне. Думаю, не просто так.

– Проверяют, где наши посты, – догадывается Джей.

– А у нас почти нет постов, – еще мрачнее поясняет Роб. – Нас всего семеро, и мы бесконечно трахаемся с автомойкой.

– Мы так и собирались использовать спокойное время до поставки, – напоминаю я. – Пусть прогуливаются, выйдем на дежурства после прихода оружия. А если успеем открыть мойку до этого – считай, везунчики.

– Оно здесь, – раздается голос Тристана со стороны входа.

Он весь растрепанный, рубашка разорвана по шву, а под глазом зреет огромный синяк. Сейчас он как никогда похож на самого себя в школе. Там драки были у него вместо утреннего кофе.

Что-то случилось. Это заметно не только по боевым следам – мало ли, кто-то покупал багет рядом с ним, – но и по взгляду. Тристан растерян, а вот это уже большая редкость.

– Оружие? – оживает Кемал.

– Да. Как мы и договаривались, обе поставки пришли одновременно.

Подойдя к нам поближе, Тристан падает на пол, по-турецки поджимает под себя ноги и закуривает.

– Кто тебя так? – напряженно спрашивает Роб.

– Что, синяк есть? – расстроенно показывает на глаз Тристан. – Не парься, меня просто уволили сегодня.

– Что украл? – уточняю я. – Опять булочки?

– Нет, конечно, – хмыкает он. – Деньги. Хозяин пекарни меня отпиздил и сказал, если еще раз увидит, вызовет полицию.

– Представляю, как приедет наш друг Альфред, – говорит Мак, – и какое у него будет лицо.

– Мы платим ему достаточно, чтобы он покрывал даже кражу булочки, – отвечает Роб.

– Ты вообще в порядке? – спрашивает у Тристана Джей. – Выглядишь так, будто не в порядке.

– Да он не сильно пиздил, – успокаивает тот. – Даже ничего не сломал.

Я не буду говорить, сколько раз мы его предупреждали. Думаю, попугай и тот не так часто повторяет заученное «Привет».

– Что с поставкой? – возвращает разговор в нужное русло Кемал.

– Херовая история, – переключается Тристан. – Карл позвонил Малику еще с основного склада, откуда забирал и наши ящики, и их. Думал, предупредит, чтобы ямайцы подготовили деньги, машину, ну, это все.

У меня холодеет внутри. Мы все замолкаем, ожидая продолжения.

– А кто знал? Ямайцы прискакали всем своим тупым табуном уже через час, на Бистон-роуд пыль стояла футов на пять. Они как будто за углом ждали все эти недели. В общем… Они видели наши ящики и знают, что мы тоже заказали.

– Откуда они знают, что это наши? – сквозь зубы спрашивает Роб.

Тристан отводит взгляд.

– Карл их подписал. Для себя.

– Пиздец, – подвожу итог я.

Никто не отвечает. Мы сидим молча, пока вокруг свистит ветер. Тяжелые серые облака над нами не только предвещают дожди, но и кажутся символом нашего неизбежного конца. Единственное преимущество исчезло: теперь это пистолет против пистолета. Правда…

– Они не умеют стрелять, – осознаю вслух я.

– Мы тоже, – напоминает Кемал.

– Значит, у нас есть время. Сейчас мы учимся, и они тоже. Малик не идиот, он ничего не сделает, пока не убедится, что его ребята не выстрелят себе же в лицо. И сам, я уверен, будет тренироваться.

– Я могу научить вас, – резко приободряется Тристан. – С Феликсом получилось.

– Знаем мы, как ты стреляешь, – звучит насмешка со стороны.

– Мак, – строго поворачиваюсь я. – Напоминаю: Сэма Кайфолома убил Тристан.

Тем более что сам Мак вообще не имеет права насмехаться: это он побежал за Эрни, не давая прицелиться.

– Просто не стоит будить меня после полутора часов сна, – угрюмо добавляет Тристан. – Ты бы вообще никуда не попал.

– Хорошо, вот мы всем районом научимся, – говорит Мур. – Дальше что?

– Нужно выяснить, где они хранят оружие, – объясняю я. – И спиздить его. Другого выбора нет.

– Малик тебя в лоскуты изрежет, – тоскливо произносит Кемал.

– Если у меня будет ствол, а у него нет, Малик перестанет заходить даже на нейтральную территорию. К тому же нам не хватает денег. Пора заканчивать с этой войной и забирать Бистон полностью.

– Мне везти наши ящики на мойку? – вмешивается Тристан.

Он уже не выглядит таким потерянным и, кажется, даже составляет в голове план обучения. По крайней мере, именно так мне хочется объяснить то, что он разглядывает каждого из нас оценивающе, будто мы стейки на мясницкой витрине.

– Да, – киваю я. – И с этого дня мы дежурим там по двое. По двенадцать часов.

– Я буду первым, – вызывается Джей. – Мне все равно нечего делать.

– Я с тобой, – добавляет Кемал.

– Хорошо. Тристан, Мур и Мак, возьмите ведро, перевезите оружие. Роб, мы заступаем в полночь.

Парни не спорят со мной и расходятся по делам, уверенные, что у нас наконец-то есть план. Я остаюсь наверху под надуманным предлогом, сажусь на парапет и закуриваю, пока сраные серые облака тяжелеют, грозясь вот-вот пролить на летний город дождь.

Проблема в том, что сегодняшнее решение очевидно и просто не только для нас. Ямайцы точно знают, что за здание мы взяли в аренду и подо что: в курсе практически весь район. Да и в целом мы со своей автомойкой и дежурствами едва ли не вывешиваем плакат: «Тут хранится огнестрел». Но и без охраны никуда.

Еще одна проблема – нас мало. Ямайцев больше, всегда, в любой момент нашего существования их больше. Мы замкнулись всемером, пока они набирают даже школьников – того же Дре подобрали буквально из выпускного класса. И неудачные рекруты из «Кирпичей» испортили все больше, чем планировали: теперь никто из банды и слышать не хочет о том, чтобы набрать еще несколько ребят.

Семь человек против целого войска. Вот настолько мы в жопе.

А самая главная проблема – я понятия не имею, как найти этот проклятый, сраный, херов, трижды ебучий склад. Даже не представляю, откуда начать поиск. И вишенка на этом торте из говна – нам нельзя искать его на чужой территории. После истории с Эрни Малик рвал и метал несколько дней, и все закончилось тем, что он позвонил мне посреди ночи, наорал, как бешеный, и пригрозил, что если даже моя девушка на автобусе проедет по его территории, то он ее убьет.

Естественно, я тоже на него наорал. И тоже наговорил дерьма. Об этом не знает никто, кроме Лили, которая проснулась от звонка и была вынуждена слушать нашу общую бабскую истерику. До сих пор стыдно, что она это наблюдала, но я ничего не мог сделать. Нервы уже тогда подводили.

– Ты не знаешь, как найти склад, – слышится позади голос Кемала.

Он не спрашивает: понял сразу.

Кемал знает меня как облупленного и никогда не оставит без мудрого совета. Но сегодня я не представляю, чтобы даже он мог решить эту задачу. Она не со звездочкой. Она из высшей, блядь, математики.

– А ты знаешь? – разворачиваюсь я.

– Нет, – смеется Кемал.

Садится рядом, достает сигарету и чиркает отсыревшими спичками, пока меня не начинает подбешивать этот глухой бессмысленный звук.

– Возьми зажигалку, – почти умоляю я.

– Не мешай.

Наконец у него что-то получается, и над крышей стелется низкий табачный дымок. Я жду, что Кемал объяснит, зачем вернулся сюда… и зря. Ему просто нравится сидеть здесь вместе со мной. Очень мило.

– Может, есть мудрый совет? – не выдерживаю я.

– Спасибо, что спросил, – улыбается он. – Хватит бегать от девчонок. Подключи их к делу.

– Ты поехавший? – уточняю я. – Туча на голову надавила?

– Они все равно влезут, не пустим мы – найдут приключения сами. Я тоже был против. Я и сейчас против, но… Ламия упертая, твоя Лили еще хуже. А если мы не можем остановить катастрофу, лучше направить ее в нужное и безопасное русло.

– Моя девушка не будет рисковать собой в банде.

– Это ты так решил?

– Да.

Кемал смотрит в небо, делает глубокую затяжку и выдыхает в сторону тучи, словно пытается ее сдуть. А потом, не опуская головы, разворачивает ее ко мне.

– А она как считает?

– Какая разница? Пересчитает. Нечего девчонкам делать в нашем бизнесе. У меня самого только синяки зажили, дело переходит к огнестрелу, и я за парней волнуюсь, а тут… Как вообще можно их так подставлять?

– Дай безопасную работу, я не прошу тебя тащить их на махач. Но, между прочим, Карл влюблен в них по уши, как в Тристана. Пусть девочки сходят к старику на чай и порасспрашивают, не опасно ли хранить огнестрел в Бистоне и какие варианты он себе представляет. Может, у нас хоть зацепка появится.

– Мне кажется, – смотрю я ему в глаза, – или ты просто делаешь то, что тебе напела Ламия Рами?

– Мой драгоценный друг, мы с тобой оба отъявленные подкаблучники, – философски отвечает Кемал. – Только я способен это признать.

Мне до того не нравится этот ярлык, что зубы сводит. Но эмоции не должны полностью застилать глаза: я еще способен увидеть крупицы логики в подобной затее. Просто эти логика, идея и вообще мысль, будто можно использовать девчонок в своих целях, противные до отвращения.

– Робу об этом, впрочем, знать необязательно, – ухмыляется Кемал. – Когда сам влюбится, сюрприз будет. Но друг другу-то можем не врать.

Между нами падает первая крупная капля. Сейчас разразится гроза: уже чувствую, как электризуется воздух.

Летние дожди всегда короткие, но бьют так, что промокают даже мысли. Капля значит, что беседу надо завершать: как только нам придется скрыться в подъезде, откровенно говорить уже не получится.

– Мы не будем принимать их в банду, – отчетливо произношу я каждое слово. – Но идея с Карлом и правда звучит… безопасно.

– Только ты сам реши, что им можно знать, а что нет.

– Конечно.

Кемал делает вид, будто передает мне это право, но в его глазах я вижу истину: он растреплет Ламии все, что узнал сегодня. Может, оставит при себе этот разговор, и то не факт.

Откуда я знаю? Потому что сделаю то же самое, как только увижу Лили. У меня почти не осталось от нее секретов, и оказалось, что подробный пересказ всего, что творится у нас, вплоть до моих собственных тупых нерациональных эмоций, – отличный способ выдохнуть хотя бы ненадолго. И я им пользуюсь, как та самая обезьянка в кроссовках, которая выяснила, какая из кнопок позволяет ей получить банан.

А вот и гроза. Тяжелые капли барабанят по нашим головам, но… Не хочется от них прятаться. Я сползаю вниз, в полный рост растягиваюсь на теплой крыше и позволяю дождю намочить меня до последней нитки.

Сквозь быструю шумную дробь капель я слышу смех Кемала. Он тоже улегся неподалеку и подставляется воде с удовольствием, словно это солнце на пляже.

– Почему мы никогда так не делали? – пытается перекричать дождь он. – Это так охуенно!

– Потому что мы идиоты! – отвечаю я.

На самом деле все херня. Ямайцы, поставка огнестрела, войны, сраная крыша автомойки… Да, с Карлом вышло не круто, но было странно ожидать, что в этом казино под названием «Жизнь в Йоркшире» нам все время будет фартить. В какой-то мере даже справедливо: мы попросили задержать поставку ямайцев, чтобы не опоздать со своей, а они узнали, что мы тоже затарились оружием. Практически честная игра.

У нас есть Тристан, умеющий стрелять. У них – Дре, который сидит на деревьях и может спрыгнуть с дома и приземлиться без единой царапины. У нас – Роб, он будет рыть землю носом, но достанет нужного человека. У них – Кило, у которого нюх на неприятности.

Можно долго сравнивать, но суть не изменится: мы нашли себе достойных соперников. Тех, кто даже похож на нас самих. И эта победа будет приятнее всех остальных, потому что покажет, кто мы на самом деле. И на что способны.

Дождь проходит так же быстро, как и начинается. Мокрые, как мыши, но почему-то невероятно счастливые, мы с Кемалом возвращаемся в здание и спускаемся каждый на свой этаж, попрощавшись в лифте до полуночи.

Когда я захожу в квартиру, сразу сбрасываю одежду и скидываю ее в корзину. Обтираюсь полотенцем, которое колется, но от этого бодрит еще больше, и только потом захожу в свою комнату.

Лили второй день отдыхает после увольнения, и сейчас она с ногами забралась на кровать и погружена в одну из маминых книг – тех, у которых уже по обложке понятно, что там. Я невольно сравниваю белокурую мадемуазель в летящем платье с Лили, одетой в мою футболку, из-под которой видны тонкие ноги.

Я точно предпочитаю своего маленького бэтсмена.

– Интересно? – обозначаю свое присутствие я.

Резко захлопнув книгу, Лили вздрагивает и смотрит на меня. У нее расширены зрачки, а грудь поднимается и опускается так тяжело, будто… О нет, никаких «будто». Она возбуждена.

– Нет, книга очень глупая, – быстро отвечает Лили. – А… когда ты успел раздеться?

– Как только зашел. Попал под дождь.

Я переодеваюсь в сухое и даю ей время, чтобы немного прийти в себя. Мать должна быть дома, а у меня плохо с терпением, когда вижу у Лили этот особенный взгляд. Скрытый дверцей шкафа, я немного колеблюсь, снова прокручивая в голове разговор с Кемалом.

В конце концов, Карл их точно не обидит. Не посмеет.

Тогда что я теряю?

– Лили, милая… Кажется, у меня для тебя есть задание.

Пока ремонт не закончился, коробки стоят у нас в гостиной, занимая едва ли не половину места. Бабушка ничего не говорит – ей на самом деле нравится идея магазина, – но я все равно ловлю ее суровые взгляды в сторону того, что можно назвать беспорядком.

Компьютер гудит: нарезает очередную копию альбома Radiohead. Чтобы проверить предыдущий записанный диск, я включила его в гостиной. И вот это беспокоит бабушку куда больше.

– Мы третий раз подряд слушаем завывания, – говорит она. – У вашего поколения нет веселой музыки?

– Моя веселая музыка тебе тоже не нравится, – напоминаю я. – Завтра куплю тебе Грейси Филдс.

– И правильно! Вот это действительно хорошо. Раньше умели делать.

Она поправляет края газового цветка на своей жилетке перед зеркалом и достает шляпку.

– Ты в церковь?

– Нет, на свидание.

Я хмыкаю шутке, но бабушка поворачивается ко мне и вопросительно поднимает брови.

– Что смешного?

– Когда в последний раз ты была на свидании?

– В прошлом году. Аккурат до того, как ты свалилась на мою несчастную голову, чтобы добавить ей седин.

У меня падает челюсть. Моя бабушка, этот Гитлер в твидовом жилете, и на свидании? Представляю, как она строит бедного старичка.

– Занимайся своим делом, Лили, – отмахивается от моего шока она. – Мой бывший не твоя забота. Тем более что он уже умер.

– Начинаю за тебя переживать.

– И как я жила без твоих переживаний, интересно?

Я присматриваюсь к ее юбке, нежно-розовой рубашке, что игриво выглядывает из-под жилета, и прическе.

– Давай попросим Ламию покрасить тебе волосы?

– Не нужно. Морщины не перекрасишь, а скрывать свой возраст в мои годы – просто смех. Так, – она пшикается духами и подхватывает сумочку, – где ты сегодня ночуешь?

– Здесь.

– Не забудь приготовить Феликсу ужин, а то он поймет, что ты плохая хозяйка. Меня не жди: я вернусь завтра.

Она наговорила так много того, с чем я хотела бы поспорить… Но в этом мало смысла. Так что я отвечаю единственное, что не превратит беседу в нотацию:

– Раньше ты не уходила на целую ночь.

– Смешно, как ты считаешь, что парень может быть только у тебя, – фыркает бабушка. – Все, не останавливай меня и не рассчитывай, что кто-то вместо тебя вымоет пол!

Точно! Так и знала, что что-то забыла. Как только за бабушкой хлопает дверь, я тороплюсь выполнить свое единственное на сегодня задание.

Нужно успеть до того, как придут Люси и Ламия. У нас есть общее дело: напроситься на чай к Карлу. Прошло уже два дня с тех пор, как Феликс попросил меня об этом, но только сейчас мы смогли собраться втроем. И я чувствую, что это может быть тот самый способ, благодаря которому мы наконец попадем в банду.

Столько времени об этом говорим, что я начинаю уставать. Феликс каждый раз, стоит мне поднять эту тему, либо уводит разговор в сторону, либо просто напоминает, что он против, и не слушает никакие аргументы.

Но если он хочет проверить, кто из нас более упертый, то проиграл. Мы с девочками постоянно придумываем варианты либо уговорить парней, либо уже начать свой бизнес. Правда, там есть проблема: все, что приходит нам в голову, либо занято, либо слишком противно.

Люси вообще придумала, что нам нужно пользоваться красотой и разводить парней на деньги. А когда я спросила, сколько нам будет стоить хотя бы одеться достаточно пристойно, чтобы попасть в какой-то там закрытый клуб, и не сбежит ли она первой, как только запахнет жареным, она заявила, что вообще ни при чем, и предложила быть прикрытием для нас с Ламией. Хитро.

Прежде чем они приходят, я успеваю убраться и даже проверить, нет ли проблем с записью диска. Феликс купил очень крутой привод: он испортил всего пару болванок. Обожаю свой компьютер; я придумала несколько забавных маленьких проектов, и теперь, если появляется время, занимаюсь именно ими. Правда, с тех пор как я уволилась, времени почему-то стало только меньше.

Уйти из магазина мне пришлось немного пораньше. После того как главарь ямайской банды по имени Малик позвонил Феликсу ночью и пообещал убить меня, на работу стало очень сложно ездить. И вообще все, что выше парка Кросс Флатс, для нас теперь под запретом.

Стук в дверь. Девочки заходят внутрь и останавливаются на пороге.

– Ты вот так пойдешь? – скептически тыкает в меня пальцем Ламия.

В ответ ей Том Йорк поет No Alarms, No Surprises. Я оглядываю себя и пожимаю плечами. Обычный топ с вырезом, джинсы. Волосы расправлены. Между прочим, я даже сделала милый макияж с новой подводкой.

– То есть Карла нужно соблазнять? – спрашивает она, не дождавшись от меня ничего. – У тебя грудь наружу.

– Что с ней не так?

Я еще раз опускаю взгляд. Обычный топ, хоть и не все закрывает. Да, до вечных – даже летом! – водолазок Ламии ему далеко. До скромных платьев Люси тоже. Но это мой топ, а не их.

– Надень футболку и заправь в джинсы, – советует Ламия. – Это будет больше похоже на то, что мы просто прогуливались мимо.

– Мы выходим в пять вечера на Бистон-роуд, – напоминаю я. – Невозможно объяснить, куда именно мы идем, чтобы пройти мимо магазина Карла.

– Просто гуляем. Без цели и места назначения. Как нормальные люди.

– Ты нервничаешь? – понимаю я.

– Нет, – слишком быстро отвечает Ламия. – Ладно, да. Уже столько раз передумывала вообще туда лезть…

– Каждый раз, когда ты передумываешь встречаться с Кемалом, ты и это тоже отменяешь, – качает головой Люси.

– Потому что он прав, и это опасно.

– Что именно? Напроситься на чай к Карлу Экстону? – спрашиваю я. – Не могу представить себе работу безопаснее.

– Я все понимаю, – жалобно отвечает Ламия. – Я головой вообще все понимаю.

– Мы можем, конечно, перенести на завтра…

– Нет, – резко подбирается она. – Мы обещали сделать это сегодня. Как минимум будет некрасиво струсить. Идем, я сейчас успокоюсь.

Ламия машет в сторону моей спальни.

– Переодевайся.

Я закатываю глаза, она делает то же самое в ответ, а потом еще и Люси показывает мастер-класс и стоит с одними белками глаз секунд пять, как будто одержима демоном. Так что на улицу я выхожу в черной футболке, которая заправлена в джинсы.

Сегодня солнечно: Лидс снова раскалился за день, и это могло бы бесить, если бы не было такой ценной редкостью. Всего пара месяцев тепла, и осенью небо снова затянут вечные тучи, скрывая звезды. Света не будет, а дождь, наверное, зальет нас по самые уши. Так что стоит радоваться раскаленному асфальту под ногами и быть благодарными, что он еще не плавится.

Мы быстро добираемся до Бистон-роуд и уже там переходим на прогулочный шаг. Люси рассказывает, что подобрала каждому из парней правильный цветок. Она называет Феликса синим ирисом, Кемала – подсолнечником, а Мура – шиповником.

– Есть среди них хоть кто-то непохожий на цветок? – спрашиваю я.

– Таких людей нет в мире. И особенно в банде.

– Почему?

– Потому что мы все цветы, у каждого свой характер, срок жизни, запах… Но иногда кажется, что мы не обычные цветы, а… из арматуры. Суровые.

– А Тристан? – с коварной улыбкой спрашивает Ламия.

– Он чертополох колючий и заноза у меня в заду, – вздыхает Люси.

– Не заметила, чтобы он тебя колол.

– Ты просто не слышала, что он наговорил мне на свидании.

– Люси Бэнкс, – присвистываю я, – ты ходила на свидание? И не сказала нам?

– Вы слишком заняты.

Ламия подхватывает ее под локоть и не выпускает.

– Мы как раз сейчас гуляем с полностью свободными ушами.

Я обхожу их и беру Люси под второй локоть.

– Ждем все грязные подробности. Вы уже целовались?

– Нет, конечно!

Ее щеки вспыхивают стыдливым румянцем, а в глазах почему-то появляется грусть. Люси сжимает губы и начинает едва заметно подрагивать.

– Я согласилась, чтобы объяснить ему, что не надо за мной ухаживать. Даже сказала, что мне нравится другой парень. Хотела вернуть подарок.

– И что он? – взволнованно спрашивает Ламия.

– Он дурак!

Люси произносит это громко и тут же пугается собственного голоса и оглядывается. Пара случайных прохожих поворачивают к нам головы, но знакомых среди них нет.

– Тристан не принял подарок назад и вообще сказал, ему плевать. И потащил в бар, чтобы меня все увидели. Знаете, как объяснил? Что если все подумают, будто я его девушка, никто не посмеет меня тронуть, даже ямайцы.

– О боже, – выдыхаю я.

– А еще пообещал, что он завоюет мое сердце. И признался в любви! Что мне с этим делать?

– Ты прямо на сто процентов уверена, что он тебе не нравится? – аккуратно уточняет Ламия. – На сто-сто?

– На двести-триста. Тем более теперь. Почему он не слышит слова «нет»?

– Потому что влюблен в тебя, – отвечаю я и тут же об этом жалею.

Взглядом Люси практически разрезает меня пополам.

– Какая это любовь? Если бы мне сказали, что не хотят со мной встречаться, я бы отступила. Это честно!

– Люди по-разному любят, – замечает Ламия. – Если бы я сказала Кемалу пойти к черту, он бы тоже не ушел. А он и не…

– Феликса я сразу послала, – напоминаю я. – А он решил, что это флирт.

– Не понимаю парней, – жалобно шмыгает носом Люси. – Знаете, что хуже всего?

– Он тебя лапал?

– Нет! О господи, я даже не думала, что он мог… Помните, отец от меня отстал?

– Да, это было подозрительно.

– Это из-за Тристана. Они с Робом пришли, пока меня не было, избили отца, приставили пистолет к виску и пообещали, что если на мне появится еще один синяк, отец познакомится с пулей.

– Откуда ты узнала?

– Когда Тристан спросил, все ли в порядке дома, я сразу поняла: что-то не так. Он не хотел рассказывать, но после угрозы, что никогда больше не буду с ним разговаривать, объяснил.

– После такого можно и влюбиться, – вдруг понимаю я. – Ты говоришь, что это плохо, но… Он, кажется, действительно хочет тебя добиться.

– Насилием?

– И подарками… – с сомнением отвечаю я.

– Они вообще такие, – вдруг произносит Ламия. – Все они. Это работающий способ, который они знают, – защита с помощью насилия или обмана. Мы ведь… связались с бандитами.

– Я не связывалась, – мотает головой Люси.

– Скорее всего, Джей не лучше.

– Нет. Он другой, я вижу это. Такой спокойный, задумчивый… Он чаще молчит и не треплет языком направо и налево. Для меня это признак большого ума – мужчина, который не пытается всем похвастаться, какой он сильный самец.

То, что я слышала про Джея от Феликса, очень отличается от представлений Люси. Но не моя работа ее разочаровывать – вдруг у них и правда все получится?

Когда мы подходим к охотничьему магазину, это действительно не выглядит подозрительно. Трое подруг выбрались на прогулку, чтобы обсудить любовные приключения, – что может быть естественнее?

Я как бы мимолетом заглядываю в окна магазина и замечаю за прилавком Карла, который пристально следит за нами. Феликс говорил, что он всегда так делает – старая привычка. Кто бы ни прошел мимо, этот параноик должен быть в курсе.

Когда наши взгляды встречаются, я расплываюсь в приветливой улыбке, машу рукой и тут же хватаюсь за ручку двери.

– Мы обещали заходить поздороваться! – звонко напоминаю я остальным.

– Мало кто из вашего поколения помнит о своих обещаниях, – слышится из глубины магазина, как только я открываю дверь. – А я ведь вас как раз ждал.

– Если это снова привет от Тристана, клянусь, я его им же и прирежу, – бурчит под нос Люси.

Сомневаюсь, что за то время, что нас здесь не было, Карл продал хоть одну из своих охотничьих штук: все лежит на тех же местах, что и раньше. Каждая странная свистулька, каждый нож – обычно в магазинах вещи хоть как-то двигаются, но не здесь.

Весь заработок приносит товар за вон той скрытой дверью, это я уже знаю. И про огнестрел в задней комнате автомойки тоже. Конечно, мне не нравится хранить секреты от девочек – но это ведь секреты Феликса.

– Мистер Экстон, – еще шире улыбаюсь я. – Почему не закрываетесь? Уже ведь вечер.

– Вообще-то там висит табличка «Закрыто», – притворно хмурится он. – Но вам я всегда рад.

– Как у вас тут дела? – элегантно проходится по магазину Ламия. – У нас от жары все поплавились, людей в салон не заманишь.

– В июле у нас всегда тихо, так что не обращай внимания. А вот через пару недель начнем готовиться к сезону глухаря – и засекай время, здесь соберется очередь со всего Йоркшира.

– Мужчин? – зачем-то уточняет Ламия.

– В подавляющем большинстве.

– Вы бы говорили им, что в салоне в паре кварталов отсюда можно привести себя в порядок, – подмигивает она. – У нас ни одной замужней девушки не работает, так что Бетти вам, может, даже комиссию приплатит.

– Отличная идея, – оживляется Карл. – Но! Вы меня не забалтывайте, у нас с вами дело есть. Подождите здесь.

Он, как и в прошлый раз, скрывается за той же дверью. Люси морщится, предвкушая очередное признание от Тристана. Я вопросительно вскидываю брови, глядя на Ламию. Так возмущенно машет руками, мол, «что еще ты хотела?».

– Мисс Бэнкс… Не волнуйтесь, – прерывает нас вернувшийся Карл. – Сегодня посылку передали для мисс Пакстон.

Я резко разворачиваюсь к нему, надеясь, что мне послышалось. Но в руках у Карла лежит крикетная бита, которую Феликс обещал купить… Не знала, что охотничьи магазины тоже ими торгуют.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

Как только Карл передает мне биту, сразу становится понятно, почему мы не зашли за ней в спортмагазин: у этой баланс совсем не там, где должен быть. И еще…

– В последнее время биты стали тяжелее? – спрашиваю я.

– Блестяще! – восторгается Карл. – Настоящий профессионал.

– Просто уже чувствую, что мяч такой не отобьешь.

– Почему же, вполне… Но теперь она и об череп не разлетится.

Карл приподнимает край, указывает пальцем на рукоять…

– Свинец балансирует вес, чтобы размахнуться было легче.

…и проводит по кромке.

– Сталь превращает удары в настоящие.

– Вот кто профессионал, – замечаю я.

По взгляду понятно: Карл начинает плыть от похвалы. Я еще раз осматриваю изменения, которые он внес, превращая биту в оружие, и замечаю гравировку на стальной кромке: «Поцелуй Лили».

У меня вырывается смешок: однажды бабушка назвала Феликса кокеткой, и сейчас я с ней согласна. Ну что за кокетка!

– Теперь мы точно сможем гулять где хотим, – произносит Ламия куда-то в воздух. – Ничего не страшно.

– Главное – не выше парка, – напоминаю я. – Малик поклялся нас убить.

– Ну, это же не навсегда, – пожимает плечами Ламия. – Однажды пройдет.

– Что значит убить?.. – хмурится Карл. – Разве вы… уже в «Жнецах»?

– Нет, но Малик сказал, что ему плевать, – со смехом отвечаю я. – Передал, что нам теперь даже нельзя проехать на автобусе по его территории. Не знаю, как он будет контролировать автобусы… Интересно, а это вообще возможно?

– Да, если договориться с водителями, – задумчиво отвечает Карл. – Но я уверен, что это была шутка.

– Нет, – произносит Люси, снова краснея и отводя глаза. – Они сказали, что пустят нас в медцентр, если мы им… простите.

Это откровенная ложь, но сейчас, когда Люси замолкает, чтобы не произносить ужасных слов, даже я готова ей верить. Удивительно, как она может так хладнокровно врать.

У Карла на лысине проступают капли пота. Он оглядывает нас поверх очков-половинок, погруженный в собственные мысли, и двигает челюстью туда-сюда.

– Не обращайте внимания, – прошу я. – Мы в порядке. Просто выбираем объездные дороги, вот и все.

Опускаю биту привычным движением, которое руки до сих пор помнят, и немного замахиваюсь, хоть и не делаю удар. Это очень удобно – то, что он утяжелил ручку.

– Спасибо, – повторяю я. – Теперь нам будет спокойнее.

Карл возвращается за прилавок, протирает лысину платком. Он словно борется с собой, а я чувствую, что разговор застрял: не представляю, как спросить у него о складе ямайцев.

По плану, он должен был расспрашивать, а мы – рассказывать ужасные истории, чтобы ему стало не по себе. А потом мы бы спросили, уверен ли он, что огнестрел ямайцев и наших одинаковый, а то мы переживаем.

А после уточнили бы, где те могут его хранить, – из чистого любопытства, нам ведь нельзя заходить на их территорию.

Весь стройный разговор рассыпается в прах, и теперь я вижу в нашем плане зияющие дыры, о которых никто из нас не подумал.

– А почему вы тогда гуляете одни? – вдруг спрашивает Карл. – Если все настолько плохо, то вас могут поймать и здесь.

– Парни дежурят на автомойке, – стараюсь говорить как можно беспечнее я. – У нас же есть эта маленькая проблема.

– Какая? – напрягается он. – С поставкой?

– Ну да! Кроме как на автомойке, ящики хранить негде. И Малик знает адрес. Если оставить место без присмотра, его ребята просто ворвутся и все заберут. А домой парни относить оружие пока боятся: они еще только учатся с ним работать. Да и там… много.

– Это Тристан пожадничал, – вставляет Люси.

– А знаете, что нечестно? – поджимаю губы я. – Почему нам приходится все охранять, а им нет? Куда к границе ни подойдешь, там обязательно торчит кто-то из ямайцев! Значит, они не боятся за свое оружие.

– А может, Малик уже его раздал, – отвечает Карл.

Его жесткий взгляд направлен мимо нас, куда-то в окно. Я чувствую на кончиках пальцев, что мы подобрались так близко к правде, как только могли. И в тот же момент его подталкивает Ламия:

– Ни у одного из них я не видела ничего, кроме мачете.

– Угрожать девушкам – это уже слишком, – бурчит Карл себе под нос, тихо, едва разобрать. И вдруг поворачивается ко мне. – Лили, скажи Феликсу, пусть проверят старые точки «Кирпичей».

– Хорошо, – выпаливаю я. – Э-э-э… спасибо.

– Пока не за что.

– Простите, если навели на вас тоску, – складывает брови домиком Ламия. – Мы не хотели грузить вас своими проблемами.

– Тем более отвлекать ими от дел, – подхватываю я.

– Какие глупости, я очень вам рад, – жестко пресекает попытки извиниться Карл. – У меня редко магазин так сияет от красоты.

Мы все начинаем глупо улыбаться. Невозможно не растаять от такого неприкрытого комплимента, особенно когда он не несет за собой грязных намеков. Еще немного потоптавшись – Ламия продолжает ворковать с Карлом, пока я все разглядываю детали на своей новой бите, – мы наконец находим нужный момент, чтобы попрощаться. Люси едва ли не подпрыгивает от нетерпения и, как только мы выбираемся на улицу, тянет нас вниз, в сторону дома.

– Постой, – просит Ламия. – Мы же никуда не опаздываем.

Люси резко тормозит и тащит нас в сторону квартала Марли.

– Я знаю, где это, – быстро отвечает она, – мы можем проверить прямо сейчас!

– Зачем? – резонно уточняет Ламия.

Ох уж этот убийственный взгляд, который демонстрирует сомнение в наших умственных способностях.

– Тристан рассказывал, что у «Кирпичей» есть гараж для ворованных машин, в котором Мур нашел скрытый склад. Они с Джеем тогда не стали соваться и смотреть, что там хранится, а сейчас я сложила два и два – «Стволы» отвезли оружие именно туда! Потому что никто не будет искать у «Кирпичей»!

– И ты это запомнила? – открываю рот я.

– Конечно, это же было про Джея.

– У меня другой вопрос, – вмешивается Ламия. – Что еще рассказал тебе Тристан?

– Почти все. У него есть старший брат, ты знала? Его зовут Гастон, и он каждое лето приезжает к ним. Помнишь того симпатичного парня с красивой прической? Мы видели его пару лет назад, я еще сказала, что такие здесь не живут.

– Рыжеватый?

– Да! Вот это был Гастон. Они кроме рыжины ничем не похожи! Ну, вот Тристан, а вот тот – бог, что между ними общего?

– А где он живет, если не с матерью?

– С отцом, конечно. В Бельгии. Кстати, их отец – архитектор, и у него есть собственный большой дом. Не понимаю, почему миссис Буше с ним развелась?! У него есть дом!

– А зачем нам проверять? – вмешиваюсь в поток информации я.

Как бы Люси ни пыталась сделать вид, что они с Тристаном не пара, сейчас она ведет себя почти как он.

– Так вы хотите в банду или нет? – удивляется Люси. – Если да, то как мы принесем домыслы вместо фактов?

– У нас было не это задание, – с сомнением тянет Ламия.

– Нет, Люси права, – подбираюсь я. – Нам нужно доказать, что мы способны не только болтать.

– Ты тоже с ума сходишь?

– А ты хочешь в банду или нет? – переадресовываю вопрос я.

– Я не хочу, чтобы нас спалили.

– Значит, будем осторожными. Люси, отсюда далеко?

– Нет, это рядом с «Макдоналдсом».

Я пытаюсь понять, как пройти. Точно: квартал Марли примыкает к парку Холбек, и там нужно всего-то спуститься вниз по тропинке, и попадем…

Это то самое место, где Феликс догонял Эрни. До сих пор помню собственный ужас от того, что я слышала, и от синяка посередине, между ребрами. Его оставило дуло ружья, и когда я поняла, что Феликс мог умереть, сердце чуть не остановилось.

Не знаю, как Палома с этим живет.

Мы идем к парку, только разговор больше не клеится. Ламия, кажется, снова передумывает каждые две минуты, Люси, наоборот, шагает уверенно, так, словно собирается бросить этот гараж к ногам Джея и завоевать его сердце прежде, чем Тристан завоюет ее.

Не представляю, что она в нем нашла. Обычнее него только чай в магазине, честное слово. Он не самый умный, не самый сильный, не самый глупый и не самый слабый. Джей совершенно никакой, и сколько раз мы бы ни встречались с ним в одной компании, я не слышала, чтобы он говорил что-то важное.

Но наша тихая скромница Люси отказывается даже смотреть на парня, который, не задав ни одного вопроса, решил ее главную проблему с отцом, подарил ей садовый нож и каждый раз, стоит ей появиться на горизонте, готов бросить все, чем занимается, чтобы просто с ней поздороваться.

Ухаживания Тристана как минимум достойны уважения. А Люси их ненавидит. Никогда ее не пойму.

Парк – очень громкое название для этого места. Я бы назвала его «полянка с пролеском Холбек» или если преувеличивать, то «сквер Холбек», но не больше. Пока мы идем по самому его краю, Ламия почему-то напряженно вглядывается вдаль, вытягивая шею.

– Что не так? – спрашиваю я.

– В прошлый раз здесь дежурил один из ямайцев.

– Это когда вы впервые поцеловались? – оборачивается Люси.

– Да. Только тихо: нам нужно пройти незаметно.

Мы проходим почти весь парк спокойно, но уже когда подступаем к лестнице, ведущей к «Макдоналдсу», Ламия вдруг замирает, поднимается на цыпочки, вытягивая шею как может, и тут же толкает меня в спину.

– Вперед, быстро! – командует она.

Без лишних вопросов мы сбегаем вниз и запрыгиваем в плотные заросли калины, с трудом протискиваясь внутрь. Спасибо Ламии, что заставила надеть футболку… А вот платью Люси я бы сейчас не позавидовала.

Я не сразу понимаю, в чем проблема, но через несколько минут ответ находит нас сам.

– А чо Малик-то подпрыгивает? – раздается веселый голос Дре. – Лежит оно и лежит, от того, что мы на него смотрим, оно сильнее не блестит.

– Тебе какое дело? – отвечает ему второй, спокойный и ровный голос. – Сказали сходить проверить – иди и проверь.

Они спускаются по тем же ступенькам, что и мы. У меня внутри что-то обрывается, а сердце даже немного покалывает. Я не шевелюсь, но Ламия рядом сжимает мне руку, не давая паниковать слишком сильно.

– Не люблю я бессмысленную работу. Ну кто знает из этих дебилов, где мы его спрятали? Или мы пацанам не доверяем?

– Тебе знать не положено, – так же без эмоций отвечает второй.

– При этом я не ел с самого утра! Как собачка у Малика, а собак хотя бы кормят. Кило, миленький, давай забежим в «Макдоналдс»? Я очень быстро ем!

– У нас еще куча дел.

– Именно! Столько работы, а я голодный. А я тебе говорил, что, когда голодный, не могу даже подпрыгнуть? Мне нужна сила. Что дает силу? Чизбургер!

– Сделай ебало на ноль, а.

– Знаешь, как меня заткнуть? Дай мне еды. Пока жую, я не разговариваю, клянусь!

Шаги затихают недалеко от нас. Я задерживаю дыхание и стараюсь превратиться в камень и не шевелиться. Как назло, нос начинает чесаться так, будто с него вот-вот слезет кожа. Это невыносимое ощущение с каждой секундой только растет, расползается по лицу, вспыхивает очагами по всему телу.

К моменту, когда человек по имени Кило начинает снова говорить, я едва не плачу от невозможности почесаться.

– Зайдем в «Макдоналдс». Полчаса на все про все. Если не доешь за это время, я запихну остатки тебе в задницу.

– Кило! Роднулечка! Ты самый лучший.

Шаги Дре превращаются в прыжки и быстро удаляются. Впрочем, Кило тоже не задерживается. Я выдыхаю и хватаюсь за свой несчастный нос, яростно царапая его короткими ногтями.

– Лили, – шепчет Люси. – Обернись.

Да что еще-то? Я разворачиваюсь назад и понимаю, что мы неплохо срезали путь. За кустами калины широкое пустое пространство, в котором мы не заняли и четверти, зато дальше – несколько высоких деревьев. Мы словно застряли между двумя кварталами – жилым и торговым. В жилом царствует красота, воплощенная в густо высаженной калине, в торговом же – чистая функциональность.

А самое главное – между стволами, внизу, виднеются какие-то неказистые заброшенные постройки, и уже за ними – задняя дверь ремонтного гаража.

– Слышали? У нас всего полчаса, – говорит Люси.

– Так, может, подождем, пока они нам сами покажут, где хранят оружие? – предлагает Ламия.

– Стемнеет, – вздыхаю я. – Нам нельзя рисковать, возвращаясь домой по нейтральной зоне. То, что Малик обещал меня убить, не шутка.

– Он псих! – возмущается Ламия.

– А я говорила. В общем, нужно идти сейчас. Ползем ближе, посмотрим, кто там есть.

Задние ворота гаража открыты нараспашку – еще бы, внутри, наверное, очень жарко. Никто там не ожидает, что за ними будут следить. Я стараюсь не радоваться раньше времени и разглядываю людей и то, что они делают.

Двое парней в синих комбезах без рукавов – скорее всего, «Кирпичи» – ковыряются под капотом белого «Форда». Я без труда узнаю машину: у Дона была точно такая же. И у половины Шеффилда тоже. Не представляю, как «Форду» удается продавать столько своих машин.

В остальном гараж совершенно обычный, но очень уж маленький. Много туда не поставишь – максимум две машины. В стенах две двери: левая как раз открывается, и откуда-то из передней части здания выходит еще один парень. Этот вроде повыше? Он тоже заглядывает под капот, одобрительно кивает, закуривает сигарету и, лениво потягиваясь, делает пару шагов наружу.

– Их нужно отвлечь, – шепчу я.

– Как? – спрашивает Ламия.

– Люси, ты можешь пройти мимо их гаража и упасть там?

– Нет! – возмущенным шепотом отвечает она.

– Это очень поможет.

– Чему? Моей смерти?

– Они не решатся тебя тронуть.

– Да с чего бы?

– Тристан же всем показал, что ты его девушка?

– Его здесь нет.

– Они его боятся.

– Откуда ты это взяла? – с интересом уточняет Ламия.

– У него есть гранаты. Его боится даже Малик.

Люси смотрит на меня так, будто я толкаю ее под поезд. В этом взгляде столько сомнения, что я готова идти отвлекать парней вместо нее, но стоит мне приподняться, ее рука твердо меня останавливает.

– Я пойду. Засеките десять минут, ровно столько я буду их отвлекать. И бегите – встретимся здесь же.

– Не попадись на глаза Дре и Кило, – прошу я.

– Не подведите меня, – грозно наказывает она в ответ.

Люси проползает дальше, вдоль гаража, до самой дороги. Непонятно, что именно она придумала, но мы возвращаемся назад и незаметно спускаемся с горки, стараясь все время держаться вне зоны видимости.

Зачем мы это делаем? Неужели так важно доказать парням, что мы способны на что-то большее, чем быть красивыми куклами в баре? Феликс и так не считает меня бесполезной – он повторяет мне это почти каждый день.

Я отвечаю на свой вопрос сама: да, важно. Только сейчас мы должны доказать это самим себе. Потому что мы неделями говорим, говорим, говорим… И вот настает время сделать хоть что-то.

Мы прячемся за ближайшей к гаражу заброшенной подсобкой. И как только останавливаемся, откуда-то слышится жуткий вой. Это что, голос Люси?!

– Кто там? – встревоженно спрашивает один из парней.

– Не знаю, – отвечает второй. – Но мне страшно.

Третий говорит не сразу. Слышу, как открывается дверь. И потом – сплошной поток ругани.

– Блядь, это Люси. Люси Бэнкс. Из нашей школы, ну, ты ее знаешь.

– Это она орала? – удивляется первый.

– Да, растянулась прямо посреди улицы. Блядь, мы в жопе.

– Почему? Иди помоги ей.

– Больной? Это девушка Багета. Он меня пристрелит.

– А если не поможем, тоже пристрелит, – говорит второй.

– Тогда не надо напрягаться, – хмыкает первый. – Пусть орет.

– Не, если Багет узнает, что мы тут были и оставили ее, будет хуже, – решает третий.

– У нас целый арсенал! Отобьемся.

– У него есть гранаты. Мы нихуя не отобьемся! Короче, я жить хочу. Помогу ей, но лапать не буду.

– Блядь, еще и гранаты… – вздыхает второй. – Что там у него, армейский магазин?

– Я слышал про АК–47, – вспоминает первый. – Ладно, вы правы. Пойдем поднимем эту телку.

Спустя несколько секунд я выглядываю из-за заброшки: идея Люси полностью сработала. Открытый гараж встречает нас тишиной.

– Быстро, – командую я, и мы с Ламией пробираемся туда.

Вторая дверь, вторая дверь… Я стараюсь быть бесшумной – хотя Люси орет так, что слышно будет только ее, – и дергаю ручку. Заперто.

– Нужен ключ, – шепчу я Ламии.

Мы не задумываемся и ничего не обсуждаем – начинаем обшаривать верстаки и полки вокруг. Там полно какой-то дряни для машин: деталей, инструментов, тряпочек, баночек… Всего, что угодно, но только не ключей.

Время истекает – скоро Люси сбежит от парней, которые, судя по всему, не понимают, как ей одновременно помочь и не трогать. Идеальный план с ее стороны – и абсолютно тупой с нашей. Могли бы просто притаиться и посмотреть, сюда ли придут Дре и Кило. И все!

Но теперь уже поздно: эти двое скоро зайдут. Нельзя попасться им на глаза…

– Нашла! – победно шипит Ламия.

Я разворачиваюсь. Она поднимает вверх длинный ключ с двумя лопастями и тут же бежит к двери.

Мур был прав: это склад. У стен стоят стеллажи, забитые ящиками и коробками. Мы не успеем все разобрать! Здесь слишком много всего, и на полу, и на полках… Сердце колотится: помещение маленькое, мы еле протиснемся вдвоем!

Взгляд падает на пол, и я вижу на одном из двух из реечных ящиков, обитых изнутри чем-то серым – не тканью, скорее картоном, – надпись: «Молодые стволы». Пробираюсь ближе, наклоняюсь, молясь, чтобы это оказался он.

Крышка уже была вскрыта, она легко поддается пальцам. И как только она поднимается, я вижу поверх каких-то коробок две винтовки, уложенные стволами в разные стороны. Это то, что нам нужно.

– Лами, – зову я.

– Быстрее, – просит она.

Оборачиваюсь: Ламия стоит на стреме, пристально глядя на вторую дверь, откуда в любую секунду могут выйти местные парни.

– Оно здесь, – говорю я. – И мы можем его украсть.

– Ты совсем с ума сошла?! Как?

– У нас есть немного времени… вынесем и спрячем в кустах.

– Это не воздушные шарики! Мы с ними далеко не уйдем!

Я проверяю – на складе больше нет таких. Они могли бы поместиться в багажник машины, если бы она у нас была…

«Форд Фиеста» с готовностью стоит прямо здесь. Если бы мог, наверное, даже подмигнул бы. Он уже угнан: мы не сможем нарушить закон, потому что украсть у тех, кому вещь не принадлежит, не так уж страшно. Даже если полиция бы со мной поспорила, хотя бы мораль цела.

Дон за свой «Форд» всегда ужасно трясся – говорил, его можно угнать за три секунды. А у нас осталось минут пять.

– Мы уедем, – говорю я. – Хватай вон тот ящик с этой стороны.

– Я не умею водить!

– Я умею.

Сказать оказывается намного проще, чем сделать: мы беремся сначала за второй ящик – он ближе к выходу, – но эта дрянь слишком тяжелая! К нашей удаче, Люси кричит еще громче, чем раньше, и я даже слышу что-то вроде «руки убрал». Надеюсь, с ней все в порядке.

Ящик наконец поддается: мы тащим его к багажнику и, приложив все силы, что у нас есть, умудряемся запихнуть внутрь. Я все еще не представляю, как буду угонять машину. В фильмах видела, что можно завести с помощью проводов… Осталось понять каких.

Пока мы возвращаемся за вторым ящиком, я на секунду заглядываю внутрь машины и едва не кричу от счастья: ключ! Ключ торчит в замке зажигания – ну, естественно, ее же ремонтировали! И, видимо, угнали у какого-то идиота.

Нам не могло так повезти. Должен быть какой-то подвох. Должен? Или…

Второй ящик, с винтовками, оказывается даже легче первого. Мы не тащим его, а поднимаем, только он не помещается в багажник – просовываем на заднее сиденье.

Времени не остается совсем. Мы пропихиваем ящик в салоне поближе к двери – еще нужно как-то забрать Люси! – и закрываем склад. Ламия возвращает ключ на место.

Сердце стучит в ушах. Я понимаю, почему Феликс любит свою работу: прямо сейчас во мне столько жизни, сколько не было никогда. Опускаю капот на место – даже если машина не заведется, я вытащу ящик с винтовками на своей спине.

– Люси не знает, что мы будем… – Ламия не договаривает фразу, но в этом нет нужды.

– Подадим сигнал.

Мы запрыгиваем внутрь. Пора. Я зажмуриваюсь и поворачиваю ключ в замке зажигания.

«Господи, если ты есть, помоги мне угнать эту машину и спасти Феликса от чужого огнестрела», – всплывает в голове единственная мысль.

Двигатель чихает, как старик, но заводится. Этот рычит сильнее, чем у Дона, да еще и присвистывает… Но я переключаюсь на заднюю и начинаю выезжать из гаража.

– Они это услышат, – в панике говорит Ламия.

– Нам так и надо. Пусть толпой бросят Люси, и мы ее заберем.

Но никто не выходит. Мы выезжаем из ворот, двигатель работает шумно, привлекает к себе внимание… Ничего.

– Пристегнись, – бросаю я и сама выполняю свой же приказ.

Здание можно обогнуть слева и выехать на дорогу, которая выведет нас на Элленд-роуд. Там, кажется, есть разворот, потом Уэсли-стрит, дальше Олд-лэйн. Выдохнуть можно будет уже на Уэсли.

Парни до сих пор не торопятся к нам выйти – а мы ведь угоняем их машину! Я не знаю, как еще привлечь к себе внимание, и отчаянно сигналю – раз, два, потом нажимаю на руль долго… Дверь распахивается, и я даю по газам.

За машиной бежит целая толпа, но я в любом случае оказываюсь быстрее: переключаю передачу, жму педаль сильнее и огибаю здание, как и планировала.

Люси несется наперерез нам в сторону тех самых зарослей калины, я торможу, а Ламия высовывается из окна и отчаянно кричит:

– Прыгай!!!

Она возвращается в салон и тянется к двери позади меня, чтобы открыть ее, и Люси – слава богу! – понимает, что нужно делать. Я сбрасываю скорость до шести, надеясь, что это все равно не даст парням шанс нас догнать… Двигатель едва не глохнет, но чудом остается на ходу.

Люси добегает до машины, хватается за ручку и прыжком ныряет внутрь, захлопывая несчастную дверь так, что едва не вылетают стекла. Я тут же прибавляю скорость. Мы выезжаем на Элленд-роуд.

– Вы головой поехали?! – начинает хрипло орать на нас Люси. – Какого черта вы делаете?! Зачем нам эта тачка?! Они же будут знать, что это мы!!!

– Пусть знают, – удивительно спокойно отвечает Ламия. – Что они с этим сделают?

– Пристрелят нас!

– А из чего? – меня пробирает смех. – Из чего они будут стрелять?

Ламия заходится хохотом на соседнем сиденье. Мы выглядим как две гиены, которые задыхаются, едва не падают с кресел, но не могут перестать смеяться. В зеркале заднего вида отражается Люси с полными ужаса глазами.

– Мы украли их оружие, – объясняет наконец Ламия. – Рядом с тобой ящик с винтовками.

– И теперь едем на автомойку, – добавляю я. – Пусть только попробуют не принять нас в банду.

– Думаю, наше предложение нужно будет повторить с винтовками в руках, – соглашается Ламия.

– Эти идиоты явно не играли в крикет, бегали толпой туда-сюда, – продолжаю смеяться я. – Будь я с битой…

Стоп.

Где моя бита?!

Кемал протягивает мне еще одну бутылку пива. Мы все настолько устали за последние несколько дней, что хотя бы подобие вечеринки лучше, чем продолжать бесконечно перетирать в пыль одну и ту же тему.

Впервые за неделю я вижу на лицах моих парней улыбки. Перед тем как открыть пиво, мы договорились: ни слова о работе. И это отлично помогает! Мы тусим на автомойке уже два часа и до сих пор не пересрались. Прогресс налицо.

Мур и Джей пьют меньше остальных: в полночь наступит их смена, и придется сторожить оружие от возможного нападения. Правда, за три дня ямайцы ни разу не появились в нашем районе, но лучше перебдеть.

Сейчас как раз время моего дежурства, поэтому я сижу чуть дальше от остальных, нужно видеть одновременно заднюю дверь и наши ящики. Кемал периодически подходит, чтобы перекинуться парой слов, но в основном я предоставлен сам себе. И это тоже не так уж плохо.

Единственное, что меня беспокоит, – время близится к семи, и Лили с девчонками уже должны были прийти сюда от Карла. Впрочем, он мог угостить их чаем, и мне незачем волноваться. Он слишком любит Тристана, чтобы обидеть Люси и ее подруг. Да и судя по реакции на мою просьбу, Лили тоже успела пробраться в сердце старика.

– Нужно купить им мобильники, – садится рядом Кемал. – Это ненормально, они опаздывают, а мы не можем даже убедиться, что они в порядке.

– Что с ними случится? – пожимаю плечами я. – Карлу я доверяю, а с нашей территории Лили сама не уйдет. Да и Рами ей не даст.

– Темнеет, – мрачно замечает он. – А мы все здесь. Если ямайцы решат напасть, их будет некому остановить.

Я перевожу взгляд на остальную банду. Роб что-то жарко доказывает Джею, тот нервно поправляет очки и отрицательно мотает головой. Тристан и Мур, кажется, делают ставки на их спор.

– Меня больше напрягает, что у Джея не получается попадать хоть куда-нибудь.

– Ни слова о работе, ты сам приказал.

– А ты о чем сейчас говорил?

– О своей девушке, – сверкает глазами Кемал. – Я за нее переживаю. Сам знаешь, Лили могла втянуть ее куда-то.

– Не нужно думать, что Лили там заводила, – строго отвечаю я. – Рами и сама не дура найти себе приключения.

Мобильник в кармане гулко вибрирует, прежде чем разразиться трелью.

– Скорее всего, наши, – успокаиваю я и тянусь рукой туда.

На экране высвечивается имя Малика. У меня пересыхает во рту от приступа тревоги. Что, если Кемал прав?

– Ты соскучился по мне? – храбро смеюсь в трубку я. – Уже?

– Мразь беложопая! – взрывается динамик. Малик грозится перейти на ультразвук. – Ты хочешь настоящей бойни?! Ты объявляешь мне войну?! Ты трусливый шакал!

– Давай без этих твоих признаний в любви, что у тебя случилось?

– Не прикидывайся дурачком! Ты прекрасно знаешь, что у меня случилось!

Кемал трогает меня за локоть и вопросительно машет головой. Остальные тоже поднимаются на ноги – кажется, крики Малика долетели и до них.

– Понятия не имею, и хватит орать, – отмахиваюсь от парней я. – Что тебе нужно?

– Верни украденное!

– А не скажешь, что конкретно я украл?

За задней стенкой автомойки слышится рев старого мотора – кто-то подъезжает. Я машу парням, чтобы аккуратно проверили, а внутри холодеет: это ловушка? Малик звонит мне, чтобы отвлечь?

– Я все знаю! – ревет тот в трубке. Если это подстава, то ему нужно в театральную школу. – Одна отвлекала, две спиздили!

Это не подстава… Лили, твою мать, что они уже натворили?!

Расталкивая всех, я бегу к задней двери и распахиваю ее. Малик продолжает надрываться в трубке, покрывая меня проклятиями. Сквозь лобовое стекло подъезжающей прямо ко мне машины, на водительском сиденье, я вижу свою Лили.

– Так, мне сегодня некогда тебя унижать, – быстро говорю я в трубку. – Что ты от меня хочешь?

– Объясни одну вещь: нахуя вы забрали мою тачку?!

– У тебя есть тачка? – спокойно уточняю я.

– Теперь нет!!!

– Белый «Форд Фиеста»?

– Представь себе, да, это была моя тачка!

– Ну… парковаться нормально надо, – задумчиво оглядываю «Форд» я.

Лили останавливается, и с заднего сиденья пулей вылетает Люси Бэнкс. В этот момент мое сердце замирает: я вижу армейский реечный ящик, плотно воткнутый на заднее сиденье. Вот что они украли. Или вернее… спиздили.

– Завтра в восемь вечера жду на футбольном поле, – слышится внезапно успокоившийся голос Малика. – Если не придешь, мы разнесем каждый магазин на твоей территории. Каждый.

Я ошибся: это не спокойствие. Малик дошел до точки ледяной ярости, и довела его… моя девушка.

– Забились, – отвечаю я. – Проигравший уезжает из Бистона.

– Если сможет уехать.

Телефон, который я отшвыриваю в сторону, разбивается об асфальт и разлетается на детали. Лили останавливается передо мной с такой гордой улыбкой, что не могу даже понять: я зол на нее или рад видеть живой.

– Привет, милый, – сияет она. – Мы привезли вам поставку ямайцев.

– Вы сделали… что?! – ахает Роб. – Фел!

– Подожди, – поднимаю руку я. – Что именно вы привезли?

Ровный голос дается мне тяжело: впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы не завопить на ультразвуке, как Малик.

– У них было два ящика. Один точно с винтовками, он на заднем, в багажнике тот, что тяжелее.

Самодовольная улыбка ни на секунду не сходит с ее лица. У меня закипает кровь, но я держу себя в руках. Зато Кемал не выдерживает: подбегает к Ламии и прижимает ее к себе. Понимаю: мне тоже страшно представлять, что было бы, если бы девчонкам повезло хоть чуточку меньше.

«Одна отвлекала, две спиздили». Я перевожу взгляд на разодранное платье Люси Бэнкс.

– Трис, помоги Люси привести себя в порядок, – бросаю я.

– Ты цела? – доносится голос Кемала. – А эта царапина откуда?

Лили продолжает смотреть мне в лицо с гордо поднятой головой. Видимо, все еще не понимает, почему ей не целуют руки.

– Роб, Мур, отнесите ящики к нашим, – командую я. – Малик их нам… подарил.

– Охуеть, как вам это удалось? – с восторгом реагирует Мур. – Мы тут головы сломали!

– Не хвали их, – обрываю его я.

– Почему? – удивляется Лили.

– Где вы взяли машину?

– Эту?

– Эту, Лили. Где вы взяли машину?

– Там же, где и оружие! – с вызовом отвечает она. – Гараж «Кирпичей», задняя часть. Вот как у вас тут.

– Это угнанная машина, – панически вздыхает Джей. – Угнанная. Машина. У нашего легального здания стоит угнанная машина.

– Мур, как закончишь, можешь убрать ее отсюда? – поворачиваюсь я. – Желательно в лес. И нужно вытереть ее.

– Я займусь, – вызывается Мак. – Считай, ее нет.

– Помни, что она в угоне.

– Это ничего. «Фиеста» слишком популярная, чтобы ее искали.

Мне сейчас совершенно плевать, что Мак на самом деле сделает с чертовой машиной, и я только киваю в ответ. Захочет оставить себе – на здоровье. Главное, что вытаскивать из тюрьмы я никого не буду, и Мак это понимает.

– Лили, за мной, – прошу я.

Она складывает руки на груди, и самодовольство хоть немного, но уходит с ее лица. Сейчас она – мой главный приоритет. А уже о том, что будет с Маликом, я подумаю чуть позже. Когда остыну и смогу найти в своей голове хоть одну здравую мысль.

Жаль, что здесь так много людей. Я бы предпочел говорить в моей комнате, и чтобы даже матери дома не было. Потому что прямо сейчас я собираюсь орать.

Мы проходим в место, которое готовится под ее магазин. Стеллажи, запакованные в пленку, стоят в середине помещения, пока стены сохнут. По плану, мы должны через два дня начинать готовиться к открытию.

Если сейчас мы оба, конечно, останемся в живых.

Лили садится на пока не установленный прилавок и, сжав собственную руку до побелевших костяшек, вопросительно смотрит на меня. Она ждет скандала. И еще – искренне не понимает моей реакции.

А я не могу перестать оглядывать ее на предмет синяков, но вижу только странные пятна на футболке и джинсах, застрявший в вороте зеленый листик и грязные коленки. Она цела. Не знаю, что именно они провернули, но потерь явно меньше, чем у половины наших вылазок.

– Я люблю тебя, – выпаливаю я.

Сохранить спокойствие не получается, и признание выходит беспомощным усталым криком, но тут же приходит понимание: я просто сказал то, что чувствую сейчас. И плевать, насколько это глупо.

– Что? – хлопает глазами Лили.

– Что слышала! Поверь, если бы я тебя не любил, убил бы на месте. Что вы устроили?!

– Ты нормальный?!

– Я?! Ты украла у ямайцев огнестрел! Угнала машину Малика! Полезла в гараж «Кирпичей»! И все это без разрешения!

– Я выполняла твое задание. И что это за идиотское признание?!

– Мое задание было сходить к Карлу!

– Ты хотел узнать, где ямайцы хранят оружие.

– Ну да! И был бы счастлив, если бы ты просто сообщила.

– Сообщаю: больше нигде!

Паршивка начинает ржать. Вот тем самым лошадиным смехом, от которого меня разносит в тряпки. Согласен, шутка очень смешная, но мне нельзя поддаваться, пока она не решила, что так можно себя вести.

Теперь все силы уходят на то, чтобы сохранить строгое лицо, когда внутри все бурлит от подавляемого хохота. Вот же маленькая дрянь… Когда она успела выучить кнопки, на которые нужно жать, чтобы у меня не было даже возможности злиться?

– Когда успокоишься, позови, – разворачиваюсь я к двери.

Лили мгновенно утихает.

– Все получилось само собой, – наконец объясняет она. – Карл не сказал конкретное место, только попросил передать, чтобы ты проверил старые точки «Кирпичей».

– Откуда вы узнали про гараж? – все еще не оборачиваюсь я.

– Тристан рассказывал Люси, и она подумала, что мы можем проверить эту догадку. Мы спустились к гаражу рядом с «Макдоналдсом» и хотели просто быть уверенными, что не обманем вас. Вдруг вы бы напали, а там пусто… Тогда ямайцы перепрятали бы оружие.

А вот Тристана я точно убью. Трепло проклятое.

Хотя в этом случае убить надо еще Кемала и меня самого. А потом проверить, что знает Мика, и, скорее всего, убить Мура. Роб будет счастлив выполнить это задание и перестрелять нас всех.

– Это все звучит логично, Лили. Но не объясняет, как вы украли оружие.

– Долгая история.

Я наконец нахожу в себе силы посмотреть на нее.

От самодовольства Лили не остается и следа. Плечи поникли, взгляд направлен в пол. Она кусает губы и, кажется, наконец осознает, что натворила. Вот теперь разговор может получиться.

– Я здесь до полуночи и готов слушать тебя все это время.

Она рассказывает. Про Кило и Дре, которые собирались проверить, на месте ли оружие, но, на свою беду, свернули в «Макдоналдс». Интересно, сейчас, когда Малик вылил свой гнев на меня, у него осталась хоть капля для этих любителей чизбургеров? Надеюсь, что да: они оба сильные игроки, и если их изобьют свои же, то завтра нам будет легче победить.

Про ключ, который они нашли. Про ящики, стоявшие прямо перед глазами. И даже о том, как Дон учил ее ездить на «Форде Фиеста». Лили не может ответить, почему решила просто закинуть товар в багажник и сбежать. Кажется, у нее самой в голове не появляется логичное объяснение.

Зато оно есть у меня. Лили будет самой опасной бандиткой: адреналин, который мы все испытываем, не просто поджигает ей кровь. Он становится ее кровью и воздухом, а страшнее всего – лишает чувства самосохранения.

Мы с ней похожи больше, чем я ожидал. И меня это чертовски пугает.

Когда Лили окончательно отходит от драйва, ее начинает колотить. Я раскрываю свои объятия и даю ей упасть в них. Ругаться нет смысла: ты не отчитываешь хищника за то, что он ест мясо. Теперь понятно, зачем она так рвалась к нам. Ей будет скучно иначе, тем более сейчас, когда распробовала другую, выкрученную на максимум, жизнь.

Единственное, что я могу, – это не дать неизбежным последствиям добраться до нее.

У Лили трясутся плечи: она плачет.

– Не злись на меня, – просит она.

– Я не злюсь, – тихо объясняю я. – Просто испугался. Ты не представляешь, как вам повезло. Все могло быть намного хуже.

– А еще я потеряла твой подарок.

– Компьютер?

– Биту.

– А, этот… Что, Карл ее уже сделал?

– Да, – шмыгает носом Лили. – А я ее потеряла.

– Ну, ничего, закажем еще одну. Но мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала.

– Больше не лезть в твои дела?

– Нет, ты все равно в них полезешь.

– А что тогда?

– Слушаться меня, если речь идет о деле. Говорю стоять – ты стоишь. Говорю бежать – убегаешь. Никаких споров. Никакой самостоятельности. Это общее правило для всех в нашей банде.

– То есть…

– Да, Лили. Ты хотела к нам в банду – мы тебя примем. Я только обсужу это с остальными.

Да что с ней не так?! Теперь она ревет почти в голос, прижимаясь ко мне и заливая слезами мою футболку. Я держу ее крепче и замолкаю, чтобы смогла успокоиться сама.

Кемал был прав: мы оба подкаблучники. Но если отбросить всю мою тревогу, Лили с подружками сделали именно то, что было нам необходимо. Возможно, они даже спасли наши жизни. И я не могу не признать: провернули все удивительно элегантно, как настоящие леди.

А главное – мы же знали, что в гараже есть склад! И до всей этой херни с притоном даже планировали проверить. Но потом все так закрутилось, что мы и думать забыли про «Кирпичей» с их гаражом.

«Одна отвлекала, две спиздили».

Надеюсь, Тристан хорошо позаботится о малышке Люси: ей досталась незавидная роль. Впрочем, он точно не будет с ней ругаться, даже наоборот – теперь никогда ее не разлюбит. Слишком уж крутая у них история.

– А ты можешь нормально признаться? – вдруг отстраняется Лили.

– В чем?

– Феликс! – Она бьет меня по плечу.

Я наконец позволяю себе рассмеяться. Легкость возвращается.

– Я люблю тебя, – повторяю, глядя Лили в глаза.

– Я тоже тебя люблю, – решительно отвечает она.

Роб был против. Мак тоже, и голоса разделились – пять против двух. Удивительно, но жарче всех идею о том, чтобы мы втроем тоже стали «Жнецами Коттингли», поддержал Мур. Я не рассчитывала на это, но кажется, наше маленькое ограбление впечатлило его больше всех.

Феликс, прежде чем остальные проголосовали, произнес странную речь. Что он вроде как понимает, почему кто-то может быть против. Много говорил о прошлом опыте, который получился дерьмовым, о том, сколько людей в ямайской банде и что их собственная закрытость теперь играет против них. А потом вдруг сказал, что мы не оставили им выбора. И наши действия – доказательство, насколько они все были не правы раньше.

Понятия не имею, что это значит, да и не все разобрала: мы с девочками подслушивали из-за двери. Конечно, на обсуждение нас не позвали. Но когда все закончилось, в помещение автомойки мы возвращались уже «Жнецами Коттингли».

Лили Пакстон. Бандитка. Угонщица. Воровка.

В прошлом марте я бы рассмеялась, если бы кто-то решил предсказать мое будущее. Но теперь, когда я вместе с Джеем сторожу часть оставшегося здесь огнестрела – нас по-быстрому приняли в банду и по-быстрому назначили на дежурство, – это кажется еще реальнее, чем раньше.

Просто так сидеть скучно, поэтому сидит только Джей. Я пока разбираю недавно пришедшие коробки с расходниками. Две канистры с надписью «Шампунь», что-то для чистки колес, две банки воска. Еще куча губок и щеток…

– Джей! – зову я. – А зачем нужны кожаные салфетки?

– Откуда мне знать? – недовольно бурчит он.

Все ушли в тот парк, где мы с Феликсом были на первом свидании, чтобы потренироваться в стрельбе. Нас оставили за главных. Джея – потому что он безнадежен, меня – в наказание за потерянную биту. Зато Тристан обещал лично обучить Люси и подарил ей свой пистолет. Маленький, ей как раз подходит.

Я не обижаюсь, даже наоборот: здорово, что нас вообще приняли. А отсидеться на автомойке не так уж сложно. Зато Джей дуется, как ребенок, и совсем отказывается со мной разговаривать.

На самом деле я виновата гораздо больше, чем думала. Мы очень разозлили Малика, и он заставил Феликса согласиться на драку. Теперь все должны быстро научиться точно стрелять, иначе нас перерубят мачете. Эта мысль не дает мне покоя: получается, мое спонтанное решение поставило всех остальных под угрозу. Но я ведь не этого хотела!

Феликс перед уходом запретил мне об этом думать. Сказал, что они в любом случае ограбили бы ямайцев, а значит, Малик в любом случае сошел бы с ума. Но я не могу выполнить приказ.

Я догадывалась, что это опасный мир. Видела раны Феликса, его шрамы. Знала, что Джей провел несколько дней в больнице. Слышала звонок от Малика тогда, ночью… Но не осознавала, до какой степени все серьезно, пока не увидела пистолет в руках Люси.

Теперь пытаюсь заглушить собственную панику делами.

– Так как этим пользуются? – возвращаюсь к Джею я.

Падаю рядом на низкий диван, который они притащили в заднюю комнату. Укладываю канистру с шампунем себе на колени в поисках нужной информации.

– Написано, что это концентрат. А в чем вы будете его разводить? Тут есть хоть одно ведро?

– Отвали от меня, – отсаживается подальше Джей.

– Я не кусаюсь, у меня сегодня выходной.

– Пошла ты…

– Не могу, – улыбаюсь я. – Только вернулась оттуда.

Джей пыхтит и тянется за сигаретами. Скосив взгляд, замечаю, что у него в кармане оказывается пустая пачка, и достаю свою.

– Чего ты на меня злишься?

– Ты здесь вообще ни при чем. Просто отвали.

– Раньше ты никогда так себя не вел. И мне интересно: это из-за того, что я вам помогла?

Он поворачивается ко мне и щурится. С этими надутыми, как у хомяка, щеками выглядит очень забавно. Я бы оставила его здесь одного, чтобы злился дальше, но мы теперь вроде как в одной банде.

– Нам тут сидеть еще несколько часов. Можешь мне все высказать, я даже не обижусь.

– Ты здесь вообще не должна сидеть, – плюется словами Джей.

– Правда? Ты голосовал против нашего вступления?

– Нет. Но ты должна сидеть там. – Он указывает на автомойку. – Мы дежурим по двое, потому что там второй вход.

– Ладно-ладно, зачем кричишь?

Я хлопаю его по плечу, поднимаюсь и возвращаюсь в основной зал. Мне нужно поставить концентрат вниз, где им будет удобно пользоваться, и расставить наверху на стеллаже воск – так, чтобы его увидели клиенты и могли заказать дополнительно.

– Джей! Вы заказывали ведра?

– Я не знаю!

– А кто должен знать? Я тут и так работаю бесплатно на вас! Что я вам, нанималась, что ли?

– Оставь коробки на местах! И не трогай обезжириватель, он горючий!

– Поздно! Я уже не вспомню, где у них места!

За стенкой слышен стон. Еще немного – и я выведу Джея на настоящий разговор.

– Кстати, а как работает эта штука? – кричу я.

– Какая?

Мой взгляд останавливается на большом желтом пылесосе, который на самом деле, скорее всего, не пылесос.

– Желтая! Кархер. Только «а» с двумя точками.

– Кёрхер, и не трогай его! – поправляет меня Джей.

Я становлюсь в проходе между помещениями, чтобы видеть и его, и второй вход.

– Ты знаешь немецкий?

– Сестра учит.

– Точно! Ты же брат Пиппы Холл?

– Не говори о ней.

– Почему? Она очень классная, и я слышала, неплохо сдала экзамены. Пойдет в старшую школу?

– Да, ее взяли. – Голос Джея теплеет. – Уже выбрала предметы.

– И что, какие возьмет?

– Английская литература, социология и история.

– Почти как Ламия! Только у той религиоведение вместо социологии. Подожди… Это же набор юриста?

– С чего ты взяла? – недовольно хмурится Джей. – Просто она любит писать эссе.

– Мне кажется, это круто. В нашем районе никто не поступает в университет. Если у Пиппы получится, будет отлично для нее!

Джей отрывает взгляд от двери лишь на секунду, чтобы посмотреть на меня, но все-таки его настроение меняется.

– А ты почему не поступила?

– Денег не хватит. Из-за того, что родители хорошо зарабатывают, я не прохожу ни под какие государственные программы для малоимущих. А чтобы получить грант, надо было потратить прошлый год на занятия.

– А ты чем занималась?

– Учила нашего преподавателя информатике. Не знаю, что там с историей, но программировать у нас в школе не умеют.

– Как тогда ты сдавала экзамены? – задумывается Джей.

– Просто в Шеффилде училась в две смены.

Дон снова встает перед глазами. Правда, мне уже почти не больно: с тех пор многое изменилось. Он больше не сможет мне навредить, не теперь, когда в моей жизни есть Феликс и настоящая любовь. Я научилась чувствовать столько всего разом, что весь прошлый опыт тускнеет, как далекое воспоминание. И получать удовольствие от близости тоже научилась – с человеком, который не считает меня просто сексуальным телом, обязанным возбуждаться по первому требованию.

Зато я и правда легко сдала экзамены из-за наших отношений. Так что еще кто кого использовал.

– Спасибо, что сказала, – после паузы произносит Джей. – Я спрошу у Ламии, как с учителями. Может, Пиппе нужно будет взять дополнительного…

– Ты хочешь, чтобы она поступила?

– Конечно. Она у нас единственная сможет это сделать.

Этот трогательный полноватый парень в очках меняется на глазах, когда речь заходит о его сестре. А я вспоминаю густо накрашенную и откровенно одетую малолетку с сигаретой, которую выгоняла отсюда. Кажется, мы с ним видим Пиппу очень по-разному.

– Кстати, а как тебе наша Люси? – интересуюсь я. – Она тоже отучилась в старшей школе.

– Кто? – хмурится Джей. – А, Люси Бэнкс. Да, помню ее.

– Она тебе нравится?

– Ну, она вроде неплохой человек, – он задумчиво пожимает плечами, – но я ее не знаю. Никогда не общались.

Боже, мне кажется или у нас будет очень паршивая история? Люси влюблена в парня, который ее не замечает, – и теперь отказывает тому, кто влюблен в нее.

Не знаю, как с ней об этом поговорить. Да и стоит ли.

В дверь стучат. Я сначала резко поворачиваюсь к своей – той, за которой должна следить, – но тут же понимаю, что стучат с задней стороны здания. Те, кто точно знает, куда ведет эта дверь.

– Сука, – сквозь зубы ругается Джей. – Лили, отойди и встань за стеной, чтобы тебя не было видно.

– А если они нападут?

Он берет с ящика нож с длинным лезвием и оглядывается на меня.

– Бесшумно уходи к себе в магазин и оттуда на улицу. Бегать умеешь?

– Я не побегу.

Джей становится у двери, берется за ручку и на секунду прикрывает глаза.

– Ну и дура.

Стук повторяется.

– Кто? – громко спрашивает Джей.

– Друг, – отвечает ему хрипловатый голос.

Мне он не знаком – а я видела каждого из банды, – но Джей, не убирая нож, открывает дверь. На пороге стоит мужчина в полицейской форме. Он примерно с меня ростом, но лет на десять старше всех нас. У него рыжие волосы, аккуратно уложенные на пробор, веснушки, но в остальном не могу заметить ни одной выдающейся черты.

Взгляд мужчины скользит сквозь Джея, останавливается ненадолго на армейских ящиках, а потом я чувствую его на себе. Неприятный, оценивающий, он оставляет на коже липкие следы, как будто меня облапали потными руками.

– Это, значит, и есть та самая Лили Пакстон? – улыбается мужчина. – Приятно познакомиться.

– Ага, здравствуйте, – делаю шаг назад я.

– Меня зовут Альфред Монтгомери, и я – хороший друг вашей банды. Проходил мимо и как раз хотел задать вопрос. Одна добросердечная женщина стояла на пересечении Олд-лэйн и Дьюсбери-роуд и увидела, как некая белая машина без регистрационного знака, проигнорировав сигнал светофора и разметку, повернула на Дьюсбери-роуд и начала двигаться с явным превышением скорости.

Я в панике смотрю на Джея, но тот не отвечает и вообще ведет себя очень спокойно.

– Разве так бывает? – неловко усмехаюсь я.

– Она заметила за рулем девушку с длинными волосами. И даже то, что в машине было трое девушек.

Альфред Монтгомери внимательно заглядывает мне в лицо.

– Полагаю, что машина без регистрационного знака была в угоне.

– Зачем ты ее пугаешь? – пожимает плечами Джей. – Сам говорил, такие мелочи для тебя не проблема.

– Все верно, но, чтобы они не были проблемой, мне нужно о них знать.

– Мистер Монтгомери… – начинаю я.

– Называйте меня Альфред. Когда такое чудесное создание называет меня мистером, я чувствую себя старым.

– Хорошо, Альфред. Я правда не понимаю, почему вы нам это рассказываете.

– Просто забавная история, – липко улыбается он. – Думаю, это были какие-то другие девушки. Не может же быть, чтобы Лили Пакстон, Ламия Рами и Люсинда Бэнкс занимались такими ужасными вещами, как угон машины?

Он подмигивает мне и переключается на ящики.

– Армейская поставка? – спрашивает он у Джея.

– Да.

– Скажи Феликсу, чтобы позвонил мне. Есть разговор.

– Передам, – безразлично кивает тот.

– Мне пора. Лили, рад был повидаться.

Как только за ним захлопывается дверь, я машинально провожу ладонями по своим голым рукам. Не знаю, что это было, но от разговора с Альфредом остается только одно желание – помыться. Он даже ничего такого не сказал, не отпустил ни одной сальной шуточки, но взгляда оказалось достаточно, чтобы я почувствовала себя грязной.

– Кто это? – спрашиваю я у Джея.

– Коп, который нас крышует.

– Какой мерзкий.

Джей падает обратно на диван, но нож оставляет рядом.

– Ты привыкнешь. А пока следи за своей дверью.

Меня не оставляет ощущение, что мы плохо подготовились. В голове перебираю все сделанное за эти проклятые сутки: тренировались, продумывали варианты тактики, с полудня даже начали следить за парком – вдруг наши друзья решат организовать подставу. Я спал всего пару часов, и то Лили заставила, и теперь снова прокручиваю все возможные проблемы, с которыми мы можем столкнуться.

– На поле мы выходим втроем, – в последний раз повторяю я. – Мур, Роб и я. Кемал и Тристан с флангов. Джей, Люси, Ламия, Лили ждут во второй линии. Мак…

– Помню, – довольно улыбается тот и сжимает в руке гранату, которую Тристан оторвал от сердца с большой болью.

– Тогда идем.

Мы не стали заходить в парк раньше: не хотели, чтобы кому-то показалось, что мы боимся. Достаточно было слежки с крыши дома Стюартов: с самого полудня ни один из ямайцев даже не вышел на поле. Ни одной тени не промелькнуло.

Шестое чувство внутри орет, бьет в набат и заставляет кровь кипеть от паники. Поэтому я ни на секунду не расслабляюсь и обещаю интуиции, что мы будем готовы ко всему. Даже если это смерть.

Улица пустеет. Роб предупредил местных не выходить из домов после семи, и мы идем свободно и не скрываясь. Правда, винтовки Тристан и Кемал достают из гитарных чехлов только тогда, когда ограда парка остается позади.

Пройдя сквозь небольшую полосу деревьев, мы оказываемся на том же пригорке, где сидели в прошлый раз. Я поправляю на поясе нож, засовываю руку во внутренний карман куртки и достаю пистолет. Незачем его прятать.

Поле выглядит как обычно. Только запах такой, как после грозы, озоновый. Но да хер с ним, ничего страшного я все равно не замечаю.

Как только мы выстраиваемся, из-за деревьев на противоположной стороне выходит Малик. Разве мы договаривались встретиться один на один?

Конечно, нет. Бедный мальчик не может себе позволить обычную драку. Знает, что проиграет – хотя очевидно, окажись он здесь один, я бы не дал своим друзьям тронуть его и пальцем. Сам бы вышел против него. Но вслед за Маликом появляются еще четверо.

Здоровенный детина, которого я помню по предыдущим встречам, выделяется на фоне всех, как гора. Он выше меня чуть ли не на голову… А я самый высокий среди нас. Рас и его приятель Тва тоже тут как тут. И еще один ямаец в полосатой рубашке, которого я совсем не узнаю.

Мур и Роб спускаются вниз вместе со мной. На поле то тут, то там до сих пор поблескивают лужи, хотя дождя не было целый день. Остальные стоят на месте.

По лицу Малика видно: это наш последний разговор. Надо бы провести его нормально, но почему-то каждый раз, когда мы пересекаемся, мне хочется только одного: стереть с лица это ссаное самодовольство. В идеале – довести до слез.

– Это все? – нарушаю молчание я. – А где мои любимые приятели? Малыш Дре, молчун Кило?

Малик наклоняет голову вбок и ухмыляется. Тварь.

– Неужели ты наказал их настолько, что теперь они не могут держать в руках мачете? И все это – из-за чизбургера?

Ухмылка исчезает. Я чувствую волну странного удовольствия.

– Если хочешь моего мнения, я считаю, что чизбургер того стоил. Это всего-то несколько стволов и сраненький фордик.

– Откуда ты знаешь про чизбургер? – с интересом спрашивает Малик. – Не заливай мне про крысу, я всех проверил.

– Зачем тебе мои секреты?

– Расскажи уж напоследок.

Я делаю шаг вперед, поближе к нему, и говорю так, чтобы нас не слышали:

– Просто твои ребята никогда не оглядываются, пока болтают.

И отступаю назад. Как минимум для того, чтобы увидеть, как лицо Малика ползет вниз, а в глазах появляется осознание.

– Ну что, ты позвал, я пришел, – продолжаю я. – Что надо?

– Верни ящики. Машину, так и быть, дарю. Но оружие нужно вернуть.

– С чего это? – невольно смеюсь я.

– Тогда мы сможем договориться. Не временно, а на постоянку разделить район. Мы пойдем развиваться на запад, а вы можете двинуться на восток – ваша автомойка позволяет. Ты прекрасно знаешь, что на Бистоне Лидс не заканчивается.

– Серьезно? Ты хочешь, чтобы я просто дал тебе жить спокойно? Или это будет только до момента, когда у тебя опять сорвет крышу?

– Все наши споры…

– Мы пытались работать вместе. И Эрни мы проебали оба. Только я тебя не винил, – перебиваю я. – Напомнить, что сделал ты?

– У нас последний шанс договориться. Иначе кто-то умрет.

– Нет, Малик, – качаю головой я. – Ты уже показал, что как партнер ненадежен, и не жди, что я пойду навстречу. Жопу поднял – место потерял.

Он какое-то время молчит, сверля меня взглядом, но больше не унижается.

– Ладно, Феликс, – с особенным чувством выплевывает мое имя он. – Судьба нас рассудит.

Я обхватываю рукоять пистолета поудобнее: сейчас начнется. Но Малик не торопится доставать мачете. Более того, он просто разворачивается и вместе со своей командой уходит обратно к деревьям.

Вскинув руку, я целюсь ему в спину, и Мур с Робом делают то же самое.

Какого черта происходит?

Мы договаривались не об этом!

Я не готов стрелять в спину человеку. Даже если это Малик.

– Что-то не то, – яростно шепчет Роб и тут же начинает оглядываться.

На футбольное поле уже опускаются сумерки, и видимость не так хороша, как днем. Я всматриваюсь в деревья напротив, пытаясь найти подвох, и не замечаю ничего странного, кроме Малика. Ворота на месте. Вокруг вроде тоже никого. Трава такая же сухая и пожелтевшая… Вдруг понимаю: сегодня жарило солнце. Откуда взялись эти лужи?

– Сука, это не вода! – орет в ответ моим мыслям Роб. – Назад!

В ту же секунду из-за дальних деревьев вылетает первая горящая бутылка.

– Назад! – повторяю я.

Бутылка приземляется далеко от нас: осколки разлетаются по полю, доставая едва ли до середины. Лужа вспыхивает, становится синей, но вскоре к небу взмывает черный дым, и тут же огонь красным ковром начинает покрывать поле. Роб хватает меня за рукав и тащит назад, к своим, и очень вовремя: сухая трава загорается моментально.

Вторая бутылка летит в сторону Тристана и приземляется в лужу недалеко от него.

– Все бежим! – ору я и оборачиваюсь к фигурам ямайцев, которые застывают на своем пригорке. – Мак!!!

– Уже! – доносится до меня крик.

Маккормак несется в их сторону, на ходу выдергивая чеку, и как только оказывается на расстоянии броска, швыряет гранату в стоящую толпу и разворачивается назад.

– Лили! – слышится сзади.

Я оглядываюсь.

На голову Лили сверху прыгает маленькая человеческая фигура.

Мысли исчезают. Моя Лили в опасности.

Плевать на огонь. На все. Я срываюсь с места и бегу к ней, но до них слишком далеко. Лили и ямаец падают на землю, которая с каждой новой секундой становится все горячее. Мне жжет пятки, но это не имеет значения.

Слышатся выстрелы: хлопки пистолетов, треск винтовки. Краем глаза замечаю, что Джей сцепился в рукопашной с еще одним из ямайцев. Не могу разобрать, кто именно…

Лили лежит на земле, мячи, которые она взяла как оружие, катятся в разные стороны. Это Дре! Дре заносит над ней крикетную биту для удара, но она умудряется врезать ему между ног, заставив завыть и откатиться в сторону. Встает. Моя девочка поднимается на колени, тяжело дыша, и хватает с земли свою биту.

Звук взрыва позади меня прорезает воздух сотней лезвий. Еще через секунду поле заполняет истошный нечеловеческий крик. И сразу после него Роб истерично вопит: «Кертис!» Я даже не понимаю, кто это, но мне и не до того: я почти добежал.

Дре поворачивает голову, замечает меня и вскакивает на ноги. Он убегает, но Лили не дает ему уйти далеко: поднимает с земли откатившийся мяч, подбрасывает и битой посылает его настолько точно, что дыхание перехватывает.

Мяч бьет по затылку Дре, и тот спотыкается. Этого достаточно, и я стреляю ему вслед: он напал на единственного человека, который считал его нормальным парнем. Она могла погибнуть. Мне больше не до принципов.

Дре падает. Лили цела.

Только теперь я могу обернуться: поле полыхает, как огромный костер, Роб несется через огонь, не чувствуя ожогов, в сторону… Мак! Мак кричит, красные, желтые, синие всполохи пожирают его ногу и вот-вот грозятся перекинуться на вторую. Он бежит, но слишком поздно.

Кемал и Тристан, черные от копоти, отстреливают ямайцев, пытающихся подняться. Люси и Ламия оттаскивают назад обожженного Мура, который, кажется, отключился. Джей наконец справляется с Кило: втыкает нож тому в живот и откидывает тело от себя.

– Лили, Джей, уходите! – кричу я и пытаюсь обежать поле.

Нужно проверить, кто из ямайцев остался в живых и представляют ли они опасность.

– Не лезь! – требует Тристан. – Я не смогу стрелять.

– Что, если они…

– Надо забросать поле землей! Иначе стволы бесполезны.

Я вижу тело Малика. Почти уверен, что это он. Рядом с ним… Рас и Тва. Кажется, все мертвы или в отключке: видимо, граната сработала.

Роб добегает до Мака и валит его на землю, сбивая огонь. Нам срочно нужен врач.

– У Мура в кармане телефон! – кричу я девочкам. – Звоните 999!

В этот момент на той стороне поля что-то шевелится. Здоровенный детина приподнимается, оглядывается назад и, словно нас здесь нет, закидывает Малика себе на плечи. Когда он встает и начинает уходить, Тристан, коротко выругавшись, стреляет ему в спину.

И попадает: я вижу, как детина дергается, но не останавливается. Он продолжает идти.

Тристан целится еще раз, но я перехватываю дуло винтовки.

– Хватит.

– Я проверю! – кричит Кемал. – Помогите остальным!

Тристан трясет Джея, пока я наклоняюсь над Кило. Он еще жив: кровь заливает землю, глаза закрыты, но пульс еще прощупывается. Парой оплеух заставляю его очнуться, чтобы мог ответить на главный вопрос.

– Как вы сюда попали?

Держу его за ворот, голос вырывается криком, но Кило смотрит на меня абсолютно безразлично. Будто осознание собственной скорой смерти не пугает его, а наоборот, лишает последних сил и эмоций.

– Мы следили за полем! Как вы сюда забрались?

– Ночью, – хрипит он. – Мы здесь с полуночи.

Вот оно, наказание за чизбургер: Кило и Дре не спускались с деревьев с самой ночи. Малик специально не дал нам времени научиться пользоваться своим арсеналом, и готов спорить, мы потратили кучу патронов впустую. И пока тренировались, он подготавливал место.

Поле слишком быстро загоралось. От луж почему-то не было запаха. Кроме того, озонового… Даже сухая трава теперь выглядит подозрительно.

Я приставляю Кило пистолет ко лбу, чтобы дать умереть быстрее, но меня останавливает голос Тристана:

– Он мой.

Без проблем. Когда я отхожу в сторону, где были Мак и Роб, слышатся сирены. Надеюсь, это медики: видел, как горели ноги Мака, и сомневаюсь, что мы сможем справиться с этим сами.

Роб тащит Мака к выходу. Он спотыкается, тяжело дышит, по закопченному лицу текут слезы, но продолжает тащить.

– Подожди, я помогу, – подбегаю я.

– Пошел на хуй! – орет на меня Роб. – И ты, и твоя сраная Лили!

– Тебе тяжело одному.

Мак в отключке. У него сожженные до мяса ноги, так что, скорее всего, он потерял сознание от боли. Но я могу подхватить его под спину…

– Отъебись! – не дает помочь Роб. – Ты не видишь, что все из-за тебя? Твоя девушка их взбесила! И это ты отказался идти на мировую!

– Ори на меня сколько хочешь, дай только помочь.

– Нет! Не прикасайся к нему! И считай, что нас больше нет в твоей банде, понял?

– Девочки уже позвонили 999. Сейчас мы передадим его врачам.

– Девочки! – выплевывает Роб и поднимает на меня злой взгляд. – А помнишь, я предупреждал? Сразу знал, что так будет! Вот и оставайся со своими девочками. И если ты хоть раз еще заговоришь со мной или Маком, я тебя убью.

Пожарная машина въезжает в парк с ямайской стороны. Заметив это, Кемал торопится вернуться назад, к своим: кто бы ни остался в живых, теперь они не рискнут напасть. Зато у прохода с нашей стороны появляется медицинский автомобиль.

– Они его заберут, давай сваливать, – прошу я Роба. – Мы с огнестрелом…

– Подавись им, – бросает мне пистолет тот. – И катись к чертям.

На выбор – они или наша свобода – мне не требуется и секунды. Если Робу нужно время, пусть забирает его все. Я снова бегу назад – в этой драке как лошадь, а не боец, – и вижу, что остальные правильно оценили ситуацию и тоже ускорились. Но самое удивительное – Мура несли на руках Ламия, Кемал и Лили. Люси помогала Тристану вести Джея, который еле перебирал ногами.

Самое главное, впрочем, не в этом. Мы все живы. Даже Мак со своими ожогами, даже Мур в отключке. Мы живы, а «Молодые стволы» – нет.

Я попытался заменить Лили среди тех, кто нес Мура, но она не выпустила его из рук, только подвинулась в сторону.

– У него ожоги, – быстро сказала она. – Мика уже ждет, нужно отвезти его в Холбек.

– Такси?

– Нет, «ведро» рядом. Я поведу.

Когда мы все выбираемся на Кросс-Флатс-авеню, вдалеке видно, как в нашу сторону поворачиваются огни полицейской машины. Нас слишком много…

– Вперед! – командую я.

Мы быстро ныряем в узкий переулок, где дома с кучей пристроек и деревянными заборами набиты так тесно, что даже дышать, кажется, нечем. Пробираемся между мусорными баками, паника не отпускает.

Теперь ко мне наконец приходит осознание произошедшего, а вместе с ним в душу прокрадывается страх. Как мы выберемся из этого? Трупы. Подожженное футбольное поле. Огнестрельные раны. Разрыв гранаты.

Через пару часов приедут копы из центра, район закроют, а нас всех найдут и пересажают.

– Кем, мне нужен твой мобильник, – говорю я.

Мы добираемся к припаркованной на Вулер Гров машине Мура, и пока остальные грузят его на заднее, я набираю номер единственного человека, который может помочь.

Альфред берет трубку после второго гудка. В динамике – один вопрос:

– Кемал? Вы?

– Феликс. Мы.

– Потери среди ваших?

– Обожженный Маккормак, с ним остался Роб Кэмпбелл.

– Мертвый?

– Живой.

Тишина в трубке становится гнетущей. В конце концов Альфред отвечает:

– Двадцать процентов.

– Согласен, – не задумываясь выдыхаю я.

– Приеду через три часа. Ваша задача – алиби.

– Будет.

Я отключаюсь и поворачиваюсь к своим. Мур в машине, Кемал и Тристан складывают винтовки в багажник. Глубоко дышу, возвращая способность мыслить здраво и принимать решения не на голых инстинктах.

– Ты цел? – подходит ко мне Лили.

– И это ты меня спрашиваешь? – отвечаю я.

Ее руки, горячие, нежные, обвиваются вокруг моего тела. Воздух врывается в легкие, будто я только теперь делаю первый вдох, а мышцы расслабляются. Мы живы, все пока живы.

– Какого хера? – раздается слабый стон из машины.

Я невольно смеюсь, как будто услышал отличную шутку. Этот звук эхом прокатывается по нам всем, даже Ламия начинает улыбаться. Из окна соседнего дома высовывается мороженщик Адиль, он подслеповато щурится, но я только машу ему рукой.

– Это мы, брат! Свои!

– Феликс! – облегченно выдыхает он. – Может, нужна помощь?

– Нет, мы уже расходимся.

Я целую Лили в макушку и, с сожалением выбравшись из ее объятия, подхожу к задней двери машины. Мур, словно едва проснувшийся ребенок, оглядывается в попытках понять, как он здесь оказался.

– Лежи на месте, тебя ждут дома, – командую я. – И не смей больше меня пугать.

– Мы или они? – спрашивает он.

– Мы. Бистон наш.

Мур с облегчением откидывается на сиденье.

– Не поднимайся пока, – прошу я и отхожу к остальным. – Спасибо каждому из вас. Девочки… добро пожаловать. Хотя не уверен, что хотел бы сделать ваше боевое крещение именно таким.

– Ничего, мы в этом дерьме сыграли не последнюю роль, – с достоинством отвечает Ламия.

– Лами! – возмущенно округляет глаза Лили. – Ты ругаешься?

– Потом разберемся, – останавливаю их я. – Сейчас нужно обеспечить себе алиби, чтобы мы всей толпой не сели. Для этого разделимся. Есть идеи?

– Мы с Кемалом будем пить чай у Бетти, – тут же находится Ламия. – Она прикроет.

– Я к Карлу, – пожимает плечами Тристан. – Люси пойдет со мной.

– Только если мы возьмем с собой Джея, – упирается та.

– Плевать, но пусть твой Джей сам тогда идет.

– Я тут вообще-то, – подает голос тот. – И могу сам…

– Что ты можешь сам? – насупленно переспрашивает Люси. – Ты еле ходишь.

– Так-то она права, – нехотя замечает Тристан.

– Отлично, я договорюсь с одним баром, они прикроют нас, – решаю я. – Скиньте весь огнестрел в багажник, может понадобиться.

Люси задерживается, прежде чем достать свой крохотный пистолет. У нее в руке, правда, он выглядит почти как «Браунинг» в моей.

– Ты из него стреляла? – смягчаюсь я.

– Нет, – поджимает губы Люси. – Я вообще не… не успела достать.

– Тогда оставь себе, не будем разбивать сердце Тристану.

– Правильно, – откликается тот. – И быстрее, нам идти аж до Бистон-роуд!

Завтра мы все обсудим. Завтра они узнают, что произошло с Робом и Маком, – я вижу незаданный вопрос в глазах каждого. Завтра мы соберемся и поймем, как жить дальше. А пока нужно ехать к Мике, заниматься алиби, уничтожать улики и ждать Альфреда с новостями.

Мы живы.

Больше ничего пока не важно.

– Уверена, что тебе не нужна помощь? – спрашиваю я.

Мика деловито разрезает обугленные джинсы на ногах Мура, пока тот смотрит в потолок с виноватым видом. С момента, как мы с Феликсом помогли ему зайти в дом – он может ходить, это хорошая новость, – он ни разу не посмотрел Мике в глаза. Выглядит как напортачивший подросток и ведет себя так же.

– Не знаю, если честно, – отвечает она. – Сейчас промою и посмотрю, что с этим можно сделать. Даярам, вода!

Он покорно приподнимается и тянет воду из стакана через пластиковую одноразовую трубочку.

– Если что, он был героем, – пытаюсь подбодрить Мику я.

– Это меня и пугает.

Осуждающий взгляд, который она бросает в мою сторону, ощущается так болезненно, что я повторяю за Муром и отвожу глаза.

– Я могу помочь зашить рану, – нахожусь я.

– Мне нечем, – вздыхает она. – И скорее всего, незачем, с такими ожогами.

– У меня есть дома… Двадцать минут, и привезу.

– Лили, – тихо, но твердо говорит Мика, – спасибо большое, но сейчас мне нужны тишина и покой. И Даяраму тоже.

– Значит, мне лучше уйти, – понимаю я.

– Там на полке в ванной чистое полотенце, если захотите умыться, – тут же краснеет она. – Вы с Феликсом оба в копоти. Хочешь, я дам запасную одежду?

– Спасибо, мы пока… Спасибо.

Я выхожу на улицу, к Феликсу. Он сидит на крыльце, вертит сигарету в руках, рядом с ним – мобильник Мура. Не знаю, что он сейчас чувствует.

Не видела, что произошло у Мака, но даже издалека было слышно, как тяжело и истошно кричал на Феликса Роб. Судя по всему, нам сегодня крупно повезло, что вообще выжили. Если, конечно, выжили все.

– Привет, – сажусь рядом с Феликсом я. Приходится натянуть на лицо улыбку. – Меня Мика выгнала.

– Я поэтому не стал даже заходить. Страшно.

– Мог бы предупредить.

В шутку толкаю его в бок, и Феликс усмехается в ответ. Подкуривает сигарету, отдает ее мне. Я боюсь тишины, которая между нами повисает, и особенно того, что за ней последует.

Было весело наблюдать за их войной со стороны. Когда Феликс побеждал Малика в коротких стычках. Когда рассказывал, как они их перехитрили. Когда добивался своего в переговорах. Он выглядел как герой мифа – сильный, непобедимый, всегда уверенный в себе.

Сейчас, внутри, было страшно, а не весело. Правда, в разгаре боя Феликс не разочаровал, даже наоборот: он быстрее всех понял, что не так, и когда я увидела, как он бежит ко мне через все футбольное поле, это придало сил драться.

Он до сих пор сильный и непобедимый. Осталось подождать, когда вернется уверенность.

– Не передумала быть бандиткой? – спрашивает он.

– На несколько секунд было, – не стала врать я. – Или минут.

– Испугалась?

– Да. А ты?

– Чуть в обморок не грохнулся, – кивает он. – Когда увидел, как прыгает Дре…

– Господи, – снова чувствую учащенное биение сердца я, – не поняла даже, откуда он там взялся!

– Малик их наказал. Заставил торчать на деревьях с полуночи, чтобы получилась ловушка. Поэтому, скорее всего, Дре выбрал именно тебя. Мстил за свой позор.

– Зато я отобрала биту, которую он украл.

Затягиваюсь, но не чувствую дыма в легких: он как будто смешивается с тем, которого я наглоталась на поле. А может, у меня и вовсе нет легких? Может, я умерла там, или даже мы оба…

– Ущипни меня, – прошу я.

– Боже, я уже думал, ты не попросишь, – оживляется Феликс.

Он обхватывает меня за плечи, притягивает поближе к себе и кусает за мочку уха – всегда так делает, когда хочет привлечь внимание. И, словно этого мало, чтобы я поняла, что жива, Феликс опускает руку и больно щипает меня за бедро.

– Необязательно делать это так сильно, – замечаю я.

– Можешь ущипнуть в ответ.

Дважды ему просить не приходится: я тут же запускаю пальцы под его футболку и хватаю за здоровый бок. Феликс притворно ойкает и смеется. Мы застываем в этом положении, чувствуя тепло друг друга, и постепенно мир кажется все более нормальным. Теперь бойня, в которой мы горели и дрались, где умирали люди и чуть не погибли мы сами, становится далекой и нереальной.

– Как ты с этим живешь? – тихо спрашиваю я.

– Смотря с чем.

Феликс пробегается пальцами по моей руке вверх, барабанит по плечу, а потом чешет за ухом. Это моя слабость: внутри все превращается в желе, хочется свернуться клубочком и замурлыкать.

Он уже отлично меня выучил, как и я его. У нас есть движения, значения которых понятны без слов. Феликс часто молчит, обдумывая свои дела, но тело разговаривает вместо него. Короткие взгляды, нежные прикосновения, случайные поцелуи – все становится фразами, вопросами, предложениями.

– С убийствами.

В ответ Феликс хмыкает и тянется губами к моей почти закончившейся сигарете. Делает глубокую, до самого фильтра, затяжку, выпускает дым колечками. Еще одна вещь, которой я никак не могу научиться.

– Я никогда никого не хотел убивать, – медленно, взвешивая каждое слово, отвечает он. – Но если выбор встает между тем, чтобы убить или умереть, то, как оказалось, я предпочитаю первое.

– А они тебе потом не снятся?

– Не знаю. До сегодняшнего дня постоянно перед глазами всплывал один, которого убил Тристан. А теперь… Посмотрим. Если честно, я сейчас ничего не думаю по этому поводу. Дре хотел убить тебя, и я не задумывался о том, что делать.

– Совсем?

– Ни на секунду. Мне плевать, кто он и зачем это сделал. Заставили его, или сам захотел. Он на тебя напал.

Дре был веселым парнем – я помню наш единственный разговор. Вчера он уговаривал Кило зайти за чизбургером и жаловался на голод, и это было так смешно… Малик был для меня просто врагом, даже не человеком. Образом, голосом в динамике мобильника, сгустком зла в нашем районе.

Его смерть меня бы не расстроила и даже не удивила. Дре – совсем другое дело. Кажется, что, если бы нас не разделял парк Кросс Флатс и названия банд, мы могли бы подружиться. И получается, что мы все обычные люди, которые оказались врагами по злой воле судьбы.

– А если мы потом пожалеем? – невольно вздыхаю я.

– Каждый раз, когда будет жалко Дре, вспоминай, как ты лежала на земле, а он собирался ударить тебя по голове битой.

По коже пробегает волна дрожи. Я и правда забыла об этом.

– Он бы тебя не жалел, – заканчивает Феликс.

Мы замолкаем. Из дома слышатся стоны Мура – и хотелось бы верить, что это не от боли, а от удовольствия, но вряд ли. Мика говорила, что справится… Я в этом сомневаюсь, но правило Паломы «не лезь, пока не попросят», кажется, появилось не просто так. Феликс тоже напрягается.

Нужно срочно перевести тему.

– Завтра придут результаты экзаменов, – вспоминаю я.

– Точно! – оживляется Феликс. – Напомни, на что мы рассчитываем?

– Хотя бы на один «отлично» и два «хорошо».

– А сколько нужно для поступления?

– Не знаю… В прошлом году Шеффилд запрашивал именно столько.

– Звучит неплохо.

Феликс отстраняется и поворачивает меня к себе за подбородок.

– У меня есть идея.

– Мы уже решили праздновать втроем, – предупреждаю я. – Давно, еще весной.

– Правильно, вы заслужили.

От нежного жеста – палец скользит по моей щеке – становится тепло, а когда Феликс опускает глаза к татуировке, его лицо светлеет.

– Не хочешь поступить в университет в следующем году?

– Хочу. Но не смогу, – объясняю я. – Для этого нужно много денег, и не получится работать.

– Сколько?

– Много, Феликс.

– Сколько нужно денег? – повторяет он.

– Три тысячи только на само обучение.

– Договорились, будут. Что-то еще мешает?

Я закрываю глаза и начинаю смеяться. У Феликса никогда нет никаких препятствий: деньги можно достать, врагов – убить, проблемы – решить. Он всегда, в любой момент дня и ночи, готов сделать все, что понадобится.

А самое удивительное – мне не нужно просить, чтобы он исполнял мои мечты. Феликс сам знает о них, и я не всегда понимаю, как работает это его волшебство. Иногда я болтаю просто так, ни о чем, а потом он приносит мне компьютер. Заказывает биту. Решает, что найдет деньги на университет.

– Так и знал, – по-своему понимает мое молчание он. – Значит, раз больше ничего не мешает, тебе нужно подготовиться.

– Феликс!

– Да, я помню свое имя.

Звонок на мобильный отвлекает его от разговора. Кто бы там ни был, спасибо ему: у меня как раз закончились аргументы.

Может, Феликс и прав. Если у нас будут деньги, я смогу совмещать учебу и работу в магазине. В конце концов, найти человека, который посидит там вместо меня по утрам, не так уж сложно…

– Да, они у меня, – серьезно произносит он. – Ты хочешь их забрать?.. Без проблем. Приезжай сейчас.

Он оглядывается на дом и называет адрес. Умудряется погладить меня по носу, пока говорит, и даже игриво подмигнуть. Феликс становится таким же легким, как обычно. Все, что выдает в нем недавнюю бойню, – пепел на волосах, пара черных пятен сажи на лице и закопченные кроссовки.

– У меня с собой нет, завтра могу отдать… – продолжает он. – А ты?.. Нет, это не наш. Ладно, жду.

Феликс отключается и внимательно оглядывает меня.

– Как думаешь, Мика разозлится, если я отправлю тебя в душ в их доме? Ты вся в копоти.

– Нет, она даже предлагала дать сменную одежду.

– Отлично. Иди сейчас.

– Кто должен приехать, Феликс? – понимаю я.

– Очень неприятный мужик. Тебе не понравится.

– Если Альфред, то мы уже знакомы.

– Тем более. Иди в душ, Лили. Я после тебя.

Он наклоняется вперед, захватывает мои губы своими в коротком, но голодном и полном обещаний поцелуе.

– Сейчас разберемся здесь со всем и вернемся домой. Я тебя живой из постели не отпущу, – угрожает он.

– Еще кто кого не отпустит, – опускаю глаза на его губы я.

После второго поцелуя я встаю и поднимаюсь к двери. Из комнаты, где сейчас находятся Мика и Мур, больше не слышно звуков. Надеюсь, это значит, что все получше.

– Феликс, – вспомнив кое о чем, оборачиваюсь я. – Один вопрос.

– Да?

– Маккормак и Роб… У них все в порядке?

– Не знаю, – честно отвечает он. – Но они больше не с нами. Так что… надеюсь, у них все будет хорошо.

От этого признания у меня возникает странное неприятное предчувствие. Словно все страшное не закончилось, а только началось.

Надеюсь, что это всего лишь паранойя.

Я купил в свою спальню еще один обогреватель, чтобы Лили могла спать голой. Он жужжит всю ночь, но, если привыкнуть к звуку, почти не мешает. Иногда проникает в сны, но это такая мелочь по сравнению с тем, что мне обычно снится. Зато утро становится моей любимой частью дня.

Мне нравится, когда я просыпаюсь раньше Лили, а она все еще крепко обнимает меня во сне. У меня появляется собственный ритуал, хоть я до этого не понимал, зачем они нужны людям. Теперь один необходим мне самому: открыть глаза, развернуться к Лили лицом и уткнуться носом в шею. От нее приятно пахнет, особенным, ее собственным ароматом, и если сделать несколько глубоких вдохов, кружится голова.

Пара минут, заполненных только жужжанием обогревателя, тиканьем часов и размеренным сонным дыханием Лили, наполняют пробуждение смыслом и предвкушением дня. Не представляю, как пережил бы все, если бы на моей стороне не было этой храброй девчонки.

Долго так лежать не получается: пора вставать. Если я задержусь, Лили будет рваться сама сварить кофе. И он опять убежит. За те месяцы, что мы вместе, я успел выучить: она отлично способна приготовить еду, но дать ей турку всегда значит только одно – горелый кофе. Пару раз, конечно, она удивила нас с матерью, но этого недостаточно, чтобы мы снова могли ей доверять.

Я тянусь губами к мягкой коже ее плеча и на секунду зажмуриваюсь. В эту секунду у нас все хорошо.

Привычным движением меняю себя на подушку, которую Лили тут же крепко обхватывает, и поднимаюсь.

Пока прохладная вода барабанит по макушке, вспоминаю, что нужно сделать сегодня. Теперь, когда у нас в руках весь Бистон, работы стало только больше, и приходится заниматься какими-то делами с утра до вечера. Я видел по телевизору в новостях, как нас описывают: мол, мы целыми днями слоняемся без дела с пистолетами за поясами.

Во-первых, в карманах. Или вон как Тристан со своим оригинальным способом таскать ствол и при этом выглядеть учеником церковной школы.

Во-вторых, мы работаем, как лошади в поле. С лета пришлось взять пятерых новеньких, которые теперь бегают с поручениями, когда не моют машины. И все равно кажется, что мы многое не успеваем, предчувствие притаившейся задницы становится спутником, который постоянно где-то рядом со мной.

В-третьих, люди в костюмах из телевизоров могут пойти на хер. Они ничего не понимают в своей собственной жизни, не говоря уже о нашей.

Пушистое полотенце, которое подарила мне Лили с первого проданного диска, быстро снимает капли с тела и не царапается. Из комнаты слышится музыка: в последние дни у нас на повторе играет PJ Harvey. Я уже выучил имена «наших» любимых групп и даже «наши» любимые песни.

Это значит, что Лили проснулась. Как минимум поднялась и включила проигрыватель – для этого ей необязательно даже открывать глаза.

– Доброе утро, катастрофа, – выглядываю я.

– Доброе, – сонно улыбается она.

На щеке след от подушки, а волосы всклокочены и торчат в разные стороны. Такой она почему-то нравится мне только больше.

– Зачем ты так рано проснулась? В магазине выходной.

– Звонил один мой постояшка, хочет прийти сегодня, – зевает она. – Он много берет, так что деньги не лишние.

– Моя маленькая предпринимательница, – улыбаюсь я и, оставив поцелуй у нее на виске, ухожу на кухню.

Когда сон окончательно выветривается, а по квартире ползет запах кофе, план на день уже готов в голове. Ничего, жаловаться в самом-то деле не на что. Иногда кажется, что я бурчу, как старик, и Лили это только подтверждает, но чаще всего виной этому даже не проблемы, а какая-то общая усталость.

Первые недели после бойни в парке я жил на голых рефлексах. Мы пытались связаться с Робом и Маком, поговорить, помириться, хотя бы просто узнать, что у них все в порядке. Они так и не вернулись.

Кемал хотел играть в миротворца и даже ходил к Робу домой, но того не было. Все, что удалось выяснить: они уехали из Бистона еще до того, как Мака выписали из больницы.

С осени я перестал их искать и запретил остальным это делать. Роб сделал выбор за них обоих, и нам стоит его уважать. Тем более что у нас куча работы: магазины, которые были под контролем ямайцев, далеко не сразу согласились с тем, что теперь их место заняли мы. Пришлось даже делать не самые достойные вещи.

К счастью, сгоревший магазин понадобился только один. Мы сделали это достаточно чисто, чтобы не вызывать лишнего гнева. Ни одной человеческой жертвы. Ни одной царапины на владельце. Мы не тронули ничего, кроме помещения и товара.

Впрочем, я бы предпочел обойтись даже без этого: страх – это не уважение, на нем далеко не уедешь. Хотя Кемал не устает напоминать, что и дома мы не всегда играли в благородство, но все равно себя не обманешь: для районов выше парка мы нескоро станем «своими».

Кофе разлит по чашкам. Лили все еще плещется в душе, и у меня есть время переодеться. Открываю ящик с чистым бельем, пытаюсь найти свои трусы среди женских…

Нам пора съехаться. Нормально, как взрослые люди, которые не бегают между двумя квартирами, потому что спать друг без друга стало неприятно, а живут вместе по-настоящему. В конце концов, почему нет? Я готовлюсь сделать ей предложение на Рождество, мама спрячет кольцо в пудинге. А значит, пора думать о собственном доме. Может, даже поискать его самому, чтобы получился сюрприз.

Мобильник оживает резкой трелью. Кемал.

– Проснись и пой, – звучит серьезный голос в динамике. – Когда выходишь?

– Полчаса. Позавтракаем и соберемся.

– Лили с тобой?

– Да, а что не так?

Кемал выдерживает торжественную паузу.

– Звонили ребята из Йорка. Они его нашли, можем ехать.

– Сегодня?

– А у тебя другие планы?

На моем лице невольно появляется улыбка: нет, планов на такой случай быть не может. Я так долго ждал этого момента, что терпеть даже до завтра не хочется. Мы только в прошлом месяце выяснили, куда свалил этот ублюдок, и вот еще несколько недель ушло на детали. Конечно, на улице уже слишком холодно для задуманного… Зато следов останется меньше.

– Нет, но надо договориться с Муром, – отвечаю я. – Мы с Лили готовы.

Она, правда, еще не знает, но это ничего. Моя девушка любит сюрпризы, а уж как мне нравится их делать…

– Ладно. Через полчаса внизу.

– Но мы же едем вечером?

– Да. Днем дел до жопы, – вздыхает Кемал.

– Стой, – слышу, что он собирается отключить звонок. – Не говори ничего Лили, она не знает.

– Хорошо.

– О чем? – заходит в комнату Лили.

– Подслушивать плохо.

Я застегиваю джинсы, натягиваю свитер и делаю вид, что ничего не произошло. Но сердце все равно бьется чуть чаще: а вдруг ей не захочется того же, о чем я с момента нашего знакомства практически мечтаю?

Тогда это будет ее выбор. Иногда забываю, что от меня необходимо лишь одно: предоставить возможность. А пользоваться ей или нет – выбор Лили. В этом вся суть настоящих подарков. Я же не слежу, как часто она включает компьютер, звонит по своей крохотной раскладушке или дерется битой. Хватает просто увидеть эти огромные глаза в момент, когда я делаю сюрприз, чтобы понять, что она со мной счастлива.

А вот это уже лучший подарок для меня самого.

Впрочем, есть один, который приходится уговаривать использовать почаще. Однажды мы сбежали на выходные в Манчестер и там нашли комплект шелкового кружевного белья. Дай Лили волю – и она закрыла бы его в ящике на ключ и доставала только по праздникам, чтобы посмотреть. Каждый раз, когда я умоляю его надеть, она переживает, что он износится.

Нужно будет купить второй, пусть трясется за него. А этот я хочу видеть почаще. У меня от вида соблазнительной круглой попы в кружевах голова отключается.

Кстати об этом… Я стаскиваю с Лили полотенце и, пока она хватается за края, успеваю наклониться и укусить ее за зад. Она одновременно вскрикивает и смеется, бьет меня этим своим полотенцем и тут же получает наказание.

Я подхватываю ее за ноги, перекидывая через плечо, и, пока она может только массировать мне поясницу своими ударами, покрываю бедра поцелуями вперемешку с укусами.

– Поставь меня на место, Феликс Ниббс! – хохочет она.

– Я тебе покажу одно место…

Пара шагов – я бросаю Лили на кровать и, пока она не успела отреагировать, блокирую ей руки.

– Это нечестно! – протестует она. – Ты оделся, и я до тебя не доберусь!

– Это называется стратегия, – снисходительно объясняю я. – А теперь не мешай, а то кофе остынет.

Ее грудь так и просит ласки… И я хватаю губами сосок, который моментально отвечает на мое прикосновение.

Тихий нежный стон туманит мне разум. Я тут же готов отменить все дела на день, выбросить мобильник в окно – оба, если понадобится, – и запереться с ней в комнате. Но у нее постоянный клиент, у меня пара встреч в городе, нужно успеть позавтракать, а вечером попасть в Йорк.

Поэтому вместо того, чтобы дать Лили себя раздеть, я с разочарованным рыком отрываюсь от ее груди и привожу дыхание в порядок.

– Кем будет ждать внизу. Не будем его морозить, – объясняю я.

Лили вздыхает и тянется за поцелуем.

– Вечером тогда мне нужно будет два.

– Мы едем в Йорк, – сообщаю я. – Так что… скорее ночью. Но если скажешь два, будет два.

Поднимаюсь, протягиваю ей чистую футболку из нашего теперь уже общего ящика, встречаюсь с вопросительным взглядом.

– Это сюрприз. Не думай слишком много… И возьми с собой биту.

– В крикет едем играть? – подозрительно щурится она. – В ноябре?

– Ага, но без мяча.

Из комнаты мы выходим одетые. Лили быстро собирает два сэндвича, свой проглатывает едва ли не целиком и только после этого берется за чашку с кофе.

– Никогда не думал, что скажу это, но моя мать на тебя плохо влияет, – замечаю я.

– С чего ты взял, что это она?

Лили из вежливости ждет, когда я доем. Знает, что я не люблю ветчину с привкусом сигаретного дыма. Но она уже смотрит в сторону кухни, где на подоконнике лежит пачка, так, будто ее там ждет самый вкусный десерт.

– С того, что наблюдал эту картину все свое детство, – объясняю я. – Наивно думать, будто не узнаю ее сейчас.

Как только заканчиваю есть, Лили поднимается и уходит на кухню. Вместе с чашкой он взбирается на подоконник, открывает окно и подкуривает сигарету.

Они с мамой дружат. По-настоящему дружат, не просто потому что из-за меня вынуждены проводить время в одной квартире. Порой, когда у нас совпадают графики, они выгоняют меня в спальню и сплетничают за утренним кофе. Называют это девичьими вопросами. Это греет мне душу и придает сил: у матери мало подруг, и во многом из-за славы сына. Мы ни разу не говорили о том, почему она выбрала работу по ночам, но я и сам понимаю.

Потому же, почему в местный супермаркет за продуктами хожу я.

Потому же, почему если она хочет пройтись между рядов, Мур отвозит ее на север города, в «Спар».

Потому же, почему она не сходила ни на одно свидание за последние годы.

Потому же, почему у нас дома – целый мир из фильмов и книг.

И теперь у нее есть подруга, и это моя девушка. И я очень рад. Даже если мать ее портит.

Когда мы спускаемся вниз, Кемал уже ждет нас, кутаясь в пальто. Ноябрьский ветер пронизывает всех насквозь, забирается под любую одежду и морозит кости. Небо, будто залитое свинцом, давит на нас сверху, а мелкий моросящий дождь не закончится до самых заморозков.

Взгляд Кемала на Лили палит нас с потрохами. Слава богу, она не обращает на него внимания или как минимум делает вид. Я не рассказывал ему никаких деталей, но объяснил, что за человека мы ищем и почему он этого заслуживает. Теперь мы оба ждем встречи.

В пути разговаривать не получается: воздух режет горло на вдохе. Мы быстро шагаем по мокрому асфальту, дорога на работу превращается в неприятную перебежку. Сложно опоздать куда-то, если у тебя нет точного графика, но мы, кажется, сейчас всюду попадаем пораньше. Уже скучаю по лету, когда можно было торчать на крыше или лениво прогуливаться по улицам.

Я люблю Лидс, но поздняя осень и ранняя весна – худшее для этого время. Сложно любить свой город, когда он целыми днями похож на жвачку, которую дожевали до состояния бесцветного камня, выплюнули и еще потоптались сверху.

Однажды у меня появится будущее, и мы будем каждый ноябрь уезжать отсюда к солнцу. Легальный бизнес, к моему собственному удивлению, способен заработать отличные деньги. У нас даже магазин Лили в прошлом месяце вышел из минуса, а автомойка на Дьюсбери-роуд неожиданно стала популярной среди чужих. К нам заезжают люди из Морли, Мидлтона, Ханслета… Что им, не хватает моек у себя?

Бухгалтер мистер Мейзер, которого Карл порекомендовал как «специалиста по нашему типу бизнеса» – по факту мужик помогал отмывать деньги трем поколениям бандитов по всему Йоркширу, – в прошлом месяце отчитал нас, как школьников. Сказал, что так дела не делают и нельзя завышать хорошую выручку в два раза. Теперь у нас начались какие-то совсем сложные схемы, где, с одной стороны, мы якобы подкидываем бабки в кассу, а с другой – через своих завышаем расходы для отчетности.

Я не готов разбираться еще и в этом. У меня череп вздулся уже спустя полчаса объяснений, а у нас специально для таких дел есть очень умный Кемал. Зато мистер Мейзер рассказал, как отмыть крупный транш через подставные поминки, и вот это я уже отлично понял.

Проблема в том, что я не могу просто закрыть и мойку, и закусочную и не принимать людей. Что мы им скажем? «Ребята, у нас от вас слишком много выручки, это не нравится налоговой»?

Но в последнее время чаще думаю о том, что было бы здорово вообще оставить только белый бизнес. Мне нравится, как все работает, а главное – насколько спокойнее эти деньги достаются. Проблема одна: «Жнецы Коттингли» появились потому, что место было свободно. И как только мы подвинемся, на него прибегут новые и голодные. Не хотелось бы оказаться не теми, кто собирает плату каждый четверг, а теми, кто ее отдает.

Как только мы доходим до мойки, Лили целует меня и убегает к себе. Я слышу ее голос, приветливые подначивания… И задерживаюсь на улице еще ненадолго.

Кемал чиркает отсыревшими спичками. Он не просит меня остаться, но я все равно понимаю, то ли по лицу, то ли по напряженной позе: хочет поговорить. Так что тоже закуриваю, правда, пока он справится с первобытной добычей огня, у меня вторая пойдет.

– Как дома? – спрашиваю я.

– Хуже, – отвечает он. – Срок подходит.

Точно. Семья Ламии хочет, чтобы она вышла замуж. И по какой-то причине, которую моим умом не понять, Кемал в качестве жениха их не устроит. Они оба знали, что так будет, когда летом решили быть вместе. Но я не могу их за это осуждать, как и за то, что теперь оба не хотят расставаться.

Самое удивительное – родители против Кемала не потому, что он бандит. Это я бы понял, ведь сам переживал, как миссис Хармон меня примет. Но дело в каких-то странных взаимоотношениях между их нациями. Рами из Сирии, и у них вроде как исторически проблемы с Турцией, и я не уверен, что понял, но там как-то замешаны курды. Мой аргумент, что они все теперь в Англии и что Кемал с Ламией здесь родились, выросли, собираются дальше жить, не действует на чужих родителей. Хотя посмотрел бы на их лица, если бы это я приперся к ним домой с такой речью.

– Может, тебе нужна помощь? – предлагаю я.

– Не знаю, – честно отвечает Кемал. – У меня есть несколько вариантов, но они все мне не нравятся.

– Слушай, если что, я могу…

– Фел, не начинай, – отмахивается Кемал. – Мы тут все ничего не можем, я просто как мышь, попавшая в молоко. Барахтаюсь и думаю, получится ли так взбить масло.

Я знаю, что на самом деле может помочь, хоть и надеюсь, что до этого не дойдет. Они могут сбежать. Денег мы вроде подзаработали, на начало новой жизни точно хватит. Только мне эта идея очень не нравится: остаться без Кемала страшно.

Правда, что толку, если он останется и превратится в собственную тень? У меня будет крутой и умный, но абсолютно несчастный друг? Разве это мне нужно?

– Ты помни: если что понадобится, я здесь, – говорю я. – И готов почти на все.

– Спасибо, – поворачивается ко мне Кемал.

Он неловко улыбается и даже поеживается: нам обоим становится неуютно от разговоров по душам. Особенно от тех, которые ни к чему не приводят.

– У нас неплохо получается, – киваю на мойку я. – Как по мне – даже лучше, чем драки. Может, мы вообще не в ту сторону шли все это время и нужно было сразу заниматься бизнесом?

– А уставной капитал нам бы кто дал? – удивленно поднимает бровь Кемал. – Лепрекон с горшком золота? Нет, мне тоже нравится в такое верить, но даже за это пришлось бы заплатить кровью.

– Смешно тебе?

– Фел, это очень херовая мысль, потому что без «той стороны» мы бы с тобой в пекарне хлеб воровали.

– Тоже верно.

– Ты устал?

Вопрос повисает в воздухе. Я не знаю, зачем его задавать: понятно же, что мы все вымотаны. Зато непонятно, как из этого выбираться.

– Как черт, – усмехаюсь я. – А ты?

– Я даже не знал, что можно просыпаться уставшим, – нервно смеется Кемал. – Мы так долго не выдержим, давай начнем брать выходные.

– А здесь кто будет?

– Ну, мы же не одновременно их возьмем. Раскидаем по неделе.

– Идея хорошая, – киваю я. – Тем более сейчас, пока в Бистоне тихо.

– Кстати об этом… – вспоминает Кемал.

– Если ты скажешь, что Малик вернулся в город, клянусь, я что-нибудь разобью.

– Что? – давится дымом он. – Фел, забудь. Малика в последний раз видели на поле, они с приятелем оба свалили.

– Тогда что там у тебя за «кстати»?

– Помнишь про «Уорренов»? Банду из Хархиллс?

– Ага, – мрачно затягиваюсь я. – И про «Долбоебов, хранителей Мурсайда» тоже.

– Успокойся, мурсайдовские безобидны.

– Ты забыл наш единственный разговор? Они буквально торгуют людьми!

– Они просто предложили тебе проститутку.

– Спасибо, Лили не было, – с ужасом вспоминаю я.

– Боишься, она бы согласилась? – толкает меня Кемал. Еще и ржет. – В общем, «Уоррены» договорились с ребятами из Ханслета и… скажем так, организовали слияние капитала.

– Теперь они у нас на границах?

– Только если считать границей тот кусок трассы над парком Ханслет Мур.

– Но…

– Вся территория ниже железной дороги осталась у тех детей, что захватили ее весной.

– Ага, – киваю я. – Которые грабежами в центре развлекаются?

– Да, эти.

– Вот это называется безобидная банда, понимаешь? Несколько подростков напихали камней в носки и учатся работать.

– Фел…

– Мы так начинали.

– Фел, у тебя устаревшая информация. Они купили ножи.

– Ну вот! Растут!

Кемал тяжело вздыхает. Я тушу сигарету и ободряюще хлопаю его по плечу.

– Пусть они вырастут в нас, а мы – во что-то еще круче. Это даже хорошо. Только я не понимаю, чего в Лидсе все объединяются?

– Пересобирают модель работы, – с готовностью отвечает он. – Сейчас говорят, что выгоднее делиться по направлениям, а не по территориям, и банды разбирают между собой то, что у них лучше получается. Как хотели «Кирпичи» и «Стволы», пока существовали.

Помню эти разговоры. Теперь «Стволы» или мертвы, или сбежали, а на «Кирпичей» Альфред повесил бойню на футбольном поле.

Я месяц трясся, не веря, что мы сможем выбраться из заварушки целыми. Но двадцать процентов прибыли, которые мы отдали, сделали свое дело: наших имен даже в участке не называли. А местные так и вовсе оказались рады, что больше не увидят мачете.

С ямайскими кварталами вышло похуже… Не знаю, как Альфред с ними разговаривал.

Ни один человек вне банд не пострадал. Это оказалось главным. Ну и повезло, получается.

– Подожди, – вдруг понимаю я. – А если все пересобираются, почему к нам никто не пришел поговорить? Что, с нами объединяться нельзя, что ли?

Кемал часто моргает, как будто мой вопрос застал его врасплох.

– Чувствую себя ребенком, с которым никто не хочет играть, – продолжаю прикалываться я. – Чем мы хуже ребят из Ханслета?

– У нас репутация, – осторожно объясняет Кемал.

– Какая? Мы ведем дела чисто, никого не обманывали. По счетам платим. Людей не обижаем.

Еще один тяжелый вздох. Я внимательно смотрю на Кемала и вижу то самое выражение: он не хочет говорить вещи, которые считает неприятными, но и просто молчать о них не может.

– Забей, – просит он. – Меня полностью устраивает и наша репутация, и наш район. На хера нам объединяться с наркоторговцами, уличными ворами, угонщиками? Мы уже победили всех и можем заниматься тем, ради чего столько пахали. Жить, зарабатывать, помогать своим.

– Какая у нас репутация, Кемал?

– Ладно. Никто не готов выходить с тобой на переговоры, потому что последние закончились… сам помнишь как.

– Малик первый начал, – напоминаю я.

– А дело не в этом.

– А в чем?

– Фел, все знают, что ты не любишь ссориться.

– А что приятного в ссорах?

– …и предпочитаешь сразу драться.

На это мне ответить нечего. Да и зачем, если Кемал и так знает правду, а остальной город хер переубедишь?

– Ты посмотри, какие нежные, – жалуюсь в воздух я. – Нужно следить за «Уорренами»: хоть одна мразь пересечет нашу границу, и я пойду присоединю к нам пацанов с носками.

– Я поэтому и не хотел тебе говорить, – вздыхает Кемал.

– Да хер с ними, пусть играются, главное – чтобы к нам не лезли. Пойду, нужно проверить, как там дела.

Им не нравится наша репутация. Хоть бы один спросил, что там, на поле, произошло на самом деле. И сколько дерьма Малик сделал до этого. Если бы я не подслушал тот чертов разговор и ямайцы перебили бы нас и скинули с крыши, с ним они вели бы переговоры?

На мойке кипит жизнь. Мы начали открываться в семь специально для ребят из Морли, которые едут в центр на работу. Говорят, мэр что-то придумывает с экономикой, чтобы появлялись новые рабочие места, но уже не на заводах, а в офисах. Заводы вроде как в Лидсе больше не откроются.

Я не верю в эту затею, но пока люди каждое утро избегают пробки на трассе, проезжая по Дьюсбери-роуд, пусть мэр делает что хочет. Мы как минимум заработаем.

Роли тоже распределились сами собой: Мур взял на себя контроль за ежедневной работой мойки. Таким образом он спас нас от тюрьмы, хотя сам этого не понимает: когда клиенты поперли, как сумасшедшие, мы наняли на работу подростков. Думали, что там сложного?

В первые пару недель у меня не хватало терпения ни на что. Один даже получил тряпкой по затылку. Я уже думал сворачивать к черту всю эту затею, пока Мур не подхватил мою работу. С ним все изменилось: он спокойный, не делает лишних движений, может объяснять одну и ту же вещь хоть десять, хоть пятьдесят раз.

– Олли, это обезжириватель для колес, – и сейчас слышу я терпеливый голос. – Воск рядом. Если ты их перепутаешь, машину нужно будет покупать новую.

Вот на этом моменте я бы уже убил Олли. А Мур отлично держится.

– Привет, – заглядываю я. – Все живы?

– Сейчас да, но ты зайди через полчаса, – белозубо улыбается Мур. – Многое может измениться, да, Олли?

Тристан подхватил закусочную. Как настоящий ресторатор, прошелся по всем закусочным города, нашел лучший, по его мнению, фиш-энд-чипс, переманил парня, который его приготовил. Я ни разу не спрашивал, как именно – не то чтобы мы тут платили классные зарплаты. Но подозреваю, без пистолета у виска не обошлось.

Самого его пока нет: обычно Тристан спит до полудня.

Джей и Люси сегодня должны быть в городе. Еще одна драма в нашей компании, от которой устал даже я: любовный, мать его, треугольник. Мы все прилагаем слишком много усилий, чтобы его не замечать – работе в целом не мешает, – но каждый раз он выпирает из любого разговора.

После ухода Роба сбор денег пришлось передать Джею. Люси тут же предложила ходить вдвоем. Чисто со стороны, отличная идея: один сильный, вторая милая. Один туповат, вторая хитрее, чем кажется. Местные, привыкшие к Робу, должны были как минимум растаять перед краснеющей Люси или проникнуться теплом к круглому парню в очках.

Вот только есть одна проблема: Джей до сих пор не может взять в толк, что этой девчонке от него нужно. А Люси добивается его с упорством олимпийского чемпиона, который бежит за своей медалью. При этом Тристан все еще влюблен в нее, и это не проходит. Он тоже отказывается сдаваться, хотя ситуация и разрывает ему сердце в тряпки.

Винить здесь некого. Люси не пыталась даже заигрывать с Тристаном, чтобы можно было назвать ее вертихвосткой. Ее единственной ошибкой было выучить французский и понять, что он там бурчит себе под нос. Лили говорит, она даже прямо послала Тристана вместе с его ухаживаниями.

Джей тем более не обязан встречаться с кем-то, кто ему не по душе. И все, ситуация в тупике. Никто никуда не двигается.

А я это знаю, потому что встречаюсь с самой большой сплетницей – Лили Пакстон. Она не только рассказывает мне все, но еще и требует, чтобы я узнавал у парней, как там. Видите ли, это укрепляет отношения.

Самое ужасное – я начинаю втягиваться. Что дальше, надену шелковый халат? Однажды даже глотнул сидра из ее бутылки, и мне понравилось. Вот во что меня превращает эта несносная девчонка.

Пока Кемал садится за свои бухгалтерские расчеты, прохожусь по привычному маршруту. Начинаю с закусочной: там сидят с кофе и едой те, кому как раз моют машину. Здороваюсь, замечая знакомые лица – мы обрастаем постоянниками, – заглядываю за прилавок, к повару, по просьбе Тристана.

Он просил проверять, все ли в порядке. Я до сих пор не знаю, что считается порядком, но старательно делаю умное и строгое лицо. Не уверен, насколько это нужно: Ахтар, которого он нанял, держит все вокруг себя в чистоте и действительно вкусно готовит. А еще может говорить о своей еде часами, так что если задержаться на пять минут, то они превратятся в час.

Я до сих пор с трудом верю, что мы преобразили старую мастерскую в место, где хочется находиться. На стенах закусочной висят плакаты, которые где-то нашли Кемал с Ламией. Столы – куски обработанной древесины на металлических подпорках. Стулья разномастные, собирали их по барахолкам.

На мойке у нас голые стены, и от того даже лучше. Красный кирпич для жителя Лидса – самая привычная вещь, от которой он моментально чувствует себя как дома. Так что мы просто облицевали бетонные перегородки, починили пол и крышу, сделали сливы и подключили воду, и стало отлично. Сесть, конечно, негде, но когда это на автомойке нужно было сидеть?

Последним я захожу в магазин Лили. Но как только касаюсь дверной ручки, слышу оттуда уже ставший родным резкий хохот. Странно. Обычно она ведет себя сдержанно с клиентами.

На самом деле, как только моя Лили заходит в магазин, она преображается. Голос становится мягче, на лице появляется доброжелательность, а в позе чувствуется настоящая хозяйка. Она обожает это место даже больше, чем свой дом. Здесь стоят живые растения, царит идеальная чистота, а каждый диск, каждая кассета всегда оказываются на своем месте.

– Ты ничего не понимаешь в Лорин Хилл, и я не буду тебя слушать! – заявляет Лили.

Напротив ее прилавка, задыхаясь от смеха, стоит молодой парень. Высокий, тощий, как палка, и в кожанке не по размеру – с отцовского плеча, что ли? Нет, теперь вижу: одежда дорогая, а сам он не отсюда. Может даже рот не открывать: по лицу заметно. Парень мне уже не нравится: крысиные глазки, на лбу проклевываются ранние залысины.

И чего это он хихикает с моей девушкой?

Останавливаю себя на полушаге: нужно успокоиться. Мы четырежды это обсуждали, и Лили ни разу не дала мне повода для ревности. Поэтому я обещал вести себя прилично.

– Привет, – раз уже зашел, не пытаюсь скрыться. – У вас все в порядке?

– Привет, я Люк, – протягивает руку он. – Люк Хастингс.

– Феликс Ниббс.

– Да ладно? – открывает рот Люк. – Охренеть, сам Феликс Ниббс?

– Да, это мой парень, – вмешивается Лили. – Помнишь, я рассказывала, как мы с ним ездили в Манчестер?

Боже, я надеюсь, она рассказывала о том, как таскала меня по музыкальным магазинам и на концерт, а не о том, как мы осквернили ратушу.

– Слушай, я вообще не сразу понял. Это же то самое здание, что взяли «Жнецы Коттингли»!

Люк поворачивается ко мне и добродушно улыбается.

– Затупил.

– Откуда такие… – нужно дышать и быть спокойным, – знания?

– Ты у нас знаменитость! Я из Хедингли, может, слышал? «Хэдз».

Он пару раз стучит по своей голове пальцем.

Конечно, слышал. «Хэдз» – банда рэкетиров, которая умудрилась чисто и бесшумно, без единой драки и скандала, занять всю богатую часть города. Хитрые сукины дети.

Теперь понятно, откуда дорогая одежда. Да и по выговору слышно частную школу. Как такие-то становятся бандитами?

– Знаю вас, – выдавливаю улыбку я. – Какими судьбами у нас на юге?

– Ну как же, – удивленно объясняет Люк. – Лили Пакстон, лучший магазин музыки для тех, кто шарит. И кстати, я как раз хотел предложить приехать в наш район, будет концерт PJ Harvey в «Бруденелле». Приезжайте вместе.

С одной стороны, меня распирает гордость за то, что он сказал о магазине Лили. С другой – накрывает паника: какого хера здесь делает чувак из «Хэдз»? Еще и ведет себя так, словно мы друзья.

Лили мягко кладет ладонь мне на плечо, будто говоря, что у нее все под контролем. Хотелось бы верить. Очень, очень хотелось бы.

– Мы планировали! – отвечает она. – Но немного пропустили сроки, и билетов уже нет.

– Это не проблема. «Бруденелл» под нами, я легко достану вам проходки.

Люк вдруг хмурится и отводит взгляд.

– Серьезно? Билеты, говоришь, раскупили?

– И на Massive Attack тоже.

Он поворачивается ко мне.

– Прикинь, а мне эти крысы второй месяц рассказывают истории, одна грустнее другой: народ нищает, билеты не продаются, денег нет, платить не из чего.

Беру себя в руки и пытаюсь подыграть.

– У нас тоже бывает. Но теперь ты их точно можешь прижать.

– Еще бы! Черт, – он воодушевленно цокает языком, – я просто в шоке! Феликс Ниббс!

– А откуда вы вообще обо мне знаете? – невольно морщусь я.

– У нас на севере есть паб, в котором могут собираться все, вне зависимости от банды, – с легкостью делится Люк. – Кстати, вот на прошлой неделе Эрни из Уорренов рассказывал, как ты его гонял по крышам, а потом по парку.

У меня внутри что-то обрывается. А инстинкт мгновенно отвечает на услышанное охотничьей стойкой.

– Ему грех жаловаться, – улыбаюсь я. – Не догнал же.

– Ну и про бойню в парке тоже все в курсе. Я в восторге от твоей жесткости, честно. И очень рад познакомиться!

Люк снова поворачивается к Лили.

– С меня билеты, значит, с вас пиво после концерта.

Я остаюсь в магазине, пока он расплачивается за огромную стопку дисков, которые набрал. Причем вперемешку: кое-что из чистого, гораздо больше – из того, что Лили нарезала сама. Когда вижу сумму – сто фунтов, – начинаю понимать, как именно этот магазин оказался в плюсе.

И после того, как Люк шумно и восторженно прощается и выходит на улицу – вот чей это «Воксхолл», – я не сразу открываю рот.

Зато Лили все понимает.

– Если бы я знала, что он из какой-то банды, я бы тебе сказала, – поднимает ладони она.

– Давно вы знакомы?

– Помнишь, как ты вломил Нейтану Кирри за то, что я продала много дисков, а тот только ругался?

– Это когда мы начинали?

– Вот это Люк тогда купил много дисков.

Я провожаю взглядом отъезжающую машину и поворачиваюсь к Лили. Она тоже напряжена, брови сведены к переносице. Кажется, действительно не знала.

– Нет, – наконец качает головой она. – Уверена, это совпадение. Я сама его сюда позвала, когда переманивала своих постоянных клиентов. И он ни разу не спрашивал про банду.

– Что ты ему рассказывала про Манчестер? – вспоминаю я.

– Концерт Garbage. И как мы видели горы старого винила.

– Слава богу, – выдыхаю я.

– Феликс! – вдруг прикрывает рукой рот она. Видимо, тоже вспоминает ратушу. – Я же не идиотка.

– Нет, ты самый умный человек в моей жизни, – тянусь к ее макушке с поцелуем я. – Ты и Кемал.

– Так мы пойдем на этот концерт? Или ты не хочешь рисковать?

– Обязательно пойдем. Если… нас действительно позовут.

– Мы же не будем с ними воевать?

– Надеюсь, нет. С этими я даже не знаю как.

– Ты останешься здесь? Мне нужно вернуться домой, у бабушки куча работы для меня.

– Да, мы заберем тебя вечером. И… наверное, вызови такси.

Лили открывает было рот поспорить, но тут же захлопывает его.

– Хорошо. Я люблю тебя.

– Я люблю тебя больше, – подмигиваю я.

– Это с чего бы?

– Я с девчонками на автомойке не хихикаю, – ставлю точку в разговоре.

– Это называется сервис! – несется вслед мне.

Приходится оторвать и Кемала от бумаг, и Мура от обучающего процесса. Когда мы втроем запираемся в задней комнате, я уже понимаю, что это будет тяжелый разговор.

– Что случилось? – встревоженно спрашивает Кемал.

– Я знаю, где сейчас Эрни.

Нас в машине четверо, но никто из парней так и не проговаривается о том, зачем мы едем в Йорк. Мур и Феликс вообще всю дорогу обсуждают футбольный матч, кто кому и что передал и кто как оказался в офсайде. Кемал им поддакивает.

А мне уже страшно. Обычно, когда мы делаем что-то для банды, всех собирают вместе, объясняют, что происходит, распределяют позиции и роли, но сейчас ничего из этого не было. И если бы не бита, я бы подумала, что это действительно какой-то сюрприз. Но для настоящего крикета сейчас слишком холодно.

В Йорке Кемал прекращает разговор о футболе и начинает ориентировать Мура, куда нужно ехать. И только когда мы паркуемся в каком-то переулке, напротив милого беленого дома с забором, который увит виноградом, Феликс наконец поворачивается ко мне.

– Кем, это он?

– Судя по карте, да.

Я снова смотрю на дом: на втором этаже в окне горит свет. За тонкой шторой ничего не видно, кроме большого растения на подоконнике.

Иногда я все чаще обращаю внимание на дома и мечтаю, как мы уедем из проклятого Коттингли в свой, хотя бы маленький дом. Хотя бы смежный. Лишь бы в свой.

– Выйдем? – говорит Феликс уже мне.

Я киваю и выбираюсь из машины. Морозный ветер тут же подхватывает полы моей куртки и кусает лицо.

Феликс быстро обходит капот и становится так, чтобы меня не продувало.

– Зачем мы здесь? – спрашиваю я.

Привычка ему доверять за последние месяцы только окрепла, и сейчас во мне нет ни капли беспокойства за свою жизнь. Возможно, зря – мало ли, как люди могут сойти с ума, – но все случаи, когда Феликс напускал на себя таинственность, заканчивались только приятными сюрпризами. Даже поездку в Манчестер, и ту он сделал неожиданной, договорившись со всеми вокруг, включая бабушку, но так и не проронив ни слова, пока мы не приехали на вокзал.

Правда, не представляю, что за сюрприз может ждать меня в темном переулке Йорка.

– В этом доме сейчас твой бывший, – спокойно отвечает Феликс.

У меня каменеет каждый мускул. Сердце перестает биться. Легкие – вдыхать холодный воздух. Я даже моргать не могу, так и смотрю в лицо Феликса, не веря тому, что услышала.

Зачем нам Дон? Зачем он Феликсу? Мне так точно не нужно ни видеть его, ни слышать, ни знать, что он жив. От одной только мысли, что этот человек близко, меня бросает в пот.

– После того как его уволили, он развелся, переехал сюда и поступил в аспирантуру. Подрабатывает частными уроками для школьников. Живет в студенческом кампусе, – продолжает Феликс, который словно не замечает моего состояния. – Через пятнадцать минут, плюс минус пять, он выйдет из этого дома и отправится вот этой дорогой.

– Почему ты это рассказываешь? – едва не плачу я.

– Потому что мы здесь, и у тебя с собой бита.

Осознание приходит только сейчас. Я захлопываю открывшийся было рот.

– Думаешь, он заслужил?

– Тебе решать, – чиркает зажигалкой он. – Как по мне – он заслужил несколько месяцев пытки… И чтобы ему по лицу туда-сюда ездило грязное очко.

– Феликс!

– Представила? – довольно улыбается он. – Мне тоже очень нравится идея.

Оцепенение спадает. Я снова смотрю на окна, и становится обидно, что Феликс оставляет так мало времени на подумать.

С одной стороны, мне давно плевать на Дона. Почти все, что он мне рассказывал, оказалось ложью, и Феликс приложил немало усилий, чтобы доказать мне это. Теперь иногда жалуется, что раскрыл мои желания слишком сильно, и не знает, как закрыть обратно. В шутку, конечно… надеюсь.

С другой – было бы приятно его избить. Даже не из мести: просто пусть поймет, что трахаться со своими ученицами – это ненормально. Или как минимум что за этим может последовать наказание. Если его вообще пускают к ученикам… Стоп. Вот же дурочка: прямо сейчас он, скорее всего, и занимается с кем-то!

Сомнений быть не может. Как минимум единожды, но я должна заехать ему по яйцам. Чтобы каждый раз, когда он думал подкатить к молодой девушке, воспоминание обо мне отдавалось болью.

Я не буду его убивать, конечно: пока еще не сошла с ума. Но может быть, если увижу панику в его глазах, перестану вспоминать обо всем, что он натворил.

Сколько раз Феликс говорил мне, что я достойна лучшего будущего? У меня отличные результаты экзаменов, и если бы не Дон, то я бы уже полгода как училась в университете. Он отнял у меня это.

И пусть благодаря его лжи в моей жизни появилось место для Феликса, Дон обязан понести наказание.

– Готова, – отзываюсь я.

– Тогда держи.

Феликс протягивает мне биту и машет остальным. Кемал и Мур выходят из «ведра» и достают пистолеты.

– Мы здесь его поймаем? – неловко оглядываюсь я.

– Нет, – улыбается Кемал, – он пойдет через огород.

– Через что?

– Двигайте за мной.

Чуть дальше в полутьме белеет табличка: «Пешеходная зона». Мы заходим внутрь и пробираемся по тропинке мимо аккуратно огороженных кусочков земли. Кое-где растут деревья, но их не так уж много. Видимо, действительно огороды…

– Здесь удобнее всего, – останавливается Кемал.

Мы упираемся в разветвление тропинки, а впереди – чей-то сад, с высаженными под линейку деревьями, между которыми в конце участка висит что-то вроде гамака. И действительно, очень удобно.

Феликс и Кемал расставляют нас на позиции. У меня колотится сердце: кажется, мне только что снова подарили исполнение мечты, о которой я не подозревала. Мне страшно и волнительно одновременно.

Бита ложится в руку как родная. Я стою за деревом, прикрыв глаза, и прислушиваюсь к ночной тишине вокруг. Слышно только стук крови в ушах, и больше ничего. Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться.

Никогда не представляла этот момент. После переезда в Лидс я часто думала, как сложилась бы жизнь, если бы мы не переспали. Мечтала о возможностях, об университете, о том, как переезжаю в Лондон с дипломом и работаю в большом старинном здании.

Потом, когда мы встретились с Феликсом, это прекратилось. Я перестала жалеть себя и горевать об упущенных возможностях и влюбилась в ту жизнь, которую он помог мне создать. В магазинчик. В подготовку к поступлению по вечерам, дважды в неделю. В банду и нашу веселую компанию.

Не думала, что можно не только переживать о несбывшемся, но и мстить за то, что мне сделали.

Дон был не прав. Не потому что не защитил перед женой, как мне раньше казалось. Теперь я понимаю: он вообще не должен был меня трогать. Это не я была слишком взрослой для своего возраста, а он – слишком мерзким для своего. Когда казалось, что его внимание делает мне честь, стоило промыть глаза с мылом и посмотреть получше.

Шаги. Я слышу знакомую тяжелую поступь. Влажная земля чавкает под его весом.

– Мужик, есть зажигалка? – раздается голос Феликса.

Дон останавливается.

– Или даже сигарета, – произносит Кемал.

– Что вам нужно?

Его голос совсем не изменился. Он абсолютно такой же, каким я его помню, только теперь с ноткой паники. Сколько раз за этот год он вторгался в мои мысли, мешая учиться, работать, даже дышать?

Во мне наконец поднимается волна единственного верного чувства. Того, что стоит испытывать в отношении человека, который ради собственного развлечения разрушил мне будущее.

Ненависть.

– Можешь сразу отдать бумажник, – смеется Мур.

Я выхожу из-за дерева. Дон, освещенный только луной, вертится по сторонам, пока его окружают мои друзья. Чувствую, как по моему лицу сама собой расползается счастливая улыбка.

Страха нет. Я больше не боюсь Дона, а его образ не будет всплывать в голове, и я стану жить нормально. Так, как заслуживала с самого начала.

На звук моих шагов он оборачивается и щурится, пытаясь разглядеть.

– Кто вы? – с ощутимой ноткой истерики спрашивает он.

– Никто, – отвечаю я.

Дон замирает.

– Лили?

– Скажи мне одну вещь, Дональд, – медленно подхожу я. – Ты уже нашел новую подружку среди учениц?

– Лили, я не понимаю, что ты делаешь, но это незаконно.

– Трахать школьницу, конечно, куда законнее.

– Тебе было восемнадцать! Ты взрослая.

Феликс тихо, едва сдерживаясь, рычит.

– А где ответ на мой вопрос? – спрашиваю я.

Теперь я стою прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. У него впали щеки, в тенях от скул можно спрятать винтовку. Одежда та же, что он носил в Шеффилде, только выглядит еще хуже. Щетина растет клочками.

Не могу поверить, что когда-то была влюблена… в это. Дона мелко трясет: он уже понял, что ничего хорошего его в этом огороде не ждет.

– Нет, я ни с кем больше…

– Пиздит, – выплевывает Кемал.

– Дональд, – строгим учительским тоном говорю я. – А давно ли ты начал пиздеть?

От безумия нашего разговора я еле сдерживаю внутри смех. Хотя Феликс, наоборот, начинает терять терпение. Он все ближе подходит к Дону сзади.

– Лили, ты же понимаешь, что это неправильно? – в панике оглядывается тот. – Это не ты, ты совсем не такая.

Я поднимаю биту так, чтобы он увидел ее в темноте.

– Такая, Дональд, – спокойно говорю я. – Именно такая.

Феликс кладет руки ему на плечи.

– Стой и не двигайся, – со сталью в голосе произносит он. – Будешь сопротивляться – я сверну тебе шею.

Обхватываю рукоять двумя руками и опускаю биту вниз, становясь наизготовку.

– Ты больше никого не тронешь, – объясняю Дону я. – Для этого я здесь.

Он кричит так, что мне вдруг становится ясно: больше этот голос никогда мне не помешает…

– Это точно он? – с сомнением тянет Тристан. – Больше на сарай похоже.

– Кем сказал, так и должно быть, – отвечаю я.

Я тоже не поверил, что тот самый нейтральный бар находится в самом не нейтральном месте Лидса. Здесь земля пропитана кровью, а воздух заполнен отчаянием. Половина домов, которые мы прошли, нежилые. А те, где еще кто-то есть, наблюдают за нами пустыми голыми окнами, аж мурашки по коже.

Даже перепроверяю адрес, когда мы подходим к кривому одноэтажному зданию, больше похожему на здоровенный гараж, чем на бар. Не знаю, какого оно цвета: слишком плотный слой граффити. Зато название ни с чем не спутаешь: вместо вывески здесь реалистичный рисунок ружья на стене.

Никогда не считал себя параноиком, но сейчас готов вступить в клуб. Какому идиоту пришло в голову сделать здесь бар для «своих», которые всегда друг другу чужие?

Плевать. Раз мы уже тут, стремно сбегать, особенно если Тристан и Мур станут свидетелями моей трусости. Нужно идти внутрь.

Если мы сегодня сдохнем, я вылезу из крематория и буду преследовать Кемала до самой его смерти. Будет у него персональный Каспер, только ни хера не дружелюбный.

– Не очкуем, – радостно подбадривает нас Мур. – Два раза еще никто не умирал.

Как только я делаю шаг к двери, она распахивается мне навстречу. Высокий чернокожий парень зыркает глазами, цепко ощупывая взглядом каждого из нас.

– Оружие?

– Нож, – отвечаю я. – Мы делаем выбор для дуэли?

Он выходит на улицу и еще раз оглядывает нас.

– Пока вы на территории района Литтл Лондон, – словно читает хорошо заученный текст он, – и особенно бара «Райфл», вам запрещено применять оружие, вне зависимости от того, правильно ли на вас посмотрели, хорошо ли с вами разговаривали и что на вас пролили. Если вы нарушите это правило, больше сюда не вернетесь. Понятно?

– Как у вас все серьезно, – замечает Тристан.

– Такие правила, – пожимает плечами парень.

Кажется, это и правда заученный текст: его тон мгновенно меняется, голос становится… нормальным, что ли.

– Мы поняли, – отвечаю я.

– Тогда проходите.

За дверью нам открывается самый обычный классический паб. Пиво в стаканах, кое-где на столах виден крепкий алкоголь. Немного выбивается мелкая девчонка в яркой юбке, которая сидит на широкой полке, прибитой к стене, болтает ногами и разговаривает с каким-то парнем, стоящим внизу. Не знаю, зачем она туда забралась.

Но черт с ней. Самое интересное здесь – посетители. Никто не скрывает стволов и ножей. Трое парней за круглым столом посередине зала вообще активно обсуждают какой-то пистолет: один из них проводит пальцем по стволу и объясняет что-то так, будто читает лекцию. Еще несколько режутся в карты. И стол в углу… Да, там тоже в карты играют.

И на нас никто не обращает внимания. Каждый занят своим делом.

Я бросаю взгляд на Тристана и книжку в его руках. Вот он так точно ощущает себя, как на детском дне рождения: постоянно озирается с открытым ртом и горящими глазами.

– Не пялься, – толкаю его в бок я.

– А есть на что, – отвечает вместо него Мур.

Мы неловко, как три дебила, пробираемся к бару.

Нет, реально, что за говно: тут такое интересное место, а нас ни разу не позвали. Мы что, даже среди банд Лидса отщепенцы?

– Что пьем сегодня? – деловито спрашивает одетый в красный фартук Greggs приземистый бармен.

– Пиво, три, – отвечаю я.

– А есть темное? – вмешивается Тристан.

Он кладет на стойку свою чертову книжку и начинает разглядывать бутылки в баре. Сука, договаривались же не напиваться.

Бармен кивает, но вдруг замирает и поднимает на нас глаза.

– «Жнецы Коттингли»?

– Да с чего ты взял? – возмущаюсь я.

– Да или нет?

– Ну, допустим.

– Вам правила объясняли?

– Да еб твою мать, – вздыхаю я. – Объясняли, мы в курсе. Между прочим, даже не собирались. Как ты нас узнал?

– Два здоровенных футболиста и рыжий бельгиец, – пожимает плечами бармен. – Вы бы еще турка с собой взяли, чтобы совсем не палиться.

– А мы и не прячемся.

– У вас круто! – вмешивается в разговор Тристан. – Как тебя зовут?

– Ливай. Так, два лагера и одно темное?

– Да. – Я достаю из кармана деньги.

– Сейчас будет.

– А я Тристан, – не унимается тот.

– Знаю.

Бармен отходит к пивному крану, но все-таки выглядывает из-за него.

– На хера тебе книжка?

– Это Чосер, – радостно скалится Тристан. – Люблю читать!

Интересно, как много он смог прочесть в книге с вырезанными страницами? Я бросаю на него короткий осуждающий взгляд, но мелкий засранец меня игнорирует.

– Слушай, – не отстает от Ливая он, – а вон там, за круглым высоким столом, кто?

– Где? – вытягивает голову тот. – Со стволом?

– Ага.

– Это бывший «Блэк Лейн» из Гиптона.

– Почему бывший? – подключается Мур.

– А почему «Битлы» распались? Не понравилось.

Ливай ставит перед нами пиво, я расплачиваюсь за первый круг и оглядываюсь в поисках свободного места. Тристан хватает свой стакан и, подмигнув нам, уносится в сторону тех самых бывших из «Блэк Лейна».

– «Таурус»? – слышится восторженный голос. – Где ты это выцепил?

Я даже не переживаю о нем: выйдет из бара с новыми друзьями и парой свежих контактов. Может, поменяется с кем-нибудь, как мы делали в школе. Это Тристан, и если он увидит оружие, которого у него нет, то тут же попросит потрогать. На крайний случай у него в Чосере семнадцатый «Глок». Он с ним по улицам ходит.

Свободный стол оказывается недалеко от девчонки, сидящей на полке под потолком. Стоит нам с Муром приземлиться, как сверху тут же раздается звонкий голос:

– Новенький?

Я поднимаю голову. Ее длинные выбеленные волосы свисают с полки, едва не касаясь моей макушки, а любопытное круглое лицо со вздернутым носом и маленьким ртом отливает темно-красным от местного освещения.

– Старенькая?

– Мне семнадцать, – смеется она, – так что поновее тебя буду.

– Вот оно что, семнадцать… Родители в курсе, где ты?

– Хочешь их спросить?

– Хорошо бы, – с каждой секундой мрачнею я.

– Иди выкопай их сначала. Лопату дать?

– Джемайма, отстань от гостей, – раздается строгий голос. – Тебе скучно, что ли?

– А ты как думаешь? – мгновенно переключается она. – Где Пит? Где музыка?

– Сказал же, потерпи десять минут.

– Это было час назад!

Джемайма, впрочем, действительно отстает от нас. Я поворачиваюсь к говорящему.

Седеющий чернокожий мужчина в черном фартуке поверх теплой клетчатой рубашки вытирает руки о себя и, строго погрозив Джемайме пальцем, переключается на нас.

– Я Соломон Браун, это мой бар, – представляется он. – Зачем вы здесь?

– Меня зо…

– Ниббс, Мурти и вон там Буше, – перебивает он. – Я вас знаю.

– Люк из «Хэдз» рассказал о баре, мы решили, что будет здорово зайти познакомиться.

Я держу себя в руках на последней капле силы воли. Ничего, абсолютно ничего мы не сделали этим людям такого, чтобы дать повод разговаривать с нами так, будто мы пришли драться. Перед нами, сука, стоит пиво, и мы за все время здесь ни на кого косого взгляда не бросили!

Тристан вообще сразу пошел дружить с незнакомыми парнями.

– Так, – сурово смотрит мне в глаза Соломон, – я не имею ничего против вас. Просто не хочу, чтобы здесь были конфликты.

– Мы дружелюбные, – угрюмо отвечаю я.

– И любим пиво, – широко улыбается Мур.

– Подтверждаю, – вырастает из-за спины Соломона Люк.

Вот, сука, только его не хватало. Мы вообще пришли, чтобы влиться в толпу и выяснить, где именно сейчас можно найти Эрни, а оказались теми, на кого смотрят, как на врагов всего города. И теперь сверху этого говна к нам подсаживается – а он уже подсаживается! – парень, который мне еще в магазине не понравился!

Соломон провожает Люка взглядом. А вот… Нет, в целом его появление не так уж плохо: подтверждает нашу легенду.

– Если что-то будет действительно нужно, спросите меня на баре, – в итоге произносит Соломон.

Он исчезает за боковой дверью слева от бара. Я уже и сам не знаю, что чувствую. Зато Муру, кажется, все очень нравится.

– Мур, – протягивает руку он.

– Люк Хастингс, – отвечает на рукопожатие тот. – «Хэдз».

И снова это движение – он постукивает пальцем по своей голове.

– У меня вопрос, Люк, – двигается поближе к столу Мур. – Ты хоть можешь объяснить, почему на нас все смотрят так, будто мы пришли с гранатами в руках?

– Удваиваю вопрос, – вздыхаю я. – Пиво не успели заказать, как нас чуть ли не отчитали.

Тот непонимающе оглядывает нас обоих и разводит руками.

– «Жнецов» все знают, парни. У вас репутация.

– Это я заметил, – добродушно отмахивается Мур. – Только не пойму откуда. Мы дальше Бистона не высовываемся.

– В том числе оттуда и репутация. Вы, дружище, этакая «вещь в себе». Ровно один район, строго по границе, и при этом ни с кем не хотите общаться.

Люк переводит взгляд между нами и вдруг понимающе тянет:

– А-а-а… Вы же не в курсе. Летом здесь собирались в том числе и «Молодые стволы».

Внезапное осознание заставляет меня шумно выдохнуть. Вот кто понарассказал про нас страшных историй.

– Да, – кивает Люк, считав мое лицо, – они были неплохими ребятами.

– У меня другие воспоминания, – замечаю я.

– Верю. Просто здесь… Здесь мы общаемся. Конечно, это не гарантирует мира в городе, и свои разборки есть у каждой банды, даже у нас. Но то, что вы сделали, впечатляет.

– Ситуация такая сложилась, – объясняет Мур. – Они бы нас тоже не жалели, знаешь.

– Да. Но граната? Винтовки? А главное – на поле куча трупов, а сидят «Кирпичи».

Люк смеется и совершенно дружелюбно толкает меня в плечо.

– Не обижайся на остальных, что они тебя боятся. На их месте я бы тоже тебя боялся.

– А почему не боишься тогда?

– А я не на их месте. Вот когда ты решишь заниматься моим делом, начну. А пока мы с тобой не соперники, да и у твоей девушки реально шикарный магазин и музыкальный вкус. Мне, получается, выгоднее дружить.

– А чем ты занимаешься? – с интересом вмешивается Мур.

От опасной улыбки Люка становится не по себе. Он делает глоток из своей кружки, смотрит Муру прямо в глаза.

– Мошенничество.

– Отлично звучит! То есть ты вроде как разводишь людей на деньги?

– Вроде как да.

– То есть умеешь врать, – замечаю я.

– Ну, что сказать, – поднимает ладони вверх Люк. – Я обаятельный сукин сын.

Что означает: ни одному его слову нельзя верить. Я через силу смеюсь над этой шуткой, мы должны вести себя дружелюбно и расслабленно, но у меня не получается даже опустить плечи, которые начинает сводить от напряжения.

Мур отвлекает Люка разговором. Я скольжу взглядом по залу. В углу за диджейский пульт встает низкий, чуть полноватый азиат, он потирает руки и наконец запускает музыку. Над головой тут же раздается стук каблучков: Джемайма начинает танцевать. На ней разноцветная юбка, с яркими красными, синими и желтыми пятнами краски, и белый топ, который больше похож на шарфик, обтянутый вокруг груди.

Парни начинают бросать в ведерко, приколоченное к полке, деньги.

Танцами Джемайма зарабатывает на жизнь. И я надеюсь, что только ими.

После рассказов Лили о том, что было с Доном, я совсем перестал понимать, как у людей хватает грязи в душе, чтобы пользоваться такими девочками. Они и без того живут в отвратительном мире: нет тех, кто может их защитить. Нет тех, кто может их вытащить. Им приходится все делать самим, и это намного, в разы больше, чем нужно делать нам.

Даже если у меня не будет ножа, я справлюсь кулаками. В крайнем случае убегу, как Эрни. А что делать девочкам? Им сложнее поднять денег, и я точно знаю: матери приходилось работать по шестнадцать часов, чтобы получать то же, что приносил отец. Им сложнее пробиться дальше.

Лили, Ламия, Люси – все трое умнее нас, они пошли в старшую школу и, кажется, не так уж плохо сдали экзамены. Что это им дало? Мы столько раз спорили, стоило ли им вступать в банду, и всегда Ламия перебивала главным аргументом: она зарабатывала три фунта в час, стоя на ногах в парихмахерской. Меньше сотки в неделю.

Сейчас, когда мы делим еженедельный заработок, получается уже по четыреста. Риск стоит того.

И вот я смотрю на Джемайму и невольно тянусь в карман, чтобы закинуть в ведерко двадцатку. Пусть ее танцы тоже стоят того, хоть смотреть на них я и не планирую.

– Нравится девчонка? – улыбается Люк.

– Не особо, – прикладываюсь к пиву я. – Просто делаю подношение богам, чтобы полка от этих танцев на меня не свалилась.

– Эта полка еще не такое видела, – смеется он. – Не очкуй. И если что – я могила. Хочешь, познакомлю вас?

– А мы уже знакомы. Но нет, не моя история.

Мур, словно чувствуя мое настроение, снова перехватывает нить разговора. Они спорят о том, на чем зарабатывать интереснее.

Бар постепенно заполняется. Людей все больше. В очередной раз открывается дверь, и у меня замирает сердце. Наконец-то! Не зря пришли.

Эрни, вроде как еще позврослевший и вытянувшийся – или он просто подстригся? – вальяжно идет к стойке, по дороге здороваясь с остальными посетителями. Черт, где-то там Тристан… Я вытягиваю голову и вдруг понимаю: за тем столом, куда ушел со своим темным Тристан, уже сидят другие люди.

Черт. Готов спорить, что этот засранец несет свою задницу в передрягу. Он иногда как ребенок, только заманить в любой темный фургон его можно не конфетой, а каким-нибудь самострельным говном.

Тем временем Эрни заказывает что-то. За ним стоят еще пара парней, и теперь я понимаю, за что изначально зацепился глаз: у них у всех на висках выбрито по три ровные полоски.

Кажется, Кемал говорил, что именно так можно узнать одного из «Уорренов». Сначала банда носила кроличьи лапки на брелоках, но, когда их стало слишком много, это оказалось очевидно для полиции. Так что пришлось выдумать новый знак.

Мне не нравится этот пафос. А когда Лили предложила вышить нам на куртках серпы, смеялся два часа и попросил не добавлять молот. Мы же не социалисты.

Очередь двигается, Эрни забирает свою кружку и направляется в дальний угол, остальные подходят к стойке. Господи, сколько тут их…

Кровь застывает в жилах. Следующими оказываются Роб и Мак. И у них на висках выбриты три чертовы полоски.

Они меня не замечают, и сейчас я не знаю, радоваться или переживать из-за Тристана, который куда-то свалил. Мак хромает, подволакивает ногу – видимо, ожог оказался очень серьезным, – его обычно насмешливое лицо кажется более суровым, чем у Роба. Я провожаю обоих взглядом, пока они пробираются к своему столу, уже заполненному такими же полосатыми парнями.

«Уоррены» вот-вот станут самой большой бандой Лидса. Видимо, так они набирают силы: сбежавшего Эрни пристроил Руфус Олдридж, голову готов поставить на это. Роб и Маккормак, скорее всего, нашли их сами. И теперь я понимаю, зачем «Уорренам» понадобился гниющий заживо Ханслет, с которого нечего брать, кроме бетона и кирпича заброшенных фабрик.

Они двигаются прямо на нас и благодаря нашим бывшим друзьям точно знают суммы, места, методы и даже оружейную базу, которая у нас есть. Пока мы учились, сука, мыть машины и готовить фиш-энд-чипс, Роб рассказывал врагам, где у нас тонко.

У них больше информации о нас, чем у кого угодно в Лидсе. А значит, мы – следующий район, на который они пойдут. Тем более сейчас, когда они готовы.

Страшно подумать: единственное, что отделяет огромную банду, захватывающую территории, от нас – пацаны с камнями в носках.

Как же хочется орать. Мы сущими идиотами бегали по городу, обрывали номера, которые больше не существуют, надеялись поговорить и помириться с друзьями, а те в это время с радостью рассказывали врагам наши секреты.

Какой же я, правда, наивный идиот. История с «Кирпичами» меня ничему не научила.

Находиться здесь становится невозможно. Диджей переключает трек, по бару разносятся ноты новой песни PJ Harvey, и это напоминает мне, что дома ждет Лили. Когда нас убьют, что будет с нашими девчонками? Господи, они ведь даже не научились нормально стрелять…

Самоуверенный долбоеб. И не только я – мы все занимались не тем, чем стоило на самом деле.

– Давай двигать домой, – толкаю я Мура.

Он вопросительно смотрит на меня, но один легкий кивок направляет его взгляд в нужное место.

– Да, – понимающе трет шею он. – Хватит для первого раза.

– Вы чего? – смеется Люк. – Бар работает до четырех.

– А мы – с семи, – разводит руками Мур. – Вот и живем, как пенсионеры, по пиву – и на боковую.

– Ну, как знаете, конечно… Кстати, у нас тут принято на прощание пить по шоту.

– В следующий раз, – обещаю я. – А то Мур не сможет сесть за руль.

– Вы, ребята, меня удивляете. С вашей репутацией я ждал тех, кто пошатает этот бар! А вы…

– Пенсионеры, – напоминаю я. – Абсолютно скучные и неинтересные. У вас веселье, а у нас с утра бухгалтерия. Кстати, не видел, куда наш Тристан делся?

– Вышел на улицу с парнями из «Блэк Лейн».

– Заманили конфетой, – поворачиваюсь я к Муру. – Ладно, бывай. Не последний раз видимся.

Кивнув на прощание бармену, мы стараемся тихо и незаметно пробраться к выходу. К нашей огромной удаче, за столом «Уорренов» все распевают тупую футбольную кричалку. Не понимаю, нахера это делать не на стадионе, но спасибо тому, кто это придумал.

На улице морозно и свежо, а по сравнению с баром даже здешний мертвый воздух кажется горным.

– Сейчас я ему позвоню, – достаю мобильник из кармана. Охранник, зачитавший нам правила, теперь стоит на улице. Я не удерживаюсь от комментария: – Видишь, мы ни с кем даже на кулачках не подрались.

– Это хорошо, – философски замечает охранник.

– А ты про нас думал всякое.

– Не звони, – останавливает Мур. – Тут он.

Я вглядываюсь в темноту, но ничего не вижу. Зато начинаю различать голоса.

– Ну, мистер Браун, мы же просто в стенку!

– Ты правило слышал, идиот?

– Мы на человека его даже не направляли!

– В правиле нет уточнения про людей.

– А вам не было бы интересно, как стреляют бразильские стволы?

Твою мать… Готов спорить: единственным человеком, нарушившим правило Литтл Лондона не из-за ссоры или ненависти, а ради искусства, был Тристан Буше.

– Минутку, – быстрым шагом направляюсь я к ним.

Я иду на голоса к задней стене бара. Действительно: Тристан, его новые друзья и Соломон Браун стоят там в свете придверной лампы и спорят о том, можно ли стрелять, если это в стену.

– У нас проблемы? – сразу спрашиваю я.

– Да, – коротко отвечает Соломон. – У нас одно правило.

– Знаю. Уверен, это недоразумение: мой друг не планировал никому приносить проблем и просто понял правило неверно.

Соломон строго смотрит на меня. И тут я понимаю: он держит Тристана за ухо. Как мальчишку, который забрался в сад украсть яблок. Тот, раскрасневшийся и явно пристыженный, даже не пытается выбраться.

– Как пиво? – зачем-то спрашивает Соломон.

– Отличное, – киваю я. – И в баре очень весело. Но нам пора, у нас автомойка, и мы начинаем работу в семь утра.

Он медленно выпускает ухо из пальцев и оглядывает нас.

– Тебе теперь запрещено даже проносить сюда оружие, – поворачивается он к Тристану и отдает тому книжку. – Попробуешь спрятать от меня – вылетишь. Ясно?

– Да! – с готовностью отвечает тот.

Повернувшись, Соломон еще раз смеряет взглядом меня.

– Ждем в гости снова.

Он скрывается за дверью. Новые друзья Тристана бросаются врассыпную, да и мы сами не задерживаемся у бара: в паре кварталов отсюда припаркована машина Мура. Мы быстро шагаем к ней, не разговаривая: черт его знает, кто в этом районе и откуда может подслушивать.

И только заперевшись в машине и даже выехав в мерцающий огнями оживленный центр города, мы с Тристаном говорим одновременно:

– Мак и Роб присоединились к «Уорренам».

– Я знаю, где живет Эрни.

Люси нравится Росс, а Ламии – Чендлер. Мне – Джоуи, он смешной и самый интересный из всех. Палома говорит, они все дурилы.

Обсуждение серии перетекает на кухню, и та заполняется сигаретным дымом. Курит даже Люси, которая бросила недавно, но в третий раз за год. Морозный воздух из окна сначала кажется неприятным, но уже через пару минут даже не чувствуется.

– Я их не понимаю, – говорит Палома и прикладывается к своему бокалу вина, – зачем скрывать свои отношения?

– Люди начинают на вас по-другому смотреть, – отвечает Ламия. – И потом, они же все друзья… а вдруг не получится? Что тогда, делить людей на тех, кто дружит с Моникой, и тех, кто с Чендлером?

– Они и без этого поделятся, поверь. Если эти двое расстанутся, они просто будут отдаляться друг от друга, и раскол появится сам.

– Поэтому лучше не начинать, – вздыхает Люси.

– А вот это уже чушь. Если что-то можно начать, обязательно нужно это делать. Я так замуж вышла.

– Правда? – переспрашиваю я.

– Ну да. Мы с Терри познакомились на танцах, я приехала туда со своим парнем из Ханслета, это был лучший танцпол Лидса. А когда Терри увидел меня, то подошел, отодвинул моего парня и сказал ему свалить.

– И вы…

– Этот полудурок испугался и свалил. А я решила, что раз уж приехала, нужно танцевать с тем, кто готов на это. Терри вообще не умел танцевать – Феликс это унаследовал. Но как старался!

– В ваше время после такого выходили замуж? – удивляется Ламия. – Я бы послала обоих.

Палома смеется и тянется к моей пачке сигарет.

– Взрослые обычно такое не рассказывают, – подмигивает она. – Но с родителями Терри я познакомилась уже наутро после танцев. А поженились мы через два месяца.

Я бросаю взгляд на Люси. Та задумчиво смотрит в стену, и видно, что эта история поднимает в ней самой целую волну новых мыслей.

Не знаю, как мы можем помочь. Она до сих пор никак не отпустит Джея, который будто специально делает вид, что не замечает ее влюбленности. За эти месяцы она столько всего придумала, чтобы нравиться ему… И никак не хочет смириться с тем, что это бесполезно.

Люси сделала стрижку каре и начала гофрировать волосы на проборе. Она даже сменила гардероб, подкопив деньги, и теперь носит мини-юбки, хотя все еще прячет ноги под черными легинсами. И заставила Ламию научить ее краситься, теперь не выходит из дома без ярких теней и помады цвета фуксии. От нашей маргаритки мало что осталось… Но ей нравится. Главное, что Люси начала чувствовать себя увереннее.

Тристан заметил каждое изменение. И каждое похвалил. Он вообще хороший, добрый парень, если его не дразнят, а для той, которую любит, готов из штанов выпрыгнуть… Но Люси подобные знаки внимания только сильнее бесят. Она старается не показывать этого, но я-то вижу.

– А вы его любили? – спрашивает она в повисшей тишине.

– Терри? – отводит взгляд Палома. – В него невозможно было не влюбиться. Он сразу решил, что мы будем вместе, и эта железная уверенность купила меня с потрохами.

– Вы ни разу не хотели развестись?

– Развестись? – хмурится она. – Нет, о разводе я не думала. Но пару раз была мысль об убийстве.

Образ Терри, который она рисует парой фраз, настолько похож на Феликса, что я невольно раскатываюсь в коврик от смеха. Даже последние ее слова могла бы сказать я – и, возможно, лет через двадцать скажу.

– Лили понимает, о чем я говорю, – салютует бокалом Палома. – Прости, милая, я родила его полную копию.

Конечно, прошло уже больше пары месяцев… Но может, однажды и мы с Феликсом поженимся. Видимо, он действительно похож на отца: ни разу за все это время он не выказал сомнения в своем выборе. Мы встретились в супермаркете, он позвал меня на свидание, и с тех пор мы просто вместе.

Как будто так и должно быть. Никогда не верила в глупые сказки про половинки, но сейчас готова сама их рассказывать. Конечно, Феликс бывает вспыльчивым. У него есть странные правила, которые он сам вряд ли понимает. Иногда он бесит меня настолько, что хочется стукнуть. Но ни разу еще мне не хотелось с ним расстаться.

Отсмеявшись, я касаюсь бокала Паломы своим и поворачиваюсь к девочкам. Во взгляде Люси что-то меняется: она смотрит на нас иначе, совсем задумчиво. Хотелось бы мне знать, что сейчас происходит в ее голове.

Ламия, которая стоит у окна, вдруг опускает руку с сигаретой и делает шаг назад.

– Мне нужно идти, – говорит она. – Я обещала быть дома пораньше.

– Нам всем пора, – понимаю я. – Люси, нас тоже ждут.

– Только мне бы зайти домой, – кивает та. – Возьму кое-что с собой.

Палома пытается, конечно, задержать нас, но не слишком долго. Когда мы выходим на улицу, там уже темно, хотя вечер только начинается. Поздняя осень – худшее время года, и пережить его сложнее, чем любое другое. До настоящей зимы еще пара недель, до лета – целая пропасть. А сейчас у нас есть только слякоть, тьма и пробирающий до костей ветер, который здесь, рядом с высотками Коттингли, чувствует себя свободно, как лыжник в горах.

В лифте Ламия вдруг вспоминает о чем-то, достает мобильный из кармана куртки, переводит в беззвучный режим и прячет в джинсы, под бляшку ремня. На наш немой вопрос она отвечает нехотя:

– Братья вернулись. Им не нужно знать о телефоне.

Она выходит на четырнадцатом. Обещает завтра появиться на мойке, машет нам, провожая закрывающиеся двери лифта.

– Ей стоит тайно выйти за Кемала замуж, – вдруг говорит Люси. – Тогда семье ничего не останется, как принять это.

– А если станет только хуже?

– А куда хуже?

Ответить на это нечего. Я сама не знаю, какой совет дала бы Ламии, если бы та попросила, потому что не представляю ад, через который она проходит. Наверное, и хорошо, что не спрашивает. Я бы наговорила глупостей и совсем не помогла бы.

Мы выходим на двадцать первом, на этаже Люси. Но в коридоре светлее, чем должно быть, и я не сразу понимаю почему, пока не слышу голос Роба.

Горло перехватывает, дышать становится невозможно.

Он нас ненавидит, и я это знаю. Если увидит здесь… Что будет?

– Мам, мне уже пора! – говорит он. – Не смотри на меня так, я же не навсегда ухожу.

– Ты слишком худой. У тебя точно есть деньги?

– Да какой худой, мам? Я бока наел, у нас за углом вкусный карри, берем по двойной порции.

– Ты не побираешься?

– Мама!

– Давай ты заберешь эти деньги? Не хочу, чтобы ты в ущерб себе…

– Мама, я работаю. Зарабатываю. Мне хватает.

– Точно?

– Да.

Он одновременно говорит ласково и раздраженно. Мы с Люси переглядываемся и замираем у ее двери – она ближе к лифту, а квартира Роба чуть дальше, наискосок. Хочется сразу и скрыться, и задержаться, чтобы подслушать.

– Мне не нравится, что ты живешь в плохом районе, – продолжает мама Роба.

– Не хуже нашего.

– Но очень далеко!

– Мама, мы все еще в одном городе.

– Поэтому ты никогда не приезжаешь?

Роб вздыхает.

– Это не навсегда, – обещает он. – Мы со всем разберемся и постараемся перебраться поближе. Пока я просто не могу…

– А Кертис тоже не ездит к родителям?

– Мам, ну, конечно. Он тем более далеко не выбирается, плохо привыкает к протезу. Я же говорил, как это сложно.

– Но тебе необязательно все время быть с ним.

– Обязательно, – уверенно отвечает он. – Потому что я хороший друг. Кто-то же должен им быть.

На широкую полоску света ложится черная тень: Роб выходит. Люси опускает ручку двери и почти бесшумно ныряет в свою квартиру, утаскивая за собой и меня. Я не успеваю ничего понять, когда входная дверь аккуратно прикрывается перед моим носом.

Тяжелые шаги Роба чеканно перемещаются мимо нас. Я не дышу, и Люси, кажется, тоже. Когда слышен звук открывающегося лифта, мы одновременно разворачиваемся спиной к двери и шумно выпускаем скопившийся в легких воздух.

Я давно здесь не была. Квартира Люси тоже изменилась: стало чище, хотя старая потрепанная жизнью мебель и прокуренные пожелтевшие стены никуда не делись. Но я не помню, чтобы пол был настолько чистым…

Мой взгляд перемещается от вытертого до ниток дивана к старому телевизору, затем к деревянному обеденному столу и упирается… в отца Люси.

– Добрый вечер, мистер Бэнкс, – спешно здороваюсь я.

– Добрый вечер, мисс Пакстон, – удивленно кивает он.

– Привет, – бросает Люси и выходит к себе в комнату. – Лили, я сейчас!

Мы с мистером Бэнксом неловко молчим. Я никак не могу понять, что в нем изменилось, пока не доходит: он трезвый. В доме нет прежнего тяжелого запаха запоя, в котором мешаются свежий, вчерашний и недельной давности алкоголь. Мистер Бэнкс пьет… чай. С магазинным пирогом.

– Как у вас дела? – выдавливаю из себя я.

– Все хорошо, спасибо, что спросила, – отвечает он. – А вы как? Уходите гулять?

– Да, мы… пойдем прогуляемся. Хотя темнеет сейчас рано.

Люси выходит к нам, засовывая что-то в сумочку. Обычно она обходится карманами… Видимо, это что-то не поместилось.

– Буду поздно, не жди меня, – говорит она отцу. – И не засиживайся, пожалуйста.

– Хорошо, – почему-то покорно отвечает он.

А что случилось в этой семье?

Я с трудом терплю до лифта, не набрасываясь на Люси с вопросами, но стоит мне открыть рот, как она отвечает сама.

– Помнишь, я злилась, что Тристан запретил отцу меня избивать?

– Ну да… – поджимаю губы я.

– Вы мне тогда мозги вправили, что это не плохо, а романтично. Я попросила Тристана помочь еще раз. Оказалось, что от алкоголизма пистолет тоже неплохо лечит…

– Серьезно?!

– Не смотри на меня так, главное – ему самому стало лучше. Сначала было плохо, он много раз пытался сорваться. Но между вариантами сдохнуть и перетерпеть выбрал правильно. Он устроился работать в пекарню. И теперь я хотя бы могу жить в чистой квартире, которая не превращается в притон за пару часов.

– Не знаю, кто меняет тебя больше: Тристан или Джей. А что ты взяла?

– Садовый нож. Хочу кое-что спросить, когда наши вернутся.

Люси тяжело вздыхает. Мы выходим на улицу и выдвигаемся в сторону автомойки. Хоть уже и темно, для нас эта дорога безопасна. Бистон наш, и мы здесь единственные бандиты.

– Мы ходили в кино, – нарушает тишину Люси.

– С кем?

– С Джеем.

– Ничего себе! Свидание? А как он…

– Это не было свиданием, – горько произносит Люси. – Я позвала его.

– Ну, знаешь, необязательно, чтобы он первый…

– Перед сеансом он спросил, где остальные. А сразу после фильма сбежал на автомойку, пока я шла домой одна.

– Ну, может, ему фильм не понравился.

– Ему я не нравлюсь.

Я останавливаюсь, заставляя Люси сделать то же самое. У нее в глазах стоят слезы, и мое сердце разбивается вместе с ее. Крепко обняв, я прижимаю подругу к себе и даю прореветься в полную силу. Она трясется от рыданий, и это состояние передается мне.

Моя бедная девочка. Она так храбрилась, снова и снова штурмовала неприступную крепость – и это при том, что Джей сам ее недостоин! Нет в нем ни капли того, что Люси пытается найти. И теперь, когда очередной неочевидный отказ в клочья разрывает хрупкую душу, он просто останется сидеть на диване на своей автомойке, глупо хлопать глазами и обсуждать с Кемалом, кто круче: Майк Тайсон или Мухаммед Али.

– Что со мной не так? – снова и снова повторяет Люси.

– Почему с тобой? Это он идиот. Не замечает, что теряет, а потом еще сто раз пожалеет. Просто… сейчас не его время.

– Может, это потому что я страшная?

– Люси, – напоминаю я, – за тобой который месяц бегает Тристан, а ты его послала напрямую. Он не сдается и помогает тебе, несмотря ни на что.

– Ты права, – отстраняется она и вытирает слезы.

Я вижу, как Люси закрывается. Не нужно было упоминать Тристана…

– Это значит, что ты не страшная. Наоборот, ты очень красивая, и всегда была такой.

– Я выгляжу как…

– Кейт Мосс. Ты выглядишь как супермодель, особенно с этой стрижкой.

Люси застывает и с недоверием смотрит на меня.

– Не ври.

– Я не вру. Ты на нее очень похожа, тоже худая и невысокая, и черты лица немного.

По глазам вижу, как она начинает сопоставлять себя с каждой чертой Кейт, и слезы постепенно высыхают сами собой.

– Тебе легко говорить, ты многим нравишься.

– А Мур при этом любит Мику, маленькую и круглую. А Кемал влюбился в Ламию, когда мы все ходили с прыщами. Мне хватает того, что я нравлюсь Феликсу, остальные могут пойти найти кого угодно. Плевать на них.

Люси хмурится, явно подцепив эту мысль и постоянно крутя ее в голове.

– Пойдем, – цепляется за мой рукав она. – Еще опоздаем.

Я стараюсь больше ничего не говорить: пусть свыкнется с нужной идеей. Не знаю почему, но мне кажется, что как только Люси отбросит представления о том, кто с кем будет хорошо смотреться, она сможет заметить что-то еще.

И как же сильно она все это время ошибается по поводу Джея! У него мозгов с кулачок.

Мы не опаздываем. На мойке тихо, темно. Свет горит только в задней комнате, которая успела за месяцы обрасти столом с кучей бумаг и компьютером, журнальным столиком, несколькими низкими стульчиками и тремя сейфами – один для оружия.

Джей и Кемал режутся в нарды. Чтобы не пугать обитателей «нейтрального бара», о котором говорит Люк, парни разделились. Этих двоих оставили дома, на хозяйстве. Теперь они уютно молчат друг с другом, и единственные звуки во всем здании – стук шашек о дерево и броски кубиков.

– Привет, – говорит Люси, которая словно заново обретает уверенность в себе. Уже примеряет образ. – Кто выигрывает?

– А ты как думаешь? – усмехается Кемал.

Он вдруг поднимает голову и смотрит на нас.

– Где Лами?

– Дома, – успокаиваю его я. – Семейные дела.

Кемал тут же теряет к нам интерес.

– Джон, просто сдавайся, – подначивает Люси и садится чуть дальше, за стол. – Кстати, твое мнение, я похожа на Кейт Мосс?

– А кто это? – не отрываясь от доски, спрашивает Джей.

– М-м… Так и думала. Забей.

Вот как будто не она ревела мне в плечо десять минут назад! Ошарашенная трансформацией, я отхожу к себе в магазин, чтобы включить музыку.

Время тянется долго. Мы с Кемалом, пользуясь редкой минутой свободного времени, разбираем бумаги магазина – он вечно ругается, что я развожу бардак. Это неправда: просто моя система для него слишком сложная, а он сам плавает в возможностях таблиц. Я сразу настроила себе все необходимые формулы, пока он набирает свои двумя пальцами.

Люси использует паузу, чтобы перепроверить их собственную бухгалтерию – недавно некоторые магазины начали торговаться с Феликсом, пытаясь снизить выплаты. Сразу чувствуется, что спокойная жизнь плохо на них влияет: они успели забыть, как летом по улицам ходили ямайцы с мачете.

Как раз когда мы с Кемалом заканчиваем меня отчитывать – ругает он, я только киваю, – снаружи слышится родной звук мотора «ведра» Мура. С огромным удовольствием я откладываю все бумаги и натягиваю куртку, чтобы встретить Феликса.

Уже по лицу, с которым он выходит из машины, видно, что произошла катастрофа. Правда, только по его: Мур, как обычно, в расслабленном состоянии. А Тристан так и вовсе в отличном настроении пробегает мимо меня, чмокает в щеку и скрывается внутри.

Иногда мне кажется, что Феликс – единственный парень, который не врет. Потому что Тристан установил правило именно так с нами здороваться, поцелуем в щеку. Когда ему задали резонный вопрос, какого хера, списал это на то, что в Бельгии так принято, а он в конце концов именно бельгиец. Мы дружно закрыли на ложь глаза: понятно, что он выдумал это, чтобы иметь полное право целовать Люси. А мы так, досадная необходимость.

Мур тоже не задерживается на улице. Мы с Феликсом остаемся вдвоем.

Знаю, что у нас есть всего пять минут, чтобы побыть вместе. Как только переступим порог, вернутся проблемы. Произойдет та самая катастрофа. Но сейчас, пока кот одновременно жив и мертв, я обнимаю Феликса и встаю на цыпочки, чтобы получить свой законный поцелуй.

Руки, которые меня обхватывают, прижимая так крепко, будто я могу исчезнуть, говорят все за него.

– Я люблю тебя, – слышится тихий голос Феликса.

– Я тебя больше, – отвечаю я.

– С чего бы это?

– По сомнительным барам без тебя не хожу. Так, между прочим, прошу записать в протокол.

– Это называется работа.

– Неплохая у тебя работа, пиво пить.

– Без тебя оно невкусное, – обхватывает меня за лицо Феликс. – Как посидели с мамой?

– Узнала, как они с твоим папой познакомились.

– История про танцы? Моя любимая.

Я вдруг улавливаю нотки иронии.

– Боже, она хотя бы правдивая? – с ужасом спрашиваю я.

– Да. Но в версии отца звучала иначе.

– Что, он ее не отбивал у какого-то парня?

– Он его даже не заметил. Но мама обычно опускает ту часть, где они оба напиваются так, что она не может вспомнить свой адрес, и отец несет ее к себе домой.

Меня пробирает смех.

– Да, она рассказала чуть романтичнее.

– Представь, каково узнать об этом от отца, когда тебе семь. Они с матерью поссорились, он взял меня за руку и увел есть мороженое в парк. И там молчал час, а потом рассказал эту историю и добавил: вот так ты напиваешься на танцах, а через девять лет она говорит, что хотела другой чайник.

У меня начинается истерика от смеха. Феликс тоже не отстает. Он шумно выдыхает и снова на секунду прижимается к моим губам.

– Если что я и выучил – так это то, что чайник будешь выбирать сама.

Мы стоим, обнявшись, и я чувствую, как его сердце начинает биться мерно и спокойно.

– У нас все в порядке? – спрашиваю я.

– У нас с тобой – точно. А вот работу сейчас нужно будет обсудить.

«Мы переберемся поближе».

Одного появления Роба в Коттингли Хайтс было бы достаточно. Но то, что услышала Лили, окончательно подтверждает мою теорию.

Нам пиздец.

Мы всей толпой – для полного состава не хватает только Ламии – собираемся вокруг карты города, расстеленной на журнальном столике. Нам нужен план, хотя бы один, пока инициатива вообще может быть на нашей стороне.

– Как-то это стремно выглядит, – говорит Кемал. – Что-то не сходится.

– А как по мне, все ясно, – отвечаю я. – Граница между «Хэдз» и «Уорренами» проходит по Раундхей-роуд, летом они разобрались с Гиптоном.

– Это предположения.

– А еще – единственная причина для «Блэк Лейн» распасться. Бармен явно не хотел об этом говорить. Потом, получается, они поменяли направление: захватили Восток-Энд Парк, Ноусторп и последним – Ханслет. И судя по всему, они двинулись на юг ровно после того, как от нас ушли Роб и Мак.

– Почему ты это связываешь?

– А почему ты – нет?

– Их может быть куча. «Уорренам» нечего делать дальше на севере, а тягаться с «Хэдз» я бы на их месте тоже не стал, – отвечает Кемал.

– А почему не на север? – поднимает голову Мур.

– Что там контролировать? Как в зоопарке медведь ебет осла?

Что не так с Кемалом? Я не сразу заметил, но теперь становится все очевиднее: он дерганый, нервный, в настроении поспорить.

– В любом случае они идут на нас, – перебиваю спор я.

– Не вижу предпосылок к этому.

– Ты что, поссать выходил? Лили слышала, как Роб сказал матери, что решит вопрос и вернется! Угадай, какие вопросы у него есть?

– Мы не запрещали им здесь жить.

– Я не верю, что нужно это объяснять, – теперь начинаю закипать уже я, – но Роб нас ненавидит. Или как минимум Маккормак, которому, судя по всему, отпилили часть ноги!

– Успокойся, – отворачивается к карте Кемал. – Я помню про протез, но это может быть что угодно, включая зубы.

– Не сказал бы, – отвечает Мур. – Мак хромал, и очень сильно. Если у него есть протез, значит, это нога. Я наводил справки… Мне сказали, если он действительно стоял ногой в той луже, когда туда прилетел коктейль Молотова, ожог должен был проесть все до кости. Это мне повезло.

А справки он, судя по всему, наводил у Мики. Других медиков у нас среди знакомых нет.

– То есть ты уверен, что они ждали несколько месяцев и захватили Ханслет, чтобы напасть персонально на нас? Огромная банда? В отместку за ногу Кертиса Маккормака? Который там, прости… кто?

– Я уверен только в том, что Роб, Мак и Эрни носят знаки самой агрессивной банды Лидса.

– Это мы самая агрессивная банда Лидса! – взрывается Кемал. – Ты бы знал, что о нас говорят и какую жесть нам приписывают. Фел, ты хотел знать, почему с нами не общаются? Потому что Тристана считают неуправляемым отморозком с гранатой, наши девчонки, по их мнению, сбили парня из «Кирпичей» машиной, которую угнали. А еще рассказывают, как ты приставлял ствол к горлу Малика, как мы расстреливали людей в спину из винтовок, а потом забили кого-то крикетной битой. Вот поэтому.

– Ты опоздал, – говорю я. – Это я понял после того, как мы зашли в бар.

– И теперь что? Мы хотим подтвердить свою репутацию?

– Пару дней назад она тебе нравилась.

– А вдруг мы перепугаем всех так, что город решит от нас избавиться?

– Ты все слишком выкручиваешь. Я всего-то хочу не оказаться в положении защитника. Единственное, что нам действительно удавалось, – предотвращать попытки «Стволов» нас уничтожить, потому что мы били первыми. Как по мне, этот метод работает безупречно.

– Только если ты абсолютно уверен, что на тебя нападут.

– Есть один способ проверить, – пожимаю плечами я. – Раз Тристан знает адрес Эрни, прыгаем в машину и едем туда.

Кемал напряженно молчит в ответ, оглядывая каждого из нас.

– Что? – с вызовом спрашиваю я.

– Ты ебнулся.

– Есть предложение получше?

– Да, – агрессивно кивает Кемал. – Никуда пока не соваться. Понаблюдать, чем «Уоррены» займутся в Ханслете. Укрепить границы. В конце концов, позвать пацанов с носками поговорить!

– Каких пацанов? – удивляется Тристан.

– Из Ханслет-Карра, – быстро объясняю я.

– Я сейчас всем напоминаю: мы хотели сделать Бистон чистым и спокойным местом. Свободным от наркоты, краж, грабежей, угонов, нациков. И когда мы начинали, не собирались делить Лидс. Нам нужно было защитить своих.

– И чем мы, по-твоему, тут заняты сейчас?

– Провоцируем войну. Ты хочешь напасть на парня из чужой банды в его доме. На их территории.

– Этот парень мне кое-что должен, – напоминаю я. – Он напал на аптеку под нашим контролем и нанес ущерб на пятьсот фунтов. Нам это забыть, потому что он перебежал к другой банде?

– Ты хочешь им это объяснять?

– А еще до того он сам был «Жнецом». И предал нас. Помнишь?

– Думаешь, «Уоррены» это примут как аргумент?

– Думаю, им стоит нас поблагодарить. Такую крысу травим.

Все молчат. Воздух в комнате кажется тяжелым, но взгляд Кемала перебивает даже его. Я по очереди смотрю на каждого из нашей банды. Мур держит ключи в руке: он видел то же, что и я, и готов ехать прямо сейчас. Тристан выглядит так, будто строит план в голове. Джей боязливо озирается, его глаза направлены на его лучшего друга Кемала. Он сделает как Кемал.

Лили, поймав мой взгляд, кивает и ободряюще улыбается. Люси будто не с нами: задумчивое, почти мечтательное лицо отражает мысли, которые находятся далеко отсюда. Сейчас на это нет времени.

– Едем или нет? – спрашиваю я у всех разом.

– Завожу машину, – тут же встает Мур.

– А я покажу дорогу, – вторит Тристан.

– Давайте еще раз все взвесим, – поднимает ладони Кемал.

– Если боишься, оставайся дома, – предлагаю я.

– Ой, да завали ты, – раздраженно взрывается он. – Я еду с вами! Хотя бы буду знать, что вы не натворите лишнего.

– И я, – улыбается Лили.

– Нет, – отвечаю я. – Ты, Люси и Джей идете по домам и хорошо высыпаетесь. Война войной, но в семь кто-то должен открыть автомойку.

– Ты опять нас задвигаешь, – обиженно говорит Лили.

– Нет, любимая, если ты хочешь допрашивать Эрни, поезжай, пожалуйста, вместо меня, – улыбаюсь я. – С удовольствием утром открою твой магазин.

Она злится. Понимаю, но ей нужно выспаться. Магазин – только ее место: туда даже никто не заходит. Так что в этот момент стоит принять важное решение.

– Видишь? – Лили поворачивается к Люси, чем выдергивает ту из задумчивости. – Палома вот об этом говорила.

Та прыскает и тут же приходит в себя.

– Идем домой, – отвечает она. – Пусть развлекаются. Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

Когда мы уже расходимся, я краду у Лили поцелуй, который она из вредности делает коротким.

– Выясню, где они будут, – обещаю я шепотом, – и на махач пойдем вместе. Как летом.

– Хорошо, – недовольно отвечает она.

Я задерживаюсь у машины, провожая их взглядом, когда Люси вдруг оборачивается.

– Трис!

Естественно, Тристан выскакивает наружу за секунду.

– Что? – удивленно спрашивает он.

– Я похожа на Кейт Мосс?

– Не-а!

С лица Люси уже начинает сползать улыбка, когда он добавляет:

– Ты намного красивее!

– Врешь! – хохочет она и снова отворачивается.

По лицу Тристана разливается такое счастье, что если бы он не был единственным, кто знает, где живет Эрни, то я бы тут же захлопнул дверь машины и отправил его вслед за Люси. Кажется, Джей наконец получает отставку, судя по тому, что не он держится от уже шепчущихся подружек особняком, а они от него.

– Едем, – хлопаю я Тристана по плечу. – Завтра поговоришь с ней.

– Ты тоже это видел? – задыхается от радости тот. – Она мне улыбнулась!

Мы забираемся внутрь, и Мур с немым вопросом кивает на Тристана.

– Люси улыбнулась, – тихо объясняю я.

– Завтра куплю маргаритки! Это ее любимые цветы! А они сейчас продаются? Или нет?

Поток восторга и планов на будущее сопровождает нас всю дорогу. Кемал упорно молчит, все еще недовольный тем, что мы не планируем осторожничать и ждать, пока нас всех перестреляют на работе. Зато Тристан болтает за четверых.

Когда мы подъезжаем к Хархиллс, в списке его дел на завтра уже столько всего, что хватит на неделю.

– Подожди ты, – добродушно предлагает Мур. – Спугнешь.

– Думаешь? – встревоженно подпрыгивает Тристан. – А что тогда подарить?

– Проснись пораньше и открой с ней закусочную. Пока будете мыть зал вместе, сможете поговорить, – предлагаю я.

– Ты гений…

– Не проснешься, – раздается из угла Кемала. – Ты никогда рано не просыпаешься.

– Иди ты! Я не буду ложиться.

– Позвоню тебе утром и разбужу, – обещаю я. – Только трубку возьми. Если не ответишь, спущусь и вытащу из кровати за трусы.

Тристан наконец затихает. Представляю, какие фейерверки взрываются у него в голове: сам чувствовал такое. Но не уверен, что смог бы так же упорно двигаться к мечте, как он. С момента, когда Люси впервые посмеялась над его шутками, он перестал клеить девчонок в барах, изучать чужие спальни и даже флиртовать с кассиршами. Его любовный мир, который раньше был достаточно широким, чтобы вместить всех желающих, сузился до белобрысой девочки с круглыми глазами.

Стал бы я таким же настойчивым, если бы Лили сказала мне «нет»? Сложный вопрос. Когда мы впервые встретились, было ощущение, что мы будем вместе долго, может, всегда. Но оно появилось оттого, что я видел в ее глазах тот же интерес, который чувствовал сам.

Из меня вышел бы плохой поклонник. Я не умею бегать, добиваться, верить во что-то, чего не могу увидеть. Но Лили шагнула навстречу – и теперь можно сделать что угодно, лишь бы она была счастлива.

– Так, вот здесь сворачиваем к старым домам, – командует Тристан.

– Тут новых не было лет сорок, – беззлобно огрызается Мур.

Я бросаю взгляд назад, в сторону Кемала. Нужно собраться. Кое в чем он, конечно, прав, но его не было с нами в баре. Когда я увидел их втроем, все стало очевидно.

– Тодд сказал искать дом, который не кирпичный, а покрашенный, – продолжает Тристан. – Все будут кирпичные, а этот нет.

– А нельзя было поискать дом на улице, где есть фонари? – ворчит Кемал. – И кто такой этот Тодд?

– Новый друг Тристана, – комментирует Мур. – Они друг другу стволы в баре потрогали.

– Фу! – морщится он.

– У меня очень гладкий, дать пощупать? – широко улыбается Тристан. – Четыре с половиной дюйма[17].

– Я тебе его в задницу запихну, – обещает Кемал.

В машине становится легче дышать.

Густая тьма в бедном переулке Хархиллс не дает нам разглядывать здания вокруг. По-хорошему, фары тоже не стоило включать: окна в такое время чернеют, как пустые глазницы черепа, и мы можем кого-нибудь разбудить ненароком.

Главное, чтобы не Эрни. Я уже видел, как он умеет бегать по крышам, и второй раз билеты на это шоу не куплю.

– Вот он, – зачем-то шепчет Тристан. – Справа.

– Выезжай назад, – говорю я Муру. – Жди нас в машине.

– Я у тебя книжку оставлю!

Тристан достает из выемки внутри – Чосера там осталось страниц двадцать, – свой новенький «Глок 17». До сих пор не представляю, как это говно пришло ему в светлую голову.

Мы втроем выбираемся наружу. Теперь я понимаю, как можно было узнать нужный дом: среди всех темных зданий этот – чуть темнее остальных.

– Заходим? – тихо спрашиваю я.

– Я на замке, – шагает вперед Кемал.

Раньше, когда мы начинали, этому научился Роб. А теперь… Мы попробовали заменить его. И Мака тоже. Кто чем – Джей начал собирать деньги, Люси – использовать свое обаяние на клиентах, Мур занялся новыми знакомствами, я – техническим оснащением… Кемалу достались замки и, судя по всему, сомнения.

Но полноценно нам ни разу не удалось их заменить. И от этого ощущение горечи внутри только сильнее.

Получается достаточно тихо. Замки на викторианских домах – трусливое говно, которое поддается почти любой отмычке. А сменить слабое звено Эрни, видимо, не догадался.

Дом встречает нас затхлым воздухом и новым уровнем темноты. Слышно, как тикают часы. Под ногами хрустит престарелый заскорузлый ковер, и мы двигаемся в незнакомой комнате на ощупь. У нас нет плана А, что уж говорить про остальные буквы алфавита.

Единственное, что нам необходимо, – застать Эрни врасплох. Надеюсь, он хорошенько накидался в баре и теперь спит мертвецким сном. Дальше посмотрим.

Тристан нащупывает лестницу первым. Вслед за ним мы поднимаемся на второй этаж, где для привыкших к темноте глаз становятся очевидными два светлых пятна дверей. Мы не разговариваем. Не координируемся. Как чертовы идиоты, мы просто… Идем, куда ведут опыт и логика.

Кемал толкает одну дверь. Я – вторую.

Не везет обоим.

– Здесь что, никого? – вслух удивляется Тристан.

Я расслабляю напряженные плечи и выдыхаю.

– Мы явно рано.

– Есть время передумать, – предлагает выход Кемал.

– Что мне, два раза в Хархиллс гонять? – спрашиваю я. – Нет, спасибо.

– Мы можем оставить парня в покое.

– А меня? Меня можем оставить в покое?

– Иди ты в жопу, – отмахивается Кемал.

– Как собираетесь делить детей? – уточняет Тристан. – Чур, я в этот раз остаюсь с папой!

В ту же секунду ручка двери внизу щелкает.

– Это что за херня? – расстроенно спрашивает голос Эрни. – Я не заперся?

Все внутри холодеет: он что, вернулся не один? В панике я поворачиваюсь в сторону Кемала, но тот бесшумно отступает в спальню.

Внизу включается свет.

– А зачем мне запираться, да? – пьяно спорит сам с собой Эрни. – Тут все свои… Даже если чужие.

Он шуршит, топает, слышно, как открывается холодильник.

– Галилео! – вдруг выкрикивает он. – Галилео! Галилео, Фигаро, Магнифико-о-о-о…

Тут только я понимаю: он вернулся не просто один, он вернулся абсолютно одиноким. Чувство, которое звучит в строчке «Я просто бедный парень, меня никто не любит», одновременно смешно до слез и очень понятно.

Ноты песни смешиваются со звуком жевания, становясь чавкающими. Я поднимаю руку с пистолетом и терпеливо жду, когда Эрни поест и закончит песню.

Наконец внизу повисает тишина, которая вскоре прерывается затяжным и невыносимо тяжелым вздохом. Потом нога становится на ступеньку лестницы. Я отступаю в ту комнату, которую открывал.

Мы не выходим, пока Эрни не оказывается на втором этаже обеими ногами. Кемал и Тристан – с одной стороны, я – с другой. Мы двигаемся к нему в тусклых остатках света из гостиной, вооруженные пистолетами. Если побежит – далеко не уйдет. Каждый из нас научился стрелять достаточно хорошо, чтобы попасть как минимум в ногу.

Но Эрни снова удивляет. Он по очереди переводит взгляд между нами, тяжело вздыхает, пьяно приваливается к перилам задницей и грустно качает головой.

– Я больше не побегу, – объясняет он. – Я так заебался бегать…

– Привет, Эрни, – машу пистолетом я. – Мы зашли поговорить.

– Привет, – роняет голову вместо кивка он, – Феликс. Я так и знал, когда в баре сказали, что ты приходил.

– А мог бы и сам зайти в гости, – с укором говорю я. – Заставляешь нас кататься через весь город.

– Ну, извини, – отмахивается Эрни. – Чего болтать, стреляй давай. Только сразу в голову, я боль не люблю.

– А я пришел поговорить.

Он утыкается в меня мутным взглядом, щерится и делает глубокий вдох.

– Блядь, – жалобно выдыхает он.

– Да, есть такая беда.

Я делаю шаг назад и жестом приглашаю Эрни вглубь комнаты. Кажется, раньше это была детская: включив свет, замечаю узкую кровать, письменный стол, заваленный тетрадками и альбомами для рисования, комод для одежды.

Вытаскиваю из-за стола не внушающий доверия стул и ставлю его по центру комнаты. Эрни, сопровождаемый «Глоком» у затылка, проходит внутрь и садится на отведенное ему место. Тристан стяжкой завязывает его руки за спиной.

– Ну? – поднимает он глаза. – Что?

– Зачем «Уоррены» взяли Ханслет?

– Феликс, – жалобно сводит брови он. – Я откуда знаю?

Он тянет время. И еще издевается над нами.

Мое терпение испаряется, будто и не было его никогда. Зато отчетливо вспоминается позор, который мы все чувствовали, стоя у разбитой витрины доктора Чена. И эта сраная надпись про желтую грязь. И как Эрни пил наше пиво на нашей крыше, притворяясь, будто мы друзья.

Я перехватываю пистолет за дуло и рукоятью бью Эрни по лицу. Не слишком сильно, так, чтобы стало понятно, что разговор у нас серьезный.

Когда повторяю вопрос, его взгляд уже куда трезвее.

– Я правда не знаю, – отвечает он. – Мы рядовые, с нами не делятся.

– Врешь.

Еще один удар, теперь солиднее. Нижняя губа Эрни лопается, сочится кровью.

– От того, что ты меня бьешь, я больше знать не буду, – зло отвечает он.

Не считаю, сколько раз я бью его. Не считаю, сколько раз слышу это проклятое «Я не знаю». Кемал и Тристан позади меня говорят, что нужно остановиться, но я не могу с ними согласиться.

Конечно, мнимая неосведомленность – отличное прикрытие. Но со мной этот номер не пройдет.

– Ладно! – сдается Эрни, когда от очередного удара выплевывает зуб. – Они хотят забрать весь восток и юг. Делят территорию с «Хэдз» – те идут на запад.

Я оборачиваюсь к Кемалу, чтобы увидеть его лицо. На нем – чистая растерянность.

Ничего не доказано, да?

– У вас есть база в Ханслете? – заношу пистолет я.

– Все! – просит Эрни. – Не надо больше бить. Я понял. Я расскажу.

– Тогда отвечай на вопрос.

– Есть. Склад на Овале.

– Какой именно?

– Бывшая текстильная фабрика Джонса.

– Отлично. Когда вы планировали напасть на нас?

В заплывших от ударов глазах Эрни появляется что-то тоскливое. Я сразу понимаю: он придумывает ложь. Даже заношу руку снова, но этого хватает.

Эрни качает головой и опускает взгляд.

– Через неделю-две. Мы еще готовимся.

– Сколько будет человек?

– Двенадцать. Я среди них.

– Роб и Маккормак тоже?

Снова пауза. Эрни вздыхает.

– Да.

– Тебе нужны еще подтверждения? – поворачиваюсь я к Кемалу.

– Откуда вы собирались напасть? – хрипло спрашивает тот.

– Перейти поверху парка Ханслет Мур. У вас точка на Дьюсбери-роуд, и север района вас ненавидит, – смотрит в потолок Эрни. – Нас к вам на руках отнесли бы.

– Что хранится на складе?

– Пока ничего, мы только его организовываем.

– Сколько там людей?

– По ночам четверо. Днем приезжают еще трое.

Кемал пристально смотрит на Эрни, потом обводит взглядом комнату и качает головой.

– У меня больше нет вопросов.

– Ну, вот и все. – Я убираю пистолет в карман куртки. – Можем расходиться.

– Куда? – в панике спрашивает Эрни. – Стреляй давай.

– Тристан, освободи его… – Я бросаю взгляд, чтобы убедиться, что приказ выполняется, и поворачиваюсь обратно. – Я не буду тебя убивать. Жизнь – твое лучшее наказание.

– Мы так не договаривались! Ты хочешь, чтобы теперь они меня убили?

– Беги из города. У тебя есть время.

– На какие шиши?!

Как только стяжка лопается, Эрни вскакивает на ноги и затравленно переводит взгляд на каждого из нас.

– Ну, не будьте вы такими гондонами! – Его голос срывается. – Я достаточно намучился, заебался, как мразь, просто, сука, убейте меня.

– Нет, – отрезаю я. – Ты свободен. Могу дать двадцатку на поезд.

Он протягивает ладонь, будто готов принять деньги. Но стоит мне полезть в карман за бумажником, Эрни резко меняет траекторию, выбивает пистолет из руки Кемала и перехватывает его в воздухе.

Не успеваем мы сдвинуться с места, как Эрни направляет его к своему горлу.

Я почти не спала этой ночью, и Феликс тоже. Сначала не могла уснуть, потому что ждала, что он вернется, а после – потому что он вернулся.

Еще ни разу я не видела его таким встревоженным. Помню, перед бойней с ямайцами Феликс выглядел спокойным, и даже когда бабушка зашивала рану на боку, которая превратилась теперь в шрам, его это не беспокоило.

Ночью… словно что-то надломилось в нем. Не знаю, что повлияло больше: предательство Роба и Мака, готовящееся нападение другой банды или то, как умер Эрни. Феликс не смотрел мне в глаза. Он курил сигарету за сигаретой, молчал и нервно мял в руке сэндвич, который я ему сделала.

Утром все стало хуже. Мы вышли на работу пораньше, оба: Феликс не смог долго спать. Зачем-то подхватили с собой Тристана. А когда Мур и Кемал к обеду тоже подтянулись, в задней комнате, за закрытыми дверями, устроили собрание.

Я устала к десятой минуте бессмысленных споров. Кемал хотел подготовиться получше, напирал на две недели, которые есть у нас до нападения. Предлагал не действовать на горячую голову, убеждал, что ничего страшного не произойдет.

Феликс слушал и его, и Тристана, который не понимал, что именно им нужно для подготовки, если у них все есть, и Мура, уверенного, что нападать стоит днем, пока их будет много и можно нанести больше урона. И меня, когда я предложила сходить на разведку в Ханслет сейчас, чтобы понимать, что именно нас ждет.

Джей и Люси молчали. Один только раз Люси спросила, как вооружены «Уоррены», и, не получив никакого конкретного ответа, пожала плечами и перестала задавать вопросы.

Ламии не было. Я не видела ее с тех пор, как мы попрощались вчера в лифте. Впрочем, если ее братья в городе, значит, она снова оказалась под пристальным присмотром. Нужно время, чтобы все вернулось на свои места. Наверное, поэтому Кемал так нервничает: привык, что она рядом.

Когда мы закончили говорить, Феликс вышел вперед. Он уже принял решение и никаких споров слушать не стал бы – это было видно по его глазам.

Мы идем завтра утром. Встречаемся у парка в пять часов. Кемал и Тристан выходят раньше, чтобы следить за складом. Разведка не нужна, Феликс не хочет привлекать к нам внимание. Тем более что Мур знает это место: там работал его отец. Он даже нарисовал схему здания и крестики на карте – входы, выходы, точки обзора.

Времени у нас нет. Феликс засветился в баре, а где-то в Хархиллс сейчас лежит тело Эрни. Как только обнаружат, даже идиот поймет, кто его убил и зачем. У нас есть слишком мало времени на эффект неожиданности.

Я знаю, что Кемал против. Когда Феликс сообщил решение, он открыл было рот что-то сказать, но передумал. И я абсолютно уверена: у него на языке вертелись слова, которые должны были оспорить решение.

Меня пугает их ссора. Но пока Ламии нет – завтра попробую вытащить ее на обед, – я ничего не могу сделать.

Хорошо бы сейчас занять себя работой… Но и ее нет. Мне через час закрываться, посетителей нет почти весь день, и у меня впервые с момента открытия магазина все стоит идеально по линейке, пыль я протерла два раза, на прилавке переставила мелочи, заменила топ недели из дисков, и даже под прилавком убралась.

Мне нечего делать. Я сижу у двери в круглом ротанговом кресле с двумя подушками, которое недавно нашла в магазине подержанной мебели. Феликс купил его, потому что у меня «загорелись глаза», а дома поставить негде. Так что я притащила его сюда, пристроила рядом с виниловым проигрывателем, а с другой стороны на подоконнике присоседился горшок с алоэ.

Ламия принесла отросток в начале осени, сказала, что он неплохо будет смотреться в магазине, когда окрепнет. Я думала, что это произойдет через год, но крошечный побег разросся так, что я начинаю его побаиваться. Сейчас это полноценный… цветок? Огромная штука на полподоконника. Пришлось даже дать ему имя, и теперь в магазине мы работаем вдвоем: я и Кевин.

Играет Joy Division, а мои мысли снова и снова вертятся вокруг Феликса. Я пытаюсь успокоить себя, обещая, что завтра все закончится так же быстро, как началось. Наши дни опять станут спокойными и уютными, мы будем вместе ходить на работу днем и шепотом строить планы на будущее по ночам.

Когда дверь неожиданно открывается, я едва не подпрыгиваю. Все эти разговоры о бандах заставляют быть начеку, взвинчивая паранойю до предела, и я напряженно наблюдаю за спиной вошедшего, который даже не замечает меня в кресле, пока с облегчением не понимаю: это Люк.

– Соскучился по нам? – спрашиваю я.

Наступает его очередь подпрыгивать.

– Боже, Лили, тебе только ружья не хватает – и будешь как в вестерне, – хватается за сердце Люк. – Что у тебя сегодня? Тихо?

– Как в склепе, – подтверждаю я и поднимаюсь. – Если что, новинок нет: еще ничего не успело приехать.

– Я привез билеты, которые обещал, – объясняет он. – Так что сиди там, оставлю здесь.

Он достает что-то из внутреннего кармана куртки и кладет на стол.

– Вы с Феликсом приедете?

– Ну да, – улыбаюсь я. – Мы редко отрываемся не вместе.

– Так вчера было исключение?

– Ты про бар? Да, я устроила вечеринку с девчонками, он – с парнями.

– Они, конечно, произвели потрясающее впечатление, – подходит ко мне Люк. – «Жнецы Коттингли» в нашем маленьком баре… Впервые видел, чтобы люди, заказавшие всего по кружке пива, запомнились настолько.

– Дай угадаю, – еле сдерживаю смех я. – Тристан что-то вычудил?

– Ничего особенного. Просто отошел пострелять в районе, где это запрещено.

– Нашли что ему запрещать! И скажите спасибо, что он был без гранаты.

– А Феликса запомнила наша гоу-гоу, Джемайма. Спрашивала о нем, когда они уехали.

Тут я уже откровенно смеюсь. Если Люк хотел меня подколоть, ему не удастся: эту историю про двадцатку я услышала еще вчера на общем собрании.

– Что, у вас не принято оставлять чаевые за танцы?

– Он на них даже не смотрел, – успокаивающе отвечает Люк. – Представь, насколько это впечатляет! Кстати, тебе действительно не стоит переживать: у тебя не парень, а кремень.

Он подходит ближе и опирается спиной на подоконник, заставляя меня смотреть на него снизу вверх. Странно, но от него не чувствуется никакой опасности. Даже эта фраза про Джемайму ощущается как обычный рассказ о вчерашних событиях. Такой же, как про Тристана и выстрелы.

Я знаю Люка с самого лета. Мы всегда болтали о музыке, иногда – по часу. Но ни разу не обсуждали ничего вне нее.

– В следующий раз тебе стоит тоже приехать, – замечает он. – У нас там бывают ребята, с которыми есть о чем поговорить.

– Не знаю, я не очень люблю выезжать из Бистона.

– А зря! Я только переживаю: у нас в «Райфле» не принято драться. А вдруг кто-то похвалит Билли Пайпер?

Это притворное беспокойство окончательно развеивает мою паранойю. Да, в Люке ничего не изменилось, просто тем для обсуждения стало больше.

– Значит, у вас нет тех, с кем стоит говорить о музыке, – отвечаю я.

– Не начинай! – смеется Люк. – У нас там правда хорошее сообщество, и я почти готов поделиться с ними твоим контактом.

– Что значит почти?

– Я сейчас продаю им твои диски с наценкой, – объясняет он. – Если ты с ними подружишься, потеряю доход.

– Ах ты… – задыхаюсь от возмущения я. – У тебя моя клиентура? И ты жопишься?

– Ну, в целом за комиссию…

– Ты бесчестный человек, Люк Хастингс.

– Естественно! Иначе на что бы я жил?

Мы переключаемся на музыку. Он рассказывает сплетни андеграунда Лидской сцены, об именах, которые я видела только на подпольных кассетах, о камерных концертах на сто человек.

Когда я поступлю в университет, эти клубы будут ко мне куда ближе. Может, смогу выбираться чаще – с Феликсом, конечно. Ему придется терпеть мои музыкальные вкусы, и это не обсуждается.

Люк задерживается. Он помогает мне скрасить последний унылый час, но и от его взгляда не ускользает моя тревога.

– Ты вообще в порядке? – вдруг спрашивает он, с подозрением прищурившись. – Что-то не так?

– Я? Да. То есть… я в полном порядке. Все хорошо.

– Мне все время кажется, что ты о чем-то беспокоишься.

– Как будто ты нет, – нервно смеюсь я.

– С ума сошла? Жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться хоть о чем-то.

– Значит, у тебя совсем другая банда.

Он мгновенно подбирается и выпрямляется.

– У вас какие-то сложности? Я не слышал, чтобы у «Жнецов»…

– Да ладно, не рассказывай, – отмахиваюсь я. – Все же знают про Ханслет.

Люк вопросительно поднимает правую бровь и даже как-то наклоняется ко мне.

– Полагаешь, это повод беспокоиться?

– Что толку полагать, – пожимаю плечами я, – когда мы точно знаем.

– Тебе нужна какая-нибудь помощь?

– Нет. И тебе вообще не стоит об этом думать, «Хэдз» вряд ли вмешаются.

– Я могу поспрашивать.

– Мы уже все выяснили. Осталось только…

Кажется, Люк подвигается ко мне слишком близко в своем желании помочь. Я невольно вжимаюсь в спинку кресла.

– Прости, – приходит в себя и отстраняется он. – Уверена, что тебе не нужна помощь?

– Это быстро решится, не парься из-за меня. Завтра пройдет, а через неделю увидимся на концерте, и я уже буду такой же, как всегда.

– Если что-то пойдет не так, мой номер у тебя есть, – с нажимом говорит Люк.

Задняя дверь, ведущая в автомойку, открывается. На пороге появляется Мур. Он хмурится, глядя на нас, и я тороплюсь ответить на незаданный вопрос.

– Люк принес билеты на PJ Harvey.

– Ладно, – неловко кривится Мур. – Я потом зайду.

– Нет-нет, мне как раз пора, – резко подрывается Люк. – И так задержался, еще куча дел в городе. Всем пока!

Я машу ему на прощание и возвращаюсь к Муру, у которого в глазах виднеется слишком много осуждения.

– Это мой постояшка, – напоминаю я. – И мы дохера общаемся, чтобы он оставлял тут по паре соток в месяц.

– Да я не против.

– Я слышу твои мысли, они слишком громкие.

– Это хорошо я зашел, а не Феликс. Там и не мысли были бы громкие.

– Прекрати, ты же знаешь, что я бы никогда.

– Я знаю, а остальной Бистон?

– Мур, – недовольно складываю руки на груди я, – остальной Бистон бесплатно на концерты не проходит, а мы с Феликсом – да. Так что пока мы с постоянниками болтаем, шутим и ржем, и это приносит деньги, пусть Бистон за собой присматривает. Ты, кстати, чего пришел?

– Точно, – спохватывается он. – Ты ж девчонка, да?

– С утра была.

– У нас с Микой сегодня годовщина. Я ей кое-что купил, но никак не пойму, это хорошее или нет. Вдруг ей не понравится?

– Показывай, – командую я.

Он оглядывается, будто боится, что кто-то зайдет, и достает из кармана бархатную коробочку. Маленькую, синюю, с бантиком, приклеенным сверху.

– Да ладно?! – подпрыгиваю я. – Ты будешь делать предложение?

– Не кричи, – жалобно просит он. – Да, буду. Мы уже живем вместе, затягивать нельзя.

– Ей понравится.

– Ты не открыла.

– Если там даже игрушечное кольцо – ей понравится.

– Почему ты так уверена?

Я все равно открываю коробочку из чистого любопытства. В ней – сумасшедше красивое золотое кольцо с небольшим, но очевидным бриллиантом. Именно такое, какое нужно.

– Потому что она тебя любит, дурила, – улыбаюсь сиянию камня я. – Но ты молодец. Кольцо потрясающее.

– Думаешь, она согласится?

– Попробуй пообещать, что больше не будешь падать на горящее поле, – предлагаю я. – Это точно увеличит шансы.

Обогреватель жужжит привычным мотононным звуком. Мы с Лили думали лечь спать пораньше, чтобы набраться сил, но сейчас уже можно признать: надежда была идиотской.

В темноте и тишине приходит не сон. Паника, тревога, миллион отвратительных сценариев – да. Сомнения в собственных решениях. Страх за людей, которые им доверились. Боль от предательства. Каждая совершенная ошибка. Работа, которую пришлось отложить.

А сна нет, он даже не пытается пробраться в мозг, потому что там просто не остается места. Лили лежит рядом, не двигаясь, но не спит. И знает, что я тоже.

Наконец она решается нарушить молчание:

– Интересно, что ответила Мика.

– Кому? – отвлекаюсь я.

– Муру. Он сегодня делал ей предложение.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам говорил. Купил ей кольцо, волновался, что не понравится.

– Засранец, – возмущаюсь я. – А мне не сказал.

Лили смеется. Тихо, нежно, так, как обычно делает, когда ей не смешно. Я разворачиваюсь, выбираясь из кольца ее рук, и вглядываюсь в лицо, мягко освещенное луной.

– Ты надо мной смеешься, что ли?

– А у нас здесь еще кто-то есть?

– Ах так… Значит, вы с Муром оба теперь в моем списке засранцев.

– Ты же сам всегда говоришь, что это не твое дело.

– Неправда! Не мое дело – это почему Люси вдруг предложила Тристану проводить ее домой.

– Разве тебе не любопытно?

Я гордо перекатываюсь на спину.

– Нет, не любопытно.

Лили шумно втягивает носом воздух.

– Тоже чувствуешь? Да? Врушкой пахнет.

– У меня слишком много своих дел, чтобы совать нос в чужие.

– Феликс – врушка.

– И мне неинтересны твои сплетни.

– Ладно, – невинно соглашается она. – Не буду рассказывать тебе, как Люси с Джеем ходили в кино.

Я держусь из последних сил, но все равно выдаю себя обиженным пыхтением, и оно вызывает в Лили совсем другой, настоящий смех. Тот, в который я влюбился однажды и, кажется, навсегда.

Она выводит меня, заставляя показывать того себя, какого никто кроме нее не знает. Феликса-сплетницу. До нее с этим парнем не был знаком даже я сам.

Зато страх и все остальное немного отступают. Мне снова становится легко.

– Эй, – дергает меня за мочку уха Лили. – Я люблю тебя.

– Я тебя больше.

– Аргументы?

– Ну, например, я не обзываю врушкой.

– Ну, например, я и не вру. И вообще, если ты меня больше любишь, долго я буду тут ждать поцелуя?

Ох уж этот возмущенный тон! Я тянусь, подхватываю Лили и перебрасываю ее на себя, чтобы она могла сама меня поцеловать. Когда ее ладони опускаются мне на плечи, а мои мгновенно находят бархатные бедра, искра вспыхивает как по щелчку.

Мягкие губы с жадностью хватают мои, пальцы сжимают кожу… И кровать словно проваливается сквозь пол, но внизу оказываются не соседи, а открытый космос. В такие моменты исчезает все: и комната, и жужжащий обогреватель, и даже Коттингли. Остается только моя Лили, которая требует, чтобы мое внимание безраздельно принадлежало ей.

Внимание. Тело. Мысли. Чувства. Моя жизнь. Пусть забирает все, я готов обменяться на один поцелуй, потому что даже за него можно было бы погибнуть.

Лили сама проникает языком в мой рот, и как только мы встречаемся в нем, издает короткий тихий стон. Надежный сигнал: она хочет меня не меньше, чем я ее. И можно перестать сдерживаться.

Раньше я боялся, что если отпущу себя, то окажусь слишком грубым, сделаю что-то не так, принесу боль самой нежной на свете девушке. Но она не просто позволила мне это – сама научилась следовать своим желаниям. И теперь, когда я, не рассчитывая силу, сжимаю ее бедра – так, как действительно хочу этого, – она отвечает укусом, выбивая последние сомнения.

Лили, повинуясь моим рукам, двигает бедрами вперед, я чувствую ее жар и возбуждение животом, а в глазах темнеет. Отрываюсь от поцелуя, чтобы подобраться к ее шее, но не успеваю – она уже поднимается, и теперь в мягком свете видны мои любимые изгибы. Круглая грудь с затвердевшими сосками – немедленно тянусь к ней рукой, чтобы коснуться. Ночные тени глубоко залегают в острых ключицах, а бледный живот, тонкая талия и сжимающие мой торс бедра выбивают воздух из легких.

Она прекрасна. В такие моменты я хочу никогда не выходить из этой комнаты – только смотреть на совершенное произведение природы, мою Лили.

Хитрая улыбка не предвещает моему рассудку хороших новостей: знаю, что сейчас снова, как и каждый день, затанцую на краю безумия. Лили продолжает двигать бедрами, уже для своего удовольствия, но стоит мне опустить руку, чтобы помочь, она останавливает меня на полпути.

– Можно я кое-что попробую? – спрашивает она.

– Что хочешь.

Лили сползает вниз, обхватывает мой член рукой – работает безотказно – и прикасается к нему губами.

Я схожу с ума. Нежные, аккуратные, будто бы из любопытства, движения каждый раз посылают волны возбуждения прокатываться по мне, лишая остатков благоразумия. Лили исследует меня и мое тело, она впервые решается на это – и мне очень тяжело просто цепляться за простыни, выть от малейшей ласки. Хочется касаться, направлять и забрать свое, но сейчас нужно дать ей самой все сделать… О господи.

У Лили получается в несколько движений толкнуть меня на край обрыва, и теперь я не могу даже насладиться ей, вынужденный бороться с оргазмом. Не так быстро. Не сейчас. Еще минуту…

Не выдержав, я останавливаю ее мягким – насколько это возможно – движением. Улыбка, которую Лили мне дарит, выдает абсолютно все. Засранке нравится меня дразнить.

Моя очередь. Я тяну ее на себя, и как только она поддается, перехватываю за талию и сажаю себе на лицо. Месть оказывается самой сладкой: обожаю касаться Лили языком и слышать нежные, тягучие стоны в ответ.

Она – слабачка побольше моего: там, где я бы еще продержался, она сжимается, замирает, а потом взрывается в моих руках, и вместе с ее голосом я слышу, как короткие ногти царапают стену. Не останавливаюсь, пока сама не попросит.

Но борьба между нами еще не окончена. Лили берет всего полминуты на то, чтобы отдышаться. Она ложится рядом, нежно прижимается губами к моему плечу, но ее рука без предупреждения снова обхватывает мой член.

– Нарываешься, – тихо рычу я.

– Надеюсь, – отвечает она.

Я укладываю ее на спину и перекатываюсь, оказываясь сверху.

– И на что ты рассчитываешь?

– На твой гнев, – кусает нижнюю губу она.

– А если тебе не понравится?

– Еще ни разу такого не было.

Больше не могу ждать. Я вхожу в нее одним движением и слышу протяжный стон, приглушенный прикушенной губой.

– Я люблю тебя, Лили, – шепчу, пока набираю темп. – Всегда буду тебя любить.

Она впивается зубами в мое плечо, обхватывает ногами за талию, заставляет входить глубже. Я знаю, что ей сейчас нужно: аккуратно толкаю обратно на кровать, выпрямляюсь и ставлю ее узкие ступни себе на грудь.

Влажное от пота тело Лили выглядит потрясающе. Она теряет рассудок вместе со мной: выгибается, хрипнет от стонов, комкает простыни. Я срываюсь, движения становятся жесткими, даже рваными, но ей это нравится даже больше.

Быстрее. Еще быстрее. Я вырываю из ее груди сладкие звуки, но не могу больше сдерживать свои. Оргазм захлестывает меня, такой сильный, какой бывает только с Лили. Мы оба замираем, пытаясь восстановить дыхание, и я тяну ее ногу к своим губам.

– Не думала, что однажды мне будут целовать ступни, – смешливо произносит она.

– Нет такого места на твоем теле, которое я не хотел бы поцеловать.

Лили довольно и сыто потягивается, подставляет моим губам лодыжки, бедра, запястья… Я вдруг вспоминаю, как она говорила, что секс «надо потерпеть». Кажется, это было в прошлой жизни. Теперь, когда в каждом движении я чувствую ее удовольствие от процесса, понимаю, что окончательно пропал вместе с ней.

Раньше я и сам считал это чем-то вроде требований организма, ведь он, как животное, хочет размножаться. Но когда встречаешь человека, которого любишь по-настоящему, секс перестает быть приятным, но совершенно механическим действием. Обнаженная Лили не просто заводит физически, мы загораемся на всех уровнях, которые могут только существовать.

Когда она касается меня, я оживаю весь – и эмоциями, и телом, и каждой частичкой своей души. А когда вижу, насколько ей самой нравится меня ласкать… Я одновременно и покоритель Эвереста, и завоеватель всех миров. Просто Лили становится для меня и самой высокой горой, и всем миром.

Мы лежим в тишине, неспособные перестать касаться друг друга. Я бездумно выписываю круги на нежной коже, чувствуя огромное, разрастающееся, невозможное счастье. Она – главная причина двигаться дальше, наплевав на сложности. Моя поддержка в жизни. Мой повод вставать по утрам.

Моя прекрасная Лили.

– Попробуй уснуть, – тихо просит она. – У нас еще есть время.

– Да, уже скоро вырубит, – обещаю я.

Лили поворачивается и дает мне лечь на подушку так, чтобы она могла обнять меня сзади. Мы каждую ночь так спим, и никогда не надоедает.

– Ты моя лилия калла, – уже сонно бормочу я. – Самый интересный цветок.

Лили смеется и гладит меня по плечу.

– Люси говорит, что мы все – цветы. Только не обычные.

– А какие?

– Из арматуры.

Люси даже не представляет, насколько права. Я постепенно проваливаюсь в сон, окончально убаюканный нежными ласками Лили.

Завтра я проснусь и снова сделаю все, что смогу, чтобы вернуть ей спокойную жизнь, которой она достойна.

Даже если для этого придется убить.

Темно.

Холодно.

Мерзко.

Мы стоим перед густым разлапистым орешником, который, пусть и потерял свои листья до весны, все равно отлично нас закрывает. Впрочем, мы могли бы собраться хоть на площадке перед фабрикой: чернота вокруг настолько беспросветна, что не видно даже стоящих рядом. Пока мы спали, небо затянули тяжелые облака, которые скрыли даже луну.

Я знаю, что на другой стороне от фабрики остался Кемал. Нервно проверяю часы на мобильнике – уже пять. Мы все собрались, кроме него, и я даже не могу позвонить: вдруг это услышат «Уоррены»?

– Где его носит? – бурчу себе под нос я. – Пять минут ждем и выходим. Если опоздает – сам виноват.

Рядом со мной стоит Мур, а за ним – Лили. И как только я объявляю о перерыве, она тут же негромко спрашивает:

– Что сказала Мика?

– Согласилась, – так же полушепотом отвечает он.

– Поздравляю!

– Тихо.

– Тихо поздравляю!

– А ты какого хера мне не сказал? – вмешиваюсь я. – Тоже поздравил бы тебя.

– А зачем? – хмыкает Мур. – Лили же все равно растрепала.

– Ты не говорил, что это секрет! – возмущается она.

– И что можно трепаться, тоже не говорил.

Я хлопаю Мура по плечу и коротко, но крепко обнимаю.

– Ты из нас первый, поздравляю. Может, придете в гости завтра? Отметим вашу помолвку, расскажешь, как готовился.

– Не знаю, – с улыбкой в голосе говорит он. – Мне бы сначала сегодня пережить.

– Мы сегодня не умрем, – успокаиваю я, – приходи завтра.

Пока Лили тоже обнимает его и требует не обижать ее любимую подругу – когда она успевает со всеми в мире подружиться? – я слышу еще один разговор.

– Так ты пойдешь со мной на свидание? – допытывается Тристан.

– Только если оно будет не в оружейной. Если ты хочешь свидание, сделай его настоящим, – отвечает Люси.

– Я могу отвести тебя в самый шикарный ресторан в центре.

– И что мы будем там делать? Я с ума сойду от количества вилок.

– А хочешь в боулинг? Ты и я. Вдвоем. Я так плохо играю, что ты вынесешь меня влегкую.

– Я никогда не играла в боулинг, – тихо смеется она. – Но давай. Это интересно.

Пять минут проходят. Кемала нет.

– Все, кто не пришел, тот без сладкого, – объявляю я. – В конце концов, там четыре человека. Зашли и вышли.

– Поцелуй на удачу? – предлагает Люси Тристан.

– Я тебя поцелую, как только мы победим, – кокетливо отвечает она.

– Держись за мной.

Я перехватываю свой ставший другом «Браунинг» и трачу еще пару секунд, чтобы настроиться. Мы не знаем, где именно засели эти четыре человека: здание достаточно большое, они могут быть где угодно. Но эффект неожиданности должен нам помочь, а разобраться с остальным можно и на месте.

Мур двигается впереди. Мы не паримся о своем положении, пока не добираемся до кромки света. Лампа над входом на фабрику направлена вниз и захватывает всего пару ярдов от стены. Я поднимаю голову: камер не видно. Вряд ли они здесь есть, Ханслет взяли недавно и даже если хотели бы, не успели бы поставить. К тому же это банда из Хархиллс, а не Аль Капоне.

Опускаю взгляд на свежую металлическую дверь. Кемала нет…

– Я вскрою, – отвечает моим мыслям Джей, – только встаньте по бокам.

– Уверен? – спрашиваю я.

– Да, – почему-то грустно говорит он.

Впрочем, ему даже не нужно пытаться: когда мы подходим вплотную к двери, Джей садится на корточки, осматривает скважину, вставляет отмычку Кемала – странно, откуда она у него? – и опускает ручку, чтобы потянуть на себя и проверить, хорошо ли врезан замок.

Дверь поддается.

Эти идиоты даже не заперлись – впрочем, зачем, если они никого не ждут? Мы выстраиваемся в ряд, чтобы войти. Мур первый. Мы с Лили сразу за ним. Джей прикрывает спину Лили. Тристан и Люси замыкают.

Внутри горит свет, две из четырех узких прямоугольных ламп под потолком – достаточно, чтобы не было темноты, но все равно тускловато. Мы осторожно, бесшумно ступаем по бетонному полу. Слева – штабель картонных коробок, почти мне по плечо. Впереди – две чугунные колонны с отслаивающейся краской, которые явно остались еще с прежних времен. Справа, в углу, – снова коробки.

Приглядываюсь к надписям на коробках, сделанным размашистым почерком, прямо как у Эрни: Gauloises, Gitanes, Marlboro. Контрабандные сигареты? Что они здесь делают? Об этом гаденыш не сказал ни слова!

Как только мы проходим вглубь, подбираясь ближе к колоннам, издалека слышится музыка. Что-то бодрое, попсовое и такое хрипящее, будто играет дешевое радио.

If you want my future, forget my past…

Заполонивший город хит Spice Girls, естественно, мгновенно узнается. Боже, как странно все это выглядит…

Я поворачиваюсь к Лили – она строит рожу. Мы все даже не дышим, чтобы не привлекать внимания.

Мур оглядывается и подходит к дальней колонне. Пока мы не встречаем ни одного человека – готов спорить, в это время они или спят, или режутся в карты где-то дальше.

Что-то впереди щелкает.

Загораются остальные лампы.

Слышен выстрел.

За ним тут же второй.

Третий.

Я толкаю Лили в сторону, к штабелям сигарет, перещелкиваю затвор и ищу глазами, кто стреляет. Сзади слышится крик.

Мур падает. Тело дергается, колени подкашиваются, и его отбрасывает назад, на спину. Я парализован страхом, но успеваю оторвать глаза и увидеть впереди высунувшегося из-за очередного штабеля Роба. И даже три полоски у него на виске.

Лили хватает меня за рукав и тащит на себя.

Наверное, это правильно.

Мы прячемся за устоявшим штабелем коробок, и в тот же момент очередная пуля прорезает его картонный угол.

Джей и Люси оказываются слева от нас – они бросились через проход к колонне и теперь прячутся за ней. А вот Тристана нигде не видно.

Я запихиваю свою панику вглубь подальше и запрещаю себе смотреть на Мура. Три выстрела. Ему уже ничем не помочь.

Нужно придумать, как вытащить оставшихся в живых. Это важнее. Это главная задача. Думать о том, что мой лучший друг умер, я буду потом. Как только все окажутся в безопасности.

И где, сука, Кемал?!

– Что он-то тебе сделал, Робби? – кричу я.

Лили в панике дергает меня за рукав, но я прижимаю палец ко рту. Нужно понять, где все они.

Я машу Джею через проход – он ближе ко мне, чем Люси. Одними губами спрашиваю, где Тристан.

По кивку в сторону выхода и яростному безмолвному движению его губ читается только одно слово: съебался.

Сучонок. Внутри вздымается волна тревоги: сбежать – это на него не похоже. Но это и на Кемала не похоже. И все-таки мы здесь.

Роб не отвечает.

– Чего молчишь? – с вызовом спрашиваю я. – А, прости, забыл. Ты оставил яйца дома у мамочки? Чтобы были сохраннее?

– Мне похуй, кто напал, – слышится грубый ответ сзади.

Да, это близко, и кажется, Роб не сдвинулся с места.

– А твой одноногий бойфренд с тобой? Вы там дрочите в кружок?

– Пошел нахуй, – раздается голос оттуда же.

Отлично, они там вместе. Где еще двое? Смотрю на Джея, трясу пальцем назад, в сторону голосов, и показываю: «Два».

Лили аккуратно, стараясь быть бесшумной, пытается взвести затвор своего «Браунинга». Не помешает.

– А вы, новые друзья нашего Робби, что там делаете? – снова кричу я. – Вы с ним поосторожнее. А то вдруг у Керти-Шморти вторую ножку оторвет, это уже вы виноваты будете!

Шорох. Сука, не могу понять откуда…

На полствола высовываю пистолет из-за угла, и тут же в ответ пуля снова пролетает над моей головой, но теперь не задевает коробку и врезается в угол следующей – из штабеля справа от Лили. Получается…

Черт, я же не Тристан, не умею рассчитывать траектории! Делаю глубокий вдох и, как могу, аккуратно выглядываю из укрытия. Колонна. Коробки. Колонна. Взгляд невольно падает на Мура – он лежит головой ко мне, глаза закрыты, из-под тела медленно растекается лужа крови.

Потом. Потом. Не сейчас.

Колонна, за которой прячутся Люси и Джей. Дальше виднеется пустое пространство с ковром из картона – еще не собранные коробки – и проходом в соседнее помещение.

Музыка играет оттуда. Не пойму, есть ли там кто-то – но замечаю какие-то ящики.

Из-за колонны высовывается парень – не узнаю его лицо – и заносит пистолет.

Я успеваю спрятаться. Выстрел даже не раздается.

Джей вопросительно вытягивает шею. Я показываю ему за спину.

Три.

Остался последний.

– Так вот, Робби и этот, второй! Уже рассказывали своим новым друзьям, как заказали одну на двоих шлюху и умоляли ее на вас насрать? Ой, или тот смешной случай, пацаны, слушайте: раздобыли эти два долбоеба как-то осла…

– Феликс, если ты заткнешь ебало, у тебя больше шансов выйти отсюда живым! – не выдерживает Роб.

Я едва не выдыхаю с облегчением: дело двигается с мертвой точки.

– Понимаешь, есть нюанс, малыш, – отвечаю тут же. – Отсюда мы все можем выйти живыми. Но ты же уже знаешь, твое дело – труба. Так что, «Уоррены», те, которые настоящие. Вы бы дали нам пристрелить своих уродцев, и тогда мы уйдем с миром.

– С каким миром, долбоеб? – отвечает Роб. – Вы первые напали!

– Ебать ты у Малика нахватался.

Почему четвертый молчит? Хоть бы ногой топнул, что ли. Мне нужно только понять, где он…

Радио становится громче. Он в соседнем помещении.

Я снова смотрю на Джея. Тот кивает: тоже понял.

Господи, как мы до этого дошли?! В перестрелке я, не умеющий стрелять Джей и две девчонки. Против четверых обученных бандитов, двое из которых учились за мой счет!

Потом. Потом. Мне нужен план. Кроме меня его придумать некому.

Лили дергает за рукав, заставляя повернуться. Она показывает на блок сигарет, который каким-то образом вытащила из штабеля. Я мог бы отвлечь им остальных: бросить и сработать на неожиданность. Это хорошая идея.

Она поднимает руку и большим пальцем вытирает мою щеку. Влажно. Я… плачу?

– Потом, – губами произносит она.

Я хватаю блок и уже готов швырнуть его в сторону чувака за колонной, но в этот момент замечаю немую перепалку Джея и Люси. Она выглядывает из-за Джея и машет мне, привлекая внимание.

Разговор между нами превращается в пантомиму. Спорю, Люси обожает шарады.

«Джей бежит к тебе», – показывает она.

Я киваю.

«Они стреляют».

Логично.

«Ты стреляешь в них».

Опасно.

«Я тоже выстрелю», – поднимает свой маленький пистолет она.

Кивнув на каждое ее утверждение, я в итоге поднимаю руку и кручу пальцем у виска. Мы можем получить еще один труп на нашей стороне, а мне это совсем не нужно. Сигарет должно хватить.

Люси окончательно сходит с ума: она показывает себе между ног, а потом висельника. Понимаю, я сам с трудом держусь на этой земле, но…

Лили поворачивает меня за подбородок к себе и еле слышно шепчет на ухо:

– Она говорит: кто ссыт, тот гибнет.

Блядь! Что за идиотизм…

Люси подталкивает Джея. Тот, словно смирившись, поднимается. И прежде чем я успеваю это остановить, Люси отползает к другому краю колонны. Нет, нет, нет…

Джей не выбегает из-за колонны – он выпрыгивает, пролетая прямо к нам. Мне ничего не остается, как выстрелить сначала в третьего парня, который высовывается из-за колонны, а потом перевести дуло в сторону Роба, ведь он, я знаю, тоже стреляет в ответ, и вслепую отправить пулю уже к нему.

Тот, что за колонной, мертв: я попал ему в голову.

Упавший на нас с Лили Джей цел: пуля порвала ему рукав на куртке, но торчит только пух, без крови.

Роб перевывает ебучих Spice Girls. Но не успеваю я порадоваться, что хотя бы задел его, как слышу еще два выстрела.

– Люси! – кричит Лили.

Я не вижу.

Не понимаю, где Люси.

Она скрылась за колонной, когда прыгнул Джей. Только… звук падающего тела. И за ним – второй.

Четвертый! Из той комнаты! Это же он?!

Джей держит Лили, которая пытается вырваться и убежать. Я мысленно считаю, кто остался – и кто из них может быть опасен.

В этот же момент радио выключают. Я слышу топот. Не одного, не двух – нескольких человек.

И тут же сзади звонкий голос Тристана:

– Ебать, что за детка! Это мне на день рождения?

А вслед за ним – автоматную очередь.

Тристан!!!

Вой Роба стихает.

– Уходи! – слышится крик, и теперь я понимаю: это выл Мак. Его голос.

Я тут же выбираюсь из укрытия, но поздно: Роба уже нет. Пока я пытаюсь понять, куда он мог свалить, позади хлопает дверь. Мак сидит на полу, привалившись к штабелю коробок, и пытается зажать пальцами дырку на безвольно повисшем плече. Я наступаю на ствол, который все еще лежит в его ладони, упавшей на пол, и ногой отбрасываю назад.

В соседней комнате быстро стихает пальба. Торопиться больше нет смысла: мы вроде как победили.

Правда, только «вроде как».

Еще один парень, я его не знаю, лежит на полу за колонной, в паре ярдов от того, которого пристрелил я. Люси попала ему в шею.

Сердце обрывается и падает вниз.

Люси лежит рядом с ним, ее взгляд остекленело смотрит в потолок. Светлые волосы с волнистыми прядями окружают маленькую голову, как нимб. Кровь пятном расползается по груди, напоминая темно-красный цветок, один из тех, которые она любила.

Я не могу на нее смотреть, но должен. Это было моей ответственностью, чтобы она выжила. Работой, которую я не сделал. И теперь даже прощения просить не у кого.

– Их там было трое, – заходит к нам Тристан. – И столько оружия! Это я забе…

Он умолкает на полуслове. АК–47 падает у него из рук. Тристан бросается к Люси с криком раненого животного, поднимает, прижимает к себе… И рядом с ним на колени тяжело и сломленно опускается Лили.

Тристан никому не дает прикоснуться к Люси. Он качает ее на руках, как ребенка, бормоча что-то на французском. Целует в лоб, в ужасе отстраняется, смотрит на рану… и снова обнимает.

Лили беззвучно плачет, глядя на них.

Я поворачиваюсь к Маку.

– Стоило это твоей ноги?

– Ты не понимаешь.

– Да или нет? Две жизни стоили твоей ноги?

У него нет для меня ответа, только взгляд, полный ненависти. Вот только мы никого не предавали, не уходили к врагам, не меняли родных на деньги и месть. Я поднимаю пистолет и стреляю Маку в сердце. Мне не нужны его слова: мне ничьи слова больше не нужны.

Легче от выстрела не становится. Я убил человека, которого долгое время считал другом. Того, с кем ходил в одну школу. Того, кто раньше был отличным парнем.

И я совершенно ничего не чувствую. Все внутри омертвело, почернело, даже сердце больше не видит смысла биться.

Прежде чем рассыпаться, я успеваю сделать главное – позвонить Альфреду.

– Феликс? – встревоженно отвечает он.

– Привет, у нас проблемы.

– Откуда?

– Мы сейчас на фабрике Джонса, в Ханслете. Стычка с «Уорренами». У нас двое, у них… много.

– Вы… где?! Какого хера, Феликс?! Оставайся там, я еду.

Теперь можно и сломаться.

Я опускаюсь на колени рядом с телом Мура. Он такой длинный, когда лежит, – ни разу не замечал. Помню еще пацана, с которым мы в восемь лет начали играть в футбол. Кажется, подружились за один день и больше ни разу не ссорились.

Мур не женится на Мике. Не перекрасит в их доме спальню, как она хотела, в персиковых тонах. Не заведет детей. Не купит новую машину, на которую почти накопил.

Глядя в мертвое лицо лучшего друга, я никак не могу поверить, что это конец. Без него все не имеет смысла – мы начинали вместе каждую веху нашей жизни, и без Мура… новых вех не будет.

– Кем был прав, – вдруг звучит дрожащий голос Джея. – Ты не понимаешь, что делаешь.

Я отрываю взгляд от трех ран на теле Мура. Точно… Кемал должен был присматривать за складом с той стороны, откуда зашел Тристан.

Вот кого сегодня не хватало.

– А где Кемал, Джей? – спрашиваю я, уже зная ответ. – Где он? Почему у тебя его отмычки?

– Ушел, – бросает тот. – Он больше не в банде, и говорил мне, ты поехал башкой и делаешь огромную ошибку, а я ему не поверил… Зря. Так что я тоже ухожу, Фел. Это все не для меня. Я в тебя не верю. Ты ведешь себя глупо… А платим мы.

Нет смысла его останавливать, так что я даже не пытаюсь. Он прав, и Кемал тоже.

Внутри пусто. Я слышу шаги – уходит Джей. Я слышу голос Тристана. Я слышу, как плачет Лили. Но все это кажется далеким и нереальным. Сном, от которого нужно побыстрее проснуться, чтобы не сойти с ума. Потому что настоящей смерть Мура быть не может.

Несколько лет назад нас было трое. Кемал, Мур и я. Мы начали все ради мира. Мы хотели, чтобы Бистон стал безопасным для нас и остальных. Тогда нельзя было выйти на улицу и не напороться на кого-нибудь с ножом или на бритоголового нацика, и все, ради чего мы начинали, – это мир в нашем районе.

Нам было по пятнадцать, Кемалу четырнадцать. Каждый день слышали одни и те же новости: напали на женщину с покупками. Избили ямайца. Ограбили лавку. Изнасиловали девушку.

Бистон разлагался, пожираемый безработицей, люди сходили с ума, портились от безделья и вседозволенности. Даже полиция не особенно любила заглядывать к нам на район: слишком опасно.

Кемал говорил, это потому что людям не хватает власти. Анархия ведет к хаосу – эту фразу я запомнил с тех самых лет. И мы решили, что раз никто больше в Лидсе не способен помочь, мы постараемся.

Я не хотел всего этого, и сейчас не могу вспомнить, когда мы изменились. В какой момент все превратилось в войны, грязь, кровь и говно. Когда я на самом деле потерял Кемала? И как смог допустить смерть Мура?

Они выбрали меня лидером, а я всех подвел. И это не исправить. Нет таких извинений, которые могли бы вернуть человека с того света. Нет протеза, какой поставил себе Мак, чтобы заменить ногу. Нет ни одного способа метнуться в прошлое и поступить иначе.

Лили ползет на четвереньках, ее тело трясется от новых приступов слез. Она отворачивается от мертвых тел и прячется за колонной. Оглядывается на меня… В застланных пеленой боли глазах я вижу ту же пустоту, что чувствую внутри. Нужно подползти к ней, успокоить, заняться теми живыми, кто еще остался, но я парализован. Не могу даже пошевелиться.

Когда на пол ложится тень, а потом вслед за ней появляется Альфред, я все еще не сдвигаюсь с места. Он проходит внутрь, оглядывается, считает тела. Заходит в соседнее помещение.

– Кто-то сбежал? – спрашивает он.

– Роб, – механически отвечаю я.

– Сука, – выдыхает Альфред. – Какого вы сюда полезли?

– Они собирались напасть.

– Кто?

– «Уоррены».

– Ты долбоеб? – срывается на крик он. – Скажи, Феликс, ты долбоеб? Вас в вашем вонючем Бистоне никто не собирался трогать! Вы там сидели и не мешали, и меня все устраивало. Какого хуя ты полез в мои дела?!

Осознание наотмашь бьет по затылку. Я смотрю на Альфреда, штабеля сигаретных блоков вокруг, вспоминаю ящики, так похожие на армейские… Это склад контрабанды.

– В твои?

– Ты же не думал, что я работаю только с тобой, идиот?

– Я точно знаю, – бормочу я, – двенадцать человек… через парк Ханслет… Мур… забрать юг…

– Что ты несешь? – с отвращением морщится Альфред.

– Эрни мне все сказал.

– Эрни? Кто это? А, точно, труп же… Господи, ну какого хера ты такой агрессивный долбоеб?

– Он сдал всех! – объясняю я. – Сказал, что они собирались через две недели взять нас на нашей мойке!

– Феликс, послушай сюда своей тупой головой, – садится передо мной на корточки Альфред. – Эрни ничего не знал. Он просто не дорос до хоть сколько-нибудь важной информации.

– Ты работаешь с «Уорренами», – понимаю я.

– Естественно.

– Тогда почему ты не предупредил, что они собираются нас размотать?

– Потому что они не собирались, ебанат ты натрия. Это только вам надо быть самыми большими хуями на районе, а здесь люди делают настоящий бизнес.

– Но они взяли Ханслет.

– Да. Транспортную развязку. Вы тут при чем?

Теперь до меня доходит ужасная правда: Эрни не обманывал нас, когда говорил, что не знает. Он начал врать, чтобы я перестал его бить. И только потому, что мне не хватило мозгов послушать и понять, говорит ли он правду.

После «Стволов» я до того уверился, будто все вокруг спят и видят, как раскатать нас в пыль, что даже не подумал, может ли это быть иначе.

Это все было зря.

Мур и Люси умерли из-за того, что я хотел не выяснить правду, а получить подтверждение собственной паранойе.

Я сам подставил их под пули.

– В прошлый раз я с трудом прикрыл твою задницу, – с холодной яростью говорит Альфред. – Этот будет последним, потому что никакие деньги от твоих цветочников и забегаловок не перекрывают проблемы, которые ты мне приносишь. Я больше тебе не помощник, Феликс.

– Сдай меня. Я сяду, – предлагаю я. – Давай прикроем остальных, это главное. На меня похуй.

– Ну да, мне делать нехуй, как сажать местную рок-звезду. Кто после этого будет со мной работать?

– Чушь, я не…

– Ты вообще в курсе, что происходит в городе?! У тебя имя громче Тони Блэра. Сраный Робин Гуд из высотки. Нет, мы сделаем по-другому: свали отсюда. Пересиди год-два, остуди голову, почитай книжки и научись думать. Как вернешься – я тебя пристрою. Будешь у меня знаменем свободы.

Из всего этого я понимаю только одно: мне действительно нужно уехать. Поворачиваюсь к Лили – конечно, надо забрать ее с собой, – но она смотрит на меня с таким ужасом, что по коже бегут мурашки.

– Так, – поднимается Альфред. – Успокоились все. И я тоже.

Он проходится между нами, проверяет тела «Уорренов», морщится, когда узнает Мака.

– Сейчас вы встаете и уебываете отсюда, – наконец говорит он. – Все, кто живой… А это трое. Ты, Феликс, уебываешь совсем, только номер мой сохрани.

– Я не уеду без нее! – срывается Тристан. – Это моя Люси!

Альфред тяжело вздыхает, но его лицо смягчается. Он скрывается за колонной – в стороне, где тот сидит, и я слышу его голос, такой тихий, что почти не разобрать слов.

Мои глаза прикованы к Лили. Она медленно поднимается, сначала на колени, а потом уже, цепляясь за край колонны, встает в полный рост. Пошатываясь, она выходит на улицу, но по дороге останавливается, пальцами разрывает угол коробки с подписью Marlboro и вытаскивает оттуда пачку.

Тристан выходит тоже. Его руки покрыты кровью, а в глазах зияет страшная пустота. Альфред придерживает его за плечи и, когда отпускает, провожает встревоженным взглядом.

– Поднимайся, – приказывает мне он. – У тебя сутки, чтобы уехать.

Я вдруг понимаю, что не могу. Как оставить здесь Мура? Ведь тогда его родителям скажут, что он умер в бандитской перестрелке, и им будет казаться, будто сын в чем-то виноват.

Альфред не дает мне задержаться. Он толкает меня в плечо, бьет по лицу и переходит на крик:

– Сваливай, я сказал!

Не помню, как оказался на улице. Наверное, голова совсем отключилась. Очнулся, когда увидел пачку сигарет у себя перед носом.

– Возьми, – хрипло говорит Лили.

Ей нужно уехать со мной. У нас есть сутки. Я накрываю ее руку вместе с сигаретами ладонью и нахожу в себе смелость посмотреть ей в глаза.

– Нам хватит денег, чтобы начать новую жизнь, – говорю я. – Мы можем выбрать Манчестер или Бирмингем. Даже Лондон.

– Возьми сигареты, – повторяет она.

Лицо заплаканное, но больше у Лили нет слез. Она смотрит на меня с отвращением, словно я ее предал. И от этого внутри вместо мертвого осознания поднимается настоящая истерика.

Я забираю пачку, и она тут же отдергивает руку.

– Езжай без меня.

– Лили, – начинаю задыхаться от ужаса я. – Пожалуйста, не нужно. Мы можем пережить это вместе.

– На нас никто не нападал, – жестко отвечает она. – Ты все придумал.

– Я не знал.

– Ты обещал, что мы будем в порядке. Что не умрем. Ты столько всего мне наобещал, Феликс…

– Я не знал, – беззвучно повторяю я.

– Не хочу тебя больше видеть. Если бы не ты и твоя банда, Люси была бы жива. Мур был бы жив.

– Лили…

– Уезжай без меня, – по ее лицу снова катятся слезы, – пока я сама тебя не убила.

– Прости, – опускаю голову я. – Прости, что подвел. Я люблю тебя.

– А я тебя боюсь.

Мы с Тристаном дотаскиваем друг друга до дома. Это занимает пару часов: то я падаю, то он. Все произошедшее до сих пор не кажется настоящим, хотя я сама касалась руки Люси. Я видела, что она мертва.

От очередного воспоминания о выстрелах меня выворачивает прямо на дорогу. Я не выдерживаю стоять на ногах, опускаюсь на колени, а Тристан держит меня за волосы и не дает упасть в грязь окончательно. Когда нахожу в себе силы подняться, мы не проходим и двух кварталов, как ноги подкашиваются у него.

Прохожие шарахаются от нас, грязных, вымазанных в крови, которая смешалась с пылью. Мы не разговариваем друг с другом и оба хотим только одного: добраться домой.

Меня не оставляет надежда, что там все закончится. Я упаду на свою кровать, усну и проснусь в другом мире. Прежнем, где все живы и счастливы. Где я поздравляю Мура с помолвкой, а Люси обещает Тристану поцеловать его.

У самого дома мы так же молча расходимся. Даже не прощаемся: сил говорить нет. Я поднимаюсь на свой этаж и вдруг думаю: а как он дойдет? Сможет ли? Стоило бы вернуться и проверить, но дверь в нашу квартиру выглядит такой манящей.

За ней будет уютно и тепло. Там не существует смертей. Я спрячусь под одеяло, и реальность никогда меня не найдет. Никто не найдет.

Как я скажу Ламии? Они дружат с детства. Они были вместе всегда. Как я посмотрю ей в глаза и сообщу, что Люси сама побежала навстречу пуле? Что она придумала план, пока мы не делали ничего?

Дома я закрываю дверь и ложусь на пол прямо там, на пороге. Умоляю квартиру сделать так, чтобы мне было легче, но ничего не помогает. Здесь все становится только реальнее, а бежать уже совсем некуда. Слезы катятся неостановимо, я даже не пытаюсь успокоиться и позволяю себе валяться тряпкой, бесформенной, скатавшейся, бессмысленной.

Вспоминаю Люси живой. Еще с длинными волосами и в простом розовом платье. Она казалась пугливым олененком, в школе шарахалась от меня, пока Ламия нас не подружила. Она была нашим голосом разума. Хранителем секретов. Самой верной подругой.

Невольно хватаюсь за руку, там, где набиты три буквы L. Осталось всего две…

Боль заполняет меня до черноты в глазах. Я перестаю хранить свое чертово молчание и вою в голос. Катаюсь по полу, как сумасшедшая, сдираю с себя окровавленную куртку, стаскиваю свитер и смотрю на татуировку.

LLL

Мы хотели общаться всю жизнь. Быть теми, кто поддерживает друг друга, выслушивает все проблемы и никогда не жалуется, что разговор идет по третьему кругу, а слова повторяются в седьмой раз.

Люси оказалась самой храброй из нас. Я тряслась от страха, пока она показывала Феликсу шараду, говоря: кто ссыт, тот гибнет. И почему тогда погибла она, а не я?!

Было бы лучше, если бы сейчас на холодном полу склада лежала я. У Люси осталось бы будущее с Тристаном. Светлое, прекрасное, он бы ни за что ее не обидел. Они поженились бы в июне, когда цветут маргаритки. Он завалил бы ее целыми охапками.

Они были бы счастливы.

Я уже не буду никогда.

Дверь открывается. Я пытаюсь подняться, чтобы не пугать бабушку.

– Лили?! – встревоженно врывается в мою пелену горя ее голос. – Ты цела?! Почему ты здесь? Тебя задело?

– Откуда ты-то знаешь? – взрываюсь очередным приступом слез я.

– Соседка позвонила. Сказала, под утро был пожар, все выбежали на улицу, что-то между четырнадцатым и пятнадцатым.

Я ее не понимаю. Какой пожар? О чем она говорит?

– Меня здесь не было, – отмахиваюсь я.

– Ты ночевала у Феликса?.. О боже, Лили, что с твоей одеждой? А с тобой?

Бабушка заставляет меня сесть, осматривает, стирает пальцами слезы.

– Откуда на тебе кровь? – в панике спрашивает она.

– Это Люси, – сипло отвечаю я, голос едва пробивается сквозь комок в горле. – Люси застрелили.

Она садится на пол в шоке и смотрит на меня, тяжело дыша.

– Как… застрелили?

– И Мура тоже, – добавляю я. – Их… их больше нет.

Глаза бабушки наполняются слезами. Она крепко прижимает меня к себе, целует мои волосы, гладит по спине.

– Ты цела?

– Разве это важно?

– Да, Лили, важно.

– Я ничего не сделала. Я не успела. Мне надо было самой… А я не могла.

– Ш-ш-ш… – успокаивает меня она. – Ты ни в чем не виновата, девочка моя. И не можешь быть. Сейчас плачь, а потом я налью тебе настойку, и пойдешь спать.

Бабушка держит меня, пока поток слез окончательно не заканчивается. Затем помогает подняться, отводит в ванную и умывает – так, как делала это, когда я была ребенком.

Боль никуда не уходит, но после нескольких глотков настойки я хотя бы могу дышать. Чувствовать ее, а не быть полностью в ее власти. Я все еще тупо смотрю в окно, а бабушка молча достает свежий комплект белья и перестилает мою постель.

Она не задает вопросов, и я этому очень рада. Если бы мне пришлось объяснять, почему мы оказались утром на складе в Ханслете, я бы ни за что не смогла успокоиться.

Потому что та часть меня, что любила Люси и Мура, болит так, словно ее режут наживую. Огромным тесаком отпиливают целые куски.

А та часть, что любила Феликса, мертва. Он сам ее уничтожил. Он хуже всех – и Дона, обманувшего меня, и Роба, предавшего нас всех.

Потому что Феликс заставил меня верить, что все будет хорошо. Обещал столько всего. Месяцами, шаг за шагом разрушал мои сомнения, чтобы я наконец поверила в мечту.

И уничтожил ее.

Когда бабушка укладывает меня спать, кажется, что уснуть будет невозможно, но стоит голове коснуться подушки, как она благодарно начинает выключаться.

– Лили… – аккуратно спрашивает бабушка. – Где сейчас Феликс?

– Не хочу знать, – успеваю ответить я. – Надеюсь, уже не в городе.

Зачем я продолжаю приходить сюда каждый день? Автомойка давно закрыта, подростки, которые на ней работали, ушли в другую. Ахтар из закусочной сбежал, как только узнал новости. Никто, кроме меня и Тристана, не появляется в этом здании.

Все время жду, что кто-то появится. Бандиты из соседнего района разнесут помещение в пыль. Или родители Мура, на которого записан бизнес, придут забирать оборудование. Или хозяин здания потребует аренду, которую мне не из чего платить.

Но пока все цело, каждое утро, ровно в шесть, я просыпаюсь, принимаю душ, одеваюсь, расчесываю волосы и прихожу сюда. Включаю The Cure, любимую группу Люси. Сижу за прилавком до пяти, поддерживаю чистоту, иногда поливаю Кевина. Вечером возвращаюсь домой и несколько часов тупо смотрю в черный экран своего компьютера. Не решаюсь включить.

Бабушка запрещает пить алкоголь. Говорит, это все испортит, а легче не станет. Кажется, что она врет, но, если совсем честно, меня и не тянет пить. Мне вообще ничего не хочется, даже вставать с постели.

Каждую ночь я ложусь, молясь больше не проснуться. Каждое утро разочаровывает меня и отнимает надежды.

Вчера похоронили Люси. Мы с Тристаном стояли рядом, держались друг за друга и запрещали друг другу плакать. Он обошел все цветочные магазины, но не нашел маргаритки, зато засыпал гроб герберами. Хотел, чтобы Люси ушла с цветами.

Она была такой красивой в милом белом платье. Я ни разу не видела ее спящей, но кажется, что именно так бы она и выглядела. Ее отец был разбит, еле стоял на ногах.

Ламии с нами не было. Она пропала после того пожара – и, наверное, к лучшему. Пусть для нее Люси подольше останется живой, в памяти сохранится только лицо с улыбкой и яркими голубыми глазами.

Больше никто из наших не пришел. Феликс уехал из города сразу – я звонила Паломе на следующий день. Она все знает. У меня пока нет сил к ней зайти, но вчера мы созванивались и разговаривали целых пять минут. Ей тяжело, я слышала это по голосу, но, кроме меня, с кем она сможет поделиться? У меня у самой все кровоточит внутри, стоит только вспомнить.

Но если мы не будем держаться близко, обе сойдем с ума. Теперь, когда Люси мертва, а Ламии нет, у меня в мире остались только бабушка и Тристан. Пусть немного будет и Палома.

На похороны Мура нас попросили не приходить. Мика сказала, его кремировали по их традициям. Понимаю, почему нас не хотели видеть. Не осуждаю. Это даже хорошо: не знаю, как бы мы выдержали еще одни.

Ненавижу Феликса за все. За то, что он сделал. А еще больше – за то, что не сделал. Когда я проснулась тогда, после бабушкиной настойки, машинально потянулась за ним и, осознав, что его больше нет рядом, снова разорвалась на осколки пустоты и горечи.

Меня бросает между двумя одинаково болезненными чувствами. Я не могу простить ему, что он притащил нас на этот чертов склад. Заставил Эрни соврать. Не послушал Кемала и не подготовился получше. Позволил своей паранойе убить двоих.

Я столько раз все прокрутила в голове, что понимаю: он нас не предавал и не подставлял. Он ошибся. Но я ненавижу и эту ошибку, и то, что она принесла.

С другой стороны, я злюсь на то, что Феликс меня послушал и ушел. Знаю, что сама оттолкнула его и наговорила гадостей. Но теперь я вынуждена в одиночку проходить то, что сложно пережить даже вдвоем.

У меня куда-то исчезли клиенты.

У нас больше нет банды.

У меня больше нет подруг.

И любимого человека больше нет рядом.

Это слишком много для того, чтобы выжить после смерти друзей. Если бы Феликс не слушал меня, а стукнул по голове и увез в любое другое место, я бы сейчас не гнила изнутри, пытаясь хотя бы притворяться, что у меня обычная жизнь.

В очередной раз взвыв от одиночества и горя, я поднимаюсь. Переставляю диски с одного стеллажа на другой. Это хоть как-то помогает дышать, потому что иначе я просто лягу на холодный пол и буду плакать до пяти вечера.

Когда из задней комнаты раздается голос, я вздрагиваю. Черт, наверное, Тристан пришел проверить, не схожу ли я здесь с ума. Возвращаюсь к прилавку, оставив стеллаж полупустым, но выглянуть за дверь не успеваю.

– Есть кто-то? Твою мать, вообще все свалили, что ли?

Это голос Альфреда. Вот кого мы не видели с самого… Снова ком в горле и подступающие слезы. Я с усилием проглатываю его и громко отвечаю:

– Только я.

– Головка от хуя, – слышится резкий ответ. – Имя назови.

– Лили Пакстон, – открываю дверь я.

Он стоит посреди темного помещения автомойки и тут же поворачивается на свет. Даже щурится, пытаясь меня разглядеть.

Непривычно взъерошенный Альфред в своей полицейской форме почему-то больше не пугает. У него такой вид, будто на улице начался конец света.

Вернее, будто у него конец света начался только сейчас.

– Господи, блядь, Лили, прости, – выдыхает он. – Ты здесь одна?

– Да. А что?

– У тебя есть какие-то документы? Дай я зайду.

– Пожалуйста.

Я делаю шаг назад и впускаю его в магазин. Феликс сто раз говорил опасаться Альфреда. Старался меня спрятать. Называл его мутным, неприятным, опасным.

Но что он может мне здесь сделать? Убить?

Хоть бы, хоть бы.

– Собирай вещи, – бросает он, направляясь за прилавок. – Все ценное, что нельзя потерять.

– Сейчас?

Альфред рыскает по моим ящикам, перебирает бумаги, бегло просматривает. Но от вопроса замирает и поднимает взгляд.

– Сейчас, Лили, сейчас. Ты вроде умная, да?

– Нет, – пожимаю плечами я.

– Значит, быстренько умней. Рысью. Не стой.

– Да что случилось?

– Вас слили. Скоро полиция с ебучими торгами приедут с рейдом. Быстро, я сказал!

Ладно. Быстро так быстро. Хотя разве он сам не полиция?

Плевать. Я натягиваю куртку, забираю диски Garbage, Massive Attack и PJ Harvey, достаю The Cure из проигрывателя и подхватываю на руки Кевина.

– Сука, нет времени. Все забрала?

– Ага, – киваю я.

Альфред смотрит на меня, как на недоразвитую.

– Вот это у тебя самое важное?

Я опускаю глаза на Кевина.

– Ну да. А что еще?

– Дорогой товар? Оборудование? Документы?

– Похеру на них.

– Твою мать, я думал, это у Тристана крыша потекла, а ты тут, оказывается, еще хуже… Так, уходим.

Я разворачиваюсь к входной двери, но Альфред меня останавливает.

– Куда, блядь? Хочешь вилять жопой мимо полиции со своим кустом?

– Ладно, пойду переулками.

– Жди на улице, я отвезу тебя домой. Так… так…

Он пропускает меня вперед, и мы оказываемся в помещении мойки.

– А что тут нормально загорится?

– Обезжириватель, – подсказываю я. – Вон канистра. Или фритюрное масло.

– Ну вот, – оживляется Альфред. – А говоришь, тупая. Все, вали к машине.

– Полицейской?

– Нет, блядь, пожарной!

Я все еще не понимаю его панику. Зачем столько движений, если он буквально сам полиция? Но у меня нет желания задавать вопросы, тем более что таким нервным я видела Альфреда только на складе. Тогда он орал на Феликса, а теперь на меня.

Задний двор тонким слоем покрывает снег. Он все еще продолжает падать на меня и Кевина, и, едва выйдя, я застываю, задрав голову. Поздний ноябрь – почти что зима. Мы с бабушкой, скорее всего, переживем ее: обогреватель, о котором мечтали всю прошлую, купили еще в октябре.

Люси и Мур не переживут.

Снежинка садится мне на нос. Скашиваю глаза: она быстро начинает таять, и через пару секунд превращается в крошечную капельку.

Я обещаю себе, что буду опустошенной ровно одну зиму. Позволю боли жить во мне и цвести белыми холодными бутонами роз, которые ненавидела Люси.

А когда придет весна и распустятся маргаритки, начну жить. Как бы отвратительно это ни было. Просто жить, день за днем. Уважать прошлое за уроки, принимать настоящее как факт и делать все, чтобы будущее было.

План кажется надежным. Даже надежнее всех остальных.

– Ну что ты там стоишь? – Альфред выливает последние капли из канистры обезжиривателя и толкает меня в сторону машины, которая припаркована у соседнего здания. – Ты куришь?

– Да.

– Дай огня.

Я протягиваю зажигалку, Альфред поджигает мой счет на поставку товара и бросает его внутрь. Огонь весело танцует, подхватывает в круг разметавшиеся по полу документы Кемала, ползет вглубь, к мойке.

– Не стой, дурила, – почти ласково ругается Альфред. – Валим отсюда.

– А вдруг не все сгорит?

– Я разлил канистру масла внутри. Тут бы району не сгореть. Быстро в машину.

Уже потом, когда Кевин уютно стоит у меня на коленях, а во рту оказывается вторая подряд сигарета, мне вдруг становится любопытно.

– Ты же сам полиция?

– Ага, сейчас тебя отвезу и тоже приеду на рейд.

– То есть ты сам себе сжег документы?

– Если бы все было так просто. Вами уже все занялись: и налоговая, и лицензионщики, и мы. Я ничего другого бы не успел.

Теперь становится понятнее. Я затягиваюсь, выпускаю дым в приоткрытое для него окно и пытаюсь придумать, чем буду заниматься целыми днями, если магазина тоже больше нет.

Альфред бросает на меня короткие взгляды – я чувствую их кожей – и недовольно дышит. Ничего, нам не очень далеко ехать, сможет потерпеть.

Когда впереди уже виднеются наши высотки, он вдруг поворачивается ко мне и спрашивает:

– Как ты держишься?

– Никак не держусь.

– Работа нужна?

Еще одна снежинка залетает в окно, проносится мимо меня и ложится на волосы Альфреда.

Зима в этом году будет невыносимо суровая.

– Да, – отвечаю я. – Работа не помешает.

На точку сбора я приезжаю уже с вещами. У меня их настолько мало, что вся жизнь теперь умещается в небольшом рюкзаке. Автобус, который возит рекрутов на тренировочную базу, приезжает раз в неделю. Нас здесь собирается целая толпа, все как один с похожим угрюмым выражением на лице.

Зима выдается мерзотнейшая. Снег, нападавший ночью, успевает подтаять за день и превратиться в кашу. Ноги вязнут, мокнут, и при каждом шаге ботинки влажно чавкают. Мне пришлось купить новые, чтобы не слечь с температурой и не пропустить лишнюю неделю.

Форму обещали выдать на месте, так что мы пока не похожи на солдат. Кто-то уже знакомится, кто-то – как я, например, – старается держаться особняком. У меня нет сил заводить новых друзей, я еще и старых-то не оплакал.

– Ниббс! – звучит с крыльца громкий строевой голос.

Разворачиваюсь в его сторону. Под ложечкой подсасывает, но ничего. Это у меня теперь все время, при любом лишнем шорохе.

– Я.

– Подойди сюда.

Здоровенный мужик в форме, который в прошлый раз запомнился мне седой прядью в черных волосах, кивает, чтобы я шел внутрь.

Не задавать лишних вопросов.

Не показывать собственной тревоги.

Не дать им понять, что это мой единственный шанс.

– У тебя сейчас будет повторное собеседование.

– Хорошо, сэр, – спокойно отвечаю я.

Пары лет жизни мне стоит это спокойствие.

В прошлый раз со мной разговаривал он. Теперь в комнате со столом и тремя стульями сидит другой человек. Он чуть поменьше в плечах, зато шире в челюсти. И волос у него нет совсем. Он в форме, а женщина рядом – в гражданском. Синий деловой костюм и прическа как у учительницы.

Мне указывают на третий стул, напротив них.

Не паниковать.

Я сажусь спокойно, кладу рюкзак на пол рядом с собой.

– Добрый день, – даже здороваюсь без дрожи в голосе.

За последние месяцы я больше боролся с паранойей, чем с горем. Это она привела меня туда, где даже просыпаться страшно. И это ее в первую очередь нужно победить.

Я запрещаю себе думать, что спалился.

Эти двое представляются, но я не слышу – успокаиваю стук сердца в ушах. Надеюсь, не попросят называть себя по имени.

– Ниббс, это стандартная процедура, повторное собеседование. В целом вопросы будут похожи на те, на которые вы отвечали, – произносит мужик.

Ни хера стандартного: там толпа парней моего возраста, а допрашивают только меня.

Но я не паникую, киваю и усаживаюсь поудобнее. В конце концов, интервью же. Первые вопросы скучные, я слышал их раз десять уже в каждом кабинете.

Феликс Артур Ниббс. Двадцать полных лет. Родился в Лидсе. Образование – средняя школа. Последнее место работы – автомойка. Мать жива, отец погиб на заводе. Планирую поступить в десантные войска.

– Почему десант? – вдруг спрашивает женщина.

– Мне сказали, там нужны выносливые и сильные парни, которые не боятся сложностей, – объясняю я. – Решил, что подойду.

– А вы не боитесь сложностей?

– Нет.

– Чего тогда вы боитесь?

Я смотрю ей в глаза. Подбираю ответ. Выходит долго, но мне плевать. Наверное, сам себе отвечаю.

– Что меня окажется недостаточно, – наконец произношу я.

Она кидает взгляд на мужика. Тот делает непонятное движение губами.

– Почему покинул Лидс? – спрашивает он.

– Девушка бросила. А мы жили друг напротив друга, так что, если бы из Лидса не уехал, все равно бы виделись.

Мужик снисходительно ухмыляется. Это хорошо, значит, поверил. Потому что если бы я назвал настоящую причину, то поехал бы не в армию, а в тюрьму.

– Есть судимости?

– Нет.

– Аресты?

– Тоже нет. Была пара драк в баре.

Чистая правда. Пока занимались мелочами, копы нас никогда не трогали. А уже потом появился Альфред.

– Ну, это у кого не было, – снова ухмыляется мужик.

Вопросы становятся монотонными. Почему хочу в армию, какие ожидания, вся эта их чепуха. Женщина молчит, не подает даже признаков жизни. Мужик, кажется, с каждым вопросом все больше расслабляется.

Когда они окончательно устают, мужик выходит. Женщина смеряет меня взглядом и вдруг улыбается.

– Неужели из-за девушки?

Она едва не пробивает мое спокойствие, но мне удается сохранить и лицо, и даже ровное дыхание.

– Вернусь в форме – она локти кусать будет.

Когда мужик возвращается, он объявляет о том, что интервью пройдено, и отправляет в автобус. Я подхватываю рюкзак, прощаюсь и стараюсь не торопиться.

Они так и не добились от меня правды. Хотят знать об арестах? Лучше бы спросили, кто нас крышевал и почему этих арестов не было. По какому принципу я выбрал десант? Неправильный вопрос. Правильный – что я ищу.

А суть-то проста. Там, на складе, первым должен был идти я. И умереть тоже должен был я, это стало бы верным и логичным исходом. Но раз уж из-за моей ошибки двое людей, очень хороших людей, погибли, то моя собственная смерть должна иметь хоть какой-нибудь смысл.

И вот в момент, когда я это понял, решение с армией пришло само собой. Да, у меня не вышло спасти Мура и Люси. Но, может, других людей получится? Хотя бы немного, прежде чем смерть наконец найдет меня и восстановит справедливость.

Ведь умереть в армии – это как минимум достойно.

Я забираюсь в автобус последним – он, хоть и набитый людьми, ждал меня. Достаю из рюкзака единственный подарок Лили, который увез с собой, – небольшой круглый плеер. Несколько месяцев в Манчестере выдались отвратительными. Когда было совсем мрачно и казалось, что я больше не выдержу ни секунды этой жизни, он стал той вещью, что держала меня на земле.

Диск там уже стоит правильный. Белый, без обложки, подписанный аккуратным почерком Лили.

Вставив наушники, я включаю нужную песню и отворачиваюсь к окну. Сегодня начинается новая жизнь. Пусть начнется с крутого саундтрека, как в боевике.

Культовая американская криминальная драма 1991 года, без прикрас рассказывающая о жизни чернокожих подростков в гетто; затрагивает темы уличных банд, расизма и взросления.

Государственные экзамены.

Одна из крупнейших и наиболее доступных сетей супермаркетов в Великобритании, известная низкими ценами на товары.

Персонаж книги Ирвина Уэлша «На игле» и одноименного фильма.

Отсылка к викторианским домам из красного кирпича – узнаваемому элементу рабочих районов.

Фраза, которой главный герой фильма «На игле» (1996 г.) начинает свой знаменитый саркастический монолог, высмеивающий стандарты «нормальной» потребительской жизни.

Buck 110 – американский складной нож, выпускаемый с 1964 года и считающийся эталоном охотничьих и складных ножей.

Персонаж британской мыльной оперы EastEnders.

Британский таблоид.

British Phonographic Industry – организация, которая в том числе следила за контрафактом.

Buck 119 – классический большой охотничий нож.

Малокалиберный патрон 5,6 мм, в 1990-е оставался одним из самых популярных и доступных видов боеприпасов, несмотря на ужесточение оружейного законодательства.

«Ложечки» – это когда двое людей лежат на боку в обнимку. Большая ложечка сзади.

30 см.

Небольшой туристический городок на юго-западе Великобритании, известный благодаря термальным источникам. Расстояние от Лидса до Бата – около 250 км.

National Health Service – государственная система здравоохранения Великобритании.

Почти 11,5 см.

Radiohead – Exit Music (For A Film).