Создано с помощью нейросети.
***
Он умер богом.
Проснулся слабаком.
В мире, где сила решает всё, Хоумлендер оказался в теле презренного старшего сына герцога — бездарного, никчёмного, над которым смеются даже слуги.
Но перед его глазами появилась Система.
Добрые дела.
Секунды сверхсил.
И возможность снова стать тем, кем он был.
Он улыбается толпе.
Спасает кошек.
Играет идеального героя.
А внутри считает каждую секунду…
и вспоминает всех, кто когда-либо смотрел на него сверху вниз.
Скоро они узнают,
что бывает, когда бог решает начать с малого.
v1.0 — создание fb2 — (Ox90)
Тьма не была пустотой.
Хоумлендер знал это точно, потому что пустоту он помнил — там, в лаборатории, где его держали в стеклянной утробе, где иглы входили в крошечное тело раньше, чем он научился дышать. Пустота имела вкус. Металлический, стерильный, с привкусом озона и чужого страха. Пустота пахла дезинфекцией и мёртвой плотью.
Эта тьма пахла иначе. Землёй. Кровью. Дымом. И чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как гниющая плоть.
Он открыл глаза.
Первое, что он увидел, — низкий деревянный потолок с тёмными балками. Балки были грубо обтёсаны, покрыты копотью и паутиной. Свет пробивался через единственное крошечное окно где-то справа, серый, мутный, как разбавленное молоко. В воздухе висел запах старой соломы, пота и лекарств.
Он попытался сесть — и не смог.
Тело не слушалось. Не так, как в те секунды после взрыва Кимыко, когда сила уходила из него, как вода из пробитого сосуда, оставляя только пустую оболочку и животный ужас. Это было другое. Чужое.
Он посмотрел на свои руки.
Это были не его руки. Хуже. Кожа бледная, почти серая, с сетью тонких, давно заживших шрамов на запястьях и предплечьях. Пальцы длинные, но тонкие, без той плотной, тяжёлой мышечной массы, которую он привык видеть. Ногти обгрызены до мяса. На левой ладони — мозоли от меча, грубые, застарелые.
«Что за…»
Он резко выдохнул. Голос — чужой. Хриплый, слабый, как у человека, который давно не разговаривал или много кричал. Он прислушался к себе. Сердце колотилось быстро, неровно, как у загнанного зверя. Дыхание — поверхностное. Лёгкие жгло.
Он попытался активировать лазерное зрение. Привычное усилие — то самое, которое всегда отзывалось теплом за глазными яблоками, — не дало ничего. Только резкая боль в висках и тёмные пятна перед глазами.
«Силы нет. Совсем нет.»
Паника поднялась из глубины живота, ледяная, липкая. Он заставил себя дышать медленнее. Глубже. Как учили в лаборатории. Как он сам учил себя, когда был ребёнком и не понимал, почему все вокруг умирают от одного его взгляда.
Он огляделся.
Комната была маленькой. Тесной. Кровать, на которой он лежал, — узкая, с соломенным матрасом и грубым шерстяным одеялом. Рядом — деревянный табурет с глиняной чашкой, в которой плескалась мутная жидкость. Стены — каменные, грубо оштукатуренные, с пятнами сырости. Пол — земляной, утрамбованный.
На стене напротив висел меч. Простой, без украшений, с потемневшей от времени рукоятью. Под ним — кожаные ножны, стоптанные сапоги и свёрнутая одежда.
Хоумлендер смотрел на меч долго.
«Это не моя жизнь. Это чья-то другая жизнь.»
Он попытался вспомнить. Последнее, что осталось в памяти, — башня. Бетонные стены, запах гари и крови. Кимыко, эта безумная тварь, которая смотрела на него с ненавистью и страхом одновременно. Её грудь разорвалась, и оттуда вырвалась волна — яркая, ослепительная, разрушительная. Он почувствовал, как сила уходит. Как его тело, всегда неуязвимое, вдруг становится мягким. Слабым. Человеческим.
А потом — Бутчер.
Лицо Билли Бутчера он запомнил навсегда. Не ярость. Не торжество. Что-то хуже — спокойную, холодную решимость человека, который знает, что делает. Лом в его руках блеснул в свете аварийных ламп. Один удар. Прямо в череп. Хоумлендер почувствовал, как металл входит в кость, как ломается что-то внутри, как сознание ускользает, оставляя только боль и унижение.
«Он убил меня. Мужик с ломом. Я, бог, умер от удара ломом по голове..»
Он почти рассмеялся. Горько, истерически. Но горло сжалось, и из груди вырвался только хрип.
Он умер. И проснулся здесь.
«Где "здесь"?»
Он снова попытался встать. На этот раз получилось — с трудом, опираясь на стену. Ноги дрожали, как у новорождённого телёнка. Голова кружилась. Он добрался до табурета и сел, тяжело дыша. Взял чашку. Понюхал. Вода с какими-то травами. Горькая. Он выпил залпом, не задумываясь о том, что это может быть отравой.
Какая разница. Если он умрёт — что ж, второй раз не страшно.
Вода осела в желудке тяжестью. Тошнота подступила к горлу, но он сдержался. Сжал челюсти. Заставил себя дышать.
«Думай. Ты всегда умел думать, когда было нужно. Вспомни.»
Он закрыл глаза. И память пришла.
Не его. Чужая.
Мальчик. Младший сын герцога. Слабый. Больной. Родился с каким-то дефектом — что-то с лёгкими, что-то с сердцем. Отец смотрел на него как на ошибку. Мать — с жалостью, которая была хуже презрения. Слуги шептались за спиной. Брат — младший, здоровый, сильный, с искрой Ауры в глазах — смотрел сверху вниз с той особой снисходительностью, которую дети умеют делать самой оскорбительной.
«Аура. Здесь всё решает Аура.»
Он видел обрывки: тренировочный зал, где мальчик пытался поднять меч, а руки дрожали. Отец — высокий, седой, с холодными серыми глазами — стоял в стороне и молчал. Брат — юный, но уже с широкими плечами и уверенной стойкой — легко взмахивал клинком, и по лезвию пробегала тонкая струйка голубоватого света. Аура. У мальчика — ничего. Ни искры. Ни вспышки. Только пустота.
«Он был пустым. Как я. Только я был пустым по-другому — я был богом, запертым в теле, которое ещё не проснулось. А он был просто… никем.»
Память продолжала течь. Мальчик рос. Учился. Пытался. Падал. Снова пытался. Отец перестал приходить на тренировки. Мать перестала смотреть в глаза. Брат перестал скрывать улыбку. Слуги перестали кланяться так низко.
А потом — момент. Один. Яркий, как вспышка.
Мальчик стоял на краю обрыва. Ночью. Ветер рвал одежду, холод пробирал до костей. Внизу — река, чёрная, быстрая, с камнями. Он смотрел вниз долго. Очень долго. А потом — шаг.
Хоумлендер открыл глаза.
«Он убил себя. Этот слабак просто взял и шагнул вниз. И умер. А я… я занял его тело.»
Он посмотрел на свои руки снова. Тонкие пальцы, шрамы, мозоли. Тело, которое никогда не знало силы. Тело, которое было слабым всю свою короткую жизнь.
«И теперь это моё тело. Моё. Слабое. Больное. Жалкое.»
Ярость поднялась из глубины — привычная, чёрная, холодная. Та самая, которую он всегда носил с собой, как вторую кожу. Ярость на весь мир, на всех, кто смотрел на него сверху вниз. На Бутчера. На Кимыко. На отца этого мальчика. На брата. На слуг. На всех.
«Они смотрели на меня как на дохлую крысу. Слабак. Бездарь. Ошибка. Ха… Если бы они только знали, кого сейчас видят. Я держал в руках целые города. Я сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на меня глаза. А теперь… эти насекомые.»
Он сжал кулаки. Медленно. Почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Больно. По-настоящему больно. Тело отзывалось на боль так, как никогда не отзывалось его прежнее тело. Оно было живым. Хрупким. Человеческим.
«Улыбайся. Кивай. Будь вежливым. Они ничего не значат. Никто из них ничего не значит. Просто… пока.»
Он заставил себя разжать кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.
В этот момент перед глазами появилось что-то.
Полупрозрачный экран. Прямоугольный, с ровными краями, висящий в воздухе на расстоянии вытянутой руки. На нём — текст. Чёткий, светящийся мягким голубым светом.
Добрые поступки → время использования сверхспособностей из прежнего мира.
Спасение кошки с дерева — 1 секунда.
Поиск пропавшего питомца — 3–5 секунд.
Время накапливается. Можно тратить частями. Можно копить.
Хоумлендер смотрел на экран.
Долго.
Очень долго.
А потом внутри него что-то щёлкнуло. Что-то холодное, расчётливое, знакомое. То самое, что позволяло ему годами носить маску идеального героя, улыбаться в камеры, говорить правильные слова, пока внутри всё горело от желания разорвать этих жалких людишек на куски.
«Добрые поступки? Серьёзно? Мне, Хоумлендеру, предлагают копить секунды силы, спасая кошек? Это даже не оскорбление. Это… анекдот.»
Он почти улыбнулся. Почти.
«Но правила есть правила. Я всегда умел играть по правилам… пока они мне выгодны.»
Он встал с табурета. Ноги всё ещё дрожали, но он заставил их держать. Подошёл к стене. Снял меч с крюка. Тяжёлый. Непривычно тяжёлый для его нового тела. Он вытащил клинок из ножен — простой, без гравировки, с ровным лезвием и потемневшей от времени гардой.
«Меч. Аура. Сила. Здесь всё решает сила. А у меня её нет. Пока нет.»
Он посмотрел на экран снова.
«Секунды. Всего лишь секунды. Но я возьму их. Каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»
Он вложил меч обратно в ножны. Медленно. Аккуратно. Так, как делал всё, что имело значение.
Дверь открылась.
Он обернулся.
На пороге стояла женщина. Немолодая, с усталым лицом и мозолистыми руками. Служанка. Она смотрела на него с выражением, которое он уже видел в памяти мальчика. Жалость. Привычная, затёртая, как старые башмаки. Жалость с примесью раздражения.
— Милорд, — сказала она. Голос ровный, без тепла. — Ваш отец желает вас видеть. В большом зале. Немедленно.
Хоумлендер посмотрел на неё.
Внутри всё кипело. Эта женщина. Эта жалкая, ничтожная служанка. Она смотрела на него как на больного щенка. Как на что-то, что нужно терпеть, но не уважать. Она даже не пыталась скрыть это. Зачем? Он же слабак. Бездарь. Ошибка.
«Улыбайся.»
Он улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Конечно, — сказал он. Голос всё ещё хриплый, но он заставил его звучать спокойно. — Передай отцу, что я сейчас приду.
Служанка моргнула. Что-то в её лице изменилось — на долю секунды. Удивление? Настороженность? Он не понял. Она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.
Хоумлендер снова остался один.
Он подошёл к окну. Маленькому, с мутным стеклом. Посмотрел наружу.
Мир был… странным. Каменные стены, черепичные крыши, узкие улочки. Вдалеке — поля, тёмные от дождя. Лес на горизонте. Небо — серое, тяжёлое, как и всё вокруг. Люди ходили по улицам — крестьяне, слуги, торговцы. Обычные. Жалкие. Смертные.
«Это мой мир теперь. Мир, где сила решает всё. Мир, где меня считают слабаком.»
Он посмотрел на своё отражение в мутном стекле. Чужое лицо. Молодое, бледное, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Волосы — тёмные, давно не стриженные. Глаза — серые, тусклые. Ничего особенного. Ничего от Хоумлендера.
«Пока ничего.»
Он отвернулся от окна. Поправил одежду — простую, грубую, без украшений. Сделал шаг к двери. Остановился.
«Они будут смотреть на меня. Все. Отец. Мать. Брат. Слуги. Они будут ждать, что я снова упаду. Снова покажу свою слабость. Снова докажу, что я — ошибка.»
Он положил руку на дверную ручку.
«Пусть ждут. Я умею ждать. Я умею улыбаться. Я умею быть тем, кем они хотят меня видеть. Пока.»
Он открыл дверь.
«А потом… потом я покажу им, что такое настоящий Хоумлендер.»
Большой зал был именно таким, как он помнил из чужой памяти. Высокие потолки, тёмные каменные стены, длинный дубовый стол, за которым сидели трое. Отец — во главе. Мать — слева. Брат — справа.
Отец. Герцог. Высокий, седой, с холодными серыми глазами и прямой спиной. Он не встал, когда Хоумлендер вошёл. Только посмотрел. Взгляд тяжёлый, как камень. Оценивающий. Разочарованный.
Мать. Женщина с усталым лицом и потухшими глазами. Она посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Слишком быстро. Как будто не могла выдержать. Как будто смотреть на него было больно.
Брат. Юноша лет семнадцати. Широкие плечи, уверенная осанка, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём. На поясе — меч с золочёной рукоятью. И в глазах — та самая искра. Аура. Он смотрел на Хоумлендера с лёгкой улыбкой. Снисходительной. Привычной.
— Сел, — сказал отец. Голос низкий, ровный. Без эмоций.
Хоумлендер сел. Медленно. Спокойно. На дальнем конце стола, как и ожидалось. Он не смотрел в глаза никому из них. Пока.
— Ты отсутствовал три дня, — продолжил отец. — Слуги нашли тебя у реки. Без сознания. Врач сказал — переохлаждение. Истощение. И… — он замолчал на секунду, — следы падения.
Хоумлендер молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Тонкие пальцы. Шрамы. Мозоли.
— Ты пытался убить себя, — сказал брат. Не вопрос. Утверждение. Голос ровный, но в нём была та самая улыбка. — Опять.
Мать вздрогнула. Отец не пошевелился.
Хоумлендер поднял глаза. Посмотрел на брата. Долго. Спокойно.
«Ты смотрел на меня сверху вниз, братец. Ты думал, что я — ошибка. Что ты — будущее этого дома. Как мило. Сейчас ты ещё улыбаешься. Скоро ты перестанешь.»
Он улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Прости, — сказал он. — Это было… глупо.
Брат моргнул. Улыбка застыла на его лице. Он явно ожидал другого. Слёз. Истерики. Оправданий. Чего угодно, кроме этого спокойного, ровного голоса.
Отец смотрел на него внимательно. Очень внимательно.
— Глупо, — повторил он. — Это всё, что ты можешь сказать?
Хоумлендер посмотрел на отца. Прямо. Спокойно.
— Да, — сказал он. — Это было глупо. И я больше не буду.
Тишина.
Мать смотрела на него широко раскрытыми глазами. Брат хмурился, пытаясь понять, что происходит. Отец… отец смотрел на него так, как будто видел впервые.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Недоумение. Они не понимают. Они ждали сломленного мальчика. А получили что-то другое. Что-то, чего они не могут объяснить.»
— Хорошо, — сказал отец наконец. — Тогда начнём сначала. Завтра ты возобновишь тренировки. С мечом. С Аурой. Как и раньше.
Хоумлендер кивнул.
— Конечно, — сказал он.
Брат фыркнул. Тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали.
— Отец, — сказал он, — зачем? Он всё равно не сможет. Он никогда не сможет. У него нет Ауры. У него нет ничего. Зачем тратить время?
Отец не ответил. Он смотрел на Хоумлендера. Ждал.
Хоумлендер посмотрел на брата. Улыбнулся. Той же мягкой, вежливой улыбкой.
— Может быть, — сказал он. — А может быть, и нет.
Брат открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку.
— Достаточно, — сказал он. — Решено. Завтра. Тренировочный зал. Рассвет.
Он встал. Высокий, прямой, холодный. Посмотрел на Хоумлендера в последний раз — долго, изучающе — и вышел.
Мать поднялась следом. Она посмотрела на него с той же жалостью, что и служанка. Но в этот раз в её глазах было что-то ещё. Что-то похожее на страх. Она быстро вышла.
Брат остался. Он смотрел на Хоумлендера через стол. Улыбка вернулась на его лицо. Но теперь в ней было что-то другое. Настороженность. Как будто он почувствовал что-то. Что-то, чего не мог назвать.
— Что бы ты ни задумал, — сказал он тихо, — у тебя ничего не выйдет. Ты — никто. Ты всегда был никем. И всегда будешь.
Хоумлендер посмотрел на него.
Долго.
А потом улыбнулся.
— Посмотрим, — сказал он.
Брат фыркнул. Встал. Вышел.
Хоумлендер остался один в большом зале.
Он сидел неподвижно. Смотрел на свои руки. Слушал, как тикает где-то в глубине дома старый механизм — единственный звук в этой тишине.
«Тренировки. Меч. Аура. Они хотят, чтобы я снова попытался. Снова упал. Снова доказал, что я — ошибка.»
Он медленно встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор. Слуги ходили туда-сюда. Кто-то чистил лошадей. Кто-то носил воду. Обычная жизнь. Жалкая. Смертная.
«Аура. Здесь всё решает Аура. Но у меня её нет. У меня нет ничего. Только секунды. Жалкие секунды, которые я должен зарабатывать, спасая кошек.»
Он посмотрел на экран. Тот всё ещё висел перед глазами. Мягко светился голубым.
Добрые поступки → время использования сверхспособностей из прежнего мира.
«Хорошо. Значит, будем спасать кошек. Будем возвращать пропавших собак. Будем помогать старикам. Будем улыбаться. Будем кивать. Будем ждать.»
Он отвернулся от окна.
«Одна секунда. Всего одна жалкая секунда. Но я её возьму. Я возьму каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»
Он вышел из зала. Медленно. Спокойно. Как человек, который знает, куда идёт.
Ночь была холодной.
Он лежал на узкой кровати в своей комнате. Смотрел в потолок. Слушал, как ветер воет за окном. Думал.
Он думал о Бутчере. О ломе. О том, как металл вошёл в череп. О том, как сила ушла. О том, как он умер — не в бою с равным, не от руки бога, а от удара мужика с ломом. Унизительно. Смешно. Жалко.
Он думал о Кимыко. О взрыве. О том, как его тело, всегда неуязвимое, вдруг стало мягким. Слабым. Человеческим. Он думал о том, что чувствовал в тот момент. Не страх смерти. Что-то хуже. Беспомощность. Он, бог, был беспомощен. Как тот мальчик на краю обрыва.
Он думал о новом теле. Слабом. Больном. Хрупком. О том, как оно болит. Как оно устаёт. Как оно дрожит. О том, что он теперь смертен. По-настоящему смертен. Один удар. Одна болезнь. Одна случайность — и всё.
Он думал об отце. О матери. О брате. О слугах. Обо всех, кто смотрел на него сверху вниз. Кто жалел его. Кто презирал его. Кто смеялся за его спиной.
Он думал о секундах. О кошках. О добрых поступках. О том, как это унизительно. О том, как это необходимо.
Он думал о будущем.
«Я буду копить. Медленно. Тихо. Я буду спасать кошек. Возвращать собак. Помогать старикам. Я буду улыбаться. Кивать. Быть вежливым. Я буду играть роль идеального сына. Идеального героя. Пока.»
Он закрыл глаза.
«А потом… потом я покажу им всем. Покажу отцу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу брату, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу слугам, что значит шептаться за моей спиной. Покажу всем.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он повернулся на бок. Закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
Утро началось с боли.
Он проснулся от того, что всё тело ломило. Лёгкие горели. Голова кружилась. Он лежал несколько минут, не двигаясь, привыкая к новым ощущениям. К этому телу. К этой слабости.
«Это не смертельно. Это просто боль. Я могу терпеть боль. Я терпел её всю жизнь.»
Он встал. Медленно. Опираясь на стену. Подошёл к тазу с водой, стоящему на табурете. Умылся. Ледяная вода обожгла лицо, но это помогло. Голова стала яснее.
Он посмотрел на своё отражение в мутной воде. Чужое лицо. Бледное. Усталое. Но в глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Холод. Расчёт. Терпение.
«Сегодня тренировка. Со мечом. С Аурой. Они будут смотреть. Ждать, что я упаду. Снова.»
Он оделся. Простую рубаху, штаны, сапоги. Взял меч. Тяжёлый. Непривычный. Но он держал его уверенно. Как человек, который знает, что делает.
В дверь постучали.
— Милорд, — голос служанки. Та же самая. — Ваш отец ждёт вас в тренировочном зале.
Хоумлендер посмотрел на дверь.
«Улыбайся.»
Он открыл дверь. Улыбнулся.
— Иду, — сказал он.
Служанка моргнула. Снова то же выражение — удивление, настороженность. Она кивнула и отошла.
Хоумлендер вышел из комнаты.
«Пора начинать.»
Тренировочный зал был большим. Каменные стены, высокие потолки, песчаный пол. На стенах — стойки с оружием. Мечи, копья, щиты. Всё простое, функциональное. Никаких украшений.
Отец стоял в центре зала. Рядом — брат. Уже с мечом в руках. Улыбка на лице. Та же самая. Снисходительная. Привычная.
Хоумлендер вошёл. Спокойно. Медленно. Посмотрел на отца. Потом на брата. Потом снова на отца.
— Я готов, — сказал он.
Отец кивнул.
— Начнём с основ, — сказал он. — Стойка. Дыхание. Движение. Ты знаешь это.
Хоумлендер знал. Тело помнило. Мышцы отзывались на команды, хотя и слабо, неуверенно. Он встал в стойку. Меч в руках. Дыхание ровное. Взгляд — на брата.
Брат улыбнулся шире.
— Может, начнём с чего-то попроще? — сказал он. — Например, с того, как правильно держать меч?
Отец не ответил. Он смотрел на Хоумлендера. Ждал.
Хоумлендер не отвёл взгляда.
«Терпение. Терпение. Он ещё не знает. Никто из них не знает.»
— Начнём, — сказал он.
И сделал шаг вперёд.
Они тренировались два часа.
Хоумлендер двигался медленно. Неуклюже. Тело не слушалось. Мышцы дрожали. Лёгкие горели. Но он не останавливался. Каждый удар мечом отзывался болью в плечах. Каждый шаг — тяжестью в ногах. Но он продолжал.
Брат смотрел. Улыбался. Иногда давал советы — снисходительные, насмешливые. Отец молчал. Смотрел. Ждал.
«Они думают, что я сломаюсь. Что я упаду. Что я снова докажу, что я — ошибка.»
Хоумлендер не упал.
Он закончил тренировку. Мокрый от пота. Дрожащий от усталости. Но на ногах.
Отец подошёл к нему. Посмотрел долго.
— Ты изменился, — сказал он наконец.
Хоумлендер посмотрел на него. Спокойно.
— Возможно, — сказал он.
Отец ничего не ответил. Развернулся и вышел.
Брат смотрел на него. Улыбка исчезла. Что-то другое появилось на его лице. Что-то, что Хоумлендер не мог назвать. Но ему это понравилось.
«Страх. Ещё не настоящий. Но уже что-то. Первая искра. Хорошо.»
Он вышел из зала. Медленно. Спокойно. Как человек, который знает, куда идёт.
Дни шли.
Хоумлендер тренировался. Каждое утро. Каждый вечер. Тело медленно привыкало. Мышцы крепли. Дыхание становилось ровнее. Движения — увереннее. Но Аура не приходила. Ни искры. Ни вспышки. Ничего.
Отец молчал. Мать отводила взгляд. Брат улыбался. Слуги шептались.
«Они думают, что я всё ещё слабак. Что я всё ещё никто. Пусть думают. Пока.»
А Хоумлендер начал делать добрые дела.
Сначала — мелочи. Незаметные. Кошка на дереве — он снял её. Осторожно. Без силы. Просто руками. Кошка шипела, царапалась, но он не обращал внимания. Он чувствовал, как что-то в глубине отзывается. Что-то тёплое. Странное. Он не понимал этого.
Экран мигнул.
Спасение кошки с дерева — 1 секунда.
Он посмотрел на текст.
«Одна секунда. Всего одна.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
Потом — пропавшая собака. Он искал её полдня. Нашёл в лесу. Голодную, напуганную. Привёл домой. Хозяин — старик — заплакал. Хоумлендер смотрел на него. Спокойно. Вежливо.
Поиск пропавшего питомца — 4 секунды.
«Четыре. Уже лучше.»
Потом — ребёнок. Потерялся в лесу. Хоумлендер нашёл его. Привёл домой. Мать ребёнка бросилась к нему. Обняла. Заплакала. Хоумлендер стоял. Смотрел. Улыбался.
Спасение ребёнка — 10 секунд.
«Десять. Это уже что-то.»
Он копил. Медленно. Тихо. Секунды складывались в минуты. Минуты — в часы. Он не тратил их. Просто копил. Ждал.
Люди начали замечать.
Сначала — шёпотом. Потом — в полный голос. Слухи распространялись быстро. Старший сын герцога, тот самый слабак, тот самый бездарь, начал помогать людям. Бескорыстно. Тихо. Без лишнего пафоса. Он спасал кошек, возвращал собак, находил потерявшихся детей. Он улыбался. Кивал. Говорил вежливо. Он был… добрым.
Слуги начали кланяться ниже. Крестьяне — улыбаться при встрече. Дети — бежать за ним по улице. Он смотрел на них. И чувствовал что-то странное. Что-то, что не мог назвать.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно. Это было знакомо. Это было как в прежней жизни. Как в «Семёрке». Как на сцене. Как под камерами.
Он улыбался шире.
Отец вызвал его через месяц.
Тот же зал. Тот же стол. Отец во главе. Мать слева. Брат справа. Только теперь брат не улыбался. Он смотрел на Хоумлендера настороженно. Изучающе.
Отец смотрел долго. Молчал.
— Люди говорят о тебе, — сказал он наконец. — Говорят, ты помогаешь им. Это не поможет тебе в этом мире. Жалко..
Хоумлендер молчал. Ждал.
— Зачем? — спросил отец.
Хоумлендер посмотрел на него. Спокойно. Прямо.
— Потому что могу, — сказал он. — Потому что это правильно.
Отец смотрел на него долго. Очень долго. Что-то в его глазах изменилось. Что-то, что Хоумлендер не мог назвать. Но ему это понравилось.
— Хорошо, — сказал отец.
Он встал. Вышел.
Мать посмотрела на Хоумлендера. В её глазах было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.
Она встала. Вышла.
Брат остался. Смотрел на него. Долго. Молча.
— Что бы ты ни делал, — сказал он тихо, — у тебя ничего не выйдет. Ты — никто. Ты всегда был никем. И всегда будешь.
Хоумлендер посмотрел на него. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Посмотрим, — сказал он.
Брат фыркнул. Встал. Вышел.
Хоумлендер остался один. Посмотрел на экран.
Общий запас времени: 17 минут 43 секунды.
«Два часа. Это уже что-то. Но этого мало. Слишком мало. Нужно больше. Гораздо больше.»
Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор. Слуги ходили туда-сюда. Кто-то чистил лошадей. Кто-то носил воду. Обычная жизнь. Жалкая. Смертная.
«Скоро. Очень скоро. Я покажу им всем. Покажу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу, что значит шептаться за моей спиной.»
Он отвернулся от окна.
«Но сначала — ещё кошки. Ещё собаки. Ещё дети. Ещё секунды. Терпение. Терпение. Я умею ждать.»
Он вышел из зала.
Ночь была тихой.
Он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
Он думал о том, что произошло. О том, как он умер. О том, как проснулся. О том, как это тело — чужое, слабое, больное — стало его. О том, как он копит секунды. О том, как люди начали смотреть на него по-другому. О том, как отец сказал «продолжай». О том, как брат боится. О том, как мать надеется.
Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
Утро началось с крика.
Хоумлендер проснулся мгновенно. Тело напряглось. Рука потянулась к мечу, лежащему рядом с кроватью. Он прислушался.
Крик повторился. Женский. Отчаянный. Где-то во дворе.
Он встал. Быстро. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.
Двор был полон людей. Слуги. Крестьяне. Все смотрели в одну сторону. На ворота.
Там стояла женщина. Молодая. В разорванной одежде. Вся в крови. Она кричала. Что-то бессвязное. Что-то о монстре. О лесе. О детях.
Хоумлендер подошёл ближе. Посмотрел на неё. Спокойно. Внимательно.
— Что случилось? — спросил он.
Женщина посмотрела на него. Глаза безумные. Полные ужаса.
— Монстр… в лесу… он забрал моих детей… моих детей…
Она заплакала. Упала на колени. Зарыдала.
Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.
«Монстр. В лесу. Забрал детей. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»
Он посмотрел на экран.
Спасение детей от монстра — 100–500 секунд (в зависимости от сложности).
«Сто секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»
Он посмотрел на женщину. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Я найду их, — сказал он. — Обещаю.
Женщина посмотрела на него. В её глазах — что-то новое. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.
Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на лес. Тёмный. Густой. Опасный.
«Монстр. В лесу. Забрал детей. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»
Он сделал шаг вперёд.
«Но осторожно. Очень осторожно. Я ещё не готов раскрывать силу. Пока не готов. Буду использовать микродозы. Только микродозы. Незаметно. Тихо.»
Он вошёл в лес.
Лес был тёмным. Густым. Ветви цеплялись за одежду. Корни путались под ногами. Хоумлендер шёл медленно. Осторожно. Слушал. Смотрел. Ждал.
Он чувствовал монстра задолго до того, как увидел его. Что-то тяжёлое. Тёмное. Голодное. Оно было где-то впереди. В глубине леса. В пещере.
Хоумлендер подошёл ближе. Осторожно. Заглянул в пещеру.
Монстр был огромным. Что-то среднее между волком и медведем. Чёрная шерсть. Красные глаза. Клыки, как кинжалы. Он спал. Рядом — двое детей. Живых. Напуганных. Но живых.
Хоумлендер смотрел на них. Долго. Молча.
«Двое детей. Живых. Это хорошо. Это очень хорошо. Много секунд. Много.»
Он посмотрел на экран.
Спасение детей от монстра — 100–500 секунд (в зависимости от сложности).
«Сто секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»
Он сделал шаг вперёд.
Монстр проснулся.
Всё произошло быстро.
Монстр бросился на него. Хоумлендер уклонился. Едва. Когти прошли в сантиметре от его лица. Он почувствовал, как воздух разрезается. Как смерть проходит рядом. Близко. Очень близко.
«Микродоза. Только микродоза. Незаметно. Тихо.»
Он использовал секунду. Одну. Всего одну. Чтобы ускориться. Чтобы уклониться. Чтобы ударить.
Меч вошёл в бок монстра. Глубоко. Но недостаточно. Монстр заревел. Отбросил его. Хоумлендер упал. Больно. Тело отозвалось болью. Чужое. Слабое. Хрупкое.
«Ещё секунду. Ещё одну. Только одну.»
Он использовал ещё секунду. Уклонился. Ударил. Ещё раз. Ещё.
Монстр заревел. Захрипел. Упал.
Хоумлендер стоял над ним. Тяжело дыша. Меч в руках. Кровь на клинке. Кровь на руках. Кровь на лице.
Он посмотрел на детей. Они смотрели на него. Широко раскрытыми глазами. Полными ужаса. И чего-то ещё. Чего-то, что он не мог назвать. Восхищение. Благодарность. Надежда.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Идёмте, — сказал он. — Я отведу вас домой.
Дети встали. Медленно. Неуверенно. Пошли за ним.
Хоумлендер вышел из пещеры. Посмотрел на экран.
Спасение детей от монстра — 340 секунд.
«Триста сорок. Это уже что-то. Это уже много.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
Он вернулся в замок к вечеру.
Дети — с ним. Живые. Невредимые. Женщина — их мать — бросилась к ним. Обняла. Заплакала. Посмотрела на Хоумлендера. В её глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Благодарность. Настоящая. Глубокая. Искренняя.
Хоумлендер смотрел на неё. Улыбался. Мягко. Вежливо.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно. Это было знакомо. Это было как в прежней жизни.
Он улыбался шире.
Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
Он думал о монстре. О том, как использовал секунды. Как уклонялся. Как бил. Как убивал. Он думал о детях. О их глазах. О ужасе. О восхищении. О надежде.
Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
Утро началось с тишины.
Хоумлендер проснулся. Лежал. Смотрел в потолок. Слушал тишину. Думал.
Он думал о том, что произошло. О том, как он умер. О том, как проснулся. О том, как это тело — чужое, слабое, больное — стало его. О том, как он копит секунды. О том, как люди начали смотреть на него по-другому. О том, как отец сказал «продолжай». О том, как брат боится. О том, как мать надеется.
Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он встал. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.
Двор был полон людей. Слуги. Крестьяне. Все смотрели на него. С надеждой. С восхищением. С любовью.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно.
Он улыбался шире.
«Одна секунда. Всего одна жалкая секунда. Но я её возьму. Я возьму каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»
Он пошёл в тренировочный зал.
«Пора начинать.»
Хоумлендер стоял на балконе своей комнаты — той самой тесной каморки, которую ему выделили ещё в детстве и так и не удосужились сменить, — и смотрел вниз, на двор. Утро было ранним, серое, с низкими тучами, но двор уже кипел жизнью. И эта жизнь, что было непривычно, вращалась вокруг него.
Внизу, у ворот поместья, собралась небольшая толпа. Крестьяне. Десятка два. Мужчины в грубых рубахах, женщины в платках, несколько детей, которые то и дело выглядывали из-за спин взрослых. Они пришли не по делу. Не с прошением к герцогу. Они пришли к нему.
Хоумлендер знал это ещё до того, как увидел. Знал по тому, как служанка Марта — та самая, что смотрела на него как на больного щенка, — теперь стучалась в его дверь с осторожной почтительностью. Знал по тому, как стражники у ворот выпрямлялись при его появлении. Знал по тому, как шептались за его спиной — но теперь иначе. Теперь в шёпоте не было жалости.
Теперь в нём было что-то другое.
Он оперся руками на каменные перила и посмотрел вниз, на эти поднятые к нему лица. Бледные, обветренные, усталые. Но с глазами, полными чего-то, что он узнавал мгновенно, потому что видел это тысячи раз. В прежней жизни. На экранах. В толпе фанатов, которые тянули к нему руки и кричали его имя.
Обожание.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко.»
Внутри него что-то шевельнулось — старое, тёплое, больное. То самое чувство, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни презирал тех, кто его вызывал. Он хотел этого. Нуждался в этом. Ненавидел себя за то, что нуждался.
Он заставил себя улыбнуться. Мягко. Скромно. Так, чтобы не выглядеть самодовольным. Так, чтобы они увидели в нём не наследника герцога, а человека, который просто делает добро и смущается от внимания.
«Улыбайся шире, Хоумлендер. Они должны верить. Они должны боготворить.»
Он спустился во двор. Не торопясь. Каждый шаг — спокойный, ровный. Слуги расступались перед ним, кланялись — теперь по-настоящему, не так, как раньше, сквозь зубы. Он кивал им в ответ. Вежливо. Без высокомерия.
Толпа у ворот заволновалась, когда он вышел.
— Милорд! Милорд!
Первой к нему бросилась женщина — та самая, чьих детей он вытащил из логова твари в лесу. Её звали Илва. Он запомнил имя. Он всегда запоминал имена тех, кто мог пригодиться. Она упала на колени прямо в грязь и схватила его руку обеими руками.
— Милорд, спасибо вам, спасибо… — она говорила быстро, захлёбываясь, слёзы текли по щекам. — Если бы не вы, мои мальчики… мои мальчики были бы…
Хоумлендер мягко высвободил руку. Наклонился. Поднял её за плечи — осторожно, бережно, как поднимают что-то хрупкое.
— Не нужно, — сказал он. Голос ровный, тёплый. — Не нужно благодарить меня на коленях. Я сделал то, что должен был сделать. Любой на моём месте поступил бы так же.
Это была ложь. Идеальная, отточенная ложь. Он знал, что ни один из этих людей не пошёл бы в лес. Ни один не рискнул бы жизнью ради чужих детей. Но они этого не знали. И потому верили.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Я скучал по этому больше, чем по полёту.»
Женщина заплакала сильнее. Кто-то в толпе всхлипнул. Мужчина с обветренным лицом — старший сын Илвы, он приходил потом благодарить отдельно, — низко поклонился и сказал громко, чтобы слышали все:
— Такого господина у нас отродясь не было. Дай вам боги здоровья, милорд.
— Дай вам боги, — повторила толпа. Как один. Как молитву.
Хоумлендер смотрел на них. Улыбался. Кивал. Внутри — пустота и лёд, снаружи — тепло и свет.
«Они молятся на меня. Жалкие, глупые, слабые людишки. Они думают, что я — святой. Они не знают, что я бы сжёг их всех дотла, если бы это дало мне хоть одну секунду силы.»
Он снова улыбнулся. Ещё мягче.
— Идёмте, — сказал он. — Я хочу услышать, как живёт деревня. Расскажите мне всё.
Толпа загудела. Люди потянулись за ним — кто-то спешил поделиться новостями, кто-то просто шёл рядом, чтобы быть ближе. Он слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — правильные, внимательные, те, что заставляли их чувствовать себя услышанными. Он запоминал имена. Запоминал лица. Запоминал беды.
Потому что беды — это было важно.
Каждая беда была шансом.
Днём он занимался тем же, чем и всегда последние три месяца.
Он снял кошку с крыши сарая — старую, облезлую, которая орала так, что слышно было на другом конце двора. Он вытащил из колодца ведро, которое уронил мальчишка-подмастерье, и вернул его парню вместе с подзатыльником — ласковым, шутливым, чтобы тот не боялся. Он нашёл в поле потерявшегося ягнёнка и принёс его пастуху. Он помог старухе, у которой отказали ноги, донести воду от реки до дома. Он посидел с одиноким стариком, чья семья умерла от болезни много лет назад, и выслушал его историю — длинную, скучную, бессвязную.
Он делал это каждый день. Месяц за месяцем. Без пропусков.
И каждый раз, когда он заканчивал, перед глазами на секунду вспыхивал знакомый полупрозрачный экран.
Спасение кошки с крыши — 1 секунда.
Помощь с колодцем — 40 секунд.
Возврат ягнёнка — 25 секунд.
Помощь старухе — 90 секунд.
Выслушать старика — 15 секунд.
Он копил. Медленно. Тихо. Секунды складывались в минуты. Минуты — в часы. Он не тратил почти ничего. Только микроскопические дозы — когда никто не видел, когда можно было списать на удачу, на случайность, на ловкость. Он поднял ведро из колодца чуть легче, чем должен был. Он поймал ягнёнка чуть быстрее, чем мог бы. Он удержал равновесие на краю крыши чуть увереннее, чем позволяло его тело.
Никто не замечал. Никто не должен был замечать.
Вечером он сел на кровать, закрыл глаза и вызвал экран.
Общий запас времени: 17 минут 42 секунды.
Семнадцать минут.
Сотни добрых дел. Бессонные ночи, когда он лежал и считал, планировал, ждал. И всё это — ради семнадцати минут силы.
«Семнадцать минут. Семнадцать жалких минут. Я, бог, который одним взглядом мог испепелить город, теперь коплю секунды, спасая кошек.»
Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно. Это тело всегда отзывалось на боль. Хрупкое. Человеческое.
«Но это только начало. Это только первые семнадцать минут. Дальше будет больше. Гораздо больше. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим.»
Он разжал кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.
«Терпение. Я умею ждать.»
Но была одна вещь, которую он ждать не мог. Одна вещь, которая не становилась легче со временем, а, наоборот, точила его изнутри, как ржавчина точит железо.
Семья.
Поместье герцога Ортвина располагалось в долине, окружённой невысокими холмами, в сердце королевства Велленор. Хоумлендер узнал об этом мире больше, чем ему хотелось бы, — из чужих воспоминаний, из обрывков разговоров, из книг, которые он читал по ночам при свече.
Королевство Велленор было старым. Очень старым. Оно пережило три династии, две войны с соседним Кайрном и одну — с северными кланами Гримхольда. Сейчас правил король Аэдран III — немолодой, осторожный, больше озабоченный тем, чтобы удержать трон, чем тем, чтобы расширить границы. Велленор был не самым сильным королевством на континенте, но и не самым слабым. Держался за счёт Ауры. За счёт тех, кто ею владел.
Аура. Энергия. Сила, что течёт в крови. В этом мире она решала всё.
Хоумлендер узнал это быстро. Слишком быстро. В этом мире не было супергероев, не было «Семёрки», не было камер и рейтингов. Но было то же самое. Сила определяла место человека. Аура делала тебя кем-то. Без неё ты был никем.
Это знание жгло его изнутри. Каждый раз, когда он смотрел на свои руки, он вспоминал, что его прежняя сила — та, что делала его богом, — была не где-то там, не в этом мире. Она была в его родном мире. И он не мог её вернуть. Только копить секунды. Жалкие секунды.
«Я, который одним взглядом мог разрезать человека пополам, теперь считаю минуты. Минуты, которые я выторговываю у мира за спасённых кошек.»
Он ненавидел это. Ненавидел каждую секунду этого унижения.
Но ещё больше он ненавидел семью.
Герцог Ортвин, его отец, был человеком, которого Хоумлендер узнал бы в любой жизни. Высокий, седой, с прямой спиной и холодными серыми глазами. Он никогда не повышал голоса — ему это было не нужно. Одно его слово, один взгляд могли заставить слугу замереть на месте. Он был не жестоким — он был безразличным. И это было хуже.
Герцог владел землями от восточных холмов до реки Вейл. Восемь деревень, три города, четыре сотни воинов, две тысячи крестьян. Его слово было законом для всех, кто жил на этих землях. Он платил налоги королю, но в остальном был сам себе господин.
Аура герцога была сильной. Очень сильной. Хоумлендер видел однажды, как отец — ещё до того, как он занял это тело, — во время охоты одним ударом меча рассек ствол дерева толщиной в руку человека. Лезвие вспыхнуло голубым светом, и дерево упало. Слуги потом говорили об этом неделю. Герцог не сказал ни слова.
Мать, герцогиня Элирия, была другой. Тихая. Бледная. С потухшими глазами. Она почти не выходила из своих покоев, почти не разговаривала. Когда-то она, должно быть, была красивой — Хоумлендер видел старый портрет в галерее, — но теперь от той красоты осталась только тень. Она не владела Аурой. И это, как понял Хоумлендер, было её проклятием. Она вышла замуж за герцога из-за денег и положения, но так и не смогла дать ему то, что он хотел больше всего: сильных детей.
Она дала ему двоих. И один из них был ошибкой.
Младший брат, Каэл, был всем, чем Хоумлендер не был.
Семнадцать лет. Широкие плечи, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём, уверенная осанка. Аура проявилась у него в шесть лет — рано, очень рано. К двенадцати он уже владел мечом лучше большинства взрослых воинов. К пятнадцати — мог усиливать клинок так, что лезвие рассекало камень. Сейчас, в семнадцать, он был почти готов принять наследство. Отец уже начал вводить его в дела поместья. Учил управлять. Учил командовать.
Каэл был идеальным сыном. И он знал это.
Он не был злым. Хоумлендер понял это быстро. Каэл не издевался над братом открыто, не бил его, не унижал при всех. Он просто не замечал его. Как не замечают мебель, которая стоит в углу. Как не замечают старую, бесполезную вещь, которую давно пора выбросить, но всё как-то руки не доходят.
И это было хуже любой открытой жестокости.
Слуги, впрочем, были другими. Они не могли позволить себе игнорировать старшего сына — он всё-таки был наследником, пусть и формальным. Но они и не уважали его. За глаза — Хоумлендер слышал это не раз, проходя мимо кухни или конюшни, — его называли «пустым». Не «старшим сыном», не «милордом», а просто «пустым». Как будто он был не человеком, а сосудом, который так и не наполнили.
Он запоминал. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую усмешку.
«Вы смеётесь надо мной. Вы думаете, что я — ничто. Пусть. Пока. Я запомню. Всех. Каждого.»
Семья заметила его «добрые дела» быстро. И их реакция была именно такой, как он ожидал.
Отец — безразличие. Он не сказал ни слова ни одобрения, ни осуждения. Только однажды, за обедом, когда слуга упомянул, что «молодой господин снова помог деревне», герцог поднял глаза от тарелки, посмотрел на Хоумлендера долго, изучающе — и снова опустил взгляд. Ни слова. Ни жеста. Как будто это не имело значения. Как будто это не могло иметь значения.
Мать — что-то другое. Она смотрела на него иногда — украдкой, когда думала, что он не видит. В её глазах было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Надежда? Страх? Он не мог понять. Она ничего не говорила. Но иногда, когда он проходил мимо её покоев, дверь приоткрывалась на секунду, и он чувствовал на себе её взгляд. Тяжёлый. Полный чего-то, что она не могла выразить словами.
Брат — презрение. Открытое. Но с новым оттенком.
Это случилось за ужином. Через неделю после истории с детьми Илвы.
Большой зал был освещён свечами, длинный дубовый стол накрыт к ужину. Герцог сидел во главе, как всегда. Мать — слева, бледная, молчаливая. Каэл — справа, с мечом на поясе, даже за столом. Хоумлендер — на дальнем конце, как всегда.
Ели молча. В этом доме вообще редко разговаривали. Но в тот вечер Каэл решил нарушить тишину.
— Отец, — сказал он, отставляя кубок. — Я слышал, брат снова играл в героя.
Герцог не поднял глаз. Мать вздрогнула.
— Спас каких-то крестьянских детей от твари в лесу, — продолжил Каэл. Голос ровный, но в нём была та самая улыбка. — Все только об этом и говорят. «Молодой господин», «наш спаситель», «благородный наследник». Крестьяне в деревне уже молятся на него.
Он отпил вина. Медленно. Смакуя.
— Забавно, — сказал он. — Человек, который даже меч толком держать не умеет, играет в спасителя. Смешно. И немного жалко.
Хоумлендер не поднял глаз от тарелки. Он знал эту игру. Знал её слишком хорошо. Он играл в неё всю жизнь — с отцом, который никогда не говорил ему доброго слова, с матерью, которая смотрела на него как на ошибку, с братом, который улыбался ему в лицо, пока за спиной смеялся.
«Ты хочешь, чтобы я вспылил. Чтобы я оправдывался. Чтобы я показал слабость. Не дождёшься.»
Он отрезал кусок мяса. Медленно. Аккуратно. Положил в рот. Прожевал.
— Забавно, — сказал он наконец. Спокойно. Без эмоций. — Я тоже так подумал.
Каэл замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту.
— Что? — переспросил он.
Хоумлендер поднял глаза. Посмотрел на брата. Долго. Спокойно.
— Я подумал, что это забавно, — сказал он. — Человек без Ауры, без силы, без таланта — и всё же он полез в лес, где сидит тварь, которая убила троих охотников. Он пошёл туда. Один. Без оружия, которое могло бы ему помочь. И он вытащил оттуда двух живых детей.
Он отпил воды. Медленно.
— А человек с Аурой, — продолжил он, — с силой, с талантом, с мечом, который может рассечь камень… — он посмотрел на меч на поясе брата. — Сидит за столом и смеётся над тем, кто сделал то, что он сам не сделал. Забавно. И немного жалко.
Тишина.
Каэл смотрел на него. Глаза сузились. На скулах выступили пятна. Он открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку.
— Достаточно, — сказал герцог. Голос ровный. Холодный. — Ешьте.
Каэл закрыл рот. Медленно. Стиснув зубы. Посмотрел на Хоумлендера с ненавистью.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо. И вернулся к еде.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Ненависть. Настоящая. Глубокий. Ты ещё не боишься меня, братец. Но ты уже ненавидишь. Это первый шаг.»
Но хуже всего была не эта стычка. Хуже всего было то, что произошло через три дня.
Отец вызвал его в кабинет.
Кабинет герцога был большим и тёмным. Тяжёлые шкафы с книгами, карты на стенах, стол, заваленный бумагами. Отец сидел за столом. Смотрел на него. Молча.
Хоумлендер стоял. Ждал.
— Садись, — сказал герцог.
Он сел.
Герцог смотрел на него долго. Очень долго. Изучающе. Как купец, который оценивает товар — стоит ли он своих денег или пора его выбросить.
— Ты изменился, — сказал он наконец. — Раньше ты пытался убить себя. Теперь ты — герой деревни. Люди говорят о тебе. Крестьяне приходят к воротам, чтобы увидеть тебя. Слуги кланяются тебе. Даже Каэл… — он замолчал на секунду. — Даже Каэл начал тебя замечать.
Хоумлендер молчал. Ждал.
— Я не знаю, что произошло с тобой у реки, — продолжил герцог. — Не знаю, что ты видел, что ты понял. И меня это не интересует. Меня интересует только одно.
Он наклонился вперёд. Положил руки на стол. Посмотрел в глаза Хоумлендеру.
— Аура. Ты всё ещё пуст. Месяцы тренировок. И ничего. Ни искры. Ни вспышки. Ты всё ещё бесполезен.
Слова падали, как камни. Хоумлендер слушал. Не отводя взгляда. Не показывая эмоций.
— Люди говорят о твоей доброте, — продолжил герцог. — Они называют тебя героем. Но доброта не защитит эти земли. Доброта не остановит врагов. Доброта не даст нам силы. Единственное, что имеет значение, — это Аура. И у тебя её нет. И никогда не будет.
Он откинулся назад. Снова холодный. Безразличный.
— Я дал тебе время. Время тренировок. Время. Это был твой последний шанс. Я больше не буду тратить на тебя время.
Хоумлендер смотрел на него.
Внутри всё горело. Ярость — чёрная, холодная, абсолютная — поднималась из глубины, как приливная волна. Он хотел встать. Хотел сказать этому человеку, что он — бог. Что он держал в руках города. Что он сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на него глаза. Что он не нуждается ни в Ауре, ни в этом жалком мире, ни в этом старике с холодными глазами.
«Ты говоришь мне, что я бесполезен. Ты, ничтожный кусок мяса, который считает себя господином только потому, что родился с искрой в крови. Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я сделаю с тобой, когда стану достаточно сильным.»
Он хотел сказать это. Хотел выплеснуть. Хотел показать этому человеку, кто он такой.
Но он этого не сделал.
«Терпение. Терпение. Улыбайся. Кивай. Будь вежливым. Они ничего не значат. Никто из них ничего не значит. Просто… пока.»
Он посмотрел отцу в глаза. Спокойно. Прямо.
— Я понимаю, — сказал он.
Герцог моргнул. Что-то в его лице изменилось — на долю секунды. Удивление? Настороженность? Он явно ожидал другого. Слёз. Истерики. Мольбы. Чего угодно, кроме этого спокойного, ровного голоса.
— Ты понимаешь, — повторил он.
— Да, — сказал Хоумлендер. — Я понимаю. У меня нет Ауры. Возможно, никогда не будет. Но это не значит, что я бесполезен. Есть другие способы служить дому. Другие способы быть полезным.
Герцог смотрел на него долго. Очень долго.
— Какие? — спросил он наконец.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Я буду делать то, что делаю, — сказал он. — Помогать людям. Защищать их. Не мечом, так словом. Не силой, так умом. Я не могу быть воином. Но я могу быть кем-то другим.
Герцог молчал. Смотрел.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Делай что хочешь. Но не жди от меня помощи. Не жди наследства. Не жди ничего. Ты — старший сын, но ты не наследник. Наследник — Каэл. Это решено. Окончательно.
Хоумлендер кивнул.
— Я понимаю, — сказал он.
Герцог встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор.
— Можешь идти, — сказал он.
Хоумлендер встал. Пошёл к двери. Остановился на пороге.
— Отец, — сказал он.
Герцог не обернулся.
— Что?
Хоумлендер смотрел на его спину. Долго. Молча.
«Ты только что сказал мне, что я — ничто. Ты только что сказал мне, что я не наследник. Ты только что сказал мне, что я бесполезен. Ты не знаешь, что ты только что сделал. Ты не знаешь, что ты только что подписал.»
— Ничего, — сказал он. — Просто хотел сказать, что уважаю твоё решение.
Он вышел. Закрыл за собой дверь.
Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
Семнадцать минут. Три месяца. Сотни добрых дел. И всё это — ради семнадцати минут силы.
«Семнадцать минут. Я, бог, который одним взглядом мог испепелить город, теперь коплю секунды, спасая кошек. И даже это не помогает. Они всё равно смотрят на меня как на пустое место.»
Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно.
«Но это только начало. Это только первые семнадцать минут. Дальше будет больше. Гораздо больше. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим.»
Он разжал кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.
«Терпение. Я умею ждать.»
Он посмотрел на экран. Тот всё ещё висел перед глазами. Мягко светился голубым.
Общий запас времени: 17 минут 42 секунды.
«Семнадцать минут. Это мало. Слишком мало. Но это больше, чем ничего. Я буду копить. Каждую секунду. Каждую минуту. Пока не накоплю достаточно.»
Он закрыл глаза.
«А потом… потом я покажу им всем. Покажу отцу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу брату, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу слугам, что значит шептаться за моей спиной. Покажу всем.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он повернулся на бок. Закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
Утро началось с крика.
Хоумлендер проснулся мгновенно. Тело напряглось. Рука потянулась к мечу. Он прислушался.
Крик повторился. Мужской. Отчаянный. Где-то во дворе.
Он встал. Быстро. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.
Двор был полон людей. Слуги. Стражники. Все смотрели в одну сторону. На ворота.
Там стоял мужчина. Молодой. В разорванной одежде. Вся в крови. Он кричал. Что-то бессвязное. Что-то о бандитах. О дороге. О караване.
Хоумлендер подошёл ближе. Посмотрел на него. Спокойно. Внимательно.
— Что случилось? — спросил он.
Мужчина посмотрел на него. Глаза безумные. Полные ужаса.
— Бандиты… на дороге… они напали на караван… мою семью… мою жену…
Он заплакал. Упал на колени. Зарыдал.
Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.
«Бандиты. На дороге. Караван. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»
Он посмотрел на экран.
Спасение семьи от бандитов — 200–600 секунд (в зависимости от сложности).
«Двести секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»
Он посмотрел на мужчину. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Я найду их, — сказал он. — Обещаю.
Мужчина посмотрел на него. В его глазах — что-то новое. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.
Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на дорогу. Уходящую вдаль. Тёмную. Опасную.
«Бандиты. На дороге. Караван. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»
Он сделал шаг вперёд.
«Но осторожно. Очень осторожно. Я ещё не готов раскрывать силу. Пока не готов. Буду использовать микродозы. Только микродозы. Незаметно. Тихо.»
Он пошёл к воротам.
«Семнадцать минут. У меня есть семнадцать минут. Я использую их. Но только если будет нужно. Только в крайнем случае. Я не могу тратить их все. Мне нужно копить. Копить. Копить.»
Он вышел за ворота.
Дорога была пустой.
Хоумлендер шёл быстро. Насколько позволяло тело. Медленно. Слишком медленно. Он чувствовал, как устают ноги, как ноют мышцы, как лёгкие требуют воздуха. Это тело было слабым. Хрупким. Человеческим.
«Я, который мог летать, теперь едва иду. Я, который мог пересечь страну за минуты, теперь тащусь по грязной дороге.»
Он стиснул зубы. Продолжил идти.
Он нашёл их через час. Караван — три телеги, разбитые, перевёрнутые. Тела — четыре. Мужчины. Стражники. Мёртвые. Бандиты — шестеро. Живые. Пьяные. Смеющиеся. Рядом — женщина. Молодая. В разорванной одежде. Плачущая. И двое детей. Маленьких. Напуганных.
Хоумлендер смотрел на них из-за деревьев. Долго. Молча.
«Шестеро. Пьяные. Не ждут нападения. Это хорошо. Это очень хорошо.»
Он посмотрел на экран.
Спасение семьи от бандитов — 200–600 секунд (в зависимости от сложности).
«Двести секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»
Он сделал шаг вперёд.
Всё произошло быстро.
Он использовал секунды. Микродозы. Только микродозы. Ускорился. Уклонился. Ударил. Меч вошёл в бок первого бандита. Глубоко. Тот упал. Второй обернулся. Слишком поздно. Хоумлендер ударил снова. Третий попытался встать. Не успел.
Четвёртый, пятый, шестой — они умирали быстро. Слишком быстро для пьяных, слишком медленно для него. Он чувствовал, как секунды уходят. Как банк тает. Как сила утекает сквозь пальцы.
«Ещё. Ещё. Ещё секунду. Только одну.»
Последний бандит упал. Хоумлендер стоял над ним. Тяжело дыша. Меч в руках. Кровь на клинке. Кровь на руках. Кровь на лице.
Он посмотрел на женщину. Она смотрела на него. Широко раскрытыми глазами. Полными ужаса. И чего-то ещё. Чего-то, что он не мог назвать. Восхищение. Благодарность. Надежда.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Идёмте, — сказал он. — Я отведу вас домой.
Женщина встала. Медленно. Неуверенно. Пошла за ним. Дети — следом.
Хоумлендер вышел на дорогу. Посмотрел на экран.
Спасение семьи от бандитов — 420 секунд.
«Четыреста двадцать. Это уже что-то. Это уже много.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
Но потом он посмотрел на общий запас.
Общий запас времени: 17 минут 12 секунд.
«Я потратил тридцать секунд. Тридцать жалких секунд. И всё равно у меня осталось меньше, чем было. Я копил три месяца. Три месяца. И всё равно — меньше, чем было.»
Он стиснул зубы. Продолжил идти.
«Терпение. Терпение. Я умею ждать.»
Он вернулся в замок к вечеру.
Женщина — с ним. Дети — с ней. Живые. Невредимые. Муж — тот самый, что пришёл утром, — бросился к ним. Обнял. Заплакал. Посмотрел на Хоумлендера. В его глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Благодарность. Настоящая. Глубокая. Искренняя.
Хоумлендер смотрел на него. Улыбался. Мягко. Вежливо.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно.
Он улыбался шире.
Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
Он думал о бандитах. О том, как использовал секунды. Как уклонялся. Как бил. Как убивал. Он думал о женщине. О её глазах. О ужасе. О восхищении. О надежде.
Он думал о семье. Об отце. О матери. О брате. О слугах. Обо всех, кто смотрел на него сверху вниз. Кто жалел его. Кто презирал его. Кто смеялся за его спиной.
Он думал о секундах. О кошках. О добрых поступках. О том, как это унизительно. О том, как это необходимо.
Он думал о будущем.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
Ночь была холодной. Ветер бил в окно, гнал по двору сухие листья, и в этой холодной суете не было ничего, что могло бы успокоить. Хоумлендер лежал на кровати, не раздеваясь, глядя в потолок. Он не спал. Последнее время он почти не спал. Сон приходил короткими провалами, по часу, по два, и всегда — без сновидений, как будто эта жизнь не желала давать ему даже иллюзий.
Семнадцать минут двенадцать секунд.
Он снова и снова возвращался к этому числу. Три месяца. Восемьдесят с лишним дней. Сотни добрых дел. И всё, что у него было, — жалкие семнадцать минут. А сегодня он потратил тридцать секунд. Тридцать секунд, которые должны были лежать в банке, лежать и ждать. Он потратил их на бандитов, на семью, на женщину с детьми, и сделал это, потому что иначе было нельзя, потому что без этого — без этих сорванных секунд, без этой утекающей силы — он бы умер там. По-настоящему умер. Один раз он уже умирал, и в этот раз он не хотел повторять.
Но злость не уходила. Она сидела внутри, как заноза, и гноилась. Злость на себя. Злость на этот мир. Злость на эту слабую, дрожащую, хрупкую оболочку, которая теперь была его телом.
Он сел на кровати. Поставил локти на колени, сжал виски. Дышал медленно, считая вдохи и выдохи — один, два, три, четыре. Это всегда помогало. Всегда. В прежней жизни он сдерживал себя так, что иногда удивлялся, как его голова ещё не лопнула от напряжения. Здесь всё было иначе. Здесь не было камер, не было публики, не было рейтингов и советов директоров. Здесь был только он — и его собственная ненависть, которая копилась с каждым днём.
Он уже почти вернул дыхание в норму, когда дверь открылась без стука.
Каэл.
Хоумлендер не обернулся. Он просто замер, слушая, как брат входит в комнату. Шаги легкие, уверенные, такие, какими ходят люди, привыкшие, что им ничего не может угрожать. Он слышал, как Каэл остановился у кровати, как усмехнулся — тихо, почти незаметно, но в этой тишине этот звук был как удар хлыста.
— Не спишь, — сказал Каэл. Не вопрос. Утверждение.
Хоумлендер молчал.
— Я знал, что не спишь, — продолжил брат. Он подошёл к окну, заглянул в него. — Все знают. Слуги шепчутся, что ты по ночам глаз не смыкаешь. Сидишь, смотришь в потолок. Как будто ждёшь чего-то. Может, Аура сама прилетит? — Каэл хмыкнул. — Нет, не прилетит. Аура — это не дар богов, братец. Это кровь. Кровь, которая у тебя не та. Ты пустой. Ты всегда был пустым.
Хоумлендер смотрел в стену. Считал. Один. Два. Три.
— Зачем ты пришёл? — спросил он. Голос ровный. Спокойный.
Каэл обернулся. Улыбка на его лице стала шире.
— Поговорить, — сказал он. — Мы так редко разговариваем, а ведь мы братья. Единственные братья в этом доме. Это же что-то значит, верно?
Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Встал прямо перед кроватью, нависнув над Хоумлендером.
— Я слышал, что ты опять играл в героя, — сказал он. — Спас каких-то крестьян на дороге. Все только об этом и говорят. «Молодой господин», «наш спаситель», «благородный наследник». — Он произносил это нараспев, издевательски, растягивая слова. — Знаешь, что странно? Ты — не наследник. Ты — никто. Отец уже сказал тебе это. Сказал, что Каэл — будущее этого дома. Это я. Я — будущее. А ты — прошлое. Ошибка. Слабость, которую нужно было вытравить ещё в младенчестве.
Хоумлендер молчал. Считал. Четыре. Пять. Шесть.
Но счёт не помогал.
— Знаешь, что самое смешное? — Каэл наклонился ближе. Теперь его лицо было совсем рядом. — Ты бегаешь по деревням, помогаешь крестьянам, спасаешь кошек, возвращаешь собак. Ты думаешь, что это что-то меняет. Ты думаешь, что если ты будешь хорошим, добрым, полезным, то отец посмотрит на тебя по-другому. Но он не посмотрит. Никогда. Потому что ты — пустой. Ты — не человек в его глазах. Ты — бракованная вещь, которую держат в доме только потому, что выбросить неудобно.
Он выпрямился. Скрестил руки на груди. Улыбнулся.
— Люди называют тебя героем, — сказал он. — Но мы-то знаем правду. Герой — это я. Человек с Аурой. Человек с силой. Человек, который может защитить эти земли. А ты… ты просто играешь в героя. Потому что ничего другого не умеешь. Ты слабый. Жалкий. Бесполезный. И всегда таким будешь.
Что-то внутри Хоумлендера щёлкнуло.
Он не планировал этого. Не решал. Просто в какой-то момент счёт сбился, и волна — чёрная, холодная, абсолютная — поднялась из глубины и затопила его. Ярость. Не та, что он носил в себе годами, аккуратно складывал в список, сдерживал улыбкой и вежливыми словами. Другая. Древняя. Первобытная. Та, что была у него в лаборатории, когда он ещё не понимал, кто он, но уже знал, что весь мир ему враг.
Он встал.
Резко. Быстро. Тело, слабое тело, вдруг подчинилось ему с неожиданной легкостью. Он встал так, что Каэл отшатнулся на полшага — рефлекторно, сам не понимая почему.
— Что ты сказал? — спросил Хоумлендер. Голос тихий. Очень тихий. Опасный.
Каэл моргнул. Потом улыбнулся — но улыбка стала немного натянутой.
— Я сказал, что ты слабый, — повторил он. — И жалкий. И…
Хоумлендер ударил.
Не в брата. В стену. Кулак врезался в камень рядом с головой Каэла — и стена треснула. Не просто треснула. Камень раскололся, как сухая глина, и от удара во все стороны брызнули осколки. Пыль поднялась в воздух. Кусок стены — размером с кулак — вывалился наружу, в темноту ночи.
Каэл отшатнулся. Глаза расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.
Потому что глаза Хоумлендера вспыхнули.
Красный свет. Яркий, как раскалённое железо. Лазеры — не выстрелили, не прорвались наружу, но они были там, прямо за зрачками, готовые в любую секунду вырваться и испепелить всё перед собой. Хоумлендер чувствовал это. Чувствовал, как тепло поднимается из глубины, как глаза горят, как сила — его сила, его настоящая сила, — рвётся наружу, требуя выхода.
Он использовал секунды. Последние секунды. Всё, что у него было. На это. На это мгновение. На то, чтобы почувствовать себя собой.
Каэл смотрел на него. И в его глазах появилось то, чего Хоумлендер не видел там никогда. Страх. Настоящий, животный страх.
Рука Каэла рефлекторно метнулась к поясу. Меч — тот самый, с золочёной рукоятью, который брат не снимал даже за столом, — вылетел из ножен с коротким свистом. Это было не нападение. Просто рефлекс. Просто тело среагировало раньше, чем разум. Но Хоумлендер уже не контролировал себя.
Он даже не подумал. Лазеры вырвались из его глаз — два тонких, ярко-красных луча, — и прошли сквозь меч, как нож сквозь масло. Лезвие расплавилось, разлетелось на куски, зазвенело по полу. Рукоять упала из руки Каэла, обожжённая, дымящаяся.
Брат отшатнулся. Прижался спиной к двери. Руки дрожали. Лицо побелело.
— Что… что это… — прошептал он. — Что ты…
Хоумлендер сделал шаг вперёд.
Медленно. Спокойно. Глаза его всё ещё горели — красные, яркие, как два солнца. Лазеры были прямо за зрачками, сдерживаемые только его волей. Одно движение — одно желание — и от Каэла осталась бы горстка пепла.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Страх. Настоящий, животный страх. Я скучал по этому больше, чем по полёту.»
Он остановился в шаге от брата. Посмотрел на него сверху вниз. Так, как смотрел когда-то на тех, кто смел поднимать на него глаза. Как смотрел на Билли Бутчера за секунду до того, как тот ударил его ломом. Как смотрел на всех — на весь этот жалкий, ничтожный мир.
— Ты, — сказал он тихо. — Ты — жалкое насекомое. Ты бросил мне вызов. Ты, который не можешь даже меч удержать в руках, когда твой противник просто смотрит на тебя. Ты, который прячется за отцовской спиной, потому что знает — без него ты никто. Ты, который смеялся надо мной за спиной, думал, что я слабый, что я пустой, что я ошибка.
Он наклонился ближе. Голос стал ещё тише. Ещё опаснее.
— Я держал в руках города. Я сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на меня глаза. Я был богом, а ты… ты — червь. Ты — ничто. Ты думал, что я слабый? Ты думал, что я жалкий? Ты думал, что можешь смеяться надо мной?
Он выпрямился. Глаза его всё ещё горели.
— Посмотри на себя. Ты дрожишь. Ты боишься. Ты — тот самый «сильный», «талантливый», «будущий наследник». И ты боишься меня. Пустого. Никчёмного. Ошибку.
Каэл хотел что-то сказать. Открыл рот — но не смог. Горло сжалось. Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами, и в них был такой ужас, что Хоумлендер почти почувствовал что-то похожее на удовольствие. Настоящее. Глубокое. То самое, которое он не испытывал уже три месяца.
Он протянул руку. Взял Каэла за плечо.
Пальцы сомкнулись. Медленно. Сначала легко. Потом сильнее. Ещё сильнее. Он чувствовал, как хрустят кости под его пальцами. Как плоть проминается, как сухожилия натягиваются, как что-то внутри плеча брата ломается с тихим, влажным звуком.
Каэл вскрикнул. Громко. Отчаянно.
Хоумлендер не отпустил. Наоборот — поднял его. Одной рукой. Легко. Как пушинку. Тело Каэла оторвалось от пола, повисло в воздухе, ноги дёрнулись, руки заметались, пытаясь схватиться за что-то, за что угодно.
— Слушай меня внимательно, — сказал Хоумлендер. — Ты — ничто. Ты всегда был ничем. Все эти годы ты считал себя лучше меня только потому, что у тебя есть Аура. Но Аура — это не сила. Это просто искра. А я — не искра. Я — пожар. Я — солнце. Я — то, что сжигает всё вокруг, когда перестаёт сдерживаться.
Он сжал пальцы ещё сильнее. Каэл закричал.
— И если ты ещё раз подойдёшь ко мне. Если ты ещё раз скажешь хоть слово. Если ты ещё раз посмотришь на меня как на мусор… — Хоумлендер наклонился к самому лицу брата. — Я не буду тратить на тебя время. Я просто испепелю тебя. Медленно. С наслаждением. И когда от тебя останется горстка пепла, я развею её по ветру. И никто. Никто. Не узнает, что здесь произошло.
Он посмотрел в глаза Каэла. Красные глаза Хоумлендера отражались в расширенных зрачках брата, как два умирающих солнца.
— Ты понимаешь меня?
Каэл не ответил. Он не мог ответить. Из его горла вырывались только всхлипы, сдавленные, жалкие. И — Хоумлендер почувствовал это — что-то тёплое потекло по его бедру. Моча. Брат обмочился от страха.
«Вот оно. Вот настоящая сила. Вот настоящий страх. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»
И в этот момент время кончилось. Использование одновременно множества способностей истошило запас времени.
Секунды иссякли. Все до одной. Он потратил их все — на этот миг, на это мгновение абсолютного превосходства. Сила, которая держала его тело, вдруг исчезла. Просто пропала. Как будто кто-то выключил свет.
Рука Хоумлендера ослабла.
Он не хотел отпускать Каэла. Но пальцы разжались сами. Мышцы, которые секунду назад держали взрослого человека одной рукой, снова стали слабыми. Дрожащими. Человеческими. Тело брата соскользнуло с его руки и упало на пол.
Хоумлендер стоял над ним. Смотрел вниз. Пусто. Отстранённо.
«Всё. Кончилось. Все секунды. Все до одной. Я потратил три месяца на то, чтобы почувствовать это мгновение. И вот оно прошло.»
Внутри что-то оборвалось. Не ярость. Не злость. Что-то другое. Более тихое. Более болезненное. Жалость к себе. Он снова стал слабым. Снова стал пустым. Снова стал тем, над кем смеются. И теперь — теперь он даже не мог притворяться, что всё под контролем. Он потратил всё. Всё, что накопил. На одно мгновение. На одну секунду превосходства.
И это было мало.
Он смотрел на Каэла сверху вниз. Не с яростью. Не с презрением. Просто смотрел. Как на что-то, что больше не имеет значения. Как на пыль под ногами.
А Каэл смотрел на него.
И в его глазах — глазах, всё ещё полных ужаса, — мелькнуло что-то ещё. Не страх. Не ненависть. Понимание. Ошибочное, но понимание.
«Он думает, что я не хочу его трогать. Он думает, что я смотрю на него как на мусор. Он думает, что я — господин, а он — червь, которого не стоит даже убивать.»
Хоумлендер молчал. Смотрел. Не двигался. Не мог.
Каэл поднялся. Медленно. Дрожа. Опираясь на стену. Он смотрел на брата так, как смотрят на что-то, чего не понимают, но боятся до смерти. Потом — всхлипнул. Один раз. Тихо. И убежал. Дверь захлопнулась. Шаги простучали по коридору и затихли в темноте.
Хоумлендер остался один.
Он стоял посреди комнаты. Смотрел на дверь. На трещину в стене. На расплавленный меч на полу. На лужу мочи у двери.
И ничего не чувствовал. Только пустоту. Только слабость. Только эту слабую, дрожащую, хрупкую оболочку, которая снова стала его тюрьмой.
«Я потратил всё. Всё, что было. Три месяца. Сотни добрых дел. И всё — на одно мгновение. На один миг. И теперь у меня ничего нет. Ничего.»
Он сел на кровать. Медленно. Опустил голову на руки. Дышал тяжело. Как загнанный зверь.
«Но это было хорошо. Это было правильно. Я почувствовал это снова. Я почувствовал себя собой. Хоть на секунду. Хоть на одно мгновение. И это… это стоило того.»
Он поднял голову. Посмотрел на экран.
Общий запас времени: 0 секунд.
Пусто. Ноль. Ничего.
Он смотрел на этот ноль долго. Очень долго. А потом что-то в нём решилось. Просто. Тихо. Как щелчок замка.
«Я не останусь здесь. Не останусь в этом доме. Не останусь в этой комнате, где каждый день меня унижают. Не останусь с этими людьми, которые смотрят на меня как на мусор. Я уйду. Я найду другое место. Другой мир. Другое поле для охоты.»
Он встал. Оделся. Быстро. Уверенно. Взял меч, который висел на стене — простой, без украшений, но острый. Взял ножны. Взял плащ. Собрал в сумку всё, что могло пригодиться: немного еды, немного денег — те, что ему выдавали на мелкие расходы, — флягу с водой.
Он не оглянулся. Не посмотрел на комнату. Просто вышел. Закрыл за собой дверь. Тихо.
Коридоры замка были пусты. Слуги спали. Стражники дремали на постах. Никто не заметил, как старший сын герцога прошёл мимо, никто не остановил его, никто не спросил, куда он идёт.
Он вышел во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Он вдохнул его глубоко. Полной грудью. Как будто впервые за три месяца.
Конюшня была рядом. Он вошёл. Лошади заволновались, почуяв чужого, но он быстро нашёл ту, что ему приглянулась — гнедую, крепкую, не слишком заметную. Оседлал её. Быстро. Уверенно. Он не умел этого раньше, но чужая память подсказала движения.
Он вывел коня за ворота. Никто не остановил его. Никто не спросил, куда он. Никто не заметил.
Он сел в седло. Посмотрел на замок — тёмный, огромный, молчаливый. На окна, за которыми спали те, кто презирал его. На стену, которую он пробил кулаком. На всё это.
«Я вернусь. Когда-нибудь. Когда стану достаточно сильным. И тогда вы все пожалеете. Все. Каждый из вас.»
Он развернул коня. И поехал. Прочь. В темноту. В ночь. Туда, где, как он слышал, был город — большой, шумный, полный авантюристов и искателей приключений. Город, где сила решала всё. Город, где он мог начать заново.
Дорога была долгой.
Четыре месяца. Сто двадцать с лишним дней. Он ехал по пыльным трактам, ночевал в придорожных трактирах, ел что придётся, спал где придётся. Он не жаловался. Не стонал. Не позволял себе ни одной минуты слабости. Он просто шёл — вперёд, день за днём, шаг за шагом.
И он копил.
Каждый день — новые добрые дела. В деревнях, через которые он проезжал, — спасённые кошки, возвращённые собаки, помощь старикам, помощь детям. На дорогах — защита от бандитов, помощь путникам, спасение заблудившихся. В городах — мелкие услуги, за которые платили улыбкой, а не монетой.
Он делал это тихо. Незаметно. Не привлекая к себе внимания. Улыбался. Кивал. Был вежливым. Идеальным. Святым.
«Каждая спасённая кошка — секунда. Каждый возвращённый ребёнок — минута. Каждая помощь — время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое я храню, как скупец хранит золото.»
Он не использовал силы. Почти не использовал. Только микроскопические дозы — когда нужно было поднять что-то слишком тяжёлое, когда нужно было ускориться, чтобы успеть, когда нужно было удержать равновесие на краю. Никто не замечал. Никто не должен был замечать.
Он копил. Медленно. Тихо. Упорно.
И к концу четвёртого месяца, когда на горизонте наконец показались стены города — большого, шумного, полного людей, — он сел на обочине дороги, закрыл глаза и вызвал экран.
Общий запас времени: 1 час 3 минуты 17 секунд.
Час. Один час. Шестьдесят три минуты. Три тысячи восемьсот секунд.
Он смотрел на это число долго. Очень долго.
«Час. Я потратил четыре месяца. Четыре месяца добрых дел. Четыре месяца унижений. Четыре месяца притворства. И всё, что у меня есть, — один час силы. Один жалкий час.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя. Горько. Тяжело. Но с чем-то похожим на удовлетворение.
«Но это больше, чем было. Гораздо больше. И это только начало. Я буду копить дальше. В этом городе. В городе авантюристов. Здесь больше возможностей. Больше добрых дел. Больше шансов. Больше силы.»
Он встал. Отряхнул пыль с одежды. Посмотрел на город. На стены, на башни, на дым, поднимающийся к небу. На людей, которые шли по дороге — такие же усталые, такие же грязные, такие же живые.
«Город авантюристов. Гильдия. Место, где собираются те, кто ищет приключений. Место, где можно найти работу. Место, где можно стать кем-то.»
Он поправил меч на поясе. Взял коня за уздечку. И пошёл вперёд. К воротам. К городу. К новой жизни.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он вошёл в город.
Утро в поместье герцога Ортвина началось не с петухов и не с привычного звона вёдер на кухне. Оно началось с крика.
Кричала Марта. Та самая служанка, что когда-то стучалась в дверь старшего сына с жалостью в глазах, а потом научилась стучаться с почтением. Она вошла в его комнату с кувшином воды — как делала каждое утро последние месяцы, — и замерла на пороге.
Комната была пуста.
Нет. Не просто пуста. Комната была разорена.
Стена — та самая стена, у которой стояла кровать, — зияла дырой. Камень выкрошился, обнажив грубую кладку и тёмную пустоту за ней. Осколки валялись по полу, крупные, как кулак, мелкие, как галька. На полу, у двери, темнело пятно. Марта не сразу поняла, что это, — а когда поняла, отшатнулась и выронила кувшин.
Вода разлилась по земляному полу, смешалась с пылью. Кувшин покатился и замер.
А в центре комнаты, на полу, лежал меч.
Точнее — то, что от него осталось. Лезвие расплавилось, скрутилось, обуглилось по краям. Рукоять, когда-то золочёная, почернела и потрескалась. Металл был ещё тёплым на ощупь — Марта не решилась проверить, но она видела, как от него поднимается тонкая струйка дыма.
Она стояла и смотрела. Долго. Потом развернулась и побежала.
Герцог Ортвин узнал обо всём через десять минут.
Он не кричал. Он никогда не кричал. Он просто сидел за столом в своём кабинете, слушал сбивчивый доклад Марты, смотрел на неё холодными серыми глазами — и молчал. Марта запиналась, путалась, повторяла одно и то же. Дыра в стене. Пятно на полу. Расплавленный меч. Пустая кровать. И — ни следа старшего сына.
— Позовите Каэла, — сказал герцог, когда она закончила.
Марта убежала.
Герцог остался сидеть. Смотрел в окно. Думал.
«Ушёл. Взял коня и ушёл. Ночью. Никто не заметил. Никто не остановил.»
Он не чувствовал злости. Злость была роскошью, которую он не позволял себе уже много лет. Но что-то в нём шевельнулось — холодное, тяжёлое, как камень, упавший в воду. Что-то, что он не мог назвать словом.
Он вспомнил вчерашний разговор. Вспомнил свои слова — те самые, произнесённые ровным голосом, без эмоций. «Ты — не наследник. Ты — бесполезен. Я больше не буду тратить на тебя время». Он не сожалел о них. Они были правдой. Но теперь, глядя в окно, он впервые за много лет подумал о том, что бывает после правды. После того, как правда сказана и ничего не остаётся.
Дверь открылась. Вошёл лекарь — сутулый старик с седой бородой, вечно недовольным лицом и руками, которые всегда пахли травами.
— Господин, — сказал он. — Ваш сын…
— Знаю, — перебил герцог. — ранен?
Лекарь помолчал.
— Плечо сломано, — сказал он наконец. — Не трещина. Полный перелом. Ключица и сустав. Я вправил, что мог, но… — он покачал головой. — Кто-то схватил его. Очень сильно. Не просто схватил — сжал. Я видел такие повреждения раз в жизни. На войне. Когда человек попадает в пасть к твари.
Герцог не пошевелился.
— Сжал, — повторил он. — Одной рукой?
— Судя по следам — да, — сказал лекарь. — Одной. Правой.
Тишина. Герцог смотрел на лекаря. Лекарь смотрел в пол.
— Идите, — сказал герцог.
Лекарь ушёл.
Каэл сидел в своей комнате, в кресле у окна. Он не двигался. Не читал. Не смотрел в окно. Просто сидел, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и смотрел в одну точку на стене.
Плечо болело. Сильно. Лекарь дал ему настойку, но она почти не помогала. Боль пульсировала в такт сердцу, отдавала в шею, в спину, в зубы. Каждый вдох отзывался в ключице. Каждое движение — даже самое маленькое — заставляло его стискивать зубы.
Но боль в плече была ничем по сравнению с тем, что сидело внутри.
Страх.
Он не мог его выгнать. Не мог стряхнуть. Не мог забыть. Он закрывал глаза — и снова видел красный свет. Снова видел, как меч — его меч, его гордость, подарок отца на шестнадцатилетие, — расплавляется, скручивается, разлетается на куски от одного взгляда. Снова видел, как брат — слабый, жалкий, пустой брат — поднимает его одной рукой, как котёнка, и сжимает плечо так, что кости хрустят.
Снова слышал его голос. Тихий. Ровный. Спокойный.
«Ты — жалкое насекомое. Ты бросил мне вызов.»
Каэл вздрогнул. Прижал руку к плечу сильнее. Боль отозвалась резко, остро — но это было хорошо. Боль отвлекала. Боль не давала думать о том, о чём думать не хотелось.
Он не понимал.
Он не понимал, что произошло. Он не понимал, откуда у брата эта сила. Не понимал, как человек без Ауры — без единой искры, без единой вспышки, которого он сам проверял сотни раз, — вдруг становится… этим. Не понимал, как глаза могут светиться красным. Как меч может плавиться от одного взгляда. Как рука — тонкая, слабая, всегда дрожащая рука — может держать взрослого человека в воздухе, как тряпку.
Он не понимал. И от этого было ещё страшнее.
Потому что если он не понимал — значит, он не мог предсказать. Не мог подготовиться. Не мог защититься.
А если Хоумлендер вернётся…
Каэл закрыл глаза. Дыхание сбилось. Он снова почувствовал, как тёплое течёт по бедру. Тот самый стыд. Тот самый ужас. Он обмочился. Он, Каэл, будущий наследник герцога Ортвина, сильный, талантливый, гордость отца, — обмочился от страха, как ребёнок.
И брат смотрел на него. Молча. Сверху вниз. Как на мусор.
«Он не убил меня. Не испепелил. Просто смотрел. Как будто я не стою даже его времени. Как будто я — настолько ничтожество, что он не хочет марать об меня руки.»
Эта мысль жгла сильнее, чем боль в плече. Сильнее, чем страх. Сильнее, чем стыд.
И всё же — страх был сильнее всего.
Потому что Каэл знал: если он расскажет отцу. Если он хоть словом обмолвится о том, что произошло в той комнате. Если он скажет, что брат — не пустой, что у него есть сила, что он — что-то другое, что-то страшное, — то Хоумлендер узнает. Он всегда узнавал. Он всегда чувствовал. И тогда он вернётся.
И на этот раз не будет смотреть. На этот раз он сделает то, что обещал.
«Я просто испепелю тебя. Медленно. С наслаждением. И когда от тебя останется горстка пепла, я развею её по ветру. И никто. Никто. Не узнает, что здесь произошло.»
Каэл всхлипнул. Тихо. Сдавленно. Он не хотел плакать. Не хотел. Но слёзы шли сами — горячие, злые, беспомощные. Он сидел в кресле, прижимал руку к сломанному плечу, и плакал. Как ребёнок. Как тот, кем он всегда боялся быть.
Дверь открылась.
Каэл вздрогнул. Резко, всем телом, — и застонал от боли, пронзившей плечо.
Вошёл отец.
Герцог Ортвин был спокоен. Как всегда. Лицо — каменное. Глаза — холодные. Он подошёл, остановился в двух шагах от кресла. Посмотрел на сына. Долго. Молча.
Каэл смотрел на него снизу вверх. Глаза красные от слёз. Дыхание сбитое. Рука прижата к плечу.
— Что случилось? — спросил герцог.
Голос ровный. Без эмоций. Как всегда.
Каэл открыл рот. Хотел сказать. Хотел рассказать всё — про красные глаза, про расплавленный меч, про руку, сжимающую плечо, про угрозы, про страх, про то, как он обмочился, как убежал, как дрожал всю ночь, не смыкая глаз.
Но слова застряли в горле.
«Если я скажу… если он узнает… он вернётся. Он вернётся, и тогда…»
Он закрыл рот. Сглотнул. Слёзы потекли снова — он не мог их остановить. Только всхлипнул. Тихо. Прижал руку к плечу. Боль отозвалась резко, но это было лучше, чем слова. Боль можно было терпеть. Слова — нельзя.
Герцог смотрел на него.
— Каэл, — сказал он. — Я задал вопрос.
Каэл молчал. Смотрел в пол. Плечо болело. Внутри — страх. Страх перед отцом. Страх перед братом. Страх, который был сильнее всего остального.
Он не мог сказать. Не мог.
— Я… — начал он. Голос сорвался. Он снова всхлипнул. — Я не…
Он замолчал. Прижал руку к плечу сильнее. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.
Герцог ждал.
Минуту. Две. Пять.
Каэл не сказал ничего. Только скулил — тихо, жалко, сдавленно. Как раненый зверь. Как ребёнок, который не может объяснить, что его напугало, но боится, что если объяснит — будет хуже.
Герцог смотрел на него. Долго. Очень долго.
А потом что-то в его глазах изменилось. Что-то, чего Каэл не видел никогда. Разочарование? Гнев? Он не понял. Но это было холодное, тяжёлое, и оно прошло так же быстро, как появилось.
— Хорошо, — сказал герцог.
Он повернулся. Пошёл к двери. Остановился на пороге.
— Когда решишь сказать правду, — произнёс он, не оборачиваясь, — я буду в кабинете.
Он вышел. Дверь закрылась.
Каэл остался один.
Он сидел в кресле. Смотрел на закрытую дверь. Слёзы всё ещё текли. Плечо всё ещё болело.
«Он вернётся. Он обязательно вернётся. И если я скажу хоть слово… если отец узнает… он придёт за мной.»
Он сжался в кресле. Маленький. Сломанный. Напуганный.
Тот самый «сильный», «талантливый», «будущий наследник».
Герцог Ортвин сидел в кабинете. Перед ним лежали два предмета.
Первый — расплавленный меч. Точнее, то, что от него осталось: бесформенный кусок металла, обугленный, скрученный, с вкраплениями чего-то, что когда-то было золотом на рукояти. Герцог взял его в руки. Тяжёлый. Тёплый. Он повертел его, рассматривая. Края оплавлены. Металл не сломан — расплавлен. Как будто его держали в кузнечном горне. Или под взглядом… чего-то.
Он не знал, что может так плавить металл. Никакая Аура не могла. Никакая сила, известная ему, не могла сделать такое. Он видел, как Аура усиливает клинок, как она делает лезвие твёрже, острее, ярче. Но он никогда не видел, чтобы Аура плавила сталь.
Он отложил меч. Взял второй предмет.
Осколок стены. Тот самый, что вывалился из дыры в комнате старшего сына. Герцог поднял его, посмотрел на излом. Камень раскололся не от удара молотом. Не от давления. От чего-то другого. От чего-то, что вошло в стену, как нож в масло, и разорвало её изнутри.
Он сжал осколок в руке. Посмотрел на дверь.
«Он не сказал. Каэл не сказал. Он боится.»
Герцог Ортвин не был глупцом. Он прожил пятьдесят три года. Он управлял землями, воевал, судил, казнил, миловал. Он знал людей. Знал своих сыновей.
Каэл боялся. Не его. Не отца. Он боялся брата. Того самого брата, которого всю жизнь считал пустым.
«Что ты сделал, мальчик? Что ты такое?»
Герцог положил осколок на стол. Рядом с мечом. Посмотрел на них. Долго.
Он не знал ответа. И это было хуже всего.
К вечеру новость разошлась по поместью.
Слуги шептались в коридорах. Стражники переговаривались у ворот. Кухарки обсуждали на кухне. Повара, конюхи, прачки — все говорили об одном.
Старший сын ушёл.
Тот самый старший сын. Тот, что три месяца назад был пустым, жалким, никому не нужным. Тот, что потом начал помогать людям. Тот, что спасал кошек, возвращал собак, находил детей, защищал крестьян от бандитов. Тот, что улыбался. Кивал. Был вежливым. Был добрым.
Тот, кого люди начали любить.
И теперь он ушёл.
Никто не знал, куда. Никто не знал, зачем. Никто не знал, почему. Но слуги — те, что знали больше, чем говорили, — шептались о том, что ночью в комнате старшего сына что-то произошло. Что-то страшное. Что-то, о чём младший сын боится говорить даже отцу.
И люди при поместье — крестьяне, что приходили к воротам, слуги, что работали во дворе, стражники, что стояли на стенах, — все они чувствовали одно и то же.
Печаль.
Потому что ушёл тот, кто безвозмездно помогал им. Тот, кто не требовал ничего взамен. Тот, кто просто делал добро — тихо, без пафоса, без славы. Тот, кто был для них не просто наследником герцога, а кем-то другим. Кем-то, кого они ждали. Кем-то, кого они любили.
Илва, та самая женщина, чьих детей Хоумлендер вытащил из логова твари, стояла у ворот поместья. Она пришла утром — как приходила каждую неделю, — чтобы поблагодарить молодого господина за спасение сыновей. Принесла корзину яиц, кусок сыра, вязанку сушёных трав. Всё, что могла. Всё, что у неё было.
Но у ворот её встретила тишина.
Стражники смотрели в сторону. Слуги не поднимали глаз. Кто-то из женщин плакал у стены.
Илва остановилась. Посмотрела на них. Потом на пустой двор. Потом снова на них.
— Что случилось? — спросила она.
Никто не ответил. Но она поняла. По лицам. По глазам. По тишине.
Она опустила корзину на землю. Медленно. Села рядом. И заплакала.
Не громко. Тихо. Как плачут те, кто потерял что-то важное. Что-то, что нельзя вернуть.
Рядом с ней сел старик, которому Хоумлендер когда-то помог донести воду. Потом — мальчишка-подмастерье, которому он вернул ведро. Потом — пастух, чьего ягнёнка он нашёл в поле. Потом — ещё один. Ещё. Ещё.
К вечеру у ворот поместья собралась толпа. Молчаливая. Печальная.
Они не кричали. Не требовали. Не спрашивали. Они просто стояли. Смотрели на пустые окна. И молчали.
Потому что ушёл тот, кто был для них светом в этом тёмном, жестоком мире. Тот, кто не требовал ничего. Тот, кто просто помогал.
И они не знали, вернётся ли он когда-нибудь.
Внутри поместья герцог Ортвин сидел в кабинете. Смотрел на расплавленный меч и осколок стены. Думал.
А Каэл сидел в своей комнате. Прижимал руку к сломанному плечу. Плакал. И боялся.
Боялся, что брат вернётся.
И боялся, что не вернётся.
Потому что если вернётся — он сделает то, что обещал. А если не вернётся — то Каэл останется один. С этим страхом. С этим стыдом. С этим знанием, что он, «сильный», «талантливый», «будущий наследник», — на самом деле ничего не стоит. Ничего.
Он сжался в кресле. Маленький. Сломанный. Напуганный.
Тот самый «сильный».
А далеко-далеко, за много миль от поместья, по пыльной дороге ехал всадник на гнедом коне. Он не оглядывался. Не сожалел. Не думал о том, что оставил позади.
Он думал о будущем. О городе, который ждал его впереди. О гильдии авантюристов. О новых возможностях. О новых добрых делах. О новых секундах.
Общий запас времени: 1 час 3 минуты 17 секунд.
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Я вернусь. Когда-нибудь. Когда стану достаточно сильным. И тогда вы все пожалеете. Все. Каждый из вас.»
Он пришпорил коня. И поехал дальше. Вперёд. К городу.
К новой жизни.
Город назывался Вейлгард.
Даниэль — это имя всплыло в памяти само, как только он увидел городские стены. Словно чужая жизнь, которую он носил в себе четыре месяца, наконец решила напомнить о себе. Даниэль. Старший сын герцога Ортвина. Мальчик, который родился слабым, рос слабым и умер слабым — на краю обрыва, в холодной реке, в одиночестве.
Хоумлендер никогда не использовал это имя. И никто в поместье его не использовал. Для отца он был «ты». Для матери — «мальчик», произнесённое шёпотом. Для брата — «братец», всегда с усмешкой. Для слуг — «молодой господин» или, за глаза, «пустой». Для крестьян — «милорд» или «наш спаситель». Никто не называл его по имени. Никто не помнил, что у него вообще есть имя.
«Даниэль. Мальчик, которого никто не звал по имени. Мальчик, который шагнул с обрыва, потому что больше не мог быть никем.»
Он не чувствовал к этому имени ни жалости, ни презрения. Просто отметил его, как отмечают деталь, которая может пригодиться. Если он собирается жить в этом мире долго — а он собирался, — ему нужно имя. Хоумлендер — не имя. Хоумлендер — титул. И здесь, в этом мире, титул ничего не стоил. Здесь стоило что-то другое.
Вейлгард раскинулся у подножия холмов, в двух днях пути от поместья. Город был большим — тысяч десять, может, пятнадцать жителей, — но не богатым. Стены его были сложены из серого камня, тронутого мхом, ворота — из тёмного дуба, окованного железом. Внутри пахло дымом, навозом, рыбой и чем-то ещё, что Хоумлендер не сразу опознал. Потом понял: порохом. Мелким, дешёвым, которым чистили камины.
«Средневековье. Настоящее. Без камер, без рейтингов, без „Семёрки“. Просто люди, грязь и сила.»
Он проехал по главной улице, разглядывая всё без стеснения. Рынок, кузницы, таверны, лавки. Люди — крестьяне, ремесленники, торговцы, наёмники. У последних он задержал взгляд. Авантюристы. Их было видно сразу — по оружию, по доспехам, по тому, как они держались. Уверенно. Опасно. Так, как держатся люди, которые каждый день смотрят смерти в лицо и давно перестали её бояться.
Он искал здание гильдии.
Нашёл быстро. Оно стояло на площади, в самом центре города. Большое, каменное, трёхэтажное, с широкими дверями и вывеской — гербом из перекрещённых мечей и щита. Над входом горел фонарь, хотя был день. Внутри было шумно.
Хоумлендер спешился. Привязал коня у столба. Поправил плащ — простой, дорожный, без гербов. Взял меч. И вошёл.
Внутри пахло пивом, потом и бумагой.
Первый этаж гильдии был большим залом, заставленным столами. За ними сидели авантюристы — десятки, может, сотни. Пили. Ели. Играли в кости. Спорили. Смеялись. У стены стояла огромная доска с объявлениями, облепленная листами пергамента. Напротив — длинная стойка, за которой сидели несколько служащих: женщины в серых платьях и мужчины с чернильными пятнами на пальцах.
Хоумлендер подошёл к стойке.
Женщина за стойкой — молодая, с усталым лицом и аккуратной косой — подняла на него глаза. Оглядела. Быстро. Опытно. По одежде, по мечу, по обуви. Он знал этот взгляд. Так смотрят те, кто каждый день оценивает людей по одёжке, потому что от этого зависит их работа.
— Новенький? — спросила она.
— Да, — сказал он. Улыбнулся. Мягко. Вежливо. — Хочу записаться в гильдию.
Она кивнула. Достала из-под стойки лист пергамента, перо, чернильницу.
— Имя?
Хоумлендер замер.
«Даниэль. Мальчик, которого никто не звал по имени.»
— Даниэль, — сказал он. — Просто Даниэль.
Женщина записала. Не поднимая глаз.
— Откуда?
— С востока, — сказал он. — Из-под Ортвина.
Она снова кивнула. Записала. Потом подняла глаза.
— Опыт? Ранг? Гильдейские метки?
— Нет, — сказал он. — Ничего.
Женщина посмотрела на него внимательно. Дольше, чем нужно. Потом — вздохнула.
— Понятно, — сказала она. И в этом «понятно» было всё: и лёгкое презрение, и привычная усталость, и то, что она видела таких, как он, сотни раз.
Она достала из-под стойки металлический жетон — простой, из дешёвого сплава, с выбитой на нём буквой «Ф». Положила на стойку.
— Ф-ранг, — сказала она. — Начальный. Ты можешь брать задания только этого ранга. Смотри на доске. Мелочи: травы, крысы, пропавшие вещи. Никаких подземелий. Никаких монстров. Никаких групп, пока не поднимешься.
Хоумлендер взял жетон. Тёплый. Дешёвый. Смехотворный.
«Ф-ранг. Начальный. Я, который был выше всех в своём мире. Я, который держал в руках города. Теперь я — Ф-ранг.»
Он улыбнулся. Вежливо.
— Спасибо, — сказал он.
Женщина кивнула. Отвернулась. Занялась другими.
Хоумлендер отошёл от стойки. Оглядел зал. Авантюристы — все в доспехах, все с оружием, все с жетонами на шеях или поясах. Он видел «Г», «Е», «Д». Изредка — «В». Один раз — «Б», на плече здоровенного мужика с шрамом через всё лицо.
И он видел, как они смотрят на него.
Оценивающе. Насмешливо. Как на чужого.
— Глянь, — сказал кто-то за столом, недостаточно тихо. — Богатенький сынок. Решил поиграть в приключения.
— Одежда дорогая, а жетон Ф, — ответил другой. — Долго не протянет.
— Ставлю пять серебряных, что он уйдёт через неделю.
— Ставлю десять, что через три дня.
Хоумлендер слышал это. Слышал каждое слово. Он знал таких людей. Знал этот тон. Он слышал его всю жизнь — в лаборатории, в «Семёрке», в толпе, в совете директоров. Презрение. Насмешка. Уверенность в собственном превосходстве.
«Богатенький сынок. Решил поиграть. Через три дня. Ха. Если бы вы знали. Если бы вы только знали, кто перед вами.»
Он не обернулся. Не ответил. Просто подошёл к доске с объявлениями. Посмотрел. Мелкие задания: сбор трав, чистка сточных канав, помощь в кузнице, поиск пропавшей кошки. Смехотворно. Унизительно.
Он уже собирался взять один из листов — любой, лишь бы начать копить секунды, — когда за спиной раздался голос.
— Не советую.
Хоумлендер обернулся.
Перед ним стоял мужчина. Лет тридцати пяти, может, сорока. Среднего роста, крепкого сложения, с гладко выбритым лицом и короткими тёмными волосами. На нём был добротный кожаный доспех, чистый, ухоженный, без царапин. На поясе — топор. Хороший топор. На шее — жетон. «Б».
Он улыбался. Широко. Приветливо. Так, как улыбаются люди, которые хотят вам понравиться.
«Ага. Вот ты кто.»
Хоумлендер знал таких. Слишком хорошо знал. Он видел их в «Семёрке» — вице-президентов, которые хотели стать президентами. Видел их в лаборатории — учёных, которые хотели занять место Вогеля. Видел их в толпе — журналистов, которые хотели подобраться ближе. Люди, которые улыбаются слишком широко. Слишком приветливо. Слишком быстро.
Люди, которые хотят чего-то от вас.
— Почему не советуешь? — спросил Хоумлендер. Спокойно. С улыбкой. Такой же широкой.
Мужчина рассмеялся. Легко. Дружелюбно.
— Потому что эти задания — дерьмо, — сказал он. — Копейки. Ты будешь месяц собирать травы, чтобы заработать на ночлег. А вот у меня есть предложение получше.
Он наклонился ближе. Понизил голос. Доверительно.
— Меня зовут Брайн. Б-ранг. Пять лет в гильдии. Пятьдесят с лишним выполненных заданий. Я собираю группу на Минотавра.
Хоумлендер приподнял бровь.
— Минотавр?
— Да, — сказал Брайн. — Тварь завелась в деревне в двух днях отсюда. Терроризирует крестьян. Гильдия дала задание. Награда — приличная. Но одному не справиться. Нужна группа. Ты — новенький, но выглядишь крепким. Мне нужны люди. А тебе — опыт и деньги.
Он улыбнулся шире.
— Я Б-ранг. Со мной никаких проблем не будет. Опытный искатель. Ты просто будешь рядом, прикрывать спину. Опасности почти нет. Я всё сделаю сам. Ты только получишь свою долю.
Хоумлендер смотрел на него.
«Врёшь. Ты врёшь, Брайн. Я знаю таких, как ты. Ты видишь во мне богатенького сынка, у которого есть деньги. Ты хочешь завести меня в лес, убить и забрать всё, что у меня есть. Может, продать. Может, просто бросить. Но ты не собираешься делиться наградой. Ты вообще не собираешься идти к Минотавру.»
Он хотел отказаться. Прямо. С презрением. С насмешкой. Показать этому ничтожеству, что он не так прост, как кажется. Хотел сказать что-то вроде: «Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты задумал. И я не собираюсь с тобой никуда идти».
Но не успел.
Перед глазами вспыхнул экран.
Новое задание.
Цель: Брайн, авантюрист ранга Б.
Задача: ликвидировать цель.
Награда: 20 минут использования сверхспособностей.
Причина: цель планирует убийство и ограбление. Предотвращение невинных жертв.
Хоумлендер смотрел на экран.
Долго.
Внутри что-то шевельнулось. Тёплое. Приятное. То самое чувство, которое он испытывал, когда видел перед собой цель. Когда знал, что кто-то умрёт. Когда знал, что это будет правильно.
«Двадцать минут. Двадцать минут за то, чтобы убить это ничтожество. Двадцать минут. Это больше, чем я накопил за месяц в поместье.»
Он поднял глаза на Брайна. Улыбнулся. Широко. Голливудски. Той самой улыбкой, которая когда-то заставляла миллионы людей верить, что он — герой.
— Согласен, — сказал он. — Когда выходим?
Они вышли утром.
Брайн был в приподнятом настроении. Шутил. Рассказывал истории о своих подвигах — как он убил гидру в подземелье, как спас деревню от банды гоблинов, как его чуть не съел дракон. Хоумлендер слушал. Кивал. Улыбался. Иногда задавал вопросы — правильные, внимательные, те, что заставляли Брайна чувствовать себя важным.
«Гидра. Гоблины. Дракон. Врёшь, врёшь, врёшь. Ты никогда не убивал гидру. Ты никогда не видел дракона. Ты — мелкий убийца, который зарабатывает на жизнь тем, что убивает таких, как я. Богатеньких сынков. Глупых новичков. Тех, кто не знает правил.»
Но он не показывал этого. Улыбался. Кивал. Смеялся над шутками Брайна.
— А ты откуда? — спросил Брайн. В третий раз за час.
— С востока, — сказал Хоумлендер. — Из-под Ортвина.
— Знаю Ортвина, — сказал Брайн. — Большое поместье. Богатое. Ты там служил?
— Что-то вроде того, — сказал Хоумлендер.
— Что-то вроде того, — повторил Брайн. Усмехнулся. — Слушай, парень, ты мне нравишься. Честно. Ты зелёный, но не глупый. Есть в тебе что-то. Что-то, чего я не могу понять.
Он посмотрел на Хоумлендера внимательно.
— Ты точно новичок? Как-то ты держишься не так, как новички.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Я много где был, — сказал он. — Много чего видел.
— Да? — Брайн прищурился. — И что же ты видел?
— Всякое, — сказал Хоумлендер. — Города. Людей. Смерть.
Брайн рассмеялся. Легко. Дружелюбно.
— Философ, — сказал он. — Ладно, философ. Скоро привал. Отдохнём, поедим. А потом — к деревне.
Он похлопал Хоумлендера по плечу. Дружески. По-товарищески.
Хоумлендер улыбнулся в ответ.
«Привал. Да. Конечно.»
Привал был в лесу. Глухом, тёмном, далеко от дороги. Брайн свернул с тракта без предупреждения. Хоумлендер не спросил почему. Просто пошёл следом.
Они остановились на маленькой поляне, окружённой густым кустарником. Брайн спешился. Хоумлендер тоже. Брайн развёл костёр — быстро, умело. Достал из сумки хлеб, сыр, флягу с вином. Предложил Хоумлендеру.
— Ешь, — сказал он. — Дорога долгая.
Хоумлендер взял хлеб. Откусил. Медленно. Наблюдая.
Брайн ел молча. Смотрел на огонь. Иногда — на Хоумлендера. Оценивающе.
А потом он отложил хлеб. Встал. Подошёл к своему коню. Достал из седельной сумки топор.
Хоумлендер смотрел на него. Спокойно.
Брайн обернулся. Топор в руках. Улыбка на лице. Но улыбка была другой. Не приветливой. Хищной.
— Знаешь, парень, — сказал он. — Мне твоё снаряжение приглянулось. Дорогое. Хорошее. Такое не каждый день встретишь.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты, конечно, зелёный. Неопытный. Думал, что я поведу тебя к Минотавру. Буду прикрывать спину. Делиться наградой. — Он хмыкнул. — Дурак. Никакого Минотавра нет. Ну, то есть он есть, но я туда не собираюсь. Я собираюсь забрать всё, что у тебя есть, и оставить тебя здесь. Волки к утру разберутся.
Он поднял топор.
— У тебя нет шансов, — сказал он. — Я — Б-ранг. Я убивал тварей, которые тебе и не снились. А ты — никто. Богатенький сынок, который решил поиграть в приключения. Так что будь умницей. Снимай меч. Отдавай сумку. Может, тогда я оставлю тебе жизнь.
Хоумлендер смотрел на него.
Долго. Молча.
А потом — испугался.
Наигранно. Идеально. Он сжался, отшатнулся, поднял руки. Глаза расширились. Дыхание сбилось. Всё, как надо. Всё, как учили в «Семёрке». Всё, как он делал тысячи раз перед камерами.
— Пожалуйста, — сказал он. Голос дрожал. — Не надо. Я всё отдам. Всё, что хочешь. Только не убивай.
Брайн рассмеялся.
— Вот так-то лучше, — сказал он. — Снимай меч. Медленно. Без фокусов.
Хоумлендер потянулся к мечу. Медленно. Дрожащими руками. Брайн смотрел на него. Улыбался. Наслаждался.
И в этот момент Хоумлендер использовал силу.
Не всю. Только секунды. Две. Три. Ровно столько, чтобы ускориться. Чтобы его рука двигалась быстрее, чем Брайн мог заметить. Чтобы он оказался ближе, чем был.
Он схватил запястье Брайна. Сжал.
Хруст.
Брайн закричал. Топор выпал из его руки, упал на землю. Хоумлендер отпустил запястье — оно висело под неправильным углом, сломанное, беспомощное. Брайн отшатнулся. Схватился за руку. Посмотрел на Хоумлендера. Глаза расширились. В них был шок. Настоящий. Глубокий. Животный.
— Что… как… — прошептал он.
Хоумлендер выпрямился. Отряхнул плащ. Посмотрел на Брайна сверху вниз. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Рад был знакомству, — сказал он. — Но мне пора.
Он использовал ещё секунду. Шаг вперёд. Кулак в лицо Брайна. Сильно. Слишком сильно для обычного человека. Хруст. Кровь. Брайн упал. Голова мотнулась. Глаза закатились.
Хоумлендер постоял над ним секунду. Посмотрел.
«Вот оно. Ещё одна цель. Ещё один человек, который думал, что я — никто. Ещё один труп.»
Он наклонился. Обыскал тело. Быстро, умело — чужая память подсказала движения. Нашёл кошель. Открыл. Внутри — золото. Несколько монет. Он не знал их ценности — в прежнем мире он никогда не задумывался о деньгах, у него их было столько, что он не считал. Но здесь… здесь это могло быть важно. Он забрал монеты. Положил в свою сумку. Выпрямился.
Посмотрел на экран.
Задание выполнено.
Награда: 20 минут использования сверхспособностей.
Общий запас времени: 1 час 15 минут 42 секунды.
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Двадцать минут. За одно убийство. Это больше, чем я заработал за месяц, спасая кошек. Может, этот мир не так уж плох.»
Он уже собирался сесть на коня и вернуться в город, когда экран вспыхнул снова.
Новое задание.
Цель: Минотавр.
Задача: уничтожить монстра.
Награда: 25 минут использования сверхспособностей.
Причина: защита деревни. Предотвращение массовых жертв.
Хоумлендер посмотрел на экран.
«Двадцать пять минут. Ещё двадцать пять. Итого — почти два часа. Уже что-то.»
Он посмотрел в сторону деревни. Туда, где, по словам Брайна, терроризировал крестьян Минотавр. Он не знал точно, где это. Не знал дороги. В прежнем мире он летал — просто поднимался в воздух и летел, глядя на землю сверху. Здесь он не мог летать. Пока не мог.
«Ладно. Найду. Деревня не может быть далеко. Брайн сказал — два дня пути. Я поеду по дороге. Спрошу. Найду.»
Он сел на коня. Развернул его. И поехал.
Деревня называлась Тихий Брод.
Она стояла на берегу мелкой реки, в низине между двумя холмами. Двадцать домов, может, тридцать. Церквушка с покосившейся колокольней. Кузница. Мельница. Обычная деревня. Таких сотни в этом королевстве.
Но сейчас она не была обычной.
Хоумлендер увидел дым издалека. Чёрный, густой, поднимающийся к небу. Он пришпорил коня. Быстрее. Ещё быстрее.
Когда он подъехал, деревня уже горела.-
Старик Хельмут не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как тварь вышла из леса.
Час? Два? Может, больше. Солнце уже клонилось к закату, но небо было затянуто дымом, и невозможно было понять, день сейчас или вечер. Всё вокруг горело. Дома, сараи, стога сена. Огонь трещал, пожирал дерево, поднимался к небу. Где-то кричали люди. Где-то плакали дети.
Хельмут стоял на площади — если можно назвать площадью пятачок земли между колодцем и кузницей — с вилами в руках. Рядом с ним стояли ещё семеро. Мужчины. Крестьяне. Кузнец, мельник, пастух, двое охотников, его собственные сыновья. Все — с тем, что было под рукой. Вилы. Топоры. Косы. Молот. Один — с охотничьим луком, но стрел осталось три.
Перед ними стоял Минотавр.
Хельмут видел его раньше — на картинках в церкви, в рассказах заезжих торговцев. Но картинки врут. Картинки не передают, как это — стоять перед тварью ростом в два человеческих, с бычьей головой, с рогами, покрытыми кровью, с глазами, полными тупой, животной ярости. Картинки не передают, как тварь пахнет — потом, кровью, гнилью. Картинки не передают звук, с которым она дышит. Тяжёлый. Хрипящий. Как кузнечный мех, только живой.
Минотавр держал в руках топор. Огромный. Двуручный. Лезвие — в локоть длиной. На лезвии — кровь. Человеческая. Хельмут знал это. Он видел, как эта тварь убила четверых. Йоргена-младшего, который попытался защитить свою жену. Старого Пера, который не успел убежать. Двух сыновей мельника — совсем мальчишек, лет пятнадцати. Они пытались. Они все пытались. Но вилы и топоры ничего не могли сделать против этой твари.
Минотавр заревел.
Звук ударил по ушам, отдался в груди, в костях. Хельмут почувствовал, как вилы дрожат в его руках. Руки дрожат. Ноги дрожат. Всё внутри дрожит. Страх. Животный, липкий, холодный. Тот самый страх, который заставляет человека бежать, бросить всё, спасать свою шкуру.
Но бежать было некуда. За спиной — дома. В домах — жёны. Дети. Внуки. Все, кого он любил. Все, кого он не мог бросить.
— Держать строй! — крикнул кузнец. Голос сорвался. — Не расходиться!
Минотавр шагнул вперёд.
Земля дрогнула. Хельмут почувствовал это ногами. Тварь была тяжёлой. Очень тяжёлой. Каждый шаг — как удар молота по наковальне.
Минотавр поднял топор.
Хельмут смотрел на лезвие. На кровь. На своё отражение — искажённое, тёмное, испуганное. Он видел, как лезвие поднимается. Медленно. Словно время замедлилось. Словно мир дал ему последнюю секунду — на то, чтобы попрощаться. С женой. С сыновьями. С внуками. Со всем, что было.
— Прощайте, — прошептал он.
И закрыл глаза.
Удар не пришёл.
Хельмут ждал. Секунду. Две. Три. Ничего. Только тишина. Странная, звенящая тишина, в которой не было ни рёва Минотавра, ни треска огня, ни криков.
Он открыл глаза.
И увидел чудо.
Перед ним стоял человек. Молодой. Бледный. В простом дорожном плаще. С мечом на поясе. Он стоял между крестьянами и Минотавром. Одна рука — поднята вверх. Пальцы сжаты вокруг лезвия топора. Того самого топора, который должен был разрубить Хельмута пополам.
Топор не двигался.
Минотавр — тоже. Тварь замерла, наклонившись вперёд, сжимая рукоять обеими руками. Мускулы вздулись. Вены на шее натянулись. Он давил. Давил изо всех сил. Но лезвие не двигалось.
Человек держал его одной рукой.
Хельмут смотрел. Не веря. Не понимая. Так не бывает. Так не может быть. Человек не может держать топор Минотавра. Человек не может остановить удар такой силы. Человек не может…
Человек улыбнулся.
— Извините, — сказал он. — Я немного опоздал.
И рванул.
Топор вырвался из лап Минотавра. Просто вылетел. Тварь потеряла равновесие, качнулась вперёд, споткнулась. Огромное тело накренилось, и Минотавр рухнул на бок, поднимая тучу пыли.
Человек отбросил топор в сторону. Тот упал далеко, врезался в горящий сарай, проломил стену. Искры взметнулись в небо.
Хельмут смотрел на человека. На его лицо. Спокойное. Улыбающееся. На его глаза. Серые. Холодные. Но улыбающиеся.
— Спаситель! — крикнул кто-то. Пастух. Голос сорвался, дрожал. — Спаситель! Герой!
Хельмут хотел крикнуть тоже. Хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что выразило бы то, что он чувствовал. Но слова застряли в горле. Только слёзы. Горячие. Текли по щекам. Слёзы облегчения. Слёзы радости. Слёзы жизни.
Человек обернулся. Посмотрел на них. Улыбнулся. Широко. Ярко. Так, как улыбаются герои в детских сказках. Так, как улыбаются люди, которые знают, что делают.
— Это вы настоящие герои, — сказал он. — А я просто мимо проходил.
Хельмут смотрел на него. На эту улыбку. На эти слова. И чувствовал, как что-то внутри него — что-то старое, затвердевшее, циничное — тает. Как лёд весной. Как страх перед смертью. Как отчаяние.
Он не знал, кто этот человек. Не знал, откуда он. Не знал, зачем он здесь. Но он знал одно.
Этот человек спас их.
Этот человек — герой.
Минотавр лежал на боку, тяжело дыша. Огромная грудь вздымалась и опускалась, из ноздрей вырывался горячий пар. Тварь пыталась подняться — неуклюже, медленно, упираясь руками в утоптанную землю. Но что-то было не так. Что-то сломалось внутри неё, когда она упала. Может, рёбра. Может, что-то ещё. Тварь ревела — тихо, хрипло, жалобно. Так ревут звери, которые знают, что умирают.
Хоумлендер смотрел на неё.
Крестьяне за его спиной молчали. Он чувствовал их взгляды — на затылке, на плечах, на спине. Тяжёлые. Полные благоговения. Полные страха. Полные надежды.
«Смотрите. Смотрите все. Вот что такое настоящая сила.»
Он сделал шаг вперёд. Медленно. Спокойно. Так, как ходят люди, которые никуда не спешат. Минотавр попытался подняться. Хоумлендер не дал ему. Он использовал секунду — одну, всего одну, — и ударил тварь ногой в грудь. Не сильно. Ровно настолько, чтобы опрокинуть её обратно. Минотавр рухнул. Захрипел.
Хоумлендер наклонился. Взял с земли меч. Простой, без украшений. Тот самый, что висел на стене в его комнате в поместье. Тот самый, что он взял с собой, уходя. Он не использовал его в бою. Не успел. Но сейчас — сейчас он хотел сделать это правильно.
«Ты — тварь. Ты — чудовище. Ты убил четверых. Ты собирался убить всех. Но ты — не главное. Главное — они. Они должны запомнить. Они должны рассказать. Они должны знать, что я — герой.»
Он поднял меч. Посмотрел на Минотавра. Тварь смотрела на него. В глазах — животный ужас. Тот самый, который он так любил. Тот самый, по которому скучал.
— Прощай, — сказал он тихо.
И опустил меч.
Лезвие вошло в шею Минотавра. Глубоко. Точно. Тварь дёрнулась — раз, другой — и замерла. Кровь хлынула на землю. Тёмная, густая, с металлическим запахом. Хоумлендер вытащил меч. Вытер о шерсть твари. Выпрямился.
Тишина.
А потом — крики.
— Спаситель! Герой! Слава тебе!
Крестьяне бросились к нему. Все сразу. Мужчины, женщины, дети. Они окружили его, тянули руки, хватали за плащ, за рукава. Кто-то упал на колени. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто смотрел — широко раскрытыми глазами, не веря, что всё кончилось.
Старик с вилами — тот самый, которого он спас от топора, — подошёл ближе. Посмотрел на него. Долго. Молча. А потом — поклонился. Низко. До земли.
— Как тебя зовут, господин? — спросил он. Голос дрожал.
Хоумлендер посмотрел на него. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Даниэль, — сказал он. — Просто Даниэль.
Старик выпрямился. Посмотрел на него. В глазах — слёзы.
— Даниэль, — повторил он. — Мы запомним это имя. Все запомним. До конца своих дней.
Хоумлендер кивнул. Сдержанно. Скромно. Так, как подобает герою. Так, как он делал тысячи раз перед камерами.
«Запомните. Да. Запомните. Расскажите другим. Пусть все знают. Пусть все боятся. Пусть все любят.»
Женщина — молодая, с ребёнком на руках — подошла к нему. Ребёнок смотрел на него широко раскрытыми глазами. Мальчик. Лет пяти. Может, шести.
— Милорд, — сказала женщина. — Вы… вы спасли нас. Всех нас. Как нам вас отблагодарить?
Хоумлендер посмотрел на неё. На ребёнка. Улыбнулся.
— Ничего не нужно, — сказал он. — Я сделал то, что должен был сделать.
Он посмотрел на Минотавра. На тушу. На рога — огромные, изогнутые, покрытые кровью. Трофей. Доказательство.
— Но если хотите, — сказал он, — я заберу рога. Как память.
Старик кивнул. Быстро. С готовностью.
— Конечно! Конечно, милорд! Мы поможем!
Они помогли. Крестьяне — все, кто мог держать инструмент, — срубили рога с головы Минотавра. Долго, тяжело, но с восторгом. Каждый хотел прикоснуться. Каждый хотел участвовать. Хоумлендер стоял в стороне. Смотрел. Улыбался. Кивал.
«Смотрите. Смотрите все. Вот что такое настоящая сила. Вот что такое настоящий герой.»
Когда рога были срублены — тяжёлые, покрытые кровью и грязью, — он взял их. Взвесил в руках. Тяжёлые. Очень тяжёлые. Но он держал их легко. Не показывая, что ему тяжело. Не показывая, что тело — слабое, что мышцы дрожат, что секунды силы уходят.
Он привязал рога к седлу. Сел на коня. Посмотрел на крестьян.
— Мне пора, — сказал он. — Дела ждут.
Старик снова поклонился.
— Возвращайся, Даниэль, — сказал он. — Возвращайся когда захочешь. Тихий Брод — твой дом. Навсегда.
Хоумлендер кивнул. Улыбнулся. Развернул коня. И поехал.
Он не оглядывался. Но чувствовал их взгляды на спине. Все до одного. Тяжёлые. Полные благоговения. Полные любви.
«Хорошо. Очень хорошо. Они запомнят. Они расскажут. Слухи пойдут. Слухи — это важно. Слухи — это сила.»
По пути он остановился.
Там, где остался Брайн. В лесу. На поляне. Тело всё ещё лежало — волки не пришли, дождь не смыл. Хоумлендер спешился. Подошёл. Посмотрел.
Брайн лежал на спине. Лицо — разбитое, в крови. Рука — сломанная, вывернутая. Топор — рядом, на земле. Всё, как он оставил.
«Б-ранг. Ты думал, что ты — хищник. Ты думал, что я — добыча. Ты ошибся.»
Хоумлендер наклонился. Обыскал тело. Ещё раз — тщательнее. А потом — нашёл то, что искал.
Жетон. Металлический. С выбитой буквой «Б». На цепочке.
Хоумлендер снял его с шеи Брайна. Посмотрел. Взвесил в руке. Тяжёлый. Солидный. Не то что его собственный — дешёвый, лёгкий, с буквой «Ф».
«Б-ранг. Ты убивал таких, как я. Глупых новичков. Богатеньких сынков. Ты гордился этим. Ты носил этот значок с гордостью. А теперь он — мой.»
Он положил жетон в сумку. Выпрямился. Посмотрел на тело Брайна в последний раз.
— Спасибо, — сказал он. — Ты был полезен.
Он сел на коня. И поехал дальше. В город.
Вейлгард встретил его шумом и суетой.
Город жил своей жизнью. Рынок гудел, кузницы дымили, трактиры наполнялись. Никто не обращал внимания на всадника с рогами, привязанными к седлу. Никто не знал, что произошло. Пока не знал.
Хоумлендер проехал по главной улице. Медленно. Спокойно. Он чувствовал, как взгляды прохожих задерживаются на рогах. На трофее. На нём. Люди останавливались. Смотрели. Шептались.
«Хорошо. Смотрите. Запоминайте. Скоро все узнают.»
Он подъехал к гильдии. Спешился. Отвязал рога. Взял их в руки. Тяжёлые. Очень тяжёлые. Но он не показывал. Улыбался. Кивал.
И вошёл.
Внутри гильдии было шумно. Как всегда. Авантюристы сидели за столами, пили, ели, играли в кости. Служащие за стойкой писали, считали, выдавали задания. Никто не обратил внимания на вошедшего. Никто не поднял глаз.
Пока он не дошёл до середины зала.
Пока не бросил рога на стойку.
Грохот. Тяжёлый, глухой. Рога Минотавра ударились о дерево, заскользили, упали на пол. Кровь, ещё не высохшая, запачкала стойку. Женщина за стойкой — та самая, что выдала ему жетон Ф-ранга, — отшатнулась. Посмотрела на рога. Потом на него. Потом снова на рога.
— Что… что это? — прошептала она.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
— Минотавр, — сказал он. — Из Тихого Брода. Я его убил.
Тишина.
Зал замер. Все — авантюристы, служащие, даже повар, вышедший из кухни, — все смотрели на него. На рога. На кровь. На него.
— Ты… — женщина сглотнула. — Ты убил Минотавра? Один?
— Да, — сказал Хоумлендер. — Один.
Он достал из сумки жетон Брайна. Положил на стойку. Рядом с рогами.
— А это, — сказал он, — жетон Б-ранга. Брайна. Того, что предложил мне пойти вместе. — Он помолчал. — Он не собирался идти к Минотавру. Он собирался убить меня. Забрать моё снаряжение. Оставить в лесу. Я защищался.
Женщина смотрела на жетон. На рога. На него. Глаза расширились. Руки дрожали.
— Брайн… — прошептала она. — Брайн был Б-рангом. Он… он хотел…
— Убить меня, — сказал Хоумлендер. — Да. Он сказал мне это сам. Перед тем, как напасть.
Он обвёл взглядом зал. Медленно. Спокойно.
— Я не лгу, — сказал он. — Жители Тихого Брода могут подтвердить. Они видели, как я убил Минотавра. Они видели, как я спас их. Всех. Они могут подтвердить каждое моё слово.
Тишина.
А потом — шёпот. Сначала тихий. Потом громче. Авантюристы переглядывались. Служащие перешёптывались. Кто-то встал. Кто-то подошёл ближе. Кто-то смотрел на него — широко раскрытыми глазами. Не веря. Не понимая.
— Это невозможно, — сказал кто-то. — Ф-ранг не может убить Минотавра. Даже Б-ранг не может. Минотавр — это тварь уровня А.
— Он врёт, — сказал другой. — Не может быть.
Хоумлендер не ответил. Просто стоял. Улыбался. Ждал.
Женщина за стойкой — та самая, что выдала ему жетон, — наконец пришла в себя. Она посмотрела на рога. Потом на него. Потом снова на рога.
— Эти рога… — сказала она тихо. — Они настоящие. Я видела Минотавра. Один раз. В подземелье. Эти рога… они настоящие.
Она подняла глаза на Хоумлендера. В них было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Не презрение. Не насмешка. Что-то другое.
— Ты… ты действительно убил его? — спросила она.
— Да, — сказал Хоумлендер. — Один.
Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом — кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я запишу это. Ты… ты заслужил повышение. С Ф-ранга… — она помолчала, — на Е. Может, на Д. Я не знаю. Это решает совет. Но я запишу.
Хоумлендер кивнул.
— Спасибо, — сказал он.
Он взял рога. Поднял. Тяжёлые. Но он держал их легко. Улыбнулся. И пошёл к выходу.
«Смотрите. Смотрите все. Запоминайте. Скоро все узнают. Скоро все будут говорить обо мне.»
Он не успел дойти до двери.
— Постой.
Голос — женский. Спокойный. Властный. Хоумлендер обернулся.
К нему шла девушка. Молодая. Лет двадцати пяти. Высокая. Стройная. Светлые волосы, заплетённые в косу. Голубые глаза. На ней был белый плащ с серебряной вышивкой — символом ордена. На поясе — меч. На шее — жетон. «А».
За ней шли ещё двое. Мужчина — высокий, широкоплечий, в тяжёлом доспехе, с щитом за спиной. На шее — тоже «А». И девушка — эльфийка. Стройная, с длинными светлыми волосами, с луком за спиной. Жетон — «А».
Палладин. Маг. Лучница. Группа А-ранга.
Хоумлендер остановился. Посмотрел на них. Спокойно.
Девушка — та, что говорила, — подошла ближе. Посмотрела на него. Внимательно. Изучающе. Как смотрят те, кто привык оценивать людей.
— Ты убил Минотавра, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Да, — сказал Хоумлендер.
— Один.
— Да.
Она помолчала. Посмотрела на рога. Потом на него.
— Я — Селина, — сказала она. — Палладин. Лидер группы А-ранга. Это Марк — маг. — Она кивнула на мужчину. — И Лиан — лучница. — Кивнула на эльфийку.
Хоумлендер кивнул. Вежливо.
— Даниэль, — сказал он.
Селина посмотрела на него. Долго. Очень долго.
— Мы ищем человека, — сказала она наконец. — Для подземелья. Глубокий этаж. Очень глубокий. Сложный. Нам нужен ещё один. Сильный. Надёжный.
Она помолчала.
— У нас нет хиллера, — сказала она. — Священника. Мы потеряли его в прошлом спуске. Нам нужен кто-то, кто может прикрыть. Кто-то, кто может драться. Кто-то, кто не побежит.
Она посмотрела на рога. Потом на него.
— Ты убил Минотавра. Один. Без группы. Без поддержки. Без хиллера. Это… впечатляет.
Хоумлендер смотрел на неё. Улыбался. Мягко. Вежливо.
«Группа А-ранга. Палладин. Маг. Лучница. Они хотят меня. Меня — Ф-ранга. Меня — новичка. Меня — того, кого все считали богатеньким сынком.»
Он хотел отказаться. Хотел сказать, что он не готов. Что ему нужно время. Что он не хочет рисковать.
Но не успел.
Перед глазами вспыхнул экран.
Новое задание.
Цель: группа А-ранга (Селина, Марк, Лиан).
Задача: сопровождать группу в подземелье. Защитить от гибели.
Награда: 1 час использования сверхспособностей за каждого спасённого члена группы.
Причина: предотвращение гибели авантюристов. Предотвращение потери ценных кадров гильдии.
Хоумлендер смотрел на экран.
Долго.
Внутри что-то шевельнулось. Тёплое. Приятное. То самое чувство, которое он испытывал, когда видел перед собой цель. Когда знал, что кто-то умрёт. Когда знал, что это будет правильно.
«Час. Час за каждого. Трое — три часа. Три часа силы. За один спуск. Это… это джекпот. Настоящий джекпот.»
Он посмотрел на Селину. На Марка. На Лиан. На их лица. На их глаза. На их уверенность. На их силу.
«Они думают, что я — новичок. Они думают, что я — зелёный. Они думают, что я буду обузой. Они ошибаются. Я буду их спасением. Я буду их богом. И они даже не узнают об этом.»
Он улыбнулся. Широко. Голливудски. Той самой улыбкой, которая когда-то заставляла миллионы людей верить, что он — герой.
— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.
Селина кивнула. Сдержанно. Без улыбки.
— Хорошо, — сказала она. — Встречаемся завтра. На рассвете. У входа в подземелье. Не опаздывай.
Она развернулась. Пошла к выходу. Марк и Лиан — следом.
Хоумлендер смотрел им вслед.
«Три часа. Три часа силы. За один спуск. Я буду копить. Я буду ждать. Я буду спасать их. И когда они будут обязаны мне жизнью… когда они будут смотреть на меня как на спасителя… тогда я покажу им, кто я такой.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Джекпот. Лёгкий джекпот.»
Он взял рога. Поднял. Тяжёлые. Но он держал их легко. Улыбнулся. И пошёл к выходу.
Завтра. Подземелье. Три часа.
Он не мог дождаться.
Рассвет над Вейлгардом был серым.
Хоумлендер подъехал к подземелью первым. Оно находилось на восточной окраине города, за старыми стенами, в низине, которую местные называли Впадиной. Каменный портал, увитый мхом и трещинами, уходил в склон холма. Над входом — высеченные символы, которым было столько лет, что даже служащие гильдии не знали их значения. Изнутри тянуло холодом. Не сыростью — именно холодом. Как из открытой могилы.
Он спешился. Привязал коня к столбу у входа. Поправил меч. И стал ждать.
«Три часа. Три часа силы. За один спуск. Если повезёт. Если всё пойдёт как надо. Я сэкономил почти всё. Один час три минуты. Плюс двадцать минут за Брайна. Плюс двадцать пять за Минотавра. Итого — почти два часа. Я не потратил их. Я буду тратить только в крайнем случае.»
Он потрогал жетон на шее. Новый. «Е». Совет гильдии собрался утром, посмотрел на рога, послушал служащую — и вынес решение. Е-ранг. Повышение с Ф. Смехотворное. Но лучше, чем ничего.
«Е-ранг. Палладин, маг и лучница А-ранга берут с собой Е-ранг. Они думают, что я — талантливый новичок. Они не знают, что я — бог.»
Он услышал шаги. Обернулся.
Они шли вместе. Селина — впереди, ровным шагом, белый плащ развевался на ветру. Марк — за ней, тяжёлый доспех лязгал при каждом шаге. Лиан — чуть в стороне, бесшумно, как ходят эльфы.
Хоумлендер смотрел на них. Оценивающе. Он всегда оценивал людей. Это была привычка, от которой он не мог избавиться. Оценивать — значит знать, чего ждать. Чего бояться. Чем воспользоваться.
Селина. Палладин. Двадцать пять. Может, двадцать шесть. В ней чувствовалась порода — не дворянская, другая. Та, что появляется у людей, которые выросли в дисциплине. Орден. Монастырь. Что-то такое. Она шла ровно, смотрела прямо, и в её лице не было ни капли лишнего. Собранная. Опасная. Убеждённая.
Марк. Маг. Лет тридцати. Широкоплечий, но с мягким лицом. Добродушный. Из тех, кто улыбается, даже когда не надо. В нём не было воинственной жёсткости — была какая-то усталая основательность. Как у человека, который давно несёт на себе больше, чем должен.
Лиан. Эльфийка. Возраст — не понять. Двадцать? Сто двадцать? Она двигалась бесшумно, смотрела в сторону, и в её лице было то выражение, которое Хоумлендер видел у людей, переживших больше, чем они хотели бы вспоминать. Отстранённое. Внимательное. Печальное.
«Сломанные люди. Все трое. По-своему. Сломанные, но держатся вместе. Это делает их сильными. И уязвимыми.»
Селина остановилась перед ним. Посмотрела. Кивнула — коротко, сдержанно.
— Ты вовремя, — сказала она.
— Я всегда вовремя, — ответил Хоумлендер. Улыбнулся. Мягко.
Она не улыбнулась в ответ. Только посмотрела на его меч. На жетон. На лицо.
— Ты выглядишь лучше, чем вчера, — сказала она. — Выспался?
— Немного, — сказал он.
Она кивнула. Развернулась. Пошла к порталу.
— Идём, — сказала она. — Дорога длинная. И нам нужно поговорить.
Спуск начался сразу за порталом.
Первые этажи подземелья были широкими, светлыми — насколько может быть светлым под землёй. Кто-то когда-то прорубил здесь коридоры, выложил стены камнем, поставил факелы в железных держателях. Факелы давно погасли, но их место заняли светящиеся кристаллы — дешёвые, слабые, но достаточные, чтобы видеть дорогу. Здесь не было монстров. Только крысы. И тишина.
Они шли вниз. Лестницы сменялись лестницами. Коридоры — залами. Воздух становился тяжелее, холоднее, гуще. Хоумлендер чувствовал, как что-то давит на него изнутри. Не страх. Что-то другое. Что-то древнее.
— Первые десять этажей — безопасны, — сказала Селина, не оборачиваясь. — Гильдия вычистила их много лет назад. Тут только крысы и слизни. Иногда — заблудившиеся новички.
— А потом? — спросил Хоумлендер.
— Потом начинается настоящее подземелье, — сказала она. — Одиннадцатый этаж — граница. За ней — твари. Чем глубже, тем сильнее. Мы идём на тридцать второй.
— Тридцать второй, — повторил Хоумлендер.
— Предел, который мы достигали, — сказала Селина. — Дальше не ходил никто. Или ходил — но не возвращался.
Она помолчала.
— На тридцать втором мы потеряли нашего хиллера. Год назад. Его звали Томас. Хороший был человек. Тихий. Никогда не жаловался.
Голос её был ровным. Но Хоумлендер услышал. Что-то в этом голосе. Что-то, что она не хотела показывать.
«Она винит себя. За Томаса. За то, что он умер. Она не сказала этого. Но это в ней сидит. Это её двигает.»
Он не ответил. Просто шёл следом.
К пятнадцатому этажу коридоры стали узкими. Камень — тёмным, влажным. Кристаллы попадались реже, и в промежутках между ними тьма была густой, как смола. Марк поднял руку — на ладони вспыхнул огонёк. Тёплый, желтоватый. Магия. Хоумлендер смотрел на него. В прежнем мире он бы назвал это «суперспособностью». Здесь это называлось «Аура». И это было обыденно. Обычно. Скучно.
«Огонёк. Он держит огонёк. И думает, что он — сильный. Смешно.»
Но он не сказал ничего. Улыбнулся. Кивнул.
Марк улыбнулся в ответ. Широко. Дружелюбно.
— Устал? — спросил он.
— Немного, — сказал Хоумлендер.
— Первый раз так глубоко?
— Да.
Марк кивнул. Понимающе.
— Ничего, — сказал он. — Все через это проходят. Я помню свой первый спуск. Думал, что умру. Прямо здесь, на пятнадцатом. Слизень меня чуть не съел. Смешно сейчас вспоминать.
Он рассмеялся. Тихим, добрым смехом.
Хоумлендер посмотрел на него. Внимательно.
«Он говорит правду. Он действительно смеётся над этим. Он не боится показаться слабым. Интересно.»
— А ты откуда? — спросил Марк.
— С востока, — сказал Хоумлендер. — Из-под Ортвина.
— Дворянин?
— Нет. Просто… — Хоумлендер помолчал. — Просто человек.
Марк кивнул. Не настаивал.
— Понятно, — сказал он. — Я сам из крестьян. Отец был кузнецом. Хотел, чтобы я продолжил дело. Но у меня был дар. Аура. Слабая, но была. Учитель заметил. Забрал меня в город. Так и началось.
Он говорил легко. Без пафоса. Без желания произвести впечатление. Просто рассказывал. Хоумлендер слушал. И отмечал. Каждое слово. Каждую деталь.
«Кузнец. Дар. Учитель. Он не врёт. Он из тех, кто не умеет врать. Это делает его уязвимым. И полезным.»
Они шли дальше.
На двадцатом этаже к ним подошла Лиан.
Она шла рядом с Хоумлендером — бесшумно, легко, как будто земля сама несла её. Некоторое время молчала. Смотрела вперёд. Потом — заговорила. Тихим, ровным голосом.
— Ты не похож на авантюриста.
Хоумлендер посмотрел на неё. Улыбнулся.
— А на кого похож?
Она не ответила сразу. Посмотрела на его руки. На меч. На лицо.
— На того, кто привык, что все смотрят на него, — сказала она. — И на того, кто привык не показывать, что думает.
Хоумлендер замер на секунду. Внутри что-то напряглось.
«Она видит. Она действительно видит. Надо быть осторожнее.»
Он улыбнулся шире. Мягче.
— Может быть, — сказал он. — А может, ты просто привыкла видеть то, чего нет.
Лиан посмотрела на него. Долго. Молча.
— Может быть, — сказала она.
Она отвернулась. Пошла дальше. Хоумлендер смотрел ей вслед.
«Эльфийка. Внимательная. Опасная. Надо следить за ней. Особенно за ней.»
На двадцать пятом этаже они сделали привал.
Марк развёл огонь — магический, без дыма. Селина достала еду — хлеб, сыр, вяленое мясо. Лиан сидела в стороне, чистила стрелы. Хоумлендер сидел у стены. Смотрел на них. Слушал.
— Как вы сошлись? — спросил он.
Марк улыбнулся. Посмотрел на Селину. Она кивнула — едва заметно.
— Это долгая история, — сказал Марк. — Но если хочешь…
— Хочу, — сказал Хоумлендер.
Марк откусил хлеб. Прожевал. Начал.
— Мы познакомились в гильдии. Пять лет назад. Я был тогда… — он усмехнулся. — Я был никем. Маг без опыта. Зелёный. Глупый. Взял задание — убить гоблинов в лесу. Думал, что справлюсь. Не справился. Они окружили меня. Дюжина. Я думал, что всё. Конец.
Он посмотрел на Селину.
— Она пришла. Одна. Палладин. Молодая, но уже с жетоном Д. Она разбросала их. Всех. Дюжину. Я тогда впервые увидел, что такое настоящая Аура.
Селина не улыбнулась. Не покраснела. Просто смотрела в огонь.
— Я не могла пройти мимо, — сказала она. — Это было бы неправильно.
— Она всегда так говорит, — сказал Марк. Улыбнулся. — «Неправильно». «Нужно». «Долг». Она живёт по правилам. По своим правилам. И они у неё… — он покачал головой. — Жёсткие.
— А ты? — спросил Хоумлендер, глядя на Селину. — Откуда ты?
Она помолчала. Посмотрела на огонь. Долго.
— Из ордена Серебряного Пламени, — сказала она наконец. — Меня отдали туда в детстве. Я не помню родителей. Не помню дома. Только орден. Только правила. Только долг.
Она подняла глаза. Посмотрела на него.
— Я ушла оттуда пять лет назад. Не потому, что перестала верить. Потому что поняла, что могу делать больше. Спасать больше. Не только в стенах монастыря. Везде.
Хоумлендер кивнул. Медленно.
«Палладин. Воспитанница ордена. Ушла, чтобы спасать. Идеалистка. Убеждённая. Опасная. Но полезная.»
— А ты? — спросил он, глядя на Лиан.
Эльфийка не подняла глаз от стрел.
— Я пришла из леса, — сказала она. — Из Гримхольда. Северного. Мой народ… — она помолчала. — Мой народ больше не существует. Война. Люди. Кланы. Всё сгорело. Я ушла. Одна. Долго шла. Нашла этот город. Гильдию. Селину. Марка.
Она подняла глаза. Посмотрела на Хоумлендера.
— Мы не семья, — сказала она. — Мы не друзья. Мы — команда. Это другое. Но это… — она помолчала, подбирая слово, — это надёжно.
Хоумлендер смотрел на них. На всех троих. На их лица. На их глаза. На то, как они сидели — близко, но не слишком. Как смотрели друг на друга. Как молчали.
«Они любят друг друга. По-своему. Не как семья. Как те, кто выжил вместе. Как те, кто знает, что без остальных умрёт. Это делает их сильными. И это делает их слабыми.»
— А ты? — спросил Марк. — Расскажи о себе.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Скромно.
— Ничего особенного, — сказал он. — Я из-под Ортвина. Не дворянин. Семья… — он помолчал. — Семья была бедной. Я ушёл. Хотел найти что-то. Что-то лучшее. Долго шёл. Нашёл гильдию. Начал с Ф-ранга. Вот и всё.
Он говорил ровно. Спокойно. Без пафоса. Так, как рассказывают о вещах, которые не имеют значения.
Марк кивнул. Понимающе.
— Понятно, — сказал он. — Все мы откуда-то ушли. Все что-то ищем.
Селина посмотрела на Хоумлендера. Долго. Молча. Он чувствовал её взгляд. Оценивающий. Проверяющий.
«Она не верит. Не до конца. Она видит, что что-то не так. Надо быть осторожнее.»
Он улыбнулся ей. Спокойно. Открыто.
Она отвернулась.
Тридцатый этаж был тёмным.
Кристаллы попадались редко. Тьма была густой, как вода. Марк держал огонёк — теперь ярче, больше, — но даже он не мог разогнать её полностью. Тени лежали по углам. Шевелились. Хоумлендер чувствовал, что они смотрят.
— Дальше — тридцать первый, — сказала Селина тихо. — За ним — тридцать второй. Тот самый.
Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на каждого — на Марка, на Лиан, на Хоумлендера.
— Слушайте меня, — сказала она. — Тридцать второй этаж — это не просто комната. Это комната босса. Мы не знаем, что там. Мы никогда не доходили. Томас погиб на подходе. Мы отступили. Это было год назад.
Она помолчала.
— Сегодня мы идём до конца. Или не идём вообще.
Марк кивнул. Молча. Лиан кивнула. Хоумлендер кивнул.
— Хорошо, — сказала Селина. — Тогда идём.
Они пошли вниз.
Тридцать второй этаж начинался с коридора.
Узкого. Длинного. Тёмного. Стены — гладкие, как стекло. Ни трещин, ни мха, ни пыли. Как будто кто-то построил его вчера. Как будто он ждал.
Они шли молча. Никто не говорил. Даже Марк — обычно болтливый — молчал. Только шаги. Только дыхание. Только стук сердца.
Коридор закончился дверью.
Огромной. Каменной. Без ручек, без петель. Просто камень. Просто дверь.
Селина остановилась. Положила руку на камень. Закрыла глаза. Что-то прошептала.
Дверь открылась.
Комната была огромной.
Потолок терялся во тьме. Стены — далеко, не видно. Пол — гладкий, каменный, чёрный. По углам — колонны. Высокие. Мощные. Они держали свод.
А в центре — на троне из чёрного камня — сидел он.
Лич.
Хоумлендер видел много монстров. В прежнем мире он видел тварей, которых создавали в лабораториях, видел суперзлодеев, видел Кимыко, которая чуть не убила его. Но такого — не видел.
Лич был высоким. Очень высоким. Скелет, обтянутый чёрной мантией. Череп — голый, жёлтый, с пустыми глазницами, в которых горел зелёный огонь. В руке — коса. Длинная. Изогнутая. Лезвие — чёрное, как ночь.
Он не двигался. Сидел. Смотрел. Ждал.
— Пришли, — сказал он. Голос — не голос. Шёпот. Холодный. Древний. Как будто сама смерть говорила с ними.
Селина подняла меч. Марк — руки. Лиан — лук. Хоумлендер — меч.
Лич встал.
— Хорошо, — сказал он. — Я ждал.
Он поднял косу.
И комната взорвалась.
Скелеты полезли из стен.
Не из проходов — из стен. Камень трескался, крошился, и оттуда выходили кости. Белые, старые, скреплённые зелёным огнём. Десятки. Сотни. Они поднимались, собирались, брали оружие из воздуха — мечи, копья, топоры. И шли вперёд.
Селина рванулась вперёд. Меч вспыхнул — голубым, ярким, святым. Она рубила скелетов, и они рассыпались, но на их месте вставали новые. Марк поднял руки — огонь, молния, воздух. Скелетов отбрасывало, сжигало, разрывало. Лиан стреляла — быстро, точно, каждая стрела в череп. Но скелетов было слишком много.
Хоумлендер рубил. Мечом. Обычным. Без силы. Он не тратил секунды. Пока не тратил. Он ждал.
«Лич. Некромант. Призывает скелетов. Это проблема. Но не для меня. Я могу убить его. Одним ударом. Одним взглядом. Но я не буду. Пока не буду. Сначала — пусть они устанут. Пусть они увидят, что не справляются. Тогда я вмешаюсь. Тогда я буду спасителем.»
Он рубил. Скелеты падали. Новые вставали. Он рубил снова. Секунды текли. Он чувствовал, как устаёт тело — слабое, чужое, хрупкое. Но он не тратил. Не тратил. Не тратил.
Лич поднял косу. Взмахнул.
Костяные копья вылетели из воздуха. Десятки. Они неслись в них — быстрые, острые, смертельные. Селина закрылась щитом — святой свет отбросил копья. Марк создал стену огня — копья сгорели. Лиан уклонилась — гибко, быстро. Хоумлендер отбил два мечом. Третье задело плечо. Больно. Кровь. Он стиснул зубы.
«Терпение. Терпение. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.»
Лич засмеялся. Шёпот стал громче.
— Слабые, — сказал он. — Все слабые. Вы пришли умирать. Как те, что были до вас. Как те, что будут после.
Он поднял косу снова. Скелеты ускорились. Селина отступала. Марк выдыхался. Лиан кончались стрелы.
Хоумлендер понял — пора.
Он рванулся вперёд.
Секунды — три. Четыре. Пять. Он ускорился. Скелеты замедлились. Он рубил их — быстро, легко, разбрасывая, как тряпичных кукол. Он шёл к личу. Прямо. Сквозь орду.
Лич увидел его. Поднял косу. Костяные копья — снова. Десятки. Хоумлендер уклонился. Почти все. Одно задело руку. Ещё одно — бедро. Больно. Но он не остановился.
Он подошёл вплотную. Ударил.
Меч вошёл в грудь лича. Глубоко. Прямо в череп. Кость хрустнула. Коса выпала. Лич замер.
«Всё. Конец.»
Но лич не упал.
Он засмеялся. Шёпот — громче. Злее.
— Глупец, — сказал он.
И исчез.
Телепортация. Хоумлендер обернулся. Лич стоял в десяти шагах. Целый. Невредимый. Смеющийся.
— Ты думал, что меня можно убить мечом? — спросил он. — Меня нельзя убить мечом. Меня нельзя убить ничем. Я — смерть. Я — вечность. Я…
Он не договорил.
Хоумлендер перебил.-
«Хватит. Хватит игр.»
Он использовал силу.
Глаза вспыхнули.
Красный свет — яркий, как солнце, — вырвался из его глаз. Два луча. Прямые. Смертельные. Они прошли сквозь лича. Сквозь его мантию. Сквозь кости. Сквозь зелёный огонь. Лич закричал — не шёпотом, а настоящим криком. Криком боли. Криком смерти.
Лучи прошли дальше. Сквозь скелетов. Десятки. Сотни. Они испепелялись. Рассыпались. Исчезали. Красный свет заполнил комнату. Тьма отступила.
Лич вспыхнул. Ярко. Белым. И исчез. Только пепел остался. Только зола.
Комната замерла.
Скелеты исчезли. Тьма отступила. Тишина.
Хоумлендер стоял в центре. Тяжело дышал. Глаза — снова серые. Обычные.
Селина смотрела на него. Марк смотрел. Лиан смотрела. Широко раскрытыми глазами. Не веря. Не понимая.
— Что… — начала Селина. — Как…
Хоумлендер не ответил.
Потому что пол задрожал.
Колонны рушились.
Хоумлендер не рассчитал. Лазеры прошли сквозь лича, но не остановились. Они задели колонны. Одну. Другую. Третью. Камень треснул. Свод пошатнулся.
— Бежим! — крикнул Хоумлендер.
Они побежали.
Коридор — длинный, узкий — содрогался. Камни падали. Потолок рушился. Осколки летели во все стороны. Марк бежал первым — огонь в руке, освещая путь. Селина — за ним. Лиан — следом. Хоумлендер — замыкающим.
Он видел, как осколок — большой, острый — летит в Лиан. Она не видела. Не успевала. Он хотел крикнуть. Не успел.
Осколок ударил её в бок.
Лиан упала. Кровь — на камне. Много. Слишком много.
— Лиан! — крикнул Марк. Он развернулся. Побежал к ней. Схватил. Попытался поднять. Но она была тяжёлой — безвольной, обмякшей. И камни падали. Всё больше. Всё ближе.
Хоумлендер увидел, как осколок — огромный, с телегу, — летит в Селину. Она не видела. Не успевала. Он рванулся. Использовал секунды. Ещё. Ещё. Он поднял руку. Поймал осколок. Отбросил. Камень разлетелся на куски.
Но это было не всё.
Потолок рушился. Весь. Сразу. Секунды — две. Три. Может, четыре. Не больше. Потом — конец. Всё.
Хоумлендер понял.
«Я не могу спасти всех. Не могу. Но я могу спасти одного. Одного — и получить час. Одного — и выжить.»
Он схватил Селину. Схватил — крепко, за талию. И рванулся. Вверх. Вперёд. Сквозь камни. Сквозь тьму. Сквозь смерть.
Летел.
Он не летал четыре месяца. Не мог. Секунды уходили. Тело — слабое, чужое — дрожало. Но он летел. Быстрее. Ещё быстрее.
Он вырвался из подземелья. В последнюю секунду. Камни рухнули за спиной. Грохот — оглушительный. Пыль — стена пыли. Тьма.
Он упал. Прямо на землю. Селина — рядом. Живая. Целая. Он спас её.
Секунды кончились.
Он лежал на земле. Смотрел в небо. Серое. Холодное. Утро уже прошло. День. Может, вечер. Он не знал.
Тело болело. Всё. Каждая мышца. Каждая кость. Он потратил всё. Все секунды. Все до одной.
Он поднял руку. Посмотрел на экран.
Задание выполнено.
Спасён 1 из 3 членов группы.
Награда: 1 час использования сверхспособностей.
Общий запас времени: 1 час 0 минут 0 секунд.
Он смотрел на это долго.
«Один час. Я потратил почти всё. Всё, что копил. На это. На спасение одной женщины. Один час. Один жалкий час.»
Он стиснул зубы. Медленно сел. Посмотрел на вход в подземелье. Заваленный. Камни. Пыль. Тишина.
Марк. Лиан. Они остались там. Погребённые. Мёртвые.
«Я мог спасти их. Мог. Если бы потратил больше. Если бы рискнул. Но я не рискнул. Я выбрал одного. Одного — и час. Может, это было правильно. Может, нет. Но это сделано.»
Он встал. Медленно. Тяжело. Подошёл к Селине. Она лежала на земле. Смотрела в небо. Слёзы текли по её щекам. Молча. Без всхлипов. Без стонов. Просто слёзы.
Он сел рядом. Молча. Не говорил. Не утешал. Просто сидел.
Селина не смотрела на него. Смотрела в небо.
— Они… — прошептала она. — Марк… Лиан…
Она замолчала. Горло сжалось.
Хоумлендер молчал.
— Ты… — она повернула голову. Посмотрела на него. Глаза — красные, опухшие. — Ты спас меня. Почему?
Он посмотрел на неё. Долго. Молча.
«Почему. Потому что ты была ближе. Потому что ты — час силы. Потому что я не мог спасти всех, и выбрал тебя.»
Но он не сказал этого.
— Потому что я мог, — сказал он тихо. — Потому что кто-то должен был выжить.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго. А потом — заплакала сильнее. Прижалась к нему. Обняла. Крепко. Отчаянно. Как обнимают единственное, что осталось.
Хоумлендер не оттолкнул её. Не обнял в ответ. Просто сидел. Смотрел в сторону. Мрачно. Молча.
«Она думает, что я скорблю. Что я виню себя. Что я — герой, который не смог спасти всех. Пусть думает. Пусть. Это… полезно.»
Но где-то внутри — глубоко, там, где он не хотел смотреть, — что-то шевельнулось. Что-то холодное. Что-то пустое. Что-то, что он не мог назвать.
Он смотрел на заваленный вход. На камни. На пыль. На могилу, которую сам создал.
«Марк. Лиан. Они были… нормальными. Они не заслужили этого. Но они умерли. А я жив. И у меня есть час. Час силы. И это всё, что имеет значение.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Всё. Хватит. Пора возвращаться.»
Он встал. Протянул руку Селине. Она взяла её. Поднялась. Дрожащая. Сломанная. Но живая.
Они пошли к городу. Молча. Не оглядываясь.
Гильдия встретила их тишиной.
Не той тишиной, что бывает утром, когда зал пуст. Другой. Густой. Тяжёлой. Когда сотня человек разом замолкает и смотрит. Когда никто не знает, что сказать, но все понимают — случилось что-то, о чём будут говорить долго.
Хоумлендер вошёл первым. Селина — за ним. Она шла медленно, едва передвигая ноги, и держалась за его руку — не потому, что не могла идти, а потому, что не хотела оставаться одна. Он не отстранился. Не сбросил её руку. Просто шёл, ровно, спокойно, глядя перед собой.
Они были в пыли. В крови — своей и чужой. В чёрной каменной крошке, которая въелась в одежду и не желала оттираться. Селина — с запёкшимися дорожками слёз на щеках. Хоумлендер — с мрачным, тяжёлым лицом.
Толпа расступилась.
Они дошли до стойки. Женщина — та самая, что выдала ему жетон, — смотрела на них широко раскрытыми глазами. Потом на рога — нет, не рога, рогов не было. Потом на лица. Потом снова на них.
— Тридцать второй? — спросила она тихо.
Селина кивнула. Одно движение. Едва заметное.
— Лич, — сказала она. Голос сорвался. Она замолчала. Сглотнула. — Мы убили лича. Мы прошли тридцать второй.
Женщина замерла.
Потом — медленно, будто не веря, — достала лист пергамента. Перо. Чернильницу. Её руки дрожали.
— Тридцать второй… — повторила она. — Тридцать второй этаж. Лич. Это… это предел. Дальше никто не…
Она не договорила. Просто начала писать. Быстро, сбивчиво, зачёркивая и переписывая.
Хоумлендер стоял молча. Смотрел. Слушал, как за спиной просыпается зал. Шёпот. Сначала тихий, потом всё громче. Имена. Слова. «Тридцать второй». «Лич». «А-ранг». «Двое не вернулись». «Марк». «Лиан».
«Они говорят о них. О мёртвых. Хорошо. Пусть говорят. Пусть запомнят. Это… полезно.»
Женщина закончила писать. Посмотрела на пергамент. Потом на них.
— Награда, — сказала она. — За покорение нового этажа. За лича. За… — она помолчала, — за потерю. Гильдия выделяет… — она назвала сумму. Хоумлендер не слушал. Деньги его не интересовали. Деньги — это просто инструмент. — И повышение. Вам обоим. Селина — остаётся А. Ты…
Она посмотрела на него. Долго.
— Ты — С.
Хоумлендер кивнул.
— Спасибо, — сказал он.
Они сидели в углу зала. За столом. Перед ними стояли две кружки — эль, тёмный, крепкий. Селина не пила. Смотрела в кружку. В отражение — своё, искажённое, чужое.
Хоумлендер пил. Медленно. Смотрел на неё.
Она заговорила первой.
— Я не понимаю.
Он поднял глаза.
— Чего?
Она посмотрела на него. В её глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Не страх. Не благодарность. Что-то среднее. Что-то, что она сама не могла назвать.
— Тебя, — сказала она. — Я не понимаю тебя.
Он молчал.
— Ты — С-ранг. Только что. Сегодня утром был Е. Новичок. Зелёный. Я взяла тебя, потому что… потому что мне нужен был кто-то. Любой. Кто-то, кто не побежит. Я не ждала, что ты…
Она замолчала. Подбирала слово.
— Что я — что? — спросил Хоумлендер.
— Что ты — это, — сказала она тихо. — То, что ты сделал. Лучи. Свет. Ты испепелил лича. Одним взглядом. Ты поднял меня и вылетел. Сверхскорость. Полёт. Это… — она покачала головой. — Это не С-ранг. Это не А-ранг. Это… я не знаю, что это.
Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.
«Она видела. Она видела всё. И теперь она хочет знать. Она не отстанет. Надо что-то сказать. Что-то, что устроит её. Что-то, что не выдаст меня.»
Он отпил эля. Медленно. Поставил кружку. Посмотрел в стол.
— Я не могу использовать это постоянно, — сказал он.
Селина замерла.
— Что?
— Силу, — сказал он. — То, что ты видела. Я не могу использовать её постоянно. Только… иногда. Когда… — он помолчал, — когда по-другому нельзя. Когда выбора нет.
Она смотрела на него. Внимательно. Изучающе.
— Почему?
Он молчал. Долго. Смотрел в кружку. Как человек, который не хочет говорить. Как человек, которому больно.
«Пусть думает. Пусть додумает сама. Она умная. Она сама найдёт объяснение. Мне не нужно врать. Достаточно не говорить правду.»
— Это… — начал он. Остановился. Вздохнул. — Это сложно.
— Я слушаю, — сказала Селина. Тихо. Без нажима.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Долго. А потом — отвёл взгляд. Как человек, который не может смотреть в глаза, когда говорит о чём-то важном.
— Я не всегда был таким, — сказал он. — Когда-то… когда-то я не умел контролировать. Я… — он замолчал. Сжал челюсть. — Я причинил вред. Людям. Тем, кто не заслуживал. Я не хотел. Но это случилось. И с тех пор я… — он покачал головой. — Я не использую силу, если не могу контролировать. А контролировать я могу не всегда. Только когда… когда спокоен. Когда нет выбора. Когда всё остальное уже испробовано.
Он замолчал. Посмотрел в сторону. Мрачно. Тяжело.
Селина молчала. Долго. Очень долго.
А потом — заговорила.
— Ты кого-то покалечил, — сказала она тихо. Не вопрос. Утверждение.
Хоумлендер не ответил. Не кивнул. Не покачал головой. Просто смотрел в сторону. Молча.
Селина смотрела на него. И что-то в её глазах изменилось. Что-то, что он не мог назвать. Понимание. Не полное — но достаточное. Она видела перед собой человека, который носит в себе вину. Человека, который боится своей силы. Человека, который сдерживается, потому что однажды уже не сдержался.
«Она верит. Она верит в это. Хорошо. Очень хорошо.»
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я… — она запнулась. — В ордене у нас был случай. Один из послушников. Он не контролировал Ауру. Он убил… — она замолчала. Сглотнула. — Он убил своего брата. Случайно. Они играли. Он не хотел. Но… Аура вырвалась. И брат умер. Он не мог простить себя. Он ушёл из ордена через месяц. Никто не знает, куда.
Она посмотрела на Хоумлендера. Прямо. Открыто.
— Ты напоминаешь мне его, — сказала она. — Ты не хочешь причинять боль. Ты боишься. Ты сдерживаешься. Это… это не слабость. Это — сила. Настоящая. Та, которую не все понимают.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
«Она додумала. Сама. Всё, что мне было нужно. Я не сказал ни слова лжи. Просто не сказал правды. И она сделала остальное.»
Он кивнул. Медленно. Тяжело.
— Спасибо, — сказал он тихо. — За понимание.
Она кивнула в ответ. Молча.
И в этот момент экран вспыхнул.
Хоумлендер не показал вида. Просто смотрел в стол. Но перед глазами — полупрозрачный, голубой, знакомый — висел текст.
Новое задание.
Цель: Селина, палладин, А-ранг.
Задача: поддержать психологическое равновесие. Облегчить боль утраты. Предотвратить эмоциональный срыв.
Награда: 1 час использования сверхспособностей.
Причина: предотвращение потери ценного кадра гильдии. Предотвращение суицидальных намерений.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Час. Ещё час. За то, чтобы поговорить с ней. За то, чтобы… утешить её. Это… легко. Это я умею. Я делал это сотни раз. Перед камерами. На похоронах. В интервью. Я умею говорить красивые слова о мёртвых.»
Он посмотрел на Селину. Она сидела, сгорбившись, глядя в кружку. Сломанная. Одинокая. Готовая заплакать — или уже плачущая, просто слёз не было.
«Млечный. Экспресс. Я убил экспресса, как и многих других. Своими руками. И потом стоял на сцене и говорил, как я скорблю. Как я потерял братьев. Как мир стал темнее. И люди плакали. Миллионы людей. Они верили мне. Они верили каждому слову. Потому что я умею говорить. Я умею делать боль красивой.»
Он отставил кружку. Посмотрел на Селину. Мягко. Тепло. Так, как смотрят люди, которые готовы разделить чужую боль.
— Расскажи мне о них, — сказал он тихо.
Селина подняла глаза. В них — что-то дрогнуло.
— О ком?
— О Марке. О Лиан. — Он помолчал. — Я знал их один день. Ты знала годы. Расскажи. Я хочу знать, кого… — он запнулся. — Кого мы потеряли.
Селина смотрела на него. Долго. А потом — заговорила. Тихим, срывающимся голосом.
— Марк… — начала она. — Марк был добрым. Слишком добрым. Для этого мира. Он всегда помогал. Всегда. Даже когда это было не нужно. Даже когда это было опасно. Он не мог пройти мимо. Он… — она улыбнулась. Слабо. — Он однажды отдал свой последний хлеб нищему. В городе. Мы потом три дня голодали. Я злилась. А он… он сказал, что не мог иначе.
Она замолчала. Слёзы — снова. Медленные. Тихие.
— А Лиан… — продолжила она. — Лиан была другой. Тихая. Замкнутая. Она почти не говорила о себе. Но она… — Селина сглотнула. — Она всегда была рядом. Всегда. Когда я уставала — она брала мой дозор. Когда Марк болел — она сидела с ним ночами. Она не говорила красивых слов. Она просто… делала. Всегда. Молча.
Она подняла глаза на Хоумлендера. В них — отчаяние. Настоящее. Глубокое.
— Они были моей семьёй, — сказала она. — Я не помню своих родителей. Не помню дома. Орден — не семья. Орден — это дисциплина. Правила. Долг. А Марк и Лиан… они были… — она замолчала. Горло сжалось. — Они были всем. И теперь их нет.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча. Долго.
«Она ломается. Прямо сейчас. На моих глазах. Я видел это сотни раз. Люди, которые теряют всё. Люди, у которых не остаётся ничего. Они готовы упасть. Они хотят упасть. Им нужно, чтобы кто-то подхватил их. Кто-то, кто скажет, что всё будет хорошо. Кто-то, кто соврёт.»
Он наклонился ближе. Чуть-чуть. Чтобы она чувствовала, что он рядом. Чтобы она видела его лицо.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, каково это.
Селина подняла на него глаза.
— Ты… — прошептала она. — Ты тоже терял?
Он кивнул. Медленно. Тяжело.
— Да, — сказал он. — Я терял. Близких. Тех, кого считал… — он помолчал, подбирая слово, — братьями. Сестрой. Друзьями. Я терял их. Много раз. И каждый раз… — он замолчал. Посмотрел в сторону. — Каждый раз я думал, что не выдержу. Что это конец. Что я больше не смогу.
Он снова посмотрел на неё. Прямо. Открыто. Так, как смотрят люди, которые говорят правду.
— Но я выдержал. Я не знаю, как. Не знаю, почему. Но я выдержал. И ты — выдержишь. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Потому что ты — палладин. Потому что ты — та, кто спасает других. И потому что… — он помолчал, — потому что они бы хотели, чтобы ты жила. Марк. Лиан. Они бы не хотели, чтобы ты сломалась. Они бы хотели, чтобы ты шла дальше. Ради них. Ради себя. Ради всех, кого ты ещё спасёшь.
Селина смотрела на него. Слёзы текли по щекам. Молча. Она не вытирала их.
— Ты… — прошептала она. — Ты говоришь так… так, будто знаешь.
— Я знаю, — сказал он. — Я был там. Я терял. Я помню каждое лицо. Каждое имя. Каждый день, когда они ушли. Я ношу их с собой. Всегда. И ты будешь носить. Марка. Лиан. Они останутся с тобой. Не как боль. Как сила. Как то, что двигает тебя вперёд.
Он замолчал. Смотрел на неё. Молча. Тепло.
Селина смотрела на него. Долго. Очень долго.
А потом — сломалась.
Она упала на стол. Плечи затряслись. Рыдания — громкие, некрасивые, настоящие. Она плакала так, как плачут люди, которые слишком долго держались. Которые не позволяли себе плакать, потому что должны были быть сильными. Которые теперь — наконец — могли.
Хоумлендер не двинулся. Не обнял. Не сказал ничего. Просто сидел рядом. Молча. Присутствие. Не больше. Не меньше.
«Вот оно. Она сломалась. Она плачет. Она открылась. Теперь она — моя. Не полностью. Но достаточно. Она запомнит это. Запомнит, кто был рядом. Кто не ушёл. Кто сказал те слова.»
Он смотрел на неё. На её слёзы. На её боль. И где-то глубоко внутри — там, где он не хотел смотреть, — что-то шевельнулось. Что-то холодное. Что-то пустое.
«Она верит мне. Она думает, что я — как она. Что я терял. Что я скорблю. Что я понимаю. Она не знает. Она не знает, что я убил тех, кого называл братьями. Что я стоял над их телами и улыбался. Что я говорил красивые слова на их похоронах, а потом шёл домой и спал спокойно.»
Он отвёл взгляд. Посмотрел в сторону. На толпу авантюристов. На зал. На всё, что было вокруг.
«Но это не важно. Важно только одно. Она — мой час. Час силы. Я получу его. И потом… потом мы разойдёмся. Она пойдёт своей дорогой. Я — своей. Я больше никогда её не увижу. И это… правильно.»
Селина всё ещё плакала. Он ждал. Молча. Терпеливо.
Экран мигнул.
Задание выполнено.
Психологическое равновесие восстановлено. Суицидальные намерения предотвращены.
Награда: 1 час использования сверхспособностей.
Общий запас времени: 2 часа 0 минут 0 секунд.
Он посмотрел на цифру.
«Два часа. Два часа силы. Я потратил почти всё в подземелье. И теперь — снова два. Хорошо. Очень хорошо.»
Он снова посмотрел на Селину. Она понемногу успокаивалась. Рыдания стихали. Дыхание выравнивалось. Она подняла голову. Посмотрела на него. Глаза — красные, опухшие. Но в них — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Доверие. Глубокое. Настоящее.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я… я не знаю, что бы я делала без тебя. Ты… ты спас меня. Дважды. Сегодня.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Тепло. Так, как улыбаются люди, которые делают добро не ради благодарности.
— Не благодари, — сказал он. — Это… это то, что должен делать каждый. Помогать. Быть рядом. Когда кто-то… — он помолчал, — когда кто-то теряет всё.
Она кивнула. Медленно. Вытерла слёзы. Попыталась улыбнуться. Получилось слабо, но получилось.
— Ты… — начала она. — Ты останешься? В гильдии? В городе?
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
«Нет. Я уйду. Скоро. Когда накоплю больше. Когда найду место, где смогу получить больше силы. Ты — не моя цель. Ты — просто шаг. Один из многих.»
Но он не сказал этого.
— Я не знаю, — сказал он. — Может быть. Пока — не знаю.
Она кивнула. Понимающе. Не настаивала.
— Хорошо, — сказала она. — Если что… если тебе понадобится помощь. Или… или просто компания. Я буду здесь. В гильдии. Я… — она запнулась. — Я не хочу оставаться одна. Сейчас. После… после всего.
Хоумлендер смотрел на неё. Долго.
«Она привязывается. Быстрее, чем я думал. Это… полезно. Может пригодиться. Но и опасно. Надо быть осторожнее.»
Он кивнул. Медленно.
— Я понимаю, — сказал он. — Я побуду. Некоторое время.
Селина улыбнулась. Слабо. Но искренне.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул. Молча.
Они сидели за столом. Молча. Двое. Сломанные. Один — по-настоящему. Другой — только снаружи.
Ночью Хоумлендер лежал в комнате, которую ему выделила гильдия. Маленькой. Тесной. Но лучше, чем каморка в поместье.
Он смотрел в потолок. Думал.
«Два часа. Я снова накопил. Быстро. Гораздо быстрее, чем в поместье. Здесь больше людей. Больше боли. Больше нужды. Больше добрых дел. Здесь я смогу копить быстрее. Гораздо быстрее.»
Он подумал о Селине. О её глазах. О её слёзах. О том, как она смотрела на него. С доверием. С благодарностью. С чем-то, что он не хотел называть.
«Она думает, что я — герой. Что я — тот, кто спасает. Что я — хороший. Она не знает. Она никогда не узнает. И это… хорошо. Это правильно.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Завтра — новый день. Новые задания. Новые добрые дела. Новые секунды. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим. А потом… потом я покажу этому миру, кто я такой.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё.»
Он повернулся на бок. Закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Тёмный. Без сновидений.
Три дня прошло с тех пор, как они вышли из подземелья.
Три дня Хоумлендер жил в гильдии — ел за общим столом, спал в тесной комнате на втором этаже, брал мелкие задания и выполнял их без спешки. Он копил. Медленно. Тихо. Спасал кошек, чинил заборы, помогал старухам доносить воду, сидел с детьми, пока матери работали в поле. Каждая мелочь — секунды. Каждая секунда — в банк.
Общий запас времени: 2 часа 14 минут 38 секунд.
Он смотрел на это число каждый вечер. И ждал.
Селина держалась рядом. Не навязчиво — просто была. Садилась за его стол в зале, ходила с ним на рынок, иногда — молча, иногда — говорила. О Марке. О Лиан. О том, как они начинали. О том, что она не знает, что делать дальше. Он слушал. Кивал. Иногда говорил что-то — правильное, тёплое, то, что она хотела услышать. Она успокаивалась. Привязывалась. Смотрела на него так, как смотрят на человека, который стал опорой.
«Она думает, что я — её спасение. Пусть думает. Мне это выгодно. Она — А-ранг. Она — уважение. Она — доступ. Через неё я получу больше заданий. Больше возможностей. Больше секунд.»
На четвёртый день всё изменилось.
Началось с гула.
Хоумлендер проснулся от него среди ночи. Глубокий, низкий звук — как будто где-то далеко, под землёй, что-то ворочалось. Что-то огромное. Что-то древнее. Он лежал, прислушиваясь. Гул не прекращался. Он усиливался.
Потом зазвенел колокол.
Гильдейский колокол — тот самый, что висел на башне и звонил только в крайнем случае. Хоумлендер слышал его один раз — в первый день, когда приехал в город. Тогда это был учебный звон. Сегодня — настоящий.
Он встал. Оделся. Быстро. Взял меч. Вышел.
Коридор гудел. Авантюристы бежали — полуодетые, с оружием в руках, с лицами, на которых не было сна. Кто-то кричал. Кто-то отдавал приказы. Кто-то просто бежал, не понимая, куда.
Хоумлендер спустился в зал. Там было полно народу. Селина — в центре, в белом плаще, с мечом на поясе. Она увидела его. Подошла. Быстро.
— Прорыв, — сказала она. Голос ровный, но в нём была та самая дрожь, которую он слышал раньше — в подземелье. — Подземелье. Что-то случилось. Монстры выходят. Много. Очень много.
— Откуда? — спросил он.
— Не знаю, — сказала она. — Может, из-за нас. Может, из-за того, что мы убили лича. Может, из-за того, что обрушили этаж. Никто не знает. Но они выходят. И их слишком много.
Хоумлендер посмотрел на дверь. Через неё слышались крики. Далеко. За стенами гильдии. За стенами города.
— Сколько? — спросил он.
— Не знаю, — сказала Селина. — Сотни. Может, тысячи. Они идут из Впадины. К городу. Мы должны их остановить.
Она посмотрела на него. В глазах — страх. И надежда. Та самая, которую он видел раньше. Та самая, которую он научился вызывать.
— Ты… — начала она. — Ты поможешь?
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
И в этот момент экран вспыхнул.
Экстренное задание.
Цель: прорыв подземелья. Волна монстров.
Задача: остановить прорыв. Защитить город и окрестности. Предотвратить массовые жертвы.
Награда: 3 часа использования сверхспособностей.
Дополнительная награда: +3 часа за предотвращение жертв среди гражданского населения.
Общая возможная награда: 6 часов.
Хоумлендер смотрел на текст.
«Шесть часов. Шесть часов силы. За одну ночь. Это… это джекпот. Настоящий джекпот.»
Он поднял глаза на Селину. Улыбнулся. Широко. Голливудски. Той самой улыбкой, которая когда-то заставляла миллионы людей верить, что он — герой.
— Помогу, — сказал он. — Конечно, помогу.
…
Мира не спала.
Она никогда не спала, когда муж был в ночном дозоре. Привычка, старая, как сам брак. Она лежала в постели, слушала его дыхание, думала о завтрашнем дне — о хлебе, который надо испечь, о детях, которых надо накормить, о том, что зима будет холодной, а дров мало. Обычные мысли. Обычные заботы. Обычная жизнь.
А потом земля задрожала.
Мира села в постели. Прислушалась. Сначала — тишина. Потом — гул. Глубокий, низкий, как будто где-то далеко, под землёй, что-то ворочалось. Что-то огромное.
Она разбудила мужа. Он встал. Оделся. Взял топор — тот самый, которым колол дрова. Вышел. Мира осталась. С детьми. Прислушиваясь.
Гул усиливался. Крики — первые, далёкие. Потом — ближе. Колокол — гильдейский, тревожный. Мира схватила детей. Прижала к себе. Мальчик — пять лет. Девочка — три. Они плакали. Она не знала, что делать. Куда бежать. Где спасаться.
Она выбежала на улицу.
Город горел.
Нет. Не горел. Пока не горел. Но уже кричал. Люди бежали — кто-то к стенам, кто-то от стен, кто-то просто бежал, не понимая, куда. Авантюристы — с оружием, с факелами, с лицами, полными ярости и страха. Они строились у ворот. Готовились. Ждали.
А из Впадины — из подземелья — шли монстры.
Мира видела их. Сначала — издалека. Тёмные силуэты, выходящие из земли, как будто сама земля рождала их. Потом — ближе. Гоблины. Орки. Твари, которых она не знала и не могла назвать. Большие. Малые. С когтями. С клыками. С глазами, горящими в темноте, как угли.
Они шли к городу.
Авантюристы встретили их у ворот. Мечи, огонь, магия — всё смешалось в один грохот. Мира видела, как падают люди. Как падают монстры. Как кровь заливает землю. Как крики — человеческие и звериные — сливаются в один вой.
Она стояла на пороге своего дома. С детьми. Смотрела. Не могла двинуться. Не могла дышать.
А потом — прорвались.
Большие. Огромные. Твари, которых она не видела никогда. Высокие, как дома. С руками, как брёвна. С пастями, полными зубов. Они шли сквозь строй авантюристов, как нож сквозь масло. Разбрасывали. Ломали. Убивали.
Мира видела, как один из них схватил авантюриста — молодого, лет двадцати, — и разорвал пополам. Как другой раздавил двоих — просто наступил, и они исчезли под ногами. Как третий — самый огромный — прорвался сквозь ворота и пошёл по улице. Прямо на неё.
Мира закричала. Схватила детей. Побежала. Куда — не знала. Просто бежала. По улице. Мимо горящих домов. Мимо кричащих людей. Мимо мёртвых тел.
Тварь шла за ней. Она чувствовала её шаги. Земля дрожала. Дома рушились. Мира бежала. Дети плакали. Она споткнулась. Упала. Дети выпали из рук. Она попыталась встать. Не смогла. Ноги не слушались.
Тварь подняла руку.
Мира посмотрела на неё. На огромную ладонь. На когти, каждый — длиной в её руку. На пасть, полную зубов. Она закрыла глаза. Прижала детей к себе. Прошептала что-то. Не молитву — просто слова. Просто прощание.
Удара не было.
Мира открыла глаза.
Между ней и тварью стоял человек. Молодой. Бледный. В простом дорожном плаще. С мечом на поясе. Он стоял, подняв руку, и держал ладонь твари. Держал. Просто держал. Как будто это ничего не стоило.
Тварь ревела. Давила. Пыталась прорваться. Человек не двигался. Улыбался.
А потом — глаза его вспыхнули.
Красный свет. Яркий, как солнце. Лучи — два, тонкие, смертельные — вырвались из его глаз и пронзили тварь. Голову. Грудь. Тварь замерла. Захрипела. И рухнула. Огромное тело обрушилось на землю, поднимая пыль.
Мира смотрела. Не веря. Не понимая. Так не бывает. Так не может быть. Человек не может держать ладонь твари. Человек не может светиться глазами. Человек не может убивать взглядом.
Человек обернулся. Посмотрел на неё. Улыбнулся. Широко. Ярко. Так, как улыбаются герои в детских сказках.
— Вы в порядке? — спросил он.
Мира не могла ответить. Только кивнула. Слёзы текли по щекам. Дети плакали. Но они были живы. Все были живы.
Человек кивнул. Развернулся. Пошёл дальше. К другим. К тем, кто ещё кричал. К тем, кто ещё умирал.
Мира смотрела ему вслед. И думала, что видит чудо.
Хоумлендер шёл по улице.
Монстры — везде. Большие и малые. С когтями, с клыками, с глазами, горящими в темноте. Они рвались к городу. К людям. К домам. Он шёл им навстречу.
«Шесть часов. Шесть часов силы. Я не буду экономить. Не сегодня. Сегодня я покажу им всем. Покажу, кто я такой.»
Он поднял руку. Лазеры — два луча, яркие, красные — вырвались из его глаз. Прошли сквозь первую тварь. Вторую. Третью. Четвёртую. Они падали, как скошенная трава. Одна за другой. Одна за другой.
Он шёл вперёд. Не останавливаясь. Не замедляясь. Лазеры — непрерывные, смертельные — косили монстров, как косарь косит траву. Он поворачивал голову — и там, куда падал его взгляд, вспыхивал огонь. Камень плавился. Земля горела. Монстры — рассыпались в пепел.
Авантюристы видели его. Смотрели. Широко раскрытыми глазами. Не веря. Не понимая.
— Кто это? — прошептал кто-то.
— Это… это тот новичок. С-ранг. Даниэль.
— С-ранг? Это не С-ранг. Это… это…
Они не находили слов. Просто смотрели. Как он идёт. Как убивает. Как спасает.
Хоумлендер видел их. Слышал. Улыбался.
«Смотрите. Смотрите все. Вот что такое настоящая сила. Вот что такое настоящий бог.»
Он свернул на боковую улицу. Там — ещё монстры. Ещё люди. Ещё смерть. Он поднял руку. Лазеры. Ещё. Ещё. Ещё.
А потом он увидел девушку.
Молодую. Лет восемнадцати. С мечом — дешёвым, ржавым, — в руках. Она стояла между монстром — небольшим, но злым, с когтями, — и ребёнком. Мальчиком. Лет семи. Мальчик плакал. Девушка заслоняла его. Тряслась. Но не убегала.
«Она не убегает. Она знает, что умрёт. Но не убегает.»
Хоумлендер рванулся. Секунды — две. Три. Он оказался рядом. Схватил девушку. Схватил мальчика. Поднял обоих. Монстр прыгнул — но он уже был в воздухе. Летел. Быстро. К безопасному месту — к стене гильдии, где собрались выжившие.
Он опустил их. Девушка смотрела на него. Широко раскрытыми глазами. Не веря.
— Ты… — прошептала она. — Ты спас нас.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Вы настоящие герои, — сказал он. — Вы сделали всё, что могли. Оставьте остальное мне.
Он отвернулся. Пошёл дальше. К другим. К тем, кто ещё кричал. К тем, кто ещё умирал.
-
Монстры всё шли.
Хоумлендер стоял на площади. Вокруг — тела. Монстров. Людей. Авантюристов, которые пытались. Которые погибли. Он смотрел на Впадину. На подземелье. На тёмный провал в земле, из которого лезли твари. Одна за другой. Одна за другой. Бесконечно.
«Они не кончаются. Пока есть подземелье — они будут выходить. Я могу убивать их. Могу убивать сотнями. Но пока есть вход — они будут лезть. Нужно закрыть вход. Уничтожить подземелье.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 4 часа 42 минуты 11 секунд.
Он потратил полтора часа. Полтора часа — на сотни монстров. На спасённых людей. На этот город. Осталось меньше. Но всё ещё много. Достаточно.
Он посмотрел на Впадину. На подземелье. На тёмный провал.
«Я могу это сделать. Я могу уничтожить подземелье. Стереть его с лица земли. Но это будет… громко. Очень громко. Все увидят. Все узнают. Но… — он улыбнулся, — пусть узнают. Пусть все узнают. Пора.»
Он пошёл к Впадине.
Авантюристы видели, как он идёт.
Они стояли у стены гильдии. Раненые. Уставшие. Живые. Селина — среди них. С перевязанной рукой. С лицом, полным крови и пыли. Она смотрела на него. Широко раскрытыми глазами.
— Даниэль! — крикнула она. — Куда ты?!
Он не обернулся. Просто поднял руку. Жест — небрежный, спокойный. Как будто говорил: «Подожди. Я скоро».
Он шёл к Впадине. Монстры — навстречу. Он убивал их. Не останавливаясь. Лазеры — непрерывные, смертельные. Тело — быстрое, сильное, неуязвимое. Он шёл сквозь них, как нож сквозь масло.
Он дошёл до входа.
Подземелье — каменный портал, увитый мхом и трещинами — зияло перед ним. Тёмное. Холодное. Бесконечное. Из него лезли монстры. Одна за другой. Одна за другой.
Хоумлендер остановился. Посмотрел на него. Долго.
«Прощай, подземелье. Ты был полезен. Но теперь — хватит.»
Он поднял руки. Лазеры — два луча, яркие, красные, — вырвались из его глаз. Но не тонкие, как раньше. Толстые. Мощные. Он направил их в землю. В камень. В портал. Он плавил. Он жёг. Он уничтожал.
Земля дрожала. Камень трескался. Портал рушился. Монстры — те, что были внутри, — кричали. Умирали. Исчезали.
Хоумлендер не останавливался. Он жёг глубже. Ещё глубже. Он плавил само подземелье. Стирал его. Уничтожал.
Он использовал всю силу. Всю, что была. Лазеры — непрерывные. Тело — напряжённое. Секунды — уходили. Быстро. Очень быстро.
Общий запас времени: 18 минут 47 секунд.
Он не смотрел. Не думал. Просто жёг. Жёг. Жёг.
Земля рушилась. Впадина — проваливалась. Подземелье — исчезало. Камень — плавился. Огонь — пожирал. Всё.
А потом — кончилось.
Хоумлендер опустил руки. Лазеры — погасли. Глаза — снова серые. Обычные. Он стоял на краю огромной ямы. Впадина — обрушилась. Подземелье — исчезло. Только камень. Только пепел. Только тишина.
Монстры — кончились. Все. До одного.
Он повернулся. Пошёл обратно. К городу. К гильдии. К людям.
Он шёл медленно. Устало. Тело — болело. Секунды — кончились. Почти. Осталось мало. Но это не имело значения. Имело значение другое.
Он вышел на площадь. Люди — авантюристы, горожане, все, кто выжил, — стояли там. Смотрели на него. Широко раскрытыми глазами. Не веря. Не понимая.
Селина — впереди. Она смотрела на него. Слёзы текли по её щекам. Но она улыбалась.
Хоумлендер остановился. Посмотрел на них. На всех. На этот город. На этих людей. На это небо. Серое. Холодное. Но живое.
Он улыбнулся. Широко. Голливудски. Той самой улыбкой, которая когда-то заставляла миллионы людей верить, что он — герой.
— Всё кончено, — сказал он. — Вы в безопасности.
Тишина.
А потом — крики.
— Он спас нас! Он убил их всех! Он уничтожил подземелье!
— Даниэль! Даниэль! Даниэль!
Они скандировали его имя. Все. Авантюристы, горожане, дети, старики. Все. Они смотрели на него, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо.
Хоумлендер смотрел на них. Улыбался. Кивал.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Любовь. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»
Он поднял руку. Жест — спокойный, скромный. Как будто говорил: «Не нужно. Я просто сделал то, что должен».
Толпа взорвалась новыми криками.
Экран мигнул.
Задание выполнено.
Прорыв остановлен. Подземелье уничтожено.
Награда: 3 часа использования сверхспособностей.
Дополнительная награда: +3 часа за предотвращение массовых жертв.
Общий запас времени: 6 часов 18 минут 47 секунд.
Хоумлендер смотрел на цифру.
«шесть часов. Шесть часов силы. За одну ночь. Я копил два месяца — и получил больше, чем за всё время. Это… это джекпот. Настоящий джекпот.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Этот мир думает, что я — герой. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Слёзы. Улыбка. Доверие. Любовь.
Он посмотрел на толпу. На людей. На их лица. На их глаза. На их крики.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он поднял руку. Помахал. Улыбнулся шире.
Толпа взорвалась.
Слава пришла на рассвете.
Хоумлендер проснулся от того, что кто-то колотил в дверь его комнаты. Не стучал — именно колотил. Кулаком. Громко. Настойчиво. Так, как стучат люди, которые не боятся разбудить весь дом.
Он открыл глаза. Полежал секунду, глядя в потолок. Тело болело. Всё. Каждая мышца, каждая кость. Он потратил ночью почти шесть часов силы — влил их в лазеры, в полёт, в сверхскорость, в уничтожение подземелья. Тело, слабое человеческое тело, не привыкло к такому. Оно мстило.
«Шесть часов. Я потратил шесть часов за одну ночь. И всё равно у меня осталось больше, чем было. Восемь часов. Восемь часов силы. Впервые с тех пор, как я здесь, я реально силён.»
Он встал. Медленно. Подошёл к двери. Открыл.
На пороге стояла Селина.
Она выглядела так, будто не спала вообще. Глаза красные, волосы растрёпаны, плащ — помятый, в пятнах крови и пыли. Но в ней было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Возбуждение. Напряжение. И — страх.
— Ты не слышал? — спросила она.
— Что?
— Город. — Она шагнула в комнату, не дожидаясь приглашения. — Полгорода на площади. С утра. Они пришли к гильдии. Спрашивают тебя.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
— Меня?
— Тебя. — Она остановилась, повернулась, посмотрела на него. — Они хотят видеть человека, который уничтожил подземелье. Который убил лича. Который спас их всех.
Хоумлендер молчал.
«Пришли. Они пришли. Все. Они хотят меня видеть. Они хотят меня — как тогда, в „Семёрке“, когда толпа стояла у ограды и скандировала моё имя. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»
Он не улыбнулся. Не показал радости. Просто кивнул. Спокойно. Сдержанно.
— Дай мне минуту, — сказал он. — Я оденусь.
Селина смотрела на него. Долго. А потом — что-то в её лице изменилось. Она подошла ближе. Взяла его за руку. Крепко. Не как палладин, не как А-ранг. Как женщина, которая держится за что-то, что не хочет потерять.
— Ты… — начала она. Голос дрогнул. — Ты понимаешь, что теперь будет?
— Что?
— Всё изменится. — Она смотрела на него, прямо, открыто. — Ты больше не будешь просто авантюристом. Ты будешь… — она запнулась, подбирая слово, — ты будешь героем. Настоящим. Не тем, кем тебя называли в деревнях. Настоящим. Все будут знать тебя. Все будут хотеть тебя. Все будут… — она замолчала.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча. Ждал.
— Все будут смотреть на тебя, — сказала она тихо. — И некоторые… некоторые захотят тебя использовать. Или убить. Или… — она покачала головой. — Я не знаю. Я просто… я хочу, чтобы ты был осторожен.
Он кивнул. Медленно.
— Я буду, — сказал он. — Спасибо.
Она кивнула в ответ. Отпустила его руку. Отошла. У двери остановилась. Обернулась.
— Я буду внизу, — сказала она. — С ними. Я… я скажу, что ты сейчас выйдешь.
Она вышла.
Хоумлендер остался один. Посмотрел на закрытую дверь. Потом на свои руки. На тонкие пальцы. На шрамы. На мозоли.
«Герой. Настоящий герой. Она сказала это. Она верит в это. Они все верят. И теперь… теперь это не просто маска. Это роль. Роль, которую я должен играть. Идеально. Безупречно. Потому что если я ошибусь — если они увидят, кто я на самом деле — всё рухнет.»
Он подошёл к окну. Посмотрел на площадь. Толпа. Сотни людей. Авантюристы, горожане, торговцы, дети. Они стояли у гильдии. Ждали. Смотрели на окна. На его окна.
«Они хотят меня. Они хотят своего героя. Хорошо. Они его получат.»
Он оделся. Медленно. Аккуратно. Простую рубаху, штаны, сапоги. Без плаща — плащ был в грязи и крови. Без меча — меч не нужен. Он вышел из комнаты. Спустился по лестнице. Пошёл к выходу.
Толпа увидела его и взорвалась.
Крики. Громкие. Оглушительные. Они рвались со всех сторон — из сотен глоток, — и в них было всё: радость, облегчение, благоговение, страх. Кто-то тянул к нему руки. Кто-то падал на колени. Кто-то просто смотрел — широко раскрытыми глазами, как на чудо.
— Даниэль! Даниэль! Даниэль!
Хоумлендер остановился на ступенях гильдии. Посмотрел на них. На всех. На этот океан лиц. На эти глаза, полные надежды. На эти руки, которые тянулись к нему.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Обожание. Настоящее. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»
Он поднял руку. Медленно. Спокойно. Жест — сдержанный, скромный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».
Толпа стихла. Не сразу — постепенно. Крики сменились шёпотом. Шёпот — тишиной. Сотни людей стояли и смотрели на него. Ждали.
Хоумлендер обвёл их взглядом. Медленно. Каждого. Он знал, как это делается. Он делал это тысячи раз. Перед камерами. На сцене. В толпе. Он умел заставить людей чувствовать, что он видит именно их. Каждого. Что они важны.
— Вы пришли, — сказал он. Голос ровный, тёплый. Достаточно громкий, чтобы слышали все. — Вы пришли ко мне. Я не просил об этом. Я не ждал этого. Но вы пришли.
Он помолчал. Посмотрел на них. На их лица.
— Я не герой, — сказал он. — Я просто человек. Такой же, как вы. Я испугался, когда увидел монстров. Я не знал, что делать. Я не думал, что выживу.
Он снова помолчал. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы слова осели в них.
— Но я знал одно. Я знал, что не могу стоять и смотреть, как умирают люди. Как умирают дети. Как горит город, который стал моим домом. И поэтому я сделал то, что сделал. Не потому, что я храбрый. Не потому, что я сильный. А потому, что… — он посмотрел на них, — потому что я не мог иначе.
Тишина.
А потом — женщина. Та самая, с ребёнком на руках. Она вышла вперёд. Посмотрела на него. Слёзы текли по её щекам.
— Ты спас моего сына, — сказала она. Громко. Чтобы слышали все. — Ты спас всех нас. Ты не просто человек. Ты — герой. Наш герой.
Толпа взорвалась снова. Громче, чем раньше.
— Герой! Герой! Герой!
Хоумлендер смотрел на них. Улыбался. Сдержанно. Скромно. Так, как подобает герою.
«Герой. Да. Я — герой. Я — их герой. И они будут помнить это. Все. До конца своих дней.»
Он поднял руку снова. Толпа стихла.
— Хорошо, — сказал он. — Если вы хотите называть меня героем — я приму это. Не потому, что я заслужил. А потому, что… — он помолчал, — потому что кому-то нужно быть героем. Кому-то нужно, чтобы люди верили. Что добро существует. Что кто-то придёт на помощь. Что мир — не только тьма.
Он посмотрел на них. Прямо. Тепло.
— Я буду этим кем-то. Для вас. Пока вы верите в меня — я буду.
Тишина.
А потом — рёв. Такой, что задрожали стёкла в окнах.
…
Хельга стояла в толпе. Далеко — у самого края площади, за спинами взрослых. Она была маленькой — девять лет, — и ей было плохо видно. Но она слышала. Всё слышала. Каждое слово.
Она видела, как он вышел. Тот самый человек. Молодой. Бледный. Спокойный. Он не выглядел как герой из сказок. Не был огромным, как кузнец. Не был красивым, как принц. Он был обычным. Как сосед. Как брат. Как любой.
Но когда он говорил — Хельга чувствовала, как что-то в ней теплеет. Как будто кто-то обнял её. Крепко. Надёжно. Как будто всё будет хорошо.
Она видела, как взрослые плачут. Как они падают на колени. Как тянут к нему руки. Она не понимала до конца, почему. Он ведь не сделал ничего особенного. Просто убил монстров. Просто спас город. Просто…
Она замолчала. Внутри себя.
Нет. Он сделал. Он спас всех.
Хельга смотрела на него. Долго. Очень долго.
А потом — когда толпа заревела — она тоже закричала. Тонким, звонким голосом.
— Даниэль! Даниэль!
И её голос утонул в общем рёве. Но ей было всё равно. Она кричала. И улыбалась. И впервые за много лет — с тех пор, как умерла мама — она чувствовала, что мир не такой страшный. Что кто-то есть. Кто-то сильный. Кто-то, кто придёт.
Хоумлендер стоял на ступенях и смотрел.
Он видел всё. Слышал всё. Чувствовал всё — их взгляды, их крики, их надежду. И внутри него что-то шевельнулось. Что-то старое. Что-то, что он не хотел признавать.
«Они верят. Они действительно верят. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. И я…»
Он замолчал. Внутри себя.
Я… что?
«Я хочу этого. Я хочу, чтобы они верили. Чтобы они смотрели. Чтобы они любили. Я хочу быть их героем. Не потому, что это выгодно. А потому, что… потому что я не могу иначе. Потому что без этого я — никто.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя. Горько.
«Вот оно. Вот что они сделали со мной. Они сделали меня зависимым. Зависимым от их взглядов. От их любви. От их веры. Я — Хоумлендер. Я — бог. И я не могу жить без них. Без их обожания.»
Он снова посмотрел на толпу. На их лица. На их глаза. На их руки.
И что-то в нём — глубоко, там, где он не хотел смотреть, — отозвалось. Теплом.
«Но это… это не так плохо. Быть их героем. Быть тем, кто спасает. Быть тем, кто приходит на помощь. Это… это тоже сила. Другая. Не та, что была у меня раньше. Но сила.»
Он поднял руку. Помахал. Улыбнулся шире.
Толпа взорвалась снова.
После этого был хаос.
Хоумлендер не успел вернуться в гильдию — толпа окружила его. Плотным кольцом. Люди тянули к нему руки, хватали за одежду, пытались коснуться. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто смотрел.
Он не отталкивал. Не раздражался. Улыбался. Кивал. Говорил правильные слова. Скромные. Тёплые. Те, что они хотели услышать.
— Спасибо. Спасибо вам. Вы тоже герои. Вы сражались. Вы защищали. Я просто помог.
Женщина с ребёнком — та самая, что вышла вперёд, — подошла к нему снова. Протянула что-то. Кусок хлеба. Завёрнутый в чистую тряпицу.
— Возьми, — сказала она. — Это всё, что у меня есть. Ты спас моего сына. Я… я хочу отблагодарить.
Хоумлендер посмотрел на хлеб. На женщину. На ребёнка — мальчика, который смотрел на него широко раскрытыми глазами. Потом — взял. Медленно. Аккуратно.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я не забуду.
Она заплакала. Обняла сына. Отошла.
Хоумлендер смотрел ей вслед. Хлеб в его руках был ещё тёплым. Он не знал почему, но это — тепло — что-то задело в нём. Что-то, что он не ожидал.
«Хлеб. Она дала мне хлеб. Всё, что у неё есть. За то, что я спас её сына. Я, который однажды сжёг женщину за то, что она не успела убрать машину с дороги. Я, который убил человека за то, что он назвал меня „придурком“ в интервью. Я… я не заслуживаю этого хлеба.»
Он стиснул кусок в руке. Сильнее, чем нужно. Потом — ослабил хватку. Посмотрел на него. На этот простой, тёплый, живой кусок.
«Но я его возьму. Я возьму всё, что они дадут. Потому что это — тоже сила. Их любовь. Их вера. Их благодарность. И я не могу без этого.»
Он посмотрел на толпу. На всех, кто ждал его. На всех, кто смотрел.
— Идёмте, — сказал он. — Я хочу услышать, как вы. Как вы выжили. Что вы видели. Расскажите мне всё.
Толпа загудела. Люди потянулись за ним. Кто-то спешил поделиться. Кто-то просто шёл рядом, чтобы быть ближе. Он слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — правильные, внимательные.
И запоминал.
К полудню он вернулся в гильдию.
Селина ждала его в зале. У стола. Смотрела, как он входит. Молча. Он подошёл. Сел напротив. Посмотрел на неё.
Она заговорила первой.
— Ты был хорош.
Он поднял бровь.
— Хорош?
— С ними. — Она кивнула на дверь. — Ты говорил правильные вещи. Ты дал им то, что они хотели. Надежду. Веру. Героя.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
— Это плохо?
Она помолчала. Посмотрела в стол. Потом — на него.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Я… я не привыкла к этому. К героям. В ордене героями не были. Там были служители. Там были воины. Там были мученики. Но не герои. Герои — это… это другое. Это что-то, что люди придумывают. Что-то, во что они хотят верить.
Она посмотрела ему в глаза.
— Ты стал этим. Тем, во что они хотят верить. И я… я не знаю, что с этим делать.
Хоумлендер молчал. Долго. Смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На то, как она смотрит — не как палладин, не как А-ранг. Как женщина, которая боится.
«Она боится. Не монстров. Меня. Она боится, что я изменюсь. Что стану кем-то другим. Кем-то, кого она не узнает. И она права. Я меняюсь. Каждый день. Я становлюсь… чем-то. И я не знаю, чем именно.»
Он наклонился ближе. Чуть-чуть. Чтобы она чувствовала, что он рядом.
— Я не изменюсь, — сказал он тихо. — Я останусь собой. Тем, кто спас тебя в подземелье. Тем, кто вытащил тебя из-под камней. Тем, кто… — он помолчал, — тем, кто не оставил тебя одну.
Селина смотрела на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в её лице дрогнуло. Она улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Я… я верю тебе.
Он кивнул. Медленно.
— Спасибо.
Они сидели молча. Долго. Просто рядом. Двое. Один — сломанный. Другой — только снаружи.
Экран мигнул.
Хоумлендер не показал вида. Просто смотрел в стол. Но перед глазами — полупрозрачный, голубой, знакомый — висел текст.
Слава: уровень 1 → уровень 2.
Ваше имя известно в городе Вейлгард. Слухи распространяются.
Новая механика: последователи.
Люди, которые верят в вас, дают пассивный доход времени.
Текущее количество последователей: 1,247.
Доход: +5 секунд в день.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Последователи. Люди, которые верят в меня. Они дают мне время. Просто потому, что верят. Это… это интересно. Это очень интересно.»
Он посмотрел на Селину. Она смотрела в сторону. Молча. Уставшая. Сломанная. Но живая.
«Она — одна из них. Одна из тех, кто верит. И она даёт мне время. Просто потому, что я рядом. Просто потому, что я спас её. Это… это проще, чем спасать кошек.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Последователи. Чем больше людей верят в меня — тем больше времени. Чем больше времени — тем больше силы. Чем больше силы — тем больше я могу сделать. Это… это цикл. Хороший цикл.»
Он снова посмотрел на экран. На цифру. 1,247. Тысяча двести сорок семь человек. Они верили в него. Они давали ему силу.
«Тысяча двести сорок семь. Это только начало. Скоро будет больше. Гораздо больше. Весь город. Всё королевство. Весь мир. Они все будут верить в меня. Все будут давать мне силу. Все будут любить меня.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И теперь у меня есть последователи. Настоящие. Те, кто верит. Те, кто любит. Те, кто даёт мне силу.»
Он открыл глаза. Посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. Ждала.
— Всё хорошо? — спросила она.
Он улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Да, — сказал он. — Всё хорошо.
Ночью он лежал в комнате. Смотрел в потолок. Думал.
«Шесть часов. Плюс пять секунд в день. Плюс новые задания. Плюс новые последователи. Я богатею. Медленно. Но богатею.»
Он подумал о толпе. О их лицах. О их глазах. О их криках.
«Они любят меня. Все. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. И я… я хочу этого. Я хочу, чтобы они любили. Чтобы они верили. Чтобы они давали мне силу.»
Он подумал о хлебе. О том куске, что дала ему женщина. О том, как он был тёплым. О том, как что-то в нём отозвалось.
«Почему? Почему это меня задело? Я убивал людей. Я сжигал города. Я смеялся над их смертью. Почему какой-то кусок хлеба…»
Он замолчал. Внутри себя.
Потому что это было по-настоящему.
«Она дала мне его не потому, что боялась. Не потому, что хотела что-то получить. Она дала его потому, что была благодарна. По-настоящему. И это… это было…»
Он не нашёл слова. Просто лежал. Смотрел в потолок. Думал.
«Я не должен чувствовать это. Я не должен. Я — Хоумлендер. Я — бог. Боги не чувствуют. Боги не жалеют. Боги не…»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Но я чувствую. И я не знаю, что с этим делать.»
Он повернулся на бок. Закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Тёмный. Но в этот раз — со снами. Смутными. Тёплыми. О хлебе. О женщине. О ребёнке. О Селине. О чём-то, чего он не мог назвать.
Утро началось с крика.
Хоумлендер проснулся мгновенно. Тело напряглось. Рука потянулась к мечу. Он прислушался.
Крик повторился. Женский. Отчаянный. Где-то внизу.
Он встал. Быстро. Оделся. Взял меч. Вышел.
В зале гильдии было полно народу. Авантюристы. Служащие. Все смотрели в одну сторону. На дверь.
Там стояла женщина. Молодая. В разорванной одежде. Вся в крови. Она кричала. Что-то бессвязное. Что-то о людях. О дороге. О чём-то, что пришло из леса.
Хоумлендер подошёл ближе. Посмотрел на неё. Спокойно. Внимательно.
— Что случилось? — спросил он.
Женщина посмотрела на него. Глаза безумные. Полные ужаса.
— Люди… на дороге… они мертвы… все мертвы… что-то пришло… что-то из леса…
Она заплакала. Упала на колени. Зарыдала.
Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.
«Что-то из леса. Что-то, что убило людей. Это… это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»
Он посмотрел на экран.
Новое задание.
Цель: неизвестная угроза. Лес к северу от Вейлгарда.
Задача: расследовать. Уничтожить угрозу. Защитить людей.
Награда: 2 часа использования сверхспособностей.
Дополнительная награда: +1 час за каждого спасённого.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Два часа. Плюс за спасённых. Это… это хорошо. Очень хорошо.»
Он посмотрел на женщину. Улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Я найду их, — сказал он. — Обещаю.
Женщина посмотрела на него. В её глазах — что-то новое. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.
Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла в стороне. Смотрела на него. Молча.
— Идёшь? — спросил он.
Она кивнула. Медленно.
— Иду.
Они вышли из гильдии. Вместе. В утренний холод. В новый день. В новую охоту.
Северная дорога уходила в лес, и лес был тихим.
Слишком тихим.
Хоумлендер заметил это первым. Он шёл пешком — конь остался в городе, потому что тропа сужалась и петляла между корней, — и с каждым шагом чувствовал, как что-то давит на него. Не магия. Не Аура. Что-то другое. Что-то древнее и простое, как инстинкт.
Птиц не было. Ни одной. Ни ворон, ни синиц, ни даже воробьёв, которые обычно вились над дорогой. Ветра почти не было — листья висели неподвижно, как нарисованные. И запах.
Запах он почувствовал раньше, чем увидел источник.
Кровь. Много крови. Свежей, но уже тронутой солнцем — та сладковатая, тошнотворная нотка, которая появляется через несколько часов после смерти.
Селина шла рядом. Она тоже чувствовала. Он видел по тому, как она замедлила шаг, как рука сама легла на рукоять меча. Палладин. Она чуяла зло так же, как он чуял слабость. Только она называла это иначе — «присутствие тьмы», «осквернение». Он называл это проще.
«Кто-то поработал здесь. Хорошо поработал.»
Они вышли на поляну.
И остановились.
Поляна была небольшой — шагов тридцать в поперечнике. Когда-то здесь стоял лагерь: кострище, пара навесов из жердей, телега, с которой, судя по всему, сняли часть груза. Разбойничий стан. Те самые, что последние месяцы грабили караваны на северной дороге — гильдия давала за них отдельную награду, но никто не брался, потому что банда была большой и злой.
Теперь от лагеря осталось месиво.
Хоумлендер стоял на краю поляны и смотрел. Профессионально. Холодно. Так, как смотрел когда-то на места, где поработали суперы — те, кто не умел держать себя в руках. Он знал этот почерк. Он знал его лучше, чем хотел бы.
Тела. Семеро. Двое — мёртвые. Лежали там, где упали. Одному свернули шею — быстро, чисто, без лишних движений. Второго, похоже, убили в самом начале, когда он бросился навстречу: удар в грудь, проломленная клетка, кровь на жердях навеса. Остальные пятеро были живы.
И это было хуже.
Их не убили. Их сломали.
Один лежал на боку, прижимая к груди руку, вывернутую в локте под неестественным углом — не сломанную, а именно вывернутую, как выкручивают ветку с дерева. Второй сидел, привалившись к телеге, и его челюсть висела криво — сломана с одной стороны, так, что он не мог закрыть рот. Третий тихо скулил, и Хоумлендер, подойдя ближе, увидел, что обе его ноги выгнуты в коленях в обратную сторону.
Никто из них не кричал. Только скулили. Тихо. Как животные. Как люди, у которых крик уже закончился.
Селина замерла на месте. Потом — медленно, очень медленно — перекрестилась. Орденский жест, старый, почти забытый. Она сама, наверное, не заметила, что сделала это.
— Что здесь… — начала она. Голос сорвался. Она сглотнула. — Кто мог…
Хоумлендер не ответил.
Он уже знал.
Не полностью. Не до конца. Но что-то в нём — глубоко, в самом низу, там, где он не позволял себе смотреть даже в мыслях, — уже знало.
«Нет. Нет, это не может быть. Это совпадение. Просто совпадение.»
Он заставил себя сделать шаг вперёд.
Он начал помогать.
Не из сострадания. Не потому, что хотел. Потому что так было правильно — потому что герой должен помогать, потому что на это смотрела Селина, потому что где-то в глубине сознания мигнул знакомый экран.
Задание активно: расследовать угрозу.
Дополнительно: спасение выживших засчитывается.
Он опустился на колени рядом с первым — тем, с вывернутой рукой. Разбойник вздрогнул, попытался отползти, но не смог. Посмотрел на Хоумлендера. Глаза — мутные от боли, но живые. И в них был страх. Такой, какой бывает только у тех, кто видел что-то, чего человек видеть не должен.
— Тише, — сказал Хоумлендер. Мягко. Тепло. Тем самым голосом. — Всё. Я здесь. Я помогу.
Он взял руку — осторожно, насколько мог, — и вправил её. Разбойник заорал. Коротко, хрипло. Потом обмяк. Задышал чаще. Хоумлендер оторвал полосу от собственного плаща и перевязал. Просто, грубо, но так, чтобы держалось. Селина уже была рядом со вторым — тем, с челюстью. Она умела лечить. У паладинов это в крови.
— Что случилось? — спросил Хоумлендер, не поднимая глаз. — Кто это сделал?
Разбойник молчал. Смотрел на него. Долго.
А потом — заговорил.
— Один, — сказал он. Голос — как ржавое железо. — Он был один.
Хоумлендер замер. На долю секунды. Только на долю секунды. Рука, державшая бинт, остановилась.
— Один? — переспросил он ровно.
— Один, — повторил разбойник. — Пришёл по дороге. Пешком. Ни коня, ни свиты. Обычная одежда. Обычное лицо. Я подумал — путник. Может, купец. Может, дезертир. Мы как раз собирались его… — он запнулся, — обобрать. Как обычно.
Он замолчал. Посмотрел в сторону. На мёртвое тело у навеса.
— Он даже не остановился. Просто шёл. Мы окликнули его. Он не ответил. Тогда Грольд — вон тот, — он кивнул на мёртвого, — пошёл к нему. С ножом. Он всегда ходил с ножом. И…
Разбойник сглотнул.
— Он не успел. Человек даже не посмотрел на него. Просто… рука. Одно движение. И Грольд упал. Я не видел, что он сделал. Только услышал. Хруст. Как будто ветку сломали. Только это была не ветка. Это была шея.
Хоумлендер слушал. Молча. Лицо — каменное. Внутри — что-то сжималось. Медленно. Как кулак.
— Мы все бросились, — продолжил разбойник. — Нас было шестеро. Шестеро против одного. Я думал — справимся. Мы справлялись с десятками. С караванами. С охраной. А тут — один человек. Без доспехов. Без Ауры. Без ничего.
Он посмотрел на Хоумлендера. В глазах — что-то мокрое, дрожащее.
— Он не торопился. Понимаешь? Он вообще не торопился. Он просто… брал нас. По одному. Он не убивал. Он ломал. Руки. Ноги. Рёбра. Челюсти. Он делал это так… — разбойник поискал слово, — так спокойно. Как будто работу делал. Как будто чинил что-то. Или разбирал.
Он снова замолчал. Задышал тяжело. Боль, видимо, снова подступила, потому что лицо его побелело.
Хоумлендер ждал. Не торопил. Не утешал. Просто ждал.
— И он спрашивал, — сказал разбойник тихо. — Всё время спрашивал.
— Что спрашивал?
Разбойник посмотрел на него.
— «Где он», — сказал он. — «Где человек, который светится красным». И ещё… — он помолчал, собираясь с силами, — «Где Хоумлендер».
Тишина.
Хоумлендер не двинулся. Не изменился в лице. Не отвел взгляда. Руки — те же. Дыхание — ровное. Плечи — расслабленные.
Снаружи — ничего.
Внутри — обвал.
«Хоумлендер. Он сказал — Хоумлендер. Не «Даниэль». Не «герой». Не «спаситель». Хоумлендер. Моё имя. Моё настоящее имя. Которое никто в этом мире не знает. Которое никто в этом мире не может знать.»
Он медленно, очень медленно перевязал руку до конца. Затянул узел. Проверил. Кивнул — как будто всё было в порядке. Как будто ничего не произошло.
— Продолжай, — сказал он ровно.
Разбойник кивнул. Ему было плохо, но он говорил — потому что говорить было легче, чем молчать, чем чувствовать боль, чем помнить.
— Мы не знали, о ком он говорит, — сказал он. — Никто из нас не слышал такого имени. Мы сказали ему. Он не поверил. Сказал, что мы врём. И… — он показал глазами на свою вывернутую руку, — и сломал ещё одну. Потом ещё. Пока мы не перестали говорить.
— А потом?
— Потом он ушёл. Просто встал и ушёл. Даже не оглянулся. Как будто мы… как будто мы были ничем. Мусором. Он оставил нас здесь. Живых. Он специально оставил нас живыми. Я понял это потом. Он хотел, чтобы кто-то рассказал. Чтобы слух пошёл.
Хоумлендер молчал.
Селина, которая всё это время слушала, стоя на коленях рядом со вторым разбойником, подняла голову.
— Оставил живыми? — переспросила она тихо.
Разбойник кивнул.
— Он говорил сам с собой, — сказал он. — Когда уходил. Я слышал. Он сказал: «Я найду тебя». И ещё: «Я найду тебя, ты, кусок дерьма». Как будто… как будто он кого-то искал. Давно. Очень давно. И наконец нашёл след.
Он посмотрел на Хоумлендера. Прямо. В глаза.
— Ты знаешь, кто это? — спросил он. — Ты знаешь это имя? Хоумлендер?
Пауза.
Долгая. Очень долгая.
Селина смотрела на Хоумлендера. Разбойник смотрел на Хоумлендера. Все, кто был на поляне — кто мог смотреть, — смотрели на Хоумлендера.
Он выдержал паузу ровно столько, сколько нужно. Ни секундой больше.
— Нет, — сказал он. — Не знаю.
Ложь.
Он отошёл в сторону, к краю поляны.
Селина осталась с ранеными. Она перевязывала, поила водой, говорила тихие слова — то, что делают паладины, когда не могут исцелить, но могут утешить. Разбойники молчали. Кто-то плакал. Кто-то просто лежал, глядя в небо.
Хоумлендер стоял у деревьев. Спиной к поляне. Лицом — к лесу. Никто не видел его лица. Никто не должен был видеть.
Он сжал кулаки.
Медленно. До хруста. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно. Кровь выступила на коже — своя, тёплая, живая. Он не разжал. Не мог.
«Бутчер. Это Бутчер. Это он. Я знаю это. Лом. Спокойствие. Он не убивал — он ломал. Он всегда ломал. Он ломал людей в том мире. Он ломал их здесь. Он спрашивал про меня. Он ищет меня. Он здесь.»
Он смотрел в лес. Деревья стояли неподвижно. Тишина. Но теперь эта тишина была другой. Теперь она была не пустой — она была заполненной. Кто-то ходил по этому лесу. Кто-то искал. Кто-то шёл по его следу.
«Как? Как ты здесь? Я умер. Ты ударил меня ломом. Пробил мне череп. Я умер. Я видел это. Я чувствовал это. А ты… ты был жив. Ты стоял надо мной. Ты смотрел, как я умираю. И потом… что потом? Я не знаю, что было потом. Может, ты умер. Может, тебя убила Кимико. Может, тебя убили другие. Может, ты нашёл способ. Может, тебя затянуло. Может, ты просто… пришёл. Как всегда.»
Он закрыл глаза.
«Ты всегда приходил. Всегда. Когда я думал, что избавился от тебя. Когда я думал, что ты сдох. Когда я думал, что всё кончено. Ты появлялся. Снова. Как будто смерть для тебя — это просто ещё одна дверь, которую можно открыть.»
Он открыл глаза.
«И теперь ты здесь. В моём мире. В моём новом мире. Ты ищешь меня. Ты ломаешь людей. Ты спрашиваешь про меня. Ты хочешь найти меня. Ты хочешь убить меня. Снова.»
Внутри что-то поднялось. Ярость — чёрная, холодная, знакомая. Та самая, которую он носил в себе всю жизнь. Та самая, которую он сдерживал улыбкой, вежливыми словами, маской. Та самая, которая сейчас рвалась наружу.
«Ты думаешь, что ты можешь прийти сюда? В мой мир? Ты думаешь, что ты можешь ломать людей и спрашивать про меня? Ты думаешь, что ты можешь охотиться на меня здесь? Ты, крыса с ломом. Ты, никто. Ты, человек, который не заслуживает даже смотреть на меня.»
Он разжал кулаки. Кровь — на ладонях. Он посмотрел на неё. На эту тёплую, живую, красную кровь. Свою.
«Я ждал тебя. Всю свою жизнь. С того момента, как ты ударил меня ломом. Я ждал. Я думал о тебе. Я ненавидел тебя. Я хотел убить тебя. Но я не мог. Потому что ты был там, а я — здесь. А теперь… теперь ты здесь. Теперь ты в моём мире. И здесь — здесь я сильнее. Здесь я — бог. А ты — просто человек. Человек с ломом. И на этот раз…»
Он вытер кровь о штаны. Медленно. Спокойно.
«На этот раз я не буду ждать, пока ты ударишь меня ломом. На этот раз — я ударю первым.»
Он услышал шаги. Обернулся.
Селина шла к нему. Медленно. Осторожно. Так, как подходят к раненому зверю — не зная, как он себя поведёт.
Она остановилась в двух шагах.
— Ты в порядке? — спросила она.
Он посмотрел на неё. Молча.
«В порядке? Я не в порядке с того момента, как умер. Я не в порядке с того момента, как очнулся в этом теле. Я не в порядке с того момента, как услышал это имя. Я никогда не был в порядке. Я просто носил маску. И теперь… теперь я не знаю, смогу ли её удержать.»
— Да, — сказал он. — В порядке.
Она смотрела на него. Долго. Внимательно.
— Ты изменился, — сказала она тихо. — Когда они говорили. Ты стал… — она запнулась, — другим. Как будто ты что-то вспомнил. Что-то плохое.
Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой. Той, которая работала всегда.
— Просто устал, — сказал он. — Много всего. Не переживай.
Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но не стала настаивать. Она никогда не настаивала. Это была одна из тех вещей, за которые он её… нет. Не «любил». Он не любил. Он просто… терпел. Использовал. Держал рядом.
«Она не знает. Никто не знает. Она думает, что я — герой. Что я скорблю о раненых. Что я хочу помочь. Она не знает, что я думаю о другом. О том, кто идёт по моему следу. О том, кто хочет меня убить. О том, кто уже убил меня однажды.»
Он посмотрел на неё. Прямо. Открыто.
— Нам нужно вернуть их в город, — сказал он. — Потом — найти того, кто это сделал.
— Ты думаешь, он ещё здесь? — спросила Селина.
— Нет, — сказал Хоумлендер. — Он не здесь. Он ушёл. Но он вернётся. Он всегда возвращается.
Селина посмотрела на него. Что-то в её глазах дрогнуло.
— Ты говоришь так, будто знаешь его.
Хоумлендер молчал. Долго.
«Знаю ли я его? Я знаю его лучше, чем кого-либо в этом мире. Я знаю, как он думает. Как он ходит. Как он дышит. Я знаю его запах. Я знаю его голос. Я знаю его ненависть. Я знаю его лучше, чем себя.»
— Нет, — сказал он. — Не знаю. Просто… — он помолчал, — просто чувствую. Такие люди не останавливаются. Они идут до конца. Пока не получат то, что хотят.
Селина кивнула. Медленно.
— Тогда мы должны его найти, — сказала она. — Раньше, чем он найдёт нас.
Хоумлендер посмотрел на неё. Долго. А потом — улыбнулся. Широко. Голливудски.
— Да, — сказал он. — Найдём.
Он повернулся. Пошёл к раненым. Селина — за ним. Солнце клонилось к закату. Лес молчал. Но теперь этот молчание было другим.
Теперь в нём был он.
Они вернулись в город к вечеру.
Раненых — пятерых — везли на телеге, которую нашли в разбойничьем лагере. Двоих мёртвых оставили на месте — их надо было забрать отдельно, с подводой и людьми, чтобы не тащить через лес. Хоумлендер шёл пешком. Селина — рядом. Разбойники молчали. Кто-то спал. Кто-то смотрел в небо. Кто-то плакал — тихо, беззвучно.
Город встретил их тишиной. Новость уже разошлась — кто-то из лесорубов видел телегу, кто-то из стражников услышал. Люди выходили на улицу. Смотрели. Шептались.
— Что случилось?
— На северной дороге. Разбойники. Кто-то их…
— Кто-то один.
— Один?
— Говорят, один человек. С ломом.
Хоумлендер шёл сквозь эти взгляды. Не поднимая головы. Не улыбаясь. Он не играл сейчас. Не мог. Слишком многое внутри горело.
Он довёл телегу до гильдии. Помог снять раненых. Отдал распоряжения — коротко, по делу. Потом — поднялся в свою комнату. Закрыл дверь. Сел на кровать.
И только тогда позволил себе выдохнуть.
Ночь была долгой.
Он не спал. Лежал. Смотрел в потолок. Думал.
«Бутчер. Здесь. В этом мире. Ищет меня. Ломает людей. Спрашивает про Хоумлендера. Он знает, что я здесь. Он знает, кто я. Он не остановится.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 8 часов 12 минут 44 секунды.
Восемь часов.
«Шесть часов. Хватит ли этого? Против Бутчера — хватит ли? Он не простой человек. Он… он был готов умереть. Он не боялся смерти. Он боялся только одного — что не успеет убить меня. И теперь… теперь он здесь. И он ищет. Он не остановится. Пока не найдёт. Пока не убьёт. Или пока я не убью его.»
Он сел. Посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы. Шрамы. Мозоли. Следы крови — уже высохшей.
«Он убил меня. Один раз. Пробил мне череп ломом. Как будто я был… как будто я был ничем. Как будто я был солдатиком, которого можно сломать. И я умер. Я, бог, умер от удара ломом. Унизительно. Смешно. Жалко.»
Он сжал кулак. Посмотрел на него. Медленно.
«Но я не умер. Я проснулся. Здесь. В этом теле. С этой силой. И теперь — теперь я сильнее. Гораздо сильнее. Я копил. Я ждал. Я играл в героя. Я спасал кошек и детей. Я уничтожил подземелье. Я стал кем-то. И теперь… теперь ты здесь. Ты, который думал, что убил меня. Ты, который считал меня монстром. Ты, который хотел стереть меня с лица земли.»
Он разжал кулак.
«Ты ошибся. Я не умер. Я здесь. И я жду тебя. Я не буду прятаться. Не буду бегать. Я найду тебя. Раньше, чем ты найдёшь меня. И тогда… тогда мы закончим это. Навсегда.»
Он лёг обратно. Посмотрел в потолок. Долго.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И ты — не Бутчер. Ты — просто человек с ломом. А я — бог. И на этот раз… на этот раз бог победит.»
Он закрыл глаза.
Сон не пришёл. Но он лежал. Ждал. И считал.
Восемь часов двенадцать минут сорок четыре секунды.
Пока — достаточно.
Гонец прибыл на рассвете.
Хоумлендер не спал — он почти никогда не спал теперь, после той поляны, после имени, произнесённого вслух. Он лежал в темноте, слушал, как скрипят половицами старый гильдейский дом, и считал. Не секунды силы — их он знал точно, до последней цифры. Он считал другое. Дни. Сколько дней у него осталось до того, как Бутчер найдёт его. Сколько дней до того, как всё начнётся.
Стук в дверь он услышал сразу. Резкий. Деловой. Не Селина — она стучала иначе, тише, с паузами, будто всегда боялась помешать. Этот стучал так, как стучат люди, привыкшие, что им обязаны открывать.
Хоумлендер встал. Оделся — быстро, без суеты. Посмотрел на меч, лежащий у кровати. Не взял. Пока не взял. Открыл дверь.
На пороге стоял мальчишка. Лет пятнадцати, в дорожной одежде, с нашивкой на плече — герб Ортвинов. Серебряный волк на чёрном поле. Он тяжело дышал — видимо, гнал всю ночь. В руке — свёрнутый лист пергамента, перевязанный шнурком с той же печатью.
— Милорд Даниэль? — спросил он. Голос срывался от усталости.
Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.
«Ортвины. Отец. Он нашёл меня. Быстро. Слишком быстро.»
— Да, — сказал он. — Это я.
Мальчишка протянул пергамент. Хоумлендер взял. Не разворачивая, посмотрел на печать. Целая. Не вскрытая. Значит, это не приказ, не угроза — это письмо. Личное. Отец хотел, чтобы он прочитал сам. Один.
— Жди внизу, — сказал Хоумлендер. — Я дам ответ.
Мальчишка кивнул и исчез. Хоумлендер закрыл дверь. Развернул пергамент.
Почерк отца он узнал сразу. Ровный, острый, без единой лишней черты. Так пишут люди, которые никогда не сомневаются в том, что говорят.
«Даниэль.
До меня дошли вести. Ты жив. Ты в Вейлгарде. Ты называешь себя авантюристом и, если верить слухам, стал героем.
Я не верю слухам. Я верю глазам. Приезжай. Через три дня. Я хочу увидеть тебя.
Не заставляй меня посылать людей дважды.
Ортвин.»
Хоумлендер прочитал. Потом ещё раз. Потом — третий. Медленно. Смакуя каждое слово.
«Приезжай. Через три дня. Я хочу увидеть тебя.»
Он опустил пергамент. Посмотрел в стену. Долго.
«Он зовёт. Не приказывает — зовёт. Хитро. Приказ я мог бы проигнорировать. Приказ — это вызов. А зов — это долг. Сын должен прийти, когда отец зовёт. Если не придёт — значит, он трус. Или предатель. Или и то и другое. И тогда отец придёт сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил здесь, рухнет.»
Он сел на кровать. Посмотрел на экран.
Общий запас времени: 6 часов 12 минут 44 секунды.
«Шесть часов. Против отца — хватит ли? Он не Бутчер. Он — герцог. У него солдаты. У него Аура. У него власть. Если он придёт сюда — он не будет ломать меня. Он будет ломать всё вокруг. Город. Гильдию. Селину. Всех, кто встал на мою сторону.»
Он сжал пергамент в кулаке. Потом — разжал. Разгладил. Аккуратно. Нельзя мять. Нельзя показывать, что это его задело.
«Значит, придётся идти. Придётся вернуться. Туда, откуда я ушёл. В дом, где меня считали пустым. В дом, где брат обмочился от страха, глядя мне в глаза. В дом, где отец сказал, что я — ошибка. Придётся смотреть им в лицо. Всем. И играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока.»
Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел вниз. Улица просыпалась. Торговцы открывали лавки. Дети бежали в школу. Обычная жизнь. Обычный город.
«Я не хочу идти один. Если я пойду один — я могу сорваться. Могу сделать что-то, что нельзя будет исправить. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто будет смотреть на меня. Кто-то, перед кем я буду держать маску.»
Он подумал о Селине.
«Она. Она — идеально. Она верит в меня. Она видит во мне героя. Перед ней я не могу быть собой. Перед ней я должен быть хорошим. И она… она не даст мне сорваться. Своим присутствием. Своей верой. Своими глазами.»
Он усмехнулся. Тихо. Горько.
«Но есть проблема. Я соврал ей. Соврал всем. Сказал, что я — обычный скиталец. Никто. Просто человек с востока. Она поверила. Они все поверили. Но если я приведу её в дом герцога — она увидит. Услышит. Поймёт. Слуги. Стены. Имя. Всё это скажет ей — я не тот, кем представился. И тогда… тогда она начнёт задавать вопросы. А вопросы — это опасно.»
Он замер. Долго. Смотрел в окно.
«Значит, нужно сказать ей. Не всю правду — но часть. Достаточно, чтобы она не удивилась. Чтобы она думала, что я просто… скрывал своё происхождение. Что я — сын герцога, который ушёл из дома. Что я не хотел говорить об этом. Что мне стыдно. Что мне больно. Что я… раскаиваюсь.»
Он усмехнулся снова. На этот раз — холодно.
«Раскаяние. Я умею играть раскаяние. Я играл его сотни раз. Перед камерами. Перед советом директоров. Перед толпой. Перед Старлайт. Я умею делать так, чтобы люди верили, что мне жаль. Что я изменился. Что я — не тот, кем был. Это… это моя лучшая роль.»
Он отошёл от окна. Поправил одежду. Посмотрел на своё отражение — в мутном стекле, искажённое, тёмное.
«Ты справишься. Ты всегда справлялся. Ты — Хоумлендер. Ты — бог. И боги умеют играть.»
Он вышел из комнаты.
Селину он нашёл в зале. Она сидела за столом одна, перед ней стояла чашка с чем-то горячим — трава, скорее всего, потому что она не пила ничего крепкого с того дня, как они вышли из подземелья. Смотрела в стену. Не ела. Не пила. Просто сидела.
Он подошёл. Сел напротив. Молча.
Она подняла глаза. Посмотрела на него. Долго. Без улыбки.
— Что-то случилось, — сказала она. Не вопрос.
Хоумлендер положил пергамент на стол. Развернул. Подтолкнул к ней.
Она прочитала. Медленно. Потом — ещё раз. Потом подняла глаза.
— Твой отец, — сказала она. — Герцог Ортвин.
— Да.
— Он зовёт тебя домой.
— Да.
Она помолчала. Посмотрела на пергамент. Потом на него.
— Ты не хочешь идти.
Он посмотрел на неё. Молча. Долго.
«Она видит. Она всегда видит. Это опасно. Но сейчас — полезно.»
— Не хочу, — сказал он честно. Настолько честно, насколько мог. — Но должен. Если я не приду — он придёт сам. С людьми. С солдатами. Он не оставит это просто так. Он… — Хоумлендер помолчал, — он не из тех, кто прощает.
Селина кивнула. Медленно.
— Я знаю таких, — сказала она тихо. — В ордене были такие. Люди, которые не терпят неповиновения. Которые считают, что мир должен быть таким, как они хотят. И если ты не подчиняешься — ты враг.
Она посмотрела на него. Внимательно.
— Ты поэтому ушёл оттуда?
Хоумлендер молчал. Долго. Очень долго.
«Вот оно. Момент. Она спрашивает. Она хочет знать. Я должен ответить. Не всю правду. Но достаточно. Достаточно, чтобы она поверила. Чтобы она пошла со мной. Чтобы она не задавала лишних вопросов, когда увидит дом.»
Он опустил глаза. Посмотрел в стол. Как человек, которому стыдно. Как человек, который что-то скрывал. Как человек, который наконец решил признаться.
— Я… — начал он. Остановился. Вздохнул. — Я должен тебе кое-что сказать.
Селина напряглась. Он видел это — по тому, как она выпрямилась, как её рука легла на стол. Она ждала чего-то плохого. Она всегда ждала чего-то плохого.
— Я соврал тебе, — сказал он тихо. — Тогда. В первый день. Когда мы познакомились. Я сказал, что я — обычный скиталец. Никто. Просто человек с востока.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Прямо. Открыто. Так, как смотрят люди, которые признаются в чём-то постыдном.
— Это не так. Я не обычный скиталец. Я — сын герцога. Старший сын. Наследник — бывший наследник — дома Ортвинов.
Селина смотрела на него. Молча. В её глазах — что-то дрогнуло. Удивление? Обида? Что-то ещё?
— Почему… — начала она. — Почему ты не сказал?
Хоумлендер опустил глаза снова. Посмотрел в стол. Долго.
— Потому что мне стыдно, — сказал он тихо. — Потому что я… я не хотел, чтобы ты знала. Я не хотел, чтобы кто-то знал. Я ушёл из дома. Убежал. Ночью. Как вор. Потому что не мог больше там оставаться. Потому что… — он замолчал. Сжал челюсть. — Потому что меня там считали пустым. Никем. Ошибкой.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. В его глазах — что-то мокрое. Что-то, что он вызвал усилием воли. Что-то, что он умел делать.
— Я не хотел, чтобы ты смотрела на меня так, как они. Я не хотел, чтобы ты видела во мне… сына герцога. Или неудачника. Или… — он запнулся, — или ошибку. Я хотел, чтобы ты видела во мне меня. Просто меня. Даниэля.
Он замолчал. Опустил голову. Плечи поникли. Как человек, который выложил всё. Который больше не может держать это в себе.
Селина молчала. Долго. Очень долго.
А потом — заговорила. Тихо. Мягко.
— Я не смотрю на тебя так.
Он поднял глаза.
— Что?
— Я не смотрю на тебя так, как они. — Она смотрела на него. Прямо. Открыто. — Я не вижу в тебе сына герцога. Или неудачника. Или ошибку. Я вижу… — она запнулась, — я вижу человека, который спас меня. Который вытащил меня из-под камней. Который был рядом, когда я потеряла всё. Я вижу тебя. Просто тебя. Даниэля.
Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.
«Она купилась. Она верит. Она думает, что я — сломанный мальчик, который сбежал от жестокого отца. Она думает, что я — как она. Что я — жертва. Что я — тот, кого нужно спасать. Идеально.»
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я… я не знал, как ты отреагируешь. Я боялся, что ты… — он запнулся, — что ты уйдёшь. Что ты будешь смотреть на меня по-другому. Как они.
Она покачала головой.
— Я не уйду, — сказала она. — Я… — она помолчала, — я хочу быть рядом. Если ты позволишь.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Он протянул руку. Взял её ладонь. Медленно. Осторожно.
— Тогда… — сказал он тихо. — Тогда пойдём со мной. В поместье. Я не хочу идти туда один. Я… — он снова запнулся, — я боюсь, что не справлюсь. Что сорвусь. Что скажу что-то, что нельзя будет исправить. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто… — он посмотрел ей в глаза, — кто верит в меня.
Селина смотрела на него. Долго. В её глазах — что-то тёплое. Что-то, что он не мог назвать.
— Я пойду, — сказала она. — Я пойду с тобой.
Он сжал её руку. Легко. Благодарно.
— Спасибо, — сказал он. — Я… я не знаю, что бы я делал без тебя.
Она улыбнулась. Слабо. Но искренне. Первый раз за много дней.
— Не благодари, — сказала она. — Это то, что делают… — она запнулась, — то, что делают те, кто рядом.
Хоумлендер смотрел на неё. Долго.
«То, что делают те, кто рядом. Она сказала это. Она думает, что мы — вместе. Что мы — команда. Что мы — что-то большее, чем просто двое авантюристов. Она думает, что я — её. Что она — моя. Что мы…»
Он отвёл взгляд.
«Это не так. Это не может быть так. Я — Хоумлендер. Я — бог. Я не могу быть с кем-то. Я не могу быть чьим-то. Я могу только использовать. И я использую её. Как использовал всех. Как буду использовать всех. Пока не получу то, что хочу.»
Но где-то глубоко — там, где он не хотел смотреть, — что-то сжалось. Что-то, что было не расчётом. Что-то, что было больно.
Он встал.
— Идём, — сказал он. — Нужно собраться. Дорога длинная.
Селина кивнула. Встала. Пошла за ним.
Они выехали через час.
Хоумлендер взял коня — того же гнедого, на котором приехал в Вейлгард. Селина — свою, серую, крепкую, с умными глазами. Собрали сумки. Взяли еду. Взяли оружие. Немного — они ехали не на войну. Пока не на войну.
Гонец ждал их у ворот. Он был удивлён, что милорд берёт с собой женщину. Но не спросил. Не его дело. Он просто поехал впереди — показывать дорогу.
Они ехали молча. Долго. Лес сменился полями. Поля — холмами. Холмы — снова лесом. Погода была серой, как и всё в этом королевстве — низкие тучи, редкий дождь, холодный ветер. Но Хоумлендер не замечал. Он думал.
«Отец. Я возвращаюсь. Я возвращаюсь туда, где меня считали пустым. Где брат смеялся надо мной. Где мать отводила глаза. Где слуги шептались за спиной. Я возвращаюсь не как слабак. Не как бездарь. Не как ошибка. Я возвращаюсь как тот, кто уничтожил подземелье. Как тот, кто спас город. Как тот, кого называют героем. Но они не будут знать этого. Пока не будут. Я не покажу им. Пока не покажу.»
Он посмотрел на Селину. Она ехала рядом. Молча. Смотрела вперёд. На её лице была та самая отстранённость, которую он видел у неё в первые дни. Та, что скрывала что-то. Что-то, о чём она не говорила.
«Она думает, что помогает мне. Что она — мой щит. Что она — моя опора. Она не знает, что я — тот, от кого нужно защищаться. Она не знает, кто я. Она никогда не узнает. Но…»
Он замолчал. Внутри себя.
«Но я не хочу, чтобы она узнала. Не хочу, чтобы она видела. Не хочу, чтобы она боялась. Как Каэл. Как те разбойники. Как все, кто видел меня настоящего. Она… она не должна бояться. Она должна верить. В меня. В героя. В того, кем я притворяюсь.»
Он снова посмотрел на неё. На её профиль. На её руки, держащие поводья. На её волосы, выбившиеся из косы. На то, как она сидит в седле — ровно, уверенно, как палладин.
«Почему? Почему я не хочу, чтобы она боялась? Я не должен этого хотеть. Я не должен чувствовать это. Я — Хоумлендер. Я — бог. Боги не чувствуют. Боги не жалеют. Боги не…»
Он отвёл взгляд. Посмотрел вперёд. На дорогу. На холмы. На серое небо.
«Неважно. Это неважно. Важно только одно — добраться. Увидеть отца. Сказать ему то, что он хочет услышать. И уйти. Быстро. Тихо. Пока он не понял. Пока никто не понял.»
Он пришпорил коня. Селина — за ним.
На второй день пути они остановились на ночлег в трактире.
Маленьком. Придорожном. С грязным полом и кислым пивом. Но с кроватью. С двумя кроватями — для него и для неё. Хоумлендер заплатил. Селина села у окна. Смотрела на дорогу. Молча.
Он подошёл. Сел напротив. Посмотрел на неё.
— О чём думаешь? — спросил он.
Она не сразу ответила. Смотрела в окно. Долго. А потом — заговорила. Тихо. Ровно.
— О том, что будет. Когда мы приедем. Когда ты увидишь отца.
— Что будет?
Она повернулась. Посмотрела на него. Внимательно.
— Я не знаю, — сказала она. — Но я знаю одно. Ты изменишься. Когда ты его увидишь. Ты станешь… другим. Я видела это раньше. Когда ты говорил с теми разбойниками. Когда ты услышал то имя. Ты стал другим. Холодным. Жёстким. Как будто… — она запнулась, — как будто ты надел маску. И не снял.
Хоумлендер молчал. Долго.
«Она видит. Она всегда видит. Она опасна. Но…»
— Я не меняюсь, — сказал он тихо. — Я просто… я просто помню. Кем я был. Кем я не хочу быть снова.
Она смотрела на него. Долго.
— Кем ты был?
Он молчал. Смотрел в стол. Долго. Очень долго.
«Кем я был? Слабым. Жалким. Пустым. Тем, кого били. Тем, над кем смеялись. Тем, кого считали ошибкой. Тем, кого никто не любил. Тем, кого никто не звал по имени.»
— Никем, — сказал он тихо. — Я был никем.
Селина смотрела на него. В её глазах — что-то дрогнуло. Что-то, что он не мог назвать. Жалость? Понимание? Что-то ещё?
Она протянула руку. Взяла его за руку. Крепко.
— Ты не никто, — сказала она. — Ты — Даниэль. Ты — тот, кто спас меня. Тот, кто спас город. Тот, кто уничтожил подземелье. Ты — герой. Настоящий. И что бы ни было в прошлом — это неважно. Важно то, кто ты сейчас.
Хоумлендер смотрел на её руку. На её пальцы. На её тепло. И внутри что-то сжалось. Сильно. Больно.
«Она верит. Она действительно верит. Она думает, что я — герой. Что я — хороший. Что я — тот, кем я притворяюсь. Она не знает. Она никогда не узнает. Но… почему мне так больно от этого? Почему я хочу, чтобы это было правдой?»
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Долго.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я… я не знаю, что бы я делал без тебя.
Она улыбнулась. Слабо. Искренне.
— Не благодари, — сказала она. — Это то, что делают… — она помолчала, — то, что делают те, кто рядом.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — отвёл взгляд. Посмотрел в окно. На дорогу. На темноту.
«Те, кто рядом. Она снова сказала это. Она думает, что мы — вместе. Что мы — что-то большее. Что я — её. Что она — моя. Она не знает. Она не знает, что я не могу быть ничьим. Что я не могу быть с кем-то. Что я — Хоумлендер. Я — бог. И боги не…»
Он замолчал. Внутри себя.
«Боги не… что? Не любят? Не чувствуют? Не нуждаются? Я не знаю. Я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, кто я. Я не знаю, зачем я здесь. Я знаю только одно — я не хочу, чтобы она пострадала. Не хочу, чтобы она видела. Не хочу, чтобы она боялась. И это… это пугает меня больше, чем Бутчер.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
— Идём спать, — сказал он. — Завтра долгий день.
Селина кивнула. Встала. Пошла к своей кровати. Он — к своей.
Они лежали в темноте. Молча. Долго.
А потом — она заговорила. Тихо. Почти шёпотом.
— Даниэль.
— Да?
— Ты… — она помолчала. — Ты не один. Помни это. Что бы ни было. Что бы ни случилось. Ты не один.
Хоумлендер смотрел в потолок. Долго. Молча.
«Не один. Она сказала — не один. Она думает, что я — один. Что я — тот, кому нужна помощь. Что я — тот, кого нужно спасать. Она не знает, что я — тот, кто спасает. Или тот, кто убивает. Она не знает, кто я. Но…»
— Спасибо, — сказал он тихо.
Она не ответила. Заснула. Или притворилась, что заснула.
Хоумлендер лежал. Смотрел в потолок. Думал.
«Завтра. Мы приедем завтра. Я увижу отца. Мать. Каэла. Я увижу дом, из которого ушёл. Я увижу всех, кто считал меня пустым. И я буду играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.
«Шесть часов. Хватит ли? Против отца — хватит ли? Он — герцог. У него солдаты. У него Аура. У него власть. Но у меня — сила. Настоящая сила. Сила бога. И если он попробует… если он хоть пальцем тронет…»
Он сжал кулак. Медленно.
«Я не буду ждать. Не буду терпеть. Не буду улыбаться. Я просто…»
Он разжал кулак. Выдохнул.
«Нет. Не сейчас. Сначала — маска. Сначала — игра. Потом — всё остальное.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Тёмный. Без сновидений.
Утро началось с дождя.
Мелкого. Нудного. Серого. Они выехали рано — до рассвета. Гонец вёл их по размокшей дороге, которая петляла между холмами, поднималась на пригорки, спускалась в низины. К полудню показались знакомые места — те самые поля, те самые леса, те самые деревни, через которые Хоумлендер проезжал четыре месяца назад. Только тогда он ехал в другую сторону. Тогда он уходил. Теперь — возвращался.
Он узнавал всё. Кривую берёзу у развилки. Камень с трещиной на повороте. Мост через ручей, который он переходил ночью, когда бежал из поместья. Он помнил это. Всё помнил.
«Я вернулся. Я не хотел. Не собирался. Но я вернулся. Как будто что-то тянет меня обратно. Как будто этот дом — не место, а… клетка, из которой нельзя уйти. Даже если убежать. Даже если улететь. Она всё равно ждёт. Она всё равно зовёт.»
Он посмотрел на Селину. Она ехала рядом. Молча. Смотрела вперёд. На её лице — та самая отстранённость. Но в глазах — что-то другое. Что-то, что он не мог назвать. Волнение? Страх? Что-то ещё?
— Ты в порядке? — спросил он.
Она вздрогнула. Посмотрела на него.
— Да, — сказала она. — Просто… просто думаю.
— О чём?
Она помолчала. Потом — заговорила.
— О том, что ты рассказывал. О том, кем ты был. О том, как к тебе относились.
Она посмотрела на него. Внимательно.
— Я хочу понять, — сказала она. — Как можно так относиться к своему сыну. Как можно называть его пустым. Как можно… — она запнулась, — как можно не любить.
Хоумлендер молчал. Долго.
«Она не понимает. Она выросла в ордене. Там были правила. Там была дисциплина. Но там не было презрения. Не было ненависти. Не было того, что было в моём доме. В том доме. В том мире. И в этом.»
— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я просто знаю, что так было. И что я не хочу, чтобы так было снова.
Она кивнула. Медленно.
— Тогда мы не позволим, — сказала она. — Я не позволю.
Хоумлендер посмотрел на неё. Долго. А потом — улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Спасибо, — сказал он.
Она улыбнулась в ответ. Слабо. Но искренне.
Поместье показалось на закате.
Хоумлендер увидел его издалека — тёмные стены, высокие башни, шпиль над главным зданием. Дом. Тот самый дом. Тот самый, из которого он ушёл. Тот самый, где его считали пустым. Тот самый, где брат обмочился от страха, глядя ему в глаза. Тот самый, где отец сказал, что он — ошибка.
Он остановил коня. Посмотрел. Долго. Молча.
«Я вернулся. Не как слабак. Не как бездарь. Не как ошибка. Я вернулся как тот, кто уничтожил подземелье. Как тот, кто спас город. Как тот, кого называют героем. Но они не будут знать этого. Пока не будут. Я не покажу им. Пока не покажу.»
Он посмотрел на Селину.
— Готова? — спросил он.
Она кивнула. Медленно.
— Готова.
Он пришпорил коня. И поехал к воротам.
Поместье ждало его.
Поместье Ортвинов выросло из тумана, как всплывший со дна утопленник.
Сначала — шпиль. Тонкий, чёрный, пронзающий серое небо. Потом — башни. Четыре, по углам главного здания, с бойницами и облупившейся черепицей. Потом — стены. Высокие, тяжёлые, сложенные из тёмного камня ещё при прадеде. И над воротами — герб. Серебряный волк на чёрном поле. Волк смотрел вниз, на дорогу, и в его каменных глазах не было ни тепла, ни привета.
Хоумлендер остановил коня шагов за сто до ворот. Посмотрел.
«Дом. Тот самый дом. Ничего не изменилось. Ни одной трещины не заделали. Ни одного камня не заменили. Как будто время здесь остановилось. Как будто они всё ещё ждут, что я вернусь — сломленный, просящий, готовый на всё.»
Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Старое. Тяжёлое. То, что он носил в себе годами — в прежнем мире, в этом мире, всегда. Презрение. Ненависть. И — где-то под ними, глубже — что-то ещё. Что-то, что он не хотел признавать. Что-то похожее на страх.
«Нет. Не страх. Я не боюсь этого дома. Я не боюсь этих людей. Я — Хоумлендер. Я — бог. Я боюсь только одного — сорваться. Показать им, кто я. Слишком рано. Не сейчас.»
Он выпрямился в седле. Медленно. Спокойно. Так, как учили в «Воут». Как учили на приёмах, на пресс-конференциях, на встречах с советом директоров. Расслабленные плечи. Ровная спина. Открытое лицо. Уверенность без высокомерия. Сила без угрозы. Он знал эту позу. Он отрабатывал её годами. Она была его второй кожей.
— Это твой дом? — спросила Селина тихо.
Он не сразу ответил. Смотрел на ворота. На герб. На волка.
— Был, — сказал он. — Когда-то.
Она посмотрела на него. Внимательно. Потом — на поместье. На стены. На башни. На герб.
— Оно… — она помолчала, подбирая слово, — оно выглядит так, будто не хочет, чтобы в него входили.
Хоумлендер усмехнулся. Тихо. Без тепла.
— Оно никогда не хотело, — сказал он. — Даже когда я в нём жил.
Он пришпорил коня. Селина — за ним. Гонец, ехавший впереди, уже подъехал к воротам и что-то говорил страже. Стража — двое мужчин в кожаных доспехах с копьями — смотрела на дорогу. На всадников. На него.
Хоумлендер видел, как они узнают его. По лицу. По фигуре. По чему-то ещё — по тому, как они выпрямились, как переглянулись, как один из них исчез за воротами, побежал внутрь. Докладывать.
«Беги. Докладывай. Пусть все знают. Пусть все готовятся. Пусть отец сидит в своём кабинете и думает, что сказать. Пусть брат трясётся в своей комнате. Пусть мать… пусть мать делает что угодно. Мне всё равно. Я пришёл. Я здесь. И теперь — мой ход.»
Он подъехал к воротам. Остановил коня. Посмотрел на стражу. Спокойно. Расслабленно. Как хозяин, вернувшийся домой.
— Добрый вечер, — сказал он. Голос ровный, тёплый. — Я — Даниэль. Герцог ждёт меня.
Стражник — тот, что остался, — смотрел на него. Широко раскрытыми глазами. Он знал его. Конечно, знал. Все в поместье знали старшего сына. Того самого. Пустого. Бездарного. Ошибку.
Но что-то было не так. Что-то в этом человеке — в его позе, в его голосе, в его глазах — было другое. То, чего стражник не помнил. То, от чего ему стало не по себе.
— Милорд, — сказал он. Голос дрогнул. — Мы… мы не ждали вас так скоро. Герцог сказал — через три дня.
— Я поторопился, — сказал Хоумлендер. Улыбнулся. Мягко. — Соскучился.
Стражник моргнул. «Соскучился». Старший сын. Тот, что ушёл ночью, как вор. Тот, что оставил после себя дыру в стене и расплавленный меч. Тот, кого все считали сломанным. И он говорит «соскучился».
— Открывай, — сказал Хоумлендер. Не приказ. Просто слова. Но в них было что-то, от чего стражник не стал спорить. Он кивнул. Махнул рукой. Ворота поползли в стороны — тяжёлые, скрипучие, старые.
Хоумлендер въехал во двор.
Двор был полон.
Не людьми — их было немного. Слуги, конюхи, пара стражников, кухарка с поварёнком, выглядывавшая из-за угла кухни. Но они стояли так, как стоят люди, которые ждали. Которые знали, что он приедет. Которые боялись этого.
И когда он въехал — они замерли.
Хоумлендер чувствовал их взгляды. Все до одного. На себе. На лице. На руках. На мече. На Селине — на женщине, которая ехала рядом с ним, в белом плаще с серебряной вышивкой, с мечом на поясе, с прямой спиной. На ней тоже.
Он остановил коня. Спрыгнул. Легко. Уверенно. Так, как спрыгивают люди, которые привыкли, что земля их держит. Он не пошатнулся, не схватился за седло, не показал ни малейшей слабости. Тело, слабое человеческое тело, слушалось — потому что он заставил его слушаться. Потому что он не мог позволить себе упасть. Не здесь.
Он подошёл к Селине. Протянул руку. Она взяла. Спешилась. Так же легко, как он. Палладин. Она умела держаться.
Он повернулся к слугам. Обвёл их взглядом. Медленно. Каждого. Так, как учили в «Воут». Смотреть в глаза. Не отводить. Дать им почувствовать, что ты их видишь. Что ты — выше. Что ты — хозяин.
«Смотрите. Смотрите все. Я вернулся. Не сломленный. Не просящий. Не тот, кем вы меня помните. Я вернулся как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я всегда был главным. Просто вы этого не знали.»
Старая кухарка — Марта, та самая, что когда-то стучалась в его дверь с жалостью в глазах, — вышла вперёд. Посмотрела на него. Долго. Молча.
А потом — улыбнулась. Широко. Искренне. Так, как улыбаются люди, которые ждали кого-то очень долго.
— Милорд Даниэль, — сказала она. Голос дрожал. — Вы вернулись. Слава богам, вы вернулись.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча. Долго.
«Она рада. Она действительно рада. Она не притворяется. Она думает обо мне. О том, кем я был. О том, как я помогал людям. О том, как я ушёл. И она рада, что я вернулся.»
Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Так, как улыбался толпе в Вейлгарде. Так, как улыбался людям, которые в него верили.
— Я вернулся, Марта, — сказал он. — Спасибо, что ждала.
Она заплакала. Тихо. Вытерла глаза фартуком. Отошла.
И тогда это началось.
Слуги — все, кто был во дворе, — двинулись к нему. Не толпой. Не гурьбой. Просто шагнули ближе. Кто-то улыбался. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел — широко раскрытыми глазами, как на чудо. Конюх — молодой парень, которого Хоумлендер когда-то спас от падения с крыши, — подошёл и поклонился. Низко. До земли.
— Милорд, — сказал он. — Мы… мы слышали. О вас. О том, что вы сделали. В Вейлгарде. О подземелье. О монстрах. Мы… — он запнулся. — Мы гордимся вами. Все.
Хоумлендер смотрел на него. На его лицо. На его глаза. На то, как он стоял — согнувшись, не смея выпрямиться.
«Гордитесь. Вы гордитесь мной. Вы — слуги, которых я не помню по именам. Вы — люди, которые шептались за моей спиной. Вы — те, кто называл меня пустым. И теперь вы гордитесь. Потому что я стал кем-то. Потому что я — герой. Потому что я — тот, о ком говорят.»
Он положил руку на плечо парня. Мягко. По-отечески.
— Встань, — сказал он. — Не нужно кланяться. Я — не бог. Я — просто человек.
Парень выпрямился. Смотрел на него. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.
— Для нас вы — больше, чем человек, — сказал он тихо.
Хоумлендер кивнул. Медленно. Отвёл руку. Посмотрел на остальных. На всех, кто стоял во дворе. На всех, кто смотрел на него. На всех, кто ждал.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Любовь. Они смотрят на меня, как на спасителя. Как на героя. Как на того, кем я притворяюсь. И это… это приятно. Это очень приятно. Даже здесь. Даже в этом доме. Даже среди этих людей.»
Он поднял руку. Жест — спокойный, сдержанный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам всем. Я… я не ожидал. Но я рад. Рад, что вы… — он помолчал, — что вы меня не забыли.
Тишина.
А потом — кто-то всхлипнул. Кто-то зааплодировал. Кто-то просто улыбнулся — широко, искренне, как улыбаются люди, которые увидели что-то хорошее в мире, где хорошего мало.
Хоумлендер стоял. Смотрел. Улыбался. Кивал.
«Запомните это. Все. Запомните, как вы смотрите на меня. Запомните, как вы рады. Потому что скоро… скоро всё изменится. Но пока — пока я позволю вам любить меня.»
Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Молча. Смотрела на слуг. На их лица. На их слёзы. И что-то в её глазах было другое. Что-то, чего он не мог назвать. Может, удивление. Может, понимание. Может, что-то ещё.
Он взял её за руку. Легко. Естественно. Как будто делал это всегда.
— Пойдём, — сказал он тихо. — Я представлю тебя.
Она кивнула. Молча.
Он повёл её к главному входу. К дверям, которые он не открывал четыре месяца. К дому, который он покинул ночью, как вор. К месту, которое он ненавидел всей душой.
«Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как хозяин. Как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»
Он открыл дверь. Вошёл.
Внутри было темно.
Тот же тёмный камень. Те же высокие потолки. Те же факелы в железных держателях — правда, зажжённые, потому что уже вечерело. Тот же запах — воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как четыре месяца назад. Как год назад. Как всегда.
Хоумлендер остановился в прихожей. Посмотрел. Медленно. Всё. Каждый угол. Каждую деталь. Он помнил это. Всё помнил. И ничего не изменилось.
«Дом. Тот самый дом. Где меня били. Где меня унижали. Где меня считали пустым. Где брат улыбался мне в лицо, а за спиной смеялся. Где отец смотрел на меня как на ошибку. Где мать отводила глаза. Где слуги шептались. Здесь. Всё здесь. Ничего не изменилось.»
Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Ярость. Старая, холодная, знакомая. Та, которую он носил в себе всю жизнь. Та, которую сдерживал улыбкой. Та, которая рвалась наружу.
«Спокойно. Спокойно. Не сейчас. Не здесь. Пока — маска. Пока — игра. Потом — всё остальное.»
Он выдохнул. Медленно. Считая до десяти. Как учили в «Воут». Как он всегда делал, когда был близок к срыву.
Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Смотрела на него. Внимательно.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
Он улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Да, — сказал он. — Просто… просто давно здесь не был.
Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но не стала настаивать.
Они пошли дальше. По коридору. Мимо закрытых дверей. Мимо галереи портретов — предки, все на одно лицо, все с холодными глазами. Мимо лестницы на второй этаж. К большому залу.
Двери большого зала были закрыты.
Хоумлендер остановился перед ними. Посмотрел. Долго. Молча.
«За этими дверями. Отец. Мать. Каэл. Все они. Все там. Ждут. Готовятся. Думают, что сказать. Думают, как меня встретить. Сломленного. Просящего. Готового на всё. Они не знают. Не знают, кого они увидят. Не знают, кто я теперь.»
Он положил руку на дверь. Толкнул. Она открылась.
Большой зал был таким же, как в его памяти.
Высокие потолки с тёмными балками. Длинный дубовый стол, накрытый к ужину — хотя никто не ел. Свечи в канделябрах. Огонь в камине — большой, жаркий, дающий больше теней, чем света.
За столом сидели трое.
Отец. Во главе. Прямой, как всегда. Седой. С холодными серыми глазами. В тёмном камзоле, без украшений. Он не встал, когда двери открылись. Только поднял голову. Посмотрел. Долго. Молча.
Мать. Слева. Бледная. Тихая. С потухшими глазами и руками, сложенными на коленях. Она вздрогнула, когда двери открылись. Посмотрела на него. И — что-то в её лице изменилось. Что-то, чего он не мог назвать. Страх? Надежда? Что-то среднее?
Каэл. Справа. С перевязанным плечом — всё ещё. С лицом, которое побелело, как только он увидел брата. Рука Каэла дёрнулась — рефлекторно, к поясу, где раньше был меч. Но меча не было. Его расплавили. Он сам его расплавил. И Каэл это помнил. Он видел это в его глазах. Ужас. Тот самый ужас. Тот самый животный страх.
Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел на них. На всех троих. Медленно. Спокойно.
«Вот они. Вот моя семья. Отец, который сказал, что я — ошибка. Мать, которая отводила глаза. Брат, который обмочился от страха, глядя мне в глаза. Вот они. Все здесь. Все смотрят. Все ждут. Что я скажу. Что я сделаю. Как я себя поведу.»
Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой. Той, которая работала всегда.
— Добрый вечер, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Я вернулся.
Тишина.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Настороженность. Оценка. И — где-то глубоко — что-то похожее на удивление.
Мать смотрела на него. Слёзы текли по её щекам. Молча. Она не вытирала их. Она не могла.
Каэл смотрел на него. И в его глазах был только страх. Чистый. Животный. Тот самый, который Хоумлендер видел в тот вечер. Когда держал его за плечо. Когда поднимал его одной рукой. Когда его глаза горели красным.
Хоумлендер обвёл их взглядом. Медленно. А потом — шагнул вперёд. В зал. Спокойно. Расслабленно. Как хозяин, вернувшийся домой.
«Я здесь. Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»
Он подошёл к столу. Остановился. Посмотрел на отца. Прямо. Спокойно.
— Отец, — сказал он. — Спасибо, что позвал.
И тогда — он обернулся. Протянул руку. Селина — она стояла в дверях, чуть позади, — шагнула вперёд. Взяла его руку. Встала рядом.
Хоумлендер посмотрел на семью. На отца. На мать. На брата. И улыбнулся шире.
— Позвольте представить, — сказал он. — Селина. Палладин ордена Серебряного Пламени. А-ранг. Моя спутница. Мой друг. И… — он помолчал, — мой якорь.
Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. Потом — на его семью. Прямо. Открыто. Без страха. Как палладин. Как А-ранг. Как та, кто не боится герцогов.
Отец смотрел на неё. Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает товар. Потом — перевёл взгляд на сына. На его руку, держащую руку женщины. На его лицо. На его глаза.
— Садись, — сказал он наконец. — Ешь. Потом — поговорим.
Хоумлендер кивнул. Он не сказал «спасибо». Не сказал «да, отец». Просто кивнул. Как равный. Как тот, кто принимает приглашение. И сел. За стол. Напротив отца. Селина — рядом с ним.
Он взял кубок. Отпил. Посмотрел на отца. Поверх края.
«Начинается. Игра. Большая игра. Он хочет что-то узнать. Хочет понять, кто я. Хочет решить, что со мной делать. Но он не знает. Не знает, с кем имеет дело. Он думает, что я — тот же мальчик. Тот же слабак. Тот же пустой. Он ошибается. И он узнает об этом. Скоро. Очень скоро.»
Он поставил кубок. Улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Как вы? — спросил он. — Как дом?
Отец смотрел на него. Долго. Молча.
— Дом стоит, — сказал он. — А ты… ты изменился.
Хоумлендер кивнул. Медленно.
— Да, — сказал он. — Изменился.
Свечи горели неровно.
Их было двенадцать — по числу гостей, которых никогда не бывало, — и все они стояли в старом кованом канделябре посреди стола. Воск капал на дубовую столешницу, застывал лужицами, и никто не убирал. Слуги знали: за столом герцога не убирают, пока герцог не закончит. А герцог никогда не спешил.
Хоумлендер сидел напротив отца.
Это было странно — сидеть здесь. За этим столом. На этом месте. Раньше он сидел на дальнем конце. В самом конце. Там, где заканчивался свет от свечей и начиналась тень. Он помнил эту тень. Помнил, как она ложилась на его руки, на его тарелку, на его лицо. Помнил, как отец смотрел сквозь него — не на него, а именно сквозь, как будто за его спиной было что-то интереснее.
Теперь он сидел напротив. Лицом к лицу. И свечи горели между ними, и свет падал на обоих одинаково.
«Вот так. Теперь — вот так. Я — не на краю. Я — здесь. Напротив него. Как равный. Как тот, кто имеет право сидеть здесь. Потому что я и имею. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог.»
Он взял кубок. Отпил вина — тёмного, терпкого, из собственных погребов герцога. Медленно. Не торопясь. Он не хотел показать, что нервничает. Потому что не нервничал. Не должен был.
Селина сидела слева от него. Ровно. Спина прямая. Руки на столе — открыто, спокойно. Она не пила вино. Только воду. Палладинская привычка: не пить ничего, что затуманивает разум. Она смотрела на герцога — прямо, без страха. Так, как смотрят на равных.
Герцог смотрел на неё.
Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает лошадь перед покупкой. Потом перевёл взгляд на сына. На его кубок. На его позу. На его лицо.
— Ты пьёшь моё вино, — сказал он. Голос ровный, без эмоций.
— Да, — сказал Хоумлендер. — Оно хорошее.
— Оно моё.
— Я знаю.
Пауза.
Отец смотрел на него. Хоумлендер смотрел на отца. Никто не отводил глаз. Никто не улыбался.
Слуги стояли вдоль стен. Не двигались. Не дышали. Кухарка — Марта — держала поднос с хлебом и не решалась подойти. Все чувствовали: что-то происходит. Что-то, чего в этом доме не было давно. Может, никогда.
Мать сидела слева от отца. Тихая. Бледная. Она смотрела на Хоумлендера — не отрываясь, — и в её глазах стояли слёзы. Не падали. Просто стояли. Как вода в переполненной чаше, которая не может перелиться, потому что её держат.
Каэл сидел справа. Прижимал руку к перевязанному плечу. Смотрел в тарелку. Не поднимал глаз. Лицо — белое. Как мел. Как воск. Как свеча, которая вот-вот погаснет.
«Смотри на него. Смотри, как он боится. Как он жмётся. Как он не может поднять глаза. Он знает. Он один знает, кто я. Он видел. Он помнит. И он боится. До смерти боится.»
Хоумлендер поставил кубок. Медленно. Аккуратно. Посмотрел на отца.
— Ты хотел поговорить, — сказал он. — Я слушаю.
Отец кивнул. Медленно. Взял свой кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.
— Я слышал о тебе, — сказал он. — Слухи. Из Вейлгарда. О человеке, который убил Минотавра. Который уничтожил подземелье. Который спас город от монстров. Который летал. Который светился красным.
Он помолчал.
— Слухи говорят, что это ты.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
— Слухи много чего говорят, — сказал он. — Не всё — правда.
— Но это — правда?
Пауза.
Хоумлендер откинулся на спинку кресла. Медленно. Расслабленно. Как человек, которому нечего скрывать. Как человек, который уверен в себе.
— Да, — сказал он. — Это правда.
Тишина.
Слуги замерли. Мать вздрогнула. Каэл вжался в кресло. Даже свечи, казалось, замерли — пламя не колыхалось, воздух в зале стал плотным, как вода.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.
— Как? — спросил он наконец.
— Что — как?
— Как ты это сделал? — Отец наклонился вперёд. Чуть-чуть. Едва заметно. Но Хоумлендер увидел. — Ты — пустой. Ты родился пустым. Я проверял тебя. Каждый год. Каждый месяц. Ты никогда не имел Ауры. Ни искры. Ни вспышки. Ничего. А теперь… — он помолчал, — теперь ты убиваешь Минотавров. Уничтожаешь подземелья. Спасаешь города. И всё это — один. Без Ауры. Без магии. Без ничего.
Он смотрел на сына. Глаза — холодные. Серые. Но в них было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Не презрение. Не безразличие. Что-то другое.
— Как? — повторил он.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Как. Ты хочешь знать, как. Ты, который считал меня пустым. Ты, который говорил, что я — ошибка. Ты, который сказал, что я — не наследник. Ты хочешь знать, как я стал тем, кем стал. Ты хочешь знать, откуда у меня сила. Ты хочешь знать, что я такое.»
Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой.
— Я не знаю, — сказал он.
Отец прищурился.
— Не знаешь.
— Нет. — Хоумлендер пожал плечами. Спокойно. — Это… пришло само. После того, как я ушёл. После того, как я… — он помолчал, — после того, как я пытался умереть. Что-то изменилось. Что-то внутри. Я не знаю, что. Не знаю, почему. Но… — он посмотрел на свои руки, — теперь я могу.
Он лгал. Идеально. Каждое слово — ложь. Но ложь, построенная на правде. Он действительно ушёл. Действительно пытался умереть — тот мальчик, чьё тело он занял. И что-то действительно изменилось. Что-то внутри. Только не то, что он описывал.
Отец смотрел на него. Долго. Молча.
— Ты лжёшь, — сказал он наконец.
Хоумлендер не дрогнул.
— Нет, — сказал он. — Я не знаю, что произошло. Я знаю только, что это есть. И что это — моё.
Он посмотрел отцу в глаза. Прямо. Твёрдо.
— Ты можешь не верить. Это твоё право. Но я не собираюсь оправдываться. Я не собираюсь объяснять. Я не собираюсь доказывать. Я просто… — он помолчал, — я просто говорю тебе то, что есть.
Тишина.
Отец откинулся назад. Медленно. Взял кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда другой вопрос.
— Какой?
— Зачем ты вернулся?
Хоумлендер молчал. Смотрел на него. Долго.
«Зачем я вернулся. Он спрашивает. Он хочет знать. Он думает, что я вернулся за наследством. За властью. За местом. Он думает, что я хочу то, что он когда-то мне не дал. Он ошибается. Я вернулся не за этим. Я вернулся потому, что не мог не вернуться. Потому что ты позвал. Потому что если бы я не пришёл — ты бы пришёл сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил, рухнуло бы. Я вернулся, чтобы защитить то, что моё. Но я не скажу тебе этого.»
— Ты позвал, — сказал он. — Я пришёл.
— Так просто?
— Так просто.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.
— Ты изменился, — сказал он наконец. — Не только снаружи. Внутри. Ты стал… — он искал слово, — другим. Ты сидишь здесь, напротив меня, и говоришь со мной так, как будто ты — не мой сын. Как будто ты — кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Потому что я и есть кто-то другой. Я — не твой сын. Твой сын умер. На краю обрыва. В холодной реке. Он шагнул вниз, потому что не мог больше быть никем. А я… я занял его место. Я — тот, кто пришёл после него. И я — не тот, кем ты меня считаешь.»
— Может быть, — сказал он. — Но я — тот, кто есть.
Мать всхлипнула. Тихо. Она не выдержала. Слёзы — те самые, что стояли в её глазах, — наконец потекли. Она подняла руку, прикрыла рот. Посмотрела на сына. И в её глазах было что-то, чего он не ожидал.
Страх. Настоящий. Глубокий. Тот самый, который он видел у Каэла. У разбойников. У всех, кто видел его настоящего.
«Она боится. Моя мать. Та, которая отводила глаза. Та, которая никогда не защищала. Та, которая смотрела на меня как на ошибку. Она боится меня. Сейчас. Здесь. За этим столом. Она видит что-то — что-то в моём лице, в моём голосе, в моей позе — и она боится.»
Он посмотрел на неё. Прямо. Долго.
— Мама, — сказал он тихо. — Всё хорошо. Я не причиню вреда.
Она вздрогнула. Отвернулась. Не выдержала взгляда.
«Она не верит. Она хочет верить. Но не может. Она чувствует. Она всегда чувствовала. Что-то в ней знает. Что-то в ней видит. И это что-то говорит ей — беги. Беги от него. Он — не твой сын. Он — что-то другое.»
Хоумлендер отвёл взгляд. Посмотрел на Каэла.
Тот сидел, вжавшись в кресло. Рука — на плече. Глаза — в тарелку. Он не смотрел. Не мог. Он знал. Он один знал. Он видел. Красные глаза. Расплавленный меч. Руку, сжимающую плечо. Он помнил всё.
— Каэл, — сказал Хоумлендер.
Тот вздрогнул. Резко. Всем телом. Поднял глаза — нехотя, как будто его заставляли. Посмотрел на брата. И в его глазах был такой ужас, что даже Хоумлендер — даже он — что-то почувствовал.
«Он боится. Он боится меня больше, чем смерти. Больше, чем отца. Больше, чем всего на свете. Он знает, кто я. И он не может сказать. Не может предупредить. Потому что знает — если скажет, я приду. И тогда… тогда я сделаю то, что обещал.»
— Как твоё плечо? — спросил Хоумлендер. Голос ровный. Вежливый. Тёплый.
Каэл смотрел на него. Молча. Долго. А потом — что-то в нём сломалось. Он опустил глаза. Снова. И ничего не сказал.
Хоумлендер кивнул. Медленно. Как будто понял. Как будто принял.
Он снова посмотрел на отца.
— Ты хотел поговорить, — сказал он. — Мы поговорили. Что дальше?
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог назвать. Решение? Расчёт? Что-то ещё?
— Останься, — сказал он. — На несколько дней. Отдохни. Покажи своей спутнице поместье. Мы… — он помолчал, — мы поговорим ещё. Позже. Не за столом.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Останься. Он хочет, чтобы я остался. Он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю. Может, он хочет узнать больше. Может, он хочет проверить. Может, он хочет… что-то сделать. Что-то, о чём я должен узнать. Но я не знаю, что. И это — опасно.»
— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.
Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. В её глазах было что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Она чувствовала. Она видела. Она знала, что что-то не так. Но она молчала.
Он улыбнулся ей. Мягко. Тепло.
— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Я рядом.
Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.
Отец встал. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.
— Отдыхай, — сказал он. — Завтра — новый день.
Он вышел. Мать — за ним. Она не оглянулась. Не посмотрела на сына. Не сказала ничего. Просто ушла. Слёзы — на её щеках. Молчание — на её губах.
Каэл остался. Сидел. Не двигался. Смотрел в тарелку.
Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.
«Ты хочешь что-то сказать. Я вижу. Ты хочешь закричать. Хочешь рассказать им. Хочешь предупредить. Но ты не можешь. Потому что боишься. Потому что знаешь — я приду. Я всегда прихожу. И тогда… тогда всё будет так, как я обещал.»
Он встал. Посмотрел на Селину.
— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе комнату.
Она встала. Молча. Пошла за ним. У двери она обернулась. Посмотрела на Каэла. На его белое лицо. На его дрожащие руки. На его глаза, полные ужаса.
Она ничего не сказала. Но что-то в её лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог прочитать.
Они вышли.
Коридор был тёмным. Факелы горели редко — через каждые десять шагов, — и между ними тени сгущались, как чернила. Хоумлендер шёл первым. Селина — за ним. Молча. Шаги гулко отдавались в тишине.
— Твоя семья… — начала она.
— Не сейчас, — сказал он. Не резко. Просто. Тихо.
Она замолчала. Пошла дальше.
Он довёл её до комнаты — той самой, которую ему выделили, когда он был ребёнком. Тесной, с узкой кроватью, с окном на конюшню, с дырой в стене, которую он пробил кулаком в тот вечер. Дыру заделали. Плохо. Криво. Но заделали.
Он открыл дверь. Пропустил её вперёд. Вошёл сам. Закрыл дверь.
— Это моя комната, — сказал он. — Теперь — твоя. Я найду себе другую.
Она посмотрела на него. Долго.
— Не надо, — сказала она. — Я могу…
— Нет, — сказал он. — Ты — гость. Я — дома. Я найду.
Она кивнула. Медленно. Села на кровать. Посмотрела на стену. На криво заделанную дыру. На то место, где он когда-то стоял. Где пробил камень. Где его глаза горели красным.
— Это здесь? — спросила она тихо.
Он посмотрел на неё. Молча.
— Что — здесь?
— То, что ты рассказывал. В трактире. Когда ты говорил, что был никем. Что тебя считали пустым. Это… — она обвела взглядом комнату, — это здесь?
Он смотрел на неё. Долго. Молча.
«Она видит. Она понимает. Она чувствует. Она знает, что эта комната — не просто комната. Это — клетка. Это — место, где я жил. Где меня держали. Где я был никем. И она… она хочет знать. Хочет понять. Хочет быть ближе.»
— Да, — сказал он тихо. — Здесь.
Она кивнула. Медленно. Посмотрела на него. В её глазах — что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Может, жалость. Может, понимание. Может, что-то ещё.
— Ты не должен был жить здесь, — сказала она. — Никто не должен.
Он смотрел на неё. Молча.
«Она жалеет меня. Она жалеет того мальчика, которым я никогда не был. Она думает, что я — жертва. Что я страдал. Что я заслуживаю сочувствия. Она не знает. Она не знает, что тот мальчик умер. Что я занял его место. Что я — не тот, кого она жалеет. Но… почему-то… почему-то мне не хочется её разубеждать.»
Он подошёл. Сел рядом. На кровать. Близко. Не слишком. Но близко.
— Это было давно, — сказал он. — Теперь всё по-другому.
Она посмотрела на него. Долго.
— Ты правда веришь в это?
Он смотрел на неё. Молча.
«Верю ли я? Я не знаю. Я не знаю, во что я верю. Я знаю только, что я — здесь. Что я — жив. Что у меня есть сила. Что у меня есть цель. И что ты — рядом. Ты — мой якорь. Ты — мой щит. Ты — та, перед кем я держу маску. И без тебя… без тебя я не знаю, что бы я делал.»
— Да, — сказал он. — Верю.
Она кивнула. Медленно. Отвела взгляд. Посмотрела в окно. На конюшню. На темноту.
— Я хочу тебе верить, — сказала она тихо. — Правда. Я хочу. Но что-то… — она запнулась, — что-то в этом доме не так. Что-то в твоей семье. Что-то в тебе. Я не знаю, что. Но я чувствую.
Он смотрел на неё. Молча. Долго.
«Она чувствует. Она всегда чувствует. Она — палладин. Она видит тьму. Она видит то, что другие не видят. И она видит меня. Не того, кем я притворяюсь. А того, кто я есть. Но она не понимает. Она думает, что это — боль. Что это — рана. Что это — что-то, что можно вылечить. Она не знает, что это — я. Настоящий. И что это нельзя вылечить.»
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что здесь всё не так. Я знаю, что моя семья… сложная. Я знаю, что во мне что-то… не так. Но я не могу это изменить. Я могу только… — он помолчал, — я могу только быть тем, кто я есть. И надеяться, что этого достаточно.
Она посмотрела на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в её лице дрогнуло. Она протянула руку. Взяла его за руку. Крепко.
— Этого достаточно, — сказала она. — Для меня — достаточно.
Хоумлендер смотрел на её руку. На её пальцы. На её тепло. И внутри что-то сжалось. Сильно. Больно.
«Она верит. Она действительно верит. Она думает, что я — хороший. Что я — тот, кем я притворяюсь. Что я заслуживаю её. Что я заслуживаю её руку. Её тепло. Её веру. Она не знает. Она никогда не узнает. Но… почему мне так больно от этого? Почему я хочу, чтобы это было правдой?»
Он сжал её руку. Легко. Благодарно.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Она улыбнулась. Слабо. Искренне.
— Не благодари, — сказала она. — Это то, что делают те, кто рядом.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — отпустил руку. Встал.
— Отдыхай, — сказал он. — Завтра долгий день.
Она кивнула. Медленно. Легла. Не раздеваясь. Просто закрыла глаза.
Он вышел. Закрыл дверь. Пошёл по коридору. К другой комнате. К той, которую ему выделят. Может, к той же самой, что и раньше. Может, к другой. Ему было всё равно.
Ночью он не спал.
Он лежал на узкой кровати — в другой комнате, в другом крыле, подальше от Селины, — и смотрел в потолок. Тот же тёмный камень. Те же балки. Тот же запах — воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как и всегда.
«Я вернулся. Я действительно вернулся. В этот дом. В эту клетку. К этим людям. К отцу, который что-то задумал. К матери, которая боится меня. К брату, который знает, кто я. Я вернулся. И теперь… теперь я не знаю, что делать.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.
«Шесть часов. Хватит ли? Если что-то случится — если отец что-то сделает — хватит ли? Я не знаю. Но я не могу тратить. Не могу. Мне нужно копить. Копить. Копить.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Завтра. Завтра я узнаю больше. Что хочет отец. Что задумал. Что происходит. Я буду играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока. Пока не узнаю достаточно. Пока не пойму, что делать.»
Он повернулся на бок.
«А потом… потом я уйду. Снова. Но на этот раз — не как вор. Не ночью. Не тайком. Я уйду так, как уходят хозяева. С высоко поднятой головой. И они запомнят. Все запомнят. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Тёмный. Без сновидений.
Гонец пришёл на рассвете третьего дня.
Хоумлендер не спал — он редко спал в этом доме. Стены давили. Потолок нависал. Каждый скрип половиц отдавался в костях чем-то старым, знакомым, ненавистным. Он лежал в темноте, слушал, как за окном поднимается ветер, и считал.
Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.
Шесть часов. Хватит, чтобы сжечь этот дом дотла. Хватит, чтобы убить всех, кто в нём. Хватит, чтобы уйти и не оглянуться. Но не хватит, чтобы сделать то, что нужно. Пока не хватит.
Он услышал стук копыт раньше, чем крики стражи. Быстрый, отчаянный, грязный — так скачет человек, который гонит лошадь до смерти. Так скачет человек, у которого нет времени.
Он встал. Оделся. Медленно, без суеты. Подошёл к окну. Посмотрел вниз.
Ворота были открыты. Во двор въезжал всадник — весь в пыли, в грязи, лицо серое от усталости. Лошадь под ним шаталась, бока ходили ходуном, из пасти летела пена. Стражники бежали к нему. Кто-то кричал. Кто-то бежал к главному зданию.
Хоумлендер смотрел. Молча.
«Что-то случилось. Что-то большое. Так не приезжают с мелкими новостями. Так приезжают только с войной.»
Он вышел из комнаты.
Коридоры уже гудели. Слуги бежали — полуодетые, испуганные, с растерянными лицами. Кто-то плакал. Кто-то спрашивал. Кто-то молчал, вжавшись в стену. Дом, который всегда был холодным и тихим, вдруг ожил. И это оживление было страшнее тишины.
Хоумлендер шёл по коридору. Спокойно. Ровно. Не торопясь. Люди расступались перед ним — сами, не понимая, почему. Может, из-за того, как он держался. Может, из-за того, что в его лице было что-то, чего они не видели раньше. Может, из-за того, что они уже слышали о нём. О герое Даниэле. О спасителе Вейлгарда.
Он спустился в главный зал.
Там уже собрались. Отец — у стола, в тёмном камзоле, наспех накинутом поверх рубахи. Мать — в углу, бледная, сжимающая платок. Каэл — рядом с ней, с перевязанным плечом, с лицом, которое ничего не выражало. И гонец — в центре, весь в грязи, тяжело дышащий, с королевской печатью в руке.
Отец поднял глаза на сына. Посмотрел. Долго. Молча. Потом — снова на гонца.
— Говори, — сказал он.
Гонец сглотнул. Развернул свиток — тот самый, с печатью, — и начал читать. Голос дрожал. Не от страха. От усталости. От того, что он повторял это уже десятый раз за последние дни.
— Указом его величества короля Аэдрана Третьего, — начал он, — все земли Велленора объявляются в состоянии войны. Восточная граница прорвана. Демоны вышли из Разлома. Города Тарн, Вейл-Мор и Крестовая Падь пали. Гарнизоны уничтожены. Население истреблено. Настоящим указом все лорды, герцоги, бароны и прочие владетельные дворяне обязаны выставить войска в течение десяти дней. Место сбора — равнина у Тарнского моста. Его величество лично возглавит объединённую армию.
Он замолчал. Опустил свиток. Посмотрел на герцога. Ждал.
Тишина.
Мать всхлипнула. Тихо. Прижала платок к лицу. Каэл смотрел в пол. Не двигался. Отец смотрел на гонца. Долго. Очень долго.
А Хоумлендер — Хоумлендер стоял в дверях и чувствовал, как что-то внутри поднимается. Медленно. Тёплое. Приятное. Знакомое.
«Война. Настоящая война. Демоны. Прорыв. Три города пали. Тысячи мёртвых. И — возможность. Огромная возможность. Каждый спасённый солдат — час. Каждый вытащенный из боя — час. Каждая предотвращённая резня — часы. Десятки часов. Сотни. На войне — больше добрых дел, чем в мире. Потому что на войне — больше боли. Больше страха. Больше отчаяния. А отчаяние — это топливо. Топливо для меня.»
Он не улыбнулся. Не показал ничего. Просто стоял. Смотрел. Слушал.
Отец заговорил.
— Сколько? — спросил он. Голос ровный. Холодный. Так, как он всегда говорил.
— Три города, — сказал гонец. — Может, больше. Связь с востоком прервана. Мы знаем только то, что успели сообщить беженцы. Демоны идут вглубь. Они не останавливаются. Они не берут пленных. Они убивают всех.
— Сколько их?
— Не знаем. Много. Очень много. Говорят, Разлом открылся на несколько лиг. Они выходят оттуда. Постоянно. Как вода из пробитой плотины.
Отец кивнул. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.
— Ты слышал, — сказал он.
— Слышал, — сказал Хоумлендер.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
Пауза.
Отец смотрел на него. Изучающе. Как всегда. Как купец, который оценивает товар. Но что-то в его взгляде было другое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Может, вопрос. Может, ожидание. Может, что-то ещё.
— Я собираю армию, — сказал отец. — Десять тысяч. Все силы дома. Все гарнизоны. Всех, кто может держать оружие. Мы выступаем через пять дней.
Он помолчал.
— Ты пойдёшь со мной?
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он спрашивает. Он действительно спрашивает. Не приказывает. Не требует. Спрашивает. Как будто я — равный. Как будто я — тот, чьё мнение имеет значение. Он изменился. Или — он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю.»
Он не ответил сразу. Посмотрел на Селину. Она стояла в дверях — он не заметил, когда она пришла. В белом плаще. С мечом на поясе. С лицом, которое он знал. Тем самым. Палладинским. Тем, которое не оставляло выбора.
Она посмотрела на него. Прямо. Открыто.
— Я иду, — сказала она. Просто. Без вопроса. Без сомнения. — Орден присягал защищать мир от тьмы. Демоны — это тьма. Моё место — там.
Она помолчала. Посмотрела ему в глаза.
— Ты пойдёшь?
Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.
«Она идёт. Уходит. Без меня, если я не пойду. И я… я не хочу, чтобы она ушла. Не потому, что она мне нужна. А потому, что… потому что она — мой якорь. Мой щит. Та, перед кем я держу маску. Без неё я… я не знаю, что я. Я не знаю, кем я стану.»
И в этот момент экран вспыхнул.
Новое задание.
Цель: восточный фронт. Война с демонами.
Задача: присоединиться к войску. Спасать жизни. Защищать людей.
Награда: время использования сверхспособностей за каждое спасение.
Особое условие: на фронте доступ к заданиям увеличен. Масштаб возможностей — максимальный.
Причина: массовая гибель людей. Предотвращение геноцида.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Вот оно. Вот подтверждение. Система хочет, чтобы я шёл. Система знает, что там — больше возможностей. Больше боли. Больше отчаяния. Больше спасённых. Больше часов. Сотни часов. Может, тысячи. На войне — всё по-другому. На войне — я могу стать по-настоящему сильным. По-настоящему.»
Он поднял глаза. Посмотрел на отца. Потом на Селину. Потом снова на отца.
— Да, — сказал он. — Я иду.
Дальше — сборы.
Отец не терял времени. Через час после указа гонцы уже скакали по всем деревням и гарнизонам дома Ортвинов. Через два — начали приходить первые отряды. Гвардейцы в тёмных доспехах. Ополченцы в кожаных куртках, с топорами и вилами. Наёмники — кто с мечом, кто с луком, кто с чем придётся. Люди шли со всех сторон. Молодые. Старые. Испуганные. Злые. Решительные. Разные.
Хоумлендер смотрел на них из окна. Молча. Считал.
«Десять тысяч. Десять тысяч человек. Каждый — чья-то жизнь. Чья-то семья. Чья-то история. Каждый — потенциальный час. Потенциальная секунда. Потенциальная сила. Я спасу их. Не всех — не смогу. Но многих. И каждый спасённый — это время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое делает меня сильнее.»
Он отошёл от окна. Посмотрел на Селину. Она собирала сумку. Медленно. Аккуратно. Проверяла каждый шов. Каждый ремень. Каждое лезвие. Палладинская привычка: оружие — это жизнь. Она не оставляла ничего на волю случая.
— Ты уверена? — спросил он.
Она подняла глаза. Посмотрела на него.
— В чём?
— В том, что хочешь идти. Это… это война. Настоящая. Не подземелье. Не разбойники. Демоны. Ты можешь… — он помолчал, — ты можешь не вернуться.
Она смотрела на него. Долго. Молча. А потом — улыбнулась. Слабо. Но искренне.
— Я — палладин, — сказала она. — Я знала, что могу не вернуться, когда принимала обет. Я знала это каждый день, когда выходила на бой. Я знала это в подземелье. И я знаю это сейчас.
Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него.
— Но я не боюсь. Потому что я не одна. Ты идёшь со мной.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
«Она думает, что я иду ради неё. Что я — её защита. Что я — тот, кто спасёт её. Она ошибается. Я иду ради часов. Ради силы. Ради возможности. Но… почему-то, когда она говорит это, что-то внутри сжимается. Что-то, что не хочет, чтобы она ошиблась. Что-то, что хочет быть тем, кем она меня считает.»
— Да, — сказал он. — Иду.
Она кивнула. Улыбнулась. Вернулась к сумке.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — вышел.
Он нашёл Каэла в галерее.
Тот стоял у окна. Один. Смотрел во двор. На солдат. На отряды, которые прибывали один за другим. На людей, которые шли на войну. Без него.
Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел. Молча.
«Он остаётся. Отец оставил его. Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. И это — он. Идеальный сын. Сильный. Талантливый. Будущий. И он остаётся здесь. Смотреть. Ждать. Бояться.»
Он подошёл. Встал рядом. Посмотрел в окно. На то же, что и брат.
— Ты хотел пойти, — сказал он. Не вопрос.
Каэл вздрогнул. Посмотрел на него. В его глазах — страх. Тот самый. Привычный. Но под ним — что-то ещё. Что-то, чего Хоумлендер не ожидал. Обида. Горечь. Злость.
— Какая разница, — сказал Каэл. Голос ровный, но в нём дрожала что-то. — Отец решил. Я остаюсь.
— Ты не согласен с ним.
— А ты? — Каэл посмотрел на него. Прямо. Впервые за всё время — прямо. — Ты согласен? Ты думаешь, что я должен остаться? Сидеть здесь, пока ты идёшь на войну? Пока ты сражаешься? Пока ты становишься героем?
Он замолчал. Сжал кулаки.
— Я — не слабый, — сказал он тихо. — Я — не бездарь. У меня есть Аура. У меня есть меч. Я могу сражаться. Я могу убивать. Я могу быть там. Но отец… — он запнулся, — отец оставляет меня. Как ребёнка. Как того, кого нужно беречь. Потому что он думает, что я не справлюсь. Потому что он думает, что я — не ты.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он боится. Но не только меня. Он боится, что его считают слабым. Что его считают недостаточно хорошим. Что его считают вторым. Он хочет быть первым. Он хочет быть мной. Или тем, кем он меня считает. Он не знает. Не знает, кто я. Не знает, что я — не тот, кем он хочет быть. Он не знает, что быть мной — это проклятие.»
— Ты остаёшься, потому что ты нужен здесь, — сказал он. — Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. Это — не наказание. Это — долг.
Каэл посмотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице сломалось. Он отвернулся. Посмотрел в окно.
— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты никогда не понимал.
Хоумлендер смотрел на его спину. Молча.
«Он прав. Я не понимаю. Я не понимаю, каково это — быть вторым. Каково это — быть тем, кого берегут. Каково это — хотеть быть первым и знать, что никогда им не станешь. Я не понимаю, потому что я всегда был первым. Или — я всегда думал, что я первый. А он… он всегда был вторым. После меня. После того, кем он меня считал.»
— Может быть, — сказал он. — Но я знаю одно. Война — это не слава. Это смерть. И если ты остаёшься — это не значит, что ты слабый. Это значит, что ты — тот, кому доверяют. Тот, на кого полагаются. Это… это тоже сила.
Каэл не ответил. Стоял. Смотрел в окно.
Хоумлендер постоял ещё немного. Потом — ушёл.
Вечером он вышел к солдатам.
Лагерь стоял за стенами поместья — на полях, которые обычно пустовали. Десять тысяч человек. Палатки. Костры. Лошади. Оружие. Дым. Гул. Страх.
Он вышел на помост — невысокий, сколоченный из досок, — и остановился. Рядом с отцом. Чуть позади. Как подобает сыну.
Отец говорил первым.
Он вышел вперёд. Высокий. Прямой. Холодный. Поднял руку — и гул стих. Десять тысяч человек замолчали. Смотрели на него. Ждали.
— Солдаты, — сказал он. Голос ровный. Громкий. Чёткий. — Вы знаете, зачем вы здесь. Демоны прорвали границу. Три города пали. Тысячи людей мертвы. Король призвал нас. Мы идём на восток.
Он помолчал. Обвёл их взглядом. Медленно. Каждого.
— Я не буду говорить вам, что это будет легко. Это будет тяжело. Многие из вас не вернутся. Но те, кто вернётся — вернутся с честью. С победой. С сознанием того, что они защитили свои дома. Свои семьи. Свои земли.
Он снова помолчал.
— Мы выступаем через пять дней. Готовьтесь. Отдыхайте. Молитесь, если хотите. Но помните: дисциплина — это жизнь. Тот, кто побежит — умрёт. Тот, кто ослушается — умрёт. Тот, кто предаст — умрёт. Это не угроза. Это факт.
Он опустил руку. Отступил. Толпа молчала. Потом — загудела. Тихо. Неуверенно. Страх не ушёл. Страх остался. Просто теперь он был спрятан глубже. Под дисциплиной. Под долгом. Под приказом.
Хоумлендер смотрел на них. Молча.
«Он сказал правильно. Всё правильно. Дисциплина. Долг. Честь. Но этого мало. Этого всегда мало. Люди не идут на смерть из-за долга. Они идут из-за страха. Или из-за любви. Или из-за веры. Он дал им страх. Я дам им веру.»
Он шагнул вперёд.
Отец посмотрел на него. Удивлённо. Но не остановил. Не мог — не перед солдатами. Не мог показать, что не контролирует сына.
Хоумлендер вышел на край помоста. Посмотрел на десять тысяч человек. На их лица. На их глаза. На их страх.
Он не поднял руку. Не стал ждать тишины. Он просто заговорил — тихо, так, что пришлось вслушаться.
— Я знаю, что вы чувствуете.
Тишина. Настоящая. Полная. Десять тысяч человек замерли.
— Вы боитесь. Это нормально. Я тоже боюсь. Я боюсь того, что ждёт нас на востоке. Боюсь боли. Боюсь смерти. Боюсь того, что не вернусь. Боюсь того, что вернусь — но не таким, как был.
Он помолчал. Посмотрел на них.
— Я не буду говорить вам, что страх — это слабость. Это ложь. Страх — это то, что делает нас людьми. Страх — это то, что заставляет нас бежать. Или — стоять. Выбор всегда за вами. Всегда. Даже когда кажется, что выбора нет — он есть. И этот выбор — самое важное, что у вас есть.
Он шагнул ближе к краю.
— Я не буду говорить вам о долге. О чести. О короле. Это слова. Красивые слова. Но они ничего не значат, когда ты стоишь один, в темноте, и слышишь, как к тебе идёт что-то, чего ты не можешь убить. В этот момент ты думаешь не о короле. Не о чести. Не о долге. Ты думаешь о доме. О жене. О детях. О матери. О том, что ты никогда не скажешь им, что любишь их. Потому что не успеешь.
Он замолчал. Долго. Очень долго.
— Я иду на войну не за короля. Не за герцога. Не за земли. Я иду за вас. За каждого из вас. За ваши дома. За ваши семьи. За ваши жизни. Потому что вы — не пушечное мясо. Вы — люди. Вы — чьи-то сыновья. Чьи-то мужья. Чьи-то отцы. И я не позволю, чтобы вас убили. Не позволю, чтобы ваши дети остались без отцов. Не позволю, чтобы ваши жёны стали вдовами.
Он посмотрел на них. Прямо. Открыто. Так, как смотрел на толпу в Вейлгарде. Так, как умел.
— Я буду с вами. Не в тылу. Не за стенами. Впереди. Рядом. Всегда. Я не пошлю вас туда, куда не пойду сам. Я не оставлю вас. Я не брошу вас. Я буду драться за вас. До конца. До последнего вздоха. Потому что вы — мои. И я — ваш.
Он замолчал.
Тишина.
А потом — голос. Один. Где-то в задних рядах. Молодой. Дрожащий.
— Даниэль!
И ещё один. И ещё. И ещё.
— Даниэль! Даниэль! Даниэль!
Десять тысяч человек. Все сразу. Имя. Его имя. Не герцога. Не короля. Его.
Хоумлендер стоял на помосте. Смотрел на них. Улыбался. Не для зрителей. Для себя.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Вера. Настоящая. Они верят мне. Они идут за мной. Не за отцом. Не за королём. За мной. И это… это лучше, чем сила. Лучше, чем лазеры. Лучше, чем полёт. Это — то, что делает меня богом.»
Он обернулся. Посмотрел на отца.
Тот стоял. Смотрел. Молча. И в его глазах было что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Злость. Глухая, старая, отцовская. Потому что это — его армия. Его люди. Его слава. А они смотрят на мальчишку. На того, кого он считал ошибкой.
Но под злостью — что-то ещё. Что-то тихое. Что-то, что отец не хотел показывать. Гордость. Запретная. Горькая. Поздняя.
Хоумлендер увидел это. Он всегда видел.
«Ты злишься. Я знаю. Потому что я забрал твою славу. Потому что я — лучше тебя. Потому что я — тот, кем ты никогда не был. Но ты также… гордишься. Где-то глубоко. Потому что я — твоя кровь. Твой сын. Твоя плоть. И если я умею то, чего не умеешь ты — значит, что-то в тебе есть. Что-то, что ты проглядел. И это… это тебя бесит. И это тебя… радует. Одновременно.»
Он кивнул отцу. Коротко. Сдержанно.
Отец не ответил. Отвернулся. Ушёл с помоста.
Хоумлендер остался. Смотрел на солдат. На их лица. На их веру. На их страх — который теперь стал чем-то другим. Чем-то, что можно использовать.
«Пять дней. Через пять дней мы выступим. И я буду там. На фронте. Среди смерти. Среди боли. Среди отчаяния. И я буду копить. Спасать. Убивать. Строить. Я буду становиться сильнее. Гораздо сильнее. И когда всё кончится… когда демоны уйдут, а люди выживут… они будут знать. Все. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»
Он улыбнулся. Широко. Голливудски.
Толпа взорвалась снова.
Ночью он стоял на балконе.
Смотрел на лагерь. На костры. На людей. На тех, кто завтра умрёт. На тех, кто выживет.
Селина спала в его комнате. Или не спала — он не знал. Она не выходила. Не приходила. Просто была там. Рядом. Как всегда.
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.
Шесть часов. Пока — шесть. Но это изменится. Скоро. Очень скоро.
«Война. Настоящая война. Демоны. Смерть. Кровь. Хаос. И — возможность. Огромная возможность. На войне — больше добрых дел, чем в мире. Потому что на войне — больше боли. Больше страха. Больше отчаяния. И чем больше отчаяния — тем больше спасённых. Тем больше часов. Тем больше силы.»
Он смотрел в темноту. Долго. Молча.
«Отец поведёт их. Он думает, что он — командир. Но они пойдут за мной. Не за ним. Потому что он говорит им о долге. А я — о них. Потому что он говорит им, что они — солдаты. А я — что они — люди. И это… это делает меня сильнее. Всегда.»
Он ушёл с балкона.
Завтра — сборы. Через пять дней — поход. А потом — война.
Армия герцога Ортвина выступила на рассвете пятого дня.
Хоумлендер ехал впереди — не рядом с отцом, но и не в обозе. Он выбрал место сам: сразу за головным отрядом, там, где его видели все. Солдаты, шагавшие за ним, смотрели на его спину. Солдаты, шедшие навстречу, смотрели на его лицо. Он знал это. Он чувствовал их взгляды — тёплые, полные веры. Это была та самая вера, которую он вдохнул в них на помосте. Она держалась. Она работала.
Селина ехала рядом. Молча. Иногда — оглядывалась на растянувшуюся колонну: десять тысяч человек, четыре сотни телег, кони, повозки, знамёна. Всё это ползло по размокшим дорогам на восток, как огромный зверь, которого ведут на убой.
«Десять тысяч. Десять тысяч жизней. И каждая — час. Каждая — возможность. Я буду спасать их. Многих. Не всех — но многих. И каждый спасённый — это время. Время, которое сделает меня сильнее.»
Он смотрел вперёд. На восток. Туда, где горели города. Туда, где шла война.
А далеко позади, на дороге, ведущей из Вейлгарда, шёл человек.
Он не ехал. У него не было коня. Он просто шёл — по грязи, по камням, по размокшим полям. Одет в рваньё, снятое с трупа. В руке — кусок железа. Не меч. Не топор. Просто длинный, тяжёлый, погнутый прут арматуры. Обмотанный тряпкой на одном конце, чтобы не скользил в ладони.
Он шёл уже много дней. Не спал почти. Ел что попало — коренья, ягоды, куски хлеба, отобранные у тех, кто не успел убежать. Пил из луж. Не жаловался. Он никогда не жаловался.
Звали его Билли бутчер.
Пов-Вот я снова здесь, под этим ёбаным небом, которое ни хрена не отличается от того, под которым я подох.
Я помню, как умер. Помню каждую секунду. Башня. Пожарная система. Вирус в трубах. Этот маленький ублюдок Хьюи с пистолетом. Я тогда увидел Ленни. Моего брата. Мёртвого. В его лице. И на секунду — всего на секунду — я замер. А Хьюи выстрелил.
Я умер у него на руках. Сказал ему, что он всё сделал правильно. Что у него не было выбора. И это была правда. Единственная правда, которую я сказал за долгое время. Хьюи остался собой. Несмотря на всё, что я с ним делал. Несмотря на то, что я пытался из него слепить. Он остался собой. Маленький, напуганный, добрый кусок дерьма. И это… это было хорошо. Впервые за долгое время что-то было хорошо.
А потом — темнота.
Я не ждал рая. Не ждал ада. Я вообще ни хрена не ждал. Думал — всё. Конец. Наконец-то. Пятнадцать лет я гонялся за одним человеком. Пятнадцать лет я жил только ради того, чтобы увидеть, как он сдохнет. И я это сделал. Я ударил его ломом в череп. Я видел, как свет ушёл из его глаз. Я видел, как он сдох. И тогда… тогда я остался пустым.
Не было смысла. Не было цели. Бекка мертва. Ленни мёртв. Хоумлендер мёртв. Хьюи… Хьюи был жив, но он был не мой. Он никогда не был мой. Он был свой. И он остался собой. А я — я был никем. Кусок дерьма, который сделал своё дело и больше никому не нужен.
Так что да. Я умер. И был рад этому.
Только вот хуй там.
Я очнулся.
Не в раю. Не в аду. В какой-то ёбаной канаве, на краю дороги, в теле какого-то бродяги. Грязного, вшивого, с разбитым лицом и переломанными рёбрами. Я не знал, кто он. Не знал, как он здесь оказался. Не знал, почему я в нём. Я просто лежал, смотрел в серое небо и думал: какого хрена?
Первые дни я не понимал ни черта. Где я? Что это за место? Почему тут всё как в ёбаном средневековье — каменные дома, лошади, люди с мечами? Я думал, что сошёл с ума. Или что это ад такой. Или что это сон. Кошмар. Что-то.
Я брёл. Куда — не знал. Просто шёл. Без цели. Без смысла. Как животное. Как кусок дерьма, который не знает, зачем он существует. Я даже не хотел жрать. Не хотел пить. Я хотел просто… закончиться. Раствориться. Исчезнуть.
А потом я услышал это.
В трактире. Каком-то захудалом, на краю деревни, где я украл кусок хлеба. Там сидели люди. Крестьяне. Пили. Говорили. И один из них — старик, пьяный в стельку, — сказал:
— А я вам говорю, видал сам! Парень летал! Прямо над городом! И глаза у него горели красным! Как два солнца! И он жёг этих тварей! Прямо взглядом! Из глаз!
Я замер.
Я стоял в дверях, с куском хлеба в руке, и не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог думать.
Летал. Глаза горели красным. Жёг взглядом.
Нет. Нет, этого не может быть. Он мёртв. Я убил его. Я видел, как он умер. Я пробил ему череп ломом. Он не мог… он не мог быть здесь. Не в этом мире. Не в этом ёбаном средневековье. Не после всего.
Но слухи не прекращались.
Я слушал. Каждый трактир. Каждую деревню. Каждый ёбаный угол. И везде — одно и то же. Человек, который летает. Человек, который жжёт взглядом. Человек, который убивает монстров. Человек, которого зовут Даниэль.
Даниэль.
Я не знал такого имени. Но я знал другое. Я знал, кто это. Я знал, что это он.
Хоумлендер.
Этот ублюдок снова выжил. Снова сбежал. Снова оказался в другом мире — как тогда, в башне, когда тело исчезло, когда свет поглотил его, когда я остался стоять над пустым местом, где только что был труп. Я думал тогда, что это конец. Что он ушёл навсегда. Что я больше никогда его не увижу.
Хуй там.
Он здесь. Он жив. Он снова играет в героя. Снова спасает людей. Снова строит свою ёбаную легенду. И я…
Я стоял в том трактире, с куском хлеба в руке, и чувствовал, как что-то возвращается. Что-то, чего я не чувствовал с момента смерти. Что-то, что заставляет кровь бежать быстрее. Что-то, что заставляет сердце биться. Что-то, что делает меня живым.
Ярость.
Чистая. Холодная. Знакомая.
Значит, вот как, да? Значит, ты снова здесь, ты, кусок дерьма? Значит, ты снова живёшь, снова дышишь, снова спасаешь мир? А я? А я, который умер, чтобы убить тебя? Я, который отдал всё — Бекку, Ленни, Хьюи, себя, — чтобы увидеть, как ты сдохнешь? Я, который умер у Хьюи на руках, думая, что всё кончено?
Я снова здесь. И ты снова здесь. И, похоже, судьба — эта ёбаная шлюха — решила, что мы ещё не закончили.
Что ж. Я не против.
Я снова живой. У меня есть цель. У меня есть ты.
И на этот раз — на этот раз я не остановлюсь. Не замерю. Не увижу Ленни в чьём-то лице. Я закончу это. По-настоящему. Навсегда.
Ладно. Погнали.
Первое время я просто шёл. Слушал. Искал.
Я не знал, где он. Не знал, куда идти. Но я знал одно: он где-то там. Он играет в героя. И он оставляет следы. Слухи. Истории. Люди говорят о нём. Люди помнят его. Значит, я найду его.
По дороге я развлекался.
Не специально. Просто… так выходило. Бандиты. Разбойники. Люди, которые хотели отобрать у меня то, чего у меня не было. Они подходили. Угрожали. Смеялись. А потом я брал свой лом — этот ёбаный кусок арматуры, который я нашёл на обочине, — и… ну, вы поняли.
Я не торопился. Это было важно. Не торопиться. Потому что спешка — это ошибка. А ошибки я не могу себе позволить. Я не молод. Я не силён так, как раньше. Это тело — тело бродяги — не моё. Оно слабое. Медленное. Больное. Но я всё ещё я. И я всё ещё умею.
Я бил по рукам. По ногам. По рёбрам. По челюстям. Я не убивал сразу — я ломал. Потому что убить — это просто. Убить может каждый. А вот ломать — это искусство. И я в этом искусстве — мастер.
И всё время я спрашивал. Одни и те же вопросы. Снова и снова.
— Где он? Где человек, который светится красным? Где Хоумлендер?
Они не знали. Конечно, не знали. Эти ёбаные крестьяне, разбойники, бандиты — они не знали ни хрена. Они слышали слухи. Видели что-то. Но не знали. Не понимали.
Но я всё равно спрашивал. Потому что это было важно. Потому что каждый, кто слышал это имя, передавал его дальше. Потому что слух — это оружие. Слух — это сеть. И чем больше людей знают, что кто-то ищет Хоумлендера, тем быстрее он узнает. Тем быстрее он начнёт бояться.
Он всегда боялся меня. Даже когда был богом. Даже когда мог испепелить меня взглядом. Он боялся. Потому что я — единственный, кто не отступал. Единственный, кто шёл до конца. Единственный, кто смотрел на него и видел не бога. А монстра.
И он знал это. И это его бесило. И это его пугало.
Хорошо.
Однажды — в какой-то деревне, название которой я даже не запомнил — я наткнулся на людей, которые знали больше. Они были не крестьяне. Не разбойники. Они были авантюристы. Те, кто ходит в подземелья. Те, кто сражается с монстрами. Те, кто знает, что происходит в мире.
Они сидели в трактире. Пили. Говорили. И один из них — молодой, с жетоном на шее — сказал:
— Даниэль? Да, я его видел. Один раз. В Вейлгарде. Он уничтожил подземелье. Один. Он летал. Жёг взглядом. Спас город. Настоящий герой.
Я подошёл. Сел рядом. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда работает. Сначала обаяние. Потом — нож.
— Приятель, — сказал я. — Расскажи мне об этом… Даниэле. Всё, что знаешь.
Он посмотрел на меня. На моё рваньё. На мой лом. Нахмурился.
— А тебе зачем?
— Просто интересно, — сказал я. — Я… коллекционер. Собираю истории о героях.
Он усмехнулся. Поверил. Дурак.
— Ну, слушай. Он появился в Вейлгарде несколько месяцев назад. Записался в гильдию. Ф-ранг. Никто не думал, что он что-то может. Обычный парень. Богатенький сынок, как все решили. А потом — бах. Убил Минотавра. Один. Потом — лича в подземелье. Потом — прорыв. Монстры полезли из лабиринта, он их всех… — он щёлкнул пальцами. — Испепелил. И подземелье уничтожил. Сровнял с землёй. Говорят, он сын какого-то герцога. Из-под Ортвина. Старший сын. Но он… он не такой, как они. Он… — авантюрист помолчал, подбирая слово. — Он хороший. Настоящий. Он помогает людям. Бескорыстно. Он…
Я слушал. Молча. Улыбался.
Внутри всё горело.
Бескорыстно. Помогает людям. Хороший. Настоящий. Герой.
Это он. Это точно он. Хоумлендер. Этот ёбаный ублюдок, который убил тысячи людей. Который сжёг города. Который смеялся, когда люди умирали. Который насиловал, убивал, лгал. Который был монстром. Настоящим. Худшим из всех. И теперь он — герой? Теперь он — хороший? Теперь он — спаситель?
Дьявольщина. Просто ёбано дерьмо
Он снова это делает. Снова играет. Снова носит маску. Снова заставляет людей верить, что он — хороший. И они верят. Конечно, верят. Они всегда верят. Потому что он умеет. Потому что он всегда умел. Потому что это его главная сила — не лазеры, не полёт, не суперсила. А ложь. Умение заставить людей полюбить монстра.
Я сидел в том трактире, слушал, как авантюрист рассказывает о «герое Даниэле», и чувствовал, как что-то во мне — что-то старое, что-то из прошлой жизни — возвращается. Что-то, что я думал, что потерял. Смысл.
Я снова охотился. Снова шёл по следу. Снова был собой.
И это было… хорошо. Правда хорошо.
Я поблагодарил авантюриста. Хлопнул по плечу. Улыбнулся. Сказал, что он мне очень помог. А потом — когда он отвернулся — я ударил его ломом по затылку. Не сильно. Чтобы вырубить. Не убить. Мне не нужны были лишние трупы. Мне нужна была информация. А информацию я уже получил.
Он упал. Я вышел. Пошёл дальше.
Теперь я знал, куда идти.
Ортвин.
Поместье я нашёл через три дня.
Оно было большим. Каменным. С высокими стенами и тяжёлыми воротами. Над воротами — герб. Серебряный волк на чёрном поле. Красиво. Богато. Прямо как он любит.
Я стоял на холме, смотрел на него и думал. Как войти? Как найти? Как вытащить его?
А потом я увидел, что армия ушла.
Из ворот выезжали телеги. Шли люди. Солдаты. Много. Очень много. Они уходили на восток. Туда, где, по слухам, была война. Где были демоны. Где был он.
Он ушёл. Хоумлендер ушёл. С армией. С отцом. На войну.
Я смотрел, как они уходят. Молча. Считал. Тысячи. Десятки тысяч. Целая ёбаная армия.
И среди них — он. На коне. Впереди. С женщиной рядом. С улыбкой на лице.
Я видел его. Впервые за… сколько? Месяцы? Годы? Я видел его. Живого. На коне. Улыбающегося. Героя.
И внутри меня что-то сжалось. Что-то, что я не мог назвать. Ярость? Да. Но не только. Что-то ещё. Что-то, что я не хотел признавать.
Он снова жил. Снова дышал. Снова смеялся. Снова спасал. А я… я был здесь. В теле бродяги. С ломом в руке. Один. Без Бекки. Без Ленни. Без Хьюи. Без ничего.
Но это не имело значения. Имело значение только одно: он здесь. И я здесь. И я найду его.
Но сначала — мне нужно было больше информации. Больше знания. Я не знал этого мира. Не знал, как он работает. Не знал, кто здесь кто. Мне нужно было понять.
И был один способ.
Его брат.
Младший. Тот, что остался в поместье. Тот, что, судя по слухам, был «идеальным сыном». Тот, что был гением. Тот, что был наследником.
Я найду его. И он расскажет мне всё.
Я поймал его через два дня.
Он выехал из поместья с охраной — двумя солдатами. На прогулку. Или по делам. Не важно. Важно было то, что он отъехал достаточно далеко от стен.
Я ждал в лесу. У дороги. С ломом. Как всегда.
Они ехали медленно. Спокойно. Ничего не подозревая. Я вышел на дорогу. Просто вышел. Встал. Посмотрел на них.
Солдаты остановили коней. Один схватился за меч.
— Кто ты? — крикнул он. — Прочь с дороги!
Я улыбнулся. Той самой улыбкой. Сначала обаяние.
— Приятель, — сказал я. — Мне нужен мальчик. Тот, что с тобой. Отдай его — и иди своей дорогой. Никто не пострадает.
Солдат рассмеялся.
— Ты, бродяга, угрожаешь мне?
— Нет, — сказал я. — Я предупреждаю.
Он выхватил меч. Спрыгнул с коня. Пошёл на меня. Уверенно. Как человек, который привык, что его боятся.
Он ошибался.
Я ударил первым. Ломом. По руке — той, что держала меч. Хруст. Крик. Меч упал. Я ударил второй раз. По ноге. По колену. Хруст. Он упал. Я ударил третий раз. По голове. Не сильно. Чтобы вырубить. Он затих.
Второй солдат бросился на меня. Он был быстрее. Опытнее. Но я был злее. И я был умнее. Я уклонился от его меча. Ударил ломом по запястью. По локтю. По плечу. Он закричал. Упал. Я добил его. Быстро. Без эмоций.
Потом я обернулся.
Мальчик — Каэл, как я узнал позже, — сидел на коне. Бледный. Дрожащий. Смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Не… не подходи… — прошептал он.
Я подошёл.
— Слезай, — сказал я. — Поговорим.
Он не слез. Я схватил его за ногу. Стащил. Он упал на землю. Застонал — у него было что-то с плечом, перевязано, видимо, старое. Я схватил его за воротник. Поднял. Прижал к дереву.
— Слушай меня внимательно, — сказал я тихо. — Я не хочу тебя убивать. Пока не хочу. Мне нужна информация. О твоём брате. О Даниэле. И ты мне её дашь. Понял?
Он смотрел на меня. Дрожал. Плакал. Но кивнул.
— Х-хорошо… — прошептал он. — Т-только не убивай…
Я улыбнулся. Отпустил его. Он сполз по дереву. Сел на землю. Обхватил колени руками. Маленький. Жалкий. Как щенок.
— Рассказывай, — сказал я. — Всё. С самого начала. Кто он. Что он. Что он умеет. Что он делает. Всё.
И он рассказал.
Он говорил долго. Сбивчиво. Плакал. Запинался. Но говорил. О том, как брат был пустым. О том, как над ним смеялись. О том, как он ушёл. О том, как вернулся — другим. О том, что произошло в его комнате. О красных глазах. О расплавленном мече. О руке, сжавшей плечо. О том, как он обмочился от страха. О том, как брат смотрел на него. Как на мусор. Как на ничто.
Я слушал. Молча.
И внутри меня что-то менялось. Что-то вставало на место.
Красные глаза. Расплавленный меч. Суперсила. Полёт.
Это он. Это точно он. Хоумлендер. В теле какого-то мальчишки. В мире, где нет суперов. В мире, где магия — это Аура. В мире, где он снова стал богом. Снова начал строить. Снова начал лгать. Снова начал убивать — только теперь под маской героя.
И мальчишка — этот Каэл — знал. Он видел. Он понимал. Он боялся. И он молчал.
— Ты не сказал отцу, — сказал я.
Он покачал головой. Слёзы текли по щекам.
— Я… я не мог… он бы… он бы вернулся… он бы убил меня… он обещал…
Я смотрел на него. Долго. Молча.
А потом — что-то во мне дрогнуло. Что-то, что я не хотел чувствовать. Что-то, что напомнило мне… Ленни. Моего брата. Мёртвого. Из-за меня. Из-за моего отца. Из-за всего этого ёбаного дерьма.
Этот мальчишка был сломан. Как Ленни. Как Хьюи. Как все, кого я знал. Сломан тем, кого должен был любить. Тем, кто должен был его защищать.
Хоумлендер сделал это. Он сломал своего брата. Как мой отец сломал Ленни. Как я сломал Хьюи.
Я отпустил его. Отступил на шаг.
— Иди, — сказал я. — Иди домой.
Он посмотрел на меня. Не веря.
— Т-ты… ты меня отпускаешь?
— Иди, — повторил я. — Пока я не передумал.
Он встал. Дрожа. Побежал к коню. Вскочил. Ускакал. Не оглядываясь.
Я стоял на дороге. Смотрел ему вслед. Молча.
«Он сломал его. Как мой отец сломал Ленни. Как я сломал Хьюи. Этот ублюдок везде оставляет за собой сломанных людей. Везде. В любом мире. В любой жизни. Он — чума. Он — болезнь. И я — лекарство.»
Я поднял лом. Посмотрел на него. На этот кусок арматуры. На этот ёбаный металл, который уже убил одного Хоумлендера.
«Скоро. Очень скоро. Ты снова увидишь меня. И на этот раз — на этот раз я не остановлюсь. Не замерю. Не увижу Ленни в чьём-то лице. Я просто ударю. И ударю сильнее, чем в прошлый раз. Сильнее, чем ты можешь себе представить.»
Я пошёл на восток. Туда, где шла война. Туда, где был он.
Туда, где всё закончится.
Погнали.
.
Фронт встретил их дымом.
Не тем дымом, что от костров или кузниц. Другим. Тяжёлым, чёрным, жирным, который стелется низко над землёй и не желает подниматься к небу. Так горит не дерево. Так горит плоть. И земля. И всё, что на ней.
Хоумлендер почувствовал его задолго до того, как увидел. Ветер шёл с востока, и вместе с дымом он нёс другие запахи. Гарь. Кровь. Что-то сладковатое, тошнотворное, что он не мог назвать — но знал. Это был запах массовой смерти. Он помнил его. По прежней жизни. По городам, которые сжигал. По людям, которые умирали от его рук.
«Знакомый запах. Давно не чувствовал. С тех пор, как умер. С тех пор, как Бутчер ударил меня ломом. С тех пор, как я перестал быть богом и стал… этим. Слабым. Хрупким. Человеческим.»
Он ехал впереди колонны. Рядом — Селина. За ними — десять тысяч человек, растянувшихся по размокшей дороге на несколько лиг. Они шли уже восемь дней. Устали. Промокли. Многие болели. Но шли. Потому что он сказал им идти. Потому что они верили ему.
Лагерь объединённой армии раскинулся у Тарнского моста — там, где сходились все дороги востока. Хоумлендер увидел его издалека. Палатки. Шатры. Костры. Знамёна десятков домов — волки, орлы, медведи, лилии, мечи. Люди. Тысячи. Десятки тысяч. Целое море людей, которое растеклось по равнине, как вода из опрокинутого кувшина.
Он остановил коня. Посмотрел. Долго. Молча.
«Вот оно. Вот настоящая война. Не бандиты. Не монстры в подземелье. Не один лич. Война. Настоящая. С тысячами смертей. С тысячами отчаявшихся. С тысячами тех, кого можно спасти. И с тысячами часов силы.»
Он сжал поводья. Медленно.
«Система не обманула. Здесь — возможности. Здесь — время. Здесь — сила. Гораздо больше, чем где-либо. Я буду копить. Быстро. Очень быстро. И когда всё кончится…»
Он не закончил мысль. Просто пришпорил коня. И поехал вниз. К лагерю.
Тарнский мост был последней преградой перед восточными землями — теми самыми, что уже пали. За мостом начиналась территория, которую королевство больше не контролировало. Там были демоны. Там были руины городов. Там были мёртвые.
А перед мостом — на равнине — стояла объединённая армия Велленора.
Король Аэдран Третий прибыл туда за неделю до Хоумлендера. Он не был полководцем — скорее администратором в короне, — но он понимал, что если не возглавит оборону лично, то потеряет трон. А трон он терять не хотел. Поэтому сидел в большом шатре с картами, слушал донесения и делал вид, что контролирует то, что контролировать было невозможно.
Ему подчинялись — формально — все. Граф Тарнский, чьи земли уже были наполовину сожжены. Барон Крествуд, приведший три тысячи всадников. Герцоги Оствейл и Марн, чьи армии соперничали друг с другом даже здесь. И — Ортвин. Герцог Ортвин. Со своими десятью тысячами. Одной из самых крупных армий в этом сборище.
Хоумлендер узнал всё это в первые часы.
Он стоял у входа в шатёр — не внутри, снаружи, — и слушал. Люди говорили. Люди всегда говорят, когда думают, что их не слышат. А он умел слушать. Умел ждать. Умел запоминать.
Граф Тарнский — немолодой, с седой бородой и усталыми глазами — говорил громче всех.
— Мы не можем наступать, — повторял он. — У нас нет сил. У нас нет магов. У нас нет ничего, кроме людей. А демоны… — он замолчал. Потом продолжил тише: — Демоны жгут. Демоны рвут. Демоны не боятся смерти. Они не останавливаются. Мы теряем людей каждый день. Каждую ночь. Они приходят из темноты, и мы не знаем, откуда. Мы не знаем, сколько их. Мы не знаем, когда они придут снова.
— Тогда что вы предлагаете? — спросил герцог Оствейл. — Сидеть и ждать, пока они нас всех сожрут?
— Я предлагаю отступить. К Вейл-Хольму. Собрать больше сил. Дождаться подкреплений с севера…
— Север не пришлёт подкреплений. Север сам еле держится. Кланы Гримхольда воюют с нами. Или вы забыли?
— Я ничего не забыл. Но я не хочу потерять всю армию из-за глупости.
Хоумлендер слушал. Молча. Смотрел на карту — через плечо графа. Красные отметки. Города, которые пали. Чёрные — где видели демонов. Синие — где стояли их силы. Красного было больше. Гораздо больше.
«Они боятся. Все. Даже командиры. Они не знают, что делать. Они не понимают, с чем столкнулись. Они привыкли воевать с людьми. С такими же, как они. С теми, кто устаёт, кто боится, кто отступает. А демоны — не люди. Демоны — это нечто другое. Это… это как я. Только без цели. Без маски. Без игры.»
Он вошёл в шатёр.
Все обернулись. Король — грузный мужчина с усталым лицом и короной, которая ему не шла, — посмотрел на него. Нахмурился.
— Кто это? — спросил он.
Отец Хоумлендера — Ортвин — шагнул вперёд. Медленно. Спокойно.
— Мой сын, — сказал он. — Даниэль. Старший сын. Он… — он помолчал, — он недавно отличился. В Вейлгарде. Убил Минотавра. Уничтожил подземелье. Остановил прорыв.
Король посмотрел на Хоумлендера. Долго. Изучающе.
— Сын герцога? — переспросил он. — Я не знал, что у тебя есть старший сын, Ортвин.
— Он… — отец помолчал снова. — Он долго отсутствовал. Теперь вернулся.
Король кивнул. Медленно. Не поверил. Но не стал настаивать. Сейчас было не до этого.
— Хорошо, — сказал он. — Ещё один меч. Нам нужны мечи.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Ещё один меч. Вот как он меня видит. Ещё один солдат. Ещё одна единица в его списке. Ещё один кусок мяса, который он бросит в огонь, чтобы спасти свою корону. Он не знает. Не знает, кто я. Не знает, что я могу. Не знает, что я — не меч. Я — пожар. Я — то, что сжигает всё. И когда я покажу это… когда я решу показать… они все узнают.»
Он улыбнулся. Мягко. Вежливо. Так, как подобает сыну герцога.
— Я рад служить, — сказал он. — Ваше величество.
Король кивнул. Отвернулся. Вернулся к карте. К своим проблемам. К своим страхам.
Хоумлендер отошёл в сторону. Встал у стены. Смотрел. Слушал. Запоминал.
Дальше — неделя.
Неделя — это много, если знаешь, что делаешь. Хоумлендер знал.
Он не стал геройствовать. Не стал раскрывать силу. Не стал ничего доказывать. Он просто был там. Смотрел. Слушал. Помогал. Тихо. Незаметно. Так, чтобы никто не понял, что он делает что-то важное.
Он помогал раненым. Носил воду. Разгружал телеги. Копал ямы для отхожих мест. Чинил палатки. Он делал всё то, что делают простые солдаты — и чего не делают сыновья герцогов. И люди видели это. Люди запоминали.
Спасение раненого — 30 секунд.
Помощь с водой — 5 секунд.
Разгрузка телеги — 10 секунд.
Починка палатки — 15 секунд.
Выслушать солдата — 8 секунд.
Секунды. Мелкие, незаметные, но постоянные. Они капали в банк, как вода в чашу. Медленно. Но верно.
А по ночам он выходил за лагерь.
Один. Или с Селиной. Иногда — с небольшими отрядами, которые он сам собирал из добровольцев. Он шёл в темноту. Туда, где были демоны. Туда, где умирали люди. И он спасал. Тихо. Аккуратно. Не используя силу так, чтобы это видели. Только микроскопические дозы. Только там, где нужно. Только там, где иначе было нельзя.
Он вытаскивал дозорных из пастей тварей. Он уводил заблудившихся в темноте. Он находил потерявшихся. Он убивал — быстро, без лазеров, обычным мечом, — тех, кто подходил слишком близко к лагерю.
Спасение дозорного — 2 минуты.
Уничтожение разведчика демонов — 5 минут.
Защита деревни от набега — 15 минут.
Часы складывались. Медленно. Но складывались.
«Это работает. Здесь — больше боли. Больше отчаяния. Больше людей, которых можно спасти. Каждый день — часы. Каждая ночь — часы. Я коплю быстрее, чем когда-либо. Гораздо быстрее. И когда я накоплю достаточно… когда я решу показать, на что способен…»
Он не заканчивал мысль. Просто копил. Ждал. Играл.
Однажды ночью — на четвёртый день — он вышел за лагерь дальше обычного.
С ним были трое: Селина, молодой гвардеец по имени Тарн и старый наёмник, которого все звали Шрамом. Они шли по следу демонов — небольшая группа, которая, по донесениям, двигалась к лагерю с юга.
Они нашли их на поляне.
Демоны были не такими, как он ожидал. Не рогатые твари с копытами. Не огненные элементали. Это были… люди. Или то, что когда-то было людьми. Высокие, худые, с серой кожей, с глазами, горящими тусклым красным. Они двигались быстро. Гибко. Беззвучно. И когда они увидели людей — они улыбнулись. Широко. Неправильно. Как улыбаются те, кто давно забыл, что такое улыбка.
Демоны бросились.
Селина встретила первого — меч вспыхнул святым светом, лезвие вошло в грудь твари. Та зашипела, забилась, рассыпалась пеплом. Шрам ударил второго — топором, по шее, почти отрубив голову. Тарн отбивался от третьего — неуклюже, но отчаянно.
А Хоумлендер стоял. Смотрел. Ждал.
Он видел, как четвёртый — тот, что прятался за деревьями, — рванулся к Тарну. Мальчишка не видел. Не успевал. Он был слишком занят тем, что отбивался от третьего.
Хоумлендер использовал секунду. Одну. Всего одну.
Он оказался рядом. Поймал тварь за горло. Сжал. Хруст. Тварь обмякла. Он отбросил её. Посмотрел на Тарна.
— Ты в порядке?
Мальчишка смотрел на него. Широко раскрытыми глазами. Дрожал.
— Т-ты… ты спас меня…
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Это моя работа, — сказал он. — Спасать.
Тарн смотрел на него. Долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, что Хоумлендер видел раньше. В Вейлгарде. В деревнях. В глазах людей, которые начинали верить. Восхищение. Благодарность. Вера.
«Ещё один. Ещё один, кто будет говорить обо мне. Кто будет рассказывать другим. Кто будет помнить. Ещё один голос в хоре. Ещё один последователь. Ещё одна секунда в день. Ещё одна частица силы.»
Он кивнул мальчишке. Отвернулся. Посмотрел на Селину.
Она смотрела на него. Молча. В её глазах было что-то. Что-то, что он не мог прочитать.
— Всё хорошо? — спросил он.
Она помолчала. Потом — кивнула.
— Да, — сказала она. — Хорошо.
Но что-то в её голосе было не так. Что-то, что он не мог назвать. Он не стал спрашивать. Не сейчас. Потом.
К концу недели лагерь изменился.
Не сильно. Не радикально. Но что-то в нём стало другим. Люди — солдаты, командиры, даже сам король — начали замечать Хоумлендера. Не как сына герцога. Не как одного из многих. Как кого-то другого. Кого-то, кто был рядом. Кого-то, кто помогал. Кого-то, кто спасал.
Слухи о нём расходились по лагерю. Тихо. Но верно. Солдаты шептались у костров. Офицеры переглядывались. Кто-то из свиты короля — молодой человек с чернильными пятнами на пальцах, — подошёл к нему однажды и спросил, правда ли, что он убил Минотавра. Правда ли, что он уничтожил подземелье. Правда ли, что он летал.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Скромно.
— Слухи преувеличивают, — сказал он. — Я просто делаю то, что должен.
Молодой человек кивнул. Записал что-то. Ушёл.
«Пусть пишут. Пусть записывают. Пусть рассказывают. Слухи — это сила. Слухи — это вера. А вера — это время. Чем больше людей знают обо мне — тем больше они верят. Чем больше они верят — тем больше времени я получаю. Тем сильнее я становлюсь.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 14 часов 38 минут 12 секунд.
Четырнадцать часов. За неделю — восемь часов. Восемь часов силы. Он никогда не копил так быстро. Никогда.
«Восемь часов за неделю. Это… это много. Очень много. Здесь — возможности. Здесь — боль. Здесь — отчаяние. Здесь — люди, которых можно спасать. Тысячи людей. Десятки тысяч. И чем дольше идёт война — тем больше возможностей. Тем больше времени. Тем больше силы.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Я останусь здесь. На этой войне. Пока не накоплю достаточно. Пока не стану настолько сильным, что никто — ни отец, ни король, ни демоны, ни даже Бутчер — не сможет мне угрожать. И тогда… тогда я покажу им всем. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»
Он убрал экран. Посмотрел на восток. На дым. На темноту. На то, что ждало впереди.
«Демоны. Война. Смерть. Всё это — не угроза. Всё это — возможность. Я использую их. Всех. Демонов. Людей. Короля. Отца. Всех. Я использую их, чтобы стать сильнее. А потом… потом я стану тем, кем был всегда. Богом. Настоящим. Тем, кто не боится никого. Тем, кто не подчиняется никому. Тем, кто правит.»
Он повернулся. Пошёл обратно в лагерь. К Селине. К людям. К своей маске.
Ночью он лежал в палатке. Не спал. Смотрел в темноту. Думал.
Селина спала рядом. Или не спала. Он не знал. Она лежала тихо. Дышала ровно. Молчала.
Он думал о ней. О том, что она видела. О том, что она чувствовала. О том, что она начинала понимать — или боялась понимать.
«Она видит. Она всегда видит. Она видела, как я убил того демона. Как я поймал его за горло. Как я сжал. Как я отбросил. Она видела это. И что-то в её глазах изменилось. Что-то, чего я не могу прочитать. Может, страх. Может, сомнение. Может, что-то ещё.»
Он повернулся на бок. Посмотрел на неё. На её лицо. На её волосы. На её руку, лежащую поверх одеяла.
«Она — мой якорь. Мой щит. Та, перед кем я держу маску. Та, кто заставляет меня быть лучше. Или — казаться лучше. Она нужна мне. Сейчас — нужна. Но что будет, когда она узнает? Что будет, когда она поймёт? Она уйдёт. Обязательно уйдёт. Или… или останется. И тогда… тогда она станет частью этого. Частью моей лжи. Частью моей маски. Частью меня.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Неважно. Это неважно. Важно только одно — война. Время. Сила. Всё остальное — потом. Всё остальное — когда я стану достаточно сильным. А пока… пока я буду играть. Буду спасать. Буду копить. И буду ждать.»
Он уснул. Тяжело. Темно. Без сновидений.
А далеко на западе, по размокшей дороге, шёл человек.
Он не ехал. Не бежал. Просто шёл — ровным, размеренным шагом, который не менялся ни днём, ни ночью. В руке — кусок арматуры. Обмотанный тряпкой. В глазах — что-то, что нельзя было назвать. Что-то, что было больше, чем ненависть. Больше, чем месть.
Он шёл на восток. Туда, где горели города. Туда, где шла война. Туда, где был он.
Билли Бутчер не останавливался. Не отдыхал. Не спал. Просто шёл.
Он знал, куда идёт. Знал, зачем. Знал, что найдёт.
И он улыбался.
Третья неделя на фронте началась с тишины.
Не той тишины, что бывает по утрам, когда лагерь ещё спит. Другой. Тяжёлой. Звонкой. Такой, от которой болят уши и ноет в затылке. Хоумлендер проснулся от неё среди ночи и лежал, глядя в темноту палатки, слушая, как тишина давит на него со всех сторон.
Он знал эту тишину. Он чувствовал её раньше. В прежнем мире — перед большими операциями. В этом мире — перед прорывом подземелья. Это была тишина перед бурей. Тишина, которую издаёт мир, когда задерживает дыхание.
Он встал. Оделся. Вышел.
Лагерь спал. Костры прогорели. Дозорные стояли на постах — неподвижные, напряжённые, вглядывающиеся в темноту. Селина спала в палатке. Или не спала. Он не проверял.
Он посмотрел на восток. Там, за мостом, за рекой, за линией горизонта, что-то ждало. Что-то большое. Что-то, что шло к ним.
«Сегодня. Сегодня что-то будет. Что-то, чего они ещё не видели. Что-то, к чему они не готовы. И это… это хорошо. Потому что чем страшнее бой — тем больше спасённых. Чем больше спасённых — тем больше часов. Чем больше часов — тем сильнее я.»
Экран мигнул.
Внимание. Приближается крупная угроза.
Обнаружены сущности высокого ранга: архидемоны.
Задача: предотвратить прорыв. Защитить армию. Спасти как можно больше жизней.
Награда: 3 часа за каждого спасённого командира. Дополнительно — за каждого спасённого солдата.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Архидемоны. Три. И — три часа за каждого командира. Плюс — за солдат. Это… это джекпот. Настоящий джекпот. Если всё пойдёт как надо — я заработаю больше, чем за месяц. Может, за два.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Сегодня я покажу им. Всем. Что такое настоящая сила.»
Бой начался на рассвете.
Демоны вышли из леса — все сразу, одним потоком. Не разведчики. Не набег. Настоящее наступление. Тысячи. Десятки тысяч. Тёмная масса, которая катилась по равнине к лагерю, как приливная волна.
Люди встретили их у моста. Строй. Щиты. Копья. Магия — там, где была. Аура — там, где была. Крики. Рёв. Лязг металла. Кровь.
Хоумлендер стоял в первых рядах. Не потому, что должен был — потому что хотел. Он хотел видеть. Хотел чувствовать. Хотел быть там, где боль. Где отчаяние. Где спасение.
Он рубился. Мечом. Без силы. Пока без силы. Он берёг часы. Каждую секунду. Каждую минуту. Он знал, что они понадобятся. Скоро. Очень скоро.
Селина была рядом. Её меч сверкал святым светом, и демоны рассыпались пеплом там, куда падал её удар. Она не кричала. Не ругалась. Просто била. Молча. Ровно. Как палладин.
Люди держались. Первый час. Второй. Третий. Они держались. Демоны накатывали волнами — и откатывались, оставляя на земле тела. Свои. И чужие. Чужих было больше.
А потом — небо потемнело.
Не тучи. Не дым. Что-то другое. Что-то, что заставило всех — и людей, и демонов — на секунду замереть. Поднять головы. Посмотреть вверх.
Три фигуры. В небе. Огромные. Крылатые. С огнём в глазах и тьмой вокруг. Они не летели — они парили. На Ауре. На своей силе. На чём-то, что было древнее и страшнее всего, что люди видели.
Архидемоны.
Хоумлендер почувствовал их, прежде чем увидел. Что-то тяжёлое. Тёмное. Гнетущее. Они давили на него — на его тело, на его разум, на его инстинкты. Как будто сама земля стала тяжелее. Как будто воздух стал гуще. Как будто мир наклонился.
Он поднял голову. Посмотрел.
«Вот они. Настоящие. Не демоны-пехотинцы. Не мясо. Архидемоны. Те, кого боятся даже демоны. Те, кто может летать. Те, кто может жечь. Те, кто может убивать тысячами.»
Он почувствовал, как что-то внутри поднимается. Старое. Знакомое. Ярость. Предвкушение. Голод.
«И — возможность. Огромная. Три архидемона. Три часа за каждого командира. Плюс — за солдат. Это… это джекпот. Настоящий джекпот. Я должен их убить. Всех трёх. И тогда… тогда я стану сильнее, чем когда-либо.»
Он посмотрел на Селину. Она смотрела на небо. На архидемонов. В её глазах — страх. Настоящий. Она видела таких раньше. В ордене. В хрониках. В рассказах стариков.
— Архидемоны, — прошептала она. — Мы не можем… мы не можем с ними справиться. Они… они слишком сильны.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
— Я справлюсь, — сказал он.
Она посмотрела на него. Долго. Молча.
А потом — с неба сорвались две фигуры.
Люди. В сияющих доспехах. С мечами, горящими Аурой. Они взлетели — на Ауре, на своей силе, — и бросились на архидемонов. Два сильнейших воина королевства. Легенды. Те, о ком слагали песни. Те, кого боялись сами демоны.
Граф Тарнский — старик с седой бородой, который в шатре говорил о безнадёжности. И герцог Оствейл — молодой, яростный, с двумя мечами. Они взлетели и ударили. Одновременно. С двух сторон.
Небо взорвалось.
Бой в небе был ужасен.
Граф Тарнский — тот, кого все считали сломленным стариком, — дрался как одержимый. Его меч горел белым, ослепительным светом, и каждый удар отбрасывал архидемона на сотни шагов. Он был не быстр, но был опытен. Он знал, куда бить. Знал, как бить. Знал, когда бить.
Герцог Оствейл — молодой, яростный, с двумя мечами, каждый из которых был усилен Аурой до предела, — был вихрем. Он не останавливался. Не отступал. Он нападал снова и снова, разрезая воздух, разрезая тьму, разрезая всё, что попадалось на пути.
Но архидемоны были сильнее.
Первый — огромный, с рогами, покрытыми рунами, — отбивал удары графа, как будто они были ничем. Каждый его удар отбрасывал старика назад. Каждый взмах его руки создавал волну тьмы, которая гасила святой свет.
Второй — тонкий, гибкий, с крыльями, как у летучей мыши, — играл с герцогом. Уклонялся. Смеялся. Бил в ответ — точно, больно, опасно.
Третий — самый большой, самый страшный, с глазами, как два колодца тьмы, — просто висел в воздухе и смотрел. Он не дрался. Пока не дрался. Он ждал.
Люди внизу смотрели. Затаив дыхание. С надеждой. С молитвой. С отчаянием.
А потом — граф Тарнский упал.
Архидемон ударил его — не мечом, а рукой. Просто рукой. И старик, легенда, сильнейший воин королевства, полетел вниз. Камнем. К земле. Врезался в поле, подняв тучу пыли. И не поднялся.
Люди закричали. Кто-то бросился к нему. Кто-то — к герцогу. Кто-то — просто замер.
А герцог Оствейл остался один. Против трёх.
Он дрался. Отчаянно. Яростно. Как человек, который знает, что умрёт. Он отбил удар первого. Уклонился от второго. Но третий — тот, что ждал, — наконец двинулся.
Медленно. Спокойно. Как хищник, который знает, что добыча не уйдёт.
Герцог ударил его. Двумя мечами. Одновременно. Прямо в грудь.
Архидемон даже не покачнулся.
Он схватил герцога за руку. Сжал. Хруст. Крик. И — бросил вниз. К земле. К людям. К смерти.
Герцог упал. Недалеко от графа. Не поднялся.
Армия замерла.
Три архидемона висели в небе. Смотрели. Смеялись. Смеялись над людьми. Над их слабостью. Над их надеждой. Над их жизнью.
Хоумлендер смотрел.
Он видел, как падал граф. Как падал герцог. Как смеялись архидемоны. И внутри него что-то поднималось. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее расчёта. Сильнее всего.
«Вот они. Вот настоящие враги. Не демоны-пехотинцы. Не монстры. Они. Те, кто смеётся над людьми. Те, кто думает, что они — боги. Те, кто не знает, что настоящий бог — здесь. Рядом. Смотрит на них.»
Экран мигнул.
Задание активно.
Архидемоны: 3.
Награда: 3 часа за каждого спасённого командира.
Дополнительно: за каждого спасённого солдата.
Предотвращение прорыва: приоритет.
Хоумлендер посмотрел на текст. Долго.
«Три часа. Три часа за каждого командира. Плюс — за солдат. Это… это джекпот. Но не только. Это — шанс. Шанс показать им. Всем. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»
Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. В её глазах — страх. Настоящий. И — что-то ещё. Надежда. Та самая. Та, которую он вызывал у людей. Та, которую он умел вызывать.
— Ты… — начала она. — Ты не должен. Это самоубийство. Они…
— Я справлюсь, — сказал он. Спокойно. Тихо.
Она смотрела на него. Долго. А потом — что-то в её лице дрогнуло. Она кивнула. Медленно.
— Тогда иди, — сказала она. — И вернись.
Он улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Вернусь, — сказал он. — Обещаю.
Он посмотрел вверх. На архидемонов. На их смех. На их силу. На их тьму.
«Вы думаете, что вы — боги. Вы думаете, что вы — сильнейшие. Вы думаете, что вы можете смеяться над людьми. Но вы не знаете. Не знаете, кто я. Не знаете, что я — не человек. Я — Хоумлендер. Я — тот, кто сжигал города. Тот, кто убивал богов. Тот, кто не боится никого. И сейчас… сейчас вы узнаете. Все. Что такое настоящая сила.»
Он использовал силу.
Полёт.
Земля ушла вниз. Ветер ударил в лицо. Люди — маленькие, как муравьи, — остались внизу. Он поднимался. Быстро. Прямо к архидемонам.
Он использовал ещё секунды. Ещё. Ещё. Тело стало быстрым. Сильным. Неуязвимым. Он чувствовал, как сила течёт через него. Как она наполняет его. Как она делает его тем, кем он был всегда.
Богом.
Архидемоны увидели его.
Первый — тот, с рогами, — обернулся. Посмотрел. Удивился. Потом — рассмеялся.
— Смотрите, — сказал он. Голос — низкий, гулкий, как из колодца. — Ещё один. Ещё один человек, который думает, что может с нами драться.
Второй — тонкий, с крыльями, — усмехнулся.
— Какой смелый. Какой глупый. Он даже не летает на Ауре. Он… — он прищурился. — Что это? Что за сила?
Третий — самый большой, — молчал. Смотрел. Изучал. Что-то в его глазах — в этих колодцах тьмы — изменилось. Что-то, что было похоже на… интерес? Настороженность?
Хоумлендер остановился в воздухе. Напротив них. Посмотрел на них. Молча. Долго.
«Они смеются. Они думают, что я — никто. Они думают, что я — ещё один глупец, который хочет умереть. Они не знают. Не знают, кто я. Не знают, что я — не человек. Я — бог. Настоящий. И сейчас… сейчас они узнают.»
Он улыбнулся. Широко. Голливудски. Той самой улыбкой. Той, которая заставляла миллионы людей верить. Той, которая работала всегда.
— Вы смеётесь, — сказал он. — Это хорошо. Я люблю, когда смеются. Особенно — когда смеются те, кто не понимает, с кем имеет дело.
Первый архидемон — тот, с рогами, — прищурился.
— Что ты сказал, червь?
Хоумлендер посмотрел на него. Прямо. Спокойно.
— Я сказал, — ответил он, — что ты — не бог. Ты — просто тварь. Большая. Страшная. Но — тварь. А я… — он помолчал, — я — бог. Настоящий. И сейчас я это докажу.
Он рванулся вперёд.
Всё произошло быстро.
Он использовал секунды. Много. Больше, чем обычно. Тело стало быстрее света. Он оказался перед первым архидемоном — тем, с рогами, — прежде чем тот успел среагировать. Замахнулся. Ударил.
Кулак врезался в грудь архидемона. Глубоко. Со всей силой. Со всей мощью.
Тварь отлетела. Вниз. Камнем. К земле. Врезалась в поле — там, где были люди, — подняв тучу пыли, камней, грязи. И замерла. Не двигалась.
Люди закричали. Все. Сразу. Радость. Надежда. Вера.
Хоумлендер висел в воздухе. Смотрел вниз. На архидемона. На то, как он медленно поднимается. Как встаёт. Как смотрит вверх. На него.
Тварь была жива. Конечно, жива. Архидемоны не умирают от одного удара. Даже от такого. Но она была ранена. Сильно. Кровь — чёрная, густая — текла из её груди. Она смотрела на него. И в её глазах — в этих глазах, которые только что смеялись, — было что-то новое.
Страх.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Страх. Настоящий. Животный. Ты думал, что ты — бог. Ты думал, что ты — сильнейший. Ты смеялся над людьми. Ты смеялся надо мной. Но теперь… теперь ты знаешь. Знаешь, кто я. И это… это только начало.»
Два других архидемона смотрели на него. Молча. Уже не смеялись. Уже не улыбались. Что-то в них изменилось. Что-то, что было похоже на… понимание? Осознание? Страх?
И тут — демоны внизу, на поле, увидели, что их командир ранен. И бросились. Все. Сразу. К нему. На помощь. Тысячи. Десятки тысяч. Они бежали по полю, карабкались, летели — на своих крыльях, — чтобы защитить архидемона. Чтобы убить того, кто его ранил.
Хоумлендер посмотрел на них. Молча. Долго.
«Вы хотите спасти своего командира. Вы хотите убить меня. Вы хотите… вы хотите то, чего не можете получить. Потому что я — не человек. Я — бог. И боги не умирают от рук демонов.»
Посмотрел вниз. На демонов. На их бегущие, летящие, вопящие тела. На их страх. На их ярость. На их отчаяние.
И — использовал силу.
Лазеры.
Красный свет. Яркий. Ослепительный. Смертельный. Два луча вырвались из его глаз и прошли сквозь воздух. Сквозь демонов. Сквозь всё. Они резали. Жгли. Уничтожали. Тысячи демонов — те, что бежали, те, что летели, — вспыхивали и рассыпались пеплом. Один за другим. Один за другим. Красный свет залил поле. Небо стало багровым. Демоны кричали. Умирали. Исчезали.
А Хоумлендер всё жёг. И жёг. И жёг.
Он не остановился, пока последний демон — тот, что пытался защитить архидемона, — не рассыпался пеплом. Пока поле не стало чистым. Пока не осталось ничего, кроме чёрной земли и запаха гари.
Он поднял глаза. Посмотрел на двух оставшихся архидемонов. На их лица. На их страх. На их понимание.
— Ну что, — сказал он. — Кто следующий?
Тишина.
А потом — архидемоны отступили.
Они не бежали. Не кричали. Просто — отступили. Медленно. С достоинством. Но отступили. Они подхватили своего раненого командира — того, что лежал на поле, — и поднялись в небо. Высоко. Выше, чем могли достать лучи. И — ушли. На восток. Туда, откуда пришли.
Демоны внизу — те, что остались — тоже отступили. Побежали. Полезли обратно в лес. Уходили. Быстро. Без оглядки. Как животные, которые увидели что-то, чего не понимают. Что-то, что их пугает.
Поле затихло.
Хоумлендер опустился на землю.
Медленно. Спокойно. Как бог, который сделал то, что должен был сделать. Люди — солдаты, командиры, все, кто был на поле, — смотрели на него. Молча. Широко раскрытыми глазами. Не веря. Не понимая. Но — веря. Понимая.
А потом — закричали.
— Даниэль! Даниэль! Даниэль!
Тысячи голосов. Десятки тысяч. Всё поле. Вся армия. Скандировала его имя. Его. Не короля. Не герцога. Его.
Хоумлендер стоял. Смотрел на них. Улыбался. Не для зрителей. Для себя.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Вера. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. И это… это лучше, чем сила. Лучше, чем лазеры. Лучше, чем полёт. Это — то, что делает меня богом. Настоящим.»
Он поднял руку. Жест — спокойный, сдержанный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».
Толпа взорвалась снова.
Он нашёл Селину у моста.
Она стояла среди раненых. Перевязывала. Помогала. Как всегда. Как палладин. Она увидела его — и замерла. Посмотрела. Долго. Молча.
А потом — подошла. Быстро. Обняла. Крепко. Отчаянно. Как обнимают того, кого боялись потерять.
— Ты жив, — прошептала она. — Ты жив.
Он стоял. Не обнял в ответ. Просто стоял. Смотрел в сторону. Молча.
«Она боялась. Она действительно боялась. За меня. Она думала, что я умру. Что я не вернусь. Она… она волновалась. Обо мне. Она…»
Он не закончил мысль. Просто стоял. И что-то внутри — глубоко, там, где он не хотел смотреть, — сжалось. Больно.
— Я жив, — сказал он тихо. — Я же обещал.
Она отстранилась. Посмотрела на него. В её глазах — слёзы. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Восхищение. Страх. Любовь. Всё сразу.
— Ты… — начала она. — Ты был… ты был как бог. Ты…
Он улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Я просто сделал то, что должен, — сказал он. — Ничего больше.
Она смотрела на него. Долго. А потом — кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.
Он посмотрел на поле. На мёртвых. На раненых. На тех, кто выжил. На тех, кто смотрел на него с надеждой. С верой. С любовью.
«Они верят. Все. Они думают, что я — герой. Что я — спаситель. Что я — тот, кто пришёл их защитить. Они не знают. Не знают, кто я. Не знают, что я — не герой. Я — монстр. Монстр, который играет в героя. Но… почему-то… почему-то мне не хочется, чтобы они узнали. Не хочется, чтобы они боялись. Не хочется, чтобы они видели.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Неважно. Это неважно. Важно только одно — они верят. Они любят. Они дают мне силу. И этого достаточно. Пока — достаточно.»
Он открыл глаза. Посмотрел на экран.
Задание выполнено.
Архидемоны отступили. Прорыв предотвращён.
Награда: 3 часа за спасённого командира (граф Тарнский).
Награда: 3 часа за спасённого командира (герцог Оствейл).
Дополнительно: 2 часа за спасённых солдат.
Общий запас времени: 22 часа 38 минут 12 секунд.
Хоумлендер смотрел на цифру. Долго.
«Двадцать два часа. Двадцать два часа силы. За один бой. Я копил три недели — и получил больше, чем за всё время. Это… это джекпот. Настоящий джекпот.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Этот мир думает, что я — герой. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он посмотрел на восток. На лес. На темноту. На то, что ждало впереди.
«Но сначала — ещё. Ещё бои. Ещё спасённые. Ещё часы. Я буду копить. Пока не стану настолько сильным, что никто — ни демоны, ни люди, ни боги — не сможет мне угрожать. И тогда… тогда я покажу им всем. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»
Он повернулся. Пошёл обратно в лагерь. К людям. К своей маске.
Ночь после боя была тихой.
Не той тишиной, что перед бурей, — другой. Тишиной, которая приходит после. Когда крики стихли, когда раненых унесли, когда тела — свои и чужие — сложили в ряд у моста и накрыли тканью. Когда костры прогорели до углей, и люди — те, кто выжил, — сидели у огня и молчали. Не спали. Просто сидели. Смотрели в огонь. Держали в руках что-то — меч, флягу, чужую руку. И молчали.
Хоумлендер не сидел у костра.
Он стоял на холме — том самом, с которого утром смотрел на восток, — и смотрел вниз. На лагерь. На людей. На то, что осталось после боя.
Он думал.
Не о бое. Бой был хорош. Бой был лучшим, что случалось с ним за долгое время. Двадцать два часа силы. Двадцать два. За один день. Он не зарабатывал столько даже за месяц в Вейлгарде. Даже за два месяца.
Он думал о другом.
«Я мог убить их. Всех трёх. Я знал это ещё там, в воздухе. Когда ударил первого — я почувствовал, как он ломается. Как его сила трещит под моей. Он был архидемоном. Он был сильнейшим из сильнейших. А я — я отбросил его вниз, как мешок с дерьмом. Я мог добить его. Мог сжечь лазерами. Мог стереть в пепел. Но я не стал.»
Он смотрел на восток. На тёмную линию леса. На то место, где скрылись архидемоны.
«Потому что они нужны мне. Не как враги. Как угроза. Пока они живы — война не кончится. Пока война не кончится — будут бои. Пока будут бои — будут спасённые. Пока будут спасённые — будет время. Время, которое делает меня сильнее. Время, которое я коплю. Время, которое однажды станет достаточно большим, чтобы мне больше не нужно было никого спасать.»
Он усмехнулся. Тихо. Горько.
«Они думают, что я — герой. Они думают, что я их спас. Они думают, что я — тот, кто пришёл защитить их от тьмы. Они не знают. Не знают, что я оставил тьму живой. Специально. Чтобы было кого спасать. Чтобы было от кого защищать. Чтобы я мог играть в героя как можно дольше.»
Он сжал кулак. Медленно. Посмотрел на него. На свою руку. На ту самую руку, которая сегодня отбросила архидемона. На ту самую руку, которая сегодня держала меч. На ту самую руку, которая сегодня жгла лазерами.
«Это правильно. Это логично. Это то, что делает бог. Использовать всё. Даже врагов. Даже угрозу. Особенно — угрозу. Потому что угроза — это топливо. Топливо для веры. Для любви. Для времени. И чем дольше горит это топливо — тем сильнее я становлюсь.»
Он разжал кулак. Выдохнул. Медленно.
«Они не поймут. Никто не поймёт. Даже Селина. Даже она — если узнает — не поймёт. Она — палладин. Для неё добро — это добро. Зло — это зло. Она не понимает, что можно делать добро ради зла. Что можно спасать людей ради собственной силы. Что можно быть героем — и монстром одновременно. Она не поймёт. И поэтому… поэтому она никогда не должна узнать.»
Он услышал шаги. Обернулся.
Отец.
Герцог Ортвин поднимался по склону холма. Медленно. Тяжело. Он был не молод — годы давали о себе знать, — и сегодняшний бой забрал у него больше, чем он хотел показать. Он шёл без охраны. Один. В тёмном плаще, накинутом поверх камзола. Без меча. Без свиты. Просто человек. Старый человек.
Хоумлендер смотрел, как он подходит. Молча. Ждал.
Отец остановился в двух шагах. Посмотрел на него. Долго. Молча.
А потом — заговорил. Тихо. Так, как Хоумлендер никогда не слышал.
— Я видел, — сказал он.
Хоумлендер молчал.
— Я видел, как ты дрался. Как ты летал. Как ты жёг. Как ты отбросил архидемона. Как ты смеялся над ними. Как ты смотрел на них. — Он помолчал. — Я видел.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Ты видел. Ты всё видел. Ты видел, кто я. Что я. Ты видел мою силу. Настоящую. Не ту, что я показывал раньше. Ты видел, на что я способен. И теперь… теперь ты знаешь. Знаешь, что я — не тот, кем ты меня считал. Не пустой. Не ошибка. Не бездарь. Я — что-то другое. Что-то, чего ты не понимаешь. Что-то, чего ты боишься.»
— И что? — спросил он. Ровно. Без эмоций.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Что-то, что было похоже на… смирение? Признание? Поражение?
— Я ошибался, — сказал он.
Хоумлендер молчал.
— Я ошибался в тебе, — продолжил отец. — Всю твою жизнь. Я считал тебя пустым. Слабым. Бесполезным. Я считал, что ты — ошибка. Что ты — не наследник. Что ты — никто. Я говорил тебе это. В лицо. Я говорил это другим. За твоей спиной. Я верил в это. Каждый день. Каждый год. Я верил, что ты — ничто.
Он помолчал. Посмотрел вниз. На лагерь. На людей. На то, что осталось после боя.
— А сегодня… сегодня я увидел. Увидел, как ты летаешь. Как ты жжёшь. Как ты убиваешь. Как ты спасаешь. Увидел, как люди смотрят на тебя. Как они кричат твоё имя. Как они верят. Как они любят. И я понял… — он замолчал. Сглотнул. — Я понял, что ошибался. Всё это время. Всю твою жизнь. Я ошибался.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он признаёт. Он действительно признаёт. Он говорит, что ошибался. Что я — не пустой. Не слабый. Не ошибка. Он говорит это мне. Сейчас. Здесь. После всего. После того, как он говорил обратное. После того, как он унижал меня. После того, как он смотрел на меня как на мусор. Он говорит, что ошибался.»
Он не чувствовал радости. Не чувствовал торжества. Не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал… пустоту. Странную. Глухую. Как будто что-то, что должно было быть важным, оказалось ничем. Как будто победа, которую он ждал всю жизнь, не стоила ничего.
— И что теперь? — спросил он. Голос ровный. Холодный.
Отец посмотрел на него. Долго.
— Теперь… — он помолчал. — Теперь я не знаю, что делать. Ты — мой сын. Ты — старший. Ты — сильнее меня. Ты — тот, кем я никогда не был. Ты — тот, кем я хотел быть. И я… — он снова замолчал. — Я не знаю, как быть твоим отцом. Я не знаю, как говорить с тобой. Я не знаю, что сказать. Потому что всё, что я говорил раньше — было ложью. Всё, что я делал — было ошибкой. И я… я не знаю, как это исправить.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Он не знает. Он действительно не знает. Он стоит здесь, передо мной, старый, сломанный, и говорит, что не знает, как быть моим отцом. Он признаёт свою слабость. Свою ошибку. Свою беспомощность. Он… он сдаётся. Передо мной. Перед сыном, которого он считал пустым.»
Он хотел почувствовать что-то. Ярость. Презрение. Удовлетворение. Хоть что-то. Но чувствовал только пустоту. Странную. Тяжёлую. Как будто всё, что он носил в себе годами — вся ненависть, вся обида, вся боль, — вдруг оказалось неважным. Как будто отец, который стоял перед ним, был не тем человеком, которого он ненавидел. Не тем, кто говорил ему, что он — ошибка. Не тем, кто смотрел на него как на мусор. А кем-то другим. Старым. Усталым. Сломанным.
— Не нужно, — сказал он.
Отец посмотрел на него. Не понял.
— Что?
— Не нужно исправлять, — сказал Хоумлендер. — Не нужно быть моим отцом. Не нужно говорить со мной. Не нужно ничего. — Он помолчал. — Ты ошибался. Я знаю. Ты признал это. Я принял. Этого достаточно. Дальше — не нужно.
Отец смотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Что-то, что было похоже на боль. Настоящую. Глубокую. Старую.
— Ты… — начал он. — Ты не хочешь…
— Я не хочу ничего, — сказал Хоумлендер. — Я хочу только одно. Чтобы ты не мешал. Чтобы ты не задавал вопросов. Чтобы ты не лез в мою жизнь. Чтобы ты просто… — он помолчал, — чтобы ты просто был. Как раньше. Только теперь — с уважением.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — кивнул. Медленно.
— Хорошо, — сказал он. — Как скажешь.
Он развернулся. Пошёл вниз. К лагерю. К людям. К своей армии. К своей жизни.
Хоумлендер смотрел ему вслед. Молча. Долго.
«Он ушёл. Он принял. Он сдался. Впервые за всю мою жизнь — он сдался. Передо мной. Перед сыном, которого он считал пустым. И я… я ничего не почувствовал. Ничего. Только пустоту. Странную. Тяжёлую. Как будто что-то, что должно было быть важным, оказалось ничем.»
Он повернулся. Посмотрел на восток. На лес. На темноту. На то, что ждало впереди.
«Неважно. Это неважно. Важно только одно — война. Время. Сила. Всё остальное — потом. Всё остальное — когда я стану достаточно сильным.»
Он пошёл вниз. К лагерю. К Селине. К своей маске.
Селина не спала.
Она сидела у палатки — на земле, на подстилке из соломы, — и смотрела в огонь. Маленький. Слабо горевший. Тот, что она развела сама, когда вернулась с поля. Рядом лежал её меч. Чистый. Отточенный. Готовый.
Она думала.
Не о бое. Не о демонах. Не о том, как он дрался. Она думала о нём. О Хоумлендере. О Даниэле. О человеке, которого она знала — или думала, что знала.
«Он не тот, кем притворяется. Я знаю это. Я знала это с самого начала. Что-то в нём — что-то, чего я не могу назвать, — было не так. С того дня, как мы вышли из подземелья. С того момента, как он убил лича. С того раза, как он сжёг тех демонов. Что-то в нём… фальшивое. Как маска. Как роль. Как будто он играет кого-то. Кого-то, кем не является.»
Она смотрела в огонь. Долго. Молча.
«Сегодня я увидела его настоящего. Не того, кем он притворяется. Не того, кто улыбается и говорит правильные слова. А того, кто дрался с архидемонами. Того, кто летал. Того, кто жёг. Того, кто смеялся над ними. Того, кто смотрел на них как на… как на ничто. Как на мусор. Как на то, что можно использовать.»
Она закрыла глаза. Выдохнула. Медленно.
«Он мог убить их. Всех трёх. Я видела это. В его глазах. В его лице. В его позе. Он мог. Но не стал. Он оставил их живыми. Специально. Зачем? Зачем оставлять врага живым? Зачем оставлять угрозу? Если ты — герой, ты должен уничтожить зло. Ты должен защитить людей. Ты должен… ты должен убить их. Но он не стал.»
Она открыла глаза. Посмотрела в огонь.
«Почему? Почему он не убил их? Может, не мог? Может, не хотел? Может… может, ему нужно, чтобы они были живы? Может, ему нужна угроза? Может… может, он использует их? Как использует всех? Как использует меня?»
Она вздрогнула. От собственной мысли. От того, что она только что подумала.
«Нет. Нет, это неправильно. Он спас меня. Он спас город. Он спас тысячи людей. Он — герой. Настоящий. Он… он хороший. Я знаю это. Я видела это. Я чувствовала это. Он… он не может быть…»
Она замолчала. Внутри себя.
Но что-то в ней — что-то, что она не хотела слушать, — говорило другое. Что-то, что она видела в его глазах. Что-то, что она слышала в его голосе. Что-то, что она чувствовала в его присутствии. Что-то, что было не так. Что-то, что было фальшивым.
«Я не знаю. Я не знаю, кто он. Я не знаю, что он. Я знаю только одно — он спас меня. Он был рядом. Он не оставил меня. И этого… этого достаточно. Пока — достаточно.»
Она услышала шаги. Обернулась.
Он шёл к ней. Медленно. Спокойно. Тот самый. Даниэль. Герой. Спаситель. Человек, которого она знала. Или думала, что знала.
Он подошёл. Сел рядом. У огня. Молча. Посмотрел на неё. Долго.
— Ты не спишь, — сказал он.
— Не могу, — сказала она.
Он кивнул. Медленно. Посмотрел в огонь. Молча.
— Я говорил с отцом, — сказал он.
Она посмотрела на него.
— И как?
— Он признал, что ошибался. Во мне. Всю мою жизнь. Он сказал, что я — не пустой. Что я — не ошибка. Что я — тот, кем он хотел быть.
Она смотрела на него. Долго.
— И что ты почувствовал?
Он помолчал. Посмотрел в огонь. Долго.
— Ничего, — сказал он. — Пустоту.
Она смотрела на него. Молча. Долго. А потом — что-то в её лице дрогнуло. Она протянула руку. Взяла его за руку. Крепко.
— Ты не пустой, — сказала она. — Ты — не пустой. Ты — тот, кто спас меня. Ты — тот, кто спас город. Ты — тот, кто спас армию. Ты — герой. Настоящий. И что бы ни было в прошлом — это неважно. Важно то, кто ты сейчас.
Он посмотрел на неё. Долго. Молча.
«Она верит. Она действительно верит. Она думает, что я — хороший. Что я — тот, кем я притворяюсь. Она не знает. Она никогда не узнает. Но… почему-то… почему-то мне не хочется, чтобы она узнала. Не хочется, чтобы она видела. Не хочется, чтобы она боялась. Как отец. Как Каэл. Как все, кто видел меня настоящего.»
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я… я не знаю, что бы я делал без тебя.
Она улыбнулась. Слабо. Искренне.
— Не благодари, — сказала она. — Это то, что делают те, кто рядом.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — отвёл взгляд. Посмотрел в огонь. Молча.
Они сидели рядом. Долго. Молча. У огня. Двое. Один — сломанный. Другой — только снаружи.
Селина держала его руку. И думала. Думала о том, что он — не тот, кем притворяется. О том, что что-то в нём — фальшивое. О том, что она видела что-то сегодня — что-то, что её напугало. Но она молчала. Не говорила. Не спрашивала. Потому что боялась. Боялась, что если спросит — он уйдёт. Если узнает — он отвернётся. Если поймёт — он оставит её.
И она держала свои подозрения в тайне. Глубоко. Там, где он не мог их увидеть.
А далеко на западе, на холме, откуда открывался вид на поле боя, стоял человек.
Он стоял там уже час. Может, два. Не двигался. Не уходил. Просто стоял и смотрел. Смотрел, как люди убирают тела. Как чинят палатки. Как тушат последние костры. Как расходятся по своим местам. Как живут. Как дышат.
Он видел бой. Весь. От начала до конца. Он видел демонов. Видел архидемонов. Видел, как два человека — граф и герцог — взлетели в небо и проиграли. Видел, как третий — тот, кого он искал, — поднялся в воздух. Как он ударил. Как он жёг. Как он смеялся.
Он видел всё.
И на его лице — на лице человека в рванье, с куском арматуры в руке, — появилась улыбка.
Не злая. Не жестокая. Другая. Та самая. Предвкушающая. Та, которую он носил, когда чувствовал, что охота началась. Когда знал, что добыча близко. Когда понимал, что всё — не зря.
— Ну здорово, — сказал он тихо. — Ну здорово, ты, кусок дерьма.
Он смотрел на далёкий лагерь. На огни. На людей. На него. На Хоумлендера. На того, кого он искал. На того, кого он нашёл.
— Вот ты где, — сказал он. — Вот ты где, ты, ублюдок.
Он сжал лом в руке. Крепко. Так, как сжимают оружие перед боем. Так, как сжимают руку друга. Так, как сжимают то, что помогает жить.
— Я искал тебя, — сказал он. — Долго. Очень долго. Я шёл через весь этот ёбаный мир. Я ломал людей. Я задавал вопросы. Я не спал. Я не ел. Я просто шёл. Потому что знал — ты здесь. Знал, что ты жив. Знал, что ты снова играешь в героя. И я хотел увидеть. Хотел посмотреть. Хотел убедиться.
Он улыбнулся шире.
— И вот я увидел. Увидел, как ты летаешь. Как ты жжёшь. Как ты убиваешь. Как ты смеёшься над архидемонами. Как ты смотришь на них. Как на мусор. Как на ничто. Как на то, что можно использовать.
Он помолчал. Посмотрел вдаль. На лагерь. На огни. На него.
— Ты не изменился, — сказал он. — Совсем не изменился. Ты всё тот же. Тот же ублюдок. Тот же монстр. Тот же бог, который думает, что он — выше всех. Ты носишь маску. Ты улыбаешься. Ты говоришь правильные слова. Но внутри — ты тот же. Ты — Хоумлендер. И ты никогда не изменишься.
Он сжал лом сильнее.
— А я… я тоже не изменился. Я всё тот же. Тот же Билли Бутчер. Тот же мясник. Тот же человек, который поклялся убить тебя. И я убью. На этот раз — убью. По-настоящему. Навсегда.
Он посмотрел на небо. На звёзды. На темноту.
— Я не знаю, как я здесь оказался. Не знаю, зачем. Не знаю, что это за мир. Но я знаю одно — я здесь. И ты здесь. И это… это не случайно. Это судьба. Эта ёбаная шлюха снова свела нас вместе. И на этот раз — на этот раз я не остановлюсь. Не замерю. Не увижу Ленни в чьём-то лице. Я просто ударю. И ударю сильнее, чем в прошлый раз.
Он улыбнулся. Широко. Хищно.
— Ну что, Хоумлендер. Готовься. Я иду.
Он повернулся. Пошёл вниз. К лагерю. К людям. К своей охоте.
Он не торопился. У него было время. Вся ночь. Весь день. Вся жизнь. Он найдёт. Он всегда находил. И теперь — теперь он был ближе, чем когда-либо.
Победа над архидемонами не закончила войну. Она её переформатировала.
Демоны не исчезли. Не рассыпались пеплом. Не ушли обратно в Разлом, поджав хвосты, как в дешёвых пьесах, которые играют на ярмарках. Они отступили. Откатились на восток — за реку, за лес, за линию сожжённых деревень. Но не ушли. Каждую ночь дозорные видели их огни на горизонте. Каждое утро находили следы — глубокие борозды в земле, обглоданные кости, разорванные тела тех, кто не успел убежать. Война не кончилась. Она просто стала медленнее. Холоднее. Более выматывающей.
Хоумлендер понимал это лучше многих.
Он стоял на помосте — том самом, сколоченном из досок, который ещё не разобрали после его речи, — и смотрел на лагерь. Утро было серым, сырым, с той мелкой моросью, что проникает под одежду и остаётся там до ночи. Лагерь просыпался. Дымили костры. Ржали кони. Кто-то точил меч, и звук — резкий, визгливый — перекрывал остальные. Люди двигались медленно, как двигаются те, кто спал меньше, чем нужно, и знает, что следующий сон будет не скоро.
Он видел их всех. Тысячи. Десятки тысяч. Армия, которая ещё вчера умирала под натиском демонов, а сегодня — дышала. Жила. Смотрела на него.
Они смотрели на него всегда. С того утра, когда он сжёг демонов лазерами и отбросил архидемона в землю. Он чувствовал их взгляды — на затылке, на спине, на лице. Тёплые. Тяжёлые. Полные того, что нельзя было назвать иначе, кроме как верой. Они верили в него. Они шли за ним. Они кричали его имя, когда он появлялся.
«Вот оно. То, ради чего я жил. То, ради чего я умер. То, ради чего я вернулся. Они смотрят на меня. Они любят меня. Они верят. Не в короля. Не в герцога. Не в богов, которых они не видели. В меня. В того, кто спас их. В того, кто убил архидемона. В того, кто поведёт их дальше.»
Он сжал перила помоста. Медленно. Дерево было сырым, холодным, скользким. Под пальцами — заноза. Он не обратил внимания.
«И это правильно. Это то, что должно быть. Я — их бог. Они — моё стадо. Я веду их. Они идут. Я спасаю их. Они любят. Всё просто. Всё логично. Всё так, как должно быть.»
Он отпустил перила. Выдохнул. Медленно. Пар — изо рта. Воздух был холодным, как железо.
Он слышал, как за спиной скрипнули доски. Кто-то поднимался на помост. Шаги — тяжёлые, размеренные. Отец. Хоумлендер не обернулся. Просто ждал.
Герцог Ортвин встал рядом. Не впереди — рядом. Это было ново. Раньше он всегда вставал впереди. Теперь — не мог. Не имел права. Хоумлендер чувствовал это — в том, как отец стоял, как держал руки, как смотрел не на лагерь, а на него. Краем глаза. Осторожно. Как смотрят на что-то, чего не понимают, но боятся.
Они молчали долго. Минуту. Может, две. В лагере трубили сбор — где-то далеко, у кузниц. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Обычная жизнь. Обычное утро войны.
— Ты не спал, — сказал отец.
— Нет, — сказал Хоумлендер.
— Совсем?
— Совсем.
Пауза.
— Ты должен отдыхать. Ты — не железный.
Хоумлендер обернулся. Посмотрел на отца. Долго. Без улыбки. Без маски.
— Я — не железный, — сказал он. — Я — другое.
Отец выдержал взгляд. Не отвёл. Раньше — отвёл бы. Раньше — сказал бы что-то резкое, что-то, что ставило бы сына на место. Теперь — просто стоял. Смотрел. И молчал.
«Он сдался. Окончательно. Признал. Не словами — телом. Позой. Взглядом. Он больше не отец, который поучает. Он — просто старик, который стоит рядом с тем, кто сильнее. И он знает это. И он не знает, что с этим делать.»
Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на лагерь. На людей. На свою армию.
— Я поведу их дальше, — сказал он. — На восток. К Разлому.
Отец молчал. Долго.
— Ты уверен?
— Да.
— Это… — отец помолчал. — Это может быть концом. Для всех. Для тебя. Для них.
— Знаю.
— И ты всё равно пойдёшь?
Хоумлендер посмотрел на него. Молча. Долго.
«Ты спрашиваешь, потому что боишься. Не за меня. За себя. За дом. За имя. За то, что останется, когда меня не станет. Ты не хочешь, чтобы я шёл. Потому что если я пойду — я заберу их. Всех. Твоих людей. Твою армию. Твою славу. И ты останешься ни с чем. Старик на холме. С пустыми руками. С пустым именем.»
— Да, — сказал он. — Пойду.
Отец кивнул. Медленно. Отвернулся. Пошёл вниз. С помоста. К своей палатке. К своим картам. К своей пустой жизни.
Хоумлендер смотрел ему вслед. Молча.
«Ты проиграл. Не мне. Себе. Всю жизнь. Ты считал меня пустым. Ты говорил, что я — ошибка. Ты смотрел на меня как на мусор. А теперь — ты стоишь передо мной и не знаешь, что сказать. Потому что я — не мусор. Я — то, чем ты никогда не был. Я — то, чем ты хотел быть. И ты это знаешь. И это тебя убивает. Медленно. Каждый день.»
Он отвернулся. Посмотрел на восток. На лес. На дым. На то, что ждало впереди.
«Скоро. Очень скоро. Я пойду туда. За Разлом. В их мир. И я закончу это. По-настоящему.»
Он спустился с помоста. Пошёл к своей палатке. К Селине.
Селина сидела у входа. На земле. На подстилке из соломы. С чашкой в руках — травяной отвар, который она пила каждое утро. Она не смотрела на него, когда он подошёл. Смотрела вдаль. На лагерь. На людей. На что-то, чего он не видел.
Он сел рядом. Молча. Взял свою чашку — она уже стояла там, налитая, — и отпил. Горько. Трава. Он не помнил, как она называется. Не важно.
Они сидели долго. Молча. В лагере шумели. Кто-то точил меч. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Обычное утро.
— Ты видел, как они смотрят на тебя? — спросила она наконец.
Он кивнул.
— Видел.
— Они… — она помолчала, подбирая слово, — они тебя обожают. Не просто уважают. Не просто боятся. Обожают. Как… — она снова замолчала.
— Как бога, — сказал он.
Она посмотрела на него. Долго.
— Да, — сказала она. — Как бога.
Он отпил отвара. Медленно. Поставил чашку. Посмотрел на неё.
— Это плохо?
Она не ответила сразу. Смотрела в свою чашку. Долго. Потом — заговорила. Тихо.
— Я не знаю. Я… я видела, как люди смотрят на богов. В ордене. В церквях. На статуи. На иконы. Они… они верят. И эта вера… она даёт им силу. Но она же… — она запнулась. — Она их ослепляет. Они не видят, кто перед ними. Они видят то, во что хотят верить. И иногда… иногда это опасно. Для них. И для того, на кого они смотрят.
Хоумлендер молчал. Смотрел на неё. Долго.
«Она видит. Она всегда видит. Она знает, что вера — это оружие. Что люди, которые обожают, не видят правды. Что они слепы. И что я — тот, кто использует эту слепоту. Она знает. Но — не говорит прямо. Не обвиняет. Она просто… предупреждает. Осторожно. Как будто боится, что если скажет прямо — я уйду.»
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что они не видят. Но это… это не моя вина. Они хотят верить. Я просто даю им то, что они хотят.
Она посмотрела на него. Долго. Молча.
— А что ты хочешь? — спросила она.
Он молчал. Смотрел вдаль. На лагерь. На людей. На свою армию.
«Что я хочу? Я хочу силу. Я хочу власть. Я хочу, чтобы весь этот мир лежал у моих ног. Я хочу, чтобы никто — никогда — не смотрел на меня сверху вниз. Я хочу, чтобы все — все — знали, кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»
Но он не сказал этого. Не мог. Не перед ней.
— Я хочу закончить войну, — сказал он. — Я хочу, чтобы люди перестали умирать. Я хочу, чтобы они жили. Спокойно. Без страха. Без демонов. Без смерти.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго.
— Это правда? — спросила она тихо.
Он выдержал взгляд. Не отвёл.
— Да, — сказал он. — Правда.
Он лгал. И она это знала. И он знал, что она знает. Но — она не сказала. Не обвинила. Не ушла. Просто кивнула. Медленно. И снова посмотрела вдаль.
«Она знает. Она всегда знает. Но она остаётся. Потому что… потому что верит. Не в меня. В то, кем я мог бы быть. В то, кем я притворяюсь. Она видит во мне что-то, чего нет. И это… это её проблема. Не моя.»
Он встал. Отряхнул плащ. Посмотрел на неё.
— Пойдём, — сказал он. — Нужно готовиться.
— К чему?
— К походу. На восток. За реку.
Она посмотрела на него. Долго. Потом — кивнула. Встала. Молча.
Они пошли к палатке. К картам. К планам.
Приказы он отдавал сам.
Не король. Не герцоги. Не военный совет, который собирался каждое утро в большом шатре и спорил часами, не приходя ни к чему. Хоумлендер. Он. Один.
Он собирал командиров — не всех, только тех, кто был нужен, — и говорил. Коротко. Ясно. Без лишних слов. Кто идёт. Куда. С кем. Когда. Что делать. Что не делать. Он не спрашивал. Не советовался. Не оставлял места для вопросов. Он просто говорил — и они слушали. И делали.
Король Аэдран Третий смотрел на это со стороны. Молча. Он не мог ничего сделать. Не мог перечить. Не мог приказать. Потому что армия — его армия, формально — слушала не его. Слушала Хоумлендера. И король это знал. И король боялся.
«Он боится. Правильно. Он должен бояться. Потому что я — не просто сын герцога. Я — тот, кто ведёт его людей. Тот, кому они верят. Тот, за кем они пойдут. И если я захочу — я заберу у него всё. Трон. Корону. Жизнь. Но — не сейчас. Не время. Сначала — война. Сначала — демоны. Сначала — Разлом. А потом… потом я решу, что делать с ним.»
Он отдавал приказы. Он вёл. Он спасал.
Спасение деревни от набега — 40 минут.
Защита обоза от демонов — 25 минут.
Уничтожение разведчиков — 15 минут.
Вытащить раненого из боя — 3 минуты.
Вытащить ещё одного — 3 минуты.
Ещё — 3 минуты.
Ещё.
Часы капали. Медленно. Но верно. Он копил. Снова. Как всегда.
Общий запас времени: 26 часов 47 минут 18 секунд.
Двадцать шесть часов. Уже больше, чем было. Гораздо больше. И — это ещё не всё. Он знал, что впереди — больше. Впереди — Разлом. Впереди — мир демонов. Впереди — Повелитель. И там… там будут часы. Десятки. Сотни. Может, тысячи. Там будет сила. Настоящая. Та, которая сделает его богом. По-настоящему.
Он ждал. Копил. Вёл.
Однажды ночью — через две недели после боя с архидемонами — он сидел у костра один.
Селина спала в палатке. Или не спала — он не проверял. Лагерь затих. Дозорные стояли на постах. Костры прогорели до углей. Тишина. Та самая. Тяжёлая. Звонкая.
Он смотрел в огонь. Думал.
«Двадцать шесть часов. Это много. Но этого мало. Против архидемонов — хватило. Против Повелителя — не хватит. Он — сильнее. Гораздо сильнее. Он — бог. Настоящий. Такой же, как я. Может, сильнее. Может, старше. Может, опытнее. Мне нужно больше. Гораздо больше. Мне нужно… мне нужно стать сильнее. Любой ценой.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 26 часов 47 минут 18 секунд.
Последователи: 14,382.
Доход: +45 секунд в день.
Четырнадцать тысяч. Четырнадцать тысяч человек, которые верили в него. Которые молились на него. Которые давали ему силу. Каждый день. Просто потому, что верили.
«Четырнадцать тысяч. И это только начало. Скоро будет больше. Гораздо больше. Вся армия. Всё королевство. Весь мир. Они все будут верить. Все будут давать мне силу. Все будут любить меня. И тогда… тогда я стану богом. Настоящим. Тем, кем я всегда был. Тем, кем я должен быть.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Но сначала — Разлом. Сначала — Повелитель. Сначала — война. Я закончу её. Я убью его. Я спасу мир. И тогда… тогда я получу награду. Тогда я получу время. Тогда я стану сильнее, чем когда-либо. И тогда… тогда никто — ни отец, ни король, ни демоны, ни даже Бутчер — не сможет мне угрожать. Никто.»
Он открыл глаза. Посмотрел на огонь. Долго. Молча.
А потом — услышал шаги.
Он обернулся. Медленно. Спокойно. Рука — на рукояти меча. Привычка. Годы тренировок. Годы войны. Годы смерти.
Но это была не угроза. Это был солдат. Молодой. Лет двадцати. С жетоном на шее — тот самый Тарн, которого он спас от демона. Тот самый мальчишка, который смотрел на него широко раскрытыми глазами. Тот самый, который запомнил. Который верил.
Он стоял в десяти шагах. Мялся. Не решался подойти.
— Милорд, — сказал он тихо. — Можно?
Хоумлендер кивнул. Медленно.
— Садись.
Мальчишка подошёл. Сел у костра. Напротив. Смотрел на огонь. Молчал. Долго.
— Что-то случилось? — спросил Хоумлендер.
— Нет. Я… — мальчишка запнулся. — Я просто… я хотел сказать. Спасибо. За то, что спасли. Тогда. От демона. Я… я не успел сказать. Раньше.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он благодарит. Он действительно благодарит. Он пришёл сюда. Ночью. Один. Чтобы сказать спасибо. Не потому, что должен. Не потому, что кто-то заставил. А потому, что хочет. Потому что… потому что я спас ему жизнь. И он это помнит.»
— Не благодари, — сказал он. — Это моя работа.
Мальчишка кивнул. Медленно. Посмотрел на огонь.
— Я… — начал он. — Я хотел спросить. Вы… вы правда пойдёте за Разлом? Туда? К демонам?
— Да.
— Один?
— Нет. С отрядом. Небольшим.
Мальчишка помолчал. Потом — поднял глаза. Посмотрел на него. Прямо. Открыто. Без страха.
— Возьмите меня.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он хочет идти. Он хочет умереть. Или — он хочет быть рядом. С тем, кого считает героем. С тем, кого считает богом. Он думает, что если пойдёт со мной — станет частью чего-то большего. Частью легенды. Частью истории. Он не знает. Не знает, что там — смерть. Не знает, что там — тьма. Не знает, что я — не герой. Не знает, что я — монстр. И что он, если пойдёт, — умрёт. Как все. Как всегда.»
— Нет, — сказал он.
Мальчишка моргнул. Не понял.
— Что?
— Нет. Ты не пойдёшь. Ты останешься здесь. С армией. С людьми. Ты будешь защищать их. Пока меня нет.
— Но… — мальчишка запнулся. — Но я хочу…
— Я знаю, что ты хочешь. Но ты нужен здесь. Кто-то должен остаться. Кто-то должен держать строй. Кто-то должен быть там, где я не смогу быть. Это — ты. Ты — не просто солдат. Ты — тот, кто останется. Ты — тот, кто будет помнить.
Мальчишка смотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Он кивнул. Медленно.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я останусь.
Хоумлендер кивнул. Отвернулся. Посмотрел на огонь.
— Иди спать, — сказал он. — Завтра долгий день.
Мальчишка встал. Пошёл. Остановился. Обернулся.
— Милорд?
— Да?
— Вы… вы вернётесь? После Разлома? После демонов?
Хоумлендер молчал. Смотрел в огонь. Долго.
«Вернусь ли я? Я не знаю. Я не знаю, что там. Не знаю, что ждёт. Не знаю, смогу ли я убить Повелителя. Не знаю, выживу ли. Не знаю, вернусь ли. Я знаю только одно — я должен идти. Потому что иначе — всё было зря. Иначе — всё, что я сделал, — ничего не значит. Иначе — я не бог. А я — бог. И боги идут до конца. Даже если конец — это смерть.»
— Да, — сказал он. — Вернусь.
Он лгал. Мальчишка не знал. Мальчишка верил.
Он ушёл. Хоумлендер остался один. У костра. С огнём. С тишиной. С своей ложью.
Он выступил через три дня.
Не с армией. С отрядом. Двенадцать человек. Он сам выбрал каждого — не по силе, не по опыту. По глазам. Он смотрел на них, когда говорил, и видел то, что искал. Тех, кто не побежит. Тех, кто пойдёт до конца. Тех, кто умрёт, если надо, — но не бросит.
Селина. Шрам — старый наёмник с перебитым носом. Четверо гвардейцев герцога. Двое охотников из восточных деревень. Повар. И ещё трое — молодые. Глупые. С огнём в глазах.
Он вышел перед ними утром. Не на помост — просто встал на землю, на мокрую траву, и посмотрел на них. Они смотрели на него. Ждали.
— Я не буду говорить долго, — сказал он. — Вы знаете, куда мы идём. Знаете, зачем. Знаете, что большинство из нас — или все — могут не вернуться. Я не буду обещать вам, что мы выживем. Не буду обещать, что победим. Я обещаю только одно: я пойду первым. Я приму первый удар. Я умру первым, если придётся. А вы… — он обвёл их взглядом, медленно, каждого, — вы просто идите за мной. И не оглядывайтесь.
Он замолчал. Смотрел на них. Долго.
Шрам усмехнулся. Криво. Без веселья.
— Красиво говоришь, — сказал он. — Прям как поп. Только попы врут. А ты… — он помолчал, сплюнул, — ты не врёшь. Я видел, как ты дрался. Ты идёшь первым. Это правда. Я иду.
Остальные кивнули. Молча. Кто-то — быстро, кто-то — медленно. Но кивнули все.
Хоумлендер посмотрел на них. Улыбнулся. Той самой улыбкой. Широкой. Яркой. Той, которая работала всегда.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда — в путь.
Лес был мёртвым.
Не в том смысле, что здесь не росло деревьев — росли. Высокие. Тёмные. С кривыми стволами. Но — мёртвыми. Без птиц. Без зверей. Без звука. Только ветер — глухой, тяжёлый, — шуршал в ветвях. И — тишина. Та самая. Тяжёлая. Звонкая.
Они шли весь день. Медленно. Осторожно. Шрам шёл вторым — за Хоумлендером. Он не доверял лесу. Никогда не доверял. Даже в молодости. Даже когда был просто наёмником, который убивал людей за деньги.
— Здесь что-то есть, — сказал он тихо, когда они остановились на привал. — Я чувствую.
Хоумлендер кивнул. Он тоже чувствовал. Что-то в воздухе. Что-то тяжёлое. Древнее. Злое.
«Они здесь. Архидемоны. Где-то рядом. В своём логове. В своей норе. Они знают, что я иду. Они чувствуют меня. Как я чувствую их. Это… это хорошо. Пусть чувствуют. Пусть знают. Пусть боятся.»
Он не сказал ничего. Просто сидел у костра. Смотрел в огонь. Ждал.
Первого он нашёл на третий день.
Логово было в скале — глубокой пещере, вход в которую скрывали заросли колючего кустарника. Хоумлендер почувствовал его ещё за лигу — тяжёлое, давящее присутствие, которое становилось сильнее с каждым шагом. Он остановил отряд. Посмотрел на Селину.
— Ждите здесь, — сказал он.
Она посмотрела на него. Долго. Молча. Потом — кивнула.
Он пошёл в пещеру.
Внутри было темно. Сыро. Холодно. Воздух — густой, как сироп. Пахло серой. Кровью. Чем-то ещё. Он шёл вперёд. Медленно. Спокойно. Не торопясь.
Архидемон ждал его в глубине.
Тот самый. С рогами, покрытыми рунами. С глазами, как два угля. С улыбкой, которая говорила: «Я знал, что ты придёшь».
— Ты пришёл, — сказал он. Голос — низкий, гулкий, как из колодца. — Я ждал.
Хоумлендер остановился в десяти шагах. Посмотрел на него. Молча. Долго.
А потом — улыбнулся. Широко. Голливудски.
— Ждал? — сказал он. — Это мило. Правда. Ты ждал меня. Как собака ждёт хозяина. Как грешник ждёт суда. Как тварь ждёт смерти.
Архидемон прищурился. Что-то в его глазах — что-то, что было похоже на тень сомнения, — мелькнуло и исчезло.
— Ты смеешь говорить со мной так? — сказал он. — Ты — человек. Ты — пыль. Ты — ничто. Я — архидемон. Я — вечный. Я — тот, кто был до вас. До людей. До всего. Я…
— Ты — труп, — сказал Хоумлендер. Спокойно. Тихо. — Ты — труп, который ещё не знает, что он труп. Ты — тварь, которая думает, что она — бог. Ты — ничто, которое думает, что оно — всё.
Он сделал шаг вперёд.
— Я видел таких, как ты. Много. В другом мире. В другой жизни. Они тоже думали, что они — боги. Они тоже смеялись. Они тоже говорили: «Я — вечный. Я — сильный. Я — тот, кто был до вас». А потом… — он помолчал, — потом я убивал их. Всех. До одного. Легко. Быстро. Как будто они были ничем.
Архидемон смотрел на него. Молча. Долго. Что-то в его глазах — что-то, что было похоже на страх, — дрогнуло.
— Ты… — начал он. — Ты не человек. Ты — что-то другое. Что-то, чего я не видел. Никогда.
Хоумлендер усмехнулся. Тихо. Без веселья.
— Я — Хоумлендер, — сказал он. — Я — тот, кто убивает богов. Я — тот, кто стирает их в пепел. Я — тот, кто не оставляет ничего. И ты… — он посмотрел на него, — ты — просто ещё один труп. Ещё один шаг. Ещё одна секунда. Ничего больше.
Он использовал силу. Лазеры — вырвались. Яркие. Красные. Смертельные. Они прошли сквозь архидемона. Сквозь его грудь. Сквозь его рога. Сквозь его тьму. Тварь замерла. Захрипела. И — рассыпалась. Пепел. Только пепел. Только зола.
Хоумлендер стоял. Смотрел на то, что осталось. Молча.
«Легко. Слишком легко. Он даже не успел ударить. Не успел защититься. Не успел ничего. Он думал, что он — вечный. Он думал, что он — бог. Он ошибался. Я — бог. Я — тот, кто убивает богов.»
Он развернулся. Пошёл к выходу. К свету. К Селине. К отряду.
Задание выполнено. Архидемон (1/3) уничтожен.
Награда: 3 часа.
Общий запас времени: 29 часов 47 минут 18 секунд.
Он вышел из пещеры. Селина стояла у входа. Смотрела на него. Молча. Долго.
— Всё? — спросила она.
— Всё, — сказал он. — Один есть. Осталось два.
Она кивнула. Медленно. Не сказала ничего. Но что-то в её глазах — что-то, что он не мог прочитать, — было не так.
Второго он нашёл через два дня.
Тот — с крыльями, как у летучей мыши, — пытался сбежать. Он почувствовал Хоумлендера издалека — и бросился в небо. Быстро. Отчаянно.
Хоумлендер поднялся за ним.
Полёт. Ветер. Небо — серое, тяжёлое, холодное. Архидемон летел быстро. Очень быстро. Но Хоумлендер — быстрее. Он догнал его над лесом. Схватил за крыло. Рванул. Кость хрустнула. Тварь закричала. Упала. Камнем. Вниз. В деревья. В землю.
Хоумлендер спустился. Медленно. Спокойно. Как бог, который делает работу.
Архидемон лежал на земле. Сломанный. Кровь — чёрная, густая — текла из раны. Он смотрел на Хоумлендера. И в его глазах — в этих глазах, которые только что были полны ужаса, — было что-то новое. Что-то, что было похоже на понимание.
— Ты… — прошептал он. — Ты — не человек. Ты — не бог. Ты — что-то другое. Что-то, чего я не видел. Никогда.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
А потом — улыбнулся. Широко. Голливудски.
— Знаешь, — сказал он, — ты не первый, кто мне это говорит. И, наверное, не последний. Все вы — все, кого я убивал, — говорите одно и то же. «Ты — не человек. Ты — не бог. Ты — что-то другое». И знаешь, что я думаю, когда слышу это?
Он наклонился. Ближе. Прямо к лицу архидемона.
— Я думаю: «Да. Я — другое. Я — то, чего вы никогда не видели. Я — то, чего вы никогда не поймёте. Я — то, что выше вас. Намного выше. И вы… — он помолчал, — вы просто не успели это осознать. Потому что я убил вас раньше».
Он выпрямился. Посмотрел на архидемона сверху вниз. Как на мусор. Как на ничто.
— Ты думал, что ты — вечный. Ты думал, что ты — сильный. Ты думал, что ты — бог. Но ты — просто тварь. Большая. Страшная. Но — тварь. А я… — он улыбнулся шире, — я — Хоумлендер. Я — тот, кто убивает таких, как ты. Я — тот, кто не оставляет ничего. Я — тот, кто идёт до конца.
Он использовал силу. Лазеры. Тварь рассыпалась. Пепел. Зола. Ничего.
Задание выполнено. Архидемон (2/3) уничтожен.
Награда: 3 часа.
Общий запас времени: 32 часа 51 минута 44 секунды.
Он пошёл обратно. К отряду. К Селине. К третьему.
Третьего он нашёл на пятый день.
Тот — самый большой, с глазами-колодцами, — не бежал. Не прятался. Он сидел на вершине холма — открыто, на виду, — и смотрел, как Хоумлендер подходит. Спокойно. Без страха. Как равный. Как бог, который ждёт другого бога.
Хоумлендер остановился в двадцати шагах. Посмотрел на него. Молча. Долго.
— Ты не бежишь, — сказал он.
— Нет, — сказал архидемон. Голос — ровный. Тихий. — Я не бегу. Потому что бежать некуда. И потому что… — он помолчал, — потому что я хочу поговорить.
Хоумлендер молчал. Смотрел на него. Долго.
— Говори, — сказал он.
Архидемон кивнул. Медленно. Посмотрел на небо. На серые тучи. На холодный свет. Потом — снова на Хоумлендера.
— Ты убил моих братьев, — сказал он. — Двух. Одного — в пещере. Другого — в небе. Они были сильны. Они были вечны. Они были — как я. Но ты убил их. Легко. Быстро. Как будто они были ничем.
Он помолчал.
— Я думал о тебе. Долго. С тех пор, как ты отбросил меня в землю. С тех пор, как ты сжёг моих слуг. С тех пор, как ты смеялся надо мной. Я думал: кто ты? Что ты? Почему ты сильнее? Почему ты — бог, а я — просто тварь?
Он посмотрел на Хоумлендера. Прямо. Открыто.
— И я понял. Ты — такой же, как я. Ты — монстр. Ты — тот, кто убивает. Ты — тот, кто не боится. Ты — тот, кто считает себя богом. Но… — он помолчал, — есть одно отличие. Ты — стал монстром. Сам. По своей воле. А я — родился им. И это… это делает тебя сильнее. Потому что ты знаешь, что такое быть слабым. А я — не знаю.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он прав. Он говорит правду. Я — монстр. Я — тот, кто убивает. Я — тот, кто считает себя богом. Я — такой же, как он. Но… он говорит, что я — сильнее. Потому что я знаю, что такое быть слабым. А он — не знает. И это… это правда. Я знаю, что такое быть слабым. Я знал это всю жизнь. В лаборатории. В „Семёрке“. В этом мире. Я был слабым. Я был никем. И я помню это. Каждый день. Каждую секунду. И это… это делает меня сильнее.»
Он улыбнулся. Широко. Голливудски.
— Знаешь, — сказал он, — ты первый, кто это понял. Первый, кто сказал это вслух. Все остальные — они видели только силу. Только мощь. Только лазеры. Они не понимали, откуда это. Они не понимали, почему я — такой. А ты… — он помолчал, — ты понял. Ты понял, что я — не просто сильный. Я — тот, кто был слабым. И стал сильным. Сам. По своей воле. И это… это делает меня тем, кем я есть.
Архидемон смотрел на него. Долго. Молча.
— Тогда… — сказал он тихо, — тогда ты понимаешь. Понимаешь, почему я не бегу. Почему я жду. Почему я говорю с тобой. Потому что я… — он помолчал, — я тоже был слабым. Когда-то. Давно. Я был никем. Я был пустым. Я был ошибкой. Как ты. Как все. Но я стал сильным. Я поднялся. Я стал богом. И теперь… теперь я — повелитель. А ты — просто ещё один претендент. Который умрёт. Как все. Как всегда.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он лжёт. Он не был слабым. Он родился архидемоном. Он родился сильным. Он просто говорит то, что хочет, чтобы я услышал. Он хочет, чтобы я поверил, что мы — одинаковые. Что мы — братья. Что мы — боги. Правда мы — одинаковые. Я — уже был богом, хоть и снова пришлось восстановить сила. А он — родился им. Но это ничего не меняет для него.
— Может быть, — сказал он. — Но это неважно. Важно только одно — ты умрёшь. Сейчас. Здесь. Как твои братья.
Архидемон кивнул. Медленно. Без страха.
— Знаю, — сказал он. — Я знал это, когда ты подходил. Я знал это, когда ты убил первого. Я знал это, когда ты убил второго. Я знал это всегда. С того момента, как ты отбросил меня в землю. Я знал, что ты придёшь. Что ты найдёшь. Что ты убьёшь. Потому что ты — не человек. Ты — не бог. Ты — что-то другое. Что-то, чего я не видел. Никогда. И что-то, чего я… — он помолчал, — чего я боюсь.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
А потом — улыбнулся. Шире. Ярче.
— Боишься, — сказал он. — Это хорошо. Страх — это правильно. Страх — это то, что делает нас… — он помолчал, — то, что делает нас теми, кто мы есть. Ты боишься меня. Ты боишься того, что я — не такой, как ты. Ты боишься того, что я — выше. Намного выше. И ты прав. Я — выше. Я — тот, кто стоит над всеми. Я — тот, кто смотрит на вас сверху вниз. Я — тот, кто решает, кто живёт, а кто умирает. И ты… — он посмотрел на него, — ты — просто ещё один, кто умрёт. Сейчас. Здесь. От моей руки.
Он использовал силу. Всё. Всё, что было. Лазеры — ярче, чем когда-либо. Полёт — быстрее, чем когда-либо. Сила — мощнее, чем когда-либо. Он ударил. Снова. И снова. И снова. Пока архидемон не рассыпался. Пока не исчез. Пока не стал ничем.
Задание выполнено. Архидемон (3/3) уничтожен.
Награда: 3 часа.
Дополнительно: 2 часа за предотвращение будущих набегов.
Общий запас времени: 37 часов 51 минута 44 секунды.
Хоумлендер стоял на вершине холма. Смотрел на то, что осталось. На пепел. На золу. На ничего.
«Всё. Три архидемона. Мертвы. Все. Я сделал это. Я убил их. Я — бог. Настоящий. И теперь… теперь я иду дальше. За Разлом. К Повелителю. К концу.»
Он развернулся. Пошёл вниз. К отряду. К Селине. К тому, что ждало впереди.
Селина ждала его у подножия холма.
Она стояла одна. Отряд остался в лагере — в лиге отсюда. Она пришла сюда сама. Не сказала никому. Просто пошла. Потому что хотела быть здесь. Когда он вернётся.
Он спустился. Остановился перед ней. Посмотрел. Молча.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго. А потом — заговорила. Тихо. Ровно.
— Ты убил их.
— Да.
— Всех трёх.
— Да.
Она помолчала. Посмотрела в сторону. На лес. На холм. На пепел, который ещё кружился в воздухе.
— Ты мог убить их раньше. В том бою. Когда они смеялись над тобой. Когда ты отбросил первого. Ты мог убить их всех. Тогда. Но не стал.
Хоумлендер молчал. Смотрел на неё. Долго.
«Она знает. Она всегда знает. Она поняла. Тогда. В тот день. Когда я не убил их. Когда я оставил их живыми. Она поняла, что я сделал это специально. Что я хотел, чтобы они остались. Чтобы угроза осталась. Чтобы война продолжилась. Чтобы я мог… чтобы я мог копить. Спасать. Получать время. Силу.»
— Да, — сказал он. — Мог.
Она посмотрела на него. Прямо. Открыто. Без страха.
— Почему?
Он молчал. Долго. Очень долго.
«Почему. Она спрашивает, почему. Она хочет знать. Она хочет понять. Она хочет услышать правду. Но я не могу сказать правду. Не могу сказать, что я оставил их живыми, чтобы копить время. Чтобы стать сильнее. Чтобы получить больше силы. Не могу сказать, что я использовал их. Как использую всех. Как использую её.»
Он посмотрел на неё. Прямо. Открыто. Так, как смотрел на толпу в Вейлгарде. Так, как умел.
— Потому что, — сказал он тихо, — потому что я не мог.
Она прищурилась.
— Не мог?
— Да. — Он помолчал. — Я… я не мог убить их. Тогда. В том бою. Я был… я был не готов. Я не знал, смогу ли. Я не знал, хватит ли у меня силы. Я не знал… — он запнулся, — я не знал, что будет, если я попробую и не смогу. Поэтому я… я отступил. Я позволил им уйти. А потом… потом я пришёл сюда. Чтобы закончить. Чтобы доказать. Чтобы… — он посмотрел на неё, — чтобы ты не думала, что я — слабый.
Она смотрела на него. Долго. Молча. А потом — что-то в её лице дрогнуло.
— Ты врёшь, — сказала она тихо.
Он выдержал взгляд. Не отвёл.
— Нет, — сказал он. — Не вру.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго. А потом — отвернулась. Посмотрела в сторону. На лес. На холм. На пепел.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.
Она не поверила. Он знал это. Она знала, что он знает. Но она не стала настаивать. Не стала спрашивать. Не стала давить. Просто — приняла. Как принимают то, с чем не могут бороться. Как принимают то, что боятся потерять.
Он подошёл. Взял её за руку. Легко. Тепло.
— Идём, — сказал он. — Нужно вернуться. Нужно готовиться.
Она кивнула. Медленно. Пошла за ним. Молча.
Они шли вниз. К лагерю. К отряду. К тому, что ждало впереди.
Ночью он сидел у костра. Один. Смотрел в огонь. Думал.
«Она знает. Она всегда знает. Она поняла, что я оставил архидемонов живыми специально. Что я использовал их. Что я использую всех. Что я использую её. Она знает. Но — остаётся. Потому что… потому что боится. Боится потерять. Боится остаться одна. Боится, что если уйдёт — то всё, что было, — окажется ложью. И это… это её проблема. Не моя.»
Он смотрел в огонь. Долго. Молча.
«Но… почему-то… почему-то мне не хочется, чтобы она знала. Не хочется, чтобы она видела. Не хочется, чтобы она боялась. Как отец. Как Каэл. Как все, кто видел меня настоящего. Она… она не должна бояться. Она должна верить. В меня. В героя. В того, кем я притворяюсь. Потому что… потому что без этой веры — я не знаю, кто я. Не знаю, что я. Не знаю, зачем я здесь.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Неважно. Это неважно. Важно только одно — Разлом. Повелитель. Конец. Я закончу это. Я убью его. Я спасу мир. И тогда… тогда я получу награду. Тогда я получу время. Тогда я стану богом. Настоящим. И тогда… тогда никто — ни отец, ни король, ни демоны, ни даже Бутчер — не сможет мне угрожать. Никто.»
Он открыл глаза. Посмотрел на экран.
Общий запас времени: 37 часов 51 минута 44 секунды.
Тридцать семь часов. Уже больше, чем было. Гораздо больше. И — это ещё не всё. Впереди — Разлом. Впереди — Повелитель. Впереди — часы. Десятки. Сотни. Может, тысячи. Там будет сила. Настоящая. Та, которая сделает его богом. По-настоящему.
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я иду к концу. К своему концу. Или — к своему началу. Я не знаю. Но я иду. И я не остановлюсь. Никогда.»
Он встал. Пошёл к палатке. К Селине. К своей маске.
А недалеко на западе, по размокшей дороге, шёл человек.
Он не ехал. Не бежал. Просто шёл — ровным, размеренным шагом, который не менялся ни днём, ни ночью. В руке — кусок арматуры. Обмотанный тряпкой. В глазах — что-то, что нельзя было назвать. Что-то, что было больше, чем ненависть. Больше, чем месть.
Он шёл на восток. За ним. Туда, где шла война. Туда, где был он.
Билли Бутчер не останавливался. Не отдыхал. Не спал. Просто шёл.
Он знал, куда идёт. Знал, зачем. Знал, что найдёт.
И он улыбался.
Система разбудила его за час до рассвета.
Не звуком — она никогда не издавала звуков. Не толчком — она не прикасалась к нему. Просто экран вспыхнул перед глазами, в темноте палатки, и повис там — голубой, ровный, терпеливый. Как всегда. Как будто ждал, что он проснётся сам. Как будто знал, что он не спит.
Он не спал.
Он лежал на спине, смотрел в потолок палатки и слушал, как Селина дышит рядом. Ровно. Тихо. Она спала. Впервые за много дней — спала по-настоящему, глубоко, без снов. Он знал это по тому, как расслабились её плечи, как разжалась рука, которой она держалась за его запястье. Как будто даже во сне боялась, что он уйдёт.
Он посмотрел на экран.
Задание обновлено.
Цель: Повелитель Демонов. Разлом. Источник вторжения.
Задача: войти в Разлом. Найти Повелителя. Уничтожить.
Награда: 50 часов использования сверхспособностей единовременно.
Дополнительно: постоянный доступ к заданиям повышенной сложности.
Дополнительно: возможность…
Экран мигнул. Строчка оборвалась. Как будто система — если у неё было что-то вроде намерения — замялась. Или как будто то, что должно было быть написано, ещё не решилось. Он смотрел на оборванную строку долго. Потом — прочитал ещё раз. С начала. Медленно.
Пятьдесят часов.
Он никогда не видел такой цифры. Ни за один бой. Ни за одну неделю. Ни за всё время, что был здесь. Пятьдесят часов — это больше, чем он накопил за всё существование в этом мире, вместе взятое. Пятьдесят часов — это сила, которой хватило бы, чтобы сжечь королевство. Чтобы убить короля. Чтобы сравнять с землёй поместье отца вместе с отцом, матерью, Каэлом и всеми, кто когда-либо смотрел на него сверху вниз.
«Пятьдесят часов. Она даёт мне пятьдесят часов. За одного демона. За одну тварь. За то, чтобы я вошёл туда и не вернулся. Или вернулся — но другим. Она знает. Система знает, что я не вернусь прежним. Она знает, что там — конец. Или — начало. И она… ждёт. Как будто ей всё равно. Как будто ей нужно только одно — чтобы я пошёл. Чтобы я сделал. Чтобы я убил. Чтобы я стал тем, кем она хочет меня видеть.»
Он лежал неподвижно. Смотрел на экран. Потом — на Селину. На её лицо. На её руку, которая всё ещё держала его запястье. На её сон.
Он не разбудил её.
Он встал. Тихо. Медленно. Так, как встают люди, которые не хотят, чтобы их услышали. Оделся. Взял меч. Вышел из палатки.
Утро было серым. Мокрым. Холодным. Отряд ещё спал. Шрам храпел у потухшего костра. Повар сопел в своём углу. Охотники лежали вповалку, как собаки. Молодые — те трое — сидели у входа в палатку, не спали, смотрели на него. Ждали. Как всегда.
Он подошёл к ним.
— Собирайтесь, — сказал он. — Мы идём к Разлому.
Разлом он увидел за полторы лиги — ещё до того, как вышел из леса. Не глазами. Чувством. Что-то тянуло в груди — вправо, влево, как компас, который сошёл с ума. Что-то давило на затылок. Что-то звенело в ушах — тонко, высоко, как комариный писк, который не кончается.
Лес кончился внезапно. Как будто кто-то отрезал его ножом. За последними деревьями начиналась пустошь — серая, мёртвая, выжженная. А в центре её — Разлом.
Не трещина. Не пропасть. Не рана в земле. Место, где ткань мира истончилась до прозрачности — и сквозь неё сочилось что-то другое. Не свет. Не тьма. Просто — другое. Чужое. Чёрное, как зрачок, который смотрит на тебя в ответ.
Он остановился на краю пустоши. Смотрел. Долго. Молча.
«Вот оно. Вот конец. Или — начало. Там, за этой дырой, — другой мир. Мир демонов. Мир тьмы. Мир Повелителя. Тот, кто ждёт меня. Тот, кто знает, что я иду. Тот, кто считает себя богом. И я… я иду к нему. Не потому, что я — герой. Не потому, что я хочу спасти мир. А потому…»
Он не закончил мысль. Просто стоял. Смотрел. Ждал.
Он обернулся. Посмотрел на отряд. Медленно. Каждого.
— Дальше я иду один, — сказал он.
Шрам сплюнул.
— Какого хрена? Мы шли сюда не для того, чтобы…
— Ты шёл сюда, потому что я сказал идти, — перебил Хоумлендер. Спокойно. Тихо. — И ты пойдёшь обратно, потому что я скажу. Это не обсуждается.
Он посмотрел на Селину. Она стояла в стороне. Смотрела на Разлом. Молча. Долго.
— Селина.
Она обернулась. Посмотрела на него. В её глазах было то, что он видел раньше — в подземелье, на фронте, в лагере. Вера. И страх. Всё вместе.
— Я иду с тобой, — сказала она.
— Нет.
— Я не спрашиваю.
— А я не предлагаю.
Он подошёл к ней. Близко. Остановился в шаге. Посмотрел в глаза. Долго. Молча.
«Она хочет идти. Она хочет умереть вместе со мной. Или — она хочет быть рядом. С тем, кем я притворяюсь. С героем. С тем, кто идёт в бездну, чтобы закрыть её. Она не понимает. Не понимает, что там — не подвиг. Там — смерть. Или — хуже. Она не понимает, что я иду туда не ради мира. Не ради людей. Я иду туда ради себя. Ради силы. Ради времени. Ради того, чтобы стать богом. Настоящим. И если она пойдёт — она умрёт. Не потому, что там опасно. А потому, что я не смогу её защитить. Потому что я буду занят собой. Своей силой. Своей войной. И она… она станет ещё одним трупом. Ещё одной потерей. Ещё одной секундой, которую я не смогу вернуть.»
— Ты не пойдёшь, — сказал он. Тихо. Твёрдо.
Она смотрела на него. Долго. Молча.
— Почему? — спросила она.
— Потому что кто-то должен вернуться. Если я не вернусь — ты поведёшь их обратно. Ты расскажешь, что произошло. Ты…
Он хотел сказать «ты будешь помнить». Хотел сказать это мягко, как говорят с теми, кого любят. Хотел — потому что это было частью роли. Частью маски. Частью того, кем он притворялся.
Но он сказал другое.
— Ты нужна здесь, — сказал он. — Не там. Здесь. С ними. Кто-то должен держать их. Кто-то должен вести. Если я не вернусь — это будешь ты. Не Шрам. Не охотники. Ты. Потому что ты — единственная, кому они поверят. Единственная, кому я верю.
Она смотрела на него. Долго. Очень долго. В её глазах — слёзы. Не падали. Стояли. Как вода в переполненной чаше.
— Ты не вернёшься, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
Он молчал. Смотрел на неё. Долго.
«Она знает. Она всегда знает. Она чувствует. Она видит. Она понимает, что я иду не ради мира. Что я иду ради себя. Что я не вернусь — или вернусь другим. Она знает. Но — не говорит. Не обвиняет. Просто смотрит. Просто ждёт. Просто надеется, что я скажу что-то, что её успокоит.»
— Вернусь, — сказал он. — Я всегда возвращаюсь.
Она смотрела на него. Долго. А потом — что-то в её лице дрогнуло. Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо.
Он взял её руку. Сжал. Легко. Тепло.
— Жди меня, — сказал он. — Я вернусь.
Он отпустил её. Развернулся. Пошёл к Разлому. Не оборачиваясь.
А за спиной — он слышал, как она стоит. Как смотрит ему вслед. Как не уходит. Как ждёт.
Он не обернулся.
Разлом принял его тишиной.
Не той тишиной, что была в лесу. Другой. Густой. Влажной. Как будто он вошёл в воду. Воздух стал тяжелее. Свет — тусклее. Всё — другим. Он сделал шаг. Второй. Третий. И — мир за спиной исчез.
Он оказался в мире демонов.
Это не был ад. Не был огонь. Не был сера. Это было… ничто. Чёрное небо. Багровые облака. Пепел вместо земли. Дым вместо воздуха. Руины вместо городов. И — тишина. Такая, что звенело в ушах.
Он стоял и смотрел. Долго. Молча.
«Вот оно. Вот их мир. Мир, который они хотели принести нам. Мир без жизни. Без света. Без надежды. Мир, где всё — смерть. Всё — тьма. Всё — ничто. И это… это место, где живёт он. Повелитель. Тот, кто это создал. Тот, кто это ведёт. Тот, кто считает себя богом.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Что ж. Посмотрим, какой ты бог. Посмотрим, что ты можешь. Посмотрим, кто из нас — настоящий.»
Он пошёл вперёд. Медленно. Спокойно. Не торопясь.
Демоны напали через час.
Они вышли из пепла — из земли, из руин, из ничего. Десятки. Сотни. Твари, которых он не видел раньше. Не люди. Не звери. Что-то среднее. Что-то, что было создано здесь. В этом мире. В этой тьме.
Они бросились на него. Все сразу.
Он не остановился. Не замедлил шаг. Просто поднял глаза. И — использовал силу.
Лазеры. Красные. Яркие. Смертельные. Два луча прошли сквозь воздух. Сквозь пепел. Сквозь демонов. Они резали. Жгли. Уничтожали. Твари вспыхивали и рассыпались. Одна за другой. Красный свет залил чёрное небо. Демоны кричали. Умирали. Исчезали.
Он шёл вперёд. Не останавливаясь. Не замедляясь. Лазеры — непрерывные, смертельные — косили их, как косарь косит траву. Он поворачивал голову — и там, куда падал его взгляд, вспыхивал огонь.
Он шёл. И убивал. Шёл. И убивал. Шёл. И убивал.
«Вы думаете, что вы — сильные. Вы думаете, что вы — страшные. Вы думаете, что вы можете остановить меня. Вы ошибаетесь. Я — Хоумлендер. Я — тот, кто сжигал города. Тот, кто убивал богов. Тот, кто не боится никого. И вы… вы — просто мусор. Мусор, который я убираю.»
Он дошёл до замка. До того самого. Огромного. Чёрного. В центре мира. Замка Повелителя.
Он остановился. Посмотрел на него. Долго. Молча.
«Вот он. Вот твой дом. Вот твоя крепость. Вот твоя сила. Ты думаешь, что ты — в безопасности. Ты думаешь, что стены тебя защитят. Ты думаешь, что ты — бог. Ты ошибаешься. Я — бог. И я иду к тебе. Не как гость. Не как проситель. Как хозяин. Как тот, кто пришёл забрать то, что принадлежит ему.»
Он поднял руку. Лазеры — ярче, чем когда-либо. Он направил их в стену. В камень. В тьму. Он жёг. Он плавил. Он разрушал. Стена треснула. Разлетелась. Камни — во все стороны. Пыль — в небо. Дым — в воздух.
Он вошёл в замок. Через стену. Через пролом. Через то, что осталось.
Внутри было темно. Холодно. Пусто. Он шёл по коридорам. Мимо колонн. Мимо статуй. Мимо тварей, которые пытались его остановить. Он убивал их. Не останавливаясь. Не замедляясь. Лазеры. Полёт. Сила. Всё. Он не берёг секунды. Не экономил.
Он дошёл до тронного зала.
Двери — огромные, чёрные, окованные железом — были открыты. Как будто его ждали. Как будто приглашали. Он вошёл.
Зал был огромным. Потолок терялся во тьме. Стены — далеко, не видно. Пол — гладкий, чёрный, как зеркало. По углам — колонны. Высокие. Мощные. Они держали свод. А в центре — на троне из чёрного камня — сидел он.
Повелитель Демонов.
Он был высоким. Очень высоким. Худым. С кожей, как уголь. С глазами, как два солнца. С улыбкой, которая говорила: «Я ждал тебя».
Он не встал. Не пошевелился. Просто смотрел. Как равный. Как бог, который ждёт другого бога.
Хоумлендер остановился в двадцати шагах. Посмотрел на него. Молча. Долго.
А потом — улыбнулся. Широко. Голливудски.
— Ну здравствуй, — сказал он. — Я — Хоумлендер. А ты, судя по всему, — тот, кого я ищу.
Повелитель смотрел на него. Молча. Долго. А потом — заговорил. Голос — низкий. Ровный. Тихий. Как у человека, который давно перестал бояться.
— Ты пришёл.
— Пришёл.
— Я знал, что ты придёшь. Я знал это с того момента, как ты вошёл в Разлом. Я чувствовал тебя. Твою силу. Твою ярость. Твою… — он помолчал, — твою гордыню.
Хоумлендер усмехнулся.
— Гордыню? — сказал он. — Это не гордыня. Это — знание. Я знаю, кто я. Я знаю, что я могу. Я знаю, что я — бог. А ты… — он посмотрел на него, — ты — просто тварь, которая думает, что она — бог. Разница есть.
Повелитель смотрел на него. Долго. Молча.
— Разница? — сказал он наконец. — Какая разница? Мы оба убиваем. Оба разрушаем. Оба считаем людей насекомыми. Оба думаем, что мы — выше всех. Мы — одинаковые. Ты это знаешь. И именно поэтому ты пришёл. Чтобы доказать — не себе, а мне, — что ты — лучше. Что ты — настоящий бог. А я — просто тварь.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он прав. Он говорит правду. Мы — одинаковые. Оба — монстры. Оба — боги. Оба — те, кто смотрит на всех сверху вниз. Но… есть одно отличие. Я — стал монстром. Сам. По своей воле. А он — родился им. И это… это делает меня сильнее. Наверное…
— Может быть, — сказал он. — Но есть одно отличие. Ты — демон. Ты родился монстром. Я — человек. Я стал монстром. Сам. По своей воле. И это делает меня сильнее. Потому что я знаю разницу. А ты — не знаешь.
Повелитель смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, что было похоже на уважение. На признание. На что-то ещё.
— Может Ты и прав, — сказал он. — Я не знаю. Я никогда не был иным. Я родился таким. Я родился богом. Я родился тем, кто правит. А ты… ты стал им. Ты поднялся. Ты вырвался. Ты — тот, кто сделал себя сам. И это… — он помолчал, — это делает тебя достойным. Достойным боя. Достойным смерти. От моей руки.
Хоумлендер улыбнулся. Шире. Ярче.
— Смерти? — сказал он. — От твоей руки? Ты думаешь, что ты можешь меня убить? Ты думаешь, что ты — сильнее? Ты думаешь, что ты — бог?
Он сделал шаг вперёд.
— Я — Хоумлендер. Я — тот, кто убивал богов. Тот, кто сжигал города. Тот, кто не боится никого. Я — тот, кто стоит здесь. Перед тобой. В твоём замке. В твоём мире. И я… — он помолчал, — я не боюсь. Ни тебя. Ни твоей силы. Ни твоей тьмы. Ничего.
Он сделал ещё шаг.
— А ты… ты боишься. Я вижу. Я чувствую. Ты боишься меня. Потому что ты знаешь. Знаешь, что я — не такой, как ты. Что я — выше. Намного выше. И что я… — он улыбнулся, — я пришёл сюда, чтобы убить тебя. И я убью. Потому что я — бог. А ты — просто тварь. Которая умрёт. Сейчас. Здесь. От моей руки.
Повелитель смотрел на него. Долго. Молча. А потом — встал. Медленно. Величественно. Как бог, который принимает вызов.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда — начнём.
Повелитель ударил первым.
Хоумлендер этого ждал. Ждал с той самой секунды, как вошёл в зал и увидел, как тварь сидит на троне и смотрит на него с этой своей божественной миной. Он знал, что Повелитель не выдержит. Что он не из тех, кто ждёт. Что он ударит — рано или поздно, — потому что в нём сидит та же самая гордыня, что и в самом Хоумлендере. Только у Повелителя она была древнее. Тяжелее. И — как оказалось — глупее.
Тьма сорвалась с его рук.
Не огонь. Не молния. Хуже. Что-то, что не имело названия. Чёрное, густое, живое — оно хлынуло через зал, как вода из пробитой плотины, и в этой воде не было ни конца, ни края. Она жрала воздух, жрала свет, жрала само пространство. Колонны, мимо которых она проходила, не трескались — они просто переставали быть. Рассыпались в пепел, не успев даже упасть.
Хоумлендер стоял на месте.
Он не уклонился. Не отступил. Не поднял руку. Он просто стоял и смотрел, как тьма летит в него, как будто ждал автобус на остановке. Как будто это всё — не про него. Как будто это всё — кино, а он — в первом ряду.
Тьма ударила.
Он не пошевелился.
Она прошла по нему — обтекла, как вода обтекает камень. Не оставила ни следа. Ни запаха. Ни пятна. Просто — прошла. И исчезла за его спиной, сожрав остатки тронного зала.
Он посмотрел на неё. Потом — на Повелителя. Медленно. С той самой улыбкой. Широкой. Голливудской.
— Это всё? — спросил он.
Повелитель смотрел на него. Молча. Долго. Что-то в его глазах — в этих двух солнцах, которые только что горели уверенностью, — дрогнуло.
Хоумлендер сделал шаг вперёд. По чёрному, как зеркало, полу.
— Я так понимаю, — сказал он, — ты сейчас стоишь и думаешь: «Что это было? Почему он не умер? Почему он не рассыпался? Почему он стоит здесь, улыбается и говорит со мной, как будто я — не Повелитель Демонов, а мальчик из очереди в столовой?»
Он сделал ещё шаг.
— Правильно думаешь, — сказал он. — Потому что это именно так. Ты — мальчик из очереди. А я — бог. И я пришёл сюда не для того, чтобы драться с тобой. Я пришёл сюда для того, чтобы показать тебе — и всем, кто смотрит, — что такое настоящая сила. Не твоя. Моя.
Повелитель не ответил. Он просто поднял руку. И зал взорвался.
Всё сразу.
Тьма. Огонь. Кровь. Из пола, из стен, из потолка — отовсюду хлынуло то, что нельзя было назвать. Живое. Дышащее. Голодное. Оно жрало всё: камень, воздух, свет, само пространство. Оно ревело. Оно выло. Оно шло на Хоумлендера со всех сторон — не волной, а стеной. Стеной из ничего.
Хоумлендер смотрел на это. Долго. Молча.
А потом —.
Красный свет. Яркий. Ослепительный. Смертельный. Два луча вырвались из его глаз — и прошли сквозь тьму, как нож сквозь масло. Сквозь огонь. Сквозь кровь. Сквозь всё. Они резали. Жгли. Уничтожали. Тьма кричала. Огонь выл. Кровь испарялась. Красный свет залил зал. Чёрное стало багровым.
Он не остановился. Не замедлился. Он шёл вперёд — сквозь тьму, сквозь огонь, сквозь всё, — и лазеры шли впереди него. Как два клинка. Как две косы. Как два солнца, которые решили, что этому миру больше не нужна ночь.
Повелитель отступил.
Первый раз. За всё время. Он отступил. На шаг. Но Хоумлендер увидел это. И улыбнулся. Шире.
— Вот оно, — сказал он. — Вот что я хотел увидеть. Ты боишься. Ты, Повелитель Демонов, который открыл Разлом, который сжёг три города, который убил тысячи людей — ты боишься. Меня. Одного человека. Который пришёл сюда без армии. Без магии. Без ничего. Просто — с глазами. И ты уже отступаешь.
Он сделал ещё шаг.
— Что же ты за бог такой? — спросил он. — Что же ты за повелитель? Ты правил этим миром — сколько? Тысячу лет? Две? Ты создал эту тьму. Ты выстроил этот замок. Ты думал, что ты — выше всех. Ты думал, что ты — вечен. Ты думал, что ты — бог. А теперь — ты стоишь здесь. Передо мной. И ты боишься. Как собака. Как тварь. Как ничто.
Повелитель смотрел на него. Молча. Долго. А потом — заговорил. Голос — низкий. Ровный. Тихий. Как у человека, который давно перестал бояться. Но — с трещиной. С трещиной, которую Хоумлендер услышал. И запомнил.
— Ты думаешь, что ты — бог? — сказал Повелитель. — Ты думаешь, что ты — выше? Ты думаешь, что ты — тот, кто решает? Ты — ничто. Ты — пыль. Ты — человек. Который возомнил себя богом. Но ты — не бог. Ты — просто монстр. Как я. Как все. Просто — с улыбкой.
Хоумлендер усмехнулся.
— Может быть, — сказал он. — Но есть одно отличие. Ты — монстр, который думает, что он — бог. А я — монстр, который знает, что он — бог. И это делает меня сильнее. Потому что ты правил этой тьмой — веками, тысячелетиями, — а я пришёл сюда и забрал её у тебя за один вечер. Ты строил этот замок — сколько? Сотню лет? Больше? А я снёс его стены за минуту. Ты думал, что ты — вечен. Ты думал, что ты — непобедим. Ты думал, что ты — тот, кто решает. Кто живёт. Кто умирает. А теперь… — он посмотрел на него, — ты — просто тварь. Которая умрёт. Сейчас. Здесь. От моей руки.
Повелитель смотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, что было похоже на ярость. Настоящую. Глубокую. Древнюю.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда — начнём.
Он ударил.
Не тьмой. Не огнём. Собой. Он сорвался с трона и полетел — быстро, как мысль, — прямо на Хоумлендера. Кулак — сжат. Глаза — горят. Крылья — раскрыты. Всё — в одну секунду. Всё — в один удар.
Хоумлендер не уклонился.
Он поймал кулак.
Ладонью. Легко. Как будто ловил мяч. Как будто это было ничто. Как будто Повелитель — не древний бог, не повелитель тьмы, не тот, кто сжёг три города, — а ребёнок, который размахнулся игрушкой.
Он сжал.
Хруст.
Кость. Демоническая. Древняя. Вечная. Хрустнула. Как ветка. Как сухарь. Как ничто.
Повелитель закричал. Не от боли — от ярости. От унижения. От того, что его — Повелителя Демонов, того, кто был до людей, до богов, до всего, — держат за кулак, как мальчишку. Он рванулся. Попытался вырваться. Попытался ударить другой рукой. Попытался укусить. Попытался — всё. Всё сразу. Всё, что умел.
Хоумлендер держал.
Он смотрел на него. Сверху вниз. С той самой улыбкой. Широкой. Голливудской.
— Знаешь, что мне в тебе нравится? — сказал он. — Ты не сдаёшься. Ты не бежишь. Ты не просишь. Ты просто — дерёшься. До конца. До последнего. Как будто у тебя есть шанс. Как будто ты можешь победить. Как будто ты — бог.
Он сжал сильнее. Кость хрустнула ещё раз. Повелитель закричал громче.
— Но ты — не бог, — сказал Хоумлендер. — Ты — тварь. Которая думает, что она — бог. И я… — он помолчал, — я устал от тварей, которые думают, что они — боги. Я убивал их. Много. В другом мире. В другой жизни. Они все думали, что они — вечные. Они все смеялись. Они все говорили: «Я — бог. Я — повелитель. Я — тот, кто был до тебя». А потом… — он улыбнулся, — потом я убивал их. Легко. Быстро. Как будто они были ничем. Как будто они были мусором. Как будто они были — тобой.
Он отпустил кулак.
Повелитель отшатнулся. Схватился за руку. Смотрел на неё. На сломанные пальцы. На кровь — чёрную, густую, — которая текла из раны. Он смотрел на свою руку — свою руку, которой он убивал тысячи, — и не мог поверить, что она — сломана. Что она — не работает. Что она — не его.
Он поднял глаза. Посмотрел на Хоумлендера. И в его глазах — в этих двух солнцах, которые только что горели яростью, — было что-то новое. Что-то, чего он не показывал никому. Никогда. За всё время своего существования.
Страх.
Хоумлендер видел это. И — наслаждался.
Он не торопился. Не спешил. Не добивал. Он просто стоял. Смотрел. Улыбался. Как будто это всё — не бой. Как будто это — спектакль. Как будто это — шоу, где он — главный герой, а Повелитель — просто статист. Который вышел на сцену, сказал три слова и сейчас получит своё. Как все. Как всегда.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Ты думал, что ты — бог. Ты думал, что ты — выше всех. Ты думал, что ты — вечен. Ты строил этот замок. Ты открывал этот Разлом. Ты посылал своих демонов убивать людей. Ты думал, что ты — непобедим. Что никто — никогда — не сможет тебя тронуть. Что ты — тот, кто решает. Кто живёт. Кто умирает. Кто правит.
Он сделал шаг вперёд. Медленно. Спокойно. Не торопясь.
— А теперь — посмотри на себя. Ты стоишь здесь. Передо мной. Со сломанной рукой. Со страхом в глазах. Ты — не бог. Ты — не повелитель. Ты — не вечный. Ты — просто тварь. Которая получила то, что заслужила. Которая узнала, что такое — настоящая сила. Настоящий бог. Настоящий — я.
Повелитель рванулся.
Не в атаку. Не в бой. Он рванулся в сторону — к стене, к двери, к выходу. Он бежал. Повелитель Демонов. Тот, кто открыл Разлом. Тот, кто сжёг три города. Тот, кто убил тысячи. Бежал. От одного человека. С улыбкой.
Хоумлендер не стал его догонять.
Он просто поднял руку. И — использовал силу.
Лазеры. Ярче, чем когда-либо. Быстрее, чем когда-либо. Смертельнее, чем когда-либо. Два луча прошли сквозь зал. Сквозь воздух. Сквозь тьму. Сквозь стену — ту самую, к которой бежал Повелитель. Сквозь его тело.
Повелитель замер.
Он стоял у стены. Смотрел на дыру в своей груди. На чёрную, дымящуюся рану. На то, что осталось от его силы. От его вечности. От его божественности. Он смотрел на это. Долго. Молча. А потом — обернулся. Посмотрел на Хоумлендера. И в его глазах — в этих двух солнцах, которые уже почти погасли, — было что-то, что было похоже на понимание. На признание. На что-то ещё.
— Ты… — прошептал он. — Ты — не бог. Ты — не человек. Ты — не монстр. Ты — что-то другое. Что-то, чего я не видел. Никогда. За всё время. За все века. За всё, что было. Ты — что-то, что выше. Намного выше. Чем я. Чем все. Чем всё.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго. А потом — улыбнулся. Шире. Ярче.
— Знаю, — сказал он. — Я знаю, кто я. Я знаю, что я. Я знаю, зачем я здесь. И знаешь что? — Он сделал шаг вперёд. — Я — не просто выше тебя. Я — не просто сильнее тебя. Я — не просто лучше тебя. Я — тот, кто убивает таких, как ты. Я — тот, кто стирает вас в пепел. Я — тот, кто не оставляет ничего. Ни памяти. Ни имени. Ни даже пепла. Ничего. Потому что вы — ничто. Вы — мусор. Вы — твари, которые думают, что они — боги. А я… — он помолчал, — я — бог. Настоящий. Тот, кто решает. Кто живёт. Кто умирает. Кто правит. И ты… — он посмотрел на него, — ты — просто ещё один, кто узнал это. Слишком поздно.
Он поднял руку. Использовал силу. Всё. Всё, что было. Лазеры — ярче, чем когда-либо. Полёт — быстрее, чем когда-либо. Сила — мощнее, чем когда-либо. Он ударил. Снова. И снова. И снова. Пока Повелитель не рассыпался. Пока не исчез. Пока не стал ничем.
А потом — время кончилось.
Он почувствовал это сразу.
Не как удар. Не как боль. Как пустоту. Как будто что-то — что-то, что было внутри него, что держало его, что делало его богом, — вдруг выключилось. Просто — выключилось. Как свет. Как вода. Как жизнь.
Он стоял в центре зала. Смотрел на то, что осталось от Повелителя. На пепел. На золу. На ничего. И — чувствовал, как тело становится тяжёлым. Как ноги дрожат. Как руки опускаются. Как колени подгибаются.
Общий запас времени: 0 часов 0 минут 0 секунд.
Ноль.
Он смотрел на экран. Долго. Молча.
«Ноль. У меня ноль. Я потратил всё. Всё, что копил. Всё, что заработал. Всё, что украл у мира. На него. На эту тварь. И теперь… теперь я пуст. Слаб. Никто.»
Он упал на колени. Прямо там. В тронном зале. Среди руин. Среди пепла. Среди тьмы. Тело — чужое, слабое, хрупкое — дрожало. Руки — не держали. Ноги — не слушались. Голова — кружилась. Он чувствовал каждый ушиб, каждую ссадину, каждую кость, которую он сломал, пока дрался. Всё сразу. Как будто тело только что вспомнило, что оно — человеческое. Что оно — смертное. Что оно — не бог.
«Я сделал это. Я убил его. Я спас мир. Я — бог. Настоящий. И теперь… теперь я получу награду. Система даст мне время. Много времени. Пятьдесят часов. За спасение мира. За уничтожение зла. За всё, что я сделал.»
Он ждал. Секунду. Две. Три.
Ничего.
Экран мигнул.
Внимание.
Повелитель Демонов не уничтожен.
Статус: критическое повреждение. Выжил.
Задание не выполнено. Награда не начислена.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго. Молча.
«Что? Что значит — не уничтожен? Я убил его. Я видел, как он рассыпался. Как он исчез. Как он умер. Что значит — выжил?»
Он смотрел на то место, где был Повелитель. На пепел. На пустоту. На ничего.
И — понял. Слишком поздно.
Повелитель Демонов не умер. Он — ушёл. Растворился. Исчез. Но не умер. Он — жив. Где-то. В ком-то. В чём-то.
Хоумлендер сжал кулаки. Кровь — на ладонях. Больно. Но он не чувствовал.
«Он жив. Он где-то. Он выжил. И я… я потратил всё. Всё, что копил. На него. На эту тварь. И не получил ничего. Ничего. Ни времени. Ни силы. Ни награды. Ничего.»
Он сидел на коленях. В тронном зале. Среди руин. Среди пепла. Среди тьмы. Тело — дрожало. Сила — ушла. Всё — кончилось.
«Я проиграл. Я, бог, проиграл. Не демону. Не врагу. Системе. Я сделал всё. Всё, что должен был. Убил его. Спас мир. И — не получил ничего. Ничего.»
Он смотрел на экран. На ноль. На пустоту.
«Но это не конец. Это не может быть конец. Я найду его. Найду Повелителя. Найду его — и убью. По-настоящему. Навсегда. И тогда… тогда я получу награду. Тогда я получу время. Тогда я получу силу. Тогда я стану богом. Настоящим. Тем, кем я должен быть.»
Он попытался встать. Медленно. Тяжело. Тело — не слушалось. Ноги — подгибались. Руки — дрожали. Он опёрся на обломок колонны. Подтянулся. Встал. Шатаясь. Как пьяный. Как раненый. Как человек.
«Я — не человек. Я — бог. Я — Хоумлендер. Я не могу — не должен — быть таким. Слабым. Жалким. Пустым. Я должен быть сильным. Я должен быть выше. Я должен быть…»
Он сделал шаг. Второй. Третий. К выходу. К Разлому. К Селине. К миру. Он не знал, как он дойдёт. Не знал, хватит ли у него сил. Не знал, выживет ли он вообще. Но он шёл. Потому что не мог не идти. Потому что бог — не сдаётся. Потому что Хоумлендер — не останавливается. Никогда.
Он вышел из зала. Пошёл по коридору. Мимо руин. Мимо тел. Мимо тьмы. К свету. К выходу. К Разлому.
Он вышел из тронного зала на четвереньках.
Первое, что он почувствовал, — пепел под ладонями. Мелкий, сухой, тёплый, как зола в остывшем очаге. Он прополз несколько шагов, прежде чем понял, что делает. Потом остановился. Посмотрел на свои руки. Чёрные. Кровь под ногтями запеклась. Он сжал кулак — и не почувствовал ничего, кроме боли в костяшках. Тупая, тянущая, человеческая боль.
Общий запас времени: 0 часов 0 минут 0 секунд.
Он смотрел на эту цифру. Долго. В зале было тихо — так тихо, что он слышал собственное дыхание. Хриплое. С присвистом. Как у старика.
«Пятьдесят часов. Она обещала пятьдесят часов. За спасение мира. За Повелителя. За то, что я сделал. А теперь — ноль. Ноль, потому что он выжил. Потому что он слился. Потому что система решила, что я не сделал достаточно.»
Он заставил себя встать. Опираясь на обломок колонны — тот самый, который сам снёс. Ноги дрожали. Колени подгибались. Он выпрямился — и его повело в сторону. Он схватился за стену. Устоял.
«Она использовала меня. Как все. Как Вогель. Как совет. Как толпа. Я сделал всё, что от меня хотели. Убил лича. Убил архидемонов. Убил Повелителя. И получил — ноль. Пустоту. Ничего.»
Он посмотрел на пепел у своих ног. Там, где был Повелитель Демонов. Там, где был бог. Там, где был равный.
«Он жив. Где-то. В ком-то. Он выжил. И я найду его. Найду — и убью. По-настоящему. Навсегда. И тогда — тогда я получу награду.»
Он пошёл к выходу.
Дорога обратно была длиннее, чем дорога туда.
Мир демонов не изменился. Чёрное небо. Багровые облака. Пепел вместо земли. Он шёл по этому миру — медленно, тяжело, останавливаясь каждые десять шагов, чтобы отдышаться. Он опирался на стены, на обломки, на что придётся. Он не думал о том, как выглядит. Не думал о том, что будет дальше. Он просто шёл.
«Я — Хоумлендер. Я — тот, кто сжёг города. Тот, кто убил богов. И я еле иду. Я дрожу. Как старик. Как калека. Как никто.»
Он остановился. Прислонился к обломку стены. Закрыл глаза. Дышал. Медленно. Считая вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Это всегда помогало. В «Воут». В лаборатории. Всюду.
«Ничего. Это ничего. Важно только одно — я жив. Я победил. Я убил его. Пусть награда не пришла. Пусть система молчит. Я жив. Я дойду. Я вернусь. К Селине. К миру. А потом — потом я найду способ.»
Он открыл глаза. Посмотрел вперёд. На Разлом. На тёмный провал в небе, сквозь который сочилось что-то другое. Свет. Жизнь.
Он почти дошёл. Осталось немного. Ещё чуть-чуть. Ещё…
И — увидел его.
Он стоял у Разлома.
Прямо на границе — одной ногой в мире демонов, другой в мире людей. Одет в рваньё, снятое с трупа. В руке — кусок железа. Обмотанный тряпкой. Погнутый прут арматуры, который когда-то был ломом. А может, и был. Кто теперь разберёт.
Бутчер смотрел на него. Молча. И улыбался.
Хоумлендер остановился. Замер. Как будто наткнулся на невидимую стену. Он смотрел на него. Долго. Молча. Он не верил. Не мог поверить. Но — это был он. Тот самый. С ломом. С этой своей улыбкой.
— Как ты… — начал он. Голос сорвался. Он сглотнул. — Как ты здесь?
Бутчер усмехнулся. Медленно.
— Долгая история, — сказал он. Голос — грубый. Лондонский. — Не для твоих ушей. Главное — я здесь.
Он сделал шаг вперёд. Спокойно. Не торопясь. Как хищник, который знает, что добыча не уйдёт.
— А ты, я смотрю, — сказал он, оглядывая его с ног до головы, — совсем плохой. Еле стоишь. Еле дышишь. Как мешок с дерьмом. Который кто-то хорошенько потоптал.
Он подошёл ближе. Остановился в трёх шагах. Посмотрел на его руки. На кровь. На дрожь.
— Я видел, — сказал он. — Всё видел. Как ты дрался. Как ты летал. Как ты жёг. Как ты упал. Как ты полз. Я был здесь. Всё время. Ждал.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он ждал. Он знал, что я выйду. Он знал, что я буду слаб. Он знал, что я потратил всё. Он… он всегда знал. Как всегда. Как в том мире. Как везде.»
— Ты пришёл убить меня, — сказал он. Не вопрос.
Бутчер кивнул.
— А ты как думал? — сказал он. — Я всегда приходил убить тебя. Всегда. В том мире. В этом. В любом. Потому что ты — монстр. А я — тот, кто убивает монстров. Это моя работа.
Хоумлендер выдержал его взгляд. Долго. Не отвёл.
Внутри понимая, что крыть нечем.
Бутчер усмехнулся. Шире.
— Нечего сказать? — сказал он. — Посмотри на себя. Ты еле стоишь. Ты дрожишь. Ты пуст. Ты потратил все силы на того демона. И теперь… — он сделал ещё шаг, — теперь ты — не бог. Ты — просто говно. Которое умрёт.
Он ударил.
Хоумлендер не успел уклониться.
Не потому, что не хотел — потому что не мог. Тело не слушалось. Мышцы не двигались. Он попытался отшатнуться — и не смог. Лом вошёл ему в плечо. Не в грудь — в плечо. Бутчер не промахнулся. Он попал туда, куда хотел.
Хруст.
Хоумлендер закричал. Коротко. Хрипло. Он упал на одно колено. Схватился за плечо. Кровь — сквозь пальцы. Своя. Тёплая. Живая.
— Вот ты где, — сказал Бутчер. — Вот ты настоящий. Не бог. Не герой. Просто кусок дерьма. Который можно сломать, придется тебе напомнить — как это.
Он ударил снова. По ноге. По колену. Хруст. Хоумлендер упал на бок. Зашипел. Попытался отползти. Как животное. Как тварь. Как ничто.
Бутчер пошёл за ним. Медленно. Спокойно. Не торопясь.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Ты думал, что ты — снова бог. Ты думал, что ты — выше всех. Ты убил тысячи. Ты смеялся над людьми. А теперь — посмотри на себя. Ты ползёшь. По земле. Как червь, снова.
Он ударил снова. По руке. По той, которой Хоумлендер держался за плечо. Хруст. Хоумлендер закричал громче.
— Ты — не бог, — сказал Бутчер. — Ты — просто тварь. Которая думала, что она — бог. И теперь ты умрёшь. Как все. Как всегда.
Он поднял лом. Замахнулся.
И — замер.
Ленни.
Он не знал, почему. Не знал, откуда. Но он увидел его. Своего брата. Мёртвого. Того, кого он не спас. Того, кого он убил — своим бездействием, своей трусостью, своей слабостью. Ленни, который лежал на полу. Ленни, который смотрел на него. Ленни, который ждал, что он спасёт. И он — не спас.
И вспомнил, как на него смотрел Райн и его слова, что он не лучше. И как заставил этим убить себя Хьюи.
Лом дрожал в его руке. Он смотрел на Хоумлендера — на его лицо, на его кровь, на его слабость, — и видел не монстра. Не бога. Не врага. Он видел человека. Сломанного. Разбитого. Жалкого. Который лежит на земле и ждёт. Ждёт смерти. Ждёт конца. Как Ленни. Как все. Как всегда.
— Ну же, — сказал он. Голос — хриплый. Слабый. — Ну же, Билл. Давай. Один удар. Всего один. Ты ждал этого. Всю свою ёбаную жизнь. Давай. Ударь. Закончи это.
Но он не мог.
Рука не опускалась. Лом висел в воздухе. Он смотрел на Хоумлендера — и не мог. Что-то держало его. Что-то старое. Что-то, что он ненавидел в себе больше всего. Что-то, что делало его — не мясником. А человеком. Который однажды уже не спас. И не хотел повторять.
Он стоял. Смотрел. И — не мог.
Селина не могла больше ждать.
Она стояла за Разломом. Смотрела в чёрную дыру. Час. Два. Три. Он не выходил. Не возвращался. Она чувствовала — что-то не так. Что-то случилось.
Она не сказала отряду. Просто пошла. Одна. В Разлом. В мир демонов.
Она бежала. Не шла — бежала. По пустоши. По пеплу. Мимо руин. Мимо того, что осталось от замка. К выходу. К нему.
Она увидела их издалека.
Хоумлендер — на земле. Сломанный. Избитый. Кровь — на нём. На пепле. Везде. А над ним — человек. С ломом. Занесённым для удара. Замершим в воздухе. Но — занесённым.
Она закричала.
Не словами — просто закричала. Дико. Яростно. Как кричит палладин, когда видит, что тьма побеждает. Когда видит, что зло торжествует. Когда видит, что тот, кого она любит, — умирает.
Бутчер обернулся.
Слишком поздно.
Она ударила его Аурой. Всем, что было. Всей своей силой. Всей своей яростью. Всей своей любовью. Свет вспыхнул — яркий, белый, святой. Удар — как молот. Как таран. Как гнев богов.
Бутчера отбросило.
Он пролетел десять шагов. Двадцать. Врезался в обломок стены. Хруст — его собственных костей. Он упал. На землю. Камнем. Не двигался.
Селина не остановилась.
Она бросилась к нему. С мечом. С Аурой. С яростью. Она ударила снова. По руке — той, которой он держал лом. Хруст. Лом выпал. Покатился. Она ударила по ноге. По колену. Хруст. Она ударила по рёбрам. По плечу. По челюсти. Она била. И била. И била. Как палладин. Как воин. Как женщина, которая защищает того, кого любит.
Бутчер не сопротивлялся. Не мог. Он был бездарным. Обычным человеком. С ломом. Без Ауры. Без силы. Без ничего. Против неё — палладина. А-ранга. Воина. Его опыт — его годы охоты — не значили ничего. Ничего против Ауры. Ничего против света. Ничего против неё.
Она остановилась. Только когда он перестал двигаться. Только когда он затих. Только когда кровь — его кровь — потекла по пеплу.
Она стояла над ним. Тяжело дышала. Меч — в руке. Аура — ещё горела. Свет — ещё был. Она смотрела на него. На его сломанное тело. На его кровь. На его слабость.
— Ты… — прошептала она. — Ты не тронешь его. Никогда. Слышишь? Никогда.
Бутчер не отвечал. Он лежал. Без сознания. Или — без жизни. Она не знала. Ей было плевать.
Она развернулась. Бросилась к Хоумлендеру. Упала на колени. Подняла его голову. Посмотрела на его лицо. На его раны. На его слабость.
— Даниэль, — прошептала она. — Даниэль. Ты меня слышишь?
Он не отвечал. Глаза закрыты. Дыхание — поверхностное. Пульс — слабый. Но — живой.
Она обняла его. Крепко. Отчаянно. Слёзы — текли по щекам. Она не вытирала.
— Я здесь, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Никогда.
Она подняла его. Легко. Как пушинку. Он — не бог. Он — просто человек. Слабый. Избитый. Пустой. Но — её. Её человек.
Она понесла его к выходу. К Разлому. К свету. К жизни.
Она не оглянулась. Не посмотрела на Бутчера. Не проверила — жив ли он. Ей было плевать. Он не заслуживал даже её взгляда. Он был — ничто. Мусор. Тварь, которая посмела тронуть её человека. И она — палладин — сделала то, что делают с мусором. Убрала его. С дороги.
Она вышла из Разлома. В мир людей. Ночь. Холод. Тишина.
Бутчер лежал на пепле.
Долго. Очень долго. Тело — сломанное. Руки — вывернутые. Ноги — раздробленные. Лицо — в крови. Он не двигался. Не дышал? Нет. Дышал. Еле-еле. Хрипло. С трудом.
Он открыл глаза.
Долго смотрел в чёрное небо. На багровые облака. На пустоту. А потом — усмехнулся. Криво. Кровь на губах. Больно. Но он усмехнулся.
Ну и дела. Она меня отделала. Как мальчишку. Как щенка. Как кусок дерьма. Палладин. С Аурой. А он — просто человек. С ломом. Который даже не успел даже ударить.
Он попытался встать. Не смог. Тело не слушалось. Руки не двигались. Ноги — тоже. Он лежал. Как мешок с костями. Как мусор. Как ничто.
Он смотрел в небо. Долго. Молча.
— Ну ничего, — сказал он тихо. — Ничего. Я встану. Я всегда встаю. Всегда.
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
Он вернётся. Он всегда возвращался.
Деревня была маленькой.
Три дома. Колодец. Церковь без креста. Никто не знал, как она называется. Никто не спрашивал.
Селина принесла его в один из домов. Старуха — хозяйка — посмотрела на них. Ничего не сказала. Просто кивнула. Показала на кровать. Ушла.
Селина положила его на кровать. Села рядом. Взяла его руку. Сжала. Крепко.
Она смотрела на него. Долго. Молча. Он спал. Или не спал — она не знала. Дыхание ровное. Пульс — слабый, но стабильный. Он выживет. Он всегда выживал.
Она наклонилась. Поцеловала его в лоб. Медленно. Нежно.
— Я здесь, — прошептала она. — Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Никогда.
Она закрыла глаза. Выдохнула.
Ночь была долгой.
Хоумлендер лежал на кровати. Не спал. Смотрел в потолок. Думал.
«Бутчер. Он здесь. Он последовал за мной. Через смерть. Через весь мир. Он здесь. И он не остановится. Никогда. Он будет идти. Пока не найдёт. Пока не убьёт. Или пока я не убью его.»
Он посмотрел на свои руки. На ссадины. На кровь. На слабость.
«Но я — не могу. Не сейчас. Я пуст. Я слаб. Мне нужно время. Мне нужно копить. Мне нужно стать сильным. Снова. Как в начале.»
Он посмотрел на экран.
Общий запас времени: 0 часов 0 минут 0 секунд.
Ноль. Пустота. Начало.
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Я буду копить. Снова. Как в начале. Как всегда. Я буду спасать. Буду помогать. Буду играть в героя. Пока не накоплю достаточно. Пока не стану сильным. Пока не найду его. Пока не убью. По-настоящему. Навсегда.»
Он открыл глаза. Смотрел в потолок. Долго.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он повернулся на бок. Закрыл глаза.
А рядом — на стуле, у кровати, — сидела Селина. Смотрела на него. Молча.
Она спасла его. Снова. Как всегда.
И — она будет спасать. Пока он не научится спасать себя сам.
I. Деревня
Он выздоравливал медленно.
Не так, как в прежнем мире — когда тело, неуязвимое и вечное, затягивало раны за часы. Здесь всё было иначе. Здесь каждая сломанная кость срасталась неделями. Каждый ушиб ныл днями. Каждая царапина оставляла след. Тело — чужое, человеческое, слабое — мстило ему за всё, что он с ним делал. За полёты. За удары. За ломы. За войны.
Он лежал в хижине. Три стены, одна дверь, окно без стекла. Старуха — хозяйка — приносила еду. Молча. Не спрашивала ни о чём. Не смотрела в глаза. Селина была рядом. Всегда. Держала его руку. Меняла повязки. Поила отваром. Говорила тихо. Иногда — молчала. Чаще — молчала.
Он смотрел в потолок. Думал.
«Бутчер. Он жив. Я знаю. Он всегда выживает. Как таракан. Как зараза. Как проклятие, которое не смыть. Я не видел его. Не слышал. Но чувствую. Он где-то там. Дышит. Ждёт. Придёт. Он всегда приходит.»
Он сжимал и разжимал кулак. Медленно. Больно. Но — работало. Рука слушалась. Почти.
«Я — бог. Я убил Повелителя Демонов. Я спас этот мир. И я лежу здесь. В хижине. Без сил. Без времени. Без ничего. Как нищий. Как калека. Как никто.»
Он поворачивал голову. Смотрел на Селину. Она спала. Сидя на стуле. Голова на руке. Волосы растрёпаны. Лицо уставшее. Она не уходила. Не бросала. Не сдавалась. Хотя могла. Хотя должна была. Хотя он — не стоил.
«Почему? Почему она остаётся? Я — не герой. Я — не тот, кем она меня видит. Я — монстр. Я убивал. Я сжигал. Я смеялся над мёртвыми. Я использовал её. С самого начала. Я держал её рядом, потому что она — мой якорь. Мой щит. Моя маска. И она… она всё ещё здесь. Она всё ещё верит. Она всё ещё любит.»
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
«Я не понимаю. Не понимаю, зачем. Зачем она тратит на меня свою жизнь. Зачем она спасает меня. Зачем она любит. Я — не заслуживаю. Я никогда не заслуживал. Я — не тот, кем она меня считает. Я — не Даниэль. Я — Хоумлендер. И Хоумлендер — не заслуживает ничего.»
Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. На мозоли. На шрамы. На кровь, которая уже высохла.
«Но… она рядом. И это… это что-то. Что-то, чего у меня не было. Никогда. Ни в лаборатории. Ни в „Семёрке“. Ни в этом мире. Никто не оставался. Никто не верил. Никто не любил. Все уходили. Все предавали. Все боялись. А она… она осталась. Она верит. Она любит. И я…»
Он запнулся. Внутри себя.
«Я не знаю, что я. Не знаю, кто я. Я думал, что я — бог. Думал, что я — выше всех. Думал, что я — тот, кто решает. Но теперь… теперь я лежу здесь. И я — просто человек. Который может умереть. Который может всё потерять. Который может остаться один. И это… это страшно. Страшнее, чем Бутчер. Страшнее, чем смерть.»
Он посмотрел на неё. Долго. Молча.
«Может быть… может быть, я не бог. Может быть, я — нечто другое. Может быть, я — тот, кто может стать кем-то. Кем-то, кто не убивает. Кем-то, кто не использует. Кем-то, кто… спасает. По-настоящему. Не ради секунд. Не ради силы. А потому что… потому что это правильно.»
Он усмехнулся. Криво. Без веселья.
«Слушай себя. „Правильно“. Ты — Хоумлендер. Ты — тот, кто сжёг города. Ты — тот, кто убивал детей. Ты — тот, кто смеялся над мёртвыми. И ты говоришь о том, что „правильно“. Смешно. Жалко. Глупо.»
Он закрыл глаза. Выдохнул.
«Но, может быть… может быть, это неважно. Может быть, неважно, кем я был. Может быть, важно только то, кем я буду. Может быть, я могу… измениться. Не для неё. Не для мира. Для себя. Может быть, я могу стать тем, кем она меня видит. Не потому, что я хочу её обмануть. А потому, что… потому что я хочу быть этим. Хочу быть хорошим. Хочу быть героем. Хочу быть… кем-то, кого можно любить.»
Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Долго. Молча.
«Может быть. Может быть, я попробую. Не ради силы. Не ради времени. Ради… себя. Ради неё. Ради чего-то, чего я не могу назвать. Но — попробую. Впервые в жизни. По-настоящему.»
II. Первые шаги
Он начал через неделю.
Сначала — мелочи. Он встал с кровати. Дошёл до двери. Вышел. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но он шёл. К колодцу. К воде. К людям.
Он помогал.
Старухе — донести воду. Мальчишке — починить забор. Мужику — расколоть дрова. Женщине — найти пропавшую козу. Он делал это молча. Без улыбки. Без маски. Без роли. Просто — делал.
Помощь с водой — 5 секунд.
Починка забора — 10 секунд.
Колотьё дров — 8 секунд.
Поиск козы — 15 секунд.
Секунды. Мелкие. Незаметные. Но — они капали. Медленно. Но верно.
Он не смотрел на экран. Не считал. Не ждал. Он просто — делал. Потому что хотел. Потому что мог. Потому что — впервые — это было не ради награды.
«Я не делаю это ради секунд. Не делаю ради силы. Я делаю это потому, что… потому что это правильно. Потому что я хочу. Потому что я могу. Потому что впервые в жизни я — не просто использую людей. Я — помогаю им. По-настоящему.»
Он не улыбался. Не играл. Не притворялся. Он просто — был. С ними. Рядом. Живой.
Люди смотрели на него. Сначала — с опаской. Потом — с удивлением. Потом — с благодарностью. Они не знали, кто он. Не знали, откуда. Не знали, что он сделал. Они видели — человека. Который помогает. Который не требует ничего взамен. Который просто — добрый.
Он не был добрым. Он знал это. Но — он пытался. И это — было что-то. Что-то новое. Что-то, чего он не чувствовал раньше.
«Это странно. Это… это другое. Я не чувствую превосходства. Не чувствую власти. Не чувствую того, что чувствовал всегда. Я чувствую… тепло? Нет. Не тепло. Что-то другое. Что-то, что я не могу назвать. Может, это… удовлетворение? Может, это… покой? Я не знаю. Но это — не плохо. Это — не плохо.»
Селина смотрела на него. Молча. Она видела — что-то изменилось. Что-то в его глазах. Что-то в его движениях. Что-то в его молчании. Она не спрашивала. Не говорила. Просто — была рядом. Держала его руку. Улыбалась. Тихо. Нежно.
Он смотрел на неё. Долго. Молча.
«Она видит. Она всегда видит. Она знает, что я меняюсь. Она не знает, почему. Не знает, как. Но — видит. И — остаётся. Всё ещё остаётся. Может быть… может быть, она права. Может быть, я — не монстр. Может быть, я — тот, кто может стать кем-то. Кем-то, кого можно любить. По-настоящему.»
III. Экран
Он посмотрел на экран через месяц.
Не потому, что хотел. Не потому, что ждал. Просто — вспомнил. Просто — захотел узнать. Просто — посмотреть.
Общий запас времени: 4 часа 12 минут 38 секунд.
Последователи: 14,382.
Доход: +45 секунд в день.
Новое: запас времени не тратится автоматически. Только по вашему желанию.
Он смотрел на это. Долго. Молча.
«Четыре часа. За месяц. Я копил. Медленно. Тихо. Но — копил. И — не тратил. Не использовал. Не жёг. Не летал. Не убивал. Просто — копил. Просто — ждал. Просто — жил.»
Он улыбнулся. Тихо. Без голливудской улыбки. Без маски. Просто — улыбнулся.
«Я не знаю, зачем мне это время. Не знаю, буду ли использовать. Не знаю, понадобится ли оно. Но — оно есть. И это — хорошо. Это — спокойно. Это — надёжно. Как… как сбережения. Как что-то, что лежит в банке. На чёрный день. На случай, если… если он придёт.»
Он посмотрел в сторону. На лес. На дорогу. На горизонт.
«Бутчер. Он где-то там. Ждёт. Готовится. Он не остановится. Он никогда не останавливался. И однажды — он придёт. И тогда — тогда мне понадобится это время. Понадобится сила. Понадобится всё, что у меня есть. Потому что он — не остановится. Пока не убьёт. Или пока я не убью его.»
Он закрыл глаза. Выдохнул.
«Но — не сейчас. Не сегодня. Сегодня — я просто живу. Просто помогаю. Просто коплю. И — жду. Жду, когда он придёт. Жду, когда всё начнётся. Жду, когда я снова стану богом. Не для того, чтобы править. Не для того, чтобы убивать. А для того, чтобы защитить. Тех, кого я… кого я начал…»
Он запнулся. Внутри себя.
«Кого я начал любить. Может быть. Может быть, это — любовь. Может быть, это — что-то другое. Я не знаю. Я никогда не знал. Но — это что-то. Что-то важное. Что-то, за что стоит бороться. Что-то, за что стоит — жить.»
Он открыл глаза. Посмотрел на Селину. Она спала. Рядом. Всё ещё рядом.
Он улыбнулся. Тихо. Нежно. Как не улыбался никогда.
IV. Бутчер
Он лежал на пепле три дня.
Не мог двигаться. Не мог встать. Тело — сломанное. Кости — раздробленные. Кровь — запёкшаяся. Он лежал. Смотрел в чёрное небо. Дышал. Еле-еле. Хрипло. С трудом.
Он не думал ни о чём. Не мог. Боль — была слишком сильной. Мысли — слишком медленными. Он просто — лежал. И — ждал. Чего? Не знал. Смерти? Может быть. Может быть, смерти. Он не боялся. Он никогда не боялся.
А потом — пришло.
Оно не было звуком. Не было светом. Не было чем-то, что можно увидеть или услышать. Оно было — присутствием. Тяжёлым. Древним. Холодным. Как будто кто-то — что-то — вошло в него. В его тело. В его разум. В его душу.
«Ты…»
Голос. Не его. Чужой. Низкий. Гулкий. Как из колодца. Как из могилы. Как из тьмы.
«Ты — тот, кто убил меня. Не напрямую. Но — ты. Ты был там. Ты видел. Ты — тот, кто остался. Ты — тот, кто может.»
Бутчер не отвечал. Не мог. Тело — не слушалось. Голос — не шёл. Он просто — чувствовал. Как что-то — чужое, тёмное, могущественное — ползёт по его венам. По его костям. По его мыслям.
«Я — Повелитель Демонов. Я. Я — тот, кто выжил. Я — тот, кто ищет. Ищет носителя. Ищет тело. Ищет — тебя.»
Бутчер смотрел в небо. Молча. Долго. А потом — усмехнулся. Криво. Кровь на губах. Больно. Но — усмехнулся.
— Ну здорово, — сказал он тихо. — Ещё один ёбаный бог. Который хочет меня использовать.
«Я — не бог. Я — больше. Я — тьма. Я — вечность. Я — то, что было до всего. Я — то, что будет после. Я — Повелитель. И я — предлагаю тебе сделку.»
— Сделку? — Бутчер усмехнулся. — Какую?
«Я — слаб. Я — почти мёртв. Моё тело — уничтожено. Моя сила — рассеяна. Мне нужно — тело. Нужна — оболочка. Нужен — носитель. Ты — подходишь. Ты — силён. Ты — зол. Ты — ненавидишь. Ты — хочешь мести. Я — дам тебе силу. Дам тебе мощь. Дам тебе всё, что нужно. Чтобы убить его. Чтобы уничтожить. Чтобы стереть с лица земли. Ты — только позволь. Только прими. Только — откройся.»
Бутчер молчал. Смотрел в небо. Долго. Очень долго.
— Ты хочешь, чтобы я стал твоей марионеткой, — сказал он. — Твоей сукой. Твоим псом. Который будет делать то, что ты скажешь. Который будет убивать тех, кого ты укажешь. Который будет жить, пока ты позволяешь. А потом — ты меня сожрёшь. Как всех. Как всегда.
«Нет. Ты — не марионетка. Ты — не пёс. Ты — партнёр. Равный. Я — дам тебе силу. А ты — дашь мне тело. Мы — сольёмся. Мы — станем одним. Мы — убьём его. Вместе. А потом — ты будешь свободен. Я — уйду. Я — оставлю тебя. Я — не трону.»
— Врёшь, — сказал Бутчер. Тихо. Спокойно. — Ты — врёшь. Как все. Как всегда. Ты — просто ещё один бог. Который думает, что он — лучше. Который думает, что он — выше. Который думает, что он — тот, кто решает. Но ты — не бог. Ты — тварь. Которая проиграла. Которая сдохла. Которая теперь ползает по чужим телам. Как паразит. Как червь. Как ничто.
Тьма — внутри него — дрогнула. Что-то — злое, холодное — шевельнулось. Впилось в его мысли. В его разум. В его душу.
«Ты… ты смеешь…»
— Смею, — сказал Бутчер. — Смею. Потому что я — не ты. Я — не бог. Я — не тварь. Я — не паразит. Я — Билли Бутчер. И я — не твой. Не буду твоим. Никогда.
Он сжал кулак. Медленно. Больно. Но — сжал. И — почувствовал, как что-то — чужое, тёмное — сопротивляется. Как оно — рвётся. Как оно — хочет его сломать. Как оно — пытается.
Он не сломался.
Он сжал сильнее. Внутри — что-то — рвалось. Что-то — кричало. Что-то — умирало. Повелитель Демонов — тьма, вечность, то, что было до всего, — бился в нём. Как зверь в клетке. Как птица в силке. Как ничто — в руках того, кто не боится.
— Ты думаешь, что ты — сильный? — сказал Бутчер. — Думаешь, что ты — страшный? Думаешь, что ты — можешь меня сломать? Я — Билли Бутчер. Я — тот, кто убил Хоумлендера. Тот, кто пережил всё. Ты — не первый бог, который пытается меня использовать. И ты — не последний. Но — ты — самый глупый. Потому что ты — не понял. Не понял, с кем связался.
Он сжал сильнее. Внутри — что-то — ломалось. Что-то — рассыпалось. Что-то — умирало. Повелитель Демонов — кричал. Не голосом — мыслями. Не словами — чувствами. Он — боялся. Впервые. За всё время. За все века. За всё.
— Ты — не заберёшь меня, — сказал Бутчер. — Ты — не сожрёшь меня. Ты — не станешь мной. Это — я стану тобой. Я — заберу твою силу. Твою мощь. Твою тьму. Всё. И я — буду использовать это. Не для тебя. Для себя. Для того, чтобы убить его. По-настоящему. Навсегда.
Он сжал — в последний раз. Внутри — что-то — умерло. Что-то — исчезло. Что-то — стало его. Повелитель Демонов — исчез. Не умер — слился. Не проиграл — стал частью. Частью Бутчера. Частью его силы. Частью его тьмы.
Бутчер открыл глаза.
Он лежал на пепле. Смотрел в чёрное небо. И — чувствовал. Чувствовал, как что-то — новое, тёмное, могущественное — течёт по его венам. По его костям. По его мыслям. Сила. Настоящая. Та, которую он не должен был иметь. Та, которую он украл. Та, которая делала его — не просто человеком. Не просто Бутчером. Чем-то другим. Чем-то большим.
Он поднял руку. Посмотрел на неё. Долго. Молча. А потом — улыбнулся. Широко. Хищно. Как никогда не улыбался.
— Ну здорово, — сказал он. Голос — его. Но — с чем-то другим. С чем-то — тёмным. С чем-то — древним. — Ну здорово, ты, кусок дерьма. Я иду.
Он встал. Легко. Не чувствуя боли. Не чувствуя слабости. Не чувствуя ничего, кроме силы. Он стоял. Смотрел вдаль. Туда, где был он. Туда, где был Хоумлендер. Туда, где всё — закончится.
Он улыбался. Предвкушая.
V.
Хоумлендер сидел на крыльце хижины.
Смотрел на закат. На серое небо. На холодный свет. Он держал в руках кружку — травяной отвар, который Селина заваривала каждое утро. Он пил. Медленно. Не чувствуя вкуса. Просто — пил.
Селина сидела рядом. Плечом к плечу. Молча. Она смотрела на него. Долго. А потом — заговорила. Тихо. Ровно.
— Ты изменился.
Он посмотрел на неё. Молча.
— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.
— Я не о том, — сказала она. — Ты… — она помолчала. — Ты стал другим. Не снаружи. Внутри. Раньше ты… — она запнулась. — Раньше ты всегда что-то играл. Какую-то роль. Ты улыбался, но не улыбался. Ты говорил, но не говорил. Ты был… — она снова запнулась. — Ты был как маска. Как чужая кожа. Которая не твоя.
Он смотрел на неё. Молча. Долго.
— А теперь?
Она посмотрела на него. Прямо. Открыто.
— Теперь ты — настоящий. Ты не играешь. Ты не притворяешься. Ты просто… — она улыбнулась. Слабо. Тихо. — Ты просто — ты. Даниэль. Тот, кто помогает. Тот, кто спасает. Тот, кто… — она помолчала. — Тот, кого я люблю.
Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Что-то, что он не хотел показывать. Что-то, что было — настоящим.
— Я не тот, — сказал он тихо. — Не тот, кем ты меня видишь. Я… — он запнулся. — Я делал ужасные вещи. Я убивал. Я сжигал. Я… — он замолчал. Сглотнул. — Я — не хороший человек. Я никогда не был хорошим. Но… — он посмотрел на неё. — Но я пытаюсь. Впервые. По-настоящему. Пытаюсь стать… кем-то. Кем-то, кого можно… — он снова замолчал.
Она взяла его руку. Сжала. Крепко.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты не тот, кем притворялся. Я знала это с самого начала. Но… — она посмотрела ему в глаза. — Но я вижу, кем ты можешь стать. Кем ты становишься. И это… — она улыбнулась. — Это стоит того. Ты стоишь того. Даниэль. Или… — она помолчала. — Как тебя на самом деле зовут?
Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. И — думал.
«Она спрашивает. Она хочет знать. Хочет правду. Настоящее имя. Настоящее — меня. Я могу сказать. Могу рассказать. Могу открыться. Впервые. По-настоящему. Но… если я скажу — она узнает. Узнает, кто я. Что я. Узнает, что я — не Даниэль. Что я — Хоумлендер. Что я — тот, кто убивал. Тот, кто сжигал. Тот, кого она должна ненавидеть. И тогда — тогда она уйдёт. Обязательно уйдёт. Как все. Как всегда.»
Он смотрел на неё. Долго. Молча. А потом — улыбнулся. Тихо. Нежно. Как не улыбался никогда.
— Даниэль, — сказал он. — Зови меня Даниэль.
Она улыбнулась в ответ. Слабо. Искренне.
— Хорошо, — сказала она. — Даниэль.
Они сидели рядом. Плечом к плечу. Молча. Смотрели на закат. На серое небо. На холодный свет. И — ждали. Не бури. Не войны. Не смерти. Просто — ждали. Тихо. Спокойно. Вместе.
А где-то далеко — на дорог— стоял человек.
Он был одет в рваньё. В руке — лом. Обмотанный тряпкой. Погнутый. Тяжёлый. В глазах — что-то. Что-то, что нельзя было назвать. Что-то, что было больше, чем ненависть. Больше, чем месть. Больше, чем тьма.
Он улыбался. Широко. Хищно. Предвкушая.
Он поднял лом. Посмотрел на него. Долго. Молча. А потом — сжал. Крепко. Так, как сжимают руку друга. Так, как сжимают то, что помогает жить.
— Ну что, — сказал он тихо. — Погнали.
Он пошёл вперёд. К нему. К концу. К началу. К тому, что будет.
Он не торопился. У него было время. Вся жизнь. И — сила. Настоящая. Та, которую он украл. Та, которая делала его — не просто человеком. Не просто Бутчером. Чем-то другим.
Он шёл. И — улыбался.
А в деревне — далеко-далеко — Хоумлендер сидел на крыльце. Смотрел на закат. Держал руку Селины. И — не знал. Не знал, что охотник уже близко. Не знал, что время уходит. Не знал, что всё — только начинается.
Он просто — сидел. И — ждал. Тихо. Спокойно. Вместе.
Конец.