John Grisham

The Widow

Перевод: Иван Висыч

Юридический триллер

2025

Клиенты, которых заносило в уютную маленькую юридическую контору на углу Мейн-стрит и Мейпл-стрит, приходили с проблемами, от которых Саймон уже устал. Банкротства, обвинения в вождении в пьяном виде, просроченные алименты, обращения взыскания на заложенное имущество, мелкие автокатастрофы на гроши, подозрительные падения на скользком полу, сомнительные требования пособий по инвалидности — обычный хлеб заурядного адвоката общей практики, чьи студенческие мечты о богатстве померкли окончательно. После восемнадцати лет такой тягомотины Саймон Ф. Лэтч, адвокат и советник по праву — и то и другое, — выгорал. Чужие проблемы стояли у него поперек горла.

Иногда в этой череде несчастий случалась передышка: пожилому клиенту требовалось что-нибудь по наследственным делам — например, обновить завещание. Почти всегда это были простейшие вопросы, с которыми справился бы любой первокурсник юридического факультета, как бы торжественно Саймон ни обставлял дело. Всего за двести пятьдесят долларов он мог написать — или, как предпочитал говорить, «составить» — простое трехстраничное завещание, распечатать его на плотной золотистой бумаге, заверить у своего «персонала» и создать у клиента впечатление, будто тот «совершает» нечто чрезвычайно важное.

Правда заключалась в том, что половине таких клиентов завещание вообще было не нужно, каким бы простым оно ни было, но ни один адвокат в истории американской юриспруденции еще не говорил этого платёжеспособному клиенту. Правда и то, что гонорар в двести пятьдесят долларов был обдираловкой: интернет был набит бесплатными образцами простых завещаний, имевших ту же юридическую силу. И правда, что сам мистер Лэтч к завещанию почти не прикасался. Матильда, его секретарь, заполняла пробелы и печатала важные бумаги.

Сегодняшней клиенткой была мисс Элеанор Барнетт, восьмидесяти пяти лет, вдова. Она жила одна в скромном пригородном доме, который они с покойным вторым мужем купили десять лет назад. Детей у нее не было, зато у Гарри Корсака, последнего мужа, от неудачного первого брака осталось двое сыновей. Много лет он по разным причинам пытался уговорить свою любимую вторую жену Элеанор усыновить обоих, но ни одна из этих причин ее не убеждала: как она призналась Матильде во время их второго долгого телефонного разговора, мальчишек она терпеть не могла. От них были одни неприятности.

— А ипотека на доме у вас есть? — спросила Матильда, вежливо прервав начало обещавшего затянуться рассказа о двух никудышных сыновьях.

Нет. За дом было выплачено, за машину тоже. Долгов не было. Гарри Корсак отличался бережливостью — его родители выросли во времена Великой депрессии, знаете ли, — и сама мысль о долгах была ему ненавистна. Между разговорами Матильда, как обычно, покопалась в интернете и выяснила, что дом, оцененный округом в двести восемьдесят тысяч долларов, действительно свободен от обременений, как и пятнадцатилетний «Линкольн». Копнув чуть глубже, она нашла уголовное досье Клайда Корсака, старшего из двух так и не усыновленных детей. Несколько десятилетий назад его поймали на торговле кокаином, и он отсидел четыре года.

По телефону мисс Барнетт отказалась дальше обсуждать финансовые вопросы и сказала, что предпочитает дождаться встречи с мистером Лэтчем. Ровно в два часа дня она явилась в контору, одетая как небедная пожилая дама, собравшаяся в церковь. Матильда повидала уже тысячу таких и сразу ее оценила, наливая кофе в тонкую фарфоровую чашку, которую держала специально для старушек. Большинство клиентов получали бумажные стаканчики. Мисс Барнетт ходила прекрасно: без трости, не шаталась, шаг был твердый, походка уверенная. Она чинно опустилась на стул в приемной и принялась потягивать кофе, отставив мизинец — явный признак либо хороших манер, либо легкого снобизма. Внешне она выглядела вполне крепкой и, вероятно, могла прожить еще лет десять, прежде чем новому завещанию пришлось бы вступать в действие.

Через несколько минут Матильда объявила, что мистер Лэтч закончил «судебную телефонную конференцию» и готов ее принять. Она провела мисс Барнетт по короткому коридору в переговорную, где темные стены были заставлены толстыми юридическими фолиантами, которых мистер Лэтч не открывал уже много лет.

Саймон хотел отделаться от нее за полчаса. Еще полчаса на следующей неделе, когда новое завещание будет должным образом подписано, — и в теории он заработает свои двести пятьдесят долларов в час. Его хороший приятель с юридического факультета сейчас выставлял клиентам в вашингтонской налоговой фирме счета вчетверо выше, но Саймон старался об этом не думать. За годы он почти убедил себя, что качество жизни в маленьком Бракстоне, штат Виргиния, куда лучше, а деньги — черт с ними.

Он включил обаяние, как всегда с пожилыми женщинами, и сразу понял, что произвел впечатление.

— Какое красивое ожерелье, — подольстился он.

Она улыбнулась, показав полный рот собственных желтоватых зубов.

— Ой, спасибо.

— По записям вижу, что вы не замужем, живете одна, детей и внуков нет. Два мужа, оба скончались. — Он просматривал отчет Матильды с таким видом, будто читал Великую хартию вольностей.

— И после брака с мистером Корсаком вы оставили фамилию Барнетт.

— Не совсем. После смерти Гарри я решила снова стать Барнетт. Фамилия Корсак мне никогда особенно не нравилась, понимаете? Между нами говоря, с Винсом Барнеттом мне жилось куда приятнее, чем с Гарри Корсаком. Мы с Винсом дружили с детства, рано поженились и, можно сказать, взрослели вместе. Мы были моложе и гораздо активнее в романтическом смысле, понимаете, о чем я?

Саймон прекрасно понимал и совершенно не хотел углубляться в тему.

— У вас есть действующее завещание?

— У них ведь не истекает срок, правда?

— Ну да, не истекает.

— Есть, но я в нем сомневаюсь. Хочу составить новое и нанять вас своим адвокатом еще по другим вопросам. С авансом за обслуживание.

— Какие еще вопросы вас беспокоят?

— Ох, кто знает, особенно теперь, когда кругом столько мошенников и аферистов. Пожилые люди — их любимые жертвы. Ужасно, сколько стариков теряют все до последнего. Я хочу быть защищена и хочу, чтобы вы постоянно меня обслуживали и проверяли для меня разные вещи. Моя подруга Дорис всегда держит адвоката на авансе.

Саймон не мог представить ничего хуже, чем быть на побегушках у пожилой клиентки, которая считала, что ее пытаются обмануть. Но если она настаивает, тысяча долларов, пожалуй, была бы справедливой суммой.

— Какой у Дорис аванс?

— Да совсем небольшой. Она говорит, адвоката можно держать на авансе довольно дешево.

Саймон глубоко вдохнул и попытался вернуть консультацию в нужное русло.

— Давайте вернемся к завещанию. Мне важно посмотреть предыдущее.

— Да, знаю. Матильда там, в приемной, говорила об этом по телефону, но я забыла его принести. В последнее время все больше забываю.

Возраст берет свое. Если клиенту за восемьдесят, Саймон заранее считал, что нескольких шариков в голове уже не хватает. Потом они с Матильдой посоветуются и решат, способна ли мисс Барнетт в достаточной мере понимать, что делает. Но первое впечатление было хорошим, а за двести пятьдесят долларов он готов был тревожиться ровно настолько, насколько необходимо.

— Не могли бы вы занести его через день-другой?

— Конечно, без проблем. Простите, что доставляю хлопоты.

— Ничего страшного. Нам нужно поговорить о ваших активах и обязательствах.

— Обязательств нет. Ни цента долгов. Гарри, мой покойный муж, ненавидел долги. Даже кредитной картой не пользовался. Мы жили без долгов и обременений.

Саймону нравилось, как это звучит, и он мог только мечтать, что когда-нибудь сам выберется из долговой ямы.

— Похвально, — благочестиво произнес он, словно ей требовалось его одобрение.

Все, чем он владел, было заложено по самые уши.

— Но после его смерти я завела одну. Visa.

Он нацарапал на бумаге что-то бессмысленное и сказал:

— Хорошо, а что насчет активов? Дом принадлежит вам?

Он и так знал, что принадлежит, но большинство пожилых клиентов любили рассказывать о накопленном. Они гордились бережливой жизнью и тем, что после десятилетий экономии обеспечили себе финансовую безопасность.

— Разумеется.

— Представляете, сколько он сейчас стоит на рынке?

— Точно нет, но округ оценил его в двести восемьдесят тысяч, кажется. Что-то около того.

— Хорошо, этого достаточно. Обычно дом — крупнейший актив в наследственной массе.

— Только не у меня, — резко ответила она, словно слегка обиделась.

Он продолжил писать и уловил первый намек на то, что это маленькое завещание может оказаться не таким уж простым.

— У вас есть другая недвижимость? Дом для отдыха? Что-нибудь сдаете?

— О нет. Гарри не любил недвижимость. Говорил, слишком много мороки.

И что же, позвольте спросить, Гарри любил?

— Понятно. Другие инвестиции есть?

Она глубоко вдохнула и вдруг встревожилась.

— Я могу вам доверять, правда, мистер Лэтч?

— Разумеется. Я ваш адвокат и обязан сохранять все в тайне.

В животе у Саймона что-то слегка затрепетало, словно вот-вот должны были открыться какие-то поистине прекрасные и совершенно неожиданные обстоятельства. За восемнадцать лет работы псевдоспециалистом по наследственным делам сюрпризы случались, но ничего серьезного.

— Видите ли, мистер Лэтч…

— Прошу, зовите меня Саймон.

— Саймон, какое приятное имя. Так вот, Саймон, Гарри почти сорок лет работал районным торговым представителем Coca-Cola. Думаю, это его и погубило. Сахар в крови поднялся, в шестьдесят девять случился инсульт, и он так и не оправился. У нас в холодильнике всегда было полно кока-колы, настоящей, не диетической, и, по-моему, он пил ее слишком много. В общем, ему понемногу давали право покупать акции компании, и он скупал все акции Coca-Cola, до каких мог дотянуться. Не продал ни одной, просто радовался, глядя, как их становится все больше. И уж они-то росли. А лет тридцать назад он начал продавать продукцию Coca-Cola в Wal-Mart и увлекся этой компанией. Там продавали уйму газировки. Гарри стал покупать акции Wal-Mart и тоже никогда их не продавал. Когда он внезапно умер, как раз думал, что делать со всеми этими акциями. Сыновьям оставлять не хотел: от них были одни неприятности. И до сих пор одни неприятности. А вот что важно, Саймон: мальчики об акциях не знают. Гарри им ничего не говорил, вообще никому, кроме меня. Его забавляло, что мы тихо живем в своем скромном домике и никто не подозревает, что мы миллионеры.

Миллионеры?

Саймон продолжал что-то писать на желтом блокноте, хотя его и без того неразборчивый почерк быстро превратился в куриные каракули. В тот момент он не мог припомнить ни одного завещания, которое составлял бы для человека с состоянием хотя бы в миллион долларов — не считая недвижимости.

Он сохранил адвокатски озабоченное выражение лица, словно ничуть не удивился.

— И что, э-э… он сделал со всеми этими акциями?

— Оставил мне. Вместе со всем остальным. Как это называется — «супружеский вычет»?

— Да, именно. Все можно оставить супругу без налога на наследство. Гарри, должно быть, был умным человеком.

— Забавно, но он никогда не считал себя умным. Был очень скромный, много работал, платил долги, копил деньги, покупал акции, а потом оставил все мне. Он хотел чем-нибудь помочь сыновьям и, по правде говоря, перепробовал все. Но если бы они знали о его портфеле, свели бы его с ума. Поэтому он им не сказал. А потом внезапно умер.

Клиенты, которым требовалось простое завещание, редко разбрасывались словами вроде «портфель» и «супружеский вычет». Внутренний радар Саймона поднял тревогу еще на деление-другое.

— Сколько стоит портфель?

Она даже прикрыла рот рукой, будто не могла произнести сумму. Затем потерла глаза и испуганно посмотрела на него. Понизив голос, спросила:

— И все это строго конфиденциально, да?

— Мы это уже определили, мисс Барнетт. Если вы хотите, чтобы я составил правильное завещание, мне необходимо знать, что входит в наследственную массу. Возможно, простого завещания вам недостаточно.

Он почти физически ощущал, как новый документ с каждой секундой толстеет. А вместе с ним рос и аванс — уже до пяти тысяч долларов.

— Если бы люди только знали. Мои подруги, сыновья Гарри… Никто не знает, Саймон.

Саймон одарил ее ободряющей улыбкой, будто говорил: Мне можете рассказать все. Но вслух произнес:

— Эти стены стальные, мисс Барнетт. Ничего не просочится. Профессиональная этика обязывает меня хранить ваши тайны.

Ободренная, она стиснула зубы.

— На прошлой неделе акции стоили чуть больше шестнадцати миллионов. Рынок то растет, то падает, знаете ли.

Саймон записал сумму, сохранив торжественно-невозмутимое лицо, словно ничего необычного не происходило.

Она наклонилась ближе.

— Это много, правда?

— Много.

— Такое редко бывает?

— Я бы сказал, да. Клиенты с таким капиталом у меня бывают нечасто.

Нечасто? Да никогда.

— А я не знаю, что со всем этим делать.

Ох уж эти вопросы. И какие они открывают возможности.

— Э-э… какая часть состояния вложена в акции Coca-Cola?

— Около десяти миллионов. Еще примерно шесть — в Wal-Mart.

— А дивиденды?

— Ну, как вы знаете, Wal-Mart платит сущие гроши, буквально копейки на акцию. А вот Coca-Cola — другое дело. Она всегда платила четыре процента годовых.

— Четыре процента от десяти миллионов в год?

— Примерно. Чуть больше четырехсот тысяч в год. И деньги просто копятся, понимаете? Не знаю, что с ними делать. Вы можете мне помочь, Саймон?

— Уверен, что-нибудь придумаем, но это уже будет не простое завещание, мисс Барнетт. Потребуется время.

— Можно, пожалуйста, звать меня Нетти? Это мое старое прозвище, но его употребляют только несколько человек. Если вы Саймон, то я Нетти.

Он подарил ей самую сладкую из своих улыбок.

— Конечно.

Они становились ближе.

— Полагаю, при таком доходе у вас должна быть солидная сумма денег в банке.

— Да.

Пауза.

— Хорошо. Сколько?

— Почти четыре миллиона.

— И они, э-э… на каких счетах?

— Текущий, сберегательный и депозитные сертификаты. Но банк не здесь. Гарри ни за что не стал бы держать деньги в местном банке. Всегда боялся, что кто-нибудь сунет нос в наши счета, а вы же знаете, как люди любят сплетничать. Поэтому он держал деньги в East Federal в Атланте, одном из крупнейших банков.

— В Атланте?

— Да, мы много лет там жили. Там штаб-квартира Coca-Cola, знаете ли.

— Конечно.

Саймон понятия не имел, где находится штаб-квартира Coca-Cola. Он продолжал строчить, пока мысли носились по кругу. Перевернул листы блокнота, начал с чистого и написал: «10 000 долларов», а ниже — «Аванс».

— Просто из любопытства, Нетти: в последнем завещании кому вы оставили активы? Акции и банковские счета?

Она вздохнула, словно говорить об этом было мучительно.

— Ну, Саймон, это одна из причин, почему я пришла. Мне не нравится нынешнее завещание. Я подписала его несколько недель назад и с тех пор ни одной ночи нормально не спала.

— Кто его составлял?

— Адвокат через дорогу. Уолли Такерман. Вы его знаете?

— Конечно. Я знаю всех адвокатов в городе.

— Вы ему доверяете? Он хороший человек?

— Да, нет, пожалуй, может быть. Уолли достаточно приятный, но другом я бы его не назвал. Доверяю ли я ему? Не уверен. А что? Вы доверяете?

— Доверяла, а теперь не знаю. Видите ли, Саймон, я не могла решить, кого вписать в завещание. Кому достанутся акции и деньги, понимаете?

— Угу.

— И Уолли убедил меня оставить все ему, в доверительное управление. Когда я умру, он продаст акции, положит деньги в какой-то траст — я толком не поняла — и получит право раздавать их моим любимым благотворительным организациям.

— А какие благотворительные организации у вас любимые?

— Никаких.

— Ни одной?

— Нет. Видите ли, Гарри не верил в раздачу денег. Он говорил: когда в детстве был бедным и голодным, ему никто денег не давал, так почему теперь кто-то должен ждать денег от него? Не скажу, что он был скупым… хотя, может, и был. Как бы то ни было, мы просто не привыкли жертвовать.

— А после его смерти, когда все унаследовали вы?

— Ну, была одна благотворительная организация, которая мне нравилась. По крайней мере, я так думала. Много лет назад увидела по кабельному телевидению передачу о паукообразных обезьянах в Уганде: они якобы умирали от голода из-за каких-то химикатов, которыми правительство что-то опрыскивало. Бедняжки прямо усыхали и умирали сотнями. Сердце разрывалось, и я послала тысячу долларов в Spider Monkey Trust, адрес у них был в Бостоне. Они поблагодарили, прислали календарь и все такое, даже включили меня в какой-то свой совет, а потом попросили еще денег. Я отправила еще чек, потом еще, а они все просили. Хотели прислать сюда руководителя, чтобы встретиться со мной, пообедать и так далее. Потом продали кому-то мое имя и адрес, и вскоре почтовый ящик был забит письмами от людей, которые спасали китов, бизонов, гепардов и канадских росомах. Им я ничего не посылала. Дошло до того, что пришлось сменить почтовый адрес. А потом ФБР накрыло Spider Monkey Trust: все оказалось мошенничеством. Они вытянули из меня одиннадцать тысяч. Так что нет, Саймон, с благотворительностью я больше не связываюсь.

Саймон умудрялся слушать, а мысли тем временем крутились вокруг маленького слизняка Уолли Такермана из конторы через дорогу, который вписал себя в завещание и получил контроль над всем. Это было вопиюще неэтично и вполне могло стоить ему адвокатской лицензии, но кому нужна лицензия, когда купаешься в деньгах?

Она все говорила:

— С тех пор как подписала это завещание, я постоянно о нем переживаю. Неправильно как-то, что адвокат сможет прибрать к рукам все имущество, правда, Саймон?

— Мне нужно увидеть завещание, Нетти.

Она достала из кармана бумажную салфетку и промокнула щеки.

— Простите. Все это так запутанно. Мне с самого начала было не по себе от мысли, что я оставляю все мистеру Такерману, человеку, которого почти не знаю. Это было не очень умно, правда?

Конечно нет. Просто глупость.

Но клиентка плакала, была уязвима и сидела на целом состоянии, и Саймон сделался еще мягче.

— Мы все уладим, Нетти. Поверьте. Это легко исправить. Иногда грамотное планирование наследства требует передать значительную часть активов в траст, а адвоката нередко назначают доверительным управляющим.

— Юридическая тарабарщина.

— Да, простите, но право бывает сложным. Дайте мне посмотреть завещание, а там решим, что делать дальше.

— Хорошо.

У Саймона кружилась голова от вихря мыслей. Он закрыл блокнот, надел колпачок на ручку и сказал:

— Послушайте, завтра у меня дела в Фэрхейвене, недалеко от вашего дома. Давайте встретимся в новом Starbucks на Миллмонт-стрит. Знаете, где это?

— Кажется, да, но я вовсе не против приехать в центр.

— Нет, я настаиваю. Завтра в то же время, в два. И я посмотрю ваше завещание.

— Ну хорошо.

— И еще кое-что деликатное, Нетти. Такое я могу сказать только вам. Матильда там, в приемной, не самый осторожный человек из всех, кого я нанимал. У нас уже были проблемы с ее умением хранить тайны, а это как раз тот тип сплетен, который она может повторить не тому человеку.

— Ох господи.

— Именно. Рано или поздно придется ее уволить. В юридической конторе болтуну не место. А пока — ни слова ей больше. Если понадоблюсь, звоните прямо на мобильный.

Он придвинул ей визитку.

— Ох господи.

Удивление она изображала, но интрига ей явно нравилась.

— Все будет хорошо, поверьте. Я сам подготовлю завещание, и она его даже не увидит. Так будет лучше.

— Вам виднее.

— Поверьте. Завтра в два в Starbucks.

Он проводил ее по коридору до приемной, всю дорогу болтая о погоде. Проходя мимо Матильды, Нетти бросила на нее сердитый взгляд, но ничего не сказала. Саймон открыл входную дверь и вышел вместе с ней. Когда она дошла до машины, старого «Линкольна», и села внутрь, он уставился на юридическую контору на другой стороне Мейн-стрит.

«ЮРИДИЧЕСКАЯ КОНТОРА УОЛТЕРА ДЖ. ТАКЕРМАНА».

Ну и слизняк.

Вернувшись внутрь, Саймон услышал от Матильды:

— Милая старушка. Анкета у тебя? Я прямо сейчас составлю завещание.

Саймон остановился и посмотрел в окно, словно заметил неладное.

— Может быть проблема. Она, похоже, с приветом, совсем не в себе. Думаю, лечится, так что надо осторожнее. И еще не решила, что делать с домом, хочет подумать несколько дней. Может оказаться настоящей занозой.

— А мне она показалась очень милой.

— Посмотрим. На сегодня у меня еще кто-нибудь есть?

— Да, Пендерграсты. У них проблемы с банкротством.

— Прекрасно.

Остаток дня был испорчен. Саймон не мог вынести мысли, что придется целый час сидеть с мистером и миссис Пендерграст и слушать, как они препираются о том, кто виноват в их финансовых бедах. Саймон специализировался на банкротствах, а с ними хлопот зачастую было больше, чем с разводами, которые он терпеть не мог. Он позвонил Пендерграстам и отменил встречу, прибегнув к одной из стандартных адвокатских отговорок, которыми пользуются, когда нужно ускользнуть: сказал, что его неожиданно вызывают в федеральный суд. На самом деле нигде он не был нужен. Самое срочное дело на его столе касалось купли-продажи кафе-мороженого дальше по улице — сделка на двадцать тысяч долларов, за которую ему мог достаться гонорар примерно в тысячу.

Внезапно все дела показались ничтожными. Пожилая клиентка с шестнадцатью миллионами долларов в акциях и еще несколькими миллионами наличными только что ушла из его конторы, а по действующему завещанию ее состояние попадало в руки крысоподобного адвокатишки через дорогу. Саймон ни о чем другом думать не мог. Матильда, как всегда, ровно в пять попрощалась и ушла; десять минут спустя вышел и он и поехал выпить в бар при мотеле недалеко от автострады. Туда любили ходить адвокаты и судьи, не желавшие, чтобы их видели изрядно выпивающими в городе, хотя некоторые пили открыто и без меры. К счастью, сегодня никого из них не было, и Саймон потягивал пиво в темном углу, пытаясь привести мысли в порядок.

Прежде всего нужно увидеть завещание и убедиться, что его дорогая Нетти говорит правду. По-прежнему трудно было поверить, что какой-либо адвокат окажется настолько наглым, чтобы вписать себя в завещание и получить неограниченный доступ к целому состоянию. Однако тот факт, что он сам, достопочтенный Саймон Лэтч, подумывал о чем-то очень похожем, заставлял признать: такое вполне возможно. После смерти Нетти наверняка разразится грандиозная судебная драка и иски полетят во все стороны, но единственный названный в завещании доверительный управляющий — на данный момент некто Уолли Такерман — будет держать всё в своих руках.

Конечно, от состояния не останется двадцати миллионов. Насколько Саймон помнил, федеральный налог на наследство и налог штата составляли сорок процентов, причем почти всего этого можно было избежать с помощью супружеского траста. Но у Нетти мужа не было, а значит, ее наследственная масса попадала под нож и становилась законной добычей налоговиков. Восемь миллионов испарятся на налогах. От одной мысли, что столько денег уйдет государству, он поморщился.

Но и двенадцать миллионов — больше, чем он заработает за тридцать лет в конторе на углу Мейн и Мейпл. Тут он вспомнил что-то прочитанное в газете. Перед декабрьским перерывом Конгресс возился с налоговыми ставками. Подробностей Саймон не помнил и обычно следил за изменениями спустя рукава, потому что его клиентам никогда не приходилось беспокоиться о налогах на дарение и наследство.

Он позвонил приятелю с юридического факультета, работавшему в престижной налоговой фирме в Вашингтоне, в часе езды. После обычной болтовни перешел к делу. Его друг Дирк рассмеялся.

— Да ладно, Саймон. Ты что, не слышал главную новость?

— Похоже, нет.

— Конгресс разошелся на каникулы, так и не отменив поправку.

Саймон не был уверен, что это означает, поэтому промолчал. Дирк все равно любил говорить.

— Эти клоуны проворонили все по-крупному. Сделка по налогу на наследство сорвалась: никакого компромисса, никакого налога. Ноль. Ничего. Совсем ничего. Следующие двенадцать месяцев федерального налога на наследство не будет, а поскольку большинство штатов идет вслед за федералами, сейчас идеальное время умирать. Так что скажи своим стариканам-клиентам привести дела в порядок и готовиться к отключению. В этом году пусть как следует отпразднуют Рождество, а потом — адьос. Дети и внуки будут им благодарны.

— Точно! Я это видел. Вот облажались.

— Нынче обычное дело.

Разговор начал опасно приближаться к политике, и Саймон сменил тему, спросив о другом их однокурснике, который боролся с раком. Оба были занятыми адвокатами, поэтому быстро закончили разговор обычными обещаниями вскоре встретиться.

Снова двадцать миллионов!

Саймон взял еще пива и долго обдумывал услышанное. Позже он полезет в интернет, почитает и попытается понять, как Конгресс умудрился допустить, чтобы положения о налоге на наследство утратили силу. Как будто вообще можно было понять, что делает Конгресс.

Саймон и его жена Пола не подавали на развод, потому что не могли себе этого позволить. Оба отчаянно хотели выбраться из брака, но если с одним хозяйством они едва держались на плаву, то о содержании двух не могли и думать. Оба были ранены и измотаны, устали сражаться и устроились в более-менее жизнеспособном сосуществовании, которое позволяло им коротать дни в приглушенном страдании, пока росли трое детей. К счастью, двое старших уже стали подростками и проходили через обычные тяготы полового созревания и взросления, но пока не создавали серьезных проблем. Из своих комнат они почти не выходили, и застать их вне сети было практически невозможно. В руках у них всегда было какое-нибудь устройство. Младшей, Джейни, было девять, и она все еще оставалась милым ребенком.

Чтобы избегать ссор и не втягивать детей в напряжение между родителями, Саймон обычно ночевал в конторе. Наверху он переделал небольшое помещение, снес пару стен и устроил себе крошечное жилье с тесной ванной и узкой кроватью. Про себя называл его Шкафом. Место было так себе, зато подальше от Полы.

В этот вторничный вечер она ушла на ежемесячную встречу книжного клуба, где вино, похоже, значило больше литературы. Так что Саймон мог приготовить любимые фрикадельки из итальянских колбасок с пастой и посидеть с Джейни на кухне. Они болтали о школе, футболе и вообще о жизни. Вопрос дочери застал его врасплох.

— А куда ты уходишь по ночам?

— Ну, я часто работаю допоздна и просто сплю в конторе.

— Странно. Почему не приходишь домой? Тут недалеко.

— Не хочу всех будить. Мама спит чутко, ей нужно высыпаться.

— Бак думает, что вы с мамой разводитесь.

Бак всегда был любопытным паршивцем и слишком взрослым для своих лет. Саймон выдавил улыбку, одновременно осознав, что впервые слово «развод» произнес кто-то из детей — по крайней мере при нем.

— Нет, Джейни, мы не разводимся. Мы с мамой оба слишком много работаем и у нас остается мало времени друг для друга, но сейчас это бывает часто. Все будет хорошо. А Баку скажи, чтобы перестал такое говорить.

На самом деле развод лежал на столе уже не меньше трех лет, но при детях они соблюдали осторожность. Баку было шестнадцать, и от него ничего не ускользало. Дэнни, четырнадцатилетний, витал в облаках посреди бурного созревания. Джейни была еще маленькой девочкой и любила обоих родителей. Мысль о том, что придется ее оставить, причиняла боль.

— Все равно странно, что ты спишь в конторе, когда твоя спальня здесь, дома, с нами. — Она смотрела на него так, будто знала правду.

— Все хорошо, Джейни, обещаю. Паста готова, иди позови братьев.

Бак и Дэнни выходили из комнат только поесть. Аппетит у обоих был ненасытный, а манеры за столом — ужасные. Пола махнула рукой на правила. Дэнни ел в наушниках, уткнувшись в iPad, из которого визжала какая-то кошмарная эйсид-рок-группа — едва слышно, но достаточно громко, чтобы раздражать. У Бака были наушники и телефон. Саймон попросил обоих отключиться от своих устройств и рассказать, как прошел день в школе. Они посмотрели на него как на незваного гостя и демонстративно не подчинились. Можно было хлопнуть ладонью по столу, повысить голос, устроить сцену, ввязаться в спор, который он все равно не выиграет, и добавить еще злобы. Пола узнает и вступится за своих детей. Проще было сделать вид, что ничего не происходит, — очередной акт трусости, давно ставший обычным делом в доме Лэтчей.

Поэтому Саймон без умолку болтал с Джейни, пока мальчишки ели как свиньи. Чем быстрее закончат, тем быстрее смогут сбежать в безопасные комнаты. Тарелки они оставили на столе — еще одно нарушение правил, которое Саймон снова проигнорировал. После ужина, когда кухня блестела, а в доме воцарилась тишина, он поцеловал Джейни в лоб и сказал, что должен вернуться к работе. Она хотела что-то произнести, но передумала. Он запер двери, убедился, что дом закрыт, и ушел за несколько минут до десяти. Пола скоро вернется, а чем меньше он ее видит, тем лучше.

В прежние годы, когда он работал рано утром или допоздна, Саймон оставлял машину — взятую в лизинг Audi, которую уже пора было менять на более новую модель, — перед конторой на Мейн-стрит. Бесплатная реклама: прохожие должны были восхищаться его неутомимым трудолюбием. Теперь по ночам он прятал Audi в переулке сзади, стараясь пресечь слухи, будто съехал из дома и поселился в конторе. Он подозревал, что слухи уже ходят: у пары подруг Полы были слишком длинные языки, да и Саймона они недолюбливали. Он почти не сомневался, что дамы из книжного клуба гораздо больше времени тратят на вино и жалобы на мужей, чем на обсуждение очередного бестселлера.

Он оставил машину в переулке и вместо того, чтобы подняться по задней лестнице в свое убежище, прошел три квартала до подвала старого банковского здания. Chub’s Pub много лет был частью его жизни. Саймон видел, как Чаб превратил его из захудалой дешевой пивной, известной нелегальным покером и букмекерством, в приличный спортивный бар с дюжиной широких экранов и менее склонной к дракам публикой. Азартные игры по-прежнему процветали: Чаб был крупнейшим букмекером в округе, просто все делалось тихо и подальше от глаз. Отдел нравов раз в неделю наносил формальный визит исключительно потому, что так полагалось. Большинство полицейских в свободное время сами сидели у Чаба. Некоторым он даже платил за дежурство у входа по выходным.

Стоял вторничный вечер начала марта, и посетителей было немного. Саймон занял свое привычное место у края длинной изогнутой стойки и устроился перед экраном видеопокера. Вскоре появилась барменша Валери с бурбоном и имбирным элем, натянутой улыбкой и неизменным приветствием:

— Ну что, адвокат Лэтч?

— Все прекрасно, Валери. А ты как?

— Живу мечтой.

И она исчезла. Говорить им было особо не о чем: Саймон провел два ее развода без установления вины, причем по сниженным тарифам, а результатом второго она осталась недовольна. Со временем они пришли к уважительному противостоянию, требовавшему вынужденной любезности и ничего больше. Почти как в его браке.

Напитки были бесплатными, пока он играл в видеопокер, который в штате все еще оставался незаконным, но Чаб был достаточно умен, чтобы не попадаться. Автоматы были напрямую подключены к системе, где велся текущий баланс выигрышей и проигрышей каждого игрока. На виду деньги из рук в руки не переходили. Отдел нравов не мог увидеть ничего незаконного над стойкой. Саймон и остальные игроки раз в месяц получали из паба расчеты и расплачивались наличными, когда Чаб велел.

Cal Poly играл с UC Irvine, и Саймон поставил на матч пятьсот долларов — свою обычную ставку. Он смотрел игру на экране над рядами бутылок, потягивал коктейль и время от времени поглядывал на видеопокер. Он ничего не знал ни об одном университете, так зачем ставил заметные деньги на игру, которая проходила за тысячи миль? Когда-то он задавал себе такие вопросы, но перестал: ответ был очевиден. Все дело в самом азарте. «Мартовское безумие» было уже не за горами, и в качестве подготовки Саймону следовало смотреть как можно больше матчей. Большое шоу до сих пор его будоражило, особенно после прошлого года, когда он сорвал куш на матчах раунда Sweet Sixteen и выиграл четыре тысячи.

Проблем с азартными играми у него не было. В этом он был уверен, потому что имел двух друзей, у которых они были, и ставки разорили обоих. Он видел, как те скатывались в черную дыру, играя в рискованные игры и ставя больше, чем могли позволить себе потерять. Саймон зарабатывал немного, а значит, и терять ему было особенно нечего. За десять лет спортивных ставок он убедил себя, что выигрыши у него чуть превосходят проигрыши. Он был слишком осторожен, чтобы попасть в беду. И слишком боялся Полы. О его маленьком тайном увлечении она ничего не знала, потому что и Саймон, и Чаб все расчеты вели наличными.

Чаб подошел с другой стороны стойки, как всегда с бутылкой пива в руке.

— На кого поставил? — спросил он, протягивая руку для быстрого рукопожатия.

— Ирвайн плюс семь, — ответил Саймон.

Чаб прекрасно знал, на кого он поставил. Ставку они сделали по телефону в десять утра. Никаких сообщений, никакой электронной почты — ничего, что оставило бы след. Однажды федералы уже взяли Чаба за букмекерство, и он едва не угодил за решетку, но ловкий адвокат — не Саймон — договорился и спас его от тюрьмы. Двенадцать месяцев Чаб держался честно, отработал девяносто часов общественных работ, судя матчи по софтболу, а потом постепенно вернулся к делу.

— Мне нравится Cal Poly, — сказал он и глотнул пива.

Он принимал ставки по обе стороны линии из Вегаса и не переживал, какой вариант выбирают клиенты, потому что с каждой ставки получал десять процентов. Чтобы выиграть пятьсот долларов на Ирвайне, Саймон внес пятьсот пятьдесят. Лишние пятьдесят — букмекерская комиссия, «juice» — уходили в глубокие карманы Чаба.

Валери позвала Чаба с другого конца стойки. Он бросил свое обычное «Удачи» и вперевалку удалился. Как всегда, на нем был дорогой спортивный костюм — сегодня ярко-красный — и дизайнерские кроссовки, словно он только что вернулся с долгой пробежки. Не вернулся. Кто-то прилепил ему прозвище Чаб еще в первом классе, и избавиться от него он так и не смог — как не смог взрослея, избавиться от лишнего веса. Печально, но и в сорок пять он продолжал расти.

Обычно Саймон ограничивался двумя коктейлями. Он разгрызал лед из второго, пока Ирвайн не посыпался на финише и не проиграл пять очков. Но перед матчем им дали фору в семь, поэтому из паба Саймон вышел легкой походкой. Он помахал Чабу через зал, тот помахал в ответ с выражением, которое говорило: Хорошо сыграл. В следующий раз я тебя отыграю.

Пятьсот долларов, которые Саймон только что выиграл, превышали все адвокатские гонорары, заработанные им за день.

А завтрашний день обещал так много.

Starbucks занимал угол небольшого торгового центра на окраине пригорода, в пятнадцати минутах езды от конторы. Когда Саймон приехал на полчаса раньше, чтобы осмотреться и найти место поуединеннее, внутри было людно. Он потягивал кофе темной обжарки по четыре доллара за чашку и тут же перебрался за столик в углу, едва тот освободился. Как и остальные посетители, он возился с ноутбуком и смотрел на бесконечную вереницу машин, медленно ползущих через окошко обслуживания. Потом увидел, как из-за угла показался старый «Линкольн». Нетти не нашла места поблизости и припарковалась далеко, заехав на желтую линию. Водила она как девяностолетняя женщина, которая и семьдесят лет назад водила из рук вон плохо. Когда она вошла, Саймон поднялся, помахал и помог ей сесть. Нетти выглядела неуютно и оглядывалась по сторонам.

— Ну конечно, — сказала она. — Я здесь единственная пожилая.

— Кофе или чай?

— Только воды, пожалуйста.

Саймон принес бутылку воды. Она не обратила на нее внимания.

— Мы правда можем здесь разговаривать? Я хочу сказать, место не очень-то уединенное.

Ближайший посетитель сидел в трех метрах, сгорбившись над ноутбуком; из-под красного капюшона тянулись провода к невидимым ушам.

— Да здесь вполне уединенно. Никто не услышит ни слова — у всех уши заткнуты.

— Молодежь нынче…

— И не говорите. Не выпускают из рук телефоны и ноутбуки. Куда катится мир?

— Согласен.

Она отвинтила крышку и отпила воды.

Наконец Саймон сказал:

— Мы собирались поговорить о вашем завещании. О том, которое составил Уолли Такерман.

— Да. Просто мне с ним неспокойно.

— Вы его принесли?

Она полезла в большую сумку и достала конверт. Передавая его Саймону, снова огляделась.

— Расслабьтесь, Нетти. Эти дети настолько поглощены собой, что им нет никакого дела до наших разговоров.

Саймону хотелось разорвать конверт и немедленно выискать в завещании скандальные формулировки, но он заставил себя не спешить и продолжал ей улыбаться. Всего четыре страницы. Первые абзацы были забиты обычной юридической чепухой, за которую он и сам брал с клиентов деньги. А потом началось самое интересное. Завещание учреждало «Мемориальный траст Элеанор Корсак Барнетт» и передавало туда все ликвидные активы. Дом предписывалось продать вместе со всем остальным имуществом и вырученные деньги тоже внести в траст. Всю изящную юридическую акробатику должен был исполнять — разумеется — достопочтенный Уолли Такерман, который назначил себя не только исполнителем завещания и единственным доверительным управляющим траста, но и адвокатом, ведущим все дела. Ставка его гонорара устанавливалась в семьсот пятьдесят долларов в час, и Саймон почти видел толстые, раздутые счета, которые Уолли будет подавать суду для промежуточной оплаты.

Саймон нахмурился. Гримаса была вызвана искренним недоверием, но отчасти служила и драматическому эффекту: Нетти смотрела на него и ждала.

— Все так плохо? — громким шепотом спросила она, тут же прикрыла рот и снова оглянулась.

На нее никто не смотрел. Никто даже не замечал ее существования.

— Дайте дочитать, — спокойно ответил Саймон с натянутой улыбкой, словно текст был совершенно возмутителен, но исправить его мог один только он.

Если отвлечься от будущих гигантских гонораров, хуже всего были полномочия доверительного управляющего. На полстраницы юридической казуистики Уолли предоставлял себе право делать с трастом практически все что угодно. Он мог жертвовать деньги «подходящим» благотворительным и некоммерческим организациям, выдавать займы практически кому угодно, нанимать консультантов, оценщиков, бухгалтеров и налоговых специалистов для «защиты» траста. Через десять лет подобных фокусов он мог — если к тому времени что-нибудь останется — распределить остаток по своему усмотрению и закрыть траст.

Саймон старательно держал лицо. Требовалась осторожность. Он не мог прямо разгромить завещание — ведь теперь сам набрался смелости составить нечто очень похожее. Но покритиковать его нужно было достаточно, чтобы окончательно перетянуть Нетти на свою сторону и убедить: он направит ее активы в более безопасное русло.

— Здесь ничего не сказано о двух ваших пасынках, — заметил он, по-прежнему хмурясь; очки для чтения висели на кончике носа.

— Им ничего. Я же вам говорила.

— Говорили, но из этого могут возникнуть проблемы. Если они не получат ничего, то могут рассердиться, нанять еще адвокатов и оспорить завещание.

— Но им ведь ничего не положено, правда? Этот Уолли сказал, что человек может исключить из завещания собственного ребенка — во всяком случае в этом штате. Это правда? А раз они мне вообще не дети, то на мое имущество никаких прав у них нет?

— Верно. Исключить можно кого угодно, кроме супруга.

— Ну, мой супруг умер и оставил все мне. Ни цента этим двум бандитским сынкам. Ничего. Вычеркнуть, вычеркнуть, вычеркнуть.

Она словно и вправду вычёркивала их из завещания, и глаза у нее при этом загорелись — первый намек на возможную злость характера. Саймону понравилось, что она уже называет своего почти бывшего адвоката «этим Уолли». Он читал дальше, умно хмурясь. Закончив, отпил кофе.

— Мне не нравится это завещание.

— Я же говорила.

— Оно дает адвокату слишком большую власть над вашим трастом.

— Как это исправить?

— Понадобится несколько часов, но я сразу возьмусь. Очевидная сложность, Нетти, — придумать, куда девать деньги. Я хочу, чтобы вы составили список благотворительных организаций, которым могли бы помочь.

— Например?

— Вы ходите в церковь?

— Ну… вроде того. Гарри был лютеранином, и мы старались ходить раз в год.

— Уже идея. Мыслите широко. Есть миллион достойных некоммерческих организаций, которым можно помочь.

— Например?

— Девочки-скауты, кардиологические фонды, детские дома, приюты для животных, местная библиотека, небольшие колледжи, беженцы, программы борьбы с детским голодом, экологические организации. Вы рассказывали о паукообразных обезьянах.

— Это было мошенничество.

— А животных вы любите?

— Не особенно.

— Хорошо. Неважно. Сегодня вечером сядьте и составьте список всех организаций, инициатив и благотворительных проектов, которым бы вы хотели помочь.

— А какая у вас любимая благотворительная организация?

Дело было не в бессердечии — просто лишних денег у Саймона не водилось. Как он мог выписывать чеки в помощь другим, если они с Полой сами сидели по уши в долгах, а троим детям скоро предстояло поступать в колледж? За последние пять лет они не пожертвовали и ста долларов.

Он быстро соврал:

— Sierra Club.

— Никогда не слышала.

— Вам он, пожалуй, не подойдет. А друзьям вы не думали что-нибудь оставить?

— Мои друзья — те, кто еще жив, — ничего не знают о деньгах. Если рассказать, они сведут меня с ума и жизнь страшно усложнится. Вот что делают деньги, Саймон: создают проблемы.

И отсутствие денег тоже, — подумал он, сохраняя умно-озабоченное выражение лица. Что-то записал в блокнот и сказал:

— Хорошо, идем дальше. Кто каждый год готовит вашу налоговую декларацию?

— А зачем вам знать? — резко спросила она, мгновенно насторожившись.

— Потому что, когда вы умрете… Ненавижу так говорить, но ведь именно поэтому мы здесь, верно? Так вот, когда вы умрете и начнет действовать новое завещание, адвокату по наследству придется вместе с вашим налоговым консультантом готовить декларации.

— А кто будет адвокатом по наследству?

— Решать только вам, но довольно часто адвокат, составивший завещание, потом ведет и дело о наследстве.

— Примерно как этот Уолли.

— Да, примерно.

— А что вы спросили?

— Кто ваш налоговый консультант?

— Ах да. Есть один сертифицированный бухгалтер в Атланте, маленький такой. Он готовит мои налоги уже целую вечность. Старый приятель Гарри. Я разговариваю с ним раз в год, так что беспокоить его вам незачем.

— Хорошо, но мне, возможно, будет важно с ним связаться.

— Уолли говорил то же самое. Почему вы, адвокаты, вечно хотите во все совать нос?

Еще одна вспышка раздражения — почти злости. Она вдруг ушла в оборону, и Саймон тут же сменил тактику и отступил. Пока ему неплохо удавалось завоевывать ее доверие, и раздражать ее он не хотел.

Совать нос? О да.

На самом деле Саймону очень хотелось получить хоть какое-то доказательство, что его дорогая Нетти действительно владеет всеми этими акциями Coca-Cola и Wal-Mart, не говоря уже о нескольких миллионах долларов, просто лежащих в банке. Он ей верил — отчаянно хотел верить, — но был достаточно осторожен, чтобы двигаться не спеша. Клиенты врали ему постоянно. Адвокаты, особенно после пары рюмок, обожали рассказывать друг другу о невероятной лжи, которой их потчевали клиенты.

Саймон предполагал, что акции хранятся на брокерском счете и каждый месяц Нетти получает аккуратную краткую выписку, как из банка. Он стиснул зубы и спросил:

— У вас есть финансовый консультант?

Она раздраженно закатила глаза и снова осмотрелась, выискивая подслушивающих. Нахмурилась, и на лбу собрались глубокие складки.

— То есть биржевой брокер?

— Да. Кто занимается акциями?

— Ох, там все сложно. Гарри много лет работал с одной фирмой в Атланте, потом она слилась, кажется, с фирмой покрупнее, потом еще что-то. После смерти Гарри одну фирму продали другой. Я уже не успеваю следить. Теперь всем занимается какой-то человек в Атланте.

— Понятно. Есть кто-нибудь, с кем я могу поговорить о ваших активах?

— Не знаю. Зачем вам вообще разговаривать с кем-то о моих активах?

— Налоговая служба может потребовать подтверждения ваших активов.

Саймон понятия не имел, о чем говорит, но ссылка на Налоговое управление могла немного ее напугать.

— Уолли сказал то же самое, — пробормотала она.

Это насторожило Саймона, но он решил пока не цепляться и надавить позже. Сделал вид, что не расслышал последней реплики, многозначительно взглянул на часы и сказал:

— Хорошо, я начну работать. Давайте встретимся через пару дней и посмотрим черновик.

— Что это?

— Первая версия нового завещания. А пока подумайте, пожалуйста, какие благотворительные организации и фонды вы могли бы туда включить.

— По-моему, мы уже это обсуждали. Я же сказала, что любимых благотворительных организаций у меня нет.

Ни благотворительности, ни друзей, ни семьи, ни дальних родственников. Ни одного человека, которому достанется состояние, когда его дорогая Нетти отправится на тот свет. Возможно, именно поэтому Уолли Такерман не назвал в завещании ни одной конкретной некоммерческой организации. По сути, его схема оставляла все новому фонду, который после похорон превратился бы в личную копилку Уолли, с добрым десятком способов перекачивать деньги себе в карман. Саймону неприятно было это признавать, но завещание Уолли впечатляло, хотя представляло собой совершенно неприкрытую попытку заграбастать деньги.

Саймон поклялся сделать лучше. Надел колпачок на ручку, собрал записи и сказал:

— Есть еще один момент, Нетти. Я не могу составить завещание, не проверив ваши активы. Для большинства моих клиентов это не особенно нужно, потому что они небогаты. Но вы относитесь к другой категории.

Она пустым взглядом смотрела в окно, словно пришло время еще немного вздремнуть. Покачала головой и тихо произнесла:

— Все эти юридические дела…

— Знаю, знаю. Но важно все сделать правильно. Ваше нынешнее завещание — сплошная путаница, и оно позволит Уолли Такерману в итоге получить большую часть денег. Это неправильно.

Она выглядела так, будто вот-вот заплачет.

— Я чувствую себя такой дурой.

— Перестаньте. Я все исправлю. Но мне нужно имя вашего брокера в Атланте.

— Бадди Браун.

Саймон повторил имя про себя. Почему-то «Бадди» совсем не вязалось с этой профессией. Он снял колпачок с ручки и записал имя на бумажной салфетке.

— А фирма как называется?

— Appletree… дальше что-то.

Она словно угасала: веки затрепетали, голос становился все тише, будто от усталости. И впервые Саймон задумался о ее дееспособности. Перед ним сидела пожилая женщина, которая вдруг стала выглядеть еще старше.

Держись, старушка.

Среди множества мыслей, грохотавших в голове, была и проблема двух свидетелей для нового завещания: им придется подтвердить, что Нетти находилась «в здравом уме и твердой памяти». Обычно это была чистая формальность — Матильда и секретарша из соседней конторы просто подписывали бумаги. Ну что ж. Еще одна задача на потом.

Он проводил Нетти до машины и смотрел, как она уезжает по встречной стороне дороги, держа одну ногу на тормозе.

У Саймона был план, ужасный, но все-таки план, как освободиться от Полы. А вот от Матильды он никуда не денется. Она работала у него двенадцать лет и могла с закрытыми глазами заниматься юридической практикой — во всяком случае той скромной ее разновидностью, которой занимался он. Матильда прекрасно знала свое дело, отлично разбиралась в технике, никогда не опаздывала, профессионально обращалась с клиентами и умела ладить с адвокатами и судьями. Вопреки вранью, которым Саймон кормил Элеанор Барнетт, Матильда была осмотрительна и, насколько ему было известно, ни разу не нарушила сколько-нибудь важную конфиденциальность.

Они старались не лезть в личную жизнь друг друга, и Саймон ничего не рассказывал о нынешней размолвке с Полой. Иногда они спорили и препирались, но всегда наедине и никогда не заходили слишком далеко. Когда-то Матильда любила флиртовать, но ее попытки с мужчинами раз за разом заканчивались неудачей, и теперь она, похоже, махнула рукой на романтику. Они с Саймоном никогда не прикасались друг к другу — даже не обнимались на прощание после долгого рабочего дня. Физического влечения не было, к взаимному облегчению. Более того, оба твердо держали дистанцию и не проявляли ни малейшего интереса к чему-либо за пределами отношений начальника и сотрудницы. В первые годы совместной работы Саймон порой с одобрением поглядывал на ее ноги и зад — примерно так же, как смотрел на большинство молодых женщин, — но теперь старался этого не делать. Ей было всего тридцать девять, на три года меньше, чем ему, и год за годом она понемногу прибавляла в весе. В кухонном холодильнике стоял целый набор диетических напитков, смузи без сахара, протеиновых коктейлей, «обедов в бутылке», травяных очищающих смесей — всякая дрянь из рекламы по кабельному телевидению. Судя по всему, ничего не помогало, но Саймон лишь наблюдал с усмешкой и, разумеется, никогда бы не подумал это прокомментировать.

Тилли — так он называл ее только про себя — каждое утро появлялась ровно в восемь, ни минутой раньше, и каждый день уходила ровно в пять, ни минутой позже. В зависимости от обстановки она могла сдвинуть час обеденного перерыва, чтобы сбегать по делам, но никогда не есть — по крайней мере так утверждала. Саймон уважал ее за четкие границы. По выходным она не работала вне зависимости от срочности, хотя, по правде говоря, мало какое из «открытых» дел на столе Саймона можно было считать срочным. После окончания рабочего дня Матильда не отвечала на звонки, даже от него. Отдыхала во все федеральные праздники, а летний отпуск — десять полных рабочих дней — планировала еще в январе.

Чтобы укрыться от ее рентгеновского взгляда и вечного подслушивания, а заодно подготовиться к неизбежному решающему столкновению с Полой, Саймон создавал собственный тайный мир. Он практически жил наверху, в Шкафу, дверь которого всегда держал запертой. Если Тилли знала, что он проводит там большинство ночей, то пока не подавала вида. Впрочем, Саймон не сомневался: знает. Когда речь шла о сплетнях, она впитывала все как огромная губка. У городских юридических секретарей и судебных клерков существовало настоящее сестринство, и почти ничто не ускользало от их внимания.

У Саймона был почтовый абонентский ящик в маленьком городке в восьми милях отсюда и тайный текущий счет в небольшом отделении банка неподалеку. Была кредитная карта с лимитом в десять тысяч долларов и небольшим остатком задолженности — Пола о ней ничего не знала. Год назад он купил недорогой ноутбук и завел анонимный адрес электронной почты, отследить который смог бы только профессионал. Иногда использовал его, чтобы делать ставки.

Сейчас с его помощью он разыскивал Бадди, биржевого брокера, когда-то работавшего в Appletree в Атланте. Нетти не ошиблась: Appletree давно исчезла после покупки или слияния с региональной брокерской фирмой из Флориды. Та рухнула под грузом банкротства и уголовных обвинений, после чего ее подхватил крупный калифорнийский дисконтный брокер, продал нью-йоркскому фонду прямых инвестиций, фонд навесил на нее столько долгов, что едва не довел до очередного банкротства, затем фирму продали банку в Техасе, а тот — банку в Атланте. После многочисленных смен названия и адреса то, во что она превратилась, снова вернулось домой. Никакого Бадди обнаружить не удалось. Видимо, он оказался одной из многочисленных жертв ловких маневров, доведенных до совершенства денежными воротилами.

Саймон убил три часа, пробираясь через эти обломки, и остался ни с чем. Скрепя сердце, он позвонил Спейду, местному персонажу, который всегда умел находить деньги. Биография Спейда была темнее, чем у любого знакомого Саймона. Фактически преступник, которому просто ни разу не предъявили обвинения, он брался за что угодно без всяких лицензий — тип вроде Гудини, живущий в тени. Ни офиса, ни сайта, ни визиток, ни телефонного номера, доступного публике. Если правильные люди задавали вопросы, он мог сказать, что работает частным сыщиком или экспертом-бухгалтером, но именно правильных людей Спейд старательно избегал. Деньги он зарабатывал на крупных разводах, когда адвокаты жены шли по следу спрятанных мужем денег. Выкопать грязь из интернета лучше него не умел никто.

— Надеюсь, дело стоящее, — прорычал он, будто Саймон страшно его раздражал.

— И тебе добрый день, Спейд, — ответил Саймон. — Судя по голосу, день у тебя просто замечательный.

— Тебе действительно есть до этого дело?

— Конечно. Я все время о тебе думаю.

— Адвокаты и их вранье.

Саймон быстро вспомнил, что каждый разговор со Спейдом начинался и заканчивался оскорблениями.

— Точно. Слушай, вечером куплю тебе пиво у Чаба.

— Спасибо, сам могу купить.

— Не за что. Надо поговорить, и, как всегда, по телефону нельзя. За свой я не переживаю, но твой наверняка прослушивает какое-нибудь правительственное ведомство. А может, даже иностранная держава.

— Или бывшая жена.

— И она тоже. Встретимся у Чаба часов в десять?

— Если буду не занят. Сегодня Duke играет в гостях у Georgia Tech и дает фору одиннадцать. А мне кажется, будет ближе. Возьму Tech плюс одиннадцать на пять.

Саймон секунду обдумывал ставку.

— Плохая идея. Duke — второй номер в стране, а у Tech поражений больше, чем побед.

— Хочешь рассказать мне что-то, чего я не знаю?

— Пятьсот, правильно? Не пять тысяч.

Спейд играл по-крупному и славился большими ставками. Сам Саймон никогда не ставил на матч больше пятисот.

— Сотен, — буркнул Спейд, словно их действительно кто-то слушал.

— Легкие деньги.

— Тогда ставь или молчи.

— Я в деле. Увидимся в десять, посмотрим матч.

Спейд никогда не приходил вовремя. Когда он появился в половине одиннадцатого, Georgia Tech вел четырнадцать очков, а Duke не мог попасть даже штрафной. У Чаба хватало темных углов, где игроки и жулики вполголоса беседовали за выпивкой, время от времени поглядывая на большие экраны вдалеке. Саймон заранее заказал две кружки разливного пива и луковые кольца для Спейда, который находился между женами и питался кое-как. Спейд сел, принесли пиво. Он сделал большой глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и сказал:

— Я думал, ты держишься подальше от разводов.

— Стараюсь, но это не развод. Моей клиентке за восемьдесят, она одна, детей нет, утверждает, что у нее куча денег. Хочет простое завещание, но дело может усложниться.

— Кому достанутся деньги?

— Пока не знаю. Сначала надо убедиться, что они вообще есть.

Спейд пожал плечами, словно это не представляло проблемы.

— Слушаю.

— Она говорит, покойный муж набрал целую гору акций Coca-Cola и Wal-Mart. Миллионов на шестнадцать. Копил акции, а потом внезапно умер. От первой жены у него двое сыновей, оба проблемные — по ее словам, — и о его активах они не знают. Никто не знает. Старик был скрягой, жили тихо.

— Ей восемьдесят?

— Как минимум.

— Симпатичная?

— Даже не думай.

Спейд рассмеялся и снова приложился к пиву.

— Продолжай.

— След почти остыл. Она говорит, муж работал с брокерской фирмой в Атланте — Appletree. Я покопался, ничего не нашел. Она с кем-то сливалась, переходила из рук в руки и исчезла. Нетти не хочет, чтобы я задавал вопросы о ее портфеле.

— Наверняка ей каждый месяц приходит выписка.

— Наверняка. Только мне она ее не показывает. Поэтому я и подозреваю неладное. И еще потому, что клиентов с такими активами у меня никогда не было.

— Банк?

— Security Trust, тут неподалеку, но там мелочь. Она получает две тысячи в месяц по социальному обеспечению и на них живет. Ездит на «Линкольне», который выпустили еще в прошлом веке. Дом стоит максимум тысяч триста, ипотеки нет. Говорит, старик ненавидел долги. Ребенок Великой депрессии.

— Встречал таких. Даже приятно, знаешь?

Принесли луковые кольца, и Спейд немедленно за них взялся. За три минуты до конца Duke сократил отставание до семи. Жуя, Спейд сказал:

— Duke есть Duke. Никогда нельзя списывать их со счетов.

— Да, но у тебя в запасе восемнадцать очков.

Саймон протянул ему сложенный лист бумаги.

— Ее полное имя и его. Самое основное. Как сказал, я почти ничего не нашел. Гарри умер здесь около десяти лет назад, но в реестре нет наследственного дела. Странно, согласен?

— Очень. Особенно если состояние было большим. Может, он по-прежнему считался резидентом Джорджии. Я проверю.

— И сколько за труды?

— Пятьсот. Разумеется, наличными.

Саймон хотел взять луковое кольцо, но в животе вдруг затянулся узел. Duke забил две трехочковые подряд, и преимущество Tech исчезло.

Спейд сказал:

— Значит, если старушка действительно при деньгах, кому все достанется?

— Мы над этим работаем.

— Просто любопытно.

Duke начал фолить, а Tech забивал штрафные. Видя, как ставка ускользает, Саймон пошел к стойке за еще двумя кружками пива. За десять секунд до конца Tech вел четыре очка. Спейд протянул пустую ладонь.

— Пять, пожалуйста.

Саймон отдал ему деньги.

Профессиональные обязанности снова заявили о себе и потребовали присутствия Саймона в суде, расположенном дальше по улице. Там проходила перекличка по судебному календарю — архаичная трата времени, когда большинство городских адвокатов собирались перед старым судьей, который едва умел включать компьютер, и торговались о датах процессов по делам, которые вообще не стоило подавать в суд.

Пока ждали судью, адвокаты общались, сплетничали и старались выглядеть важными перед толпой зрителей и тяжущихся. Кофе в зале пить разрешалось, а вот пончики, которые один из секретарей почему-то поставил на стол стенографиста, — нет.

Саймон специально затеял с Уолли Такерманом приятную беседу о новом торговом центре, который собирался строить один из клиентов Уолли. Поддерживая разговор, Саймон изображал интерес к торговому центру, а сам думал только о возмутительном завещании, которое Уолли составил в свою пользу и два месяца назад уговорил Элеанор Барнетт подписать.

То, что сам Саймон теперь готовил очень похожее, почему-то казалось несущественным.

Что сделает Уолли, когда она умрет и он помчится в суд открывать наследственное дело по своей версии завещания Элеанор, а почти сразу узнает, что его отменило и лишило силы более позднее завещание, составленное Саймоном Ф. Лэтчем, адвокатом и советником по праву? Мысль была неприятная.

Уолли все говорил о своем торговом центре. Потрясающая новость состояла в том, что новая многообещающая сеть сэндвичных из Калифорнии была близка к заключению долгосрочной аренды, а это непременно привлечет и других солидных арендаторов.

Проблема заключалась в том, что Элеанор понятия не имела, что делать со своим состоянием, и нуждалась в серьезном совете — в мудрости, которой больше никто ей не предлагал. Кто-то должен был ей помочь, и уж точно не этот пустомеля, разглагольствующий о сэндвичах с авокадо. Кроме Саймона, некому.

К счастью, Его Честь наконец собрался с силами, появился и устроился за судейским столом. Саймон сумел вырваться из разговора с Уолли о его сделке и сел за один из столов адвокатов. Salmon Subs? Название аппетита не прибавляло. Саймон содрогнулся от мысли, что часть денег Элеанор может оказаться вложена в подобные предприятия. Уолли славился умением ввязываться в плохие сделки.

Судья взял несколько бумаг, нахмурился и пожелал всем доброго утра. Затем привычно и устало поблагодарил адвокатов за то, что они такие замечательные адвокаты, поблагодарил секретарей и так далее. Прочитал название первого дела и объявил, что процесс начнется через час. Потом продолжил монотонно бубнить.

Саймон задремал, но вовремя спохватился. Мозг снова ожил, когда он попытался представить ожесточенный спор о завещании прямо в этом зале. От одной картины закружилась голова: он сидит за столом своей стороны, а на него пялятся все — присяжные, адвокаты, секретари, зрители, — уверенные, что его поймали с поличным при попытке выманить деньги у старой женщины.

Разумеется, это было бы неправдой: до самой смерти деньги оставались бы у старой женщины. Но дело все равно быстро превратилось бы в кошмар для репутации Саймона. Со временем он мог бы пережить этот кошмар и в конце концов уцелеть — если, конечно, контролировал бы деньги.

Плохих сценариев было слишком много.

• • •

Спейд опоздал всего на пятнадцать минут. Саймон сидел у стойки, склонившись над экраном видеопокера и время от времени поглядывая на баскетбольный матч, который почти его не интересовал. Он заказал две кружки пива и луковые кольца, после чего они устроились в том же темном углу, что и накануне.

— На кого поставил? — спросил Спейд, кивнув на большой экран над стойкой.

— Ни на кого. Tulsa против Tulane. Не сказать, что вопрос жизни и смерти.

— То есть играешь только те команды, которые тебе нравятся. Плохая стратегия.

— Спасибо за совет. Что насчет Элеанор Барнетт?

— Есть кое-какие подвижки. С Гарри Корсаком всё сходится. Родился в 1941-м в Ноксвилле, в 1965-м женился на Бетси, у них было двое сыновей — Клайд и Джерри. Бетси умерла в 1981-м, а в 1989-м он женился на Элеанор Барнетт. Десятилетиями работал в Coca-Cola: сначала на складе, потом его повысили до районного торгового представителя. Благодаря этому он попал в корпоративную программу участия в прибыли и начал покупать акции. В 2002-м вышел на пенсию, четыре года спустя помер. — Спейд сделал паузу, отпил пива и вытер рот рукавом.

Саймон сказал:

— Отлично, а сколько акций?

— До этого и дохожу. Правда в том, что точно узнать не можем. Например, в 1990 году у Coca-Cola было шестьдесят миллионов обыкновенных акций в обращении, ими владели примерно полмиллиона людей и организаций. Большая часть — у крупных игроков: паевых фондов, хедж-фондов, пенсионных фондов. Они обязаны раскрывать свои пакеты. Все это открытые сведения. Например, пенсионный фонд госслужащих Мичигана в 1990 году держал акций Coca-Cola на восемьсот миллионов долларов.

— Несомненно, полезно знать.

— Я просто пытаюсь тебе объяснить, Лэтч, причем очень медленно, понятно?

Принесли луковые кольца, и Спейд начал жевать одно из них. Еще не проглотив, продолжил:

— А вот добраться до имен частных владельцев гораздо труднее, особенно если акции покупали через корпоративный план. Есть записи, что старина Гарри покупал акции Coca-Cola с 1965 года до самой пенсии, но сколько именно — неизвестно. И никаких данных о том, сколько он мог продать по дороге.

— Она говорит, что не продал ни одной.

— А ты всегда веришь клиентам?

— Нет.

— Так я и думал. Сам посуди, Лэтч. Сегодня на Нью-Йоркской бирже проторговали примерно девять миллионов акций Coca-Cola. Вчера столько же, завтра будет столько же. Практически невозможно уследить, кто чем владеет. С Wal-Mart то же самое.

— А сколько акций Wal-Mart сегодня проторговали? — невинно спросил Саймон и тут же пожалел.

— Компьютер у тебя есть? Если умеешь включать, понадобится секунд десять.

Саймон глуповато рассмеялся, пытаясь замаскировать промах. Хрустнул луковым кольцом, покосился на матч и сказал:

— Значит, сколько у нее акций, мы не знаем.

— Понадобится повестка с требованием раскрыть данные. Но вот что интересно. Та контора Appletree, которую она упоминала, много лет назад несколько раз переходила из рук в руки. От нее осталось то, что теперь называется Rumke-Brown, — тихая маленькая фирма по управлению капиталом в неприметном офисе в Бакхеде. Угадай, кто этот Браун?

— Даже не представляю.

— Представил бы, если бы постарался. Бадди Браун, скорее всего, давний управляющий нашей дамы.

— Нашей дамы? Уже заинтересовался?

— Может быть. Потому что Бадди и его ребята с простыми смертными не работают. Чтобы они вообще взялись за клиента, нужно двадцать пять миллионов.

— Оставь ее в покое. Ей восемьдесят пять.

— Знаю. Значит, скоро помрет, а у меня будет дом побольше.

— Прекрати, Спейд.

— Ладно. Она вся твоя.

— Можно держаться профессионального уровня?

Спейд рассмеялся, будто всего лишь шутил, взял еще одно луковое кольцо, запил глотком пива и сказал:

— Они перебрались сюда и купили дом на самом дне рынка. Через два месяца после переезда Гарри хватил тяжелый инсульт, и он умер. В то время он все еще был зарегистрирован как избиратель в Атланте, где они долго жили. А теперь внимание: наследственного производства не было. Для крупного состояния довольно странно, правда?

— Согласен. Если только все активы не находились в совместной собственности.

— Именно. Все, что у них было, принадлежало обоим совместно с правом перехода доли пережившему супругу, поэтому все сразу перешло Элеанор и дело о наследстве не понадобилось. Старина Гарри был парень не промах. Полный супружеский вычет плюс совместная собственность — он перехитрил налоговую службу, а ей досталось все.

— Похоже, он действительно хотел не подпустить к деньгам двух сыновей.

— И этих кровососов, адвокатов по наследствам. Без обид.

— Какие могут быть обиды.

Спейд смотрел матч.

— Я поставил тысячу на Tulsa минус восемь, а они проигрывают двадцать. Помнишь те деньги, которые ты дал мне вчера вечером?

— Похоже, они покидают твой кошелек. Что дальше?

— Думаю, ничего. Можно заплатить хакеру, чтобы заглянул в бухгалтерию фирмы и в ее счет.

— Это преступление.

— Еще бы. Три года назад меня чуть не взяли, помнишь? Я нанял хакера в России, он уже собирался меня сдать, но кто-то добрался до него первым. Схлопотал пулю. Я в тюрьму не собираюсь, Лэтч.

— Я тоже не собираюсь. Значит, можно считать, что мисс Барнетт богата?

— Я бы на это поставил, но всем состоянием — нет. Слишком много неизвестного. Продавал ли дорогой Гарри часть акций? Продавала ли мисс Барнетт? Может, ее состояние куда меньше, а Бадди просто следит за ее деньгами, потому что делает это много лет? Может, после слияния фирм для нее сохранили старые условия? Можно уверенно сказать, что акций у нее много. Сколько — не известно.

— Она знает, но выписку мне, думаю, не покажет. Я уже пытался — отшила.

— Да брось, Лэтч. С твоим-то обаянием? Просто скажи старушке, что не можешь ее представлять, если не знаешь состава активов.

— Пробовал.

— Хочешь, я с ней поговорю?

— Еще чего!

— Шучу, Лэтч. Отдай остаток моего гонорара, надо рассчитаться с Чабом. Tulsa!

— Как всегда, одно удовольствие, Спейд.

Элеанор отказалась снова встречаться в Starbucks: сказала, что чувствует себя там слишком старой, словно в восемьдесят пять существовало место, где она могла бы почувствовать себя молодой. Саймон спорить не стал и предложил встретиться у него в конторе в шесть вечера — после якобы долгого дня в суде и уж точно после того, как Матильда ровно в пять заканчивала работу. Теперь всякий раз, когда речь заходила о ней, Саймон говорил так, чтобы посеять подозрение. Нетти призналась, что и правда ей не доверяет. Вот умница.

Пока что завещание, которое обдумывал Саймон, оставалось для его секретаря полной тайной, и крайне важно было, чтобы так продолжалось.

Нетти отпила газированной воды и сказала:

— Мне очень хочется уже закончить с этим, Саймон. Оно у меня из головы не выходит.

— Понимаю. Осталась пара вопросов. Я составил список примерно из трех дюжин благотворительных и некоммерческих организаций, которые хочу предложить вам для завещания. Ваш доверительный управляющий получит право распределять деньги по своему усмотрению.

— А кто мой доверительный управляющий?

— Ну, сейчас это Уолли Такерман.

— Этот мелкий жулик. Чем больше о нем думаю, тем сильнее его презираю.

— Понимаю. Вы упоминали племянницу и племянника.

Она опустила подбородок. Глаза наполнились слезами. Вдруг она стала очень печальной. С трудом сглотнула и сказала:

— Я упомянула их только потому, что вы спросили о родственниках. Понимаете, Саймон, семьи у меня нет. Родители умерли молодыми. Мы с сестрой Роуз никогда не были близки. Если честно, я ее не особенно любила. Теперь и она умерла, а двое ее детей — мои единственные родственники. Грустно как-то, знаете, прожить жизнь без семьи, без родни.

— Знаю людей, которые назвали бы это благословением, — ответил он, но шутка не сработала.

— Мы с Винсом Барнеттом старались, но детей у нас не получалось. Мы были такие молодые.

— Где сейчас ваш племянник?

— Ох, кто его знает? Последнее, что слышала: бросил жену с детьми и сбежал со студенткой.

Саймон вдруг стал осторожнее в вопросах.

— И вы с ним не общаетесь?

— Никак. Лет пятнадцать назад видела его мельком на похоронах сестры. Он со мной почти не разговаривал. Мы просто друг друга не знаем.

— А племянница?

После долгой паузы она сумела слегка улыбнуться.

— Мэгги. Она, конечно, человек получше брата, но я не видела ее уже десятки лет. Понимаете, Саймон, детство у них было нехорошее, и Мэгги сбежала, как только смогла. Ей пришлось уйти от родителей и брата. Она стала ветеринаром и уехала в Африку, где изучает жирафов — по крайней мере, последнее, что я слышала. Мы не общались с тех пор, как она училась в колледже. Она даже на похороны матери приехать не смогла. Грустная семейка, правда?

— Я видел и похуже. А если оставить деньги фонду, в котором она работает?

— На изучение жирафов?

— Уверен, они делают полезное дело. Вы знаете, как он называется?

— Жираф?

Саймон глубоко вдохнул, что-то нацарапал и спросил себя, не тот ли это момент, когда в голове начинается помутнение.

— Нет, некоммерческая организация, где работает Мэгги.

— О нет, конечно. Я даже не знаю, в какой она стране. К тому же она не удосужилась связаться со мной лет тридцать. С какой стати мне посылать ей чек? Я ведь буду мертва, верно? Когда она его получит?

— Верно. В этом и смысл завещания.

— Значит, Мэгги получает неожиданный чек от своей дорогой тети Элеанор, которую она явно забыла и о которой никогда особенно не заботилась, — и что ей делать? Написать мне благодарственное письмо? Я буду мертва, Саймон. Кто прочитает это письмо?

Уж точно не я, — подумал Саймон, хотя вопрос был превосходный.

— Хорошо, хорошо, забудем о семье. Можете вспомнить хоть кого-нибудь — друга, соседа, кого угодно, — кому хотели бы оставить деньги?

— Нет. Вы уже спрашивали. И Уолли спрашивал. Я сказала нет.

— Но Уолли вы оставили приличную сумму.

— Ничего я ему не оставляла.

— Оставили, Нетти. В пункте 14, разделе A, предусмотрен прямой дар Уолли Такерману — четыреста восемьдесят пять тысяч долларов.

У нее отвисла челюсть. Она покачала головой.

— Мерзкий тип.

— Он вам этого не объяснял?

— Конечно нет. То есть, думаю, нет. Если и объяснял, я не помню. Зачем ему такое делать?

Саймон давно искал возможность заговорить о подарке Уолли. Как он и подозревал, Элеанор о нем не знала, потому что внимательно завещание не читала. Она доверяла Уолли — точно так же, как, хотелось надеяться, будет доверять Саймону настолько, чтобы позволить ему просто объяснить положения завещания: пройтись по главным пунктам и быстро проскользнуть мимо мелкого шрифта.

— Понятия не имею, о чем думал Уолли, — сказал Саймон.

— Вы ведь такого не делаете, Саймон?

— Конечно нет. Это крайне неэтично и, вероятно, основание для лишения адвокатской лицензии.

— Юридическая тарабарщина. Пожалуйста, не пользуйтесь моей доверчивостью.

— В вашем завещании нет никакого дара мне. Точка. Как адвокат по вашему наследству и по трасту я буду иметь право на оплату своих услуг, но все гонорары отражаются в открытых судебных документах и утверждаются судом.

Она выдохнула, явно успокоившись. Наклонилась и коснулась его руки.

— Спасибо, Саймон.

— Я просто делаю свою работу, Нетти. И часть моей работы — защитить ваше имущество и предотвратить неприятности. Поэтому я хочу, чтобы вы оставили немного денег двум пасынкам.

Она резко отдернула руку и нахмурилась.

— С какой стати?

— Потому что при оформлении наследства они могут устроить неприятности. Если узнают, сколько у вас на самом деле денег, почти наверняка наймут адвоката и оспорят завещание.

— На каком основании?

— О, адвокаты бывают очень изобретательны, когда чуют деньги. Придумают сколько угодно претензий. Но вот главное: я включу в завещание условие, по которому человек, оспаривающий завещание, лишается положенного ему дара. Скажем, вы прямо оставляете каждому пасынку по сто тысяч долларов. Если один из них оспорит завещание, рискует потерять эти деньги.

— Какой же вы умный, Саймон.

Он улыбнулся и чуть было не проявил скромность, объяснив, что подобное условие изучают все студенты-юристы на втором курсе, но решил не скромничать и молча присвоил себе всю славу за необыкновенную сообразительность.

— И кроме того, разве Гарри не хотел бы, чтобы его сыновья получили хоть часть денег, которые он столько лет вкладывал?

— Наверное.

— Хорошо. Сто тысяч Клайду и столько же Джерри. Согласны?

— Да, если вы так считаете.

Саймон быстро писал, раздавая ее деньги. Правда, ничтожную их часть.

— Теперь я знаю, что уже спрашивал, но не хотите ли вы оставить что-нибудь друзьям или знакомым?

— Я об этом думала, да. Инес Малберри — моя старая подруга из Атланты. Она сейчас там, в учреждении по уходу, и дела у нее не очень. Ей девяносто один. Вы знаете хоть кого-нибудь в таком возрасте, у кого дела идут хорошо? — Она хихикнула собственной шутке, а Саймон поддержал ее громким смехом. Записал имя и спросил: — Сколько оставим Инес Малберри?

— Э-э… скажем, двадцать пять тысяч.

— Хорошо. Не так уж много. Ей нужна финансовая помощь?

— Ох, боже, нет. Она очень богата. Ее муж работал в Coca-Cola вместе с Гарри и накупил уйму акций.

Тогда зачем вы оставляете ей деньги? Саймон решил не цепляться. Проще было просто вписать Инес в завещание и двигаться дальше.

— Хорошо, включу двадцать пять тысяч. Кто-нибудь еще?

— Нет, больше никто в голову не приходит.

— Хорошо, идем дальше. Я уже спрашивал о фирме в Атланте, которая управляет вашим портфелем, и вы сказали, что это Appletree что-то там, верно?

Она раздраженно закатила глаза и пробормотала:

— Опять начинается.

Саймон сделал вид, что не заметил, и продолжил:

— Как я говорил, мне важно поговорить с консультантом, который там отвечает за ваши акции и прочее.

— Теперь вы звучите как Уолли. И ничего хорошего в этом нет.

Саймон действовал осторожно и давить не собирался. Она уже показала, что никакой верности своим адвокатам по наследству не испытывает, а терять ее он не хотел. Его дорогая Нетти могла стать билетом в более легкую и прибыльную жизнь. Он почти чувствовал запах огромных гонораров, которые маячили впереди.

— Понимаю, но, чтобы в полной мере воспользоваться налоговыми законами, может понадобиться защитить часть ваших активов. А чтобы их защитить, мне нужно знать о них все.

Она закрыла глаза и сильно нахмурилась, словно ее пронзила мигрень. После долгой тяжелой паузы сказала:

— Вы мне не доверяете, правда, Саймон? Не верите, когда я говорю, что у меня есть все эти деньги. — Голос задрожал, она была готова расплакаться.

• • •

На следующее утро Саймон сидел в маленьком зале суда, удаляя голосовые сообщения, и ждал, когда подойдет очередь спорить по ходатайству в деле, которое ему было суждено проиграть. Телефон тихо завибрировал. Неизвестный номер, Атланта. Он быстро вышел в коридор и ответил:

— Лэтч.

— Доброе утро, мистер Лэтч. Меня зовут Бадди Браун, я руковожу фирмой по управлению капиталом в Атланте. Как поживаете, сэр? — Голос приятный, манеры безупречные, возраст где-то между шестьюдесятью пятью и семьюдесятью пятью.

— Хорошо, мистер Браун. Спасибо, что позвонили.

— С удовольствием. Элеанор Барнетт много лет моя клиентка. Я знал ее мужа Гарри в прежние времена. Он слишком рано умер и оставил ей обыкновенные акции Coca-Cola и Wal-Mart. Я не вправе говорить, сколько именно, но могу сказать, что мисс Элеанор прекрасно обеспечена.

— Хорошо, это я уже понял. Я составляю завещание, не очень объемное. Наследников нет, родственников нет, всё — на благотворительность.

— Очень похоже на мисс Элеанор, хотя я не видел ее много лет. Она знает, чего хочет. Удачи, мистер Лэтч.

— Спасибо, сэр.

Похоже, Бадди был человеком немногословным и занятым. Спейд нашел нужного человека, но вопрос о реальном состоянии Элеанор так и остался без ответа. С одной стороны, звонок успокаивал: Бадди подтвердил правдоподобие ее рассказов о богатстве. Можно было смело предположить, что многолетний клиент такой фирмы располагает солидными активами. С другой — Бадди многого не сказал и, казалось, стремился закончить разговор едва ли не быстрее, чем Саймон успел его начать.

Саймон вернулся в зал как раз тогда, когда объявили его дело. Прошел вперед, кивнул судье и сел за стол своей стороны. Его оппонент, старый приятель, начал излагать ходатайство, и судья почти сразу потерял интерес. Саймон едва не усмехнулся. Вот он сидит здесь и препирается из-за бесполезного ходатайства в никчемном иске, а между тем только что заполучил клиентку с ликвидными активами на двадцать миллионов долларов.

У него самого почти не было ликвидных активов, зато хватало долгов; брак опасно трещал по швам; а юридическая контора за восемнадцать лет существования едва выходила в ноль. И все же теперь он смотрел в будущее с улыбкой. Он продолжит строить параллельный мир и вскоре окончательно в нем растворится. Как-нибудь выпутается из совместной жизни с Полой, сохранив место в жизни детей. Постепенно избавится от Матильды, хотя этот план пока еще не оформился. Терпеливо дождется, когда годы возьмут свое и Элеанор Барнетт умрет, а затем ворвется в суд по наследственным делам и возьмет ее деньги под контроль.

Подписание завещания было тщательно спланировано — во всяком случае, так считал Саймон.

Преступником он не был и потому не мыслил как преступник. Как там звучала знаменитая фраза из фильма «Жар тела»? «Совершая убийство, допускаешь десять ошибок. Если сумеешь заранее увидеть семь — ты гений». Или что-то в этом роде. Саймон не собирался никого убивать — да и вообще совершать какое-либо преступление, — но все равно чувствовал себя виноватым. Он составлял списки, таблицы и схемы, а когда все наконец сложилось, дал плану зеленый свет.

Все произошло 27 марта — в день, когда Матильда по случаю своего дня рождения должна была обедать далеко от конторы. Как уже бывало раньше, Саймон попросил о помощи соседей. Тони и Мэри-Бет Ларсоны держали маленькое семейное страховое агентство по соседству с его конторой на Мейн-стрит и нередко заходили засвидетельствовать подписание завещаний. Закон требовал, чтобы двое людей, не состоящих в родстве с «завещательницей» — в данном случае Элеанор Барнетт, — несколько минут непринужденно с ней поговорили и тем самым сняли возможные сомнения в ее дееспособности. Как свидетелям подписания им не полагалось читать завещание — и уж в этом случае Саймон был твердо намерен не дать им этого сделать, — нужно было лишь убедиться, что мисс Барнетт понимает, что делает, и не находится под неправомерным влиянием.

Каждое слово завещания Саймон набрал сам на ноутбуке, а распечатал в тесной ванной комнате, где держал новый принтер, купленный за сто пятьдесят долларов в Wal-Mart. Обычно он в Wal-Mart не ходил, но теперь компания вдруг стала ему чрезвычайно интересна. Как и Coca-Cola. После нескольких черновиков он убедился, что документ выглядит почти точь-в-точь как тот, который могла бы напечатать Матильда. Пять страниц, набитых плотным юридическим языком, который он сумел изложить Элеанор простыми словами — не всегда до конца откровенно.

— Юридическая тарабарщина, — не раз раздраженно говорила она.

Суть сводилась к тому, что после ее смерти состояние перейдет в фонд, не слишком отличавшийся от траста, придуманного Уолли с другой стороны улицы, а затем деньги распределят между множеством местных благотворительных организаций, творящих всяческие добрые дела. Саймон считал, что если оставить деньги в городе, завещание будет лучше выглядеть в глазах присяжных, когда — а он почти не сомневался, что это случится — позже разразится крупная тяжба. Банки продовольствия, приюты для бездомных, клубы для мальчиков, клубы для девочек, отряды Cub Scouts и Brownies, футбольные лиги, центр для пожилых, United Way, братская организация полицейских, дюжина крупнейших городских церквей всех конфессий. Фонд Элеанор Барнетт долгие годы будет дарить улыбки тысячам людей, а Саймон Лэтч станет Санта-Клаусом. Как исполнитель завещания, единственный директор траста и адвокат по наследству он получит полный контроль. Гонорары будут солидными.

В отличие от Уолли, этого жадного мерзавца, Саймон не собирался получать после смерти Элеанор прямую денежную выплату. В самой глубине самого плотного и запутанного пункта своего завещания Уолли спрятал прямой дар самому себе — четыреста восемьдесят пять тысяч долларов. Чтобы найти формулировку, требовалась лупа. Деньги полагались за «накопленные услуги» — расплывчатую и необычную категорию завещательных даров, которой, что неудивительно, никто не дал определения. Нелепо было даже предполагать, будто Элеанор задолжала Уолли такую сумму.

Но неважно. Теперь это ничего не значило. Уолли не получит ни цента ни по составленному им завещанию, ни по тому, которое дорогая Нетти сейчас подписывала в присутствии двух свидетелей.

Как всегда, Саймон режиссировал процедуру и спросил Тони и Мэри-Бет Ларсонов, понимают ли они, что свидетельствуют о ясности ума мисс Элеанор Барнетт. Оба с энтузиазмом ответили «да» и охотно расписались. Все улыбались, кто-то даже хихикал. Саймон нотариально удостоверил обе подписи и тем самым решил судьбу самого дорогого завещания, какое ему когда-либо доводилось составлять.

В благодарность Ларсонам он обычно приглашал их на обед, а сегодня настоял, чтобы Элеанор присоединилась. Приглашение выглядело совершенно безобидным и было сделано от чистого сердца, но имело и скрытую цель. Теперь, одним глазом уже поглядывая в сторону будущего суда, Саймон хотел, чтобы Ларсоны провели с его клиенткой еще больше времени. Они понятия не имели, что весьма вероятно однажды получат повестки и будут давать показания, если вся эта история взорвется. Чем дольше они общались с Элеанор — особенно в то самое утро, когда она подписала завещание, — тем убедительнее будут их свидетельства.

Разумеется, о возможном участии Ларсонов в споре о завещании Саймон не сказал ни слова. Они много лет выступали свидетелями при подписании завещаний, и проблем никогда не возникало. Зачем тревожить их сейчас? Его слегка мучила совесть: он не мог предупредить, что когда-нибудь им могут вручить повестки. Но пока он заставил себя об этом не думать.

Над всем этим Саймон размышлял за тарелкой куриного салата в маленьком кафе в двух кварталах от Мейн-стрит, куда редко заходили адвокаты и завсегдатаи суда. Он не хотел, чтобы Уолли увидел его где-нибудь вместе с Элеанор Барнетт. Та тем временем прекрасно проводила время, болтая с Тони и Мэри-Бет. Ларсоны были людьми дружелюбными, продавали страховки, и Элеанор заметно оттаяла. Общение явно ее оживляло; к салату она почти не притронулась.

Через час Саймон свернул посиделки, соврав, что его ждут в суде.

С завещанием было покончено. Оно было правильно подписано, засвидетельствовано и нотариально удостоверено. Вопрос о гонораре в двести пятьдесят долларов Саймон сознательно проигнорировал: ему не хотелось, чтобы Матильда увидела чек. Пусть Элеанор пока оставит деньги себе. Позже он собирался вернуть их с лихвой.

В конторе Элеанор уже прощалась, когда вдруг о чем-то вспомнила.

— Мы можем минутку поговорить?

— Конечно, — сказал Саймон. Все, что угодно.

— Я не очень понимаю, как это работает, но что теперь будет с Уолли?

— В каком смысле?

— Мы сообщим ему, что у меня новое завещание и то, которое он составил, больше недействительно?

Именно этого Саймон хотел меньше всего. Уолли мог отреагировать плохо и стать непредсказуемым. Мог снова давить на Элеанор, чтобы она опять передумала. Наверняка обрушился бы на Саймона со всевозможными угрозами, хотя вряд ли довел бы дело до конца. Вписать в ее завещание прямую выплату самому себе в размере четырехсот восьмидесяти пяти тысяч долларов — за такое адвокатскую лицензию вполне могли приостановить на год-другой, если не отозвать совсем. Саймон просто не хотел сейчас связываться с Уолли. Их разногласия вспыхнут позже, после ее похорон.

— Закон не требует, чтобы один адвокат сообщал другому, что клиент подписал новое завещание, отменяющее прежнее, — сказал он. — Так просто не делают.

— Мне кажется, сказать надо.

— Не сейчас. Может быть, потом. Причина как раз в том, что клиент — вы — вправе передумать в любой момент. В следующем месяце вы можете решить что-нибудь изменить в новом завещании. Можете даже обратиться к другому адвокату и составить еще одно. — Саймон сам не верил, что произносит такую чушь.

Элеанор улыбнулась и коснулась его руки.

— Никогда так не сделаю, Саймон. Теперь я в таких надежных руках. С Уолли Такерманом я этого не чувствовала. До сих пор не могу поверить, что он пытался забрать мои деньги.

— Давайте забудем. Все уже в прошлом. Оригинал завещания я буду хранить здесь, в сейфе, а вы возьмите копию домой и куда-нибудь спрячьте. Никто не должен видеть ваше завещание, Нетти, понимаете? Друзья, пасынки, домработницы — никто.

— Понимаю.

— Есть еще один вопрос, который мы не обсудили: ваши последние распоряжения. Тема очень деликатная, и, думаю, лучше поговорить за обедом в ближайшее время.

— Вы имеете в виду похороны и все такое?

— Боюсь, что да. Вы живете одна, а семьи поблизости нет — да и вообще нигде нет. Кто принимает решения о вашем лечении? Кому звонят, если вы заболеете? И да, похороны и погребение. У вас есть страховой полис на похороны?

— Да, мы с Гарри купили его много лет назад. Меня похоронят рядом с ним на кладбище Итернал-Спрингс. Очень красивое место.

— Уверен. Я с радостью помогу вам с этими решениями, Нетти, а некоторые из них придется оформить юридически.

— Тарабарщина.

— Знаю. Давайте отложим разговор на пару недель и встретимся за обедом.

— Мне очень нравится выбираться куда-нибудь пообедать, Саймон. И Ларсоны такие приятные люди.

— Тогда пообедаем, — улыбнулся он. Ларсонов он приглашать не собирался.

В тот вечер, в пятницу, проходил второй раунд Sweet Sixteen. Саймону пришла блестящая мысль по-дружески позвонить Поле и предложить всей семье заказать пиццу и посмотреть баскетбол. Она отнеслась без особого энтузиазма, но для их отношений и это было большим улучшением. Детям можно было не ложиться допоздна. Саймон мог переночевать на диване, а если его там случайно обнаружат, они с Полой посмеются и скажут, что он ушел из спальни из-за своего храпа.

Пиццу заказали и ели в гостиной за складными столиками перед большим экраном. Саймон распечатал сетки Sweet Sixteen, и каждый член семьи выбрал победителей вплоть до Final Four. Сам он умело ориентировался по вегасской линии и использовал несколько советов, подхваченных у Чаба. Дэнни и Бак тоже подготовились и уже подначивали друг друга, расхваливая свои гениальные прогнозы. Девятилетняя Джейни выбирала команды по талисманам университетов и цветам формы и после матчей первого раунда накануне еще не ошиблась ни разу. Поле было совершенно все равно, но она мужественно держалась, словно действительно хотела победить. Победителей она выбирала по внешности главных тренеров: подтянутость, привлекательность, хороший костюм, удачно подобранный галстук. Пока у нее было три победы и одно поражение. Каждый внес по пять долларов в общий банк, который достанется тому, кто угадает больше участников Final Four.

Саймону отчаянно хотелось пива к пицце, но алкоголь в доме оказался под запретом. Годом раньше школу потряс скандал из-за вечеринки, которая вышла из-под контроля. Группу учеников первого года старшей школы оставили без присмотра в хорошем доме, и они опустошили шкаф с алкоголем. Один мальчик и одна девочка потеряли сознание, и привести их в чувство не удалось. Вызвали скорую, дети провели ночь в больнице. Они остались живы, но их семьи были потрясены и охвачены стыдом. Школа запаниковала и целый месяц устраивала собрания. Некоторые родители поклялись больше не держать спиртное дома. Пола и прежде пила мало, а после этого заняла жесткую позицию. Саймону оставалось согласиться. Еще одна веская причина жить в конторе.

Шестнадцатилетнего Бака на той вечеринке не было, но большинство участников он знал. Родителей уверял, что пиво тайком не пьет, однако скоро ему предстояло начать водить, и Саймон понимал: когда сын вступит в эту фазу жизни, тут уж все ставки отменяются. Пола была уверена, что они могут подавать пример, следить за занятиями и друзьями детей и уберечь их от того, что хочется делать всем подросткам.

Ей не нравилась и идея с пятью долларами в общий банк. Это же самая настоящая разновидность азартной игры.

Когда первый матч вот-вот должен был начаться, Бак спросил Дэнни:

— Какой тотал?

Не задумываясь, Дэнни ответил:

— Сто двадцать четыре.

Саймона немного удивила быстрота ответа, но он промолчал. Теперь он будет слушать еще внимательнее и надеяться не заметить новых признаков свободного владения букмекерским языком. Азартные игры подростков в интернете, особенно ставки на спорт, становились все большей проблемой.

Пола нахмурилась.

— Что значит «тотал»?

Бак и Дэнни замерли. Саймон решил вмешаться и помочь:

— Общее количество очков обеих команд.

— Я не тебя спросила, — спокойно ответила она. Посмотрела на Дэнни и повторила: — Что значит «тотал»?

— Папа прав. Сколько очков наберут обе команды вместе.

— И на это можно ставить?

— Если хочешь. Я никогда не ставлю. — Прозвучало неубедительно.

— Очень надеюсь. Надеюсь, ты вообще не делаешь ставок.

Бак не отрывал глаз от телевизора.

— Мы сейчас сами ставим, мам. Каждый внес по пять долларов в банк победителю, значит, каждый поставил как минимум пять долларов. Это азартная игра.

Начало матча дало всем возможность перевести дух и насладиться тишиной. Саймон с огромным облегчением понял, что опасный момент миновал, но одновременно окончательно убедился: сыновья на каком-то уровне делают ставки. Потом он придумает, как с ними об этом поговорить. А стоит ли так тревожиться? Ни у одного нет работы, дохода или сбережений. Как большинство подростков, они, казалось, круглосуточно смотрят спорт и знают столько игроков, статистики и сплетен ESPN, сколько Саймон никогда не сумеет усвоить. А что, если они играют и выигрывают? Да, несовершеннолетним незаконно делать ставки в интернете, но добиться соблюдения этих законов на практике было почти невозможно.

А если Бак и Дэнни смогут подбрасывать отцу полезные инсайды?

Джейни уснула еще до десяти. Около одиннадцати Пола решила, что с нее хватит, и пожелала всем спокойной ночи. Еще через полчаса мальчики начали клевать носом, и Саймон отправил их спать. Когда дом затих, он тихо прошел по коридору и вошел в свою спальню. Свет был выключен. Он решил, что жена уже спит. Планировал бесшумно почистить зубы, надеть пижаму и ускользнуть обратно в гостиную.

В ванной его поразила полная бутылка скотча рядом с двумя стаканами и небольшим ведерком со льдом. Он открыл дверь как раз в тот момент, когда Пола включила лампу у кровати.

— Тут бутылка виски.

— Да. Налей две порции и садись в кресло.

Он подчинился. Пять минут они сидели в полной тишине, потягивая скотч в полумраке и отказываясь смотреть друг на друга. Наконец Саймон сказал:

— Спасибо за выпивку. Она мне была нужна.

— Наверное, понадобится еще.

— Хорошо. Какая сегодня тема?

— Не развод. Об этом мы уже говорили. У меня не было секса больше четырех месяцев.

— Смутно припоминаю.

— Там особенно нечего вспоминать.

— Ай. Значит, разговор о сексе?

— Да. Мне сорок один, Саймон, и я не готова отказываться от секса.

— Мне бы тоже не помешало побольше.

— Я хочу секса, Саймон. Но не с тобой.

Удар пришелся под дых, но внешне он не дрогнул. Только слегка пожал плечами и сделал большой глоток из стакана.

— Кто-нибудь уже есть на примете?

— Нет. И бойфренда я не ищу. Последнее, что мне нужно в жизни, — еще одни отношения. Когда мы наконец разведемся, я вообще не представляю, что когда-нибудь снова подумаю о браке.

— Мне он тоже порядком надоел.

Оба глубоко вдохнули и снова отпили.

— То есть ты хочешь что-то вроде открытого брака? — спросил он.

— Брак закончился, мы это уже признали. Теперь пытаемся из него выбраться. А до тех пор я хочу свободы заводить интрижки. Буду осторожна и не стану связываться с женатыми. Мне нужны развлечения, а не неприятности.

В следующие дни Саймон сотню раз прокрутит этот разговор в голове, и больше всего его каждый раз будет удивлять одно чувство: насколько ему все равно. Полу он не любил уже много лет и в тот момент понял, до какой степени она ему неприятна. Мысль о том, что жена будет «развлекаться на стороне», даже возбуждала, потому что ту же свободу он с радостью принимал и для себя.

— Тебе не нужно мое разрешение.

— Нет, но мы должны договориться. Было бы нечестно, если потом при разводе это станет спорным вопросом. К тому же ты адвокат, и я тебе не доверяю.

— Спасибо. А я всегда доверял тебе.

— И я всегда была тебе верна. А ты?

— Да. — Он погремел льдом в стакане, понял, что нужно добавить, и сказал: — Похоже, нам остается только согласиться открыть брак.

— Тебе не нравится?

— Мне на самом деле все равно, что ты будешь делать.

— А мне все равно, что будешь делать ты.

— Хорошо. Договорились.

— Налей мне еще скотча. Я не закончила.

Она заговорила только тогда, когда второй стакан был наполовину пуст.

— Сегодня я виделась с Харриет.

— С Харриет?

— Моим психотерапевтом.

— А, да. Она. Я про Харриет забыл.

— Я давно ее не упоминала.

— Прекрасно, что ты ходишь к психотерапевту, Пола, потому что мне, наверное, тоже не помешало бы. Только я себе этого позволить не могу. Они берут за час больше, чем я.

— Похоже на твою личную проблему.

— Разве мы сейчас не личными проблемами занимаемся?

Несколько лет назад, когда все начало разваливаться, они обсуждали семейного психотерапевта — специалиста, который объяснил бы каждому, насколько на самом деле у другого всё не в порядке, а затем привел бы их обратно к истинной и вечной любви. Ничего не вышло: главным образом потому, что к тому моменту оба уже друг другу осточертели и меньше всего хотели предпринимать жалкую попытку насильно стать счастливыми.

Саймон как-то заплатил двести долларов за час с консультантом, чья настоящая цель заключалась в том, чтобы заманить его еще на десять сеансов. Матильда давала клиентам советы получше, пока они ждали встречи с мистером Лэтчем.

Пола сказала:

— В общем, Харриет считает, что нам надо поговорить с детьми и подготовить их к неизбежному.

Он отпил и задумался.

— Наверное, она права. Так дальше нельзя. Дети взрослеют, и они не глупые.

— Бак и Дэнни уже все про нас поняли. Джейни знает, что что-то не так. Харриет говорит, лучше сказать каждому отдельно. И чем скорее, тем лучше.

Еще один глоток, еще одна долгая тяжелая пауза. Наконец Саймон сказал:

— Хорошо, я поговорю с мальчиками. Ты — с Джейни.

— Думаю, так лучше. Давай завтра днем, по одному. Потом снова закажем пиццу на ужин и посмотрим баскетбол.

— Одна счастливая семья.

— Когда мы с тобой последний раз были счастливы, Саймон?

— Не помню.

— Я тоже.

Оба молча отпили. С расстояния пятнадцати футов он слышал ее дыхание. Пола сидела в постели, опираясь на подушки, одеяло доходило до талии, сквозь прозрачную ночную рубашку почти просвечивала красивая грудь. На мгновение ему было трудно представить, как она ложится в постель с другим мужчиной.

Потом он отпустил эту мысль.

— В соглашении о разделе имущества что-нибудь изменилось?

Она сделала еще глоток.

— По-моему, нет. А у тебя?

— Нет.

По условиям развода они никогда не спорили. Совместная опека над детьми; дети остаются дома, в своих комнатах, с матерью, которая спит там, где и положено. Саймон будет приходить и уходить, когда захочет, но никаких внезапных визитов. Он собирался не пропустить ни одного матча, концерта, школьного спектакля или выпуска. Жизнь будет идти как обычно. Свою долю в доме он переоформит на Полу, а ипотеку продолжит платить. Никаких алиментов жене, зато щедрые выплаты на детей. Сам Саймон будет жить где-то еще. Все должно пройти максимально аккуратно и безболезненно, хотя он прекрасно понимал, сколько существует способов все испортить. Теперь, когда им дали зеленый свет снова ходить на свидания, оставалось лишь вопросом времени, когда кто-нибудь из них влюбится.

Он презирал себя за то, что позволил следующей мысли пробраться в и без того спутанную голову. Подумал о Нетти, ее новом завещании и деньгах. Если все пойдет по плану — а он честно признавал себе, что сорваться может очень многое, — в не столь далеком будущем он будет получать солидные гонорары как адвокат и доверительный управляющий ее наследственным имуществом. Если активов у нее и правда на двадцать миллионов — а он уже убедил себя, что она не преувеличивает, — адвокат вполне мог бы за несколько лет забрать с наследства около десяти процентов, и это не считалось бы ни чрезмерным, ни необычным. Не совсем деньги для безбедной пенсии, но вполне достаточно, чтобы снять давление с маленькой городской практики, которая никуда не двигалась.

Крайне важно было держать эти гипотетические, даже фантастические гонорары подальше от Полы.

На какое-то время ему удалось вытолкнуть дорогую Нетти из головы. Он велел себе наслаждаться моментом. Они с Полой делали гигантские шаги к тому, чтобы вычеркнуть друг друга из совместной жизни, и это расставание давно назрело. Дети пострадают, но дети умеют восстанавливаться. Хотелось верить, необратимого вреда не будет. Почти все их друзья были жертвами разводов и, казалось, остались без шрамов.

Он снова погремел кубиками льда.

— Разговор закончен?

— Да. Я собираюсь спать.

— Не возражаешь, если налью себе еще на дорожку?

— Мне все равно, что ты делаешь. Правда все равно.

Саймон налил себе самую большую порцию за вечер, выключил свет в ванной и вышел из спальни.

На диване он долго не мог уснуть от возбуждения. Снова чувствовал себя студентом из братства и мечтал обо всех хорошеньких девушках из колледжа. Начал с незамужних женщин, которых знал, и перебрал свои шансы с каждой, потом довольно быстро перешел к замужним — но только к тем, чей брак был несчастливым. Там все стало слишком сложно, и он поспешно вернулся к свободным.

Третий скотч наконец сделал свое дело, и Саймон провалился в сон. Проспал несколько часов, проснулся в прекрасном настроении, с ощущением, будто снова свободен, и поправил подушки на диване. Пошел на кухню, сварил кофе и с первой чашкой наблюдал, как рассвет проступает над деревьями во дворе. В семь из темного коридора наконец появилась Пола и вошла на кухню. Он налил ей чашку.

— Думаю сегодня приготовить блины с сосисками.

— Придется сходить в магазин.

— Хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

— Несколько минут тишины, чтобы спокойно выпить кофе.

— Ладно. Я не хочу сегодня говорить детям.

— Почему?

— Потому что это может быть один из немногих дней, когда мы еще все вместе как семья. Может, даже повеселимся. Давай подождем еще неделю-другую.

— Как хочешь.

Она развернулась и унесла кофе в спальню.

В понедельник утром Саймон, в спортивных шортах и футболке, вывалился из Шкафа, спустился вниз и сел за стол. Еще не было семи, так что до прихода Матильды, которая начнет расписывать ему неделю, оставался целый час. Ему требовалось куда больше часа. Ему надо было сидеть в тики-баре на каком-нибудь пляже, держать высокий стакан со льдом и смотреть на накатывающие волны, пока голова не заполнится бессмысленными мыслями.

Если не считать веселья с детьми, выходные выдались тяжелыми. Он все еще привыкал к тому, что жена теперь вышла на охоту, и в этом направлении дела постепенно шли лучше. Настоящей бедой был турнир. Его разносили в пух и прах. В семейном конкурсе прогнозов Джейни, по-прежнему выбирая по талисманам, угадала десять матчей и ошиблась всего в двух. Пола, по-прежнему выбирая победителей по тому, кто из тренеров лучше одет, шла девять к трем. Бак и Дэнни были на равных. Саймон — серьезный игрок и истинный эксперт — угадал четыре матча и ошибся в восьми. Последнее место.

Но проигранные дома пять долларов были ничем по сравнению с разгромом у Чаба, где он ушел в минус на семь тысяч — личный рекорд. Саймон был уверен, что вернет деньги на Final Four, однако уверенность уже пошатывалась.

Он пил крепкий кофе и заглядывал к нескольким интернет-гуру по ставкам, которые с важным видом выдавали проницательные разборы и одновременно страховали себя всевозможными оговорками: один выбирал Duke, другой Kentucky, третий Wisconsin. Что прикажете делать отчаявшемуся игроку? Саймон посмотрел ежедневник и увидел впереди только ту же тягомотину. За всю неделю потенциальных гонораров набиралось не больше двух тысяч долларов.

Final Four. В турнире, а значит и в сезоне, оставалось всего три матча. Когда-то, в далеком уже начале января, Саймон был в плюсе на четыре с половиной тысячи. Во время матчей конференций баланс прыгал туда-сюда, и регулярный сезон он закончил с прибылью в три тысячи. Когда выигрывал — хотел играть больше. Когда проигрывал — хотел играть еще больше, чтобы отыграться. Но, как всегда, сохранял концентрацию и знал предел. Во всяком случае, сам себе это постоянно повторял.

Final Four. Wisconsin, Duke, Michigan State и Kentucky. Ни одну из них он не выбрал две недели назад, когда все болельщики без исключения во время лихорадки заполнения сеток вдруг стали гениями. Он перестал переживать и вернулся в Шкаф, где ухитрился принять еще один душ в дешевой стеклянной кабинке, которую клиент установил ему за пятьсот долларов. Вода была едва теплой и почти капала из лейки, на которой разрасталась какая-то зловещая плесень. Саймон бился локтями о шаткие стеклянные панели и управился меньше чем за минуту. Быстро надел брюки хаки, белую рубашку и галстук и спустился на кухню конторы за новой порцией кофе. Настоящей кухни в Шкафу не было.

В холодильнике он заметил новую коллекцию упаковок с диетическими напитками, аккуратно выстроенных на стороне Тилли. Газировка со вкусом спаржи и других зеленых овощей. Похудение практически гарантировано. Саймон улыбнулся, покачал головой и почти пожалел бедняжку, которая сражалась с лишними килограммами.

Ровно в восемь ее не было. Саймон прислушивался к входной двери и другим привычным звукам, которыми сопровождался приход секретаря. Она почти никогда не опаздывала. В восемь пятнадцать он подумал позвонить, уверенный, что что-то случилось. Но подождал, и в половине девятого услышал знакомый шум. Обычно она стучала в дверь и говорила: «Доброе утро, Саймон». Когда в половине девятого она так и сделала, он уткнулся в документ, изображая человека слишком занятого, чтобы тревожиться из-за ее опоздания.

Она вошла.

— Знаю, уже половина девятого, но у меня теперь новый график. С этого дня буду приходить в это время и уходить в половине шестого.

То, что она решила все сама, даже не спросив его, раздражало, но Саймон изобразил безразличие, словно ему было совершенно все равно, когда она приходит и уходит. С женой было то же самое. Он строил планы избавиться от обеих.

— И почему?

— Я записалась в новый спортзал, занятие идет с половины седьмого до половины восьмого. Мне нужно успеть домой, принять душ и все такое.

В отчаянных поисках подтянутого и гибкого тела она уже несколько раз меняла спортзалы — без всякого успеха.

— Хорошо, попробуем, — сказал он, формально не соглашаясь и не возражая.

На секунду ей захотелось настоять на своем и обозначить собственные границы, но утро понедельника — не лучшее время для ссоры. Она прикусила язык, выдавила улыбку и повернулась к двери. Когда Матильда выходила, Саймон по привычке проводил ее оценивающим взглядом. Неужели спаржевая газировка работает? Или новый спортзал? Ему кажется — или Тилли действительно сбросила несколько фунтов? А может, просто теперь, получив дома зеленый свет, он вполне естественно смотрит на женщин другими глазами?

Одно было ясно: в списке десяти способов основательно испортить себе жизнь секс с сотрудницей входил в первую тройку. Законы о сексуальных домогательствах были беспощадны.

А азартные игры где в этом списке?

Мысли снова вернулись к Final Four, но тут зазвонил телефон. Где-то там раненые и разъяренные люди нуждались в адвокатах.

Через десять минут Тилли просунула голову в щель двери.

— Саймон, есть минутка?

— Конечно.

Он еще не работал — все размышлял над бесплатными интернет-советами вегасских букмекеров.

Она шагнула в кабинет.

— У меня до сих пор открыто дело Элеанор Барнетт. Она давно не звонила. Закрыть?

Саймон на секунду задумался, будто решение и правда требовало размышлений.

— Подожди еще неделю-другую. Сомневаюсь, что она вернется.

Тилли кивнула и исчезла. Вернулась к своему столу и сделала заметки на iPad — исключительно для себя. Она только что поймала начальника на лжи, причем, вероятно, значимой, хотя точно не знала. Подруга, работавшая в агентстве недвижимости, видела Саймона в кафе в прошлую пятницу, когда Матильда взяла выходной. Он обедал с Тони и Мэри-Бет Ларсонами и какой-то пожилой женщиной. Матильда позвонила Мэри-Бет обсудить страховой вопрос по одному из их клиентов. Они постоянно разговаривали и любили местные сплетни. Как бы между прочим Матильда спросила, не были ли они с Тони свидетелями при подписании завещания в прошлую пятницу. Мэри-Бет замялась — ровно настолько, чтобы вызвать подозрение, — и ответила: да, были. У некой мисс Элеанор Барнетт, очень милой женщины.

Матильда спокойно приняла ответ, словно и так обо всем знала, и закончила разговор. Если Элеанор Барнетт подписала завещание, кто его напечатал? За двенадцать лет работы с Саймоном они подготовили и подписали сотни завещаний, и, насколько она помнила, он не напечатал ни одного. И никогда не проводил подписание без участия Матильды.

Саймон был человеком непростым и недостатков у него хватало, но лжецом он не был. Рассказывая истории и травя байки, мог приукрасить не хуже любого, но в серьезных вопросах не лгал никогда.

До сих пор.

• • •

За обедом с Тони и Мэри-Бет Ларсонами Саймон не мог не заметить, как впечатлил Нетти салат «Цезарь» с курицей гриль, хотя тот выглядел не первой свежести. Он подозревал, что обычно старая вдова, редко готовившая для себя, питалась пресной едой из банок.

Саймон пригласил ее еще на один обед. Она приняла с огромным энтузиазмом, что неудивительно. Он предложил китайскую кухню, потом афганские кебабы, потом фалафель. О последних двух она никогда не слышала, а к первой относилась с подозрением. С большим терпением Саймон объяснил, что любит еду со всего мира и хочет, чтобы она тоже попробовала. Если что-нибудь не понравится — ничего страшного. В следующий раз просто пойдут в другое место. Игра началась. Ей не терпелось выбраться из дома. Он предложил заехать за ней, главным образом потому, что ему было любопытно посмотреть, где и как она живет. Если ее «Линкольну» пятнадцать лет, то что там с мебелью и коврами? Он предполагал, что вкусы у нее простые, но не было ли это все спектаклем, чтобы обмануть родных и друзей и не подпустить любопытных к своему состоянию? Саймон тратил на такие размышления слишком много времени.

Нетти решительно его отшила и настояла, что встретятся в ресторане. Она гордилась тем, что все еще водит сама, тогда как у большинства ее друзей ключи уже отобрали. Кто вообще эти друзья? Ему предстояло узнать еще очень многое.

Они встретились в греческом ресторане, где Саймон уже бывал и который ему нравился. Заведение находилось на окраине, у главной трассы в сторону Вашингтона, достаточно далеко от Мейн-стрит. Саймон отчаянно хотел исключить любую возможность случайно встретить за обедом Уолли Такермана — такое случалось, может быть, раз в год. Вероятность была ничтожной, но странности случаются, и последствия подобной встречи он представить не мог. Сначала подозрения, потом обвинения, потом ссоры и так далее. Уолли немедленно решил бы, что Саймон переманивает его клиентку — причем богатую.

Они заказали рагу из баранины с кебабами, довольно тяжелые блюда, с питой и водой. Элеанор захотелось узнать о его семье. Своей почти не было, и чужая вызывала любопытство. Саймон попытался вернуть разговор на ее сторону стола. Хвастаться детьми ему совершенно не хотелось, а о разваливающемся браке он тем более не собирался рассказывать. Он нарисовал приятную картину домашней жизни и решил, что позже сможет быть откровеннее. Спросил о ее пасынках, Клайде и Джерри Корсаках, и мгновенно понял, что полез не туда. Племянница и племянник по-прежнему оставались загадкой. Прошло не меньше сорока лет с тех пор, как вся семья в последний раз собралась на летние выходные в Катскиллах. Встреча закончилась катастрофой и разогнала всех в разные стороны — по-видимому, навсегда.

Тогда она была замужем за Винсом Барнеттом. Совершенно очевидно, что Винс был ее любимым мужем, первой любовью. Они рано поженились, отчаянно пытались завести детей, много путешествовали, потому что оставались бездетными, а когда Винс внезапно умер в сорок лет, Элеанор была раздавлена.

Примерно через сорок пять минут обед стал утомительным. Интересов у Нетти, похоже, было мало, из дома она выбиралась редко. Часами смотрела дневные телепередачи и собирала пазлы. Они попрощались на парковке, и Саймон наблюдал, как она петляет прочь: одна нога на тормозе, машина идет сразу по двум полосам, а раздраженные гудки сзади она будто не слышит.

По дороге в контору его не отпускала назойливая мысль, что она может прожить еще десять лет. Затем он разозлился на себя за то, что снова думает о ее смерти. Крайне важно было перестать думать о ее завещании и сосредоточиться на том, чтобы просто быть ей другом.

Перебрав с десяток жалких отговорок, чтобы отложить неизбежное, Саймон и Пола наконец пришли к соглашению — редкий случай. Они поговорят с детьми одновременно, а потом как-нибудь переживут последствия. Причинят боль, как следует поплачут, затем будут собирать осколки. Успокаивали себя тем, что многие их друзья выдержали такие же ужасные разговоры и потом жили дальше. С детьми все будет в порядке.

В пятницу вечером Саймон повез Бака и Дэнни в торговый центр на фильм, а после они ели мороженое в фуд-корте с видом на безвкусный искусственный водопад. Как вообще начать такой разговор? Простого способа не существовало. Он прочистил горло.

— Думаю, вы, ребята, понимаете, что мы с мамой в последнее время не очень ладим.

Мальчики переглянулись, и в их глазах читалось все. Они понимали, что этого не избежать, но этого разговора не хотели. Момент, которого оба боялись, настал.

— Поэтому ты спишь в конторе? — спросил Бак.

— Да. — Когда скрывать стало бессмысленно, Пола сказала детям правду. — Мы решили развестись.

Он дал слову повисеть в воздухе несколько секунд, наблюдая за реакцией. Дэнни, младший, был чувствительнее: глаза увлажнились, хотя он явно старался держаться. С Баком будет труднее.

— Мама говорит, ты ее больше не любишь.

— Я всегда буду любить вашу маму. Мы дали жизнь вам двоим и Джейни и невероятно вами гордимся. — Он много раз репетировал эти слова, и сейчас они прозвучали плоско и слишком заученно. — Но то, что любишь человека, еще не значит, что можешь с ним ужиться. Мы с мамой просто больше не можем ладить.

Для шестнадцатилетнего и четырнадцатилетнего — да и вообще для любого ребенка — это звучало как непроницаемая чепуха. Все дети хотят, чтобы родители были вместе и счастливы.

— Почему вы не можете ладить? — спросил Дэнни.

— Потому что иногда люди влюбляются, женятся, заводят детей, а потом отдаляются. Каждый из нас занялся своей жизнью, и… ну, все изменилось.

Бак сказал:

— Значит, ты винишь нас?

— Нет, Бак. Я вас не виню. И вообще никого не виню, кроме себя. Давайте сразу это проясним. Ваша мать не сделала ничего плохого, и я тоже. Никаких проступков тут не было. Мы любим вас с Дэнни и Джейни и намерены поддерживать во всем. Просто нам с мамой больше не нравится находиться рядом друг с другом.

Мягко сказано. Правда заключалась в том, что они с Полой друг друга терпеть не могли. А что до плохого поведения, ему оставалось только гадать, с кем она встречается на стороне. Сам он, получив зеленый свет, определенно вышел на охоту, но пока безуспешно.

Мальчики замолчали, окончательно запутавшись. Саймону оставалось поставить еще несколько галочек, и он быстро перечислил:

— Я никуда не уеду, не женюсь на другой, не пропущу ни одного матча, тренировки, дня рождения или Рождества. Я буду рядом, как всегда. И мне очень жаль, что все так происходит. Нам с мамой обоим жаль. Когда мы поженились семнадцать лет назад, то и представить не могли, что до этого дойдет.

За соседним столиком устроилась компания девочек, и Бак кого-то из них узнал. После долгого молчания он сказал:

— Можно просто домой?

— Конечно.

Дома было не легче. Джейни сидела на одном конце дивана, Пола — на другом. Обе уже час плакали. Новость разбила Джейни сердце. Пола чувствовала себя ужасно оттого, что сама сообщила дочери и потом смотрела, как та буквально растаяла в слезах. Когда Саймон с мальчиками вернулись, глаза у обеих оставались красными и опухшими. Дэнни проигнорировал мать и сестру, ушел прямо к себе и хлопнул дверью. Бак рухнул в большое кресло у телевизора. Саймон поцеловал Джейни в макушку, но ничего не сказал. Жену он не замечал, она отвечала тем же. Долго сидели молча, каждый смотрел в пол, на подушку — куда угодно, лишь бы взгляд не встречался с чужим. Для семьи это был мучительный и ужасный момент, но Саймон знал: все оправятся и пойдут дальше. Пола, несомненно, тоже хотела выдержать еще час-другой, лечь спать и проснуться утром с одним огромным препятствием позади.

Можно будет отвести детей к психологу. На мгновение жизнь будто остановилась, но дальше каждый день станет легче. Родители намеревались окружить их любовью и вниманием и помочь взрослеть. Во всяком случае, именно это они себе повторяли.

И оба родителя столь же твердо хотели держаться друг от друга подальше.

Первой тишину нарушила Пола:

— Как кино?

Бак пожал плечами.

— Нормально.

— Еще одно хочешь посмотреть?

Снова пожатие плеч.

— Можно.

Саймон поднялся.

— Сделаю попкорн.

• • •

В тот вечер у Чаба гремело. В одном углу местный мастер бильярда играл крупную партию, а вокруг толпились игроки и без конца комментировали. На трех больших экранах шли матчи NBA, постоянные посетители ругали судей. В другом углу орал музыкальный автомат. Саймон нашел место у стойки и устроился перед экраном видеопокера. С другого конца Валери кивнула ему и вскоре принесла бурбон с имбирным элем.

— На кого подаешь, Лэтч? — спросила она обычным своим приветствием.

— Всех, — улыбнулся он.

Она ушла дальше, чтобы оскорбить следующего клиента.

Алкоголь был Саймону необходим, и он сделал большой глоток. Покосился на телевизор над рядами бутылок. Heat против Rockets — матч так себе, а он чуть было не поставил пятьсот долларов на Rockets с форой.

Заглядывать к Чабу хотя бы раз в неделю было важно. Надо создавать впечатление, что жизнь прекрасна, что он по-прежнему в игре и его совершенно не беспокоит минус в шесть тысяч триста долларов. Именно столько он был должен Чабу, плюс еще тысячу четыреста одному офшорному интернет-сайту, формально незаконному. Великий отыгрыш на Final Four так и не случился.

Чаб в конце концов появился, как Саймон и ожидал, и, двигаясь к нему, по дороге успел пообщаться с половиной зала.

— Как жизнь, адвокат Лэтч? — широко улыбнулся он.

— Все то же, Чаб. Ты как?

— Отлично. Игроки по-прежнему проигрывают, бизнес процветает. Правда, федералы беспокоят. Если они узаконят ставки в интернете, мне конец. Думаешь, это случится?

— Кто знает, Чаб? Игровой мир меняется.

— Еще как. Каждый год новые правила. Ребята из Вегаса тратят состояние, чтобы подкупить Конгресс и защитить себя, но ветер им сейчас встречный. Индейцы со своими казино вообще распоясались. Со счетом у тебя все нормально?

Со счетом у тебя все нормально? Иными словами: Ты понимаешь, что должен заведению шесть тысяч триста и не платишь? И понимаешь, что никогда еще не залезал так глубоко?

Саймон улыбнулся — как ему показалось, успокаивающе, хотя улыбка вышла такой же фальшивой, как и все остальное.

— Конечно, Чаб. Я не беспокоюсь. А ты?

— Если ты не беспокоишься, Лэтч, то и я не беспокоюсь. Но давай понемногу гасить долг, ладно?

А иначе что? Саймона раньше никогда не прижимали, и давление ему не понравилось. Он жестко посмотрел на Чаба, потом снова повернулся к экрану. Чаб больше ничего не сказал и растворился в толпе. Ходили слухи, что у него есть неприятная сторона, связи с преступным синдикатом в Нью-Джерси, доли в стрип-клубах во Флориде и тому подобное. Чаб держал дела при себе, но слухи все равно кружили. Большинству преступников нравился ореол мутности.

Откровенно говоря, Саймон всегда посмеивался над разговорами, будто Чаб — какой-то криминальный босс с большими амбициями. Они познакомились пятнадцать лет назад, когда Чаб открыл первый бар всего в трех кварталах отсюда, и с тех пор тот был его букмекером. Чаб много зарабатывал на ставках и видеопокере, а его бары пользовались успехом. От наркотиков держался подальше, понемногу вкладывался в недвижимость — торговые центры и жилые дома. Саймон знал лишь самое общее, потому что юридические дела Чаб поручал другому адвокату. Мутному типу, которого Саймон избегал.

Он ушел из бара, дошел до конторы, поднялся по задней лестнице и почти в два ночи вошел в Шкаф. Разделся до трусов, растянулся на кровати — дешевой, привезенной когда-то с блошиного рынка, — и уставился в потолок. Единственный свет — тусклая полоска от фонаря на Мейн-стрит. Центр города стоял мертвенно тихий, в такой час машин не было.

Восемнадцать лет юридической карьеры — и вот он докатился до хлипкой кровати с тонким матрасом без пружинного основания и простынями, которые не стирал уже несколько недель. Прятался в крохотной самодельной квартире, потому что… ну, потому что она принадлежала ему, а больше идти было некуда. Может быть, когда документы на развод подадут, сплетни подтвердятся и весь город узнает, что они с Полой расходятся, он сможет снять настоящую квартиру — с плитой и нормальным холодильником. А пока в миле отсюда семья спала с комфортом в хорошем доме, который они с Полой купили восемь лет назад, едва получив ипотеку, потому что и тогда уже жили на пределе. Этой самой ипотеки оставалось еще двадцать два года — по две тысячи восемьсот в месяц, двенадцать безжалостных месяцев в году, — и платить каждый цент вскоре предстояло ему. Свою долю в доме он переоформит на Полу, но платежи продолжит, потому что семья привыкла к такому уровню жизни.

В финансовом отношении он был разорен, и улучшений не предвиделось.

Стоило ли оно того? Стоило ли ради свободы от Полы и ухода от детей обрекать себя на бедность? Он говорил себе, что да, что ему всего сорок два и он вполне способен на большое возвращение. Возвращение куда? За первые восемнадцать лет карьеры богатства он как-то не нажил. Почему следующие восемнадцать должны быть другими?

Ему требовалась еще одна выпивка. Саймон поднялся, спустился в кабинет и открыл запертый шкафчик, где держал бар.

На четвертый совместный обед они отправились в чуть более респектабельный корейский ресторан, о котором Саймон слышал только хорошее. На столах лежали скатерти и полотняные салфетки, обстановка была спокойнее, чем в некоторых прежних забегаловках. Они уже попробовали греческую, тайскую и афганскую кухни, и, хотя Нетти их обеды очень нравились, разнообразие кухонь особого впечатления на нее не производило. Кроме того, она без малейших колебаний позволяла Саймону платить каждый раз. Он платил, ругаясь лишь про себя. Обеды были частью его великого плана обольщения.

Она послушно изучала меню, совершенно в нем потерявшись. Саймон снова взял все в свои руки и заказал традиционные блюда: манду — обжаренные пельмешки с рубленой свининой; лапшу чапчхэ — тонкую, почти прозрачную, с нарезанными грибами, морковью и шпинатом; и всеобщего любимца — корейскую жареную курицу, особенно хрустящую благодаря рисовой муке. Саймон проследил, чтобы официант понял: им нужна самая неострая курица. О самой острой по городу ходили легенды.

Еще во время второго обеда Элеанор ясно дала понять, что не пьет алкоголь, поэтому вина не будет. Саймону она разрешала заказать бокал, если хочется, но днем он почти не пил. От спиртного вторая половина дня становилась ватной.

Когда официант ушел, Саймон решил перейти к делу.

— Мы ведь еще не обсуждали ваши последние распоряжения, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Когда мистер Корсак внезапно умер, кто занимался важными решениями насчет похорон и погребения?

— Ох. — Глаза у нее увлажнились, она отвела взгляд. — Уже пора об этом говорить?

— Боюсь, что да. Как исполнителю вашего завещания, при отсутствии родственников мне придется принимать эти решения. Если, конечно, вы не хотите поручить их кому-нибудь другому.

— Нет-нет, Саймон. Я доверяю вам.

— Спасибо. Я ценю ваше доверие, Нетти. Какое похоронное бюро?

— Cupit & Moke, в центре. Наверное, они до сих пор работают.

— О, оба давно умерли, но бюро ведут их семьи. Не возражаете, если я посмотрю полис?

— А зачем? Я даже не уверена, что найду его. В ближайшее время пользоваться не собиралась. — Она захохотала собственной шутке, а Саймон изобразил смех.

— И место у вас рядом с Гарри?

— Да. На кладбище Итернал-Спрингс. Лучшее в округе. Я раз в месяц езжу к нему с цветами. Ну, не каждый месяц, но обычно.

— Место оплачено?

— О да, насколько знаю. Счетов сто лет не видела.

— Полагаю, полис покрывает стандартные ритуальные услуги, гроб и все остальное.

— Наверняка. У Гарри был такой красивый гроб, дубовый. За него пришлось доплатить.

— И все же я хотел бы увидеть полис, — сказал Саймон. — Сейчас все больше отходят от традиционного погребения. Многие мои клиенты выбирают кремацию. Вы об этом слышали?

— Кажется, что-то читала. Дотти Уотсон из нашего покерного клуба умерла два года назад, ее кремировали и засунули в стену в мавзолее. Мы думали, семья просто хотела сэкономить.

— Мы с женой выбрали кремацию, — сказал Саймон. — Проще, быстрее и гораздо дешевле. И для окружающей среды лучше. Представьте миллионы людей, которые умерли и были забальзамированы, а теперь все эти химикаты просачиваются в питьевую воду. Надвигается экологическая катастрофа.

Элеанор уже поднесла стакан воды ко рту, но замерла и поставила его на стол.

— Никогда об этом не думала.

— Это правда. Когда человек умирает, сотрудники похоронного бюро накачивают тело всевозможной химией — формальдегидом, фенолом, метанолом, глицерином, — чтобы сохранить его всего лишь до похорон. На самом деле нелепость. Каждый год в землю уходит около миллиона галлонов химикатов. Со временем тело разлагается, и вещества начинают просачиваться наружу независимо от того, какой использовали гроб.

— Надо же… — голос ее затих.

— Кремация — правильный путь, и это определенно тенденция, по крайней мере в нашей стране. Я пришлю вам несколько журнальных статей.

— И никакого гроба, ничего такого?

— Ничего. Прах помещают в урну, а ее — в мавзолей или колумбарий.

— Куда?

— В колумбарий. Это сооружение, где хранят урны с прахом.

Пока в воздухе еще висели мысли о разлагающихся останках, на блюде принесли манду. Маленькие круглые пельмешки из рисового теста пахли восхитительно.

— Давайте сменим тему, — сказала Нетти.

— Хорошая мысль.

Саймон вполне сносно управлялся с палочками, но Элеанор была слишком неопытна. Он предложил пользоваться вилками, и она с готовностью согласилась. Восемь маленьких пельмешков исчезли за несколько минут, как раз когда подали лапшу и жареную курицу. К афганским кебабам Элеанор отнеслась прохладно, как и к острым тайским спринг-роллам, зато хрустящую курицу уплетала с удовольствием. И, по мнению Саймона, ей следовало есть больше. Она выглядела худой и хрупкой — не больной, но пара лишних фунтов не помешала бы.

Официант — молодой американец корейского происхождения с нью-джерсийским акцентом — стал убирать со стола. Саймон спросил:

— Что у вас есть из вкусных традиционных десертов?

— Сейчас принесу, — уверенно ответил тот. — Кофе?

— Конечно.

Элеанор попросила пряный чай.

Через пять минут официант вернулся с небольшой тарелкой кунжутных батончиков с медом. Элеанор откусила один, скривилась и запила чаем.

Саймон спросил:

— Мы закончили разговор о ваших распоряжениях?

— Не знаю. Закончили? Я все еще не уверена насчет этой кремации. Меня можно будет похоронить рядом с Гарри? Мы с ним не особенно обсуждали, что хотим мирно покоиться рядом, на одном участке. — Глаза снова заблестели от слез.

Саймон слушал с улыбкой. Он точно знал, что они с Полой вечность рядом проводить не будут.

— Уверен, ваш прах можно будет поместить рядом с Гарри.

— Но гроба ведь не будет. Только маленькая вазочка или коробка, или…

— Урна. Урна для праха. Их тысячи видов. Все гораздо проще и дешевле.

— Хорошо, я подумаю.

— Спешить некуда, Нетти.

— Очень надеюсь, — сказала она и рассмеялась слишком громко.

В идеальный весенний день в конце мая Саймон ушел из конторы в четыре, оставив Матильду сражаться с телефоном. Он был благодарен уже за то, что тот вообще звонил, хотя непрерывная трель означала: утром его будет ждать целая стопка звонков, на которые надо ответить. По непонятной причине после последнего затишья практика снова оживилась, появились неплохие гонорары. Но впереди маячил развод, который съест деньги, которых у него и так нет. И положение у Чаба лучше не стало. Ставки на матчи NBA вновь оказывались сложнее, чем на NCAA.

Ему ужасно хотелось впервые за несколько недель сыграть девять лунок в гольф, но звал футбол. У Джейни, игравшей за Slash в категории до десяти лет, снова был матч в спортивном комплексе — месте, которое Саймон начинал ненавидеть. Пропустить он не смел: Джейни еще до начала заметила бы, что его нет. Пола, разумеется, приехала заранее, отчасти чтобы доказать, что она более прилежный родитель. Какая разница? За опеку они не воевали.

Он нашел нужное поле — одно из дюжины, на каждом кипела игра, — и увидел Полу, стоявшую в одиночестве у края поля.

— Какой счет? — спросил он, встав рядом и не глядя на нее.

— Один — ноль. Джейни забила на первых тридцати секундах. Ты пропустил.

— Запиши еще одно очко в свой счет.

— Она и правда очень хороша. Тренер хочет, чтобы летом она играла за выездную команду.

Саймон чуть опустил плечи и раздраженно выдохнул.

— Выездную? Вот и лету конец. Сколько игр?

— Десятки. Шесть турниров по выходным. Вашингтон, Балтимор, Шарлотт, Атланта, остальные не помню.

— Прекрасно. И ты, конечно, уже согласилась.

— Нет. Джейни впервые заговорила об этом сегодня за завтраком.

— Сколько?

— Четыре тысячи двести.

— Ты шутишь.

— Нет. Модная форма, поездки, взносы за турниры — все. Плюс оплачиваемый тренер.

— Оплачиваемый тренер? Ей девять лет, Пола.

— Да. Знаю.

Они до сих пор ни разу друг на друга не посмотрели. Месяц или около того назад сидели вместе на трибуне, и легкая беседа быстро стала колючей. Лучше держаться подальше от остальных болельщиков.

Саймон сказал:

— И я уверен, Джейни мечтает провести все лето за футболом.

— Думаю, да. Ее психолог говорит, она хочет как можно меньше бывать дома.

— Ее психолог?

— Да. Уже было два сеанса.

— Почему я об этом не знал?

— Тебя дома нет. Теперь детей воспитываю я. Одна, похоже.

Ему хотелось заорать и выругаться на весь комплекс, но это могло помешать игре и опозорить дочь. И вдобавок дать Поле еще один аргумент. Нужно всегда сохранять спокойствие. Он стиснул зубы и заставил себя улыбнуться.

— Сколько берет психолог?

— Двести пятьдесят в час.

Столько же брал достопочтенный Саймон Ф. Лэтч, адвокат и советник по праву. Он тяжело сглотнул и спросил, вложив в голос максимум сарказма:

— Еще кто-нибудь в семье ходит к психотерапевту, кроме тебя и Джейни?

— Пока нет. Я буду защищать детей, Саймон. Чего бы это ни стоило.

— Можно подумать, я пытаюсь им навредить.

— Развод и без того причинит достаточно вреда.

— И развод — наше совместное решение, верно? Мы оба хотим выбраться из брака и оба согласились развестись.

— Чем скорее, тем лучше.

Мяч вылетел за боковую неподалеку, Джейни подхватила его для вбрасывания.

— Молодец, Джейни! Так держать! — во весь голос крикнул Саймон.

Разумеется, дочь не отреагировала. Он покосился на Полу, а та с отвращением закатила глаза. Ну и стерва. Даже болеть нормально не дает.

Саймон прекрасно понимал: шанс, что Джейни когда-нибудь заработает футболом хотя бы доллар, примерно такой же, как у него добиться решения суда на миллиард долларов против фармацевтического гиганта. Но его мечты уже закончились. Ее только начинались.

— По соглашению о разделе имущества есть какие-нибудь замечания? — спросил он, меняя тему на что угодно, лишь бы не футбол.

И зачем он полез именно в это соглашение?

Она вздохнула и огляделась, проверяя, не слышит ли кто.

— Это правда подходящее место?

— Никто не слушает. Хочешь, я заеду домой, и мы обсудим его при детях?

— Кто его подготовил?

— Я. Я же говорил, что сделаю.

— Так и думала. Мне будет спокойнее, если соглашение посмотрит мой собственный адвокат. И никому из местных я не доверяю, потому что ты всех знаешь.

— Конечно, знаю. В профессии иначе трудно. Но то, что я знаком с адвокатом, еще не значит, что ему доверяю. Вообще-то я не доверяю как минимум половине городских адвокатов, а большинство мне просто не нравится.

— Я кого-нибудь найду.

— Отлично. И заплатишь ему или ей пять тысяч, чтобы придираться к простому, справедливому соглашению, где записано ровно то, о чем мы уже договорились?

— Ты повышаешь голос, Саймон. Пожалуйста.

Матч тянулся, Саймон кипел, Пола злилась, оба хотели уйти, но никто не хотел делать это первым. Джейни сразу заметила бы. Под конец она забила третий гол. Саймон изобразил восторженный крик, одновременно прикидывая, сколько это может ему стоить. Когда мяч ушел за линию на другом конце поля, он развернулся и молча ушел.

На следующей неделе довольно агрессивный господин, плохо одетый и пропахший алкоголем, шумно ворвался в приемную юридической конторы Уолли Такермана на другой стороне Мейн-стрит от здания Саймона.

Фрэн, секретарь с многолетним опытом общения со всяким уличным сбродом, быстро его оценила.

— Чем могу помочь?

— Хочу видеть Уолли Такермана, адвоката, — потребовал он.

— Вы записаны?

— Разве не ты ведешь запись? Конечно ты. И если бы не работала спустя рукава, знала бы, что не записан. И уходить я тоже не собираюсь.

— Хорошо. Назовите, пожалуйста, ваше имя и по какому вы делу.

— Клайд Корсак. А мое дело — не твое дело.

— Как бы то ни было, мистер Такерман сейчас с клиентом. Я с удовольствием запишу вас на завтра, скажем, на три часа.

— Ах, какая деловая. Завтра я не вернусь, потому что сегодня никуда не уйду. Я увижу этого мерзавца прямо сейчас и не отвяжусь.

Уолли как раз находился в библиотеке фирмы — она была ближе к входу, чем его кабинет, — и, услышав громкий агрессивный голос, осторожно вышел посмотреть.

— Все в порядке, Фрэн? — Он выглянул из коридора.

— Ты Такерман? — прорычал мужчина.

— Ну да, я Уолтер Такерман. А вы кто, сэр?

— Клайд Корсак, пасынок Элеанор Барнетт. Нам надо поговорить.

Фрэн поспешно сварила свежий кофе — не то чтобы Клайд его просил, но в тот момент это почему-то казалось необходимым. Уолли усадил его в библиотеке за большим столом и попытался поддерживать разговор о пустяках, пока ждали кофе.

Мужчина пугал. Он явно нехотя вступил в шестой десяток, но изо всех сил цеплялся за свои тридцать: длинные, густые, сальные, плохо окрашенные темные волосы падали на плечи — точь-в-точь выдохшийся рокер из восьмидесятых, который до сих пор колесит по маленьким клубам. Оба предплечья покрывали кричащие татуировки, по шее полз какой-то зеленый паук. Вокруг красных опухших глаз собрались морщины, лоб пересекали глубокие складки. На запястьях висела дешевая бижутерия. В обоих ушах — золотые крестики. Древняя черная кожаная куртка. Байкерские сапоги.

Уолли еще до того, как они сели, подумал, не вызвать ли полицию.

Клайд сказал:

— Мама говорит, ты ей там советы насчет завещания даешь и все такое.

Мама? Когда Уолли консультировал Элеанор Барнетт, он, разумеется, расспросил ее о детях — обычные вопросы. Детей у нее не было. Уолли смутно припоминал упоминание одного или двух детей Гарри Корсака, но без подробностей.

Нервничая, он сказал:

— Ну, э-э, сэр, не помню, чтобы Элеанор говорила о детях. Уверен, она сказала, что детей у нее нет.

— Врешь, черт тебя дери.

— Ничего подобного. Вы сказали, что вы пасынок?

— Да. Я и мой брат. Мама нас вырастила, с помощью папы, конечно.

Красные глаза впились в Уолли, которому становилось все тревожнее.

— Мама говорит, ты ей новое завещание составил. Так?

Уолли напустил на себя возмущенную профессиональную принципиальность.

— Послушайте, сэр, я не могу обсуждать ничего из того, что мисс Барнетт мне говорила. Это конфиденциальная информация, защищенная адвокатской тайной. Она моя клиентка, и ее юридические дела я обсуждать не стану.

Клайд, казалось, вот-вот взорвется, когда Фрэн вошла с кофейником, двумя кружками и бодрым:

— Вот, господа. Свежий кофе.

Налила неловко, и оба совершенно проигнорировали напиток. Она спросила Уолли:

— Мне вести запись?

Прекрасная мысль. На встречах с клиентами Фрэн никогда ничего не записывала, но здесь требовались другие правила. Уолли мог понадобиться свидетель — или, что хуже, кто-то, кто сможет позвонить 911. Фрэн села на дальнем конце стола, приготовив ручку. Клайд на нее даже не посмотрел.

— Ты составил маме новое завещание? — потребовал он.

— Сэр, разглашение клиентской информации — основание для лишения адвокатского статуса. Я могу потерять лицензию.

Клайд расхохотался с издевкой.

— Какой, оказывается, умник. А зубы? Не думал, что можешь потерять несколько зубов? И пару пинт крови.

Уолли сделал вид, что пропустил угрозу мимо ушей.

— Она сама может вам рассказать, я — нет. Вы спрашивали ее?

— Да. Только она не помнит. Говорит, ты напихал в завещание столько юридической чепухи, что она сама не понимает, кому что достанется. Мне положена часть этих денег, потому что заработал их мой папа. Мозги были у него, не у этой старухи.

На долю секунды Уолли встретился взглядом с Фрэн и без слов передал: Звони в полицию. Фрэн нажала клавишу. Помощь, предположительно, уже ехала.

Из глубокого кармана кожаной куртки Клайд выхватил пистолет — небольшой блестящий черный полуавтомат — и молча положил перед собой на стол. Комментарии не требовались. Уолли посмотрел на оружие, и ему стало дурно. Фрэн нажимала клавиши снова и снова.

Позже она вспомнит, что первая мысль почему-то даже успокоила — хотя была чистейшим эгоизмом: сначала он выстрелит в Уолли, а это, возможно, даст ей секунду-другую на бегство. Ей тут же стало стыдно за такую ужасную мысль, и она никому о ней не рассказывала.

Клайд сказал:

— Я хочу увидеть мамино завещание.

Как можно спокойнее Уолли ответил:

— Уберите пистолет, мистер Корсак, если не хотите в тюрьму.

— Ха! Я там уже был. Подумаешь, тюрьма.

— Уберите оружие, сэр.

— Папа никогда не говорил, сколько денег заработал, и уж точно с нами ими не делился.

— Пожалуйста, уберите пистолет.

— Может, я с ним еще не закончил. Хочу увидеть завещание.

— Его здесь нет. Завещания клиентов я храню в банковском хранилище.

— О, как хитро. А банки сейчас закрыты, да? Значит, если я вернусь утром, ты с удовольствием сходишь со мной в банк и покажешь завещание, верно?

— Конечно, если получу разрешение Элеанор.

— На все у тебя ответ есть, да?

Клайд потянулся к одной из кружек, словно собираясь отпить, а потом внезапно плеснул кофе в Уолли. Кружка была полной, кофе — горячим; он залил белую рубашку и попал в лицо прежде, чем Уолли успел отшатнуться.

— Черт! — заорал Уолли.

— Ах ты мерзавец! — заорал Клайд.

— Немедленно прекратите! — закричала Фрэн.

Но Клайд бросился на Уолли и тыльной стороной ладони со всей силы ударил по носу, сбив со стула на пол. Уолли попытался отползти, однако Клайд уже навалился сверху и молотил его руками. Обоим было за пятьдесят, но Клайд участвовал в куда большем числе драк. Он ругался и рычал, избивая адвоката, и, казалось, намеревался убить его голыми руками, когда внезапно грохнул выстрел. Звук был как из пушки, и оба мужчины замерли.

Пистолет оказался у Фрэн. Она целилась в потолок, куда и ушла первая пуля.

— Вон отсюда! — крикнула она Клайду.

Тот медленно поднялся, не отрывая глаз от оружия. Уолли заполз под стол и появился с другой стороны. Из носа обильно текла кровь.

— Вон отсюда! — повторила Фрэн и как-то неопределенно махнула пистолетом в сторону двери.

— Отдай пушку, — сказал Клайд, уже не так уверенно.

— Еще как отдам. Куда хочешь пулю — между глаз или между ног?

Клайд невольно дернулся.

— Уходи сейчас же. Через минуту приедет полиция, им и отдам. Мой сын — коп.

Сын копом не был, но прозвучало убедительно. Возможно, Клайд поверил и решил, что именно сын научил ее стрелять. Как бы то ни было, пора было убираться, пока все части тела на месте.

— Я еще вернусь, — прорычал он, как плохой актер, и исчез, хлопнув входной дверью.

В половине шестого утра Саймон, как обычно, спал, когда рядом с раскладушкой затрещал мобильник. Звонила Матильда — за все годы она ни разу и ни по какой причине не звонила ему в такой час.

— Тебе, возможно, стоит заглянуть на сайт «Gazette». Похоже, вчера под вечер твоего приятеля Уолли Такермана избили прямо в конторе. Он пока в больнице, но, говорят, сегодня выпишут.

— Продолжай.

— Имя Клайд Корсак тебе что-нибудь говорит? Мне смутно знакомо.

— Да, это пасынок Элеанор Барнетт. Помнишь ее? Приходила несколько месяцев назад насчет завещания.

— А, да. Я думала, мы ее дело закрыли.

Не совсем.

— Никак не могла решить. Деменция. Вдова с двумя пасынками, которые хотят денег.

— Ну, он в тюрьме, обвиняют в нападении. Интересно, за что избил Уолли?

— Кто знает? Наверное, опасная у нас профессия.

— Будь осторожен. Увидимся в половине девятого.

«Gazette» была городской ежедневной газетой — толстой от купонов из магазинов и тонкой от новостей, которых здесь, впрочем, почти не случалось, если не считать некрологов и футбольных результатов. Избиение местного адвоката было слишком лакомой историей, чтобы пройти мимо, и заголовок кричал:

«НА АДВОКАТА НАПАЛИ В КОНТОРЕ. ПРОИЗВЕДЕН АРЕСТ».

Слово «напали» звучало куда сенсационнее, чем сухое «совершено нападение». Поместили старую фотографию достопочтенного Уолтера Такермана из справочника коллегии адвокатов, но снимка задержанного не было. Нападавший значился как Клайд Корсак; адрес, возраст, место работы — все неизвестно. Ему предъявили обвинения в нападении при отягчающих обстоятельствах и нескольких нарушениях законодательства об оружии, а также в появлении пьяным в общественном месте и сопротивлении при задержании. Залог назначили в двести пятьдесят тысяч долларов — довольно круто для предполагаемых преступлений, но жертвой был адвокат, а профессия обязана защищать своих. Обвиняемый должен был предстать перед судом позже в тот же день.

Саймон накинул халат, спустился на кухню конторы, сварил кофе и попытался переварить новости. С Элеанор надо поговорить, но он подождет до приличного часа. Случившееся потрясло его и могло развиваться в десятке разных направлений. Ничего хорошего из нападения выйти не могло.

Однако, слушая шипение кофеварки, Саймон сумел найти во всем немного юмора. Беднягу Уолли только что жестоко избили из-за завещания, которое уже тихо отменено, и ни он, ни его «нападавший» об этом понятия не имели.

Потом стало не смешно. Осложнений будет слишком много.

Саймон налил чашку, отнес в кабинет, включил настольный компьютер и принялся читать комментарии к статье.

Jacknut: «Предлагаю собрать толпу и напасть на все адвокатские конторы. Вооружайтесь, патриоты! Надо же как-то защищаться от закона и адвокатов!»

Ole Possum: «С чего такой безумный залог за нападение? Убийцам, черт возьми, меньше назначают. Или опять правовая система прогибается, чтобы позаботиться о своих?»

Katty Kate: «Давно пора было кому-нибудь отделать этого мелкого мерзавца. Десять лет назад он лишил мою семью собственности в какой-то грязной сделке с землей. Ему давно место в тюрьме».

Slasher: «Шесть лет назад я попал в аварию и совершил ошибку — нанял Уолли Такермана судиться со страховой компанией. Он забыл о деле и пропустил срок исковой давности. В конце концов мы конфиденциально урегулировали спор так, что он сохранил лицензию. Я бы этому типу даже полы мести не доверил».

Наконец Miss Preen написала: «Прекратите, люди. Уолли — чудесный человек и много лет мой адвокат. Очень надеюсь, что травмы у него несерьезные».

После трех чашек кофе Саймон наконец позвонил Элеанор — ровно в восемь утра. К четвертому гудку он снова гадал, что она делает со своим мобильником. Обращалась с ним с трудом. Случайные звонки из кармана были обычным делом. Нередко связь обрывалась посреди фразы, и Саймон должен был немедленно перезвонить и извиниться за прерывание. Она часто забывала надеть слуховые аппараты и кричала в трубку, вынуждая его почти кричать в ответ. Не меньше половины звонков оставались без ответа, и Саймон быстро усвоил: голосовых сообщений лучше не оставлять.

Наконец донеслось слабое:

— Алло.

— Доброе утро, Элеанор, это Саймон. Вы в порядке?

— Не очень. Вы уже слышали?

— Да, поэтому и звоню. Вы видели Клайда?

— К сожалению, да. Нам нужно поговорить, Саймон. Мне нужна помощь. Он уже трижды звонил сегодня утром и требует денег — двадцать пять тысяч, чтобы выйти из тюрьмы. И разговаривает очень злобно. По-моему, он опасен.

Еще бы.

— Элеанор, я могу прямо сейчас приехать к вам домой и все обсудить.

— Нет. Я приеду к вам в контору. — На этот раз она говорила твердо.

— Хорошо. В любое время утром. Чем раньше, тем лучше.

— Ладно. Я уже одета и готова. Буду через полчаса.

— Хорошо. Матильда будет на месте, так что осторожнее с тем, что ей говорите.

— Кто такая Матильда?

Последнее, что Элеанор слышала от Клайда: он работал в Ираке на Организацию Объединенных Наций и помогал разбираться с послевоенным хаосом. По его словам, он находился в настоящей зоне боевых действий, каждый день слышал стрельбу и просто хотел дать о себе знать, чтобы Элеанор понимала: он занимается важным делом. Это было несколько лет назад. Как обычно, она не поверила ни единому слову. Звонок неизвестно откуда почти всегда вел к следующему, в котором он просил денег.

Два вечера назад Клайд позвонил, сказал, что проезжает мимо, и попросился переночевать на диване. Прежде чем она успела отказать, потянуть время или придумать хоть что-нибудь, чтобы его не впустить, он уже колотил во входную дверь. Их отношения всегда были сложными, полными напряжения и недоверия, и вращались вокруг одного факта: Клайд был аферистом, никогда не имел настоящей работы, постоянно сидел без денег и обычно всего на шаг опережал закон. Последние двадцать лет он был уверен, что его отец Гарри оставил вдове целую гору денег. В этом Клайд был прав, хотя Элеанор никогда ничего не подтверждала. Гарри твердо решил, что ни Клайд, ни его брат Джерри не получат из его денег ни цента.

Она налила ему миску томатного супа; он выпил ее, потом еще две. Как всегда, ел по-свински и вытирал рот рукавом. Элеанор сказала, что на диване он спать не будет — и вообще нигде в доме, — и они поссорились. Она физически его боялась и подумала вызвать полицию. Вместо этого ушла в спальню, заперла дверь и провела бессонную ночь, выглядывая из-за жалюзи: уехала ли его машина с подъездной дорожки? Не уехала. Когда рано утром она решилась выйти, Клайд уже хозяйничал на кухне с кофейником и утренней газетой.

Поговорили; внешне все было мирно, но натянуто. И тут Элеанор вспомнила, что забыла запереть дверь маленького кабинета, где стояли письменный стол и несколько шкафчиков для бумаг. Дверь была приоткрыта. Завещаний существовало два: первое составил Уолли Такерман, Элеанор подписала его четыре месяца назад; второе два месяца назад подготовил Саймон. Второе отменяло и лишало силы первое, хотя бедный Уолли понятия об этом не имел. Оба лежали в несгораемом сейфе вместе с документом на дом, свидетельством на автомобиль, полисом на похороны, страховкой на случай инвалидности, полисом страхования жизни и еще несколькими бумагами, которые она считала важными. Сейф был спрятан внизу шкафа в спальне.

На столе в кабинете лежала аккуратная стопка текущих счетов и лоток с письмами, статьями и прочими бумагами, которые она пока решила не выбрасывать, хотя почти все через год-другой все равно отправились бы в мусор. В среднем ящике хранилась чековая книжка, выданная Security Bank, с остатком чуть больше трех тысяч ста долларов. Ящик не запирался и был легкой добычей для любого, кому хватило любопытства порыться.

Завтрак она не предложила, хотя он как минимум дважды упомянул, что голоден. Набравшись смелости, Элеанор довольно прямо сказала: он злоупотребил гостеприимством и пора уходить. Клайд попросил одолжить пять тысяч долларов, она категорически отказала. Наконец он вылетел из дома, и Элеанор тут же вызвала слесаря и сменила все замки — кроме замка скрытого сейфа.

На столе, в лотке для почты, под слоем разной корреспонденции и прочих бумаг толщиной не меньше двух дюймов — большую часть она уже не помнила зачем сохраняла, — обнаружилась причина неприятностей. Письмо из юридической конторы Уолтера Дж. Такермана. В нем, среди прочего, говорилось: «Я звонил дважды вчера и один раз позавчера. Давайте встретимся в следующий вторник в три часа дня у меня в кабинете и окончательно оформим ваше завещание».

Тут Саймон не выдержал и перебил:

— А каких-нибудь случайных писем от меня на столе не валялось, Нетти?

— О нет. Я проверила.

Он испытал облегчение. Не хотелось следующие месяцы жить с пистолетом в кармане или постоянно держать оружие под рукой.

Она продолжила объяснять очевидное: ночью Клайд обыскал стол и нашел письмо. После его ухода Элеанор тщательно перебрала каждый клочок бумаги в кабинете и не обнаружила больше ничего, способного создать проблемы. Тогда выбросила все.

— Один хлам. Ничего нужного.

— Что мне делать, Саймон? — жалобно спросила она. — Он сидит там, в тюрьме, и помочь ему некому.

— Пусть сидит, Нетти. Он там уже бывал и сейчас заслужил. Этот человек опасен. Он вооружен и в отчаянии.

— Ему вернут пистолет?

— Сомневаюсь.

— Он попадет в тюрьму?

— Скорее всего. Судьи не любят головорезов, которые нападают на адвокатов в их собственных конторах. К тому же он уже судим и при нем было огнестрельное оружие. Какой-то срок получит.

— Наверное, это хорошо. Он меня пугает.

— Брат внесет за него залог?

— Не знаю. Джерри живет где-то во Флориде, они не особенно близки. По крайней мере, раньше, давным-давно, не были.

Матильда сбросила туфли на каблуках и на цыпочках ходила по зданию, останавливаясь во всех удобных для подслушивания местах. Но Саймон и мисс Барнетт сидели в маленькой переговорной с толстым ковром и вентиляционными решетками в полу. Голоса наружу не проходили.

Саймон тихо сказал:

— Не отвечайте на телефон, Нетти, и не приближайтесь к тюрьме. И, пожалуйста, не разговаривайте с Уолли, если он позвонит.

— А зачем ему мне звонить?

— Не знаю, но его наверняка очень беспокоят завещание и вся эта шумиха. Если станет известно, что его избили из-за завещания, которое он подготовил для клиентки, а пасынок клиентки недоволен, тогда завещание окажется в центре внимания. Последнее, чего хочет Уолли, — чтобы кто-нибудь узнал его содержание. Не забывайте, Нетти: он предусмотрел для себя почти полмиллиона долларов наличными.

— Я запуталась. То завещание больше недействительно, верно?

— Оно пока недействительно. Просто лежит и ждет, пока вы умрете.

— О господи.

— Простите за прямоту. Завещание не приобретает юридической силы, пока после вашей смерти его не примут к наследственному производству. В завещании, которое подготовил я, прямо сказано, что завещание Уолли отменяется, поэтому его документ станет недействительным. Но он, конечно, этого не знает.

— Мне кажется, по справедливости мы должны ему сказать. Его ведь избили ни за что.

— Его избили потому, что Клайд идиот. Нет. Закон не требует ни от вас, ни от меня, ни от кого-либо еще сообщать Уолли, что вы составили новое завещание, отменяющее его вариант.

— Это кажется ужасно нечестным.

— Возможно, но причины есть. И, к сожалению, немало законов выглядят нечестными, хотя на самом деле необходимы.

— Если вы так говорите, Саймон. Я вам доверяю.

• • •

Саймону отчаянно хотелось в суд. Не ради клиента и уж точно не ради того, чтобы помогать вращаться колесам правосудия, а просто потому, что из любопытства там соберется едва ли не вся коллегия. Он знал адвокатов, завсегдатаев суда, которые торчали в коридорах в надежде подцепить случайного клиента, и, пока ждали, никто не упускал возможности передать свежую сплетню. За восемнадцать лет Саймон не слышал ничего настолько сенсационного: адвоката избили прямо в его собственной конторе.

Лет двадцать назад, когда Саймон учился на юридическом, известного адвоката по разводам застали за сексом с клиенткой на диване в кабинете — на его «гонорарном диване». Потом объявились другие женщины, и дело раскрутилось. Он потерял лицензию, поспешно уехал из города, а последнее, что о нем слышали, — прекрасно живет в Монтане и работает гидом по рыбалке. Саймон часто вспоминал того парня, особенно в унылые дни, когда главным событием становилось очередное появление в суде по делам о банкротстве.

Другой офисной драмы он припомнить не мог, хотя был уверен: стоит заглянуть в суд, и кто-нибудь что-нибудь расскажет. Он обязан там быть. Надо выяснить, связал ли кто-нибудь нападавшего, Клайда Корсака, с богатой клиенткой Уолли — Элеанор Барнетт. И еще Саймону было любопытно, насколько сильно пострадал Уолли. Как серьезно его избили?

Похоже, не слишком. К половине десятого, когда началась перекличка по делам первого появления обвиняемых в суде — Саймон на такую обычно не ходил, — уже разнеслось, что Уолли выписали после ночи в больнице. Сломанный нос, несколько порезов и синяков, легкое сотрясение. «Дополнительного повреждения мозга нет», — шутили его преданные собратья по профессии. Но главные шутки крутились вокруг разных версий того, как Фрэн схватила пистолет и выстрелила в потолок. Один помощник прокурора рассказывал, будто полицейские услышали выстрел, подходя к конторе Уолли, а нападавшего поймали, когда тот вывалился с крыльца, пьяный в стельку.

Саймон проторчал там час — достаточно, чтобы убедиться: сплетники не связали Элеанор Барнетт с Клайдом Корсаком. Клайд оставался в тюрьме и наконец перестал звонить мачехе.

Через два дня Саймон снова был в суде, как обычно слонялся по залу, обменивался шутками с приставами и секретарями, когда Клайда привели на первое судебное заседание. Три ночи за решеткой нисколько не улучшили его внешность, хотя оранжевый тюремный комбинезон, вероятно, был чище одежды, в которой он попал в камеру. Небритый, неумытый, ни капли раскаяния. Он хмуро смотрел на судью так, словно при случае с удовольствием ударил бы и ее, и всем видом показывал, что тюрьма и судебная процедура его совершенно не волнуют. Рядом стоял молодой неопытный государственный защитник — правда, не слишком близко — и сообщил судье, что мистер Корсак безработный, денег ни на частного адвоката, ни на залог у него нет, а из имущества — только автомобиль, который полиция изъяла. Залог чрезмерен и должен быть существенно снижен.

— У него есть адрес? — спросила судья.

— Ваша честь, мой клиент в настоящее время живет у друга в районе Балтимора.

— Достаточно расплывчато. Вижу, у него есть судимость.

— Да, ваша честь, но речь шла о ненасильственном преступлении много лет назад. И судимость, насколько я понимаю, должны были снять.

— Как бы то ни было, ее не сняли.

Клайд решил помочь:

— Адвокат все запорол, судья. Мошенник был.

— Понятно. На данный момент залог снижать не буду. Мистер Корсак, вы остаетесь под стражей.

— Вот уж спасибо, — пробормотал Клайд, пока приставы уводили его.

Саймон стоял достаточно близко, чтобы окончательно понять: с этим подсудимым он не хочет иметь ничего общего. Клайд избил Уолли до полусмерти и наверняка с удовольствием пустил бы кровь еще одному адвокату.

Элеанор звонила по нескольку раз в день, всегда на личный мобильник Саймона, и пока ему удавалось держать разговоры подальше от Матильды, чей радар работал на пределе. Элеанор была взвинчена, напугана и убеждена, что Клайд вот-вот выйдет и снова явится устраивать неприятности. Последние голосовые сообщения от него были злыми и угрожающими.

Саймон увидел возможность стать незаменимым. Беспокоил его и Уолли. Почти не было сомнений, что тот свяжется с Элеанор, обсудит случившееся и заодно снова заговорит о завещании. Она уверяла Саймона, что с Уолли не общалась уже несколько месяцев.

Идея состояла в том, чтобы на несколько дней увезти Элеанор из города — недалеко, в приятное место, где она будет в безопасности. Саймон знал идеальный вариант. В горах Блу-Ридж, в получасе езды от Бракстона, недалеко от границы Мэриленда, лежало красивое озеро Мюррей. На берегу стояли две небольшие гостиницы — популярные места для уик-эндов у пожилых пар. Рестораны были приличные, спа тоже. Прекрасное место, чтобы расслабиться и на несколько дней исчезнуть. Элеанор идея понравилась, но бронировать номер на свое имя она боялась: вдруг Клайд каким-то образом ее разыщет. Поэтому Саймон воспользовался своей тайной кредитной картой и забронировал номер за четыреста долларов в ночь.

После обеда в тако-забегаловке он поехал за ней до дома — само по себе приключение. Нетти категорически не следовало садиться за руль, но Саймон не знал, как поднять эту тему. Ногу с тормоза она почти не убирала, поворотниками не пользовалась никогда. Знаки «Стоп» либо не замечала, либо откровенно игнорировала, либо воспринимала как необязательный совет. За десять минут поездки дважды разъяренные водители яростно ей сигналили, но она, кажется, не слышала. Когда Нетти наконец остановилась на подъездной дорожке и заглушила двигатель, Саймон смог снова нормально дышать.

Дом был практически неотличим от любого другого на этой улице, соседней и еще пяти дальше. Две тысячи квадратных футов типовой пригородной застройки, растянувшейся к востоку в сторону Вашингтона. Элеанор велела ему ждать у фонаря возле тротуара, а сама пошла внутрь, твердо решив не пускать его в дом. Поведение показалось странным. Что она там прячет? Судя по машине, одежде, а теперь и дому, Элеанор Барнетт никогда не тратила денег и, возможно, просто не умела. Неужели они со стариной Гарри столько лет экономили каждый цент, что другого образа жизни уже не знали?

Или, как Саймон уже спрашивал себя, все было спектаклем, призванным скрыть деньги? Одно можно было сказать наверняка: если бы она жила так, как действительно могла себе позволить, долго оставаться незаметной в этих местах не смогла бы. Глядя на бесконечные ряды одинаковых домов, Саймон вынужден был признать: ему даже нравилось, насколько непритязательно жила Элеанор.

Саймон погрузил ее чемодан в багажник своей машины, и они уехали.

Глядя на ряды одинаковых домов, он спросил:

— Вы с Гарри переехали сюда десять лет назад?

— Примерно так. Я плохо помню даты и все такое. Дом был совсем новый, мы только-только обжились, когда он внезапно умер. Это было ужасно.

— Мне очень жаль. А сюда вы переехали из Атланты.

— Да. Атланта мне никогда не нравилась: слишком большая, слишком много машин. — За время их обедов Саймон узнал, что она родом из маленького городка неподалеку от Нэшвилла, а с Гарри познакомилась, когда отдыхала с друзьями недалеко от Дестина. Потом они поселились в Атланте.

— Почему вы перебрались сюда? — спросил Саймон.

— Хороший вопрос. Гарри как раз вышел на пенсию, и нам захотелось сменить обстановку. Нам нравились горы и климат помягче. Дома здесь были дешевые — во всяком случае, намного дешевле, чем в других местах, которые мы рассматривали.

Дешевые. Это слово она употребляла часто. Десять лет назад, когда Гарри умер, ему было около шестидесяти девяти; долгие годы он проработал в Coca-Cola и, если верить ее рассказам, приобретал все доступные ему акции и держал их про запас. Плюс акции Wal-Mart. Значит, если все догадки были верны, к моменту смерти его состояние было весьма солидным. Почему же тогда они так цеплялись за идею купить дом подешевле?

Саймон напомнил себе, что, вероятно, слишком много времени тратит на разбор ее истории и попытки понять ее финансы. Вполне возможно, Гарри, «дитя Великой депрессии», был просто прижимистым скрягой, а Элеанор за двадцать с лишним лет брака переняла его привычки. О своем детстве она никогда не говорила как о бедном. Любимое слово было «скромное». Возможно, и ее вырастили в крайне бережливой семье.

И всегда оставалась вероятность, что никаких денег нет. Эта мысль время от времени настигала Саймона и нервировала. Но все равно было трудно понять, зачем такой скромной и непритязательной женщине, как Элеанор, выдумывать сказку о миллионах. Что она могла бы получить от подобного притворства?

Ответа не было, но Саймон в очередной раз поклялся продолжать копать.

У нее зазвонил телефон. Она нашла его глубоко в сумке, кое-как распутала, посмотрела на экран и сказала:

— Ой. Это Уолли. Что мне делать?

Саймон точно знал, что делать. Ему хотелось услышать разговор.

— Лучше ответьте. Скажите, что уехали из города на несколько дней. Включите громкую связь. Я буду слушать, но промолчу.

Телефон звонил уже в пятый раз, а она все еще выглядела совершенно растерянной. Наконец ткнула в экран и сказала:

— Алло.

— Элеанор, это я, Уолли. Как поживаешь?

— Ну, у меня все хорошо, Уолли. А вы как?

— Нормально. Полагаю, ты видела новости и все такое. Несколько дней назад у меня случилась небольшая стычка с Клайдом Корсаком. Ты его в последнее время видела?

Она посмотрела на Саймона, и тот быстро кивнул.

— Да. Он заходил ко мне несколько дней назад. Я не видела его много лет. Мы не близки, знаете ли.

— Понятно. Ну так вот, в тот же день он пришел ко мне в контору, сказал, что хочет поговорить о твоем завещании, хочет его увидеть. Я объяснил, что такие вещи обсуждать не могу. Он был пьян, вел себя агрессивно, вытащил пистолет и угрожал. Скверная была сцена, Элеанор. Потом он на меня набросился и несколько раз ударил.

— Ох, Уолли, мне так жаль. Вы в порядке?

— Да. Он пока в тюрьме. После этого ты с ним разговаривала?

— Звонил раз или два. Я на несколько дней уехала из города.

Наступила долгая пауза: Уолли, видимо, размышлял, куда именно она уехала.

— Вообще-то неплохая мысль. Но вот что я хочу спросить, Элеанор. Я раньше Клайда никогда не встречал. Откуда он узнал, что твое последнее завещание составлял я? Ты ему сказала? Не могу поверить, что ты могла так поступить.

— О нет, Уолли, я ничего о вас не говорила. Как вы и предупреждали, мое завещание — строжайшая тайна. Ни одной душе не скажу. — Она виновато покосилась на Саймона, словно он был в чем-то виноват.

— Странно. Интересно, откуда Клайд знает, что я тебя представляю.

— Понятия не имею. Я ни слова не сказала.

— Ладно. Будь осторожна. А когда вернешься, давай встретимся и пересмотрим твое завещание. Прошло уже почти полгода.

— Да, прошло.

Она закончила разговор и положила телефон на колени. Долгое время оба молчали.

— Я чувствую себя лгуньей, Саймон. Мне это не нравится.

— Нетти, если вы скажете Уолли о новом завещании, он взбесится и потребует, чтобы вы с ним сели и все уладили. Начнет звонить мне и угрожать. Будет катастрофа.

— Наверное.

Еще миля прошла в молчании. Сказать можно было очень многое, но мысли путались. Наконец она спросила:

— Сколько Клайд пробудет в тюрьме?

— Не знаю. За нападение при отягчающих обстоятельствах можно получить до десяти лет. Но подозреваю, когда Уолли придет в себя, он может отказаться от обвинений.

— Не понимаю.

— Именно. Последнее, что нужно Уолли, — чтобы ваше завещание стало достоянием публики. Он поступил очень плохо, предусмотрев в завещании денежный дар самому себе, причем немаленький. Если это всплывет и вы скажете, что о таком даре не знали, против Уолли могут возбудить дисциплинарное производство в коллегии адвокатов штата.

— Все это ужасно запутанно, Саймон. А если бы я не подписала новое завещание, то, которое составили вы? Потом я умираю, а Уолли предъявляет — или, как вы говорите, подает в наследственный суд — свое завещание, где есть дар ему. Тогда ведь этот дар станет известен, верно?

— Верно.

— И разве у него все равно не будут неприятности? Ничего не понимаю.

— Если честно, особого смысла тут нет. Да, Уолли, скорее всего, попал бы в неприятности, но он решил рискнуть. Он стал бы адвокатом, ведущим ваше наследственное дело, и доверительным управляющим трастов, учрежденных его завещанием. То есть оказался бы в прекрасном положении, чтобы распоряжаться большими деньгами. Думаю, Уолли просто увидел возможность и не устоял перед искушением.

Саймон старался не говорить ханжеским тоном. Он тоже увидел возможность — и тоже не устоял. Да, Уолли был наглее и жаднее, но и составленное Саймоном завещание неплохо обеспечивало его собственные интересы. Он пытался не фантазировать о будущих гонорарах, но это было невозможно.

— Все это тарабарщина.

Хуже тарабарщины, — подумал Саймон.

Robin’s Retreat был небольшим отелем на берегу озера Мюррей. Он прятался у подножия пологих холмов, далеко от шумной марины с барами и ресторанами. Саймон помог Нетти зарегистрироваться и полчаса ждал в холле, пока она собиралась на обед. Они ели обычную американскую еду на террасе, у которой в пяти футах мягко плескались волны о маленькие лодки.

— Как номер? — спросил он.

— Чудесный. Прекрасный вид на воду. Спасибо, что привезли меня сюда, Саймон.

— Побудьте несколько дней, посмотрим, что будет с Клайдом. Я буду держать ухо востро в суде — я и так там каждый день. Поговорю с полицией и прокурором, и если узнаю что-нибудь важное, сразу сообщу.

— Я взяла две книги.

— Прекрасно. Отдыхайте, высыпайтесь, сходите в спа на массаж, если хотите. Я даже немного завидую.

— Вы здесь уже бывали?

— Один раз, много лет назад. Мы с Полой отмечали годовщину и провели здесь две ночи. Было замечательно.

Это было неправдой. Они ссорились и пререкались и уехали на день раньше.

Саймон съел еще несколько кусочков и взглянул на часы — один из тех нарочитых жестов, которые должны дать человеку напротив понять, что у тебя внезапно появились дела поважнее.

— Мне пора, Нетти. В три у меня важная встреча.

— Со мной все будет хорошо, Саймон. Езжайте.

— Позвоните, если что-нибудь понадобится.

— Большое спасибо. Вы такой заботливый.

Все выходные он звонил ей дважды в день, и все было прекрасно. В понедельник утром ему позвонили из Robin’s Retreat по довольно необычному поводу. Оказалось, отель обычно проверял кредитную историю постояльцев, которые не были постоянными клиентами. Картой Саймона там прежде не пользовались, а мисс Барнетт записывала все расходы на номер, поэтому отель связался с Visa. Номер плюс доставка еды три раза в день, несколько визитов в спа, немалые налоги на проживание, туризм, еду и напитки — мисс Барнетт тратила по тысяче двести долларов в день. По сведениям Visa, лимит карты Саймона составлял десять тысяч, и накануне она его превысила. Текущий счет отеля был чуть больше четырех тысяч ста долларов. При этом на карте уже висело почти семь тысяч, включая кое-какие ставки через интернет, о которых Visa, к счастью, не сообщила.

Саймон задохнулся и попытался объяснить, что при регистрации совершенно ясно сказал сотруднику: все расходы оплачивает сама постоялица, Элеанор Барнетт. Его кредитная карта нужна была только для бронирования номера. После вечности на линии вернулся управляющий и сообщил: мисс Барнетт специально распорядилась списывать все расходы с карты мистера Лэтча. Сделала она это уже после его отъезда.

Саймон кипел до полудня, а как только Тилли ушла на обед, рванул к машине и помчался к озеру Мюррей. Он нашел Элеанор в ресторане. Та обрадовалась ему и пригласила пообедать, словно собиралась угощать. Когда принесли счет, очень приветливая официантка сказала:

— Вот, мисс Барнетт.

Будто Элеанор жила там каждую неделю.

Саймон посмотрел, как она подписывает счет, и спросил:

— Вы записали обед на номер?

Милая улыбка.

— Конечно. Я думала, вы именно это и велели.

— Да, но я еще сказал, чтобы все расходы вы оплачивали своей кредитной картой. Сегодня утром звонил управляющий: ваш счет уже больше четырех тысяч долларов. Они списывают с моей карты, не с вашей.

— Но вы же сказали пользоваться вашей картой, чтобы никто не мог узнать, что я здесь. Я ведь вроде как прячусь, правда? Это была ваша идея.

Это и правда была его идея — от начала до конца, — и в тот момент Саймон уже не был уверен, что абсолютно ясно объяснил Нетти, кто именно должен платить. Он продолжал улыбаться и кивать, будто все прекрасно и денег у него полно, настоящий солидный адвокат.

— Простите, если я выразился неясно, Нетти, но вы вполне можете позволить себе оплатить этот небольшой отдых.

— Вы, адвокаты. Только о деньгах и думаете.

— Неправда. — Хотя, конечно, правда, особенно в случае Саймона, у которого денег не было. Он заранее решил проявить твердость, потому что был прав и твердо намеревался не позволить навязать себе счет, который для Элеанор Барнетт был карманной мелочью.

— Почему бы вам не собрать вещи, пока я поговорю с управляющим?

— Мне надо уехать?

— Да. Пора домой.

Глаза у нее увлажнились, но Саймону было все равно. Когда через час она наконец добралась до стойки регистрации, он и сотрудник уже ждали. Неохотно Элеанор протянула карту Visa. Сотрудник провел ее, и они ждали, ждали, пока платеж пройдет. Наконец он улыбнулся, а Саймон схватил чемодан.

Еще один финансовый кризис удалось предотвратить.

Следующие две недели прошли тихо: Клайд оставался в тюрьме, а Нетти вернулась к привычному почти полному безделью. Саймон пачками подавал заявления о банкротстве и был занят больше прежнего. Они с Полой продолжали молчаливую войну, игнорировали друг друга и надеялись, что что-то наконец заставит их подписать бумаги о разводе.

Каждое утро Саймон связывался со своим человеком в тюрьме, чтобы убедиться: Клайд по-прежнему там. Каждый день после обеда звонил знакомой секретарше в прокуратуру и следил, не происходит ли чего по делу. Секретарше было тридцать пять, она была разведена и славилась отчаянным флиртом. Она входила в его список — если когда-нибудь снова найдутся время и силы охотиться за женщинами.

Сплетни наконец утихли, и о подозрительном завещании, составленном Уолли, не прозвучало ни слова. Насколько мог судить Саймон, имя Элеанор никак не связали с историей «нападения». Его собственное — тоже. Зато ходили слухи, что нос Уолли распух до размеров футбольного мяча, а лицо по мере созревания и слияния синяков переливается всеми цветами радуги. Он прятался, а слушания по его делам переносили из-за больничного.

Фрэн ненадолго стала местной знаменитостью — бесстрашной секретаршей, которая выстрелила и пригрозила одним метким выстрелом кастрировать Клайда. Заодно всплыла ее биография: она выросла с тремя старшими братьями, которые охотились круглый год, с лицензиями и без. Для них сезон на оленя не закрывался никогда. Первого оленя Фрэн подстрелила в тринадцать.

Однако за кулисами Уолли, как и предсказывал Саймон, договаривался о сделке. Он предложил снять все обвинения, кроме простого нападения, если Клайд согласится уехать из города и больше не возвращаться. Проступок, ничего серьезного в досье, год условно. Никакого штрафа. Просто убирайся. Клайд ухватился за предложение и через восемнадцать дней вышел на свободу. Ни на один вопрос полицейских он так и не ответил, ни с кем происшествие не обсуждал. Сел в свою старую машину и уехал, оставив после себя лишь несколько швов на лице Уолли.

После очередного суматошного дня в суде по банкротствам Саймон вернулся в контору. С Тилли он был вполне любезен; та, как всегда, утопала в горе бумаг. Саймон снял пиджак и галстук, устроился за столом и принялся просматривать список звонков. Тилли постучала, вошла и сказала:

— Тебе надо позвонить Элеанор Барнетт. Говорит, срочно.

Саймон посмотрел на мобильный — единственный номер, на который Нетти должна была звонить, — но от нее там ничего не было.

— Что за срочность?

— Что-то насчет суда сегодня в четыре. Больше почти ничего не сказала.

— Ладно. Спасибо.

Тилли повернулась к двери, но прежде чем она вышла, Саймон заметил: она худеет и выглядит лучше, чем за последние годы. Видимо, коктейли из спаржи и сельдерея работали — вместе с целым часом в спортзале каждое утро. Так держать, девочка.

Она закрыла дверь, и Саймон нажал кнопку вызова.

— Наконец-то вы позвонили, — раздраженно бросила Нетти. — Я звоню все утро.

— Здравствуйте, Нетти. Похоже, телефон у меня барахлит. Никаких ваших звонков не показывает.

— Возможно, вам нужен новый телефон, — снова огрызнулась она.

Новый телефон стоил тысячу долларов, и Саймон не собирался на него раскошеливаться. К тому же тот, что он держал в руке, работал прекрасно. У него была догадка, почему ее звонки не доходили, но сейчас было не время спорить.

— Что случилось, Нетти?

— Сегодня в четыре у меня суд, и, кажется, мне нужен адвокат.

Единственным судом, работавшим в четыре часа дня в среду, был городской суд по нарушениям правил дорожного движения.

— Хорошо. А дело о чем?

— Этот ужасно грубый полицейский остановил меня и выписал штраф. Я вообще ничего не нарушила.

— Почему вы не позвонили раньше?

— Потому что думала, сама разберусь. Это все недоразумение, понимаете? Но теперь я уже в суде, и, похоже, у всех остальных есть адвокаты. Мне тоже нужен?

В городе было несколько типов, которые рекламировали свое умение снижать штрафы за дорожные нарушения или даже добиваться их отмены; обычно они околачивались у дорожного суда и цеплялись к людям, которым адвокат на самом деле не требовался.

— В чем вас обвиняют?

— Не знаю, пунктов несколько. Превышение скорости, кажется. Езда против движения. Что-то насчет просроченных прав. Все ужасно запутанно. Меня ведь не посадят, Саймон? Это по-настоящему страшно.

Превышение скорости звучало маловероятно: она ездит, не снимая ногу с тормоза.

— Буду через пятнадцать минут. Не волнуйтесь.

Зал суда находился в четырех кварталах, в пристройке за городской мэрией. Саймон нехотя снова надел пиджак, но галстук оставил: в дорожном суде дресс-кода не было. Судья работал неполный день, имел адвокатскую лицензию, но никогда не практиковал, и четыре часа в неделю разбирал споры о парковке и дорожных нарушениях за пятьсот долларов в месяц. Если у него и была черная мантия, он ее не носил.

Без десяти четыре Саймон протиснулся в переполненный зал и нашел Нетти на последнем ряду. Увидев его, она явно успокоилась и сжала ему руку. Саймон похлопал ее по ладони и прошептал:

— Все будет хорошо.

Он посмотрел на квитанцию и сумел сохранить невозмутимое лицо. Пять нарушений. Выписал их лейтенант Энди Рис, один из нескольких городских полицейских, которых Саймон не знал.

— Видите офицера Риса в зале? — прошептал он.

— Да. — Она кивнула на дверь, возле которой толпились несколько полицейских. — Вон тот высокий, рыжий.

— Хорошо. Я сейчас вернусь.

Саймон прошел вперед, перекинулся парой слов с двумя знакомыми адвокатами и незаметно переместился к полицейским, которые то входили, то выходили. Представился офицеру Рису и спросил, найдется ли минутка поговорить. Конечно. Они вышли в коридор. Саймон протянул ему квитанцию; Рис бросил взгляд.

— А, эта. Опасная женщина.

— Расскажете, что случилось?

— Конечно. Мы стояли с радаром на Киддер-Экстендед. Односторонняя улица, знаете, в двух кварталах за Kroger.

— Место знаю. — Там была печально известная ловушка для любителей скорости.

— Она неслась против движения, радар показал сорок пять при ограничении двадцать пять. Превышение, опасное вождение, движение по встречной полосе, без фар, плюс просроченные номера.

— Когда истек срок регистрации?

— Э-э, кажется, на прошлой неделе.

— Без фар?

— Ага. Шел дождь, дворники были включены. Если включены дворники, должны быть включены и фары.

— Вы были один?

— Иными словами: «Есть ли у меня свидетель»?

— Примерно так.

— Да, один. Но у меня видео. Камера на приборной панели. Замедленная съемка и все в цвете. Попросите вежливо — пришлю ссылку.

— Ладно. Слушайте, мне надо поговорить с судьей. Не возражаете, если перенесем дело на несколько недель?

— Мне без разницы.

В городских судах перенос на месяц-другой был обычным делом, особенно если подключались адвокаты.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал полицейский. — Но скажите, она рассказала вам про остальные нарушения?

— Боюсь, нет.

— Еще два дела висят, оба за нарушения в движении. На прошлой неделе проехала на красный, две недели назад ехала по встречке. Видеорегистратор, еще записи. Если обвинение в опасном вождении останется в силе, наверное, пора продавать машину.

— Спасибо.

Вернувшись в зал, Саймон остановился у стола секретаря и подал короткое ходатайство о переносе. Потом они с Элеанор вышли из пристройки и прошли два квартала до кофейни. Он заплатил за две чашки, и они сели в углу.

С теплой улыбкой Саймон начал:

— Надо было рассказать мне про эти штрафы, Нетти. Все серьезнее, чем я сначала думал.

Глаза у нее увлажнились.

— Знаю. Просто не хотела вас этим тревожить. Вы столько для меня сделали. Завещание, потом увезли меня из города, когда был Клайд. Не люблю докучать. Я знаю, как вы заняты.

Он продолжал улыбаться — сплошное тепло и понимание.

— Я никогда не слишком занят, чтобы помогать клиентам, Нетти. Для этого я и нужен. А теперь скажите: кто ваш страховой агент?

Она нахмурилась, на секунду закрыла глаза.

— Ох, как же ее зовут? Продает Allstate на севере города, возле торгового центра. Сейчас вспомню.

— Я найду. Это может стать настоящей проблемой, Нетти. Опасное вождение — серьезное обвинение, страховые компании такое не любят. Плюс есть другие нарушения, о которых вы мне не сказали.

— Мне так жаль. У меня отберут права? — Страх был очевиден, и Саймону стало ее жалко. Возможность ездить означала для нее самостоятельность, а лишиться ее — еще на шаг приблизиться к концу.

— Не знаю, но, скорее всего, нет. Большая проблема — потерять страховку. Без страховки водить нельзя.

— Ох.

— Но я займусь. Теперь о просроченной регистрации. Вы говорили, что все счета по-прежнему оплачиваете сами.

— Разумеется, сама, — ощетинилась она. — Каждое утро понедельника первым делом оплачиваю счета. Старая привычка Гарри.

— Понимаю. Тогда как вы пропустили продление регистрации?

— Не знаю. Видимо, что-то упустила. Это же не ежемесячный счет, понимаете? — На мгновение она возмутилась и попыталась изобразить оскорбленную невинность. А потом совершенно неожиданно добавила: — Дорис хочет пообедать с нами. Она знает индийский ресторанчик за городом, в старой бензоколонке. Говорит, еда отличная.

Дорис была подругой, которую Элеанор иногда упоминала, одной из немногих. Саймона идея обедать с незнакомкой не радовала.

— Дорис еще водит машину?

— О да. Ей всего семьдесят девять.

— Замужем?

— В некотором смысле. Делберт в специальном учреждении, уже совсем ничего не соображает. Уже два года не сказал ни слова. Очень печально. Я рассказывала ей про наши обеды, и она очень хочет как-нибудь к нам присоединиться.

— Не знаю, Нетти. За обедом мы обсуждаем довольно серьезные вещи, нам надо принимать решения. Давайте пока никого больше не приглашать.

Она не любила, когда ей говорили «нет», и надулась.

В великолепное субботнее утро в начале сентября, когда воздух уже был прохладным, а с дубов и кленов сыпались золотые листья, Саймон рано поднялся в Шкафу и отправился делать то, чего теперь боялся: стоять в стороне от толпы и смотреть, как его талантливая девятилетняя дочь гоняет по полю футбольный мяч. Матч начинался в половине девятого, и он приехал за десять минут, чтобы Джейни непременно его увидела. Она увидела. На прошлом матче была Пола. Этот — его. Эстафета родителей работала, потому что другого выхода у них не было.

Летний график выездной команды они пережили, сменяя друг друга, а это означало, что Саймон провел длинные выходные в Роли, Питтсбурге и Балтиморе. Осенью Джейни играла в местной любительской лиге, поэтому все матчи проходили здесь же, в спортивном комплексе. Саймон был благодарен и за маленькие чудеса, но легче от этого лето не стало. Тот же тип, который тренировал летнюю выездную команду — по четыре тысячи двести долларов с игрока, — теперь тренировал и осеннюю выездную команду — еще четыре тысячи пятьсот, — с турнирами по выходным вплоть до Атланты. Гарантированы пять матчей, десятки скаутов из колледжей делают заметки, анализируя десятилетних спортсменов. Разумеется, Джейни очень хотела играть и осенью, но в редкий момент единодушия оба родителя сказали «нет».

Саймон вздрогнул, когда Пола неожиданно сказала:

— Я принесла тебе кофе.

Она протянула ему высокий белый стакан с крышкой.

— Спасибо. А ты здесь что делаешь?

— Какая же суббота без футбола?

— Я думал, ты на соревнованиях по плаванию с Дэнни.

— Он бросил.

— Дэнни бросил плавание?

— Да.

— Когда?

— Сегодня утром. Отказался вставать с постели и сказал, что больше не будет плавать.

Саймону хотелось отпраздновать. Из всех видов спорта, которые дети успели попробовать, плавание было худшим, потому что длилось круглый год. До двенадцати Дэнни плавал как рыба, потом остальные дети его догнали. Теперь он редко выигрывал заплывы и терял любовь к спорту.

Судья свистнула, и игра началась.

— Как у Джейни с настроением в последнее время? — спросил он.

— Кто ее знает? Один день нормальная, на следующий ходит мрачнее тучи. Развод ей дается тяжелее, чем мальчикам. Дома сейчас довольно уныло.

— Тогда давай уже разведемся и двинемся дальше.

— Куда дальше?

Великий вопрос. Куда они вообще собирались двигаться? Каков был конечный смысл после того, как они развалят семью? И после этого жизнь снова должна была стать полноценной? Ответов не было ни у Саймона, ни у Полы. Они знали только одно: вместе оставаться не могут.

— Есть еще кое-что, — сказала она.

И замолчала.

Ага. Вот настоящая причина ее незапланированного появления на очередном футбольном матче рано утром в субботу. Он молча ждал, отказываясь ей помогать.

— The Glen продают. Очередное слияние какого-то рода. Не знаю, что это будет значить для меня. — У Полы была магистерская степень по деловому администрированию, и она получала семьдесят две тысячи в год, работая финансовым директором в жилом комплексе для пожилых среднего ценового уровня под названием The Glen. Владельцем была крупная мутная корпорация, которая каждые три года меняла название и пользовалась далеко не блестящей репутацией.

— Вчера прошла первая волна сокращений.

— Каковы шансы, что сократят тебя?

— Не знаю, но там сейчас настоящая паника.

Последнее, что им было нужно, — еще больше неопределенности. Ее стабильная зарплата оставалась единственной постоянной величиной в их совершенно нестабильных финансах.

— Есть хоть представление, когда будет вторая волна?

— Нет. Начальство почти ничего не говорит — наверное, потому что сами ничего не знают и тоже боятся. Решения принимают в Сан-Диего.

— Мне жаль. — И ему действительно было жаль. Увольнение лишь добавит бед в год, который и без того хотелось поскорее забыть. Давление на него, чтобы зарабатывать еще больше, резко возрастет. Вероятно, придется наконец заговорить о продаже дома.

Как по часам Джейни забила первый гол — мощным ударом с двадцати ярдов отправила мяч под перекладину и ошеломила соперниц. Саймон даже сумел похлопать, гордый отец. Пола что-то крикнула, но ее никто не услышал.

Каковы бы ни были доходы и расходы конторы, каждый год Саймон умудрялся так подкрутить бухгалтерию, чтобы чистыми показать больше жены. Дело принципа. Он адвокат, семь лет высшего образования, член старой и уважаемой профессии. Он обязан зарабатывать большие деньги! Неважно, что большинство адвокатов вдоль Мейн-стрит вкалывали ради обычного заработка и приносили домой меньше, чем водитель грузовика из профсоюза.

— Почему бы тебе не подписать соглашение о разделе имущества, чтобы мы наконец подали на развод?

— Потому что дома нужны деньги.

— Что ты имеешь ввиду? — раздраженно спросил Саймон.

— Я не собираюсь унижаться и выпрашивать у тебя деньги, Саймон. Речь о наших детях.

Келси из их утренней кофейной компании возникла словно из воздуха, и начался дурацкий ритуал быстрых объятий. Она была ужасной сплетницей и наверняка не могла устоять перед соблазном влезть в очередную футбольную перепалку Лэтчей. Слухи о разрыве ходили вовсю, и Келси, разумеется, сгорала от любопытства, мечтая увидеть или услышать что-нибудь, что потом можно будет пересказать остальным. Саймон и Пола выдавили несколько фраз о детях и школе. Наконец Келси поняла намек и попрощалась.

— Они все смотрят, — сказала Пола.

— Давай подадим на развод и покончим с этим.

— Мне нужны двенадцать тысяч долларов наличными.

— На что?

— Уроки вождения для Бака, брекеты Дэнни, пианино для Джейни, плюс коробка передач для машины — там четыре тысячи — и новая духовка. Дай мне чек на двенадцать тысяч, и в понедельник я подпишу соглашение о разделе имущества в конторе моего адвоката.

— И кто, позволь спросить, твой новый адвокат?

— Мирна Ковингтон.

— Никогда о ней не слышал.

— Она не местная.

— И сколько из этих двенадцати тысяч пойдет ей на гонорар?

— Не скажу. Адвокатская тайна.

Он что-то проворчал себе под нос и ушел. Шел мимо поля за полем, матча за матчем, мимо сотен счастливых детей и тысяч гордых родителей и бабушек с дедушками, которые смотрели и мечтали о будущей футбольной славе.

Свободных двенадцати тысяч, без дела лежащих на банковском счете, у Саймона не было. Зато была кредитная линия у дружелюбного банкира дальше по улице, старого приятеля, который много лет одалживал ему небольшие суммы. Большинству городских адвокатов время от времени требовалась подпитка, когда гонорары иссякали, а именно этот банкир всегда охотно рисковал вместе с ними.

По иронии, сумма, нужная Поле, почти точно совпадала с текущим минусом Саймона у Чаба. Суббота была большим днем в студенческом американском футболе, важные матчи шли во всех крупных конференциях, и Саймон всю неделю изучал линию. Читал обзоры, следил за вегасскими аналитиками — по крайней мере за теми, кому доверял, — изучал шпаргалки для игроков, слушал подкасты и убедил себя, что день идеально подходит для смелых, нестандартных ставок.

В интернете он разложил семь тысяч долларов на семь матчей. Потом позвонил Чабу и поставил еще три с половиной тысячи на те же семь.

Проиграть невозможно.

К восьми вечера Саймон был самым умным человеком на свете и готов был выпить. Он вошел к Чабу с улыбкой и сел у стойки. Первые пять ставок выиграли, и за день он был в плюсе на семь с половиной тысяч — конечно, за вычетом букмекерской комиссии, — а впереди оставалось еще два матча. Такой удачи у него не бывало никогда. Валери принесла бурбон с имбирным элем. На больших экранах рядом шли LSU против Florida и Clemson против NC State. Чаб, неизменно добродушный проигрывающий, вскоре подошел и спросил:

— Чего улыбаешься?

— Может, сегодня мой день, Чаб.

— Не зазнавайся.

— В этом деле — никогда.

— Я свое отыграю, — рассмеялся Чаб.

— Не сомневаюсь.

Они посмеялись и стали смотреть начало матча LSU. Валери позвала Чаба по какому-то делу. Бар был набит пьющими и игроками. В дальнем углу играла группа, вокруг нее дергались танцующие. Хотя курить в помещении было запрещено законом, Чаб разрешал, и под потолком висела густая голубая дымка, скрывая светильники. В баре было шумно, временами даже буйно. В конце концов, субботний вечер.

На соседний стул сел мужчина в ковбойском наряде, и сунул двадцатидолларовую купюру в игровой автомат. Через какое-то время подошла Валери, и он заказал разливное пиво. Саймон старался в барах не разговаривать с незнакомцами и игнорировал его. Сам он уже выиграл семьдесят долларов в видеопокер и тихо наслаждался лучшим днем в своей игровой жизни.

Тихо, не глядя на него, ковбой сказал:

— Йоланда передает привет.

Саймон на секунду замер, но головы не повернул. За всю жизнь он знал только одну Йоланду. Когда он ограничился пожатием плеч, мужчина добавил:

— Мы вместе работаем.

Йоланда была его девушкой в юридической школе: два года они то сходились, то расходились, а потом окончательно расстались. После учебы она пошла в ФБР и много переезжала. Насколько Саймон знал, последнее место службы было в ричмондском отделении. Они не общались со встречи выпускников десятилетней давности. Насколько ему было известно, она вышла замуж и целиком посвятила себя карьере в ФБР.

Саймон покосился на мужчину, который сосредоточенно играл в видеопокер и глаз не поднимал.

— Хорошая девушка.

— Угу. Очень хорошая. Просила передать привет.

Саймон отпил и смотрел на экраны. ФБР было здесь, в Chub’s Pub. Старая знакомая только что его предупредила. Маленький узел в животе внезапно превратился в кирпич. Ковбой и Йоланда совершали немыслимое — ставили под угрозу операцию под прикрытием. Значит, Саймона считали настолько мелкой рыбешкой, что он для их плана почти не имел значения. Они охотились за Чабом и крупными игроками. Саймон был им неинтересен.

Разговор определенно был неофициальным; следовательно, микрофона на ковбое не было. Наконец Саймон спросил:

— Где она теперь?

— Где-то рядом.

Больше этот тип ничего ему не даст.

— Передай ей привет. И спасибо.

— Передам. Только не тяни.

Ноги Саймона уже были готовы сорваться с места, выбежать из бара и где-нибудь спрятаться. Но он еще поиграл в видеопокер, посмотрел, как обе его команды начали проигрывать, безуспешно пытался не замечать почти осязаемого напряжения, исходившего от ковбоя, и ждал. Мужчина даже не притронулся к пиву — непрофессиональная ошибка, по которой любой наблюдатель понял бы: он не завсегдатай и здесь чужой. Насколько мог судить Саймон, никто не смотрел. Ковбой ушел, больше не сказав ни слова.

Чтобы успокоить нервы, Саймон выпил третий бурбон с имбирным элем.

В полночь он сидел за своим столом в одних трусах, в полной темноте, и пытался разобраться в ситуации. Неужели он и множество других людей так долго играли у Чаба без последствий, что решили, будто им ничего не грозит? Азартные игры были повсюду, на всех уровнях, а правоприменение превратилось в шутку. Посмотрите на миллиарды, которые совершенно законно зарабатывают казино почти в каждом штате. На миллиарды нелегальных ставок, уходящих через интернет на офшорные сайты.

Сценарий катастрофы был тошнотворным. Если федералы навалятся со всем арсеналом — прослушкой, скрытыми камерами, повестками, ордерами, утечками в прессу, пресс-конференциями, спецназом, — тогда Чаб и его партнеры, кем бы они ни были, вместе с десятками, а может, сотнями хороших клиентов, включая Саймона, окажутся опозорены, унижены или хуже. Он может лишиться лицензии и средств к существованию. Что подумают дети?

Уголовным адвокатом Саймон не был, но прекрасно знал силу федерального правительства. ФБР могло действовать жестко, несправедливо, беспощадно, даже безжалостно. Прокуроры бывали черствыми, честолюбивыми и всегда любили огласку. В федеральных законах насчитывалось больше пяти тысяч уголовных составов; способ прижать можно было найти почти для любого.

Надо было придумать план, но две мысли подряд не складывались. Страх забивал все остальное. Он то спал, то просыпался, а на рассвете уже бродил по конторе с кофейником, все еще в одних трусах.

В семь утра телефон звякнул, и Саймон схватил его. Сообщение от Полы:

«У Джейни футбол в 9. Перенос из-за дождя со среды. Ты придешь?»

Издеваешься? Футбол в воскресенье утром? Но он знал, что это правда: такое уже случалось.

«Не знаю. Забыл».

«Разумеется. Она спала со мной, очень расстроенная. Нам обоим надо быть».

«Ладно».

Он быстро принял душ — в Шкафу он всегда принимал душ на скорую руку — и вышел из конторы. Прошел по улице, купил воскресную газету и устроился в кабинке закусочной Ethel’s Diner за яйцами с беконом.

• • •

Ему надо было поговорить со Спейдом.

Один темный угол у Чаба по воскресеньям после обеда был закреплен за мужчинами, которые курили длинные, черные и невероятно крепкие сигары. Спейд приносил коробку и делился, утверждая, что получает их от кубинского контрабандиста. Он сидел с двумя приятелями, пыхтел сигарой и одновременно смотрел три матча. Увидев Саймона, он с удивлением посмотрел на него, потом улыбнулся:

— Что тебя сюда занесло в воскресенье?

— Надо было выбраться из дома.

— Сигару хочешь?

— Нет, спасибо.

— На кого поставил?

— На Dallas сегодня вечером.

— Я тоже. И все остальные. Плохой знак.

Они рассмеялись, снова затянулись и смотрели матчи. Саймон дошел до такой паранойи, что дышал неровно, но внешне сумел остаться спокойным. А вдруг на ком-нибудь из этих ребят микрофон? Вдруг ФБР смотрит через скрытые камеры?

Когда один приятель ушел за пивом, а второй отошел поговорить по телефону, Саймон наклонился к Спейду и сказал:

— Здесь федералы.

Спейд воспринял спокойно, но глаза сказали все. Саймон завладел его вниманием. Адвокат не был человеком преступного мира, но все-таки оставался адвокатом, с контактами. И игроком, который много лет был постоянным клиентом Чаба.

— ФБРовцы? — пробормотал Спейд.

— Ага.

— Контакт был?

— Вчера вечером. Здесь.

— Ты с ними разговаривал?

— Нет. Они со мной.

Спейд отпил пива. Саймон прошептал:

— Можешь предупредить Чаба?

Спейд выдохнул и закатил глаза, словно не был уверен, что это вообще возможно. Пожал плечами.

— Не знаю. Подумаю.

Приятель с телефоном вернулся за стол, и разговор закончился. Но сообщение было передано. Саймон задержался еще на одно пиво, потом попрощался. У стойки поболтал с Валери. Уж на ней-то микрофона наверняка не было. Чаба он поискал, но не увидел.

Когда Саймон вышел на улицу, уже темнело. Оглянувшись на бар, он подумал, вернется ли сюда вообще когда-нибудь.

После еще одной беспокойной ночи, которую снова и снова прерывали кошмары о наручниках и газетных заголовках, Саймон спустился вниз в джинсах и футболке и сварил кофе. Впереди был очередной унылый понедельник. У него оставался список из одиннадцати неприятных звонков, перенесенных с прошлой непродуктивной недели. Но сначала надо было разобраться с самой богатой клиенткой и ее растущими юридическими проблемами.

Он даже на мгновение остановился и уставился на телефоны. Какой выбрать? Мобильный или городской? Если он всего лишь мелкий игрок, действительно ли ФБР интересуется им? Стала бы Йоланда предупреждать, если бы он был серьезной целью? И правда ли они слушают? Эти мысли не давали ему спать всю ночь. В конце концов он выбрал старый телефон на столе.

Что до автостраховки Элеанор, Саймон счел себя обязанным как минимум уведомить компанию: ей выписали три штрафа за нарушения правил движения. Он особенно подчеркнул, что как ее адвокат оспаривает обвинения и никакого окончательного решения еще нет. Он лишь официально ставит Allstate в известность.

Потом позвонил в городскую прокуратуру и поговорил с секретаршей. Помощники прокурора очень заняты — все-таки утро понедельника, — но кто-нибудь ему перезвонит. Через полчаса позвонила начинающая прокурор и сообщила мистеру Лэтчу, что у нее нет полномочий снижать наказание за нарушения правил дорожного движения. Говорила сухо и важно, словно ставила плохое вождение в один ряд с убийством, караемым смертной казнью. Закончив разговор, Саймон нашел ее в интернете и выяснил, что юридический факультет она окончила в мае, а экзамен на адвокатскую лицензию сдала совсем недавно.

Банкир наконец перезвонил незадолго до десяти, и Саймону пришлось снова пройти привычный ритуал объяснений, зачем ему очередная порция денег по кредитной линии. Условия этого проклятого соглашения были ясны и никаких объяснений не требовали. Двадцать пять тысяч были доступны — бери без вопросов, — но перед очередным снятием он должен был уведомить банк.

Саймон проклинал эту кредитную линию каждый день своей жизни. И черт возьми, виноват в ней был не он. Пять лет назад он допоздна работал за столом и заметил стопку почты, которую Тилли вскрыла и оставила во входящем лотке. Дружелюбная реклама от Union Bank спрашивала: «Вам нужны 10 000 долларов?» В тот момент — да, нужны. Первый абзац торжественно объявлял, что деньги уже практически его, потому что он каким-то образом прошел отбор. Никакого заявления. Никакой проверки кредитной истории. Никакого залога. Платежей в течение двенадцати месяцев тоже не будет. Деньги давали просто потому, что он самостоятельно практикующий адвокат. Для начала осторожный Саймон взял всего четыре тысячи. Боль отступила, а получить деньги оказалось до смешного легко. Не прошло года, как он выбрал весь лимит, понадобилось еще, и банк радостно поднял планку до пятнадцати тысяч. В оправдание он сослался на спор с налоговой службой — история, которую банки постоянно слышали от адвокатов. Затем последовали новые налоговые проблемы, и банк наконец остановил кровотечение на двадцати пяти тысячах.

После первой серии понедельничных звонков настроение было мрачным, и Саймон решил сделать его еще хуже. Хорошего момента сообщить Тилли все равно не будет, а приятным разговор не станет. Так почему бы не провести его в уже испорченный день, вместо того чтобы портить удачный?

Незадолго до обеда он попросил ее зайти, закрыть дверь, сесть и не обращать внимания на телефон. Ни один из них не мог вспомнить, когда Тилли в последний раз сидела у него в кабинете.

— Мы с Полой разводимся.

Она встретила новость печальным выражением лица, но и маленьким кивком, который говорил: примерно этого она и ожидала. На самом деле Тилли давно знала, что брак у них нестабилен.

— Мне очень жаль.

— Ты, наверное, заметила, что я много времени провожу здесь, в конторе.

— Ты здесь живешь?

— Практически да.

— Мне жаль, Саймон. Наверное, это ужасно.

— Ужасно, особенно для детей. Но жить вдвоем в одном доме тоже было ужасно.

Тилли и Пола давно поняли: жить проще, если каждая остается в своем углу. Пола много лет назад потеряла всякий интерес к карьере Саймона и не хотела иметь с ней ничего общего — кроме, разумеется, дохода, который она приносила, и его значения для их постоянно напряженного семейного бюджета. Тилли всегда считала Полу холодноватой и отстраненной, возможно, потому, что у той было высшее образование и профессиональная работа.

— Можно спросить, вы расходитесь цивилизованно?

— Можно. В основном да. Я составил простое соглашение о разделе имущества, она его рассматривает. Практически все достается ей, включая детей. У меня свободный режим встреч с детьми. Расходы делим, ипотеку плачу я. Пока без фейерверков. Никто никого ни в чем дурном не обвиняет.

— Это так печально.

— Печально. Но мы справимся. Я твердо решил пройти через это и, надеюсь, начать более счастливую жизнь. На тебе это никак не должно отразиться.

— Я о себе не думала, Саймон.

— Знаю. Я ценю все, что ты здесь делаешь, Тилли, и понимаю, что говорю об этом слишком редко.

— Спасибо, Саймон. Мне нравится моя работа.

— Рад слышать. И еще одна неприятная новость: я снова полез в банк, потому что Поле нужны наличные. Ты знаешь, как я это ненавижу, но выбора нет.

— Тебе решать, босс. — Она улыбнулась и встала. — И если тебе понадобится с кем-нибудь поговорить, я всегда рядом. Ну, женский взгляд и все такое. К тому же один развод у меня уже за плечами, так что я через это проходила.

— Спасибо.

Она повернулась и пошла к двери. Саймон не смог удержаться и полюбовался видом. Тилли действительно приводила себя в форму. После того как дверь закрылась, он задумался о том, что должен был заметить раньше. В последнее время Тилли стала заметно веселее и жизнерадостнее и проводила больше времени не только в спортзале, но и перед зеркалом. Одежда — теперь меньших размеров — была более стильной и лучше подчеркивала фигуру.

Неужели Тилли после долгого затишья кого-то встретила? Саймон искренне на это надеялся.

Элеанор становилась все настойчивее насчет их обедов, которые теперь называла «свиданиями». Саймон терпел их ради возможного горшка с золотом в конце радуги. Но гастрономическое приключение придумал он сам и остановить его уже не мог. К тому же он все больше сближался с Нетти, а она все сильнее на него полагалась. Однажды даже проговорилась, что он ей «нужен».

Ее подруга Дорис уже дважды ела в Bombay Oven — уютном маленьком кафе в переоборудованной бензоколонке в пяти милях к западу от города. Элеанор твердо решила туда съездить хотя бы для того, чтобы не отставать от Дорис, которая страшно завидовала подруге, обедавшей с красивым молодым адвокатом. Чем больше Саймон слышал о Дорис, тем меньше хотел с ней знакомиться.

Как всегда, он приехал раньше, чтобы изучить обстановку на парковке и устроиться пониже за рулем, откуда можно будет наблюдать за навыками вождения Элеанор. Дорога была окружная, машин немного, но Нетти сумела собрать за собой целую колонну. Когда показался старый «Линкольн», ползущий не быстрее тридцати миль в час, за ним бампер к бамперу тянулись с дюжину автомобилей. Она сбросила скорость еще сильнее и начала съезжать с дороги, ни на секунду не подумав о поворотнике. Проезжавшие мимо машины сердито сигналили.

Саймон помог ей выбраться из машины. Выглядела она, как всегда, прекрасно — словно собралась в церковь: симпатичное синее платье, которое он уже видел несколько раз, цветочный шарф, собранный вокруг шеи, темные чулки, туфли на низком каблуке. Входя в кафе, Саймон почти ожидал запаха дизельного топлива и машинной смазки, но внутри все оказалось ультрасовременным: черно-белая плитка на полу, зеркала, стекло и столы с льняными скатертями.

Ну вот и пообедали дешево, — подумал он.

Для начала они заказали чай и запеченную лепешку. Ресторан был тихим и полупустым, столики стояли на приличном расстоянии друг от друга. У Саймона был свой план разговора, но торопиться он не хотел. Для Элеанор эти вылазки много значили.

Поболтав о полном отсутствии знаний об индийской кухне, они отложили меню. Элеанор посерьезнела.

— Уолли Такерман снова звонил сегодня утром.

— Снова?

— Да. Он уже месяц звонит, хочет, чтобы я пришла к нему в контору и мы пересмотрели мое имущество и все такое.

В тот момент Саймон не мог придумать в своей сложной жизни ничего важнее состояния Элеанор. Мысль, что к нему приблизится другой адвокат — особенно такой червяк, как Уолли, — сильно тревожила.

Он беззаботно пожал плечами.

— И что вы ему сказали?

— Я не лгунья, Саймон, — сказала она и посмотрела на него так, будто он именно это о ней и думал.

— А кто сказал, что вы лгунья? — защитился он.

— Я сказала, что плохо себя чувствую. И в тот момент это было правдой, потому что его звонки меня расстраивали. Но, похоже, он не отстанет. Что нам делать?

Пристрелить маленького мерзавца, — мгновенно подумал Саймон, но промолчал.

— Можно позвонить Клайду и попросить вернуться закончить начатое. — Саймон улыбался собственной шутке. Элеанор — нет. — Простите, шучу.

— А я серьезно, Саймон. Мне все еще кажется нечестным не говорить Уолли правду: что я подписала другое завещание и составленное им больше никуда не годится. Это просто неправильно.

— А вы считаете, Уолли был с вами честен? Не забывайте, Нетти: он тайком спрятал в вашем завещании подарок самому себе и ничего вам не сказал. Почти полмиллиона долларов. Вы имеете дело не с образцом этики. Как я уже объяснял — и не раз, — вы не обязаны сообщать Уолли о нашем завещании. Да и зачем волноваться, Нетти? У вас впереди как минимум десять лет. Может, двадцать.

Это заставило ее улыбнуться. Официантка принесла блюдо с нааном и миску пряного чесночного хумуса. Оба попробовали.

— А что, если я пойду к нему в контору и поговорю — просто посмотрю, чего он добивается? Я ведь не обязана ничего рассказывать и ни на что соглашаться, верно?

— Верно. Отличная идея. Посидите с Уолли, поговорите о его истории с Клайдом и обо всем остальном. Посмотрите, что у него на уме.

— Так и сделаю.

Когда официантка вернулась, Саймон сказал:

— Один знакомый индиец советовал кофта — мясные шарики с начинкой из свинины, лука и прочего, — и ваше куриное карри.

— Мне то же самое, — сказала Элеанор.

Официантка оценила их взглядом.

— Советую сделать совсем неостро, хорошо?

Они согласились, и она забрала меню.

— Я хотел бы закончить разговор о ваших последних распоряжениях, если вы не против, — сказал Саймон.

— Это не самая моя любимая тема.

— Понимаю. Но мы говорим о смерти, Нетти. Иначе вы бы вообще не позвонили в мою контору. Как только закончим все бумаги, сможем перестать говорить о смерти.

Она хрустнула лепешкой и выглядела так, словно вот-вот заплачет.

— Вы правда думаете, я проживу еще десять лет?

— Да. Как минимум десять, — улыбнулся он.

— И вы по-прежнему считаете, что мне надо выбрать кремацию?

— Да, правда считаю. Быстро, просто и экологичнее.

— Хорошо. Если вы настаиваете.

Саймон нацарапал несколько бессмысленных слов на маленьком клочке бумаги.

— А что насчет прощальной службы? Я просил вас записать какие-нибудь пожелания.

— До нее еще десять лет.

— Послушайте, Нетти, мне самому совсем не хочется этим заниматься. Я ваш адвокат, не кровный родственник. Такими вещами должен заниматься кто-нибудь из семьи, понимаете? Мне, если честно, все равно, как именно вы хотите быть похоронены.

Она вдруг расплакалась, и Саймон почувствовал себя последним мерзавцем, хотя не совсем понимал, что именно сказал не так. Элеанор сняла очки и вытерла глаза. Саймон оглянулся — не смотрит ли кто. Она снова надела очки, сглотнула и сказала:

— У меня никого нет. Я вам уже говорила.

— Простите, Нетти. Я не хотел вас расстраивать. Но повторю: чем скорее мы разберемся со всем этим, тем скорее перестанем об этом говорить.

— Я кое-что записала насчет службы и принесу в следующий раз. Все будет скромно: часовня при похоронном бюро, службу проведет лютеранский пастор. Несколько друзей — и все. Племянница и племянник даже не узнают, что меня не стало. Печально, правда, Саймон? Когда совсем никого нет рядом.

Она выглядела так, будто снова может заплакать, и Саймону по-настоящему стало ее жаль. Первым принесли куриное карри в маленьких мисках. Запах был восхитительным, и несколько минут они ели молча.

Она отпила чай.

— Хорошо, что мы попросили поменьше специй. Все равно горячо.

— Зато вкусно. — Саймон тоже отпил и решил идти напролом. Другого пути действительно не было. — Есть еще один вопрос, Нетти. Немного деликатный.

— Ох уж вы, адвокаты.

— В точку. Адвокаты работают по часам. Наше время — единственное, что мы можем продавать, а я трачу довольно много времени на ваши юридические дела.

— К чему вы клоните? — подозрительно спросила она. Взгляд и тон были настолько настороженными, что Саймону показалось: он совершает ошибку. Но теперь уже неважно. Бесплатно работать он не мог.

— Мне нужно получать деньги, Нетти, как любому другому адвокату в городе. Сейчас вы моя любимая клиентка, но все клиенты должны платить своим адвокатам. Все просто.

— Гарри не верил, что адвокатам надо платить.

— Да, а Гарри уже десять лет как умер. Не хочу проявлять неуважение, но мне совершенно все равно, что Гарри думал об адвокатах. Мне надо содержать контору и семью, и мне должны платить.

— Сколько?

Вот вопрос. Саймон мучился над ним неделями. Назовет много — она может обидеться и уйти. Он сомневался, что это случится, но жадным выглядеть не хотел. Настоящие деньги маячили впереди. Нетти надо было держать довольной. Назовет мало — не получит заработанного и отчаянно нужного. В конце концов он решил взять середину.

— Чуть больше трех тысяч долларов.

Она небрежно махнула рукой.

— И это все?

Какие прекрасные слова. Потом можно будет наверстать более солидным счетом.

— Да, Нетти. У меня очень справедливые расценки. Я люблю своих клиентов.

Какая ложь.

— Я все оплачу, — сказала она и откусила кусочек. — Когда нам в суд?

Она думала о дорожном суде. Саймон — о наследственном. Они находились в разных мирах.

— Через пару недель. Я проверю календарь. — О, как адвокаты любили выражение «календарь слушаний». Оно навевало мысли о важных процессах и заседаниях в переполненных залах, где на чаше весов висит правосудие. Но в дорожном суде это был всего лишь листок со списком, прикрепленный к планшету.

Принесли мясные шарики, и пахли они еще роскошнее. Нетти сказала:

— Вы обещали познакомить меня со своей семьей, Саймон. Наверняка жена и дети у вас прелесть.

Не совсем. С Джейни было чудесно, а остальные переживали слишком много. Пола никогда не согласится встречаться с кем-то вроде Нетти, пока над ними висит развод. Она не хотела иметь ничего общего ни с мужем, ни с его практикой. Бак и Дэнни были неловкими в общении подростками, которые так и не научились пожимать взрослым руки и представляться. Знакомиться с кем-либо старше восемнадцати они не желали.

Саймон улыбнулся и соврал:

— Обещаю, обещаю. Просто все ужасно заняты. Школа, футбол, театр, хор, пианино, домашние задания. Каждый день расписан. Постараюсь как-нибудь собрать всех вместе.

На десерт был рисовый пудинг с фисташками и миндальными лепестками и крепкий кофе, который Саймону был необходим для второй половины дня. Через девяносто минут после того, как они сели, официантка положила счет на стол. Элеанор, которая весь обед постоянно оглядывала зал и, казалось, ничего не упускала, время от времени комментируя чужие блюда, интерьер и наряды других элегантных дам, счет снова совершенно не заметила.

Это был уже по меньшей мере их седьмой обед. Саймон наконец положил кредитную карту и снова заплатил. Семьдесят семь долларов тридцать пять центов. Для сельской Виргинии дороговато. Он свое вернет.

По дороге в контору Саймон прикидывал, как переделать ежемесячный счет: добавить один-два обеда, кое-где слегка раздуть часы. Первую сумму она высмеяла словами, которые он запомнит: «И это все?» Он поклялся прислать ей счет посолиднее.

Если честно, стоимость обеда его не волновала, потому что они с Нетти наконец прояснили вопрос с гонорарами. Впервые за многие месяцы знакомства с ней Саймон собирался получить деньги.

Поскольку скрыть выставление счета и квитанции от секретаря было невозможно, днем он поговорил с Тилли и рассказал о своей работе для Элеанор Барнетт. Частично. Он выставлял несколько часов за два дела: первое — представительство в дорожном суде, второе — консультации по планированию наследства. Счет составил три тысячи шестьсот пятьдесят долларов, и Тилли отправила его в тот же день.

Он не сказал Тилли, что уже составил для Элеанор завещание. Объяснил только, что они по-прежнему обсуждают ее наследственные дела, которые стали более «сложными». Тилли восприняла это спокойно, прекрасно понимая, что он лжет.

Кредитную линию снова растянули до предела. Саймон получил от банка письмо: на его личный текущий счет только что поступили двенадцать тысяч долларов.

Деньги открывали несколько вариантов. Первый — самый разумный и очевидный — выписать чек Поле, чтобы она подписала соглашение о разделе имущества и можно было подать документы на развод.

Второй — снять наличные, сунуть семь тысяч девятьсот долларов в конверт, разыскать Чаба где-нибудь подальше от его заведений и раз и навсегда расплатиться с игорными долгами.

Третий — забрать все деньги, сложить сумку, купить билет на Виргинские острова и исчезнуть. Никакого страха, что за ним следит ФБР, никаких мыслей о долгах, никаких придирчивых звонков недовольных клиентов, никакой Полы с ее стрессом, никакой кровати с удобствами армейской раскладушки со склада и никаких схем, как разбогатеть на Элеанор Барнетт. Сидеть на пляже с выпивкой казалось идеальным решением.

Денег хватило бы примерно на месяц. Но какой это был бы месяц. А возвращение в прежнюю жизнь стало бы очередным кошмаром.

Он снял семь тысяч девятьсот и отправился искать своего букмекера. Для человека, который жил в тени, потягивал пиво до полуночи и открывал двери своих ночных клубов едва ли раньше полудня, Чаб ранней пташкой не был. Около десяти он выползал наружу и ехал в забегаловку на окраине. Заведение для работяг, где меню держалось в основном на отбеленной муке и сале. Каждое утро Чабу требовалась порция жира. Если нужно было увидеть его до полудня, следовало идти в Bobby’s Biscuits.

Саймон заметил его грузовик у тротуара. Чаб был богат, но жил скромно и не делал ничего, что могло бы привлечь внимание тех ужасных людей с жетонами. Его машина представляла собой навороченный Ford последней модели с массивной защитой спереди, огромными дисками и шинами, способными вскарабкаться по склону горы. Хотя грузовик явно строили для бездорожья, он сиял чистотой и производил впечатление машины, которая асфальта никогда не покидала.

Внутри запах жира ударил Саймону в лицо, как тропический воздух. Под потолком висел густой слой дыма — не сигаретного. Чаба было нетрудно найти: как всегда, на нем был спортивный костюм одного из трех цветов — красного, оранжевого или желтого. Сегодня — оранжевый.

Он сидел один за любимым столиком, очки для чтения примостились на кончике красного луковицеобразного носа, перед ним лежала сложенная газета.

— Ну-ну, какими судьбами адвокат забрел в эту часть города? — с искренней улыбкой спросил он.

Но сразу понял, что что-то не так.

— Не возражаешь, если присяду? — На случай, если Чаба в последнее время начали прослушивать, Саймон специально явился без предупреждения туда, где они никогда прежде не встречались. Если где-то у Чаба и водилась прослушка, сейчас она оставалась в его грузовике или рюкзаке.

— Конечно, садись. — Чаб убрал газету. Саймон заметил, что тот обвел несколько результатов скачек. На тарелке остались жалкие остатки бисквитов, яиц и деревенской ветчины. — Голодный? Садись.

— Нет, спасибо.

Легкое чувство голода, которое Саймон испытывал еще пять минут назад, исчезло в тумане дыма и жира. Он сел; официантка пронеслась мимо и едва задержалась, чтобы наполнить обе чашки. Саймон быстро протянул конверт.

— Семь девятьсот, наличными. Этим долг закрыт.

Так же быстро, как Саймон подал деньги, Чаб забрал их и сунул в один из многочисленных потайных карманов.

— Уверен, что хватает?

— Абсолютно.

— По какому поводу?

— Ухожу на пенсию.

— Ну вот, никакого веселья, Лэтч. Ты неплохо играл.

— Может, и вышел в ноль, если повезло. Только слишком много времени уходит на то, чтобы выходить в ноль.

Чаб улыбнулся и отпил из чашки.

— Знаешь, Лэтч, я всегда считал тебя умнее остальных. Игра для дураков. Никто не выигрывает, кроме заведения. Букмекеры, казино, лотереи. Не просто так все время строят новые казино.

— Я всегда это знал, но, как большинство игроков, думал, что сумею обыграть заведение. Нельзя, правда, Чаб?

Он улыбнулся и стер с усов кусочек яйца.

— Я такого не видел.

— Да ладно, Чаб. Наверняка попадались хоть несколько парней, которые успешно угадывали победителей.

— Может, один. Может, двое. Секрет в том, чтобы сбавлять, когда ты впереди, и прибавлять, когда отстаешь. Все наоборот инстинкту. Видел парней, у которых год-два шла полоса, а потом они теряли чутье и отдавали обратно все до последнего. Ты умный, Лэтч. Только никому не говори, что я это сказал.

Саймон рассмеялся.

— Сомневаюсь, что у тебя когда-нибудь будет спад. Специалисты утверждают как раз обратное. Исследования показывают, что американцы с каждым годом играют все больше.

— Надеюсь.

— Спейда давно видел?

Чаб несколько секунд смотрел ему в глаза, потом перевел взгляд на телефон.

— Спейд бывает раза два в неделю. А что?

— Ничего. Он мне нравится, хороший парень. Немного мутный, как большинство твоих завсегдатаев.

Чаб рассмеялся.

— Тут ты прав.

Саймон взглянул на часы.

— Пора в контору.

— Не пропадай, Лэтч. Заглядывай, поставлю тебе пиво.

— Загляну, Чаб. Обещаю.

Через два дня Саймон час ехал на юг по межштатной трассе 81 через долину Шенандоа до университетского Харрисонберга — такую поездку он совершал по меньшей мере дважды в месяц. Там находилось одно из отделений федерального суда по делам о банкротстве, и Саймон обеспечивал ему немало работы. Судебный календарь — настоящий — публиковался в интернете, так что любой человек с компьютером мог следить за делами, смотреть новые банкротства и видеть, какие адвокаты их подают.

Во второй половине дня у Саймона было три слушания об освобождении от долгов, и закончил он в половине пятого. Выходя из здания суда, он неожиданно столкнулся с приятным напоминанием о прошлом. Йоланда, его старая любовь со времен университета Джорджа Мейсона. Они не виделись с десятилетней встречи выпускников.

После нескольких слегка нервных реплик Саймон спросил:

— Что тебя сюда привело?

— Ловлю жуликов, Саймон. Такая работа.

— В Харрисонберге?

— Они повсюду. В том числе в Бракстоне.

— На днях я познакомился с одним твоим коллегой.

— Да что ты? Ошивался у Чаба?

— Это мое место.

— Куда едешь? — спросила она.

— В бар, купить тебе выпивку.

— Нам не стоит показываться вместе.

Саймон рассмеялся.

— Разве в юридической школе было не так же?

— Поначалу. Слушай, на окраине есть стейк-хаус, рядом с стоянкой грузовиков.

— Знаю. Бар там так себе.

— Я и не собиралась пить всю ночь. Уже темно. Встретимся там.

Ко второй кружке они закончили обсуждать старых однокурсников и перешли к более серьезным вещам. Лэнди, как ее все называли, сказала:

— На встрече выпускников я познакомилась с твоей женой. Очень красивая. Она все еще с тобой?

— Пока да. Но ненадолго.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Трое детей, куча счетов, постоянный стресс. Брак трескался медленно, почти незаметно, пока мы не поняли, что уже поздно. Детей мне жалко, но сам я не дождусь, когда выберусь.

Где-то на втором курсе юридической школы Саймон испугался мысли, что влюбляется в Лэнди. Это был его первый серьезный роман, а он к нему просто не был готов. Хотел закончить учебу, начать карьеру в Вашингтоне, встать на ноги. У нее за плечами было несколько неудачных расставаний, и она осторожничала еще сильнее; в итоге это сыграло им на руку. Они так и не нашли времени разобраться в своих чувствах — прежде всего потому, что юридическая школа выматывала до предела, но еще и потому, что секс стоял куда выше в списке приоритетов. Если они были в постели, уж точно не разговаривали.

Она улыбнулась.

— Извини, ты куда-то уплыл. О сексе думаешь?

— Да.

— О нынешнем или о прошлом?

Он хмыкнул, потому что был пойман, но знал: она думает о том же.

— Сейчас — о прошлом.

Напряжение было странным и почти осязаемым. Двое бывших любовников вспоминали сексуальные приключения, которые оба не забыли и забывать не собирались.

Саймон попытался сменить тему.

— Ты почти ничего не рассказала о муже.

— Он тоже в агентстве. Во всем мы равны: звание, зарплата, обязанности. На подготовке нас предупреждали, что встречаться друг с другом — плохая идея. Они были правы. Большинство браков между сотрудниками ФБР не выдерживает: слишком много поездок, слишком много переводов.

— А ваш выдерживает?

— Нет. Мы отдалились друг от друга, а я упустила время, когда могла завести детей. Мне от этого немного грустно.

— Дети переоценены. Своих люблю, но хлопот с ними ужас сколько.

Кружки опустели; две были пределом. Она посмотрела на часы.

— Ты сегодня остаешься здесь ночевать?

Иными словами: Заезжай ко мне.

— Нет, мне надо обратно. Давай обменяемся номерами?

— Отличная мысль.

Он глубоко вдохнул и полез в неприятности.

— Я больше не под подозрением?

— Это решает начальник, но я бы сказала, скорее всего, да. Ты мелкая сошка — как процентов восемьдесят остальных.

— Почему бы вам вообще не оставить Чаба в покое? Он безобидный. Ну, самый крупный букмекер в Бракстоне, штат Виргиния. Велика важность.

— Повторяю, не мне решать.

— И у вас наверняка есть рыба покрупнее.

— Например?

— Ну, не знаю. Наркоторговцы, кибертеррористы, русские хакеры — для начала.

— Надо же. Никогда такого не слышали.

— Ладно, больше не буду. Но Чаб не плохой человек.

— Позвони мне, Саймон. И давай наверстаем упущенное.

Когда Элеанор наконец заглушила двигатель, ее «Линкольн» стоял поперек двух четко размеченных мест на маленькой парковке возле Мейпл-стрит. Она выбралась из машины и медленно, с заметной неохотой направилась к ряду зданий с навесами над тротуаром рядом с Мейн-стрит. Остановилась у двери с надписью «УОЛТЕР Ф. ТАКЕРМАН, АДВОКАТ» и словно заколебалась. Потом толкнула дверь и вошла.

Саймон напряженно наблюдал из темного окна второго этажа через улицу. Когда дверь за ней закрылась и Элеанор исчезла, он прикрыл глаза и задумался, что может произойти там в ближайший час. Иногда она так легко поддавалась чужому влиянию, что он вполне представлял, как Уолли начнет давить на нее, выведет из равновесия и заставит выпалить правду. Все могло взорваться. Саймон ждал звонка, ждал, когда Уолли позвонит с криками и угрозами.

Накануне они с Нетти пытались отрепетировать встречу, но она никак не могла сосредоточиться. После этого Саймон окончательно убедился, что полагаться на нее нельзя.

Фрэн встретила ее с необычной сердечностью. Элеанор отказалась от кофе, чая и воды и почти не поддержала разговор о погоде. Самой Фрэн было неловко поднимать тему памятного визита Клайда Корсака несколькими неделями раньше, поэтому она надеялась, что Элеанор заговорит о нем сама. Фрэн пересказала историю практически каждому, кто соглашался слушать, и какое-то время весь город только о ней и говорил. Но постепенно тема выдохлась. Уолли запретил ей обсуждать происшествие с их драгоценной клиенткой.

Элеанор ждала всего несколько минут, пока мистер Такерман «заканчивал телефонную конференцию с федеральным судьей». Фрэн поднялась.

— Прошу за мной.

Пока они шли по узкому коридору, Фрэн шепнула:

— После стрельбы он страшно занят.

Элеанор посмотрела на нее непонимающе.

Уолли встретил ее у двери и подвел к мягкому креслу возле журнального столика. Выйдя, Фрэн остановилась в коридоре, откуда было слышно каждое слово. Уолли хотел, чтобы она слушала. Когда Элеанор уйдет, они все обсудят и решат, насколько она в здравом уме.

Последнее завещание мисс Барнетт, которое печатала Фрэн, было подписано в январе. Уолли велел включить формулировку о даре ему в размере четыреста восемьдесят пяти тысяч долларов. Он объяснял, что эта выплата вперед станет чем-то вроде аванса, который затем будет понемногу списываться в счет гонораров, когда начнется оформление наследства. За пятнадцать лет с Уолли Фрэн ни разу не видела ни такого пункта, ни такого аванса и сразу поняла, что это жульничество. Увидев, что она не убеждена, Уолли предложил ей денежную премию в пятьдесят тысяч долларов — и Фрэн повеселела. Они прекрасно провели время, деля имущество Элеанор еще до того, как та подписала завещание.

Уолли решил начать с неприятного.

— Меня кое-что озадачивает, Элеанор.

Саймону она позволяла называть себя Нетти, Уолли — нет.

— Откуда Клайд Корсак узнал, что я ваш адвокат?

— Вы уже спрашивали.

— Спрашиваю снова. Мне действительно интересно.

— Ох, не знаю. Правда не знаю. Меня это тоже озадачивает, если честно.

— Он никогда здесь не жил, никого, насколько я понимаю, не знает. И все-таки каким-то образом выбрал именно меня как вашего адвоката. Как так получилось?

— Понятия не имею.

— Он спрашивал, кто ваш адвокат?

— Не помню. Он задавал очень много вопросов. В конце концов я велела ему уйти. Честно говоря, я его вообще не приглашала. Никогда не любила ни его, ни его брата Джерри.

— Денег просил?

— Разумеется. Сначала хотел одолжить пять тысяч долларов. Я отказала. Потом его арестовали, и он потребовал двадцать пять тысяч на залог. Я снова отказала. Мне не нравятся эти вопросы.

Уолли понял, что пора отступить, но оставил еще один.

— Клайд и Джерри знают об акциях Coca-Cola и Wal-Mart?

Она глубоко вдохнула и задумалась.

— Ох, не знаю. Может быть. Много-много лет назад мы с Гарри говорили о мальчиках и о том, сколько от них неприятностей, и он сказал что-то такое, из чего выходило, что по ошибке рассказал им про акции. Но наш разговор я почти не помню и не знаю, что именно он им сообщил. Лет двадцать назад было.

Уолли отпил кофе и нахмурился, будто пришло время перейти к делу.

— Вы в последнее время перечитывали наше завещание — ваше завещание?

— Нет.

Это было отчасти правдой. Накануне в кофейне Саймон достал завещание и пересказал его содержание. Показал длинный плотный пункт, куда Уолли вставил словами «четыреста восемьдесят пять тысяч долларов». Выплатить их ему полагалось «при первой практической возможности» после принятия завещания к наследственному производству. Чтобы сумма не бросалась в глаза, Уолли не использовал ни цифр, ни знака доллара. По мнению Саймона, такая жадность и хитрость могли обернуться серьезными неприятностями с коллегией адвокатов штата, если кто-нибудь пожалуется.

Однако целиком они с Саймоном завещание не читали, так что ее ответ в каком-то смысле был правдивым.

— Есть ли в вашем завещании что-нибудь, что вы хотели бы изменить или обсудить?

Кроме денег, которые вы себе загребаете?

— Нет, не думаю.

Саймон заранее велел ей говорить как можно меньше. Ничего не сообщать по собственной инициативе, ни на что новое не соглашаться, делать вид, будто все в порядке.

Ей не нравилось притворяться. Адвокаты и их игры!

И все же беднягу ей было немного жаль. Какой же удар его ждет, когда он явится в суд с ее «старым» завещанием и узнает, что Саймон только что ушел оттуда, проведя через наследственное производство «новое».

Хотя не было еще и одиннадцати утра, Уолли предложил вместе пообедать — разумеется, с Фрэн. Он знал как раз подходящее место: новый суши-ресторан, который открывался рано и собирал восторженные отзывы.

Элеанор вежливо поблагодарила. Предложение застало ее врасплох, но она сумела изящно отказаться, сославшись на небольшое расстройство желудка.

Они с Саймоном уже бывали там и особого впечатления не получили.

Меньше чем через полчаса встреча закончилась. Элеанор поблагодарила Уолли за время, он поблагодарил ее. Проводил из конторы на тротуар, где Саймон видел их с другой стороны улицы.

При населении в тридцать тысяч человек выбор экзотической кухни в Бракстоне был ограничен. Пока их гастрономическое приключение успело провести их по кухням Азии, Латинской и Южной Америки, Европы, Афганистана и Индии. Девять ресторанов — и Саймон уже ждал, когда проект закончится. Обычно он обедал дешевым сэндвичем за рабочим столом, нередко принесенным из дома — в те времена, когда у него еще было место, которое он мог назвать домом.

Когда Нетти позвонила и намекнула на обед, он хотел предложить сделать перерыв. Других этнических заведений в Бракстоне или поблизости он не знал. В Вашингтоне их были тысячи, но до него не меньше часа.

— Давайте снова в Tan Lu’s, — сказала она. — По-моему, это мой любимый.

О круге почета он не думал.

— Конечно. Отличная идея.

Это был вьетнамский ресторан с превосходной едой, и шесть дней в неделю к четверти первого там обычно уже не протолкнуться.

Они приехали в половине двенадцатого и нашли столик. В Tan Lu’s бронированием не занимались. Официанткой была дочь владельцев, старшеклассница, отличница, родившаяся в Бракстоне и собиравшаяся поступать в колледж. Она приняла заказ на фо — традиционный суп с лапшой, рыбой и луком в густом бульоне. Для начала они взяли салат гой, а на гарнир — спринг-роллы с креветками.

— И, конечно, имбирное печенье, — со смехом добавила Нетти.

Сайгонское имбирное печенье пользовалось такой популярностью, что хозяева продавали его коробками навынос.

Пока она без умолку рассказывала о карточных играх с Дорис и другими дамами, Саймона снова кольнула тревога: а вдруг его просто водят за нос? Ее активы по-прежнему никто не подтвердил. Банковские и брокерские выписки она показывать отказывалась. Неужели Саймон настолько хотел ей верить и настолько жаждал ее денег, что сознательно закрывал глаза на тревожные признаки?

Официантка поставила перед ними тарелку ярких сырых овощей с огуречным соусом и налила из маленького чайника горячий пряный чай.

Нетти сказала:

— Мы ведь так и не поговорили о той истории в городском суде, да, Сай?

Он вынырнул из тумана мыслей.

— Нет, но все складывается. Я договорился с прокурором, и город, по сути, снимет все, кроме одного превышения скорости. Заплатите долларов сорок, и в вашей водительской истории ничего не останется. В начале декабря я сам схожу в суд и все улажу.

— Мне надо являться?

— О нет, Нетти. Я все устроил так, что вам больше приходить не придется.

Она театрально вздохнула, будто вот-вот расплачется.

— Ох, спасибо, Сай. Мне было совершенно отвратительно сидеть в том зале со всеми этими людьми.

— С отребьем?

— Я этого не сказала. Вы понимаете, о чем я.

— Прекрасно понимаю.

— Спасибо, что избавили меня от суда, Сай.

— Это моя работа.

Работа, за которую ему, похоже, пока не платили, хотя однажды он намеревался вернуть себе каждый потраченный цент.

— Но сбавьте скорость, Нетти. Ездите медленнее и осторожнее. Следите за знаками. Еще один штраф — и моей магии может не хватить.

Магии? Любой адвокат на Мейн-стрит мог управляться с дорожным судом не хуже Саймона.

Фо принесли с поднимающимся над бульоном паром. Оба вдохнули аромат и взялись за ложки. Они ели и говорили на обычные темы, хотя Нетти, похоже, меньше интересовалась его семьей. Возможно, поняла, что знакомства с ними не будет.

Саймон снова изображал интерес к ее карточному клубу — «покерному клубу», как любили называть его дамы. Раз в неделю они собирались по домам на турнир по джин-рамми. Потягивали херес, ели шоколад, играли парами и ставили по доллару за партию, а иногда смотрели кино. Было ужасно весело, и Нетти хотела, чтобы Саймон как-нибудь к ним присоединился.

Саймон едва не засыпал.

На десерт принесли печенье на маленьких тарелках и теплый мед для макания. Нетти пришла в восторг и попросила официантку поделиться рецептом. Смесь состояла из цельнозерновой и органической муки, рубленого имбиря, молока и сливочного масла; сверху печенье посыпали кунжутом и покрывали глазурью из коричневого сахара. Оно было хрустящим и крошилось, но крошки никого не волновали. Нетти съела четыре штуки и запила маленькой чашкой cà phê — яичного кофе со сладким сгущенным молоком.

Счет вышел почти на восемьдесят долларов.

Платил Саймон.

Звонок на мобильный раздался поздно вечером в четверг, когда Саймон смотрел студенческий баскетбол — одну из тех предсезонных проходных игр, где хозяева платят приличные «выездные деньги» гораздо более слабому сопернику, который обычно пропускает не меньше девяноста очков, а набирает вдвое меньше. Сам Саймон на матч ничего не поставил и отчаянно скучал по временам азартных игр. Звонили с телефона Элеанор, поэтому он ответил сразу.

— Мистер Лэтч? — произнес незнакомый мужской голос.

— Саймон Лэтч. Кто это?

— Сержант Палли, полиция Бракстона. Кажется, мы однажды встречались в суде.

— А, да, помню.

Саймон никогда его не видел, но полицейским всегда лучше было подыгрывать, особенно если они звонят в такое время. Что-то случилось, и ничего хорошего.

— Что произошло?

— Тут авария с участием Элеанор Барнетт. Она в больнице, есть травмы, но, похоже, жизни ничего не угрожает. Она попросила позвонить вам, сказала, что вы ведаете ее делами.

Они никогда не договаривались, что он будет ведать ее делами, но отношения постепенно сложились так, что больше этим заниматься было некому. Саймона это вполне устраивало.

— Да, это я. Можете рассказать, что произошло?

— Конечно, но она хочет вас видеть. Я сейчас в больнице, так что приезжайте, поговорим.

Это прозвучало скорее как приказ, чем как просьба.

Через двадцать минут они стояли у входа в приемное отделение: Палли захотел покурить.

— Мисс Барнетт была за рулем, с ней ехала пассажирка, Дорис Платт. Знаете мисс Платт?

— Вроде бы. На самом деле мы ни разу не встречались.

— По словам мисс Платт, они ходили на небольшую рождественскую вечеринку — собрались пожилые дамы, играли в карты, по-моему, в джин-рамми, ужинали и все такое. И к тому же изрядно налегли на херес. Потом уехали, за рулем была мисс Барнетт.

— Ей нельзя водить ночью.

— И не без причины. Пить за рулем ей тоже нельзя. Мисс Платт говорит, они петляли по всей дороге и болтали без умолку, потом проехали на красный на Саут-Поплар и врезались в бок другой машины. Те двое довольно сильно пострадали, но ничего смертельного — по крайней мере, по предварительным данным.

— Вот черт, — сказал Саймон, качая головой.

— Случилось часа два назад. Всех четверых привезли на скорой, и, по-моему, состояние у всех стабильное. Я успел проверить историю мисс Барнетт. Нехорошо. У нее три незакрытых нарушения за скорость, одно — опасное вождение. А страховку ей только что отменили.

— Что?

— Боюсь, так. Allstate уведомила DMV второго декабря.

Саймон нахмурился и покачал головой.

— Я думал, вы ведаете ее делами, — сказал полицейский.

— Не всеми. Счета она оплачивает сама — во всяком случае, должна. Вы уверены, что авария произошла по ее вине?

— На месте еще работают, но есть свидетели, которые видели, как она проехала на красный. И Дорис Платт с ними согласна.

— И страховки у нее не было.

— Похоже, нет. Плюс, судя по всему, она выпивала.

— Она не пьет.

— Сегодня пила. Дорис это подтверждает.

Дорис пора бы заткнуться, — подумал Саймон, но промолчал.

Палли сказал:

— Она дала образец крови. Ждем результаты.

— Вы взяли у нее кровь?

— Ага. Она согласилась, письменно.

— Она понимала, что подписывает?

— Ага. Две медсестры были свидетелями, обе сказали, что она в ясном сознании.

— Сознание она когда-нибудь теряла?

— По-моему, нет, но, опять же, меня там не было. Левая нога сильно пострадала, что на снимках — пока не знаю. Ее еще обследуют. — Палли нахмурился и прислушался к наушнику. — Мне надо кое-что проверить. Посидите в приемной, я через минуту вернусь.

Саймон не курил со студенческих лет, но выпросил у Палли сигарету и сказал, что останется снаружи. Через час полицейский вернулся, закурил еще одну и сказал:

— Предварительный анализ крови показывает ноль целых ноль девять. Выше допустимого предела. Ее только что перевели в отдельную палату, врач говорит, можете зайти поздороваться. Она очень расстроена и хочет с вами поговорить.

— Она все еще пьяна?

Палли рассмешил вопрос.

— Наверняка еще неплохо под градусом. Идемте. Я вас провожу.

Было почти полночь, когда Саймон вошел в палату. Две медсестры возились с трубками и проверяли мониторы. Половину лба Элеанор закрывала большая марлевая повязка. Левая нога была обмотана ватой. Глаза закрыты.

Саймон не придумал ничего лучше и спросил:

— Э-э… как она?

Одна из медсестер ответила:

— Бывало лучше. Два сломанных ребра слева. Порезы, много синяков. Левое колено сильно ушиблено. Болеть будет еще долго.

Элеанор открыла глаза, увидела Саймона и протянула правую руку. Из нее свисали две трубки. Он осторожно сжал ее пальцы.

— Здравствуйте, Нетти. Мне ужасно жаль.

— Мне тоже, — едва слышно сказала она. — Вы видели Дорис?

Он покачал головой. Медсестра сказала:

— Она дальше по коридору.

Вторая добавила:

— Сейчас введем морфин от боли, так что она, скорее всего, надолго уснет. Вам больно, мисс Барнетт?

Она закрыла глаза.

— Немного, наверное. Пожалуйста, останьтесь, Саймон.

Мысль провести здесь ночь даже не приходила ему в голову, и он мгновенно растерялся. Медсестра кивнула на единственное кресло в тесной палате.

— Оно раскладывается. Родственники постоянно на нем спят.

Саймон мрачно посмотрел на кресло. Странное изобретение, будто специально придуманное, чтобы угробить поясницу.

Палли снова прислушался к наушнику.

— Мне пора. Завтра вернусь взять у мисс Барнетт показания.

Саймон едва не выпалил: Больше никаких показаний полиции она давать не будет, — но сдержался. Юридическими проблемами займется завтра. Он смотрел, как медсестра вводит в капельницу вырубающую дозу. Та улыбнулась Саймону и беззвучно произнесла: «Сейчас отключится».

Вторая сказала:

— Располагайтесь.

Обе вышли, и Саймон вдруг остался с клиенткой один. Он долго стоял у двери, пытаясь осмыслить сюрреалистическую картину перед собой. В кровати она казалась такой крошечной и хрупкой: тонкая белая простыня натянута до шеи, голова повернута влево, в одну ноздрю входит тонкая трубка.

Как эта женщина, милая старушка, с которой он познакомился всего девять месяцев назад, умудрилась войти в его жизнь настолько драматично? Как она прожила восемьдесят пять довольно благополучных лет и дошла до точки, где заботиться о ней некому, кроме него? Ни семьи, ни близких друзей — кроме Дорис, которую она только что едва не убила.

Он признавал — и только самому себе, — что движущей силой была жадность. Несколько месяцев назад он мог просто сделать то, о чем она просила: составить простое завещание за двести пятьдесят долларов и закрыть дело. Именно так все и закончилось бы, не будь у нее денег. Матильда подшила бы завещание к сотням других и забыла о нем.

Но клиентка совершенно точно не была бедной и казалась весьма уязвимой. Жадность затуманила его обычно здравый рассудок. Он увидел простой способ взять под контроль ее деньги — состояние, прекрасно скрытое от всех. Под его умелым контролем оно и дальше оставалось бы восхитительной тайной.

Он взглянул на электронные часы в углу монитора над ее головой. Зеленые цифры показывали 12:42.

Саймон изучил кресло и придумал маневр, который позволил бы забраться в него, не сорвав спину. Устроившись, он кое-как откинулся, прислонив голову к стене. Разглядывал очертания ее усохшего тела под простыней. Слушал тихое, ровное и раздражающее биение какого-то аппарата. Слышал, как по коридору шаркают медсестры и санитары. И не понимал, как вообще посетитель может уснуть в больнице. Пациенты-то лежали под лекарствами.

Он закрыл глаза и попробовал глубоко дышать.

Поводов для тревоги было слишком много. Его дорогой Нетти вот-вот предъявят уголовное обвинение за вождение в пьяном виде. На нее подадут в суд люди, которых она травмировала в аварии. Иск позволит адвокатам другой стороны залезть в ее финансы. И уголовное дело, и гражданские иски станут публичными.

Чем дольше Саймон думал, тем больше возникало проблем. Он открыл глаза и посмотрел на часы: 12:46.

Осторожно выбрался из кресла и вышел. Спустился по лестнице на два этажа, на первый, и по указателям дошел до кафетерия. Все трое его детей родились в этой больнице, но с тех пор ее несколько раз перестраивали. С каждым визитом появлялись новые крылья и коридоры. Кафетерий был закрыт, пришлось купить кофе из автомата. Саймон вышел из здания, сделал один глоток и вылил остальное.

Он обдумывал побег. Элеанор отключилась и проспит несколько часов. Почему бы ему не сделать то же самое? Можно рвануть обратно в Шкаф, поспать до шести утра, принять душ и вернуться в больницу. Никакого смысла сидеть нянькой рядом с женщиной, которая сейчас была в другом мире, не было.

В городе имелась пара адвокатов, известных тем, что они ошивались у приемных отделений и по больничным коридорам, поджидая возможность наброситься на родственников людей, пострадавших в автокатастрофах или на работе. Это были пережитки прежней эпохи — до потопа телевизионной рекламы и щитов, когда «погоня за скорой» еще считалась чем-то постыдным. Они слушали полицейские частоты, подкупали водителей эвакуаторов и использовали с десяток других приемов, чтобы заполучить клиентов. Саймон хорошо их знал и был намерен держать подальше от Элеанор, хотя вскоре всем станет известно, что она, скорее всего, будет ответчиком, а не истцом.

В семь утра он вернулся в больницу и нашел ее по-прежнему крепко спящей. Устроился возле кровати с утренними газетами и высоким стаканом кофе, словно провел здесь всю ночь. Кашлял, шуршал страницами, старался шуметь как можно сильнее. В конце концов Нетти зашевелилась и открыла глаза. Он сел на край кровати и спросил, как она себя чувствует. Она не знала. На минуту заглянул врач, бегло осмотрел повязки и ушел.

— Хотите что-нибудь поесть? — спросил Саймон.

— Нет, спасибо. Как хорошо, что вы здесь, Саймон.

Ни за что бы не пропустил.

— Может, кофе?

— Нет, а воды было бы хорошо.

Он принес воду в пластиковом стаканчике и подумал, не спросить ли: Ну как похмелье?

Она отпила через трубочку.

— Где Дорис?

— Дальше по коридору. С ней все в порядке. Похоже, она была пристегнута. А вы — нет.

— Ох. Я почти ничего не помню.

— Вы ударились головой, вам наложили швы, сломаны два ребра.

— Можете рассказать, что случилось?

Он похлопал ее по руке.

— История длинная и нехорошая.

Вскоре после девяти Саймон ушел, а по дороге задержался поговорить со старшей медсестрой Лореттой Гудвин. Мисс Барнетт не должны допрашивать ни полиция, ни кто-либо еще; и, пожалуйста, пусть следят за другими адвокатами, страховыми оценщиками и прочими. Лоретта согласилась, закатив глаза. Она уже насмотрелась на все.

В конторе Саймон ввел Матильду в курс дела и попросил не соединять звонки. Закрыл дверь, растянулся на диване и попытался упорядочить мысли. Элеанор, скорее всего, проведет в больнице несколько дней — золотая возможность глубже забраться в ее финансовые дела и окончательно сделать себя незаменимым. Он мог обратиться в суд за установлением попечительства над ее имуществом, чтобы оплачивать счета и заниматься прочим, и тогда получил бы доступ практически ко всему. Минусом была публичность. Любое заявление в суд станет общедоступным документом, а любопытных в здании суда хватало. За девять месяцев, что он представлял Элеанор, Саймон сумел не допустить, чтобы его имя связывали с ее именем. Все изменится после ее смерти, когда он предъявит завещание к наследственному производству, но пока ему хотелось оставаться в тени.

Он только начал засыпать, когда Матильда постучала в дверь. Не дожидаясь ответа, ворвалась с испуганным видом. Пока Саймон торопливо поднимался, она сказала:

— Здесь двое парней в темных костюмах. ФБР, жетоны и все такое. Выглядят серьезно.

— Что ты опять натворила?

— Я? Прости, босс, они к тебе.

— Пусть заходят.

Саймон сделал несколько глубоких вдохов, постарался расслабить лицо, заставил себя улыбнуться и встретил их у двери. Еще один увлекательный день из жизни провинциального адвоката.

Поскольку в ФБР любой агент — специальный, они представились специальным агентом Пересом и специальным агентом Андервудом. Костюмы и рубашки были словно из одного комплекта, только галстуки — разных оттенков синего. Они сели перед большим столом, а Саймон устроился напротив на своем директорском вращающемся троне. Показал им мобильный, нажал кнопку и сказал:

— Просто ради развлечения запишу все, что мы сейчас будем говорить.

Они одновременно пожали плечами.

После неловкой попытки обсудить погоду Саймон перешел к делу.

— Так что случилось, господа?

Андервуд выглядел немного старше, лет двадцати девяти-тридцати, и явно был главным. Опыт в напоре и самоуверенности у него тоже, похоже, был больше.

— Часто в последнее время видитесь с Хьюбертом Нельсоном?

Саймон растерялся и не ответил.

— Еще его называют Чабом. Владеет несколькими барами в округе.

— Простите, я никогда не задумывался, что у Чаба есть настоящее имя. Знаю его лет пятнадцать и ни разу не слышал, чтобы его называли Хьюбертом. Других имен слышал много.

Саймону последняя реплика показалась слегка забавной. Агентам — нет.

— Что Чаб опять натворил?

— Пока пытаемся выяснить, — сказал Андервуд. — Расследование связано с незаконными азартными играми. Наши источники говорят, что Чаб активно этим занимается. Вам что-нибудь известно?

— Ну, господа, правила такие. Если я подозреваемый по какому-либо преступлению, то без своего адвоката беседовать с вами не стану. Все просто.

— Мы о вас не спрашивали. Что насчет Чаба? Ставили когда-нибудь на матчи через его букмекерскую контору?

— Если ставил, это было бы преступлением. Значит, если вы спрашиваете, совершал ли я преступление, вам опять придется прийти, когда здесь будет мой адвокат.

Оба одновременно встали. Андервуд бросил на стол визитную карточку.

— Спасибо. Мы еще свяжемся.

Саймон не двинулся с места, пока они открывали дверь и выходили. Услышал, как они что-то сказали Матильде, потом хлопнула входная дверь. Он глубоко задышал, пытаясь снизить пульс. Откинулся в кресле и положил ноги на стол, словно ему не было ни до чего дела. Заодно сочинил объяснение для Тилли, которая должна была появиться с минуты на минуту.

— Что это было? — спросила она, остановившись в дверях.

— Садись.

По версии Саймона, федералы расследовали предполагаемую букмекерскую деятельность Чаба. После расставания с Полой Саймон стал чаще бывать у Чаба и делать небольшие ставки на матчи. Ничего серьезного. Выигрывал больше, чем проигрывал, и так далее. Все его приятели играли. Федералы просто проверяли зацепки.

Она сказала:

— Я иногда хожу в Yesterday’s. Хороший бар.

Yesterday’s был единственной попыткой Чаба открыть вполне законное заведение; туда ходили одиночки и молодые семейные пары.

— Не о чем беспокоиться, — сказал Саймон, хотя внутри у него все переворачивалось. — Можно подумать, им больше нечем заниматься.

— Азартные игры все еще преступление?

— Смотря как играть. Но не переживай. Ничего страшного.

Она закрыла за собой дверь, и Саймон снова растянулся на диване. Где, черт возьми, Лэнди? Разве она не гарантировала, что он не цель расследования? Еще несколько циклов глубокого дыхания — и он решил, что визит был не более чем формальной галочкой: пара новичков обязана была что-нибудь доложить начальству. Он по-прежнему отказывался верить, что ему могут предъявить уголовное обвинение за ставки на спортивные матчи. Он понимал и другое: повальная популярность ставок не делала их законными. Но почему федералы выбрали Чаба из тысяч местных букмекеров? И почему выбрали Саймона из миллионов случайных игроков?

Он просто отказывался верить, что попал в беду.

Наконец отогнал мысли, сел за стол, позвонил Тилли и велел заказать цветы для Элеанор Барнетт, палата 328, больница Blue Ridge Memorial.

Во время обеда Саймон снова поехал в больницу и, паркуясь, подумал, сколько раз ему придется повторять этот маршрут в ближайшую неделю-другую. Больницы были удручающими местами.

Он постучал и одновременно толкнул дверь.

— Есть кто живой? — тихо спросил он.

Кровать пустовала; дома никого. За спиной послышались голоса, и дверь распахнулась. Двое молодых мужчин в больничной одежде вкатывали каталку с хрупкой фигурой Элеанор, укрытой простыней от пояса вниз. Она полусидела на подушках и с широкой улыбкой сказала:

— Здравствуйте, Сай, снова добро пожаловать.

Он отошел, пропуская каталку.

— Это мои новые друзья, — бодро сообщила она, словно опять выпила.

Саймон сразу понял: лекарства.

— Им пришлось снова свозить меня вниз на рентген. Билл и Оскар.

Саймон кивнул; те почти не обратили на него внимания. Готовясь переложить Элеанор в кровать, один сказал:

— Пожалуйста, выйдите. Мы всего минуту.

Саймон взглянул на бейдж на белом халате: ОСКАР КОФИ.

Он вышел в коридор и тут же столкнулся с Лореттой Гудвин, будто та его ждала.

— Есть минутка?

— Конечно.

Она заговорила тихо и оглянулась по сторонам.

— Утром врачи были на обходе и беспокоятся из-за ноги. Есть кровотечение, возможно, понадобится небольшая операция, ничего особенно сложного. Только что сделали новые снимки. Проблема в том, что у нее нет ни прижизненного медицинского завещания, ни предварительного распоряжения, ни медицинской доверенности. И, судя по всему, семьи тоже нет. Контактным лицом она указала вас. Есть кто-нибудь еще?

— Насколько мне известно, нет.

— Хорошо. Можете поговорить с ней и объяснить, что бумаги нужны, причем очень скоро?

— Конечно. Когда операция?

— Пока не назначена, и, может быть, она вообще не понадобится. Пару дней будут наблюдать. Нам, больнице, просто нужен кто-то официально записанный как ее представитель.

— Хорошо. Я поговорю.

В дверях появилась пустая каталка, Билл с Оскаром укатили ее прочь.

• • •

Под диктовку Саймона Тилли подготовила доверенность и предварительное медицинское распоряжение, дававшие Саймону полные полномочия практически во всех вопросах дел Элеанор и ее медицинской помощи. Он вернулся в больницу и полчаса ждал у кабинета генерального директора и главного администратора, доктора Коннора Уилкса. Попав внутрь, объяснил, что собирается сделать, и попросил помощи.

— Я хочу, чтобы не было никаких сомнений: доверенность и предварительное распоряжение она подписывает, полностью понимая их содержание.

— Семьи нет?

— Боюсь, нет. Я бы предпочел этим не заниматься, — мрачно сказал Саймон. — Но больше просто некому.

Доктор Уилкс не проявляла энтузиазма и явно настороженно относилась к адвокату, который хотел заставить пожилую пациентку под лекарствами подписать важные бумаги. Но Саймон был убедителен и настойчив.

— Дайте мне час все объяснить клиентке.

Объяснение осложнялось ее состоянием. Элеанор была в ужасе от того, что натворила, и сходила с ума от тревоги за Дорис и людей в машине, в которую врезалась. Само представление о том, что ей предъявят обвинение в пьяном вождении, казалось немыслимым.

— Меня ведь не посадят? — спрашивала она снова и снова.

Саймон уверял, что нет, хотя сам был не настолько уверен. Он пытался успокоить ее, но это было невозможно. Был твердым и одновременно сочувствующим — и по-настоящему ее жалел.

— Ваши счета не оплачиваются, Нетти. Пока вы не встанете на ноги, я займусь бумагами. Хотелось бы, чтобы был кто-то другой.

Она вытерла новые слезы.

— Мне тоже, Саймон. Но никого нет.

Что до доверенности, он объяснил: она временная и ее можно отменить в любой момент. Ни одного чека он не выпишет, не посоветовавшись с ней, но ему совершенно необходимо получить доступ к чековой книжке, счетам и прочим финансовым документам.

Плача, она спросила:

— Я больше не смогу водить?

— Нет, Нетти. С вождением покончено.

Предварительное медицинское распоряжение было сложным. Оно предписывало ее «доверенному по медицинским вопросам» советоваться с врачами и так далее. Если она полностью утратит способность принимать решения, ее не должны реанимировать. Жизнь нельзя продлевать лекарствами, питательными трубками, аппаратами дыхания или другими медицинскими устройствами.

— Я умру? — снова и снова спрашивала она.

Саймон уверял, что сейчас с ней все будет хорошо и распоряжение понадобится только в какой-нибудь будущей медицинской ситуации. В документ входили и положения о ее последних распоряжениях.

Когда доктор Уилкс вернулась, с ней была целая свита, включая лечащего врача, доктора Сэмюэла Лилли. Палата наполнилась хмурыми людьми, и все смотрели на Саймона с явным подозрением. Именно этого он и ожидал. Включил обаяние, объяснил оба документа и неоднократно спрашивал Элеанор, понимает ли она, что именно ее просят сделать. Доктор Уилкс долго с ней беседовала, и Элеанор справилась достаточно хорошо. Допрос получился довольно обстоятельным; под конец устала и она, и вся свита.

Когда вопросы иссякли, Саймон сказал доктору Уилкс:

— Если хотите, можем сделать это в другой раз.

Никто в комнате не хотел повторять встречу. Элеанор, похоже, понимала, что делает, и закончила допрос сама:

— Нет, я не хочу проходить через это снова. Я доверяю Саймону и хочу подписать бумаги.

Она подписала, секретарь нотариально удостоверила подписи. Саймон сердечно всех поблагодарил и обещал прислать копии для больничной документации. Когда они ушли, Элеанор сказала, что вымоталась, хочет есть и спать, и медсестры взяли дело в свои руки. Саймон попрощался и пообещал вернуться вечером.

В холле он столкнулся с офицером Палли, и разговор вышел напряженным. Палли спросил, как Саймон хочет оформить арест.

— Вы шутите? Куда спешить? Она никуда не денется.

— Сколько она пробудет в больнице?

— Она только поступила. Дайте человеку передышку.

— Ну, ее потерпевшие уже поднимают шум.

— Пусть шумят. Спешки нет. Когда она сможет ходить, мы будем полностью сотрудничать. Просто отступите, ладно?

— Я хочу взять у нее показания.

Саймон ощетинился еще сильнее.

— Вы с ней не разговариваете, ясно? Ни слова. Отступите, иначе я позвоню начальнику полиции.

— Эй, угрозы я не люблю. Особенно от адвокатов.

— А я не люблю назойливых полицейских. У вас наверняка есть дела поважнее, чем донимать старушек в больнице. Успокойтесь, и мы будем сотрудничать.

— Еще как будете. Увидимся в суде.

— Сэр, суд — последнее место, где вам стоит со мной встречаться.

Саймон ушел развязной походкой, словно настоящий крутой судебный адвокат.

Саймон не хотел находиться в доме после наступления темноты, пока на подъездной дорожке стоит незнакомая машина. Не хотел, чтобы любопытные соседи звонили в дверь и задавали вопросы. Не хотел выглядеть адвокатом или человеком при власти, поэтому надел джинсы и спортивный пиджак. И не хотел спешить.

В три часа дня он припарковался там, где раньше стоял старый «Линкольн», и заглушил двигатель. Саймон только что оставил машину Нетти на городской стоянке, откуда ее должны были увезти на металлолом. Автомобиль восстановлению не подлежал, и Саймон считал, что Элеанор повезло отделаться сравнительно легкими травмами. Он сделал несколько фотографий для дела, хотя они никогда ему не понадобятся.

Сигнализации в доме не было. Нетти говорила, Гарри в них не верил и не хотел тратить деньги. Гарри умер десять лет назад, но она часто говорила о нем так, словно он все еще был рядом.

Войдя в гостиную, Саймон уловил приятный запах — вероятно, остаток от ароматической свечи. Возможно, сосна. Он включил свет в гостиной и кухне и остановился, оглядываясь. Дом сиял чистотой, все лежало на своих местах. На кухонных столешницах ничего лишнего: только тостер и кофеварка, обоим не меньше тридцати лет. Он провел пальцем по деревянной барной стойке. Ни пылинки. Мебель довольно современная — ничего древнего, ничего нового. Телевизор, правда, слегка устарел: старый Motorola с двумя пультами. У стены стояло пианино. Саймон не помнил, чтобы Нетти хоть раз говорила о пианино. Он вошел в маленький кабинет и сразу направился к письменному столу — казенному пережитку шестидесятых с хромированными ножками и металлическими панелями. Как она и сказала, свежая почта лежала в лотке в правом углу.

Стул был плетеный, с прямой спинкой, хрупкий и шаткий, будто рассчитанный на женщину весом меньше ста фунтов. Саймон осторожно уселся, двигаясь медленно, чтобы тот не развалился. Столешница была накрыта стеклом и содержалась в идеальном порядке. В большой чашке стоял обычный набор ручек, карандашей, скрепок и прочего. Нетти была человеком очень аккуратным. Ни компьютера, ни iPad, вообще никаких устройств. Он взял стопку почты и начал перебирать ее, поначалу тщательно следя, чтобы ничего не положить не туда. Счета от интернет-провайдера не нашел. Возможно, интернет входил в кабельный пакет, как у него. Он понимал, что в стопке не все ежемесячные счета — часть придет позже.

Любопытство разыгралось, но он чувствовал себя мерзким вуайеристом, роющимся в личных делах старой женщины. Приходилось снова и снова напоминать себе, что выбора нет. Кто-то должен этим заниматься.

Он нашел довольно резкие письма Allstate об отмене автостраховки. Нашел еще несколько уведомлений о просрочке и неоплаченные счета. Чековая книжка лежала в нижнем ящике слева, именно там, где она сказала. Синяя кожаная папка в виде блокнота, по три чека на странице, корешки за два года. Он пролистал их и быстро получил ясное представление, где она покупала и на что тратилась; ничего необычного или неожиданного. Кредитная карта у нее действительно была — Visa, которой она вынужденно воспользовалась, когда два месяца назад выезжала из домика у озера. Но пользовалась редко. В другом ящике Саймон обнаружил старые выписки Visa, идеально разложенные по месяцам. За ними лежали ежемесячные выписки из местного банка. Последняя, за октябрь, показывала остаток на текущем счете в три тысячи сто долларов. Просроченного счета из его конторы нигде не было. Прошел час, прежде чем Саймон это осознал.

В правом нижнем ящике лежала стопка старых журналов — AARP, Southern Living, Medicare Bulletin, Travel & Leisure. Некоторым было по десять лет, и ничто не объясняло, зачем их сохранили.

Саймон хотел найти ежемесячную выписку Rumke-Brown — фирмы по управлению капиталом в Атланте, которая держала ее акции. И хотел найти выписки East Federal, банка, где она, по ее словам, хранила наличные. Ни того ни другого не было, и это тревожило. Зачем ей их прятать?

Она говорила, что важные бумаги лежат в запертом сейфе на дне шкафа. Ключа Саймон не попросил, она не предложила.

Когда он просмотрел все ящики, за окнами уже стемнело. Для первого визита он пробыл здесь достаточно долго, хотя вопросов теперь стало больше, чем до прихода.

Зазвонил дверной звонок, и Саймон подпрыгнул как ужаленный, словно его застали при ограблении. Он поспешил к двери, открыл и улыбнулся супружеской паре лет шестидесяти.

— Мы живем по соседству и увидели машину, — сказал мужчина.

— Что вы здесь делаете? — потребовала женщина.

— Меня зовут Саймон Лэтч, я адвокат Элеанор. Она в больнице.

— Мы знаем. Уже все слышали.

Саймон оглядел их, пока они разглядывали его.

— Успокойтесь. Я помогаю ей с делами.

— Как она? — спросил мужчина.

— Нормально, думаю. Несколько дней побудет там.

— Мы слышали, она была пьяна, — сказала женщина. — Пила и села за руль, но на Элеанор это не похоже.

— Я не могу комментировать, простите.

— Как вы еще раз сказали, вас зовут? — спросил мужчина.

— А вас?

— Фрейзер. Норрис Фрейзер. А это моя жена Роуз.

— Отлично. Рад познакомиться. Я Саймон Лэтч, адвокат. Передам Элеанор, что вы заходили проверить, как дела.

— Передайте. А навещать ее в больнице можно? Хотя мы, наверное, не пойдем. В прошлом году Роуз неделю лежала в больнице — и от Элеанор ни слова. Вот так-то.

На секунду Саймон не понял, что отвечать.

— Пока не стоит. Может, через пару дней. Я дам знать. И мою машину вы, вероятно, будете время от времени видеть здесь еще какое-то время. Не стесняйтесь здороваться.

Говоря, он уже закрывал дверь.

Фрейзер Норрис или Норрис Фрейзер? Надо будет рассказать Нетти, а он даже имя не запомнил. Голова кружилась от вопросов и возможностей, сердце после внезапного появления соседей все еще колотилось. Нужно было уходить. Не рискуя садиться на хрупкий стул, Саймон устроился на кожаном табурете возле стола, закрыл глаза и десять раз глубоко вдохнул. Неприглядная реальность медленно оседала вокруг, погружая его в мрачное уныние.

Денег не было. Никакого состояния, никакого горшка золота, набитого акциями Coca-Cola и Wal-Mart, никакой горы наличных в атлантском банке. Он оказался простофилей, жертвой чудаковатой старухи с изворотливым умом, одинокой женщины, которая обманом заставила его — а вероятно, и других — поверить в свое богатство. Богатство? Он оглядел маленький кабинет и не увидел ни малейшего признака, что у Элеанор Барнетт есть настоящее состояние. Да, все было выплачено, и при нынешнем положении Саймона это само по себе казалось мечтой, но она была не богаче множества пожилых вдов с бережливыми мужьями. За девять месяцев знакомства он не видел, чтобы она потратила хотя бы цент на что-то необязательное. Даже счета не оплачивала. За добрый десяток обедов позволила расплачиваться ему. Носила одну и ту же одежду снова и снова. Не путешествовала и никогда не говорила, что собирается.

А теперь она лежала в больнице, вся в синяках и повязках, впереди судебные иски и неприятное обвинение в пьяном вождении. Какого черта он вообще оказался в центре этого бардака?

Жадность.

По крайней мере, он мог это признать.

• • •

На ужин был горячий сэндвич с тунцом в дальней части Ethel’s Diner, в четырех дверях от его конторы. У кассы стояла маленькая алюминиевая елка. На заднем плане тихо звучала «Jingle Bells». Это будет его первое Рождество вне дома, без детей, и от этой мысли становилось очень грустно.

Но куда настойчивее лезли мысли похуже. Пора было прижать Элеанор к стене и потребовать все финансовые документы. А когда он их получит и окончательно убедится, что ее завещание — мошенничество, немедленно начнет избавляться от нее как от клиентки. Она сама навлекла на себя огромные юридические неприятности, и Саймон не собирался позволять втянуть себя в них как ее адвоката. Она даже не оплатила первый счет на три тысячи шестьсот пятьдесят долларов. Если он не оборвет связь, причем немедленно, ему могут навязать и дело о вождении в пьяном виде — обычно такой случай стоил пять тысяч гонорара, — и иски после аварии. А когда иски посыплются, будущие гонорары невозможно будет подсчитать, не говоря уже о сумме ущерба.

Он сумел усмехнуться иронии: ему, адвокату по банкротствам, придется оформлять банкротство Элеанор Барнетт, чокнутой старушки, которая, вероятно, всю жизнь врала о своих активах. Веселье быстро прошло. Саймон расплатился за ужин и вышел на тротуар. Через дорогу перед епископальной церковью хор рождественских певцов пел для небольшой толпы. На мгновение ему захотелось домой.

Десертом стали бурбон с имбирным элем — первый за вечер. Выпивка была нужна перед неприятной работой. На маленьком столике в углу конторы Саймон разложил ежемесячные счета Нетти, свежие и просроченные, и открыл толстую папку с чеками. Расстегнул три кольца и вынул корешки. Пролистал назад, чтобы увидеть, сколько осталось чистых чеков. Их было достаточно. В задней части папки находился почти незаметный кармашек. Внутри, аккуратно спрятанный, лежал маленький тонкий блокнот размером примерно восемь на пять дюймов. Саймон достал его, раскрыл и посмотрел на первую разлинованную страницу. В центре стоял год: 2015. Внизу мелким аккуратным почерком — имя: Элеанор Барнетт. Он перевернул страницу. Синими чернилами было записано:

4 апреля, по ББ: Coca-Cola по $41, 238 000 акций, всего

$9 758 000

WMart по $51, 127 000 акций, всего $6 400 000

По Альберту, East Federal Atlanta, денежный счет: $362 000

East Fed, счет денежного рынка: $890 000

East Fed, крупный депозитный сертификат: $744 000

East Fed, счет казначейских векселей: $501 000

Third Fed, депозитный сертификат 2016: $522 000

East Fed, депозитный сертификат 2017: $1 330 000

Саймон долго смотрел на цифры, не дыша, потом попытался сложить их в уме. Он боялся пошевелиться, но в конце концов перевернул страницу к записи от 6 июля. Цифры немного отличались. Очевидно, Нетти предпочитала округлять до ближайших десяти тысяч.

Потом запись от 7 октября. Было ясно: ББ и Альберт звонили ей в первую неделю после окончания каждого квартала и сообщали новые данные. Саймон предположил, что ББ — Бадди Браун. Кто такой Альберт, он не знал, но тот работал в East Federal.

Он сделал глоток и почувствовал, как все тело расслабляется, а гора давления сползает с плеч. Бурбон уже добрался до мозга и заметно успокоил мысли.

Блокнот все объяснял. Элеанор была помешана на секретности и вечно боялась, что кто-нибудь обнаружит ее акции и наличные. Поэтому никаких доказательств она не хранила. Rumke-Brown и East Federal не присылали ей ежемесячных выписок, потому что она этого не хотела. Зато звонили с квартальными сводками. Элеанор была умной женщиной и внимательно следила за деньгами.

Последняя запись датировалась 6 декабря, почти три недели назад. Внизу страницы она пометила: Coca-Cola +4% за год; WMart +2,5%. Ставки по депозитным сертификатам все еще слишком низкие.

Саймон почти видел, как она аккуратно записывает данные во время квартальных звонков, а потом снова задвигает блокнот в тайник. В нем было всего двадцать пять листов тонкой, слегка бежевой бумаги. Интересно, где она прятала блокноты за прежние годы.

Санта только что пришел, и Саймон почувствовал некоторое оправдание. Не таким уж дураком он оказался. Его дорогая Нетти была богата до неприличия, и однажды ее наследство перейдет под его управление. Он вылил остаток напитка, почистил зубы, прополоскал рот, вышел из конторы и поехал в больницу.

Она смотрела телевизор в темноте, когда он тихо вошел, постучав в дверь.

— Нетти, это я. Вы не спите?

Ее лицо озарила огромная улыбка, она протянула правую руку со всеми капельницами. Он сжал хрупкую костлявую ладонь и прошептал:

— Как вы?

— Теперь гораздо лучше, — тепло ответила она, и голос был крепче, чем он ожидал. — Спасибо, что снова заглянули, Саймон.

Это был его третий визит за день. Он посмотрел на стойку возле кровати. Три букета цветов — все от его конторы.

— Еще кто-нибудь приходил?

Как всегда, он боялся, что поблизости ползает Уолли Такерман или какой-нибудь другой адвокат.

— Нет, только вы, — грустно сказала она.

— Я заезжал к вам домой. Все в порядке. Ваши соседи, Норрис и Роуз, постучали в дверь.

— Чего они хотели?

— Ничего. Увидели машину и решили проверить, что происходит. Я сказал, что ваш адвокат и все под контролем.

— Он ничего. А она довольно чопорная, считает себя на ступень выше. Они пытались вступить в загородный клуб, но их не приняли.

Саймону было совершенно все равно.

— Очень милые люди. Просто любопытные.

— Слишком любопытные.

Она выключила звук телевизора.

— Пододвиньте кресло и поговорим. Я ужасно переживаю из-за аварии, Саймон. Не думаю, что виновата я.

Он подтащил кресло и втиснулся в него.

— С теми людьми все в порядке? Которые были в другой машине?

— Поправятся, — сказал он.

У обоих были переломы, оба пропускали работу. Они наймут адвоката и, узнав, что страховки у Элеанор нет, вероятно, подадут иск. Но в эту минуту Саймона судебные тяжбы не тревожили: теперь он знал правду об активах Нетти. Можно будет легко договориться о щедром урегулировании и закрыть вопрос. Что до обвинения в пьяном вождении, заставить его исчезнуть он не мог, но сомневался, что прокурор будет особенно суров с учетом ее возраста. К тому же Саймон предложит огромный штраф. Деньги часто позволяли виновным отделываться легко.

Как приятно иметь деньги.

— Как кормят? — спросил он.

— Ужасно. Обычная больничная еда.

— Хорошо, чего хотите? Может, яичных рулетиков из того корейского места? Или китайских пельменей? Мы уже все в городе перепробовали.

— Какая замечательная идея, Саймон. Возьму побольше яичных рулетиков, тех, с креветками.

— Будут. Я приеду, как только они утром откроются.

— Что бы я без вас делала, Саймон?

За два дня до Рождества Матильда объявила, что уйдет на час раньше — надо было пройтись по магазинам. Юристы и без того славились тем, что половину декабря почти не работают, в конторе стояла тишина, и Саймону было все равно, когда она уйдет. Он заново переписывал несколько договоров аренды для клиента, занимавшегося недвижимостью, — работа была настолько унылой, что он откладывал ее уже месяц. Теперь он твердо решил закончить и не переносить на 2016-й, который обещал быть таким же скучным и бесплодным, как нынешний год, если, конечно, вдруг не подвернется какое-нибудь доходное наследственное дело. Наследство Элеанор Барнетт. Саймон покачал головой: сколько же часов он уже потратил на мечты о ее смерти.

Он поднял глаза, увидел секретаря и сказал:

— Я думал, ты уже ушла.

— Уже собиралась, но тут вошел мужчина.

— У меня никаких встреч не записано.

— Он без записи.

— Тогда избавься от него.

Саймон давно усвоил: посетители, которые появляются без предупреждения, обычно и надоедливы, и без денег. Чековые книжки они с собой не приносят.

— Для этого парня тебе лучше найти время. — Она выглядела встревоженной.

— Кто он?

— Джерри Корсак. Брат Клайда. Пасынок сам знаешь кого. И, по-моему, уходить он не собирается.

— На вид агрессивный? — спросил Саймон, тихонько выдвигая ящик и поглядывая на свой тридцать восьмой калибр.

— Нет, вообще-то очень вежливый. Даже в галстуке.

На Саймоне галстука не было. Он глубоко вдохнул, осознавая ситуацию.

— Ладно. Сможешь прервать нас через полчаса?

— Я иду по магазинам, помнишь?

— Точно. Позвони мне через полчаса с каким-нибудь срочным делом.

— Сделаю.

Саймон на секунду замер, еще раз заглянул в ящик, покачал головой.

— Ничего, справлюсь.

— Я не умею стрелять, как Фрэн, но шум поднять могу.

Они оба усмехнулись, вспомнив уже ставшую легендой Фрэн. Ее угроза отстрелить Клайду яйца по-прежнему ходила по городу и всех смешила.

— Спасибо, но все нормально, — сказал Саймон.

— Хорошо. И я заеду в больницу к Элеанор. Испекла ей брауни и еще кое-что взяла. Бедняжку почти никто не навещает.

— Спасибо, Тилли. Она славная старушка и влипла по уши.

Галстук у Джерри был аккуратно завязан и хорошо сочетался с клетчатой рубашкой и шерстяным пиджаком. Ему было чуть за пятьдесят, худой, гладко выбритый, ухоженный. Саймон видел Клайда в суде на следующий день после того, как тот избил беднягу Уолли, и разница между братьями поражала.

Джерри сказал, что живет «в районе Вашингтона» и работает на государственного подрядчика, чем сузил возможный круг примерно до пяти миллионов человек. Саймон не стал расспрашивать: не хотел показывать интереса, да и быстро понял, что все ответы будут туманными. Они неловко болтали и пили кофе, а Саймон отчаянно пытался понять, знает ли Джерри, что Элеанор в больнице, и если знает — кто ему сказал. Элеанор он называл «мамой». Клайд говорил «мамочка». Даже легенду согласовать не сумели. Через несколько минут пустой беседы Саймон уже не верил ни единому слову Джерри. Глаза у того бегали, он часто моргал и не мог долго смотреть Саймону в лицо.

Наконец Саймон спросил:

— Что привело вас в Бракстон?

— Ну, э-э… мама вчера вечером позвонила, рассказала об аварии, попросила приехать, проведать ее.

Саймон встретил это жестким взглядом — словно давал понять, что не верит.

— Кто сказал вам, что я адвокат Элеанор?

— Медсестра в больнице.

— Правда? Какая именно?

— Да не знаю. Я не записывал.

— Значит, вы уже были в больнице?

— Только что оттуда. Мама вроде неплохо себя чувствует, правда?

— Наверное. Досталось ей серьезно.

— Думаю провести с ней Рождество.

— В больнице?

— Нет, она говорит, что завтра едет домой. Я решил, что ей пригодится помощь по хозяйству, понимаете?

— Она никуда не едет. Она еще ходить не может.

Джерри попытался рассмеяться — впервые за весь разговор.

— Ну, значит, кто-нибудь должен ей это объяснить.

— Я сегодня утром говорил с ее врачом, — сказал Саймон, сдерживая раздражение. — Через день-два ее переведут в реабилитационное отделение и начнут заниматься ногами. Домой она попадет еще не скоро.

Мысль о Джерри в доме Элеанор тревожила, хотя Саймон уже вынес оттуда почти все чувствительные бумаги. Все лежало запертым в ящике в десяти футах от его стола.

— Понятно, — сказал Джерри; глаза у него забегали еще быстрее. И вдруг он выпалил: — У нее есть действующее завещание?

— Спросите у нее. Дела клиентов я не обсуждаю.

— Она моя мачеха, вдова моего отца. Вы хотя бы можете сказать, есть ли у нее действующее завещание.

— Зачем вам это знать?

— Потому что отец обещал мне и Клайду хороший подарок из наследства.

— Он умер десять лет назад.

— Да, и про подарок забыл. Мы всегда считали, что мама исправит это в своем завещании.

— Как часто вы видитесь с Элеанор?

— Ну… не очень часто. Я жил во Флориде, далековато, понимаете? Но по телефону мы разговариваем постоянно.

Саймон просмотрел ее телефонные счета и проверил все междугородные звонки за последний год. Еще одна ложь.

— Странно. Я знаю Элеанор с марта, и она ни разу не упомянула, что разговаривала с вами.

— Вы называете меня лжецом?

— Нет, сэр. Ничего подобного.

По крайней мере, Джерри был не таким вспыльчивым, как брат. Он пожал плечами и поставил чашку.

— Ладно. Я просто хотел поздороваться и сказать, что нахожусь всего в часе езды, если понадоблюсь.

У Саймона было с десяток ответов, но он удержался и ограничился простым:

— Спасибо.

Он не представлял ни одного поворота событий, при котором мог бы «нуждаться» в этом человеке. Само внезапное появление Джерри означало неприятности.

После его ухода Саймон долго сидел, пытаясь разобраться в визите. Ничего не сходилось. Через час, по дороге в больницу, он решил вообще не упоминать о встрече. Если Элеанор сама заговорит о Джерри, можно будет расспросить. Если не скажет ни слова — Саймон решит, что Джерри соврал.

В коридоре его встретила Лоретта Гудвин и сказала, что время для визита неудачное. Элеанор спала и чувствовала себя нехорошо. Дыхание тяжелое, давление скачет, ей нужен покой.

— Сегодня у нее кто-нибудь был? — спросил Саймон.

— Я никого не видела.

— А адвокаты тут не вынюхивали?

— Вообще-то… — Лоретта достала из кармана визитку и протянула ему. — Знаете этого человека?

Саймон посмотрел на карточку. Могло быть и хуже.

— Да. К сожалению.

— Он ушел примерно час назад.

— Спасибо. Посижу пока в кафетерии. Если она проснется, позовите меня.

— Ради этого и живу.

Утром в сочельник Саймон приехал в дом, который когда-то называл своим, и попрощался с семьей. Пола и дети собирались в двухчасовую поездку в Ричмонд, где должны были провести пару ночей у бабушки с дедушкой. Пола собиралась сообщить о разводе только на следующий день после Рождества. Сам Саймон все еще откладывал разговор с матерью и отчимом и до Нового года встречаться с ними не собирался.

Дети были в праздничном настроении и радовались поездке к бабушке с дедушкой. Неподалеку жили двое их двоюродных родственников, и вместе им всегда было весело. Саймон с удовольствием пропускал эту поездку.

После их отъезда он запер дом и поехал проверить дом Элеанор. Китайский ресторан Ming’s открывался в одиннадцать, и Саймон оказался первым посетителем. На вынос он заказал две большие порции спринг-роллов с креветками и коробку хрустящих рисовых пирожков. Затем поехал в больницу и нашел Элеанор в инвалидном кресле: вместе с дюжиной других пациентов она пела рождественские гимны в маленькой часовне. Молодой пастор из методистской церкви аккомпанировал им, энергично колотя по пианино. Саймон ждал в холле и проверял вегасские линии на футбольные матчи.

На обед он отвез ее в кафетерий и нашел столик с красивым видом на горы. Развернул спринг-роллы, налил рядом немного меда. Она откусила два раза и потеряла интерес.

Элеанор была сама не своя. Повязку с головы сняли, и зашитая рана выглядела ужасно. Саймон не впервые думал о том, насколько серьезными были последствия удара. И насколько сильно на нее действуют лекарства. Левая нога почти не слушалась, и прежде чем Элеанор снова сможет ходить, ей предстояли долгие часы реабилитации. Она тревожилась из-за юридических проблем и плакала при мысли, что стала причиной аварии, в которой пострадали двое людей. Говорила медленно, память подводила. Много кашляла, дыхание было шумным. Медсестра сказала, что врачей беспокоят температура и головные боли.

Она снова и снова повторяла:

— Сай, пожалуйста, пообещайте, что я не попаду в тюрьму.

— Обещаю. Даю слово.

И в тюрьму она не попадет. Саймон уже несколько раз говорил с прокурором, они готовили соглашение. Никому не хотелось сажать ее за решетку. Офицера Палли приструнили, и наручниками он больше не угрожал.

Хрустящие рисовые пирожки заинтересовали ее чуть больше, а Саймон принес кофе. Один пирожок она съела, второй немного поклевала и сдалась. Когда сказала, что устала, Саймон отвез ее обратно в палату и подождал в коридоре, пока двое санитаров переложат ее в постель. К тому времени, как он вошел, Элеанор уже спала.

На столике у кровати стояло пять букетов — четыре от его конторы и один от человека, которого он не знал. Рядом лежали четыре открытки с пожеланиями выздоровления, блюдо нетронутых брауни и две коробки сайгонского имбирного печенья из Tan Lu’s.

Она дышала тяжело, временами с усилием, но мониторы не подавали тревожных сигналов. Потом дыхание выровнялось, и она уснула спокойно. Саймон гадал, не был ли единственным другим посетителем, кроме него и Тилли, Джерри Корсак. Этот клоун действительно заходил в палату или соврал? Чего он добивался?

Саймон закрыл глаза и увидел неприятности буквально за каждым углом.

В кресле-пыточной уснуть было невозможно, и вскоре ожидание ему надоело. Когда он выходил из больницы, удача внезапно повернулась к нему лицом: зазвонил телефон. Это была Лэнди.

— Хо-хо-хо. Как проходит Рождество?

— И тебе хо-хо. Отлично. А у тебя?

— Прекрасно. Большие планы?

— Не совсем. Пола увезла детей к своим, так что, похоже, меня ждет довольно одинокий сочельник у камина. А ты?

— То же самое. Муж в Пуэрто-Рико, ведет наблюдение за торговцем оружием. Когда вернется, сам не знает. Вот тебе и веселого Рождества.

— Звучит скучно. Ты где?

— В Джорджтауне. Остановилась у подруги. Вы документы подали?

— Подали. Соглашение о разделе имущества уже зарегистрировано, теперь считаем дни до официального развода.

— А дети?

— Расстроены, но пока держимся. Пола ведет себя нормально. Не ругаемся.

Она на секунду замолчала.

— Давай встретимся. Немного отметим Рождество.

— Сейчас?

— А почему нет? Я всего в часе езды. Приезжай, найдем где поужинать.

— Договорились.

— И сними номер.

Этот звонок значил гораздо больше, чем ужин и секс. Он означал, что в расследовании ФБР по поводу азартных игр Саймон больше не цель. Лэнди ни за что не пошла бы на свидание с человеком, которого расследует.

Или пошла бы?

Они встретились в гостиничном баре — закрыться в сочельник он не мог из-за постояльцев. Почти все гости выглядели иностранцами, вокруг звучало с полдюжины языков. Холл и бар были украшены плющом и огоньками, сверху тихо играли рождественские песни. Праздничное настроение оказалось заразительным, особенно после первой выпивки. Лэнди сменила унылый фэбээровский наряд на короткое облегающее платье и туфли на каблуках. Выглядела она весьма соблазнительно, и мысли Саймона сразу поползли не туда. Они вспоминали юридическую школу, будто были парой стариков, а не двумя сорокалетними людьми, только вступающими в средний возраст. Вспоминали однокурсников и тяжелых преподавателей, но оба думали о бурном сексе тех лет.

Наконец Саймон сказал:

— Ты должна сказать мне правду, Лэнди. О расследовании.

— Думаешь, я сидела бы здесь, если бы ты все еще фигурировал в нем?

— Нет. Когда ты позвонила, я решил, что с меня все сняли.

— Так и есть. Министерство юстиции закрыло расследование. Кто-то наверху в конце концов согласился с тобой и решил, что есть рыба покрупнее. Мелких игроков пруд пруди, да и где жертвы? Я с первого дня считала это пустой тратой времени.

Саймон не смог сдержать улыбку. Закрыл глаза.

— Спасибо. А Чаб?

— Чист. У нас нет ни времени, ни сил гоняться за букмекерами.

— Можно ему сказать?

— Он знает. Вчера уведомили его адвоката. Всем счастливого Рождества.

Саймон продолжал улыбаться, чувствуя, как рассеивается тяжелая темная туча. Были и другие, но ни одна не грозила федеральным обвинением.

— Но тебе стоит быть осторожнее, Саймон. Когда я впервые увидела твое имя, была в шоке.

— Сколько там было имен?

— Пара сотен. Чаб — парень деятельный. Сначала мы думали, что он работает с какими-то мексиканцами и распространяет фентанил, но источники иссякли. Когда поняли, что он всего лишь букмекер, интерес пропал. Хотя букмекер он крупный — бизнес по всему Восточному побережью. Я бы держалась от него подальше.

— Не волнуйся.

Но Саймон уже думал о поздних визитах, одной-двух порциях выпивки и матчах на больших экранах.

— Я умираю с голоду. Давай закажем что-нибудь из барного меню и останемся здесь.

— Отлично. И счет за мной. Я свободный человек.

Они заказали сэндвичи с картошкой фри и выпили еще по одной. Говорили о работе и разочарованиях. Лэнди была в ФБР восемнадцать лет, со времен окончания юридической школы, и, как все агенты, должна была уйти в обязательную отставку в пятьдесят семь. Ждать так долго, пока ее выставят за дверь, не хотелось, но вариантов было немного. Осваивать адвокатскую практику она считала себя уже слишком старой.

— Не надо, — сказал Саймон. И перечислил целый набор причин не лезть в рутину, в которую превратились его жизнь и карьера. Принесли ужин, и разговор постепенно вернулся к тому, зачем они вообще встретились. Двое женатых людей, бывшие любовники, сидят в баре в сочельник, наслаждаются приятной разминкой перед тем, как рвануть наверх и вспомнить старые времена.

Она ошарашила его словами:

— Думаю, с постелью нам стоит подождать.

— Разве мы сейчас не ждем?

— Я серьезно. Твой брак почти закончился. Мой разваливается. Начинать что-то сейчас — глупость, только все усложним.

— А когда ты хотела бы начать?

— Не знаю. Ты уже сделал большой шаг. Мы с Куртом это обсуждали. Мы так далеко разошлись, что почти не разговариваем. Я не видела его три недели и не знаю, когда он вернется. Звонил четыре дня назад. Наверное, у него кто-то есть.

— Да, бардак.

— Дай мне немного времени. Обещаю, долго ждать не придется. Я правда хочу тебя видеть, Саймон.

— Ты меня и сейчас видишь.

— Ты понимаешь, о чем я.

Кашель не проходил и на обычные лекарства не реагировал. Ситуация стала тревожнее, когда Элеанор начала откашливать слизь. Температура и головные боли то исчезали, то возвращались — с потом, а затем ознобом. Она жаловалась на тяжесть в груди и затрудненное дыхание. Аппетит пропал; она отказывалась от всего, кроме имбирного печенья и зеленого чая. Сил не было, но уснуть мешал непрерывный кашель. Через два дня после Рождества доктор Лилли сообщил Саймону, что у нее пневмония, однако ситуация под контролем. Несколько курсов сильных антибиотиков должны помочь.

Из-за пневмонии Элеанор оставалась в постели и не могла заниматься физиотерапией. В больнице она провела уже неделю, почти без улучшений. Антибиотики не помогали, дыхание становилось все тяжелее. Когда один из мониторов взвыл, ее подключили к аппарату ИВЛ. Утром 28 декабря Саймон и Тилли приехали проведать Элеанор. Пока Тилли сидела у кровати, Саймон встретился с доктором Лилли, доктором Уилкс и еще двумя врачами и выслушал обсуждение вариантов. Жидкость из легких начнут откачивать немедленно. Большую часть времени Элеанор оставалась в сознании.

Саймон практически поселился в больнице, устроив лагерь в одной из комнат ожидания. Появились две ее подруги из «покерного клуба», но в палату их не пустили.

После десяти часов на ИВЛ легкие наполнялись быстрее, чем врачи успевали отводить жидкость. Саймон шепнул ей на ухо, и впервые ответа не последовало. Он отошел с доктором Лилли в сторону.

— Самостоятельно она дышать не может. Боюсь, она задыхается. Мозговой активности почти нет.

Саймон прекрасно понимал, что всё сказанное и сделанное им в ближайшие часы впоследствии, скорее всего, будут разбирать адвокаты, поэтому говорил как можно меньше.

Через некоторое время доктор Лилли сказал:

— Подождем еще несколько часов.

— Хорошо, — тихо пробормотал Саймон.

Он уехал в контору и попытался вздремнуть.

Разбудила его Тилли: он нужен в больнице. Саймон попросил ее поехать с ним. Возможно, ему понадобится свидетель, хотя вслух он этого не сказал. Как всегда, с собой был портфель. В нем лежало дело с предварительным медицинским распоряжением и доверенностью, подписанными Элеанор.

Состояние стало еще безнадежнее. Даже при максимальной работе аппарата ИВЛ ее старое, хрупкое тело едва справлялось с дыханием. Мозг уже не показывал активности, а легкие и сердце работали только с помощью аппаратов.

Доктор Уилкс сказала:

— Саймон, похоже, решение за вами.

Он ждал этого момента и уже качал головой.

— Нет. Я этого не сделаю и в это не полезу. Это медицинское решение.

— Предварительное распоряжение совершенно ясно, — сказала доктор Уилкс. — Не реанимировать, не использовать ИВЛ, питательные трубки и никакие устройства для искусственного поддержания сердцебиения.

— Я знаю. Я его составлял. Но решение принимать не буду. Я не родственник, и мне здесь не по себе.

Доктор Лилли бросил распоряжение на стол.

— Хорошо. Встретимся здесь завтра в восемь утра.

Он вышел, следом за ним — двое других врачей и Лоретта Гудвин.

На следующее утро в восемь собралась та же группа.

— Состояние пациентки не улучшилось, наоборот, только ухудшилось, — сказал доктор Лилли. — Самостоятельно она не дышит, мониторы не показывают мозговой активности. Я рекомендую отключить аппарат ИВЛ.

Доктор Уилкс посмотрела на Саймона.

— Мистер Лэтч?

— Я последую рекомендации медицинской команды моей клиентки. Вы все согласны?

Все кивнули.

Саймон ушел в кафетерий и попытался выпить кофе. Прошло полтора часа, прежде чем туда вошла Лоретта Гудвин и шепнула:

— Все закончилось.

Элеанор Барнетт была объявлена умершей в 10:02 утра 30 декабря 2015 года в больнице Blue Ridge Memorial.

Саймон отправился в административный корпус и вместе с доктором Уилкс и ее сотрудниками принялся разбирать бумаги.

— Уверена, вы уже распорядились насчет похорон, — сказала она.

— Да, с Cupit & Moke. Когда тело можно будет забрать?

— Свидетельство о смерти готовят. Через час приедет судебно-медицинский эксперт и подпишет его. К часу дня закончим.

В этой истории появился информатор: сигнал поступил вскоре после официального объявления смерти — если точно, в 10:26, как показали телефонные записи, которые затем анализировали месяцами. Звонившего считали мужчиной, хотя уверенности не было. Анонимный голос явно искажали. Звонок прошел через вышку на крыше больницы. Дешевый одноразовый телефон, который после звонка, вероятно, выбросили в пруд. Запись прослушивали тысячу раз:

— Элеанор Барнетт только что умерла в Blue Ridge Memorial. Врачи говорят — пневмония. Но смерть подозрительная. Ее нужно расследовать.

Диспетчер 911 позвонил в полицию Бракстона и переслал запись детективу Роджеру Барру. В тот момент Барр был единственным дежурным детективом. Если в полиции Бракстона и существовал отдел убийств, то состоял он из Барра. Последнее убийство произошло семнадцать месяцев назад на глазах у четырех человек, так что расследование оказалось несложным. Барр прослушал запись, затем еще раз вместе с начальником, который пожал плечами.

— Займись.

Детектив Барр позвонил в больницу, поговорил с доктором Уилкс, получил достаточно подробностей и поехал в похоронное бюро Cupit & Moke. Он слонялся в переднем зале, когда Элеанор ввезли через заднюю дверь и отправили в холодильную камеру. Пожилая секретарша позвала мистера Дугласа Грегга, владельца и распорядителя похорон, в его неизменном черном костюме. Тот улыбнулся.

— Чем могу помочь?

Барр, как обычно, был в потрепанном темно-синем пиджаке, мятых брюках цвета хаки и поношенных ковбойских сапогах.

— Да, спасибо. Какие у вас сейчас планы насчет мисс Барнетт?

— Ее должны кремировать и похоронить рядом с мужем на кладбище Итернал-Спрингс.

— Хорошо. А кто распоряжается похоронами?

— Мистер Саймон Лэтч, ее адвокат.

— Слышал о нем, но лично не знаю. С кремацией пока повремените, пока я не найду мистера Лэтча, ладно?

— Конечно, офицер. Мы никогда с такими вещами не торопимся. Есть проблема?

— Пока не знаю.

Саймон сидел за столом и изучал сэндвич с яичным салатом, который пролежал в холодильнике не меньше двух недель. Покупной. Наверняка в нем достаточно химии, чтобы не испортиться, но запах был странный, кисловатый. Больше на его половине холодильника ничего не было. На стороне Тилли выстроился впечатляющий ряд овощных напитков и фруктовых детокс-коктейлей, которые, судя по всему, работали великолепно.

Как он вообще может думать о ее фигуре в такой момент?

Элеанор Барнетт только что умерла. Последние девять месяцев она занимала огромную часть его жизни и, скорее всего, будет определять его будущее. Он тепло к ней относился и искренне сочувствовал: милая женщина, которая прожила последние годы почти без семьи и с немногими друзьями. И все же он чувствовал облегчение: больше не нужно тревожиться о ней и отвечать за ее уход, хотя приведение дел в порядок могло занять годы. По обедам он скучать не будет, хотя некоторые были приятными.

Он подавлял эмоции, повторяя себе, что Нетти прожила долгую, счастливую жизнь и умерла почти без страданий. Сам он сомневался, что дотянет до восьмидесяти пяти.

Тилли нарушила одиночество: постучала и вошла с тем выражением лица, которое всегда означало неприятности. Она протянула визитку: «ДЕТЕКТИВ РОДЖЕР БАРР, ПОЛИЦИЯ БРАКСТОНА».

— Что ему нужно?

— Не сказал. Я иду обедать.

Барр устроился в кресле так, чтобы на бедре хорошо был виден черный Glock. Любитель. Саймон с ним никогда не встречался — уголовных дел он старался избегать.

Густые усы Барра закрывали верхнюю губу. Из-под них раздался хрипловатый голос:

— Только что из похоронного бюро. Куда вы так торопитесь с кремацией мисс Барнетт?

— Она умерла два часа назад. Как вы успели вмешаться так быстро?

— Это мое дело, мистер Лэтч. Вы куда-то спешите?

— Нисколько. Когда ее объявили умершей, я позвонил в похоронное бюро. Так обычно и делают. Звонит либо семья, либо больница.

— Вы семья?

— Нет. Семьи, можно сказать, нет.

В Барре раздражало все: внезапное вмешательство, самодовольная усмешка, будто он уже знал, что происходит что-то нечистое. Саймон решил не уступать.

— А вы какое отношение имеете к мисс Барнетт?

— Пока никакого, кроме большого любопытства. В свидетельстве о смерти написано, что она умерла от пневмонии. Так?

— В чем ваш вопрос?

— Она умерла от пневмонии?

— Послушайте, я не врач и свидетельство о смерти не подписывал. Если там написано «пневмония», значит, пневмония. Почему не спросите ее врача?

— Спрошу. У меня много вопросов. А пока давайте отложим кремацию, хорошо?

— На каком основании вы этого требуете?

— Получу судебный приказ. Куда торопиться?

— Никто не торопится. Я впервые оказался в такой ситуации. Больница передала тело похоронному бюро, а в предварительном медицинском распоряжении мисс Барнетт указаны кремация, затем захоронение. Я просто исполняю волю клиентки.

— Понял. Но судебный приказ все равно получу.

Саймон окончательно раздражился и пытался просчитать ситуацию на два шага вперед. Судебный приказ мог означать лишнюю огласку, а ему почему-то совсем этого не хотелось.

— В этом нет необходимости. Я сам позвоню в похоронное бюро и скажу подождать.

— Я уже это сделал.

Год не собирался заканчиваться тихо. Утром в четверг, 31 декабря, судья окружного суда Мэри Бланкеншип Пойнтер пила кофе с мужем за маленьким столиком для завтрака; оба все еще были в пижамах. Они обсуждали небольшой новогодний ужин, на который их пригласили, но куда обоим идти не хотелось, когда зазвонил домашний телефон.

Голос на другом конце представился: Тедди Хаммер, адвокат из такой-то фирмы в Вашингтоне. У него срочное дело, которое необходимо рассмотреть сегодня утром, если это вообще возможно. Судья Пойнтер объяснила, что обычно держит кабинет открытым до полудня в канун Нового года, хотя дел почти не бывает. Мистер Хаммер изложил суть срочного вопроса и сказал, что прямо сейчас отправляет ей по электронной почте ходатайство о временном судебном запрете. Документ короткий, всего две страницы, а в зале суда он сможет быть к десяти утра.

Пока судья ждала ходатайство по электронной почте, она проверила мистера Хаммера — адвоката, о котором никогда не слышала; впрочем, в Вашингтоне таких было не меньше миллиона. Большой город во многих смыслах находился далеко от Бракстона. В фирме Хаммера работали десять адвокатов, один офис был на Коннектикут-авеню, другой — в Арлингтоне. Обычный адвокатский сайт: много саморекламы и самовосхваления.

Мистер Хаммер представлял Джерри и Клайда Корсаков, двух пасынков мисс Элеанор Барнетт, умершей накануне. Его клиентов беспокоили «загадочные обстоятельства» ее смерти, и они хотели разобраться. Они просили остановить все приготовления к похоронам и захоронению — или, говоря по-адвокатски, «приостановить» — до проведения вскрытия. Внизу второй страницы мистер Хаммер указал, что копия ходатайства одновременно отправляется достопочтенному Саймону Ф. Лэтчу, адвокату Элеанор Барнетт.

Адвокат Лэтч сидел за столом с кофе и изучал вегасские линии на матчи боулов, когда пришло письмо. В одну ужасную долю секунды он забыл о футболе и выругался. Дверь кабинета была открыта, но в конторе никого. Тилли, конечно, получила выходной на весь день. Встреч не назначено. Сам Саймон все еще сидел в трусах.

Посреди стола стояла маленькая миска с обезжиренным греческим йогуртом, черникой и гранолой — он как раз собирался завтракать. Теперь смотрел на еду, не испытывая ни малейшего желания есть. Желудок скрутило. Он подавил приступ тошноты.

Неужели это начало конца? Неужели его великая схема и афера наконец начинают рушиться? Что вообще может быть загадочного в смерти Нетти?

Он видел, как она угасала, когда началась пневмония. Кашель, температура, тяжелое дыхание — все симптомы были налицо, и ее состояние он обсуждал с медсестрами и врачами. Восьмидесятипятилетняя женщина сильно пострадала в автомобильной аварии, не могла ходить, почти не ела, принимала множество лекарств и медленно слабела. Где здесь загадка?

Теперь слетались стервятники.

Когда Саймон более-менее собрал мысли и комната перестала вращаться, ему захотелось позвонить мистеру Тедди Хаммеру и обругать его. Но дипломатичнее и полезнее было бы позвонить профессионально, поздороваться и попытаться вытянуть сведения. Оба варианта были плохими.

Он нашел сайт фирмы Хаммера, увидел первую фотографию и мгновенно возненавидел в нем все. Лет пятьдесят, дорогой темный костюм, пухлые щеки, отечные глаза, самодовольная ухмылка уличного адвоката, который знает, как причинить тебе боль. Фирма была ничего особенного: обычная компания хватких ребят, пытающихся изображать элитную вашингтонскую контору с серьезными связями.

Вариантов происходящего было множество, и все путали голову, но сильнее всего тревожило одно: Джерри и Клайд объединились. Когда Саймон расспрашивал о них Элеанор, она всегда давала понять, что пасынки живут каждый в своем мире и друг друга не любят. Теперь двое негодяев сошлись и наняли агрессивного адвоката, чтобы устроить хаос вокруг смерти Элеанор.

Когда Саймон вошел в зал суда ровно в половине одиннадцатого, судья Пойнтер уже сидела на возвышении и разговаривала с секретарем. Стенографистка подпиливала ногти, явно раздраженная тем, что ее вызвали в праздничный день. Саймон представился Тедди Хаммеру, который пришел один. Единственным зрителем был детектив Роджер Барр: он сидел в первом ряду и листал журнал.

Они находились в зале B, значительно меньше главного и предназначенном для процессов без присяжных. Судья Пойнтер предпочитала его большому, торжественному залу: здесь было уютнее, а система отопления и кондиционирования работала надежнее. Четырнадцать лет назад Генеральная ассамблея назначила ее на судейскую должность, так что никаких грязных избирательных кампаний ей переживать не пришлось; среди адвокатов ее уважали. После обязательного обмена любезностями судья открыла заседание, и стенографистка начала вести запись.

— Дело рассматривается в ускоренном порядке, — сказала судья Пойнтер. — Обычно требуются уведомление всех сторон и некоторая подготовка, но, насколько я понимаю, мисс Барнетт умерла вчера и есть вопрос о том, что теперь делать с ее останками. Мистер Лэтч, вы ее адвокат? Сидите, вставать не нужно.

— Полагаю, да, ваша честь. Я составил ее последнее завещание и имею доверенность на ведение ее дел, но суд не назначал меня управлять наследственной массой. Сейчас я, так сказать, в подвешенном состоянии.

— Хорошо. Продолжим.

Саймон тут же вмешался:

— И, ваша честь, на всякий случай предлагаю закрыть заседание и пока запечатать протокол.

Хаммер сказал:

— Мы не возражаем.

— Единственный зритель, которого я сейчас вижу, — детектив Барр из полиции Бракстона, — сказала судья Пойнтер. — Мистер Барр, не могли бы вы выйти? Если понадобитесь, мы вас позовем.

Барр раздраженно посмотрел на Саймона и вышел.

— Мистер Хаммер, ходатайство ваше. Вам слово.

— Спасибо, ваша честь. Все довольно просто. Я представляю двух пасынков мисс Элеанор Барнетт. Она умерла вчера. Похоже, мистер Лэтч очень хочет, чтобы ее останки как можно скорее кремировали. В эту минуту она находится в холодильной камере в подвале похоронного бюро Cupit & Moke, всего в нескольких кварталах отсюда. Мы не собираемся никого обвинять или раздувать подозрения, но мои клиенты хотят знать точную причину смерти до захоронения. Поэтому они просят взять паузу и провести вскрытие.

Много лет назад Саймон решил по возможности держаться подальше от залов суда. Судебные процессы он терпеть не мог и на ногах перед судьей никогда не чувствовал себя уверенно. В залах, куда он обычно попадал, не было ни мест для присяжных, ни столов сторон. Большинство вопросов никто не оспаривал. Было очевидно, что Тедди Хаммер — опытный судебный боец, не раз выступавший перед судьями и присяжными.

Саймон ответил:

— Мисс Барнетт провела в больнице две недели до смерти. Ее лечили лучшие врачи города. Я был там каждый день. Я видел, как она медленно угасала от пневмонии. Врачи испробовали все, включая ИВЛ в последние двое суток. У них нет сомнений, что причиной смерти была пневмония. Вскрытие не нужно.

— И вы составляли ее завещание? — спросила судья Пойнтер.

— Да.

— В этом завещании были указания относительно похорон?

— Нет, ваша честь. Эти распоряжения были даны в более позднем документе — предварительном медицинском распоряжении.

— Когда она его подписала?

— Двенадцать дней назад.

— В больнице?

— Да.

— И составили его вы?

— Да.

Судья явно насторожилась. Собственно, подозрительность словно разлилась по залу. Хаммер точно уловил момент.

— Ваша честь, мои клиенты считают, что у их отца и мачехи был похоронный страховой полис от Cupit & Moke. Он предусматривает похоронную службу и захоронение рядом с отцом на кладбище Итернал-Спрингс. В него входят бальзамирование, подготовка тела, хороший гроб, поминальная служба и захоронение. Полный комплект. О кремации в полисе ничего нет.

— Мистер Лэтч?

— Все просто, ваша честь, — сказал Саймон. — Мисс Барнетт передумала. Мы много раз это обсуждали. Кремация становилась в стране все популярнее, и эта идея ей понравилась.

— У вас есть копии ее предварительного медицинского распоряжения?

— Конечно.

Саймон быстро передал по копии судье и Хаммеру. Они не спеша прочитали документ целиком. Закончив, Хаммер сказал:

— Ваша честь, мисс Барнетт можно кремировать на следующей неделе, после вскрытия, как она и хотела. Никакой проблемы. И никакой спешки. Сейчас праздничные выходные. В понедельник все не работают. Пусть семья получит вскрытие и успокоится, а если оно подтвердит, что причиной смерти была пневмония, тогда ее кремируют. Никакой проблемы.

Судья Пойнтер отодвинула папку.

— Хорошо. Сделаем так. Я удовлетворяю ходатайство о временном запрете и предписываю похоронному бюро доставить останки для вскрытия. До тех пор все процедуры по наследству приостанавливаются — до завершения вскрытия и похорон. После этого мы снова соберемся и решим, как двигаться с оформлением наследства. Протокол этого заседания запечатывается, как и материалы дела. Всем участникам предписано сохранять конфиденциальность. Понятно?

Оба адвоката кивнули и согласились. Судья Пойнтер закрыла заседание и исчезла. Саймон и Тедди встали и пожали руки.

— Так кто делает вскрытие? — спросил Саймон.

— Главный судебно-медицинский эксперт в государственной криминалистической лаборатории в Ричмонде.

Преступление?

Саймон глубоко вдохнул и попытался что-то сказать.

Тедди бросил на него заговорщицкий взгляд, говоривший сам за себя.

— Не для протокола, мистер Лэтч, но весьма вероятно, что ваша клиентка умерла не своей смертью.

Детектив Барр вышел из здания суда и поехал в больницу. По дороге ему позвонил Тедди Хаммер и рассказал обо всем, что произошло после того, как Барра выставили из зала.

В больнице Барр встретился с доктором Уилкс и прошел за ней в небольшую переговорную. Стол там был заставлен вещами, собранными в палате, где лежала Элеанор Барнетт. Медсестра Лоретта Гудвин и санитар разложили их в определенном порядке и составили опись. Барр тщательно все сфотографировал, затем снял на видео.

На одноразовом алюминиевом блюде лежали одиннадцать шоколадных брауни и крошки. Судя по виду, шоколад Элеанор не любила. Стояли три цветочные композиции от одного местного флориста, на всех карточки от адвокатской конторы Саймона Лэтча. Цветы завяли, их пора было выбросить. Лежали четыре открытки с пожеланиями выздоровления от четырех разных людей. И две декоративные коробки для еды на вынос из вьетнамского ресторана Tan Lu’s. В одной оставались два сайгонских имбирных печенья. В другой, такой же, — девять. Название и логотип ресторана были напечатаны на двух сторонах каждой коробки.

Барр ничего не трогал. Лоретта и санитар работали в нитриловых медицинских перчатках.

— Ладно, перестрахуюсь и подожду ордера на обыск, прежде чем забирать эти вещи. А пока прошу все упаковать и хранить в прохладном месте. Еда будет дальше портиться.

— Как долго? — спросила доктор Уилкс.

— Недолго.

В два часа дня в четверг, 31 декабря, тело Элеанор Барнетт положили в дешевый металлический гроб, погрузили в катафалк Cupit & Moke и два часа везли в государственную криминалистическую лабораторию в Ричмонде. В морге его поместили на стеллаж рядом с шестью другими телами — ждать вскрытия через несколько дней.

Шли праздничные выходные, и судебно-медицинского эксперта не было в городе.

Для Саймона это были худшие новогодние праздники в жизни. Он бродил по запертой конторе, разговаривая сам с собой, прокручивал каждый день декабря, пытался заново сложить разговоры, встречи и передвижения. Отчаянно хотелось полезть в интернет и искать все о вскрытиях, но он боялся даже прикасаться к клавиатуре. Все оставляет след. Он вспомнил печально известное дело из Калифорнии: муж оказался подозреваемым в исчезновении жены. Полиция наняла эксперта, чтобы тот изучил интернет-активность супруга, и обнаружила посещения сайтов вроде «Как избавиться от человеческого тела», «Убийство без следов» и «Призрачные убийства». Теперь муж отбывал пожизненное без права на досрочное освобождение.

Любое письмо, любой сайт, любое сообщение в какой-то ужасный момент в будущем могли стать уликой. Поэтому Саймон ограничивался знакомыми сайтами про азартные игры и спорт.

Но чего он боялся? Ничего плохого он не сделал.

Ему хотелось увидеть детей, но Пола была в отвратительном настроении. Если бы она только знала. Его собственное настроение было в сто раз мрачнее, поэтому к дому он не приближался. Когда стены конторы начинали давить, он уходил к Чабу, часами играл в видеопокер, а Валери приносила одну выпивку за другой. Когда самоконтроль ослаб, он махнул рукой и снова начал ставить на матчи боулов. По сто долларов за раз. Первые пять ставок подряд выиграл и поднял ставки.

В субботу, 2 января, Саймон проснулся с похмельем и обругал себя за то, что снова ведет себя как неудачник. В качестве наказания он собрал обед, запас воды и два часа ехал к южной части Национального парка Шенандоа. Температура падала, обещали снег, и именно снега ему хотелось. Он вышел на тропу и несколько часов уходил все глубже в парк. Когда они с Полой только влюбились, то проводили на этих тропах долгие часы, часто шли до темноты, затем разбивали палатку и спали голыми в одном спальнике. Чтобы облегчить рюкзаки, брали мало еды — вяленое мясо и консервы, — а через три дня походов и секса выходили из леса голодными и похудевшими на несколько фунтов. Заканчивались такие походы всегда одинаково: барбекю-забегаловкой в Стонтоне.

К середине дня наконец пошел снег, и Саймон повернул назад. Болело все — от грохота в голове до подошв ног, — но ему было все равно. Поход прочистил голову, пусть всего на несколько часов.

В Виргинии вскрытие проводили менее чем в пяти процентах случаев смерти. Причин назначить его было несколько, и самая вероятная — возможное убийство. В таких случаях местные правоохранительные органы связывались с судебно-медицинской службой штата и отправляли туда тело. Предполагаемую причину смерти указывали на бирке, которую прикрепляли к телу.

На бирке Элеанор Барнетт значилось: «ВОЗМОЖНОЕ ОТРАВЛЕНИЕ».

Получив такое предупреждение, судебно-медицинский эксперт штата доктор Дендра Брок знала, что искать. Работу она начала в понедельник, 4 января, в 9:31 утра. Входных и выходных ран, пуль, осколков, следов веревки или ножевых порезов не было, поэтому она сосредоточилась на внутренних органах. Ей помогал доктор Генри Ростер, судебный токсиколог; его лаборанты были наготове. Помимо прочего, они извлекли печень, почки, сердце, легкие, желудок, пищевод, поджелудочную железу и участки толстого и тонкого кишечника. Каждый орган взвешивали, затем рассекали, чтобы взять образцы тканей.

После двух часов непрерывной работы органы вернули в полость тела, затем тело зашили и привели в порядок.

Причиной смерти была не пневмония. Элеанор явно проглотила чрезвычайно токсичный яд. Через шесть часов доктор Ростер позвонил доктору Брок и сообщил, что это таллий. Без запаха, без вкуса, бесцветный — он был известен десятилетиями и его применяли — или подозревали, что применяли, — в десятках убийств по всему миру. С 1984 года его производство в Соединенных Штатах было запрещено.

На следующий день доктор Брок встретилась с детективом Барром и изложила результаты. Распоряжаться телом она не могла, но настоятельно посоветовала полиции не допустить кремации. Барр поехал вслед за катафалком обратно в Бракстон. По дороге он позвонил Тедди Хаммеру и сообщил новость, которой они ждали. Затем позвонил судье Пойнтер, и та согласилась остановить кремацию. Саймону Лэтчу он не звонил. Барр получил ордер и изъял вещи, оставшиеся в больничной палате Элеанор. Он хотел также обыскать ее дом, и судья подписала второй ордер. В среду утром Барр вернулся в государственную криминалистическую лабораторию с вещами и передал их доктору Генри Ростеру. Теперь, когда тот примерно знал, что следует искать, задача заметно упростилась.

По словам медсестры Лоретты Гудвин, брауни испекла Матильда и сама принесла их в больницу. Элеанор они не понравились, и она пыталась раздать их медсестрам и санитарам. К счастью, те отказались: правила больницы запрещали персоналу пробовать еду, принесенную пациентам. К тому времени брауни было уже не меньше недели. Химический анализ ничего токсичного в них не обнаружил.

А вот с сайгонским имбирным печеньем все оказалось иначе. Печений было одиннадцать: два — в одной коробке, более старые и уже зачерствевшие, и девять — в другой. На обеих коробках ясно значилось название Tan Lu’s. Во всех одиннадцати печеньях обнаружили значительное содержание таллия.

В четверг утром детектив Барр явился в Tan Lu’s с ордером и потребовал чеки продаж. Вьетнамцы перепугались и с чрезмерным усердием бросились помогать. Через несколько минут нужные чеки нашли. Официантка узнала Саймона Лэтча по фотографии и даже вспомнила его имя.

Уже несколько дней Саймон не сводил глаз с телефона и был на грани нервного срыва. Стационарный аппарат на его столе не издавал ни звука. Первая неделя января обычно была самой тихой в году, и этот телефон и без того звонил редко. Теперь же Саймон то и дело проверял, не выдернут ли шнур. Он бы сам начал звонить, если бы знал кому. Никаких контактов в службе судебно-медицинского эксперта у него не было, а даже если бы и были, нельзя просто набрать номер и спросить о результатах вскрытия. Такие сведения считались строго конфиденциальными — по крайней мере до тех пор, пока не начинали обсуждаться в суде. Можно было позвонить в похоронное бюро, но зачем терять время? Больше всего ему хотелось поговорить с детективом Барром, который заполонил его мысли, сны и даже кошмары, однако Саймон понимал: Барр объявится, когда сам сочтет нужным.

Ожидание изматывало нервы и лишало сил. Саймон не мог сосредоточиться ни на чем, текущие дела покрывались пылью.

В четверг незадолго до шести вечера позвонил детектив Барр и спросил, можно ли зайти. Будто Саймон мог ответить «нет».

Они сели в конференц-зале, разделенные широким столом. Барр взглянул на свои записи — их, похоже, накопилось немало.

— Вы составляли завещание миссис Барнетт?

— Да, еще в марте.

— Можно посмотреть?

— Не думаю. Это конфиденциальный документ.

— Ну, ваша клиентка умерла, и вам придется открыть наследственное производство по завещанию, верно?

— Таков план, как только судья Пойнтер даст зеленый свет.

— А наследственное дело становится публичным, верно? То есть любой сможет увидеть завещание?

— Может быть. А может, и нет. Дело можно закрыть для публики и сохранить все в тайне.

— Как удобно. У миссис Барнетт было много денег?

— Сейчас я действительно не могу это обсуждать. Возможно, позже. Что со вскрытием?

— Не могу обсуждать.

— Оно подтвердило, что причиной смерти была пневмония?

— Не могу обсуждать.

— Сколько здесь, оказывается, тайн. Столько всего мы не можем обсуждать.

— Да, полагаю, в суде все и выяснится, — ответил Барр с неприятной усмешкой.

— В суде? Кто собирается в суд?

— Сейчас не могу обсуждать.

— Тогда зачем вообще эта встреча, если вы ни о чем не можете говорить?

— Я хочу увидеть ее завещание.

— Извините.

— Получу ордер.

— Получайте.

— И мне понадобится обыскать ваши компьютеры.

— Извините.

— Получу еще несколько ордеров.

— Остановить вас я не могу.

— До встречи.

Барр резко встал и вышел.

Саймон еще несколько минут не двигался. Когда наконец поднялся, понял, что подмышки мокрые, а рубашка прилипла к спине. Он вышел в переулок за конторой, чтобы глотнуть ледяного воздуха. Потом сделал звонок, а час спустя обогнул угол и прошел по улице до офиса лучшего в городе адвоката по уголовным делам — человека, которого мало кто любил, включая Саймона.

Рэймонд Ласситер был крупным, громогласным и шумным адвокатом, который старался казаться колоритной фигурой. Репутацию он заработал много лет назад, выиграв пару громких процессов об убийствах, и до сих пор к нему тянулись состоятельные преступники со всей долины Шенандоа. Когда-то он хвастался, что выиграл семнадцать дел об убийстве подряд, но проверить это было некому. Многое из того, что говорил Рэймонд, следовало бы проверять, но зачем? Большинство людей получали удовольствие от его представления и относились к нему снисходительно. В суде он был жестким бойцом. Полиция и прокуроры предпочитали с ним не связываться. Если человек попадал в беду и у него водились деньги, идти следовало к Рэймонду. Ему было чуть за семьдесят, а работал он по-прежнему семь дней в неделю. Из-за чрезмерной любви к выпивке по утрам он раскачивался медленно и входил в форму лишь после пяти, когда сотрудники расходились. Он славился тем, что сидел в конторе до полуночи, обычно с бурбоном на столе и сигарой в пепельнице. Но был строг к себе: с началом процесса убирал спиртное и становился предельно собранным. Трезвость делала его еще злее.

Когда Саймон пришел вскоре после восьми, Рэймонд был не совсем трезв, но и не пьян. Он мог пить весь день и удерживать содержание алкоголя в крови примерно на уровне 0,10 — приятный хмель, который ему ничуть не мешал. Саймон согласился на бурбон, но от сигары отказался. Рэймонд положил ноги на огромный стол.

— Расскажи мне свою историю, но только то, что мне необходимо знать. Не все подряд, понял?

Саймон прежде никогда не делился секретами с уголовным адвокатом и не понимал, чего именно Рэймонд хочет услышать.

— Разве нам не надо что-нибудь подписать? Соглашение о представительстве, гонорар — чтобы все было официально?

Рэймонд отмахнулся сигарой.

— Потом. Следующие двадцать минут мой гонорар — пять долларов. Я хочу услышать твою историю. Бумаги оформим потом.

— То есть у нас уже отношения адвокат — клиент?

— Да-да. Давай к делу.

Выслушав основы, Рэймонд перебил:

— Значит, ты не знаешь, что показало вскрытие?

— Нет. Детектив Барр не сказал.

— Барр нормальный парень. Умом не блещет, зато упорный и крепкий. Я несколько раз допрашивал его в суде.

Рэймонд выпустил облако дыма с таким видом, будто каждый раз растирал Барра в порошок и, возможно, еще захочет об этом рассказать.

Саймон сказал:

— Но Тедди Хаммер довольно явно намекнул, что смерть была неестественной.

— Хаммер — придурок, — ответил Рэймонд, снова выпуская дым.

Уверен, он твой большой поклонник. Мы что, продвигаемся, обзываясь?

— Он выглядел очень уверенным. Меня ни в чем не обвиняют, Рэймонд, но я чувствую подозрение.

— Подозрение? Да это кошмар для репутации. Алчный адвокат узнает, что у милой старушки тайное состояние, составляет завещание, которое дает ему контроль над ее активами, потом убеждает ее — раненую, под лекарствами, в больнице — подписать доверенность и предварительное медицинское распоряжение, которые дают ему еще больше власти, включая право отключить аппарат жизнеобеспечения. Что он и делает — очень кстати, тридцатого декабря, когда год уже на исходе, и она едва успевает умереть в прошлом году, когда налога на наследство нет, так что у упомянутого алчного адвоката появляется еще больше денег, которыми можно распоряжаться. Смерть подозрительная, а алчный адвокат из кожи вон лезет, чтобы как можно быстрее кремировать останки — по его идее, не по ее, — пока никто не начал задавать вопросы. Ты сказал «подозрение»?

Саймон никогда в жизни не чувствовал себя настолько виноватым.

Рэймонд загнал его на канаты и продолжил добивать.

— Сынок, за дело об убийстве я беру двести тысяч долларов вперед. Ни центом меньше.

Саймон думал, что готов к потрясению. Как выяснилось, нет. Он понятия не имел, сколько известный судебный адвокат берет за дело об убийстве, но предполагал несколько меньшую сумму.

— У меня таких денег нет. И я вовсе не уверен, что мне вообще что-то предъявят. Просто полиция вынюхивает, а я не хочу сделать неверный шаг.

— Умница. Вот что предлагаю. На начальном этапе прикрою тебя. Когда Барр вернется с новыми вопросами, скажешь, что я тебя представляю. Иногда это отпугивает полицейских, иногда нет. Я наеду на Барра и выясню, насколько все серьезно. И до обвинительного акта буду работать pro bono.

— Никакого обвинительного акта не будет, потому что я ничего не сделал. Мне просто нужно с кем-то разговаривать.

— Отлично. Разговаривай со мной и делай, что я советую. Если станет серьезнее, поговорим еще раз.

Под потолком висело синее облако, комнату пропитал густой запах дорогого табака. Саймону было страшно, и уходить не хотелось.

— Если предложение еще в силе, я возьму одну из сигар.

Рэймонд улыбнулся.

— Угощайся. А я налью нам еще.

В пятницу утром Саймон наконец набрался смелости сделать звонок, который следовало сделать много месяцев назад. Если бы Элеанор настояла на своем, Уолли узнал бы обо всем давным-давно.

Тот ответил теплым:

— Ну, доброе утро, Саймон.

После двух минут обязательных любезностей Уолли сказал:

— Я видел судебный запрет и слышал, что похоронами занимаешься ты. Что происходит?

— Уолли, история длинная, поэтому скажу коротко. В марте Элеанор пришла ко мне и попросила составить новое завещание. Сказала, что недовольна тем, которое подготовил ты, и хочет кое-что изменить. Я сделал, как она просила. Новое завещание было подписано через два месяца после твоего. Так что твое отменено, недействительно и силы не имеет.

— Похоже на повод для иска, Лэтч.

— Именно такой реакции я и ожидал. На твоем месте я бы не горячился. Твое завещание ничего не стоит, его лучше выбросить. О нем никто не знает, Уолли, как не знает и о маленьком денежном подарочке тебе, прописанном мелким шрифтом. Попробуешь открыть наследственное дело по своему завещанию — конечно, начнется большой спор. Но твоя первая проблема — этот дар самому себе, выплачиваемый напрямую при открытии наследственного дела: неприкрытая попытка адвоката по наследственным делам отхватить наличные у милой старушки, которая ему доверяла. Попробуешь представить свое завещание или оспорить мое — я подам жалобу в коллегию адвокатов штата и приложу твой документ.

— Сукин ты сын.

— Ругайся сколько хочешь, Уолли. Меня не заденет.

Тот выругался еще несколько раз, потом успокоился.

— Когда ты представишь свое завещание?

— Не знаю. Надо спросить судью Пойнтер. Похоже, теперь она всем заправляет.

— Слышал про вскрытие. Зачем? Ей было восемьдесят пять.

— Не моя идея. Похоже, Клайд и его брат Джерри наняли крутого вашингтонского адвоката, чтобы все застопорить. Клайда помнишь?

— Очень смешно, Лэтч. Видимо, он избил не того адвоката.

— В матче-реванше ты его сделаешь.

— Смешно. Можно взглянуть на завещание, которое составил ты?

— Только после того, как его представят суду.

— Кому достаются деньги?

— Куче некоммерческих организаций. Семье и друзьям — ничего.

— Деньги-то нашел?

— Вроде бы. А ты?

Уолли долго молчал.

— Не совсем. Позвонил нескольким людям, которых она называла, но глубоко не копал.

Теперь столь же долго молчал Саймон, но прежде чем он успел ответить, Уолли сказал:

— Хреново ты поступил, Лэтч. Надо было мне сказать.

— И что бы это дало? Скорее всего, только иск, поданный сгоряча.

— Надо было сказать, — повторил он уже почти печально, словно только что узнал, что большая куча денег — состояние, на которое он рассчитывал, — исчезла.

Не успев остановиться, Саймон выпалил:

— Элеанор не хотела, чтобы я тебе говорил.

Это была чудовищная ложь, но Элеанор умерла, и Уолли никогда не узнает правды.

Еще долго после окончания разговора Саймон не мог поверить, насколько легко и убедительно соврал.

Просидев за столом еще один бесполезный час, Саймон почти слышал, как стены сдвигаются. Здание было построено в 1904 году, деревянным стойкам стен и большей части штукатурки исполнилось больше века. Они двигались, сантиметр за сантиметром, медленно ползли к центру, где неизбежно сойдутся с грохотом и раздавят его. Выхода не было, бежать некуда, говорить не с кем. Кроме Рэймонда — нового адвоката, который пока работал бесплатно и уже искал повод бросить его, если станет жарко. А разговоры с Рэймондом сами по себе были испытанием: ни одна беседа не обходилась без как минимум двух баек о его старых судебных победах. О поражениях он не рассказывал никогда.

Иногда Саймон слышал скрип пола, стон стен, щелчки вентиляционных коробов, крошение штукатурки — и очередная греза рассыпалась. Грезил он часто, потому что постоянно уставал от недосыпа. Аппетита не было — к еде, во всяком случае, — зато его тревожило, что он слишком много пьет. По утрам в голове порой оставалась легкая паутина: ничего такого, что испортило бы день, лишь небольшие боли, предупреждавшие, что пора сбавить. Как там говорится? «Если тебе кажется, что ты, возможно, слишком много пьешь, значит, так и есть».

«Завещание Элеанор Барнетт» всегда лежало где-нибудь под рукой. Саймон сам напечатал его десять месяцев назад и пытался убедить себя, что не изменил бы в нем ни слова. И вообще ничего не сделал бы иначе.

Почему же тогда он не спал, худел и слишком много пил?

Худшие страхи разыгрывались в замедленной съемке. Через девять дней после вскрытия, пока Элеанор все еще лежала в холодильной камере, Рэймонд позвонил с тревожной новостью: детектив Барр хочет устроить встречу и обсудить дело. По словам Рэймонда, ничего неожиданного — он такое видел много раз. Барр предложил встретиться в офисе Саймона.

С первого взгляда стало ясно, что рядом с Рэймондом детектив чувствует себя неуютно — вероятно, из-за его репутации. Но расследование вел Барр, и первый ход был за ним.

— У меня всего несколько вопросов к вашему клиенту, мистер Ласситер, и несколько просьб.

— А у нас тоже есть вопросы, — самодовольно заметил Рэймонд.

Барр его проигнорировал и заглянул в записи.

— Во-первых, как вы знаете, мы обыскали дом миссис Барнетт, но не слишком тщательно. Не хочу переворачивать там все вверх дном, поэтому спрошу прямо: что вы забрали из дома?

Рэймонд кивнул Саймону.

— Как ее адвокат, я занимаюсь ее финансовыми делами. У меня есть для вас копия доверенности. Я забрал чековую книжку и стопку счетов. Еще вынес небольшой сейф из шкафа, но не открывал его.

— Где был сейф?

— Спрятан внизу шкафа в спальне.

— А что внутри?

— Не знаю. Адвокат посоветовал не открывать.

Рэймонд вмешался:

— Подождем, пока вы получите ордер, и откроем вместе.

— Хорошо. Вы хотя бы примерно знаете, что в сейфе?

Рэймонд снова кивнул Саймону.

— Похоронный полис, ее завещание, документы на недвижимость, техпаспорт автомобиля, разные страховые полисы. Больше она мне ничего не называла.

— Ценности? Украшения, наличные и тому подобное?

— Не знаю.

Барр сунул ручку в карман рубашки.

— Отлично. Тогда предлагаю завтра в то же время встретиться здесь снова. У меня будет еще один ордер на обыск.

Рэймонд спросил:

— Мы хотели бы увидеть отчет о вскрытии.

— Завтра принесу.

— Хорошо. Последний вопрос: мистер Лэтч — подозреваемый в смерти Элеанор Барнетт?

— Сейчас ответить не могу.

На следующий день Рэймонд снова сидел в конференц-зале, разговаривал с Саймоном и пил кофе в ожидании детектива Барра, который опаздывал. Зазвонил мобильный Рэймонда. Он ответил, лицо стало тревожным, а закончив разговор, глубоко вдохнул.

— Ух. Плохо.

— Что такое? — спросил Саймон.

— Он ведет с собой Пуму. Черт.

Кора Кук больше десяти лет была прокурором Содружества — главным обвинителем города. Ее избирали жители, и она вела серьезные преступления, которых в Бракстоне было немного. Рэймонд время от времени сталкивался с ней и не любил ее, но он вообще не любил большинство прокуроров. Саймон предполагал, что взаимность полная. Для публичного чиновника, которому каждые четыре года приходилось идти к избирателям, У Коры была яркая репутация любительницы вечеринок. За плечами было два мужа, она регулярно появлялась в лучших клубах города, сторонилась церковной жизни и предпочитала мужчин помоложе. Отсюда и прозвище, которое прилипло намертво. Кора любила тесные кожаные юбки — неизменно слишком короткие и давно немодные — и шпильки, которые смутили бы даже проститутку. Должность она сохраняла потому, что была хорошим политиком и жестким прокурором.

Ее появление заметно омрачило настроение, и Саймон был благодарен, что рядом сидит опытный адвокат. Адвокат по уголовным делам? Что, черт возьми, происходит? Он не совершал преступления! Саймон глубоко вдохнул и закрыл глаза, а стены снова начали двигаться.

Кора положила перед Рэймондом документ.

— Ордер на сейф. Надеюсь, вы его не вскрывали.

Рэймонд самодовольно покачал головой, читая ордер, но прямо ей не ответил.

Сейф стоял на краю стола. Дешевая огнеупорная коробка с ручкой и ключом, такую в любом магазине можно было купить меньше чем за сто долларов. Саймон открыл ее и вынул несколько юридических документов: завещание, составленное им; завещание, составленное Уолли; пачку страховых полисов, перетянутую резинкой; документы на старую машину, которую Нетти разбила, сев за руль пьяной; похоронный полис Cupit & Moke; триста долларов наличными и небольшой бархатный мешочек с серьгами и браслетами. Набор активов не впечатлял.

Детектив Барр все сфотографировал.

Когда с сейфом и содержимым закончили, Рэймонд спросил:

— Мой клиент подозреваемый?

Мисс Кук ответила:

— Скажем так: он представляет интерес для следствия.

— Да бросьте. Если совершено преступление, назовите его. Хватит ходить вокруг да около.

Не смутившись, она спокойно передала им отчеты.

— Первый — вскрытие. Патологоанатом и судебный токсиколог обнаружили умеренное содержание таллия — крайне токсичного соединения, которого больше нет в продаже, но когда-то его использовали в крысином яде. Им часто убивали людей, потому что у него нет запаха, цвета и вкуса. Симптомы зависят от дозы и могут быть самыми разными: температура, тошнота, головные боли, затрудненное дыхание — обычные недомогания, поэтому отравление легко не распознать, пока не становится слишком поздно.

Саймон попытался читать отчет, но слова расплывались. Бумага дрожала. Ему показалось, будто все перечисленные симптомы обрушились на него самого.

Кора придвинула второй отчет, токсикологический.

— Исследование пищи, изъятой из больничной палаты жертвы.

Жертвы?

Даже сквозь туман Саймон услышал это слово.

— Восемь шоколадных брауни, доставленных в палату некой Матильдой Кларк. По словам одной из медсестер, она вроде бы хвасталась, что ее брауни с орехами пекан и помадкой великолепны. Видимо, жертва считала иначе и есть их не стала. В лаборатории брауни проверили, ничего необычного не нашли. Были еще одиннадцать печений, так называемое сайгонское имбирное печенье, в двух коробках навынос из местного вьетнамского ресторана Tan Lu’s. Во всех одиннадцати обнаружено значительное содержание таллия. Печенье в два приема приносила Матильда Кларк.

Рэймонд попытался заговорить, но сначала пришлось прочистить горло.

— Вы хотите сказать, что мой клиент отравил миссис Барнетт?

Саймон остолбенел, был ошарашен, сбит с толку и не смог сдержаться.

— Что? Я ничего не делал!

Рэймонд поднял обе руки, призывая его замолчать.

— Хватит, Саймон.

Пума спокойно сказала:

— Большое жюри собирается утром, и мы представим ему эти доказательства.

— Вы шутите! — заорал Саймон через стол, с безумными глазами и красным лицом.

— Пожалуйста, Саймон, — сказал Рэймонд.

Затем повернулся к Коре:

— Куда вы так спешите? Дайте нам хотя бы время прочитать отчеты, поговорить со свидетелями, провести свое расследование. Это засада. У обвинения было сколько угодно времени искать компромат, а нас вы застали врасплох. Здесь нет ничего справедливого.

— Я ничего не сделал, ясно? — взмолился Саймон.

Кора уже закрывала папку.

— Мы пойдем к большому жюри.

Через час после того, как она и детектив Барр ушли, Рэймонд с Саймоном все еще сидели в конференц-зале, ходили по кругу и ни к чему не пришли. Срочных проблем хватало, но главная — попытаться не допустить рассмотрения дела большим жюри. И Рэймонд, и Саймон прекрасно знали: большое жюри было всего лишь послушным штампом в руках прокурора. Если Кора Кук утром захочет получить обвинительный акт в убийстве, к обеду он у нее будет.

Они обсуждали других подозреваемых. Кому была выгодна смерть Элеанор? Очевидно, Клайд и Джерри стояли в начале списка. Они объединились и наняли ловкого вашингтонского адвоката. За одну ночь такое не организуешь; значит, готовились заранее. Джерри говорил Саймону, что заходил в больницу навестить мачеху.

Уолли Такерман тоже мог многое выиграть от смерти Элеанор. До ее смерти он не знал, что его схема не сработает. В список и его.

Рэймонду надоела эта игра.

— Сейчас нам надо сосредоточиться на твоей защите и не отвлекаться на остальных.

— Моей защите? Не могу поверить.

— Мне пора. Позвоню завтра. Советую поговорить с женой и рассказать, что может случиться.

— Что именно может случиться?

— Скорее всего, в самое ближайшее время тебя арестуют.

— Почему бы тебе самому не пойти и не рассказать ей?

— Извини, Саймон.

Что надеть на собственный арест? Один из тех вопросов, о которых человек никогда не задумывается — даже закоренелый преступник. Саймон выбрал джинсы, спортивный пиджак и белую рубашку. Рэймонд велел взять туалетные принадлежности, и Саймон сложил в бумажный пакет несколько необходимых вещей, чистое белье и две книги в мягкой обложке. В последний раз посмотрел в зеркало, возненавидел увиденное, выключил свет в конторе и понятия не имел, когда включит его снова.

В приемной он рухнул в кресло и посмотрел на Тилли с видом человека, окончательно потерпевшего поражение.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Около двух часов назад большое жюри предъявило мне обвинение в убийстве Элеанор Барнетт.

Слова прозвучали так, словно их произнес невидимый голос сверху. Тилли оцепенела и не смогла ничего сказать.

— Я иду в городскую тюрьму. Там меня ждет Рэймонд Ласситер. Меня оформят как всех остальных преступников и посадят в камеру. Не знаю, когда выйду.

— Убийство! — вырвалось у нее.

Саймон глубоко вдохнул.

— Судя по всему, кто-то отравил Элеанор, пока она лежала в больнице. В этих проклятых имбирных печеньях, которые я ей посылал, был яд. Теперь всё указывает на меня.

Тилли сглотнула, сохранила самообладание, промокнула щеки салфетками и наконец сказала:

— Это абсурд, Саймон. Ты не способен на такое.

Он кивнул, соглашаясь, но промолчал. Потянулась еще одна длинная пауза; оба игнорировали звонящий стационарный телефон на ее столе.

— А Пола и дети?

— Все очень плохо. Я рассказал ей вчера вечером, когда дети легли. Она была в ужасе, злилась, боялась — все сразу. Главное для нас — защитить детей, но это невозможно. Их сейчас будут унижать из-за того, чего я не делал, и я ничего не могу остановить. Не могу их защитить.

Голос сорвался, продолжать он не смог. Тилли снова вытерла глаза и явно решила не поддаваться эмоциям.

— Позвоню из тюрьмы, как только смогу. Закрой контору и держись подальше. Уверен, скоро репортеры начнут колотить в дверь, так что не высовывайся.

— Не могу в это поверить, Саймон.

— Я словно во сне бреду сквозь кошмар, Тилли, и никто не знает, чем он закончится. Слишком много неизвестного. Лучший вариант на следующую неделю — мне назначат залог, я смогу его внести и выйду. Тогда до суда постараемся удержать контору на плаву.

— До суда?

— Обычно после предъявления обвинения именно так и бывает, если, конечно, не признаешь вину. Я этого делать не собираюсь.

— Когда суд?

— Кто знает? Через несколько месяцев.

Он встал и подумал, не обнять ли ее неловко, но они никогда раньше не обнимались, поэтому только сказал:

— Держись.

И открыл дверь.

— Тебе понадобится пальто.

Температура держалась в районе двадцати градусов по Фаренгейту, ветер выл. Саймон шел по Мейн-стрит мимо знакомых магазинов и контор и старался не представлять, что скажут и подумают эти люди, когда услышат сплетню — невероятную новость. Он замедлил шаг перед Ethel’s Diner, пустой в четыре часа дня в этот унылый пятничный вечер. Белла, его любимая официантка, стояла у стойки, вытирала чайные стаканы и переговаривалась с кем-то на кухне. Белла никогда не поверит, что Саймон способен на такую мерзость, и, будь возможность, сама вызвалась бы в присяжные.

Он перешел улицу и пошел по Монро к зданию суда — неоклассическому шедевру, которым Бракстон так гордился. Сто лет назад город выиграл процесс против железной дороги и мудро решил вложить деньги в новый памятник самому себе, не жалея расходов. Огромные арки, сводчатые потолки, мраморные колонны — здание регулярно признавали самым красивым судом Виргинии.

Саймон думал обо всех клерках, секретарях, уборщиках, судебных приставах, адвокатах и судьях, которые там работали, — людях, которых он знал почти двадцать лет, — и пытался представить их лица, когда они услышат новость. От одной мысли становилось больно. На втором этаже горел свет в главном зале. Через считаные дни его введут туда уже не адвокатом, а обвиняемым — для формального предъявления обвинения, первого из многих его появлений перед судьей.

Он продолжал идти по улицам центра — своего города, — почти бесцельно, но в общем направлении тюрьмы.

Как во сне.

У входа толпы не было. Ни репортеров, выкрикивающих вопросы, ни щелкающих затворами фотографов. Это придет позже — но недостаточно поздно. Саймон вошел и увидел Рэймонда, беседующего с полицейским в форме. Арест адвоката по обвинению в убийстве был для Бракстона событием исторического масштаба, но полиция, к счастью, старалась не делать из него спектакль. Саймон боялся увидеть стаю полицейских, слоняющихся вокруг в ожидании нового трофея, однако было всего двое, и те изо всех сил делали вид, будто его не замечают.

Рэймонд вручил ему свежую копию обвинительного акта, и Саймон медленно прочитал ее. Появился начальник полиции.

— Мне жаль, Саймон.

Они были знакомы несколько лет, и было видно: начальник предпочел бы сейчас находиться где угодно еще.

— У меня нет выбора.

— Понимаю. Давайте покончим с этим.

Оформление заняло час. Саймон отдал бумажник, в котором не было ничего, кроме водительских прав, и мобильный телефон. Наручные часы разрешили оставить, потому что ремешок был кожаным: по разумной логике тюремщиков, кожаным ремешком трудно убить другого заключенного. Его сфотографировали для тюремной карточки, затем он отдал одежду и переоделся в ярко-оранжевый комбинезон с надписью CITY JAIL на спине. Носки и кроссовки разрешили оставить. С него сняли отпечатки пальцев, и он добровольно сдал кровь. Бумажная работа заняла пятнадцать минут.

Процедура была унизительной — мягко говоря — и пугающей, но Саймон твердо решил держать подбородок и зубы сжатыми и вести себя так, словно ничто из того, что они с ним сделают, его не сломит. Он невиновен, и когда это будет доказано всему миру, сможет оглянуться назад и хотя бы самому себе похвастаться, что пережил худшее. На его рабочем столе стояла высокая кружка, набитая ручками, карандашами и маркерами, а на боку красовался любимый лозунг: «ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ, ДЕЛАЕТ НАС СИЛЬНЕЕ».

Став официально заключенным городской тюрьмы, он без наручников прошел в маленькую комнату, где адвокаты встречались с клиентами. За восемнадцать лет Саймон бывал здесь несколько раз, но никогда — в роли бедолаги в комбинезоне.

— Оранжевый тебе идет, — сказал Рэймонд.

— Пытаешься шутить?

— Нет. Только что снова говорил с судьей Пойнтер. До предъявления обвинения в понедельник она не готова назначать залог.

— Ничего удивительного.

— Я почти умолял отпустить тебя под личное обязательство явки, но она не сдвинулась ни на дюйм. Особого сочувствия не проявила. Похоже, выходные проведешь здесь.

— Я справлюсь. Взял книги. Будет время подумать, попробовать во всем разобраться.

— Удачи.

— Рэймонд, правда спасибо, что ты здесь. Знаю, пока бесплатно и все такое, но для меня это много значит.

— Я с тобой, Саймон.

— Можно попросить об одолжении?

— Конечно.

— Дашь телефон? Мне надо позвонить матери.

• • •

В пятницу вечером источник снова дал утечку. Он или она отправил анонимное письмо Айрис Кейн, репортеру Washington Journal. В письме говорилось:

«Срочная новость из Бракстона, Виргиния. Местный адвокат арестован по делу об отравлении богатой клиентки после того, как изменил ее завещание. Саймону Лэтчу, 42 года, сегодня днем большое жюри предъявило обвинение, после чего он добровольно явился в городскую тюрьму. В понедельник утром должен предстать перед окружным судом».

Айрис сделала полдюжины звонков и почти ничего не добилась. Похоже, в пятницу вечером большинство источников в Бракстоне уже отключились. Через пятнадцать минут пришло еще одно анонимное письмо:

«Элеанор Барнетт, 85 лет, объявлена умершей 30 декабря в больнице Blue Ridge Memorial. Причина смерти — пневмония. Но позднее вскрытие показало, что ее отравили. Эксклюзив ваш, но действуйте быстро. История имеет огромный таблоидный потенциал».

Айрис была согласна и еще час копалась в интернете, снова без особого результата. Она легла рано, собираясь утром отправиться в Бракстон и провести долгий день за расследованием.

• • •

Камера была двенадцать на двенадцать футов: с трех сторон бетонные блоки, четвертая — железные прутья, выходящие в коридор. Две койки крепились к стене металлическими кронштейнами. К счастью, верхняя оставалась свободной, и камера досталась Саймону одному. Прямо напротив через коридор один сидел Лумис, угонщик машин. Ему было одиноко, и он хотел с кем-нибудь говорить. Точнее, хотел, чтобы кто-нибудь слушал, пока он без конца болтает. Через две камеры Карл, предполагаемый наркоторговец, уверявший, что невиновен, уже не раз велел Лумису заткнуться. Другие заключенные перекрикивались, но с наступлением ночи разговоры стихли.

Саймон пытался читать, но сосредоточиться не мог. Пробовал все известные приемы, лишь бы не думать о детях, — бесполезно. Им предстояло бесконечное унижение из-за того, чего он не совершал, и ущерб будет нанесен задолго до того, как его оправдают. А наносить его только начинали.

Дешевый матрас был толщиной два дюйма. Одеяло — потертое, но чистое. В камере было прохладно, однако Лумис сказал, что им повезло: тепловой насос барахлил. На улице шел снег, хотя для Саймона это была информация с чужих слов. Он понятия не имел, где ближайшее окно, но явно далеко.

Лумис говорил, что в первую ночь в тюрьме мужчины часто плачут после отбоя. В темноте их всегда слышно, даже если они закрывают лицо подушкой. Жалкие всхлипы взрослых мужчин, запертых вдали от всего, что они любят.

Когда крыло наконец стихло, Саймон знал: мужчины не спят и ждут, когда заплачет он.

В первое утро заключения Саймон узнал несколько важных вещей. Во-первых, сигнал подъема прозвучал в половине шестого — если верить часам, — что было жестоко в любой день, а особенно в холодную январскую субботу. Во-вторых, через пятнадцать минут подали завтрак: охранник просунул поднос через узкую щель под решеткой. В-третьих, завтрак оказался жалкой попыткой приготовить хотя бы самую примитивную еду. Тост из белого хлеба был холодным и обгорел по краям. Яичный порошок превратили в холодную кашицу и выложили поверх трех ломтей жирного бекона, который даже собака разве что обнюхала бы. Маленькая металлическая миска каши гритс пахла и по консистенции напоминала строительный герметик. Зеленое яблоко горчило. Растворимый кофе был немногим лучше горячей воды и совершенно свободен от всякого вкуса. В-четвертых, каким бы ужасным ни был завтрак, по словам Лумиса из камеры напротив, это лучшая еда за весь день.

Саймон понятия не имел, сколько придется сидеть, но дольше недели на такой пище он не протянет: начнется голод. Что-то не сходилось. Еда едва годилась в пищу, но большинство заключенных были такими же толстыми, как охранники. Где-то в тюрьме обязаны были стоять автоматы с едой.

Минут через пятнадцать охранник пришел за подносом.

— Ух, спасибо, было восхитительно. Во сколько обед?

Охранник — туповатый здоровяк, который в жизни не пропустил ни одной еды, — нахмурился.

— Две тысячи калорий в день, приятель. Больше не положено.

Ага. А ты столько же получаешь одними утренними пончиками.

Саймон откинулся на койке и приготовился к долгому дню скуки и унижения. Он все еще был голоден. В центре потолка горела одна лампа, выключить ее было невозможно. Спать не получалось, читать тоже, а начинать день с болтовни Лумиса о машинах, которые тот угнал, не хотелось.

• • •

Айрис Кейн предположила, что лучшие сплетни надо искать в кофейнях, и оказалась права. Она пробиралась по тротуарам, покрытым двумя дюймами снега, прошла мимо City Café, увидела толпу, нырнула внутрь, заняла табурет у стойки и заказала кофе и булочку. Длинное заляпанное зеркало давало хороший обзор зала. Быстрого взгляда хватило, чтобы понять: она единственная женщина. Мужчины сидели в нескольких слоях фланели и толстых пуховиках. На каждой голове — кепка дальнобойщика. Половина — с бородами. Айрис вспомнился лагерь лесорубов в Орегоне, о котором она когда-то писала.

Говорили все. Ничто не оживляет местных лучше хорошего убийства, хотя этому недоставало насилия и зрелищности, к которым их приучило телевидение. Отравить старуху? Какое трусливое преступление.

За две минуты даже начинающий репортер узнал бы всю городскую версию главной истории дня.

— Слышал, Лэтчу светит смертная казнь.

— Продажный сукин сын охотился за ее деньгами, вот и все.

— Кто-нибудь вообще встречал эту старушку?

— Нет. Слышал, она из Атланты. Приехала сюда на пенсию с кучей денег.

— Помоги ей бог, если она доверилась этим адвокатам.

— А я Лэтчу никогда не доверял.

— Обчистил ее до нитки. Или пытался.

— Хитрый тип.

— Погодите. Саймон мне нравится, много лет его знаю. Нормальный парень.

— Слышал, они с женой подали на развод. Всё, разбежались.

— Ну, теперь дом и дети достанутся ей, пока его задница сидит за решеткой.

— Когда его поведут в суд?

— Слышал, в понедельник утром. Уже пытается выйти из тюрьмы.

— А за убийство вообще можно выйти под залог?

— Конечно. Он же адвокат. Ни один судья надолго адвоката в тюрьме не оставит. Не успеете оглянуться — будет на свободе, а убийство на него еще попробуй повесь. Для разных людей разные правила.

— Слышал, он нанял Рэймонда Ласситера.

— Ну вот. Самый скользкий тип во всей Виргинии, в суде не проигрывает никогда.

— С этим делом ему придется попотеть.

Айрис старалась делать пометки так, чтобы ее не поймали. Скорее всего, она единственная чужая в заведении, и если мужчины заподозрят в ней журналистку, мгновенно замолчат. А то и выставят. Она нашла бесплатный рекламный справочник и сделала вид, что читает.

Одно было очевидно: Саймон Лэтч и его защита должны требовать переноса дела и уводить его подальше от этих зарегистрированных избирателей. Мнение было у каждого, и явное большинство уже решило, что Лэтч виновен.

Айрис расплатилась и ушла, прежде чем кто-нибудь обратил на нее внимание. Город просыпался; владельцы магазинов вдоль Мейн-стрит скребли тротуары и сгребали снег к бордюрам. Публичная библиотека открылась в восемь, и Айрис нашла тихий угол. Открыла ноутбук и стала записывать как можно больше услышанных реплик. Нашла Рэймонда Ласситера и позвонила в его офис, но ответила только запись. Все-таки суббота. Нашла номер городской тюрьмы, однако дежурный отказался подтвердить, кто там содержится. В архивах Journal и Braxton Gazette она подняла довольно редкие упоминания Саймона Лэтча. В окружных судебных записях нашла заявление о разводе, не сообщавшее почти ничего. Была ссылка на недавнее ходатайство, связанное с Элеанор Барнетт, но дело по судебному приказу закрыли от публики. Подозрительно?

После двух часов поисков Айрис захотелось пройтись. Она укуталась и вышла. Нашла офис Рэймонда Ласситера и постучала — никто не открыл. То же самое в офисе «Саймон Ф. Лэтч, адвокат и юридический советник». В городском управлении полиции почти никого не было, а дежурный мгновенно замкнулся, когда она сказала, что журналистка. Айрис дошла до тюрьмы и попыталась еще раз — никакой информации. Поехала в больницу, побродила там, но все, кто мог что-то знать или обладал полномочиями, в выходной не работали. Заглянула в похоронное бюро, где на эти выходные не было назначено ни одной церемонии. Секретарь, работавшая неполный день, ничего не знала.

Домашний адрес Саймона у Айрис был, но тревожить семью она не стала. Жена подала на развод. Он сидел в тюрьме по обвинению в убийстве. Трудно было представить кошмар, который они переживают.

На обед Айрис выбрала другое кафе в центре, не такое людное. Ела салат и прислушивалась, но об аресте никто не говорил. Она вернулась в тихий угол библиотеки и начала собирать статью. Рабочий заголовок: «Адвокат арестован за отравление богатой клиентки». Айрис он нравился, но она знала, что редактору не понравится. Ему редко нравилось то, что нравилось ей.

Словно кто-то следил за ее работой, компьютер звякнул новым призрачным письмом. Анонимный источник вернулся: «Вашингтонский адвокат Тедди Хаммер представляет наследников Э. Барнетт. Он любит поговорить».

Источник создавал проблемы: он или она знал о деле слишком много. Для Айрис — как и для любого следователя — это означало, что аноним, вероятно, каким-то образом причастен к преступлению. Почему этому человеку так хотелось, чтобы Саймона Лэтча расследовали и унижали? Вопросов множество, ответов почти нет.

Айрис позвонила на рабочий номер Тедди Хаммера и услышала стандартную запись для нерабочего времени. Оставила сообщение и вернулась к заметкам. Через десять минут завибрировал мобильный. Тедди Хаммер.

— Для публикации и с указанием моего имени я говорить не могу. Но могу дать информацию без атрибуции.

Она осторожно спросила:

— Как вы связаны с делом?

— Договоримся, что меня не назовут источником? Что все это — без атрибуции?

Айрис терпеть не могла анонимные источники и каждый раз раздражалась в таких ситуациях, но выбора практически не было. Известный адвокат знал дело, хотел многое рассказать и сам позвонил. В ее статье пока зияло слишком много дыр, а интуиция подсказывала, что этот человек способен заполнить большинство.

— Хорошо. Вас не цитируем и как источник не называем. Информация без атрибуции.

— Я записываю разговор и советую вам сделать то же самое.

Айрис нажала клавишу.

— Я записываю разговор с мистером Тедди Хаммером в субботу, шестнадцатого января, в 14:20.

Хаммер сразу спросил:

— Пресса до сих пор ничего не писала. Как вы узнали об аресте?

— Вчера вечером получила анонимную наводку по электронной почте.

Пауза — он обдумывал услышанное.

— Хорошо. Первый вопрос?

— Как вы связаны с делом?

— Я представляю двух пасынков Элеанор Барнетт, Джерри и Клайда Корсаков. Две недели назад мы экстренно обратились в суд, чтобы не допустить кремации миссис Барнетт через считаные часы после ее смерти.

— Кто пытался ее кремировать?

— Он сидит в тюрьме.

В половине шестого следующего утра Саймон, как ни странно, спал, когда зазвонили сигналы подъема и охранники вошли в крыло, гремя дверями и крича, чтобы все вставали. Подавали завтрак. Будто завтраку здесь стоило радоваться. В комнате отдыха дальше по коридору Саймон обнаружил автоматы и теперь в основном жил на кока-коле и картофельных чипсах.

Кока-коле. И тут же вспыхнула знакомая мысль: Нетти и все те обыкновенные акции — существовали ли они на самом деле?

Охранник Мейсон работал в раннюю смену и потому имел удовольствие раздавать своим мальчикам два изысканных блюда. Накануне Саймону удалось с ним немного разговориться.

— Утречка, Лэтч.

— И вам доброе утро, офицер Мейсон. Как приятно снова вас видеть. Что сегодня готовят?

— То же самое.

— Везет же мне.

Когда Саймон забирал поднос, Мейсон просунул под решеткой газету.

— Может, захочешь взглянуть. Первая страница раздела Metro. Ты вышел в большую лигу, Лэтч. Настоящая звезда.

Воскресный Journal, два дюйма толщиной, набитый купонами. Саймон знал, что увидит, поэтому сел на край койки и глубоко вдохнул. Ему казалось, он подготовился к плохой прессе. Хуже быть не могло.

Раздел Metro, материал над сгибом, большая черно-белая фотография Саймона Лэтча: улыбка, пиджак, галстук, позирует в камеру. Кто-то взял снимок из справочника окружной коллегии адвокатов, изданного несколько лет назад. Рядом — ничем не сдерживаемый таблоидный заголовок: «АДВОКАТА ПО НАСЛЕДСТВУ ОБВИНЯЮТ В ОТРАВЛЕНИИ БОГАТОЙ КЛИЕНТКИ-ВДОВЫ».

Статья охватывала все: краткая биография обвиняемого; такая же — жертвы; новое завещание, дававшее ему полный контроль над ее активами; затем доверенность и предварительное медицинское распоряжение, подписанные в больнице за считаные дни до смерти и давшие ему право отключить аппарат ИВЛ — что он и сделал; подозрительные попытки кремировать тело через несколько часов после смерти; героическое вмешательство пасынков, потребовавших вскрытия; и тот факт, что ее отравили, вероятно, прямо в больнице. Статья была длинной, намеков и предположений в ней хватало с избытком. Всякий раз, когда хватило бы одного слова, но три звучали бы зловеще, мисс Кейн предпочитала длинную формулировку. Ни один источник не согласился быть процитированным или названным, но не под запись они болтали без остановки. Саймон сразу заподозрил Тедди Хаммера в числе заговорщиков. Хвалебное описание поступков его клиентов, пасынков, было слегка чрезмерным. Некоторые подробности слушания по судебному запрету у судьи Пойнтер мог передать только человек, находившийся в зале, — прямое нарушение приказа судьи.

Статья заканчивалась сообщением, что мистер Лэтч предстанет перед судом в понедельник в девять утра для формального предъявления обвинения и попросит отпустить его под залог; решение оставалось на усмотрение судьи, но в делах об убийстве залог давали редко. По тону это было почти приглашение всем желающим прийти завтра в суд и поглазеть на обвиняемого.

Саймон вытер пот со лба, заметил, что руки дрожат, и вдруг бросился к маленькому металлическому унитазу в углу камеры. Его рвало, выворачивало и душило спазмами, пока все вчерашние чипсы не оказались либо в чаше, либо на крышке.

Из камеры напротив Лумис спросил:

— Эй, дружище, ты как?

Саймон не ответил. Когда тошнота наконец отступила, он растянулся на койке и натянул одеяло до глаз. Хотелось умереть. Можно ли задушить себя подушкой?

Любой потенциальный присяжный, прочитавший Journal, мгновенно проголосовал бы за обвинительный вердикт, и Саймон не мог их винить.

По воскресеньям утром в тюрьме было тихо, и Мейсон один сидел за стойкой. В девять другой охранник надел на Саймона наручники и повел вперед.

— Я хотел бы воспользоваться телефоном, — вежливо сказал Саймон.

— Кому звонишь? — спросил Мейсон.

— Жене и адвокату.

— Местные номера?

— Да, сэр.

Мейсон кивнул на дверь, и второй охранник провел Саймона в комнату, где на длинном столе стояло несколько телефонов. Снял наручники.

— Я буду снаружи.

Он закрыл дверь, и Саймон остался один.

Саймон набрал мобильный Полы, она не ответила, что было неудивительно: звонки с неизвестных номеров она почти никогда не принимала. Он оставил сообщение, что перезвонит через пять минут. Перезвонил — Пола ответила после первого гудка.

— Как дети?

— Держатся, наверное. Им тяжело.

— Ты видела Journal?

— Конечно. Статью еще вчера вечером выложили в интернет, Матильда мне позвонила. К полуночи знал весь город. Теперь она повсюду. Телефон не умолкает, электронных писем куча.

— Дети видели?

— Ты шутишь? Бак и Дэнни живут в интернете и ничего не пропускают. Заперлись в комнатах, не выходят. Плохо мы следили за их устройствами.

— Наверное, в сети много разговоров.

— Ужас.

— А соцсети?

— Ужас.

Она говорила тем же ледяным тоном, к которому Саймон за долгие годы привык, только теперь в нем появилась еще более жесткая грань. Винить ее он не мог.

— А Джейни?

— Она разваливается. Они все в шоке, Саймон. А чего ты ожидал? Их отец сидит в тюрьме по обвинению в убийстве. Сначала наше расставание, потом развод, теперь это. Первая полоса, вирусная история в интернете. Дети травмированы.

— Ты объяснила им, что я невиновен? Что я никого не убивал?

— Да, пыталась, и они хотят в это верить, правда хотят. Они любят отца. Но все слишком запутано, они просто ошеломлены. Сейчас на улице перед домом стоят два телевизионных фургона. Выйти мы не можем. У подъезда дежурит городской полицейский. В восемь утра репортеры уже стучали в дверь. Эти мерзавцы наглые и бесстыдные, Саймон, но они здесь и никуда не уйдут. Нам надо уехать из города. Думаю тихо сбежать к родителям. Завтра они в школу не пойдут, да они сами не хотят идти.

Саймон одной рукой потер глаза, другой держал трубку. Никогда еще он не чувствовал себя настолько разбитым.

Пола продолжила — твердо и ледяно:

— И это только начало, Саймон. Завтра тебя поведут в суд, там будет зоопарк. Но это всего лишь первое появление — первое из многих, ведущих к процессу, который превратится в цирк мирового масштаба. Эти мерзавцы с улицы будут преследовать тебя и твою семью на каждом шагу.

Саймону показалось, что она слегка сгущает краски, но спорить у него не было никаких оснований. Это не он сидел дома и выглядывал из-за штор на мерзавцев с камерами.

— Послушай, Пола, мне надо поговорить с детьми и убедить их, что я невиновен. Они должны прямо сейчас, с самого начала, знать: их отец не убийца.

— Саймон, прямо сейчас это кажется невозможным.

Еще один удар под дых.

— В интернете подавляющее большинство считает тебя виновным, и полно людей, которые хотят знать, почему тебе предъявили обвинение в убийстве первой степени, а не в убийстве, за которое возможна смертная казнь. Они требуют смертной казни.

Еще один удар под дых.

На тридцать секунд установилось перемирие: оба поняли, что никуда не продвигаются. Наконец Саймон сказал:

— Мне нужна услуга. Позвони, пожалуйста, Рэймонду Ласситеру и попроси быть здесь, в тюрьме, сегодня в два.

— А кто такой Рэймонд Ласситер?

— Мой адвокат. Пока, во всяком случае.

— А, да. Видела имя. Сколько это будет стоить тебе, Саймон?

Тебе. Не нам.

— Не знаю. Мы еще торгуемся. Вполне возможно, сегодня днем он меня бросит.

— Тогда кто будет тебя представлять?

— Наверное, какой-нибудь молодой адвокат по назначению, вчера выпустившийся из юридической школы. Об этом я буду беспокоиться завтра.

Было ясно: о нем она почти не беспокоится. Не спросила о залоге и шансах выйти, не проявила никакого интереса к жизни за решеткой. Саймона это устраивало. Ее волновали только дети.

Чтобы закончить мучение, он сказал:

— Мне пора, время вышло.

— Я не знаю, что сказать, Саймон. Мне жаль, что это происходит. Хотела бы помочь, но мы ведь практически разведены. Меня сейчас заботит только одно — защитить детей, а я понятия не имею как. Есть идеи?

— Увези их из города.

Саймон открыл дверь и подождал, пока охранник наденет наручники. Когда он проходил мимо стойки, Мейсон сказал:

— Эй, Лэтч, снаружи несколько репортеров ошиваются. Что хочешь с ними сделать?

— Арестуйте, посадите в соседнюю камеру, и я дам им интервью.

В понедельник утром, за несколько минут до пяти, улица еще была темной и пустой, когда Пола открыла дверь гаража. Точно по расписанию к дому подъехала полицейская машина. Офицер вышел и поздоровался. Пола торопливо вывела из дома троих детей — у каждого была дорожная сумка и рюкзак. Они поспешно сели в машину, и Пола тронулась следом за патрульной. Никто их не заметил. В миле за городской чертой полицейская машина свернула на парковку у магазина. Пола коротко посигналила и, не сбавляя скорости, поехала дальше. Она понятия не имела, когда вернется.

Ночь она провела в постели с ноутбуком, даже не переодевшись в пижаму и не помышляя о сне. История разрослась до огромных масштабов и продолжала набирать обороты, хотя за последние сутки почти не появилось новых фактов. Новостной цикл теперь перемалывал уже перемолотое и снова пускал в ход каждую кроху домыслов. Лицо Саймона было на сайтах всех крупных газет, печатные выпуски уже были на подходе. История была слишком сенсационной, чтобы ее игнорировать. Увидев в орегонской газете кричащий заголовок «Адвокат из Виргинии арестован за отравление богатой клиентки», Пола поняла: на справедливость можно не рассчитывать. Никакой сдержанности, никаких оговорок, никакой попытки соблюдать прежние правила. Какие правила? Еще совсем недавно любая уважающая себя газета старалась бы осторожничать и писала бы что-нибудь вроде «предполагаемое отравление». Теперь нет. Теперь Саймона уже поймали и объявили виновным.

Комментарии обычных читателей были такими злобными и беспощадными, что Пола заставила себя перестать их читать. Несколько часов ночью она отвечала на доброжелательные письма многочисленных друзей. По телефону поговорила с начальником и сообщила, что берет неделю отпуска. Ей не терпелось выбраться из Бракстона.

К счастью, дети заснули через несколько минут. Пола ехала и старалась наслаждаться одиночеством, не думая, следит ли кто-нибудь за ними. Саймона ей было жаль, но сейчас она ничем не могла помочь.

• • •

Начальник полиции приехал лично и велел привести заключенного. Когда Саймон вошел в комнату для свиданий, начальник сказал:

— Слушай, Саймон, сегодня полный зал и куча камер. Рэймонд попросил об одолжении, и я согласился. Тебе, наверное, будет унизительно идти в суд в оранжевом комбинезоне, так что снимай его и снова надевай это.

Он кивнул на джинсы и пиджак Саймона.

— Спасибо, шеф.

Саймон действительно был благодарен, хотя больше всего ему хотелось спросить, зачем в их тюрьме вообще выдают ярко-оранжевые, почти неоновые комбинезоны.

Вскоре тюрьма заполнилась полицейскими. Событие обещало зрелище, и начальник решил продемонстрировать силу. Саймону хотелось спросить — зачем. Жертва была старушкой без семьи и почти без друзей. Откуда угроза безопасности? Кого боялась полиция?

У выхода из тюрьмы ждала стая шакалов с камерами наготове. Некоторые не удержались и выкрикивали банальности:

— Эй, Саймон, сколько денег в наследстве?

— Эй, Саймон, где ты достал таллий? В Штатах он запрещен!

Фургон стоял в пяти метрах от заднего выхода, и Саймон быстро нырнул внутрь. Впереди ехали два мотоцикла и патрульная машина, еще одна замыкала колонну. От тюрьмы до суда можно было дойти пешком за пять минут, но без маленького парада, видимо, было никак. Они проехали по Мейн-стрит, чтобы все могли посмотреть, потом объехали площадь. Саймон сидел высоко и глядел в окно. Не будь он в наручниках, помахал бы зрителям.

Под охраной той же внушительной силы его провели в зал суда через боковую дверь. На переполненную публикой галерею он не смотрел. Сел возле места для присяжных и уставился себе под ноги; по обе стороны стояли полицейские. Рэймонд наклонился, и они обменялись несколькими словами шепотом. Закончив с бумагами, судья Пойнтер назвала его имя. Саймон и Рэймонд подошли к судейской скамье. Стиснув зубы, Саймон посмотрел прямо в глаза Ее Чести и не моргнул.

Судья не отвела взгляда.

— Мистер Лэтч, это не формальное предъявление обвинения, его проведем позже. Сейчас есть два срочных вопроса: ваше представительство и залог. Насколько я понимаю, мистер Ласситер присутствует из любезности. Он продолжит вас представлять?

— Нет, мэм. Если я внесу залог, то найду другого адвоката. До сегодняшнего дня мистер Ласситер консультировал меня бесплатно. Сейчас он здесь только как друг.

Похоже, размер толпы и количество камер с репортерами произвели на Рэймонда впечатление. Процесс Саймона обещал стать самым громким в новейшей истории Бракстона, а контора Рэймонда находилась совсем недалеко от суда. Было бы обидно пропустить такое — с гонораром или без.

— Ваша честь, если вы не возражаете, я продолжу представлять мистера Лэтча, пока он не наймет другого защитника. Прошу считать меня его официальным адвокатом по делу.

Саймон повернул голову, скромно кивнул Рэймонду и прошептал:

— Спасибо.

И Саймон, и все остальные адвокаты в зале прекрасно понимали: теперь Рэймонд Ласситер зацепился за этот процесс. Он ни за что не позволит другому защитнику вторгнуться на свою территорию.

— Идем дальше, — сказала судья. — Мистер Ласситер, что вы думаете о залоге?

— Только одно, ваша честь. Мой клиент почти девятнадцать лет занимается адвокатской практикой в этом городе и выступает в этом суде. Его здесь хорошо знают. Ему принадлежит офисное здание на Мейн-стрит. Он сдаст паспорт и согласится покидать штат только с вашего разрешения. Риска побега нет, поэтому его следует освободить под личное обязательство явки.

— Позиция Содружества, мисс Кук?

Пума прекрасно знала, что общественное мнение — по крайней мере пока — резко настроено против обвиняемого.

— Ваша честь, речь идет об убийстве первой степени, а по таким делам залог требуется всегда. Для мистера Лэтча следует установить высокий залог, как для любого другого обвиняемого по столь серьезному делу. То, что он член адвокатуры, не дает ему права на особое отношение. Освобождение под личное обязательство пошлет обществу неправильный сигнал.

Рэймонд тут же возразил:

— Залог нужен не для того, чтобы посылать обществу сигналы, ваша честь. Его цель — гарантировать явку обвиняемого в суд. Ни больше ни меньше. Вы действительно считаете, мисс Кук, что Саймон Лэтч сбежит и исчезнет?

Сам адвокат Лэтч мечтал сесть на первый автобус, уехать из города и выйти где-нибудь в Канаде.

— Случалось и более странное, — сказала мисс Кук. — Я вот никогда не думала, что его обвинят в убийстве.

Судья Пойнтер подняла руки.

— Хорошо, хорошо. Назовите сумму, мисс Кук.

— Пятьсот тысяч.

— Мистер Ласситер?

Ему хотелось сказать «ноль», но тогда его не приняли бы всерьез.

— Сто тысяч.

— Итак, условия залога, мистер Лэтч. Вы сдаете паспорт, передаете в залог документ о праве собственности на офисное здание и вносите залог в размере трехсот тысяч долларов.

Саймон кивнул так, будто у него завалялась лишняя наличность, хотя на самом деле хотелось заорать.

Следом занялись расписанием, и адвокаты некоторое время препирались. Наконец судья Пойнтер снова подняла руки, требуя тишины.

— Хорошо. Формальное предъявление обвинения состоится в следующую среду в девять утра. Что-нибудь еще?

Оба адвоката покачали головами. Не прошло и пятнадцати минут, как Саймона вывели из зала. Судья ударила молотком и скрылась за дверью. Несколько мгновений зрители не двигались, словно ждали продолжения спектакля. Поняв, что его не будет, они медленно поднялись и начали расходиться.

Рэймонд вышел вслед за Саймоном и попросил конвоиров дать ему поговорить с клиентом. Саймону снова надели наручники и позволили пойти за адвокатом. Они зашли в юридическую библиотеку, где почти всегда было пусто, и закрыли дверь.

— Ну как ты? — спросил Рэймонд.

— Насколько понимаю, мне нужно тридцать тысяч, да?

— Ага. Столько нужно, чтобы оформить залог. Я уже поговорил с хорошим агентом по залогу, с которым работал раньше. Он встретит нас в тюрьме. Ты говорил, что наскребешь десять тысяч.

— Именно наскребу. Одолжишь двадцать?

Рэймонд рассмеялся, и Саймон даже сумел ненадолго улыбнуться.

— Не могу. Этика запрещает. В здании осталось что-нибудь сверх ипотек?

— Я же говорил, Рэймонд. Все, что у меня есть, заложено дважды. Из дома, наверное, удалось бы выжать тысяч десять, но он мне уже не принадлежит. По соглашению о разделе имущества все досталось Поле.

— Можешь попросить ее?

— Нет. И в банк идти бессмысленно. Сейчас мне никто и цента не даст. И, честно говоря, я их не виню.

— Ладно. Какой план?

— Позвоню матери.

— Она при деньгах?

— Нет, но постарается помочь. И тебе я тоже хочу заплатить, Рэймонд, правда. Выставлю офисное здание на продажу, буду надеяться на чудо, и если найдется подходящий покупатель, может быть…

Рэймонд поднял руку и покачал головой.

— Поговорим потом.

В час дня судья Пойнтер созвала еще одно заседание, совсем иного характера и без публики. В зале «B» у дверей стояли два судебных пристава с приказом никого не впускать.

Тедди Хаммер подал ходатайство об учреждении попечительства над имуществом Элеанор Барнетт. Срочных вопросов было несколько, и самый очевидный — похороны. Нужно было оплачивать счета и составить опись активов. Хаммер просил временно назначить своего клиента, Джерри Корсака, управляющим имуществом. Джерри вызвали на свидетельское место и привели к присяге. Лгать он начал немедленно, пытаясь убедить суд, что они с миссис Барнетт — или с «мамой», как он ее называл, — все эти годы были очень близки. Поскольку собственных детей у нее не было, она якобы всегда обращалась к Джерри за советом по самым разным вопросам.

Хаммер следил, чтобы тот не заходил слишком далеко. Он знал, что телефонные записи затребуют повесткой и тщательно изучат, а там контактов почти не окажется.

Клайда Корсака в зале не было, и брат понятия не имел, где он.

Судья Пойнтер слушала скептически. Она знала историю последнего визита Клайда и его ареста после избиения Уолли, а со смерти Элеанор успела наслушаться слухов. Перекрестно допрашивать Джерри было некому, и судья отнеслась к его показаниям без особого уважения. К тому же у нее уже был собственный план.

Когда Джерри сошел со свидетельского места, а Тедди сообщил, что добавить ему нечего, судья объявила: управляющим она назначает молодого адвоката по имени Клемент Гелли. Он был местным юристом с хорошей репутацией. Указания были строгими: наследственное производство не начинать еще несколько недель. Завещание, подготовленное Саймоном Лэтчем и подписанное покойной, остается приостановленным до дальнейшего распоряжения суда. Тем временем мистер Гелли должен следить за оплатой счетов и выявить активы. Материалы останутся под печатью, и дело судья будет держать у себя на столе.

Поздно днем Рэймонд пришел в тюрьму и рассказал Саймону о новом управляющем. Саймону это показалось любопытным, но заботы были куда насущнее. Он хотел выйти из тюрьмы, уехать из города и увидеть детей.

После ухода Рэймонда Саймон позвонил Поле, и они проговорили полчаса. Она с детьми находилась у родителей в Ричмонде, там им было спокойно, никто их не беспокоил. Они обсудили утреннее заседание и все тонкости процедуры залога, но Пола ни разу не предложила финансовой помощи. Саймон и не просил. Помимо будущей жизни матери-одиночки, она боялась, что вот-вот потеряет работу. Ее родители были почти на пенсии. Они много трудились, дисциплинированно откладывали деньги и накопили хороший пенсионный фонд, к которому прикасаться не собирались.

Саймон скорее сгниет в тюрьме, чем попросит у них помощи.

С собственной матерью все было не проще. Много лет она состояла во втором браке с Арном. По мнению Саймона, годы эти были несчастливыми. Арн был человеком сложным и никогда не старался сделать ее жизнь легче. Саймон его не любил, и чувства были взаимными. Когда-то Арн владел успешной кровельной компанией и, вероятно, держал кое-какие деньги в банке. У них был хороший дом на юге штата, в районе Роанока. Проблема заключалась в том, что все имущество было совместным. Собственного банковского счета у матери Саймона не было. Когда он объяснил, что ему нужно занять двадцать тысяч долларов, чтобы выйти из тюрьмы, она растрогалась и сказала, что сделает все возможное. Арн сочувствия не проявил. Когда мать передала ему трубку, Саймон попросил денег и пообещал вернуть их, как только продаст офисное здание. С тем же успехом можно было попросить двадцать миллионов. Арн молча передал трубку обратно жене; на заднем плане слышалось его ворчание. Она пообещала все обсудить и перезвонить на следующий день.

Зная Арна, Саймон представлял, как тот читает газетные статьи о его беде и решает, что пасынок отправится в тюрьму надолго. Значит, деньги никогда не вернутся. Разговор с домом вышел катастрофой и сделал плохой день еще хуже — если это вообще было возможно.

На четвертую ночь в тюрьме Саймон сумел прочитать половину романа. Он пытался убедить себя, что способен пережить заключение, теперь, когда первый шок прошел. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Лумис объяснил, что есть другое крыло для более тяжелых случаев, а у них все цивилизованно. Начальник держал порядок жестко, и за насилие или угрозы насилием наказывали сурово. Тюрьма была чистой, правил не слишком много, а охранники оказались нормальными людьми, которые старались помогать. Саймон даже признался себе, что пока ему, пожалуй, приятно находиться вдали от всеобщего внимания и сплетен. Воспоминания о репортерах и видеокамерах тревожили. Ему было жаль Полу и детей, и он надеялся скоро их увидеть. Этой ночью он действительно проспал несколько часов подряд.

К девяти утра мать не позвонила. Саймон не мог представить, какая война идет у нее с Арном, и чувствовал себя мерзко из-за того, что стал причиной ссоры, но выбора не было. Он был уверен: мать победит и уговорит Арна помочь. Черт возьми, ее единственный сын сидит в тюрьме — это чрезвычайная ситуация.

Рэймонд заглянул ближе к полудню, и они обсудили продажу офисного здания. Перебрали разных риелторов в городе, но почти никто не внушал доверия. Продажа — если вообще найдется покупатель — займет дни, если не недели. Сначала оценка, потом объявление, показы и все остальное. Саймон легко представлял, как процесс растянется надолго.

Каждый день на два часа заключенных выпускали в Яму — комнату отдыха с телевизором, бильярдом, шашками и кучей старых журналов. Саймон быстро обзаводился новыми приятелями: большинство были под впечатлением, потому что никогда прежде не сидели бок о бок с адвокатом. Некоторые просили юридического совета, но разочаровывались, когда он отвечал, что разбирается только в банкротном праве. Во вторник под вечер он играл в шашки с Лумисом, когда охранник сообщил о телефонном звонке. Саймон был уверен, что это мать с хорошими новостями, и поспешил к телефону.

Но это была не она. Знакомый голос произнес:

— Ну что, наконец нашел свое законное место, а, Лэтч?

— Привет, Спейд. Почти приятно тебя слышать.

— Вляпался, да?

— Можно и так сказать.

— Я только что сказал. Слушай, этот разговор кто-нибудь слушает?

В мире Спейда кто-нибудь всегда слушал или носил микрофон. Саймон думал, что звонки защищены, но уверенности не было.

— Конечно нет. Прослушивать разговоры заключенных неконституционно.

— И ты в это веришь? Ладно, Чаб сегодня утром звонил. Его заведение закрыто на ремонт, но сам он в городе и слегка обеспокоен. Газеты видел, позвонил мне, попросил передать привет.

— Я тронут.

— И должен быть. Чаб считает, что именно ты заставил федералов отступить. Не знаю, правда ли, но ты его предупредил, и он уехал из города. А теперь похоже, расследование выдохлось, понимаешь? Он спрашивает, может ли чем-нибудь помочь.

— Еще как. Может одолжить мне двадцать тысяч на залог.

— Двадцать тысяч. Ничего себе.

Для Чаба двадцать тысяч были пустяком.

— Передай ему: верну все, когда продам офисное здание. До последнего цента.

— Ты ему почему-то нравишься. Считает тебя порядочным человеком.

— Так и есть, несмотря на нынешнее положение. Еще лучше — скажи Чабу, что я продам ему здание по справедливой цене, лишь бы чистыми получить достаточно, чтобы отсюда выйти. Недвижимость он любит.

— Это точно. Посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо, Спейд.

— Завтра перезвоню.

Позже днем пришла Тилли, и им разрешили встретиться в комнате для адвокатов. Она принесла распечатку текущих дел о банкротстве и график ближайших судебных явок. Даже если Саймон внесет залог и сможет свободно ходить по городу, он не представлял, как войдет в любой суд даже по самому обычному делу.

Через несколько минут Тилли не выдержала.

— Что с тобой будет, Саймон? Я до сих пор не могу поверить.

Он подумал.

— Честно, Тилли, не знаю. Похоже, придется продать все, чтобы выбраться отсюда, и это только начало. Суд будет через несколько месяцев. Что потом — кто знает. В ближайшей перспективе не вижу ни одной причины для оптимизма.

— Значит, практику закрываем?

— Скорее всего. Даже если здание останется у меня, работать будет невозможно. Мое имя в городе смешали с грязью. Я даже не хочу спрашивать, что ты слышишь.

— Ничего хорошего.

— Все считают меня виновным, да?

Она прикусила губу и кивнула. Вытерла глаза.

— Это ужасно. Мне страшно даже подходить к офису.

— Не ходи туда.

— Я хочу уехать из города, но куда? — Она разрыдалась, руки дрожали. — Прости. Я обещала себе, что не буду так.

За двенадцать лет совместной работы Саймон видел ее плачущей лишь дважды — и оба раза за последний месяц. Они никогда не позволяли себе стать по-настоящему близкими, прежде всего потому, что Тилли слишком сильно пострадала от других мужчин.

Она с трудом взяла себя в руки.

— Наверное, мне надо начинать искать другую работу.

— Не торопись. Давай переживем эту неделю, посмотрим, сумею ли я выбраться. Вместе разберем и закроем дела. Ты мне сейчас нужна, Тилли.

Она слабо улыбнулась.

— Хорошо.

После шести вечера звонки были запрещены, но Саймон отчаянно хотел выйти на свободу, и охрана это понимала. Ему нужно было поговорить с матерью, и в конце концов тюремщик разрешил. Саймон ждал до восьми, надеясь, конечно, что она сама позвонит. Не дождался и набрал номер. Арн ответил грубым:

— Алло.

Ни у кого не было настроения для любезностей. Когда мать взяла трубку, голос у нее дрожал. Потом она резко сказала Арну, который, видимо, стоял рядом:

— Можно мне немного побыть одной, пожалуйста?

Через несколько секунд хлопнула дверь.

— Он не согласится, — сказала она. — Я испробовала все, Саймон, правда. Мы ругались и ругались, и сейчас я его просто не выношу. Мне так жаль, но деньги на совместных счетах. Глупо, да? Он всегда распоряжался финансами. Я бы отдала тебе все, если бы могла. Прости меня.

Саймон слушал с закрытыми глазами. Его собственные мать и отчим не могли вытащить его из тюрьмы.

— Я от него уйду, Саймон, клянусь. На этот раз уйду. С меня хватит.

— Мам, успокойся. Со мной все будет нормально.

Представить, как мать в семьдесят три года уходит от мужа и начинает все сначала, было трудно, но сейчас Саймон не мог ее осуждать.

— Нет, я серьезно. Это последняя капля. Я вложила не меньше восьмидесяти тысяч долларов в депозитные сертификаты, и это мои деньги. Он не имеет права ими распоряжаться.

Восемьдесят тысяч звучали как миллион.

— Мам, глубоко вдохни. Сядь в машину, прокатись подольше. Пусть все уляжется.

— Прости, Саймон. Я буду пытаться дальше.

— Я тебя люблю, мам. Скоро увидимся, и я выберусь из этой передряги, хорошо?

— Я тоже тебя люблю. И мне так жаль.

Саймон пошел за охранником обратно в камеру, лег на койку и попытался читать. Несколько часов спустя он все еще не спал и думал, не стал ли причиной еще одного развода.

Ни Чаб, ни Спейд добровольно к тюрьме не приблизились бы, поэтому все формальности взяла на себя контора Рэймонда Ласситера при помощи Матильды. Чаб встретил новый год в приподнятом настроении и с размахом строил планы: ФБР потеряло к нему интерес, и теперь он собирался расширять клубы и другие активы, все меньше полагаясь на букмекерство. Федеральное расследование отрезвляло. У Чаба накопилось слишком много вполне законного имущества, чтобы рисковать долгим сроком.

В четверг Чаб согласился купить офисное здание Саймона на Мейн-стрит по цене, которая на сорок одну тысячу долларов превышала остаток по ипотечным кредитам. Сделка была простой, бумаг немного, но банки, как обычно, не спешили. Чаб также разрешил Саймону еще шесть месяцев бесплатно пользоваться офисом. Саймон был в восторге от сделки и одновременно рад, что не останется без крыши над головой.

В пятницу утром деньги перешли из рук в руки, и Саймон попрощался с Лумисом. Через неделю после того, как вошел в тюрьму, он вышел на свободу — по крайней мере пока. Начальник предложил подвезти до офиса, но Саймон больше не хотел, чтобы его видели в полицейской машине. Он быстро ушел пешком, избегая оживленных улиц, и даже прошел по переулку. Машина стояла там, где он ее оставил, все было на месте. Саймон долго сидел за столом, глубоко дышал и напоминал себе, что только что пережил семь ночей в тюрьме. Он выдержал, приспособился, даже завел приятелей и иногда смеялся. Настоящая тюрьма была бы куда тяжелее, но об этом он подумает потом. Сейчас больше всего хотелось чизбургер и картошку фри. Показаться в кафе он не рискнул, поэтому проехал через окошко Wendy’s. Ел за своим столом, пока заряжался телефон.

После обеда он начал звонить: матери, Поле, Тилли, Рэймонду, Чабу и Спейду. Неохотно открыл ноутбук, держался подальше от новостей и соцсетей и занялся почтой. Писем были сотни — в основном от друзей, знакомых и клиентов, желавших ему добра и поддерживавших, но хватало и посланий от идиотов, которых он никогда не слышал, с пожеланиями мучительной смерти. От репортеров он насчитал двадцать семь писем. В целом занятие действовало угнетающе.

В два часа, как договаривались, он приехал к Рэймонду и припарковался сзади — теперь так придется делать постоянно. Рэймонд, как обычно, был краснолицым и с припухшими глазами после очередной длинной ночи, но бодрствовал вовсю и ругался с секретаршами.

— Есть хочешь? Мне пора обедать.

Бургер с картошкой были вкусными и сытными, но после недели тюремного голодания Саймон мог съесть еще.

— Конечно.

— Отправлю одну из девочек за сэндвичами. Тебе пока лучше держаться подальше от заведений в центре.

Саймон совета не просил, но промолчал и протянул Рэймонду конверт.

— Что это?

— Долговая расписка на сто девяносто тысяч. И чек на оставшиеся десять.

— Не ожидал.

— Ты сказал, что твой гонорар за дело об убийстве первой степени — двести тысяч. Заплачу, когда смогу.

Рэймонд улыбнулся и положил конверт на стол.

— Работы у нас много.

— Знаю.

• • •

В четыре часа пятницы катафалк Cupit & Moke остановился возле бордово-золотого похоронного шатра над открытой могилой на кладбище Итернал-Спрингс. Четверо нанятых носильщиков внесли под шатер гроб под дерево, где на холоде ждали несколько друзей и соседей. Дорис, еще не оправившаяся после аварии, с трудом управлялась с новыми ходунками. Джерри Корсак исправно представлял семью, но никому не представился. Наемный священник формально провел обряд: прочел молитву, отрывок из Писания, еще одну молитву и бросил землю на гроб женщины, которую никогда не встречал.

Элеанор Барнетт наконец похоронили — целиком, без кремации.

• • •

Никогда еще уезжать из Бракстона не было так восхитительно. Саймон почти ощущал вкус и запах свободы. В зеркало заднего вида не смотрел. За ним никого не было.

После семи ночей за решеткой он твердо решил: больше его никогда не запрут. Если полоса невезения продолжится и однажды ему будет грозить долгий срок, он либо уедет в Бразилию, либо прыгнет с моста.

Два часа дороги пролетели в таких мыслях. Уже стемнело, когда он свернул к дому на западной окраине Ричмонда. Саймон собрался с духом и позвонил. Дверь распахнулась, и все трое детей налетели на него с медвежьими объятиями. Были слезы и новые объятия, потом они устроились на диване в гостиной. Пола великодушно чмокнула его в щеку.

— Рада тебя видеть.

Ее родители ушли на долгий ужин, чтобы маленькая семья Лэтч могла побыть одна. Когда все немного успокоились, Саймон сразу перешел к делу. Он сказал, что невиновен, что никогда не причинил бы человеку вреда, кроме как защищаясь, что успел по-настоящему привязаться к Нетти и не имел никакого отношения к ее смерти. У него хороший адвокат, лучший в городе, и они уверены, что победят. Саймон не знал, кто отравил Нетти, но они составляли список подозреваемых. Полиция прекратила расследование сразу после его ареста, как это всегда бывает, поэтому теперь искать убийцу придется ему и адвокату. Как бы они ни старались, дело все равно пойдет дальше, и вскоре его, вероятно, будут судить.

У Бака и Дэнни нашлось с десяток вопросов. Джейни прижалась к отцу и просто слушала. Они учились в новых школах в районе Ричмонда и пока с трудом привыкали. Пола отчаянно искала другую работу, обязательно за пределами Бракстона. Оставаться там и подвергать детей новым унижениям она не собиралась.

Привезли пиццу, и они устроились вокруг журнального столика. Бак нашел по телевизору старый вестерн, дети постепенно притихли, смотрели и ели. Через час Саймон и Пола тепло оделись и вышли на улицу.

— Ну и как тюрьма? — спросила она, когда они шли по улице.

Оба усмехнулись.

— Не так уж плохо.

— Никаких банд, никакого насилия, отличная еда.

— Все перечисленное. Начальник держит порядок, но я туда не вернусь. Семь дней — мой предел.

— Надеюсь, так и будет.

— Долго вы здесь пробудете?

— Недолго. Самое неприятное в возвращении к родителям после двадцати лет — внезапно сталкиваешься со всеми их привычками, про которые успел забыть. И теперь они раздражают гораздо сильнее. Наверное, плохое мы забываем, а хорошее сохраняем. Мы любим родителей и хотим считать их гармоничными людьми, но иногда они не соответствуют нашим ожиданиям.

Саймон никогда не считал ее родителей особенно гармоничными.

— Моя мама подает на развод.

— Ей надо было уйти от Арна много лет назад.

— Нет, ей вообще не стоило за него выходить. Он появился после тяжелого разрыва и воспользовался моментом. Последней каплей стали деньги. У нее в банке были деньги, чтобы помочь мне выйти из тюрьмы, но счета оформлены на двоих. Она не могла снять их без него, а он сказал «нет». И продолжал говорить «нет». Она поставила ультиматум, потом ушла.

— Я ею горжусь.

— Ты ей всегда нравилась.

— Давай о другом.

Они свернули на соседнюю улицу и пошли дальше.

— Какие у тебя планы? — спросил он.

— Кручусь как могу, Саймон, ты же понимаешь. Здесь оставаться нельзя. Дети пошли в новые школы только потому, что им нужно учиться, верно? Но как только я найду работу, их снова придется срывать с места.

— Домой точно не вернешься?

— Ни за что. Не уверена, что ты понимаешь, насколько все сейчас плохо, Саймон. Пресса растоптала тебя. Жадный адвокат соблазняет богатую вдову, а потом травит ее. В Бракстоне трех человек не найдешь, кто верит в обратное.

— Ты всегда говорила прямо.

— Может, тебе сейчас это и нужно.

— Нет, не нужно. Я знаю, что все плохо, поверь. Куда ты поедешь?

— Не знаю. Целыми днями сижу на телефоне и в интернете, ищу работу. Несколько вариантов есть.

Они долго молчали и шли, пока не замерзли. Когда вдали показалась машина Саймона, Пола сказала:

— Уже почти десять. Родители вот-вот вернутся. Хочешь с ними поздороваться?

— Завтра. Можно утром свожу детей на блинчики?

— Им понравится.

Саймон поселился в Hyatt неподалеку от кампуса VCU и сразу спустился в бар. Лэнди ждала в темной кабинке — идеальном месте для маленького тайного свидания. Он позвонил ей по дороге. Она готовилась провести очередной одинокий вечер пятницы, пока муж где-то во Флориде следит за плохими парнями.

Пару минут они говорили о нем. Лэнди сообщила новость: в Рождество они с мужем договорились расстаться и мирно разойтись каждый своей дорогой. От брака ничего не осталось и, к счастью, детей, из-за которых пришлось бы воевать, не было.

Потом перешли к тюрьме. Лэнди, опытному агенту ФБР, регулярно отправлявшему людей за решетку, было любопытно, как там внутри. Саймон преуменьшал неприятности и ныть отказывался.

— Мы говорим конфиденциально, хорошо, Лэнди? Сейчас ты не агент, а я не адвокат. Просто два старых друга.

— Друзья и любовники, — ответила она с лукавой улыбкой.

Сердце у него дрогнуло, но он взял себя в руки. Саймон изложил факты, насколько их знал: результаты вскрытия, токсикологические отчеты, свои визиты в больницу, визиты других людей — тех, о которых ему было известно. Назвал нескольких главных подозреваемых и описал оба завещания — свое и Уолли.

Когда принесли вторую порцию выпивки, Саймон сказал:

— Мне нужна твоя помощь. Я этого не делал, ясно?

— Я знаю, Саймон. Не поверила ни секунды, когда впервые услышала.

— Спасибо. Я не делал, но кто-то сделал. Кто-то пропитал имбирное печенье таллием. Ты когда-нибудь слышала про таллий?

— Может быть. Где-то на подготовке.

— В общем, мне придется копать, и без тебя не обойтись. Для полиции расследование закончено. Они нашли своего человека. Закрыли дело и передали прокурору. Вот так просто.

— Не уверена, что могу в это лезть, Саймон. Нам строго запрещена любая работа на стороне. Подрабатывать нельзя. Своих дел выше крыши.

— Понимаю, но ты должна помочь мне найти источник яда. У меня нет денег на частного сыщика, у Рэймонда тоже. Черт, я и ему едва плачу. Я сам буду копаться в Бракстоне: больница, медсестры, санитары, уборщики, цветочные магазины. Эту часть я потяну. Но без помощи не выясню, откуда взялся таллий. В стране его не производят уже тридцать лет. Откуда он пришел и как его можно достать?

Она ответила неохотно:

— Дай подумать.

Принесли напитки. Она потягивала вино, он большими глотками пил пиво.

Лэнди улыбнулась.

— Хочешь поговорить о наших разводах?

— Очень.

— Хорошо. После твоего звонка я долго лежала в горячей ванне, побрила ноги, выбрала самое откровенное белье, какое у меня есть, и оделась на вечер.

— Выглядишь прекрасно.

— Подожди, пока увидишь белье. Сейчас мы поднимемся к тебе в номер, Саймон, и отказа я не приму.

— А кто отказывается?

Рэймонд убедил судью Пойнтер отказаться от формального предъявления обвинения и позволить Саймону письменно заявить о невиновности. Это все равно была формальность, а после толпы, собравшейся на простое слушание о залоге, Рэймонд предпочитал не привлекать лишнего внимания. Заявление о невиновности внесли в протокол, и дело «Содружество Виргиния против Саймона Ф. Лэтча» появилось в судебном реестре. Саймон и Рэймонд решили, что затягивание им невыгодно, и потребовали скорого суда — чем быстрее, тем лучше. Кора Кук не могла возражать. Как главный обвинитель, она должна была энергично преследовать преступников. Именно она продавила обвинительный акт через большое жюри, а потом запросила огромный залог, стараясь оставить Саймона в тюрьме. Слабость ей показывать было нельзя — да и не в ее характере. Избиратели ожидали именно такой решительности. Она согласилась ускорить дело и вместе с защитой подала ходатайство о постановке его на ускоренный судебный календарь, неофициально прозванный «ракетным». Судья Пойнтер охотно пошла навстречу обеим сторонам и назначила процесс на 23 мая.

В действительности дело Саймона было единственным убийством в Бракстоне на тот момент, а такого внимания город никогда не видел. Журналисты рыскали повсюду в поисках уникального ракурса. За комментарием обратились к каждому адвокату в городе, хотя большинство отказались говорить. Две программы о реальных преступлениях — якобы из Голливуда, а на деле из Рино и Сент-Пола — привели местных в восторг прицепами с аппаратурой и массивными камерами. Что именно они снимали, никто не понимал. Не меньше двух раз в день репортер с операторской группой становился у края Мейн-стрит и снимал офис Саймона с постоянно запертой дверью. За ней сидела Тилли, неизменно взвинченная. Она следила за историей в прессе и интернете, и ее альбом быстро пух. Саймон смотреть его не хотел.

«Появления Саймона» случались редко, потому что он почти не выходил из здания. Из окон верхнего этажа он выглядывал сквозь жалюзи и часто видел репортеров, карауливших в переулке. Он жил в изоляции, был подавлен и напуган предстоящим судом и своим будущим. Ел редко, и Тилли ругала его за потерю веса, сама тем временем продолжая подтягиваться и становиться стройнее.

Часами Саймон сидел за столом и писал от руки — ничего в компьютере — подробные заметки о последних днях Нетти. Разбирал каждый день почти по часам, фиксируя все, что мог вспомнить: ее перемещения, свои перемещения, аварию, поездки в больницу, кто еще там был, какие врачи и медсестры. Ее госпитализировали 17 декабря, умерла она в среду, 30-го. Он расписал каждый день и попросил Тилли перепроверить календари и звонки. Она трижды ездила в больницу навестить Нетти и приносила брауни. Она же относила туда проклятое имбирное печенье, которое Саймон купил в Tan Lu’s. Кого Тилли видела в больнице? Регистрировалась ли на стойке, как полагалось? В первый раз — да, во второй и третий — нет. За посетителями там следили не слишком строго.

Долгие серые дни января сменились такими же февральскими. Телефон попросту молчал, а для небольшой адвокатской практики, живущей сарафанным радио, поток клиентов стал угрожающе слабым. Сарафанное радио где-то работало, но к Саймону Лэтчу было беспощадно.

На второй неделе февраля Пола позвонила с новостью: ей предложили перспективную работу в новом поселке для пенсионеров в Данвилле, в четырех часах к югу, у границы с Северной Каролиной. Данвилл был примерно размером с Бракстон, с хорошими школами и даже небольшим колледжем — и находился почти настолько далеко от Бракстона, насколько можно, оставаясь в Виргинии. Пола нашла квартиру, переезд предстоял через несколько дней. Родители сводили ее с ума, дети лезли на стены. Да, все было ужасно нестабильно, но наконец-то они двигались вперед. Саймон предложил помочь с переездом, и Пола пригласила его присоединиться.

Лэнди неохотно пыталась найти производителей, рынки и торговцев запрещенными ядами, но продвигалась плохо. Пока выяснилось лишь то, что она и без того знала: каждый год в Америку контрабандой ввозят тысячи запрещенных или нелегальных химикатов, соединений и наркотиков — для любых целей и через любые пункты проникновения. Миллиарды тратятся на борьбу с потоком кокаина, героина и фентанила. Яды приоритетом не были и почти не поддавались отслеживанию.

Лэнди с мужем подали на развод без установления вины и мирно пожали друг другу руки. Карьерные агенты ФБР, часто переезжавшие, они собственного дома не имели. Договор аренды кондоминиума истекал через несколько месяцев, и Лэнди собиралась оставаться там, пока не найдет другую квартиру. Саймон стал постоянным гостем. Ему нравилось выбираться из Бракстона почти так же сильно, как нравилась возрожденная ими бурная сексуальная жизнь. Будто двадцать лет назад они снова оказались на юрфаке и едва не вылетели из-за внеклассных занятий.

Но им уже не было по двадцать. Через несколько недель страсть немного остыла, и оба постепенно вспомнили, почему старый роман не пережил выхода за пределы спальни. В конце февраля Лэнди удивила Саймона новостью: ей предстоит уехать на месяц по заданию, о котором она не может рассказывать.

Снежным днем в начале марта Тилли вошла в кабинет Саймона и села. Вид у нее был тяжелый, и она сразу перешла к делу.

— Думаю, мне пора уходить.

Он медленно положил контракт, который изучал.

— Хорошо.

— Я не могу с чистой совестью продолжать получать зарплату, когда денег почти нет и поток дел иссяк. Мы обманываем себя, Саймон, если думаем, что дела улучшатся. Я веду бухгалтерию. Вижу доход — точнее, то немногое, что осталось. Телефоны можно вообще отключить. Входная дверь всегда заперта, а если кто-то стучит, то обычно репортер. Каждый день по меньшей мере два звонка от психов, которые желают тебе смерти. Я больше не могу.

Она вытирала глаза.

— Что будешь делать?

— Уеду и найду работу где-нибудь в другом месте.

— Есть идеи?

— Возможно. У меня хорошая подруга в Сарасоте, еще со школы. Говорит, работы там полно, и я могу несколько месяцев пожить у нее. Что-нибудь найду.

— Значит, вот до чего дошло?

— Боюсь, да. Я всегда буду вспоминать эти годы, Саймон. Хорошие — точно. Плохих было не так много.

— Ты была замечательной. Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Знаю. И знаю, что если бы у тебя были клиенты и доход, я осталась бы навсегда. Но мы там, где мы есть. Я так за тебя переживаю, Саймон.

— Спасибо. К сожалению, причин переживать хватает.

Они долго молчали, глядя на стены и вспоминая лучшие времена. Тилли промокнула глаза салфеткой, и Саймону тоже хотелось заплакать.

Наконец она сказала:

— Уеду в пятницу.

— Ты всегда можешь вернуться, знаешь?

— Хотела бы верить, Саймон. Правда хотела бы.

Они встали и впервые за все годы обнялись. Потом обнялись еще раз — в последний.

Пока Саймон был поглощен уголовным делом, а судья Пойнтер упорно отказывалась даже обсуждать запутанное наследство Элеанор Барнетт, Тедди Хаммер тихо продвигал собственный большой замысел. Он собирался оспорить завещание Саймона на основании неправомерного влияния. Если Саймона признают виновным в убийстве, он отправится в тюрьму надолго, а его завещание станет бесполезным. Если оправдают — во что почти никто не верил, — начнется огромная судебная битва вокруг того, как он это завещание готовил. Тедди собирался атаковать и завещание Уолли Такермана, также по причине неправомерного влияния. Он был уверен, что угрозой жалобы в адвокатскую коллегию сумеет запугать Уолли и заставить отступить.

Когда Саймон и Уолли со своими завещаниями исчезнут со сцены, Тедди сможет раскрыть секрет. Ни один из адвокатов не обнаружил третьего завещания, подписанного Гарри Корсаком в 1988 году. По словам Джерри Корсака, у которого имелась копия, его отец завещал все Элеанор в траст. После ее смерти активы должны были перейти Джерри и Клайду в равных долях. Поскольку Элеанор терпеть не могла мальчиков, Гарри не сказал ей о завещании, а она в те годы не подписала зеркального документа.

Сначала Тедди сомневался в рассказе: он уже научился сомневаться почти во всем, что говорил Джерри. Однако старое завещание было простым и явно пыталось защитить интересы Джерри и Клайда после смерти Элеанор. Составивший его адвокат умер много лет назад, а сам документ представлял почти идеальный образец юридической халатности. Он практически гарантировал годы тяжб. Например, Гарри держал активы в совместной собственности с Элеанор и одновременно пытался укрыть их в плохо составленном трасте. Почему после смерти Гарри завещание не прошло наследственное производство, было непонятно. Тедди предполагал, что Элеанор о нем не знала и сумела обойтись без наследственного производства, потому что активы были совместными. Он также был уверен, что ни Саймон, ни Уолли о старом завещании не знали. Откуда им было знать? Вопросов оставалось много, но главное — Клайд и Джерри были единственными оставшимися кровными родственниками. Племянница и племянник Элеанор даже не знали, что она умерла.

Самым срочным оставался вопрос активов. Что входило в наследство Элеанор? Джерри был уверен: там много денег. Он знал, что отец владел акциями Coca-Cola и Wal-Mart, хотя некоторые его утверждения звучали чересчур грандиозно. Прежде чем Тедди вложит сотни часов работы, ему требовалось убедиться, что активы действительно существенные. Иначе не стоило браться за дело. Для расследования он подружился с управляющим Клементом Гелли — добросовестным молодым адвокатом, который вовсе не просил втягивать его в эту историю. Судья Пойнтер доверяла Клементу и уговорила его взяться за это дело.

Тедди убедил Клемента съездить вместе в Атланту. Получив тихое одобрение судьи Пойнтер, они за счет Тедди прилетели туда и поселились в роскошном отеле в богатом районе Бакхед. Тедди выяснил, кто такой Бадди Браун — один из руководителей Rumke-Brown, старой брокерской фирмы Гарри. Однако две попытки дозвониться до него ни к чему не привели.

Бадди прекрасно знал о смерти Элеанор и о скандале вокруг ее адвоката из Бракстона, штат Виргиния. Более того, он собирал газетные вырезки и следил за обсуждениями в интернете. Он понимал, что рано или поздно окажется втянут, поэтому, когда управляющий имуществом Клемент Гелли позвонил и попросил о встрече, Бадди фактически не мог отказаться.

Тедди остался в отеле и занялся своими делами, а Клемент взял такси и проехал несколько кварталов до офисного здания, полного специалистов и фирм, явно не стремившихся привлекать внимание. Помещения Rumke-Brown на первом этаже говорили о сдержанном богатстве. Стены и полы были оформлены минималистично, на стенах висели современные картины, на столиках стояли странные бронзовые фигурки. Тихая, приглушенная атмосфера, негромкая музыка. Ресепшен отсутствовал: фирма не принимала случайных посетителей и вообще не поощряла визиты. Помощник встретил Клемента и провел по коридорам в большой угловой кабинет, где Бадди Браун ждал с улыбкой.

Сайт фирмы следовал той же минималистской философии и почти ничего не сообщал. Несколько партнеров и примерно дюжина сотрудников — все гораздо моложе Брауна. Возраст не указывался, но университет Эмори он окончил в 1962 году, значит, ему было около семидесяти пяти. Подтянутый, загорелый, энергичный, готовый к очередному теннисному матчу. Тот же помощник принес кофе и дизайнерскую воду к столу для переговоров. Браун закатал рукава, посмотрел на часы и был готов уделить этому делу — каким бы оно ни было — один час.

— Похоже, у вас там настоящий бардак.

— Драмы хватает, — согласился Клемент. — Я спокойно занимался своими делами, пока судья не втянула меня в качестве управляющего.

— Да, вы уже говорили по телефону.

То есть: это я уже слышал.

— На какой стадии дело?

— Какое именно? Суд по убийству назначен на двадцать третье мая. Наследственная история заморожена до разрешения уголовного дела. Судья одна и та же по обоим делам и держит все под жестким контролем.

— Тогда какое отношение ко всему этому сейчас имею я?

— Пока никакого официального. Я просто пытаюсь подтвердить активы миссис Барнетт.

— Хорошо. Вчера я час разговаривал с нашим адвокатом, и моя позиция такова. У меня были фидуциарные отношения с Гарри Корсаком и Элеанор Барнетт, теперь оба умерли. Как и отношения со всеми нашими клиентами, они были конфиденциальными и защищались профессиональной тайной. После их смерти режим конфиденциальности, скажем так, несколько ослаб. Я готов дать показания под присягой в рамках депозиции, в присутствии своего адвоката и под запись. Добровольно выступать в каком-либо процессе я не буду, если, конечно, меня не вызовут повесткой — тогда явлюсь. Справедливо?

— Наверное.

— Но кое-что я могу рассказать прямо сейчас, не для протокола и конфиденциально. Это поможет вам составить опись активов. Мы говорим не для протокола?

Клемент не вполне понимал, что здесь вообще считать протоколом, и знал, что за обедом тут же перескажет все Тедди Хаммеру. Он не журналист, собирающий материал, и летел в Атланту не затем, чтобы упереться в стену.

— Конечно.

Бадди начал с самого начала.

Он работал биржевым брокером в Merrill Lynch в Атланте, когда познакомился с Гарри и Элеанор. Ее первый муж умер несколькими годами раньше, оставив пятьдесят тысяч долларов страхового возмещения. Гарри работал в Coca-Cola и только что получил право участвовать в программе опционов для сотрудников. Они вложили все деньги в акции Coca-Cola и много лет продолжали покупать их. Жили экономно, откладывали сколько могли и тридцать лет приобретали столько акций Coca-Cola, сколько позволяли средства. Позднее по той же схеме начали покупать Wal-Mart. Обе компании росли, акции многократно дробились. Небольшие накопления Корсаков превратились в состояние.

Около 1990 года они позволили себе роскошный отпуск и поехали на маленький карибский остров, о котором почти никто не слышал. Он назывался Монтруж и относился к Французской Вест-Индии, неподалеку от Гваделупы. Несколько руководителей Coca-Cola открыли для себя это место и пытались держать его в секрете. Рай — крошечный остров с красивыми горами и белыми пляжами. Гарри и Элеанор влюбились в него и купили хорошее бунгало за полмиллиона.

Потом появился девелопер из Атланты и увидел перспективу. План заключался в том, чтобы купить весь остров, распродать отдельные участки, построить один-два курорта и наблюдать, как растут цены — что-то вроде Мюстика. Гарри, чье здоровье уже было неважным, устал работать и начал мечтать о прекрасной пенсии на острове. Он вложил в проект пять миллионов долларов и построил на пляже дом побольше. Земля продавалась по безумным ценам. На острове поселилось несколько знаменитостей, и цены взлетели еще выше.

Сделка по продаже Монтружа за двести миллионов долларов сорвалась. Доля Гарри составляла бы пятнадцать процентов. Для завершения третьего курорта потребовалось новое финансирование, и Гарри внес еще пять миллионов. Бадди уже тогда выразил опасения, но Гарри был непреклонен. Партнеры с ограниченной ответственностью начали ссориться, посыпались иски. Курорты работали хорошо, недвижимость стоила баснословно дорого, но среди владельцев царил разлад. Одна группа попыталась поглотить другую. Гарри поддержал проигравшую сторону. Крупный кредит оказался в дефолте. Гарри внес еще пять миллионов. Почти все акции Coca-Cola и Wal-Mart были проданы, однако недвижимость пока поддерживала его состояние.

А затем случилась невероятная катастрофа. Первого июня 1999 года вулкан на Монтруже извергся впервые за двести сорок лет. Остров практически взорвался и исчез с карты. Погибли более ста туристов и жителей, большинство тел так и не нашли. Гарри и Элеанор были там неделей раньше. Их роскошный дом был полностью уничтожен. Обычные страховые полисы на острове покрывали пожар, ветер, наводнение и тому подобное — но ни один не упоминал вулканы. Владельцы подали огромные иски, тяжбы тянулись, пока им не надоело проигрывать. Страховые компании выиграли все дела.

Здоровье Гарри, и без того плохое, стало ухудшаться еще быстрее. У них с Элеанор одновременно случились нервные срывы, и оба пошли к психотерапевтам. Желая убежать от всего, они продали дом в Атланте и перебрались в холмы Северной Виргинии. Вскоре после переезда Гарри умер.

История была очень печальной.

Очевидный вопрос: сколько денег — если вообще что-то — осталось?

Бадди некоторое время уходил от ответа, затем сказал:

— По совету адвоката я не могу назвать точную стоимость акций в портфеле. Если суд прикажет, назову, но сейчас — нет.

Клемент раздраженно ответил:

— Понимаю. Но я пытаюсь оценить перспективу тяжбы, и мне очень помогло бы хотя бы приблизительно понимать стоимость акций Элеанор.

— Понимаю. На пике акции Coca-Cola стоили чуть больше десяти миллионов. Сейчас осталось меньше полумиллиона. Wal-Mart доходил примерно до шести миллионов, и этих акций больше нет вообще.

Клемент сумел скрыть реакцию.

— Это намного меньше, чем мы думали.

— Существенно меньше полумиллиона.

Через полтора часа Клемент ушел, вернулся в отель и нашел Тедди Хаммера за маленьким столом в бизнес-центре. Он сел напротив, улыбаясь и качая головой.

— Все это обман.

За месяц до суда судья Пойнтер назначила закрытое слушание по нескольким вопросам, главным из которых было место проведения процесса.

С самого начала Рэймонд настаивал: суд должен проходить как можно дальше от Бракстона. Где именно — ему было почти безразлично, лишь бы подальше от вашингтонской и ричмондской прессы. С того дня, как Саймону предъявили обвинение, его травили и распинали, и ущерб уже невозможно было исправить. В прессе оставался, казалось, только один вопрос: где расстрельная команда? За сорок лет практики известный уголовный адвокат Рэймонд еще не представлял человека, которого настолько единодушно осудили соседи и весь город. Даже его собственная секретарша, женщина добросердечная, несколько раз тихо говорила ему:

— Лучше договориться о признании вины.

Саймон поначалу сопротивлялся. Некоторое время он доказывал, что по условиям составленного им завещания Элеанор от ее щедрости выиграет почти весь Бракстон. Хитро устроенный им траст распределял ее деньги между всеми церквями, общественными клубами, продовольственными банками, скаутскими отрядами, садоводческими обществами и так далее. И, что важнее, завещание не давало Саймону Лэтчу ни цента ее денег. Ему предстояло их заработать! Платили бы ему по пятьсот долларов в час, и гонорары вышли бы солидными, но всего в часе езды, в Вашингтоне, крупные фирмы брали вдвое больше. Под присягой и на перекрестном допросе он, как ему казалось, без труда обосновал бы свои счета.

Рэймонд отвечал, что присяжные вообще могут не услышать условий завещания. Речь не о завещании. Речь об убийстве. Как ни странно, мотив требовался не всегда и доказывать его было необязательно. Саймон же был уверен, что завещание станет первым доказательством Содружества: Кора Кук эффектно помашет им перед присяжными как подтверждением того, что обвиняемый мечтал о громадных гонорарах и наживался на смерти Элеанор Барнетт.

Они спорили несколько недель, обычно поздними вечерами за сигарами и бурбоном. Но Рэймонд не уступал и даже пригрозил выйти из дела — прием, к которому иногда прибегал. Защита подала ходатайство о переносе процесса.

Во время этих обсуждений и споров к ним присоединился Кейси Ноланд, новый сотрудник фирмы Рэймонда. Ему было тридцать, последние три года он работал федеральным государственным защитником. О своей жизненной цели Кейси заявлял без всякого стеснения: стать напористым, радикальным, ярким уголовным адвокатом вроде Рэймонда Ласситера. Пока его однокурсники по юрфаку мечтали о крупнейших корпоративных фирмах и миллионных зарплатах, Кейси хотел ходить в суд и защищать людей, обвиняемых в чудовищных преступлениях. Хотел защищать права самых страшных убийц. Хотел смотреть в глаза недоверчивым присяжным. Хотел быть в центре внимания.

Кейси был холост и работал в странные часы. А чтобы окончательно впечатлить Рэймонда и получить место, понемногу приучал себя к бурбону и сигарам.

На слушание судья Пойнтер поставила у дверей зала «B» двух приставов и запретила вход всем посторонним. Ей надоели репортеры, торчавшие в здании суда и донимавшие ее секретаря. Несколько раз она даже вызывала полицию, чтобы выгнать людей, выискивавших грязные подробности дела.

Кора Кук возражала против ходатайства, потому что так полагалось, хотя и сама понимала: справедливый суд в Бракстоне невозможен. В ее прокуратуре большинство, разумеется, склонялось к виновности — от сотрудников обвинения другого ждать трудно. Никто не собирался толковать сомнения в пользу Саймона Лэтча. О презумпции невиновности можно было забыть. Ее друзья из уважения никогда не обсуждали дела и не сплетничали о них, но Кора знала: они уверены, что Саймон отравил Элеанор. Нынешний бойфренд Коры считал обвинительный приговор делом решенным.

Как всегда, слушание велось под запись, но судья Пойнтер, по своему обыкновению, старалась сделать обстановку как можно менее формальной. Адвокаты не вставали и уважительно перекидывались репликами с мест. Когда требовалось, судья вмешивалась. Саймон сидел между Рэймондом и Кейси Ноландом, передавал записки обоим и в очередной раз радовался, что не стал уголовным адвокатом. К Кейси он пока только пытался привыкнуть.

В Виргинии, как и в большинстве штатов, просить о переносе процесса могла любая сторона — и защита, и обвинение. Но ни одна из сторон не имела права предлагать конкретную новую юрисдикцию. Это решал исключительно судья.

После часа обсуждений, в которых настоящего спора почти не было, стало ясно, что судья Пойнтер уже все решила.

— Ходатайство о переносе удовлетворяю. Новую юрисдикцию определю позже. Я рассматриваю несколько районов штата и склонна согласиться с защитой: процесс следует увести подальше.

Адвокаты принялись делать пометки. Никто не удивился. Саймона не радовала перспектива провести неделю-другую в дешевом мотеле незнакомого города, но чем дольше он оставался в Бракстоне, тем сильнее убеждался, что ему необходимо уехать.

Потом они немного поспорили о раскрытии материалов, а Ее Честь прочитала обеим сторонам лекцию о правилах полного обмена доказательствами. Кора Кук пользовалась безупречной репутацией честного прокурора и ничего не скрывала. Репутация Рэймонда была не столь блестящей, однако скрывать ему тоже было нечего.

В полдень судья Пойнтер удивила всех, объявив перерыв до двух. По делу «Содружество Виргиния против Саймона Ф. Лэтча» в повестке больше ничего не оставалось, и адвокаты вышли из зала, недоумевая. Что еще она собиралась обсуждать?

Саймон старательно избегал появляться на людях где бы то ни было в Бракстоне, особенно в центре, где обедали адвокаты и завсегдатаи суда. Кейси отвез их в старый загородный магазинчик, и там они съели сэндвичи за столиком в углу. Это было одно из немногих мест, куда Саймон не успел сходить с Элеанор.

В два они вернулись и еще пятнадцать минут ждали судью Пойнтер. Она всегда была безукоризненно пунктуальна, поэтому небольшая задержка выглядела необычно. Заняв место, судья отпустила стенографистку и устроилась для неформального разговора с Рэймондом, Кейси, Корой и Саймоном.

— Мой муж родом из района Тайд-Уотер, и я хорошо знаю те места. Отсюда четыре часа на машине. И это другой мир, совсем не похожий на наши любимые горы Блу-Ридж. В регионе живет два миллиона человек; там крупные города — Хэмптон, Чесапик, Норфолк, Ньюпорт-Ньюс, Портсмут. Крупнее всех Вирджиния-Бич, население вдвое больше, чем в Ричмонде. У Tidewater Times самый большой тираж, а эту историю газета почти не освещала. Я нашла всего две публикации, пока остальные газеты штата старались перекричать друг друга. Как вы, вероятно, знаете, там очень заметно военное присутствие. В Норфолке находится крупнейшая военно-морская база в мире. Население очень разнородное и постоянно меняется. У меня нет сомнений, что там будет легче найти беспристрастных присяжных. Поэтому я уведомила Верховный суд, что переношу дело в Вирджиния-Бич. Дата процесса — двадцать третье мая — остается прежней.

Она отпила воды и прочистила горло.

— Я также уведомила Верховный суд, что беру самоотвод по этому делу. Причины такие. У нас два производства: уголовное и наследственное. По нашей системе окружной суд рассматривает оба, а поскольку я старший окружной судья в Бракстоне, оба лежат у меня на столе. Факты одного дела перетекают в другое. Я могу узнать в одном производстве нечто, что повлияет на мое решение в другом. Лучше отпустить одно из них. И есть еще причина: у меня возникли некоторые медицинские проблемы, и на несколько месяцев придется снизить нагрузку.

Адвокаты с должным видом нахмурились. Судья Пойнтер выглядела совершенно здоровой. Вопросов внезапно стало много, но никто не задал ни одного.

— Прогноз хороший, просто может потребоваться время. — Она снова отпила воды. — И еще кое-что. Возможно, это имеет отношение к уголовному делу, а возможно, нет. На прошлой неделе я разговаривала с Клементом Гелли, и он сообщил мне, скажем так, неофициально, что узнал нечто важное. Он ездил в Атланту и встречался с инвестиционным консультантом Элеанор Барнетт. Похоже, она довольно-таки беззастенчиво завышала размер своего состояния. Ее покойный муж потерял на плохих инвестициях примерно пятнадцать миллионов долларов. Потом они перебрались сюда, и вскоре он умер. Клемент оценивает ее дом примерно в двести пятьдесят тысяч и примерно в такую же сумму — акции и наличные.

Саймона снова едва не вырвало, но он удержал бесстрастное лицо и кивнул, будто все это давно знал и ничего особенного не произошло. Прошел год с их знакомства. Год с тех пор, как она почти шепотом произнесла слова, разрушившие его жизнь: десять миллионов в акциях Coca-Cola, шесть миллионов в акциях Wal-Mart, около четырех миллионов наличными.

Как могла приятная пожилая вдова, которая выглядела совершенно нормально и вела себя не иначе, чем другие восьмидесятипятилетние женщины, страдать какой-то странной разновидностью безумия? Ничто больше в ее жизни — по крайней мере ничто, замеченное Саймоном, — не указывало на психическое расстройство. В голове гремело одно слово: лох.

Судья Пойнтер продолжала говорить что-то об оспаривании завещания, но Саймон не слышал.

Не меньше трех вечеров в неделю Саймон проводил в юридической библиотеке Рэймонда. Готовил юридические записки и ходатайства, все ради собственной защиты. Прочитал десятки уголовных дел об отравлениях. Изучал процедуру и начал разбираться в уголовном праве. Перечитал каждый отчет и навел справки о каждом свидетеле, которого Содружество собиралось вызвать против него.

Кабинет Рэймонда был дальше по коридору, дверь всегда открыта, сигарный дым расползался по всему зданию. Хотя бы раз за вечер Рэймонд рявкал: «Саймон!» — словно клиент был еще одним помощником юриста. Саймон всегда являлся на зов. Для дорогого адвоката, работавшего бесплатно, это было самое малое, что он мог сделать.

В вечер слушания о переносе, около десяти, Саймон сел в кабинете и вдохнул очередное облако дыма. Кейси присоединился к ним в беговых шортах и кроссовках. Рэймонд подошел к шкафчику, налил три щедрых порции бурбона и закрыл дверь. Они чокнулись.

— Кора днем звонила. Предлагала сделку о признании. Скорее формальность.

— Мы ведь этого ждали?

— Ага. Соглашаешься на пятнадцать лет, а лет через десять, возможно, выйдешь условно-досрочно. Но в этом штате с УДО тяжело.

— Пятнадцать лет? Да я лучше с моста прыгну.

— При нынешних обстоятельствах предложение не самое плохое.

— Каких еще обстоятельствах?

— Факты, Саймон. Факты.

— Ты до сих пор мне не веришь, да?

— Верю. Никогда в тебе не сомневался. Проблема, Саймон, в том, что ты выглядишь чертовски виновным, а я пока не понимаю, как это изменить.

— Я дам показания. Объясню все, что делал, и заставлю присяжных мне поверить.

— Знаменитые последние слова. Будешь ты свидетельствовать или нет, решим в самый последний момент.

— Ответ — нет. Я не виновен и признавать вину не стану.

Они прихлебывали бурбон и курили сигары. Кейси, как обычно, почти молчал.

По какой-то причине Рэймонд начал посмеиваться.

— Что? — наконец огрызнулся Саймон.

— Ты правда поверил, что у старушки двадцать миллионов?

— Рад, что тебе смешно.

— Поверил?

— Да.

— И какая у тебя была первая реакция? Вот ты сидишь, делаешь записи на первичной консультации с новой клиенткой, верно, и она заявляет, что богата, миллионов двадцать. Что ты подумал первым делом?

— Ну... ничего хорошего. Что-то насчет жадности.

Рэймонд рассмеялся уже в голос, Кейси тоже выглядел развеселившимся. Через пару секунд Саймону захотелось присоединиться. Но не получилось.

Он допил бурбон и ушел с половиной сигары. По улицам Бракстона Саймон теперь ходил только поздно вечером, обычно после визита к Рэймонду. Днем сидел в конторе за запертыми дверями и выбирался наружу лишь после темноты.

Ночь была ясной, воздух прохладным, и он пошел пешком. Мысли путались вокруг нелепого предложения признать вину, разрушительной лжи Элеанор и перспективы предстать перед людьми, которые жили далеко отсюда и ничего не знали об этом деле.

Сейчас Саймону казалось, что друзья его бросили. Ни один не остался по-настоящему верен. После ареста многие прислали короткие письма поддержки, но теперь почти перестали писать. Некоторые были друзьями и Полы тоже, а при разводе, как это часто бывает, не хотели принимать сторону и предпочли просто не замечать семейство Лэтчей.

Потеря поддержки давила. Разлука с детьми причиняла боль. Он каждый день звонил им и писал сообщения, но теперь они жили в четырех часах езды и с трудом привыкали к новой жизни.

В первую неделю мая почти одновременно произошли два события. Ни одно не могло избавить Саймона от мерзкой перспективы предстать перед судом за убийство, но вместе они стали первым проблеском удачи за много месяцев.

Сначала Пола продала дом в Бракстоне дороже выставленной цены. Погасив обе ипотеки, она получила чистыми двадцать восемь тысяч долларов — неожиданную для всех удачу. Саймон оформил документы и ничего не взял за закрытие сделки. В последний момент Пола сказала бывшему мужу, что заплатит ему пять тысяч долларов за юридическую работу. Жест был щедрый и благородный, и слегка повозражав, Саймон согласился принять деньги.

Через два дня позвонила мать с хорошей новостью: после двадцати семи несчастливых лет она расстается с Арном. Все проходило более-менее мирно, они договорились о разделе имущества. Имя Арна убрали с ее банковских счетов, и теперь деньгами распоряжалась она сама. Мать отправляла сыну десять тысяч долларов на оплату защиты. Саймон деньги принял, назвал их займом и пообещал вернуть когда-нибудь в неопределенном будущем. Он гордился тем, что в семьдесят три мать нашла в себе смелость уйти из плохого брака и забрать с собой свои сбережения. Сколько именно она успела отложить, он не знал и спрашивать не собирался. Никогда, никогда больше он не полезет в финансовые дела пожилого человека. По телефону мать звучала лет на десять моложе и рассказывала, что собирается с друзьями на греческие острова. Если же Саймону понадобится ее присутствие в суде, она с радостью отложит поездку. Он поблагодарил и сказал, что подумает.

Она — на греческие острова с деньгами в кармане. Он — в зал суда, где его либо отправят в тюрьму, либо он чудом выскочит, оставшись в одной рубашке. Саймон много лет не завидовал матери; скорее жалел ее за то, что она застряла с таким паршивцем, как Арн. Теперь она казалась самым везучим человеком из всех его знакомых.

Саймон не хотел видеть в зале ни мать, ни детей. Они с Полой долго обсуждали процесс. Оградить детей от огласки было невозможно. Даже если местные новости в Данвилле проигнорируют историю, в интернете на них обрушится лавина грязи. По телефону Саймон и Пола обсуждали идею каждый вечер кратко пересказывать детям, что происходило в суде. Пола могла бы просматривать публикации и потом обсуждать с ними факты в том виде, в каком их подавала пресса. Это казалось чуть лучше, чем просто не замечать процесс и надеяться, будто дети каким-то чудом сумеют его избежать. Саймон правды не боялся и хотел, чтобы дети знали: ни в чем преступном он не виновен, разве что допустил несколько не самых разумных решений. И все же картина, как он входит в суд и выходит оттуда под преследованием толпы, а говорящие головы раздувают сенсацию, радости не прибавляла.

Получив чек от матери, Саймон сразу внес его на счет фирмы и выписал другой — Рэймонду в счет гонорара. Десять тысяч долларов. Вечером отнес чек в контору Рэймонда и вручил ему.

— Осталось сто восемьдесят, — гордо сказал он.

— Откуда это? — подозрительно спросил Рэймонд.

Саймон рассказал. Адвокат убрал чек в ящик.

Рэймонд поговорил с несколькими знакомыми адвокатами из района Тайд-Уотер и теперь окончательно убедился: перенос дела туда пойдет Саймону на пользу. Это было далеко от гор Блу-Ридж и словно в другом мире.

На место Мэри Бланкеншип Пойнтер Верховный суд назначил Падму Шьям, одну из трех женщин-судей окружного суда Вирджиния-Бич. Ей было сорок шесть, на скамье она прослужила девять лет и ежегодно получала самые высокие оценки не только от коллег, но и от адвокатов, выступавших перед ней.

У Саймона был хороший приятель с юрфака, практиковавший в Чесапике по соседству с Вирджиния-Бич, и тот отзывался о судье Шьям восторженно.

Рэймонд и Саймон немало переживали из-за самоотвода судьи Пойнтер. Они хорошо ее знали и полагали, что понимают ее взгляды и странности. Она была суровой сторонницей закона и порядка, но неизменно справедливой к обеим сторонам. Саймон до сих пор болезненно вспоминал трехсоттысячный залог, который она назначила, не говоря уже о семи ночах в тюрьме, но простил ее и убедил себя, что в нужный момент она даст ему шанс.

Теперь, по крайней мере в деле об убийстве, о ней пришлось забыть. Рэймонд дважды разговаривал с судьей Шьям и чувствовал себя с ней уверенно. Ее тоже беспокоили огласка и избыток прессы. Она предложила отобрать присяжных за неделю до официально объявленной даты начала процесса — двадцать третьего мая. Секретарь суда мог тихо вызвать человек пятьдесят кандидатов в пустой зал, а адвокаты — расспросить их о возможном участии в жюри. Если не хватит, вызвать еще пятьдесят. Если удастся не дать прессе узнать об этом, большинство кандидатов ничего не будет знать о деле. А если ждать до понедельника, двадцать третьего мая, здание суда превратится в цирк, и потенциальным присяжным придется пробираться сквозь толпу уже на входе. К тому времени история окажется на первых полосах. Найти неосведомленное и беспристрастное жюри станет почти невозможно.

Судья Шьям все больше увлекалась собственной идеей. Адвокаты тоже решили, что она должна сработать. Раньше ей не приходилось отбирать присяжных до официального начала процесса, но ни одно процессуальное правило этого не запрещало. Ей понравилась и мысль о судебном запрете публичных комментариев для адвокатов и свидетелей. Рэймонд, судебный адвокат, обожавший видеть свое имя в газетах, согласился без колебаний. Пообещал не говорить о процессе ни слова и заставить молчать Саймона.

Сам Саймон вообще не собирался показываться за пределами зала суда.

После множества поздних совещаний они постепенно собрали стратегию защиты — смелую и рискованную. Прямых доказательств против Саймона не было: никто не видел, как он покупал таллий, и ничто не связывало его с приобретением яда. Никто не видел, как он пропитывал им имбирные печенья или давал их Элеанор Барнетт. Косвенные улики, несомненно, заставляли многое в его поступках выглядеть подозрительно, но сами по себе для приговора были недостаточны. Обвинению придется убеждать присяжных в его виновности с помощью косвенных доказательств.

Рэймонд нажал на знакомого, у которого был знакомый патологоанатом, и тот согласился изучить материалы вскрытия всего за тысячу долларов — по сильно сниженной цене. Доктор Брок, судебно-медицинский эксперт штата, проводившая вскрытие, обладала впечатляющими квалификацией и опытом и должна была выглядеть убедительным свидетелем Содружества. То же самое относилось к судебному токсикологу. Чтобы атаковать обоих, пришлось бы найти других специалистов с безупречными регалиями, готовых свидетельствовать в суде. И стоили бы они целое состояние.

Знакомый Рэймонда согласился с выводами вскрытия.

Так зачем вообще спорить? Зачем нападать на экспертов? Разумнее было признать почти все. Признать, что Элеанор умерла от отравления таллием. Признать, что Саймон покупал имбирные печенья в Tan Lu’s, куда трижды водил ее обедать. Признать, что ей нравилась тамошняя еда, как и ему. Признать, что Матильда трижды навещала Элеанор в больнице и два раза приносила имбирные печенья и другие гостинцы. Признать завещание. Признать доверенность. Признать соглашение о гонораре. Признать все, что было правдой и не вызывало сомнений.

Но яростно отрицать одно: Саймон не травил печенье. Кто-то это сделал, очевидно. Только не он.

Кто же? Это проблема полиции и прокуратуры, не Саймона. Он не обязан раскрывать преступление.

Единственная его обязанность — спасти собственную шкуру.

Понедельник, 23 мая.

Когда электронные часы пискнули в пять утра, Саймон уже не спал и смотрел на них.

Ужасно начинать день, точно зная, что он станет одним из худших в твоей жизни. Еще хуже было понимать, что завтра, вероятно, окажется еще страшнее, а потом все покатится только вниз. Ему требовался крепкий кофе, но в дешевой гостиничной «люкс-комнате», которую он снял на следующие пять дней, кофе не было. После двух ночей здесь он с теплотой вспоминал городскую тюрьму Бракстона.

Пожалуй, единственным светлым моментом оставалась ясная голова: ни тумана, ни тупой боли. Если Рэймонд мог отказаться от выпивки на время процесса, клиент тоже мог. Саймон позволил себе пять минут смотреть в темный потолок и слушать рокот дизелей восемнадцатиколесных фур, обгонявших друг друга на одном из бесконечных шестиполосных шоссе Тайд-Уотера. До рассвета оставался час, но движение уже гудело. Где он и как здесь оказался? Этот вопрос мучил его многие месяцы, и, приложив усилие, он почти мог выстроить связный рассказ. На куда более важный вопрос — куда он теперь идет? — ответа не было. Только страх.

Отвратительный день никуда не денется. Придется встретить его — если не бросить вызов, то хотя бы смотреть прямо в глаза с притворной уверенностью, будто Саймон способен выдержать все, что могучее Содружество Виргиния на него обрушит. Он сбросил одеяло, поставил ноги на дешевый ковролин и понял, что уже устал. Быстро принял душ и оделся, как ему велели. Рэймонд посоветовал темный костюм, белую рубашку и нейтральный галстук — ничего, что могло бы раздражать присяжных. Как бывший игрок, Саймон прямо сейчас поставил бы тысячу долларов на то, что ни один из семерых мужчин, которым предстояло его судить, галстука не наденет.

Семь мужчин, пять женщин; девять белых, двое чернокожих, один азиат. И двое запасных. Он знал их имена, профессии, религии, образование и прочее. В прошлую среду их отобрали в пустом зале меньше чем за три часа. Из сорока восьми кандидатов первой группы, вызванных секретарем суда, только семеро подняли руки, когда их спросили, слышали ли они что-нибудь об этом деле. Больше половины вообще никогда не слышали о Бракстоне, штат Виргиния. Защита была в восторге от того, что дело здесь почти никому не известно. Вторая группа не понадобилась. Судья Шьям виртуозно руководила отбором присяжных и провела его без единой ошибки. Рэймонд сказал, что за свои сорок с лишним лет не видел более справедливой процедуры.

Ее Честь столь же дальновидно предвидела всплеск огласки. В воскресном выпуске Tidewater Times на первой полосе появилась архивная фотография Саймона и полный набор сенсационных обвинений. Там намекали на таинственное завещание, якобы огромное состояние, доверенность, подписанную на смертном одре, предварительное медицинское распоряжение, позволившее ему отключить аппарат, удачно пришедшуюся на тридцатое декабря смерть, историю с кремацией, а затем и доказательство отравления. На второй полосе шли другие материалы; один состоял из случайных уличных комментариев жителей Бракстона. Большинство согласились говорить только анонимно. Еще одна статья рассказывала историю убийств с помощью яда в Америке и приводила статистику ФБР. У таллия была долгая и мрачная история в качестве орудия убийства.

Читая все это, Саймон чувствовал тошноту, но одновременно был благодарен, что присяжных уже отобрали. Теперь, когда жюри сформировано, Ее Честь строго велела им по возможности избегать прессы, ни с кем не обсуждать дело и, главное, сохранять непредвзятость, пока не будут представлены все доказательства. Она подробно говорила о презумпции невиновности и напомнила основной принцип: Саймон Лэтч считается невиновным, пока его вина не доказана вне разумных сомнений.

В прошлую среду, в пустом зале, это звучало убедительно. Сегодня зал заполнят журналисты всех пород и мастей, десятки зрителей и постоянные посетители суда. Судья Шьям вызвала дополнительных приставов и охранников.

Выходя из номера, Саймон задержался у зеркала. Брюки висели свободно: после предъявления обвинения он заметно похудел. Лэнди, фактически ставшая его девушкой, не раз говорила, что лицо у него осунулось и под глазами залегли мешки. Рэймонд объяснил, что в суде нужно сохранять приятное выражение: не фальшивое и не дурашливое, просто изредка короткая улыбка, иногда кивок, никогда не хмуриться и не выглядеть встревоженным, но в то же время ни тени самоуверенности или возмущения.

Спасибо, Рэймонд. Еще что-нибудь? Может, есть другие трюки для лица — пока я слушаю, анализирую и запоминаю каждое слово в суде, исписываю страницы заметками и украдкой слежу за присяжными?

Когда он вышел из гостиницы и поехал в Вирджиния-Бич, до которого было три мили, еще стояла темнота. Увидел круглосуточную блинную и остановился за кофе. Купил понедельничный Tidewater Times и снова обнаружил свое лицо на первой полосе.

У Рэймонда хватало приятелей среди судебных адвокатов по всему штату. Маршалл Графф считался в Вирджиния-Бич королем исков о возмещении вреда и предложил защите воспользоваться его офисом. Офис впечатлял и не имел ничего общего с тем, к чему привыкли в Бракстоне: дорогая ультрасовременная мебель, великолепная переговорная с двадцатью кожаными креслами вокруг длинного широкого стола, достаточно кабинетов для его команды из двадцати пяти адвокатов и вспомогательного персонала, а на третьем этаже — небольшая рабочая комната с видом на суд, где Рэймонд устроил штаб.

Саймон пришел в семь и первым делом нашел кофейник. Через несколько минут появились Рэймонд и Кейси Ноланд. Рэймонд объявил, что готов, что «шоу начинается» и что если в первый день процесса ты не нервничаешь, значит, с тобой что-то не так. Потом рассказал пару историй о первых днях процессов, за которыми было трудно уследить.

Саймон слушал и одновременно поглядывал на улицу перед судом. Подъезжали телевизионные фургоны, и маленькая армия городской полиции расставляла их по отведенным местам. Тротуары отгородили, чтобы репортеры и зеваки не мешали проходу. Присяжных должны были провести через боковой вход, подальше от прессы. У Саймона тоже был свой план, придуманный Маршаллом Граффом и его помощниками.

В восемь тридцать Рэймонд и Кейси набили толстые портфели и отправились к главному входу в суд. На них сразу обратили внимание. Улыбающийся Рэймонд с удовольствием перебрасывался репликами с журналистами, не сообщая при этом ровным счетом ничего. Те хотели знать, где прячется его клиент. Рэймонд ответил, что Саймон сегодня решил поспать подольше.

Один из сотрудников Маршалла Граффа подвез Саймона к служебному входу. Тот выскочил у мусорных контейнеров и незамеченным вошел внутрь. В восемь пятьдесят пять он вместе с Рэймондом и Кейси вошел в зал, сел за стол защиты и постарался не замечать толпу, которая на него глазела.

Ровно в девять судья Шьям заняла место и пожелала всем доброго утра. Произнесла обычную речь о порядке процесса и правилах поведения в своем зале. В общих чертах объяснила, как будет идти суд, и предположила, что они закончат к концу недели, хотя спешки нет. Сообщила публике, что жюри уже отобрано, и велела приставам привести присяжных. Те вошли, некоторые довольно робко, и заняли пронумерованные места.

Судья Шьям кивнула Коре Кук. Та поднялась и уверенно направилась к трибуне перед присяжными. В гардеробе Коры не нашлось бы ни одной вещи, которую можно назвать консервативной, но в сплошном черном она все равно выглядела впечатляюще. Каблуки сегодня были чуть ниже, юбка чуть свободнее, однако фигуру Кора сохраняла отличную и умела ее показать. Присяжные рассматривали ее, пока она улыбалась и здоровалась. Затем началось подобострастное вступление с многократными благодарностями за гражданскую службу и прочим.

Саймон написал на желтом блокноте: «Как будто у них есть выбор???»

Довольно быстро Кора перешла к сути.

— Это дело об убийстве, совершенном из жадности.

Она произнесла слова торжественно и с хорошей драматической подачей. Саймон почти физически чувствовал, как взгляды присяжных сверлят его. Он не поднял головы.

— В марте прошлого года в городе Бракстон, в горах Блу-Ридж, милая женщина по имени Элеанор Барнетт, вдова без детей, записалась на прием к адвокату по имени Саймон Лэтч, обвиняемому.

Кора выдержала театральную паузу и указала на Саймона пальцем. Он серьезно кивнул в ответ, словно хотел сказать: Да, это я, но человека вы выбрали не того.

— Мисс Барнетт было восемьдесят пять лет, и она хотела составить новое завещание. Обвиняемый восемнадцать лет работал адвокатом в Бракстоне, был хорошо известен и подготовил множество простых недорогих завещаний. Встреча состоялась, как и было назначено, десятого марта в его офисе на Мейн-стрит. В какой-то момент первой беседы обвиняемый решил, что простого завещания для мисс Барнетт недостаточно — во всяком случае, по его мнению. Она была не обычной клиенткой. Она сообщила, что владеет активами на миллионы долларов и не имеет долгов. Утверждала, что у нее есть акции Coca-Cola и Wal-Mart и несколько миллионов долларов наличными в банке Атланты. Тут в дело вмешалась жадность, и обвиняемый избрал другой путь. Предыдущие двенадцать лет каждое завещание в его офисе печатала секретарь Матильда Кларк. Это довольно рутинная юридическая работа. Но по какой-то причине обвиняемый не позволил мисс Кларк подготовить это завещание, а напечатал его сам и ничего не сказал секретарю. С этого момента у обвиняемого появился план: втереться в доверие к мисс Барнетт и получить как можно больше ее денег.

Саймон записал: «Пока неплохо. В основном по делу, факты верные. Тогда чего я уже вспотел?»

Рэймонд предупреждал: большинство прокуроров стараются обезличить свою мишень, называя человека только «обвиняемым». Кора действовала точно по учебнику.

— К сожалению, этот план закончился отравлением и смертью мисс Барнетт. — Ради новой порции драматизма она снова указала на него. — Дамы и господа присяжные, мисс Барнетт погибла от руки собственного адвоката — вот этого обвиняемого, который сидит здесь.

Затем Кора совершила безобидную ошибку, заговорив о завещании, которое обвиняемый подготовил и напечатал лично. На несколько минут она потеряла присяжных, пытаясь объяснить устройство нескольких трастов. Саймон наблюдал и видел: они либо запутались, либо заскучали.

Мысли поплыли прочь. Быть названным убийцей и оказаться под судом было бы кошмаром даже для виновного. Ужас заключался в возможном наказании: смертельная инъекция или десятилетия тюрьмы. Для невиновного же весь спектакль выглядел невыносимо и нереально. Саймон продолжал убеждать себя, что на самом деле ничего этого не происходит; в какой-то решающий момент судья все остановит, распустит присяжных, отчитает прокурора и велит обвиняемому выйти из здания суда свободным и невиновным. И да, кстати, извините за беспокойство. Но с каждым часом каждого дня он понемногу привыкал к роли обвиняемого. Скрипучая машина американского правосудия часто долго набирала ход, однако когда все разрозненные детали наконец сходились в одном месте и в одно время — в зале суда, — остановить крушение поезда уже было невозможно.

Кора вернулась к его коварному плану, и присяжные оживились. Обвиняемый сам напечатал завещание, потом уговорил страхового агента из соседнего офиса и его жену стать свидетелями, а затем старательно держал документ в тайне. Из-за особенности нашего законодательства о налоге на наследство наследникам было чрезвычайно выгодно, чтобы мисс Барнетт умерла в календарном 2015 году. Значит, у обвиняемого был срок. Он постепенно сблизился с мисс Барнетт, проводил с ней больше времени, водил на долгие обеды и каждый раз платил сам. Во время одной из таких поездок они нашли в Бракстоне вьетнамский ресторан. Мисс Барнетт особенно полюбила сайгонские имбирные печенья, которыми славилось это заведение.

На большом экране на стене напротив присяжных Кора показала цветную фотографию одного печенья — плоского, около двух дюймов в диаметре. Потом появилась фотография коробки Tan Lu’s. Дюжина стоила шесть долларов двадцать пять центов. Последним снимком была маленькая горка белого порошка на лабораторном поддоне. Похоже на пищевую соду. Кора сказала, что это образец таллия — яд, который в Америке больше не производят, хотя хранить его не запрещено. До недавнего времени таллий широко использовался в крысином яде. Большая часть поступала из Китая и Индии. У него нет запаха и вкуса, его невозможно заметить в смеси с другими веществами, и он смертелен.

С нарочито эффектным движением Кора подошла к столу вещественных доказательств возле судьи и вынула из картонной коробки обычный пластиковый больничный поднос. В центре стояли две коробки Tan Lu’s. Она подняла поднос перед присяжными.

— Дамы и господа, вот орудие убийства. Одиннадцать печений. Девять в одной коробке, два в другой, и все пропитаны таллием. Тринадцать недостающих съела жертва. Все они были куплены обвиняемым в два разных дня прошлого декабря, а затем его секретарь доставила их в больничную палату Элеанор Барнетт. В течение недели печенья были съедены, после чего мисс Барнетт умерла от острого токсического отравления. Смерть была медленной, мучительной и болезненной. Судебно-медицинский эксперт штата опишет состояние ее тела.

В зале стояла полная тишина. Все смотрели, как Кора осторожно возвращает поднос в картонную коробку. Обращалась она с ним так, будто малейшая встряска выпустит наружу таллий и убьет ее, стенографистку, а может, заодно и судью.

Кора вернулась к трибуне и перелистнула записи. Саймон почти ощущал взгляды нескольких присяжных; сочувствия в них не было.

— После смерти мисс Барнетт обвиняемый отчаянно пытался замести следы и скрыть доказательства. — Она подняла документ и помахала им. — Это предварительное медицинское распоряжение, также известное как прижизненное медицинское завещание. Его напечатал обвиняемый, предъявил мисс Барнетт в больнице — вероятно, в то время, когда она ела печенье, — и по его совету она там же его подписала.

Рэймонд вскочил так резко и крикнул так громко, что вздрогнули все.

— Возражение, ваша честь. Чистая спекуляция. Мисс Кук не знает, когда покойная ела печенье.

Вспышка застала врасплох и Ее Честь; ей понадобилась секунда, чтобы отреагировать. Рэймонд уже гремел дальше:

— Прошу обязать прокурора придерживаться фактов, ваша честь. — Он повернулся и впился взглядом в Кору. — Или, возможно, вы действительно знаете, ела ли она и что именно ела, когда подписывала документ? Если знаете — расскажите. Но не выдумывайте факты.

— Порядок, порядок, мистер Ласситер, — сказала судья. — Достаточно. Это вступительное заявление, и здесь сторонам предоставляется значительная свобода. Через минуту у вас будет своя возможность, мистер Ласситер. Возражение отклоняется.

Рэймонд сердито рухнул на стул, продолжая смотреть на Кору так, будто она совершила тяжкое преступление. Ничего такого она не сделала. Просто немного вольно обошлась с фактами — обычная практика, которую суды постоянно терпели. Громкое вмешательство Рэймонда было чистым театром: попыткой припугнуть Кору и одновременно задать тон процессу. Давить на себя он не позволит.

Кора на мгновение сбилась и потеряла место. Перетасовала бумаги, сверилась с заметками и подняла другой документ, держа его за уголок, словно тот был липким и дурно пах.

— А это доверенность, подписанная мисс Барнетт одновременно с предварительным медицинским распоряжением. Вместе эти два документа давали обвиняемому право прекратить ее медицинское лечение — разумеется, с учетом рекомендаций врачей. В среду, тридцатого декабря, когда мисс Барнетт находилась на аппарате ИВЛ и у нее не наблюдалось мозговой активности, обвиняемый вместе с врачами решил отключить аппарат. Через девяносто минут она умерла.

Саймон взглянул на часы, хотя нужды не было: высоко над судьей висели большие настенные. Кора говорила уже почти час, а присяжные по-прежнему слушали не отрываясь. Саймону было дурно, и он изо всех сил сохранял выражение обеспокоенной уверенности.

Кора Кук выступала хорошо и весьма убедительно. Не кричала, не проповедовала и не пережимала факты. В основном держалась их — вероятно, потому что они работали на нее. Она шаг за шагом провела присяжных через действия обвиняемого сразу после смерти мисс Барнетт. Не прошло и двух часов, как он позвонил в похоронное бюро, договорился, чтобы тело забрали из больницы и немедленно увезли на... кремацию!

Образ горящего тела — даже если его намеренно сжигает сотрудник крематория — был достаточно сильным сам по себе, но Кора слишком долго била в этот барабан. Саймон написал: «Да хватит уже!»

Каков мотив убийцы? Жадность. Деньги. Абсолютный контроль над наследством. Огромные гонорары. Завещание, которое обвиняемый напечатал сам и которое подписала мисс Барнетт, давало ему полный контроль над ее активами. Дом, акции, все ее имущество следовало продать, а выручку поместить в траст, где доверительный управляющий был один — обвиняемый. Чековая книжка находилась у него. Он мог играть Санта-Клауса и раздавать все направо и налево. А пока раздавал — щедро платить самому себе по пятьсот долларов в час. На Уолл-стрит, где миллиардеры и гигантские корпорации судятся друг с другом, такая ставка, возможно, показалась бы скромной. Но для провинциального адвоката общей практики, занимавшегося простыми наследственными вопросами в маленьком американском городе, она была чрезмерной.

И снова Кора немного затянула: тема жадности оказалась слишком соблазнительной. Похоже, она сама это поняла и быстро перешла к развязке — к шутке, к обману. Выходило, что вся схема обвиняемого, рассчитанная на огромные гонорары, была напрасной. Когда-то Элеанор Барнетт действительно была очень богатой женщиной, но деньги исчезли в неудачных инвестициях. Состояния не было. Возможно, она жила прошлым и продолжала мечтать, но теперь мы уже никогда этого не узнаем.

Наконец Кора начала закругляться. Судья Шьям не ограничила вступления по времени, и, возможно, это было ошибкой. Кора правильно почувствовала момент и быстро произнесла заключительные фразы. Она пообещала присяжным: когда они услышат все доказательства, им не составит труда поверить, что обвиняемый отравил свою клиентку. Их обязанностью под присягой будет вынести вердикт: виновен.

Судья Шьям объявила перерыв на двадцать минут.

Утром за кофе Рэймонд сказал Кейси и Саймону, что подготовил три варианта вступительной речи — выбор зависел от тактики Коры. Ей предстояло охватить слишком много, и он подозревал, что она слегка растечется мыслью. В целом, однако, выступление он оценил высоко. Присяжные не теряли нить, пока Кора рассказывала убедительную историю и наваливала на Саймона все новые подозрения.

Рэймонд собирался строить речь на том, что защите вообще нечего доказывать: достаточно пробивать дыры в версии обвинения. Когда после перерыва присяжные снова уселись, он без записей подошел к трибуне и обаятельно улыбнулся.

— Дамы и господа, позвольте напомнить: ничего из того, что вы только что услышали от мисс Кук, пока не доказано. Ничто из этого не является доказательством. Все это лишь ее предположения, ее надежды и, возможно, мечты о том, что Содружество сумеет доказать против Саймона Лэтча. Историю она рассказала хорошую. Она опытный прокурор. Проблема в том, что пообещала слишком много. Она не сможет выполнить все, что наобещала почти за два часа, потому что у нее нет доказательств.

Он отошел от трибуны и глубоко засунул обе руки в карманы брюк.

— Есть очень важные факты, которые она удобно для себя пропустила. Например, сказала, что мисс Барнетт лежала в больнице с травмами после автомобильной аварии. А вот чего не сказала: мисс Барнетт поздно ночью ехала слишком быстро, проехала на красный и врезалась в бок другой машины, серьезно ранив людей внутри. За рулем была она и, скажем так, находилась в состоянии опьянения. Ноль целых девять сотых — выше допустимого. Похоже, она развлекалась с подружками: у них был какой-то «покерный» клуб, так они это называли, и в тот вечер проходила ежегодная рождественская вечеринка. Мисс Барнетт как следует набралась, села за руль, посадила подругу Дорис рядом и в половине одиннадцатого ночи понеслась по улицам Бракстона. Дорис она чуть не убила.

Рэймонд умудрился произнести последнюю фразу почти смешно. Саймон был впечатлен его ораторским мастерством. Годами он слышал истории о судебных выходках и талантах Рэймонда, но в деле его не видел. Сейчас, перед полным залом и внимательными присяжными, когда на кону стояло все, Рэймонд оказался в центре ринга и чувствовал себя там как дома.

— Жадность! — рявкнул он, а затем вдруг раскатисто рассмеялся, заставив всех вздрогнуть. — Жадность. За простое завещание Саймон Лэтч взял с Элеанор Барнетт жадные двести пятьдесят долларов. И она ему так и не заплатила! А когда по ее же настоянию было заключено соглашение о дальнейшем обслуживании, он совсем потерял голову от жадности и назначил тысячу долларов. И этот счет она тоже не оплатила! Почти девять месяцев юридической работы — не считаем долгие обеды, на которых настаивала она, не считаем кофе, ночные телефонные звонки, посещения больницы; вообще ничего, кроме часов за столом, потраченных на ее юридические дела. Больше шестидесяти оплачиваемых часов. И обвиняемый Саймон Лэтч получил общую сумму... ноль! Ничего. Ни цента. О какой жадности мы говорим?

Рэймонд отошел еще дальше от трибуны, качая головой над подобной глупостью.

— Еще кое-что мисс Кук не сочла нужным упомянуть. Мистер Саймон Лэтч — уважаемый член адвокатуры, за всю карьеру в Бракстоне против него не подано ни одной этической жалобы и ни одного иска о профессиональной небрежности. И он сразу с подозрением отнесся к заявлениям мисс Барнетт о богатстве. Часто ли новый клиент впервые приходит к адвокату и заявляет, что владеет активами миллионов на двадцать? В Бракстоне, штат Виргиния? Никогда. Уж это я вам гарантирую. Саймон Лэтч не был дураком. Он видел признаки умеренного достатка: отсутствие долгов, хорошую пенсию, оставшуюся от мужа, прекрасный дом без ипотеки. Но ничего необычного в этом не было. Он сразу заподозрил, что она говорит неправду. Снова и снова просил подтверждения — регулярные брокерские выписки или банковские документы. Чем сильнее она сопротивлялась, тем больше он сомневался.

Вот тут и начался вымысел. Только Саймон мог рассказать присяжным, что происходило между ним и Элеанор. Только он мог заново придумать, о чем думал в самом начале. В словах Рэймонда была доля правды, но вымысел уже брал верх.

— Им двигала не жадность. У бедной женщины больше никого не было. Ни мужа, ни детей, ни братьев и сестер, ни близких родственников. Ей нужен был друг, советчик, адвокат, который помог бы пройти через юридический лабиринт. Ей было восемьдесят пять, она была одинока и утверждала, что у нее большие активы. Возможно, она и вправду верила, что деньги все еще существуют. Возможно, дамы и господа, у мисс Элеанор Барнетт уже тогда, как иногда говорят, не все винтики были на месте.

Саймон никогда всерьез не считал Нетти психически неуравновешенной или теряющей ясность ума. Но что-то было не так. Где-то действительно разболтался винтик. До сих пор трудно было понять, как можно выстроить столь сложную инсценировку и так тщательно придерживаться каждой детали.

— Мисс Кук очень любит тему кремации. И снова ее факты неверны. Много лет назад Саймон и его жена составили новые завещания и медицинские распоряжения, где предусмотрели собственную кремацию и помещение праха в мавзолей. Ничего нового. Они считали это более дешевым и экологичным вариантом. За последние десять лет популярность кремации в стране росла примерно на тридцать процентов ежегодно. Саймон рекомендовал ее многим клиентам. Элеанор Барнетт была одной из них. Он не пытался уничтожить доказательства, добиваясь кремации. Чепуха.

Слово «чепуха» Рэймонд выплюнул так, будто верить в подобную глупость мог только идиот.

— А теперь история про то, как он «отключил аппарат». О, это, конечно, лакомый кусок. Только, увы, тоже неправда. И снова мисс Кук опускает крайне важные факты. Вы услышите доктора Коннора Уилкса, генерального директора больницы, и она скажет вам, что Саймон не хотел иметь никакого отношения к решению отключать мисс Барнетт от аппарата ИВЛ. Он прямо сказал ей и врачам: это медицинское решение, принимать его должны они, не он.

Внезапно Рэймонд стал печальным и раздраженным. Заговорил тихо, словно доверял присяжным секрет.

— Правда в том, что мы не знаем, кто отравил Элеанор Барнетт. А Содружество Виргиния потратит всю эту неделю, пытаясь повесить убийство на невиновного человека, пока настоящий убийца смеется над нами. Возможно, убийца находится в этом зале прямо сейчас.

Рэймонд дал словам осесть в тишине, а потом — чуть слишком театрально — замолчал и оглядел публику, словно действительно искал убийцу. Словно знал, что тот сидит среди зрителей и слушает.

Он снова повернулся к присяжным.

— С тем, как идет дело, ее убийство вообще никогда не раскроют. Полиция выбрала не того подозреваемого, арестовала его и прекратила расследование. Прокурор побежала к большому жюри, получила обвинительный акт и даже не рассмотрела других подозреваемых. И вот мы здесь, в этом зале, смотрим и слушаем, как Содружество Виргиния тщетно пытается повесить убийство на Саймона Лэтча. Он этого не делал, дамы и господа. Никто не видел, как он покупал яд. Нет никаких записей о такой покупке. Никто не видел, как он что-то делал с имбирным печеньем, потому что он ничего с ним не делал. Никто не видел, как он кормил им мисс Барнетт, потому что не кормил. Доказательств просто нет.

Саймон написал: «Блестяще. И самое время закончить».

Рэймонд и сам это понимал. С выражением полного разочарования он подвел итог:

— Когда закончат все свидетели, когда будут представлены все доказательства, когда вы уйдете совещаться и поймете, что Саймон Лэтч не виновен, вы вернетесь сюда, займете свои места, объявите его невиновным и отправитесь домой, исполнив гражданский долг. А настоящий убийца по-прежнему останется на свободе. И будет смеяться. Не сомневайтесь — смеяться.

• • •

Первым свидетелем обвинения под присягой выступил детектив Роджер Барр. Было четверть второго в понедельник, и впереди у него намечался долгий день. Кора Кук подробно провела его через обучение, опыт и прочее, хотя в качестве эксперта ни в какой области он не выступал. Его задача состояла в том, чтобы выстроить каркас дела. Другие свидетели заполнят пробелы и закрепят доказательства.

Его участие началось тридцатого декабря предыдущего года, когда дежурный диспетчер сообщил о записанном анонимном звонке. Искаженный голос сказал: «Элеанор Барнетт только что умерла в Blue Ridge Memorial. Врачи говорят — пневмония. Но смерть подозрительная. Ее нужно расследовать».

Мисс Кук подошла к столу вещественных доказательств, где заранее установили проигрыватель. Получив кивок судьи Шьям, нажала кнопку. Сообщение прогремело через акустическую систему зала. Кора подождала несколько секунд и включила запись еще раз.

Детектив Барр исчерпывающе описал попытки криминалистической лаборатории штата установить личность и отследить звонившего. Ничего не получилось. Техники не смогли даже определить пол информатора. Звонок был сделан с дешевого одноразового телефона с временным номером. Голос был изменен. Так или иначе, начальник дал Барру добро на расследование, и тот сразу поехал в больницу. Сверяясь с подробными записями, детектив шаг за шагом, минута за минутой провел присяжных через первые действия: беседы с врачами и персоналом, изъятие предметов из палаты Элеанор, поездку в похоронное бюро, чтобы остановить кремацию, и так далее.

Саймон изображал напряженное внимание, хотя все отчеты Барра читал. Он вообще прочитал все полицейское дело, каждое доказательство, которое Содружество собиралось использовать против него. Читал, перечитывал и выучил каждую деталь, известную адвокатам, экспертам и следователям. Поэтому делал заметки — те же самые, которые за последние четыре месяца сто раз писал на бумаге. Кто был источником утечки, информатором, человеком, достаточно близким к Элеанор, чтобы знать точное время ее смерти? Главным подозреваемым Саймона оставался Джерри Корсак: он был в больнице минимум один раз, а вероятно, и больше. У него явно был интерес к наследству, он даже нанял дорогого адвоката. Джерри был достаточно скользким и злым, чтобы отравить дорогую мачеху. Достаточно нищим и нечестным, чтобы полезть за ее деньгами. И при этом недостаточно умным, чтобы вообще такое провернуть. Один главный вопрос неизменно мешал Саймону окончательно поверить в его вину: откуда Джерри знал о кремации? Анонимный звонок остановил её кремацию. Еще два часа — и от дорогой Элеанор остался бы один дым.

Следующей в списке подозреваемых была Тилли, прежде всего потому, что именно через ее руки прошло имбирное печенье. Саймон покупал его и оставлял на ее столе, чтобы она отвезла в больницу. Тилли знала о планах кремации, поскольку печатала медицинское распоряжение. Знала время смерти Элеанор. Но Саймон не мог заставить себя поверить, что такая добрая душа, как Матильда Кларк, способна на столь страшное преступление.

Имя Уолли Такермана по очевидным причинам всегда оставалось в списке. За два дня до смерти Элеанор он зарегистрировался на стойке больницы, как полагалось всем посетителям. Провел у нее полчаса и отметил уход. Саймон узнал о визите значительно позже, увидев журнал посетителей. В его представлении Уолли оставался подозреваемым, но не главным. Если он собирался отравить Элеанор, зачем было регистрироваться на входе и выходе, оставляя ясное доказательство своего присутствия?

От любительского расследования Саймона отвлек рявкнувший Рэймонд. Содружество пыталось приобщить к делу завещание, составленное Саймоном для Элеанор. Рэймонд возражал лишь потому, что обязан был возразить. Спрятать завещание от присяжных было невозможно. Две недели назад на целодневном слушании по ходатайствам стороны жестко спорили о том, какие документы допустят в качестве доказательств. Защита утверждала, что завещание является конфиденциальным материалом адвокатской работы и защищено профессиональной привилегией. Оно не прошло наследственное производство и не стало публичным документом. Содружество настаивало, что после смерти Элеанор привилегия прекратилась, а значит, Саймон не имел права скрывать завещание. Вопрос был ключевой, обе стороны подали объемные письменные доводы. Свой документ на тридцать страниц Саймон написал лично. Судья Шьям быстро встала на сторону обвинения. Завещание, предварительное медицинское распоряжение и доверенность разрешалось представить присяжным. Рэймонд решению не удивился.

Детектив Барр объяснил, как документы попали к нему, но обсуждать их содержание не собирался. Он не был юристом.

В половине четвертого всем потребовался перерыв, и судья Шьям объявила его до четырех. Зал быстро опустел: публика рванула к туалетам. Саймон остался за столом защиты и наблюдал за людьми. К своему удивлению, заметил Тедди Хаммера — тот, очевидно, пришел присмотреть за происходящим. После того как стоимость имущества Элеанор резко упала, Саймон считал, что Тедди отправится охотиться на добычу покрупнее. Видимо, нет. Возможно, он все еще крутился рядом, рассчитывая вытащить тысяч сто гонораром из того, что осталось. Ну и пусть. Хаосом наследства Элеанор займется кто-нибудь другой. Саймона куда больше тревожили собственные проблемы.

Дерзкая репортерша рванулась к нему и уже собиралась задать вопрос, когда пристав едва не снес ее выставленной рукой.

— Прессе нельзя! Никакой прессы! — прорычал он, отгоняя ее.

Саймон заговорил с Кейси Ноландом.

— Полагаю, орда снаружи все еще в полном составе?

— О да. Их десятки.

— Уже осудили меня?

— Это случилось несколько месяцев назад.

— Спасибо, очень помог.

Детектив Барр вернулся на место свидетеля и ответил на вопросы о водительской истории Элеанор Барнетт и аварии. К делу приобщили копии штрафов и стенограммы судебных заседаний. Эти доказательства не были ни необходимыми, ни особенно относимыми, но Рэймонд упомянул их во вступительной речи, и судья Шьям не увидела вреда в том, чтобы их допустить. Рэймонд не собирался плохо отзываться о мисс Барнетт — пусть покоится с миром.

Когда Кора Кук наконец закончила с детективом Барром, она передала свидетеля для перекрестного допроса. Рэймонд подошел к трибуне с желтым блокнотом и бросил его сверху.

— Детектив Барр, где можно купить таллий?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Не знаю.

— Вы, как сотрудник правоохранительных органов, пробовали его купить?

— Нет. А зачем?

— Даже не знаю. Может быть, чтобы лучше понять орудие убийства. Может быть, чтобы лучше проинформировать присяжных. Может быть, чтобы получить знания, которые пригодятся потом. Я могу придумать несколько причин.

— Извините. Никогда не пробовал.

— Но вы считаете, что мистер Лэтч его купил, верно?

— Я не знаю, как он его достал. Почему бы вам не спросить у него?

— Сейчас вопросы задаю я, детектив. Наверняка вы разговаривали с другими следователями по убийствам, возможно, с токсикологами, возможно, с другими специалистами, чтобы понять, откуда берется этот яд. Верно?

— Это вопрос?

— Это вопрос. Отвечайте, — резко сказала судья Шьям, явно раздраженная самоуверенностью Барра.

— Ну, сразу после вскрытия я разговаривал с токсикологом из криминалистической лаборатории. Мы в общих чертах обсудили таллий, но без конкретики.

— Хорошо. Теперь вернемся к январю. Вы просили мистера Лэтча добровольно отдать вам ноутбуки и настольные компьютеры, верно?

— Да.

— И он отдал?

— Не сразу. Он явно не хотел этого делать.

— По вашему опыту, большинство людей охотно отдают свои компьютеры следователю по убийствам?

— Наверное, можно сказать, что нет.

— В конце концов он передал вам компьютеры?

— Да, после того как я получил ордер. Вы там были, мистер Ласситер. Вся встреча записана на видео.

— Хорошо. А зачем вам понадобились его компьютеры?

— Мы искали доказательства — любые записи или упоминания ядов, прежде всего таллия.

— Кто исследовал компьютеры мистера Лэтча?

— Чарльз Петтигрю, технический аналитик криминалистической лаборатории штата.

— Мистер Петтигрю нашел то, что искал?

— Нет.

— Мистер Петтигрю обнаружил хоть какие-нибудь признаки того, что мистер Лэтч или кто-то другой стирал, чистил или каким-либо способом удалял файлы либо упоминания с любого из компьютеров?

— Нет. Ничего такого не было.

— То есть обыск компьютеров мистера Лэтча не дал ничего, связанного с ядами?

— Верно.

— Вы также изучали телефонные записи мистера Лэтча — и мобильного, и стационарного телефона в офисе?

— Да. Мы получили ордер и забрали эти записи.

— Что искали?

— То же самое. Любые упоминания ядов, смертей от отравления, таллия и тому подобного.

— И что нашли?

— Ничего интересного.

— Ни намека хоть на что-нибудь, отдаленно связанное с ядами вообще и таллием в частности?

— Верно.

— Сколько лет вы служите в полиции Бракстона?

— Одиннадцать.

— И сколько лет из этих одиннадцати вы работаете детективом по убийствам?

— Последние шесть.

— Сколько убийств расследовали?

— Примерно полдюжины. В Бракстоне убийств немного.

— В каком-нибудь из них фигурировал таллий?

— Нет.

— Вы обращались за помощью в полицию штата Виргиния?

— Да. По делам об убийствах мы обычно с ними консультируемся, но официально в этом расследовании они не участвовали.

— Они знали, где можно достать таллий?

— Ну... я не думаю, чтобы полиции штата было известно о других подобных делах об отравлении.

— Они не знали никого, кто мог бы торговать смертельными ядами?

— Если и знали, мне не сказали.

Рэймонд тяжело вздохнул и с разочарованным видом произнес:

— Ваша честь, пока у меня все. Прошу сохранить за мной право снова вызвать этого свидетеля утром.

— Как пожелаете. Заседание откладывается до девяти утра завтра.

Во вторник утром выступали более «важные» свидетели. Все они были врачами с плотным расписанием, поэтому, в отличие от остальных, им не приходилось торчать в коридоре возле зала и терять время. Каждому заранее назначили точный день и примерный час выступления.

Ровно в девять, сразу после того как судья Шьям поприветствовала всех и поинтересовалась у присяжных их общим самочувствием и настроением, доктор Сэмюэл Лилли принес присягу и занял место свидетеля. Кора Кук задала вводные вопросы и установила, что он получил хорошее образование, обладает достаточным опытом и последние четыре года возглавляет медицинский персонал больницы Blue Ridge Memorial. Кроме того, именно он был лечащим врачом Элеанор Барнетт и описал травмы, из-за которых она попала в больницу.

Если без медицинской терминологии, она сильно пострадала в аварии: порезы, синяки и два сломанных ребра, но угрозы жизни не было. Однако из-за возраста ожидалось долгое восстановление. Сверяясь с записями, доктор Лилли рассказал присяжным, что через четыре дня появились признаки другого заболевания, которое он и медсестры приняли за пневмонию: температура, слабость, тошнота, усилившиеся боли. Но состояние оставалось стабильным, срочности никто не видел.

Доктор Лилли познакомился с обвиняемым на следующий день после госпитализации Элеанор и почти ежедневно разговаривал с ним до ее смерти. Он присутствовал, когда обвиняемый предъявил пациентке доверенность и предварительное медицинское распоряжение; Элеанор сидела в кровати, опираясь на подушки. В палате были и другие, включая доктора Коннора Уилкса. Ситуация показалась доктору Лилли необычной, однако обвиняемый подробно объяснил необходимость документов и, что важнее, убедился, что Элеанор понимает, что делает. Ни в какой момент доктор Лилли не почувствовал, что на нее оказывают неправомерное давление или пользуются ее состоянием. В то же время было очевидно: в этой ситуации она следовала юридическим советам своего адвоката, то есть обвиняемого.

Ранее, в приватном разговоре в коридоре, обвиняемый признался доктору Лилли, что ему не по себе от того, что он контролирует медицинские распоряжения пациентки, но больше это было поручить некому. Ни семьи, ни друзей.

Когда состояние Элеанор стало ухудшаться, обвиняемый находился рядом и выглядел искренне встревоженным. Пациентку подключили к аппарату ИВЛ: самостоятельно дышать она не могла. В последние сутки доктор Лилли, доктор Уилкс, еще двое врачей и обвиняемый обсуждали возможные действия. Мистер Лэтч твердо заявил, что не станет принимать решение о прекращении лечения. По его словам, это медицинский вопрос. Когда врачи перестали фиксировать мозговую активность, доктор Лилли решил отключить аппарат ИВЛ. Обвиняемый согласился, но еще раз подчеркнул, что решение медицинское. Через девяносто минут пациентка умерла. Доктор Лилли и его сотрудники единодушно решили, что причиной стала острая вирусная пневмония. Ни на одном этапе они не подозревали отравление.

Во время долгого и методичного перекрестного допроса Рэймонд шаг за шагом провел врача через последние двое суток лечения Элеанор и снова и снова подчеркивал: Саймон Лэтч не хотел участвовать в разговорах о прекращении лечения. Происходящее явно его мучило, и он чувствовал себя не на своем месте.

Когда доктора Лилли отпустили и он вышел из зала, Саймон и Рэймонд знали: лучше его показания быть не могли.

Следующим экспертом стала доктор Дендра Брок, много лет работавшая судебно-медицинским экспертом Содружества. Она была весьма уважаемым патологоанатомом и провела тысячи вскрытий. Преподавала, читала лекции, публиковала десятки статей и даже книгу. Резюме впечатляло. Кора начала стандартные вопросы, призванные подтвердить ее высочайшую квалификацию, но Рэймонд с улыбкой поднялся.

— Ваша честь, если позволите перебить. Защита полностью готова признать, что доктор Брок более чем квалифицирована как эксперт в своей области. Более того, для нас честь, что такой специалист работает в Виргинии, и мы благодарны ей за долгую и выдающуюся государственную службу.

Мисс Кук кивнула и улыбнулась Рэймонду. Судья Шьям улыбнулась обоим.

— Хорошо. Суд признает доктора Брок экспертом в области судебной патологии. Продолжайте.

В явно отрепетированном обмене вопросами и ответами мисс Кук и доктор Брок заложили основу рассказа о вскрытии Элеанор Барнетт. Тело доставили из Бракстона тридцать первого декабря и хранили в холодильной камере до понедельника, четвертого января, когда доктор Брок провела вскрытие. Детектив Роджер Барр предупредил ее о возможном отравлении, и она простыми словами объяснила, насколько важна такая информация для ее работы. Внешних признаков преступления не было, хотя тело покрывали сильные синяки. С первого взгляда она поняла, что синякам несколько дней и они не связаны с причиной смерти. Она прочла записи доктора Лилли и знала, что покойная попала в автомобильную аварию.

Каждое вскрытие по стандартной процедуре записывали на видео и фотографировали. Вскрытие Элеанор длилось два часа десять минут. Саймон и Рэймонд просмотрели запись в его кабинете; Саймон еле выдержал. Он поклялся, что никогда больше такого смотреть не будет.

Рэймонд снова встал.

— С разрешения суда: мы признаем, что Элеанор Барнетт умерла не от пневмонии, а от острого токсического отравления. Мы никогда этого не отрицали и не отрицаем сейчас. Просто нет необходимости заставлять присяжных проходить через все подробности вскрытия. Мы знаем, как она умерла. Причина смерти нам известна.

Судья Шьям согласилась.

— Насколько подробно вы собираетесь в это углубляться, мисс Кук?

— Ваша честь, мы хотим, чтобы присяжные ясно поняли, что именно стало причиной смерти.

— Но защита признает причиной смерти острое токсическое отравление.

— Только немного вводной информации, ваша честь, если позволите.

— Двигайтесь осторожно.

Рэймонд сел на самый край стула, готовый снова возражать.

Доктор Брок не раз выступала в суде и чувствовала себя совершенно свободно. Она отлично знала предмет и удерживала внимание присяжных, почти не прибегая к медицинскому жаргону. Вместе с двумя ассистентами она начала вскрытие с опорожнения мочевого пузыря и отбора образцов мочи. Затем взяли кровь. Покойная почти ничего не ела, но удалось извлечь около одиннадцати граммов проглоченной пищи. Один образец был достаточно крупным для анализа: в нем обнаружились отбеленная мука, белый сахар, обработанный корень имбиря и патока. Кора уже собиралась показать на экране фотографию остатков печенья, когда Рэймонд поднялся и с явным раздражением сказал:

— Ваша честь, серьезно? Обязательно заставлять присяжных на это смотреть?

— Нет. Возражение принимается. Мы поняли, мисс Кук. Двигайтесь дальше.

В моче и крови обнаружили умеренные концентрации необычного вещества, позднее установленного как таллий. Доктор Брок сравнила образцы мочи и крови, взятые у покойной, с образцами, полученными при поступлении в больницу, чтобы доказать: таллий попал в организм уже во время госпитализации. На экране напротив присяжных мисс Кук вывела цветную фотографию печени на лабораторной тарелке — все два фунта тринадцать унций. Средняя человеческая печень весит около трех целых трех десятых фунта, хотя значения различаются, небрежно пояснила доктор Брок. В целом орган был розоватым, но слева виднелись темные пятна — для нее явный признак сильного повреждения печени. Рядом мисс Кук вывела снимок здоровой печени, без пятен. Словно эксперт, беседующий со студентами, доктор Брок объяснила: именно в печени организм перерабатывает большинство лекарств и токсичных веществ, поэтому там они и концентрируются.

Когда две недели назад Саймон смотрел видео вскрытия, ему почти почудилась боль в собственной печени, и он снова поклялся сократить бурбон.

Дальше пошли другие яркие цветные фотографии: микроскопические снимки тканей печени некогда здорового человека и покойной; правая почка весом 1,6 фунта с потемневшими участками, которые, по мнению доктора Брок, доказывали необратимое токсическое повреждение; срезы тканей почки; затем желчный пузырь, а на очереди уже стояла селезенка.

После часа созерцания органов Элеанор присяжным хватило. Рэймонд снова встал, теперь уже откровенно раздраженный.

— Пожалуйста, ваша честь. Мы пытаемся признать очевидное. Мисс Барнетт умерла от токсического отравления. Кто-то ее отравил. Проблема в том, что Содружество судит не того человека.

Если он звучал как заевшая пластинка, то намеренно. Повторяй что-нибудь достаточно долго — и люди в конце концов начнут верить. Коре надоел откровенно выгодный защите характер возражений Рэймонда, и она огрызнулась:

— У нас именно тот обвиняемый, ваша честь.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала судья Шьям, подняв обе руки. — Сколько еще с этим свидетелем?

Кора потеряла самообладание.

— О, не знаю, судья. Я не понимала, что у нас есть ограничение по времени.

— Ограничения нет, мисс Кук. Просто этим свидетелем вы уже доказали то, что требуется, и защита с этим согласилась. Можно двигаться дальше?

— Конечно.

Доктор Брок описала порядок отбора биологических жидкостей и образцов тканей, их маркировки и хранения, а затем доставки в лабораторию в Бетесде, с которой она предпочитала работать. На следующий день после вскрытия специальный курьер отвез образцы в лабораторию. На каждом этапе документально подтверждалась непрерывность цепочки хранения и передачи образцов.

Рэймонд не раз повторил:

— Ваша честь, мы не ставим под сомнение цепочку хранения. Мы вообще не спорим ни с чем, что относится к причине смерти.

Доктор Генри Ростер был судебным токсикологом, услугами которого доктор Брок пользовалась всякий раз, когда он был свободен. Вместе они работали по нескольким делам об отравлении, хотя, к счастью, такие преступления встречались редко. Резюме доктора Ростера было не тоньше резюме доктора Брок, и Рэймонд не хотел иметь с ним никакого дела. Он вежливо признал свидетеля «выдающимся» токсикологом и объявил, что готов верить всему, что тот скажет.

Доктор Ростер начал с предупреждения: посмертный анализ лекарств и ядов чрезвычайно сложен и включает множество аналитических методов, применяемых в специализированных токсикологических лабораториях. После долгого объяснения того, насколько трудна эта работа, Рэймонд наконец вмешался.

— Ваша честь, не хочу быть назойливым, но защита еще раз готова признать: анализ этого уважаемого исследователя вне всяких сомнений доказывает, что мисс Барнетт умерла от острого токсического отравления.

— Возражение отклоняется. Посмотрим, к чему мы придем.

Выступать перед присяжными доктор Ростер умел хуже доктора Брок. Он начал с того, что самые распространенные скрининговые тесты на лекарства и наркотики используют методы под названием «иммуноанализы». Поскольку, вероятно, только трое в зале вообще слышали это слово, мисс Кук нажала кнопку, и оно появилось на большом экране. В напечатанном виде понятнее не стало. Ростер попытался объяснить. Иммуноанализы — это тесты, в которых антитела используются для выявления реакций на подозрительные вещества. Что такое антитело? Белок, вырабатываемый организмом для защиты от антигена. А что такое антиген? Любое чужеродное вещество, попавшее в организм и стимулирующее выработку антител.

Саймон посмотрел на присяжных. Из двенадцати четверо имели высшее образование, двое не окончили школу. Трое были пенсионерами, двое безработными, одного сократили с работы водителем погрузчика. В целом группа была достаточно начитанной и сообразительной и до сих пор слушала внимательно. Ростер уже их потерял.

Теперь он объяснял четыре варианта интерпретации скринингового теста: истинно положительный результат, ложноположительный, истинно отрицательный и ложноотрицательный. Он говорил и говорил, изо всех сил пытаясь быть интересным, прекрасно понимая, что тема почти непостижима. Присяжные один за другим стали оглядываться, будто искали кого-нибудь, кто их спасет. Рэймонд решил не помогать. Он уже несколько раз пытался ускорить дело, но Ее Честь всякий раз останавливала его.

Мисс Кук постаралась оживить происходящее новыми цветными слайдами, и доктор Ростер понемногу начал выбираться из болота скуки. Но окончательно утонул, когда пришлось столкнуться с «хроматографическим обнаружением». Простите, но без этого термина было не обойтись. И нормально объяснить его меньше чем за пять минут тоже невозможно. Это аналитическая процедура, с помощью которой разделяют химические соединения и лекарственные вещества.

Спасла всех судья Шьям.

— Мисс Кук, уже двенадцать десять, и присяжные готовы к обеду. Сколько еще у вас с этим свидетелем?

По тону было ясно: этот свидетель уже сказал достаточно.

— Совсем немного, ваша честь. Меньше десяти минут.

— А вы, мистер Ласситер? Сколько займет ваш перекрестный допрос?

— Мой допрос? Черт, судья, я все это время пытаюсь согласиться со всем, что говорит эксперт, — во всяком случае с той малой частью, которую понимаю.

Ответ был остроумным, хотя не сказать чтобы невероятно смешным. Но в напряженной обстановке переполненного зала малейшая попытка пошутить или поддеть часто вызывала взрыв смеха. Публика расхохоталась и загудела, с наслаждением выпуская пар. Судья Шьям тоже оценила шутку и улыбнулась, пока не пришло время восстанавливать порядок. Она постучала молотком.

— Хорошо. Закончим с этим свидетелем и пойдем обедать.

Рэймонд любил перебрасываться репликами с высокообразованными и эрудированными экспертами перед присяжными из простых людей, которые не всегда обладали такой же подготовкой.

— Итак, доктор Ростер. Я живу в городе Бракстон, население тридцать тысяч, как и мой клиент Саймон Лэтч. Допустим, у меня в сарае завелись крысы и я хочу от них избавиться. Куда мне пойти, чтобы купить таллий?

— Никуда. Таллий в этой стране не продается.

— Почему?

— Его производство запретили много лет назад. Какое-то время он законно использовался в средствах от крыс и мышей, но потом прекратили и это.

— Почему его убрали из крысиного яда?

— Потому что слишком много домашних животных его съедали и погибали.

— Он очень опасен, верно?

— Да, чрезвычайно.

— Почему?

— Если простыми словами: у него нет вкуса, запаха и цвета, и он смертелен.

— Вообще-то, доктор Ростер, у таллия долгая и мрачная история как излюбленного яда убийц, верно?

— Такова легенда, сэр. Не уверен, что это научно доказано. Это немного за пределами моей области.

— Справедливо. Вы работаете в одной из ведущих лабораторий страны, верно?

— Нам хотелось бы так думать, да.

— И ваша лаборатория хранит запасы различных ядов, токсинов и тому подобного?

— Да. Для нашей работы это необходимо.

— Сколько их?

— Не знаю. Сотни. У нас есть отдел снабжения, который только и занимается тем, что разыскивает и ставит на учет химические соединения, запрещенные наркотики, токсины, яды — разумеется, с разрешения Управления по контролю за продуктами и лекарствами США.

— То есть у вас есть запас таллия?

— Да.

— Откуда вы его получаете?

Доктор Ростер секунду подумал и пожал плечами.

— Я не готовился отвечать на этот вопрос, сэр. Если дадите мне час, я могу связаться с лабораторией и выяснить.

— Не стоит. Откуда вообще берется таллий?

— Это металл, который встречается непосредственно под земной корой и извлекается как побочный продукт при добыче других металлов, например цинка и меди.

— Хорошо. Допустим, я хочу кого-нибудь отравить и решил использовать таллий. Где мне его найти?

— У меня нет такого опыта, сэр.

— Но если десятилетиями он считается излюбленным ядом убийц и здесь, и за границей, значит, кто-то где-то должен знать, где его достать, верно?

Доктор Ростер снова пожал плечами, словно подыгрывал.

— Полагаю, да.

— И с кем бы вы связались, чтобы поспрашивать? С чего начали бы поиски маленькой коробочки таллия?

— Сэр, повторяю, это вне пределов моих знаний и опыта.

— Странновато получается, доктор. Вы — один из ведущих судебных токсикологов страны, если не мира, — и понятия не имеете, куда пойти или кому позвонить, чтобы купить таллий. Именно это вы сообщаете присяжным?

— Пожалуй, да, мистер Ласситер. Я бы не знал, кому звонить.

— Тогда каким образом провинциальный адвокат из Бракстона, штат Виргиния, честный человек, который никогда в жизни не слышал о таллии, должен был догадаться, как заполучить идеальный яд?

— Полагаю, вам придется спросить у него.

— Вы что-то перепутали, сэр. На месте свидетеля сидит не он. Сидите вы. Можете ответить на мой вопрос?

— Не могу.

— Так я и думал. Вы говорите, что работаете судебным токсикологом двадцать семь лет. Сколько раз вы давали показания по делу об убийстве, где использовали таллий?

— Дважды. Это третье.

— Где было первое?

Кора Кук поднялась.

— Ваша честь, возражение. Не относится к делу. Мы действительно собираемся снова разбирать старые дела, которые не имеют абсолютно никакого отношения к этому?

Судья Шьям еще не успела ответить, как Рэймонд прогремел:

— Минутку, судья. Это перекрестный допрос! Я имею право исследовать всевозможные не относящиеся к делу вещи. Содружество этим уже вовсю занималось.

Судья Шьям терпеливо сказала:

— Пока возражение отклоняется. Но пределы существуют, мистер Ласситер.

Рэймонд уставился на Ростера так, словно только что поймал его на лжи.

— Где было первое дело, сэр?

— Огайо, 1998 год.

— Дело Макгрегора, верно? — спросил Рэймонд, глядя при этом на присяжных, словно говорил: «Видите, какой я умный?»

— Кажется, да. — Ростер вдруг понял, что Рэймонд знает старое дело не хуже него, и добавил: — Да, Макгрегор.

— И его признали невиновным, верно?

— Верно.

— А где мистер Макгрегор взял яд, таллий?

— Обвинение утверждало, что он украл его из лаборатории в Цинциннати, но, насколько я знаю, это так и не доказали.

Рэймонд развернулся к своему месту и громко сказал:

— Невиновен. Невиновен по всем пунктам.

Дружелюбный судебный пристав вывел Саймона через боковую дверь, и он покинул здание еще до того, как Рэймонд вышел к репортерам на парадные ступени со своими обычными шуточками и «без комментариев». К этому времени журналисты уже поняли: ничего хоть сколько-нибудь относящегося к делу он не скажет. И все же они стадом двинулись за ним по тротуару, снимая фото и видео, которые выглядели точь-в-точь как сделанные в понедельник. На все банальные вопросы Рэймонд отвечал так, чтобы не сказать ровным счетом ничего.

Тем временем Саймон, натянув зеленую кепку John Deere, забрался на переднее пассажирское сиденье черного Chevy Impala — явно служебного — и умчался прочь; за рулем сидела Лэнди. Когда здание суда исчезло из виду и хвоста вроде не было, он выпрямился и спросил:

— Ну и как, по-твоему, все прошло?

— Вообще-то утро было довольно скучное. Рэймонд правильно делает, что соглашается с врачами. Его постоянное «Да, ее отравили, но не мой клиент» доходит до присяжных. Прокурор не особенно впечатляет.

— Они редко впечатляют.

— Тебя не возбудили ее леопардовые туфли с открытой пяткой?

— Нет. Выглядят нелепо.

Лэнди закатила глаза.

— Зато мужчинам-присяжным явно нравятся.

— Куда мы едем?

— Тут недалеко от пляжа есть ресторан морепродуктов. Темный и тихий.

— Ты часто здесь работаешь?

— Пара дел в год. Сейчас опрашиваем свидетелей по делу о сговоре на торгах. Скука смертная. Жизнь агента ФБР — не всегда перестрелки и погони.

— Ты сегодня ночью здесь?

— Это приглашение?

— Постоянное.

— Посмотрю, смогу ли тебя впихнуть в расписание. Дела̀но не нравится твое жюри.

— Расскажи про Дела̀но.

— Мой напарник по этому делу. Сегодня утром посмотрел первые два часа и знает свое дело. Четыре года работал в офисе федерального защитника, много выступал в процессах. Говорит, жюри не на твоей стороне. Первое впечатление вышло плохим: жадный адвокат увидел возможность воспользоваться уязвимой клиенткой, у которой нет семьи.

— Ты согласна?

— Я видела только первую половину утра, а Делано и я днем здесь не задержимся. Работа зовет. Но завтра будем то появляться, то исчезать. Просто пытаемся помочь, Саймон.

— Спасибо, но ты не ответила. По-твоему, присяжные уже против меня?

— Их, как всегда, трудно читать. И не все доказательства еще представлены. Я бы сказала — пятьдесят на пятьдесят.

Саймон глубоко вдохнул и дал словам улечься. Через мгновение сказал:

— Я не воспользовался своей клиенткой. Я на всем этом не заработал ни цента. Наоборот, потерял все.

— Знаю. Я на твоей стороне. Но клиентка умерла, а печенье купил ты.

Во вторник в два часа дня Содружество вызвало следующим свидетелем доктора Коннора Уилкс. Кора Кук быстро установила, что последние три года та была генеральным директором больницы и до смерти мисс Барнетт несколько раз встречалась с обвиняемым. Доктор Уилкс описала день, когда мистер Лэтч пришел к ней в кабинет с новой доверенностью и предварительным медицинским распоряжением и попросил проверить документы. Он ушел, она их прочла, затем отправила копии юристу больницы. Тот счел документы составленными нормально, но подчеркнул: доктор Уилкс вместе с врачами обязана убедиться, что на пациентку никто не давит.

Доктор Уилкс поговорила с врачами и медсестрами; некоторые относились к происходящему с подозрением и не хотели быть свидетелями подписания. Однако было очевидно, что других членов семьи рядом нет.

Вместе они пришли в палату мисс Барнетт, где уже находился мистер Лэтч. Он раздал копии документов и ответил на все вопросы. Медленно, вдумчиво, предложение за предложением объяснил содержание своей клиентке. Несмотря на лекарства, мисс Барнетт была в ясном сознании и, похоже, даже наслаждалась вниманием. По меньшей мере дважды мистер Лэтч предлагал отложить подписание на будущее. Однако пациентке было восемьдесят пять, она лежала в больнице, и все решили не тянуть. Она подписала документы, а мистер Лэтч оставил копии для больницы.

Да, подписывать такие бумаги в больнице было определенно необычно, и доктор Уилкс могла вспомнить лишь один похожий случай. Но с учетом обстоятельств она не видела ничего неправильного. Пациентке нужны были и предварительное распоряжение, и доверенность, и она понимала, что делает.

Когда состояние Элеанор начало стремительно ухудшаться, обвиняемый несколько раз приезжал в больницу и встречался с медицинской командой. Его явно беспокоило лечение; он часто говорил с врачами и медсестрами. Решение отключить мисс Барнетт от аппарата ИВЛ он принимать отказался. Не раз повторил, что это медицинский вопрос. В 10:02 утра 30 декабря констатировали ее смерть.

Примерно через час доктор Уилкс приняла звонок детектива Барра.

На перекрестном допросе Рэймонд настойчиво возвращался к главному в ее показаниях: ни разу Саймон Лэтч не выглядел человеком, который хоть сколько-нибудь стремится участвовать в последних решениях о лечении клиентки. Он не хотел оказаться в этой роли, просто больше было некому.

Закрепив этот момент, Рэймонд застал доктора Уилкс врасплох вопросом, просматривала ли она когда-нибудь журнал регистрации посетителей у стойки внизу. Нет, не просматривала. Он передал ей толстую распечатку и попросил найти 22 декабря прошлого года.

Она нашла записи за этот день.

— Хорошо, сэр, вижу.

Театрально посмотрев на присяжных, Рэймонд спросил:

— А теперь видите запись о человеке по имени Джерри Корсак за эту дату?

— Да. Он зарегистрировался в пять тридцать пять вечера, чтобы навестить мисс Барнетт, и пробыл около двадцати минут.

— Вы с ним встречались?

— Нет, я обычно не встречаю посетителей.

— Разумеется. Вы знаете, кто он?

— Позднее мне сообщили, что он пасынок мисс Барнетт.

— Именно. Теперь, пожалуйста, откройте 26 декабря, примерно четыре часа дня. Видите запись о мистере Уолли Такермане?

Она перелистала страницы, пробежала глазами строки и наконец ответила:

— Да, похоже, зарегистрировался в четыре одиннадцать.

— К какому пациенту?

— К Элеонор Барнетт. Пробыл около пятнадцати минут и ушел.

— Спасибо. А теперь, доктор Уилкс, больница ведет учет подарков, цветов, конфет, открыток и тому подобного, которые доставляют в палаты?

— Нет. Насколько мне известно, ни одна больница не способна вести учет всего этого.

Рэймонд считал необходимым ввести в процесс имена Джерри Корсака и Уолли Такермана. Позднее пригодится напомнить, что у Элеонор были и другие посетители. Возможно, были и другие подозреваемые.

Владельцем и директором похоронного бюро Cupit & Moke был Дуглас Грегг — приятный пожилой джентльмен, десятилетиями бальзамировавший покойников Бракстона. Если у него и был костюм не черного цвета, никто его в таком никогда не видел. Он вышел к свидетелям в своем лучшем одеянии похоронного директора и выглядел до смерти перепуганным.

Он показал, что впервые встретил обвиняемого 29 декабря, за день до смерти мисс Барнетт, когда мистер Лэтч зашел поздороваться и уточнить насчет ее похоронного полиса. Он показал мистеру Греггу предварительное медицинское распоряжение с указанием, что после смерти ее следует немедленно кремировать и похоронить на кладбище Итернал-Спрингс рядом с покойным мужем. На следующий день он позвонил и сообщил, что она умерла.

Кора Кук передала свидетелю копию телефонных записей его конторы. 30 декабря в 10:49 мистер Грегг получил звонок от обвиняемого: мисс Барнетт только что умерла, и к больнице следует как можно скорее отправить катафалк, как только тело будет выдано. В его профессии это было вполне обычным делом. После того как тело доставили в Cupit & Moke, появился детектив и остановил подготовку к кремации.

Примерно через месяц мисс Барнетт наконец похоронили рядом с покойным мужем — не кремируя.

Всего сорок семь минут от официального времени смерти до звонка в похоронное бюро. Обвинение будет снова и снова повторять эту хронологию до самого конца процесса, доказывая, что обвиняемый спешил кремировать тело и тем самым уничтожить следы отравления.

На перекрестном допросе Рэймонд попытался добиться от мистера Грегга признания, что сорок семь минут — не что-то необычное, но тот не поддался. Обычно, прежде чем ему звонили из больницы или семья, проходило несколько часов.

— Он действительно казался очень торопливым, — сказал мистер Грегг.

Присяжный номер четыре в первом ряду был крепким орешком. Найджел Адкок, сорока восьми лет, районный торговый представитель сталелитейной компании, женат, трое детей, католик; наверное, одет лучше всех семерых мужчин в жюри. Саймону он не понравился с первого взгляда, и во время отбора Саймон хотел его убрать, но Рэймонду пришлось тратить отводы на других. Адкок пытался освободиться от обязанностей присяжного, уверяя, что у него слишком много сделок, он много ездит и вообще человек занятой, а начальник не поймет, если он потеряет неделю в суде. Судья Шьям сочувствия не проявила и отпустить его отказалась.

К вечеру вторника Саймон уже достаточно насмотрелся на свое жюри украдкой и решил, что умеет его читать — или, по крайней мере, ему так казалось. И он был уверен: Адкок уже все решил и помощи от него не будет. Саймон передавал записки Рэймонду и Кейси; те тоже наблюдали.

Последний свидетель дня был для обвинения рискованной ставкой. Вызывая Матильду Кларк, мисс Кук надеялась доказать, что обвиняемый сам напечатал завещание Элеонор и изо всех сил старался скрыть это от секретаря. Поведение выглядело крайне подозрительно. Единственное разумное объяснение — он хотел спрятать документ до тех пор, пока не наступит время наследственного производства.

Матильда выглядела великолепно — загорелая, подтянутая, с новой стильной стрижкой и дизайнерской оправой, которой Саймон прежде не видел. Но с того момента, как она поклялась говорить правду, явно давала показания неохотно, словно последнее, чего ей хотелось, — помогать обвинению против бывшего начальника.

Мисс Кук провела ее через вводные вопросы: двенадцать лет у Саймона, рутинная юридическая работа с упором на банкротства, сотни завещаний, обычная повседневность маленькой городской конторы. Голос Матильды сорвался, глаза увлажнились — она явно ненавидела необходимость сидеть здесь и помогать прокурорам.

Элеонор Барнетт она помнила очень хорошо, как и их первые телефонные разговоры. Милая женщина, без семьи. Матильда собрала у нее основные сведения для клиентской анкеты, а позднее проверила, что у той действительно была приличная пенсия и не было долгов. Но обсуждать финансы с секретарем мисс Барнетт отказалась.

Обман начался сразу же, едва клиентка ушла из офиса. Обычно Матильда брала анкету, заполняла пропуски, за несколько минут печатала трехстраничное завещание и ждала неделю-другую, пока клиент вернется подписать его у мистера Лэтча. Уже много лет это стоило 250 долларов. С мисс Барнетт все было иначе: Саймон оставил записи у себя и сказал, что с ней могут быть сложности. Придется подождать несколько недель. И так далее.

27 марта Матильда взяла выходной — у нее был день рождения. Саймон встретился с мисс Барнетт, чтобы подписать завещание, и привлек двух сотрудников соседнего офиса в качестве свидетелей. Матильда узнала о подписании и в лоб спросила Саймона, составлял ли он для клиентки завещание.

Он солгал и сказал, что нет. Матильда снова вытерла глаза — предательство доверия явно ранило ее. Нет, за все годы работы с Саймоном она не могла вспомнить ни одного завещания, которое он когда-либо печатал сам. Все формы были у нее в компьютере, и она могла за секунды выдать аккуратный индивидуальный документ.

В следующие недели она несколько раз расспрашивала его о мисс Барнетт. Дело оставалось открытым, а Матильда держала файлы под жестким контролем. Саймон всякий раз уклонялся. Еще одно предательство, еще слезы.

Саймон был под большим давлением. Брак разваливался, и он фактически жил в офисе. От Матильды он старался это скрыть, но секретари имеют привычку знать все. Как адвокат, он едва держался на плаву. Работал много, сидел допоздна, но в маленьком городе это была тяжелая рутина. Весной и летом еще как минимум семь клиентов наняли Саймона составить простые завещания, и все делалось как обычно. Цена по-прежнему была 250 долларов.

Когда Элеонор пострадала в автокатастрофе и попала в больницу, Матильда навестила ее по меньшей мере три раза, дважды приносила домашние брауни вместе с имбирным печеньем из Tan Lu’s. Саймон объяснил, что водил Элеонор туда обедать и ей очень понравилось печенье. Матильда была уверена: ни брауни, ни печенье никто никак не трогал до того, как она доставила их в палату. Посещения были дружескими, но короткими. Элеонор никогда не проявляла особого интереса к Матильде.

Кора передала свидетелю документ с пометкой «ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 8» и спросила, видела ли та его прежде. Это было завещание, подготовленное Саймоном, подписанное Элеонор Барнетт и засвидетельствованное Тони и Мэри-Бет Ларсон 27 марта прошлого года. Матильда ответила, что да, копию ей показывали несколько недель назад.

Кора спросила:

— За двенадцать лет работы секретарем обвиняемого вы когда-нибудь готовили завещание, похожее на это?

— О нет. Мы никогда не делали ничего подобного. Оно довольно сложное, со всеми этими трастами и прочим. Саймон не был налоговым адвокатом или специалистом по наследству и никогда на это не претендовал. Мы делали простые завещания.

— Какова была почасовая ставка мистера Лэтча за юридическую работу?

Она слегка пожала плечами, хмыкнула и сказала:

— Не уверена, что она у нас вообще была. Он почти не работал по часам. За банкротства, сделки с недвижимостью, небольшие уголовные дела в городском суде — наши обычные дела — брал фиксированную сумму. Иногда пытался выставлять по триста долларов в час, но клиент обычно возмущался, и они договаривались ниже.

— В этом завещании предусмотрено пятьсот долларов в час. Для города вроде Бракстона это обычная ставка?

— О, я не знаю, сколько берут другие фирмы. Но Саймону столько никогда не платили.

— Вам это кажется чрезмерным?

— Не могу сказать.

— Вы занимались счетами, верно?

— Да, и бухгалтерией.

— Как часто обвиняемый выставлял по пятьсот долларов в час и действительно получал столько?

Она задумалась на секунду, хотя ответ был очевиден.

— Не припомню такого дела.

После четырех дней трезвости Рэймонду понадобилось выпить. Адвокаты отправились в одно из любимых заведений Маршалла Граффа, заказали коктейли и устрицы. Сели в углу спинами к залу и принялись заново разбирать показания за день.

Рэймонд считал выступление Матильды ничейным. Оно породило подозрения и изобразило Саймона скрытным типом, который что-то замышляет, но что именно? Составил для клиентки совершенно законное завещание? Где тут преступление? Его судят за убийство, а не за ложь секретарю. Ничто из сказанного Матильдой не доказывало, что он отравил Элеонор Барнетт. Да, чертово печенье купил он, но в больницу его доставили без яда. И он рассчитывал получать за работу более высокую почасовую оплату — тоже не преступление. Если бы это было незаконно, обвинение предъявили бы всем адвокатам страны.

Кейси по привычке не соглашался с Рэймондом. По его мнению, показания навредили, потому что Матильда выглядела искренне преданной и искренне обманутой начальником. Две женщины-присяжные явно ей сочувствовали.

Саймон был рад, что Тилли не причинила большего вреда. Она знала множество секретов, в том числе сколько раз он просто совал наличные гонорары в карман, не проводя их по книгам. Правда, почти всегда делился незадекларированными деньгами с ней. Но, как ни крути, это было мелкое уклонение от налогов. «Все адвокаты так делают», — любил говорить Саймон. Тилли могла описать контору такой, какой та была на самом деле: заложенный по уши конвейер дешевых банкротств и другой будничной юридической рутины, практика, которая едва держалась на плаву. Могла показать бывшего начальника человеком, жившим не по средствам и отчаянно нуждавшимся в крупных гонорарах.

Через час обсуждений, после двух мартини и дюжины устриц, Саймон оставил их и вернулся в темный одинокий гостиничный номер. Лэнди прислала сообщение: заглянуть ради чего-нибудь приятнее сегодня не сможет. Может, завтра вечером. Вероятно, тренируется с Делано, кто бы он ни был.

В восемь вечера Саймон позвонил Поле, поздоровался с семьей. Он представлял, как она, Бак, Дэнни и Джейни сидят после ужина за кухонным столом, возможно, делают уроки и проводят свой вечерний разговор по громкой связи с отцом, обвиняемым в убийстве. Саймон прошелся по очередности свидетелей за день и дал свою оценку каждому. Адвокаты настроены бодро. Присяжные внимательно слушают. Судья беспристрастна и справедлива. Зал по-прежнему полон зрителей. К пятнице процесс должен закончиться. Нет, результат он предсказывать не станет.

Саймону удалось говорить уверенно — или хотя бы убедительно притворяться, — но это давалось тяжело. Он не мог избавиться от кошмарной картины: дети узнают, что их отца признали убийцей. Они ничем не заслужили такой боли.

Как и он сам.

Вместо встречи с Лэнди Саймон лег один около десяти. Время не имело значения: сна все равно не было. Лэнди не помогла, когда в 11:17 позвонила и сказала:

— Нам надо поговорить.

— Хорошо. Мы разговариваем.

— Думаешь, кто-нибудь может слушать?

Последние полгода Саймон жил с предположением, что кто-то всегда слушает или следит за ним в сети.

— Не знаю. Черт, ты же ФБР.

— На Броднакс-роуд есть Best Western, недалеко от центра. Встретимся в холле в полночь.

— Значит, загадочно.

— Ты не поверишь.

— Уже еду.

В холле никого не было. Даже портье куда-то исчез. Саймон поднялся за Лэнди на два этажа в ее номер. Она заперла дверь и на цепочку, и на замок. Ноутбук стоял раскрытым на маленьком столике.

— Мы проследили за Матильдой Кларк после того, как она вышла из суда.

— Не знал, что ты работаешь по моему делу.

— Не работаю. Просто услуга.

Она нажала клавишу.

— Она ездила туда-сюда, петляла, вела себя подозрительно — словно проверяла, не следит ли кто за ней. Наконец остановилась у Hampton Inn примерно в полумиле отсюда.

На темной записи Матильда стояла в холле и разговаривала с мужчиной, лица которого рассмотреть не удавалось. Потом оба исчезли.

— Номер 220. Последние три ночи там живет некто Джерри Корсак. Лучше сядь.

Саймон сел.

После еще пяти часов без сна он принял душ, надел тот же костюм и рубашку, что были на нем в понедельник, доехал до Balfour Hotel и на рассвете вошел в холл. Рэймонда и Кейси нашел в переговорной бизнес-центра: они трудились над высоким термосом кофе. Рядом стояло нетронутое блюдо с выпечкой.

Рэймонд, красноглазый и измотанный, но без похмелья, сказал:

— Ладно, слушаем.

Саймон достал из портфеля блокнот и посмотрел на записи, над которыми корпел последние шесть часов.

— Впервые я встретил Элеонор десятого марта прошлого года у себя в офисе. Она упомянула двух пасынков, Клайда и Джерри Корсаков, но настаивала, что не оставит им ничего. Я убеждал ее оставить каждому по сто тысяч наличными, чтобы не было проблем.

— Хорошая попытка, — сказал Рэймонд с видом всезнайки.

— Спасибо. Завещание она подписала, жизнь пошла дальше. Пятнадцатого июня Клайд приехал в город и избил Уолли Такермана у него в офисе. Другая история. Брата Джерри все еще никто не видел. Прошло несколько недель. Примерно тогда я заметил, что Матильда стала хорошо выглядеть. Худела, каждое утро ходила в спортзал, ела всякую зелень, стала лучше одеваться. Такое у нее бывало: от одного плохого бойфренда к другому. Она годами искала своего мистера Правильного.

— Ты к ней когда-нибудь приставал? — спросил Рэймонд.

— Не твое дело. Но нет.

— Чем стройнее становилась, тем была веселее, и я решил, что появился новый мужчина. До этого было несколько серьезных романов, и я давно научился не расспрашивать. Мой брак летел к чертям, обсуждать его не хотелось. Личную жизнь мы держали при себе. Но перемена стала настолько очевидной, что я не раз хотел спросить, а потом прикусывал язык. Видимо, примерно тогда, прошлым летом или осенью, она и познакомилась с Джерри Корсаком.

Рэймонд сказал:

— Его брат — головорез. А этот какой?

— Гораздо приличнее. Симпатичный, хорошо одет, на вид лет пятьдесят. Я встречал его всего раз. В декабре, когда Элеонор лежала в больнице, он приехал в город и зашел в офис. Сказал, что навещал свою «маму», как он ее называл. Я понятия не имел, что он еще и с Матильдой встречается.

— Ты не знаешь, что встречается.

— Нет, не знаю. Но теперь все выглядит подозрительно. В начале года, после обвинения, практика высохла, и мне пришлось расстаться с Матильдой. Тогда она сказала, что едет в Сарасоту или куда-то туда, жить у подруги.

— И с тех пор вы не разговаривали?

— О, разговаривали, несколько раз. Мы старые друзья. Двенадцать лет вместе работали.

Рэймонда раздражало это отступление.

— Все это очень интересно, но ничего, черт побери, не меняет. Мы посреди процесса по убийству и только сейчас узнаем такое. Нельзя попросить тайм-аут, чтобы гоняться за твоей бывшей секретаршей и выяснять, с кем она спит. Это ничего не доказывает.

Кейси хотел возразить, но спорить было не с чем. Во время процесса слишком поздно обнаруживать новые доказательства, которые лишь потенциально могут иметь значение. Если Саймона осудят, возможно, на апелляции удастся указать на другого подозреваемого. Если оправдают — ему уже будет все равно.

Рэймонд жевал круассан, рассыпая крошки по столу. После долгого молчания в напряженной комнате он сказал:

— Ладно, мальчики. Это захватывающе, но сейчас ведет в никуда. По крайней мере посреди процесса. Впереди целый день показаний и свидетели, которых надо допрашивать. Разберемся позже. Не отвлекаемся.

Кейси посмотрел на Саймона.

— Думаешь, Матильда и Джерри стоят за отравлением?

— На данный момент они подозреваемые номер один.

— Потом, мальчики, — проворчал Рэймонд. — Не отвлекаемся.

По обыкновению Содружество выдало повестки большему числу свидетелей, чем действительно собиралось вызывать. Одним из них был Уолли Такерман.

Оригинал завещания Элеонор, которое Уолли подготовил за два месяца до того, как Саймон напечатал свое, загадочным образом исчез. Считалось, что документ должен был лежать среди других важных бумаг, но детектив Роджер Барр его не нашел. Получив повестку, Уолли был обязан явиться для дачи показаний и получил указание принести копию завещания из своего архива. Он ее не принес.

Рэймонд и Кейси спорили, станет ли обвинение вообще вызывать Уолли. В среду утром, продолжая представлять свою версию, Кора Кук объявила:

— Ваша честь, Содружество вызывает мистера Уолтера Такермана.

Прошло несколько минут, пока пристав нашел Уолли в коридоре и привел в зал. Тот занял свидетельское место и поклялся говорить правду. Тщательно взвешивая слова, рассказал историю своих отношений с Элеонор Барнетт. Вдова без детей, которой нужно простое завещание. Точно та же история, которой через два месяца она накормила Саймона. Он почти восхищался ее воображением, тщательностью и способностью все разыграть.

Большая часть показаний Уолли формально подпадала под возражение как пересказ чужих слов: он повторял сказанное умершей. Но ни одна сторона не возражала, потому что обе хотели, чтобы присяжные услышали рассказ. Обвинение пыталось доказать, что видимость большого состояния мотивировала обоих адвокатов, Уолли и особенно Саймона, жадностью. При таких активах требовалось более сложное завещание, которое принесло бы хорошие гонорары. Защита хотела, чтобы Уолли изобразил Элеонор чудаковатой старухой, которая продолжала грезить о давно потерянном богатстве.

Кора спросила:

— И она подписала подготовленное вами завещание седьмого января прошлого года, верно?

— Верно.

— Что случилось с оригиналом?

— Оригинал всегда остается у клиента. У меня была копия.

— Ее оригинал не найден. Есть представление, где он может находиться?

Уолли мельком посмотрел на Саймона и спокойно ответил:

— Нет.

— Где ваша копия?

— В моем офисе. В Бракстоне.

— Сегодня вы должны были принести ее в суд.

— Я отказываюсь.

— На каком основании?

— На том, что это материал моей адвокатской работы и потому защищен привилегией. Завещание не прошло наследственное производство и не является публичным документом. Мне не предъявлено никакого обвинения. Следовательно, материалы моей адвокатской работы раскрытию не подлежат.

— Ваша честь, прошу суд обязать свидетеля представить копию завещания Элеонор Барнетт, которое он подготовил.

Судью Шьям заранее ввел в курс дела ее помощник, поэтому она не колебалась.

— В просьбе отказано. Завещание не прошло наследственное производство и, возможно, вообще никогда не станет публичным. Следовательно, оно по-прежнему считается материалом адвокатской работы и защищено привилегией. Продолжайте.

Уолли снова посмотрел на Саймона и чуть кивнул, словно говорил: Я прикрою тебя. Ты прикрой меня.

Грязный маленький секрет о подарке Уолли самому себе в 485 тысяч долларов останется похороненным.

Кора была раздосадована, но самообладание сохранила. Спросила, может ли Уолли в общих чертах объяснить, как по его завещанию распределялись бы деньги Элеонор. Он пустился в многословное описание трастов и бенефициаров, но постоянно насмехался над самой мыслью, что деньги вообще существуют. Отстоял пункт о 750 долларах за час собственной работы. Да, ставка высокая, но работа будет сложной. Кроме того, наследственные адвокаты в Вашингтоне и Нью-Йорке брали еще больше. Даже прямо здесь, в Вирджиния-Бич, была крупная фирма, где юристы выставляли по тысяче долларов в час. Порой Уолли почти убеждал, что 750 долларов — минимальная зарплата.

Саймона это забавляло, и он дал Уолли понять. Когда-нибудь, хочется верить, они смогут посмеяться над всем этим за кружкой пива.

Во время перерыва Рэймонд, Кейси и Саймон обсуждали, как вести перекрестный допрос Уолли.

Саймон сказал:

— Оставьте его в покое. Он нам ничем не навредил.

— А его попытка урвать почти полмиллиона? — спросил Кейси.

— Не трогай. Нам это не поможет.

Когда в январе Клемент Гелли согласился стать временным управляющим имуществом Элеонор Барнетт, судья Пойнтер практически гарантировала ему, что в уголовное дело его не втянут. Клемент вовсе не хотел давать показания против Саймона Лэтча, адвоката, которого уважал и которому симпатизировал. Теперь он оказался по уши в этом деле и даже получил повестку. Пытаясь не выходить к свидетелям, он подал ходатайство. Его отклонили. Он умолял судью Пойнтер освободить его от обязанностей управляющего, но она отказала. Извинилась за всю эту кашу, однако сказала, что выбора нет: ни один другой адвокат в Бракстоне близко к делу не подойдет.

Клемент поклялся говорить правду и сел в свидетельское кресло с твердым намерением отвечать ровно настолько, насколько необходимо. Если получится, не скажет ничего, что повредит защите Саймона.

Опираясь на налоговые записи по недвижимости, банковские выписки и квартальные уведомления Rumke-Brown, он быстро изложил стоимость имущества мисс Барнетт. Дом был свободен от долгов и в прошлом году оценивался в 292 тысячи долларов. На текущем счете в Security Bank в Бракстоне лежало 3300 долларов. Два депозитных сертификата в банке East Federal в Атланте — на 21 и 13 тысяч. Счет денежного рынка там же — 28 400. Наследственная масса включала 6775 обыкновенных акций Coca-Cola, рыночная стоимость накануне составляла 271 тысячу долларов. Еще около пяти тысяч — мебель и прочие личные вещи. Итого чуть больше 630 тысяч. Ни налога штата, ни федерального налога на наследство не ожидалось.

Саймон записывал цифры и складывал их. Пришлось признать: за свою карьеру он составлял множество завещаний для людей с куда меньшими активами. Для Бракстона, штат Виргиния, это было солидное состояние. Но до прежней мечты — бесконечно, одиноко и невероятно далеко. Он не мог не вспомнить, как впервые подсчитывал имущество Элеонор больше года назад в своей переговорной, а Нетти мягко промокала глаза салфеткой и врала сквозь свои натурально желтые зубы. Как же гладко и убедительно она лгала. И каким доверчивым, жадным дураком был он сам.

По брокерским выпискам Бадди Брауна Клемент кратко пересказал историю инвестиций Гарри Корсака и накопления богатства. Поскольку проверить рассказ он не мог, лучшую часть пропустил — про вулкан, который практически снес Монтруж с Карибского моря и с карты, — и ограничился тем, что Гарри потерял большую часть денег на неудачных инвестициях. История была яркая, но к делу отношения не имела.

Клемент показал присяжным загадочный блокнот, который мисс Барнетт прятала в обложке с чековой книжкой, но отказался рассуждать, зачем она это делала. Пусть присяжные гадают сами. Похоже, старушка потеряла связь с реальностью вскоре после того, как потеряла деньги, и продолжала делать вид, будто богата. Она в мельчайших деталях солгала двум адвокатам и безупречно выдерживала свою выдумку.

Саймон подумал о часах, потраченных на нее, в основном за обедами в этнических ресторанах и разговорами о странной еде. И все это за счет его измученной кредитки.

За первый обед она даже не предложила заплатить.

Имущество было ликвидным и обеспечило бы кому-то приятный куш — вероятнее всего Джерри и Клайду Корсакам. Денег хватало, чтобы такой крупный адвокат, как Тедди Хаммер, продолжал кружить рядом. Он третий день сидел в зале, второй ряд с конца слева, настоящий стервятник. Наверное, молился об обвинительном приговоре, чтобы Саймон на годы исчез с дороги.

Обвинение хотело с помощью Клемента укрепить свою версию: Саймон уверился, что клиентка богата, а значит, получил мотив использовать ее состояние, чтобы получать солидные гонорары. По мнению Саймона, этот мотив уже и так разжевали до конца.

Следующий свидетель добавил масла в огонь. Прокурор вызвала Дирка Уилера, и тот неохотно занял свидетельское место. Кора установила, что он адвокат в Вашингтоне, учился на юридическом вместе с обвиняемым и они старые друзья, поддерживающие связь.

— Мистер Уилер, десятого марта прошлого года на ваш рабочий телефон позвонил обвиняемый, верно?

— Мне позвонил Саймон Лэтч, да.

— По телефонным записям разговор продолжался почти пятнадцать минут.

— Это вопрос?

— Считайте, что да.

— У вас есть мои телефонные записи, мисс Кук, и записи Саймона тоже. Вы прекрасно знаете, сколько длился разговор.

— О чем вы говорили?

— О погоде, студенческом баскетболе, жизни вообще, об одном нашем знакомом с юрфака, у которого проблемы со здоровьем.

— Что стало причиной звонка?

— Звонил Саймон. Спросите его.

— Чего он хотел?

— Среди прочего сказал, что у него есть клиентка с существенным состоянием и ему нужен неформальный совет по налогам.

— Вы налоговый адвокат, верно?

— Да. Налоги и наследственное планирование.

— Какого рода неформальный совет?

— В основном по ставкам.

— Объясните присяжным.

— Да, могу.

Возникла неловкая пауза. Кора смотрела на свидетеля, тот не моргал.

— Тогда, пожалуйста, объясните.

— До действующей шкалы ставок налога на наследство мы не дошли, потому что в прошлом году такого налога фактически не было. Конгресс пропустил лазейку. Я объяснил это Саймону.

— Он этого не знал?

— Если бы знал, не стал бы звонить и спрашивать.

— В то время это разве не было достаточно базовой информацией?

Дирк фыркнул, словно она сказала глупость.

— Вовсе нет. В прошлом году о лазейке знали очень немногие адвокаты. Это налоговый вопрос, а большинство юристов старается от налоговой практики держаться подальше. Я только этим и занимаюсь.

— Как часто обвиняемый звонит вам за советом?

— Я не веду журнал личных разговоров, мисс Кук. Мы с Саймоном общаемся постоянно. В прошлом году у меня был вопрос по банкротству, я позвонил ему. Туда-сюда. Адвокаты так делают. В том звонке, о котором вы спрашиваете, не было ничего необычного.

Дирк звучал убедительно, а Кора отступала — на своих шестидюймовых каблуках. Вообще-то адвокаты, по крайней мере знакомые Саймону, редко спрашивали друг у друга юридических советов: это означало признать собственное невежество. Но Дирк набирал очки для защиты, и интерес Содружества заметно слабел.

На перекрестном допросе Рэймонд спросил:

— Мистер Уилер, какая сейчас обычная почасовая ставка у адвокатов по наследственным налогам в Вашингтоне?

— Разная, как и большинство юридических гонораров. Крупные фирмы с крупными клиентами берут по полторы тысячи в час. Небольшие налоговые фирмы стараются не отставать.

— Можно спросить, сколько берете вы?

— Конечно. Это не секрет. Для новых клиентов мы публикуем все ставки. Сейчас моя — девятьсот долларов в час.

— Звучит как большие деньги.

— Так и есть. Но мы работаем с обеспеченными клиентами, у которых много активов, часто в разных странах. Налоги у них огромные, и они предпочитают по возможности их сокращать. Ситуации сложные, требуют высокой квалификации.

— Пятьсот долларов в час — справедливая ставка за юридическую работу по имуществу мисс Барнетт?

— Более чем.

Саймон взглянул на ложу и встретился глазами с присяжной номер одиннадцать, Минди Ратледж, тридцати четырех лет, матерью троих детей, чей муж недавно вылетел из военно-морского флота. Выражение отвращения на ее лице означало только одно: И ты всерьез хочешь, чтобы я поверила, будто кто-то стоит пятисот долларов в час?

За обедом они торопливо вернулись в офис Маршалла Граффа и собрались в «штабе», как называли переговорную. Стоя ели холодные сэндвичи, когда вошла Лэнди и закрыла за собой дверь.

— Этой встречи никогда не было, ладно?

Все согласились и окружили ее ноутбук на столе. Лэнди нажала клавишу, пошло видео.

— Сегодня в восемь ноль четыре Матильда Кларк вышла из Hampton Inn. Вот она впереди, сзади Джерри Корсак. Остановились, попрощались, быстро поцеловались в щеку и разошлись по разным машинам.

Она остановила видео на крупном плане Тилли. Саймон, Рэймонд и Кейси наклонились ближе.

— Мисс Кларк ехала три часа до Фредериксберга, штат Виргиния, и припарковалась возле многоквартирного комплекса. Квартира 614 с февраля этого года арендована Джерри Корсаком. Примерно через час после того, как она вошла в здание, в дверь постучал мастер. Она открыла, он извинился, сказал, что ошибся квартирой. Он работает на нас и подтвердил ее личность. Тем временем Джерри вернулся в зал суда и сел на заднем ряду. Он в очках, возможно, пытается замаскироваться.

Саймон сказал:

— Я его видел. Он здесь каждый день.

Кейси:

— Наверное, заинтересованная сторона.

Саймон сказал:

— Его адвокат Тедди Хаммер тоже сзади. Кровь почуяли.

— И деньги.

Лэнди закрыла ноутбук.

— Ладно, мальчики, за такое меня могут уволить, поэтому рот на замок. В агентстве крайне плохо относятся к подработкам на стороне.

— Ни слова, — сказал Рэймонд.

— Огромное спасибо, Лэнди.

— Не за что. Удачи.

Она кивнула и вышла — без рукопожатия, без поцелуя в щеку бывшему любовнику. Только дело.

Рэймонд захрустел чипсами.

— Интересно, да. Но сейчас это отвлечение, которое мы обязаны игнорировать.

Саймон не мог уложить в голове изображения Тилли и Джерри вместе.

— Не понимаю. Разве мы не должны рассказать судье?

Оба адвоката защиты покачали головами.

Рэймонд сказал:

— Нет. Нельзя просто взять тайм-аут и сказать: «Эй, судья, кажется, у нас появились еще какие-то зацепки».

Кейси добавил:

— Подозрительно до черта, но у нас нет доказательств вообще ничего, что хотя бы отдаленно относилось бы к делу.

Саймон тяжело опустился на стул и провел пальцами по волосам.

— Эти присяжные меня раздавят. Я чувствую.

Рэймонд откусил огромный кусок ржаного хлеба с копченым тунцом и, набив рот, сказал:

— Я так не думаю. Процесс идет в нашу пользу, Саймон. По-моему, у обвинения закончились свидетели. Последние двое помогли нам больше, чем Коре. Ее дело выдыхается.

— Не знаю. Кейси?

— Содружество доказало факты, которые мы и так согласились не оспаривать. Оно неплохо заставило тебя выглядеть подозрительно, но не поместило тебя на место преступления. И я согласен с Рэймондом: больше у них ничего нет. Сейчас я довольно уверен.

— Значит, я буду давать показания?

— Ты хочешь? — спросил Рэймонд.

— Я хочу спасти свою шкуру и сделаю что угодно, скажу что угодно, лишь бы выйти отсюда свободным. Вы представляете, каково весь день думать о том, что можешь отправиться в тюрьму до конца жизни? Поносите эту мысль с собой, ладно? Попробуйте нормально поспать, когда этот кошмар орет у вас в голове. Это страшно. Я сделаю что угодно, скажу что угодно.

Последним свидетелем обвинения стала Сами Лу, восемнадцатилетняя дочь владельца Tan Lu’s. Она с детства подрабатывала в семейном ресторане и вскоре должна была поступить в Virginia Tech на полную стипендию. Сами не хотела иметь ничего общего с процессом и добровольно выступать отказалась, поэтому ей вручили повестку. На свидетельское место она вышла с заметками, копии которых заранее получила защита.

Кора спросила, помнит ли она, как обслуживала обвиняемого и его клиентку, мисс Элеонор Барнетт. Сами ответила, что имени клиентки не знала, но да — в прошлом году они трижды ели в ресторане, и она их обслуживала. По своим записям назвала даты и сказала, что каждый счет оплачивался кредитной картой мистера Лэтча.

Почти по команде Рэймонд поднялся с видом человека, окончательно потерявшего терпение.

— Ваша честь, пожалуйста. Зачем мы тратим столько времени?

— Сформулируйте возражение, мистер Ласситер, — резко сказала Её Честь, словно он уже раздражал ее.

— Ваша честь, мы снова и снова пытались согласиться с тем, что Саймон Лэтч несколько раз обедал там, а потом еще дважды заезжал купить две коробки имбирного печенья. Он покупал его для мисс Барнетт, когда она была в больнице. Но он его не травил.

— Достаточно! Возражение отклоняется. Продолжайте, мисс Кук.

Сами предъявила чеки по кредитной карте, а прокурор вывела их на экран. Саймон воспользовался паузой и посмотрел на присяжных. Номер два — Линда Гарфилд, тридцати семи лет, банковский оценщик недвижимости, привлекательная женщина с большими печальными карими глазами. Если вообще возможно флиртовать с симпатичной женщиной, сидящей в твоем жюри, Саймон флиртовал. Линда ни за что его не осудит.

Кора подняла два вещественных доказательства — коробки для заказов навынос Tan Lu’s, и Сами подтвердила, что они такие же, как те, которые она продавала мистеру Лэтчу.

Сначала Рэймонд хотел отпустить свидетеля без перекрестного допроса, но решил немного поиздеваться над делом обвинения. Неспешно подошел к кафедре.

— Итак, юная леди, кто в вашем ресторане печет сайгонское имбирное печенье?

Сами впервые за день улыбнулась — очаровательно.

— О, все. Я, родители, сестра, тетя. В ресторане работает вся семья.

— Значит, вы можете испечь это печенье самостоятельно?

— Да.

— И сколько лет вы этим занимаетесь?

— Не знаю. Много.

— Какие ингредиенты?

— Белая мука, тростниковый сахар, коричневый сахар, масло, разрыхлитель, яйца, молотый имбирь, патока, немного соли, немного молотой корицы. Кажется, все.

— Звучит вкусно. Вам нужен рецепт, когда вы его печете?

— Нет. Я делала это много раз.

— И печенье каждый день свежее?

— Да.

— Примерно сколько штук печете в день?

— Около десяти дюжин.

— Печенье, которое купил мистер Саймон Лэтч, пекли вы?

— О, этого никак не узнать. Мы продаем много, и, как я сказала, на кухне работает вся семья.

— Кто-нибудь когда-нибудь жаловался, что заболел от вашего печенья?

— Насколько мне известно, нет.

— Вам знаком яд под названием таллий?

— Нет.

— Вы или кто-нибудь из вашей семьи когда-нибудь добавляли таллий в печенье?

— Нет.

— То есть, насколько вам известно, когда мистер Лэтч покупал печенье — и навынос, и чтобы есть в ресторане, — оно не содержало таллия или других ядов?

— Насколько мне известно, да.

— Ну а сам мистер Лэтч жаловался, что ваше печенье его отравило?

— Кажется, нет. Насколько мне известно.

— Спасибо.

Судья Шьям сказала:

— Можете идти.

Никого не удивило, когда Кора поднялась и произнесла:

— Ваша честь, Содружество закончило представление доказательств.

Ее Честь несколько секунд просматривала заметки. Приказала приставу вывести присяжных, после чего объявила перерыв до девяти утра четверга. Раннее окончание дня позволило Саймону, Рэймонду и Кейси исчезнуть в пустом зале дальше по коридору.

По мнению Рэймонда, Содружество плохо выстроило дело и позволило ему закончиться без удара. Оно просто выдохлось. Последние свидетели были неэффективны, а Кора Кук, казалось, тянула время, пытаясь заполнить часы.

Кейси был мрачнее. Поскольку сам не стоял на ногах и не допрашивал свидетелей, он больше следил за присяжными и беспокоился о большинстве из них.

Саймон все еще молился о чуде, но ждал худшего. Из окна третьего этажа наблюдал, как теленовостные фургоны сворачиваются и уезжают от суда. Когда все очистилось, сказал:

— Поеду прокачусь. Звоните, если понадоблюсь.

Рэймонд спросил:

— А завтра? Хочешь выступать?

— Не знаю. Пересплю с этой мыслью. Давайте в семь встретимся за кофе и решим.

На секунду Саймону показалось, что за ним едет синий Impala, но вскоре машина исчезла в потоке к югу от Норфолка. На всякий случай он несколько раз свернул наугад и наконец расслабился на окружной дороге возле Саффолка. Три часа неспешно ехал среди арахисовых ферм и табачных полей южной Виргинии. Стоял идеальный весенний день, и жизнь могла бы казаться вполне приятной, если бы не ужас завтрашнего дня, когда его будущее окажется в руках двенадцати обычных людей — таких же граждан, как он сам.

Он прокручивал в памяти каждого свидетеля и каждое слово показаний, которое мог вспомнить. Иногда последние три дня сливались в туман. Через минуту он уже ясно видел одежду каждого свидетеля и слышал голоса. Дело Содружества было полностью построено на подозрениях и мотиве, но не имело прямых доказательств. Да, чертово печенье купил он, передал Тилли, та отнесла его Элеонор, которая его съела и умерла. Но ключевой эпизод с отравлением прокурор и ее команда доказать не сумели. Доказательств просто не было — прежде всего потому, что их не существовало. Саймон не имел к ее смерти никакого отношения, и само то, что его вообще заподозрили, по-прежнему разжигало в нем ярость. Возможность быть осужденным за это была невыносима.

Пола поселилась с детьми в трехкомнатной квартире в новом комплексе на восточной окраине Данвилла. У бассейна толпились молодые одиночки, потягивали пиво и слушали музыку. На площадке неподалеку малыши качались на качелях, пока их матери разговаривали.

Неплохое место. И очень далеко от Бракстона.

Дверь открыл Бак и обнял отца — по-настоящему. Вскоре к нему присоединились Дэнни и Джейни. Саймон твердо решил не раскисать и держать разговор легким. Пола готовила пасту у плиты. Несколько часов они снова были семьей: медленно ели и говорили о жизни — школе, новом городе, новых друзьях и старых знакомых из Бракстона. Джейни спросила, вернутся ли они когда-нибудь туда, и даже назвала Бракстон «домом».

До конца учебного года оставалась неделя, домашние задания никого особенно не волновали. После ужина они долго сидели за столом и говорили о процессе. Саймон прошелся по каждому свидетелю и дал честную оценку. Объяснил, что защита начнет утром и продлится недолго. Доказывать ему ничего не нужно. Закон считает его невиновным, и он действительно невиновен. Бремя лежит на обвинении, а его адвокаты считают, что Содружество справилось плохо.

Дети верили каждому его слову. Пола много раз повторяла им, что их отец никогда не совершил бы такого преступления.

Саймон спросил, много ли пишут в прессе, и сказал, что сам почти ничего не читает. Бак ответил, что в вашингтонских и ричмондских СМИ материалов по-прежнему полно, но в Данвилле почти тишина. Все-таки маленький город. Дэнни сказал, что в интернете кошмар, и лучше туда не заглядывать. Саймон и не собирался.

Разговор перешел к окончанию школы и планам на лето. Годом раньше семья ездила с палатками и на каноэ в Смоки-Маунтинс и, несмотря на трения между родителями, хорошо провела время. Саймон надеялся повторить поездку, хотя делить палатку с Полой уже точно не придется.

За детей болело сердце. Они ничем не заслужили, чтобы их вынудили бежать из дома и слушать всю эту мерзость про отца. А если его осудят, шрам останется на всю жизнь.

Они говорили и говорили, никак не могли насытиться временем вместе. Дети изголодались по его вниманию. В 10:45 Пола наконец сказала:

— Еще пятнадцать минут — и отбой.

Когда дети легли, Саймон сказал:

— Нам надо поговорить.

— Хорошо. Выпивки нет.

— Мне не надо.

— А мне?

— Ты в порядке. Кофе есть?

— Без кофеина?

— Еще лучше.

Убедившись, что дети спят, Саймон сказал:

— Я думаю, Тилли могла быть причастна к смерти Элеонор.

Пола раскрыла рот, но не произнесла ни слова.

— История длинная.

— Я слушаю.

Он спал на диване — том самом, который они с Полой много лет назад купили по скидке в Бракстоне, когда дети были маленькими, а жизнь куда менее сложной. Но сон оставался лишь целью. В три ночи Саймон наконец поднялся и тихо вышел из квартиры. Отъезжая, гадал, когда снова увидит детей. Возможно, уже на выходных, если процесс закончится хорошо. А возможно — через недели, месяцы или годы.

В первые годы практики ему назначили клиента по уголовному делу, который признал вину и отправился в тюрьму. Саймону тот человек нравился, и они поддерживали связь письмами и редкими звонками. У него остались жена и дети, но он запретил им приезжать в тюрьму. Очень скучал, однако не хотел, чтобы они видели его в тюремной форме. Прошло шесть лет, прежде чем его условно-досрочно освободили и он вернулся домой.

Шесть лет? Саймону грозила пожизненная тюрьма.

Он ехал чуть быстрее разрешенного и к рассвету вернулся в гостиницу, принял душ, переоделся и в семь встретился с адвокатами за завтраком. Едва официантка отошла, Рэймонд сказал:

— Мы пришли к выводу, что тебе не стоит давать показания.

— Я слушаю.

— Я провел тысячу процессов, Саймон, и могу вспомнить лишь несколько случаев, когда обвиняемый действительно помог себе, выйдя к свидетелям. Как только он это делает, прокурор получает полную свободу для жесткого перекрестного допроса, который готовил с первого дня. Будут ловушки, вопросы с подвохом, намеки, споры, резкие ответы, посторонние замечания. Разумеется, я буду возражать и поднимать шум, но в итоге мы, скорее всего, пожалеем, что ты не остался на месте.

Саймон посмотрел на Кейси.

— А ты?

— Ты адвокат, Саймон, и половина присяжных уже подозревает, что ты врешь просто потому, что ты адвокат. Ты борешься за жизнь и скажешь что угодно, лишь бы не попасть в тюрьму. Но тебя никогда не допрашивали вот так. Некоторые твои поступки на первый взгляд выглядят подозрительно. После того как прокурор разберет и пережует их на перекрестном допросе, они будут выглядеть еще хуже. Тут я согласен с Рэймондом. Давай не рисковать и продолжим бить по делу Содружества.

Саймон посмотрел на Рэймонда.

— Если бы присяжные голосовали сейчас, какой счет?

Рэймонд отпил кофе и закрыл глаза.

— Восемь к четырем за оправдание.

Кейси спросил:

— Кто четверо за обвинительный?

Рэймонд ответил без колебаний:

— Второй, четвертый, седьмой и одиннадцатый.

Кейси сказал:

— Я возьму этих четверых и добавлю восьмого и девятого.

На секунду Саймон почувствовал себя за покерным столом с двумя профессионалами. Вспомнил беззаботные времена у Чаба, когда часами играл в видеопокер, пил бурбон с имбирным элем и смотрел сразу три матча на больших экранах.

Но теперь они ставили на его жизнь.

Кейси сказал:

— Мне это жюри никогда не нравилось. Я бы сказал — шесть на шесть.

— Значит, оправдания не будет? — спросил Саймон.

— Ни оправдания, ни обвинительного. Жюри не придет к единогласному вердикту, а позже в этом году будет новый процесс и, надеюсь, лучшее жюри.

Человек, который достал таллий и добавил его в имбирное печенье, сделал это либо в уединенном месте, либо прямо в палате Элеонор, когда в больнице было тихо. Матильда была единственной возможной подозреваемой, способной обработать печенье либо в юридической конторе, либо у себя дома. Но она уехала и больше к процессу отношения не имела. Против нее не было ни крупицы доказательств — только предположения. Никакого процессуального приема, который позволил бы защите снова притащить ее в суд и задавать дополнительные вопросы, не существовало. Да и зачем? Она просто снова сядет в кресло и будет отрицать любой намек на причастность.

Саймону все еще трудно было поверить, что Тилли замешана, однако уверенность уже пошатнулась. Ее маленький роман с Джерри Корсаком добавлял подозрений.

Больше всего его занимало, кто и как входил в больницу и выходил из нее. Охраны и наблюдения почти не было. Двери в палаты чаще всего стояли приоткрытыми и никогда не запирались.

По предложению Саймона первым свидетелем защиты стала Лоретта Гудвин — старшая медсестра, руководившая восточным крылом третьего этажа больницы. У Рэймонда было достаточно времени и много материала. Он любил расхаживать по своей стороне зала, задавать вопросы, слушать ответы и одновременно менять выражение лица, наблюдая за присяжными.

Лоретта восемь лет работала в больнице дипломированной медсестрой, последние три — старшей по этажу. В ее обязанности входила координация ухода за пациентами, включая Элеонор Барнетт. С Саймоном Лэтчем она встречалась несколько раз и была впечатлена его готовностью помогать клиентке. У нее сложилось ощущение, что он вовсе не хотел оказаться в центре проблем Элеонор, просто больше было некому. Лоретта находилась в палате, когда Элеонор подписывала предварительное медицинское распоряжение и доверенность. Событие было необычным, но она считала, что Саймон действует в интересах клиентки.

Рэймонд мусолил это так долго, что уже начал перегибать. Саймон написал на блокноте: «Хорошо, дальше», и Рэймонд будто прочел его мысли.

Он перешел к безопасности в больнице, порядку посещений, движению людей между этажами и по коридорам. Как и во многих больницах, медицинские работники постоянно входили в палаты и выходили из них.

Сколько именно? Чтобы доказать, что десятки людей имели практически неограниченный доступ в палату Элеонор, Рэймонд включил большой экран. Сначала появилась крупная цветная фотография доктора Коннора Уилкс, генерального директора — свидетеля, которого присяжные уже видели. Затем доктор Сэмюэл Лилли, лечащий врач. Потом доктор Джо Хьюбер, главный ординатор. По каждому Рэймонд задавал одни и те же вопросы, и это постепенно становилось монотонным. Лоретта терпеливо объясняла: врачи имели неограниченный доступ в палату Элеонор, как и медсестры, начиная с нее самой. Увидев свое улыбающееся лицо на огромном экране, она пошутила:

— День плохой прически.

Присяжные засмеялись.

Следом появились две дипломированные медсестры. Потом четыре лицензированные практические медсестры и четыре сертифицированных помощника медсестры. Рэймонд спрашивал, какую роль каждый играл в уходе за Элеонор, а Лоретта спокойно объясняла. В Blue Ridge Memorial работали две NP — практикующие медсестры, стоявшие по должности выше Лоретты и периодически проверявшие Элеонор. Их лица тоже появились на экране.

К половине одиннадцатого казалось, что присяжных познакомили со всем персоналом больницы. Наконец мисс Кук не выдержала.

— Ваша честь, все это, конечно, очень увлекательно, но я уже теряю понимание, какое это имеет отношение к делу.

Судья Шьям сказала:

— Я тоже. Мистер Ласситер?

Рэймонд ждал вмешательства и тут же набросился:

— Ваша честь, мы имеем право доказать, что до тридцати сотрудников больницы круглые сутки имели свободный доступ в палату мисс Барнетт практически без наблюдения, регистрации или контроля. Мы не можем доказать — как не смогло и Содружество, — кто именно отравил покойную. Но мы можем доказать, что дверь ее палаты была открыта постоянно.

— Достаточно, мистер Ласситер. Я не просила заключительную речь. Сделаем перерыв и продолжим через двадцать минут.

Кофе не умерил пыл защиты. Когда Лоретта вернулась на свидетельское место, Рэймонд продолжил с того же места. С помощью фотографий они представили трех помощников медсестер без сертификации, трех санитаров, выполнявших самые разные работы, двух уборщиков третьего этажа и пятерых техников, которые работали по всей больнице, могли приходить и уходить по необходимости и по большей части оставались без надзора.

Наконец Рэймонд нажал кнопку, экран исчез. Он подошел к кафедре и перелистал заметки, пока зал с облегчением расслаблялся. Это испытание закончилось.

Он обратился к свидетельнице:

— Мисс Гудвин, мы только что познакомили присяжных почти с тридцатью сотрудниками больницы. Каждый из них записывает каждый визит в каждую палату?

Она вздохнула, плечи опустились.

— Ну, не совсем. Каждый врач или медсестра, входящий к пациенту, должен зафиксировать посещение и коротко описать оказанную помощь или произошедшее.

— Но так бывает не всегда, верно?

— Нет. Практически невозможно. У нас просто нет времени записывать абсолютно все.

— А немедицинский персонал — санитары, техники, уборщики, ремонтники? Они ведут подробные записи каждого посещения?

— Нет, — тихо ответила она.

Он передал ей копию журналов посетителей и начал спрашивать, кто заходил к Элеонор. Мистер Лэтч зарегистрировался дважды, но обычно это правило пропускал. Мистер Уолли Такерман зарегистрировался один раз. Еще один адвокат тоже отметился.

Лоретта снова рассмешила зал:

— Когда случается автокатастрофа, адвокаты обычно проявляют к нам большой интерес.

Она также признала, что система посещений работала далеко не с военной точностью. Порой все было весьма неорганизованно и даже, по ее слову, «проницаемо».

— Послушайте, мы общественная больница и поощряем посещения. Стараемся следить как можем, но это не всегда возможно. И серьезных проблем у нас никогда не было.

К полудню Лоретта заметно устала. Рэймонд и защита не просто донесли мысль — они вбили ее кувалдой: у десятков людей было достаточно возможностей отравить Элеонор.

Перекрестный допрос Коры Кук занял всего десять минут, но, по мнению Саймона, оказался эффективным. Она снова перечислила врачей и медсестер и спросила Лоретту, намекает ли та, что кто-то из них применил яд. Разумеется, нет.

Лоретту отпустили. Когда она покидала свидетельское место, судья Шьям сказала:

— Перерыв на обед. Продолжим в половине второго.

Рэймонд ошеломил всех, когда громко и довольно театрально объявил:

— Ваша честь, защита закончила представление доказательств.

Два часа — весь обеденный перерыв — ушли на согласование инструкций для присяжных и разбор оставшихся возражений, по которым судья Шьям раньше отложила решение. Когда все концы наконец были сведены, присяжных снова ввели в зал и там воцарилась тишина. Кора Кук подошла к скамье присяжных. Было почти три часа дня.

Она снова поблагодарила их за службу — бессмысленный жест, который уже ничего не значил. Присяжные устали и от своей службы, и друг от друга, и никакая фальшивая похвала их больше не впечатляла.

Кора тут же сменила тон и завладела их вниманием.

— По статистике ФБР, ежегодно в этой стране совершается двадцать тысяч убийств. Почти сорок процентов так и остаются нераскрытыми. Цифры тревожные, но сейчас отложим их в сторону. Из раскрытых убийств почти половина — пятьдесят процентов — основана на косвенных доказательствах. Никто не видел самого убийства. Никто не видел, как убийца нажимает на спусковой крючок, наносит удар ножом или бьет дубинкой. Очевидцев не было. А поскольку убийца не признался, детективы изучили место преступления и нашли следы. Каждый убийца оставляет доказательства. Пули и гильзы — для баллистической экспертизы. Кровь, сперму, слюну, пот, кожу — для анализа ДНК. Отпечатки пальцев, волосяные фолликулы, следы обуви — для криминалистики. И яд — для токсикологов.

Кора оставалась за небольшим пюпитром и лишь изредка поглядывала в записи. Она говорила прямо с присяжными, смотрела им в глаза — хорошо подготовленный оратор, прекрасно знающий материал.

— Элеанор Барнетт убили чрезвычайно коварным способом. Она проглотила яд, который десятилетиями считался излюбленным оружием отравителей. У таллия нет ни вкуса, ни запаха, ни видимых признаков. Он незаметен. Он может поступать в организм малыми дозами в течение нескольких дней или недель, почти не оставляя явных следов и зачастую, как в этом деле, сбивая врачей с толку, потому что они сталкиваются с ним крайне редко. Ни врачи, ни медсестры не имели причин подозревать, что этой милой, уважаемой женщине, лежавшей в больнице после страшной автомобильной аварии, тайком дают небольшими дозами яд, подмешанный в одно из ее любимых лакомств — имбирное печенье, купленное обвиняемым и принесенное его многолетней и преданной секретаршей.

— Теперь защита, по-видимому, хочет, чтобы вы поверили: кто-то другой, не обвиняемый, раздобыл яд, который можно достать только на черном рынке и который способен раздобыть лишь человек с дурными намерениями, а затем этот человек пробрался в палату мисс Барнетт и отравил ее печенье таллием. Как удобно. Как оригинально. Это сделал кто-то другой. Уверена, такую версию вы слышите впервые.

— Но зачем кому-то другому убивать Элеанор Барнетт? Дамы и господа, вопрос в мотиве. А мотивом была жадность. Кто мог получить выгоду от ее смерти? Ну, похоронное бюро, допустим, могло что-то заработать. Но трудно представить мистера Дугласа Грегга, распорядителя похорон, которого вы видели здесь на свидетельском месте, крадущимся в палату, чтобы убить ее, а потом самому же кремировать. Вы должны в это поверить? Нелепость. Такая же нелепость, как попытки защиты втянуть в это дело других добрых и невиновных людей и очернить их. Врачей, медсестер, санитаров, помощников, даже уборщиков — всех тех хороших людей, которые просто выполняли свою работу и пытались спасти ей жизнь, а теперь обвиняемый хочет, чтобы вы подозревали их всех. Поразительная наглость.

Одного взгляда на присяжных Саймону хватило, и больше он смотреть не хотел. Если Рэймонд считал, что в жюри у них восемь друзей, Саймон с удовольствием узнал бы, где сидит хотя бы первый.

— У кого был мотив? Кто хотел смерти Элеанор? — Голос Коры звучал громко, недоверчиво и разносился по залу.

Она отошла от записей и, набрав ход, обрушила на присяжных поток фактов, с которыми было невозможно спорить. Тайна вокруг подготовки и подписания завещания. Очевидная уверенность, что на кону большие деньги: иначе зачем обвиняемому было так старательно создавать траст, предназначенный для пожертвований ста двадцати благотворительным организациям? Зачем оставлять Клайду и Джерри Корсакам по сто тысяч долларов, если после этого для траста останется так мало? Зачем обвиняемому звонить своему приятелю Дирку Уилеру, настоящему специалисту по налогам и наследству, и просить совета для клиента со значительным состоянием? Зачем назначать себя адвокатом наследственной массы и одновременно адвокатом траста, не назначив других доверительных управляющих для независимого контроля? Зачем назначать себе пятьсот долларов в час — непомерную ставку для провинциального адвоката без опыта в сложных наследственных делах? По словам его собственной секретарши, таких денег ему никогда не платили.

Кора остановилась, посмотрела на присяжных с полным изумлением и спросила:

— Кто на свете стоит пятьсот долларов в час?

Затем она опустила большой белый экран напротив жюри и методично прошла по хронологии, перечисляя важнейшие даты и часы: авария Элеанор и госпитализация; покупка первой коробки имбирного печенья в Tan Lu’s; настойчивые действия обвиняемого, добивавшегося, чтобы клиентка прямо с больничной койки подписала доверенность и прижизненное медицинское завещание; покупка второй коробки печенья; ухудшение состояния; аппарат ИВЛ; смерть; и, конечно, сорок семь минут между официальной констатацией смерти и звонком обвиняемого в похоронное бюро с просьбой «приехать и забрать ее».

Кора закончила через час. Ее последние слова присяжным прозвучали так:

— Совершенно ясное дело об убийстве первой степени.

Саймон старался сидеть прямо, делать бессмысленные заметки и выглядеть уверенно для всех, кто на него смотрел.

Рэймонд не потерял ни секунды и сразу атаковал обвинение.

— Итак, дамы и господа присяжные, великое Содружество Виргиния со своими безграничными ресурсами — адвокатами, следователями, экспертами, врачами и деньгами — снова кое-как добрался до зала суда, не принеся достаточно доказательств, чтобы преодолеть презумпцию невиновности. У обвинения нет доказательств!

Его голос гремел в притихшем зале.

— Зато у Содружества полно предположений. Тонны. И подозрений хватает. Полно косвенных подозрений. А еще есть тело милой женщины, заслуживавшей лучшей участи. Женщины, доверившейся обвиняемому, потому что больше ей довериться было некому. Женщины, которая когда-то была богата и все потеряла и во многих отношениях явно перестала здраво воспринимать действительность. Она продолжала жить в фантазии, будто они с покойным мужем по-прежнему очень состоятельны. Она заблуждалась и все еще грезила утраченными деньгами. Она застряла в прошлом.

— И как, собственно, Саймон Лэтч должен был понять, что все это обман? Может быть, следовало копнуть глубже. Не знаю, да сейчас это и не важно. Важно только одно: кто-то отравил Элеанор Барнетт, и это был не Саймон Лэтч.

Рэймонд перестал ходить взад-вперед и вытер лоб платком.

— Жадность? Хотите поговорить о жадности? Саймон Лэтч не получил от этой женщины ни единого цента гонорара. Ничего. Она не любила оплачивать юридические счета. Наличных у нее было достаточно, и он это знал, но никогда настойчиво не требовал оплаты.

Саймон не сводил глаз с Рэймонда, пока тот двигался перед скамьей присяжных, и краем зрения видел их лица. Некоторые следили за Рэймондом и, кажется, соглашались. Большинство, однако, смотрело скептически.

Рэймонд закончил через полчаса, и момент был выбран удачно. Присяжные услышали достаточно. Судья Шьям отпустила их домой и велела до девяти утра следующего дня, пятницы, забыть о деле.

Лэнди просидела в зале большую часть второй половины дня и ждала за зданием суда, возле мусорных контейнеров. Они снова ускользнули от всех и час ехали на запад. По мнению Лэнди, жюри расколото и, вероятно, зайдет в тупик. Саймон был слишком охвачен страхом, чтобы много говорить. Есть ему точно не хотелось.

Они остановились в ресторане в Уильямсберге и выпили на открытой террасе, пока садилось солнце. Лэнди спросила, не поможет ли секс. Саймон ответил, что нет. Сейчас ему могло помочь только оправдание.

Какое ожидание может быть самым мучительным? До этого Саймон никогда не задумывался над таким вопросом.

Ожидание казни наверняка стояло бы на первом месте. Ожидание смерти любимого человека — человека в расцвете сил, когда смерть уже неизбежна?

Ожидание новостей после трагедии? Ожидание списка погибших в бою?

Ожидание вердикта своих присяжных точно входило в первую тройку.

Он снова спал урывками по несколько минут и не мог есть. Знал, что выглядит исхудавшим, даже изможденным, и знал, что присяжные снова увидят его, но ему было все равно.

В 9:15 судья отправила присяжных совещаться, и ожидание началось заново. Шьям приказала Саймону не покидать здание суда, поэтому он ушел в пустой зал на втором этаже и спрятался в полумраке. Попытался читать детектив, но там убийство совершили с помощью яда, и он отбросил книгу. Было 9:40. Саймон снял часы. Сидя на деревянном стуле, задремал и вскоре начал пускать слюну.

В 11:20 судья Шьям возобновила заседание, и все поспешили обратно. Желудок у Саймона скручивало, по телу струился пот. Когда он сел, Рэймонд прошептал:

— Вердикта нет. Просто вопрос по одной инструкции для присяжных.

— И что это значит?

— Черт его знает.

Присяжные вошли в зал, и все уставились на них, будто язык тела и выражения лиц могли выдать ход их совещания. Если сигналы и были, Саймон их не уловил, но он и не был судебным адвокатом. Старшина сообщил, что они продвигаются, однако запутались в вопросе мотива. Нужно ли доказывать мотив, чтобы доказать убийство?

Судья Шьям объяснила: нет, не нужно, но путаница ей понятна. Она еще раз прочла инструкцию о мотиве и только еще больше все запутала. Более подробное объяснение, сказала она, закон не позволяет ей давать, и отправила присяжных продолжать обсуждение.

После их ухода Саймон спросил Рэймонда, что это означает. Тот не знал.

Зал опустел, а Рэймонд, похоже, был не против посидеть за столом защиты рядом с клиентом и поговорить о пустяках.

— Толпа все еще снаружи? — спросил Саймон.

— Боюсь, да. Стервятники вернулись в полном составе.

— Мне стоит что-нибудь сказать?

— Подождем. Если вердикт плохой, говорить буду я — пообещаю быструю апелляцию и все такое. Если хороший, можем вместе порадоваться перед камерами.

— Я бы не отказался, — сказал Саймон, позволив себе на секунду помечтать.

— Если они расколются и жюри зайдет в тупик, быстро исчезнем и ничего не скажем. Потом будет новый процесс, и прессе мы сейчас все равно не скажем ничего полезного.

— Понял. И, Рэймонд, спасибо тебе за все. Ты был великолепен. Я не знаю, как тебя благодарить.

— Рад был помочь. Мы сделали все, что могли.

Они ушли обедать, ели как можно медленнее и пытались убить два часа.

Самая долгая в жизни Саймона вторая половина дня закончилась в десять минут шестого. Ожидание завершилось.

Для пятничного вечера зал был на удивление полон, когда присяжные в последний раз заняли свои места. Старшина передал лист бумаги секретарю, тот прочитал его и подал судье Шьям. Она нахмурилась, посмотрела на лист и сказала:

— Прошу обвиняемого встать.

Это был не вопрос.

С ватными коленями и тяжело колотящимся сердцем Саймон Лэтч поднялся; по обе стороны от него стояли адвокаты. Казалось, весь зал одновременно вдохнул и задержал дыхание.

Судья чуть придвинулась к микрофону, чтобы не осталось ни малейших сомнений.

— По обвинению в убийстве первой степени мы признаем обвиняемого, Саймона Лэтча, виновным.

При ударе молотка судебный пристав распахнул двери, и толпа хлынула наружу. Впереди всех шел Джерри Корсак. Выбравшись из здания, он нажал быстрый набор и позвонил Тедди Хаммеру, который находился в своем вашингтонском офисе.

— Они его прижали, — ликующе сказал Джерри. — Виновен. Первая степень.

— Врешь, — запинаясь от неверия, ответил Хаммер.

— Клянусь. Весь день совещались.

— Не может быть.

— Еще как может. Все получилось. Что теперь?

— Не знаю. Дай мне сесть. — Хаммер посмотрел почти весь процесс и уехал накануне убежденным, что Содружество не представило достаточно доказательств для обвинительного вердикта. По его мнению, максимум, на что можно было рассчитывать, — тупик жюри и новый процесс. — Поговорим завтра.

Джерри сунул телефон в карман и огляделся. Тротуар кишел репортерами: одни говорили вполголоса, другие бешено печатали сообщения. Камеры ждали в огороженной приставами зоне, хотя самого обвиняемого всю неделю не было видно.

А обвиняемый долго сидел за своим столом, не замечая шума и суеты расходящейся толпы. Судья и присяжные ушли. Адвокаты и сотрудники суда ходили туда-сюда, собирали бумаги, складывали документы в портфели. Постепенно людей по обе стороны барьера становилось все меньше.

Саймон не реагировал ни на похлопывания по плечу, ни на банальные «мне так жаль» и «отобьем в апелляции». Он был слишком оглушен и только повторял про себя: Я никого не убивал. Клянусь. Я знаю, что не убивал. Кейси оставался рядом, молча поддерживая его, пока Рэймонд проходил обязательный ритуал разговоров с адвокатами другой стороны. Заодно он отмахивался от настырных журналистов.

Бедные мои дети, — подумал Саймон и изо всех сил постарался больше о них не думать.

Прошло полчаса. Он сидел, сгорбившись, неподвижно глядя куда-то в пол. Возле судейского места слонялись двое полицейских Вирджиния-Бич, словно ждали момента наброситься.

Наконец Рэймонд сел рядом, наклонился и сказал:

— Послушай, Саймон, пора. Тебя отвезут в городскую тюрьму, там проведешь ночь. Я приеду. Утром ребята из Бракстона заберут тебя отсюда и повезут домой.

— Я никого не убивал.

— Знаю. Я верил тебе с самого начала, а теперь уверен еще больше. Но присяжные иногда творят странные вещи, и, похоже, это один из таких случаев. Я не могу объяснить.

— Что дальше? Тюрьма?

— Нет.

— На всю оставшуюся жизнь?

— Нет.

— Я не выдержу, Рэймонд. Клянусь, не выдержу.

— Не спеши. Следующий шаг — послесудебные ходатайства, потом назначение наказания. Никто торопиться не будет. В понедельник первым делом поговорю с судьей и попрошу оставить тебя на свободе под залогом до вынесения приговора. Такое разрешают редко, но бывает. Мы докопаемся до истины, Саймон. Клянусь.

— Я не могу попасть в тюрьму.

Рэймонд посмотрел на Кейси, когда к ним подошли двое полицейских. Один снял с пояса наручники.

— Эти двое отвезут тебя в городскую тюрьму, — сказал Рэймонд.

Саймон в ужасе уставился на них.

— Наручники? И мне придется ехать на заднем сиденье?

— Боюсь, да, — ответил Рэймонд.

• • •

Пола приводила в порядок стол, будто собиралась домой на выходные. День, как и предыдущие, прошел почти впустую. Сосредоточиться на работе было трудно, когда одним глазом постоянно следишь за новостями. Пока присяжные совещались, она вообще не могла оторваться от стола. Холодный сэндвич, взятый на обед, так и остался нетронутым. К счастью, коллеги пока не связали ее с происходящим, но это было лишь вопросом времени. Теперь все уже разошлись.

Она едва не вскрикнула, увидев заголовок на экране ноутбука: «Адвокат из Виргинии признан виновным в деле об отравлении». В прямом эфире Action News показали Саймона, которого вывели через боковую дверь здания суда к одной из двух полицейских машин Вирджиния-Бич с опознавательной раскраской. Запястья были скованы у пояса, двое полицейских держали его за локти. Ноги цепями не стянули, но конвоиры все равно шли как можно медленнее, выжимая максимум из короткого мига славы в любимом ритуале публичного «показа преступника». Саймон выглядел оглушенным и словно ничего не слышал, пока из толпы репортеров в него летели идиотские вопросы. Еще один полицейский открыл заднюю дверь, Саймон пригнулся, и его втолкнули внутрь. По непонятной причине водители обеих машин включили все мигалки и сирены и медленно двинулись от суда, будто публику следовало предупредить: мимо проезжает осужденный убийца по дороге в тюрьму.

Через несколько секунд телефон Полы завибрировал. Звонил Дэнни, уже плакавший.

Рэймонд тем временем находился в тюрьме и грозился засудить каждого, кто хоть пошевелится не так. Довольно грубыми словами, понятными любому полицейскому, он объяснил: его клиент больше не подозреваемый и не находится под юрисдикцией полиции Вирджиния-Бич. Здесь он лишь временно содержится под стражей, меньше суток, поэтому нет никакой нужды оформлять мистера Лэтча, снимать отпечатки или фотографировать. Он не наденет выцветший оранжевый комбинезон, который до него носили сотни людей. Его не посадят в камеру с основной массой заключенных. И ему следует разрешить оставить мобильный телефон.

Начальник тюрьмы счел себя обязанным согласиться со всеми условиями, кроме телефона.

Саймона поместили в одиночную камеру для тех, кого держали под защитой. Рэймонд попрощался и уехал в Бракстон. Он был раздражен, почти воинственен и зол на весь мир после разгромного поражения в громком процессе.

Койка оказалась даже удобнее самодельной постели, с которой Саймон мучился последние пятнадцать месяцев. Он вытянулся, закрыл глаза и попробовал убедить себя, что все еще спит. Настроение бросало от отчаяния и безнадежности к ярости и жажде отплаты. Мысли о детях он сумел отогнать.

В шесть часов дружелюбный заключенный из хозобслуги просунул ему поднос с запеченной ветчиной и вареными овощами.

— Вам что-нибудь принести? — спросил он.

Саймон оглядел пустую камеру.

— Здесь читать нечего.

— Книги или журналы?

— Книги.

— Посмотрю, что найду.

Хотя он умирал от голода и почти всю неделю ходил голодным, Саймон ковырялся в овощах и сумел проглотить лишь несколько кусочков. Когда заключенный вернулся за подносом, он просунул внутрь потрепанную, зачитанную до дыр книжку в мягкой обложке. Саймон взглянул на нее и не удержался от улыбки.

«The Lonely Silver Rain» Джона Д. Макдональда.

На втором курсе юридической школы хороший приятель по имени Рик одолжил ему детектив «A Deadly Shade of Gold». Главным героем там был частный сыщик Трэвис Макги, самый знаменитый персонаж Макдональда. Из этого вырос целый литературный проект: два студента-юриста начали читать, обмениваться и собирать серию о Трэвисе Макги. Цель состояла в том, чтобы собрать все двадцать одну книгу — только в мягких обложках — и заплатить как можно меньше. Денег у обоих было в обрез, а любые излишки обычно уходили на пиво и пиццу, но они упорно рыскали по сайтам распродаж, букинистическим магазинам, гаражным распродажам — везде, где могла попасться очередная история о Трэвисе Макги. Чем дешевле, тем лучше.

В последнем семестре они купили недостающую книгу за два доллара двадцать пять центов на блошином рынке и прочитали. После выпуска продали свою маленькую библиотеку студенту второго курса за двести долларов, разделили деньги и отпраздновали старину Трэвиса ужином со стейками.

Книга подействовала как наркотик. Саймон снял туфли, снова вытянулся и вскоре ушел в другой мир.

Как ни унизительно было сидеть за решеткой, тюрьма оказалась не худшим местом для выходных. Сначала Вирджиния-Бич, потом, в субботу, снова Бракстон — стены защищали его от новостей, а новостью был он сам. Без телевизора и интернета Саймон был избавлен от шквала сенсационных материалов. Главный сюжет — провинциальный адвокат находит богатую клиентку-вдову, а потом травит ее, чтобы получить контроль над наследством — раскручивали в десятках вариантов. Особенно любили историю с кремацией: торопился отправить тело в похоронное бюро через считаные минуты после отключения ИВЛ, чтобы уничтожить доказательства отравления таллием. Еще одна любимая тема — налоговый срок: убил ее до первого января, чтобы сэкономить сорок процентов налога на наследство. А обман Элеанор был почти смешным: она заставила двух недалеких местных адвокатов поверить, будто владеет миллионами.

На кабельных каналах выступали эксперты всех мастей и свободно строили догадки. Врачи и токсикологи обсуждали исключительные свойства таллия, будто это идеальный яд для хорошего убийства. Адвокаты по наследству, почти ничего не знавшие о деле, считали, что Лэтч рассчитывал заработать миллионы гонораров. Всевозможные юридические эксперты препарировали процесс, и общий вывод был таким: Рэймонд все испортил, не посадив клиента на свидетельское место. Их перекрикивали другие эксперты, уверенные, что обвиняемому вообще никогда нельзя давать показания. Кто-то нашел старого знакомого Гарри Корсака, и тот с удовольствием рассказал об извержении вулкана на Карибах и инвесторах, оставшихся лишь с сувенирной лавой.

Тюрьма была убежищем. В определенные часы Саймону разрешали пользоваться телефоном, но Рэймонд, Кейси, Пола, Лэнди и полицейский из Бракстона, который в субботу утром вез его домой, единодушно велели не смотреть новости.

В воскресенье Лэнди пришла на свидание и принесла еще три романа о Трэвисе Макги — новые блестящие книги в мягких обложках, купленные в Barnes & Noble. Саймон начинал новую коллекцию и собирался снова найти все двадцать одну. Чтение не только помогало уйти от реальности, но и возвращало приятные воспоминания о годах в юридической школе, которые теперь казались удивительно беззаботными.

В половине десятого утра в понедельник тюремщик открыл дверь камеры.

— За мной.

Наручников видно не было. Судя по всему, Рэймонд пригрозил засудить город, тюрьму и лично каждого сотрудника, если к мистеру Лэтчу не будут относиться с должным уважением. Рэймонд ждал в маленькой комнате для встреч с адвокатами и выглядел таким же раздраженным и агрессивным, как в пятницу и субботу. Рядом был Кейси с термосом хорошего домашнего кофе. Он налил Саймону чашку.

— Я говорил с судьей Шьям примерно час назад, — сказал Рэймонд. — Что неудивительно, этот вердикт ей не нравится.

— Добро пожаловать в клуб, — ответил Саймон.

— Она была на редкость откровенна и сказала, что потрясена.

— И что она может сделать?

— Многое, но наше ходатайство об отмене вердикта из-за недостаточности доказательств она удовлетворять не собирается. Для этого нужна отчаянная смелость, и такое почти никогда не делают. С ее стороны или со стороны любого другого судьи это выглядело бы слишком жестко. По правде говоря, не уверен, что вообще помню в Виргинии дело, где судья после процесса отменил обвинительный вердикт и отпустил обвиняемого.

Он посмотрел на Кейси, словно молодой коллега должен был знать все на свете.

— Лет десять назад в округе Рокингем судья отменил обвинительный вердикт по делу об ограблении банка, — сказал Кейси. — Потом его не переназначили.

— Значит, об этом забудем. Но она позволит тебе остаться на свободе до назначения наказания.

— Когда это будет?

— Сейчас узнаем.

— То есть сегодня я выхожу?

— Этим утром.

В десять они сгрудились вокруг телефона Кейси для конференц-звонка. Помощник судьи Шьям вел запись. Кора Кук подключилась из своего офиса вниз по улице.

Судья говорила исключительно по делу:

— Послесудебные ходатайства должны быть поданы в течение тридцати дней, затем у сторон будет еще по тридцать дней на ответы. Я вынесу решения по истечении шестидесяти дней. Защита уведомила меня, что намерена обжаловать вердикт в верховном суде. Разумеется, график апелляции я не контролирую.

— Ваша честь, у Содружества нет послесудебных ходатайств, — сказала Кора Кук.

— Как и ожидалось. Мистер Ласситер?

— Несколько, судья. Подадим в срок.

— Назначаю вынесение приговора на понедельник, двадцать второе августа.

Рэймонд сказал:

— Ваша честь, просим разрешить обвиняемому оставаться на свободе под прежним залогом до вынесения приговора.

— Мисс Кук?

— Содружество возражает, ваша честь.

— На каком основании?

— Ну, на том основании, что обвиняемый признан виновным в убийстве первой степени и с большой вероятностью будет приговорен к пожизненному заключению; на том, что теперь у него гораздо больше причин скрыться, чем прежде; на том, что после обвинительного приговора обвиняемых почти никогда не оставляют на свободе. Могу продолжить.

— Мистер Лэтч находится на свободе под залогом с января и ни разу не уклонился от явки в суд. Его паспорт у нас, верно?

Помощник судьи ответил:

— Да, в сейфе.

— Я так и думала. Не вижу причин отправлять его в тюрьму сейчас. Отправлю его в тюрьму через девяносто дней, когда вынесу приговор. Возражение Содружества отклоняется.

Кейси прошептал Саймону:

— Собирай вещи.

— Какие вещи?

День был прекрасный, весенний, все цвело, город и окрестности выглядели как с открытки. Саймон хотел долго идти пешком, впитывать красоту и сладкий запах свободы. Но гулять было плохой идеей. Он легко представлял переполох, если его заметит знакомый, репортер или, упаси бог, один из легендарных городских сплетников.

Бракстон стал для Саймона токсичным — потерянным домом, местом, где его история будет греметь годами, где мало кто, если вообще кто-нибудь, из друзей станет его защищать, сетью улиц, по которым он больше не мог ходить. Он не знал, где проведет следующие годы — за решеткой или на свободе, — но точно не в Бракстоне. Семья бежала в другой город начинать жизнь заново. Юридическая контора пустовала, здание было продано. Коллегия адвокатов штата скоро лишит его лицензии, как того требует закон.

Пробираясь по переулкам и боковым улицам, он добрался домой незамеченным. Вошел в контору с черного хода и прошелся по помещениям, разглядывая их так, будто отсутствовал годы, а не одиннадцать дней. Устная договоренность с Чабом позволяла ему оставаться здесь до первого июля. А потом — кто знает?

С задернутыми шторами он сел в приемной и уставился на одинокий, покрытый пылью стол Тилли. Телефон был отключен. Устаревший текстовый процессор выглядел настоящим ископаемым.

Он все еще не мог заставить себя поверить, что Матильде Кларк хватило смелости выйти на черный рынок, купить яд, с которым она никогда не имела дела, и пропитать им имбирное печенье с намерением убить человека. Глядя на место, где она двенадцать лет добросовестно работала на него, Саймон повторял себе, что это невозможно.

Как во все это вписывался Джерри Корсак, оставалось еще одной загадкой. Это только сильнее все запутывало.

Для Саймона одно оставалось неизменным и несомненным: он этого не делал. Значит, сделал кто-то другой.

У него оставалось восемьдесят четыре дня.

Тедди Хаммер действовал быстро. Уже на следующее утро он подал ходатайство об открытии наследственного дела Элеанор Барнетт, которая, по его утверждению, умерла без действительного завещания. Хаммер просил назначить Джерри Корсака администратором наследственной массы.

Это ходатайство стало первым выстрелом в юридической войне, которая, как большинство наследственных тяжб, могла тянуться годами. Хаммер, как и Клемент Гелли, считал, что имущество можно ликвидировать и получить как минимум полмиллиона долларов наличными. Тедди хотел свою долю.

Одновременно от имени братьев Корсак он подал два внушительных иска о неправомерном причинении смерти. Первый — на десять миллионов долларов — против Саймона Лэтча, которого только что официально признали убийцей. Второй — на двадцать миллионов — против больницы за небрежное лечение, позволившее отравить пациентку.

Тедди любезно прислал копии исков Саймону по электронной почте. Тот не удивился и даже получил удовольствие от чтения. Сейчас его собственный капитал в лучшем случае составлял около пяти тысяч долларов, причем почти весь этот капитал приходился на подержанную офисную мебель и шестилетний арендованный Audi с превышенным лимитом пробега. Перспектив будущего заработка почти не было. Судитесь сколько хотите.

Осторожно он открыл ноутбук и стал читать десятки писем от друзей, знакомых, бывших клиентов и нынешних, беспокоившихся о своих делах. Саймон сопротивлялся желанию заглянуть в соцсети или пролистать новости. Зачем портить еще один и без того отвратительный день?

Он занялся необходимой работой. Составил типовое письмо клиентам: практика закрыта, им придется найти другого адвоката. Поскольку открывать входную дверь он не собирался, пообещал отправить их дела почтой или курьером. Разослал письма адвокатам другой стороны, секретарям судов, магистратам и судьям и извинился за неудобства.

Разговор с Полой получился коротким и тяжелым. Дети были разбиты, и она не хотела, чтобы он приезжал в ближайшее время. Саймон любил их больше всего на свете, но и сам не хотел пока смотреть им в глаза.

Громкий стук в переднюю дверь заставил его вздрогнуть. Он не отозвался.

Поздно вечером, уже много времени спустя после наступления темноты, он выбрался наружу пешком и скрытно добрался до офиса Рэймонда. Кейси проводил вечер с нынешней подругой, пытаясь наверстать упущенное время. Жена Рэймонда предпочитала, чтобы муж работал в любые часы и как можно меньше бывал дома.

Когда Саймон нашел его в конференц-зале, Рэймонд доедал сэндвич, а над длинным столом уже висел слой дыма от первой сигары. Они налили себе бурбона.

Сделав долгий глоток, Саймон сказал:

— Если мы чему-нибудь и научились, так это тому, что нельзя ничего принимать на веру. Все решили, будто убийца — я, и меня осудили именно потому, что это считалось очевидным. Мы знаем, что это неправда. Теперь мы предполагаем, что Матильда Кларк была замешана вместе с Джерри Корсаком, и, возможно, снова ошибаемся.

— Ладно, подыграю. Есть подозреваемый получше?

— Полно. Давай разберем по шагам. Печенье купил я, Матильда отнесла его в больницу. Убийца имел доступ к палате Элеанор и видел коробки. Не верю, что кто-то рискнул бы и успел вынуть все двадцать четыре печенья из двух коробок и обработать их таллием прямо в палате. Куда логичнее заметить коробки, сходить в Tan Lu’s, купить такие же — разумеется, за наличные, — потом дома или где-нибудь еще добавить таллий. А в подходящий момент, вероятно после полуночи, когда больница почти пуста, вернуться и поменять коробки.

Рэймонд нахмурился, слушая, и чиркнул спичкой.

— Кажется, похожий разговор был у нас месяц назад.

— Был. Но месяц назад ни ты, ни я не верили, что двенадцать присяжных способны проголосовать за мою виновность. И ошиблись. Кроме того, месяц назад у нас не было ни времени, ни денег расследовать других подозреваемых. Теперь, Рэймонд, все радикально изменилось. Мы обязаны найти убийцу.

— Я думал, ты уверен, что это Матильда и Джерри Корсак.

— Они главные подозреваемые. Но что, если мы ошибаемся? Их будем проверять — пока не знаю как, но что-нибудь придумаем. И одновременно расширим круг.

— Насколько?

— Ты показал присяжным лица тридцати врачей, медсестер и работников больницы, имевших доступ к палате Элеанор. По-моему, ход был блестящий и свою задачу выполнил.

— Похоже, жюри не впечатлилось.

— Похоже. Я снова прочесал документы — каждую страницу, каждое слово — и нашел еще три имени. Итого тридцать три. Думаю, трех администраторов больницы и двух секретарей можно смело вычеркнуть. Осталось двадцать восемь. Семь врачей либо лечили Элеанор, либо заходили взглянуть на нее, по пути выставляя счета Medicare. Уберем всех семерых. Двадцать один. Она пролежала две недели, и в документах фигурируют по меньшей мере восемь медсестер, так или иначе участвовавших в уходе. Ради экономии времени вычеркнем и их. За последние пятьдесят лет я нашел дюжину случаев, когда больничные медсестры избавлялись от пациентов по самым безумным причинам, но пока туда не полезем. Осталось тринадцать. В разные смены работали три уборщика, хотя отчеты от них не требовались. Они указаны в сводках по этажу. Не хочу слишком много предполагать, но давай предположим, что эти парни не настолько искушены, чтобы раздобыть таллий на черном рынке. Итак, десять. Техники и санитары. Эти люди знают немало о медицине и лекарствах и, как во всякой больнице, имели практически полный доступ к палате Элеанор. Следишь?

Рэймонд с закрытыми глазами выпустил облако дыма.

— Кажется, да. Продолжай.

— Значит, начинаем с нашей десятки. Проблема в том, что мы почти ничего о них не знаем: доступа ко всем личным делам и сведениям о трудовой биографии у нас нет. Нам нужно взломать файлы больницы.

— Ну уж нет, Саймон.

— Тебе участвовать не обязательно. Сделаю сам. Черт, что мне терять? В пятницу меня осудили за убийство, сегодня подали иск за неправомерную смерть. Какое-то мелкое обвинение во взломе меня уже не напугает.

— В этом ты сам по себе, приятель. Моя фирма поможет чем сможет в законном расследовании любого подозреваемого, но рисковать мы не будем. Ты просишь денег?

— Нет. Просто думаю вслух, Рэймонд. Человек, убивший Элеанор, находился в ее палате. И это был тот, кому полагалось там быть, кто не привлекал внимания и не боялся камер наблюдения, которых, к слову, там почти нет.

— А мотив? На суде говорили, что мотив был у тебя. Возможно, он есть у Матильды и Джерри. Но зачем сотруднику больницы травить старуху, которая и так серьезно пострадала?

— На этот вопрос ответа нет. Медсестры, которые убивают пациентов. Серийные насильники, нападающие на случайных женщин. Стрелки, убивающие школьников. Никакого мотива. Некоторые люди просто больны.

— Тут ты чертовски прав, Саймон. Слушай, мы сделаем, что сможем. Это поражение больно бьет, понимаешь? Основной удар пришелся по тебе, но мне тоже досталось по яйцам. Абсурдный вердикт, которого не должно было быть. Мне жаль, Саймон.

— Пожалуйста, больше не говори так, Рэймонд. Я тебе многим обязан, помнишь? Ты проделал отличную работу. Мы должны были выиграть.

— Да. Должны были.

После ремонта Chub’s снова открылся. Если обновление включало свежую краску, новый ковер, мебель и мойку под давлением, чтобы смыть многолетний никотиновый налет, по виду этого нельзя было сказать. Все выглядело и пахло как прежде, что вовсе не было неприятно. Клиентура привыкла к определенной обшарпанности.

Саймон всегда подозревал, что Чаб поспешно закрыл паб и уехал из города, чтобы сбить ФБР со следа или хотя бы поубавить его рвение. Тогда Чаб приписал Саймону слишком большую заслугу в том, что федералы отступили.

Теперь Саймон вернулся и нуждался в услуге. Поздно во вторник он зашел в паб и сумел не попасться на глаза знакомым. За стойкой Валери широко улыбнулась.

— Ну-ну. Уже сбежал?

— Очень смешно. Отбывать срок мне только через несколько месяцев.

— А слухи говорили, тебя увезли в цепях прямо в камеру смертников.

— И насколько надежны здешние слухи?

— Совершенно ненадежны. Рада тебя видеть, Саймон. Я правда плакала, когда услышала.

— Я тоже. Бурбон с имбирным элем.

— Сейчас.

— Чаба не вижу. Он здесь?

— Наверху. Позову.

Она пододвинула ему стакан и исчезла. Саймон уставился на матч Dodgers и надеялся, что никто не станет приставать. Он радовался, что это бейсбол, а не баскетбол, иначе могло потянуть сделать ставку.

• • •

В кабинет Чаба его прежде не приглашали. Одна стена представляла собой затемненное одностороннее стекло, через которое хозяин наблюдал за залом. На другой висели в рамах майки знаменитых футболистов. Третью покрывали увеличенные фотографии Чаба, позирующего рядом со стареющими спортивными героями, которых Саймон не узнавал, и несколькими мутными типами — вероятно, политиками или боссами преступного мира. Четвертая была завешана мячами с автографами, вымпелами, программками Супербоула, листами ставок Kentucky Derby и прочей спортивной реликвией.

Они устроились в удобных креслах и пили: Саймон — бурбон с имбирным элем, хозяин — пиво из бутылки.

— Сочувствую, дружище, — сказал Чаб. — Поверить не мог. Твой адвокат говорил, вы подадите апелляцию и все такое.

— Такой план, но гора высокая. Мне нужна помощь, Чаб.

— Если речь об офисе — оставайся сколько хочешь. Я все еще думаю насчет ремонта, потом, может, сдам под офисы, а первый этаж под торговлю. Но я не тороплюсь.

— Спасибо. Правда ценю. Сейчас мне больше некуда идти.

— Паршиво.

— Но пришел я не за этим.

Как всегда рядом с Чабом, Саймон задавался вопросом, не слушает ли их кто-нибудь еще. Скорее всего, нет. Да и какое ему теперь дело?

— Мне нужна помощь. Нужен хороший хакер.

Чаб присвистнул, будто был потрясен масштабом преступления. Словно букмекерство и подпольный игорный бизнес, которым он занимался тридцать лет, были сущей мелочью по сравнению со взломом.

— Не помогу, Саймон. Ничего не знаю о хакерах. Компьютеры — другой мир.

При этом уже лет десять видеопокерные автоматы Чаба были перепрошиты самодельной программой, позволявшей учитывать самых активных игроков. Широкой публике это было неизвестно, но сами игроки знали. И все же Чаб неизменно изображал человека, которого техника ставит в тупик.

— Я не прошу тебя вмешиваться. Мне нужна помощь Спейда. Спейд знает нужных людей.

— Да, и два года назад едва не попался. Теперь осторожничает. Не могу его винить.

— Вот что я прошу. Поговори со Спейдом вместо меня. Спейд поговорит с хакером. Хакер никогда не узнает моего имени, просто даст схему, как залезть в кадровые файлы больницы. Спейд закон не нарушит, ты тоже, хакер тоже. Если поймают меня — и что? Я осужденный убийца, иду в тюрьму, терять нечего.

— Ты хочешь взломать больницу?

— Да. Думаю, работа простая.

— Без понятия, дружище. Не мой мир.

— Знаю. Но Спейд в нем живет и знает нужных людей.

Чаб отпил из бутылки и уставился на стену с футбольными майками.

— А если Спейд захочет денег?

— Тогда напомни ему, что в декабре я снял с него ФБР. Скажи, что я спал со специальным агентом — женщиной, которая руководила расследованием. Тебе, кстати, тоже стоит это помнить.

— О, это я хорошо помню. Ты спал с агентом ФБР?

— С давней подругой по юридической школе. И, пожалуйста, это должно остаться между нами.

— А кому мне рассказывать, кроме Спейда? Все мои разговоры не для протокола, Лэтч. Ты же знаешь.

Конечно. Либо не для протокола, либо записываются правоохранителями.

— Знаю. Нажми на Спейда, Чаб. Мне нужна помощь. Я, мягко говоря, в отчаянии.

— Посмотрю, что можно сделать.

С Лэнди он встретился в придорожном отеле у межштатной трассы недалеко от Стонтона, штат Виргиния, в двух часах к югу от Бракстона. Она работала поблизости по делу и могла выкроить несколько часов, не вызывая вопросов.

Помочь ей хотелось, но неофициальная работа на Саймона тревожила все сильнее. Начальник требовал арестов по нескольким делам о финансовых преступлениях, и давление росло. Вдобавок развод наконец завершился. Лэнди испытывала облегчение, но одновременно переживала обычную пустоту после разрыва. Обвинительный вердикт Саймону настроения не улучшал.

Она даже упоминала о смене профессии, но перспектива в сорок три года начинать младшим сотрудником в не самой престижной юридической фирме не особенно привлекала. При бесконечном притоке молодых специалистов мало фирм искали человека вроде Лэнди.

Саймон купил кофе в холле и принес в ее номер. Не было еще и четырех, слишком рано думать о выпивке и ужине. Да и желания не было. Жизнь обоих перевернулась вверх дном.

— Надеюсь, ты не читаешь соцсети, — сказала она.

— Не читаю. Избегаю их вместе с телевидением, газетами и журналами. Полагаю, история не умирает?

— Мягко сказано. Все только о ней и говорят. Таблоиды сорвались с цепи. Некоторые статьи уже почти выдумка. А посты — один идиотизм хуже другого. Просто возмутительно.

— Избавь меня от подробностей, Лэнди. И так хватает. Пола сегодня сказала, что детей в школе вычислили. Фамилия Лэтч не самая распространенная.

— Мне жаль. И извини, что вообще заговорила. Просто думала, тебе стоит знать.

— Спасибо. Я знаю, ты переживаешь.

Не переходя границ и не нарушая правил агентства, Лэнди собрала кое-какую информацию о Матильде Кларк и ее приятеле. В феврале Джерри Корсак подписал шестимесячный договор аренды однокомнатной квартиры во Фредериксберге. В марте Матильда ушла от Саймона, сказала, что едет во Флориду, но вместо этого поселилась у Джерри. Теперь она работала секретарем в агентстве проката автомобилей возле Национального аэропорта Рейгана — примерно в часе езды от квартиры. Судя по всему, полный рабочий день.

Если у Джерри и была работа, это никак не проявлялось. В Комиссии по занятости Виргинии он не числился, значит, официальной зарплаты, с которой удерживались бы налоги, не получал. Ему был пятьдесят один год, а трудовая биография выглядела в лучшем случае туманно. Теперь, когда он добивался назначения администратором наследственной массы Элеанор, следить за ним станет проще. Придется являться в суд, подавать ходатайства. Судья Пойнтер его просьбу еще не одобрила, но пока он был единственным претендентом.

Если Матильда и Джерри действительно могли быть причастны к смерти Элеанор, их расследование сталкивалось с несколькими серьезными препятствиями. Самое очевидное: детектив Роджер Барр практически закрыл дело. Он считал, что арестовал нужного подозреваемого, добился обвинительного акта, помог довести дело до обвинительного вердикта, и с точки зрения Барра все закончилось. Осужденный убийца не мог попросить полицию продолжать расследование, чтобы попытаться отменить собственный приговор.

Другая проблема — полное отсутствие доказательств. Их не было. Если Матильда и Джерри это сделали, где свидетели? Ни один сотрудник больницы не видел их там по ночам. Где яд? Все, что не попало в организм жертвы, давно смыли в канализацию. Где доказательства того, что они его раздобыли? Найти продавца на черном рынке было бы невозможно.

И где, собственно, находился этот черный рынок? Как и подозревала Лэнди, даже ФБР не слишком интересовалось незаконной торговлей ядом, на который почти не было спроса. У агентства и десятков других служб хватало забот с веществами куда более популярными.

— Тупик, Саймон, — сказала она. — У ФБР нет юрисдикции, а местные свою работу сделали. Они поймали своего человека.

Саймон молча кивнул. Владеть таллием не было преступлением. Производить его — было. И, вероятно, он поступал из стран третьего мира.

Саймон достал из портфеля бумаги и разложил на столе.

— Следующий проект. Здесь имена нескольких сотрудников больницы. Ты была в зале, когда Рэймонд выводил на экран кучу лиц?

— Да. В прошлый четверг, кажется?

— Верно. В палату имели доступ по меньшей мере тридцать три врача, медсестры и других сотрудника. Я исключил всех, кроме этих десяти. Можешь поискать на них что-нибудь неприятное и собрать биографии? Так, чтобы не поднять тревогу?

Она перелистала страницы. Рядом с каждым именем был цветной портрет и короткий абзац о сотруднике. Рэймонд получил эти сведения при раскрытии материалов дела.

— Два фармацевта, два техника, диетолог, два помощника медсестры, три санитара, — прочла Лэнди. — Ты правда думаешь, что диетолог стала бы травить пациентку?

— Нет. Но ее адвокат тоже не стал бы.

— А фармацевты ведь не ходят по палатам, верно?

— Я в отчаянии, Лэнди, хорошо? Подыграй мне.

— Ладно, ладно.

— Сколько у тебя вообще информации?

— Тонны. База агентства огромна. Недвижимость, коммунальные услуги, операции по кредитным картам, браки и разводы, образование, религия, судебные дела, кредитные отчеты, судимости, история работы — и так далее без конца.

— На каждого американца?

— Практически на каждого взрослого. Но почти все данные приходят из других источников, многие из них открытые. Агентство просто собирает и индексирует все вместе.

— И у тебя есть доступ?

Она секунду подумала, пожала плечами.

— В разумных пределах — да. Посмотрю, что найду.

До выпивки и ужина они все-таки добрались. Саймон не хотел ехать домой и содрогался при мысли о еще одной ночи в Шкафу. Поэтому они спали вместе в ее гостиничной кровати, но до близости никому не было дела.

После недели в статусе осужденного преступника Саймону требовалась смена обстановки. Он устал жить в тени и за запертыми дверями, вздрагивать каждый раз, когда какой-нибудь идиот колотил в дверь конторы. Насколько он мог судить, попытки очистить свое имя никуда не продвинулись.

Несколько дней он был погребен под грудами больничных документов и искал новые имена сотрудников, работавших на третьем этаже, когда там лежала Элеанор. Когда не копался в этом монотонном материале, работал над первым черновиком апелляционной жалобы в Верховный суд Виргинии.

За всю карьеру Саймон обжаловал там два дела — оба скучные споры о зонировании. Тогда он был адвокатом, а не клиентом. Теперь сидеть по другую сторону стола было совершенно сюрреалистично. Вместо того чтобы штамповать тяжеловесную юридическую прозу на основе старых прецедентов, он писал ради спасения собственной жизни. Поклялся сделать дюжину черновиков, пока каждое слово не станет безупречным и убедительным и не оставит суду иной возможности, кроме отмены вердикта. Если дело можно выиграть красивой прозой и умными доводами, он каким-нибудь образом их создаст.

Тем временем Лэнди рылась в базе ФБР. Кейси вынюхивал в Бракстоне сплетни о некоторых сотрудниках больницы. А Спейд тянул время с поиском подходящего хакера.

В первую субботу июня Саймон собрал походное снаряжение и уехал из города. В сельском магазине купил мясные консервы, крекеры, вяленую говядину и пинту виски — все, что не слишком тяжело нести за спиной. Выехал на Blue Ridge Parkway и полтора часа неторопливо ехал на юг, наслаждаясь прекрасной дорогой.

Затем въехал в Национальный парк Шенандоа и остановился на площадке отдыха, где стояло еще с дюжину машин. Потребовалось несколько минут, чтобы подогнать рюкзак поудобнее, и он отправился в пяти-мильный поход, который должен был занять два часа.

Гора Хоксбилл возвышалась над долиной на четыре тысячи футов и была самой высокой вершиной парка. Саймон ходил туда много лет, любил виды и одиночество.

В ясный день с вершины можно было видеть на пятьдесят миль. Каждый путник останавливался наверху передохнуть, сфотографироваться, пообедать, вздремнуть, а кто-нибудь даже делал наброски или писал пейзаж. Предупреждающие знаки об опасности бросались в глаза.

Согласно путеводителю, с открытия маршрута в 1936 году по меньшей мере семь человек сделали там на один роковой шаг больше. Три тела нашли лишь через несколько месяцев, когда растаял снег и койоты закончили свое дело. Двое погибших оставили записки.

До вынесения приговора оставалось меньше девяноста дней, и Саймон думал о будущем, настолько мрачном, насколько это вообще возможно. Если попытки очистить имя ни к чему не приведут — а пока все шло именно к этому, — последними делами он распорядится здесь, на вершине Хоксбилла.

Он оставит записки в машине, выпьет одну-две порции бурбона, разбежится к краю скалы и прыгнет в пустоту.

Саймон сидел на скамье, пил воду, дышал чистым воздухом, впитывал панораму и был спокоен, приняв это решение. Чем яснее он представлял себе этот полет, тем сильнее его тянуло к нему.

Как обычно, Саймон не отвечал на звонки с незнакомых номеров. Если звонившие считали себя достаточно важными, они оставляли сообщения. Иногда ему становилось интересно, и он перезванивал.

Один голос сказал:

— Саймон, Спейд велел мне позвонить.

Женский голос, медленный, четкий, чуть хрипловатый.

Саймон сразу перезвонил.

— Это Саймон Лэтч.

— Привет, Саймон. Я Зандер. Очень приятно.

Женщина немногословная.

— Значит, ты знаешь Спейда?

— Еще как. Когда-то мы были близки. Долгая история. Он хочет, чтобы я с тобой встретилась и узнала подробности.

Она была совершенно незнакомым человеком и вращалась где-то на орбите Спейда, поэтому Саймон велел себе быть осторожнее по телефону. Наверняка кто-нибудь слушает. С другой стороны, какого черта? Что еще власти могли сделать с ним такого, чего уже не сделали?

— Где хочешь встретиться?

— Полагаю, сейчас ты стараешься не высовываться.

— Именно.

— Возле колледжа, на Китт-стрит, есть чайная. Через час?

— Увидимся.

• • •

Травяные чаи не пользовались бешеной популярностью в сельской Виргинии. Чайная была крошечной — всего шесть маленьких круглых столиков, — и в половине одиннадцатого утра других посетителей не было.

Зандер сидела в углу и лениво помахала ему, словно встречалась с ним исключительно по обязанности. Если бы не ярко-бирюзовые волосы, торчащие шипами, россыпь пирсинга на лице и чрезмерное количество туши, она, возможно, даже показалась бы привлекательной. Возраст определить было невозможно: где-то между восемнадцатью и тридцатью пятью.

Первая мысль Саймона была: И этой чудачке я собираюсь доверить свою судьбу?

Он сел, не протягивая руки; она тоже не предложила рукопожатия.

— Рад познакомиться, Зандер.

— И я рада познакомиться.

Он не ошибся насчет ее медленного, томного голоса. Тот почти компенсировал первое впечатление.

— Откуда ты знаешь Спейда?

Она улыбнулась. Прекрасные зубы. И никакого металлического штырька в языке.

— Моя мать — одна из его бывших жен. Мы какое-то время жили с ним под одной крышей, когда мне было лет шестнадцать. — По ее тону можно было подумать, что это случилось целую вечность назад. — Потом они разошлись, и мы уехали. Но Спейд мне всегда нравился. Он вдохновил меня заняться необычной работой.

Саймон не собирался открывать эту дверь.

— Хочешь чаю? — спросила она.

Ее чашка была почти пуста.

— А кофе у них есть? — Он поискал глазами меню на стене.

— Конечно. Какой-нибудь особенный?

— Нет. Черный.

Она громко сказала:

— Лоис, черный кофе и еще один мятный чай.

Где-то за занавеской по ту сторону стойки Лоис то ли буркнула, то ли испустила газы. Как бы там ни было, заказ приняли.

— Значит, ты кое-что знаешь о темной стороне интернета.

Зандер снова улыбнулась.

— А что тебе рассказал Спейд?

— Ничего.

— На него похоже. Я читала о твоем деле, вообще-то еще читаю. В сети вокруг него полно шума. Следишь за этим?

— О нет. На время зарекся от соцсетей и всей этой ерунды. Слишком угнетает.

— Я живу в сети. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Только этим и занимаюсь. Несколько лет назад мы с парнем неплохо заработали: положили целый департамент транспорта одного штата на Среднем Западе. Они заплатили выкуп.

— И ты до сих пор в деле?

— Вроде того. Сижу тихо. На следующей работе нас поймали. Он взял все на себя и сейчас отбывает срок. Через четыре месяца выходит, и, думаю, нам придется кое-что решить.

Лоис появилась из-за занавески, поставила на стол две чашки, не сказала ни слова и исчезла.

Саймон даже не притронулся к кофе.

— Я пытаюсь найти убийцу. Возможно, это кто-то из местной больницы. Мне нужны кадровые документы — все, что есть в личных делах. Разумеется, это конфиденциально.

— Все конфиденциально, Саймон. Пока не знаешь, как проникать в конфиденциальные файлы.

— И ты можешь их найти?

— Конечно. Здесь все просто. Больницы только думают, что у них хорошая защита. Права пациентов и вся эта чепуха. Проблема больниц в том, что доступ имеет слишком много людей. А теперь еще все эти онлайн-приемы у врачей, консультации по Zoom, телетерапия. Профессионалам только легче незаметно пролезть внутрь и посмотреть.

— Меня интересуют десять человек, которые там работают.

— Не проблема. Только не понимаю, что ты надеешься найти. Ну смотри: если, скажем, санитар любит травить людей, в его личном деле об этом вряд ли что-то будет.

— Понимаю.

— Это же просто здравый смысл.

— Возможно. Но начинать надо с чего-то. Список десяти имен у меня есть.

— Только на бумаге. Ничего онлайн, ничего в компьютере. Все оставляет след, Саймон. И я умею его находить.

Саймон протянул ей сложенный листок с десятью именами. Она взяла его, положила на стол и больше не смотрела.

— Сколько времени тебе понадобится?

— Ты куда-то спешишь?

— Еще как.

— Завтра в это же время?

— Конечно. Прямо так просто?

Она посмотрела на него так, словно говорила: Не сомневайся во мне.

Саймон поймал себя на мысли, что металл в ее бровях, возможно, каким-то образом мешает ей моргать. Взгляд нельзя было назвать неприятным, но он начинал нервировать. Какую бы таблетку она ни принимала, чтобы оставаться настолько спокойной и безразличной, Саймон хотел такую же.

Как один преступник другому, он спросил:

— Боишься, что тебя поймают?

— Не особенно. Такое случается, но редко. Мы на световые годы впереди полицейских. А если поймают, как Кули, моего парня, тебя отправят в приличный федеральный лагерь, и ты продолжишь работать уже из тюрьмы.

Он всего этого не знал — и еще больше не хотел знать.

• • •

На следующее утро они встретились за тем же столиком и заказали те же напитки. Зандер передала ему запечатанный манильский конверт размером восемь на одиннадцать дюймов.

— Боюсь, там почти ничего нет. Обычная рутина: стандартные заявления о приеме на работу, рекомендации, образование, сведения о зарплате, несколько дисциплинарных эпизодов — все мелочи. Ничего, что бы меня заинтересовало.

Говорила она так, будто теперь возглавляла расследование, и Саймона это вполне устраивало. Она работала в совершенно чужом для него мире, и если хотела влезть поглубже и помочь — пожалуйста.

— А чего ты ожидал? — спросила она.

— Не знаю. Я в отчаянии, понимаешь?

— Конечно. Но в кадровых файлах ты ничего не найдешь. Если в больнице работает нехороший человек, возможно причастный к отравлению, в его личном деле вряд ли найдется что-то полезное. Что он там укажет? Любимые увлечения — смешивать ядовитые соединения? Коллекционировать запрещенные вещества с черного рынка? Образование — выгнали с химфака за взрыв лаборатории?

Вот язва!

Саймон подавил улыбку, восхищаясь ее сарказмом и наглостью. Ее совершенно невозможно было смутить.

— Понимаю. Я только начал, хорошо? Нужно же с чего-то начинать.

— Начал ты неудачно.

— Я копаю и в других местах. — Он отпил кофе и попытался выдержать ее взгляд.

Зандер лениво хлопнула ресницами.

— А где бы ты искал?

— У кого-то в больнице был таллий. Этот человек — псих, которому нравится травить людей. Скорее всего, он делал это и раньше.

— И ты думаешь, это будет записано в личном деле?

— Нет, конечно. Ты всегда такая язвительная?

— Скорее всего. Вчера разговаривала с Кули.

— У Кули есть мобильный?

— Три. Все контрабандные, конечно. Тебе стоит получше разобраться в тюремной жизни. Охранники проносят телефоны и продают заключенным.

— Полезно знать.

— Некоторые охранники зарабатывают на контрабанде кучу денег.

— Запомню. И что придумал Кули?

— Заинтересовался. За два часа нашел продавца таллия — какой-то тип в Сингапуре. Если хочешь, могу заказать. Пятьсот долларов за пятьдесят граммов.

Саймону пришлось перевести дух: мысли заметались.

— Сам ты заказать не можешь, — продолжила она. — Оставишь след. Мы — нет.

— Ладно, но, думаю, для этого уже поздно. Дай подумать. И это настолько просто?

— О нет. Чертовски сложно. Слишком сложно для среднего хакера и совершенно невозможно для такого человека, как ты. Это очень, очень темная сеть, Саймон. Не лезь туда.

— Не переживай.

Она допила чай.

— Спешишь?

— Совсем нет.

Зандер посмотрела в проем, который, видимо, вел на кухню.

— Лоис, еще кофе и еще один чай, пожалуйста.

Лоис не ответила.

Саймон верил ей, но спрашивал себя, не стоит ли вести себя осторожнее. Все звучало до нелепости легко: заключенный федеральной тюрьмы с тремя мобильниками и компьютером — все контрабанда — выходит в темную сеть и примерно за два часа находит источник таллия.

Они некоторое время сидели молча, ожидая добавки. Когда Лоис снова ушла, Зандер сказала:

— Судя по тому, что я читала, — а я, предупреждаю, отношусь ко всему с подозрением, — картинка такая: ты купил имбирное печенье, секретарша отнесла его в больницу, и на этом этапе все еще было нормально.

— Если только секретарша сама не обработала печенье.

— Такое возможно?

— Маловероятно.

— Хорошо. Значит, твоя теория: это сделал кто-то изнутри.

— Именно.

— У нас много работы.

По какой-то причине Саймону было спокойнее, когда на его стороне была такая преступница, как Зандер, чем когда рядом было ФБР.

Саймон не чувствовал никакой преданности Элеанор Барнетт. Ее обман принес больше бед, чем она могла когда-либо представить. Однако завещание, которое он для нее составил, было оформлено надлежащим образом и юридически действительно — если, конечно, не удастся доказать, что в момент подписания она была не в здравом уме. Теперь это была чужая война.

Но Саймон не собирался спокойно смотреть, как Тедди Хаммер и его липовые клиенты растаскивают остатки уменьшившегося состояния Элеанор. К тому же его вот-вот лишат адвокатской лицензии и отправят за решетку, так какого черта? Он решил как следует все запутать и уйти из профессии с громким хлопком дверью.

Саймон подал заявление о принятии завещания Элеанор к наследственному производству, приложив письменные заявления под присягой супругов Ларсон и собственное заявление под присягой, где удостоверял, что покойная Элеанор Барнетт находилась «в здравом уме и твердой памяти».

Поскольку судья Пойнтер ни за что не назначила бы его исполнителем завещания, Саймон попросил назначить Клемента Гелли, который по-прежнему исполнял обязанности управляющего ее имуществом. По телефону судья Пойнтер обрадовалась звонку Саймона, даже сказала, что беспокоится о нем, и с удовольствием втянула в разбирательство и его самого, и завещание Элеанор.

Первое заседание по наследственному делу она назначила на 17 июня, уведомления разослали. Как и ожидалось, в суд набилась толпа репортеров и прочих завсегдатаев суда.

Саймон понимал: его дни в зале суда сочтены. Двадцать второго августа ему придется предстать перед судьей Шьям для назначения наказания, и он предполагал, что это будет его последнее появление в суде.

На первом заседании по наследству, в родном для него зале, он твердо решил выглядеть безупречно и вести себя так, словно жизнь прекрасна. Поле и детям он говорил, что шансы в апелляции великолепны и обвинительный вердикт скоро отменят. С репортерами не разговаривал вообще. Избегал их, вошел в здание через боковую дверь и поспешил наверх, в главный зал.

Судья Пойнтер открыла заседание, приветствовала многочисленную публику и поблагодарила всех за присутствие и интерес к правильной работе судебной системы. Разумеется, никакого такого интереса у толпы не было. Люди пришли поглазеть на адвоката, отравившего богатую клиентку-вдову и осужденного за ее убийство. Каждый искал материал для новой истории.

Саймон чувствовал на себе все взгляды. Местные — адвокаты, секретари, постоянные посетители суда — коллективно не могли поверить, что Саймон Лэтч, один из них, умудрился угодить в такую беду. Им трудно было представить, что его ждет тюрьма. Остальные — репортеры, журналисты, дельцы, наживающиеся на историях о реальных преступлениях — пришли потому, что чуяли кровь и искали новый ракурс.

Уолли Такерман сидел, пригнувшись, в последнем ряду. Ему до чертиков было любопытно, но он по-прежнему не хотел выступать со своей версией завещания Элеанор — главным образом потому, что понятия не имел, чем это обернется. Шансы сорвать куш на собственной схеме казались невелики. Шансы опозориться — значительно выше.

Как заявитель Саймон получил право выступить первым. Не упоминая собственные проблемы, он объяснил судье Пойнтер, что 27 марта прошлого года покойная Элеанор Барнетт подписала завещание, которое он составил лично. Все требования закона были соблюдены. Он представил документ как доказательство «А», и судья приняла его.

Затем Саймон быстро вызвал Тони Ларсона и расспросил о знакомстве с Элеанор и о том, как тот присутствовал при подписании завещания. Следом дала показания его жена Мэри-Бет. Она объяснила, что их хороший друг мистер Лэтч, адвокат из соседнего офиса, нередко просил их зайти и засвидетельствовать завещания. Элеанор Барнетт произвела на нее прекрасное впечатление, и Мэри-Бет ни минуты не сомневалась: женщина была в здравом уме и прекрасно понимала, что делает. После подписания они даже прошлись за угол и вместе приятно пообедали.

Когда завещание приняли к наследственному производству, возник вопрос: кто будет исполнителем или администратором? В завещании исполнителем был назван Саймон, но это явно выглядело невозможным. Требовался администратор, и Саймон настаивал на назначении Клемента Гелли. Клемент занял место свидетеля и согласился продолжить работу с наследственной массой.

Тедди Хаммер хотел, чтобы должность получил Джерри Корсак и контролировал дела наследства. Однако выставлять его свидетелем Тедди побоялся: тогда Саймон получил бы возможность как следует его допросить, и последствия могли оказаться катастрофическими.

— Ваша честь, мы доверяем мистеру Гелли и согласимся на его назначение администратором, — сказал Тедди. — Но куда более важный вопрос — действительность этого завещания. Мы намерены подать возражение и потребовать судебного разбирательства.

— На каком основании? — спросила судья Пойнтер.

— На основании неправомерного влияния. Когда мисс Барнетт подписывала завещание, она полностью находилась под контролем мистера Лэтча. На процессе мы намерены доказать, что при составлении документа мистер Лэтч исходил из ложного предположения, будто его клиентка чрезвычайно богата. Формулировки завещания дают ему исключительные полномочия и одновременно возможность получать значительные гонорары за представление не только наследственной массы, но и созданного завещанием траста. Он охотился за ее деньгами, ваша честь. Все просто.

Меньше всего в тот момент Саймон хотел сидеть еще на одном процессе — тем более таком, где единственной мишенью снова будет он. И на разбирательстве по оспариванию завещания он присутствовать не собирался. Ему было почти безразлично, кто получит деньги и сколько их на самом деле осталось.

Он сумел приглушить голос Тедди Хаммера и перестал слышать остальных. На мгновение Саймон даже испытал облегчение от того, что покидает юридическую профессию, пусть и настолько неожиданным способом.

Адвокаты. Они могут говорить бесконечно.

Пусть стервятники сами дерутся за то, что осталось от Элеанор.

Казавшийся непоколебимым обвинительный вердикт Саймону Лэтчу начал трескаться поздним летним вечером в офисе Рэймонда. Из открытых окон клубился сигарный дым. Сотрудники давно разошлись. Из колонок негромко звучал блюграсс.

Было почти десять вечера. Рэймонд читал свежие решения верховного суда штата — скучная привычка, от которой он не избавился за последние пятьдесят лет. Он все еще любил право и следил за всеми изменениями.

В переднюю дверь постучали. Обычно Рэймонд проигнорировал бы стук и дождался, пока посетитель уйдет, но почему-то заинтересовался. Что-то подсказало ему проверить.

С сигарой во рту и стаканом в руке он перевалился к двери и открыл. На пороге стояла молодая женщина, которую он где-то видел, но не сразу вспомнил.

— Добрый вечер, мэм, — сказал он, неизменно оставаясь джентльменом, особенно с женщинами.

— Я Лоретта Гудвин, медсестра из больницы. Мы встречались на процессе в прошлом месяце.

Намерение поскорее избавиться от посетительницы исчезло.

— Конечно, конечно. Проходите.

Ее окутало запахами дыма и бурбона, но Лоретта осталась на пороге.

— Нет, я всего на минуту. Пытаюсь связаться с Саймоном Лэтчем, но он не берет трубку, и я понятия не имею, где он.

Рэймонд сразу понял: что-то случилось.

— Думаю, я смогу его найти. Это связано с процессом?

Она огляделась, замялась и ответила скорее глазами, чем словами.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Хорошо. Я свяжусь, но он спросит, о чем речь. По многим причинам сейчас он почти постоянно сидит в своем офисе и разговаривает очень мало с кем.

Лоретта нервничала и сомневалась.

Рэймонд сказал:

— Слушайте, если это касается его дела, у нас нет времени играть. Если не касается — ему это не интересно.

— Речь о мисс Барнетт.

— Тогда заходите и садитесь. Я позвоню Саймону.

Через пятнадцать минут появился Саймон. Рубашка была влажной от пота; он сказал, что долго гулял. Как всегда — после наступления темноты.

Лоретте было не по себе, но решимости она не утратила.

— Когда мы встретились в больнице в декабре, я уже знала, кто вы, — начала она. — Несколько лет назад у моего дяди был спор с соседом из-за границы участка. Мы живем возле Бино, там целая куча Гудвинов, почти клан. В общем, дядя нанял вас, и вы все нормально уладили, не содрав с него кучу денег. Он хорошо о вас отзывался. Нелегко нанимать адвоката, когда плохо понимаешь законы и понятия не имеешь, сколько это будет стоить. Поэтому, когда вы пришли заниматься мисс Барнетт, я вас уже знала. Мы, сотрудники, насторожились, когда вы добились, чтобы она подписала те бумаги в таком тяжелом состоянии, но очень удивились, когда вас обвинили в отравлении. Решили, полиция знает, что делает.

— Кто такие «мы»? — спросил Саймон.

— Персонал. Все, кто был рядом с пациенткой. Вы же знаете, там в любое время суток полно людей, которые приходят и уходят.

— Я как-то пытался переночевать там. Невозможно.

— К концу процесса мы решили, что полиция и прокурор все сделали правильно. Обсуждали, как это грустно: хорошая женщина, наша пациентка, ее вот так убили, и вы, хороший адвокат, оказались виновны. Но у меня все равно оставалось неприятное сомнение. Что-то подсказывало: это сделал кто-то другой.

Возникла долгая пауза.

Наконец Рэймонд спросил:

— Кто-то другой?

— Не знаю. Но есть один человек.

Долго она рассказывала о нем, не называя имени. Рентген-лаборант, работавший в больнице пару лет. В его группе было трое техников, и они обслуживали все отделения, так что третьим этажом, где лежала Элеанор, он не ограничивался.

Совершенно неприметный человек — такой, которого не замечаешь ни при каких обстоятельствах. Молчаливый, совсем не общительный, сам не заговорит, пока к нему не обратятся, и при этом немного дерганый. Медсестры и помощники постоянно сплетничали обо всех, кто бродил по коридорам, поэтому и его несколько раз обсуждали. Холост. За характер ему ставили низкие оценки, за внешность — еще ниже.

Но теперь Лоретта вспомнила три эпизода, которые могли иметь значение.

Однажды в комнате отдыха персонал обедал бесплатной пиццей из местного ресторана. Около дюжины человек сидели расслабленно. Этот парень держался с краю, ел, слушал и ничего не говорил. Это было за неделю до суда, и обсуждали только процесс. Все были явно настроены против Саймона Лэтча. Все проглотили газетную историю о жадном адвокате, которую неделями тиражировала пресса.

Они даже устроили шуточное голосование по вердикту, позволив каждому высказаться. Большинство проголосовало «виновен». Двое сомневались. Этот парень отвечать отказался, однако Лоретте казалось очевидным, что Саймона виновным он не считает. Во время разговора она не раз замечала, как тот качает головой и закатывает глаза.

Потом Лоретта вспомнила Рождество, когда мисс Барнетт лежала в больнице и ее состояние было плохим. Однажды под вечер Лоретта увидела, как этот человек выходит из палаты Элеанор — один и с пустыми руками. Она проверила карту: пациентке уже три дня не делали рентген. Никаких причин находиться в палате у техника не было. Ситуация странная, хотя тогда не показалась особенно подозрительной.

А примерно через неделю после суда несколько парней из больницы поздно вечером в пятницу пили пиво в баре. В субботу у них был выходной, и они решили как следует оторваться. Этот человек был вместе с ними, хотя почти никогда не проводил время с коллегами.

Бар закрылся, выпить все еще хотелось, и компания переместилась в квартиру одного из мужчин — медбрата из отделения неотложной помощи. Пиво перестало действовать, перешли на рюмки водки. Каким-то образом разговор зашел о таллии и отравлении мисс Барнетт.

Парень неожиданно много знал о разных ядах: насколько они распространены, что законно, а что нет, их историю и воздействие на организм. Он утверждал, что таллий найти не так уж трудно.

В какой-то смутный момент глубокой ночью на столе появился пакет с таблетками, пошел по кругу. Стимуляторы, «молли», какая-то грязь, кубики — кто их разберет. Был и кокаин, и кто-то пошутил что-то вроде: «Надеюсь, мы сейчас не таллий нюхаем».

Когда гуляки начали отключаться, кто-то услышал, как парень сказал: «Гарантирую: тот адвокат старушку не травил», — или что-то очень близкое к этому.

Около полудня в субботу, когда они в полубессознательном состоянии начали расходиться, выяснилось, что парень уже ушел. Они не могли представить, как он сумел уйти в таком состоянии, и еще около часа глушили кофе и обсуждали кое-что из сказанного ночью.

Лоретта сразу признала, что большая часть ее информации в лучшем случае получена из вторых рук, однако сама она ей верила. Почему, кроме пьянства, этот человек вообще знал столько? Источником был медбрат из отделения неотложной помощи, надежный приятель, которого она знала около пяти лет. Его тревожило кое-что из сказанного тем парнем — насколько он вообще мог вспомнить.

В следующий понедельник на работе тот избегал товарищей по пьянке и вернулся к обычной манере: мало говорить и держаться особняком. Медбрат назвал его «по-настоящему странным».

Его звали Оскар Кофи.

Саймон вспомнил встречу с ним в палате Элеанор вскоре после госпитализации. Кофи и еще один техник возвращали ее после очередного рентгена. Элеанор назвала их — Билла и Оскара — своими новыми друзьями.

Оскар Кофи. Необычное имя — и такое, на которое Саймон уже натыкался, копаясь в больничных документах.

Как адвокаты, Саймон и Рэймонд сразу увидели, чем для Лоретты может обернуться ее рассказ. Если информация приведет к расследованию и, хотелось верить, осуждению Кофи, больнице придется отвечать за смерть Элеанор Барнетт.

В тот момент им было все равно. Найти убийцу было гораздо важнее. А Лоретта производила впечатление уверенного профессионала, способного постоять за себя.

Саймон подавил возбуждение и поблагодарил ее за то, что пришла. Рэймонд продолжал пыхтеть сигарой с непроницаемым лицом и сказал, что они проверят нового подозреваемого.

— Ваше имя нигде не прозвучит.

— Спасибо. Все это информация из вторых рук. Настоящих доказательств у меня нет.

Пришло время снова пить чай с Зандер. Ее чудесные хакерские способности пока не принесли ничего полезного, хотя Саймон был благодарен уже за попытки. Раз она проникла в больничную систему, проверить еще одно имя труда не составляло.

Зандер открыла ноутбук на маленьком столике, несколько секунд постучала по клавишам.

— Есть.

Она развернула экран к Саймону, и он оказался лицом к лицу с Оскаром Кофи, которого смутно помнил с прошлого декабря. Чуть за тридцать, пухлые щеки, гладко выбрит, дешевые очки, редеющие волосы. Лицо совершенно непримечательное.

Биография тоже: двухгодичный диплом колледжа в Дейтоне; сертификаты рентген-лаборанта в Огайо, Мэриленде, Пенсильвании и Виргинии; одиннадцать лет работы в разных больницах — государственных и частных.

— Что делает его подозреваемым? — равнодушно спросила Зандер, будто ей было все равно.

Саймон уже понял: ей действительно было все равно почти на все — кроме, возможно, заключенного парня и проблем, которые тот мог принести после условно-досрочного освобождения.

— Новые сплетни. Насколько глубоко можешь копнуть этого человека?

— Насколько захочешь.

— Предыдущие места работы?

— Дай день-два.

Саймон поехал в Шарлотсвилл на обед с Лэнди. Она весь день, по ее мнению, впустую провела там из-за явки перед большим жюри. В свободное время — и Саймон не раз напоминал ей, что в его мире понятия «свободное время» больше не существует, — Лэнди составила профили примерно сорока сотрудников больницы. Никаких тревожных сигналов. Оскар Кофи в список не попал.

Они ели на улице, на пешеходной улице в центре города, под дубом. Вокруг сидели десятки молодых специалистов, владельцев магазинов, офисных служащих, студентов и туристов. День был великолепный. Саймон обедал с красивой женщиной, которую знал во всех смыслах этого слова с двадцати трех лет. Момент должен был быть прекрасным, но наслаждаться чем-либо он уже не умел.

— Выглядишь несчастным, — сказала Лэнди.

— Может, тюрьма так действует. Не знаю. К тому же вчера пришло письмо из коллегии адвокатов штата — лицензию отобрали без всякого слушания.

— Мне жаль.

— Ты постоянно это говоришь, и я бы хотел, чтобы перестала.

Она долго молчала, и они вместе страдали в тишине. Саймон почти не притронулся к еде и наконец сказал:

— Я по двенадцать часов в день копаюсь в интернете. Исследований — горы, почти все бесполезные. Просмотрел двадцать лет и попытался найти в стране каждое убийство с помощью яда. Подтвержденных — около двадцати в год, но, вероятно, сотни остаются незамеченными. Мне нужна большая помощь ФБР.

— Я делаю все, что могу, Саймон, и сделаю все возможное.

— ФБР собирает больше данных о преступности, чем любое другое ведомство, но многие случаи не попадают в отчеты и просто теряются.

— Преступлений в стране хватает.

— Знаю. Можно ли заглянуть за пределы опубликованной статистики? Есть данные, которые ФБР по какой-то причине не публикует?

— Ты говоришь об отравлениях, да?

— О чем же еще?

— Не огрызайся. Я на твоей стороне, помнишь?

— Извини. Да, об убийствах ядом.

— Не знаю. Но зачем нам, ФБР, скрывать такую статистику?

Саймон глубоко вдохнул и не ответил. Отрезал два кусочка жареной форели, съел и положил вилку.

— Я знаю, со мной сейчас трудно.

— Совсем нет, Саймон. Я пытаюсь понять.

— Просто мы ждем от ФБР чудес, а я понимаю, что это нереалистично. Но у меня есть знакомая хакерша, которая находит больше, чем ФБР.

— Взлом — преступление. Мы не можем лезть куда-то без ордера.

— Знаю.

— Ты нарушаешь закон?

Он рассмеялся.

— Какая разница? Через пятьдесят восемь дней меня отправят в тюрьму. Предъявляйте обвинение! Осуждайте! Да хоть смертельную инъекцию мне назначьте.

— Потише, Саймон.

— Извини.

— Посмотрю, что смогу сделать. Просто держись, хорошо?

— Тебе легко говорить.

— Знаю. Знаю.

В половине пятого того же дня Саймон вошел в офис проката Avis в Пентагон-Сити, возле Национального аэропорта Рейгана. За стойкой работали три женщины. Одной из них была Матильда Кларк.

На ней была аккуратная темно-синяя форма с надписью AVIS над правым карманом и новым именем MADDIE над левым. Костюм сидел хорошо.

Саймон был в кепке и темных очках. Он встал в очередь и до поры прятался за крупным мужчиной впереди. Когда подошла его очередь, сорвал кепку и очки, наклонился к стойке и оказался лицом к лицу с Тилли. Она выглядела так, будто сейчас потеряет сознание.

— Привет, Матильда, — тихо сказал он. — Ой, смотрю, теперь ты «Мэдди».

Она все еще не могла нормально говорить и нервно поглядывала по сторонам.

— Не волнуйся. Мне нужна машина напрокат. Никаких проблем.

Тилли застучала по клавиатуре, словно просто выполняла работу, немного пришла в себя и спросила:

— Чего ты хочешь?

— Выпить после работы. Тут вниз по улице, в O’Malley’s. В пять?

— Хорошо, — сказала она с улыбкой. — Давай в половине шестого.

— Ладно. Только приходи и не убегай. Я знаю, где твоя квартира во Фредериксберге. Квартира 614. И знаю, где сейчас ошивается твой сосед по квартире. ФБР за ним наблюдает.

Ее рот открылся, а Саймон развернулся и ушел.

В половине шестого Тилли вошла в O’Malley’s, и Саймон махнул ей из кабинки. Обсудить им предстояло многое, хотя сама она явно не собиралась много говорить. Саймон пил пиво, пока официант принимал у нее заказ на диетическую газировку.

— Что, никакого смузи со спаржей? — пошутил он, но шутка не сработала.

Если встреча с ним и выбила ее из колеи, к этому моменту Тилли полностью оправилась. Она сидела спокойно и собранно.

— Зачем ты здесь, Саймон?

— Просто проезжал мимо. Я ищу человека, который отравил Элеанор Барнетт, Тилли, потому что я этого точно не делал.

— И нашел меня. Думаешь, это сделала я?

— Такая мысль приходила. Когда выяснил, что ты живешь с Джерри, подозрения резко усилились. Но если я чему-то и научился в последнее время, так это не делать слишком много выводов заранее.

— Почему ты спрятал от меня ее завещание?

— Потому что стал жадным и захотел ее денег. Чтобы их получить, мне пришлось составить однобокое завещание, дававшее мне полный контроль над ее наследством и активами. А тебе я не хотел рассказывать, потому что ты хорошая, честная, порядочная и обязательно стала бы задавать вопросы по такому завещанию. Мне не нужна была ссора. Мне нужны были деньги. Брак разваливался. Меня тошнило от конторы и ее расходов. А Элеанор Барнетт казалась выходом. — Он сделал большой глоток пива и вытер рот рукавом. — Вот. Достаточно честно?

— Наверное.

— Давай честно, Тилли. Без ерунды. Меня осудили, я иду в тюрьму, так что могу позволить себе предельную откровенность. Элеанор я не травил.

— Нас уже двое.

Они долго смотрели друг на друга, ни один не хотел моргать. Саймон отпил и снова вытер рот.

— Когда ты впервые заподозрила неладное?

— Через три дня после того, как она подписала завещание, которое ты напечатал. Потом ты мне солгал и попытался все скрыть. Ты не лживый человек, Саймон, и врать толком не умеешь. Начал скрытничать, водил ее обедать, втирался в доверие. Я понимала, что происходит. Потом мы сделали прижизненное медицинское завещание, которое отдало тебе полный контроль. История с кремацией тоже выглядела эффектно. Признай: тревожных признаков было полно.

— Мое жюри, похоже, с тобой согласилось, правда?

— Согласилось.

— А ты? Думаешь, я виновен?

— Нет. Я подозревала тебя, но передумала.

— Почему?

— Слишком хорошо тебя знаю. Я смотрела на тебя в суде и видела человека, который совершенно не понимает, откуда взялись эти обвинения. Человека, который никогда никому не причинил бы вреда.

Принесли ее газировку, и Тилли к ней не притронулась. Саймон допил пиво и заказал еще одно. Они долго молча смотрели друг на друга, оба желая поверить собеседнику.

Наконец Саймон спросил:

— Как в эту историю вошел Джерри?

— Это вообще твое дело?

— Считай, что да.

— Все просто. Однажды он зашел в контору, когда тебя не было. Через неделю позвонил, мы выпили. Одно привело к другому. У него были взлеты и падения в романах. У меня тоже.

— Он не кажется человеком твоего типа.

— А какой у меня тип, Саймон? Я уже перепробовала все. — Она сумела улыбнуться.

— Хочешь совет от меня? Я уже не помню, когда в последний раз принимал разумное решение. Есть вопрос.

— Я открытая книга.

— Тридцатое декабря, день ее смерти. Я позвонил в похоронное бюро, чтобы ее забрали, но анонимный звонок предупредил полицию Бракстона. Кремацию остановили. Полагаю, звонила ты.

Челюсти Тилли чуть напряглись, она отвела взгляд. Значит, звонила она. Без вариантов.

— Зачем ты это сделала, Тилли? Я говорю с тобой предельно честно. Ответь тем же.

— Джерри попросил. Он хотел вскрытие. К тому времени всем уже заправлял Тедди Хаммер, и он тебя подозревал.

— А то, что именно вы с Джерри остановили кремацию, довольно убедительно доказывает, что не вы отравили Элеанор. Иначе никто ничего бы не узнал, а я сейчас не смотрел бы в сторону тюрьмы.

— Мы этого не делали, Саймон. Клянусь.

— И я не делал, что бы ни сказали присяжные.

— Тогда кто ее убил?

Он потер виски и покачал головой.

— Если не я и не ты, то не знаю. Подозреваю, кто-то вошел в ее палату через несколько дней после госпитализации. Ты знаешь, как свободно все устроено в больницах. Врачи, медсестры, персонал ходят туда-сюда круглые сутки.

— Работа изнутри?

Саймон решил дальше не распространяться. Все, что он скажет, Тилли повторит Джерри.

— Возможно. Почему Джерри подал на меня в суд?

— Я умоляла его не делать этого, говорила, что ты разорен. Но Хаммер сказал, так нужно.

— Я хуже чем разорен.

— Могу помочь?

— Ни за что. Последнее, что мне сейчас нужно, — чтобы ты вмешивалась. Просто оставь все как есть. Проблем и так хватает, а ты спишь с врагом.

Судя по всему, свободного времени в тюрьме у Кули было предостаточно. На самом деле он заканчивал срок в федеральном «лагере» — учреждении низкого уровня безопасности без ограждения, где насилие не терпели.

Саймон разыскал сведения о нем в сети и узнал, что три года назад Кули осудили в Мэриленде и в начале сентября он должен выйти условно-досрочно. Это было его первое преступление — федеральное, какое-то сложное дело об интернет-кражах. Дальнейшие поиски почти ничего не дали и о его девушке Зандер.

Но любопытство Саймона к ним бледнело на фоне их интереса к нему. По словам Зандер, Кули без труда проник в виртуальную жизнь Саймона: пролистал рабочие файлы конторы — убийственно скучное занятие — и получил доступ к многолетней личной почте Google.

Сначала Саймон разозлился, потом решил: какого черта. Годами он исходил из того, что кто-то где-то видит каждое письмо, заказ в магазине, запись в календаре и личную заметку, поэтому всегда был осторожен.

Но когда Зандер сообщила, что Кули взломал и секретный почтовый ящик, заведенный больше года назад главным образом для сокрытия азартных игр, Саймон был ошеломлен.

— Почему перестал играть? — спросила она за выпивкой в студенческом баре через две двери от чайной.

— Слишком много зарабатывал.

— По тебе не скажешь.

— Слушай, ФБР взяло меня на заметку, а один старый друг предупредил. Пора было заканчивать.

— Просто любопытно.

— Хорошо, у меня для вас кое-что важное. Можете покопаться в виртуальной жизни Оскара Кофи, рентген-лаборанта, о котором я говорил?

Она хихикнула, почти как подросток.

— Кули уже идет по следу. Правда, легко не будет. Кофи очень дорожит приватностью и неплохо разбирается в цифровом мире.

— Не совсем понял.

Когда речь заходила о технологиях, Саймон часто чувствовал, что ступает по тонкому льду, и рядом с Зандер обычно ощущал себя идиотом. Она могла закатить глаза как всезнайка-подросток, а могла улыбнуться тепло и ободряюще, будто обладала бесконечным терпением.

Она улыбнулась.

— Он явно параноик и защищает себя весьма серьезными файрволами и другими барьерами. Но Кули любит вызовы. Скоро пролезет.

Саймона снова забавляла мысль о федеральном заключенном с собственным контрабандным ноутбуком, который засел в тюремной библиотеке и сеет хаос в виртуальном мире.

Одновременно отрезвляло понимание: где-то в огромной вселенной интернета существуют люди, способные найти и увидеть практически все. Почему они не могут работать исключительно на разведслужбы и оставить обычных людей в покое? Будь это возможно — а он понимал, что невозможно, — Саймон выбросил бы компьютеры и вернулся в каменный век, когда люди писали письма ручкой на бумаге и часами разговаривали по старомодным телефонам.

— Кули кое-что делает для тебя, — сказала Зандер.

— Не могу дождаться.

— Ты язвишь?

— Да.

— Он написал собственную самодельную программу, которую невозможно взломать или обойти. Называет ее Teflon.

— Оригинально.

— Опять язвишь. Она стоит у меня на компьютере. Для тебя он настраивает отдельную версию, которая полностью защитит системы. Тогда он, я и вообще кто угодно сможем присылать тебе материалы, не оставляя следов.

— А чего нам бояться? Меня уже осудили, Зандер. Я иду в тюрьму.

— Поздравляю, золотая звездочка тебе. А у меня судимости пока нет, и я хотела бы, чтобы так и осталось. Установлю тебе программу бесплатно, и ты даже не будешь знать, что она там.

— Как хочешь. Интересно, Кофи вообще нравятся женщины? Ему тридцать шесть, холост, никогда не был женат. Может, лазает по сайтам знакомств в поисках любви.

— Мне совершенно все равно. Но если лазает, Кули скоро узнает.

Лоретта Гудвин неохотно согласилась встретиться после работы за кофе. У нее было трое детей, счастливый брак, и она не хотела, чтобы ее видели рядом с Саймоном в баре или каком-нибудь сомнительном месте. Поэтому выбрала кафетерий в подвале больницы — в шесть вечера там всегда пусто.

Саймон купил две чашки кофе, и они спрятались за угловым столиком. Он сел спиной ко входу. Лоретта видела всех входящих и выходящих, но заметить их было почти некому. Говорить ей не хотелось, но слушать она была готова.

— У нас пока нет подозреваемого, на которого можно было бы уверенно указать, — сказал Саймон. — Список короткий, и Кофи сейчас во главе. Я пока его не обвиняю. Но он самый перспективный. Что ты о нем знаешь?

Она пожала плечами и уставилась в пол.

— Почти ничего.

— Есть близкий друг на работе? С кем-нибудь встречается? Женщины, мужчины?

— Не знаю и знать не хочу. Не мое дело. У меня и своих забот хватает, мистер Лэтч.

— Пожалуйста, называй меня Саймон. Как часто ты его видишь?

— Может, раз в неделю. Он из тех людей, которых видишь — и не видишь. Как предмет мебели.

— Но должен же здесь быть кто-то, кто его знает.

— Наверное. Только я не знаю кто. Мы работаем в разных мирах, Саймон. Когда я здесь, я занята пациентами. Мне некогда общаться. Это не часть моей работы.

— Понимаю. Ты рассказывала, как Кофи пил с приятелями из больницы и много болтал. Кто эти приятели? Кажется, их было трое, верно?

— Думаю, да.

— Можешь узнать их имена? И имена его начальников?

Она глубоко вдохнула, явно не желая соглашаться.

— Пожалуйста, Лоретта. Я не прошу делать ничего незаконного или неэтичного. Я в отчаянии, хорошо?

— Посмотрю, что смогу сделать.

— Спасибо. Любая крупица информации может оказаться решающей — не только для меня, но и для больницы. Представь на минуту, что Кофи действительно убийца. Юридические последствия для больницы будут чудовищными. Сотрудник, которого вроде бы проверили перед наймом, травит пациентку. Во всем Содружестве не хватит денег, чтобы оплатить такой иск.

— Понимаю.

Тщательно проработанное, прекрасно написанное и чрезвычайно убедительное ходатайство защиты об отмене обвинительного вердикта и назначении нового процесса Рэймонд Ласситер подал в срок. Документ занимал тридцать восемь страниц и был настоящим шедевром — по крайней мере, так считал его автор, сам обвиняемый. Рэймонд и Кейси внимательно все прочитали и не предложили ни одной правки, даже лишней запятой.

Покончив с этой работой, Саймон вернулся к монотонному занятию: искал дела об убийствах с помощью яда за последние сорок лет. Лэнди получила разрешение начальства — статистика преступности не относилась к секретным материалам — и пересылала ему ссылки на такой объем данных, что одному человеку было не перечитать и не отфильтровать. За предыдущий год насчитывалось двадцать два случая — точнее, как минимум двадцать два человека получили обвинения в подобных убийствах. Четверо признали вину. Остальные еще ждали решения суда. Неприятной тенденцией последнего десятилетия было то, что примерно треть обвиняемых выходила на свободу после оправдательных вердиктов. Убийство ядом трудно доказать. Саймона это, разумеется, нисколько не утешало. Его самого прижало нелепое жюри, и чем дольше он думал о вердикте, тем сильнее убеждался: присяжных покорила успешно разыгранная обвинением тема жадного адвоката.

В 2:38 ночи телефон пискнул. Разумеется, это была Зандер, которая обычно спала до полудня, потому что ночами без конца бродила по интернету. Саймон сидел за столом, пил крепкий кофе, совершенно не хотел спать и копался в статистике преступлений.

— Бинго, — сказала она.

— И?

— Серьезный прорыв. Только что пролезла в архив больницы и нашла заявление нашего мальчика о приеме на работу.

— Поздравляю. Как ты это сделала, спрашивать не буду.

— Даже если бы я тебе картинки нарисовала, ты бы не понял.

— Спасибо, как всегда.

— Оскар Кофи устроился в Blue Ridge Memorial в 2013 году. До этого два года работал рентгенотехником в больнице Университета Мэриленда. Еще раньше — в одной системе в Скрантоне. Перед этим — в больнице Колумбуса, штат Огайо. Похоже, каждые два-три года переезжает. Я тебе все пришлю.

— Причины ухода указаны?

— Не смеши. Он подавал документы, чтобы получить работу, а не чтобы лишиться следующей. С какой стати ему вписывать хоть что-нибудь отрицательное?

— Понял.

Саймон снова мысленно отругал себя за бессмысленные вопросы, когда прекрасно знал, что в ответ получит очередную язвительность.

— Сейчас пришлю.

— Можешь заглянуть в его кадровые дела в прежних больницах?

— Уже. Кули тоже работает.

— Спасибо.

Саймон заснул на диване. Диван был удобнее раскладушки, хотя и то и другое методично убивало ему спину. Он проспал несколько часов и проснулся с рассветом. Прошел в приемную, выглянул в переднее окно, не увидел ни людей, ни машин и в 6:15 выскользнул через заднюю дверь в переулок на долгую пробежку. День пятьдесят первый — больше половины пути до даты назначения наказания, когда судья Шьям, как он был уверен, будет вынуждена отправить его в тюрьму надолго.

После душа он собрал вещи и три часа ехал на юг, в парк штата в Аппалачах. Пола провела с детьми первую ночь в простой деревянной хижине у озера и была рада передать их отцу и уехать. Она собиралась неделю развлекаться на Аутер-Бэнкс со старыми подругами из Бракстона. Семья вместе пообедала хот-догами, после чего Пола быстро исчезла.

Теперь за детей отвечал Саймон, поэтому правил не было. Они часами плавали в озере, ловили рыбу в горных ручьях, ходили на каноэ и каяках, ели сколько хотели вредной еды и смотрели старые фильмы, пока не засыпали. О будущем не говорил никто, хотя оно постоянно висело над ними, словно темная туча. Бак и Дэнни знали о деле намного больше, чем Саймон мог себе представить. Сколько понимала Джейни, оставалось неясно: она почти ничего не говорила. Все трое игнорировали беду, в которую угодил их отец, или, по крайней мере, очень убедительно делали вид.

Единственное нерушимое правило на эту неделю: никаких устройств. Отпуск проходил офлайн. Они рано вставали, весь день носились без остановки, а по вечерам, если не смотрели кино, играли в старомодные настольные и карточные игры. Саймон научил их покеру, хотя было очевидно, что мальчишки уже играли. Потом — джин-рамми, бриджу и блэкджеку. Вскоре они уже ставили пластиковые фишки, и все трое явно чувствовали игру. Особенно хорошо шло у маленькой Джейни, которая предложила поднять ставки до настоящих одноцентовых монет. Саймон задумался, какой пример подает, но махнул рукой. Пришлось признаться себе, что ему не хватает азартной суеты у Чаба. Ничего страшного, правда? К третьему вечеру Джейни выигрывала в блэкджек доллар десять.

Когда дети уснули, Саймон тихо выбрался к машине, сделал глоток-другой бурбона и быстро просмотрел сообщения. На четвертый вечер он наконец перезвонил. Зандер прислала: «Позвони. Важно. Возможно, очень важно».

Не колеблясь, он нарушил Главное Правило и набрал ее.

Она ответила вопросом:

— Сколько ты платишь своим адвокатам?

Как всегда, начинала с чего-нибудь случайного.

— Не знаю. И какое тебе дело?

— Может, и есть.

— Немного. Вообще-то им не платят. Это называется pro bono.

— Слышала. То есть бесплатно, да?

— Я думал, дело срочное.

— Ну, твоя бесплатная хакерская команда рвет всех в клочья и находит больше грязи, чем твоя бесплатная юридическая команда.

— Я слушаю.

— Мы с Кули выдвинули безумную догадку: наш мальчик Оскар Кофи — серийный убийца.

Когда Зандер заводилась и неслась на полной скорости, любую короткую паузу она заполняла очередным залпом.

— Ты там?

— Э-э.… не знаю.

— Он переезжает с места на место и оставляет за собой трупы.

Связь в горах была в лучшем случае нестабильной. Разговор оборвался, Саймон попытался перезвонить и не смог. Он тихо прошел по хижине, убедился, что дети крепко спят, вернулся к машине и отъехал. На склоне была площадка для пикника с отличным видом на озеро, и там сигнал оказался лучше. Он остановился и позвонил Зандер. Было почти полночь, полная луна казалась так близко, что до нее можно дотронуться.

— Извини. Я в горах. Ты сказала — оставляет за собой трупы.

— Ага. Пока это только догадка, направление для работы, но нам с Кули нравится. Три года назад Кофи работал в больнице в Балтиморе. Пока он был там, умерли трое, все старики, причина смерти — неизвестна. А это, как мы выясняем, сейчас редкость. «Неизвестная причина» встречается нечасто: врачи почти всегда что-нибудь находят — так и выглядят лучше. Через два месяца после последней смерти Кофи уехал и появился в Бракстоне. Но самое интересное — Пенсильвания. Три года он работал в больнице в Скрантоне. Там были две загадочные смерти, обе с неизвестной причиной. Только я видела медицинские записи: у пациентов были сильные головные боли, тошнота, внутренние кровотечения, сыпь и все такое.

— Похоже на таллий.

— Точно. А самое занятное — дальше кадровое дело вдруг становится пустым. Ноль, ничто, словно кто-то пытался все подчистить и похоронить. Но сделали небрежно и пропустили несколько листов. Один — письмо от адвоката по имени Виктор Малруни. Из Скрантона. Слышал о таком?

— Нет. У тебя есть кадровые дела сотрудников и медицинские карты пациентов?

— Да ладно тебе, Лэтч. Думаешь, я все это выдумываю? Я же говорила: больницы — проще простого. Они хранят все в облаке и словно специально дразнят таких, как я, мол, попробуйте заглянуть. Догоняй. Ты хочешь говорить о Кофи или восхищаться гениальностью своей бесплатной хакерской команды?

— Как его зовут? Виктор Малруни?

— Ага. Похоже, настоящий адвокат. Мы решили, что копаться в его грязном белье предоставим тебе: ты все-таки адвокат. Точнее, был им.

— Спасибо. Значит, был иск?

— Не знаю, но юристы вмешались. Я перерыла судебные реестры по Скрантону и не нашла дела ни с именем одного пациента, ни с именем другого.

— Просто догадка: скорее всего, иска не было — в смысле, ничего не подавали в суд. Если Кофи застали с его химией, больница наверняка отчаянно хотела замять дело. Значит, откупились от пострадавших или их семей и от адвокатов, а потом попытались подчистить файл.

— Можешь поговорить с Малруни?

— Конечно, если он захочет разговаривать. Давай не торопиться. Мне надо это переварить. Тут много направлений и много риска.

— Ладно, Лэтч. Ты адвокат.

На завтрак дети захотели блины и сосиски, и Саймон кое-как приготовил целую гору на маленькой спартанской кухне. К концу завтрака грязными были все тарелки, кастрюли и сковородки в хижине. Он выгнал детей наружу, к озеру, где они забрались в три каяка и уплыли. Это был последний полный день отдыха, и они уже ворчали, что скоро придется возвращаться. Саймон дорожил этими часами, но одновременно хотел домой — встретиться с Зандер и своими адвокатами.

Когда дети скрылись вдали на озере, он открыл ноутбук. Виктор Малруни состоял в престижной Коллегии судебных адвокатов и имел статус сертифицированного специалиста — элитная компания бойцов зала суда, у каждого за плечами не меньше ста вердиктов жюри и как минимум миллиард долларов присужденного возмещения. Ему было шестьдесят четыре, бакалавриат в Rutgers, юридическая школа Penn, партнер-основатель фирмы как минимум с тридцатью адвокатами, занимавшимися исключительно исками о вреде здоровью, особенно врачебными ошибками.

Саймон позвонил Рэймонду и спросил, знает ли тот Малруни. Нет, но обещал навести справки. Саймон пересказал последние новости от Зандер, и Рэймонд был потрясен предположением, что Кофи, возможно, и раньше травил пациентов.

— Это полностью меняет игру, — повторил он несколько раз.

Еще бы.

Через час, когда Саймон домывал посуду и одним глазом следил за озером, Рэймонд позвонил снова. Связь пропала. Саймон сел в машину и поспешил вверх по склону.

— Я поговорил с Малруни, — сказал Рэймонд. — Все непросто. Говорить он не может.

— В смысле не может?

— NDA. Соглашение о неразглашении, причем зубастое. Знаком с такими?

— В общих чертах. Они разные бывают.

— Вот именно. Малруни подписал жесткое соглашение. Из этого следует, что больница — предполагаю, та самая в Скрантоне, где работал Кофи, — пришла в ужас от обвинений и отвалила огромные деньги ради урегулирования. Очень конфиденциального урегулирования.

— Он хотя бы подтвердил, что претензия была против Кофи и больницы?

— Нет. Не подтвердил вообще ничего. Но сказал кое-что интересное, почти вскользь. Разговор был короткий, и под конец он произнес примерно: «Вот такого звонка я никогда не хотел получить».

— В смысле?

— Может, боялся, что Кофи снова кого-нибудь убьет. Может, взял деньги и разошелся по домам вместо того, чтобы разнести в гражданском процессе и больницу, и Кофи, а потом передать его полиции для уголовного преследования. Может, Малруни купили, и тем самым он позволил убийствам продолжиться.

У Саймона голова пошла кругом, и несколько секунд он не мог говорить.

— Наверное, денег было много.

— Не сомневаюсь. Кейси быстро пробил больницу. Третья по величине частная система в Пенсильвании. Море денег, страховка на огромные суммы и серьезная конкуренция. Репутация для них — все.

— Хорошо, Рэймонд. Свяжись с судьей Шьям и скажи, что мне нужно на семьдесят два часа выехать из штата. Поеду прямо в Скрантон, буду доставать Малруни, пока не заговорит, потом сразу вернусь.

— А если она откажет?

— Мне все равно, Рэймонд. Все равно поеду. Я осужденный убийца. Что еще они мне сделают?

— Ладно, ладно. А если с тобой поедет Кейси?

— Нет. Нянька мне не нужна.

Через три дня, 18 июля, Саймон без остановок проехал четыре часа до Скрантона, штат Пенсильвания, и нашел фирму Малруни в перестроенном складе девятнадцатого века с видом на реку. Огромное краснокирпичное здание длиной с футбольное поле когда-то было литейным заводом, потом десятилетиями стояло заброшенным. Теперь внутри кипела жизнь: магазины, офисы, квартиры. Просторные помещения фирмы занимали угол второго этажа и были отделаны с безупречным вкусом: спокойные оттенки краски, персидские ковры, работы местных художников, скрытая подсветка. Старые потертые полы восстановили, стальные балки потолка оставили открытыми. Здесь пахло деньгами — крупными вердиктами и еще более выгодными мировыми соглашениями.

Роскошь напомнила Саймону офис Маршалла Граффа в Вирджиния-Бич, а тот — его процесс, кошмар, который он старался не вспоминать. И еще напомнила, что сам он практиковал право в совсем другом мире, далеко отсюда, в уютной маленькой конторе на углу Мейн и Мейпл в центре Бракстона. В своей бывшей конторе.

Виктор Малруни был человеком старой школы и даже в офисе носил темный костюм с шелковым галстуком. Его коллега Хилари была в джинсах и кроссовках. Они встретили Саймона в небольшой переговорной с тремя стеклянными стенами и великолепным видом. Несколько минут пили кофе — чистая формальность. Хилари, старший юрист фирмы, могла вступать в разговор когда хотела.

— Мы изучили ваше дело, мистер Лэтч, — сказала она. — Прессы хватает.

— Зовите меня Саймон. Вы, вероятно, видели больше репортажей, чем я. Много месяцев я избегаю и журналистов, и их изданий. Знаю, что пишут плохо.

— Я хорошо поговорила с Рэймондом Ласситером. Он сказал, что защита была удивлена вердиктом.

— Мы до сих пор потрясены. Я не давал показаний, потому что мы были уверены: Содружество не доказало дело. Просчитались. Но о процессе я бы не хотел говорить. Вы знаете, зачем я приехал.

Малруни сказал:

— Да. Мы с Рэймондом это обсуждали. Он, похоже, весьма колоритная фигура.

Саймон вежливо кивнул. Обсуждать Рэймонда, каким бы колоритным тот ни казался, ему не хотелось.

— Можете ответить на несколько простых вопросов?

— Посмотрим. Вы понимаете наше положение, мистер Лэтч.

— Да. А вы понимаете мое. Через месяц я предстану перед судьей, которая должна назначить мне тюремный срок за то, чего я не делал.

— Я верю, что вы невиновны, мистер Лэтч.

— Тогда помогите.

— Все не так просто. У нас есть соглашение с ответчиком...

— Fendamar Health.

— Да. И мы не можем обсуждать дело. За нарушение соглашения о неразглашении предусмотрены весьма жесткие последствия.

— Понял. Претензия вашего клиента касалась рентгенотехника по имени Оскар Кофи?

Малруни посмотрел на Хилари. Ответ и так был очевиден.

— Да, — сказал он.

— Вашим клиентом был либо мистер Герберт Граски, либо мисс Рут Аберкромби? Оба умерли здесь, в больнице Fendamar, при загадочных обстоятельствах. У нас есть их медицинские карты, и мы знаем, что в момент их смерти Кофи работал в больнице.

— У вас есть их карты? — спросила Хилари.

— Да. Таких стопок хватит, чтобы завалить этот стол.

— Но как?

— У меня тоже есть секреты. А ответ простой: нанять правильных людей и спустить их с поводка. Все это чертовски незаконно, но сейчас мне почему-то совершенно все равно. Если придется нарушить еще несколько законов — что я теряю? Я ищу правду.

Лицо Малруни почти ничего не выражало, но услышанное он воспринял с оттенком уважения и даже удовлетворения.

— Мы представляли обе семьи.

— Их отравили?

— Давайте сделаем так, мистер Лэтч. Я не собираюсь рисковать нарушением соглашения о неразглашении. Это было бы несправедливо по отношению ко мне, к фирме и к нашим клиентам. Но, возможно, есть обходной путь — способ дать вам то, что вы ищете, и при этом обезопасить нас. У больницы очень жесткие адвокаты, и за нарушение соглашения они без колебаний потребуют возместить убытки. Однако, сэр, вы действительно идете по правильному следу.

— Я слушаю.

Хилари прочистила горло, бросила на Малруни заговорщический взгляд и сказала:

— Есть человек, который, возможно, согласится поговорить. Его зовут Алан Тил. Он был младшим партнером этой фирмы, пока три года назад не ушел. Выгорел — это еще мягко сказано. Хотите больше подробностей — спросите у него. Алан был нашим коллегой и исключительно одаренным судебным адвокатом. Работал как одержимый, был очень предан делу, некоторые считали — чрезмерно. Когда он окончательно сломался, то вообще ушел из профессии: покинул фирму, сдал лицензию — все. Довольно эффектный выход из юридического мира.

Малруни добавил:

— Мы пытались ему помочь, оплачивали психотерапевтов, врачей и прочее. Ему стало лучше, но судебные тяжбы и право в целом ему окончательно опротивели.

Саймон спросил:

— Он еще работал в фирме, когда дела урегулировали и подписали соглашения о неразглашении?

— Нет, — ответил Малруни. — Он знает все, но NDA на него не распространяется. Поэтому, возможно, заговорит.

— Где он?

— В маленьком городке примерно в часе отсюда.

— Вы не могли бы ему позвонить?

— Он уже знает, что вы едете, — сказала Хилари.

Саймон ел BLT в единственной городской закусочной, когда Алан Тил вошел, опоздав на двадцать минут. Борода, шорты, футболка, походные ботинки — ничто в его облике не намекало, что когда-то он блистал в залах суда. Они были ровесниками, обоим по сорок три. Саймон предложил угостить его обедом, но было уже 3:15.

— Извините за опоздание, — сказал Алан. — Был вызов на пожар, а я сегодня дежурю.

— Вы пожарный?

— Доброволец. Город слишком маленький для профессиональной части.

— Можно спросить, как вы выбрали это место?

— Много Малруни рассказал обо мне?

— Только основные вещи. Полагаю, ваша история длинная.

Тил рассмеялся и попросил у официантки кофе.

— Я стараюсь избегать Малруни. Это еще одна длинная история. С Хилари мы по-прежнему дружим, и звонила именно она — предупредила. Я залез в интернет и почитал о ваших недавних приключениях. Настоящая медиазвезда.

— Спасибо. До этого про мою историю слышали?

— Нет. Газет не читаю, телевизор игнорирую, интернетом пользуюсь только по необходимости.

— Завидую.

— Вы вылетели из профессии под громкие заголовки. Я ушел из нее посреди ночи.

Официантка поставила на стол дымящуюся чашку, и Тил сделал большой глоток, даже не поморщившись.

— Мне грозит тюрьма до конца жизни, Алан, а я никого не убивал. Мне нужна помощь.

Прошла долгая, медленная минута. Алан смотрел куда-то в пол. Саймон доел сэндвич и отпил чай.

— Мисс Барнетт отравили, верно? — спросил Алан.

— Да. Таллием.

— Оскар Кофи работал в больнице, когда она там лежала?

— Работал.

Алан посмотрел на часы.

— Слушайте, сейчас говорить не могу. В шесть у сына бейсбольный матч, мне надо подготовить поле. Я у них отвечаю за поле. Платят столько же, сколько добровольному пожарному. Приходите на игру, сядем рядом и все спокойно обсудим.

— Сколько сыну?

— Десять. Младший.

— У меня дочке десять, она звезда футбола.

— Триммером для сорняков обращаться умеете?

— Практики почти не было, но думаю, справлюсь.

— Тогда идем.

• • •

В шесть они сидели в складных креслах сразу за оградой левого поля, под старым деревом, пили холодный лимонад и любовались своей работой. Поле было безупречно, и Алан полностью приписывал это себе. Он делал все: удобрял газон, трижды в неделю подстригал траву, приводил в порядок грунт инфилда, разравнивал питчерскую горку и зоны бьющих, выдергивал и скашивал сорняки. Даже покрасил дугауты и починил старое табло.

После трех часов рядом с ним Саймон по-прежнему не мог понять, чем именно тот зарабатывает на жизнь — если вообще чем-нибудь. На вид Алан был профессиональным добровольцем.

Тренировать команду он охотно предоставлял другим. Когда поле было готово и идеальные меловые линии нанесены, он отступил в свое любимое место в тени, подальше от домашней базы. Ни о нынешней, ни о бывшей жене пока не упомянул. Саймон решил, что они, вероятно, больше никогда не встретятся, и не стал расспрашивать. Сын Алана Хейден играл на второй базе за Marlins и плохо отбивал. Когда в конце первого иннинга он выбыл на страйк-ауте, Алан не проявил ни малейшего разочарования и начал рассказ.

— Секретарше в нашей фирме поступил анонимный звонок о смерти Герберта Граски, восемьдесят один год, жил где-то в районе Скрантона или Уилкс-Барре. Позвонивший сказал, что он умер не от пневмонии, а был отравлен. Малруни поручил дело мне, и я начал копать. Вскрытие, токсикология, все по полной. Примерно через две недели подтвердили: причина смерти — таллий. Думаю, об этом веществе вы знаете достаточно.

— Более чем.

— Идеальный яд для убийства. Продолжили копать и нашли в той же больнице еще один случай. Двумя месяцами раньше похожей смертью умерла семидесятидвухлетняя женщина, Рут Аберкромби. Тут мы распахнули кошелек: в итоге потратили на расследование больше трехсот тысяч долларов. Малруни взял руководство на себя — как умел только он, и это было не так уж плохо. Он блестящий юрист и в суде, и вне его. А мы знали, что у Fendamar Health очень глубокие карманы. Ее владельцем был бостонский фонд прямых инвестиций стоимостью бог знает сколько. Представляете цену таких дел: две неправомерные смерти по вине психически ненормального сотрудника больницы, который любит играть с ядами. Эти дела были настоящей золотой жилой, и мы все от возбуждения перестали спать. По причинам, которыми не стану вас утомлять, подозрения довольно быстро сосредоточились на рентгенотехнике Оскаре Кофи — типе по-настоящему странном.

— Стоп. Почему именно Кофи?

— Подкуп и шпионаж. Малруни сумел не пускать полицию в дело, потому что не хотел спугнуть убийцу. Мы нашли медсестру, которая утверждала, что видела Кофи в палате мисс Аберкромби, хотя ему совершенно нечего было там делать. Заплатили ей наличными, чтобы она покопалась глубже. А еще наняли техника из другой больницы — по сути шпиона, — чтобы он устроился в Fendamar. Он устроился, и все сработало великолепно. Мы не торопились, понимаете: еще одно отравление только укрепило бы наше дело. Сейчас это звучит отвратительно, но тогда мы потеряли голову от азарта.

— Наш шпион подружился с Кофи — нетрудно, друзей у того почти не было. Они стали вместе выпивать, потом употреблять наркотики. Кофи любил рассуждать о ядах и токсинах. Мы также наняли бывшего сотрудника DEA, называвшего себя консультантом, чтобы тот покопался на черном рынке. Таллий найти не так трудно, потому что владеть им не запрещено; незаконно его производить. Наш консультант нашел посредника из мутной лаборатории в Нью-Джерси и сумел проследить отправку партии в Скрантон, на абонентский ящик, арендованный человеком под вымышленным именем. Дальше след обрывался, но сама поставка усилила наши подозрения.

— Наконец наш шпион попал в квартиру Кофи. На обеих наружных дверях стояли сигнализации и камеры, внутри — ничего особенного. Несколько парней из больницы, трое или четверо, включая нашего крота, устроили там ночную пьянку с водкой и кокаином под порно. И это, заметьте, люди, которым мы доверяем свое здоровье. Наш шпион сумел остаться более-менее в сознании и, когда остальные вырубились, осмотрел квартиру. Смотреть почти не на что: две маленькие спальни, кабинет и кухня. Одна спальня была надежно заперта, но видимых сигнализаций на двери не было.

— Потом вдруг возникла поездка на матч Steelers: у нашего человека откуда-то появились четыре билета и дешевые номера. Он рассказывал, что Кофи признался — столько друзей у него никогда не было. Пока они были на матче, группа безопасности вошла в квартиру, отключила сигнализацию, вскрыла запертую спальню и нашла два металлических ящика вроде инструментальных. Их вынесли и срочно доставили в гостиничный номер, где ждали техники. В одном оказалась куча кокаина и разнообразных таблеток — хватило бы посадить его на годы. В другом обнаружили маленькую аптеку: несколько пластиковых емкостей с ядами — мышьяк, цианид, стрихнин, аконитин и, конечно, таллий. Ничего не было подписано, а на месте определить вещества они не могли, поэтому взяли крошечный образец из каждой емкости и позже прогнали через лабораторию. Потом все вернули точно на место. Насколько мы знаем, Кофи так и не заподозрил, что к нему проникали.

Сын Тила бросился за мячом у второй базы, поймал его в падении и оформил двойной аут, выбив бегущего на первой. Для десятилетнего мальчика игра была великолепной, но Тил даже не отреагировал. Он целиком ушел в собственный рассказ.

— После этого мы приняли стратегическое решение. «Мы» — громко сказано. На самом деле Малруни, единственный и безраздельный начальник. Мне направление дела уже не нравилось, и я отошел назад, хотя все еще присутствовал при обсуждениях. Малруни решил договариваться напрямую с больницей и полицию не подключать. Потребовал огромную сумму за молчание. Если Fendamar заплатит целое состояние и избавится от Кофи, он не подаст иск на миллиард долларов и не пойдет в полицию. Юристы больницы были жесткими, но Малруни тоже. Несколько месяцев они жестко торговались, потом сошлись на сделке: платите состояние, кровью подписываем NDA, хороним историю, выгоняем Кофи из города — и все счастливы. Примерно тогда я и ушел из фирмы.

— Почему?

— Почему? Потому что меня тошнило от Малруни. Он соглашался взять деньги, а взамен позволить убийце уйти безнаказанным. Мы ругались, и я помню, как спросил, что он будет делать в тот день, когда услышит, что Кофи снова убил.

— И этот день наступил.

— Наступил.

— Что он ответил?

— Почти ничего. Пожал плечами — мол, «ну и что?»

Во рту у Саймона пересохло. Он отпил лимонад.

За губой у Тила был табак; он сплюнул на траву.

— В фирме у меня было два союзника. Мы хотели стоять до конца, подать большой иск и довести дело до суда. Хотели, чтобы Кофи оказался на скамье подсудимых, а потом в тюрьме. Хотели вывести Fendamar на свет, хотя, справедливости ради, больница здесь считается хорошей. Но против Малруни у нас шансов не было. Ему нужны были только деньги.

— Сколько?

— Не могу сказать. Это в NDA.

— Чушь. Все, что вы только что рассказали, тоже покрыто NDA, который, как вы говорите, на вас не распространяется, верно?

— Это далеко не очевидно, и в суде вопрос ни разу не проверяли. Документ толстый, сложный и, поверьте, никто с нашей стороны не хочет по нему судиться. За разговор у меня могут быть неприятности.

— Но вы явно не боитесь.

— Нет. Мне все равно. Имущества почти нет и заводить новое я не собираюсь. Жизнь простая. Мне так нравится.

— У Малруни жизнь не простая.

— Нет, он человек сложный. Но сейчас ему тяжело, потому что он понимает: его собственная жадность привела к новым смертям. Душа у него есть, где-то глубоко закопана.

— И денег тоже много.

— Да. Он получил огромный кусок сделки и вывел гонорар за рубеж без налогов.

— Сколько?

— По фирме ходило море слухов. Точно никто не знает: Малруни прогнал деньги через Сингапур и еще бог знает куда. Но лучшая оценка — Fendamar заплатила около пятидесяти миллионов.

Алан не спросил, где Саймон собирается ночевать, а тот и не стал рассказывать, потому что плана не было. Он нашел номер в мотеле, который, судя по виду, построили хотя бы за последние тридцать лет, и чувствовал бы себя спокойнее, если бы ночь стоила больше сорока пяти долларов. Но выбирать не приходилось. Два других мотеля вдоль шоссе были еще старше, дешевле и до сих пор обходились без асфальта на парковках.

На ужин он съел кукурузные чипсы и выпил пива, а в девять позвонил Рэймонду, который, разумеется, сидел в офисе. Саймону казалось, что он почти чувствует запах сигарного дыма.

Обычная раздражительность Рэймонда исчезла уже после первых слов. Старый болтун онемел и позволил Саймону без перерыва рассказывать не меньше двадцати минут. Потом наконец произнес:

— Погоди. Мне надо еще налить.

Алан согласился встретиться на завтрак в той же закусочной в половине восьмого, прежде чем отвезет сыновей в школу. По-прежнему ни слова о жене или вообще женщине в его жизни, но Саймону было безразлично.

Алан опоздал всего на десять минут. Саймон успел проглотить первую ложку овсянки из пакетика и подозвал официантку за новой порцией кофе. Алан заказал пшеничный тост с медом.

— Спали ночью? — спросил он с усмешкой.

— Почти нет. Есть о чем подумать.

Алан достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и поблагодарил официантку за кофе.

— У меня три приоритета, по важности.

Маленький листок из блокнота был исписан с обеих сторон.

— Первый: я хочу, чтобы Кофи убрали с улицы и заперли где-нибудь надолго. Сам я тут мало помогу, потому что не был непосредственным свидетелем его преступлений. И вашим местным ребятам доверять нельзя: они уже раскрыли убийство и получили обвинительный вердикт. Это дело для ФБР.

— Как они избавились от Кофи, не вызвав подозрений?

— Еще одна печальная часть истории. В больнице внезапно случилось небольшое сокращение, и ему выдали расчет. Поскольку официальной жалобы на него никто не подавал, лицензия техника осталась при нем. Красиво, правда?

— Да. Лицензия травить дальше.

— И, похоже, именно это он и сделал. Можно продолжать?

— Прошу, сэр.

— Второй: я хочу помочь вам выбраться из этой истории. Вижу, вы подали ходатайство об отмене обвинительного вердикта. Насколько реально добиться слушания у судьи?

— Вполне. До сих пор она проводила слушания по всем ходатайствам обеих сторон. Мы считаем, что она настроена к нам достаточно благожелательно.

— И должна быть. Она председательствовала на процессе, где осудили невиновного. Я верю в систему правосудия и каждый ошибочный приговор считаю позором. Вы невиновны, а мы знаем, кто виновен. Давайте его возьмем.

— Вы дадите показания на слушании?

— Я знал, что вы спросите. Да, но с условиями. Не знаю, как устроена процедура в Виргинии, но у нас можно провести закрытое слушание — разумеется, с официальной записью. Если слушание по отмене вердикта будет закрытым — пустой зал, никакой прессы, зрителей и вообще никого лишнего, — я дам показания. Файл Fendamar заперт и должен остаться похороненным. Это связано с третьим пунктом: мне нужно защитить NDA. Больница не должна узнать о моем участии. Если узнает, придет и за мной, и за всей фирмой Малруни. Ничего приятного. В соглашении есть положения о возврате выплат: если адвокаты начнут слишком много болтать, больница сможет потребовать назад очень серьезные деньги.

— Как нам получить файл?

Алан улыбнулся и достал флешку.

— Все здесь. Я сохранил копии и записывал все подряд. Даже видео из квартиры Кофи. Кстати, квартира совсем не впечатляет.

— Вы отдаете это мне?

— Нет. Я принесу все в суд и покажу судье.

— Хорошо. Мой адвокат начнет добиваться слушания немедленно.

— Вы ему уже рассказали?

— Еще вчера вечером. Долго говорили. И снова поговорим, как только я уеду отсюда домой. Это меняет все, Алан. Не знаю, как вас благодарить.

— Вы невиновный человек, Саймон.

— Я знаю.

• • •

Он бы позвонил Зандер с новостями, но было еще не полдень. К этому времени он должен был вернуться в Бракстон. Может, угостит ее обедом.

Саймон позвонил Рэймонду. Тот теперь был гораздо разговорчивее: выспался и успел переварить услышанное. Рэймонд сыпал идеями о процедурах и юридических маневрах, о которых Саймон никогда не слышал.

Потом он позвонил Лэнди, и они обсудили подключение ФБР. Она была уверена, что дело откроют и расследование быстро наберет обороты. Пообещала позвонить начальнику сразу после их разговора.

Проезжая знак с границей Бракстона, Саймон снова — далеко не впервые — спросил себя, зачем возвращается. Домом этот город больше не был. Девятнадцать лет, с момента окончания юридической школы, Бракстон оставался центром его мира. Здесь находились дом и контора, недвижимость, которой он когда-то владел. Все трое детей родились в той самой больнице, где по-прежнему работал Оскар Кофи. Они с Полой вырастили детей в местных государственных школах и почти никогда не пропускали родительское собрание, спектакль, концерт, выпускной или игру. Здесь была их церковь, хотя с годами семья ходила туда все реже. Теперь Лэтчи были из тех христиан, что ходят в церковь только на Пасху. Здесь по-прежнему жили друзья Саймона, хотя ему казалось, что они все его бросили.

Сейчас от Бракстона ему нужно было только одно — чистое имя. Его ошибочно осудило жюри далеко отсюда, но жестче всех приговорили люди, жившие рядом. Он хотел однажды пройти через здание суда, потом по Мейн-стрит — последний раз, уже навсегда уезжая из города, — с высоко поднятой головой и смотреть сверху вниз на всех, кто в нем сомневался. Хотел, чтобы им стало мерзко от того, как они его судили. Хотел возмездия.

Печальным итогом его жизни было то, что единственным человеком, с кем он мог встретиться за обедом, оказалась молодая талантливая преступница, чьи волосы на этой неделе были цвета мандарина, а на прошлой — лавандовые. К двум часам Зандер сумела собраться и прийти в любимую чайную, где нелюдимый повар-хозяин рекламировал как фирменное блюдо имбирное печенье.

— Вот это пропустим, — сказал Саймон, но Зандер не поняла намека.

Она заказала крепкий утренний чай с ударной дозой кофеина и быстро его выпила. Она была пугающе худой и легко могла бы прибавить фунтов двадцать. Саймон тоже. Он заказал два сэндвича и, жуя пересказал ей очищенную версию истории Алана Тила, осторожно обходя чувствительные места.

Саймон снова поблагодарил ее, а Зандер снова отмахнулась. Для нее и Кули это было просто занятие ради развлечения, а иногда и ради денег.

Ему претила мысль возвращаться в темную пустую контору и Шкаф, где оставалось только копаться в новых материалах. Разве загадка уже не разгадана — или ее разгадали за него? Разве убийца не найден?

Когда Саймон въехал в переулок за конторой, телефон завибрировал. Звонила Лэнди.

— В Шарлотсвилле есть офис ФБР. Сможешь быть там завтра в девять утра?

— У меня больше никаких дел. Что случилось?

— ФБР и федеральная прокуратура.

— Всего-то? Конечно, буду.

— Возьми свои материалы. Все.

— У меня минимум три коробки документов. И бог знает сколько гигабайт на ноутбуке.

— Сегодня ночью упакуй и пришли мне электронные файлы, а коробки привези.

— Значит, вы с приятелями заинтересовались?

— Расследование официально открыто. Поздравляю.

Праздновать Саймону не хотелось. Работать тоже. Он уснул на диване, проспал час, потом еще час бегал. Долго говорил с Полой и детьми, выслушал последние новости о подготовке к школе. Бак переходил в выпускной класс. Если повезет, Саймон его не пропустит.

С наступлением темноты он переоделся в джинсы, прокрался по переулкам и боковым улицам и через несколько минут после девяти вошел в Chub’s. Валери принесла выпивку, потом чизбургер. Чаба не было, и это Саймона устраивало: обсуждать свои беды не хотелось. Два часа он играл в видеопокер, выиграл тридцать один доллар, наконец остановился и оставил Валери двадцатку.

• • •

Лэнди не спала всю ночь и составила десятистраничную записку — очень сырой первый вариант истории приключений мистера Оскара Кофи с таллием. По делу Элеанор Барнетт фактов было много, по другим смертям — значительно меньше.

За столом, кроме Саймона, сидели одни женщины. Он устроился с одной стороны рядом с Лэнди; напротив — Кармен Риддл, помощник федерального прокурора (AUSA), и Шелия Уайкофф, руководитель подразделения ФБР (SIC). Когда Саймон наконец разобрался в россыпи их аббревиатур, можно было начинать.

Он объяснил, что собрал внушительный массив материалов по подозреваемому: кадровые дела, сведения о работе и HR-документы из четырех больниц, где Кофи служил за последнее десятилетие; объемные медицинские карты пациентов этих больниц, умерших либо от отравления, либо после похожих, но не диагностированных симптомов; а также гору документов по претензиям, связанным с двумя умершими пациентами в Скрантоне, штат Пенсильвания.

Шелия Уайкофф спросила:

— Как вы получили кадровые документы больниц?

— Заплатил хакеру. Я ничего не понимаю во взломе, поэтому нашел человека, который понимает.

— Вы нарушили закон?

— Еще как. И, возможно, нарушу снова. Что вы сделаете — предъявите мне обвинение? Послушайте, мисс Уайкофф, меня уже осудили, причем ошибочно, и собираются надолго отправить в тюрьму. На данном этапе мне почти все равно, сколько законов я нарушу. Добавляйте к списку. Хотите — предъявляйте еще обвинения.

Кармен Риддл спросила:

— Хорошо. А претензии и возможные иски в Скрантоне? Откуда эта информация?

— Началось с того же хакера. Молодая женщина, а ее парень сидит в федеральной тюрьме облегченного режима с двумя ноутбуками и тремя телефонами — все контрабандные. Отличная команда, если не попадутся. Вам, ребята, стоило бы получше следить за безопасностью в своих учреждениях. В общем, они нашли след скрантонских претензий и вышли на адвоката, который был замешан. Я ездил к нему три дня назад и узнал об Оскаре Кофи все, что нам нужно. Он серийный убийца-отравитель, за которым как минимум три трупа, а может быть еще до пяти. Но доказывать все эти смерти не надо. Докажите одну. Только Элеанор Барнетт — и отправьте его пожизненно.

Было очевидно: по фактам Саймон опережал их на километры. По стратегии тоже. Кармен Риддл заинтересовалась ролью местной полиции.

Саймон отмахнулся сразу:

— Не тратьте время. Для них дело закрыто. Они поймали убийцу — не того, — и, скорее всего, будут защищать свое липовое расследование до второго пришествия. Стандартная реакция правоохранителей. Простите, но ФБР сюда тоже относится. В ошибочных приговорах цена слишком высока, последствия слишком катастрофические, поэтому никто не хочет признать, что взял не того. Забудьте местных. Ребята хорошие и все такое, но они вам не нужны. Я передаю вам готовое дело, ясно?

— Ясно.

Кармен Риддл посмотрела на Лэнди.

— Поставим Кофи под наружное наблюдение?

Саймон влез:

— Зачем? Он никуда не денется, если его не спугнуть. Ведите себя спокойно, не подавайте виду, однажды схватите прямо на работе, а потом переверните квартиру вверх дном.

— Эту часть мы возьмем на себя, мистер Лэтч, — сказала Риддл. — А пока советую прекратить незаконно следить за его электронной почтой.

Саймон пожал плечами, будто обещал подумать.

— Получите ордер и возьмете квартиру под наблюдение?

— Обычно так и делаем. Поставим на контроль его телефон и компьютер.

Саймона это рассмешило.

— Если вашим ребятам понадобится помощь, скажите. Мои хакеры уже там.

Три женщины удивленно переглянулись. Кармен Риддл глубоко вдохнула.

— Вы знакомы с медицинским руководителем больницы в Бракстоне?

— Да, довольно хорошо. Доктор Коннор Уилкс.

— Как нам к ней подступиться?

— Просто. Самое срочное сейчас — кроме спасения моей собственной шкуры — не позволить этому типу отравить еще кого-нибудь. Больница пока понятия ни о чем не имеет. Они считают убийство Барнетт раскрытым, жизнь идет как обычно. Хотя по слухам они запретили приносить пациентам еду извне. Больше никакого печенья и брауни для бабушки. Жалко, потому что лучше бы запретили еду из собственной столовой.

Саймон сделал паузу в надежде хотя бы на смешок или одобрительный кивок. Ничего.

— И еще слышал, что вьетнамский ресторан Tan Lu’s теперь вообще не может продать эти проклятые имбирные печенья. Тоже жалко.

Кармен сказала:

— Вернемся к делу.

— Конечно. На вашем месте я бы как можно скорее, лучше завтра, собрал руководство больницы, обязательно с их адвокатами, и рассказал правду. Сказал бы, что Элеанор Барнетт отравил не я. Сказал бы, что у них в штате, вероятно, работает серийный убийца и что ФБР уже взяло ситуацию под контроль.

— Их риски огромны. Мечта судебного адвоката. Кошмар для пиарщиков, способный легко обанкротить больницу. Кто после этого захочет там лечиться? Пусть кто-то из своих постоянно следит за Кофи и не подпускает его к пациентам. Вам прямо сейчас нужно сотрудничество больницы — по крайней мере, пока он не окажется под стражей. А после этого начнется настоящий ад. Заголовки на первых полосах, больница превращается в осажденную крепость. Мне все равно. Кофи — их сотрудник. Он сядет, а больница будет годами тонуть в исках.

Риддл и Уайкофф быстро записывали. Лэнди просматривала свои заметки. Саймон решил, что молчание означает желание услышать еще.

— Как только вы поговорите с больницей и сбросите эту бомбу, контроль над историей потеряете. Нельзя рассчитывать, что все сохранят тайну. На месте руководителя я бы действовал быстро, но осторожно. Получите ордера, обыщите квартиру. Скорее всего, найдете один-два запертых металлических ящика, где он держит свою маленькую аптеку — коллекцию ядов. Я видел фотографии. Впечатляет. Там есть таллий, похоже, его любимый. Как только найдете это, у вас будут достаточные основания двигаться дальше.

Риддл спросила:

— А какой у вас график?

— Как вы знаете, я пытаюсь отменить обвинительный вердикт. На следующей неделе слушание, закрытое. Вам стоит присутствовать. Скажите — обеспечу места в первом ряду.

Судья Шьям приняла разумное решение рассмотреть ходатайство обвиняемого за несколько дней до 22 августа, когда должна была назначить ему наказание. Дата вынесения приговора была официальной, широко известной и давно стояла в календарях репортеров, журналистов, телевизионщиков и прочих любителей таблоидной сенсации. Правосудию лучше послужило бы их отсутствие.

Она лично обзвонила адвокатов и назначила закрытое слушание на неделю раньше — 16 августа, в Вирджиния-Бич. Предупредила, что все должно оставаться конфиденциальным и никаких утечек она не потерпит. Для убедительности пригрозила санкциями.

Перед слушанием судья поставила у главного входа трех помощников шерифа, которые сверяли прибывающих с утвержденным ею списком. В зал пустили лишь горстку людей. Когда все расселись, она вошла, поприветствовала приглашенных и начала:

— Мистер Ласситер, ходатайство об отмене вердикта ваше. Начинайте. Можете говорить сидя.

Рэймонд не представлял, как такое возможно - обращаться к судье сидя. Он поднялся, поправил шелковый галстук, должным образом поблагодарил ее и сказал:

— Ваша честь, двадцать седьмого мая в этом зале моего клиента, Саймона Лэтча, признали виновным. Вердикт потряс и меня, и мистера Лэтча, и многих других. С тех пор мы отчаянно пытались выяснить, кто отравил Элеанор Барнетт, и благодаря, не побоюсь этого слова, героическим усилиям самого мистера Лэтча теперь знаем ответ. Наш первый свидетель будет давать показания под псевдонимом. Его личность необходимо защитить. После показаний я передам суду аффидевит с его настоящими данными и объяснением причин секретности. Прошу не включать этот аффидевит в материалы дела.

— Хорошо, мистер Ласситер. Вы заранее изложили этот вопрос и мне, и прокурору Содружества. Вызывайте первого свидетеля.

— Джон Доу Третий.

— Оригинально, — прошептал Саймон Кейси.

Алан Тил занял свидетельское место с уверенностью опытного судебного адвоката, у которого за плечами была блестящая карьера в судах. После присяги и легкой подсказки Рэймонда он сразу набрал ход.

Рассказ начался восемь лет назад, когда секретарше в его неназванной фирме поступила наводка от медсестры о необычной смерти в тоже неназванной местной больнице. Дело происходило в Пенсильвании. За наводкой последовала новая информация, а затем расследование силами юридической фирмы.

Кора Кук встала.

— Ваша честь, не хочется перебивать, но мы теперь игнорируем вообще все процессуальные правила и правила доказывания? Свидетелю позволено пересказывать чужие слова, приводить не относящиеся к делу факты и вообще говорить что угодно?

Судья Шьям ответила:

— Да, мисс Кук. Я хочу услышать всю историю, и на данном этапе решаю одна. Присяжных здесь нет. Я сама отделю относящееся к делу от лишнего. Спасибо.

Прокурор пожала плечами, признавая поражение, и села.

Алан почти не сбился и продолжил повествование, которым явно наслаждался не меньше немногочисленной публики. Рассказчиком он был превосходным, как большинство судебных адвокатов, и слушатели ловили каждое его слово.

Саймон пил кофе за столом защиты и неторопливо оглядывал зал. В первом ряду сидели Лэнди и ее начальница Шелия Уайкофф. На дальней стороне — в одиночестве детектив Роджер Барр, слушавший без записей. Остальные — привычный состав: судебный стенографист, два секретаря, один пристав и судья.

Примерно через час Рэймонд решил, что судье Шьям рассказ мог наскучить, и решил оживить представление видеозаписью. Кейси нажал несколько клавиш на ноутбуке, и на экране перед пустой скамьей присяжных появилось изображение.

Тил сказал:

— Это запись осмотра квартиры Оскара Кофи. Дата — третье мая 2009 года. Вот два запертых металлических ящика для инструментов. Наши специалисты отвезли их в импровизированную лабораторию.

На видео ящики вскрывали, вынимали емкости, брали образцы. За кадром чей-то голос комментировал происходящее. Через семнадцать минут запись закончилась.

Тил описал некоторые яды и вещества, найденные внутри, затем вернулся к искам, переговорам с больницей и остальной истории. Собственный уход из фирмы он представил просто как расхождение во взглядах и ни словом не очернил бывших партнеров. Их имен также не назвал. Когда два часа спустя закончил, маленькая аудитория все еще ловила каждое слово.

Судья Шьям спросила:

— Мисс Кук, будете проводить перекрестный допрос?

Кора выглядела растерянной, почти оглушенной, словно только теперь начала понимать, что ее обвинительный вердикт оказался в серьезной опасности и, возможно, она действительно преследовала не того человека. Она поднялась, неловко перелистнула блокнот и сказала:

— Итак, мистер Доу, ваша юридическая фирма не стала добиваться уголовного преследования Оскара Кофи, хотя знала правду. Верно?

— Верно. Моя бывшая фирма. К моменту окончательного урегулирования я уже ушел. Но да: они взяли деньги и промолчали.

— Поэтому вы и ушли?

— Главным образом да. Они позволили убийце уйти, не сказав полиции ни слова. Надеялись, что, возможно, Кофи усвоил урок и изменится. Но проблема в том, что Кофи даже не знал, что его раскрыли. Всё скрыли от всех. Его должность сократили вместе с несколькими другими, и он уехал из города, ничего не подозревая. Со стороны фирмы это был трусливый поступок. Они молились, чтобы он больше никого не убил. Ошиблись. Этот человек — социопат, как большинство серийных убийц. Он работает в здравоохранении, где убийства отравлением встречаются не так уж редко. Ему нравится наблюдать, как умирают жертвы; это дает ему извращенное ощущение контроля. В конце концов он оказался в Бракстоне, штат Виргиния, — и вот мы здесь.

Вопросы Коры приносили ей ответы, которые она все меньше хотела слышать. Она села.

Рэймонд поднялся.

— Ваша честь, защита вызывает руководителя подразделения ФБР Шелию Уайкофф.

Саймон посмотрел на Лэнди в первом ряду и усмехнулся. Она закинула ногу на ногу и улыбнулась в ответ. Забавно, насколько красивее выглядит привлекательная женщина в пустом, душном, пыльном старом зале суда.

Уайкофф дала показания: десять дней назад ФБР получило информацию о возможном убийстве или нескольких убийствах и открыло расследование в отношении Оскара Кофи. Три года он работал в больнице в Пенсильвании и ушел при обстоятельствах, которые только что описал Джон Доу Третий. Оттуда перешел в больницу Балтимора на два года, потом — в Бракстон. В каждой больнице происходили загадочные смерти, которые могли быть вызваны отравлением, и ФБР теперь их проверяло.

В данный момент основное внимание агентства было сосредоточено на подозреваемом Оскаре Кофи. Более того, накануне ФБР получило ордер на обыск его квартиры в Бракстоне. Обыск прошел успешно: были найдены различные яды, в том числе таллий.

Саймон позволил себе долго посмотреть на Кору Кук. Та побледнела от неверия. Дальше ее мир становился только хуже.

Как удачно выяснилось, подозреваемый буквально недавно получил посылку с двадцатью пятью граммами таллия. Ее отправили почтой США с фиктивного адреса в Дурбане, Южная Африка. Если суд пожелает, есть видеозапись обыска.

— Возможно, позже, — сказала Шьям.

По голосу было ясно: она уже увидела достаточно и особого любопытства не испытывала.

Потом прозвучала главная новость, и Саймону почти физически показалось, что он уже выбегает из зала свободным человеком.

Уайкофф сказала:

— Вчера примерно в 19:20 подозреваемого задержали, когда он выходил из больницы. Сейчас он находится под стражей в месте, которое не разглашается. Ему будет предъявлено одно обвинение в убийстве первой степени. Во вторник дело представят федеральному большому жюри.

Лучшей точки для остановки придумать было невозможно. Говорить больше практически не о чем.

Рэймонд мгновенно это понял.

— Свидетель в распоряжении суда, — сказал он.

Будто Кора каким-то блестящим перекрестным допросом могла отменить весь нанесенный ущерб. Но она лишь покачала головой.

— Вы свободны, мисс Уайкофф. Следующий свидетель, мистер Ласситер.

— Думаю, суд уже услышал достаточно, ваша честь. Настоящий убийца арестован ФБР и на следующей неделе ему предъявят обвинение. Содружество совершило тяжелейшую ошибку, преследуя невиновного Саймона Лэтча. Вы должны отменить обвинительный вердикт и освободить его.

— Мисс Кук.

Она медленно встала, подбирая слова.

— Возможно, не так быстро, судья. Двенадцать граждан выслушали доказательства и единогласно вынесли обвинительный вердикт. Мы не можем просто проигнорировать его и смести в сторону. Обвиняемый получил в этом зале справедливый процесс, и, по крайней мере на мой взгляд, не было ошибки, которая требовала бы отмены вердикта. Чистый, справедливый процесс.

Судья Шьям наклонилась вперед с несколькими листами в руке.

— Мисс Кук, вы знакомы с делом «Содружество Виргиния против Германа Данжи»?

Вопрос возник совершенно неожиданно, и Кора растерялась.

— Возможно. Название вроде знакомо.

— Мистер Данжи провел тридцать один год в тюрьме за изнасилование и убийство, совершенные другим человеком. Три года назад анализ ДНК доказал его невиновность, и его полностью оправдали. Процесс 1985 года проходил в этом самом зале. Жюри единогласно признало его виновным. Жюри ошиблось. Вы знакомы с делом «Содружество против Бойда Кинана»?

— Кажется, нет.

— Дело из Норфолка, совсем рядом. Мистер Кинан провел восемнадцать лет в тюрьме за ограбление банка, которое пошло не по плану. Были убиты две кассирши. В момент преступления мистер Кинан работал в Южной Каролине. Тем не менее жюри осудило его. Жюри ошиблось.

— А с делом «Содружество против Харлана Миллера», еще одной местной катастрофой, знакомы?

— Нет.

Кора села.

— Мистер Миллер двадцать восемь лет провел в камере смертников и однажды оказался в шести часах от казни. Его оправдала ДНК. Жюри — снова в этом самом зале — признало его виновным и рекомендовало смертную казнь.

Судья положила записи и сурово посмотрела на прокурора.

— Я могу продолжать. За последние тридцать лет по меньшей мере сорок один человек в этом Содружестве был осужден добросовестными присяжными, а через годы оправдан. По всей стране очистили имена более трех тысяч невиновных, и почти всех их когда-то осудили единогласные жюри.

Будь у Коры белый флаг, она бы его подняла.

Судья Шьям сказала:

— Прошу обвиняемого встать.

Саймон вздрогнул, но все же сумел подняться. Рэймонд встал рядом, едва скрывая улыбку.

— Мистер Лэтч, от имени Содружества Виргиния я приношу вам извинения за эту судебную ошибку. Я была удивлена, когда присяжные признали вас виновным. К счастью, наши правила уголовного судопроизводства позволяют мне исправить ошибочное решение. Я удовлетворяю ваше ходатайство, отменяю обвинительный вердикт и прекращаю обвинение против вас окончательно, без возможности повторного предъявления по этому делу. Я распоряжусь, чтобы прокурор Содружества закрыл производство и отказался от любых намерений предъявить обвинение заново. Вы свободны.

У Саймона подкосились ноги, и он рухнул обратно на стул. Закрыл лицо ладонями и заплакал.

• • •

Они ехали на юг около часа, пока не добрались до Аутер-Бэнкс. Саймон пребывал где-то в другом мире и молчал. Лэнди вела машину без особой цели — ей просто нравилось, что они уже за пределами Виргинии. Время от времени поглядывала на него, проверяя, все ли в порядке. Глаза у Саймона были закрыты, но он не спал.

Сколько всего было потрачено впустую. Времени, денег, чувств, человеческих жизней. Сколько ненужного страдания. Сказать можно было бесконечно много, но сил на слова не осталось.

Они остановились у небольшого магазина в Карритаке: Лэнди нужно было что-нибудь съесть. Саймон увидел под деревом стол для пикника.

— Пойду позвоню детям. Скажу, что их отца наконец признали невиновным. — Он помолчал.

— Больше мне не нужно это доказывать.

Джон Гришэм — американский писатель и бывший адвокат, один из самых известных авторов современного юридического триллера. Писать он начал, продолжая юридическую практику в Миссисипи: дебютный роман «Пора убивать» вышел в 1989 году, а международный успех принесла «Фирма» (1991). К середине 2020-х Гришэм стал автором более пятидесяти подряд бестселлеров № 1; его книги переведены почти на пятьдесят языков.

Большая часть прозы Гришэма строится вокруг столкновения человека с юридической системой — судами, адвокатскими фирмами, прокуратурой, крупными корпорациями и политическими интересами. Для его романов характерны ясная фабула, быстрый темп, внимание к судебной процедуре и профессиональной среде, а также герои, которым приходится выбирать между буквой закона, личной выгодой и представлением о справедливости. Наряду с юридическими триллерами он пишет спортивную и семейную прозу, рассказы и документальные книги о судебных ошибках.

В библиографии Гришэма есть несколько возвращающихся линий: Джейк Бригенс из «Поры убивать», Митч Макдир из «Фирмы», Лейси Стольц, цикл Camino Island и подростковая серия Theodore Boone. Отдельное место занимает нон-фикшн: «Невиновный» и книга Framed, написанная совместно с Джимом Макклоски, посвящены ошибочным обвинительным приговорам. В 2026 году к библиографии добавились электронный рассказ The Law Student и анонсированный роман The French Illusion; его выход назначен на 29 сентября 2026 года.

1989 - Пора убивать (A Time to Kill) - Джейк Бригенс #1

1991 - Фирма (The Firm) - Митч Макдир #1

1992 - Дело о пеликанах (The Pelican Brief)

1993 - Клиент (The Client)

1994 - Камера (The Chamber)

1995 - Заклинатель дождя (The Rainmaker)

1996 - Вердикт (The Runaway Jury)

1997 - Партнер (The Partner)

1998 - Адвокат (The Street Lawyer)

1999 - Завещание (The Testament)

2000 - Шантаж (The Brethren)

2001 - Покрашенный дом (A Painted House) - вне юридического жанра

2001 - Рождество с неудачниками (Skipping Christmas) - вне юридического жанра

2002 - Повестка (The Summons)

2003 - Король сделки (The King of Torts)

2003 - Трибуны (Bleachers) - вне юридического жанра

2004 - Последний присяжный (The Last Juror)

2005 - Брокер (The Broker)

2006 - Невиновный (The Innocent Man: Murder and Injustice in a Small Town) - нон-фикшн

2007 - Последний шанс (Playing for Pizza) - спортивный роман

2008 - Апелляция (The Appeal)

2009 - Юрист (The Associate)

2009 - Округ Форд (Ford County) - сборник рассказов

2010 - Признание (The Confession)

2010 - Преступление без наказания: Теодор Бун - маленький юрист (Theodore Boone: Kid Lawyer) - Теодор Бун #1

2010 - Don't Quit Your Day Job: Acclaimed Authors and the Day Jobs They Quit - коллективный сборник эссе, участие Джона Гришэма

2011 - Противники (The Litigators)

2011 - Похищение. Теодор Бун - маленький юрист (Theodore Boone: The Abduction) - Теодор Бун #2

2012 - Calico Joe - спортивный роман

2012 - Рэкетир (The Racketeer)

2012 - Обвиняемые. Теодор Бун расследует (Theodore Boone: The Accused) - Теодор Бун #3

2013 - Время прощать (Sycamore Row) - Джейк Бригенс #2

2013 - Активист. Теодор Бун расследует (Theodore Boone: The Activist) - Теодор Бун #4

2014 - Серая гора (Gray Mountain)

2015 - Вне правил (Rogue Lawyer) - Себастьян Радд #1

2015 - Theodore Boone: The Fugitive - Теодор Бун #5

2015 - The Tumor - короткая просветительская книга о фокусированном ультразвуке, вне серий

2016 - Partners - электронный рассказ-приквел к Rogue Lawyer

2016 - Информатор (The Whistler) - Лейси Стольц #1

2016 - Witness to a Trial - электронный рассказ-приквел к The Whistler

2016 - Theodore Boone: The Scandal - Теодор Бун #6

2017 - Остров Камино (Camino Island) - Камино #1

2017 - Афера (The Rooster Bar)

2018 - Расплата (The Reckoning)

2019 - Блюстители (The Guardians)

2019 - Theodore Boone: The Accomplice - Теодор Бун #7

2020 - Ветра Камино (Camino Winds) - Камино #2

2020 - Время милосердия (A Time for Mercy) - Джейк Бригенс #3

2021 - Sooley - спортивный роман

2021 - Кто в списке у судьи? (The Judge's List) - Лейси Стольц #2

2022 - Спарринг-партнёры (Sparring Partners) - сборник из трёх повестей

2022 - Парни из Билокси (The Boys from Biloxi)

2023 - Обмен (The Exchange: After The Firm) - Митч Макдир #2

2024 - Призраки Камино (Camino Ghosts) - Камино #3

2024 - Framed: Astonishing True Stories of Wrongful Convictions - нон-фикшн, совместно с Джимом Макклоски

2025 - Вдова (The Widow) - русское издание не найдено

2026 - The Law Student - электронный рассказ-приквел к The French Illusion

2026 - Французская иллюзия (The French Illusion)