Быть лучшим алхимиком в мире — это не профессия. Это образ жизни. Мои эликсиры останавливали эпидемии, мои формулы зелья переписывали в учебники, а очередь за моими зельями стояла на десятилетия. Переродился в Российской империи, где магия — это бизнес, а знатные роды режут друг друга за рынок зелий.
Новое молодое тело, древний род. Звучит неплохо.
Если не знать, что род проклят, лавка закрыта три года, денег нету, родители пропали без вести.
Еще в придачу не успел я прийти в себя, как понял, что новое тело отравлено. Кто-то очень хотел, чтобы последний Травников не проснулся. Не угадал.
Теперь в моей голове — знания лучшего алхимика другого мира, а в крови — сила, которой в роду не было сто лет.
Примечания автора:
Прода каждый день, поэтому подпишитесь на автора, чтобы не терять новые главы.
v1.0 — создание fb2 — (Ox90)
Когда я проснулся первым что ощутил это вкус. Он был металлическим, вязким, словно забытая во рту монета. И от этого вкуса я никак не могу избавиться. У корня языка отдавало железом, а к кончику ближе перебивало сладковатым, и вот эта сладость мне не понравилась сразу. Холодок прошёл по спине раньше, чем включилась голова.
Я сразу понял, что меня отравили. Только понять бы чем.
От цианида умирают быстро и просто, за три минуты. У тебя вначале появятся судороги, а потом остановка сердца. Но я всё ещё дышу.
Дышал я через рот, и выдох возвращался тем же миндалём. Тело уже гнало отраву обратно всеми путями, до которых дотягивалось, и один из этих путей шёл через лёгкие. Слюна набиралась быстрее, чем я успевал её глотать, и уголок рта был мокрый. Только мне не хватало бы умереть в собственной слюне.
Щека касалась половицы. Это было не самое приятное ощущение, но зато от дерева веяло прохладой, что немного облегчало самочувствие.
В ушах гудело ровно, на одной низкой ноте, и сквозь этот гул колотилось сердце, торопливо и вразнобой, причём слышал я его почему-то в горле, а не в груди.
Не самый лучший кадр, если смотреть со стороны.
Но в сознание ударила еще одна мысль, и от этого стало хуже, чем от яда. Это не мое тело.
Ещё вчера я был Люцианом Вергастом.
В прошлой жизни меня называли фармаколог от бога, грандмастер маг-алхимик, человек, чьи таблетки спасали целые города, а магические формулы переписывали в учебники ещё при мои жизни. Звучит нескромно, но когда умираешь, скромность — последнее, на что стоит тратить время.
А теперь что?
Кто мог подумать, что сейчас меня, великого алхимика, снаружи трясло крупной дрожью. А внутри, под рёбрами, тупо жгло. Тело не понимало, греться ему или остывать, и делало обе глупости разом. Пот выступил на лбу и вдоль хребта, рубаха прилипла к спине, и там, где она прилипла, было мокро и зябко.
Я решил подняться: подтянул руку под себя, поставил локоть, перенёс на него вес. Локоть встал куда надо. А вот плечо не удержало — поехало в сторону, будто рука принадлежала не мне, а кому-то по соседству, и я вернулся. Звук вышел глухой, деревянный. Боль пришла следом, но не сразу, а с задержкой примерно в полсекунды.
Хорошо хоть не виском ударился.
Ладно. Разберёмся по порядку, как на разборе клинического случая.
Это были типичные симптомы сильного отравления.
Но была одна загвоздка, и она мне не нравилась. Я ощущал всем телом, что яд не только убивает клетки. Магическое ядро этого тела было повреждено, давно. Из-за этого организм не мог толком сопротивляться, поэтому лишнего времени у меня нету. Это была убийственная комбинация.
Если я и умру, то точно не от яда. Слишком глупая смерть для человека с моим послужным списком. Мне дали второй шанс, и я не собираюсь так просто сдаться.
Ладно. Будем работать с тем, что есть. Я сосредоточился на симптомах, перебирая их, как карточки в картотеке. Привкус миндаля — намёк на цианид, но от цианида умирают за минуты, а я всё ещё дышу. Значит, что-то производное и чтобы сам яд действовал замедленно, чтобы жертва мучилась… Спазм в желудке и слабость в ногах, означает что задело по нервам и мышцам.
Дрожь снаружи и жар, температура тела шла в разнос, разрушая терморегуляцию. Пятна перед глазами — страдает зрение, скорее всего от кислородного голодания. Картина складывалась в голове и она была паршивая. Тело колотила ледяная дрожь, а внутри при этом всё горело. Цепляясь за стену, я лихорадочно рылся в памяти нового тела.
Нужно создать антидот, чем скорее тем лучше.
В моей прошлой жизни в такой момент я бы просто протянул руку к стеллажу со стерильными флаконами готовых антидотов. Вот до чего я докатился прогресс, ничего не скажешь. Ну вдруг в голове промелькнула одна важная мысль. «Искать нужно не противоядие от яда, а противоядие от связки. Яд работает в паре с природным дефектом ядра».
Значит, нужен более сильный антидот с усиленными эффектами.
Дверь комнаты открылась. В проёме замерла высокая, чуть сутулая фигура. Его звали Гавриил. Память услужливо подкинула справку, кто это. Он служил девятнадцать лет в доме Травниковых, еще с детства, отец и дед тоже служили роду. Вот такая родословная, можно сказать, что он был членом семьи.
Он застыл, увидев меня на полу. По его широкому, простодушному лицу прокатилась целая гамма эмоции. Сначала была привычная озабоченность, опять господину нездоровится или ему делать ничего. А потом замешательство, и наконец неподдельный ужас, когда посмотрел на меня.
— Господин? Ярило Сергеевич? Что с вами? — голос сорвался на высокой ноте.
Если судить по его выражению лица, он действительно не понимал, что происходит. Либо он чист, либо передо мной актёр такого уровня, что даже великие актёры позавидуют. Времени на проверку не было. Я собрал остатки сил, чтобы говорить чётко, отсекая хрип, — каждое слово давалось слишком тяжело.
— Гавриил. Меня отравили.
Он остолбенел так, будто ему сообщили, что снег загорелся.
— От-отравили? Невозможно! Как так?
— Слушай внимательно, — отрезал я. — У меня мало времени.
По его лицу прокатилась волна паники. Он беспомощно оглянулся, словно надеялся найти невидимого врага прямо здесь, в пустой комнате. Руки у него сжались в кулаки, аж костяшки побелели.
— Давайте я позову знахаря!
— Позже, — жёстко остановил я. Спазм в животе напомнил о себе, и я глубже вжался спиной в холодное бревно стены. — Сейчас нужна твоя помощь. Выбирай, либо бежишь за знахарем, но ты скорее всего не успеешь, и тогда к вечеру, вполне возможно, будешь меня хоронить. Либо делаешь ровно то, что я скажу и доверяешь мне.
Времени у меня на знахаря нету. Он смотрел на меня, и в его глазах кипели сомнения. Он привык видеть во мне болезненного юношу, последнего отпрыска угасающего рода, который занимается непонятно чем.
А сейчас из этого юноши говорило что-то совсем другое. Моя холодная, железная воля, которая не оставляет места для спора.
— Я вам верю, господин, — наконец выдохнул он, и в голосе появилась твёрдая нота. — Что делать?
Риск оправдан, отметил я про себя. Пока что.
Итак, сначала — информация. Судя по обрывкам чужих воспоминаний, семья прежнего владельца тела занималась травничеством — на нашем языке что-то вроде местных врачей. У таких людей обязаны быть накопленные знания о ядах этого мира.
Значит, нужен архив.
— У меня от яда память отшибло, — сказал я.
Ложь удобная и почти правдивая. Ведь действительно я ничего не помнил.
— Где ваш род хранит свои знания?
— Так в подвале же. — Гавриил ответил сразу, но тут же засомневался и переступил с ноги на ногу. — Может, всё-таки за знахарем? Я, простите великодушно, за три года не припомню, чтобы вы хоть раз книгу про травы открыли, а ведь это было дело вашей семьи.
Замечательно.
Мой предшественник не знал даже основ ремесла, которым его род кормился двести лет. Ещё одна отличная новость. Мне досталось тело с повреждённым ядром и без единого полезного знания о целительстве в этом мире. Остается только один вариант. Придётся осваивать всё в ускоренном темпе и очень надеяться, что я управлюсь раньше, чем яд. Будет крайне неловко умереть за чтением.
— Поддержи, — сказал я. — Доведи до подвала, там и начнём. И, Гавриил…
Он уже шагнул ко мне, присел и осторожно подвёл ладонь мне под руку, стараясь при этом не смотреть в лицо, — так берут человека, которого боятся сломать.
— Да?
— Не говори никому ни слова про этот случай. Если кто спросит, то скажи, что у меня очередной приступ. Ты понял?
Он кивнул в знак согласия. Отлично. Я оперся на его плечо и сделал первый шаг.
Плечо оказалось крепким и надёжным, но ноги подвели. Правая встала как положено, а левая задержалась, и весь вес перевесил на Гавриила. Но, слава богу, что наш слуга не последний доходяга, поэтому он выдержал, только сопнул носом. Второй шаг вышел ровнее. К третьему я приноровился ставить левую ступню плашмя.
До двери мы шли, наверное, с минуту. Лестница в подвал была узкая, крутая и на каждой я останавливался и пережидал, пока пятна перед глазами разойдутся. Гавриил молчал, крепко держа меня. Он то локоть перехватывал, то за спину брал.
В висках между тем уже тикал отсчёт, и я его слышал отчётливо. Но теперь я хотя бы был не один. Внизу пахнуло землей, сухой травой и чем-то кислым, напоминающим уксус. Гавриил поставил лампу на стол, и наконец было что-то видно.
Я огляделся и понял, что дела рода Травниковых обстоят хуже, чем я думал. Руки дрожали, в глазах двоилось, строчки расплывались.
Я листал дневники предков, выискивая любые упоминания о ядах, о «дрожи духа», о «разрыве жизненной ткани». Всё было написано аллегориями, словно детские сказки: «укус тенистой гадюки», «окаменение духа».
Не было написано про дозировку. Где внятная классификация? А это всего не было. Сплошная поэзия.
Хуже того — моё ядро, повреждённое проклятием, сейчас не работало, поэтому оно не могло прощупать магическую составляющую трав, а про усиление экстракции вообще молчу. Я был слеп, глух и обезоружен одновременно. Будь я в прежнем теле, антидот стоял бы на столе ещё полчаса назад.
Настоящий химический анализ здесь было не провести. В моём мире магия и наука шли рука об руку, одна без другой попросту не работала. А тут всё держалось на чистой магии — и приходилось выискивать хоть какую-то логику в древних рецептах, больше похожих на заклинания. «От дрожи духа после укуса Сумеречного Полоза: корень мандрагоры, выкопанный в полнолуние, пепел крыльев ночной бабочки, настой на слезах девушки, не знающей горя…» На первый взгляд выглядело, как полный бред, который написал сумасшедшый ученый.
Но если подумать, то тут была своя логика.
Мандрагора содержит алкалоиды, влияющие на нервную систему. Пепел вполне возможный источник солей-электролитов. А слёзы? Психосоматика? Или здесь это вполне рабочий магический компонент, и я зря ухмыляюсь?
Впрочем, у меня нет даже этого набора. Мандрагора на полке лежала старая, купленная с рук неизвестно у кого. А уж где посреди ночи брать девушку, не знающую горя, — вопрос, на который у меня не нашлось бы ответа даже в лучшие годы.
Часы летели. Голова раскалывалась от напряжения и от токсина, работавшего методично, без спешки и без пауз. Я перебрал все варианты, мысленно собрал и забраковал с десяток антидотов.
Моя наука не давала ответа, к сожалению.
Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Думай. Ты останавливал эпидемии. Ты создавал эликсиры, которых до тебя не существовало в природе. Да, у тебя нет инструментов. Но у тебя есть голова — и этого должно хватить.
Надо ещё раз подумать логический.
Этот яд работал хитро он ускорял, чтобы быстрее разрушилось мое поврежденное ядро. Обычный антидот тут не сработает. Нужно зелье стабилизатор, которая разгонит немного работу ядра и уничтожит яд.
Сразу, что пришло в голову. Первое — адаптоген, что-то физически сильное, способное поддержать само тело. Второе — магический стабилизатор, компонент с «памятью целостности», если пользоваться местной терминологией. Третье такой ингредиент, что разрубит конкретную связку между ядом и проклятием.
Красивую схему я обрисовал в теории. Ну, на практике поспорим, как оно будет работать.
Но у меня кое-что есть.
— Гавриил, — позвал я, и голос прозвучал хрипло, но внятно. — На правой полке глиняная банка с синей крышкой, видишь? Там корень золотодягиля. Тащи сюда. И воды принеси из колодца — свежей, не из ведра в сенях.
Он кивнул и бросился исполнять с той торопливой преданностью, какая бывает у людей, которые не понимают ровным счётом ничего, но очень хотят помочь.
Пока его не было, я нашёл то, что искал Склянка стояла в дальнем углу верхней полки заполненная на треть маслянистой золотистой жидкостью. Я вытянул её двумя пальцами и поднёс к лампе.
«Успокоитель для бьющегося сердца» — гласила этикетка, выведенная тем же крупным дедовским почерком, что и все остальные.
Я откупорил пробку и вдохнул, но обоняние уже не работало. Тогда я наклонил флакон и посмотрел, как жидкость стекает по стенкам. Использовать её можно, но если ошибиться с дозировкой, мне конец. Судя по всему это экстракт белой омелы. Сердечный гликозид. Это отличное средство, если знать правильную дозировку. Но у меня нет ни весов, ни мерной посуды, чтобы измерить все правильно.
Яд разгонял сердце не напрямую. Он гнал организм в стресс, из-за этого сердце в панике колотилось вразнос, сжигая тело изнутри быстрее, чем это делал сам токсин. Малая доза гликозида этот ритм осадит и придержит.
— Вот, ваше благородие.
Гавриил поставил передо мной глиняную банку и ведро, расплескав на стол немного воды. Он тяжело дышал после подъема по лестницы и при этом надо тащить два ведра, но старался сохранять невозмутимое выражение лица.
— Корень доставай, — сказал я. — Нужно с полпальца, не больше. Отломи и крошú ножом. Вон в ту медную чашу.
Он отломил кусок, положил на доску и взялся за нож так, как берутся люди, которым первый раз в жизни велели сделать что-то важное, а объяснить толком не объяснили. Костяшки побелели. Первые несколько движений вышли кривые, корень уезжал из-под лезвия, но потом Гавриил приноровился придерживать его большим пальцем и пошла работа. Медленно, зато без огрехов.
Пока он возился, я занялся своей частью.
Дягиль — адаптоген. О нем в дневниках писали, что он «укрепляет нити жизни». Меня это почти не раздражало, ведь в этом описании есть доля правды о том, как он действует.
Затем я обнаружил сапонины и кумарины — вещества, которые укрепляют иммунитет. Однако нужно быть осторожным. Превышу их дозировку, то я себе сожгу иммунитет окончательно.
Две капли гликозида на глаз, потому что весов здесь не водилось. Щепотка сухой мяты нужны для спазмолитического эффекта и чтобы хоть немного перебить вкус, от которого человек рискует потерять сознание раньше, чем подействует само зелье.
Я поставил склянку на стол и убрал руку. Не резко, а плавно, придерживая запястье второй ладонью, чтобы не смазать движение.
Мяту я растёр между ладонями над чашей, и в подвале на секунду стало пахнуть нормально.
Первый приятный запах за это утро. А возможно, и последний.
— Теперь воду лей. Медленно, прямо на крошку, и помешивай вот этой палочкой без остановки.
Он взялся за ковш обеими руками и повёл струю тонко, почти по каплям, а второй рукой мешал. Вода уходила в крошку и темнела прямо на глазах, забирая цвет от бурого к золотисто-коричневому.
Пока он лил и мешал, темнота по краям зрения сгустилась и подобралась ближе к середине, оставив мне узкую полосу света с чашей посередине. Слух то уплывал куда-то в сторону, то возвращался с оглушительным гулом, и в эти моменты я переставал разбирать даже плеск воды.
Я впился ногтями в край стола. Боль немного возвращала фокус.
Держись. Почти готово.
— Нагрей, — сказал я, когда струя иссякла. — На водяной бане. Видишь вон ту конструкцию? Чашу в котёл. Только слегка подогрей.
Он перенёс чашу двумя руками, придерживая её краем передника, опустил в котёл и поставил котёл на жаровню. Потом присел рядом и стал смотреть на воду в упор, не отрываясь, с видом человека, которого попросили провести сложную хирургическую операцию, от которой зависела жизнь человека.
Но старался, и это было видно. Руки не дрожали, движения выходили аккуратные и осторожные, а когда со дна пошёл первый пузырь, он снял котёл с огня сам.
Я смотрел на всё это сквозь нарастающий туман и думал о том, кто подсыпал мне яд.
Кто бы это ни был, действовал он уверенно и точно. Такая смесь не создается случайно и вряд ли ее можно купить на ярмарке. Здесь работал человек, хорошо разбирающийся как в химии, так и в магии. Такое сочетание встречается редко.
И он знал про дефект. Вот это было хуже всего остального.
Это было и страшно, и, чего уж там, в каком-то смысле лестно. Это был настоящий профессионал.
— Готово, кажется.
— Процеди. Через чистую тряпицу — вон та висит. Быстрее.
Жидкость получилась золотисто-коричневой, мутноватой, с запахом земли и горьких трав.
Вид не внушал ровным счётом никакого. Никакого тебе магического зелья с лазурным свечением: мутная жижа из того, что нашлось под рукой, собранная на коленке умирающим человеком.
Но лучшего я из этих ингредиентов не собрал бы при всём желании.
— Всё? — Гавриил смотрел на кружку с нескрываемым ужасом. — Вы… это будете пить?
— Нет, — сказал я. — Буду украшать интерьер.
И залпом выпил, не отрываясь. Если остановлюсь, вряд ли смогу выпить заново эту жидкость.
На вкус было как земля, чувствовалась горечь полыни. Мерзость та ещё.
Желудок немедленно попытался вернуть всё обратно, поднял горло толчком, и я сжал зубы и переждал. Рвотный спазм удержался на одной силе воли и трезвом соображении, что второй порции не существует.
Гавриил замер с ковшом в руке и ждал. Смотрел, что будет происходить дальше. Тут были два варианта: либо я сейчас коньки отброшу, или противоядие сработает.
Сначала ничего не происходило
Потом пришло тепло, и я узнал его сразу. Так начинает работать средство, когда оно попало точно и начинает бороться с ядом.
Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Работает, чёрт возьми.
И ровно в этот момент меня выгнуло дугой.
Я не успел ничего понять. Тело просто рухнуло с табурета на земляной пол. Гавриил что-то кричал, хватал меня за плечи, но ответить я не мог. Внутри шла война. Зелья против яда. Повреждённое ядро, вперемешку с отравой, сопротивлялось противоядию, не хотело принимать помощь.
Лёгкие начали отказывать.
Сердце забилось хаотично, судорожно — и вдруг замерло. Полная тишина внутри, растянутая на одну бесконечную, тягучую секунду.
Напоследок успела мелькнуть странно спокойная мысль.
Слишком примитивная смерть для Люциана Вергаста, он заслуживал смерти поизящнее.
Темнота.
Когда очнулся, я понял. Сердце билось сбивчиво, будто старый часовой механизм, который вот-вот остановится. Воздух с хриплым свистом рвался в легкие, наполняя их с трудом. Боль было не такая уж сильная, видимо остались частички яда.
— БАТЮШКИ СВЕТЫ! ЖИВОЙ!
В поле зрения увидел заплаканное лицо Гавриила — глаза красные от недосыпа, по щекам бегут слезы. Впервые увидел, чтобы за меня кто-то так переживал. Но только есть одна проблема. Он колотит меня по щекам с такой отчаянной силой, что, будь я хоть чуточку слабее, эти удары могли добить меня.
— Живой, — прохрипел я. — Перестань меня бить. Я только что пережил отравление, не хватало ещё умереть от твоих ударов.
Он, похоже, не расслышал мои слова просто вцепился в мои плечи и держал, судорожно всхлипывая. Видно было, что он не отходил от меня целые сутки. Я думаю, такого товарища нужно ценить.
Я пошевелил рукой. Получилось. Единственная хорошая новость металлический привкус ушел, осталась только горечь полыни, но уже была приглушённая и фоновая.
Мое паршивое зелье. Сработала. В прошлой жизни я бы первым делом сжег алхимика, который сварил бы такой. Но жизнь штука ироничная.
Это зелье меня спасло.
Иногда даже я себя удивляю.
— Помоги сесть, — сказал я Гавриилу.
Он помог. Мир не поплыл. Хороший знак.
Я посмотрел на свои бледные руки. Живые. А ещё кому-то очень мешающие. Хватило одного дня в новом теле, чтобы кто-то решил от него избавиться. Это либо очень плохая новость, либо очень хорошая, потому что нападают только на тех, кого боятся.
В моем случай просто кому-то мешает, что я жив.
— Спать, — решил я вслух. — Сначала спать. Потом разберёмся со всем остальным.
Проснулся я в своей спальне.
Грубые балки потолка. Мутное стекло в окне. Запах пыли, старого дерева и той особой пустоты, которая бывает в домах, где давно не было по-настоящему весело.
Я сел. Голова закружилась. Тело болело, но слушалось. Это мой второй день Рождения. Конечно, Люциана Вергаста, не так просто убить. Но сейчас, я в чужом теле.
И я был чертовски голоден.
— Гавриил!
Дверь открылась почти мгновенно — он явно дежурил под ней.
Гавриил вошел держа в руках деревянную миску и ломоть хлеба. Когда он увидел меня сидящим, лицо вмиг просветлело так искренне, что мне даже неловко.
— Ваше благородие! Вы очнулись!! Я же думал, что все
Гавриил это такой редкий тип людей, которых нужно ценить. Я в этом убедился.
— Что в миске?
— А? — он смешался. — Похлёбка с луком. Хлеб ещё. Больше нечего, запасы совсем.
— Давай сюда
Похлебка оказалась слишком жидкой, почти водянистой, а хлеб слишком грубым. Но я ел молча и методично. Сейчас нужны любые калории. Нужно дать телу восстановиться после отравления.
— Сколько я спал? — спросил я, отламывая хлеб.
— Сутки. Почти ровно
— Кто-нибудь приходил? Спрашивал обо мне?
— Никого, ваше благородие. Тихо.
Никто обо мне не спрашивал целые сути. Никто не интересовался мною.
Я особо никому нужен. Тогда вопрос зачем меня травить?
Да ещё так профессионально изготовить яд.
Я отставил миску.
У меня много вопросов теперь.
— Гавриил, садись. У меня есть пару вопросов.
Он сел на табурет, держался прямо, руки положил на колени, словно находился на приеме у важного господина. В этом была какая-то трогательная старомодность. Помню, когда ко мне приходили на прием за зельями, могущественные аристократы тоже так стояли.
— Расскажи мне про положение дел в роду. Как они обстоят на самом деле, без прикрас.
Он немного помолчал, подбирая слова. А потом заговорил едва слышно, видно было, что ему тяжело рассказывать эту историю
— Вы последний, ваше благородие. Последний Травников в прямой линии.
Пауза. Я кивнул — продолжай.
Короче говоря, последняя надежда в роду.
— Отец ваш, барон Сергей Владимирович, и матушка, графиня Анна Михайловна, исчезли три года назад. Они уехали Вятку, не рассказали зачем и почему, и там исчезли. Без следа, ни вести. Искали по всей губернии и так не нашли.
Странная история. Выходит, не я один кому-то поперек дороги встал, получается вся семья не угодила и решили добить последнего.
В его голосе звучала та самая горькая, скорбь видно, что для него это были не чужие люди.
Я почувствовал, как в груди что-то сжалось. Тоска предыдущего хозяина тела, которая никуда не ушла вместе с ним.
— Дядя? Другие родственники?
— Барон Фёдор Сергеевич уехал на север полгода назад. Без писем. Остальные разъехались ещё раньше, как дела пошли под откос. — Он чуть помолчал. — Люди так устроены, ваше благородие. Пока корабль плывёт — все на борту. Как начинает тонуть — вдруг у всех срочные дела на другом берегу.
В этом, мире аристократы стояли на вершине.
Есть строгая иерархия, благородные, так сказать. Те роды у которых есть магическая сила, им присваивают различные титулы. За службу императору.
Что, не говоря, в моем мире тоже сила решила. Только у нас отменили рабство как сто лет назад.
— Дед — барон Владимир Петрович — где?
— Путешествует. Уехал на неделю. Но он вернётся, я уверен. Как узнает про отравление — примчится.
— Хорошо. Теперь про лавку. Родовая лавка — давно закрыта?
Гавриил как-то разом погрустнел.
— Три года, ваше благородие. Люди не идут.
— Почему именно перестали идти? Что случилось с зельями — конкретно?
Он удивился вопросу. Видимо, раньше Ярило таких вещей не спрашивал.
— Ну варят по рецептам, всё правильно. Трава нужная, время соблюдено. А на выходе просто вода. Без силы. Или того хуже иногда может получиться легкий яд. Несколько человек отравились. Поэтому слухи, пошли по всей империи, что ваши эликсиры теперь особо не лечат.
Я кивнул.
Проклятие, которое берёт именно дар Травниковых превращать обычную траву в нечто большее. И по суть, чей род связан с таким даром, не сможет нормально сварить, даже простой эликсир.
— Гавриил, расскажи про других алхимиков в империи. Главные роды. Кто они и что собой представляют.
Он немного оживился чувствовалось, что эта тема ему живее.
— По всей империи серьёзных было три рода, ваше благородие. Вы, Травниковы. Белозёровы. Мякишевы. Ну и новые появились за последние годы.
— Начни с Белозёровых.
— Граф Пётр Игнатьевич Белозёров. Старинный род, очень знатный. Лечат только высший свет. Поэтому берут очень дорого.
— Их зелья сильнее наших были?
— Ваши зелья не имели равных по качеству. — Гавриил сказал это с гордостью. — Слабее. Намного. Ваш «Сердечный бальзам» губернатора на ноги поставил. Вот с этого и началась вражда. Пётр Игнатьевич это как личное оскорбление воспринял — публично объявил Травниковых шарлатанами. И слухи пошли.
— То есть мы лечили лучше, но они имели более высокое положение при дворе?
— Именно так, ваше благородие.
Понятно. Граф против барон. В этом мире кто высше по титулу, тот и прав. Классика жанра.
Старая, как мир, история.
— Мякишевы.
Гавриил оживился ещё сильнее, тут было видно, есть что рассказать
— Вот этот род не из благородны. Купеческий род, без титула зато с хваткой такой, что любой барон позавидует. Лавки у них по всей империи- от Москвы до самых дальних губерний. И везде они продают эликсиры от всего что угодно.
— Качество зелий?
— Посредственное, — он чуть по морщился. — Ваше обезболивающее десять часов держала, ау них от силы час. Вот и вся разница в качестве. Раньше они были мелкими торговцами. А теперь они везде.
— Когда наши зелья силу потеряли, они там так разбогатели?
— Слово в слово, — кивнул он. — Люди шепчутся, их глава Савелиц Кузьмич, с кем-то темным дела ведет. Рецепты по волшебству лучше стали, покровительство откуда ни возьмись объявилось, контракты с губернаторами один за другим. Откуда все это взялось никто не знает.
Слишком удобно. Проклятие Травникова озолотило почти всех крупных лекарей.
— Ты упомянул новых лекарей, они вообще кто?
— Зерцаловы, — Проговорил он в той самой интонации, сам не понимаю, что думать. — Лет десять назад объявились в Москве. Род молодой, и о нем мало что известно было. Но у них уже были деньги и высокой покровительство, по слухам кто-то из великих князей за ними стоит
— А чем они лечат?
— Вот в том и штука. — Гавриил почесал затылок. — Не эликсирами, у них есть какие-то аппараты, который издают свет и волны. После этих процедур клиенты чувствуют себя лучше. Как это работает — никто толком объяснить не может. Но весь высший свет на них помешан.
Умные технокары, вот кто они. В то время как алхимия постепенно деградировала, кто-то нашел новый способ зарабатывать на больных.
Это умный ход для мира, где вся система здравоохранения создана для выкачивания денег из пациентов.
Я откинулся на подушку и сложил картину.
Белозеровы — выбор для знати. Делают ставку на статус и баснословные цены, гордо именуют себя лучшими, хотя еще недавно держались в стороне от больших дел. Зерцаловы просто технократы. Мякишовы решили, что можно зарабатывать на всех.
Травниковы были лучше всех если объективно так судить.
— Гавриил, — сказал я, — последний вопрос. Почему меня попытались убить именно сейчас? Три года я жил тихо, никому не мешал? Лавка закрыта, денег нет, репутация в руинах. Кому я вдруг понадобился?
Он долго молчал. Смотрел в угол с видом человека, у которого есть мысль, но он не уверен, стоит ли её высказывать.
— Может, ваше благородие, кто-то почувствовал, что вы собираетесь подняться. Или просто решил не рисковать. Пока не поздно.
Так понятно, пока не однозначно. Ну нужно быть пока аккуратнее. Все равно я долго скрываться не смогу, но я не собираюсь тут прятаться.
— Всё. Хватит лежать.
— Но вам нельзя…
— Гавриил, перебил я, спуская ноги с кровати, — Я себя чувствую лучше прежнего. Поэтому, веди меня в сад.
Он лишь моргнул и кивнул головой. Я все-таки поторопился выйти из постельного режима. Когда резко встал, то в голове начало темнеть, ну ничего. Я оперся на Гавриила, и вместе дошли до сада. Сад Травниковых выглядел ровно так, как и положено саду дома, три года предоставленного самому себе. Бурьян освоился и пустил корни везде. Мята завоевала все свободные площади с видом полководца после успешной компании. Редкие грядки с петрушкой выживали скорее из упрямства, чем из реальной возможности. А в углу, стояла оранжерея напоминая о своем былом величии с разбитыми стёклами.
Но кое-где под всем этим угадывалось прошлое: замшелые камни-бордюры аптекарских грядок, полусгнившие подпорки, остатки системы полива. Здесь когда-то кипела работа.
Я шёл по тропинке, опираясь на палку, которую Гавриил молча выдрал из забора — и так же молча отдал, смирившись с тем, что отговорить меня не получится.
Воздух был влажным, холодным и пах землёй. Живым. Совсем не как закрытый дом.
— Где у нас рос дягиль? — спросил я.
— Вон там, за смородиной. Но сейчас они могут не самого лучшего качества.
— Посмотрим.
Я присел, сорвал несколько листьев мяты, попавшихся под руку, и начал их мять. Запах оказался слабым, не было того самого освежающего запаха мяты. Сосредоточившись, я потянулся к тому, что в этом мире называли магией. Может, повезет. И вдруг что-то изменилось. Лист засветился, вспыхнул ярким огнем, ощутил его структуру, слабые нити, тусклые, почти угасшие. Стоило мне чуть отвлечься — всё исчезло. Снова сосредоточился, и лист снова засветился.
Значит проклятие не проглотила все без остатка. Осталась маленькая щель. Тоненькая. Но смогу пользоваться немного магии.
— Гавриил, — позвал я, не оборачиваясь. — Сад восстановить реально?
— При деньгах и руках — да. Только…
— Найдём, — сказал я. — Нам нужно—
Я остановился.
Звук был тихим, шуршащий. Слишком большой для кошки и слишком осторожный для человека. Что-то двигалось за кустами крыжовника у дальней стены— медленно, без спешки, как существо, которому некуда торопиться.
Гавриил застыл рядом. Я почувствовал, как он весь напрягся.
— Ваше благородие, — произнёс он почти беззвучно. — Назад.
— Стой.
Из-за кустов вышло оно.
Морда была похожа на волка. Но размер у него был маленького телёнка. Его шерсть отливала металлическим сизым блеском и выглядела нездоровым.
Двигался абсолютно бесшумно, что для такой туши было само по себе нехорошим признаком.
Зверь дернул головой так резко, что раздался хлопок рассекаемого воздуха. Пустота из его глаз мгновенно схлопнулась, сменившись холодной яростью хищника, у которого только что увели добычу из-под носа. Внимание переключилось на свою добычу и он побежал прямо меня. Отлично, что я могу сказать
— Лесной пересмешник. — прошептал Гавриил в ужасе, крепко хватая меня за руку. — Их здесь не было сто лет. Они ж ушли, когда сила в земле была.
«Лесной пересмешник». В учебниках моего мира подобных существ классифицировали как «магические отропных хищников». Тварей, чья биология искажена избытком дикой, неконтролируемой магии. Обычно они бежали из таких мест. А этот пришел.
Зверь сделал шаг. Плавный, неестественно тихий. Молочные глаза зафиксировались на мне. Будто чувствовал пустоту в моей груди. Или ядовитый след в крови.
— Гавриил, — сказал я, не отводя взгляда от твари. — Позади, у стены, ржавая лопата. Дай её мне.
— Ваше благородие?! Да вы с ног валитесь!
— Дай лопату, Гавриил. — Мой голос звучал ровно и холодно, как скальпель.
Люциан Вергаст не отсиживается за спинами своих людей. Даже если, был отравлен. Особенно сейчас.
Он замер на секунду, пробормотал молитву и, шаркнув назад, сунул мне в руки тяжёлую лопату. Холодное, шершавое железо рукояти легло в ладонь. То, что нужно.
Зверь, видя движение, низко опустил голову. Задние лапы напряглись, когти впились в землю.
Я сделал шаг вперёд, поставив лопату перед собой как щит. От этого Руки дрожали от слабости а спину вообще не чувствовал. Но мысли были пугающе ясны. Бить придётся прямо и низко, целясь в единственные уязвимые места. По суставам передних лап, чтобы лишить его опоры и сбить прыжок.
— Эй, урод! — крикнул я, топая ногой. — Я здесь!
Тварь отреагировала мгновенно. Из её глотки вырвался скрежещущий рык, и она ринулась в атаку. Это был не прыжок, а стремительный бросок, подобный выстрелу из пушки.
Я не стал уклоняться. Вместо этого я всем весом навалился на лопату, уперев штык в землю и выставив черёнок вперёд, словно копьё.
Это был не героизм, а трезвый расчёт.
Тварь, не ожидавшая такого приёма, не успела среагировать. С глухим ударом она грудью налетела на выставленный черенок. Раздался треск не понять, что именно сломалось, железо или кости. Существо взревело, его крутануло в воздухе и отбросило в грязь, где оно заскользило, оставляя тёмный след. Лопата была цела, хотя бы какая-нибудь хорошая новость.
От чудовищной отдачи меня швырнуло назад. Я больно рухнул в лужу. Лопата вырвалась из рук, а перед глазами на мгновение потемнело.
Гавриил уже был рядом, заслоняя меня собой. Но дело было сделано.
Зверь с трудом поднялся. Его движения стали ломаными и неуверенными. Из оскаленной пасти на землю капала не только слюна, но и тёмная, почти чёрная кровь. Молочные глаза безумно метались, пока снова не нашли меня взглядом.
А затем он развернулся и, припадая на бок, скрылся в зарослях так же бесшумно, как и появился.
Я лежал в грязи, отчаянно пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, а каждая мышца горела огнём.
— Вы его… — выдохнул Гавриил.
Он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что покорил гору эверест за сто раз.
— Я его убедительно попросил уйти, — выдавил я, с трудом садясь. — Лопата, надо признаться, лучше аргументирует.
Я посмотрел на свои дрожащие руки. Бой закончился так же внезапно, как и начался. Остались лишь грязь на одежде, следы когтей и едкая слюна, дымящаяся на земле. Никакой магии. Только физика, поверхностное знание биомеханики и здоровая доза отчаяния.
«Люциан Вергаст, — подумал я, с трудом поднимаясь на ноги с помощью Гавриила. — Величайший алхимик своего времени, победитель эпидемий. А теперь — мастер ближнего боя с лопатой. Карьера определённо идёт в гору».
Я сидел в зарослях мяты, сжимая ржавую лопату. Мысли о том, как я едва не стал обедом для местной фауны, я гнал прочь. Адреналин уходил, и я потихоньку начал восстанавливаться.
Но главным было не это, а то, что я увидел ещё до схватки с этим чудовищем.
У меня пробудилось часть магией.
— Ваше благородие, может, вернёмся? — Гавриил нервно озирался на чащу. — Их могло быть больше.
— Нет, — отрезал я, с трудом поднимаясь. — Мы уже здесь. И я не для того выжил после отравления и драки с мутантом, чтобы с пустыми руками уйти.
Мой взгляд упал на жалкие, чахлые ростки вокруг. Сад Травниковых. Когда-то здесь кипела магическая жизнь, теперь же остались лишь сорняки да пара полезных растений, утративших силу. Но даже они могли пригодиться.
Я сорвал несколько листьев, помял их пальцами, уловив слабый мятный запах. В моём мире я бы сразу почувствовал концентрацию ментола и оценил потенциал. Здесь же…
Я замер. Что-то изменилось.
Лист мяты в моих пальцах вдруг заблестел. Вокруг листа мерцали тонкие нити бледно-зелёного цвета. Они пульсировали, словно слабое сердцебиение. Это мерцание было языком, которое позволяло видеть многое. Допустим, у танины есть следы эфирных масел. И я видел ее тонкую искру. Значит, она пригодна для зелья.
Неужели у меня проснулось магическое зрение? Но ведь это тоже магия. По идее, её должно блокировать родовое проклятие. Это уже интересно.
Да и у меня получился, как-то создать зелье противоядие.
— Это же полынь горькая — неуверенно сказал Гавриил. — Она же ядовитая.
— В правильной дозе и с правильным катализатором яд становится лекарством, — автоматически ответил я, срывая стебель.
Основной принцип фармакологии. Точнее, был. В том мире.
— Гавриил покажи, где находится лаборатория.
Лаборатория помещалась в каменном флигеле за домом.
Гавриил налёг на дверь плечом, та поддалась с визгом. Когда она открылась то наружу выкатилось облако пыли пополам с духом застоявшегося воздуха.
Я остановился на пороге.
Сердце у меня ещё колотилось после лестницы, а теперь сжалось заново — и уже по другой причине.
Лабораторией это не было.
На грубых дощатых полках выстроились склянки, и в каждой плескалось что-то мутное, свернувшееся и давно негодное. Повезло мне, выходит, крупно: всё нужное для антидота лежало в подвале, а не здесь. Загляни я сначала сюда, разговаривать было бы уже не с кем.
Стол занимали пожелтевшие свитки вперемешку с глиняными горшками, в которых засохла земля.
В углу стояла печь для отжига, заросшая сажей и тронутая ржавчиной по всему боку.
Но главное было не в грязи.
Здесь не оказалось ни единого прибора. Ни реторт, ни алхимических весов, ни перегонного куба — ничего, чем можно было бы хоть отчасти заменить то, что отняло у меня разбитое ядро.
В прошлой жизни на этом месте у меня стоял анализатор.
— И на этом всё? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо.
— Батюшка ваш после того самого всё продал, что мог, — тихо сказал Гавриил. — Остальное просто сломалось со временем. Денег же не было, чтобы поддерживать.
Я подошёл к столу, смахнул пыль с потрёпанного дневника. Это были записи моего отца. Последние страницы были исписаны нервным, срывающимся почерком:
«…теория верна. Канал можно не лечить, а пересоздать. Ядро не восстановить, но можно построить обходной путь, мост. Для стабильности нужен якорь. Материал-катализатор, обладающий врождённой магической проводимостью и памятью… Слеза феникса. Только она может стать семенем для нового русла…»
Слеза феникса. Мифический материал. В моём мире он существовал — редчайший кристалл, рождающийся в сердцевине магического пламени. Он был идеальным для уничтожение проклятия. И абсолютно недоступным.
Идея со «слезой феникса» висела в воздухе, как дорогой хрустальный подсвечник — красивый, бесполезный и явно не по карману. В голове крутилась одна мысль: «Ну и что, гений? Придумал вечный двигатель, а батареек нет».
Вдруг со стороны дома донёсся шум — скрип двери, торопливые шаги, голос Гавриила, взволнованный и почти радостный. Потом шаги стали тяжелее, чужие. Я не успел даже встать, как дверь в лабораторию распахнулась.
На пороге стоял он. Дед. Владимир Петрович Травников.
Я ожидал увидеть древнего старика с седой бородой. Но передо мной был. Высокий, сухой, сгорбленный, но не от возраста, а от ноши. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта непройденных дорог.
В глазах, глубоко запавших под густыми бровями, не было ни радости, ни удивления. Только усталая, выжженная пустота и острая, мгновенная оценка.
Он окинул взглядом лабораторию, Гавриила, меня — сидящего в грязи и пыли — и его взгляд на секунду задержался на примятых стеблях полыни у меня в руках.
— Так, — произнёс он хриплым, прокуренным голосом, в которой мне было ни капли сантиментов. — Жив. Уже лучше, чем я ожидал. Гавриил, сходи, затопи баню.
Не так я ожидал встречу с родственников.
Гавриил, взглянув на меня, кивнул и почти выбежал, оставив нас наедине.
Дед сбросил на лавку потрёпанный дорожный мешок, с хрустом разминая плечи.
— Гавриил на дороге встретил, всё ляпнул, — без предисловий начал он, доставая походную флягу. — И про то, как ты со зверем лопатой фехтовал. Дурак, конечно. Но живой дурак — уже прогресс.
Он отхлебнул из фляги, сморщился и протянул её мне.
— Пей. Не отравишься. Это настойка, настоянная на корне чёртового когтя. Для суставов. И для храбрости, которой у тебя, вижу, и так с избытком.
Я принял флягу, сделал глоток. Жидкость обожгла горло, а потом разлилась по телу густым, обжигающим теплом. Не магия, но почти так же хорошо.
— Спасибо, — хрипло сказал я, возвращая флягу
— Меня тут не было неделю. Рассказывай, что стряслось. Когда я узнал об твоем отравлении тут же примчался? Так вот я понимаю, что наша родовая способность угасла. Но нужно хотя бы следить, что ты ешь.
— Ну что-же, если кратко, то это не пищевой отравление. Меня отравили. Кто из лекарей.
Дед лишь нахмурился. Он наверное думал, что это было обычное отравление, но нет. Над ним трудился мастер, чтобы наверняка без шансов.
— На кой черт ты сдался кому-то. Мы уже потеряли, все что-могли.
С точки зрения логики, убивать последнего Травникова бессмысленно. Мы уже не конкуренты.
— А вот это нам предстоит узнать. Но сначала нужно встать наноги. И убрать как-то родовое проклятие.
Дед посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Снять проклятие, — повторил он медленно. — Ярило, ты понимаешь, что говоришь? Твой отец пытался. Мой брат пытался. Лучшие алхимики, лекари, трёх губерний за это брались. Никто не смог.
— В дневники отца там написано, что есть способ.
— Дошёл до дневника отца? До «слезы феникса»? — спросил он, когда я закончил.
— Дошёл.
— И?
— И это тупик, — честно сказал я. — Без магии или высокихтехнологий — это фантазии. Но я не об этом.
— У меня есть магия, — тихо сказал я.
Дед поднял бровь.
— Что?
— Не полноценная. Слабая. Но она есть. Яд пробил трещины впроклятии. Моё зелье их закрепило. И теперь я могу видеть. Магию растений.
Дед прищурился.
— Видеть магию растений, — повторил он медленно. — Ярило, отравление, похоже, ударило тебе в голову посильнее, чем я думал.
Я видел, как в его глазах вспыхивают и гаснут искры интереса, тут же затмеваемые усталым скепсисом.
Он долго смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое— не пустота, а тяжёлая, грубая жалость
Тишина повисла густая и неловкая. Моя красивая теория рассыпалась, как карточный домик, при первом же столкновении с реальностью. Но сдаваться было не в моих правилах. Ни в каких.
Как мне объяснить что у меня есть магическое зрение и частичкой магии. Показать на практики.
— Гавриил! — крикнул я в дверь. — Чайник! И чистую, самую простую кружку!
Дед наблюдал, прислонившись к косяку, с выражением человека, которого заставили смотреть, как ребёнок пытается сложить два плюс два, при этом крича, что откроет теорию всего.
— И что это будет? — спросил он безразлично.
Я не ответил ничего.
Я взял веточку полыни и сфокусировался. Мир вокруг чутьразмылся, и полынь вспыхнула. Серебристые нити магии оплетали стебель, пульсируя слабым светом. Тусклые, почти незаметные, но живые.
Я видел, где концентрация активных веществ выше. Верхние листья — горечь, тонизирующий эффект. Стебель — антисептик. Корень — успокоительное.
— Я смогу сделать магическое зелье.
Вода закипела. Я снял чашу, дал настояться минуту, потом аккуратно процедил жидкость через чистую тряпицу в простую глиняную кружку. Получился мутный, желтоватый отвар, пахнущий мятой с горьковатой полынной ноткой.
Яд. Тот самый яд, который едва не убил меня, оказался катализатором. Он не просто разрушал — он ещё и будил что-то внутри. Пробивал пробоины в стенах проклятия.
Результат — вместо полноценного магического канала у меня появилось окно. Маленькое окошко в мир магии. Достаточно, чтобы создавать эликсиры. Я могу при помощью магической зрение, правильно отмерять пропорции видеть полезные свойства растения. На первое время этого будет достаточно.
Я подержал ладонь над чайником, оценивая жар, потом налилводу в чашу и поставил её над слабым огнём жаровни.
Сфокусировался на воде.
И вот тут произошло что-то странное.
Вода ожила. Прозрачные, едва различимые волны энергии теклисквозь неё. Пустые. Нейтральные. Готовые принять и усилить всё, что в нихдобавят.
Когда вода нагрелась — я видел, как меняется её свечение, становясь более активным — я бросил в чашу шиповник.
Красные искорки потянулись из ягод в воду, окрашивая еёслабым розоватым сиянием.
Подождал тридцать секунд. Свечение стабилизировалось.
Затем добавил мяту.
Зелёные нити вплелись в розовое свечение, создавая сложныйузор. Вода начала пахнуть — не просто мятой, а чем-то более глубоким, свежим.
Мята. Успокаивает, снимает спазмы, усиливает всасываниедругих компонентов.
Ещё минута. И наконец — полынь.
Я бросил листочки в чашу и сразу же отставил её с огня.
Серебристые нити взорвались в воде, переплетаясь с зелёнымии розовыми. Свечение стало ярче — не ослепительно, но заметно. Как тлеющий уголёк в темноте.
И я увидел момент — секунду, когда всё сошлось.
— Сейчас, — выдохнул я и снял чашу.
Накрыл крышкой, давая настояться. Свечение внутри пульсировало, постепенно затухая, но не исчезая совсем — оседая в жидкость.
Через три минуты — я отсчитывал про себя — я процедил настой через чистую тряпицу в кружку.
Жидкость получилась прозрачной, золотисто-зеленоватой. Пахла мятой, горечью полыни и чем-то ещё — чем-то тёплым, живым.
И самое главное — она светилась. Едва заметно, только длямагического зрения, но светилась.
Я протянул кружку деду. Конечно, дед наврятле заметил такиетонкости.
— Попробуй.
Он взял кружку, презрительно фыркнул, понюхав.
— Ты хочешь меня отравить?
— Если бы я хотел, я бы добавил белены, а не полыни, — парировал я. — Пей. И сосредотачивайся на ощущениях.
Он недоверчиво, как бы делая одолжение, отхлебнул. Сморщился от горечи, потом сделал ещё глоток.
Сначала его плечи расслабились — он даже не заметил этого. Потом дыхание стало глубже, ровнее. Морщины на лбу разгладились. А в глазах впервые за весь разговор появилось что-то, кроме усталости.
Удивление.
Он допил до дна и медленно поставил кружку на стол. Долго смотрел на неё. Потом на меня.
— Что это было? — спросил он тихо.
— Эликсир ясности и бодрости, — ответил я. — Не такой сильный, как делал отец в лучшие годы. Но настоящий. С магией.
— Я чувствую, — дед провёл рукой по лицу. — Голова прояснилась. Усталость, отпустила. И боль в спине. — он осторожно повернул плечи. — Тише.
Он уставился на меня.
— Как?
— Я видел, — просто сказал я. — Видел, какие части растений использовать. Когда добавлять. При какой температуре. Где магия в них сильнее. Проклятие не даёт мне творить мощные заклинания. Но позволяет направлять. Усиливать то, что уже есть.
Тишина.
Дед медленно опустился на табурет. Его руки, всегда такие уверенные, слегка дрожали.
— Ты действительно видишь магию растений, — прошептал он. — Не выдумка. Не бред. Настоящее видение.
— Да.
— И это, — он показал на кружку, — ты сделал не по памяти. Не по рецепту. Ты создал его заново. Сам.
— Да
Дед закрыл глаза. Его губы шевелились беззвучно — то лимолитва, то ли проклятие, то ли благодарность.
Когда он открыл их снова, в его взгляде не было жалости. Небыло скепсиса.
Была надежда, очень хрупкая, но настоящая.
— Ты действительно изменился, — сказал он хрипло. — Не знаю, почему. Но ты изменился.
Он поднялся, подошёл ко мне и положил тяжёлую ладонь наплечо.
— Может, у нас ещё есть шанс.
— Если есть шанс, рассказывай, — сказал я. Мой голос прозвучал твёрже, чем я думал. — Про фениксов, про слёзы, про опасности. А там посмотрим, как пойдёт.
Уголок губ деда дрогнул в подобии улыбки — первой за весь вечер.
— Скажи внучек, — начал дед, раскуривая свою вонючую трубку, — Что ты знаешь о Пепельном хребте?
— Горная щель на севере, куда любой здравомыслящий человек будет обходить стороной. — сказал я наконец. — Там вечный туман, вокруг мёртвая земля.
— Да, тут не поспоришь, но там есть место которое называют Пепельной Жаровней. Когда-то, туда упал магический метеорит. С тех пор он горит, и пламя там не угасает. Жар от него такой, что все вокруг него находится просто плавится.
Твой отец был убежден, именно в сердце этого пекла рождаются слёзы феникса. Я выпрямился научный интерес перебил усталость. Теперь у меня в голове оставались много вопросов.
— Проблема, что там слишком жарко, или что-то ещё?
Дед молча усмехнулся.
— Вокруг этого метеорита такой сильный жар, что там даже сильнейшие маги не могут находиться. Но вокруг него там растут кристаллы. Они прозрачные с красным отливом, поэтому твой отец называл их «слезами феникса». Он был там один раз в молодости.
Пауза. Я ждал продолжения, не торопя его.
— И? — не выдержал я в конце концов.
— И едва вернулся живым, — голос деда стал жёстче, суше. — Полгода потом отлёживался. Ожоги не то что третьей степени — он в буквальном смысле сгорел изнутри. Магический огонь плоть жжёт не хуже обычного, а вдобавок ещё и душу выжигает. Твоё ядро, даже будь оно здоровым, может не выдержать такого. А у тебя, напомню, оно разбито. Ты понимаешь, что это значит?
Я понимал очень хорошо. Это означало смерть. Быструю и мучительную. Или медленную и мучительную. Выбор небогатый, прямо скажем.
Но понимал по-другому. Сейчас просто сидеть ровно на заднице и варить травяные чаи для деревенских бабок и надеяться, что проклятие само собой рассосётся. Просто глупо. Род травниковых просто умрут. А я этого не хотел.
— Если бы отец был жив, он бы пошёл туда снова?
— Он Собирался. Перед тем как исчезнуть. У него были карты, записи, целый план. Говорил, что в этот раз возьмёт защиту, что подготовился как следует. — Он махнул рукой, будто отгоняя воспоминание. — А потом его не стало. Я думал, что они сгорели вместе с той частью дома, что обрушилась в год его исчезновения. Но кое-что осталось.
Он молча развернул ткань и там внутри лежала старая потрепанная тетрадь в кожаном переплете. На обложки было криво написано: «С.В. Травников. Личное».
— Нашёл позавчера. В потайном ящике его кабинета. Видимо прятал на всякий случай.
Я взял тетрадь. От неё тянуло едва уловимый запах дыма, будто она чудом уцелела в пожаре.
Я раскрыл её. На первых страницах был нарисован чертежи. Схемы какой-то защитной экипировки. «Теплоизолирующий плащ на основе пропитки из сока морозника». «Дыхательная маска с фильтром из угля и серебряной сетки» Очень хорошая идея, надо будет заняться этим. А дальше были какие-то личные пометки, на мини карте. Где туман ядовит, логово каменных псов. И в самом конце записка.
«Если я не вернусь, пусть прочтёт Ярило, когда подрастёт. Сын мой. Не пытайся идти один. Выбора нету, но знай, я пробовал. И почти получилось. Слеза существует. Она работает и спасет наш род. Но цена будет очень высока. Будь умнее отца. Найди другой путь или собери команду, которой можешь доверять такое дело».
Я медленно закрыл тетрадь. В горле встал ком, чужие чувства взяли вверх. Любовь и тоска по умершему отцу нахлынули разом. Но Люциан Вергаст никогда не решает на эмоциях. Дед лишь кивнул, он всё прочёл по моему лицу.
— Ехать туда — чистое безумие сейчас. Всё это подождёт. Сначала нужно вернуть репутацию, поднять лавку с колен. Я и туда завтра пойду.
Он снова кивнул, но уже одобрительно.
…
Владимир Петрович проводил внука взглядом, пока тот не скрылся за дверью. Потом тяжело опустился на табурет и уставился на пустую кружку так, будто она могла дать ответы.
Но сейчас руки дрожали не от старости, а от потрясения.
И то, что он только что выпил, было настоящим. Не жидкая пародия на зелье, которую продают Мякишевы под видом эликсиров.
«Магическое зрение», — вспомнил Владимир слова внука.
Он слышал о таком даре. Редкий талант, позволяющий видеть потоки магии в растениях, где обычный алхимик видит только сухой лист или мутную воду. Им обладали единицы на целую эпоху. Основатель рода Травниковых, если верить преданиям, видел именно так. Поэтому наши эликсиры были лучшими в империи, именно он создал основу рецептов.
Но этот дар не передавался каждому поколению. Он даже не помнят, кто из его семейство в последней раз обладал им. Оба варили по рецептам, а магия, которая позволяла чувствовать растения, помогала улучшать товар.
А у Ярило вдруг пробудилось. Неужели яд пробил трещины проклятия? Подумал Владимир, так сильно может повезти только один раз в жизни.
Один эликсир ничего не докажет. Люди скажут просто повезло. Нужны реальные результаты, исцелённых людей, которые сами расскажут об этом, что Травниковы вернули свои силы.
«Он же еле на ногах держится, — подумал старик с тревогой. — Отравление. Слабость. Ему бы восстанавливаться, а не…»
Но Ярило было не остановить. Владимир видел это в его глазах — ту же одержимость, что была когда-то у Сергея. Ту же готовность идти до конца, невзирая ни на что.
«Только бы не закончил так же», — ёкнуло сердце.
Сергей исчез три года назад — пропал без вести вместе с женой. Искали по всей губернии. Ничего. Как будто оба сквозь землю провалились.
Владимир до сих пор не знал, что случилось на самом деле. Несчастный случай? Убийство? Кто-то из конкурентов решил окончательно добить род Травниковых, пока те не опомнились?
«А теперь Ярило собрался в Пепельный хребет. За этой проклятой слезой феникса».
Владимир сжал кулаки. Он своими глазами видел, что остаётся от человека после того пекла. Сергей едва выжил тогда. Полгода восстанавливался. Кожа на руках так и не зажила до конца — шрамы остались на всю оставшуюся жизнь, напоминанием.
И Ярило, с его разбитым, едва живым ядром, туда же собрался?
«Безумие», — подумал старик, глядя в темноту за окном.
…
Следующие три дня я провёл в лихорадочной работе.
Варил эликсиры один за другим — тонизирующие, успокоительные, от головной боли, от кашля. Ничего сложного: проклятие по-прежнему не позволяло создавать по-настоящему мощные зелья. Но то, что получалось, работало исправно, без сбоев.
Магическое зрение помогало выжимать из скромных трав максимум возможного. Я видел, какие листья брать, в какой момент добавлять следующий компонент, при какой температуре настаивать смесь, чтобы не потерять и без того слабую силу.
Каждый эликсир выходил с предсказуемым эффектом. Больше никаких случайных отравлений — а это значило, что в лавку можно открывать.
Дед молча наблюдал за работой и время от времени одобрительно кивал. Гавриил носил воду, мыл колбы и смотрел на меня с таким восхищением, будто я воскрес из мёртвых уже второй раз за неделю.
Что, если разобраться, было не так уж далеко от истины.
Этим утром я проснулся с ясной головой и твёрдым планом. Всё было готово, оставалось только начать.
— Сегодня иду в лавку, — объявил я деду за завтраком.
Он поднял бровь, не отрываясь от каши.
— Сходи, конечно. Только у нас всё равно ничего не купят.
В чём-то он был прав. Ну если просто сидеть и ждать, то они точно придут. Но у меня есть план.
— Именно поэтому и нужно сходить, — сказал я. — Посмотрю, что там можно спасти. Чтобы восстановить репутацию, нам нужно место, где люди смогут приобрести наши эликсиры.
Дед скептически хмыкнул, явно не разделяя моего оптимизма.
— Купить? Ярило, люди обходят наш род за километр. Кто к нам теперь пойдёт?
— Те, кому больше ничего терять, — ответил я. — А таких людей всегда будет хватать, независимо от репутации.
Дед не стал спорить дальше.
— Возьми Гавриила с собой. Одному там тяжело будет.
До лавки было около часа пешком. Раньше у Травниковых была свой личный транспорт, но теперь об этом можно было забыть — как и о многом другом. Через час пути показалось одноэтажное деревянное здание с выцветшей вывеской: «Эликсиры Травниковых — Здоровье и Сила».
Наша старая лавка стояла в самом центре, на главной площади, рядом с собором — на бойком месте, которое когда-то было предметом гордости рода.
Окна заколочены досками. Дверь заперта на ржавый замок. Краска облупилась клочьями. Вывеска висела криво — судя по всему, кто-то не раз бросал в неё камнями от скуки или от злости. Для полноты картины не хватало разве что вороньего гнезда на крыше.
Прохожие обходили лавку по широкой дуге, некоторые демонстративно плевали через плечо — на всякий случай, от сглаза. До меня долетали обрывки разговоров:
— Смотри, к проклятым не подходи.
— Моя тётка у них зелье покупала три года назад — так три дня потом не разгибалась. — Отрава, а не лечение.
Я стиснул зубы и промолчал. Ещё посмотрим, что тут отрава.
Замок открылся со скрежетом, будто сопротивлялся до последнего. Дверь распахнулась и выпустила наружу облако пыли, которое копилось здесь три года.
Мы с Гавриилом вошли внутрь, и я замер на пороге.
Всё оказалось хуже, чем я себе представлял.
Торговый зал встретил нас запахом плесени и мышиного помёта. Прилавок покрывал слой пыли а поверх пыли лежал помёт птичий. Такой себе зрелище.
Полки вдоль стен стояли пустые. Под ногами хрустели осколки склянок, а липкие пятна от пролитых зелий намертво въелись в доски.
— Ваше благородие, — сказал за спиной Гавриил, — тут даже чистить бесполезно. Это всё выкидывать надо и строить заново, с нуля.
Я не ответил. Считал. Чтобы привести лавку в порядок, нужны деньги. Много денег. Отремонтировать крышу, чтобы голуби наконец оставили это место в покое. Заменить полы. Починить витрину
Купить новые полки, склянки, посуду. Закупить хотя бы минимальный набор инструментов.
У нас не было ровным счётом ничего из перечисленного.
«Замкнутый круг, — уныло констатировал я про себя. — Чтобы заработать деньги, нужно продавать эликсиры. Чтобы продавать эликсиры, нужна лавка. Чтобы открыть лавку, нужны деньги. Экономика — та ещё зараза».
В углус стояла старая витрина, когда-то видимо была гордость лавки, где выставляли лучшие эликсиры.
— Матерь божья, — пробормотал Гавриил, машинально крестясь. — Это же…
— Катастрофа, — закончил я за него. — Да, именно это слово я и искал.
За прилавком обнаружилась дверь подсобку. Я толкнул её и петли жалобно скрипнули.
А внутри меня приятно удивило, что тут было. Стеллажи для хранения готовых эликсиров. На полу валялись осколки склянок. Самое ценной что-тут было. Маленькая печка для подогрева воды и простейший алхимический набор; медная чаша, пестик, ступка. Все покрыто ржавчиной, ну ничего.
Я вернулся в торговый зал и обречённо оглядел помещение целиком.
Гавриил стоял посреди разрухи, растерянно переминаясь с ноги на ногу, как человек, которому поручили невыполнимую задачу.
Значит, начинаем с малого.
Мы вычистили торговый зал своими силами. Вот только кто к нам придёт?
Люди всерьёз считали, что зелья Травниковых превратились в яд, и одна неудачная продажа похоронила бы нас окончательно.
И тут с другого конца площади донёсся крик — такой, что перекрыл весь шум и достал до нас через открытые двери.
— Помогите! Человеку плохо!
Толпа всколыхнулась и потянулась туда. Люди любят зрелища, особенно когда кто-то помирает у них на глазах: такое потом пересказывают соседям месяцами.
Народ ринулся на крик и сомкнулся плотным кольцом. Оттуда долетали обрывки:
— Купец Сидоров!
— Упал прямо у лавки!
— Сердце, наверное, прихватило!
А во мне щёлкнуло что-то давнее. Инстинкт Люциана Вергаста, годами лечившего людей, оказался сильнее осторожности нового и слабого тела.
— Идём, — бросил я Гавриилу и полез в толпу.
— Да вас же не пустят! Вы ж…
— Проклятый, знаю. — Я расталкивал зевак локтями. — Отойдите! Дайте пройти!
Толпа расступалась неохотно, и вслед мне ворчали:
— Ишь, борзый какой. Травников, что ли?
— Он самый. Они же проклятые.
Я прорвался в центр круга и остановился.
На мостовой у стены мясной лавки лежал мужчина лет сорока пяти. Он был одет синий кафтан с серебряными пуговицами, и судя по ботинкам из натуральной кожи, явно не бедняк. А вот лицо у него было красное, налитое кровью, в крупных каплях пота. Дышал он рвано и обеими руками цеплялся за грудь, а губы уже начинали синеть.
Рядом на коленях стояла женщина лет тридцати в нарядном платье. Она трясла его за плечи и причитала:
— Егор! Егорушка! Очнись! Господи, да что же с ним?!
Вокруг собралось около двадцати человек. Все наблюдали, обсуждали, но никто не предлагал помощь. Двадцать свидетелей, ни одного спасателя. В прочем как всегда.
— Кто-нибудь, позовите лекаря! — крикнула женщина, обводя толпу взглядом.
— За Мякишевым бегите! Лавка его вон, за углом! — отозвался пожилой мещанин.
— Да он помрёт раньше, чем тот соизволит явиться, — буркнули из второго ряда. — Мякишев и вы знаете их зелья, как работает. Если поможет то повезло. Только для тех, кто платит вперёд.
— А кто ещё? Других лекарей тут нет!
Я присел рядом с купцом, и женщина вскинулась так, будто ко мне подошла ещё одна беда:
— Вы кто?!
— Сейчас не важно.
Я сфокусировался и включил магическое зрение.
Мир по краям размылся, краски поблекли, и передо мной открылась другая картина.
Потоки энергии в теле купца шли рвано как река через завал. Вместе спокойного течения
А вокруг сердца клубился плотный грязно-серый туман. Он обволакивал орган со всех сторон и медленно сжимал.
Само сердце билось неровно: то частило, то замирало, то снова рвалось вперёд.
Сердечный приступ. Острая ишемия, спазм коронарных артерий. Если не снять нагрузку прямо сейчас, остановка наступит через минуту-две. Максимум три.
Магическое зрение позволяло проделывать такие фокусы, но я всё-таки алхимик, а не лекарь. И на моём нынешнем уровне сил одна такая диагностика съедала почти всю энергию разом.
Я полез в карман и нащупал прохладный бок склянки. Успокоительное: снимает спазм, расслабляет сосуды, замедляет пульс. Простое средство, но рабочее, если успеть вовремя.
— Отойдите! — рявкнул я, выпрямляясь. — Дайте воздух!
В толпе меня узнали.
— Это же… Травников! Молодой!
И толпа загудела разом:
— Проклятый?!
— Точно, он!
— Эй, парень, ты чего тут делаешь?
— У человека и так беда, не добивай!
Женщина вцепилась мне в рукав так, что ногти прошли сквозь ткань:
— Ты кто такой?! Отойди от моего мужа!
Я посмотрел ей в глаза. Она была на самой грани, истерики а женщины в таком состоянии очень опас
— Меня зовут Ярило Травников, — сказал я чётко и громко, чтобы слышали все. — Я алхимик. У вашего мужа сердечный приступ, острый спазм. Если не помочь ему прямо сейчас, то он умрет. У вас примерно минута на решение.
— Минута?! — Она побелела. — Но говорят, вы прокляты. Что ваши зелья теперь яд.
Толпа подхватила наперебой:
— Не давай ему!
— Травниковы отравители!
— Моя тётка от их зелья чуть не померла!
— Лучше Мякишева дождись, целее будешь!
Купец захрипел, и тело его выгнуло дугой. На губах выступила пена.
Я снова посмотрел зрением. Туман сжимался, сердце металось всё беспорядочнее. Секунд тридцать, не больше.
Я решил надавить на нее окончательно.
— Ваш муж умирает прямо сейчас, — произнёс я твёрдо. — У вас на глазах. Выбирайте: моё зелье и шанс на его спасение. Или звать Мякишева, и через минуту он будет мёртв.
Женщина смотрела на меня. Потом на мужа.
Купец застонал тише прежнего, и веки его поползли вниз.
— ДАВАЙ! — крикнула она, хватая меня за руку обеими ладонями. — Давай своё зелье! Быстрее!
Толпа взвыла:
— Да ты с ума сошла!
— Он его прикончит!
— Не дай бог что с Егором Петровичем — ты ответишь!
Я выдернул пробку зубами. Приподнял голову купца, тяжёлую и мокрую от пота, разжал ему челюсти и влил золотистую жидкость до последней капли.
Купец сглотнул рефлекторно.
Я опустил его голову обратно на камни и выпрямился.
Площадь замолчала. Даже мальчишки, вертевшиеся с краю, перестали возиться и вытянули шеи.
Зрение я не выключал.
Эликсир растекался по телу. Тонкие зелёные нити тянулись от желудка вверх, добрались до сердца и начали вплетаться в серый туман.
Медленно. Слишком медленно.
Ну давай же. Рассеивай эту дрянь.
Десять секунд.
Купец не шевелился.
Двадцать.
Грудь его перестала подниматься.
Тридцать.
Он не дышал.
— Он не дышит! — Женщина прижала ладонь ко рту. — ЕГОР! ОН НЕ ДЫШИТ!
Она вцепилась в мою одежду и затрясла:
— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!
И толпа взорвалась:
— Я ТАК И ЗНАЛ!
— ПРОКЛЯТЫЕ ТРАВНИКОВЫ!
— ОН УБИЛ КУПЦА СИДОРОВА СВОИМ НЕДОЗЕЛЬЕМ!
— СХВАТИТЬ ЕГО!
Мужики двинулись вперёд. Один нагнулся и поднял и схватил камень с мостовой.
Гавриил встал рядом и героически раскинул руки, хоть и трясся от страха:
— Н-назад! Не трогайте нас!
А я стоял, глядя на купца магическим зрением. Зелёные нити всё глубже вплетались в серый туман, и тот понемногу начал редеть и рассеиваться. Сердце купца замерло, но вокруг него энергия начала выравниваться. Прежние потоки обретали порядок.
«Работает, — с облегчением понял. — Ещё немного».
— Подождите, — громко сказал я, поднимая руку. — Зелье работает. Ждите ещё несколько секунд. — Несколько секунд?! — взвизгнула женщина, вцепившись в меня.
— Он мёртв! Не дышит! Ты убил моего мужа, проклятый вы все! — Схватить его! — рявкнула кто-то. — Отравил купца Сидорова! На глазах у всех! — Верёвку тащите!
— И на фонарь повесим, — в толпе кто-то поддерживал эту идею. Боже, что за средневековье. Мужики подступили ближе. Один уже тянулся ко мне, чтобы схватить за воротник.
Я повернул голову к купцу и видел, серый туман почти исчез, энергия вокруг сердца становилась золотистой. Ещё пять секунд… четыре три…
И тут купец Сидоров резко, судорожно вдохнул будто вынырнул из воды в последний миг.
Его грудь вздулась и воздух в легкие со свистом ворвался в лёгкие. Толпа застыла, все до единого. Даже тот мужик с протянутой рукой замер с открытым ртом. Наступила абсолютная тишина.
Купец сделал ещё один вдох, потом. Хрип исчез вместе с краснотой на лице. Губы тоже стали нормальными.
— Что… — прохрипел он, облизывал губы.
— Что случилось?
Женщина рухнула на него, рыдая:
— Егор! Егорушка! Ты не дышал! У тебя сердце остановилось, я думала ты умер!
Она задыхалась от слёз, обнимала его, целовала. В толпе кто-то тихо перекрестился. Кто-то пробормотал: «Чудо…», «Да ему просто повезло»
«Получилось», — выдохнул я, чувствуя, как напряжение уходит.
Купец медленно сел, придерживаясь рукой за камни мостовой. Огляделся вокруг мутным взглядом. Увидел толпу, жену, меня.
— Я что со мной было?
— Ты умирал! — всхлипнула жена. — Упал посреди площади! Сердце опять. Я же тебе говорила, что надо к лекарю.
Он осторожно провёл рукой по груди. Удивлённо нахмурился.
— Странно, не болит. Совсем. А ведь последние полгода каждый день кололо.
Он смотрел на меня снизу вверх — внимательно, будто пытался вспомнить лицо.
— Это ты мне помог? Кто ты такой?
Я выпрямился и расправил плечи. Раз уж говорить, то так, чтобы услышала вся площадь.
— Ярило Травников. Алхимик.
По толпе прошёл шёпот, и через пару секунд он перерос в гул.
— ТРАВНИКОВ?!
— Проклятый род!
— Но он же его спас!
— Сидоров мёртвый лежал! Не дышал!
— Я сам видел, сердце встало!
— А теперь вон, живой сидит.
— Как?
— Магия, как ещё.
Купец попробовал подняться сам, качнулся и завалился набок. Я подставил руку.
Он оперся на неё тяжело, всем весом, встал и постоял немного, привыкая к собственным ногам. Потом отпустил меня.
Выпрямился. Сам.
— Я себя чувствую… — Он потряс головой, будто вытряхивал из неё воду. — Лучше. Намного лучше. Боль ушла совсем. И в голове ясно. Руки, смотри, не трясутся.
Он поднял перед собой ладони, показал их толпе, а потом сделал шаг. Потом ещё один. Прошёлся по кругу, осторожно, как по льду, и народ расступался перед ним молча.
— Не кружится и не давит. И дышится легко. — Сидоров остановился напротив меня. — Что ты мне дал? Что это было?
— Сердечное успокоительное, — сказал я. — Снимает спазм, выравнивает ритм, восстанавливает кровоток. Ничего чудесного
— Ничего чудесного, — повторил он. — А жена говорит, я не дышал. Я же мёртвый был.
— Не мёртвый. Тело отключилось, чтобы не тратить последнее.
Я кивнул на склянку, которая всё ещё валялась на камнях у моего колена.
— Зелью нужно было время. Оно его получило. Вот и всё.
Купец помолчал. Потом шагнул ко мне и обнял. Крепко, по-мужски, хлопнув по спине.
— Спасибо, — хрипло сказал он мне в ухо. — Ты спас мне жизнь.
Он отпустил меня, повернулся к толпе. Его лицо было серьёзным, торжественным:
— Люди! Слушайте меня! Я, Егор Петрович Сидоров, купец второй гильдии, при свидетелях заявляю: этот человек спас мне жизнь! Я был мёртв! Сердце остановилось! И он вернул меня!
Он поднял руку, указывая на меня:
Толпа загудела. Теперь уже совсем по-другому. Не со злобой, а с интересом. Были слышны примерно такие диалоги:
— Он правда спас его.
— Сидоров не дышал, я видел.
— Может, и правда не прокляты? — А вдруг они снова могут лечить?
— Надо будет попробовать.
Но, я не питал особых надежд. У людей память короткая. Должно пройти время, чтобы восстановить свою репутацию.
Я стоял посреди площади, чувствуя на себе десятки, нет, сотни взглядов. Люди выходили из лавок, из трактира, из собора. Толпа росла.
Все смотрели на меня.
…
На молодого Травникова, который только что на глазах у всех вернул человека с того света.
Всё изменилось. И это было только начало.
Сидоров ещё раз стиснул мне руку, жена его всплакнула, а толпа начала расходиться — медленно, оглядываясь и переговариваясь.
До меня долетало отголоски чужих голосов:
— Надо будет к нему сходить.
— А вдруг правда помогает?
— Да ну, один раз повезло.
— Зато Сидорова с того света поднял!
Я обернулся к Гавриилу. Тот всё ещё стоял на месте и разжимал кулаки по одному пальцу.
— Я думал, нас сейчас разорвут.
— Я тоже, — сказал я. — Пошли. Работы много
К сожалению, пока мы отсутствовали, лавка не починилась сама. Внутри всё было так же пыльно, висела паутина, а также валялся мышиный помёт.
— Так. Бери тряпку, начнём с торгового зала. Прилавок отмыть, пол подмести.
— Сейчас, ваше благородие!
Следующие два часа мы драили. Гавриил тёр прилавок, я выгребал сор в кучи, паутину мы сбивали палкой, а осколки склянок собирали в мешок.
Из категории ужаса наша лавка перешла в категорию «и так сойдет». К вечеру лавка выглядела почти прилично. Прилавок отмыт, пол подметён, паутину немного сбили.
— Что дальше, ваше благородие?
Гавриил стоял посреди зала с мокрой тряпкой и видом человека, готового мыть эту лавку до самой пенсии.
— Дальше домой. На ужин, не знаю, как ты, но я проголодался.
Замок я запирал долго из-за того, что он был ржавым.
Через площадь мы прошли молча, и всю дорогу я ловил на себе взгляды. Не такие, как утром, когда на меня смотрели как на заразного. А с интересом.
…
Дома пахло табаком. Дед сидел у камина, вытянув ноги к огню, и на скрип двери не обернулся.
— Ну? Как лавка?
— Стоит. — Я упал в кресло напротив. — Два часа мыли. Теперь там грязно, но уже не смертельно.
— Ожидаемо.
Он затянулся и стал ждать. Дед вообще умел ждать так, что молчать рядом с ним было неудобнее, чем говорить.
Я рассказал. Про Сидорова, который был в припадке, а еще про толпу, которая уже хватала камни, и про то, что эликсир подействовал на пятнадцать секунд позже.
Дед не перебил ни разу. Когда я замолчал, он выпустил длинное кольцо дыма и проследил, как оно расползается под потолком.
— Значит, при всей площади вернул человека с того света.
— Выходит, да.
— И чего невесёлый тогда?
— Потому что это один случай. Через неделю решат, что купцу само полегчало. Мне нужно, чтобы за месяц пришли больше людей, и все они должны быть довольными.
Дед хмыкнул в бороду.
— А ты изменился, внук.
— Получается, да.
— И что теперь думаешь?
— Что это только начало. Один случай — ещё не репутация. Через неделю скажут, что Сидорову само полегчало, а я рядом стоял.
— Умная голова. — Дед хмыкнул. — Хотя рисковал зря.
— Иногда без риска никак. — Я пожал плечами. — А у нас пока разруха, долги и проклятие, от которого надо избавляться.
Дед затушил трубку и отложил её в сторону. Помолчал.
— Слушай, Ярило. Скажу тебе кое-что.
Я посмотрел на него.
— Когда ты очнулся после отравления, я не поверил. Думал, ты всё тот же мальчишка — слабый, трусливый, который от жизни за книжками прячется.
Я промолчал.
— Потом ты сварил эликсир, который реально работает. Тут я засомневался. Но до конца всё равно не верил.
Он поднялся и подошёл ко мне.
— А сегодня ты вытащил человека при всей площади.
— Толпа могла тебя камнями закидать. Ты это понимал и всё равно полез.
Тяжёлая ладонь легла мне на плечо.
— Изменился ты, внук.
Дед отвернулся к огню и долго прочищал горло.
Внутри дёрнуло — и это было не моё. Мальчишка Ярило ждал от него таких слов лет пятнадцать и не дождался.
— Спасибо, дед.
— Ладно. Что с лавкой делать будешь?
— Закончить уборку. Нужен капитальный ремонт а это все деньги стоит, которых нет.
Дед долго молчал, разглядывая трубку.
— Двадцать рублей наберётся. — И, не дожидаясь вопроса: — На похороны откладывал. Но раз тут такой дело то я передумал, пусть идут на лавку.
— Благородно.
— Не язви.
Двадцать рублей на самый минимум хватит. Нужно склянки покупать, этикетки, оборудование чуть получше. Травы я могу собирать с сада.
— Травы в саду остались, — сказал дед. — Запущенные, но в целом пойдет. Остальное в лесу наберём.
— Тогда так. Неделя чтобы сделать запас. Потом открываюсь.
— А если люди не пойдут?
— Если мы грамотно восстановим свою репутацию, то они пойдут. — Уверенный ты.
— Но сидеть без дела и ждать, что чудо случится, мы не можем.
Дед хмыкнул.
— А хребет? Про слезу забыл?
Я помолчал.
— Не забыл. Сначала на ноги встать. Нужны деньги, на команду и снаряжение.
— Вот деньги с продаж и на это и пойдут. Начнёшь зарабатывать — всё в поход откладывай. Года через два наберётся.
— Год это слишком много, я думаю что мы сможем все сделать быстрее.
Я промолчал. Только я не собираюсь ждать годы. Деньги заработать в этом мире не проблема.
— Вот и работай. — Дед снова взялся за трубку. — И ещё. Сидоров тебе теперь должен. Купцы — люди со связями. Если он по губернии разнесёт, кто его спас, то это нам очень сильно поможет. Сходи к нему через пару дней.
Я задумался. Дед был прав. Один благодарный влиятельный человек мог сделать больше, чем десятки случайных пациентов.
— Обязательно схожу. А сейчас мне надо поспать.
Я поднялся из-за стола. Спина ныла, ладони гудели после мокрой тряпки, которой я полдня возил по полкам.
— Дед. Спасибо, что поверил.
Он махнул рукой, не оборачиваясь.
— Иди уж.
Трубка у него в пальцах давно погасла, и он этого не замечал.
Наверху я упал на кровать не раздеваясь.
Неделя на ремонт. Потом запас эликсиров. Потом открытие. Дальше репутация, деньги, люди — и только после всего этого хребет. Пока я думал об этом глаза сами слиплись.
Проснулся я от стука.
Громкого и злого, в четыре руки, так что дверь внизу ходила ходуном.
— Травниковы! Откройте!
Я поднял голову. За стеклом стояла темнота, только небо над крышами начинало сереть.
— Срочно! Прошу!
Внизу уже скрипели половицы — дед встал раньше меня и шёл к двери. Я скатился с кровати, натянул рубаху и поплёлся следом.
— Кого носит в такую рань?! — рявкнул дед, отпирая.
На пороге стоял Сидоров.
Вчерашний герой площади, только теперь без цилиндра, в дорожном плаще и заляпанный грязью до самого колена.
— Простите. Знаю, что рано.
Рано, не то слово.
— Проходите уж.
Он вошёл, но садиться не стал.
— Вам опять плохо? — спросил я. Это единственная причина, которая объясняет, почему он так рано пришел.
— Мне? Мне хорошо. — Он мотнул головой. — Первый раз за три года хорошо. Я не за этим.
Дед подтолкнул к нему табурет. Сидоров сел на самый край, будто собирался вскочить обратно.
— Громов, — сказал он. — Фёдор Иванович. Компаньон мой. Общим делом заняты. Он зерно выращивает а, я продаю.
Он глотнул воздух.
— А у него сейчас пошел сильный неурожай.
— Насколько и ничего не помогает?
— Никак не растёт. Он уже в сё перепробовал. Купил новые семена. Попробовал удобрять навозом. Ничего не помогает уже второй месяц.
— Я людей лечу. А вот с землей не уверен, что справлюсь.
— Так вы же алхимик!
— Алхимик, да — согласился я. — Это разные вещи.
Сидоров подался вперёд и взял меня за запястье.
— Он мне не просто компаньон. Разорится — семью по миру пустит, за ним долги. Я думал, кого просить. А потом вспомнил вчерашнее. Меня же вы с того света подняли.
Я посмотрел на деда. Тот сидел с трубкой и разглядывал купца так, будто прикидывал его на вес
— И сколько вы платить готовы? — спросил дед
Сидоров не дрогнул.
— Пятьдесят сразу. И пятьдесят сверху, если урожай пойдёт.
Я не сразу нашёлся с ответом, не знал, вытяну ли я.
Простой эликсир уходил здесь по пять рублей. Сотня — это полгода работы за одно зелье.
— Я состав для земли никогда не делал. Может не выйти.
— Если так и будет, то я не буду иметь претензий.
Риск был на виду. Провалюсь — разговоры пойдут по всей губернии быстрее, чем я успею вернуться, а репутация у меня… Даже не хочу говорить о ней.
Зато сотня закрывала ремонт, сырьё и закупки разом.
А главное, мне было интересно. Зрение показывало суть растения. Значит, должно показать и то, что с этим растением делает земля.
— Далеко?
— Пять километров отсюда. Но на машине быстро доберёмся.
Дед пожал плечами.
— Дело твоё. Я бы сперва посмотрел, а браться уже после.
— Едем, — сказал я Сидорову.
— Посмотрю. Вдруг, если не смогу честно скажу и денег не возьму.
Он засуетился и полез благодарить.
— Потом. — Я поднялся.
— Дайте одеться.
Автомобиль оказался чёрным, с откидным верхом, блестящими фарами и гордой надписью на боку: «Ford Model T». Было слышно, как мотор тарахтел, выпуская клубы дыма. Такие же технологии в моем мире тоже были.
Ну, правда, с отставанием лет на сто, но в целом пойдёт. Ну, даже в этом и запахе бензина чувствовалось родное, кусочек привычного мира. Я сел на кожаное сиденье — оно было мягким. В общем, удобно. Сидоров устроился за рулём, дёрнул рычажок, и машина рванула вперёд. Только слишком резко. Я даже вцепился в поручень так, что костяшки побелели.
— Удобная штука! — крикнул Сидоров, перекрывая рёв мотора. — Из Самары пригнал! Дорого, но окупается! За день могу объехать три деревни!
Мы выехали из города, покатили по просёлку. Поля тянулись по обе стороны — где-то зелёные, где-то уже золотистые от созревающей пшеницы.
Через двадцать минут свернули к большому хозяйству. Где стоял большой деревянный дом, амбар, конюшня. За ними — поля, уходящие к горизонту.
Машина остановилась у ворот. Мотор заглох.
— Вот мы и приехали, — сказал Сидоров.
Из дома вышел мужчина лет пятидесяти. В нем безошибочно угадывался фермер. Простая холщовая рубаха, обветренное, загорелое лицо — все говорило о том, что он много времени проводит в поле.
— Егор Петрович, — кивнул он Сидорову. Потом посмотрел на меня с недоверием. — А это кто?
— Ярило Травников. Алхимик. Он меня вчера спас.
— Алхимик? И что он с землёй сделает? Зелье нальёт — и всё вырастет? Да и слышал, про Травниковых, они же прокляты.
— Федор, ты же знаешь, что я не дурак, — спокойно сказал Сидоров. — Этот человек вернул меня с того света. Мёртвого поднял. Что ему твоя земля?
Громов помолчал, потирая затылок.
— Слышал я эту историю. Весь город только об этом и трещит. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты правда Сидорова вылечил?
— Да, — коротко ответил я
— И как? Магией?
— Эликсиром. С магией
Громов вздохнул тяжело.
— Ладно. Я согласен. Всё равно терять больше нечего. Если осенью урожая не будет — разорюсь окончательно. Придётся продавать землю и идти в батраки.
Он махнул рукой.
— Пойдёмте, покажу.
Мы прошли через двор к полям.
Громов шёл впереди и молчал. Всю дорогу он был угрюмом не верил он в меня, и не особо это скрывал. Зато Сидоров держался рядом и поглядывал так, будто я уже пообещал ему урожай.
Поле открылось за поворотом тропы.
Тут и без магического зрения всё было понятно. Поле должно быть золотистым, высоким, покрытым колосками.
А это выглядело как насмешка. Стебли были тонкими, очень чахлыми едва достигая высотку по колену. Колосья оказались мелкими и пустыми.
— Господи, — пробормотал Сидоров. — Это же катастрофа.
— Вот так третий год. — Громов даже головы не повернул. — Раньше с этого поля двести Килограмм зерна брал. В прошлом году половины нормы не вышло. В этом, боюсь, и того не соберу.
Удобрениями тут не поможешь. Хоть весь навоз губернии свези.
Я сфокусировался и включил зрение.
Мир размылся по краям, краски выцвели, и передо мной открылась картина.
Я знал, как выглядит живая земля. Там светятся зелёные нити корней, золотистое свечение по краю поля, потоки, идущие снизу вверх. А здесь была серая муть. И всё. Я такого не видел в жизни. Будем разбираться.
Я поднялся, отряхнул колени и рассказал им, что вижу. Без подробностей — только то, что земля не мертва, а обесточена, и что её можно запустить
— Восстановлю магический баланс почвы. Верну способность накапливать энергию и отдавать её корням. — Я кивнул на поле. — Это перезапуск. Дальше цикл замкнётся сам и будет работать без меня.
— Я же говорил! — Сидоров хлопнул в ладоши. — Гений!
Громов на него даже не посмотрел. Стоял и разглядывал свои плешины.
— И за это сто рублей?
Я прикинул. Ингредиенты копеечные: лесной перегной, зола, родниковая вода. А вот работы — на несколько суток без сна, с постоянным контролем зрением.
— Сто пятьдесят.
Громов побледнел.
— Сто пятьдесят? Это почти весь мой запас.
— Эликсир сложный. Варить его я буду не один день, и всё это время у меня не будет ни лавки, ни других заказов. — Я пожал плечами. — Можете поискать дешевле. Только искать вам не у кого.
Сидоров засуетился, переводя взгляд с меня на компаньона и обратно, — он явно рассчитывал на другую цифру.
— Фёдор. — Он положил Громову руку на плечо. — Если он землю оживит, ты за один урожай десять раз эти деньги вернёшь.
Фермер тяжело вздохнул.
— Ладно. Делай. Всё равно выбора нет.
Мы попрощались и я вернулся в свою лабораторию. Следующие три дня я провёл в лаборатории.
Я варил, экспериментировал, проверял каждый шаг магическим зрением. Полностью доверять ощущениям, пока-что не могу. Магическое ядро у меня с дефектом, и это давало о себе знать.
Основа для зелья составил лесной перегной: опавшие листья, перепревшая кора, мох. В них ещё теплилась жизненная энергия. К этим ингредиентам добавил золу — она давала минералы и правильную структуру, чтобы смесь держала. Но главное я вплетал магию.
Направлял потоки так, чтобы получился нужный эффект. Земля дает растениям силу, растения живут, потом возвращают энергию земле. Вот такой цикл. Вечная батарейка, которая будет работать многие года. Дед, зашел и посмотрел.
— Зелье для земли, — наконец пробормотал он. — Никто такого не делал.
— Значит, буду первым.
На третий день зелье было готово.
Густая тёмно-коричневая жижа, пахнущая перегноем, лесом и чем-то ещё, чему я не подобрал названия. Внутри клубились зелёные и золотые нити, сплетаясь, расходясь и снова сходясь. Они были живыми, значит я все правильно сделал.
— Готово.
Дед взял бутыль, поднёс к лампе, покрутил.
— Точно уверен, что сработает?
— На все сто. Да и поздно сомневаться — Сидоров приедет на рассвете.
— Ну-ну. Смотри, чтобы эта твоя уверенность боком не вышла.
Он поставил бутыль на стол, махнул рукой и ушёл спать.
…
Сидоров приехал, когда только начало сереть.
— Громов ждёт! Поехали!
Я взял бутыль, и через двадцать минут мы стояли на краю того самого поля.
Громов ждал нас, мрачным и напряжённый. А рядом с ним стояли еще трое мужиков — соседи-фермеры. У всех них был вид скептический, но в глазах читалась любопытство вдруг каким-то, чудом сработает.
— Слыхали, чего ты тут делать собрался, — буркнул один. — Решили поглядеть.
Скептицизма на лицах хватало. Но мне было все равно, пускай сомневаются. Словами тут сложно доказать.
Я молча кивнул и вытащил пробку.
Запах земли и леса вырвался наружу, заставив ближайшего мужчину сморщиться. Я выплеснул всё содержимое на сухую почву одним быстрым движением, не растягивая по времени.
Жидкость впиталась мгновенно, будто её и не было.
Нужно включить зрения, чтобы понять сработало зрение вообще.
Зелёные нити от зелья проникали вглубь земли и впитались в корни. Прежняя серость земли расходилась от места пролива кругами, и земля начинала гореть медленно, точно. Значит, процесс пошёл
Пошло.
— Ничего не происходит, — буркнул тот же мужик через минуту и скрестил руки. — Как и думали
— Подождите.
Ждали минут десять.
Соседи уже начали переглядываться и ухмыляться. Один открыл рот, чтобы сказать что-то умное. Мол мы так и знали.
Рядом ближний стебель дрогнул, он позеленел прямо на глазах, а за ним еще второй, и так следующий. Волна пошла. Стебли поднимались и толстели, листья расправлялись, колосья набухали прямо на ходу.
Мужик так и не закрыл рот.
На глазах.
А я видел — энергия земли вливалась в растения. Кормила. Исцеляла.
Через полчаса поле преобразилось. Стебли высокие, крепкие. Колосья полные, золотистые.
Громов упал на колени. Схватил горсть земли. Тёмной, влажной, живой. Получается это как раз первый, урожай.
— Чудо… — прохрипел он. — Спасибо. Ты спас меня. Мою семью. Мою землю. Но есть одна проблема, а вдруг это временный эффект?
— Вы попробуете посадить урожай, если не будет эффекта. Тогда, и как договаривались верну деньги. Ну и да, будет расти как прежде, это был эффект, из-того земля восстановилась.
— Если что понадобится — обращайся. Но знай, у нас тут не принято, бросать слова на ветер. Да, Сидоров, будешь свидетелем.
Купец, лишь молча кивнул.
— Ну, что, же мы договаривались, что остальная часть будет после первого урожая. Как видите урожай есть.
Они переглянулись. Фермер, молча достал кошель, отсчитал сто рублей. Остальная часть мне дал купец в начали
Громов крепко пожал мне руку и ушёл к своим соседям — те уже обступили его, засыпая вопросами.
Я повернулся к Сидорову.
— Поехали обратно.
— С удовольствием, — он уже поворачивал рукоятку стартёра. — Кстати, ты сегодня ел?
Я задумался. Утром — кусок хлеба. Вчера вечером — миска каши. До этого — не помню.
— Нет, — признался я.
— Вот именно, — Сидоров покачал головой. — Ты три дня не вылезал из лаборатории. Выглядишь как привидение. Бледный, худой. Поехали, я знаю одно место.
Место оказалось трактиром на главной улице с громким названием «Купеческий дворъ» и запахом свежего хлеба, тушёного мяса и чего-то пряного, от которого сразу сводило желудок.
Мы вошли. Сидоров, не глядя в меню, заказал на двоих.
— Так вот тут собирается все купцы? — спросил я, оглядывая зал. — Каждую неделю обедаю, — кивнул Сидоров. — Лучшая столовая в городе.
Про лучшую столовую не знаю, но еду быстро принесли. Наваристый борщ со сметаной, жареная свинина с гречей, целая корзина чёрного хлеба и квас в запотевшем кувшине.
Я съел первую ложку борща и закрыл глаза. Если бы меня сейчас спросили, что такое счастье, я бы просто показал на эту тарелку. Горячий жирный борщ после трёх дней сухарей и холодного чая — что может быть лучше?
— Живой? — усмехнулся Сидоров.
— Почти, — пробурчал я с набитым ртом.
— Теперь после такой еды точно, буду.
Мы ели молча, пока тарелки не стали пустыми.
— Слушай, Ярило, — произнёс он серьёзно.
— Хочу сказать кое‑что. Ты сделал для меня невозможное — дважды. Сначала жизнь спас, потом Громову помог, а он мой партнёр, я ему доверяю. Он помолчал, будто подбирая слова, а потом продолжил
— Хочу помочь в ответ. В знак благодарности. Скажи, что тебе нужно?
Я прожевал кусок свинины, на секунду задумался и от
— Связи. И репутация. Если ты начнёшь рассказывать людям о том, как мы тебе помогли. Это поможет, быстрее восстановить нашу репутацию.
Сидоров кивнул.
— Уже рассказываю. Весь купеческий клуб знает. — Он потянулся за квасом. — Ну ты же понимаешь, то что ваша репутация о проклятых зелья, долго весить.
— Понимаю. Пока хватит. Остальное заработаю сам.
— Упрямый, — усмехнулся он. — Весь в отца. Слышал о нём.
Я не ответил. Ел. Смотрел в тарелку. Мы допили квас. Сидоров расплатился раньше, чем я успел достать деньги.
— Не спорь, — отмахнулся он. — Завтра у тебя открытие нужны силы.
Домой я вернулся вечером.
Дед сидел у камина с книгой. Гавриил дремал на лавке.
— Ну? — спросил дед, не отрываясь от книги.
— Земля ожила. Громов доволен. Сидоров накормил.
— Хорошо. — Дед не стал спрашивать подробности. — Тогда и я готов.
Он похлопал себя по боку — там, где висел нож.
— Надеюсь, не понадобится, — добавил я.
— Надежда — дело хорошее, — буркнул дед. — Но нож при себе держи всегда
К лавке мы добрались первыми. Рассвет только-только начинал
Я открыл дверь ключом. В воздухе витал запах затхлости и пыли — уборка была вчера, но полностью освежить помещение не удалось.
Ну что-же за работу. Гавриил подметал. Дед протирал прилавок тряпкой. Я расставлял эликсиры.
Тонизирующие с золотистым оттенком, а успокоительные с зелёным… От кашля — тёмно-коричневые.
Прозрачные с мятным оттенком снимают головную боль. Красноватые помогают суставам. Синие, густые — для хорошего сна.
Все со свежими этикетками, подписанными аккуратным почерком Гавриила. У него, как выяснилось, единственного в доме был приличный почерк.
Ряды склянок выстроились на полках ровно, как солдаты на смотре. Красиво. Профессионально. Впервые за три года лавка выглядела как лавка, а не как склеп.
Потом я взял лист бумаги и вывел крупными жирными буквами:
«ЭЛИКСИРЫ ТРАВНИКОВЫХ. СЕГОДНЯ — БЕСПЛАТНО. НЕ ПОМОЖЕТ — НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН. ПОМОЖЕТ — ЗАВТРА ПРИНЕСЁШЬ ДЕНЬГИ».
Я прибил объявление над дверью, чтобы его было видно с другого конца площади.
Прибил над дверью большим гвоздём. Чтобы видно было с другого конца площадию
Гавриил смотрел на объявление с ужасом.
— Бесплатно? Все эликсиры?
— Все.
— Но мы же три дня работали. Все запасы вложили. А если не вернут?
— Вернут. Большинство.
— Откуда вы знаете?
— Людям неудобно будет, если эликсиры действительно будут рабочичими… — Я спустился со стремянки.
Гавриил открыл рот, чтобы возразить, и закрыл обратно.
— У нас есть всего сто пятьдесят рублей, — добавил я. — Это подушка. А реклама всегда стоит дороже товара, который рекламируешь. Один довольный клиент расскажет десятерым, те — ещё десятерым. Дешевле любой газеты.
Он не понял, но кивнул, привыкнув доверять.
Дед усмехнулся, вытирая руки тряпкой.
— Рискованно. Но умно. Не боишься совсем без выручки остаться?
— Кто не рискует, тот сидит без штанов.
Народ подтягивался постепенно. Подходили, читали объявление, переговаривались вполголоса.
— Бесплатно? Шутка, что ли?
— Травниковы они же проклятые.
— Слышал, молодой Сидорова с того света поднял.
— Да сказки. Повезло один раз.
— А вдруг нет? Бесплатно же — чего терять.
Некоторые крестились и показывали пальцем. Но уходить никто не уходил.
Очередь увеличивалась. К открытию собралось уже десять или больше человек.
Я посмотрел на деда. Он кивнул, показывая готовность, и я открыл дверь.
— Доброе утро! — Я вышел на крыльцо, чтобы слышали кто стоял сзади. — Лавка Травниковых открыта. Заходите по одному, рассказываете, что беспокоит, получаете эликсир.
— Бесплатно. А завтра сами решите, платить или нет.
Толпа загудела и зашевелилась. Люди переглядывались, кто-то из задних рядов хмыкнул в голос.
— А если не поможет? Или мы все потравимся?
Вопрос повис в воздухе, и я понял, что именно его тут ждали с самого начала.
Я повернулся прямо на голос и нашёл глазами того, кто крикнул, чтобы каждый видел: я не отвожу взгляд и не прячусь за спинами.
— Не поможет — ничего не должны. А если кто отравится, отвечать буду лично я. И вы прекрасно понимаете, чем это для меня кончится. Один раз нашей семье уже простили. Второй раз инспекция не простит и лавку закроет навсегда.
Толпа одобрительно загудела. До конца мне не поверили, но напряжение спало.
— А если поможет, но денег мы не принесём? — спросили уже тише, будто стесняясь собственного вопроса.
— Но совесть потом будет грызть. А это, поверьте, похуже любой платы.
Кто-то хмыкнул, кто-то одобрительно закивал. Похоже, такой ответ им понравился больше, чем угрозы
Первым решился молодой парень. Он отделился от толпы и шагнул вперёд с вызовом, будто хотел показать и себе, и всем остальным, что не боится ни проклятия, ни меня.
— Я попробую. Посмотрим, что вы за чудотворец такой.
Он вошёл в лавку, огляделся, сел на лавку напротив прилавка и выпрямил спину, как человек, которого привели на допрос.
Я опустился на табурет напротив него, не торопясь, чтобы он успел привыкнуть к обстановке.
— Что беспокоит?
— Голова. — Парень поморщился, будто ему стало хуже от одного слова. — Каждый день болит. С утра до ночи. Спать не даёт.
Я кивнул ему и активировал магическое зрение.
Мир вокруг качнулся и потерял краски, зато проступило то, что скрыто под кожей: потоки энергии, узлы напряжения и тёмные сгустки усталости, осевшие в мышцах.
Никакой страшной болезни у него не было. Шея и плечи оказались забиты намертво, мышцы держали спазм, а спазм пережимал сосуды. Оттого голова и не отпускала ни на минуту.
— Сейчас подберём.
Я поднялся, снял с верхней полки склянку с мятой и лавандой и поставил её на прилавок перед парнем. Мягкое средство, снимает напряжение и не глушит организм.
— Это уберёт спазм. По чайной ложке утром. За два дня пройдёт совсем. Первую можете принять прямо здесь.
Парень повертел склянку в руках, словно пытаясь понять, не яд ли это. Затем поднёс её к носу и осторожно вдохнул.
— А стоит сколько?
Вызова в голосе уже не было.
— Поможет — завтра принесёшь десять рублей.
— Десять?! — Он вскинулся. — Да это грабёж!
— У Мякишевых такое же пятнадцать. — Я не повысил голоса. — У меня десять. А не поможет — вообще ничего.
Парень помолчал, прикидывая.
— А у знахарки Марфы за копейки.
— И помогло?
Он скривился.
— Нет.
— Вот. Моё поможет. Проверь сам.
Он хмыкнул, но склянку сунул в карман и пошёл к двери.
— Посмотрим, — бросил через плечо.
Я уже не смотрел ему вслед. Следующий.
Дед стоял у двери и пропускал по одному. Гавриил носился с полки к прилавку, таскал склянки, записывал имена. Я работал без остановки: диагноз, эликсир, объяснение, следующий. Зрение начинало садиться. Виски давило всё ощутимее.
А народ шёл недоверчивый, вопросы сыпались один за другим.
— Чего так дёшево? Зелья плохие, поди?
— Нет, дело не в этом. Мы варим по семейным рецептам, поэтому у нас дешевле выходит. А у Мякишевых им надо содержать сотрудников, платить больше налогов.
— А вдруг не поможет?
— Тогда не платите. Я же сказал все по честному.
Вопросы не прекращались. Колкие, недоверчивые, провокационные.
— А у вас есть лицензия на торговлю?
— Есть. Родовая. Ещё дед мой получал.
— А вы точно умеете? Может, вы шарлатан?
— Проверьте. Выпейте зелье. Завтра расскажете.
— А если я умру от вашего зелья?
— Не умрёте. Гарантирую.
Но я отвечал спокойно, без раздражения. Понимал люди боятся, потерять деньги. Средний рабочий получает триста рублей в месяц — это десять рублей в день. Десять рублей за простой эликсир это половина дневного заработка. Серьёзно. Я понимал людей, плюс мой жизненный опыт подсказывал, что деньги не тратиться только на лекарст
У Мякишевых эликсиры шли по пятнадцать-двадцать рублей — это чистый грабеж. Я давал людям шанс вылечиться качественно и почти за даром. К полудню я принял около пятнадцати человек. Эликсиры таяли, но народ, напротив, еще прибывал. Слухи они быстро расходятся по этому маленькому городу. Очередь росла. Я продолжал работать почти вполсилы.
Силы потихоньку начали сдавать, магическое зрение пульсировало, мигало. Но держалось. Ближе к ночи я уже принял около двадцати человек.
Остались последние, самые сложные пациенты. — Если завтра все принесут, — прошептал он мне на ухо. Будет сто двадцать три рубля! Деньги это конечно хорошо, но на первом месте я ставлю репутацию и качество товара. Без этого ничего не будет.
Но тут, дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель, и в лавку ввалился мужик. Заполнив собой всё пространство. Казалось, даже воздух стал плотнее. Огромный. Под два метра ростом.
— ГДЕ ЭТОТ АЛХИМИК?! — рявкнул он так, что в лавке зазвенело стекло.
Очередь испуганно шарахнулась. Женщины прижали детей к себе. Мужики отступили.
Дед у двери выпрямился. Я остался сидеть за прилавком. Спокойно посмотрел на здоровяка.
— Я здесь.
Мужик навис надо мной через прилавок, загородив собой свет. Плечи, обтянутые кофтой с закатанными рукавами, казались шире дверного проёма. Груда мышц, вырубленная из гранита.
Если, он думает, что меня его мышцы напугает. То, он не понял с кем связался.
— ТЫ МНЕ ВЧЕРА ЗЕЛЬЕ ПРОДАЛ! — он ткнул толстым пальцем мне в грудь, чуть не проломив рёбра. — ОТ ЖЕЛУДКА! НЕ ПОМОГЛО! ВСЮ НОЧЬ МЕНЯ СКРУТИЛО! ДУМАЛ, СДОХНУ
— Вчера я ничего не продавал, — ровно ответил я, не меняя выражения лица. — Лавка была закрыта весь день. Можете у соседей спросить.
— НЕ ВРИ! ТВОЯ ЛАВКА — ТВОЁ ЗЕЛЬЕ!
— Возможно, вы купили у Мякишевых, — предположил я. — Их лавка за углом. Вывеска похожая — тоже зелёная.
Мужик побагровел ещё сильнее.
— НЕ УМНИЧАЙ, ЩЕНОК! ДЕНЬГИ ВЕРНИ, ИЛИ МОРДУ НАБЬЮ ПРЯМО ТУТ!
Народ в лавке замер разом — кто-то так и остался стоять с монетой в протянутой руке. Гавриил вжался за стеллаж, а дед молча положил ладонь на ножны, и я понял, что если не вмешаюсь сейчас, то через секунду будет поздно.
Я мотнул головой.
— Стой, дед.
Не хватало мне тут ещё поножовщины в первый рабочий день. Сам разберусь.
Со скамьи я поднялся не спеша, чтобы выиграть себе лишнюю секунду и рассмотреть гостя как следует. Здоровяк стоял в двух шагах и нервно ждал. По его виду было видно, что он хочет меня убить и он легко сможет это сделать.
Сто с лишним килограмм, под два метра росту, плечи такие, что рубаха на них не сходится, а расходится по швам. Главное — кулаки сбитые костяшки, они разбиты в драках. Видимо меня это должно волновать.
Я встал напротив — так, чтобы между нами оставался ровно шаг. Показать, что я его не боюсь.
— Значит, так, — сказал я негромко, но с расчётом, чтобы слышала вся лавка. — Слушай и вникай. Первое: я тебе ничего не продавал. Вчера лавка стояла закрытая с утра до вечера, спроси хоть у кого.
Из очереди тут же отозвались — охотно, как отзываются люди, которым не терпится поучаствовать в чужой ссоре без всякого риска:
— Точно! Я мимо проходил — доски на дверях. Даже захочешь, не войдёшь.
Здоровяк дёрнул щекой, но промолчал, и я, не давая ему собраться с мыслями, продолжил:
— Второе. Купил у Мякишевых — к ним и иди.
Здоровяк побагровел от такой наглости, сжал кулаки и шагнул вперед, нависая надо мной скалой. Видимо, думал, что меня это испугает.
— ДА ПОШЁЛ ТЫ! — рявкнул он так, сидевших ближе к выходу люди вздрогнули.
— И третье, — я выдержал паузу, глядя ему в глаза. — Ещё раз ткнёшь в меня пальцем — очень сильно пожалеешь.
Он замер на секунду, переваривая услышанное, а потом громко и истерично захохотал с издевкой… Обернулся к своим, потом перевел взгляд на толпу, мол видали этого доходягу?
— Это мне угрожаешь?! — Он аж закашлялся от смеха, тыча в меня пальцем. — ТЫ ДОХЛЯК ДА Я ТЕБЯ ОДНОЙ РУКОЙ СЛОМАЮ.
Я не стал дослушивать эту тираду. Не было ни желания, ни времени. Рука сама нырнула в карман и нащупала склянку, которую я предусмотрительно засунул туда утром. Зубами выдернул пробку, запрокинул голову и опрокинул содержимое в рот — горькое, обжигающее, с привкусом полыни.
Знал ведь, что просто не будет, эта мысль крутилась в голове еще с утра, когда я положил туда стекляшку. Эликсир силы, вот мой сюрприз. Жидкость ударило мгновенно огнем по горлу, будто в грудь плеснули расплавленным металлом, а потом горячей волной прокатился по мышцам. Сила плеснулась во всем теле. Я физически чувствовал, что напряглись связки, как наполнились энергией мышцы.
Здоровяк всё ещё ржал, для него сама мысль, что я посмею противостоять, была невероятно смешной. Он замахнулся для удара размашисто, по пьяной дуге. Его кулак был огромным, если попадёт, то считать можно, что меня ударили гирей. Я шагнул влево, спокойно, без суеты. Под воздействием этого эликсира я видел его удары в замедленном темпе. Поэтому его кулак просвистел мимо в сантиметре от моего уха и врезался в прилавок. Доска жалобно хрустнула и треснула пополам…
— Что, дохляк? — здоровяк всё ещё ухмылялся, выдергивая руку из щепок. — Думаешь, твои эликсиры…
Договорить я ему не дал.
Перехватил запястье обеими ладонями и сжал так, что пальцы ушли в предплечье сквозь грубую ткань рубахи.
— АЙ! Пусти!
Он дёрнулся — и я потянул его руку выше. Ровно настолько, чтобы он сам почувствовал, где заканчивается сустав.
Он замер.
В лавке стало тихо. Настолько, что я слышал только его дыхание — короткое, через зубы.
— Всё, тихо, — сказал я ему в ухо. Спокойно, без нажима. — Дыши ровно. Дёрнешься — сломаю. Это не угроза, это механика.
Для верности я добавил в лицо злости. Пусть думает, что попал к сумасшедшему: из шока люди выходят медленно, а мне нужны были эти несколько секунд.
— ПУСТИ, — прохрипел он.
— Отпущу. Сначала послушай.
Толпа за спиной не шевелилась. Такое зрелище грех пропустить — половина площади уже стояла в дверях и глазела, забыв, зачем пришла.
Я понизил голос — только для него:
— У тебя желчный. Скорее всего, камни. Поэтому и скрутило после жирного. Что ел вчера?
Пауза. Хрип.
Он таращился на меня секунды две, будто проверял, серьёзно я или издеваюсь.
— …Сало. С водкой.
— Вот твой желчный и не выдержал.
Молчание. Ещё пауза. Потом хриплый шёпот. Потом он кивнул в знак согласия.
— Приходи завтра, — я чуть ослабил хват. — Трезвый. Я дам тебе настоящее зелье для желчного, которой работает. Растворит камни за месяц. Цена — семь рублей. У Мякишевых наверняка больше. Договорились?
Клиент есть клиент. Даже такой. В моём положении особо не приходится выбирать. Любой проданный эликсир поможет восстановить репутацию. Я чуть ослабил хватку, но не отпустил, пусть ещё пару секунд постоит, уткнувшись в прилавок, для профилактики. Долгая пауза опять повисла в воздухе. Он, видимо, еще не до конца осознавал, что сейчас происходит. Ну ничего. В следующий раз пускай думает, прежде чем лезть на меня с кулаками. Пусть эта минута для него станет уроком.
— …Договорились.
— Хорошо. Извинись перед посетителями, за такой поведение.
— Извиняюсь, — пробормотал он.
Я его быстро отпустил. Мужик распрямился, потирая плечо. Покрутил рукой — проверяя. Работает. Оглянулся на толпу. Та смотрела молча. Он кашлянул. Посмотрел куда-то в сторону, на пустую полку.
— Ну… извините. Вспылил. Завтра приду.
Он пригнулся в дверях, хотя дверной косяк был ему по макушку. На мгновение в лавке воцарилась тишина. Затем наступила вторая секунда. И вдруг все вокруг разразилось смехом.
— Видали?! — надрывался дед в углу. — Васька Кузнецов! Самый здоровый мужик в округе! А его тут как мальчишку!
Я сел обратно за прилавок и одёрнул рубаху. Будто ничего и не было. Так и должно выглядеть.
— Следующий.
Дед протолкался ко мне и наклонился через прилавок.
— Эликсир силы? — спросил он тихо.
— Угу.
— Умно. — Он усмехнулся в бороду. — Но побочка будет.
— Знаю. Потерплю.
Он кивнул и ушёл обратно к двери, а я взялся за очередь.
Эликсир ещё держал. Мышцы гудели, картинка перед глазами медленно двигалась
жить в таком режиме тяжело. Когда все видишь так на постоянной основе. Ну через пару минут побочка уйдет.
Час, от силы полтора. Потом всё это схлопнется, и накроет так, что до дома меня понесёт Гавриил.
Ну ничего. Дотерплю.
Главное — сегодня вся площадь увидела, что Травниковых лучше не трогать.
…
Савелий Кузьмич Мякишев. Частная контора. День спустя.
Савелий Кузьмич сидел в своём кабинете на втором этаже главного офиса торгового дома. В этом месте большое окно выходило на площадь. Оценивая собственной могущество.
Империя эликсиров, построенная за двадцать лет. И вот теперь какой-то щенок Травников решил её пошатнуть.
Савелий потёр переносицу. Голова раскалывалась после вчерашнего — слишком много коньяку выпил, празднуя очередной выгодный контракт с самарским губернатором.
А утром пришли плохие новости. Он позвонил в колокольчик. В дверь вошёл Фёдор — его племянник, управляющий местной лавкой.
Он надеялся что это бредовые слухи. Как Травниковы могут сварить эликсиры, если у них давно нету силы.
— Ну? — коротко бросил Савелий. — Докладывай.
Фёдор нервно переминался с ноги на ногу. Бледный. Вспотевший.
— Дядя… там… это…
— Короче, Фёдор. У меня времени нет.
Племянник сглотнул.
— Травниковы вчера открылись. Народу было очень много. Раздавали эликсиры бесплатно.
Савелий хмыкнул в бороду.
— Бесплатно? Дурак мальчишка, через неделю разорется.
— Не совсем бесплатно, — поправил Фёдор. — Там было одно условие. Зелья поможет, то завтра надо принести деньги, а если нет, то ничего не платишь
Савелий помолчал. Такое условие он бы и сам придумал, лет тридцать назад.
— Умно. Но рискованно. Половина не вернётся.
— Дядя… — Фёдор облизнул губы и почему-то посмотрел на дверь. — Наши люди тоже ходили. Проверяли, как вы велели.
— И?
— Работает.
Савелий поставил чашку на стол. Аккуратно, чтобы не звякнула.
— Что «работает»?
— Эликсиры. Причем, все нельзя сказать, мол, смотреть повезло дураку.
Он поднялся и отошёл к окну. Внизу, на площади, к лавке Травниковых тянулась очередь — и хвост её уходил за угол собора, туда, где Савелий его уже не видел.
— Подробнее.
Фёдор зашуршал блокнотом. Страницы у него в руках подрагивали.
— Отправили пятерых. Проверенных людей они взяли эликсиры, выпили и всё записали. — Он перелистнул. — Петров, от головной боли. Прошло за два часа, полностью. Говорит, впервые за год голова не болит. Марья Ивановна — суставы. Выпила вечером, утром встала без боли. Колени, говорит, как новые.
Савелий заложил руки за спину и сжал кулаки так, чтобы племянник этого не видел.
— Дальше.
— И ещё случай. Васька Кузнецов, здоровее в округе никого нет. Полез на Травникова с кулаками. — Фёдор сглотнул. — Тот его одной рукой уложил. При всех. Перед этим что-то выпил из склянки и стал слишком быстрым
— Эликсир силы, — пробормотал Савелий. — Значит, он и такое варить умеет.
Фёдор кивнул.
— Но это ещё не всё. Травников ему диагноз поставил. На глазок. Сказал — у тебя желчный пузырь, камни, от жирного скручивает. Григорий подтвердил — точно так и есть. Доктора в прошлом году то же самое говорили.
Савелий медленно вернулся к столу. Опустился в кресло.
— То есть, этот щенок не просто варит эликсиры. Он ещё и диагностирует. Без обследования.
— Похоже на то.
Савелий барабанил пальцами по столу. Думал. Лихорадочно.
«Травниковы. Проклятый род. Три года они были мертвы. Никакой конкуренции. Мы захватили весь рынок. А теперь…» А теперь мальчишка воскрес. И начал наступать
— Какие у него цены? — спросил Савелий.
— В три-четыре раза ниже наших.
— Что?!
— От трёх до семи рублей. У нас — от пятнадцати до двадцати пят
Савелий резко встал, опрокинув стул.
— Сволочь! Это же убийственные цены! На них не заработаешь!
— Заработает, — тихо возразил Фёдор. — У него нет наших расходов. Нет сети лавок по всей губернии. Нет армии продавцов. Нет аренды, взяток, откатов. Только он, его дед и слуга. Всё варит сам. Себестоимость — копейки. А продаёт в три раза дороже себестоимости. Чистая прибыль.
Савелий медленно поднял стул. Сел обратно.
«Он прав. Мальчишка нашёл идеальную модель. Низкие расходы. Высокое качество. Доступные цены. Это катастрофа».
— Сколько народу к нему пришло?
— Вчера — около тридцати человек. Сегодня утром я проходил мимо — очередь уже была.
Савелий побледнел.
— Тридцать человек. Допустим, половина вернётся с деньгами. Ну если Травниковы, восстановит свою репутацию, то нам конец.
Фёдор молчал.
— А если очередь не уменьшится? Если будет расти? — Савелий смотрел в стену. —
— Сарафанное радио разнесёт по всей округе, что с Травниковых сняли проклятие.
— Тогда… — Фёдор не договорил.
— Тогда через полгода он заберёт половину рынка. А наши эликсиры перестанут брать вовсе — зачем, если рядом лечат по-настоящему и за дешево.
Фёдор молчал. Возразить было нечего.
Савелий подошёл к сейфу, открыл и вытащил толстую папку.
— Контракты с губернатором, купеческой гильдией и больницами — он резко бросил папку на стол, где она с глухим звуком ударилась о поверхность. — Всё держалось, потому-что только они могут доставлять такие объемы
— А если появится второй…
— Не второй. Лучший. — Савелий придавил папку ладонью. — Это разные вещи.
Фёдор осторожно кашлянул.
— Что будем делать?
Савелий не ответил сразу. Стоял у окна и смотрел на лавку внизу — долго, пока не досчитал про себя до чего-то своего.
— Сначала по-хорошему. Поеду к нему сам, предложу сделку. Пусть работает на нас. Главным алхимиком, хорошее жалованье, никаких рисков. Все довольны.
— А если откажется?
— Тогда иначе. — Савелий повернулся, и Фёдор невольно сделал полшага назад. — У меня есть знакомства в управе и гильдии. Мы устроим проверку. Если найдут нарушения, лицензию аннулируют, а лавку закроют.
— У них родовая лицензия, дядя. Её просто так не отменишь.
— Любую бумагу можно оспорить, если есть деньги и связи. У меня есть и то и другое.
Фёдор кивнул. Спорить с этим было бесполезно, да и незачем.
— Когда поедете?
— Сегодня. Как закроется — поговорю с ним с глазу на глаз. — Савелий вернулся к столу и налил себе коньяку из графина. — А ты пока следи, вдруг он что-то учудит, то сразу вызывай охрану.
— Слушаюсь.
Дверь за племянником закрылась, и Савелий остался один. Допил. Налил ещё. Из окна была видна лавка Травниковых. Очередь у дверей так и не рассосалась.
Двадцать лет он выстраивал свою империю. Взятки, связи, контракты и тайные встречи в нужных кабинетах были его инструментами. Он устранил десятки конкурентов и разорил столько мелких торговцев, что счет потерял. И теперь мальчишка из вымершего рода решил его подвинуть.
Савелий усмехнулся. Посмотрим, сколько ты продержишься.
…
Утро началось с солнечного луча, который пробивался сквозь щель в занавесках и бил прямо в лицо.
Я встал с кровати и потянулся, чувствуя, как ноют мышцы и кружится голова, вчерашний эликсир давал о себе знать. Боль была терпимая, я думал, будет хуже. Протёр пыльное стекло рукавом и замер, глядя на своё отражение.
Я всё ещё не мог привыкнуть к своему новому облику. На меня смотрел парень лет двадцати — такой возраст был указан в документах. Высокий, около двух метров, худощавый, но с хорошо развитой мускулатурой. Тёмные, слегка вьющиеся волосы до плеч и зелёные глаза.
Лицо было довольно привлекательным. Из тех, на которые девушки смотрят чуть дольше обычного. Ярило Травников. Имя казалось чужим, но почему-то уже стало своим.
Тело было молодым, сильным и здоровым, если не считать проклятия. Хотя я уже научился жить с ним. Магическое зрение, которое я получил, помогало во многом.
Я провёл рукой по подбородку, чувствуя щетину. Пора бриться. Спустившись вниз, я увидел деда, сидящего за столом с чашкой чая и ломтём чёрного хлеба.
— Доброе утро, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Доброе, — я сел напротив, налил себе чай.
— Как себя чувствуешь?
— Побочка есть. Но терпимо.
Дед кивнул.
— Сегодня в лавку пойдёшь?
— Конечно. Сегодня люди должны прийти платить. Если придут.
— Придут, — уверенно сказал дед. — Ты их вылечил. Они честные. Большинство, во всяком случае.
Я отпил чай. Вкус у него был крепкий, с травами. Дед умел заваривать — старая привычка алхимика.
— Дед, — сказал я. — Сегодня, возможно, будут неприятности.
Он поднял бровь
— Какие?
— Мякишевы. Вчера мы отбили у них клиентов. Причем так серьёзно отбили. Они не будут сидеть сложа руки. Пришлют кого-нибудь. Или сами придут.
Дед хмыкнул.
— И что ты будешь делать?
— Посмотрю, что предложат. Если разумное предложение — выслушаю. Если угрозы — пошлю.
— Смело, — усмехнулся дед. — Но опасно. Мякишевы — люди влиятельные. Связи у них по всей губернии.
— Знаю. Но отступать некуда. Либо мы их ломаем, либо они нас.
Дед помолчал. Потом кивнул.
— Правильно мыслишь. Ладно. Пойдём вместе. Подстрахую.
— Спасибо.
Мы допили чай. Встали.
Дорога до лавки заняла как обычно. Город просыпался — лавочники открывали двери, торговцы выкатывали телеги с товаром, бабы тащили вёдра к колодцу. Некоторые узнавали меня. Кивали. Здоровались. А вроде технологии, есть. Но доступно, только для элиты.
— Доброе утро, барин Травников!
— Здравствуйте, Ярило Сергеевич!
— Барин, а эликсир вчерашний помог! Спасибо вам!
Я кивал в ответ. Улыбался, пытаясь изобразить максимальную доброжелательность. «Репутация растёт», — отметил я. — «Хорошо». Когда свернули на главную площадь, я остановился. У лавки стояла толпа. Человек двадцати, а то и больше. Очередь. Снова.
— Господи, — пробормотал Гавриил. — Их ещё больше, чем вчера
Дед усмехнулся.
— Сарафанное радио работает. Говорил же я.
Мы подошли ближе. Народ заметил нас, загудел.
— Травников идёт!
— Ваше благородие, откройте скорее!
— У меня деньги! За вчерашнее!
— И у меня!
Я прошёл сквозь толпу к двери. Люди расступались. Кто-то тянул руки — благодарили, жали ладони.
— Спасибо вам! Колени перестали болеть
— ВЫ чудотворец! Кашель прошёл за день!
— Спасибо, спасибо!
Я кивал, улыбался, но не останавливался. Дошёл до двери. Открыл ключом.
— Заходите по порядку! — громко объявил я. — Кто платить пришёл в одну сторону.
— Кто за новым эликсиром, становитесь в другую! Не толкайтесь!
Народ послушно растёкся на два потока, и я наконец смог войти внутрь. Дед встал у двери, чтобы следить за порядком, а Гавриил полез расставлять склянки по полкам.
Первым зашёл вчерашний парень, тот самый, что мучился головными болями.
Он выложил на прилавок пять рублей, и монеты звякнули о доску.
— Помогло. Голова не болит. Я первый раз за полгода нормально выспался.
Я сгрёб деньги в ящик под прилавком.
— Рад слышать. Если заболит снова, приходите.
— Приду обязательно.
Он развернулся и вышел, не задерживаясь ни на секунду.
За ним в лавку вошла пожилая баба с больными коленями. Она долго рылась в узелке, а потом выложила три рубля мелочью, по двадцать и по десять копеек.
— Вот, сынок, возьми. — Голос у неё дрожал. — Я по копеечке собирала. Колени-то совсем прошли! Я сегодня без палки пришла, видишь?
Я пристально взглянул на неё и понял: она не лукавит. Старуха стояла прямо, без опоры.
— Вижу. Здоровья вам. Ну вам за бесплатно, спасибо, что доверяете нам.
Она перекрестилась, поклонилась мне в пояс и заковыляла к выходу, но шла уже не хромая, а просто медленно, по-стариковски.
— Спасибо, тебе сынок.
Не хотел я с ней брать деньги. Пускай это будет подарок от меня.
Деньги я складывал в деревянный ящик под прилавком, и к полудню там набралось сто три рубля с пятнадцати человек. Неплохой итог для лавки, в которую три года не заходил вообще никто.
И это было только начало.
Потом потянулись новые клиенты, те, кто услышал про нас от вчерашних и пришёл сам.
Бабе с ревматизмом я дал настой сабельника и взял шесть рублей. Мужику с больной печенью подобрал расторопшу с бессмертником за восемь. Девочке с ангиной хватило ромашки и шалфея на три рубля, а старику с одышкой я собрал боярышник с пустырником и взял пятёрку.
Очередь всё не кончалась. Гавриил подносил склянки и записывал имена, дед держал дверь, а я смотрел, ставил диагноз и подбирал состав под каждый случай. К трём часам ящик под прилавком уже не закрывался, и я прикинул на глаз, что там лежит рублей сто пятьдесят.
Вечером, когда мы с Гавриилом уже прибирали зал, в дверь постучали.
Я переглянулся с дедом, и тот молча положил ладонь на рукоять ножа под кафтаном, не вынимая его.
Я отставил тряпку в сторону, подошёл к двери, отодвинул засов и открыл.
На пороге стоял мужчина лет сорока. Он был одет элегантно: костюм-тройка, шелковый жилет, золотая цепочка с часами на животе, цилиндр в левой руке. Трость с серебряным набалдашником он держал за середину, словно не собирался на нее опираться. Видимо для понта носит.
Лицо у гостя было холёное, гладко выбритое. И смотрел на меня так, будто сам бог ко мне явился.
Передо мной стоял Савелий Кузьмич Мякишев собственной персоной.
Он улыбнулся и чуть склонил голову.
— Добрый вечер, Ярило. Прости за поздний визит. Или мы так и будем беседовать на пороге?
— Слышал, — я даже с порога не сдвинулся. Стоял лениво, расслабленно, привалившись плечом к косяку. — Чего надо?
Мякишев окинул меня взглядом с ног до головы, оценивающе — так барыга на рынке приценивается к чужому товару, который вроде и не нужен, но задёшево взял бы.
— Поговорить хочу. Если, конечно, не боишься.
Я усмехнулся и отступил в сторону, пропуская его внутрь.
— Заходи. Только ненадолго.
Мякишев шагнул через порог и сразу принялся оглядывать лавку с таким видом, будто заглянул в выгребную яму, но из вежливости терпит. Задержался взглядом на облупившихся стенах, на старых половицах, на потёртом прилавке.
— Уютно, — протянул он. — У меня в Ставрополе такая же была. Правда, я её под склад пустил, чтобы людей не пугать.
Дед у стены напрягся, видно, что сложно ему сдерживаться. Ну сейчас действовать на эмоции — это самый худший вариант из возможных. Ну меня такими дешевыми манипуляциями не купишь, поэтому я спокоен.
— Присаживайся. — Я кивнул на лавку. — Или в твоём возрасте уже полезнее стоять? Для осанки.
Мякишев сел, не снимая перчаток. Цилиндр он положил на колени, трость прислонил к прилавку. Затем посмотрел на меня с выражением, что тут власть, а я так, мелкий таракан, и если надо, при любом раскладе задавит тапком.
— Знаешь, я ведь думал увидеть того же мальчишку, что три года по углам прятался. — Он покачал головой, изображая удивление. — А ты подрос, смотрю. Возмужал даже.
— Люди меняются. — Я пожал плечами. — Особенно когда их травить пытаются. Отличная встряска для организма, рекомендую. Давай к делу.
Это интересно. Про отравление он пропустил. Ну видно, что левое веко чуть поднялось, значит, он что-то знает. Сейчас кидаться с обвинениями слишком глупо.
— Сразу к делу? — Мякишев улыбнулся, как кот над забытой сметаной. — Ценю. Тогда слушай. Парень ты талантливый, Ярило. Четыре дня прошло, а шуму на весь город. Клиенты, репутация, деньги пошли. Впечатляет, чего уж там.
— Ближе к делу, Савелий. — Я оборвал его на середине следующего вдоха. — Комплименты мне на базаре девки делают, и то бесплатно.
Он дёрнул уголком рта. Чуть-чуть, но я заметил.
— Хорошо. Я хочу, чтобы ты работал на меня.
Тишина повисла ровно настолько, чтобы он успел решить, что я обдумываю предложение.
Я посмотрел на деда. Потом на облупившиеся стены. Потом на потолок, где расползалось пятно от старой протечки.
А потом расхохотался.
Громко, от души, так что даже согнулся и упёрся ладонью в прилавок.
— Савелий, — вытер я слезу. — У тебя с головой всё в порядке? Ты серьёзно зашёл в мою лавку, сел на мою лавку и предлагаешь мне НА ТЕБЯ работать?
Мякишев даже не улыбнулся. Сидит каменный и смотрит на меня как на дурака.
— Я не шучу. Тысяча рублей в месяц. Плюс процент от продаж. Любое сырьё за мой счёт. Знаешь, сколько народу к нам ломится? А я к тебе пришёл. Цени.
Я перестал смеяться.
— Тысяча рублей? — переспросил я медленно, смакуя каждое слово. — В месяц?
— Именно.
— Савелий, — я наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и посмотрел ему прямо в глаза. Близко так, по-родственному. — Я вчера около триста рублей заработал. И это мы только открылись. Да и в будущем один мой эликсир столько будет стоить.
Мякишев моргнул один, но заметил: сейчас ему труднее сдерживаться. Он, наверное, думал, придет сюда, предложит такую выгодную сделку, и сразу приплыву.
— Это временный успех. — Голос стал сухим и жёстким. — Сейчас народ ломанулся на халяву, на твои дешёвые эликсиры. Через месяц от тебя и следа не останется.
— Может быть, — согласился я легко. — Только наёмником я к тебе всё равно не пойду.
— Почему?
— Потому что я не дурак. — Я улыбнулся. — Тебе нужны мои рецепты. Посадишь в золотую клетку. А взамен я получу копейки и обещания.
Дед за спиной хмыкнул. Довольно, по-стариковски.
Мякишев сжал челюсти так, что желваки заходили.
— Ты ещё молод, горяч и глуп, как и все в твоем возрасте, — он резко встал и поднял цилиндр с колен. — Тогда давай поступим иначе. Продай лавку.
Про возраст, конечно, он неправ. Я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.
— Лавка не продаётся.
Тут Мякишев окончательно опешил.
— Это здание стоит ничего, — он обвёл рукой зал, будто показывал на помойку, — Крыша дырявая еще и полы гнилые. Я покупаю из уважения к твоему роду. Чтобы ты не думал, что я зверь какой.
— Из уважения? — Я приподнял бровь. — Это ты нас три года топил, клиентов перекупал, слухи распускал, полицию натравливал. Странные у тебя понятия об уважении, Савелий. Ты бы ещё сказал, что от большой любви ко мне старался.
Мякишев молчал и смотрел на меня. Глаза у него были как у щуки — плоские, без всякого выражения.
Я медленно поднялся и оказался с ним лицом к лицу.
— Тогда слушай. Я не продам эту лавку ни за миллион. Она родовая. Понятно?
Он побелел. Потом побагровел. Потом снова побелел — хороший цветовой круг получился, я даже залюбовался.
— Ты…
— Мальчик сказал нет. — Дед отлепился от стены и шагнул вперёд. Спокойно, вежливо даже. — Тебе по-русски непонятно?
Мякишев перевёл взгляд с деда на меня, и в глазах у него проступило что-то холодное и давнее. Такую обиду сложно пережить.
— Ты хоть понимаешь, с кем связался? — тихо спросил он. — Я контролирую этот город. Управа, полиция, купцы — все под моим влиянием. Я могу закрыть твою лавку, и никто не продаст тебе даже пучок петрушки. А повод всегда найдется.
— Ой, как страшно.
Он шагнул ко мне и стиснул трость обеими руками так, что пальцы у него побелели.
— Это не запугивание. У тебя нет ничего. Ни связей, ни денег, ни имени — имя вы своё три года назад сами и просрали.
— Угу. — Я не отступил ни на шаг и не отвёл взгляда. — Зато у меня есть эликсиры, которые работают. В отличие от твоего пойла, от которого и здорового скрутит. Ты склады давно проверял, Савелий? Там, поди, уже всё скисло, а тебе и доложить некому.
Он побагровел так стремительно, что я всерьёз прикинул расстояние до полки с успокоительным и решил, что дотянусь секунды за три. Вторая сердечная сцена за неделю — это уже перебор даже для меня.
— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?!
— Что слышал.
Я шагнул к нему вплотную, так что между нами осталось меньше шага. Смотреть пришлось снизу вверх, но глаз я не отвёл и подбородка не опустил.
— Твои эликсиры — дрянь. Люди это знают давно. Покупали, потому что выбора у них не было. А теперь появился я, и они идут ко мне. Идут пешком через полгорода, хотя твоя лавка стоит ближе.
— …И ты это знаешь лучше меня. Иначе не припёрся бы сюда на ночь глядя.
— Мальчишка! Щенок глупый, ты хоть понимаешь, с кем связался?
— Знаешь, что забавно?
Я усмехнулся ему прямо в глаза.
— Ты боишься. Боишься, что я развалю твою империю.
От злости он не смог ответь. А только дышал тяжело, с присвистом, и пальцы у него на трости побелели до синевы.
Но при этом он себя контролировал.
— …И ты это знаешь лучше меня. Иначе не припёрся бы сюда на ночь глядя.
— Мальчишка! Щенок глупый, ты хоть понимаешь, с кем связался?
— Знаешь, что забавно?
Я усмехнулся ему прямо в глаза.
— Ты боишься. Боишься, что я развалю твою империю.
От злости он мог ответь. Только дышал тяжело, с присвистом, и пальцы у него на трости побелели до синевы.
Потом Мякишев медленно выдохнул через нос, разжал руку и отступил на шаг назад.
Внутри его сейчас рвало на части, это читалось по лицу. Но он держал себя. Значит, у него была причина не срываться и вот это мне не нравилось.
— Хорошо, — произнёс он тихо. — Твой выбор. Я предлагал мир. Теперь ты за свои слова ответишь.
Он поднял цилиндр с колен, надел его на голову и поправил обеими руками. Потом взял трость, прислонённую к прилавку, зажал её под мышкой и пошёл к двери, не прощаясь и не оборачиваясь.
Дверь за ним громко хлопнула
Дед присвистнул и опустил газету на колени.
— Ну и нахал. Сто лет такого не видел. Тебе бы в театр.
— Это только начало.
Я всё ещё смотрел на закрытую дверь.
— Держись, дед. Дальше будет интереснее.
За окном был слышен рев мотора. У него была приличная машина, так-то. Ну ничего скоро и у меня такая будет.
Я отошёл от окна и выдохнул, когда машина отъехала.
— Ну что, — сказал дед. — Воевать будем, значит.
— Будем.
— Тогда сперва поесть надо. — Дед потянулся, хрустнув спиной. — Воюют на сытый желудок. Я это ещё в молодости усвоил.
— Мудрые слова.
— Пошли к Серёгину. Мясо у него свежее, да и хлеб хороший.
Лавка Серёгина находилась в двух кварталов от нашей лавки. Небольшая, но по внешнему виду добротная. Вывеска была в отличном состояние, а у входа пахло приятно копчёностями и свежим хлебом.
Мы толкнули дверь и вошли внутрь.
За прилавком стоял сам хозяин, Пётр Серёгин, — мужик лет пятидесяти, с руками мясника и шеей борца. Он поднял голову, увидел нас и кивнул.
— О, Травниковы. Слышал про вас.
Ещё неделю назад он бы нас со двора вилами погнал. А тут, гляди-ка, радушный приём.
— Здорово, Петя. — Дед подошёл к прилавку вплотную и оперся о него ладонями. — Что свежего есть?
— Да у меня всё свежее. Свинина утренняя, сам забил. Говядина тоже есть, недавно забивали. Колбаса своя, копчёная, в качестве можешь не сомневаться.
Я оглядел прилавок. Мясо и правда было хорошее — чистое, красное, без духа. Колбасы висели на крючках над разделочной колодой и блестели жиром. Выглядело всё это, надо признать, аппетитно, и желудок у меня немедленно об этом напомнил.
— Дай два куска свинины, покрупнее, — сказал дед. — Буханку хлеба. И вон ту колбасу, крайнюю.
Серёгин снял колбасу с крючка, положил её на прилавок, а потом взял с колоды нож и заработал ловко и привычно, почти не глядя на собственные руки.
— Слыхал, вы лавку открыли, — сказал он, не отрываясь от дела. — Народ валом валит. Правда, что ли?
— Правда.
— И эликсиры ваши помогают?
— Сами проверьте.
Серёгин хмыкнул, не поднимая головы от мяса.
— Надо будет зайти. Спина начала болеть, всё-таки годы дают о себе знать.
— Заходите. Вылечим.
Он отрезал второй кусок, завернул мясо в бумагу и выложил рядом колбасу и хлеб.
— Два рубля пятьдесят.
Дед полез было в карман, но я остановил его и выложил на прилавок три рубля. Серёгин сгрёб их и отсчитал мне сдачу мелочью.
— Спасибо за покупку.
Мы уже подхватили свёртки с прилавка и собирались уходить, когда дверь за нашими спинами скрипнула, отворилась, и в лавку вошёл ещё один покупатель.
Я обернулся на звук.
На пороге стоял парень лет двадцати пяти, одетый прилично и с явным расчётом на то, чтобы это заметили: суконный жилет по фигуре, чистая рубашка с воротничком, сапоги начищены до блеска. Лицо мне было знакомо, и я не сразу, но вспомнил, откуда именно.
Фёдор Мякишев. Племянник Савелия, управляющий одной из его лавок.
Он увидел нас и остановился, не сделав больше ни шага внутрь. По лицу у него сначала мелькнуло удивление, а следом на смену удивлению пришло что-то очень похожее на презрение.
— О! Травниковы! Всем семейством, я смотрю.
Дед рядом со мной напрягся и подобрался, готовый уже втащить ему. Он мне тоже на нервы действовал, но таким методом тут ничего не добьешься.
Я положил ему руку на плечо и слегка сжал: спокойно, не сейчас.
— Здравствуй, Фёдор. Как дела?
— Получше твоих. — Он фыркнул и небрежно поправил манжету на рукаве. — Слыхал, дядя к тебе заходил вчера. Сотрудничество предлагал.
— Заходил. Я отказал
— Дурак. — Фёдор усмехнулся одним углом рта. — Жил бы себе припеваючи, горя не знал. А теперь… — Он покачал головой, будто заранее сочувствовал. — Теперь пожалеешь.
— Может, и пожалею. Посмотрим.
— Точно пожалеешь.
Он прошёл вглубь лавки, остановился напротив меня и заглянул мне прямо в лицо, приподняв подбородок.
— Думаешь, самый умный? За четыре дня империю построил? Да ты даже близко не представляешь, что такое настоящее дело.
Знал бы ты, парень, чем я занимался в прошлой жизни. Мои составы переписывали в учебники, пока твой дядя ещё под стол пешком ходил.
— Отчего же, представляю. — Я пожал плечами и отставил свёрток с мясом обратно на прилавок, чтобы освободить руки. — Настоящее дело — это подкрашенную воду втридорога продавать. Тут большого ума не надо. Тут наглость нужна.
Фёдор дёрнулся всем телом и подался вперёд.
— Что ты сказал?!
— То, что сказал.
Я наклонился к нему поближе и понизил голос почти до шёпота, так, чтобы слышал он один.
— Ваши эликсиры — дрянь. Люди это знают и давно. Брали их только потому, что выбора у них не было. Теперь выбор есть. И монополия ваша кончилась.
Фёдор побагровел от шеи до самых ушей.
— Ты… да ты вообще…
— Что? — Я выпрямился и улыбнулся ему в лицо. — Скажешь, что я неправ? Давай прямо здесь, при Серёгине, при свидетеле. Скажи вслух: ваши эликсиры лучше моих.
Фёдор молчал. Только дышал тяжело и часто, а желваки у него ходили ходуном.
Cерёгин за прилавком хмыкнул и опёрся на него локтями.
— Что-то он не говорит. Странно.
Фёдор развернулся к нему всем корпусом.
— Заткнись, Петька! Не твоё дело!
— Моё.
Серёгин неторопливо вытер лезвие ножа о тряпку, положил его обратно на колоду и только после этого поднял глаза на Фёдора.
— Лавка моя. Что хочу, то и говорю. И кстати, я у вас месяц назад брал от кашля. Три недели пил, всю склянку выпил. Не помогло ни капли.
— Потому что ты неправильно принимал! — огрызнулся Фёдор.
— Три раза в день, после еды, — Серёгин поднял бровь. — Написано на этикетке. Я грамотный, читать умею. Так что не неси чушь.
Фёдор стиснул зубы.
— Вы ещё пожалеете, — прошипел он, глядя на меня. — Все. И ты, и этот толстяк.
— Эй, — Серёгин выпрямился. — Кого ты толстяком назвал?
— Тебя, — Фёдор развернулся к выходу. — Завтра узнаешь, что значит идти против Мякишевых.
Он вышел, хлопнув дверью.
Серёгин покачал головой.
— Хамло. Весь в дядю.
Дед усмехнулся.
— Злой, как оса.
— Ничего, — я взял свёрток с мясом. — Пусть злится. От злости люди глупеют.
Мы вышли на улицу. Шли обратно молча. Дед насвистывал что-то под нос — весёлое, бодрое.
— Чего радуешься? — спросил я.
— Да так, — дед усмехнулся. — Вспомнил молодость. Как мы с братом тоже с кем-то воевали. Конкурент один был — Захаров. Тоже грозился, топил. А потом обанкротился и свалил в Астрахань.
— И что ты хочешь сказать?
— То, что враги приходят и уходят. А Травниковы остаются.
Я усмехнулся.
— Красиво сказано.
— Правдиво сказано, — поправил дед.
Дома мы застали Гавриила, дремлющего на лавке. Ну что-же, кухарки у нас не было. Поэтому я принялся сам готовить. Через полчаса на столе дымилась жареная свинина с луком, лежал свежий хлеб, стояла кружка кваса.
Мы ели молча. Дед с аппетитом. Я — задумчиво.
— О чём думаешь? — спросил дед, откусывая хлеб.
— О завтрашнем дне, — ответил я. — Мякишев обещал войну. Интересно, с чего начнёт.
— С поставщиков, — уверенно сказал дед. — Если так дело дальше пойдет, то они нам будут нужны. Ты сам видел в каком состоянии наш сад.
— Тогда пойду в лес, — я пожал плечами. — Сам насобираю.
— Времени займёт много.
— Ничего. Справлюсь.
Дед кивнул, жуя.
— А если управу подключит? Проверки устроит?
— Пусть проверяют. У нас всё чисто.
— А если клиентов запугает?
— Не запугает, — я усмехнулся. — Люди видели результат, поэтому они вернутся.
Дед помолчал, потом сказал:
— Ты слишком уверен.
— Я реалист, — возразил я. — У Мякишева связи, деньги, люди. Зато у меня эликсиры, которые работают. В нашем деле это перевешивает.
Дед пожевал хлеб.
— Может, и перевешивает. Только Савелий опасен, ты это в голове держи.
— Держу.
Доели молча.
Я поднялся из-за стола и потянулся так, что хрустнуло в плечах.
— Пойду спать. Завтра длинный день.
— Спи. Силы пригодятся.
Насчёт длинного дня я угадал. Насчёт всего остального — нет.
К лавке я подходил в расчёте на очередь.
Вместо очереди на крыльце стояли трое. И что мне нравилось, у каждого на груди блестел значок с двуглавым орлом и надписью по кругу: «Императорская инспекция по контролю алхимических препаратов».
Впереди — мужчина лет пятидесяти, невысокий и сухопарый, с острыми чертами лица. Круглые очки сидели плотно, и глаза за ними смотрели цепко. Усы подстрижены аккуратно, волосы зачёсаны назад и блестят от помады. В одной руке он держал кожаный портфель, под мышкой — толстую папку.
Оперативно сработали. Суток не прошло.
— Инспектор Крылов, Семён Карпович. — Он раскрыл передо мной удостоверение. — Самарское отделение. Лавка Травниковых?
— Он самый. Ярило Травников, владелец.
— Прекрасно.
Крылов убрал удостоверение и вытащил из портфеля бумагу.
— Мы получили сигнал о возможных нарушениях в вашей лавке. Продажа нелицензированных препаратов, несоблюдение санитарных норм, отсутствие сертификатов качества. Я обязан провести внеплановую проверку. Пустишь?
Я усмехнулся.
— А если не пущу?
Крылов посмотрел на меня поверх очков.
— Тогда я вернусь с жандармами и закрою лавку на основании препятствования государственному контролю. — Статья двести восемнадцать Уложения о торговле. Штраф пятьдесят рублей. Хочешь проверить на себе?
— Нет.
Я отступил в сторону и придержал дверь, освобождая проход.
— Заходите. Проверяйте.
Крылов кивнул мне и переступил порог, а следом за ним в лавку вошли двое его помощников. Первый — молодой парень с тетрадью под мышкой и карандашом, заложенным за ухо. Второй — здоровенный детина, тащивший в руке ящик с инструментами. Ящик он с грохотом опустил прямо посреди зала, будто заранее знал, что задержится тут надолго.
Дед сидел за прилавком и читал газету. Он не спеша опустил её на колени, поднял взгляд и оглядел гостей с ног до головы.
— Инспекция? — спросил он спокойно.
— Инспекция. — Крылов уже осматривал помещение придирчивым взглядом, поворачиваясь на месте. — Владимир Петрович Травников, я полагаю? Старший в роду?
— Он самый.
— Превосходно.
Крылов расстегнул портфель, порылся в нём и вытащил очередную бумагу.
— Начнём с документов. Лицензия на производство и продажу алхимических препаратов. Предъявите.
Дед молча нагнулся, пошарил под прилавком и достал оттуда потрёпанную кожаную папку. Развязал тесёмки, раскрыл её и вытащил пожелтевший лист с тремя печатями.
Крылов взял лист двумя пальцами, отнёс его к окну и поднёс к стеклу. Разглядывал он его на свет минуты две, не меньше: изучил печати, перевернул, посмотрел на просвет обратную сторону. Потом опустил бумагу и кивнул.
— Родовая лицензия. Выдана в тысяча восемьсот семьдесят третьем году на имя Петра Ивановича Травникова. Бессрочная, передаётся по наследству. — Он повернулся ко мне. — Ты его прямой потомок?
— Правнук.
— Доказательства?
Дед швырнул на прилавок метрическую книгу — толстый том в кожаном переплёте.
Крылов полистал, сверил даты, кивнул.
— Лицензия действительна. — Он сделал пометку в своей тетради. — Переходим к препаратам. Покажи ассортимент.
Я показал на полки.
— Тонизирующие, успокоительные, от кашля, от головной боли, для суставов, для сна. Всё на основе трав. Никакой ртути, мышьяка или других запрещённых веществ.
— Это я проверю сам, — сухо сказал Крылов. — Василий, ящик.
Здоровяк поставил на прилавок деревянный ящик, открыл. Внутри были колбы, пробирки, реактивы, какие-то приборы.
Крылов снял пиджак, повесил его на спинку стула и засучил рукава рубашки выше локтей. Потом достал из ящика полотняный фартук, накинул его через голову и завязал тесёмки за спиной.
— Давай по порядку. Начнём с тонизирующего.
Я снял склянку с полки и протянул ему.
Крылов вытащил пробку, поднёс горлышко к носу и осторожно потянул воздух. Поморщился.
— Полынь. Женьшень. Что ещё?
— Мята, шиповник, капля мёда для вкуса.
Он кивнул, взял из ящика стеклянную пластинку, положил её на прилавок и капнул на неё эликсир. Потом откупорил пузырёк с реактивом и добавил одну каплю сверху.
Жидкость зашипела и позеленела.
— Алкалоиды в норме.
Он стёр пробу тряпкой, капнул заново и взялся за второй пузырёк.
— Кислотность допустимая.
Третья проба легла рядом с первыми двумя. Крылов склонился над пластинкой, подождал, посмотрел на просвет.
— Примесей тяжёлых металлов нет.
Он заткнул склянку пробкой, отставил её в сторону и потянулся за следующей.
Так он прошёл по всем эликсирам, один за другим. Капал, нюхал, смешивал, записывал что-то в тетрадь мелким почерком, снова капал.
Молодой помощник стоял рядом с ним и переписывал за ним цифры в свою тетрадь, слюнявя карандаш после каждой строки.
Я стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал за ними обоими.
Через полчаса Крылов выпрямился над прилавком, упёрся кулаками в поясницу и размял её с хрустом. Потом взял тряпку и вытер руки, палец за пальцем.
— Препараты соответствуют стандартам. Состав натуральный, концентрация активных веществ в пределах нормы, токсичных примесей нет.
Он посмотрел на меня, и в глазах у него появилось любопытство.
— Но есть кое-что интересное.
— Что именно?
Крылов взял с прилавка склянку с успокоительным, поднял её на уровень глаз и повернул к окну, к свету.
— Магическая составляющая. — Он медленно покрутил склянку в пальцах, разглядывая, как ходит по стенкам жидкость. — Слабая, но стабильная. А это редкость. Большинство алхимиков давно утратили способность вплетать магию в состав.
Он опустил склянку, поставил её обратно на прилавок и посмотрел на меня прямо.
— Ты как это делаешь?
Я пожал плечами.
— Фамильный секрет.
Крылов усмехнулся уголком рта.
— Понятно. Что ж, секреты — твоё право. Главное, что эликсиры работают и безопасны.
Он придвинул к себе тетрадь, обмакнул перо в чернильницу, которую притащил помощник, и сделал в графе короткую пометку. Потом закрыл тетрадь и хлопнул по ней ладонью.
— Переходим к санитарным нормам. Показывай лабораторию.
Я снял со стены масляную лампу, зажёг фитиль и первым пошёл к двери в подсобку. Крылов двинулся следом, помощники — за ним.
За дверью начиналась лестница в подвал. Ступени были крутые, стёртые посередине за полтора века хождения, и я придержал лампу пониже, чтобы гости видели, куда ставить ногу.
Мы спустились вниз. Крылов осмотрел печь, колбы, ступки, полки с травами.
— Чистота приемлемая, — пробормотал он, проводя пальцем по столу. — Вентиляция работает. Хранилище сухое, без плесени. Инструменты вымыты. — Он повернулся ко мне. — Ты следишь за порядком?
— Каждый день.
— Похвально. — Он поднялся обратно наверх. — Остался последний пункт. Ценообразование. Какие у тебя цены?
— Есть ли претензии по качеству препаратов?
— Вроде, никто не жалуется.
Случаи отравлений, аллергий, побочных эффектов?
— Нет.
— Возвраты денег
— Нет. Все довольны.
Крылов дописал строку, отложил перо и закрыл папку. Потом сложил на ней руки и посмотрел на меня долгим взглядом.
— Знаешь, Травников, я эту работу делаю двадцать лет. Проверил сотни лавок. И обычно нахожу хоть что-нибудь. Фальсификацию, зелья были приготовлены не по стандарту.
Он снял очки, вытащил из кармана платок и принялся протирать стекла сначала одно, потом второе.
— А у тебя всё идеально. Лицензия в порядке, препараты качественные, санитария соблюдена, цены честные. Ни единого нарушения.
Он подышал на стекло, протёр его ещё раз и водрузил очки обратно на нос.
— Но есть одно «но».
— Какое?
Крылов не ответил сразу. Он открыл папку заново, перелистнул несколько страниц назад и вытащил из-под них ту самую пожелтевшую лицензию.
— Лицензия родовая, это верно. Бессрочная, тоже верно. Но выдана она на имя Петра Ивановича Травникова. Твоего прапрадеда.
Он положил лист на прилавок передо мной и постучал по нему согнутым пальцем.
— А по новым правилам, принятым в девятьсот втором году, при смене владельца лавки требуется переоформление. Даже если владелец — прямой потомок.
После пропажи родителей всё имущество рода технически перешло ко мне — как к прямому наследнику. Так мне, во всяком случае, объясняли.
Я нахмурился.
— Переоформление? Это долго?
— Месяц. Может, два. — Крылов пожал плечами. — Подаёшь заявление в губернское управление, ждёшь рассмотрения, проходишь комиссию, получаешь новую лицензию на своё имя.
— А пока жду, работать не могу?
— Технически нет.
Крылов опустил взгляд в свои бумаги и провёл пальцем по строке сверху вниз, отыскивая нужное место.
— Лавка должна быть закрыта до получения новой лицензии.
Дед резко отодвинул стул и поднялся из-за прилавка.
— Это абсурд! Лицензия родовая! Бессрочная!
— Закон, Владимир Петрович. — Крылов даже головы не повернул. — Я его не придумывал. Вы все видите своими глазами.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается злость.
Мякишев. Его работа, больше некому. Он знал про этот закон заранее и знал, что месяц простоя нас прикончит.
Ну что-же будем играть так.
— Варианты есть?
Крылов помолчал, разглядывая меня поверх очков. Потом неохотно кивнул.
— Один есть. Ускоренное переоформление. Хоть завтра.
— Как?
— Сдать экзамен.
Он подтянул к себе портфель и постучал по нему согнутым пальцем.
— Я имею полномочия принять квалификационный экзамен на звание алхимика. Сдашь — получишь личную лицензию сразу, без всякого ожидания.
— Какой экзамен?
— Теория и практика. — Крылов достал из портфеля толстую книгу. — Вопросы по алхимии, фармакологии, токсикологии, законодательству. Плюс практическое задание — сварить эликсир на выбор экзаменатора. При мне. С объяснением каждого шага.
Я посмотрел на книгу. Толщиной с кулак.
— Сколько времени на подготовку?
Крылов усмехнулся.
— Обычно — месяц. Но если ты уверен в себе, как я говорил то можешь сдать и завтра.
Дед схватил меня за плечо.
— Ярило, это ловушка. Не соглашайся.
— Это не ловушка, — возразил Крылов. — Обычная законная процедура. Хотите работать легально — сдавайте экзамен. Не хочешь — закрывайся и жди два месяца.
За два месяца Мякишев уничтожит меня. Клиенты уйдут.
Деньги и репутация окончательно уйдут.
Нет. Не дам я ему выиграть.
— Согласен, — сказал я твёрдо. — Сдаю экзамен. Завтра.
Крылов поднял брови.
— Уверен? Экзамен непростой. Большинство проваливаются с первого раза.
— Абсолютно. — твердо и четко сказал я.
Он с секунду смотрел мне в лицо, будто прикидывал, не блефую ли я. Потом медленно кивнул и потянулся за портфелем.
— Как скажешь. Завтра в девять утра. Здание Губернской управы, третий этаж, зал номер семь.
Крылов сложил бумаги внутрь, защёлкнул замок и застегнул ремешок.
— Экзамен должен проходить в официальном помещении и при свидетелях. Регламент такой, чтобы не было потом ко мне вопросов.
Я нахмурился, прикидывая дорогу.
— Управа? — переспросил дед и шагнул из-за прилавка. — Это же на другом конце города!
— Часа два добираться, — кивнул Крылов. — Но к девяти нужно быть на месте. Опоздаешь на минуту — экзамен не состоится, и ждать придётся полгода до следующего. У нас на все месяцы экзамены уже расписаны.
— Выбора нет, в девять так в девять.
— И ещё.
Крылов поправил очки указательным пальцем и посмотрел на меня поверх стёкол.
— Принесёшь с собой три образца своих эликсиров. На выбор. Для предварительной оценки и для выдачи лицензии.
— Какие именно?
— Любые. Те, которыми гордишься.
Он подхватил портфель со стула, зажал его под мышкой и пошёл к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся через плечо.
— Да, и экзаменационный сбор. Десять рублей, наличными, вперёд. Без квитанции не начнём.
Он вышел. Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Десять рублей — приличная сумма. Но меня беспокоило не это. Губернская управа находилась на другом конце города. Нужно было успеть туда вовремя. С эликсирами и деньгами. «Мякишев об этом знает. Он наверняка что-то придумал», — подумал я и тяжело опустился на лавку.
— Ярило, ты понимаешь, что это?
— Что?
— Чистая ловушка. — Дед потер лицо руками. — Мякишев знал про этот закон, про экзамен. Крылов заставил тебя сдавать. А управа — это его территория. У него там люди. Связи.
Я медленно кивнул. «Да. Это очевидно».
— Завтра утром, когда ты пойдёшь туда, он что-нибудь устроит. Задержит. Сорвёт. Опоздаешь на минуту — всё, экзамен не состоится. Лавка закрывается. — Дед посмотрел на меня. — Ты это понимаешь?
— Я это прекрасно знаю. Но без боя я не буду сдаваться.
— И всё равно пойдёшь?
— А у меня есть выбор? — я усмехнулся. — Два месяца ждать сам знаешь, что смерть для нас.
Дед молчал. Потом тяжело вздохнул.
— Тогда готовься.
— Три часа?
— А вдруг по дороге что-то случится? — Дед посмотрел на меня жёстко. — Или кто-то специально устроит задержку. И я с тобой, — сказал дед. — Не пущу тебя одного.
— Дед…
— Не спорь. — Он встал. — Мякишев опасен. Если он решит тебя остановить, сделает это любыми методами. Мне спокойнее будет, если буду рядом.
Я посмотрел на него. Старик. Но крепкий. И с ножом под кафтаном.
— Хорошо. Вместе.
Дед кивнул.
— Тогда за работу. А я пойду пойщу машину. — Дед усмехнулся —. У меня есть старые знакомые. Честный мужик. За долг согласится.
Я кивнул.
— Хорошо. Тогда действуем.
Остаток дня я провёл в лаборатории.
Варил эликсиры. Лучшие, какие мог.
Первый — тонизирующий. На основе женьшеня, с добавлением мяты и шиповника. Магию вплетал особенно тщательно — золотистые нити энергии, красные нити силы.
Первый вышел идеально.
Со вторым, успокоительным, пришлось повозиться дольше. Я добавил каплю валерина и мелиссы проверяя зрением после каждой капли.
Баланс я выверил до миллиграмма, пускай на экзамене узнают, что такое эликсиры от мастера.
Последним варил исцеляющий. От ран, порезов и ожогов — самый сложный из трёх, потому что он должен работать не в желудке, а на коже.
К вечеру три склянки стояли на столе. Запечатанные сургучом, подписанные, идеальные.
Я вымыл руки в тазу, потушил лампу, сложил склянки в холщовый мешок и поднялся наверх по лестнице.
Дед уже вернулся домой и сидел за столом с кружкой чая.
— Машина будет, — сказал он, не отрываясь от кружки. — В шесть утра у ворот.
— Хорошо.
— Деньги взял?
Я вытащил из кармана десять рублей, разложил их на столе и пересчитал вслух, придвигая монеты одну за другой.
— Взял
— Эликсиры?
Я поднял мешок и качнул им в воздухе так, чтобы стекло внутри тихо звякнуло.
— Готовы.
Дед кивнул и отхлебнул из кружки. Завтра предстоял тяжёлый день. Я снял со стены полотенце, сел за стол напротив деда и придвинул к себе миску. Утро началось с того, что меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза и повернул голову к окну. За стеклом было ещё темно. Дед уже стоял на пороге комнаты.
— Вставай. Машина вот-вот подъедет.
Я скинул одеяло, спустил ноги на холодный пол и поднялся. Умылся ледяной водой из кувшина, растёрся полотенцем и оделся минуты за три. Потом сгрёб со стола деньги и документы и сунул всё во внутренний карман пиджака.
Мы спустились по лестнице, вышли за дверь и остановились у ворот.
На улице никого не было.
— Задерживается, видно, — сказал дед и достал часы из жилетного кармана.
Ну, ничего. Времени с запасом.
Автомобиль подъехал минут через тридцать минут. Потрёпанный чёрный седан, старый, видавший многое и с помятым крылом. Он остановился у самых ворот, и водитель перегнулся через сиденье, чтобы открыть нам дверцу изнутри.
За рулём сидел мужик лет сорока, с помятым лицом и белым шрамом через всю щёку.
— Степан Волков? — спросил я, наклонившись к окну.
— Его брат, Иван. — Водитель кивнул. — Степан просил довезти. Сказал, дело важное. Садитесь, извиняйте, что опоздал.
Мы забрались внутрь. Дед устроился на переднем сиденье и поставил мешок себе под ноги, я сел сзади и захлопнул дверцу.
Мотор завёлся с кашлем и выбросил в утренний воздух клуб сизого дыма.
— Управа, третий этаж. К нам нужно успеть до девяти, — сказал я.
— Успеем.
Иван выжал сцепление, воткнул передачу, и машина тронулась с места.
— Дорога свободная. Час, от силы полтора.
Город ещё спал. Фонари горели тускло, вполнакала, а редкие прохожие ёжились от утреннего холода и шли быстро, не поднимая голов.
Здоровые оба. Под два метра ростом, плечи широкие, руки толстые, как швартовые канаты. Лица у них хмурые, небритые дня три.
Один из них подошёл к нашей машине вплотную, наклонился к боковому стеклу и постучал по нему костяшками пальцев. Громко, три раза.
— Эй, придурок! Ты чего творишь?! Въехал нам в зад!
Иван опустил стекло вниз и высунулся из окна.
— Какой зад?! Я тебя даже не коснулся!
— Коснулся!
Мужик выпрямился, повернулся и ткнул толстым пальцем в сторону своей машины.
— Бампер помят! Видишь?
Я перегнулся через сиденье и посмотрел, куда он показывал.
Вмятина там действительно была. Глубокая, с рыжими подтёками ржавчины по краям.
Только старая. Очень старая. Месяц, а то и больше.
— Это было до нас, — твёрдо сказал Иван. — Я не въезжал. Даже не прикасался.
— Врёшь! — Мужик повысил голос так, что его услышали в переулке. — Въехал! И свидетели есть!
Он поднял руку над головой и махнул ею в сторону переулка. Оттуда, из того же проёма между домами, откуда вылетела чёрная машина, вышли ещё трое. Такие же здоровяки. Такие же хмурые. Первый на ходу перекидывал из руки в руку гаечный ключ. Второй нёс монтировку, опустив её вдоль ноги. Третий шёл с пустыми руками, но сжимал и разжимал кулаки — здоровенные, с булыжник каждый.
Пятеро. Для случайной разборки на дороге многовато.
Я присмотрелся к их автомобилю внимательнее и нашёл, что искал.
Номерной знак был новый. Блестящий, без единой царапины, а болты, которыми его прикрутили, ещё не успели потемнеть.
Что-то мне подсказывало, что просто сегодня не будет.
Первый час прошли спокойно.
Мы ехали через торговый квартал — пустой, все магазины ещё закрыты, у витрин штабелями стояли невыгруженные ящики. Потом потянулись жилые кварталы, и Иван свернул на широкую улицу, ведущую к центру.
— Ещё минут десять, — сказал он, перехватывая руль.
Управа уже виднелось впереди.
Я откинулся на спинку сиденья и выдохнул. Почти приехали.
И тут из бокового переулка, метрах в пятидесяти впереди, вывернул чёрный автомобиль. Массивный, с высоким капотом. Вывернул резко, без сигнала, и встал поперёк нашей полосы.
— Твою мать!
Иван вдавил тормоз в пол.
Машину повело. Шины взвизгнули, оставляя на мостовой чёрные полосы, а в салон потянуло жжёной резиной. Меня бросило вперёд, и я успел вцепиться обеими руками в спинку переднего сиденья.
Мы встали в сантиметре от чужого бампера. Буквально в сантиметре — я видел царапину на чёрной краске.
— Откуда он вылез?! — рявкнул Иван и хлопнул кулаком по рулю.
Из того автомобиля неторопливо вышли двое мужиков.
А сама машина — старая, ободранная, с царапинами и ржавчиной. Чистая подстава.
Дед повернулся ко мне с переднего сиденья.
— Мякишев? — тихо спросил он.
— Кто ж ещё, — я сжал кулаки. — Знал, что мы поедем этой дорогой. Подослал этих придурков.
Мужик стучал в окно всё настойчивее.
— Выходи, говорю! Будем оформлять! Протокол составлять!
— Какой, ещё, протокол?! — взорвался Иван. — Я не виноват!
— Виноват! — рявкнул мужик, ударив кулаком по крыше нашей машины. — И пока не оформим по всем правилам — никуда не поедешь! Понял?!
Он встал перед капотом, скрестив руки на груди. Массивный, как шкаф. Остальные четверо обступили машину со всех сторон — двое слева, двое справа.
Мы в ловушке.
Я глянул на часы. Восемь сорок две. До девяти двадцати минут.
Если эти уроды задержат нас хотя бы на десять минут — я опоздаю. Экзамена не будет. Лавку закроют.
«Именно на это они и рассчитывают. Мякишев всё продумал».
Я открыл дверь, вышел из машины. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Пахло выхлопными газами и сыростью.
— Слушай, друг, — сказал я мужику, что стоял впереди, стараясь говорить спокойно. — Мы очень спешим. У меня экзамен в девять. Если опоздаю. Там вам конец. Ну чего, я ожидал, что они испугается какого-то доходяги. Мужик посмотрел на меня сверху вниз. Усмехнулся — криво, насмешливо.
— А ты кто вообще? Пассажир?
— Да.
— Тогда заткнись и не мешай, — он повернулся обратно к Ивану. — Это дело водителей. Не твоё собачье дело.
Кровь ударила в голову. Я сжал кулаки.
— Послушай.
— Нет, ты послушай, — мужик развернулся, нависая надо мной. — У меня экзамен, у меня делишки. Мне все равно. Твой водитель въехал в мою тачку. Будем оформлять. Час, а может и два. Понял?
«Два часа. Точно опоздаю». Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Потом достал из внутреннего кармана бумажник, раскрыл его и вытащил пятнадцать рублей.
— Держи. За вмятину. Хватит?
Мужик опустил глаза на деньги в моей руке. Потом поднял их на меня и усмехнулся ещё шире.
— Нет.
— Сколько хочешь?
— Триста.
Он произнёс это спокойно, будто про погоду говорил.
Триста. У меня в бумажнике лежало пятнадцать, и десять из них были платой за экзамен.
— Триста рублей за вмятину, которой месяц?
— Не нравится — вызываем городового. — Мужик развёл руками. — Составим протокол по всей форме, подождём. Часа два-три. Может, и дольше. Как повезёт.
Я посмотрел на него, потом перевёл взгляд на остальных четверых. Они стояли полукругом и ухмылялись, довольные собой.
Дверца хлопнула. Дед выбрался из машины — медленно, не торопясь, — обошёл её спереди и встал рядом со мной, плечом к плечу.
— Ярило, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Они тянут время. Специально. Это не разборка, это спектакль.
— Знаю.
— Что делаем?
Я оглядел мужиков ещё раз, потом посмотрел поверх их голов на управу вдалеке. Десять минут пешком. Может, пятнадцать, если с мешком.
Успели бы. Вот только уйти нам не дадут.
Тот, что стоял с монтировкой, шагнул вперёд и замахнулся на деда — коротко, без замаха от плеча, чтобы просто отогнать старика в сторону.
Дед не отшатнулся. Он усмехнулся, коротко и зло, отвёл полу пиджака и вытащил из ножен на поясе нож. Длинный, с широким лезвием. Охотничий.
Мужики сразу напряглись.
— Эй, эй! — тот, что впереди, поднял руки, но назад не отступил. — Ты чего, старик?! С ножом на людей?!
— Убирайтесь с дороги, — ровно сказал дед, сжимая рукоять. — Последний раз говорю. Или пожалеете.
— Да ты охренел совсем?! — мужик шагнул вперёд. — Мы тебя сейчас…
Он не договорил.
Потому что из переулка выскочил ещё один.
Шестой.
Ещё здоровее предыдущих. Метр девяносто минимум. Сто двадцать кило веса. Бритая голова. Шрам через всё лицо. В руке — деревянная бита.
— Ах вот как! — рявкнул он, размахивая битой. — Значит, с ножами решили?! Сейчас я вам устрою!
Он пошёл на деда. Широкими шагами. Бита поднята.
Я не стал ждать.
Рука сама нырнула в карман и нащупала запасную склянку. Я ничего нового не придумал, только старые эффективные методы, как решать такие проблемы.
Эликсир силы. Сваренный вчера вечером, на всякий случай. Знал ведь, что пригодится.
Я выхватил склянку, зажал её в кулаке и выдернул пробку зубами.
Опрокинул содержимое в рот и проглотил разом, не давая себе времени распробовать.
Горечь. Жжение в горле.
А по телу разлился огонь. Мышцы тут же налились тяжестью, набухли и затвердели, будто под кожей натянули стальные тросы. Сердце заколотилось чаще, разгоняя кровь горячими толчками от груди к пальцам.
Теперь я видел всё в подробностях. Мужчина с битой медленно поднимал оружие над головой, словно двигался в воде. Посмотрим теперь, кто кого. Дед разворачивался ему навстречу с ножом в опущенной руке. Тоже медленно.
Остальные четверо шли к нам от чёрной машины, разворачиваясь полукругом, чтобы отрезать дорогу.
Один шаг и я оказался рядом с бритоголовым вплотную. Кулак встретился с его челюстью.
Это было впечатляюще. Словно в кино. Его голова резко дёрнулась, изо рта брызнула слюна, глаза закатились, и он начал медленно падать назад. Бита выпала из ослабевших рук и со стуком ударилась о асфальт.
— Первый готов, — сказал я вслух, и мой голос показался мне самому странно спокойным.
Мужики замерли.
Они смотрели, как их здоровенный друг рухнул на мостовую как подкошенный. Без звука. Без стона. Просто — бах — и готов.
— Чего? — выдохнул тот, что требовал пятнадцать рублей. — Ты как это сделал?
Я повернулся к нему.
Он стоял ближе всех. Руки опустил, смотрел на меня круглыми глазами. Страх пополз по его лицу, когда он увидел мои глаза.
— А теперь ты, — сказал я.
Он попятился. Замахал руками.
— Стой, стой, стой! Мы просто… нам заплатили, понимаешь? Мякишев заплатил! Сто рублей! Нам сказали задержать вас на полчаса, не больше!
Я сто процентов знал кто мог придумать это.
— Мякишев, значит, — я кивнул. — Спасибо за признание.
— Да пожалуйста! — он чуть не плакал. — Мы уходим! Прямо сейчас! Считай, что нас нет!
— Поздно уже, — я шагнул к нему.
Он побежал. Правильное решение. Я догнал его в три прыжка. Схватил за шиворот, рванул назад. Он заорал, засучил ногами в воздухе.
— Отпусти! Отпусти, прошу!
— Ты должен был меня задержать, — сказал я ему в ухо.
— Вот я и задержусь. На секунду.
И отшвырнул его в сторону, прямо на остальных. Он врезался в двоих своих подельников, и все трое покатились по мостовой кубарем. Ругались, махали руками, пытались встать, но путались в ногах друг друга. Эликсир силы ещё работал. Адреналин зашкаливал, из-за этого сердце колотилось, мышцы гудели и требовали продолжения.
Дед обернулся ко мне через спинку сиденья.
— Цел?
— Конечно.
— Молодец. Быстро среагировал.
Иван поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.
— Это что за придурки были?
— Мякишевские, — буркнул дед. — Подставные. Задержать нас хотели.
— Ублюдки. — Иван сплюнул в опущенное окно. — Хорошо, что у вас нож и эликсиры.
Я вытащил из кармана часы и щёлкнул крышкой. Пять минут в запасе. Успею. Чёрт возьми, успею. К зданию Губернской управы мы подъехали без пяти девять. Огромное, серое, с колоннами и широкой лестницей в десяток ступеней. Двери ещё заперты, а охранник у входа дремал на стуле, свесив голову набок.
— Приехали, — сказал Иван и заглушил мотор.
Я вылез из машины, забрал у деда мешок с эликсирами и перекинул его через плечо.
— Спасибо. Сколько с нас?
— Нисколько. Степан просил — я сделал. — Иван махнул рукой и захлопнул за мной дверцу. — Удачи на экзамене.
Он завёл мотор, развернулся через всю улицу и уехал обратно.
Дед подошёл и встал рядом со мной, разглядывая здание снизу вверх.
Эликсир начал отпускать. Сила уходила из мышц волной, оставляя после себя тяжесть и ломоту, а перед глазами поплыло. Я переждал, упершись взглядом в ступени.
Но я был здесь. Вовремя.
Мы поднялись по лестнице и вошли внутрь.
Мы прошли через холл и стали подниматься по широкой лестнице. На третьем этаже начинался длинный коридор с дверями по обеим сторонам.
Зал номер семь оказался в самом конце коридора.
Я взялся за ручку, толкнул дверь и вошёл. Внутри было просторно: длинный стол посередине, стулья вдоль стен, шкафы с книгами до самого потолка. Пахло пылью и старой бумагой.
Крылов уже сидел за столом и раскладывал перед собой бумаги ровными стопками. Услышав дверь, он поднял голову и посмотрел на меня поверх очков.
Потом усмехнулся.
Он вытянул руку из-под стола и глянул на наручные часы.
— Девять ровно. Минута в минуту. Ладно, раз пришёл — начнём. Показывай эликсиры.
Я снял мешок с плеча, поставил его на стол, развязал горловину и достал три склянки. Выставил их в ряд перед Крыловым.
Он взял первую, поднял на уровень глаз и повернул к окну, покрутив в пальцах.
— Тонизирующий. Цвет хороший.
Крылов вытащил пробку, поднёс горлышко к носу и потянул воздух.
— Состав правильный.
Он вернул склянку на место и взял вторую.
— Успокоительный. Баланс приемлемый.
Третью он держал дольше остальных. Повертел, посмотрел на просвет, встряхнул и понаблюдал, как оседает жидкость.
— Исцеляющий. Сложная вещь.
Он опустил склянку и посмотрел мне прямо в лицо.
— Уверен, что сам варил?
— Сам.
Крылов кивнул, поставил склянку обратно в ряд и полез в портфель за толстой книгой в кожаном переплёте. Положил её перед собой, но открывать пока не стал.
— Хорошо. Эликсиры предварительную проверку прошли. Деньги принёс?
Я вытащил из кармана десять рублей и выложил их на стол.
Крылов придвинул купюры к себе, пересчитал, сложил вдвое и убрал во внутренний карман пиджака. Потом достал бланк, обмакнул перо и выписал квитанцию, промокнул чернила и протянул её мне.
— Отлично. Можем начинать.
Он открыл книгу на заложенной странице.
— Садись. Это надолго.
Я сел на стул напротив него.
Дед прошёл к стене, встал у неё и скрестил руки на груди.
Крылов снова посмотрел на меня поверх очков.
— Готов? Тогда вопрос первый.
И началось.
— Минуту.
Крылов выставил вперёд ладонь, и дед, уже переступивший порог, встал как вкопанный.
— Владимир Петрович. Экзамен закрытый, поэтому вам придется выйти.
— Так я и не собираюсь ничего говорить. Постою в углу, и всё. — Он поджал губы. — Просто хочу своими глазами видеть, что его тут не подставят.
— Но третьим лицам на квалификационном экзамене находиться нельзя. Статья сорок шестая Положения об инспекции. Прошу вас выйти. Вы не волнуетесь все по честному пройдет.
— Да я же…
— Дед.
Я поймал его взгляд и мотнул головой в сторону коридора.
— Всё в порядке. Иди, посиди там.
Он молчал, наверное, целую секунду.
— Хорошо. Буду под дверью, если что кричи.
Дед развернулся, дошёл до выхода и притворил за собой створку.
— Вот теперь можно начать. Итак. Первый вопрос. Перечисли основные классы алкалоидов и опиши, как каждый действует на центральную нервную систему.
— Классов пять, — начал я. — Первый — тропановые: атропин, скополамин. Они влияют на парасимпатическую нервную систему, блокируя ацетилхолиновые рецепторы. Используются как спазмолитики и средства для расширения зрачков.
Вопрос был легким, и это для них сложный экзамен? Чувствую, местная медицина долго будет дотягивать до моего уровня.
Крылов записывал в точности, как я говорю, видимо, чтобы потом претензии не было..
— Дальше.
— Второй — изохинолиновые: морфин, кодеин. Тормозят центральную нервную систему, снимают боль. Дают привыкание, поэтому дозировать надо жёстко.
— Изохинолиновые алкалоиды, такие как морфин и кодеин, подавляют центральную нервную систему и обладают обезболивающим действием. Они вызывают привыкание. Среди индольных алкалоидов можно выделить стрихнин и резерпин.
Я перечислял, загибая пальцы под столом, чтобы не сбиться с порядка. Крылов писал, не поднимая головы, и успевал одновременно с моими словами.
Вопросы сыпались один за другим, быстро, без передышки.
— Токсичная доза белладонны для взрослого?
— Пять миллиграмм на килограмм веса. Смертельная — десять.
— Антидот при отравлении аконитом?
— Атропин внутривенно. Плюс промывание желудка раствором танина.
— Оптимальная температура для экстракции эфирных масел?
— Шестьдесят-восемьдесят градусов. Выше — разрушаются активные компоненты.
— Срок хранения спиртовой настойки валерианы?
— Три года в темноте. А если упаковка герметична, то все пять лет может.
Вот так прошел час экзамена. Я отвечал на автомате. Знания Люциана Вергаста всплывали сами, чётко и по порядку, будто кто-то открывал нужный ящик картотеки раньше, чем я успевал за ним потянуться.
А вот тело сдавало побочка от эликсира силы накатывала волнами. Сначала отяжелела голова и опустилась ниже, чем я держал её обычно. Потом заныло в висках, ровно и тупо, в такт пульсу. Потом веки начали слипаться, и мне приходилось раскрывать глаза шире после каждого ответа.
Дважды я поймал себя на том, что смотрю прямо на Крылова и не вижу его: глаза открыты, а картинки нет.
Я опустил руку под стол, вдавил ноготь большого пальца в ладонь и держал, пока боль не вернула резкость.
Держись. Ещё немного.
Через полтора часа Крылов дочитал последний вопрос, выслушал ответ, поставил в листе последнюю точку, отложил ручку на подставку и закрыл книгу, придавив её сверху ладонью.
— Хорошо. Пошли.
Мы вышли в коридор. Дед сразу вскинулся, увидев меня.
— Как дела?
— Теория сдана. Идём на практику.
— Молодец. — Дед хлопнул меня по плечу и на секунду сжал его. — Держись.
Мы спустились по лестнице на первый этаж, прошли через холл и двинулись дальше вниз, в подвал.
Коридор внизу был узкий, освещённый через одну лампу под потолком. Пахло сыростью и чем-то химическим, кисловатым.
Крылов дошёл до двери в самом конце коридора, вытащил из кармана связку ключей, отпер замок и толкнул дверь внутрь.
— Лаборатория управы. Здесь проводятся все практические экзамены.
Мы вошли следом за ним.
Комната оказалась небольшой, но оборудованной как надо. Печь у дальней стены, широкий рабочий стол посередине, полки с колбами и ретортами вдоль окна, застеклённые шкафы с ингредиентами. Всё чистое и расставленное по местам.
Крылов притворил за нами дверь, подошёл к столу и положил на край свой блокнот.
— Задание простое. Сваришь эликсир на мой выбор. С полным объяснением каждого шага.
Он раскрыл блокнот, перелистнул несколько страниц и остановился на нужной.
— Противоядие от отравления беленой. На основе активированного угля и танина.
Я кивнул.
Это я умею. Это я умел ещё тогда, когда здешние аптекари пиявок ставили.
Я подошёл к шкафу, открыл створку и начал доставать ингредиенты, выставляя их на стол в порядке использования.
Активированный уголь — чёрный порошок в стеклянной банке с притёртой крышкой. Кора дуба, сушёная и ломкая, — источник танина. Бутыль дистиллированной воды.
Потом снял с полки медный котёл, поставил его на печь и налил воды до половины.
— Начинаю.
Я повернулся к Крылову так, чтобы он видел мои руки.
— Основа — дистиллированная вода. Нагреваю до восьмидесяти градусов, не доводя до кипения. Кипяток разрушит часть активных компонентов танина.
Крылов пристроил блокнот на краю стола, обмакнул перо в чернильницу и начал записывать.
Я разжёг печь, подождал, пока котёл прогреется, и опустил в воду термометр. Ртутный столбик пополз вверх — шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять. На восьмидесяти я отодвинул котёл ближе к краю плиты, чтобы сбавить жар.
Потом взял кору дуба, наломал её мелко прямо над котлом и высыпал в воду.
— Кора дуба. Пятнадцать грамм на стакан воды. Нужно Вари десять минут при слабом нагреве. Танин вытягивается и связывает алкалоиды белены в нерастворимые соединения.
Крылов кивнул, не отрываясь от записей.
А потом комната поплыла.
Стены качнулись вбок, пол ушёл из-под ног, и я вцепился обеими руками в край стола, чтобы не сесть на пол прямо перед экзаменатором.
Побочки зелья давали еще сильнее.
— Травников? — Голос Крылова донёсся откуда-то издалека, будто через стену. — Ты в порядке?
— Да. — Я выпрямился, не отпуская столешницы. — Просто голова закружилась.
Я зажмурился, досчитал про себя до трёх и тряхнул головой. Потом открыл глаза.
Мир вернулся на место. Более-менее.
Я разжал пальцы, отпустил стол и вернулся к котлу.
Через десять минут я снял его с огня, поставил на железную подставку и процедил отвар через сложенную вдвое ткань в чистую колбу. Жидкость получилась тёмно-коричневая, с горьким дубильным запахом.
— Теперь активированный уголь.
Я снял с полки банку, отвинтил притёртую крышку и отмерил порошок на весах.
— Двадцать грамм. Размешиваю в горячем отваре. Уголь адсорбирует остатки яда, которые танин не связал.
Я высыпал порошок в колбу и размешал стеклянной палочкой круговыми движениями, пока чёрное не разошлось равномерно.
— Даю остыть до комнатной температуры.
Я отставил колбу на дальний край стола, подальше от печи, и вытер руки о фартук.
— Готово. Противоядие от белены. Принимать по столовой ложке каждые полчаса, до исчезновения симптомов.
Крылов поднялся со стула и подошёл к столу. Взял колбу в руки, наклонил и посмотрел на просвет, как оседает. Потом поднёс к носу и понюхал. Обмакнул мизинец, тронул языком и поморщился.
Он поставил колбу обратно на стол.
— Правильно. Состав верный, последовательность верная, дозировка адекватная.
Крылов помолчал, вытирая палец платком.
— Но есть вопрос.
— Какой?
— Ты объяснил химию. Но не объяснил магию. — Крылов посмотрел на меня. — Твои эликсиры содержат магическую составляющую. Покажи, как ты её вплетаешь. Алхимик высшей квалификации обязан владеть магией.
Если нету. Тогда только подмастерья светит. А лицензия подмастерья не даёт права на самостоятельную работу.
С одной стороны, это правильно. Вдруг подмастерье кого-то отравит. Ну, в этом мире медицина и так не сильно развита.
Я взял с полки чистую колбу, налил воды на треть, потом достал из шкафа банку с сушёной валерианой. Надо отсыпать немного и растереть между пальцами.
— Простейшее успокоительное в создании.
Крылов кивнул и начал внимательно следить за моими руками.
Пускай смотрит, как делаются настоящие эликсиры.
Я обхватил колбу обеими ладонями, закрыл глаза и сфокусировался.
Мир вокруг размылся, краски выцвели, и передо мной проступило то, что скрыто от обычного взгляда.
Валериана давала зелёные нити они висели в воде обрывками и не держались друг за друга.
Я потянулся к ним вниманием и начал сводить вместе. Осторожно, по одной, как рассыпанные волокна в жгут.
Нити пошли навстречу. Утолщались и собирались в структуру.
Вода приняла их и стала проводником.
В висках закололо. Зрение на такой жрёт силы вдвое. А после утреннего инцидента еще меньше силы остались.
Увидел, что эликсир засветился. Все готово.
Я разжал ладони, открыл глаза и отключил зрение.
Тут в голове комната качнулась и встала на место.
Крылову взял поднял на уровень глаз и повернул к лампе. Покрутил в пальцах, наблюдая, как свечение расходится по стенкам.
— Вот это да.
Крылов выдохнул и посмотрел на меня поверх очков — уже совсем не так, как смотрел с утра.
— Ты действительно видишь магию. И направляешь её. Это редчайший дар. Я такое второй раз в жизни наблюдаю.
— Экзамен сдан. Полностью.
Я выдохнул. Облегчение накрыло волной.
«Получилось. Чёрт возьми, получилось».
Крылов достал из портфеля бланк лицензии. Начал заполнять.
— Ярило Сергеевич Травников. Квалификация — мастер-алхимик. Право на производство и продажу алхимических препаратов всех категорий.
Он писал минуты три. Потом поставил печать, подпись.
— Поздравляю. Ты официально сдал экзамен.
Я взял лицензию. Вот этот мир интересный, есть технологии а пишут чернилами.
Дед ждал в коридоре у окна и нервно расхаживал от стены к стене. Увидев нас, он остановился на середине шага.
— Ну?
Я молча протянул ему лицензию.
Дед взял её, поднёс ближе к окну и прочитал от первой строки до последней, шевеля губами. Потом лицо у него расплылось в улыбке.
— Молодец, мальчик. Я знал, что справишься.
Крылов кивнул нам на прощание, подхватил портфель и пошёл по коридору к лестнице. Помощники двинулись следом, замыкающий тащил ящик с инструментами.
Мы остались в коридоре вдвоём.
Дед свернул лицензию, спрятал её во внутренний карман и хлопнул меня по плечу.
— Пойдём домой. Ты как мертвец выглядишь.
— Чувствую себя примерно так же.
За окном светило солнце, его яркие лучи пробивались сквозь полумрак коридоров и слепили глаза. Люди спешили по своим делам, а на площади оживленно торговали с лотков.
Я сделал несколько шагов по ступеням вниз.
И тут в глазах потемнело, а ноги подкосились сами собой.
Дед успел подхватить меня под локоть и удержал.
— Ярило!
— Всё нормально, — пробормотал я, хватаясь за его руку. — Это побочка от эликсира.
— Держись. Сейчас найду машину.
Он довёл меня до края лестницы, усадил на ступеньку, привалил спиной к колонне и сбежал вниз, к дороге, ловить транспорт.
Я сидел, откинув голову на холодный камень, и смотрел в небо.
…
Семён Карпович Крылов вышел из здания Губернской управы в половине одиннадцатого утра.
Он очень устал от интенсивных, напряжённых экзаменов, который длился два часа. Он задавал вопросы, записывал ответы, проверял практику.
А после экзамена ещё полчаса просидел над бумагами, выписывая лицензию.
Вымотался он, впрочем, не от работы.
Накануне, когда Крылов вернулся в гостиницу с проверки лавки Травниковых, в холле его дожидался гость.
Савелий Кузьмич Мякишев. Собственной персоной.
— Семён Карпович!
Он поднялся из кресла навстречу и шагнул вперёд, протягивая руку.
— Вот так встреча. Не откажетесь поужинать со мной?
Крылов насторожился сразу же.
Крылов насторожился сразу.
Мякишев. Крупнейший торговец эликсирами в городе. Тот самый, кто подал жалобу на Травниковых, и чувствуется что не просто так его зовут на ужин.
— Благодарю, я уже ужинал, — ответил Крылов сухо и руки не подал, сделав вид, что перекладывает портфель.
— Тогда просто выпьем.
Мякишев показал раскрытой ладонью на бутылку, стоявшую на низком столике между двумя креслами.
— Французский. Из хороших запасов.
— На службе не пью.
— Какая служба вечером? — Мякишев усмехнулся и развёл руками. — Отдыхайте, Семён Карпович. Вы же устали после проверки.
Мякишев рассмеялся и развёл руками, будто извиняясь за нелепость самой мысли.
— Присядьте, отдохните. Вы же весь день на ногах.
Крылов открыл было рот, чтобы отказаться во второй раз. Но что-то в глазах Мякишева подсказало ему, что разговор всё равно состоится, сегодня или через неделю.
— Один бокал. И всё.
Они опустились в кресла друг напротив друга. Мякишев взял бутылку, свернул пробку и разлил коньяк по бокалам. Щедро, на два пальца, не меряя.
— За успешную работу.
Он поднял бокал и слегка качнул им в сторону гостя.
Крылов отпил. Коньяк и правда оказался отличный — мягкий, с долгим тёплым послевкусием.
Мякишев откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и медленно покрутил бокал в пальцах, разглядывая, как ходит по стенкам жидкость.
— Скажите, Семён Карпович. Вы нашли нарушения у Травниковых?
Крылов поставил бокал на столик и посмотрел на него спокойно.
— Не нашёл. Всё в порядке.
Мякишев поморщился, будто ему подали не тот коньяк.
— Странно. Очень странно. Лавка три года не работала. Там должны быть хоть какие-нибудь нарушения.
— Лицензия действительна, препараты качественные, санитария соблюдена.
— Но лицензия-то старая!
Мякишев подался вперёд и поставил локти на колени.
— На имя прадеда! Разве это не нарушение?
— Требуется переоформление. — Крылов кивнул. — Я сказал об этом Травникову. Он согласился сдать экзамен завтра.
Мякишев замер с бокалом на полпути к губам. Потом медленно опустил руку и поставил бокал на столик, так и не отпив.
— Экзамен? Завтра?
— Да. У меня есть такие полномочия.
— Семён Карпович.
Мякишев заговорил мягко, вкрадчиво, понизив голос почти до доверительного шёпота.
— Вы же понимаете. Молодой Травников не готов. Он три года палец о палец не ударил. Как он сдаст?
— Это его забота, не моя.
— Но ведь если провалится — ждать ему полгода. И лавка на эти полгода закроется.
Мякишев выдержал паузу, разглядывая своего гостя.
— А это было бы правильно. Для города.
Крылов поднял бровь и посмотрел на него в упор.
— Отчего же правильно?
— Травниковы они прокляты.
Мякишев развёл руками, будто речь шла о вещи общеизвестной и досадной.
— Их эликсиры опасны. Люди жалуются, я эти жалобы своими глазами видел. Закроется лавка — горожане будут в безопасности. Разве не в этом ваша служба?
Крылов не ответил. Опустил взгляд в бокал и покачал его, глядя, как коньяк подступает к краю и откатывается обратно.
— Семён Карпович.
Мякишев сунул руку во внутренний карман сюртука и вытащил конверт. Толстый, плотно набитый, без единой надписи.
— Я ведь понимаю, как трудна ваша работа. Разъезды, проверки, бумажная волокита, и всё за казённое жалованье. Вот. Небольшая благодарность за… профессионализм.
Он наклонился и положил конверт на столик.
Крылов посмотрел на конверт. Потом поднял глаза на Мякишева.
— Сколько там?
— Тысяча рублей.
В комнате стало тихо. Часы на каминной полке отсчитали несколько секунд.
Крылов медленно допил коньяк, поставил пустой бокал рядом с конвертом и поднялся с кресла, одёрнув пиджак.
— Спасибо за угощение, господин Мякишев. Спокойной ночи.
Он развернулся и пошёл к лестнице, не ускоряя шага.
— Семён Карпович! — окликнул его Мякишев в спину. — Вы конверт забыли!
— Не забыл. — Крылов не обернулся и не остановился. — Я просто не беру взяток.
Он поднялся по лестнице, вошёл в свой номер и закрыл за собой дверь. Потом постоял немного, повернул ключ в замке и только после этого разделся.
Спал он в ту ночь плохо. Почти не спал. Лежал на спине поверх одеяла и смотрел в тёмный потолок.
Тысяча рублей. Годовое жалованье, а то и полтора.
Он предложил мне тысячу. Чтобы я завалил мальчишку на экзамене».
«Чтобы специально задавал сложные вопросы. Придирался. Не принял работу».
«Сволочь».
Крылов двадцать лет работал инспектором. Двадцать лет честно работал. И не собирался брать взятки.
И не собирался начинать.
Да, пусть, тысяча рублей это его две зарплаты за месяц. Но честь дороже.
Утром, когда Травников пришёл — раньше времени, бледный, но собранный — Крылов решил провести экзамен по всей строгости.
Не для того, чтобы завалить. Для того, чтобы проверить честно.
И мальчишка сдал.
Причём сдал блестяще.
Теорию он отвечал без единой ошибки — быстро, чётко, по порядку, будто читал с листа, которого перед ним не было. Знал больше, чем написано в учебнике. Приводил примеры, объяснял механизмы, ссылался на исследования, о которых Крылов сам слышал впервые.
Откуда у двадцатилетнего такие знания? Крылов записывал ответы и всё это время думал только об этом.
С практикой вышло ещё хуже. Или лучше — как посмотреть.
Мальчишка варил уверенно и профессионально. Ни одного лишнего движения, ни одной заминки. Дозировки выверял на весах, температуру держал ровно, объяснял каждый шаг раньше, чем его успевали спросить. Так работает не выпускник, так работает человек, который простоял у котла лет тридцать.
А потом Крылов попросил показать магию.
И увидел.
Мальчишка налил в колбу простой воды, бросил щепоть валерианы, обхватил стекло ладонями и закрыл глаза и через минуту эликсир засветился.
Слабое зелёное свечение это живая магия, вплетённая в самую структуру состава.
Господи. Это же настоящий мастер. Такие родятся раз в поколение, и последнего он видел мальчишкой, ещё при старике Травникове.
Лицензию Крылов выписал без колебаний. С высшей квалификацией.
Он заслужил.
…
Савелий Кузьмич Мякишев сидел в своём кабинете и раскуривал сигару.
План должен был сработать идеально. Просчётов он не допускал никогда.
Утром его люди должны были перехватить молодого Травникова на дороге к управе. Подстроить мелкую аварию, поругаться, потянуть время подольше. Пока разберутся, пока приедет городовой — мальчишка опоздает на экзамен. Лавку закроют на полгода, и на этом всё закончится.
Чисто и без крови. Как он умеет.
Савелий откинулся в кресле, выпустил дым в потолок и потянулся к бокалу.
Дверь распахнулась без стука.
В кабинет влетел Фёдор — красный, запыхавшийся, со сбитым набок галстуком.
— Дядя!
Савелий нахмурился и опустил бокал обратно на стол.
— Чего орёшь? Я пока не глухой.
— Там… — Фёдор остановился посреди кабинета и хватал ртом воздух. — Травников. Он…
— Опоздал? — Савелий усмехнулся уголком рта. — Ну разумеется опоздал. Наши ребята его придержали. Я так и знал.
— Нет!
Фёдор мотнул головой.
— Он не опоздал! Он приехал! Вовремя!
Савелий замер. Сигара остановилась в сантиметре ото рта, и дым от неё пополз вверх ровной струйкой.
— Что?
— Он к управе в семь утра подъехал, — зачастил Фёдор, размахивая рукой в сторону окна. — На ступеньках ждал, пока откроют. В девять начал. Только что закончил. Сдал, дядя!
— Как это — сдал?!
Савелий резко поднялся из кресла, и сигара выпала у него из пальцев на столешницу, покатилась и остановилась у самого края.
— Наши люди должны были его задержать!
— Задержали! Пытались! — Фёдор вытер пот со лба. — Я только что с ними говорил. Они устроили всё, как вы сказали. Перекрыли дорогу, симулировали аварию.
— Что он?!
— Он вырубил нашего человека одним ударом, — выдохнул Фёдор. — Швырнул его в остальных, как мешок. Они все попадали. А потом просто уехал!
Савелий медленно опустился обратно в кресло.
— Вырубил? Того бугая, который почти как шкаф?
— Его самого.
— Неужели, он так хорош, что смогу создать такой эликсир с таким эффектом. В первый раз он не поверил, что какой-то, сопляк вырубил того придурка, который пришел на день открытия. Да, и слухи бывают разные.
Савелий молчал. Сжимал подлокотники кресла так, что костяшки побелели.
— И экзамен? — спросил он тихо, опасно тихо.
— Сдал, — Фёдор сглотнул. — С высшей оценкой. Крылов лично выписал ему лицензию мастера-алхимика. Сейчас Травников уже едет домой.
Савелий закрыл глаза. Глубоко вдохнул.
Выдохнул.
Открыл глаза.
— Где наши люди сейчас?
— У Александра рука вывихнута. Остальные в синяках. Сидят в трактире, бухают.
— Скажи им — ни копейки не получат. Провалили задание.
— Но дядя
— Ни. Копейки, — процедил Савелий. — Убирайся.
Фёдор кивнул и быстро вышел, закрыв дверь.
Савелий сидел один в тишине кабинета.
«Он сдал экзамен. Получил лицензию. Может работать легально».
«Инспекция не помогла. Драка на дороге не помогла. Ничего не помогло».
«Этот мальчишка он не такой, как я думал».
Савелий встал, подошёл к окну. Посмотрел на площадь.
За настоящими эликсирами. За магией.
А от Мякишевых уходят.
Вчера выручка упала на десять процентов. И это притом, что лавка Травникова сегодня вообще не работала, он весь день просидел на экзамене.
Если так пойдёт дальше, через месяц он выйдет в минус.
Нет. Этого не будет.
Савелий отвернулся от окна, прошёл к столу и опустился в кресло. Выдвинул верхний ящик, достал лист бумаги, положил его перед собой и разгладил ладонью. Потом придвинул чернильницу, окунул перо и стряхнул с кончика лишнее.
И начал писать.
Имена. Адреса. Суммы напротив каждой строки.
Люди, которых можно купить. Чиновники, которые ему задолжали и до сих пор не расплатились. Бандиты, готовые сделать грязную работу, за деньги.
План первый провалился. Второй тоже.
Значит, пора к третьему. Жёсткому, без оглядки.
Он писал быстро и уверенно, не останавливаясь, чтобы подумать: всех этих людей он держал в голове годами. С каждой строчкой лицо у него твердело, а губы сжимались всё плотнее.
Будет тебе война. Потому что через месяц никто в городе не вспомнит о Травниковых.
Лицензия лежала на столе и понял, что уже пути назад нету. Отступать было некуда. Лавку мы открыли в восемь.
Первые посетители появились через четверть часа. Дверь толкнули снаружи, и внутрь вошёл мальчишка лет двенадцати — красный, шмыгающий носом, в наспех накинутом пальто. Следом протиснулась его мать, женщина с серым лицом человека, который не спал вторые сутки.
— Третий день горит весь, — сказала она, едва переступив порог, и подтолкнула сына ко мне. — Уксусом обтирали, чай малиновый пили. Ничего не берёт.
Я вышел из-за прилавка и присел перед мальчиком на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
Щёки у него полыхали, глаза смотрели мутно, дышал он ртом, коротко и часто.
— Когда жар начался?
— Со вчерашнего вечера, — ответила мать.
— Горло болит? — спросил я уже мальчишку.
Тот кивнул и тут же сморщился, будто ему больно было даже кивать.
— Понятно.
Я поднялся, обошёл прилавок и снял с полки маленький флакон тёмного стекла. Вытащил пробку, понюхал для верности и заткнул обратно.
— Жаропонижающее. По три капли в тёплой воде, трижды в день. К вечеру температура спадёт, к утру пройдёт горло.
Мать взяла флакон, повертела его в пальцах и посмотрела на просвет с явным сомнением.
— А не навредит?
— Если бы я торговал вредным, у меня бы этого не было.
Я кивнул на лицензию под стеклом. Не зря я её получал.
— Пять рублей.
Когда они собиралась.
У самого порога мальчишка обернулся и задрал голову, разглядывая полки от пола до потолка — так, будто попал в пещеру с сокровищами, а его оттуда уводят.
— А что это за красное средство?
— От любопытства, — улыбнулся я.
Гавриил за прилавком незаметно засмеялся.
После них зашли ещё трое. Двое, похоже, просто из любопытства. Один грелся у порога, делая вид, что изучает этикетки. Я не стал его прогонять — лучше живое присутствие, чем тишина.
А потом пришла она.
Шаги тяжёлые, с паузами. Дверь скрипнула. Женщина лет сорока пяти в тёмном платье держалась за косяк. Лицо бледное, с желтоватым отливом. Под глазами синева.
Гавриил бросился навстречу посетительнице.
— Сударыня, прошу вас, присядьте, — сказал он, помогая ей дойти до стула.
Она опустилась на стул с тихим выдохом, положила руки на колени и крепко сцепила пальцы..
Я вышел из-за прилавка и остановился напротив.
Чем могу помочь?
— Меня направил к вам купец Сидоров.
Если честно мне было все равно от кого она пришла. Пациент есть пациент.
— Что вас беспокоит?
— Правый бок болит. Уже неделю. — Наталья Борисовна чуть повернулась, показывая ладонью место под рёбрами. — Я обращалась к двум лекарям. Оба прописали диету и «Желчегонный сбор». Пила его три дня, а стало только хуже.
— Бумаги от них сохранились?
Она щёлкнула замочком сумочки, достала сложенный вчетверо лист и протянула мне через прилавок.
Я развернул его и пробежал глазами обе записи.
Я внимательно прочитал, что там написано, и понял.
— Лекари не ошиблись. Претензий к ним у меня нет. Врачи всё правильно увидели. Претензий к ним нет. Однако зелья Мякишева в вашем случае неэффективны. Их «Желчегонный сбор» предназначен для лёгких нарушений, а у вас ситуация серьёзнее.
— Значит я зря потратила деньги?
— Увы ну да. Я алхимик, а не лекарь. Диагноз ставили врачи, и поставили верно, тут их работа кончилась. Первое — отток жёлчи снижен. Второе — стенки пузыря потеряли прочность. Отсюда и боль, и раздражение.
— А желтизна? — Наталья Борисовна тронула пальцами кожу под глазом. — Она была на второй день.
— Следствие застоя. Жёлчь пошла не туда, куда положено. С нужным составам все вернётся. Это только вопрос времени.
Наталья Борисовна помолчала, глядя куда-то мимо меня, в окно.
— Что вы можете сделать?
— Приготовить эликсир.
Я отошёл к стеллажу, провёл пальцем по ряду банок и прикинул, чего мне не хватает.
— Только предупреждаю сразу: готовым такой состав я не держу. Варить его день. Завтра утром заберёте.
Она приподняла бровь.
— Отчего так долго?
— Это нужно чтобы эликсир был нормальным по качеству.
Я повернулся к ней.
— Один флакон на всех — это торговля. Ваш эликсир я буду собирать под вас: под вашу тяжесть, под ваш срок, под ваши стенки. На такое время нужно.
Наталья Борисовна кивнула — коротко, будто поставила галочку.
— Хорошо. Приду завтра.
— Сегодня вечером откажитесь от жирного. Это снизит нагрузку на пузырь до утра и немного облегчит самочувствие.
— Во сколько мне это обойдётся?
— Назову завтра. Сперва соберу состав, тогда и буду знать, сколько чего ушло.
— Сидоров, выходит, не приукрасил, — обронила она, застёгивая пуговку на запястье. — Вы и объясняете по-другому.
— Я и делаю по-другому. Меня результат интересует, а не выручка.
— Оно и видно.
Она склонила голову в знак прощания и двинулась к двери.
— До завтра, Ярило Сергеевич.
Когда она вышла, я оглянулся на Гавриила. Тот стоял с тряпкой в руки и за весь разговор не тронул ни одной склянки.
— Ночью варить будете? — спросил он.
— Вечером начну. К рассвету всё сделаю.
Гавриил бросил тряпку в ведро и подошёл на пару шагов.
— А эликсиры мякишевские что же, совсем не работаюь?
— Слабоват состав, на такое не рассчитан. Мякишевы берут числом, а не качеством.
Он переступил с ноги на ногу, помялся, покрутил в пальцах край рубахи. Потом решился:
— Ваше благородие, она ведь вдова коллежского советника. Её в городе знают. Ежели она про вас своим начнёт рассказывать…
— Ну принципе это хорошо для нас.
Два лекаря, которые всё увидели и дали. Получается, в этом мире умеет более менее лечить людей, а вот приготовления зелья находится на низком уровне. Зелья, от которых стало хуже. Это позор, для уважающегося себя алхимика.
Женщина молчала, пока не оказалась в безвыходном положении и никто не смог ей помочь. Таких в городе немало.
До вечера ничего интересного не происходило, и я закрыл лавку.
Через полчаса я вернулся в лабораторию. Разложил компоненты в ряд и начал проверять каждый.
Бессмертник хорош. Сухой, собран правильно, с характерным сладковатым запахом, что говорит о достаточной концентрации нужных веществ. Мята тоже подошла — чуть пересушена, но это в пределах нормы. Смола пихты свежая, запечатана в небольшой глиняный горшочек.
Потом взял расторопшу. Семена тихо зашелестели в ладонях. Поднёс горсть ближе к свету и сосредоточился. Нити восприятия сразу нашли их, потянулись к каждому семечку, ощупали структуру и проверили потенциал. Слабо, очень слабо.
Три года в банке сказались: сила не исчезла полностью, но уменьшилась примерно вдвое от нормы. Такое сырьё подойдёт для простого общего сбора, но для точного состава под конкретного человека уже не годится. Зелье будет работать наполовину от обещанного. Наталья Борисовна почувствует улучшение, но неполное.
Оставался один вариант.
Вернулся домой, зашёл в сарай за садовым ножом.
Гавриил снова вскочил с лавки:
Ваше благородие, нашли?
Пойду в сад: у северной стены может что-то расти.
Ночью? В сад?
Ты сейчас всерьёз удивляешься?
Гавриил посмотрел на нож и фонарь, вздохнул и промолчал.
Ночь в саду была тихой и холодной. Фонарь давал жёлтый конус света, за его пределами царила плотная темнота. Мокрая после дождя трава промочила сапоги почти сразу. Я медленно шёл вдоль северной стены, освещая каждый метр и осматривая всё вокруг.
Репей, крапива в три ряда, засохшие растения, куст смородины без листьев, похожий на скелет.
Я дошёл почти до угла дома и уже собирался повернуть обратно, когда заметил расторопшу у самого фундамента, в щели между камнями и утоптанной землёй. Небольшой куст с белыми прожилками на тёмных листьях — вырос сам, без ухода, полива и чьего-либо внимания.
Я присел на корточки, поставил фонарь рядом и потянулся к растению восприятием.
Нити нашли его мгновенно.
И ош
Сила в этой расторопше была без всякого человеческого вмешательства куст накопил потенциал в несколько раз выше, чем у аптечного сырья с грядки.
Я задержал восприятие ещё на пару секунд, проверяя, не почудилось ли.
Не почудилось. Именно то, что мне нужно.
Я достал нож, взялся за стебель у основания и срезал листья один за другим, укладывая их на ладонь. Корень трогать не стал — хорошее сырьё требует бережного обращения, а куст мне ещё пригодится.
И тут за забором послышался звук.
Тихий, осторожный.
Я замер, не разгибаясь. Сунул нож в карман, накрыл срезанные листья ладонью и медленно потянул рычажок фонаря вниз, гася фитиль.
Темнота сомкнулась вокруг меня.
Через несколько секунд глаза привыкли, и из черноты проступили очертания кустов, тёмная стена дома и узкая полоса неба с редкими звёздами над забором.
Шаги остановились. Потом двинулись снова — медленнее, вдоль забора со стороны переулка.
Двое. Второй шёл почти бесшумно, на полшага позади первого, и выдавал себя только тем, что изредка задевал доски плечом.
Они остановились напротив ворот лавки.
Я не двигался и старался дышать через раз, неглубоко.
Один сказал что-то низким отрывистым голосом. Два слова, которых я не разобрал.
Второй ответил ещё короче.
Затем наступила тишина.
Шаги быстро удалились в сторону переулка. Через несколько секунд всё стихло.
Простоял в темноте ещё пару минут, потом медленно встал, подобрал расторопшу и подошёл к воротам.
У самого выхода носок сапога наткнулся на что-то плотное. Присел.
Конверт без марки, адреса и пометок. Просто плотный сложенный лист, аккуратно засунутый под нижнюю перекладину ворот, чтобы не унесло ветром.
Зашёл в дом, встал под лампой в прихожей и развернул конверт. Внутри была одна строчка, написанная аккуратным, твёрдым почерком. Человек писал не в спешке: каждая буква выведена ровно.
«Закройте лавку, пока не поздно».
Я спустился обратно в подвал, толкнул дверь плечом и выложил расторопшу на стол.
Гавриил стоял у жаровни и следил за колбой — спина прямая, брови сведены, вид такой, будто ему доверили государственную тайну. Роль ответственного за кипячение его явно вдохновляла.
— Не закипело?
— Ни разу, ваше благородие, — отчитался он, не отрывая глаз от огня.
Дальше работа пошла быстро.
Свежая расторопша давала именно то, что было нужно. Я перебрал листья, отделил жёсткие черешки, растёр остальное в ступке и стал добавлять в колбу по частям, каждый раз выжидая и проверяя зрением, как идёт замес.
Сила вплеталась без разрывов и провалов. Такого у меня ещё ни разу не получалось с аптечным сырьём.
Через два часа основа была готова.
Оставалось дать ей настояться до утра. Я снял колбу с огня, переставил её на дальний край стола, накрыл сверху чистой тканью и обвязал горловину бечёвкой. Потом погасил лишние лампы, оставил одну и поднялся по лестнице наверх.
— Иди спать, — сказал я Гавриилу, который поднялся следом. — Завтра с утра посетители.
— А вы?
— Тоже скоро.
Он потоптался, но спорить не стал и ушёл к себе.
Наутро Наталья Борисовна явилась ровно в девять — я как раз отпирал дверь.
Пунктуальность, судя по всему, была её вторым именем.
Я спустился в подвал, снял с колбы ткань, перелил настоявшийся состав в тёмный флакон и закупорил его пробкой. Потом поднялся, выставил флакон на прилавок и объяснил порядок приёма: сколько, когда, чем запивать и в какой день ждать первых изменений.
Она задала два вопроса — оба по дозировке и оба точные. Выслушала ответы, кивнула, убрала флакон в сумочку и выложила на прилавок пятьдесят рублей.
— До свидания, Ярило Сергеевич.
И ушла, не торгуясь.
День после этого потёк ровно.
Заходили по одному, без очередей. Первый взял укрепляющий отвар для престарелой матери и долго расспрашивал, не горчит ли. Второй принёс записку от соседа с просьбой собрать что-нибудь от бессонницы — я собрал и объяснил посыльному на пальцах, как принимать, дважды, потому что с первого раза он не запомнил.
Третий провёл у полки с обезболивающими минут двадцать. Щурился на этикетки, брал склянки в руки, ставил обратно, задавал вопросы и в итоге купил самое дорогое из всего, что было.
Полагал, видимо, что цена прямо связана с качеством. Кто я такой, чтобы разубеждать человека.
К вечеру я пересчитал выручку. Сто три рубля.
Для второго дня работы — вполне достойно. Особенно с учётом того, что мы до сих пор не разорились, не сгорели и никого не отравили.
Гавриил подсчитал выручку с нескрываемым удовольствием. Он смотрел на цифры так, будто это был выигрыш в лотерею.
— Если так пойдёт каждый день, через месяц мы рассчитаемся с долгами.
— Так не пойдёт каждый день, — ответил я. — Сначала будет рост, потом Мякишев что-нибудь придумает. У него фантазия, видимо, богатая.
— Вы очень оптимистичный человек, ваше благородие.
— Я реалистичный. Это разные вещи.
Гавриил закрыл кассовую книгу и поставил самовар. Я присел у окна с чашкой чая и смотрел на улицу. Обычный вечер в Ставрополе: прохожие, фонари, пролётка у дома напротив. Тишина и благодать.
Потом со стороны главной улицы послышался. Размеренный, казённый. Так едут люди при исполнении служебных обязанностей, а не те, кто торопится домой к ужину.
У ворот лавки остановились двое верхом.
Синие мундиры. Жандармы.
— Господин Травников? — спросил он, глядя на меня.
— Он самый.
— Ротмистр Соколов, жандармское управление. — Он положил на прилавок сложенный лист. — Нам нужно поговорить о событиях на Губернской дороге. Примерно день назад. Вы там присутствовали?
— Присутствовал.
— В тот день зафиксирован инцидент с автомобилем. Водитель Ford сообщил о столкновении с вашим экипажем на подъезде к городской управе. После этого вы, по показаниям четырёх свидетелей, напали на группу людей. Один из пострадавших — Александр Волков — получил вывих плеча и ушиб рёбер. Ещё трое обратились в приёмный покой с различными повреждениями. — Ротмистр перевернул страницу. — Кроме того, ваш дед, барон Владимир Петрович Травников, в тот же день отдельно атаковал тех же лиц с применением ножа. Двое опознали орудие. Барон задержан сегодня утром.
Я молчал.
Со мной на экзамен ехал дед. Когда люди Мякишева перекрыли дорогу, я разобрался с ними сам и уехали.
Ротмистр смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вот-вот начнёт оправдываться. И заранее знает, что из этого ничего не выйдет.
В лавке стояла полная тишина.
— По показаниям Волкова и ещё двух свидетелей, нападение с вашей стороны носило преднамеренный характер. Перед дракой вы приняли алхимический эликсир неустановленного состава. Медицинский осмотр пострадавших зафиксировал повреждения, несовместимые с физическими возможностями человека вашего сложения без постороннего воздействия. Применение алхимических составов в столкновении с людьми квалифицируется отдельной статьёй.
Это было уже по-настоящему интересно. В самом неудобном смысле слова.
— Поэтому вас мы также задерживаем, — сказал ротмистр без лишних интонаций. — До решения дежурного судьи. Без права залога.
Гавриил за спиной издал что-то неразборчивое.
— Обвинение конкретное? — спросил я.
— Нападение с причинением телесных повреждений при использовании алхимического вещества. Статья двадцать четвёртая уголовного уложения, часть вторая. Это не административное нарушение, господин Травников.
Я перевёл взгляд на второго жандарма.
посмотрел на второго жандарма. Тот стоял у двери и молчал. Просто стоял, на случай если у меня вдруг появятся мысли про чёрный ход.
Хорошая организация. Ничего лишнего. Хотя, я не вижу в этом много смысла. В нышнем теле, без эликсира, я на врятле им смогу что-что, противопоставить.
— Лавку передайте кому-нибудь под ответственность, — добавил ротмистр. — Или заприте до возвращения.
Я обернулся к Гавриилу.
Тот смотрел на меня с лицом человека, которому сообщили что-то заведомо невозможное.
— Ваше благородие, может, сперва адвоката?
— Потом.
Да и не знал я тут никого. В прошлой жизни такие дела решались без адвокатов.
Ротмистр забрал с прилавка фуражку и надел её.
— Прошу следовать за нами, господин Травников.
Письмо пришло ночью. Жандармы явились вечером того же дня. Меньше суток между двумя событиями — это не совпадение, это расписание. Кто-то работает быстро и умеет пользоваться системой.
Мы вышли за ворота и двинулись в сторону управления.
Я смотрел прямо перед собой. Гавриил остался стоять у ворот и провожал нас взглядом, а над входом тихо покачивалась на ветру вывеска.
Первый арест — это ещё не конец.
Надеюсь.
Жандармское управление находилось на Соборной площади — солидное двухэтажное здание с колоннами и казённым видом. Мы въехали во двор через железные ворота. Охранник у будки кивнул водителю и не задал ни одного вопроса.
Меня провели через боковой вход, по длинному коридору с жёлтыми стенами и масляными лампами через каждые три метра, и завели в небольшую комнату. Стол, два стула, зарешечённое окно под потолком, из которого не видно ничего, кроме полоски ночного неба.
Ротмистр положил на стол папку с бумагами.
— Присаживайтесь, господин Травников.
Я сел.
— Формально задержание оформляется на сорок восемь часов. До решения судьи Голубева. Он принимает завтра в десять утра. — Соколов открыл папку. — Если у вас есть адвокат, можете вызвать его прямо сейчас.
— Пока не нужно, — сказал я. — Скажите мне вот что. Кто подал заявление и когда?
— Александр Волков Иванович. Он же привлёк двух свидетелей. Заявление подано вчера утром.
Вчера утром. За несколько часов до того, как у ворот появился анонимный конверт. Мякишев работал по нескольким направлениям одновременно. Сначала заявление в жандармерию, потом письмо с предупреждением. Либо хотел дать выбор, либо просто наслаждался процессом.
— Почему, он не подал заявление сразу после атаки?
— Согласному уголовному кодекс, простолюдин имеет право подать заявление на барона в течение месяца, если были нанесены тяжелые увечья.
Понятно. Все таки статус в этом мире решает. Ну что в принципе как всегда. Благородные охраняется кодексом Императора. А это те люди которые, обладают магией.
А император в этом мире, абсолютная власть и закон. Попытаешься против него пойти, то все ваши титулы и привилегии быстро отменят.
— Даже, если этот простолюдин напал на барона?
— Да, такие законы. Разве вы не знали, что был подписан год назад закон, который защищает простолюдинов.
Ого, это даже интересно.
— Дед, Он знает, что я тоже задержан?
— Узнает утром.
Я кивнул.
Ротмистр закрыл папку и встал.
— Дежурный проводит вас в камеру. Завтра в девять вас разбудят и дадут время умыться до суда.
— В камеру, — повторил я. — Понятно.
— Есть вопросы?
— Один. Александр Волков, в своём заявлении упомянул, чьи интересы он представляет?
Ротмистр посмотрел на меня спокойно.
— Он частное лицо. Действует от своего имени.
— Конечно, — сказал я. — Спасибо.
Дежурный — молодой парень с усами, которые он, видимо, растил с большой гордостью — проводил меня в конец коридора, открыл тяжёлую дверь и показал жестом внутрь.
Камера была небольшой. Деревянные нары вдоль стены, одеяло, сложенное аккуратным прямоугольником, ведро в углу и крошечное окно под потолком. Всё необходимое и ничего лишнего.
Дверь закрылась и замок щёлкнулся.
Я лёг на нары и уставился в потолок.
Значит, вот он — первый настоящий ответный ход Мякишева. Уголовное дело и камера. Люди, которых я отправил к врачу, вдруг оказались пострадавшими с официальными показаниями. Хотя напали тогда на деда, по всем бумагам выходило, что напали мы.
Удобно. Очень удобно.
Я закрыл глаза.
В десять утра судья Голубев. До этого времени ничего не изменится, как бы я ни думал. Значит, все надо конкретно обозначить: что говорить судье, как освободить деда, где взять деньги на авдвоката, и кто из городских жителей может выступить свидетелем с нашей стороны.
Он видел меня в деле. Инспектор Крылов, который лично принимал экзамен и знает, что я прибыл вовремя. Он не видел саму драку.
Картина начинала складываться.
Я повернулся на бок и закрыл глаза.
За стеной в соседнем крыле что-то загромыхало. Потом раздался знакомый старческий баритон, хорошо поставленный, с в каждом слоге. Ну-что же, дед себя в обиду не даст.
Деда тоже привезли.
— Я барон Травников! Я требую немедленно соединить меня с губернатором!
Дед был в хорошей форме.
Я лёг поудобнее и закрыл глаза окончательно.
Завтра будет интересный день.
Сначала требовал губернатора. Потом прокурора. Потом какого-то Аркадия Фёдоровича, которого, по его словам, обязан знать каждый уважающий себя жандарм.
Потом всё стихло. Либо устал, либо договорился. Я поставил на первой.
Я лежал на нарах и смотрел в побелённый потолок. Деревянные доски подо мной поскрипывали при каждом движении. Одеяло пахло казённой стиркой — резко, с хозяйственным мылом. За окном под потолком медленно светлело небо.
Спать я не стал.
Вместо этого я методично прокручивал в голове завтрашний день. Судья Голубев в десять утра. До этого нужно выстроить позицию. Факты на моей стороне простые: на дороге нас перекрыли первыми, я защищался. Но у Мякишева четыре свидетеля. У меня пока ни одного официального. Это неприятный перевес.
В половину девятого снова загремел замок. На завтрак мне дали, яишницу и жаренный бекон, и две сардельки сверху. Что, не говори в этом мире особенное отношение к титулу. Даже под стражу дали такой завтрак.
— Умываться через коридор направо, — сказал он и вышел, не дожидаясь ответа.
На пороге стоял Гавриил.
Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь и пробежал через весь город дважды. Что, вероятно, было правдой.
— Ваше благородие, я договорился с дежурным офицером о свидании. Десять минут.
— Молодец. Садись.
Он вошёл, огляделся с кислым выражением и примостился на краю нар.
Гавриил помялся.
— Дед как? — спросил он.
— Ну, что-же судя по всему он хорош. Вчера орал и требовал прокурора. Даже, через толстую стену было слышно.
— Адвоката нашёл?
— Нашёл одного. Пётр Осипович Нечаев, контора на Дворянской. Но он сказал, что возьмётся только если дело не связано с Мякишевыми.
Я посмотрел на Гавриила.
Гавриил посмотрел на меня.
— Значит, Мякишев и здесь уже поработал, — сказал я спокойно.
— Похоже на то, ваше благородие. Второй адвокат, которого я нашёл — Борисов — ответил то же самое. Сослался на занятость. Третий просто не открыл дверь.
Три адвоката. Ни одного.
Это была уже не случайность. Системная работа. Мякишев закрыл юридический рынок раньше, чем нас успели арестовать. Хорошая подготовка. Вдумчивая.
— Время, — предупредил в коридоре дежурный.
Гавриил встал. Помялся.
— Что делать дальше, ваше благородие?
— Буду защищаться сам.
Гавриил смотрел на меня с выражением, в котором одновременно читались уважение и тихий ужас.
— Вы умеете?
— Нет. Но научусь по ходу.
Дежурный открыл дверь шире. Гавриил вышел.
Дверь снова закрылась.
Я остался один. В коридоре за стеной послышались шаги — несколько человек, быстрые, деловые. Потом голоса, которые я не разобрал.
Потом наступила тишина.
Без четверти десять за мной пришли. Коридор, лестница, ещё один коридор, пошире и посветлее. Зал заседаний был на втором этаже.
Он оказался казённым до последней доски, сразу видно, что государственное учреждение. Высокий потолок, узкие окна с решётками, длинный судейский стол из тёмного дерева. Вдоль стен скамьи, отполированные до блеска годами чужого ожидания. Пахло воском, пылью и бумагой.
Дед ждал меня у входа, и внутрь мы вошли вместе. Сели на левую скамью. Он держался прямо, как на смотру. Костюм был дорогой и мятый после вчерашнего, и его это не беспокоило совершенно.
Напротив уже сидел Волков.
Плечо у него было перевязано, и повязку он выставил напоказ поверх рубахи. С того дня прошло всего ничего, и я хорошо помнил, как его бросил. Такая повязка ему бы не понадобилась, потому что он тогда встал и убежал. Я всё-таки немного рассчитывал силу.
Рядом сидели двое свидетелей.
Все трое смотрели прямо перед собой, с одинаковым видом людей, которые заранее знают, чем всё кончится.
— Не волнуйся, — произнёс он тихо, не поворачивая головы.
Интересно с чего бы это вдруг?
Голубев вошёл в десять. Грузный, лет шестидесяти, в мундире с вытертыми петлицами. Шёл он неторопливо, той тяжёлой основательностью, что нарабатывается годами разбора чужого грязного белья.
Занял место за столом, раскрыл папку и обвёл зал взглядом. Без интереса, по порядку, слева направо.
На мне остановился.
— Барон Травников, Ярило Сергеевич. Обвиняетесь по статье двадцать четвёртой уголовного уложения, часть вторая. Применение алхимического вещества с причинением телесных повреждений.
Он перелистнул страницу.
— Защитник присутствует?
— Пока нет.
— Ходатайствуете об отсрочке?
— Нет.
Голубев коротко глянул на меня поверх бумаг, но ничего не сказал. Пометил что-то на полях и повёл пальцем ниже по строке.
— Барон Травников, Владимир Петрович. Статья двадцатая. Нападение на лиц с применением ножа.
Дед рядом чуть шевельнулся.
Боковая дверь распахнулась.
Вошёл мужчина лет сорока пяти в городском костюме. Быстрый шаг, никакой суеты — так входят люди, которые опаздывают намеренно и выбирают момент. К
В его руках был кожаный портфель, под мышкой он держал папку с документами. Его взгляд сразу же устремился к судейскому столу.
— Прошу прощения за опоздание, ваша честь. Рощин Дмитрий Алексеевич, столичная коллегия адвокатов. Представляю интересы обвиняемого.
Голубев посмотрел на него без выражения, будто знал и не удивился его выходом с опозданием.
— Документы.
Рощин подошёл к столу и аккуратно разложил бумаги. Судья молча листал документы. Он снял очки, протёр линзы и снова надел их на переносицу.
— Полномочия в порядке. Займите место.
Адвокат сел рядом со мной и, почти не поворачивая головы, произнёс негромко:
— Отвечайте только на мои вопросы. Ничего сверх того, что прошу подтвердить. Ясно?
— Ясно. Какие у нас шансы?
— Показания двух жителей Губернской дороги. Наблюдали инцидент со стороны. Подтверждают: вашу машину перекрыли намеренно, столкновение началось с другой стороны. Думаю, вероятность, что выйдете сегодня.
Я взглянул на деда. Владимир Петрович сидел с таким видом, будто ему уже давно известны все детали разговора. Он делал вид, что ему это совсем не интересно.
Голубев тем временем завершил вводную часть.
— Переходим к рассмотрению. Сторона обвинения, прошу изложить суть претензий.
Защитник Волков поднялся и начал говорить об инциденте на дороге. Он упомянул зафиксированные повреждения, медицинское заключение, эликсир неизвестного состава и показания четырех свидетелей. На каждый довод он приводил документальным подтверждением. Значит правосудия в этом мире тоже работала, кое-как, а не просто для галочки
Они готовились прям основательно. Сильно они хотят от меня избавиться.
Голубев внимательно слушал, не прерывая собеседника, и делал пометки.
— Защита, — произнёс он наконец.
Рощин встал.
— Ваша честь, защита не отрицает, что инцидент на Губернской дороге действительно имел место. Но прошу вас учесть два важных момента. Он открыл первую папку. Во-первых, мой подзащитный — лицензированный мастер-алхимик документ об этом выдан три дня назад губернским инспектором высшей квалификации. Согласно статье семнадцатой закона об алхимическом регулировании 1892 года, аттестованный практик имеет право использовать свои составы в случае доказанного нападения. Нужно учесть, до нападения у Травникова была действительна родовая лицензия, и поэтому, если ссылаться на тот же закон, то он не будет иметь обратной силы.
Сторона обвинения эту норму не учла.
Поверенный приоткрыл рот. Голубев поднял руку, не поворачиваясь к нему.
— Продолжайте.
— Второе. — Рощин положил следующий лист на судейский стол. — Прошу приобщить к материалам дела показания Степана Афанасьевича Горина и Прасковьи Никитичны Ореховой, проживающих по Губернской улице. Оба наблюдали произошедшее с расстояния пятнадцати метров. Оба подтверждают под личную подпись: машина господина Травникова был заблокирован намеренно, а несколько человек подошли к нему первыми.
Голубев взял листы. Читал медленно.
Зал молчал.
Поверенный Волкова написал что-то на клочке бумаги и передал помощнику. Тот поднялся, изобразил, будто выходит за водой, и покинул зал через боковую дверь.
Я наклонился к Рощину.
— Записку заметили?
— Заметил. Пристав уже в курсе.
Дед не шевелился. Только сдвинул ближе к ноге — маленький жест, означавший, что он тоже всё видел.
Голубев отложил бумаги.
— Господин Рощин, свидетели прошли установленную процедуру?
— Показания нотариально заверены вчера вечером. Подписи подлинные, личности подтверждены.
— Сторона обвинения с материалами ознакомлена?
Поверенный встал.
— Никак нет, ваша честь. Документы представлены сегодня, без предварительного уведомления.
— Это право защиты. — Голубев закрыл папку. — Объявляю перерыв на тридцать минут. Сторона обвинения вправе изучить поступившее.
Он поднялся и вышел.
Рощин сразу повернулся ко мне.
— Держимся. Но это только начало.
— Что дальше?
— Посмотрим, что они успеют за полчаса. Человек с запиской уехал на автомобиле Мякишева. Появятся новые документы или свидетели — это нарушение регламента, и я заявлю отвод сразу.
Дед тронул меня за локоть.
— Ну?
И усмехнулся одним углом рта.
— Я же говорил, не волнуйся. У деда всё схвачено.
Прокурор вошёл в зал, когда до конца перерыва оставалось минуты три.
Шёл он медленно, глядя прямо перед собой, и не оборачивался ни на скамьи, ни на дверь. Невысокий, сухощавый, лет пятидесяти.
Тёмный сюртук без единой морщины. Волосы зачёсаны назад с военной аккуратностью.
Дед стоял пр
Он остановился в метре от нас.
— Владимир Петрович, — произнёс он ровно.
— Константин Эдуардович, — ответил дед с той же интонацией.
Они знали друг друга судя по интонации. Давно. И, судя по отсутствию рукопожатия, не лучшим образом.
Прокурор перевёл взгляд на меня.
— Значит, вы и есть молодой Травников.
— Он самый.
— Слышал о вас. — Он помолчал секунду. — От разных людей.
Это могло означать что угодно. Я предпочёл не уточнять.
Рощин встал рядом со мной и представился коротко. Прокурор скользнул по нему взглядом и снова посмотрел на деда.
— Я уже думал, что опоздаю.
— Куда опоздаешь?
— Поговорить с тобой до заседания. — Прокурор чуть понизил голос. — Отойдём.
Дед не двинулся с места.
— Всё, что ты хочешь сказать мне, можешь говорить при внуке и его адвокате.
Прокурор смотрел на него несколько секунд. Потом слегка кивнул.
— Хорошо. — Он снял перчатки и сложил их в карман. — Дело против вашей семьи сегодня не закроют.
— По какой причине? — спросил Рощин.
— По той причине, что вчера вечером в прокуратуру поступил второй пакет документов. От Мякишева. — Константин Эдуардович произнёс это без особой интонации, как погодную сводку. — Заявление об ущербе деловой репутации, поданное от имени торгового дома. Плюс показания ещё трёх свидетелей, которые якобы видели, как ваш эликсир использовался в целях нападения, а не защиты. — Он посмотрел на меня. — Новые свидетели появились ночью. Все трое — люди Мякишева. Но формально их показания приобщены к делу. Также, что на тебя напали и ты защищался с помощью ножа. А не наоборот.
Рощин открыл портфель и начал быстро листать бумаги.
— Это можно оспорить. Нужно время на проверку.
— Сколько времени нужно?
— Трое суток. Максимум пять.
Дед посмотрел на него.
— Это реально?
— Реально. Если Голубев согласится на перенос заседания по процессуальным основаниям. — Рощин убрал блокнот в портфель. — Голубев — человек осторожный. Если я покажу ему, что новые свидетели не прошли проверку, он не захочет связываться с делом, которое может аукнуться ему лично.
Выполнимо. По крайней мере, на бумаге.
Голубев сел за стол. Следом вошёл Константин Эдуардович и устроился в дальнем конце зала.
— Продолжаем. Защита готова?
— Готова.
Рощин поднялся.
Полтора часа он раскладывал наше дело по кускам. Показания брал по одному и вытряхивал из каждого всё до последней мелочи: с какой стороны человек подошёл, что успел увидеть, кому рассказал первым. Поднял на свет связи свидетелей с торговым домом. Приложил показания с Губернской дороги.
Голубев слушал и время от времени записывал.
Потом Рощин заявил ходатайство о переносе.
— Обоснование?
— Свидетелей обвинения никто не проверял. Показания легли в дело с нарушением срока. Прошу трое суток на опровержение.
В зале стало тихо.
Голубев не отрывался от бумаг. Слишком долго для человека, который уже всё решил.
— Ходатайство принято, — сказал он. — Заседание переносится на пятницу. Обе стороны представляют полный пакет к девяти утра.
Волков что-то зашептал своему защитнику, наклонившись к самому уху.
Тот что-то ответил. По выражению лиц обоих было понятно не тот результат, на который они рассчитывали.
Рощин закрыл портфель. Дед, вздохнул с видом человека, которому только что перенесли скучное мероприятие.
Я встал.
Трое суток на то, чтобы Рощин проверил свидетелей.
Вполне выполнимо. Если ничего не изменится.
Мы вышли в коридор. Рощин сразу отошёл в сторону с каким-то листом — что-то подписывать у пристава. Дед шёл рядом со мной.
— Ты давно знаком с прокурором и с адвокатом — сказал я, когда мы отошли достаточно далеко.
— С Константином Эдуардовичем? Лет тридцать. — Дед помолчал. — Мы не друзья. Но уважаем друг друга. Это другое. А с Рощином, я когда-то его спас от болезни, поэтому он решил нам помочь.
— Ясно. А прокурор поможет?
— Он уже помог. Пришёл предупредить. — Владимир Петрович посмотрел на меня. — Больше не проси.
Я понял. Этого достаточно.
У выхода нас ждал Гавриил. Он стоял у стены и при виде нас с дедом выдохнул с таким облегчением, что было слышно на три метра.
— Живые, — сказал он.
— Пока, — ответил дед невозмутимо.
Мы вышли на Соборную площадь.
Три дня. Мякишев потратил их с пользой: лжесвидетели, чиновник в канцелярии, заявление об ущербе репутации. Системная работа. Дорогая. Хорошо организованная.
— Ты знаешь знаешь, где находятся ближайшие лавки Мякишева?
Дед посмотрел на меня с тем особым прищуром, который означал живой интерес при полном внешнем спокойствии.
— Одна на Купеческой. Вторая у Речного рынка. Почему тебе, именно сейчас интересно?
— Просто интересуюсь географией города.
Дед помолчал секунду.
— Конечно, — сказал он без всякого выражения.
Рощин, стоявший рядом, предпочёл в этот момент изучить содержимое своего портфеля.
Мы вернулись в лавку. Гавриил сразу принялся докладывать — за утро зашли двое, один купил жаропонижающее, второй интересовался составами от суставов. Я кивал, слушал и одновременно шёл через торговый зал прямо в подвал.
Дед спустился следом. Осмотрел полки, стол, расставленную посуду — так осматривают место боя после того, как оно осталось позади.
— Что ты задумал? — спросил он.
— Ничего противозаконного.
— Это не ответ на мой вопрос.
Я взял чистую колбу и поставил на стол.
— Мякишев хочет закрыть лавку. Через суд не вышло, через инспекцию попытается снова. Значит, пока Рощин занимается свидетелями, нужно дать Савелию что-нибудь другое, о чём думать.
Дед стоял у полки в подсобке при лавке и наблюдал с выражением человека, который ещё не решил, считать происходящее безумием или хорошей идеей.
— Конкретнее, — повторил он.
— Есть несколько компонентов, которые в правильном сочетании дают стойкий аромат. — Я снял крышку с первой склянки. — Очень стойкий. Совершенно безвредный для окружающих. Но для обоняния — сущий кошмар. В обработанном помещении дольше минуты никто не выдержит. Сам реагент через несколько часов распадётся на нейтральные вещества, а вот последствия его реакции с деревом, тканью и пылью останутся надолго.
Владимир Петрович перевёл взгляд со склянок на меня.
— Ну, ты, конечно, меня удивляешь. Откуда у тебя такие идеи? После травмы ты точно мой внук?
— Да в меня вселился дух великого алхимика. И теперь я разговариваю от его лица.
Дед посмотрел на меня долго и внимательно. Потом произнёс абсолютно серьёзно:
— Знаешь, иногда я в это почти верю.
— Это комплимент или диагноз?
— Пока не решил.
Гавриил появился в дверях торгового зала с метлой в руках.
— Всё, последний посетитель ушёл. Закрывать?
— Закрывай, — сказал я.
Дед всё ещё стоял у полки с задумчивым видом человека, переваривающего неожиданную информацию.
До дома шли молча. Дед не торопился, я тоже. Гавриил немного отстал — он всегда немного отставал, когда чувствовал, что разговор лучше вести без лишних ушей.
Лаборатория встретила темнотой и сухим запахом трав.
Дед вошёл следом, огляделся и без слов взял стул от окна. Поставил в стороне, туда, откуда стол был виден целиком. Сел, опёрся локтями о колени.
Молчаливое согласие. Я понял именно так и принялся за работу.
Основу для запаха нужно было собирать осторожно. Валериана в высокой концентрации давала резкий звериный дух, въедавшийся в ткань намертво. Асафетида — смола с отчётливым букетом тухлого лука, которую в малых количествах добавляют в восточную кухню, а в больших не добавляют уже никуда. Тёртый корень скунсового кабачка завалялся в дальнем углу.
По отдельности каждый компонент был просто неприятен.
Вместе они образовывали нечто качественно иное.
Я работал в плотных перчатках, дышал через влажную тряпку и время от времени подправлял пропорции. Для обычного провинциального аптекаря задача была бы почти невыполнимой. Для меня — нет. В прошлой жизни я создавал вещи куда опаснее этой. На фоне прежних моих составов нынешняя смесь выглядела почти шуткой. Злой, но всё же шуткой.
Пары над колбой поднимались густые. Дед сидел тоже с тряпкой у стены, хотя глаза у него начали слезиться уже через несколько минут.
Гавриил заглянул в подвал, немедленно отшатнулся и из-за двери осведомился, не прорвало ли где канализацию.
— Всё в порядке, — сообщил я. — Закрой дверь поплотнее.
Дверь захлопнулась с такой скоростью, что сомнений в запахи не осталось.
— Ярило, — произнёс дед спустя несколько минут.
— Да.
— Ты уверен, что это нельзя будет просто выветрить?
— Уверен. Сам состав распадётся. Но перед этим успеет войти в реакцию с деревом, тканью и пылью. Дальше пахнуть будет уже не он, а пропитанные поверхности. И вывести это можно единственным способом.
— Каким?
— Снести здание.
— Дорогое удовольствие.
— Именно.
Владимир Петрович покашлял. Лицо держалась уже иначе — скепсиса в ней поубавилось.
Я поставил колбу на медленный прогрев.
— Я в сад. Ненадолго.
Он поднял бровь и кивнул.
Сад встретил меня полынью по пояс и тяжёлым духом прелой листвы. Где-то в темноте ухнула сова, и после этого стало совсем тихо.
Я закрыл глаза и потянулся внутрь себя.
Зрение включилось не сразу. После суда и дороги я вымотался сильнее, чем считал, и первые секунды не выходило ничего. Потом мир поплыл, краски сошли, и темнота сада проступила по-другому.
От каждого растения тянулись нити. Тусклые, кое-где почти угасшие, но живые — и некоторые пульсировали в такт чему-то, чего я пока не слышал.
Я пошёл вглубь, туда, где заросли гуще и где по моим прикидкам должны были остаться старые аптекарские грядки.
Крапива светилась ровным зелёным — слишком грубым, слишком диким. Не то. Полынь тянулась серебристыми прожилками, но в ней чувствовалась горечь, а не нужная мне структура.
Я прошёл дальше, почти к самой северной стене, туда, где в прошлый раз нашёл дикую расторопшу.
Тогда она меня выручила. Может, выручит и теперь.
Я остановился.
У самой стены, в тени разросшегося куста, сидело в траве невысокое растение с узкими листьями. На глаз как-будто сорняк, каких тут сотня. Но есть одно «но».
От него шли нити, тонкие и почти прозрачные, но не зелёные, как у всего вокруг, а серебристо-белые с лёгкой голубизной. Они обвивали стебель, поднимались к листьям и там расходились веером, укладываясь в узор, которого случайная трава не даёт.
Я присел на корточки.
Чистотел. Обыкновенный, растущий у каждого забора.
Это лучший материал для поглощения остатки магии.
Я срезал несколько стеблей, взяв повыше корня. Растение не отозвалось никак — свет в нём остался на месте, и только срезы замерцали ярче, будто рана сочилась.
Соседний куст выглядел неприглядно: низкий, корявый, с мелкими жёлтыми соцветиями, давно увядшими.
От него тянулись оранжевые, плотные и жёсткие стебли, напоминающие тонкие корни.
Дед оглядел мои трофеи и с удивлением посмотрел на меня.
— Чистотел? Пижма? Это к чему?
— К порошку. Сухой корень даст структуру.
Я выложил охапку на стол.
— Сейчас покажу.
Зрение я включил снова, и лаборатория выцвела до серого.
Первым пошёл чистотел. Я провёл пальцами вдоль стебля, и серебристое отозвалось, потянулось следом за рукой, будто хотело прилипнуть. Отделил несколько листьев, бросил в ступку и повёл пестиком медленно, без нажима.
Волокна путались и рвались. Но не гасли — оставались в кашице и слабо пульсировали.
Пижма дала оранжевый. Как только она легла в ступку, две окраски начали сплетаться между собой, и по стенкам пошёл серый налёт — пыль такая мелкая, что её не было слышно на пальцах.
— Смотри.
Я поднёс ступку к лампе.
Дед наклонился. В обычном зрении там лежала мокрая травяная кашица, и больше ничего. Но если прищуриться и знать, куда смотреть, в ней мерцало.
— Это магия? — тихо спросил он.
— Остатки. След.
Я поставил ступку обратно.
— Подсушу у печи, перетру в пыль, и каждая гранула сохранит память о растении. А память чистотела и пижмы — это умение брать чужое. Чистотел собирает, пижма держит.
Тоже пригодится.
Я срезал веток, завернул всё в тряпицу и пошёл к дому.
В лаборатории дед сидел на том же месте.
— И это заглушит следы от наших рук?
— Если обработать всё, к чему мы прикасались, — да. Порошок впитает магию, а потом рассыплется в обычную пыль. Через несколько часов её сдует ветром, и никто ничего не найдёт.
Дед покачал головой.
— Я много лет в алхимии, — сказал он медленно. — Думал, всё видел. А ты…
Он не договорил. Да и не нужно было.
Ну, конечно, но только в моем прошлом мире. Этот порошок использовали, преступники. А в этом не додумались.
Я высыпал растёртую массу на чистую доску и поставил сушиться у печи. За несколько часов у жара она дойдёт до нужного состояния.
Оставалось закончить остальное.
Дед поднялся со стула.
— А если тебя всё-таки поймают?
— На чём? Сам состав безвреден и быстро разлагается. Остаточный магический след мы заглушим порошком. Отпечатков не оставим — вон. — А замки? Смотри.
У меня есть одно приготовленное средство.
Я взял старый навесной замок, валявшийся в углу, капнул на скважину маслянистой жидкостью из флакона, подождал несколько секунд, вставил тонкий крючок и повернул. Замок открылся с лёгким щелчком.
— Теперь посмотри на поверхность. Видишь что-нибудь новое?
Дед взял замок, покрутил в руках, поднёс к свету.
— Нет, — сказал он. — Ничего.
— Если работать аккуратно, следы почти не остаются. А то, что есть, плёнка сглаживает.
— Хитро, — признал дед.
Я убрал флакон в сумку.
Вонючая смесь была готова. Я перелил её в три небольших непрозрачных стеклянных флакона без надписей. Каждый — размером с кулак. Этого хватило бы, чтобы обработать три торговых зала средних размеров.
К этому же времени подсох и порошок. Я осторожно перетёр его, пересыпал в коробочку и проверил, как он ложится на кожу и дерево.
Всё необходимое я сложил в сумку: флаконы с составом, флакон для замков, коробочку с серым порошком, перчатки и тряпичные маски.
Гавриил ужинал на кухне и с подчёркнутой сосредоточенностью изучал собственную тарелку.
— Куда вечером, ваше благородие? — осведомился он, не поднимая взгляда.
— Прогуляться.
— Понятно, — сказал он.
Пауза.
— Понятно, — повторил уже тише.
Больше он ничего не спросил.
Дед вышел из комнаты уже в пальто.
— Иду с тобой.
— Зачем?
— Город я знаю лучше тебя. И если пойдёт не так, один ты не выкрутишься.
Спорить было не с чем.
Вышли в половине двенадцатого.
Ставрополь к ночи затихал быстро. Фонари горели через один управа на что-то экономила. Брусчатка блестела после дождя.
Лавка Мякишева на Купеческой закрывалась в десять.
Мы зашли переулком, с задов. За воротами начинался узкий хозяйственный проход, и он упирался прямо в чёрный вход. Дед шагал и держал руки в карманах, с таким видом, будто гуляет тут каждую ночь после ужина.
Замок на воротах висел навесной. Он был из дорогого металла, ломом так просто не вскроешь.
Охраны никакой — а зачем, если жандармское в трёх кварталах и город с ладонь.
Я достал пузырёк и капнул в скважину три капли.
Впиталось мгновенно, почти без шипения.
— Минуту ждём, — шепнул я.
Дед кивнул, не отрывая глаз от переулка.
Через минуту я вставил в скважину обычный металлический пруток. Просто повернул. Замок щёлкнул и открылся без малейшего усилия. На металле не осталось ни царапины.
— Работает, — одними губами произнёс дед.
Я достал коробочку с серым порошком, отсыпал щепотку прямо на ручку замка и на место, где могла остаться жидкость. Порошок зашипел, пошёл лёгким дымком и исчез — вместе с отпечатками и магическим следом.
Мы прошли через двор к чёрному входу. Там запор оказался ещё проще — обычная внутренняя щеколда. Я капнул жидкость в щель между дверью и косяком, подождал, потом тонкой пластиной просто отодвинул щеколду. Минута — и дверь приоткрылась.
Внутри было темно. Пахло приторным полотёрным маслом — фирменный дух всех мякишевских заведений.
Я достал из сумки флакон с вонючей смесью. Дед взял второй.
— Пройдись по дальней стене. Медленно. И следи, чтобы на себя не пролить
Дед кивнул и исчез в темноте.
Я быстро прошёлся по периметру, обрабатывая полки, пространство под прилавком и вентиляционные решётки у пола. Жидкость испарялась почти мгновенно, оставляя после себя только тяжелый, маслянистый дух, который ещё через минуту начинал расползаться по помещению.
Первые секунды не происходило ничего.
Потом состав пошёл в реакцию с воздухом и сыростью старого дерева, и запах начал подниматься. Запах поднимался медленно, как прилив, и у нас есть пару секунд чтобы уйти отсюда живыми, так сказать.
К тому времени, как я закончил, дышать в помещении стало нечем.
Дед шагнул из темноты, зажимая нос ладонью, и кивнул. Готово.
Во дворе я достал коробочку с порошком и прошёлся по ручке двери снаружи, по створке ворот, по земле там, где мы стояли. Всё, что могло удержать наш след.
— На Речной? — спросил дед и откашлялся.
— Да
Вторую лавку, у рынка, мы прошли быстрее. Замок там висел новее, но справился за полторы минуты. Внутри дед уже не ждал команд — брал свою половину помещения и работал молча.
Ночной рынок стоял пустой и гулкий. Ветер тащил вдоль закрытых лотков обрывок газеты. Пахло рыбой и сырыми досками. Единственный фонарь на углу мигал с упрямой размеренностью старого чиновника, которому до пенсии два года.
Я сунул пустой флакон в сумку. Коробочка заметно полегчала.
Третья лавка стояла дальше всех, почти на выезде.
Замок на Заречной оказался старым, немецким, массивным. Я капнул жидкость щедрее — грамм двадцать. Ждал две минуты. Когда вставил пруток, механизм поддался с мягким, маслянистым щелчком. Идеально.
Внутри обработали за пять минут. Здесь было меньше полок, больше бочек и мешков — склад, а не торговый зал. Но запах въестся и в дерево, и в ткань, и в пыль на полу.
Когда мы вышли, я обработал порошком всё, до чего мог дотянуться.
Закончив с этим делом. Мы пошли домой. Завтра Мякишеву будет весело.
…
Первый доклад Савелий Кузьмич получил около девяти утра.
Фёдор вошёл без стука. Это само по себе было плохим знаком — без стука племянник заходил только тогда, когда новость нужно было говорить быстро и сразу.
— Дядя. На Купеческой беда.
Савелий отложил газету.
— Говори.
— Семён открыл лавку утром. Вошёл и сразу вышел. Там запах. Такой, что работать невозможно. Покупатели заходят и разворачиваются через несколько секунд.
Савелий поднялся из кресла.
— Что за запах?
— Не понимают. Всё осмотрели — трубы целые, крыс нет, товар в порядке. Просто вонь не понятно откуда.
— Вывести можно?
Фёдор помялся.
— Уборщиков вызвали. Толком пока не ясно.
Савелий помолчал.
— Это всё?
— Нет. С Речного рынка тоже прислали человека. Там то же самое. И, похоже, хуже.
Савелий прикинул в уме. Одна лавка — тысячи полторы. Две — три с лишним, и это если дело кончится уборкой.
Что за запах, который нельзя вывести химикатами.
Он повернулся к окну.
— Позови Семёна. Сейчас.
Семён пришел через двадцать минут. Его глаза покраснели — то ли от запаха, то ли из-за бессонной ночи.
Доложил он подробно. Пришёл утром, отпер сам, замок целый, задняя дверь заперта изнутри, следов никаких. Будто запах взялся из воздуха.
— Замок смотрел внимательно? — спросил Савелий.
— Смотрел. Целый.
— Свежее следы или царапины на металле было?
Семён подумал.
— Не было. Есть старые, у самой скважины, но им год, если не два.
— Иди.
Семён вышел.
Фёдор ждал, глядя на дядю.
— Думаете, Травников?
Савелий сел, сложил руки перед собой и стал думать — долго и основательно, как думал всегда, когда злился по-настоящему.
— Угловной дело не прошло. Заседание перенесли. Защита выбила время, а это уже плохо. — Савелий произнёс каждую фразу отдельно. — Появился столичный адвокат. Значит, либо деньги нашлись, либо кто-то решил в них вложиться.
Фёдор замолчал.
К полудню пришёл второй доклад.
На Купеческой запах после уборки немного ослаб, но не ушёл. На Речном рынке стало ещё хуже: покупатели перестали заходить вовсе. Управляющий принял решение закрыть точку до устранения проблемы.
Савелий прочитал бумагу дважды.
Закрыть. Одну из лучших точек города, у Речного рынка, где в базарный день проходят тысячи людей. Из-за запаха.
Он написал цифры на листе.
Три главных точек в этом городе.
Итого прямых убытков за один день — больше пять тысяч рублей.
От двух флаконов. Без явных следов. Без улик.
Савелий отложил перо.
Он двадцать лет строил своё торговое дело. Лавка за лавкой. Поимённо знал каждого чиновника в губернии. Умел ждать и работать чужими руками так, что его имя нигде не фигурировало.
И вот молодой алхимик без денег и без году работы за плечами ударил по его лавкам ночью, не оставил ничего, за что можно было бы ухватиться, и нанёс урон, который некому предъявить.
Потому что формально — ничего. Просто запах.
— Ворон уже на месте? — спросил Савелий.
Ворон был человеком, к которому обращались, когда проблему требовалось решить окончательно.
— С вечера. Установил наблюдение за Травниковом.
— Хорошо. — Савелий подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и налил рюмку.
— Что делать дальше?
Савелий поставил рюмку обратно нетронутой.
— Ворон пока наблюдает. Сначала я хочу понять, кто стоит за Травниковым. Кто оплачивает защиту, кто привёл Рощина, кто ещё связан с этой семьёй.
— Дед, очевидно, и платит.
— Дед — это то, что видно снаружи. Меня интересует то, что внутри. — Савелий вышел из-за стола. — И ещё одно. Выясни, что именно он использовал в наших лавках. Я хочу знать, кто умеет варить такой.
— Зачем?
— Потому что, когда я пойму, кто такому учил, я пойму, чего от него ждать дальше.
Фёдор кивнул и вышел.
Савелий остался один.
Он снова посмотрел на рюмку. Потом на список убытков. Потом на окно.
Три удара подряд — и ни один не попал в цель. Такое с ним в последний раз случалось лет пятнадцать назад, когда он только начинал.
Тогда он сделал нужные выводы.
Сделает и сейчас.
Рюмка коньяка так и осталась на столе нетронутой. В рабочее время Савелий Кузьмич Мякишев не пил никогда. Только наливал — когда злости нужно было придать форму.
Ворон появился в Ставрополе за трое суток до встречи с Мякишевым.
Так было всегда. Получить заказ и немедленно браться за работу — дилетантство. Сначала нужно почувствовать место, изучить ритм, составить собственное мнение о цели. Именно этот принцип за пятнадцать лет ни разу не давал сбоев.
Комнату снял на Садовой под именем Василий Егорович Крюков, торговый агент из Екатеринодара. Хозяйка, пожилая женщина с одышкой, спросила, надолго ли. Он ответил: дней на пять, может, и меньше. Заплатил вперёд без торга. Она убрала деньги в фартук и больше не интересовалась постояльцем.
Первый день ушёл на изучение города.
Не квартала с нужной лавкой, а всего Ставрополя целиком. Где скапливается народ в разное время суток, какие улицы пустеют к ночи, какие дворы сквозные, а какие заканчиваются глухой кирпичной стеной. Это нельзя получить из чужих слов и невозможно нарисовать на бумаге. Это нужно пройти ногами и запомнить ощущением.
На второй день нашёл нужный квартал.
Лавка Травниковых стояла в середине Центральной улицы. Каменное здание, новая вывеска, чистые витринные стёкла. Заведение открылось недавно — это читалось во всём. Краска на воротах облупилась, петли ржавые, водосток над входом перекошен. Денег на приведение имущества в порядок пока явно не хватало.
Ворон не приближался. Занял позицию через дорогу, в небольшой читальне с газетными стойками у входа. Взял свежий номер, устроился у окна и провёл полтора часа, не привлекая ничьего внимания.
За это время семь человек вошли в заведение и вышли обратно. Около пяти клиентов, и они выходили довольными, молодая женщина с ребёнком. Потом грозный мужик в годах, который зашёл и долго не показывался — серьёзный клиент, не случайный. Сам Травников появлялся снаружи дважды.
Первый раз просто выглянул за дверь и сразу скрылся обратно. Второй раз вышел к воротам, положил обе ладони на верхний брус и медленно осмотрел квартал. Высокий с зелеными глазами. Двигался без нервозности, без лишних жестов. Взгляд не блуждал беспорядочно — останавливался на конкретных точках. На пролётке у соседнего здания задержался чуть дольше, чем требовалось для случайного взгляда.
Внимательный. Из тех, кто замечает несоответствия.
Это существенно меняло подход.
На третий день Ворон изучил все выходы из здания.
Парадный вход смотрит на Центральную, просматривается одновременно с нескольких позиций. Боковая калитка ведёт в узкий переулок между строениями. Переулок тупиковый, заканчивается глухой стеной соседского участка — западня для бегущего в темноте. Задняя дверь открывается в сад, откуда через огород можно выйти на параллельную улицу.
Три возможности. Одна из них ловушка для самого беглеца.
Из окна второго этажа лавки падал жёлтый прямоугольник света. Молодой Травников работал допоздна. Ворон уже знал это. Сидел до десяти, иногда до одиннадцати. Выключал лампу и поднимался наверх спать.
Ворон выбрал способ задолго до сегодняшнего вечера. Не примитивное нападение в переулке — для человека, который варит эликсиры и носит при себе неизвестно какие составы, это слишком рискованно. Молодой Травников уже показал, что способен на удивлять. История с Волковым на Губернской дороге показала его невероятную силу, молниеносную реакцию и холодный ум. Такой человек не побежит, не растеряется и не даст себя убить простым ударом по голове.
Ворон достал из внутреннего кармана небольшой стеклянный флакон. Жидкость в нём была прозрачной, чуть маслянистой, без цвета и запаха. Состав, который он получил пять лет назад от одного столичного алхимика за крупную сумму и с тех пор использовал трижды. Каждый раз — безотказно.
Яды оставляют следы, требуют точной дозировки, может сработать и при касании.
Алхимики используют часто спирт.
Схема сложилась простая и надёжная.
Проникнуть в лабораторию ночью, когда все спят. Нанести состав на внутреннюю поверхность колбы, которую Травников использует для смешивания. С утра алхимик начнёт работать, вещество попадёт на кожу через пальцы, впитается. Потом, в течение дня, он выпьет воды или съест что-то — и реакция запустится.
Смерть через несколько часов.
Слежку я заметил на второй день.
Сперва краем глаза: машина на углу простояла дольше, чем стоят просто так. Потом пришло ощущение чужого взгляда в спину — то самое, знакомое всякому, кто хоть раз ходил под прицелом.
В прошлой жизни за мной ходили аккуратнее. Здесь работали грубо, и это было даже обидно.
Виду я не подал. Работал, выходил, закрывал лавку в обычное время. Только начал смотреть по сторонам вдвое чаще, чем раньше.
Вечером, перед тем как лечь, я спустился в лабораторию и провёл ладонью над столом.
И замер.
На колбе, которой я чаще всего пользовался, виднелся чужой след. Тонкий, маслянистый, бледно-сиреневый, он тянулся по внутренней стенке.
Я нагнулся к самому стеклу.
Даже опытный алхимик не обнаружит следов. Ни плёнки, ни осадка, ни запаха — возьмите колбу, налейте воды, и ничего не заметишь до самого конца. Зато конец наступит примерно через три часа.
Но магия не врёт.
Значит, ночью здесь кто-то побывал. Аккуратный и умелый — замок целый, склянки на местах.
И оставил подарок.
Я выпрямился и перебрал варианты.
Мякишев, кто же ещё. Он нанял суперпрофессионала.
И этот профессионал выбрал самый хитрый способ — не убивать сразу, а подложить мину замедленного действия. Яд, который сработает позже, без явных следов.
Я усмехнулся. В прошлый раз меня также отравили. Точнее, моего предшественника.
— Ах вот оно что, — пробормотал я. — Катализатор. Само по себе безвредно, а в компании с алкоголем — смерть. Ведь, алхимики постоянно контактируют с спиртом.
Умно. Очень Стоит мне коснуться колбы и потом, съесть что нибудь или выпить. Я бы задыхался.
План рискованный, но рабочее. Ещё плюс этого яда что, он действует три месяца.
Но это только полдела. Ночной гость наверняка уже выполнил свою задачу и теперь где-то прячется, ждёт результата. Профессионалы такого уровня не светятся лишний раз. Он не вернётся — ему незачем.
Значит, идти придётся мне.
Я активировал магическое зрение и снова осмотрел колбу. Сиреневые нити вели не только на стекле — они тянулись тонкой, почти невидимой дорожкой к задней двери, в сад, дальше, к забору. Остаточный след. Слабый, но читаемый.
— Магия — великая вещь, — усмехнулся я. — Даже когда ты думаешь, что всё предусмотрел, она оставляет зарубки.
Я переоделся во всё тёмное. На всякий случай взял вонючей смесь ингредиенты ещё остались, поэтому немного усовершенствовать это оружие. И заправил в пульверизатор.
Мало ли, придётся метить в него. Будет знать.
И приготовил эликсир силы. Только у него есть одно побочное действия. Если слишком много его использовать, то мышцы станут как желе. У каждого эликсира, есть такой побочной действия. Задача алхимиков уменьшить эти побочные действия, или вообще что их не было. Но в нышнеем теле, есть проклятия, поэтому процесс приготовления эликсиров затягивается и не тот эффект, который я мог сделать в прошлой жизни.
Вышел через заднюю дверь. СЛед вел меня через сад, мимо покосившегося забора в переулок. Я шел медленно, часто останавливаясь, чтобы проверить направление. Магия слабо, но стабильно пульсировала — значит, прошло не больше суток.
След тянулся через сад, мимо покосившегося забора. Я шёл не спеша, проверяя направление зрением. Магический след слабо, но стабильно пульсировала. Убийца, похоже, не успел далеко уйти. Цель близка. Через полчаса я оказался перед двухэтажном домом на Садовой улице. Где были одноэтажные пятиэтажки, видавшее лучших времен.
Таких домов в Ставрополе немало, они стоят рядами. Именно сюда ведёт след. Он тянулся к двери на втором этаже, где в окне горел тусклый свет. Я достал из кармана флакон с эликсиром силы и одним глотком опрокинул содержимое. А рядом у меня ещё один пузырёк с маслянистой жидкостью средство против замкой, которые мы с дедом открывали лавки Мякишевых. Капнул в скважину замка. Подождал несколько секунд и все. Я резко толкнул дверь и шагнул вперед. И чуть не встретился лицом с летящим меня стулом.
— Ах ты ж!
Я пригнулся, стул врезался в косяк и разлетелся в щепки. Из темноты комнаты на меня метнулась тень. Ворон не стал ждать — он атаковал первым.
Я едва пригнулся, когда стул просвистел над головой. Повезло, что стул врезался в дверной косяк и разлетелся на щепки. В темноте комнаты мелькнула тень и она шла на меня. Ворон не стал ждать, он сразу решил меня уничтожить. Я едва успевал выставить блок. Его кулак врезался в предплечье, и даже сквозь эликсир силы я почувствовал, что кости не железные. Вот это конечно меня удивило. От удара меня отбросило к стене, но я не дал себе застрять. Перекатился и тут же вскочил на ноги.
В комнате горела только одна свеча на столе — тусклый свет выхватывал фигуру противника. Высокий, жилистый, двигается как кошка. В руке блеснул нож.
— Травников, — сказал он с кривой усмешкой. — А я думал, ты сдохнешь через пару дней.
— Не дождёшься, — ответил я, вытирая разбитую губу. — Ты мне колбу испортил. Любимую.
Он хмыкнул.
— Извини, не знал.
— Сейчас узнаешь.
— Ты откуда, я узнал что найду тебя?
— Когда твоя работа наблюдать за другими людьми, то быстро замечаешь. Когда кто-то пытается найти тебя.
Понятно. Я рванул вперёд. Он ушёл в сторону, но я ждал этого — в левой руке у меня уже был зажат пульверизатор с вонючей смесью. Нажал на спуск.
Облако густой жижи накрыло Ворона с головой. Он закашлялся, замахал руками, но не потерял самообладания. Даже успел метнуть в меня нож, целясь в лицо. Я едва успел увернуться, лезвие прорезало рукав и вонзилось в стену.
— Гадость какая! — прохрипел он, вытирая глаза. — Что это?!
— Одеколон «Ночной кошмар», — ответил я, доставая револьвер. — Эксклюзивный выпуск. Твой запах теперь будет навсегда почти.
Ворон обрадовался этой новости так сильно, что он рванул к окну, выбил раму плечом и вывалился наружу. Я выстрелил вдогонку, но пуля ушла в темноту.
Подбежал к окну. Внизу, на мостовой, Ворон уже вскочил на ноги и припустил по улице, ловко петляя. Через секунду он скрылся за углом.
Живучий гад.
Я оглядел комнату. Разбитая мебель, опрокинутая лампа, на столе — раскрытая записная книжка и несколько бумаг. Ничего интересного.
В носу защипало от вони — мой «подарок» Ворону всё ещё висел в воздухе. Но это и хорошо. Теперь я его за километр учуять смогу.
И запах. Слабый, но отчётливый — валериана, тухлый лук, скунсовый кабачок. Он вёл в сторону реки.
— Попался, улыбнулся я.
Я шёл по Садовой, наслаждаясь знакомыми ароматами и время от времени принюхиваясь к следу Ворона. След вёл к реке, где терялся. То ли вода заглушала запах, то ли Ворон нашёл способ его скрыть. Но с таким запахом ему не долго осталось, кто-нибудь другой его найдёт.
Да и действия, эликсира заканчивается.
Гавриил встретил меня в прихожей. Сидел на лежанке, накрывшись одеялом, и смотрел на дверь круглыми глазами. Видимо от моего запаха.
— Ваше благородие, с вами все в порядке? — Гавриил скорчился.
Да, надо срочно придумать что-то против этого запаха.
— Вполне.
Я быстро ответил. И направился в лабораторию. Конечно я немного ослабил запах. Но все же, его просто не вывести.
То, что нужно. Мята будет основой — она перебьёт верхние ноты. Валериана в малых дозах добавит тяжести, чтобы состав не выветривался за час. Полынь свяжет масла, которые въелись в кожи, и вытянет их наружу, где их можно будет смыть.
Идеально. Чистотел даст нужную агрессию, чтобы разорвать маслянистые цепочки. Полынь вытянет остатки. Мята уберёт запах и охладит кожу, чтобы не было раздражения.
Я смешал порошки, добавил спирт — грамм пятьдесят, не больше. Размешал до состояния кашицы. Магическим зрением видел, как компоненты соединяются, как их свечение переплетается в ровный голубоватый свет.
Снова посмотрел сквозь магическое зрение.
Смесь засветилась ровным зелёным светом. Никаких всплесков, никакой агрессии. Чистый нейтрализатор. Через десять минут запах исчез и я пошел к деду.
— Правильно. — Дед отложил книжку и протянул мне конверт. — А это пришло вчера, пока ты по ночам шастал. Из самой усадьбы Белозёровых лично тебе адресовано..
Ого, даже так.
Я взял конверт. На нем стояла гербовая печать с серебряным соколом на лазоревом фоне. Это был знак графского рода, с которым у нас были давние связи. Гавриил говорил, что вражда началась с Белозёровых, когда наш «Сердечный бальзам» помог губернатору быстрее, чем их лекари. Ну точнее, старые враги. Поэтому я осмотрел, это письмо вдруг они решили отравить, таким способом.
— Интересно, — пробормотал я, вскрывая конверт. — Чего им от нас надо?
Письмо оказалось коротким. Оно было написано изящным почерком на плотной бумаге с водяными знаками. Даже тут надо показать статус.
"Глубоко уважаемый Ярило Сергеевич!
Мы узнали о вашем возвращении и успехах, которых вы достигли в короткие сроки. Признаться, мы были приятно удивлены и немного озадачены.
Предлагаем встретиться, чтобы обсудить дела, представляющие взаимный интерес. В нынешних условиях стоит забыть старые обиды ради общего блага.
Также сообщаем вам имя человека, который вас отравил. Подробности обсудим при личной встрече. Я думаю мы будем полезны друг другу.
С искренним уважением,
Граф Пётр Игнатьевич Белозёров"
Я перечитал дважды. Потом поднял глаза на деда.
— Они знают, кто меня отравил.
Дед отставил кружку.
— Что?
— Вот. — Я протянул ему письмо. — Пишут, что скажут при встрече. И предлагают объединиться.
Дед прочитал, нахмурился.
— Белозёровы? Предлагают объединиться? После всего, что было? — Он покачал головой. — Чудеса. Либо у них совсем дела плохи, либо…
— Либо Мякишев и до них добрался, — закончил я. — Помнишь, Гавриил рассказывал, что Зерцаловы отжимают рынок у всех? Может, Белозёровы тоже под ударом.
— Может, и так. — Дед постучал пальцем по письму. — Только про отравителя они зря писать не станут. Если знают — ехать надо.
— А вдруг заманивают?
— Не в их стиле. — Дед мотнул головой. — Белозеровы — старинный род, они, скорее всего, будут драться честно на дуэли, чем вскочат с ножом в переулки.
Я прикинул и согласился.
Белозёровы из тех родов, что цепляются за честь даже тогда, когда от неё остались одни буквы на гербе. Раз позвали — примут и скажут обещанное. Хотя бы для того, чтобы не уронить себя в собственных глазах.
— Когда встреча?
— Дня не назначили. Стало быть, нам и выбирать. — Дед поднял взгляд. — Ну? Что скажешь?
Я поднялся и отошёл к окну.
— Скажу, что у Мякишева всё посыпалось разом, — проговорил я не спеша. — Суд проиграл, лавки провоняли, наёмник удрал с моей меткой. И ровно в эту неделю Белозёровы вспоминают, что мы соседи.
Дед хмыкнул.
— Савелий-то не сдастся. Отлежится, зализнётся и полезет заново.
— Вот и надо успеть раньше. — Я обернулся. — ТНо для этого нужно знать, кто за ним стоит. И кто меня отравил.
— Тут не поспоришь.
Дед встал.
— Значит, к Белозёровым. — Тогда едем к Белозёровым. Завтра же. Пока они не передумали
— А если это правда ловушка?
— Тогда ты сваришь какой-нибудь эликсир, который превратит их усадьбу в помойку, как лавки Мякишева. — Дед хлопнул меня по плечу. —
Я усмехнулся. Деньги и правда водились — после того как Наталья Борисовна заплатила пятьдесят рублей, а Сидоров привёл ещё двух клиентов из купеческой гильдии, касса пополнилась изрядно.
Кто меня отравил? Мякишев — слишком очевидно. Но он бы не стал марать руки сам, нанял бы кого-то. А Белозёровы, судя по письму, знают имя исполнителя. Или заказчика.
Интересно, что они попросят взамен. Объединение — это красивое слово, но за ним всегда стоят конкретные интересы. Им нужна моя алхимия. Мои эликсиры, которые работают. А мне — их информация и связи.
Сделка. Чистый бизнес.
— О чём задумался? — спросил дед.
— О том, что Белозёровы не просто так решили объединиться. У них наверняка проблемы с Мякишевым или с Зерцаловыми. Или с обоими сразу.
…
Если вам нравится книга, подпишитесь на автора. Буду очень благодарен!! Также будет не лишним, поставить лайк и добавить книгу в библиотеку.
Рощин появился в половину девятого утра.
Ровный, собранный, с портфелем, набитым папками. Лицо человека, который всё уже обдумал и теперь просто выполняет план.
Мы встретились около зала суда. Сегодня должно все закончится. Либо нас посадит на долго. А мне этого не хотелось. Новая жизнь только начало налаживаться. Ну или нас оправдывают, мне ближе этот вариант.
— Все четыре свидетеля документально связаны с торговым домом, — сказал он сразу, не тратя времени на приветствие. — Троим платили через официальный счёт Мякишева. Четвёртый штатный сотрудник его склада. Голубев это примет.
— Уверен?
— Достаточно. — Рощин открыл портфель и начал раскладывать бумаги на столе. — Плюс двое жителей Губернской дороги, которые видели, как вас перекрыли первыми. Их показания нотариально заверены.
— Свидетели?
— Да, я всегда серьезно подхожу к своим делам. У меня будет еще одна просьба к вам. Дело в том, что я старею, мозги не работают, как раньше, а в нашей профессии это самое главное. У других покупал ничего не помогает.
Тонко просит. Вот что значит настоящий профессионал.
— Сделаю на этой неделе. Раньше не выйдет, дел много.
Рощин кивнул и отошёл к столу секретаря — заверять полномочия.
Мы с дедом поднялись на второй этаж и зашли в зал суда.
Голубев вошёл ровно в десять. Лицо было то же самое, с усталыми глазами человека, который двадцать лет разбирает чужие склоки и давно перестал им удивляться. Занял место, раскрыл папку.
— Травников Ярило Сергеевич. Обвиняетесь по статье двадцать четвёртой уголовного уложения, часть вторая.
Он поднял взгляд.
— Защитник присутствует?
Боковая дверь открылась.
— Рощин, Дмитрий Алексеевич, столичная коллегия. Прошу прощения, задержался внизу.
Голубев посмотрел сперва на него, потом на бумаги, которые тот выложил перед ним — без суеты, по одной.
— Полномочия в порядке. Займите место.
Рощин выступал без лишних слов. Четыре свидетеля, четыре задокументированные выплаты, четыре показания с установленной финансовой заинтересованностью. Показания двух жителей Губернской дороги — нотариально заверенные, поданные в установленный срок. Статья семнадцатая закона об алхимическом регулировании: лицензированный практик вправе применять собственные составы при доказанном нападении.
Поверенный Волкова возражал трижды. Голубев выслушивал каждый раз и задавал уточняющий вопрос, после которого возражать становилось затруднительно.
Потом судья отложил перо.
Пауза была ровно такой длины, которая нужна человеку, уже принявшему решение и дающему противоположной стороне последнюю возможность сказать что-то весомое.
Противоположная сторона промолчала.
— Все четыре показания исключаются как недостоверные, — произнёс Голубев ровно. — Обвинение по статье двадцать четвёртой снимается. Ярило Сергеевич Травников признаётся действовавшим в рамках самообороны. Дело против барона Владимира Петровича Травникова прекращается за отсутствием состава преступления.
Отлично. Если честно, я уже ненавижу это бюрократию, но хорошо что все закончилось.
Волков сидел на противоположной скамье сидел с лицом человека, которому только что аннулировали выигранный карточный долг по формальному поводу.
Пусть знает. Как тягаться с Травниками. После объявление оправдательного приговора, подписали какие-то бумажки и вышли на улицу.
Гавриил ждал у ворот.
— Ну как там? Я надеюсь, вас не посадит. За это глупое недоразумение — спросил он.
— Пока что живые. — подтвердил дед.
— Слава богу. — Гавриил выдохнул. — Лавку я открыл сам. Двое пришли с утра, я записал.
Я посмотрел на него.
— Я надеюсь ты записал с какими болезнями пришли пациенты?
— Да, записывал. К составам не прикасался. Но записал подробно, как вы и говорили.
Дед покачал головой с едва заметным одобрением.
Рощин пожал руки, и напомнил про эликсир. Деловой человек без лишних слов. И ушел.
Мы пошли домой пешком. Дед шёл рядом молча.
— Дед, у нас сегодня насыщенный день. Нам ещё надо к Белозеровам заехать.
— Ярило, после того как ты очнулся почти все такие дни. Только я не доверяю им. Я надеюсь ты под готовишься? Так пару эликсиров. На всякий случай.
— А ты во мне сомневаешься?
Неподготовленным врагам не стоит соваться. Поэтому я создам новые эликсиры. Это удивит Белозеровых, если они решат напасть. В этом мире уважают только тех, кто способен дать отпор.
…
Усадьба Белозёровых находилась вдали от города. Огромный дом с колоннами окружал старый парк с ухоженными дорожками. Всё здесь говорило о богатстве и привычке к нему.
Нас ждали.
Слуга у ворот проводил без вопросов. В холле другой слуга принял пальто. Третий указал на дверь в глубине коридора.
Граф Пётр Игнатьевич Белозёров встретил нас в кабинете.
Лет шестидесяти, высокий, прямой. Седые виски, аккуратная бородка, взгляд человека, привыкшего оценивать людей быстро и не ошибаться. Одет без излишеств хороший костюм, никакой показной роскоши. Старые благородные роды не нуждаются в демонстрации.
Он посмотрел на деда.
— Владимир Петрович. Давно не виделись.
— На то и были веские причины. И у нас много дел. — Дед кивнул без рукопожатия.
На лице Графа, не один мускул дрогнул потом он перевёл взгляд на меня. Изучал несколько секунд.
— Я рад, что вы приехали, — начал он. — Понимаю, что у вашей семьи есть основания относиться к Белозёровым с осторожностью.
— Есть, — подтвердил дед.
— Если мы быстрее достигнем соглашение между нами, то будет лучше для нас. Поэтому как скажите на чтобы, диалог проходил в неформальной обстановке?
— Я не против. Только давайте сразу у делу. Как говорил. Владимир Петрович, у нас много дел.
— Слышал о твоих достижение. За такое короткое время, достичь таких целей. — Он указал на кресла у стола. — Присаживайтесь.
Старая добрая лесть. Может если мне было по настоящему, двадцать, то это сработало. А так нет.
Мы сели. Слуга бесшумно поставил на стол чай и вышел. Граф дождался, пока закроется дверь..
— Нас письмо заинтересовало, — сказал я. — Но конкретно одна фраза. Вы написали, что знаете имя того, кто меня отравил. Зачем меня кому-то отравлять? Сами знаете, что наш род и так на дне был.
Граф повернулся ко мне. Смотрел внимательно.
— Прежде чем говорить об этом, — произнёс он, — я должен задать один вопрос. Можно?
— Спрашивайте.
Белозёров помолчал секунду.
— Ты помнишь что-нибудь до отравления? Никто не приходил со странным предложением купить вашу землю?
Вопрос был задан ровно. Да если, честно не помнил. Единственной, что я помню очнулся в этом сразу отравленным. И в панике искал противоядие.
Я хотел, ответить, но дед сразу меня перебил.
— Да, приходили из столицы. Один хмырь в черным костюме. Предложил хорошую цену, но я сразу отказал.
— Им нужны ваши земли. Точную причину и конкретных людей, я не знаю. Но одну скажу за этим группа высокопоставленных целителей.
Вот так новость. Получается Мякишев это не самая крупная проблема.
Дед рядом чуть переменил позу. Совсем немного.
Я смотрел на Белозёрова. В его взгляде не было враждебности — только внимание. Очень пристальное.
— Они тоже причастны к исчезновению моих родителей?
Граф кивнул. Медленно.
Белозёров поднял взгляд.
— Да. — Он взял чашку, поставил обратно нетронутой. — Ты очень похож на него в молодости. Те же движения, тот же взгляд. Ну ещё одно. Я смотрел, твои эликсиры и был приятно удивлен. Они в точности похожи. Может они испугались этого.
— Люди наследуют таланты. Но наш род уже проклят. У меня только сейчас чудом пробудись магия.
Я не буду говорить что у меня работает лишь частица магией. Не хочу, чтобы он стоял тут и допрашивал меня как же так.
— Да, совершенно, верно— Белозёров посмотрел на меня прямо. — Но память о том, как варить составы по методике, которую твой отец разработал и никогда не записывал. Они очень ценны.
В кабинете стало тихо.
Дед смотрел на графа. Граф смотрел на меня.
— Сначала я выполняю своё обещание. — Граф встал, подошёл к бюро у окна и достал запечатанный конверт. Положил на стол между нами. — Имя человека, который организовал отравление. Не исполнитель. Заказчик.
Я взял конверт.
— Почему вы это знаете?
— Потому что заказчик ошибся. Искал исполнителя через знакомого, который оказался должен мне услугу. — Белозёров сел обратно. — Я узнал случайно. И сохранил информацию на случай, когда она понадобится.
— Этот случай наступил.
— Именно. Зерцаловы забирают мою клиентуру. Мякишев давит на моих поставщиков. Мне сложно справляться с обоими, но на это уйдёт время и ресурсы, которых у меня сейчас нет в нужном количестве. — Граф смотрел на меня без обиняков. — Ты за три недели сделал то, чего не мог сделать никто из Травниковых за последние десять лет. Выжил. Получил лицензию. Выиграл суд. Нанёс урон Мякишеву, который тот не может даже официально зафиксировать.
— Что это за урон, о котором официально никто не знает, кто его нанёс?
Я был поражён. Честно говоря, не думал, что ему удастся раскопать настолько глубоко запрятанную информацию. По сути, об этом знали только мы с дедом
— Официально нет. — Белозёров усмехнулся едва заметно. — Но уже все понимают. Этим было нанесено удар по репутацией Мякишева.
— Я так понял. С нас тоже какая нибудь услуга?
Не просто меня целый граф вызвал. Явно у него своя выгода. Сто процентов.
— Мне нужны ваши зелья. — Белозёров обращался ко мне. — Если точнее три состава для постоянной поставки. Сердечный, жаропонижающий и тот, который снимает воспаление суставов. Я уверен, что часть моих клиентов готовы хорошие деньги заплатить. Мои лекари их не воспроизведут, я проверял. Взамен я еще даю вам рекламу среди дворянских родов.
Я пока-что, не ответил. Сейчас у меня в руках конверт. Пару уже раскрывать конверт и наказать моего несчастного отравителя. Потому-что такие вещи не прощаются. Я мог бы умерить тогда.
Я сломал печать. Внутри был один лист. Аккуратный почерк, одна строчка. Я прочитал. Прочитал ещё раз. Поднял взгляд на графа.
Дед потянулся к листу. Он ещё читал несколько секунд. И после этого начал прожигать взглядом Белозёрова. У него было такой выражение, которое у него бывало, когда информация оказывалась значительно серьёзнее, чем он рассчитывал. Потом опустил бумагу на стол и долго смотрел в окно.
В кабинете снова стало тихо.
— Это невозможно, — сказал дед.
— Это именно так, — ответил Белозёров.
— Вот значит как, — произнёс он наконец, очень тихо.
За окном кабинета шелестел парк. Даже слышно садовника работали. Всё было как обычно.
Кроме одного имени на листе.
Дед сидел с бумагой в руках и смотрел в окно.
Это длилось достаточно долго. Он обдумывает. Проверяет что-то внутри, сверяет с чем-то, о чём я не знаю. Даже, самому интересно что там написано. И что это за имя. Я надеюсь, что это не император, а то будет тяжко с ним сражаться.
Граф Белозёров сидел неподвижно, не торопил. Человек, который привык ждать.
Наконец дед опустил лист на стол.
— Ты уверен? — спросил он Белозёрова.
— Это надежный источник, поэтому в информации я уверен. А вот мотив, я так не понял.
Он взял чашку, наконец выпил чай. Давно остывший и поставил обратно.
— Пётр, как ты узнал вообще? За такую информацию, ты же сам понимаешь могут голову оторвать. Если и правда замешаны серьезные люди.
— Когда до меня дошли слухи, что вашего внука отравили. Я начал копать в этом направлении. Но на меня давили. И что все удалось найти. Тут замешаны очень влиятельные роды, поэтому я серьезно рискую выдавая эту информацию.
Дед кивнул. Потом повернулся ко мне.
— Ярило.
— Да.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, что отравление было не случайным. И тебе имя отправителя знакома?
По лицу деда было видно, что для него это имя не только буквы.
— Кому доверяла наша семья, — поправил дед. — Ты его не знал в то время ещё ходил под стол стол пешком.
Белозёров слушал, не перебивая.
— Что-то ещё знаете об этом человеке сверх того, что написано? — спросил я графа.
— Немного. Он давно вышел из активных дел. Живёт тихо. Никуда не вмешивается, ни с кем не конфликтует. Тихая жизнь после такого дела — это нормально.
— Да. Но есть одна деталь, которая меня беспокоит. — Белозёров наклонился чуть вперёд. — Этот человек до сих пор в городе.
Я смотрел на него.
— Они с Мякишемами сотрудничают?
— Я думаю, что это возможно. Прямых доказательств у меня нет.
— Кстати, почему только сейчас. Решили рассказать про мою тайну с отравлением?
— Рассказал бы я раньше. То чтобы поменялось? — Белозёров откинулся на спинку кресла. — У вашего рода, так было много проблем. А с этой информацией, который не можете ей воспользоваться, вы были бы просто мишенью. А теперь вы можете.
В кабинете опять стояла тишина. Как бы не хотелось, но придется согласиться.
— Хорошо, — сказал я. — Я принимаю твои условия. Три состава на постоянной поставке.
— Договорились.
— Но и у меня есть условие.
Белозёров смотрел на меня без удивления. Видимо, ожидал.
— Слушаю.
— Никаких эксклюзивных прав. Я поставляю составы, но оставляю за собой право работать с другими клиентами. Включая тех, кого вы считаете конкурентами.
Граф думал несколько секунд.
— Принято. При одном дополнении. Вот эти составы нельзя продавать в вашей лавки.
— Интересно, почему?
— Причину, я не могу сказать увы — Белезеров, махнул рукой.
Дед взял письмо и сложил в карман пальто. Встал. Ну ничего, он же не говорил что нельзя аналоги продавать.
— Пётр — произнёс он, — последний вопрос.
— Да.
— Когда ты решили написать нам письмо ты уже знал что суд выиграем?
Белозёров помолчал секунду.
— Я знал, что Рощин — ваш адвокат и он берется за те дела, которые сможет выиграть. Выводы сделал самостоятельно.
Дед кивнул.
Мы поднялись.
Граф тоже встал из-за стола. Сделал шаг чтобы выпроводить нас.
— Владимир Петрович, — сказал он, — я понимаю, что наши отношения не назовёшь тёплыми. Но надеюсь, что сегодняшний разговор. Начало нового и мы сможем сотрудничать.
— Посмотрим, — ответил дед с тем выражением, которое у него обычно означало «поживём — увидим, а пока без обещаний.
Белозёров перевёл взгляд на меня.
— Ярило Сергеевич. Ты произвел на меня впечатление. Нечасто встретишь человека вашего возраста, способного на такого.
— Я быстро учусь, — ответил я. — Спасибо за приём и за информацию.
— Она того стоила, — граф чуть усмехнулся. — Надеюсь запомните, что Белозёровы умеют платить по счетам.
Дед уже взялся за дверную ручку. Я задержался на секунду.
— Понятно, — кивнул я. — Прощайте.
— До встречи, — ответил Белозёров.
Дед открыл дверь, и мы вышли в коридор.
Надо бы такси вызвать. Поскорее бы домой попасть.
— Ты его не знаешь. — Сразу буркнул дед, видимо, догадался, что я тоже хочу узнать, почему его имя в конверте так его насторожило.
— Ну мне хотелось бы знать кто это.
Дед повернулся ко мне.
— Нужен рассказать подробнее, так ты ничего не поймешь. — Дед помолчал долго. За окном пошли первые улицы города — лавки, прохожие, фонари. — Двадцать лет назад, — начал он наконец, — когда твой отец только открыл первую лавку, у него был партнёр. Человек, которому он доверял безоговорочно. Который знал все про наш бизнес, почти был для нас член семье
— И?
— В какой-то момент решил, что доля его несправедлива. — Дед говорил ровно, без интонации. — Твой отец узнал. Об этом и они поругались. Партнёр ушёл. Через год было первое отравление твоего отца.
Я смотрел на деда. Получается, мой сейчас не настоящий отец, тоже пережил отравление. Но потом куда-то пропал.
— Как его имя? — спросил я. —
Дед смотрел на меня. Потом произнёс тихо, почти без голоса:
— Антон Павлович Светлов. Бывший аптекарь.
Понятно, таких друзей и врагу не пожелаешь.
Мы вышли из такси и пошли к воротам лавки.
Гавриил уже закрывал нашу лавку.
— Ваше благородие, — сказал он при виде нас. — Сегодня пятеро было. Один — с серьёзным делом, я записал. И ещё. — Он немного замялся. — Вечером приходил человек. Не клиент. Спросил, когда вы возвращаетесь. Я сказал, что не знаю. Он постоял и ушёл.
— Как выглядел?
Гавриил описал. Среднего роста, тёмное пальто, ничем не примечательное лицо.
Я молчал.
— Ворон? — тихо спросил дед.
— Или человек Ворона, — ответил я. — Или человек Светлова.
— Или Мякишева.
— Слишком много вариантов.
— Именно.
Антон Павлович Светлов. Бывший партнёр. Даже, не знаю что с тобой делать. Но нужно его найти.
Дед поставил на стол два стакана и налил чаю. Поставил один передо мной.
— Найти Светлова надо поскорее у меня к нему много вопросов.
— Знаю.
— Сначала надо понять, один он или нет. Связан с Мякишевым напрямую или через посредника.
Я поднял взгляд.
— Ты думаешь, Светлов и Мякишев знали, что я вернусь?
Дед держал свой стакан обеими руками.
— Я думаю, — произнёс он медленно, — что кто-то из нас знал в теории, мог пробудить свои способности… И хотел закончить дело до того, как это произойдёт.
— Значит, верно думал. Но я по-любому не могу воспользоваться своей сильной на сто процентов.
Дед посмотрел на меня.
— Значит не зря боялись
Антон Павлович Светлов никуда не денется до утра.
Эликсир для Рощина томился на медленном огне — настойка корня атрактилиса с экстрактом гинкго и тонкой ниточкой валериановой магии для «бодрости ума». Адвокат хотел вернуть себе остроту ума, и я обещал. Обещания надо отрабатывать, тем более такие, за которые человек спас тебя от каторги. Но еще у меня одна просьба к нему: может, он знает, где находится Светлов, или знает людей, которые могут помочь найти его.
Я склонился над колбой и включил магическое зрение.
Мир привычно поплыл, краски поблекли. И открылось то, что обычным глазом не увидишь.
Атрактилис давал плотную синеватую структуру — узлы концентрированной горечи. В моём прежнем мире его выписывали при усталости и рассеянности. Лёгкий ноотроп. Гинкго добавлял тёплых оранжевых нитей — улучшение мозгового кровообращения, чистая физиология. А поверх всего этого медленно ложилась тонкая серебристая прядь валерианы. Обычно в валериану привыкли видеть растения с усыпляющем эффектом. Но при микродозе и при правильной магической обработки она работала иначе. Улучшит концентрацию и не будут давать мыслям разбегаться.
Три-четыре часа кристальной ясности на одну дозу. Без сонливости. Эликсир для людей, которым голова нужна как инструмент.
В прежнем мире за такие штуки платили десятками тысяч. У нас был отдельный отдел в фарм-корпорации, занимавшийся когнитивными стимуляторами. И там таких, как я, было четверо.
Я здесь один. Пока, тем не менее, я не видел хороших стимуляторов, которые действительно работают. Поэтому спрос должен быть. Допустим, у какого-нибудь старика деменция, и тут в лавке Травниковых ты ее можешь купить.
Надо бы заняться этим, но только того как я уничтожу проклятие.
Я добавил последнюю каплю, помешал стеклянной палочкой и снял с огня. Зелье потемнело, потом просветлело до тёплого янтарного оттенка. Запах — горький, с лёгкой ноткой хвои и чего-то неуловимо-тёплого.
Готово.
Рощин вытащил меня из суда чистым. Без него мы с дедом сейчас сидели.
Долг есть долг.
Я аккуратно перелил эликсир в маленький пузырёк тёмного стекла. Закупорил. Написал на этикетке мелким почерком: «20 капель утром. Не больше двух недель. Хранить в холоде».
Дверь скрипнула.
— Сварил? — дед вошёл, как всегда, без предупреждения.
— Сварил.
Он наклонился, понюхал воздух над столом. Хмыкнул.
— Атрактилис, гинкго, валериана. Угадал? Но только зачем тут валериана, ты же его усыплять не хочешь?
— Конечно, же нет.
— Хороший подарок. — Он сел на табурет напротив. — Только Рощин знаешь мужик умный. Признавайся у тебя к нему тоже будет просьба
Дед угадал.
— Будет, нам нужны зацепки где найти Светлова.
Пауза. Дед медленно выпустил воздух через нос. Положил трубку на стол.
— Я думал, ты подождёшь.
— Чего?
— Пока окрепнешь. Пока Мякишев успокоится и хотя бы лавка нормально пойдёт. — Он посмотрел тяжело. — Светлов не так прост. Уже противник другого уровня.
— Знаю.
— Не знаешь. Иначе сидел бы тише.
Я промолчал. Дед по-своему прав. Как объяснить ему, что Светлов для меня — очередное препятствие на пути к моим целям?
А я просто хочу поскорее с этим все закончить и пойти за слезой феникса.
— Дед. Через Рощина я хочу выйти на след. Светлов был аптекарем лицензированным?
— Светлов был аптекарем лицензированным?
Дед прищурился.
— К чему ведёшь?
— Лицензии регистрируются в Аптекарской палате при Управе. Если он свою аннулировал, переписал или переоформил, это осталось в книгах. Адвокат уровня Рощина получит к ним доступ по запросу.
Дед молчал секунд пять.
Потом медленно кивнул.
— Хм.
Он поднял трубку и наконец её прикурил. Дым потянулся к потолку синей струйкой.
— А ты соображаешь, мальчик.
— Иногда.
— Помню я эту историю. Лицензию ему аннулировали через три месяца после ссоры с твоим отцом. — Дед выпустил дым. — Сергей тогда сказал: «Ну вот и хорошо, без бумажки он ничего серьёзного не наварит».
— И?
— Зря он так думал.
Дед усмехнулся, но без всякого тепла.
Я надел пальто. Он поднялся следом.
— К Рощину.
В машине дед сел сзади. Гавриил тронул.
За окном поплыл дом нашей усадьбы — облупленный, с перекошенным крыльцом и заколоченным окном на втором этаже. Руки бы дошли до него когда-нибудь.
Я вытащил пузырёк, открутил пробку и капнул на язык две капли.
Дед поймал меня взглядом в зеркале заднего вида.
— Ты что делаешь?
— Проверяю.
— На себе?
— А на ком. Я Рощину обещал чистую работу. Если что-то пошло не так, пусть я узнаю первым.
Дед хмыкнул, но спорить не стал.
Подействовало не сразу. Секунд через сорок, и мягко — без той судорожной встряски, какую даёт сила. Просто в голове что-то щёлкнуло, будто кто-то подкрутил колёсико на окуляре, и картинка встала в фокус.
Мир сделался резче.
Значит, работает. Не магия. Просто внимание, которое больше никуда не соскальзывает.
Я отметил про себя: чисто. Ни эйфории, ни забегания мысли вперёд. Рощину, пожалуй, можно дать и пятнадцать капель — нервы у адвоката потоньше моих.
— Гавриил. На второй остановке после моста сделай вид, что ищешь, где встать. Покрути минуту.
— Чего?
— Делай.
Он сделал.
Я смотрел в боковое зеркало.
Серый седан шёл за нами от самой слободы. Обгонять не стал. Сбросил ход вместе с нами.
Прижался к обочине метров за тридцать. Не подъехал ближе. Не отстал.
Дед посмотрел в зеркало через плечо. Прищурился.
— Вижу.
— Кто?
— Не знаю. Но не любители. Любитель бы или подъехал, или умчался.
Я попробовал включить магическое зрение и дотянуться до водителя. Слишком далеко. Тонированные стёкла глушили нити, расстояние резало остатки. Видел только глухой серый туман
Без деталей. Впервые такой вижу.
— Оторваться?
Гавриил отъехал от обочины. Серый седан тронулся следом — не сразу, на пять секунд позже, как и положено правильной слежке.
Мы поехали к Рощину.
Те же тяжёлые шкафы тёмного дерева, заваленные папками. Тот же запах кофе, бумажной пыли и старой кожи. Лампа на зелёной нефритовой ножке. На стене — диплом столичной коллегии в простой раме.
Сам Рощин сидел за столом и правил какой-то текст карандашом. Поднял голову, увидел нас, отложил карандаш.
— Ярило Сергеевич. Владимир Петрович. — Он встал. — Не ждал так скоро.
— Я обещал, — сказал я и положил пузырёк на стол перед ним.
Рощин посмотрел на пузырёк, потом на меня.
— Уже?
— Уже.
Он взял пузырёк, повертел в пальцах. Прочитал этикетку.
— Двадцать капель.
— Лучше пятнадцать. Я проверил на себе по дороге — работает мягче, чем рассчитывал.
Он чуть улыбнулся.
— Дегустируете собственный товар?
— Принципиально. Иначе как я могу обещать клиенту качество.
Рощин кивнул. Открутил пробку. Понюхал — внимательно, профессионально, так нюхают вино знатоки. Потом, не спрашивая лишнего, отсчитал пятнадцать капель в маленькую серебряную ложечку, которую достал из ящика стола.
Выпил.
Я включил зрение.
Янтарные нити моего эликсира скользнули в его собственную ауру — у Рощина она была ровного синевато-серого цвета, цвета человека сорокалетней умственной работы — и распустились там тонкой сеткой. Не подавили. Не перекрасили. Дополнили.
Адвокат закрыл глаза. Минуту сидел неподвижно.
Потом открыл.
Не сказав ни слова, потянул к себе верхнюю папку из стопки. Открыл наугад, посередине. Это был какой-то контракт — мелкий шрифт, два столбца, юридический язык. Рощин пробежал глазами одну страницу. Закрыл папку. Положил руку поверх.
И, глядя на стену перед собой, заговорил.
Ровно. Без запинок. Не пересказывая — повторяя. Параграф за параграфом, со всеми оговорками, ссылками, перечнями, юридическими формулами, которые обычный человек не выговорит и с листа.
Я слушал и считал. Восемнадцать строк в столбце, два столбца, полная страница убористого шрифта.
Он повторил всё. Дословно, до последней оговорки.
Потом замолчал.
— До июля прошлого года я так мог, — сказал он спокойно. — С одного прохода, любую страницу. Потом стало уходить. Сначала брал страницу через раз, к осени — половину, а последний месяц я уже и не пробовал.
Дед в кресле у окна не проронил ни слова.
— Что это? — Рощин показал на пузырёк.
— Эликсир ясности. Не стимулятор и не чистая магия, а между. Корень атрактилиса даёт концентрацию, гинкго держит кровообращение, валериана в малой дозе не даёт мысли разбегаться.
Я кивнул на этикетку.
— Принимать утром. Не вечером, иначе просидите до двух ночи над делами, которые прекрасно подождали бы до завтра.
Рощин закупорил пузырёк и убрал во внутренний карман пиджака. Очень аккуратно.
— Спасибо.
— Не за что.
Он молчал. Его взгляд изменился он на меня смотрел не как на клиента, а как на человека, сделавшего ему слишком ценный подарок.
— У вас есть просьба, — сказал он наконец.
— Есть.
— Слушаю.
Я сел в кресло напротив. Дед отвернулся к окну, оставляя разговор мне
— Антон Павлович Светлов. Бывший аптекарь. Двадцать лет назад был партнёром моего отца, потом ушёл со скандалом. Лицензию ему аннулировала Аптекарская палата. Где он сейчас — никто не знает. Мне нужно его найти.
Рощин не ответил сразу.
Он медленно поставил карандаш в стакан, расправил полу пиджака, посмотрел на меня поверх очков.
— Светлов? — переспросил он.
— Антон Павлович. Тот самый.
Долгая пауза.
— Я двадцать лет работаю в этом городе, тут конечно криминала хватает, ну чтобы настолько — сказал он наконец. — Это имя я слышал три раза. Каждый раз — по делу, которое потом замяли. Когда дело расследовали и без приговоров и объяснений. Дело просто закрыли и убрали в архив. Надеюсь вы понимаете, что я говорю?
Я все прекрасно осознал и понял.
— Это означает, что у этого имени есть прикрытие. Уровнем выше и кому-то вообще не выгодно расследовать такие дела.
— Да, всё так и есть. Я думаю, это прикрытие идет из Москвы. Только у приближенных к императору есть такая власть.
Это интересно получается. Отсюда возникает много вопрос.
Дед у окна обернулся.
— Дмитрий Алексеевич, — сказал он своим хриплым голосом. — Вы можете отказаться. Никто слова не скажет. Эликсир останется ваш — за дело по суду.
Рощин посмотрел на деда.
Он перевёл взгляд на меня и потянулся к верхнему ящику стола за ключом.
Поднялся, прошёл в угол к шкафу, отпер нижнюю дверцу. Оттуда извлёк толстую папку в сером картоне — корешок у неё вытерся до белизны.
Опустил её на стол перед нами.
— Реестр Аптекарской палаты. Копия, конечно же. Подлинники лежат в Управе, но адвокату моего положения дозволена внутренняя выписка. Закона я тут не нарушаю.
Я уж удивился. Не ожидал от него такой реакции.
Это нам сильно поможет сократить время.
Рощин откинул обложку и пошёл по страницам — скоро, не глядя, привычными пальцами. Бумага шелестела под рукой.
— Светлов… Светлов… есть.
Он повернул папку к нам. Я склонился над столом, дед обошёл кресло и встал у меня за спиной.
Запись занимала три строки.
«Светлов А. П., аптекарь III разряда. Лицензия № 2147. Выдана: 14 марта. Аннулирована: 22 ноября того же года. Основание: несоответствие требованиям квалификации».
— Несоответствие, — прочитал я вслух. — И больше ничего.
— И больше ничего, — подтвердил Рощин. — Такую формулировку ставят, когда истинную причину палата в книгу заносить не желает.
— Инспектор подписался?
Рощин ткнул пальцем в нижний край страницы.
«Инспектор Г. Ф. Костомаров».
Дед у меня за спиной замер.
— Костомаров, — выговорил он.
— Знаешь?
— Знаю. — Дед выпрямился. — Через семь лет после этого аннулирования он перешёл на службу к Мякишеву. Главным экспертом в торговый дом. Я тогда удивлялся — как инспектор Палаты вдруг ушёл к купцам. Зарплата ниже, статус ниже.
— А теперь, значит, не удивляешься.
— Теперь нет.
Рощин молчал, давая нам сложить картину. Потом перевернул страницу.
— Это ещё не всё. Светлов после аннулирования не исчез. Он переоформился.
— На другое имя?
— Через год. Лицензия на имя «Антон Павлов» — без фамилии, по упрощённой форме, как разрешено для иногородних. Третий разряд. Получена в Тверской палате, переведена сюда. — Рощин перевернул следующую страницу. — Ещё через четыре года — снова: «Павел Антонов». И так далее. Каждые четыре-пять лет он меняет имя. Обычно перетасовывает свои собственные имя и отчество.
— Сколько раз за двадцать лет?
— Четыре. Последняя запись — три месяца назад.
Я почувствовал, как у деда напряглось плечо рядом.
— Адрес последней регистрации?
Рощин посмотрел в бумагу. Потом на меня.
— Заречная улица, дом семнадцать. Частный, владелица — вдова купца Лисицына, Анна Тимофеевна. Сдаёт второй этаж постояльцам.
Я записал.
Рощин закрыл папку, но руку с неё не убрал.
— Ярило Сергеевич. — Голос у него был ровный. — Я не спрашиваю, зачем вам это. По нашему уговору это и не моё дело. Но я обязан сказать одну вещь.
— Скажите.
— Люди, которые меняют имя четыре раза за двадцать лет, делают это не от хорошей жизни. И не для того, чтобы их легко нашли. Если вы туда поедете — поезжайте, готовясь к тому, что вас там ждут. Не в смысле «знают, во сколько». В смысле — знают, что вы рано или поздно придёте. И продумали, как вас встретить.
Я кивнул.
— Спасибо, Дмитрий Алексеевич.
— Не за что.
— Едем на Заречную, — сказал дед, когда мы сели в машину.
— Не сразу.
Он посмотрел на меня вопросительно.
— Сначала — на Кожевенную. К старой аптеке Светлова.
— Зачем? Она закрыта двадцать лет.
— Хочу посмотреть, как он работал тогда. У алхимии есть почерк. Если узнаю старый, узнаю и свежий.
Дед недовольно крякнул, но Гавриилу кивнул.
Кожевенная оказалась узкой и кривой, и упиралась она в овраг. Дома по обе стороны стояли старые, перекошенные, и через один зияли заколоченными окнами. Когда-то тут шумела ремесленная торговля. Теперь осталось тихое разорение.
Аптека Светлова была третьей от угла.
Вывеска давно слетела, от неё остались только ржавые крюки над дверью. Окна забиты досками крест-накрест. На двери висел амбарный замок, и петли под ним порыжели от ржавчины.
Я вышел. Дед выбрался следом.
Гавриил остался за рулём и развернулся носом к выезду — на случай, если уезжать придётся быстро.
Я подошёл к двери и положил ладонь на доску.
Закрыл глаза и включил зрение.
Честно говоря, я не рассчитывал увидеть здесь ничего. Двадцать лет — большой срок для магического следа, обычно он выгорает за пять-семь.
Но Светлов работал плотно, и след держался.
Но Светлов работал плотно. Серьёзно.
Стены аптеки светились — едва-едва, как угли в потухшем очаге, зажмуришься — пропадёт. Но если смотреть внимательно, видно было всё: следы тигля у северной стены, контур большого чана для настаивания у южной. Тонкие линии трубок.
А в самом центре комнаты висела структура.
Я узнал её сразу.
Шесть нитей, скрученных в характерный двойной завиток. Тёмно-серые, почти чёрные, с прожилками гнилого зелёного по краю.
Этот завиток я уже видел.
Две недели назад, в собственной крови.
Тот самый яд. Та самая структура. Не похожая. Та же.
— Он, — тихо сказал я.
— Что?
— Это его рука. Тот, кто меня травил, учился вот здесь. И был тем же человеком.
Дед стоял рядом. Он не видел того, что видел я. Но он мне верил.
— Сволочь, — сказал он.
Просто, без интонации.
Я отнял ладонь от доски и хотел уже идти, но что-то меня остановило.
Я нагнулся.
Между нижним краем двери и порогом была щель в палец шириной. Сквозь щель внутрь свет не пробивался — внутри было темно. Во внутри лежал чей-то след.
Кто-то приходил сюда. Недавно. Не позже трёх-четырёх дней назад.
— Дед.
— Вижу.
Он наклонился, посмотрел.
— Сам Светлов?
— Не знаю. Но кто-то у него с этим домом связь сохранил.
Не успел я это сказать. Как на меня кто-то наставил пистолет. Это светлов. Есть один плюс не придется его искать.
…
Буду рад, кто подписался на мой аккаунт. Тут будут выходить новые книги.
Первым я увидел не человека, а ствол.
Револьвер смотрел мне в лицо с расстояния в полтора метра. Ну что я могу сказать, неприятно, когда на тебя кто-то так наставляет пистолет.
Мушка ходила вверх-вниз, мелко, на полпальца. У него рука дрожала. Только не от страха, это прям сто процентов.
— Руки от двери. Оба.
Голос был сухой и старый, с трещиной посередине, но приказ в нём стоял твёрдо.
Я отнял ладонь от доски и поднял руки на уровень плеч. Дед за спиной шевельнулся, и я, не оборачиваясь, поймал его за рукав и придержал.
— Стой, дед.
— Ярило…
Человек вышел из-за угла целиком. На вид ему все восемьдесят у него было серое лицо в глубоких складках, седая щетина клоками, пальто с чужого плеча. Кисти рук торчали из рукавов жёлтые, с истончённой кожей, сквозь которую проступали жилы.
— Какая встреча, — сказал я.
Он даже не моргнул.
— Молодой, а наглый такой. — Ствол чуть повёл вбок, отмеряя мне направление. — Оба к двери. Ты первый, старик вторым. Дёрнешься — стреляю в старика, потому что он ближе и бегает хуже.
Дед за плечом коротко выругался.
— Владимир Петрович, — не оборачиваясь, произнёс Светлов, — ты и в молодости языком работал быстрее, чем головой. Иди давай.
Он шагнул вперёд и носком сапога поддел нижнюю доску, забитую крест-накрест поперёк входа. Доска отошла вместе с гвоздями — сидела на четырёх, и все четыре были короткие, вбитые не до конца. За ней открылась щель, в которую человек протискивался боком.
— Внутрь.
— Замок амбарный, — заметил дед.
— Замок висит для дураков, поэтому полезайте.
Я пошёл первым, потому что спорить с человеком, у которого оружие, сейчас — это безумие, пускай даже если у него руки трясутся.
Протискиваться пришлось боком, задев плечом косяк, и в лицо сразу дохнуло холодом.
А запах тут стоял застарелой кислятиной, какая остаётся в помещениях, где долго и всерьёз варили.
Дед пролез следом, ворча. Светлов вошёл последним и задвинул доску за собой одним движением.
Мне это не нравилось.
Когда он окончательно задвинул доску. Внутри стало темно. Он чиркнул спичкой, поднёс к фитилю оплывшего огарка на прилавке, и комната выступила из мрака.
Я увидел стандартную картинку для лабораторий в этом мире: кривые полки без склянок, чугунная тренога у северной стены, чан у южной, и на всём этом слой пыли в палец толщиной.
Револьвер он опускать не стал.
— Вы меня искали, поздравляю, дальше-то нашли что?
Вот тут я и включил зрение. Это было странно, что он с трудом держал пистолет. Нужно подтвердить свою догадку.
Мир померк и поблёк. Такого я ещё не видел.
У любого живого существа нити тянутся ровно. У него же нитей почти не осталось. Единственная серая жила тянулась от сердца к правому плечу, другая обрывалась, не дойдя до кисти. Всё остальное превратилось в сухие, ломкие обрубки, как трава на выгоревшем поле, где огонь пронёсся ещё в позапрошлом году и с тех пор ничего не росло. А в середине, там, где полагается быть ядру, лежал двойной завиток.
У него было выжженное ядро, как у меня.
— Ты не выстрелишь, — сказал я и опустил руки.
Ствол дёрнулся вверх.
— Проверим?
— Незачем. — Я смотрел ему в лицо, а видел то, что под лицом. — У тебя ядро выжжено. Полностью. Правая половина держится на одной жиле, левой нет вообще. Кисти рук ты уже не чувствуешь. Дай угадаю: тебя по ночам сводит икры, а к утру отпускает. Ешь мало, потому что после еды становится хуже, и ты решил, что дело в желудке.
Дед за плечом перестал дышать.
Светлов молчал. Огарок на прилавке потрескивал, и тень старика лежала на стене неровно, вздрагивая вместе с пламенем.
— Ты этого видеть не можешь. — Он произнёс это тихо и почти без выражения.
— Могу.
— Ну как?
— Я вижу шесть нитей и двойной завиток, — перебил я. — У меня только начальная стадия. А у тебя все распущенно. Я тоже ищу решение этой проблемы.
Он держал револьвер ещё секунды три.
Потом рука пошла вниз. Не рывком, а как опускается что-то тяжёлое, когда его наконец разрешили поставить. Ствол уткнулся в полу пальто, и пальцы разжались не до конца — оружие так и осталось висеть в руки.
Он смотрел на меня, и в глазах.
Было другое, и я узнал это сразу, потому что видел сотни раз с той стороны стола.
Так смотрит человек, которому двадцать лет никто не говорил, чем он болен.
Секунды три я честно думал, что на этом всё и кончится. Что старик сядет на пыльный табурет, выдохнет и начнёт говорить сам.
Не угадал.
Он моргнул, и то, что было в глазах, ушло обратно под серую корку. Рука поднялась, и ствол снова смотрел мне в переносицу — теперь с четырёх шагов, откуда я его точно не достану.
— Складно излагаешь, — сказал он. — Складно и не вовремя. Но вас это не спасет.
Я не двинулся.
В левом кармане пальто у меня лежали два пузырька. В правом — третий, но третий требовал восьми секунд на реакцию, а восьми секунд мне никто не даст. А вот левый ближний — полторы. Полторы секунды и шаг вбок, чтобы дед не попал в облако.
Значит, нужен момент, когда ствол уйдёт с линии. Хоть на мгновение.
Пока его не было, я работал языком.
— Не вовремя для кого?
— Для тебя. — Он повёл дулом, показывая мне на табурет у стены. — . Оба садитесь. Старик, ты туда, к чану, и руки чтоб я видел.
Дед сел. Табурет под ним скрипнул на весь дом.
Я садиться не стал.
— Стрелять здесь будешь? — спросил я. — В доме, где двадцать лет твой след на стенах? Тебя по этому следу и найдут.
— Может быть, — согласился он спокойно. — Ну через месяц. А к тому времени мне уже будет всё равно.
Логично. Обидно, но логично.
— Тогда объясни хоть, за что. Раз уж мне всё равно недолго осталось.
Светлов посмотрел на меня внимательно, и в углу рта у него дёрнулось что-то, отдалённо похожее на усмешку.
— Хочешь послушать перед смертью?
— Хочу понять, кто меня травил три недели назад. Профессиональный интерес. — Я всё-таки сел, медленно, не отрывая от него взгляда. — Работа была хорошая. Не оценить не могу.
Вот тут его проняло.
Я и не льстил, состав действительно был собран умно.
Он опустил ствол на ладонь свободной руки, придерживая, чтобы не ходил.
Светлов долго, думая, смотрел на меня. Пытаясь понять, что тут происходит. И потом молча кивнул и начал рассказывать.
— Ладно. Слушай, коли просишь. Всё равно рассказывать больше некому, а тебе уже без разницы.
Дед у чана сидел не шевелясь.
— Этот яд я варил еще отцу твоему, я варил в девяносто седьмом., — начал старик. — Первый раз. Он тогда думал, что желудком мается, и пил мою же настойку от желудка. тОн Три года пил.
— Ты ему её и продавал.
— Продавал. Через третьи руки, но продавал.
Он сказал это ровно, как читают опись имущества.
— А три недели назад — тебе. Тот же корень, та же прошивка, только доза под мальчишку с разбитым ядром. Тут ошибиться нельзя было: у тебя ядро битое, оно само половину работы делает, и если переложить — умрёшь за час, а надо было, чтоб за сутки и похоже на припадок. Я считал трое суток.
— Считал хорошо, — сказал я. — Не сработало.
— Вижу, что не сработало. Второй раз в жизни.
— А первый?
Он помолчал.
— На себе.
Огарок затрещал и просел, и тень на стене дёрнулась.
— Ты спрашиваешь, кто заказывал. — Светлов перехватил револьвер поудобнее. — Заказывал Костомаров. Григорий Фёдорович. Инспектор Аптекарской.
Дед у чана резко поднял голову.
— Костомаров лицензию у тебя и отобрал, — сказал он. — Я помню.
— Отобрал, — согласился Светлов. — А ты, Владимир Петрович, никогда не думал, за что?
— За то, что напортачил.
Светлов тут мотнул головой.
— Нет, не за это
Он произнёс это без гордости. Просто как факт, который его самого давно уже не радовал.
— Он пришёл ко мне в марте, — продолжил старик. — С проверкой. Посидел, посмотрел книги, всё чисто. А потом сказал: «Антон Павлович, вы человек с руками. А человеку с руками бумага только мешает». Я не понял тогда, что он имеет ввиду.
— Он тебя не наказал, — медленно сказал я. — Он тебя купил.
— Он меня купил.
Светлов посмотрел на свои жёлтые пальцы, сжимающие рукоять.
— Без лицензии я никто. Ни лавку открыть, ни в артель наняться, ни рецепт выписать. Любой городовой берёт меня за шиворот и ведёт куда надо, и я не докажу ничего, потому что доказывать нечем. — Он поднял глаза. — А с бумагой у него в столе я живу. Работаю, ем, сплю в тепле. Только работаю на то, что он скажет.
Я молчал и считал не годы, а секунды. Он продолжал говорить, постепенно ослабляя хватку правой руки. Ствол его оружия уже не целился мне в лицо, а смотрел в грудь. Я ждал, когда он опустит оружие ещё ниже. Пузырёк в левом кармане, как я его положил, всё так же лежал горлышком вверх.
Рано. Ещё рано.
— Костомаров сам не решает, — сказал я вслух, чтобы он продолжал. — Инспектор третьего разряда не станет двадцать лет травить купеческий род ради удовольствия.
— Не станет.
— Тогда кто?
Светлов усмехнулся. Первый раз по-настоящему, и вышло это криво.
— А ты, я смотрю, и правда соображаешь. — Он покачал головой. — Ладно. Не только Мякишев над ними стоит. А еще куча лекарских родов.
— Семь, — повторил дед. — Ровно тогда Костомаров и ушёл из палаты к нему в торговый дом.
— Ушёл, — кивнул Светлов. — Только не ушёл он, Владимир Петрович. Его перевели. Как перевозят стол из одной комнаты в другую, когда так удобнее.
Я подобрался.
— Значит, Мякишев заказывал меня.
— Мякишев подписывал. — Старик посмотрел на меня очень внимательно. — А заказывал не он.
— То есть?
— То есть Мякишев твоего отца знать не знал в девяносто седьмом. Он тогда мукой торговал в Ставрополе и в приличные дома его не пускали. — Светлов дёрнул плечом. — Он это дело подобрал позже. Как подбирают чужой инструмент, когда прежний хозяин из рук выпустил.
В доме стало очень тихо.
— Кто был первый? — спросил я.
Он не ответил.
— Антон Павлович. Кто был первый?
— А вот это я тебе не скажу, — произнёс Светлов, и голос у него сел. — Не потому, что жалко. Потому что ты до него всё равно не дотянешься, а как только произнесёшь имя вслух — тебя закопают в ту же неделю, и меня следом.
— Ты меня и так сейчас закопаешь.
— Так это я. — Он поднял ствол обратно к моему лицу. — Я хоть аккуратно.
Вот теперь можно было бы.
Ствол пошёл вверх, а вместе с ним на полсекунды ушёл вбок — старик перехватывал рукоять, потому что рука уже не держала. Полторы секунды на реакцию, шаг влево, дед у чана вне облака.
Я не двинулся.
Не потому, что не успел бы. Потому что мёртвый Светлов не назовёт мне ни одного имени, а живой, может, ещё передумает. У меня в лавке лежала тетрадь дедовских рецептов, аннулированный реестр и ни единого доказательства. У этого человека в голове лежало всё.
Так что пузырёк остался в кармане.
— Не выстрелишь, — сказал я во второй раз за вечер, и теперь это было не наблюдение, а ставка.
— Это ещё почему?
— Потому что я единственный человек на свете, который видит твой узел и знает, из чего он собран. — Я говорил медленно, чтобы дошло каждое слово. — Костомаров тебя не вылечит. Мякишев тебя не вылечит. Тот первый, чьё имя ты боишься сказать, тем более. Все они двадцать лет смотрели, как ты гаснешь, и ни один не спросил, чем ты болен.
Он не отвечал.
— А я спросил.
— Я сказал, что ты спросил, — произнёс он. — А теперь я спрошу.
— Спрашивай.
— Как ты уцелел?
Он смотрел не мне в глаза, а куда-то в середину груди — туда, где у меня лежало ядро, и я вдруг понял, что он тоже пытается смотреть. Только видит серую муть, потому что видеть ему давно нечем.
— Трое суток, — сказал Светлов. — Я считал трое суток и не ошибся ни разу за двадцать три года. У тебя ядро битое, у тебя сопротивления нет. Ты должен был лечь в первую же ночь и не встать. — Он подался вперёд. — А через два дня по городу пошло, что молодой Травников на площади купца с того света вытащил.
— Вытащил.
— Как?
— Сварил зелье и выпил.
— Из чего?
— Из того, что нашлось на полках. Дягиль, экстракт белой омелы, мята.
Он замер.
Потом рассмеялся — сухо, коротко, с кашлем в конце, и револьвер на колене подпрыгнул.
— Дягиль, — повторил он. — Дягиль и омела. Ты мою работу разобрал деревенским дягилем.
— Не разобрал. Придержал.
— Всё равно не мог. — Смех кончился так же резко, как начался. — Восемнадцать лет мальчишке, книг не открывал, ядро вдребезги. Кто тебя учил?
Вот здесь и надо было ответить.
Я подумал ровно секунду — и решил, что не буду. Не из скрытности. Просто человеку, который держит в тебя ствол, не рассказывают того, что он потом сможет продать.
— Никто, — сказал я. — Так вышло.
— Не бывает, чтоб так вышло.
— Со мной вышло.
Светлов долго смотрел на меня.
— Ладно, — произнёс он наконец. — Не хочешь — не говори. Только знай: я это и без тебя понял, как ты про мои икры сказал. Через дверь такое не видят. И через стену не видят. Так видят те, кто сам оттуда возвращался.
Он помолчал.
— А раз ты оттуда возвращался — слушай дальше, всё равно уже некому будет.
Дед у чана шевельнулся, но промолчал.
— Проклятия на вашем роду нет, — сказал Светлов.
Я не сразу понял, что услышал.
— Что?
— Нет никакого проклятия. — Он произнёс это устало, как повторяют старую очевидность, которую все вокруг упорно не желают принимать. — Двести лет по губернии ходит байка: Травниковы, мол, короткого веку, ядра ломаются, дети хилые. Хорошая байка. Удобная. Ни один лекарь не станет искать причину там, где уже назвали проклятие.
— Тогда что?
— Состав.
Он поставил револьвер рядом с собой на прилавок. Не убрал, но поставил — ствол смотрел в стену.
— Медленный состав. Очень медленный. Он не травит, он подтачивает — не человека, а связку между человеком и его силой. Одно поколение получает малую долю и живёт до шестидесяти. Второе получает уже с рождения, потому что мать носила его в себе, — и живёт до сорока. Третье, — он посмотрел на меня, — третье родится с трещиной в ядре, и трещина эта не оттого, что кто-то тебя в детстве уронил.
Я сидел и считал.
Дед. Отец. Я.
Три поколения.
— Как вводили? — спросил я, и голос вышел не мой.
— В том и красота. — Светлов дёрнул углом рта. — Не в еду. Еду меняют, повара меняют, посуду бьют. В еде долго не продержишься. Вводили через то, к чему ваш род прикасается каждый день из года в год и что никому в голову не придёт проверять. Через ремесло.
— Через что именно?
Он не ответил прямо.
— Твой отец до этого дошёл, — сказал он вместо ответа. — Сам, без меня. В девятьсот первом. Он пришёл сюда, на Кожевенную, вот к этой самой двери, и сказал: «Антон, я знаю, что это не порча». — Старик посмотрел на свои руки. — Я тогда должен был его убить. Мне велели. Я не смог, и он ушёл живой.
— Куда ушёл?
— В Вятку. — Светлов поднял голову. — И там пропал, потому что дошёл до конца цепочки. Не до Костомарова. До первого.
В доме было тихо, и мне казалось, что я слышу, как оседает пыль.
— Значит, отец жив? — тихо спросил дед.
— Не знаю, Владимир Петрович. Двадцать лет не знаю.
Я поднялся с табурета.
Не резко — медленно, по-стариковски, обеими руками упершись в колени, чтобы это выглядело как усталость, а не как рывок. Светлов проследил за мной взглядом, но за револьвером не потянулся.
— Осталось одно, — сказал я. — Ядро. Ты своё двадцать лет держишь на честном слове. Значит, ты искал, чем его починить.
— Искал.
— Нашёл?
— Нашёл. — Он усмехнулся, и вышло страшно. — Слеза феникса.
Я замер.
— Пепельная Жаровня, — продолжил Светлов, глядя мимо меня. — Пепельный хребет, северная щель. Кристаллы у самого метеорита, прозрачные с красным. Больше ничего на свете выжженное ядро не перезапускает. Ни одно зелье, ни один обряд, ни один храм. Я двенадцать лет читал всё, до чего дотянулся, и вывод один.
— Ты туда ходил.
— Ходил. — Он кивнул медленно. — В девятьсот шестом. Дошёл до третьей гряды, до самого тумана. Дальше не смог. — Он поднял жёлтые кисти и повернул их к свету. — Там жар не снаружи, парень. Там жар изнутри. Он в тебе твою же силу поджигает, а у меня её и так с горсть было. Я развернулся за версту до цели и полз обратно четыре дня.
— И больше не пробовал.
— Нечем пробовать стало.
Он смотрел на меня, и я вдруг увидел то, чего не видел до сих пор: он не жалел. Он просто знал ответ на свой вопрос и знал, что ответ ему не по карману.
— А ты пойдёшь, — сказал Светлов.
— Пойду.
— И сдохнешь.
— Возможно.
— Точно. — Он взял револьвер с прилавка. — Впрочем, теперь уже не важно.
Огарок на прилавке догорел до основания и погас, и в темноте я слышал только два звука: как скрипит табурет под дедом и как тяжело, с присвистом, дышит человек с револьвером в четырёх шагах от меня.
Темнота держалась недолго.
Светлов чиркнул второй спичкой, не выпуская револьвера, и запалил лампу на прилавке — стеклянную, с закопчённым колпаком. Свет пошёл ровнее и шире, и я наконец увидел комнату целиком: полки, тренога, чан, а под чаном на полу тёмное пятно, въевшееся в доски намертво.
Он поставил лампу и сел на край прилавка. Ствол на колене, дулом в мою сторону.
И вот тут он на секунду отвлёкся — глянул на лампу, потому что фитиль стрельнул искрой, и рука с револьвером ушла вбок вместе с головой.
Полторы секунды.
Пузырёк из левого кармана был у меня в ладони ещё до того, как я успел подумать. Большим пальцем сорвать пробку, шаг влево, чтобы дед остался за спиной, и бросок не в человека, а под ноги — в пол, в пыль, чтобы разлетелось широко.
Стекло лопнуло.
Облако встало сразу, густое и белёсое, и рвануло вверх по ножке прилавка. Светлов задохнулся на середине вдоха, дёрнулся назад, и револьвер грохнул — в потолок, в темноту, и с балки посыпалась труха.
— Дед, к стене! Не дыши!
Я успел зацепить его за плечо и вжать в угол у чана, где воздух ещё был чистый.
Светлов кашлял и вслепую шарил рукой по прилавку, сбивая на пол пустые склянки. Лампа качнулась, но устояла.
— Ах ты…
— Дышать через рукав! — рявкнул я. — Оно не ядовитое, я не идиот! Три минуты, и отпустит!
А потом хлопнула доска у входа.
Не отошла — вылетела вместе с гвоздями, и звук был такой, будто ломали не доску, а сам дом. В проём боком, быстро, без единого лишнего движения втиснулся человек в тёмном пальто.
Лица я не разглядел. Лампа стояла у него за спиной, и на меня из проёма надвигался чёрный силуэт с прямыми плечами.
Но узнал я его раньше, чем понадобилось лицо.
По запаху.
Сквозь мою белёсую дрянь, сквозь пыль, сквозь пороховую гарь от выстрела в потолок пробилась та самая вонь — сладковатая, тухлая, ни с чем не спутаешь. Я варил её две недели назад собственными руками, специально подбирая так, чтобы держалась на коже месяцами.
Подобрал на совесть.
Ворон стоял в двух шагах, и я успел одну мысль.
Он пришёл за мной. Ему так удачно повезло, что у его ног стоял револьвер Светлова.
Дед лежал в углу за чаном. Светлов хрипел на прилавке.
А Ворон подобрал ствол и прицелился в меня.
Он взял револьвер и навёл прямо на меня. Курок пошёл назад. Барабан провернулся с сухим щелчком. И в этот момент от прилавка метнулась тень. Ворон этого не заметил.
— Ну что? Удачный у меня день. Пристрелю ублюдка, который навел на меня такой запах.
— А если ты меня пристрелишь, как избавишься от запаха? — с усмешкой спросил я.
— Разберусь.
Он быстро взвел курок. Его палец оказался прямо на спусковом крючке. Одно движение — и меня не станет.
Ну тут Светлов, не знаю, что на него нашло.
Он рухнул вперёд, не видя ничего, задыхаясь, инстинктивно в сторону, откуда донёсся звук взводимого курка.
Ворон повёл стволом на шум, но не успел среагировать.
Старик врезался в него плечом, и обоих отбросило на стеллаж у северной стены. Полки треснули, сверху посыпалась труха.
Он вцепился в руку с револьвером обеими жёлтыми клешнями и повис на ней.
Ворон не стал вырываться.
Он сделал два движения.
Первым — сбросил кисть старика вниз, коротким рывком плеча, и жёлтые пальцы разжались сами. Вторым ударил снизу вверх, локтем в грудину, без замаха, на четверть длины руки.
Звук вышел тупой и сухой, как будто уронили полено.
Светлов отлетел спиной и ударился затылком о чан. После этого на полу образовалась лужа крови. Вряд ли он сейчас жив.
Всё это заняло секунды полторы.
А мне хватило этих секунд. Я достал стекляшку и вылил в себя всё до последней капли.
Первую секунду не происходило ничего.
Вторую тоже.
На третьей секунде состав дошёл до крови, и меня повело.
Сердце разогналось до злого частого стука, кровь пошла горячей волной от груди к плечам, а вместе с ней ушли усталость, страх и та вязкая муть в голове, которая мешает думать быстро.
На седьмой секунде я перестал слышать собственное дыхание.
На восьмой мир сменил резкость, теперь я видел всё как в замедленной съёмке..
И видел, как ко мне поворачивается голова Ворона.
Медленно. Отчётливо. Палец на спуске шёл назад по миллиметру, и я успевал прочитать каждый из этих миллиметров.
Я стал быстрее, и мир тоже стал медленнее. Теперь он этой пукалкой может только ворон пугать.
Я шагнул вбок.
Револьвер грохнул, и пуля прошла там, где полсекунды назад стояла моя грудь. Она ушла в стену, выбила из штукатурки белый фонтанчик.
Красиво.
Времени на любование у меня было секунд девяносто. Потом состав отпустит, сердце потребует расплаты.
Посмотрим, сколько ему понадобится времени на меня.
Ворон не стал перезаряжать.
Он выбросил револьвер в сторону лишний вес в руке ему мешал, — и пошёл на меня.
Я видел каждый его шаг отдельно. И всё равно не успел.
Когда мы подошли ближе, он достал нож. Лезвие выскользнуло из рукава на середине второго шага. Я успел заметить, направляет его для косого удара снизу. Я видел это целиком, от начала до конца, ясно, как в учебнике с картинками.
А отбить не смог.
Тело не было приручено, отбивать такие удары.
Моя тощая рука пошла на блок — и опоздала. Голова кричала «влево», а тело выполняло приказ с задержкой, которую никакой состав не убирает.
Лезвие прошло по предплечью. Особой боли не боль, так как сейчас адреналин зашкаливал.
Только осознание, надо было сделать эликсир силы.
Я вижу всё. И ничего не могу. Замечательное открытие во время боя, когда каждая секунда на счету.
Он ударил снова, я не смог отойти, потому что упал. Увернуться не успел и рухнул набок через табурет.
Значит, так драться нельзя.
Значит, будем менять правила.
Я перекатился к прилавку и снизу вверх, не глядя, ударил ладонью по стеклянному основанию лампы.
Она полетела через комнату, ударилась о стену и лопнула.
Темнота упала мгновенно.
Полная, глухая, без единой щели — окна заколочены крест-накрест, дверь перекрыта доской, и в этой аптеке не осталось ни одного источника света.
Я замер на полу и перестал дышать.
Слушал.
Ворон тоже замер. Профессионал: не бросился искать, не заорал, не начал шарить. Он ждал, когда я себя выдам, и в темноте нас было двое одинаково слепых.
Одинаково.
Только у меня было преимущество, которое я сварил собственными руками две недели назад.
Я потянул воздух носом.
Сквозь пыль, порох и остатки моей белёсой дряни пробился этот странный, сладковатый и тухлый запах.
Я улыбнулся в темноте.
Тогда, две недели назад, я варил эту гадость просто со злости. Чтобы пометить. Чтобы неповадно было Светлову.
Ворон в мои планы не входил.
Оказалось — на этот вечер.
— Дед, — сказал я тихо. — Три шага прямо от чана. Бей низко.
Он понял с первого раза.
Видеть я ничего не видел, только слышал. Скрипнула половица под его весом — он оттолкнулся и пошёл. Тяжело, на всю ступню, не разбирая дороги. Сукно коротко зашуршало, и в темноте раздался тяжелый удар, словно металл столкнулся с плотью, а не со стеной.
Я уже шёл на запах.
Осколок лампового стекла я подобрал ещё когда падал у прилавка — длинный изогнутый кусок колбы, вершка в два, с одним краем тупым и одним острым, как бритва. Тупой я обмотал полой рубахи, чтобы не резать себе ладонь, и держал в левой руке, потому что правая висела бесполезной деревяшкой.
А пока лежал в темноте, пока Ворон занимался дедом, я вытряхнул на это стекло третий пузырёк.
Экстракт белой омелы — сердечный гликозид. Его введение в кровь вызывает остановку сердца через минуту. При этом судорог и боли не возникает.
В пузырьке была чистая жидкость. Она была выпаренной до густоты патоки, без разведения, и в двести раз крепче средства, которое стояло у деда на полке и было помечено как «Успокоитель для бьющегося сердца».
Капля этого вещества — лекарство. Оно осаживает сердце, которое идёт вразнос, и держит ритм ровным.
Я вылил остатки жидкости прямо на лезвие. Несколько капель, не больше четырёх. Затем растёр их большим пальцем по всей длине, действуя на ощупь, стараясь не соскользнуть на острую кромку и не отравиться.
Легло плёнкой и держалось. Экстракт был маслянистый и с ткани не стирался.
Я сделал третий шаг, поймал запах вплотную и ударил снизу вверх.
Я не целился в грудь и не метил в голову. В темноте трудно попасть, а если попадёшь, стекло разобьётся о ребро или кость черепа.
Мне нужно было попасть в более уязвимое место. Я бил ниже и в сторону, туда, где под мышкой проходит артерия. Там нет ни кости, ни мышцы — только тонкая кожа и то, что под ней пульсирует.
Осколок вошёл.
Ворон дёрнулся и ударил в ответ — наотмашь, локтем, и попал мне в скулу так, что в глазах вспыхнули белые точки. Я отлетел на прилавок, приложился спиной и сполз на пол.
Но осколок остался в нём.
— Не вытаскивай, — сказал я в темноту.
Он вытащил. Конечно, вытащил.
— Зря.
Тишина. Тяжёлое дыхание в трёх шагах.
— Что это было? — спросил Ворон.
Голос у него оказался обычный. Ровный, ничем не примечательный, как и лицо, как и пальто, и от этой обычности стало неуютнее, чем от любой угрозы.
— Сорок секунд, — ответил я. — Может, пятьдесят. У тебя сердце сейчас разгонится, потом собьётся с ритма, потом встанет. Ни боли, ни судорог. Работа чистая.
— Противоядие?
— Есть. — Я нашарил стену и сел прямо. — В лавке. Отсюда двадцать минут на машине.
Пауза.
— Значит, нет.
Он усмехнулся. Первый живой звук за весь вечер.
— Мальчишка, — сказал Ворон. — Пятнадцать лет. Ни одного промаха.
Он молчал. Дыхание сбивалось — уже пошло.
— Кто заказал Светлова? — спросил я.
— Какая теперь разница.
— Мне — большая.
Снова тишина. Секунд пять.
— Лично сам Костомаров, — сказал он наконец. —
— Почему сам?
— Потому что боялся, что старик заговорит. — Ворон качнулся; я услышал, как он опёрся о стеллаж. — А боятся так… те, кому есть что терять. Сильнее хозяина.
Он сполз по стеллажу вниз.
— Заказ с тебя сняли, — сказал он с пола. — Позавчера.
— Радоваться?
— Нет. Забрали наверх, в особую группу. — Пауза. — Я бы на твоём месте жалел, что не я его доделал.
Дыхание стало реже. Потом ещё реже. Потом прекратилось.
Я сидел в темноте, привалившись к прилавку, и слушал, как в трёх шагах от меня ничего не происходит.
А потом состав отпустил.
Разом, без предупреждения, как срывают одеяло. Мир вернулся на обычную скорость, и вместе со скоростью вернулась боль: вой в предплечье, звон в скуле и такая усталость, что я не смог поднять руку.
Девяносто секунд.
Уложился.
…
Проснулся я оттого, что в комнате было слишком светло.
Часы на стене показывали половину девятого. Обычно я вставал в шесть, а сегодня меня никто не будил, и в этом было что-то не то, но спросонья я не сообразил, что именно.
Сел на кровати. Повёл правой рукой и тут же вспомнил про ночь на Кожевенной.
Предплечье отозвалось от локтя до запястья длинной тянущей болью. Дед наложил повязку ещё в машине, без света вообще. Он сделал это на ощупь и затянул слишком туго. К утру пальцы онемели и двигались с трудом. Я разжал и сжал кулак несколько раз, пока не пошло покалывание. Значит, кровь идёт. Значит, руку сохраним.
Скулу тоже дёргало. Я потрогал — вздулась, но не сильно.
Умылся холодной водой из-под крана, стараясь не мочить повязку, и это заняло вдвое больше времени, чем обычно. Побриться не рискнул вовсе. Оделся тоже долго, потому что правая рука в рукав шла плохо и пришлось надевать пиджак сначала на неё, а потом уже подтягивать через плечо.
В зеркале на меня посмотрел бледный парень с ссадиной на скуле и рукой на перевязи.
Ничего. Бывало хуже.
Вниз я спустился в девять.
Лавка встретила запахом мастики и мокрой тряпки. Гавриил тёр прилавок — второй раз за утро, судя по тому, как блестела столешница, — и делал это так основательно, будто ему за квадратный вершок платили отдельно.
— Доброе утро, ваше благородие.
— Доброе.
— Я вас не будил. — Он не поднял головы. — Владимир Петрович велел не будить. Сказал, пускай спит хоть до полудня, ночь была такая, что…
Он не договорил, как обычно, и стал тереть усерднее.
Электрическая лампа под потолком горела на полный накал, хотя за окном было светло. Гавриил всегда её включал, когда нервничал: говорил, что при свете спокойнее.
Я обошёл прилавок и сел на своё место у весов.
Всё стояло как вчера. Ряды флаконов тёмного стекла на верхней полке, склянки с настойками на средней, порошки в бумажных пакетах на нижней. Медные чашки весов вычищены до блеска. Тетрадь учёта раскрыта на сегодняшней странице, и страница была пустая.
Через окно я видел кусок Центральной улицы: угол дома напротив, водосток, край вывески булочной. По тротуару прошёл мужчина с портфелем. Потом проехал автомобиль. Потом никого.
Дед сидел на крыльце снаружи, у самых дверей, и читал газету.
Для него вчерашние события — это так, пыль..
Он перестал тереть.
Не сразу ответил — сначала сложил тряпку вчетверо, потом отжал её над ведром, потом положил на край прилавка. Всё это заняло секунд десять, и все десять секунд я смотрел на него и уже знал, что услышу.
— Никого, — сказал он.
— Совсем?
— Совсем. — Он наконец поднял глаза. — Я в восемь открыл, как всегда. Ставни поднял, вывеску протёр, чайник поставил. Сижу. Никого.
Я откинулся на спинку стула.
За последние три недели у нас не было ни одного такого утра.
К восьми обычно подтягивались первые: кто-то за каплями, кто-то за порошком от головы, кто-то просто постоять и посмотреть на молодого Травникова, о котором по городу ходят разговоры. К девяти набиралось человек семь-восемь, и очередь заворачивала к двери. В понедельник Гавриил жаловался, что не успевает записывать в тетрадь, и просил завести вторую.
— Праздник какой-нибудь? — спросил я без особой надежды.
— Среда.
— Дождь?
— Сухо.
Гавриил помолчал и добавил тише:
— Я выходил на улицу. Два раза. Люди ходят, всё как обычно. Магазины открыты, булочная торгует. У Свиридова напротив очередь стоит, я считал — четверо.
Вот это было хуже всего. Люди были везде. Пуста только наша лавка.
Я посмотрел на дверь. Потом на окно, где по-прежнему ничего не происходило.
Люди не перестают ходить в лавку просто так. Они прекращают это делать, когда узнают что-то, чего ты пока не знаешь.
— Гавриил.
— Да?
— Телефон работает?
Он моргнул.
— Утром работал. Я по нему в аптечный склад звонил насчёт спирта.
— Позвони туда ещё раз.
— Зачем?
— Просто позвони. Скажи, что нам нужно четверть спирта, как договаривались. И послушай, что тебе ответят.
Гавриил вытер руки о фартук, снял трубку с рычага и покрутил ручку. Прижал к уху.
Я смотрел на его лицо.
Он сказал: «Барышня, склад Терентьева, будьте добры». Потом ждал. Потом сказал: «Это Травниковы, я утром звонил». И замолчал.
Слушал он секунд пять.
Потом медленно опустил трубку на рычаг, не попав с первого раза, и посмотрел на меня.
— Отказали, — сказал он. — Сказали, что спирта нет.
— А утром был?
— Утром я его заказал, и его отложили. — Гавриил сглотнул. — Ваше благородие. Он там был. Голос у него был такой… будто он не хочет со мной разговаривать.
Я поднялся из-за прилавка.
За окном по-прежнему было пусто, и от этой пустоты становилось всё неприятнее.
— Дед! — крикнул я в сторону крыльца.
Спина за стеклом не шевельнулась.
Я подошёл к двери и толкнул её здоровым плечом.
Дед сидел на верхней ступеньке. Газета лежала у него на коленях, раскрытая, но он в неё не смотрел. Он смотрел прямо перед собой, на улицу, и лицо у него было такое, какого я за три недели ни разу не видел.
— Дед?
Он не обернулся.
— Ты давно вышел?
— В семь, — сказал он.
— И что?
Дед свернул газету пополам. Потом ещё раз пополам. Разгладил ладонью сгиб.
— Ярило, — произнёс он наконец. — Ты когда-нибудь видел, чтобы человек через дорогу переходил, лишь бы мимо тебя не пройти?
Я молчал.
— За два часа много таких, — сказал дед. Я не придавал этому значения.
Гул я услышал раньше, чем увидел.
Он пришёл со стороны, где шла колонна людей.
Дед поднялся со ступеньки. Газету он положил на перила, аккуратно, будто собирался за ней вернуться.
— Слышишь?
Гул нарастал. Становились различимы отдельные голоса.
— В лавку, — сказал я.
— Ярило…
— В лавку, дед.
Мы вошли, и Гавриил, увидев наши лица, замер с чайником в руках.
А потом в дверь застучали.
Не постучали — застучали, ладонью, часто, без остановки. Гавриил дёрнулся к засову, и я поймал его за плечо здоровой рукой.
— Погоди.
Я подошёл к окну и посмотрел.
На крыльце стояла женщина. Одна. За её спиной улица была ещё пуста, но гул шёл уже совсем близко, из-за угла.
Я узнал её сразу.
Женщина с серым лицом человека, который не спал вторые сутки, и мальчишка лет двенадцати, красный, шмыгающий носом. У него стоял жар трое сутки.
Я дал ей жаропонижающее. Три капли в тёплой воде, трижды в день. Пять рублей.
Сейчас мальчишка был у неё на руках.
— Открывай, — сказал я.
Гавриил отодвинул засов.
Она ввалилась внутрь и сразу пошла к прилавку, не глядя ни на кого, и положила мальчишку прямо на столешницу, между весами и тетрадью учёта. Медная чашка весов слетела на пол и покатилась.
— Смотрите, — сказала она. — Смотрите, что вы сделали.
Я уже смотрел.
Лицо у мальчика было не красное, как три недели назад, а серое, с восковым отливом на скулах. Губы обметало. Веки полуприкрыты, и под ними виднелась полоска белка.
Я положил ладонь ему на лоб.
Взял за запястье, нашёл пульс.
Считал десять секунд и не поверил. Пересчитал ещё десять.
Сорок два удара в минуту. У двенадцатилетнего мальчика.
Я дышал: восемь глубоких вдохов, разделенных паузами. После каждой паузы я напряженно ждал: будет ли следующий вдох?
— Гавриил, — сказал я. — Часы на стену, я буду считать. Дед, воду и таз. Быстро.
— Что вы делаете? — Женщина схватила меня за рукав, за больной, и я даже не почувствовал.
— Когда он последний раз пил лекарство?
— Вчера вечером!
— Какое?
— Ваше!
Ну, в принципе, логично.
У меня сейчас в голове было много вопросов.
Она отпустила рукав, дёрнула застёжку сумки и вытряхнула на прилавок содержимое — кошелёк, ключи, платок. Из этой кучи она выхватила флакон и сунула мне в лицо.
— Ваше! Вот!
Я взял его левой рукой.
И понял всё за две секунды.
Бумага была нашей. Плотная, жёлтая, с обрезанным углом.
Шрифт тоже был наш.
Пробка сидела правильно. Уровень жидкости правильный.
А внутри было не то.
Я понял это ещё до того, как открыл склянку. Наш жаропонижающий состав имеет светло-соломенный, почти прозрачный цвет. На свету в нём можно увидеть тонкую взвесь у дна.
Она есть всегда, и я её не убираю: вреда от неё нет, зато по ней видно, насколько свежий состав.
Здесь жидкость была на полтона темнее.
Я вынул пробку и поднёс к носу. Тянуло сладким, тяжёлым, с горечью у самого дна, и от этого запаха внутри у меня всё опустилось.
Разница была огромная. Только объяснять её сейчас было некогда этой толпе.
— Воды.
— Несу.
— Гавриил, наверх, в лабораторию. Атропин, ампулы, верхний ящик слева. И шприц. Найдёшь?
— Найду.
Он рванул по лестнице через ступеньку.
Я расстегнул мальчику ворот и повернул ему голову набок. Дышать стало чуть легче, а пульс остался прежним.
Пульс замедлен. Дыхание слабеет. Пот холодный, при том что жара нет.
Случайная отрава так не работает. Так действует одно определённое вещество с определённым механизмом, и я знал какое.
— Он выживет? — Голос у неё сорвался. — Скажите, выживет?
— Да, — сказал я.
Гул за окном нарастал.
Улица заполнилась разом — как чаша, в которую льют быстрее, чем она принимает. От Соборной шли люди.
Она была настолько плотной, что заполнила всю ширину мостовой. Встретившийся на пути автомобиль не смог проехать и остановился у тротуара, заглохнув.
Они шли к нам.
В окне мелькали лица, и я цеплялся за них по одному.
Мужики шли агрессивно к нашей лавке.
Женщина в тёмном платке, повязанном по-старушечьи, скрывала её лицо. Мужчина в добротном пальто выглядел растерянным, словно не понимал, как оказался здесь. Рядом стоял молодой человек в рабочей робе, которую он не успел снять после смены, с грязными руками.
И почти в каждой руке было тёмное стекло.
Наши флаконы.
Они поднимали их над головами и трясли, и в окно бился уже не гул, а слитный крик, из которого выламывались отдельные слова.
— Травниковы!
— Отравители!
— Выходи, барон, мы еще тебя напоим, чем что ты дал нам!
Первый камень ударил в ставень второго этажа. Стекло не разбилось, пуля попала в раму. По всему дому прокатился гул.
Второй прилетел точнее.
Витринное стекло справа от двери лопнуло и осыпалось внутрь длинными кривыми осколками. Один прошёл в полуметре от прилавка, где лежал мальчишка, и воткнулся в половицу.
Женщина закричала и накрыла сына собой.
— Ставни! — крикнул я. — Гавриил, ставни закрывай!
Он уже скатывался по лестнице со шприцем в руках.
Ставни легли одна за другой.
Гавриил шёл вдоль стены и закрывал створки: три на витрине, две на боковом окне. Каждая падала с глухим стуком дерева. С каждым звуком крик снаружи становился тише, растворялся в общем гуле. Когда закрылась последняя створка, в лавке стало темно. Единственная электрическая лампа под потолком светила тускло, но ярко выделялась в полумраке.
Дед притащил таз с водой и поставил на пол у прилавка. Гавриил положил рядом шприц в раскрытом футляре и ампулы — три штуки, все, что были в верхнем ящике.
— Готово, ваше благородие.
Мать стояла над сыном, упершись обеими руками в столешницу по обе стороны от его головы. Она уже не кричала. Она смотрела на меня и ждала.
Я взял ампулу и посмотрел на просвет.
Атропин. Он снимет угнетение, повысит пульс, восстановит дыхание. Если я угадал с препаратом.
А если не угадал — добью мальчишку за две минуты.
Вот в чём была вся штука. Симптомы я собрал: холодная кожа при нормальной температуре, зрачки в точку, пульс сорок два, дыхание восемь. Картина складывалась в одно, и складывалась убедительно.
Но убедительно — не значит верно.
Я положил ампулу обратно в футляр.
— Ярило, — сказал дед. — Ты чего?
— Пять секунд.
— У него дыхание…
— Знаю.
Я взял флакон здоровой рукой, поднёс к глазам и включил зрение.
Мир поплыл и выцвел. Исчезли краски, исчезла лампа, исчезли лица — остались лишь серые силуэты и то, что сияет изнутри.
Флакон засветился.
Я развернул его в пальцах и стал читать состав так, как читают строчку за строчкой.
Сначала шел базовый слой. Толстые, ровные нити холодного голубого цвета — растительная основа, недорогая, но чистая. Работу выполнили качественно, без небрежности.
Вторым лежало то, что давало эффект. Тонкие тёмные волокна, свитые в короткие плотные жгутики, и от каждого жгутика тянулись усики вниз, к основе. Алкалоид угнетающего действия, и по тому, как густо шли усики, я наконец понял дозировку.
Тройная. Против взрослого мужчины тройная, а тут двенадцатилетний мальчик.
Значит, угадал. Значит, атропин.
Я уже собирался гасить зрение и брать шприц.
И тут увидел одну деталь.
Она лежала на всем сверху — одинокая нить, тусклая, зеленовато-серая, обвитая вокруг состава спиралью, словно проволока вокруг черенка. Ни к чему не крепилась и ни на что не влияла. Просто лежала сверху лишним витком.
Я замер.
Я это видел.
Тогда я купил через Гавриила семь флаконов мякишевского товара — обычная разведка, посмотреть, чем торгует конкурент. Вскрыл все семь и просветил один за другим. Сами составы были так себе: разбавленные, с грубой основой, деньги за воздух. А вот прошивка меня тогда зацепила.
Три нити вместо двух.
Магическая прошивка в лекарстве держится на двух: одна фиксирует состав, вторая связывает его с телом. Третья не нужна никому и никогда — она только жрёт сырьё и садит срок годности.
Я тогда полчаса не мог понять, зачем.
А потом понял: лишний виток — это как подпись эксперта. Отметка человека, который заверял партию и хотел, чтобы в любой момент можно было доказать
Видимо, они думали, что я не замечу и особо не заморачивались.
Оставалось одно.
Мякишевы меня поставили, не знаю, как он это сделал, но он ответит за это.