Жандармов, не считая кучера повозки, прибыло трое. Один — похоже, главный — молодой, очень красивый, с тоненькими, как нарисованными усиками, в седле держался как влитой, хотя конь его, гладкий и тонконогий, не желал стоять на месте, пританцовывал, прядал ушами и всхрапывал, вскидывая точеную голову. Словно не терпелось ему в галоп! Вот бы Хаджи такого! Он бы не хуже этого красавца управился.

Еще двое в седлах — один седоватый, другой, помоложе, рыжевато-пегий — сидели грузно, мешковато, и синие мундиры смотрелись будто пыльными. И кони под ними были похуже. Сильно похуже: мосластый соловый меринок, довольно пожилой, как и его уже седоватый всадник, второй, под пегим, вовсе неопределенной масти и сам такой же мешковатый, как его жандарм.

Спешились подручные, однако, довольно ловко.

Но Хаджи уже не глядел. Проскользнул за углом дома в амбар:

— Дядь Саханджери, там… синие!

От задней стены амбара тянулась узкая, почти невидимая тропка — да что горцу те тропки, родные ж места! Миг — и нет тебя, горы укроют.

Дядя, оглянувшись туда, где одна из досок отодвигалась — гвоздь вылетел, а починить руки все не доходили, пролезть можно, — замешкался, словно колебался:

— А вы как? Обозлятся, могут и дом спалить…

Дверь громыхнула, в светлом проеме обрисовалась стройная фигура. Тот, красавец.

— Так-так-так. Кто это у нас тут? А это у нас тот самый бунтовщик… — красавец, усмехаясь, похлопывал стеком по блестящему голенищу. — Вяжите, — распорядился почти лениво, только посторонился чуть, пропуская в амбар подручных.

Те бросились на Саханджери с боков, обхватили, повалили — тот пытался отбиваться, да где там! Скрутили, вытащили, бросили в повозку, на козлах которой дремал унылый кучер. Вжавшегося в угол Хаджи не заметили.

В доме — как в любом горском доме — оружие имелось, конечно. Кинжалы, сабли, два ружья, даже пистолеты. Но то в доме…

Вилы, что стояли в углу, тоже при сноровке могли стать оружием. Вот только Хаджи с ними никак невозможно управиться — росту не хватит. Вот если бы ему было не семь, а хотя бы двенадцать!

Однако в углу прятались не только вилы…

Кинжал Хаджи нашел в горах. Бог весть, как погиб его прежний хозяин. А может, и не погиб, а, укрываясь от обвала или лавины, выронил клинок — и не нашел уже в сомкнувшейся трещине. Горы взяли свою дань. А потом камни, хранившие добычу, сдвинулись, показывая кинжал солнечному свету, вот Хаджи и заметил.

Оглядел все вокруг. Если бы от прежнего владельца кинжала осталось хоть что-то, он похоронил бы останки — как иначе. И клинок тоже похоронил бы вместе с хозяином.

Но ничего не нашел, нечего было хоронить. Только кинжал и прятался между кривыми каменными обломками. Мог ли Хаджи его не взять? Отчистил старательно, бережно выправил лезвие, завернул в кусок кошмы, припрятал в амбаре, в самом углу. Иногда открывал свое сокровище, любовался, примеривался даже…

Сейчас стиснул потертую рукоять, собираясь с силами… Там, в доме, остались женщины — две сестренки, мать…

На крыльце появилась тетка Амина — не чинно, как подобает горской женщине, почти бегом, за ней — мать.

— Отпустите! — два голоса слились в один.

Обе женщины, рыдая, кинулись к повозке — но жандармы-подручные не подпустили. Оттолкнули так резко, что Амина упала, пегий саданул пыльным сапогом — она свернулась в комок, крик пресекся… Мать упала возле сестры на колени, пегий и ее ударил…

Хаджи вылетел из амбара, в мгновение ока оказавшись возле повозки, встал твердо, заслоняя мать и тетку. Спиной чувствовал за собой дом, где таились две сестренки. Плачут, наверное…

Старый кинжал — слишком большой для него, от ладони до плеча, тяжелый — в тонкой мальчишеской руке не дрожал. Хаджи уже занес клинок — рассечь путы, стягивавшие дядины руки и ноги…

Пегий, мерзко осклабившись, выхватил шашку, взмахнул — показалось, что очень медленно…

…в голове словно взорвалось что-то — белая вспышка залила все ослепительным, невыносимым светом…

— Племянник, говоришь? Лет-то ему сколько?

Зачем Саханджери привел племянника к этому вот? Загар делал мужчину похожим на горца, но выгоревшие чуть не до белизны волосы и непривычно светлые глаза были совсем чужие, нездешние. И кто он такой, чтобы окидывать Хаджи оценивающим взглядом?

Но, покосившись на дядю, юноша только глазами сверкнул, смолчал — не его спросили. Неприлично встревать, когда взрослые разговаривают. Но ведь он теперь тоже — взрослый? У него и папаха есть, только летом в ней жарко, поэтому Хаджи, как полагается, носит войлочную шапку — чужаки думают, в ней тоже жарко, а на самом деле ничего подобного. И от солнца защищает, и от дождя. И воды в нее можно набрать, войлок плотный, не промокнет. Даже спешиваться для этого не обязательно. Хаджи умел, наклонившись из седла, зачерпнуть из самого мелкого ручья. А этот беловолосый, которому кажется, что Хаджи — еще ребенок, он так сумеет? Да что он вообще знает про горы?

Дядя же, потрепав его по плечу, усмехнулся беловолосому:

— Пятнадцать ему… почти, — и добавил без улыбки: — Семь было, когда за мной жандармы пришли, так он им противостоять пытался. С кинжалом чуть не в половину своего роста. Ну один его шашкой и приголубил. К счастью, плашмя, но несколько суток мальчишка без сознания пролежал. Мать тогда поседела, у нее и так из двенадцати трое выжили. Так что сейчас он уже не мальчишка. Взрослый воин. Стреляет, шашкой работать умеет, кинжалом, любого коня покорит…

Беловолосый зачем-то сунул большие пальцы под ремень и провел ладонями, словно убирая назад складки гимнастерки. И не было там никаких складок, рубаха и без того сидела ладно, привычно. И глаза смотрели, хоть и оценивающе, но не свысока, почти уважительно:

— То понятно, — кивнул, — тут у вас с лошадями и кинжалами чуть не младенцы управляются. Да и не привел бы ты недостойного. Извини, Сокол, коли что не так, не в обиду я спросил. Что смотрится мальчишкой, оно, может, и хорошо. Места-то здешние тебе ведь знакомы? — теперь он взглянул прямо на Хаджи.

Глаза — странно круглые, очень светлые, как ледок на овечьей поилке ранним предзимним утром — встретились с темными, почти черными. Нет, подумал Хаджи, не свысока смотрит. Тот давнишний красавец-жандарм на сказочных статей жеребце — да, тот чуть ли не щурился свысока — надменно, высокомерно, пренебрежительно. Этот же глядит в упор, как на равного. Без вызова глядит — спросил и ждет ответа.

Какого?

И Хаджи просто кивнул: да, мол, знакомы. Не хвастаться же, недостойно это мужчины.

— Нам бы к Пустому ручью незаметно подобраться… Знаешь, где это?

Вот сразу ясно — чужак этот беловолосый. Пустой ручей ему нужен, видите ли.

— Он длинный, — равнодушно сообщил Хаджи.

Однако беловолосый и не подумал устыдиться. Хотя спросил-то глупость. Вроде как «знаешь ли, где Козье ущелье». А вдоль того ущелья часа полтора идти надо. А вдоль Пустого ручья и того дольше, он теперь и не ручей вовсе, потому и зовется Пустым, не везде и поймешь, где он, этот ручей. Ну и пройдешь не везде.

То есть Хаджи-то пройдет, но он везде пройдет.

Чужак же кивнул едва заметно — словно не выставил только что себя неопытным новичком, а наоборот, сам что-то проверял.

Непонятно.

И дяде Саханджери промах беловолосого промахом вовсе не показался. Смотрел на племянника тоже непонятно, тоже вроде испытывал. И доволен результатом.

Беловолосый же уточнил:

— А Пустой родник? — словно первый вопрос был вовсе не ошибкой чужака.

Когда родник был еще не Пустым, там и ручей был, и овец пасли. Но очередной обвал убил и родник, и ручей, когда Хаджи еще не родился. Только хижина пастушья и осталась, каменная, но никому не нужная, разве что путнику, которого застигла в горах непогода, пригодится.

Неподалеку от прежнего родника вода пробила себе путь, но молодой источник был слаб, не чета прежнему. И травы не стало, даже коз не накормишь, не то что овец. И тропы, ведущие туда, исчезли…

Для недобрых людей — подходящее укрытие. Хаджи и сам не знал, почему вдруг подумал про недобрых людей.

— Люди туда пройдут? — в голосе беловолосого послышалось легкое нетерпение. — Двое, трое, пятеро — сколько?

Дорога, и даже вполне удобная, и конному пройти — имелась. Не прямо к Пустому роднику подходила, но — близко. Если обогнуть — понизу обогнуть, — есть немаленький кусок гряды, близ вершин которой пряталась та хижина. День потратить придется, а то и два.

Если беловолосому нужно туда людей провести, значит, в хижине действительно укрываются те самые недобрые люди. Не пешие же они. И, значит, точно добираются до места по той дороге, что в объезд. И, значит, по ней ехать нельзя, не потому что долго, а — заметят.

Чтоб сложить все «значит» воедино, понадобился миг. Ну, может, два-три, не больше. Только желторотые несмышленыши торопятся с ответом. А Хаджи — взрослый, цену словам знает.

— Проведу. Десять проведу. Больше — не знаю.

— Восемь бойцов да я с ними.

Теперь юноша только кивнул.

— Проведет, — подтвердил Саханджери. — Он горы наизусть знает, лучше меня.

— Что ж, — беловолосый кивнул. — Звать меня, если дядя тебе не сказал, товарищ Левашов. Когда-то Филином кликали. Когда сам Саханджери Соколом звался.

Даже не оглянувшись, позвал негромко:

— Лебедь! — и вдруг улыбнулся: — Лебедь — это фамилия, такой вот у нас тут птичник образовался.

Он засмеялся, но Хаджи совпадение — Филин, Сокол и Лебедь — смешным не показалось. Может, потому, что не до шуток ему сейчас было. Сперва — стычка с отцом, от которой внутри до сих пор что-то больно саднило и вздрагивало: близки они никогда не были, но он же — отец! И Хаджи у него — единственный сын, остальные — девчонки. А он вот пошел против отцовского слова.

Потом здесь: возьмут — не возьмут? Пусть дядя Саханджери сразу не велел сомневаться, Хаджи чувствовал себя скверно. Хотя виду старался не показывать.

Теперь, наверное, следовало уже и успокоиться — но что, если это еще не все? Если происходящее — еще одна проверка?

Какие уж тут шутки. Лебедь так Лебедь, да хоть бы и Гусь — все равно смеяться не над чем.

Парень, сидевший неподалеку, привалившись к низкой каменной ограде, после оклика вскочил резво. Невысоким оказался, но крепким. Почти квадратный, из него одного двое таких, как Хаджи, вышли бы. Стрижен коротко-коротко, отчего голова казалась совсем круглой. И глаза круглые. И щеки. Вот кому прозвище Филин подошло бы в точности. А он — Лебедь. Вскочил — и в два прыжка оказался рядом:

— Тут я, товарищ Левашов! — на командира он глядел с нескрываемым почтением, с явной готовностью «бежать и исполнять».

— Вот тебе новобранец, зовут Хаджи Мамсуров, отведи в конюшню, пусть выберет себе лошадь, ну и после все, что положено… — распорядился Левашов. — Да пригляди, чтоб клячу не подсунули, а то Гуриев вечно жадничает, как будто на черный день бережет…

— Такому подсунешь, — хмыкнул Лебедь, оглядывая Хаджи.

Такому… Глядя вслед двум, таким непохожим, фигурам, Левашов погладил скальные обломки, из которых когда-то сложили изгородь. В родных-то его краях все больше частоколы да плетни, а тут и вот такие встречаются. Дом, где когда-то квартировал один из нижних жандармских чинов, а теперь — он, Левашов, — небольшой, словно в землю вросший, хотя тоже каменный, не саманный, а изгородь и вовсе солидная. Впрочем, немудрено: деревья тут не то чтоб вовсе не растут, но не столько, чтоб тратить на заборы. Камень же — вот он, везде.

И люди, как из камня вытесанные.

Саханджери вон сколько били и ломали — а он не сломался, и до революции дожил, и власть советскую теперь защищает, как не каждый профессиональный вояка сумеет. И племянника, похоже, достойного воспитал…

— Может, ты бы его к себе в отряд лучше взял?

Тот, кого когда-то звали Соколом, только головой покачал:

— Сам знаешь, у меня больше стычки прямые, рубка, да и люди у меня все здешние. Почти все. Горы нам не чужие. А тебе проводник нужен. Да и большой уже парень, чего ему под моим крылышком прятаться.

— Тоже верно, — кивнул Левашов. — А парень, видно, хороший. Горячий, а держать себя умеет, как не все тридцатилетние могут…

— Ты специально его про Пустой ручей спросил? — Саханджери чуть прищурился.

— А ты как думал? — ответил Левашов с коротким смешком. — Третьего дня приходил один проводником проситься. Да я, говорит, да везде пройду, да к Пустому ручью — пожалуйста! А твой мало того что действительно знает, но только глазами сверкнул — а ведь наверняка хотелось меня осадить: мол, ты тут чужак и ничего не понимаешь, глупость ляпнул… А он ответил ровно по делу.

— Говорю же — взрослый уже.

— Ну да, — согласился Левашов. — Думает, прежде чем сказать, надеюсь, что и прежде, чем сделать, тоже подумает. Остальному научится. Так что не переживай, Сокол.

Левая бровь Саханджери взлетела, словно удивился он словам Левашова:

— Да я-то не переживаю, с чего бы? Вот сам он переживал — как же пешему-то.

— Вроде у вас тут даже у десятилетних пацанов свой конь имеется. Или совсем уж бедная семья?

— Семья небогатая, это верно. Как принялись нас в долины переселять — это еще до моего рождения было, — многие старые рода обеднели. Только и звания, что алдары… Но не настолько Мамсуровы бедны, чтоб парень вовсе безлошадный был. Да только, видишь… с отцом его… сложно. Он такой… хозяйственный. Как можно коня куда-то отдать? И то сказать, семью кормить надо, а все прочее побоку. Так что про коня для Хаджи я и не заикался, только поссорились бы лишний раз.

— Ничего, по лошадям у нас пока недостатка нет, — Левашов улыбнулся. — Сколько-то от жандармов осталось, ну и когда с бандюками схлестываемся, стараемся коней поберечь. Да и сам знаешь, пристрелить-зарубить всадника проще, чем его лошадь. Потом ловим… Как он сына-то отпустил? Отец то есть?

Саханджери только плечами пожал, едва заметно поморщившись: явно не желал обсуждать лишние семейные подробности с посторонним. Хоть и свой Левашов-Филин, а — не родич, не подобает внутрисемейные дела наружу вытаскивать. И Левашов, конечно, понял:

— Ладно, пойдем глянем, как твой парень осваивается.

Конюшня бывшей жандармерии смотрелась внушительно. Здание жандармерии, к которому она примыкала, казалось скромной пристройкой. С фасада все выглядело иначе, но с тыла конюшня главенствовала.

В темном проеме дверей, привалившись к косяку, стоял невысокий чернявый боец, одетый с бору по сосенке: традиционный бешмет — зеленовато-серый — дополнялся белесыми, но крепкими галифе, заправленными в мягкие и, кажется, новые ичиги. Черкески на чернявом не было вовсе, а бешмет он носил не навыпуск, а заправленным в эти самые галифе.

Хаджи нашелся рядом. Сосредоточенно хмурясь, расчесывал гриву некрупного, но ладного конька. Тот косил глазом, пофыркивал, мышцы ходили под гладкой шкурой, так что та переливалась на солнце от золотого до почти черного.

— Откуда ж такой красавец? — искренне удивился Левашов. — Гуриев, это пополнение добыли, что ли?

Саханджери же только кивнул одобрительно — правильно племянник с конем знакомится.

— Откуда ж пополнение, товарищ Левашов? Наш это, подменный, из дальнего денника, — зачастил чернявый. — Еще весной, когда жандармов последних добивали, прибился. Но был как бы ничей, на подмену брали. Некрупный, не каждому подойдет, а сам злой, не всякий с ним и управится. Я бы и не предлагал, но Лебедь сказал, пусть новый боец сам выберет, а я чего? Разве мне жалко? Он по всем прошел и вот этого вывел, яблоко подсохшее ему скормил и давай чистить, потом вот гриву и хвост чесать… Скребок я выдал, а гребень у него свой.

— Как зовут-то красавца этого? — Левашов кивнул на коня.

— Да никак, — Гуриев пожал плечом. — Он же приблудный.

— Выбрал, значит? — Левашов подошел к Хаджи поближе.

— Хороший конь, — отозвался тот, продолжая разбирать спутанную гриву. Гребень замер, тонкие смуглые пальцы нырнули вглубь и через пару мгновений извлекли здоровенный, едва не с куриное яйцо, репейник.

— Как назовешь?

— Терек, — после короткой паузы сообщил Хаджи.

— Терек? — Левашов поглядел вправо, где сквозь дымку виднелся Владикавказ. И Терек был виден — гладкая поблескивающая лента, совсем не то что десятком верст выше. — Почему Терек?

— Наша Камбилеевка в Терек впадает, а он… Он хороший, сильный, но не досмотришь — и головы не сносить. И конь этот такой же.

— Да, Гуриев сказал, что жеребчик с характером, хоть и невелик. Но ты, смотрю, с ним уже поладил?

Хаджи только плечами пожал, продолжая разбирать конскую гриву, где в основной темной массе просверкивали почти белые пряди — точно как буруны на прорывающемся сквозь ущелья горном потоке. Лермонтов, вспомнил вдруг Левашов, сравнивал Терек с львиной гривой — гимназический преподаватель биологии усмехался: поэтам, дескать, и биология не указ, им что лев, что львица — один черт, главное — сочинить покрасивее. Уже на Кавказе Левашов это вспомнил: бурлящий в Дарьяльском ущелье Терек и впрямь напоминал спутанную ветром гриву. Только не львиную, конечно — та желто-коричневая, — а лошадиную…

— Что ж, красноармеец Мамсуров, и конь хороший, и ты хорошо начинаешь… Теперь ты боец отдельного отряда Терской областной чрезвычайной комиссии при Владикавказском совете народных депутатов, относимся мы к горской сотне одиннадцатой армии. Сотня — это не потому, что у нас всего сто бойцов, просто так называется. Ладно, потом и разберешься, и освоишься, парень ты, похоже, толковый. Вскорости нам и форму единую обещают, а пока так. Лебедь покажет, где что. Устраивайся, а завтра утром пойдем… Готов?

— Готов, товарищ Левашов, — и Хаджи, бросив взгляд на вздымавшиеся вокруг горы, улыбнулся. Скупо улыбнулся, едва заметно, отметил Левашов, Лебедь вон ухмылялся от уха до уха, а этот — совсем чуть-чуть, но — светло так, спокойно.

Саханджери не любил Владикавказ. Нет, не за равнинную плоскость — в горах город не поставишь, а здесь, где Терек обустроил себе долину широкую да просторную, ему самое место. Хорошее на самом-то деле место. И уж точно не за то не любил, что на фоне соседей — Дербента или Тифлиса — город был просто мальчишкой. И городом-то стал, по сути, недавно, да и крепость здесь не сказать чтобы веками стояла. Их, мамсуровская, сторожевая башня в древнем Даргавсе куда как старше. Но разве молодость — это недостаток? Наоборот.

Вот только, когда сам он был совсем мальчишкой, его здесь избил один из жандармов. Ни за что избил. Не так, как когда-то Хаджи — тот сам в драку кинулся, пусть справедливую, но драку же! А Саханджери просто попался тому жандарму — грузному, краснорожему, одышливому — на глаза. И чем-то не понравился злобному толстяку шустрый осетинский мальчишка. Ну да, почтительности не проявил, кланяться и вовсе отказался. Вот еще! Он горец! С какой стати кланяться-то?!

Ну и досталось ему тогда. Изрядно досталось. Пару ребер сломал жандарм, три зуба выбил. Еще молочные, не жалко. И все же Владикавказ Саханджери с тех пор не любил. Понимал, что глупо, но ничего поделать с собой не мог. Хотя город-то точно не виноват. Город как город. И люди как люди.

Но — любил не любил, а защищал со всей горской отвагой. Хотя от одиннадцатой армии уже мало что осталось. Врангель и ее, и двенадцатую раздробил на части и уничтожал «восставшую чернь» яростно. Сопротивление — а сражаться горцы умеют, что осетины, что ингуши, что вайнахи — его только распаляло. В Христианском — последнем, по сути, рубеже перед Владикавказом — оборонялись стойко. Но артиллерии у Врангеля было куда больше: двое суток орудийного обстрела, и от двух тысяч защитников осталось совсем уж немного тех, что хотя бы на ногах стояли. Да еще и тиф…

И Терек врангелевские части взяли в клещи, перекрыв возможность отойти по Военно-Грузинской дороге. И разрозненные, измученные, истощенные части отходили… кому как повезет. Горы-то укроют, но туда еще прорваться надо…

Когда генерал Шкуро, которому Врангель приказал взять Владикавказ, захватил кадетский корпус на окраине, остатки одиннадцатой армии и те, кто к ним примкнул, еще сопротивлялись. Неделю еще держались. Может, и устояли бы — если бы не тиф, что выкашивал и так ослабленные части…

Сколько их, мечущихся в жару и бреду, осталось в городе — кто по домам родственников, кто в больнице? Бог весть. Саханджери не знал. И Левашов не знал. Но Владикавказ было приказано оставить — уже официально.

Там в больнице остался Хаджи — вот что жгло сильнее всего.

— Беляки зайдут злые… — хмуро, через силу проговорил он.

— Это понятно, — Левашов поморщился. — И красноармейцев будут искать остервенело, это я понимаю. Но и ты пойми. Как мы можем ему помочь?

— Значит, бросаем?

— Сокол, у меня за Хаджи тоже сердце болит, но ты же понимаешь, что мы не можем ничего поделать? Он без сознания, в бреду, как его везти? Да и не переживет он дороги. А здесь хоть маленький, но шанс. На нем же не написано, что он красноармеец. Просто больной мальчишка…

Саханджери оглянулся на угрюмое здание больницы, над которым в низких темных тучах мелькнул вдруг узкий просвет. Ярко-синий, как плащ Богородицы.

— Спаси его, заступница небесная, — забормотал он.

Лошади, оставленные в одном из дворов, уцелели. Жители, напуганные боями, частью сбежали, частью попрятались. Он уже поставил ногу в стремя, когда за штанину что-то дернуло.

Не что-то — кто-то.

— Волк? — изумился Саханджери. — Не потерялся, надо же!

С тех пор, как Хаджи подобрал щенка у тела мертвой волчицы, меховой комочек, помещавшийся в ладонях, превратился в высокого худого пса. Впрочем, нет, не пса, сейчас его волчья природа стала более чем очевидна. И неулыбчивая морда, и близко посаженные глаза, и пепельно-седая масть. Еще не взрослый волк, но уже и не щенок.

Он аккуратно, но крепко ухватился за шаровары, потянул туда, откуда люди, что пахли так знакомо, только что ушли. Левашов, коротко взглянув на закаменевшее лицо Саханджери, опустился возле на корточки:

— Не можем мы, псина, забрать твоего хозяина. Не довезем, умрет. Прости…

Тот словно понял — разжал зубы.

— Пойдем с нами, — позвал Левашов. Но, когда протянул руку — не то за ошейник схватить хотел, не то просто потрепать по голове, Волк увернулся и, резко рванувшись вправо, исчез в узком проеме между домами.

— Жалко пса, — вздохнул Левашов. — Пропадет.

— Он волк, — сухо ответил Саханджери, трогая коня. — Не пропадет.

Волк, скрытый густой тенью, смотрел вслед, потом встряхнулся и заскользил назад, туда, откуда пришли эти двое. Когда в просвете переулка показалось здание, внутри которого находился тот, без кого было нельзя жить, нашел небольшую нишу, лег и задумался. Запахов вокруг было много, нужно было найти… Найти запах, в котором сквозь отвратительную вонь мрачного здания, наполненного смертью, пробивалось что-то свежее. И еще — запах того, без которого — нельзя. И еще — это свежее было похоже на запах того, без которого нельзя… Нет, он не сумел бы объяснить. Он просто знал…

Даргавс — древнее высокогорное селение, откуда произошло большинство знатных осетинских родов. Сильно пострадал в 1830 году от войск генерала Абхазова. Сохранились сторожевые башни Мамсуровых (рядом руины их же жилой башни), Аликовых (она же башня Бадиевых), жилые башни Дегоевых, Сасиевых, комплекс Тароевых, башни Сахмановых, Байматовых, Джибиловых, а также «Город мертвых», объединяющий девяносто пять родовых склепов.

Иногда ему казалось, что по щекам, по лбу, по вискам, где болезненно остро бился пульс, скользит что-то влажное, шершавое до колючести — как собачий язык — и становилось легче. И воздух становился свежее, и виски почти переставало ломить, и тело, казалось, сейчас очнется, начнет слушаться…

Но откуда бы здесь взяться собаке? Он бы взглянул, но даже веки лежали на глазах такой тяжестью, что не сдвинуть, не то что приподнять. И бред опять тянулся, обволакивал, спеленывал. Вязкий, душный, жаркий…

Сплошным коконом… Нет, не сплошным…

Голоса вот пробивались. Вроде бы снаружи. Резкие, отрывистые. Но словно бы поодаль, не прямо над головой.

— …вывозите. Всех. На пустырь, — это говорил тот жандармский красавец, который когда-то увел из дома дядю Саханджери… Наверное, глядит, похлопывая стеком по зеркальному голенищу высокого сапога… И кинжала нет, чтобы броситься…

И нет, не может быть никакого жандарма… Это бред, просто бред…

— Господин ротмистр! — этот голос звучал иначе. Словно просил чего-то.

— Чего тебе, Шевчук?

— Так ведь как вывозить-то? Сыпняк же! Кому охота помирать, — второй голос стал жалобным, почти плачущим.

— Сыпняк от вшей случается, — в голосе «жандарма» появилась отчетливая брезгливость. — А если боишься, пусть персонал всех грузит, кто сами не подымаются.

— Они же больные! — этот голос звучал совсем иначе и как будто знакомо.

Как будто он уже пробивался сквозь липкий бред… час назад… день назад… неделю…

Больница. Он в больнице. А голос этот — врача…

— Вон тот и вот этот, в пятнах коричневых — тоже больные? — брезгливость сменилась высокомерным презрением. — И бинты… Никогда не видел, чтобы тифозных перевязывали… — Теперь в голосе слышалась явная насмешка. Злая и тоже надменная.

— Раненые… — докторский голос понизился до почти шепота. — Но они же совсем…

— Еще не совсем…

— Но эти-то не красноармейцы, просто больные…

— На небесах разберутся.

— Господин ротмистр, вы же цивилизованный человек! — докторский голос взвился, казалось, к самому небу. — Вы же не мо…

Сухой грохот оборвал мольбу врача, который пытался защитить своих пациентов…

Где-то ахнула женщина. Поодаль, негромко, и словно сама себе зажала рот…

Откуда тут женщина?

Больница. Сестры милосердия…

Их тоже убьют, как убили доктора…

И его сейчас убьют…

Нет никакого красавца-жандарма, тот был давно.

Беляки…

Убьют.

И бред закончится. Душный, липкий, тяжелый кокон прорвется — и можно будет дышать. Или нет. Можно будет не дышать. Не мучиться болью, тяжестью, спертым воздухом, что не проходит через воспаленное горло…

Сухой грохот выстрела — и все закончится…

Только еще немного потерпеть…

Тело само уперлось в стену, возле которой стояла койка. Ножки чуть скрежетнули по полу. А тело, приникнув к этой стене, словно провалилось в образовавшуюся щель. Он не знал — зачем. Тело действовало само.

— Да чего возиться, вашбродь? — нудил тот, второй. — Пусть бы сами… Они ж дохнут, как мухи. Видите, пустая койка. И там, и вон там…

Голоса звучали ближе.

И сапоги — блестящие зеркально, может, это все-таки тот самый жандарм? — словно прямо перед глазами, качни головой, носом уткнешься. Прямо в лужицу, что натекла с этих сапог. Тоже блестящую — как свежая кровь…

Как тонкий ее ручеек, что тянулся от тела застреленного доктора. Самого тела не видно, а кровь — вот она: блестящая, лаковая…

И сапоги «господина ротмистра» с надменным голосом такие же…

Вторые, рядом — потертые, на левом царапина.

— Шевчук! — уже не презрительно, а раздраженно рявкнул хозяин блестящих сапог.

— Так точно, вашбродь, будет исполнено! — второй отозвался неожиданно браво, словно начальственный окрик мгновенно выбил из него и страх перед «заразой», и лень, и стремление спихнуть все на самотек. — Ну-ка, живо, тащите их во двор, там подводы, грузите… — принялся командовать кем-то невидимым.

— И эту падаль оттащите уже, чтоб не мешал, — распорядился «господин ротмистр», указав носком правого сапога в сторону кровавого ручейка.

Теперь блестящие сапоги стояли совсем рядом с койкой, на которой несколько минут назад лежал Хаджи.

— А тут кто лежал? Когда унесли?

В горле стало сухо и горько. Он бы вскочил, рванулся — не сбежать, пуля все равно быстрее, она догонит — ринуться на врага, не прятаться… Это единственный способ победить страх — смыть его яростью схватки — безнадежной, не победы ради — а чтобы забрать с собой хотя бы одного…

Он бы рванулся…

Но тело, измученное, выжатое, истощенное, не слушалось.

Пусть тогда уже убьют поскорее…

Сейчас один из них — наверное, этот самый ротмистр, лужица возле сапог которого так похожа на кровь — нагнется, выволочет из-под кровати тощего мальчишку… Быть может, разозленный, пристрелит сразу, не потащит ни на какой пустырь…

Но зажмуриваться он не станет. Встретит свою смерть с открытыми глазами… Быстрее бы… И духи сторожевой башни — там, высоко-высоко, в Даргавсе, встретят своего сына…

— Горяев! — еще один голос, издалека будто бы, или, может, из-за окна. — К нам давай, тут девка-комиссарша. Зла-а-ая! — говоривший рассмеялся.

Блестящие сапоги шевельнулись и… шаг, еще один… «господин ротмистр» ушел. И второй за ним двинулся! Не к койке, под которой лежал Хаджи — от нее!

В глазах потемнело…

Разозленные сопротивлением «черни» белогвардейцы неутомимо рыскали по улицам Владикавказа, врывались в каждый дом — искали красноармейцев. По сути же хватали всех подряд — красноармейцев ли, родственников их, сочувствующих, да и просто тех, кто показался подозрительным. Всех сгоняли и свозили на пустырь, во двор кадетского корпуса, где расстреливали, кололи штыками, забивали прикладами. Там же и хоронили в длинных рвах. Многие, сочтенные мертвецами, были закопаны еще живыми.

По некоторым данным, число жертв достигало семнадцати тысяч. Не исключено, что историки преувеличивают: все население Владикавказа в 1919 году едва превышало шестьдесят тысяч человек. Но, быть может, не так уж сильно историки и ошибаются. Сегодня уже не узнать…

Запахов здесь было много: нагретые камни очага, неистребимый запах овчины, мясная похлебка… Но главное — тот самый, который он искал… У шерстяной ткани, пропитанной запахом дома, где живет смерть, был и собственный запах: немного дыма, немного молока и хлеба, и — собственно шерстяной, почти так пахнут овцы. И еще у этого запаха был голос — негромкий, но ясный. Женский.

Второй голос тоже был женский, но немного как будто надтреснутый, строгий, недовольный:

— Зачем ты собаку в дом пустила?

— Это не собака, — ответил первый голос. — Это волк.

— Во-олк? В самом деле? — страха в надтреснутом голосе не слышалось, разве что удивление и странный интерес.

— В самом деле. Только он не совсем волк, то есть он волк, но… не дикий… Я его знаю. Волчицу бандиты убили, а этого хороший человек подобрал, козьим молоком выпаивал, у тетки Зарины брал. Видишь, он еще не взрослый даже… А что волк — уж будто наш Карай далеко от волка ушел. Этот… свой он, ты же видишь… И хозяин у него есть.

— И где же этот хозяин?

— В больнице…

— Раненый?

— Нет, тиф у него. Он сильный, он выздоровеет. Только нельзя его там оставлять, убьют его. Хотя он мальчик совсем…

— Откуда ты знаешь, что эта собака… этот волк — этого мальчика?

— Так я же видела его! Волка! Его Волк зовут. Раньше видела, понимаешь? И… сегодня он меня ждал, понимаешь? Я после дежурства вышла… Там ужас, красноармейцев ищут, сейчас ушли куда-то, но завтра точно вернутся…

— Ты вышла, и этот пес… волк на тебя прыгнул?

— Нет, просто подошел. И ладонь облизал, вот прямо как собака! И… ну я же правда его знаю! Хаджи к нам в аул заезжал, и Волк с ним, когда подрос уже…

— Хаджи?

— Хаджи Мамсуров его зовут.

— Мамсуров, говоришь?

— Ты же их знаешь!

— Знать-то знаю, алдары из Даргавса… Славные фамилии… Мамсуровы, Джериевы, Алдатовы, Тхостовы… да только когда Даргавс покорили, от той славы мало что осталось.

— Осталось, — упрямо повторил молодой голос. — Обеднели, но не сгинули. Мою бабку двоюродную за прадеда Хаджи выдали… Родня.

— Родня, — согласился надтреснутый голос. — И сторожевая башня в Даргавсе стоит еще…

— Не только Мамсуровых башня стоит… Но… Завтра эти опять будут по больнице ходить, они думают, там все красноармейцы. Доктора Семенова убили… и Хаджи убьют…

— Не хнычь! Хватило смелости Волка этого притащить, чего теперь-то? Бесо завтра припасы в верхнюю хижину повезет… Сумеешь с ним вынести мальчика? От меня-то помощи уже немного.

— Сумею, конечно! — радостно зазвенел молодой голос. — Если подводу к больнице сбоку подогнать…

— Иди… Предупреди Бесо, и, как вовсе стемнеет, ступайте… Бог в помощь. И Волка этого с собой заберите, нечего ему в городе делать, не ровен час, заметят…

Прикрыв глаза, он поудобнее уложил лобастую голову на скрещенные лапы. Глаза могут обмануть, даже уши могут. Запах никогда не обманывает.

Тот, кого назвали Бесо, пах овцами, дымом и немного — порохом. И совсем чуть-чуть — кровью. Не человеческой — волчьей.

Волк в первое мгновение ощерился было, но женщина с молодым голосом положила ладонь ему на лоб — и он смирился. Притворяясь обычной собакой, бежал рядом с подводой, куда уложили того, без которого жить нельзя. От него несло смертью, Волк только и сумел, что лизнуть слабую, почти неживую ладонь. Втянул воздух — из-за гибельного смрада пробивался другой запах, живой! Значит, надо лишь увезти его подальше… А наброшенные поверх тела две-три кошмы не только согреют, но и укроют от недобрых глаз…

А наверху, в горах, пахнет не смертью — травами пахнет. Камнями, по которым шныряют шустрые ящерки. Людьми тоже пахнет, но они не принесут вреда. Они помогут. И смрад, душный, убивающий, отступит, рассеется горным ветром, отпустит того, без которого нельзя жить…

Соскочил на землю, благодарно погладил коня — от нежных ноздрей до нервно прядающих ушей. Жеребец фыркнул, клацнул зубами. Горячий, злой. Долетели птицей — а сперва-то упрямился, пытался сбросить Хаджи. Но тот справился, конечно. Да, увести чужого коня — грех непростительный. Но за четыре с лишним года он многое повидал, еще больше передумал. И, уводя коня, не сомневался ни мгновения. Да и некогда было — сомневаться-то.

Из-за кривой, точно вросшей в угол дома чинары, чья крона нависала над крышей, словно гигантский зонт, выскользнул мальчишка. Подскочил, принял поводья, присвистнул восхищенно. Конь и вправду был — на загляденье.

Но и сейчас — не до того было.

Слишком мало оставалось времени.

Совсем его не оставалось. Даже на то, чтобы спросить, как зовут этого мальчишку.

Как, ошарашенный, он не спросил имени и у того парнишки, что часа два назад к нему подбежал. Откуда и взялся-то — Хаджи не увидел. Только заметил краем глаза сверкающие брызги — мальчишка мчался босиком по мелководью — и вот бегун уже рядом.

Камбилеевка, как и положено горной речке, петляла, и здесь, почти ровно посередине между его родным Ольгинским и Базоркино, огибала, словно обнимала отлогий, практически горизонтальный участок, от которого горы как будто отступили. Ольгинское было изначально и традиционно осетинским, Базоркино — ингушским. Нет, вражды между ними не было, но вот так сложилось: там осетины, тут ингуши. И можно ли было найти лучшее место для праздника объединения горских народов?

Здесь, в почти круглой долине, хватало места и для скачек, и для прочих состязаний, без которых праздник — не праздник. В долине, хоть и невеликой, было где и всадникам посоревноваться — и на скорость, и на выучку коней, и стрелкам было где показать свое мастерство.

И лучшие певцы выйдут, и танцоры, и… да всем должно было хватить места. И каждая хозяйка за честь сочтет приготовить что-то к праздничному столу — ревниво поглядывая на кушанья соседок… И детям места довольно — как без них-то?

И не только осетины и ингуши соберутся, многие еще должны были прибыть, праздник, обозначающий рождение Горской АССР, обещал стать многолюдным. И ярким, очень ярким. Как солнце, которое с высоты своей светит — всем! Праздник-то — объединения!

Потому и особенный гость ожидался — сам «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин! На агитпоезде «Октябрьская революция» он уже много где побывал, чуть не весь Северный Кавказ объехал, вот и к ним решил завернуть. Железная дорога от Ольгинского и Базоркино далековато, но Михаил Иванович сам готовил проект Горской конституции — и дядя Саханджери ему помогал! — разве мог он не приехать лично?

Известие о его прибытии пришло буквально вчера — и подготовка к празднеству стала еще напряженнее. Размечали места для скачек и стрельбы, устанавливали шатры, где гости смогут угоститься, даже для молодых матерей отдельный шатер поставили. Оно, конечно, поперек всех традиций, им бы дома сидеть, младенцев нянчить — да разве удержатся? Обустраивали лучшие места — для старейшин.

Хаджи как раз прикидывал, что еще нужно сделать, когда к нему подскочил тот мальчишка, имени которого Хаджи так и не успел спросить. Худой, невысокий, в серо-коричневом бешмете — чистом, но потрепанном. Нымат худ (для папахи пацан был то ли слишком молод, то ли слишком беден) тоже серый, шнурки на тулье лишь чуть темнее войлочной основы.

Запыхался пацан так, что едва мог говорить:

— Хаджи! Там…

Почти как тогда, когда сам он, семилетний, кинулся в амбар предупредить дядю Саханджери о появлении жандармов. И жандармов никаких давным-давно уже нет. И мальчишке нынешнему не семь, а минимум двенадцать. Но в горах все еще неспокойно, белоказаки то и дело налетают. И не только они. Может, и не случайно те жандармы вспомнились.

Мальчишка тянул его вверх, где окружающие долину склоны густо поросли можжевельником, еще не везде отцветшим шиповником и ежевикой, в плетях которой среди мелких беленьких цветочков кое-где уже можно было разглядеть крошечные темно-зеленые ягодки.

— Там… — мальчишка настойчиво тянул Хаджи к склону и дальше, вверх.

Одна из разрезавших склон трещин расширялась, образуя небольшую, три-четыре шага в поперечнике, полянку, почти невидимую за скальными выступами и зарослями шиповника.

Полянка как полянка, в горах таких немало.

Зачем мальчишка его сюда привел? Некогда шутки шутить.

Но… что-то здесь было не так. То ли ветки, кем-то недавно потревоженные, то ли запах…

Голоса.

В глубине полянки скальные склоны смыкались неплотно, оставляя расщелину. Или, может, вход в пещеру? Шиповник, ежевичные плети — если не знаешь, ни за что не заметишь.

Но невелика была та расщелина-пещера, голоса наружу все-таки пробивались.

Ближе подходить Хаджи не рискнул, опасаясь, что заметят, но и того, что удалось расслышать, было более чем достаточно.

Он даже узнал одного из тех, кто разговаривал в скальном укрытии.

Саукудз. Черный Пес.

Бог весть откуда взялось у явно пришлого осетинское прозвище — но очень подходило чужаку, возглавлявшему одну из самых больших — еще недобитых — белоказачьих банд. Еще точнее было бы назвать его Скорпионом, да кто ж себе такое имя возьмет? Но повадки у чужака — и у его шайки — были самые скорпионьи. Коршун убивает ради пропитания, скорпион — просто так. И делает это подло, исподтишка.

Эти тоже нападали на тех, кто не мог защититься. И не просто грабили — после их налетов в селениях оставались только мертвые тела. Нередко изуродованные — особенно те, кто был хоть как-то связан с Советами.

Но сейчас они вовсе не выбирали, на какое из селений напасть.

Не селения их интересовали — «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин.

Похитить хотели? Или просто убить? Этого Хаджи не понял, разговаривали негромко. Скорее, конечно, похитить — убить можно было проще: меткому стрелку поразить цель с одного из вздымавшихся обочь дороги склонов — задача несложная, только место подходящее найти. Но что бы ни планировали, это должно было произойти совсем скоро — Калинина ждали уже сегодня, еще до заката.

Не только Хаджи ждал, не только те, кто помогал обустраивать место для праздника, — бандиты тоже знали, когда и откуда подъедет отряд. И готовили, судя по обрывкам разговора, засаду. Что хуже всего, «торжественная встреча» планировалась весьма многочисленной: численность банды Черного Пса оценивалась десятками, а то и за сотню переваливала.

Это же, впрочем, означало, что и мест для засады было не слишком много. Одно, где дорога, делая поворот, резко сужалась, казалось самым удобным. Но что там в голове у Черного Пса — неизвестно.

Если Хаджи ошибется в своих предположениях — не только праздник будет сорван. Калинин для страны значил… много.

И времени, чтобы перекрыть все места, где бандиты могли бы устроить засаду, не было. И что еще хуже — не было и людей. Даже одно, самое вероятное, место прикрыть — и то некому.

Логовище для переговоров бандиты выбрали более чем укромное. Туда можно было добраться лишь пешему, и то — поди проберись по скальным выступам и трещинам, густо заросшим колючками.

Но далеко ли доберешься — пешим?

— Лошади… — едва слышно прошептал малец, что привел Хаджи к бандитской сходке.

Переспрашивать тот не стал — и так ясно все было. Эх, молодец мальчишка, настоящий разведчик, жаль, что имени его Хаджи спросить не успел.

Лошадей бандиты привязали немного ниже и, в общем, недалеко.

Призвав на помощь все свое умение управляться с конями и молясь, чтобы никто из них не заржал, Хаджи отвязал одного — поджарого вороного красавца. Быть может, принадлежавшего самому Черному Псу.

Отвязал, отвел подальше и — птицей взлетев в седло, птицей же погнал к ближайшему селению. До Ольгинского или до Базоркино было далековато, а до этого, совсем крошечного — рукой подать.

Мальчишка, что встретил его здесь, принимая поводья, казалось, удивился:

— Это не Терек, — должно быть, знал и Хаджи, и его коня.

— Торопился, — бросил Хаджи.

И тут же отбросил ненужные мысли. Только спросил:

— Кто дома?

— Амир с братьями… и… может…

— Зови, — оборвал Хаджи. — Всех зови…

Собрать удалось одиннадцать человек.

И они успели.

Почти.

Столовая гора, где брала начало петлявшая между аулами Камбилеевка, отсюда закрывала четверть неба. Дорога здесь поворачивала — горные дороги прямыми не бывают. Пологими и даже широкими — бывают, прямыми — никогда.

С одной стороны здесь уходила вверх скальная стена, с другой падал вниз такой же обрыв. Чуть дальше склоны становились более пологими, а дорога — расширялась, превращаясь из тропы в настоящую дорогу. До долины, где готовились к празднику, отсюда было около часа — если быстрым галопом… До расположения оперативного отряда — не меньше двух часов. Амир отправил одного из младших братьев за подмогой, но все понимали: никакая подмога не успеет.

Здесь было самое узкое место. Хаджи, если бы ему пришлось планировать, сам бы его выбрал.

До выступа, который огибала дорога, оставалось еще с полверсты, когда Хаджи понял — место он угадал верно.

Нет, не понял — увидел.

Обвал выглядел обычным и не особо серьезным. Горы же, бывает.

Да только склон, с которого насыпались камни — Хаджи знал этот склон, крепкий он, нечему там сыпаться, все корнями переплетено: тот же шиповник невелик, но корни его чуть не до центра Земли дотягиваются. И можжевельник такой же. Горные кустарники привыкли вцепляться в опору — с тощими да короткими корнями тут не выживают. Да, корнями своими они и разрушают скалы, вклиниваясь в любую трещину, раздвигая, разрывая… И одновременно — скрепляют, связывают, оплетая…

Но обвал — был. С одной стороны — скалы, с другой — обрыв. Не отвесный, но не объехать.

Груда скальных обломков оказалась между всадниками Хаджи и отрядом, сопровождавшим Калинина. Он бы и рад подъехать с нужной стороны — да у коней крыльев нет, а чтобы обогнуть — полдня бы потребовалось.

К этому Хаджи был готов, но сейчас подумал с досадой: калининскому отряду бы, едва завидев обвал, назад бы развернуться — да быстро! Чтобы проскочить, пока и сзади дорогу никто перекрыть не успел.

А они спешились, чтобы камни к обрыву оттащить, чтобы освободить проезд. Немного их и насыпалось, камней-то… Да только и отряд был невелик, всего десяток сабель.

Волк заворчал…

И прянули, налетели, посыпались, как те камни — люди. Чужие. Много.

Пешие, не верховые, но оттого было не проще и не легче.

Они ударили в тыл отряду Калинина — Хаджи отметил это лишь краем глаза — он уже карабкался по груде скальных обломков. Слева ловко цеплялся за камни Амир, справа — еще кто-то. Чтобы видеть остальных, нужно было повернуть голову. Не до того! Быстрее, быстрее! Еще быстрее!

Сколько секунд прошло с того момента, как он увидел обвал, до ворчания Волка?

Сколько минут продолжалась схватка?

Хаджи сам зарубил троих, еще пятерых он с Бурсаром, старшим братом Амира, теснил к обрыву — те яростно отмахивались саблями — обрезы истратили боезапас в самые первые секунды, а перезаряжать было некогда — но ярость Хаджи и его невольного напарника была сильнее — и вот уже один из бандитской пятерки, оступившись, валится назад, вниз… И другой, и еще двое…

Должно быть, бандиты подготовили и запасное оружие — или кто-то успевал перезаряжать — Бурсара достал выстрел из обреза…

Дальше Хаджи помнил совсем плохо: рубился, уворачивался, опять рубился, сомкнувшись спина к спине — он даже не видел с кем.

И саукудзовцы дрогнули, отступили…

Дорогу, только что почти белую под невыносимо ярким полуденным солнцем, густо усеяли красные пятна. Тоже неправдоподобно яркие.

Бурсар лежал у самого склона, папаха — гордость и честь любого горца — отлетела далеко в сторону, один из выступов нависал прямо над его головой, из-за камня свешивались ветви шиповника — розовые его лепестки сейчас, по контрасту с пятнами крови, казались почти белыми. И приметная шевелюра Бурсара словно выцвела, поблекла. Осетины не все темноволосы, встречаются и русые, и вовсе блондины, но рыжие — совсем редкость. За то, видать, Бурсар и имя свое получил — Рыжеголовый. Сейчас волосы его, припорошенные каменной пылью, казались почти седыми. Загорелое лицо побледнело, посерело, почти побелело — как дорожные камни.

Но глаза — тоже светлые, серо-голубые, как у одной из теток Хаджи — глаза еще не затянулись смертной мутью, они — смотрели! Амир уже срезал с брата черкеску и бешмет, перетянул разваленную ударом шашки ногу и теперь пытался остановить кровь из разбитого плеча — выстрел пришелся низко, и до сердца недалеко. Но кровавой пены на губах Хаджи не увидел — значит, не только до сердца не достало, но и до легкого. Но крови Бурсар потерял много. Выживет ли?

Еще пятеро лежали так, что и смотреть-то на них было страшно. Слишком много сабель было у Черного Пса… Может, тридцать, может, сорок. А то и все полсотни.

Отряд Хаджи — дюжина бойцов, в отряде Калинина — столько же.

Они справились, сумели отбросить бандитов, отстоять «всесоюзного старосту».

Однако и цена была заплачена высокая.

Верного Волка, бившегося наравне с хозяином, удар сабли — да не плашмя, как тот, что свалил когда-то самого Хаджи, а полным лезвием, наотмашь — отбросил с узкой дороги вниз. Так и лежал он там, между двумя камнями — пасть все еще оскалена, но глаза уже помутнели. Спуститься, чтобы вытащить и достойно похоронить верного друга, было совершенно невозможно.

Хаджи уперся в один их скальных обломков, которыми бандиты перегородили дорогу, нажал — и тот рухнул точно между теми двумя камнями. Второй «положил» чуть дальше, третий — чуть ближе. Последний, самый крупный, лег сверху, образуя для Волка настоящую гробницу, никакие падальщики не доберутся.

— Ты в порядке, сынок?

Раненую руку — а он еще и камни ворочал — жгло, нога и вовсе онемела, но Хаджи улыбнулся бесценному гостю:

— Все в порядке, Михаил Иванович.

У русских полагается вот так — с отчеством. Немного странно, но ему не трудно.

Уважение — это важно. Даже врага надо уважать, а не плевать в него презрительно. Кто ты сам-то, если у тебя враг — вонючая дрянь?

Этих вот, намеревавшихся не то захватить, не то убить «всесоюзного старосту», уважать не выходило. Две недели назад они — или такие же — вырезали селение рядом с Ольгинским, там Хаджи с товарищами накануне поил коней. Старый Умар пожелал им удачи, Алика, его младшая внучка — кажется, совсем недавно сородичи гуляли на ее свадьбе, и вот она уже мать — угощала свежеиспеченными лепешками.

Потому ли на селение напали? За то, что угощали красноармейцев? Или просто по дороге попалось?

Умара они увидели, еще не доехав до первых домов… Он лежал посреди дороги, как сломанная бурей ветка — изодранная, измочаленная, поперек лица — багровый след нагайки. Несколькими шагами дальше, уже во дворе, юная Алика прижимала к себе дитя. Похоже, их зарубили одним ударом…

Какое уважение? Таких можно только уничтожать. Они и не враги вовсе. А кто-то вроде хорька. Даже не шакалы. Лисица или шакал, забравшись в курятник, утащат несушку, может, еще парой-тройкой яиц закусят. Хорек же передушит всех. Не потому что голоден, а потому что может. Нравится ему разбойничать. И гнезда кекликов так же разоряет: не пропитания ради, а так, для развлечения. Лошадям сухожилия перекусывает…

Или скорпионы… Как тот, из старой притчи, что лицемерно сокрушался: что же я могу поделать, такова моя природа…

Декрет ВЦИК и СНК от 9 ноября 1917 учреждает Государственную комиссию по просвещению — это один из первых декретов Советской власти.

Рабочие факультеты, родившиеся как форма довузовской подготовки, официально узаконены постановлением Наркомпроса РСФСР от 15 сентября 1919. Окончившие рабфак имели преимущества при поступлении в вузы.

В 1914–1915 годах в России имелся 91 вуз, в 1921 — 1922-х их было уже 278. Вдвое — до 206 тысяч человек — выросло количество студентов.

Огромное внимание вопросам просвещения уделял председатель Центрального исполнительного комитета Калинин.

— Товарищ Левашов, я человек не военный, но раненых повидать пришлось. Нехорошая у него рана. Рука заживает, а вот нога… того гляди, антонов огонь полыхнет… И дай бог, чтобы только ногу отнять пришлось, а то… знаете, наверное?

Левашов знал, конечно, как не знать. Он еще мальчишкой совсем был, когда деревенский кузнец, пропоров ногу гнилым сучком, отмахивался от жены, тащившей его в больницу, — недосуг, мол, страдная пора, уедет — кто сельчанам инструмент наладит? Далеко до фельдшерского-то пункта, одним днем не обернешься. Не до того, само заживет. Когда стало «до того», нога уже чернеть стала. И «сгорел» кузнец. Антонов огонь. Потом родители перебрались в город, в гимназии он прочитал, что антонов огонь — это не просто гангрена, а непременно от употребления зараженной грибком ржи — но в деревнях так называли любую. Страшная штука.

Услышать же это выражение от одного из наиглавнейших в стране людей было… странно.

Впрочем, «всесоюзный староста» и выглядел просто, и разговаривал так, словно Левашов был его внуком. Казался совсем… своим. Хотя где он, а где какой-то там — ладно, не какой-то, а один из лучших — командир подразделения, на счету которого не одна банда уничтоженная. И все же масштабы несравнимы. А Калинин словно и не вспоминал о разнице в положении.

Вот командир местной ВЧК — бывший жандармский ротмистр, служака до мозга костей и до мозга же костей принявший революцию и работавший на износ, хоть и беспартийный — держался довольно отчужденно. Старая косточка. Михаил же Иванович… Что и говорить, просто так «всесоюзным старостой» не назовут.

Левашов и сам был не особенно доволен состоянием Мамсурова. Навидался за эти годы всякого. Но — надеялся. Все же раны обработали довольно быстро, да и врач при отряде не из последних. И возразил, искренне веря в то, что говорит:

— Молодой, крепкий, оправится.

Но Калинин покачал головой:

— Может, да, а может, и нет. В общем, говорите, что хотите, а только мальчик со мной поедет. Агитпоезд наш маршрут свой отработал, до столицы домчим быстро. И уж в Москве-то мальчика на ноги поставят. На обе. Дело ведь даже не в том, что он мне жизнь спас. Учиться ему надо, товарищ Левашов. Толковый мальчик. Нам такие нужны.

Вот потому-то Левашов тут, командир не особо высокого ранга, а Калинин — считай, третий человек в стране. Иначе мыслит. Глубже. Масштабнее. Он ведь с Хаджи и словом-то не успел перемолвиться, а — увидел, чего тот стоит. Левашов про то и сам знал, да что он мог-то? Всяк сверчок знай свой шесток. И не удержался, бросил с досадой:

— Когда это вы заметить-то успели?

Калинин только улыбнулся:

— Так видно же, сразу видно. Приметливый как мало кто, выводы из замеченного делать умеет, решения принимает — быстро и верно. И еще — сердце у него горячее, не то что у некоторых. Так что… Вы здесь командир, но…

Присев к столу, он быстро написал что-то на извлеченном из планшета листе, протянул Левашову:

— Этого достаточно будет?

Распоряжение «откомандировать бойца Мамсурова… вплоть до дальнейших указаний…» было составлено коротко и четко.

— Да, Михаил Иванович, — Левашов бережно убрал бумагу в планшет — и улыбнулся. — Этого будет достаточно. Парень действительно толковый. Помню, как он в самый первый день коня себе выбирал. А назавтра повел нас как проводник к бандитскому логову — это его первый рейд был. Ему еще и пятнадцати ведь не было. И сражался достойно, и, что еще важнее, соображал быстро и верно. Я тогда едва обмолвился, что жаль, мол, всех бандитов положили, допросить бы… Так он «языка» привел… И на учебу я его направил. В Коммунистический университет трудящихся Востока, в Москву. Только вернулся он быстро…

— Но не может же быть, что не справился? — Калинин как будто удивился.

— Да нет, конечно, — Левашов досадливо поморщился. — Отлично начал учиться, но… отозвали его. Назад откомандировали. Тут же, видите, даже сейчас еще белобандиты безобразничают, а уж четыре года назад и вовсе… Вот и вернули с учебы…

— И что, без этого мальчика с белыми бандами никак было не справиться? — голос Калинина звучал строго, Левашов почувствовал себя несмышленым мальчишкой, которого за глупое озорство к директору привели.

Но ведь не его вина, что Мамсурова решили с учебы отозвать! И возразил он горячо:

— Что вы! Но это же не я решал, меня перед фактом поставили. Но, думаю… — он погладил планшет, где покоилось только что подписанное распоряжение. — Думаю, против вашего личного распоряжения вряд ли кто сможет возразить…

— Правильно думаете, — Калинин опять улыбнулся. — А люди нам нужны, очень нужны…

«Великолепный большевик, многое сделал для народа и сделает еще — у него есть чему поучиться» (Серго Орджоникидзе, 1933).

10 декабря 1935 года Спецколлегией райсуда Северо-Кавказского края Саханджери Мамсуров был приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. 21 апреля 1936 года тройкой НКВД Северо-Осетинской АССР заключение было заменено на расстрел.

«Как член Политбюро и ЦК нашей партии заявляю вам, что я Саханджери Мамсурова знал как одного из лучших и крупнейших большевиков на Кавказе и что погиб он по ошибке» (Климент Ворошилов, январь 1939).

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович…

Нет, так не годится.

Товарищ Сталин!

Тоже не то.

Секретарю Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) Сталину И. В.

Докладная? Рапорт? Обращение?

В голове перекатывались как будто свинцовые шары. Бились о стенки черепа, давили на глаза. И любая мысль там, внутри головы, расплющивалась, раздавливалась, перемалывалась в кашу…

Письмо? Рапорт?

В глаза точно песку насыпали.

Может, не Сталину писать надо?

Но к кому еще можно обратиться?

Проклятье! Почему он только сейчас спохватился? Да потому, что ясно было — это все глупость несусветная. Разберутся.

Вот и разобрались.

Может, если бы он еще в декабре начал бить в колокола — звонить, писать, пробиваться на личный прием к Орджоникидзе или Калинину, с которым Саханджери вместе разрабатывал проект Конституции для Горской АССР, к Ворошилову, да хоть к самому Сталину! — может… да нет, не «может», наверняка сумел бы что-то изменить. Прислушались бы. А теперь время ушло.

Время!

Время утекало стремительно.

Так пробивается вода: сперва через плотину, что кажется незыблемой, сочатся первые капли, все чаще и чаще, сливаются в ручейки — и вот уже поток, сметя несокрушимую еще вчера стену, погребает под собой всё и вся…

Но Саханджери жив еще! Приговор еще не приведен в исполнение!

Значит — еще не поток, лишь первые, тонкие еще ручейки звенят-переливаются по камням, раздвигая их, подтачивая…

Нет, не ручейки точат плотину — кто-то в дверь звонит.

Может, это теперь за ним самим?

И звонок такой характерный — требовательный, длинный. И снова, и снова, и снова.

От этого звука шары в голове начинали кататься еще быстрее, еще больнее.

Теперь в дверь начали еще и стучать. Звонок продолжал дребезжать, а тот — или скорее те — кто стоял за дверью, били размеренно и увесисто. Видимо, ногами.

Пусть выламывают.

Он скомкал очередной лист с очередным черновиком, чиркнул зажигалкой — откуда у него зажигалка? Он же не курит. Подарил кто-то? Красивая, надежная. Кто мог такую подарить?

Ящик стола, откуда он достал зажигалку, так и остался открытым. Там, в глубине, черно поблескивал маузер в подарочном исполнении. Хорошая машинка, надежная.

С год назад из такого же застрелился Кузнецов. Хаджи его почти не знал, так, здоровались, сталкиваясь в коридорах управления. Было за ним что-то? Не было? Тогда казалось: наверное, было. Теперь все выглядело иначе. Что-то чувствовал Кузнецов, вот и не стал дожидаться, когда и за ним придут. Чтобы жену и дочку уберечь от клейма ЧСВН — члены семьи врага народа. Выслали бы в казахские степи, а то и похуже. Жене могли и соучастие приклеить, а осиротевшую дочку — в детдом.

Был Кузнецов где-то на карандаше или нет, теперь не узнать. Но жену с дочкой не тронули. Даже похоронили как погибшего на боевом посту. Загримировали, правда, почти до неузнаваемости. Маузер этот — машинка серьезная, тяжелая, зубы и губы превратились в кашу.

Можно еще над кадыком, под нижней челюстью, в верхней точке горла. Если дуло направить вверх, выходным разворотит макушку, но лицо останется чистым.

Хотя какая разница, он же не киношная дива…

Нет.

Этого Хаджи точно делать не станет.

Щелчок зажигалки — запах бензина ударил в нос как-то особенно резко — и скомканный черновик вспыхнул, обжигая пальцы.

И еще те, что бросил в корзину для бумаг…

И тот, что, не попав в корзину, спрятался под стулом.

Надо все очистить. Быть может, тогда голова заработает.

Кто бы ни ломился в квартиру еще десять минут назад, в дверь колотиться они перестали. И кнопку звонка отпустили…

Может, все-таки «товарищ Сталин»?

— Ты дом решил спалить? — голос раздался прямо над головой.

— Ты… как ты… — Хаджи развернулся так резко, что едва не упал вместе со стулом.

— Тю! — насмешливо протянул Левашов. — Твои замки не то что гвоздиком, щепкой открыть можно. Непорядок, кстати. Какой же ты разведчик-диверсант, если собственный дом у тебя нараспашку. Заходи кто хочешь, бери что хочешь…

Следовало, наверное, удивиться. Левашов, конечно, старый друг, его еще Саха… Стоп. Вот об этом даже думать нельзя. Не сейчас. Слишком больно. Просто — старый друг, с которым видитесь вы, может, раз в год, может, и реже.

Изредка Левашов наезжал то в Москву, то в Питер, отыскивал Хаджи, тащил в какую-нибудь чайную. Со стороны это, должно быть, смотрелось странновато: два здоровых мужика сидят и пьют чай. Долго сидят. И без единой бутылки на столе — только чайник да чашки. Давно у них так повелось. Здешние вина — они ведь совсем не то что там, дома. Не потому, что те вкуснее. Может, и нет. Но те — они ведь не для того, чтобы захмелеть. Они — чтобы к силе прикоснуться. Наполниться ею. Светом ее, жаром ее. Лоза благодарно впитывает то, что щедро дарит солнце. И так же щедро отдает людям свою кровь, которая вся — тот солнечный свет.

А если уж хмеля ради — чтоб все трын-трава, чтобы сам черт не брат, чтобы папаха облака задевала — на то чача имеется.

Сейчас у него и чачи нет. Не вовремя Левашов приехал.

Но все же Хаджи и впрямь не удивился. Словно тот каждый вечер заходил.

Спутник же Левашова вызывал куда больший интерес. Зачем старый друг привел кого-то? И кого, собственно? Рассмотреть незнакомца не удавалось. Взгляд словно соскальзывал, расплывался…

И в голове звенело — тоненько-тоненько, словно жаворонок, заведя свою песню, не прерывая ее, поднимается все выше, выше, выше…

От трели этой в высоком небе — таком высоком, что жаворонка и не слышно почти, но все-таки ты помнишь, что песня его жива — от солнца, что свет льет безудержно, что глаза слепит… И закрыть их хочется…

И голова клонится ниже, ниже, ниже…

— Что ты с ним сделал?

— Я? — спутник Левашова пожал плечами. — Устал парень. Совсем себя съел. Отдохнуть ему надо.

— И долго он будет… отдыхать?

— Минут десять, думаю, четверть часа максимум…

Очнулся Хаджи через одиннадцать минут. Впрочем, ему самому показалось, что и мгновения не прошло, что веки опустились и поднялись почти тут же…

Однако голова стала ясная, и не звенит ничего, и свинцовые шары перестали биться о стенки черепа, укатились куда-то.

— Я у тебя на кухне похозяйничал, извини. — Левашов расставлял на столе всякое чайное. Изюм на отбитой с одного края тарелке — откуда? Сморщенные коричневые комочки пахли солнцем.

Чай обжигал губы.

— Знакомьтесь, — усмехнулся старый друг. — Это вот и есть Хаджи. А это… — Левашов на мгновение замялся, и спутник его представился сам.

— Фомич.

— Это… фамилия? — не понял Хаджи.

— Неважно, — отмахнулся тот. — Важно другое.

Левашов поднял один из недогоревших черновиков:

— Он тут письмо Сталину сочинял.

— Да это понятно. Калинину еще не написал?

— Но разве…

— Значит, не написал. Это хорошо.

— Саханджери… — дядино имя оцарапало горло.

— Знаю, — буркнул Левашов.

Хаджи упрямо мотнул головой:

— Если бы я год назад спохватился. Или когда к десяти годам приговорили. Думал, разберутся, глупость ведь. Какой из него троцкист?

— После убийства Кирова многих потянули. А Сокол с ним близок был.

— Но я мог…

— Ничего ты не мог. Даже Калинин… Я с ним говорил, он тебя хорошо помнит. А с Саханджери и вовсе вместе работал, и тоже понимает, что бред это. Но даже он…

— Надо просто объяснить!

— Сгинешь, — негромко бросил Фомич.

— И пусть…

— Дурное дело нехитрое. Да только… — Гость прищурился так, словно в прицел смотрел, и голос стал жестким и холодным: — Тебя государство сколько учило? Знаю, ты тоже для государства немало сделал. Но пока что… Ты же не собираешься теперь обидеться на весь белый свет? — И голос вдруг снова помягчел: — Когда за бандами охотился, близкие твои гибли?

— Бывало.

— А бывало так, что и с той стороны был кто-то из твоих близких?

Хаджи лишь плечами пожал — горы же, там все друг другу в той или иной степени близкие. Хотя и воевать друг против друга это никому не мешает. Но Фомич понял нехитрую эту жестикуляцию, кивнул:

— Вот видишь. Люди разные. Дядя твой… думаешь, он один под эту лавину попал?

— Лес рубят, щепки летят? — горько бросил Хаджи.

— И летят, — согласился тот. — А ты, рассердившись на топор, и свою голову под него хочешь сунуть?

— Но…

— Если уж так хочется сгинуть, сделай это с пользой.

Вот кто додумался, что на патрулировании нужно быть непременно в мундире? Новый капрал, что требовал неукоснительного исполнения всех пунктов правил, сам бы попробовал! Сукно-то вроде и неплохое, но уже через час — как те латы, что стоят в галереях и парадных залах Альгамбры или какой-нибудь еще Понферрады. Сосед-оружейник когда-то рассказывал про такие доспехи, восхищался. Правда, говорил, что в огнестрельной стычке от этих железок толку немного. Да и неудобно в них, что двигаться, что даже хотя бы дышать. Но — красивые, что да, то да. Мундир вот тоже красивый, а жить в нем тяжко. Голова под черной треуголкой грелась, как арбуз на бахче. Уго сам видел треснувшие. И учитель истории когда-то давным-давно рассказывал про старинные казни: черное ведро на голову, а приговоренного — к столбу посреди площади. Вроде как голова тоже трескалась, как те перегретые арбузы.

И ведь не сказать, чтобы солнце пекло так уж сильно, все же сентябрь — не июль. Даже в Испании. Торчащее поодаль оливковое дерево-дичок, чахленькое и кривое, тени практически не давало, и подходить смысла нет. Пыль, поднятая проехавшими недавно грузовиками, кажется, и не думала опускаться, висела в воздухе, так что собственное горло казалось чужим, сделанным из картона. Вон там, за поворотом, имелся колодец, но пока до него дойдешь, вовсе упаришься. Да и с дороги уходить не стоит, вдруг капралу приспичит патрули проверять.

Эх, вот завалиться бы сейчас в таверну старой Гарсии! В подвальчике всегда прохладно, а вино в бочках, что хранятся в погребе, который еще ниже, вовсе не нагревается, вину же надо, чтоб и зимой, и летом ни холодно, ни жарко. Иначе испортится. И лед у хитрой сеньоры не переводится. Да и колодец у нее собственный на заднем дворе, вода в нем ледяная, аж зубы ломит. И вино неплохое. А пополам с ледяной водой и вовсе… Э-эх! Маркос бы сквозь пальцы поглядел на такое нарушение службы, а вот новый капрал живьем съест.

— Эй! — гвардеец взмахнул рукой, подзывая бредущего по обочине оборванца с грубой плетеной корзиной наперевес.

— Зачем тебе этот грязный червяк? — поморщился второй.

Оборванец и впрямь выглядел так, что приближаться не хотелось. Но: жажда замучит — и из лужи напьешься. Подошел бродяга, не то прихрамывая, не то приплясывая — альпаргаты на веревочной подошве так и норовили свалиться с грязных ступней. И корзина тянула его вниз. Но рядом оказался неожиданно быстро. И вблизи впечатление не обмануло. От бродяги попахивало. Даже пованивало. Немытым телом, давно — а может, вовсе никогда — не стиранной одеждой. Хотя назвать эти лохмотья одеждой значило бы сильно им польстить. Однако над корзиной висело густое облако апельсинового аромата — что примиряло с отвратительным видом торговца.

Впрочем, кого примиряло, а кого и не очень.

— Убирайся! — второй гвардеец сморщился еще сильнее, казалось, его сейчас стошнит.

Пожав плечами — корзина качнулась, правый сандалет опять попытался свалиться, но был ловко подхвачен — бродяга отступил.

— Погоди, — остановил его Уго.

— Ты что, и вправду собираешься что-то покупать у этого вот… — его напарник заметно передернулся. — Он же омерзителен!

Вот даровала Мадонна напарничка! Филиппо он, видите ли! Королевское имечко! Младший сын мелкопоместного гидальго, у которого всего достояния — дворянство да клочок земли, где три козы пасутся, — Филиппо-то ведь даже не наследник, а гонору — словно он как минимум герцог Альба. Когда республиканцы титулы все отменили, такие вот прямо из штанов выпрыгивали от возмущения. Сейчас вот вернули, вот он и задирает нос, хотя что толку с его дворянства? И в таверну к Гарсии не ходит — вроде как из брезгливости, а на самом деле — заплатить нечем. Небось все семейные доходишки уходят старшему сыну, те традиционно — армейцы. Младшему же пришлось вот в Гражданскую гвардию — называется-то красиво, да только та же полиция, только не в городах, а по окрестностям. Сейчас, правда, времена настали такие, что выслужиться можно откуда угодно, да только заносчивым болванам, вроде Филиппо, не светит. Вслух, однако, Уго ничего этого не сказал, только сморщился, но не брезгливо, а пренебрежительно — и относилось это пренебрежение отнюдь не к оборванцу:

— Да плевать мне на его вид, детей с ним не крестить. Зато глянь, какие у него апельсины! И отдаст небось по дешевке.

Оранжевые мячики в плетеной корзине, висевшей на перекинутом через плечо оборванца ремне, — и впрямь были хороши. Один взгляд — и рот наполнился слюной, словно уже почувствовал кисловатую сочную мякоть…

Оборванец замычал, одновременно и кивая, и мотая головой.

— Он еще и немой! — с едва скрываемым отвращением передернулся Филиппо.

Но «немой» вдруг забормотал что-то, то и дело крестясь и призывая Мадонну.

Кроме Мадонны, в этом бормотании ничего было не разобрать.

— Каталонец, что ли? — спросил Уго, хотя ему было наплевать, на каком языке болтает бродяга. — Или баск?

Тот пожал плечами, как бы не понимая, но головой закивал утвердительно:

— Си, си, сеньор, — и подсунул корзину, едва не упираясь в ремень гвардейского мундира. Не то не понял, о чем его спрашивают, не то и ему было наплевать. Ему надо товар продать, а все прочее кому интересно?

Гвардеец, устало вздохнув, ткнул в содержимое корзины:

— Сколько?

Оборванец опять закивал, повторяя:

— Синко, синко, синко, — и растопыренную грязную пятерню показывал, чтоб понятнее.

— Да ты спятил! Они у тебя золотые, что ли?

Пальцев тут же стало четыре… потом три…

Когда торг завершился — довольно быстро, — дюжина апельсинов образовала веселую оранжевую горку на обочине (складывать их, за неимением подходящей сумки, гвардейцам было некуда), а оборванец подхватил несколько полегчавшую корзину и, все так же не то прихрамывая, не то приплясывая, ловя на каждом шаге сваливающиеся альпаргаты, двинулся прочь.

Минут через десять он свернул в сторону, остановился у невысокого каменного парапета — внизу струился скудный ручеек — поставил корзину наземь, прислонился к складывающим ограду валунам, повел плечами. Возле гвардейцев он казался щуплым и низкорослым, но сейчас любой, кто его увидел бы, скорее восхитился бы и осанкой, и разворотом плеч, и уж точно счел бы бродягу высоким. К счастью, оценивать стати бродячего торговца было некому.

Вокруг он глядел лениво, равнодушно. Отдыхает человек, каждому ясно. Постояв немного, оборванец пошарил за пазухой, извлек скомканную грязную тряпку. Или, быть может, бумагу — потому что, развернув комок, бродяга принялся что-то на нем черкать извлеченным из тех же неиссякаемых лохмотьев огрызком карандаша.

Вскоре и бумага, и карандаш вновь исчезли, корзина повисла на плече, перекосив его, — бродяга, сразу став ниже ростом, поковылял дальше. Шел он неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы отдохнуть. Где-то на востоке лежал Мадрид — далеко, пешком и за месяц не дойдешь. Но бродягу это, похоже, не беспокоило.

Солнце меж тем неуклонно опускалось все ниже и ниже и наконец коснулось горизонта, разливая закатное пламя чуть не на полнеба. Нижняя багровая полоса, светлея, становилась желтой, почти золотой, а выше протянулось длинное легкое облако — почему-то опять красное. Оборванец усмехнулся — закатное небо повторяло испанский флаг. Только там, где полагалось быть гербу, из нижнего багрянца торчал тонкий темный зуб — не то останки одной из старых крепостей, не то каланча пожарная, не то просто обожженный молнией кипарис. Прикинув направление и расстояние, бродяга кивнул каким-то своим мыслям.

Хлябающие альпаргаты отправились в глубину корзины, на ноги бродяга натянул извлеченные оттуда же невысокие мягкие сапожки, тоже на веревочной подошве — и сразу зашагал куда быстрее. Когда совсем стемнело, свернул в сторону и устроился возле двух сомкнутых валунов, над которыми нависали ветви — в темноте не понять было, что за деревья. Огня бродяга разводить не стал, выудил из корзины завернутый в тряпицу хлеб, сжевал, отпустив мысли бродить как придется. Обтянутую кожей флягу побултыхал и сунул опять за пазуху. Медленно съел апельсин, потом еще один, завернулся в кошму, извлеченную из-под тех же апельсинов, — и закрыл глаза…

Следующим вечером бродячий торговец, чья корзина почти опустела, постучал в окошко стоявшего на отшибе дома. Невеликого, небогатого, угрюмо-молчаливого. Но — живого: из-под рассохшейся ставни пробивалась тоненькая полоска света.

Дверь, скрежетнув по неровной каменной плите, распахнулась почти мгновенно. Тот, кто ее открыл, остался невидимым, даже не выглянул, наоборот, смутной тенью отступил вглубь, давая гостю войти:

— Вчера тебя ждал, — сообщил он вместо приветствия. Тревоги в его голосе, однако не слышалось. Как и акцента, хотя русский язык точно не с молоком матери впитался. — А ты опять живой?

— Что мне сделается, — на том же языке ответил оборванец, принявшись сдирать с себя лохмотья. — Вот помыться бы и переодеться, это да. Воняет, — он брезгливо сморщился. — Пока брожу, оно и нормально, оборванцу благоухать не положено. Но раздражает…

— Добыл чего?

— Много чего. Как обычно — оружейные склады, гаражи, казармы…

— Людей видел?

— Видел… Мало их осталось.

— В горы ушли?

— Кому повезло — те в горах, а кто не успел — ну сам понимаешь. Но видел, разговаривал. И по передвижениям есть кое-что и любопытное. Вымоюсь — расскажу. И нарисую, и напишу. И по людям, и по прочему всякому.

Мыться пришлось в закутке, где стояла лохань и висела на гвозде грубая и не слишком новая, но чистая простыня — вместо полотенца. Два ведра холодной воды, ведро кипятка, что еще нужно усталому путнику? Бывший оборванец жмурился и фыркал от удовольствия.

— Слушай, Ксанти… — начал вдруг хозяин дома — а может, и не хозяин, а временный жилец. — Вот ты говоришь — много всего. И каждый раз так. Но я не понимаю. Как у тебя получается, по-испански же ни слова не знаешь?

— Десяток-другой все же знаю, — отозвался гость, яростно растираясь грубой тканью. — Да и сейчас не слушать надо, а смотреть. Где, что, куда, сколько. Глаза-то при мне. Переодеться дай…

Паулина тряхнула головой — отражение сделало то же самое, волосы взлетели и улеглись. Простая рубашка, простые брюки. На военную форму похоже. Но форма ей не полагалась. Как и многим, многим другим. Ничего, и так хорошо. Еще раз тряхнула головой… Дурочка. Главное — не прическа, главное — то, что под ней. А под ней — порядок. К первому рабочему дню — готова.

Готова ли?

Была бы коса, можно было бы расчесывать — и успокаиваться. Но какая уж коса с такими приключениями. В Аргентине, когда мама Розалия только родила Аделину, у Паулины были косички. Или это сейчас ей так думается? А никаких косичек и не было, а были они у подружек, которым она завидовала? Где теперь те подружки? Одни воспоминания, и то смутные. И от красивого имени Паулина половина осталась. Лина.

Товарищ Лина.

Испания оказалась похожей на брошенную где-то там далеко Аргентину. Хорошо ведь жили, отец начал в советском торгпредстве работать, зачем кому-то понадобилось перевороты устраивать? Маму с папой схватили. Аделина плакала, Паулина, хотя и тряслась, как овечий хвост, на нее цыкнула — не время. Что, если с настоящим обыском придут? В четыре руки быстро перетаскали отцовские книги и бумаги к соседям — и все обошлось! Маму выпустили сразу, его чуть позже. И, конечно, сразу скомандовал — бежать надо. Раз обошлось, в другой может оказаться хуже. А Россия, откуда он когда-то и бежал в Аргентину, теперь советская, никакой охранки, никаких жандармов. Примет же.

Приняла.

В Испании небо высокое, точно как в Аргентине. И пахнет апельсинами — тоже точно так же. А в Москве скоро снег пойдет, и небо низкое, холодное. Только люди теплые. Даже когда только приехали, Паулина еще и по-русски не говорила толком, а люди уже улыбались, помогали. Она сердилась: почему давным-давно не выучилась? Русский был у мамы с папой «секретный язык», вот и не стали дочерей учить. А язык-то — ух, сложный.

Справилась.

И сейчас справится. Отец когда-то с царской каторги бежал, а она что, хуже?

Она даже не знает, к кому отца сейчас приставили переводчиком. И правильно, что не знает. И в Мадриде виделись всего однажды. Но у него все хорошо. И у нее будет. Она сильная.

И этот… полковник Ксанти… Если хоть четверть того, что о нем говорят, — правда, Лине фантастически повезло. Она ведь жаждала настоящего дела? Вот, сейчас… Все-таки первое впечатление — это важно. А она даже не попыталась как-то… улучшиться. Соледад вон в платьях шелковых щеголяет, помада у нее парижская, туфельки опять же, а Паулина, как приехала, все в штанах да в рубашках. Ну и куртка, это само собой, осень выдалась холодная. К чему прихорашиваться-то? Она же не романы крутить приехала, а работать!

Может, этот полковник старый совсем?

Или наоборот?

Лина, соберись. Какая тебе разница, какой он? Ты работать рвалась, вот и работай…

Постучи уже в дверь указанного номера и…

Вместо того чтобы отозваться сухим «войдите», хозяин встретил новую переводчицу на пороге.

Господи, нет!

Он не должен быть… таким!

Глаза темные, а в глубине словно огонь горит. Пальцы сильные, но — чуткие…

Лина!

Где-то под ребрами тоже словно огонь вспыхнул. И сердце зашлось. Замерло. И — понеслось вскачь. Щеки заполыхали. Что он подумает? Еще и смотрит так… нет, не оценивающе, а… Как будто Лина — это пишущая машинка, и он взглядом проверяет, можно ли начинать печатать, не надо ли ленту заменить или вовсе перебрать и смазать агрегат…

Хаджи глядел на присланную из Москвы переводчицу, как глядел бы на любого новобранца, он привык оценивать пополнение сразу: не будешь знать, кто на что годится, грош тебе цена как командиру, такого наорганизуешь, что лучше бы и не лез.

Краской девчонка залилась стремительно и густо. Испугалась, что ли? Губы едва ли не трясутся, кулачки стиснула. Вправду девчонка совсем. В личном деле написано, что ей двадцать четыре года, а на вид — и двадцати нет. Так-то он и сам всего на десяток лет старше. А воевать начинал, и младше был. Но он-то — мужчина.

— Александр? — спросила вдруг девчонка.

— Ксанти, — коротко поправил он.

Его все называли именно по указанной в документах фамилии — Ксанти. Александр было слишком длинно. Да и в сочетании с легендой — полковник из Македонии — имя вызывало усмешку. Впрочем, кроме него самого, кажется, никто больше и не думал, как это звучит — Александр Македонский. Тот, кстати, тоже совсем юным воевать начал. Правда, умер рано. Хаджи сейчас старше…

— Почему македонец? — спросил он тогда Фомича.

— Ну не англичанин же, — фыркнул тот. — И мордой не вышел, и говоришь не очень. А на Балканах полное смешение языков и народов. Не меньше, чем на твоем Кавказе.

— То есть для подтверждения македонского происхождения я могу, к примеру, по-осетински заговорить?

— Почему нет? Да и при чем тут происхождение? На Балканах и вправду каша, так что македонский полковник может оказаться кем угодно, хоть французом, хоть эскимосом. Для эскимоса у тебя физиономия неподходящая, а для македонца — в самый раз. Да никто вообще внимания не обратит, чего ты прицепился. Байрон в рядах гарибальдийцев сражался, и никого не беспокоило, что он англичанин.

— Байрон не прикидывался итальянцем.

— Вот далась тебе та легенда, — оборвал его Фомич почти с досадой. — Тебя ж не в глубокий тыл хитрого и коварного врага забрасывают. Македонский полковник — это так, для приличия. Формально же никто никого в Испании не поддерживает, чисто внутренний конфликт. Хотя тот же Гитлер коллеге легион «Кондор» пригнал, в котором истребителей полк и бомбардировщиков не меньше, да и прочим не обижает, про Муссолини и не говорю, за Франко прямо итальянские легионы воюют, что авиация, что танки, что пехота. Толку от них поменьше, чем от немцев, но воюют же.

— А почему Ксанти? Это что-то означает?

— Вот привязался, — пресек его вопросы Фомич. — Документы есть? Есть. Отличные документы, лучше настоящих. Вот и вперед.

Александр Ксанти, македонский полковник. Разрешено ношение оружия…

Девчонка эта, Лина, кажется, про Александра Македонского догадалась. Потому и обратилась не «товарищ полковник» (что, если придется день за днем работать бок о бок, будет и вправду слишком длинно и неудобно), а «Александр». Здесь многие друг друга только по имени и называли, пусть бы и были эти имена выдуманными.

Чего испугалась-то? Глядела на Ксанти, как ожившего героя древних легенд. Геракла какого-нибудь или, с учетом обстоятельств, Одиссея. Впрочем, он ведь уже успел стать здесь, в Испании, легендой. Может, наслушалась, а то и досочинила?

Страх там не страх, переводила отлично. Правда, в ее русском проскальзывал почти неуловимый акцент, словно родным языком для нее был именно испанский. У Соледад похожий выговор. Но она точно местная. Интересно, откуда же эта «Лина Аргенти»? Жила, как все «мексиканцы» (почему-то именно так называли советских спецов), в «Гейлорде». И на испанку совсем не похожа…

Впрочем, это все пустые размышления. Мамсуров и вовсе предпочел бы переводчика-мужчину. Но мужчины исполняли другую работу. Более мужскую. И вообще: кого выдали, того и выдали. Главное — работает.

Говорят, по первому впечатлению судить не стоит, но — почему, собственно?

С первой растерянностью справилась моментально, собралась, переводить начала с ходу, практически синхронно, лишь иногда прерываясь для уточнений географии или местных реалий. Не мямлит, не запинается. Посмотрим, не станет ли в обмороки падать при обстрелах, но в совсем горячих местах ей бывать и не придется… ну… вероятнее всего. А в целом — толковая.

И парень, один из местных республиканских информаторов, глядит на нее не как на красивую девушку, а как на товарища. И все же — Хаджи умел видеть — зреет в этой коротко стриженой республиканской голове мысль: неплохо бы пригласить красивую сеньориту в какую-нибудь таверну…

А вот нечего! Обойдется. Красивая сеньорита — не для тебя, парень. Некогда ей по свиданиям расхаживать.

— Где? — он поглядел на парня строго: дескать, не отвлекайся.

И тот продолжал — а девчонка так же деловито переводила:

— Отец сказал, в старую конюшню возили. В латифундии когда-то лошадей разводили, потом бросили, потом… Неважно. Но разгружались там. А откуда обстреливают, он не знает…

Откуда обстреливают — не тот вопрос. Места франкисты меняют. Да и подорвать временную точку, как правило, сложно. Да и бессмысленно. А вот снарядный склад — совсем другое дело.

— Грасиас, камарад, — «спасибо» было одним из немногих слов, что он запомнил почти сразу. Ну и «товарищ», конечно.

— No pasaran! — кулак парня взметнулся к плечу.

Этого девчонка переводить не стала — и так ясно: они не пройдут.

— Но пасаран! — ответил Хаджи. Нет, не Хаджи — Александр Ксанти. Македонский полковник.

— Лучше бы я сам пошел…

Наверное, он сказал это вслух, потому что Теодор, почти не пытавшийся быть похожим на испанца — в конце концов, в интербригадах были все: и итальянцы, ненавидящие не столько Франко, сколько своего «дуче», и немцы, так же ненавидевшие фюрера, и австрийцы, и французы, был даже американец из Айдахо — Теодор (да Федор он, Федор! с такими-то белесыми бровями и носом картошкой) постучал Мамсурова по макушке согнутым указательным пальцем.

— Сам понял, что глупость сказал?

Тот кивнул.

За два месяца он уже успел неплохо наладить работу: разрозненные партизанские отряды начали превращаться в единую сеть. Некоторые даже рациями удалось снабдить. Без особого, правда, толку: тяжелые, громоздкие, хрупкие, они больше сил требовали на заботу, чем приносили пользы. Вот если бы передатчики можно было носить с собой… Но чего нет, того нет. Может, когда-нибудь инженеры и сумеют уменьшить конструкцию — без потери надежности — до размеров хотя бы кирпича, вот это был бы прорыв! А пока связь сводилась к посыльным. Которым приходилось ходить через линию фронта. И далеко не всегда главной опасностью были франкистские патрули. Республиканцы на своих постах считали каждого, кто идет «оттуда», шпионом, которого проще сразу пристрелить.

Но пока справлялись.

И диверсий стало не только больше, они стали более результативными, что ли. Спору нет, здешние партизаны и без него то и дело что-то да взрывали. Но, кажется, выбирали цели не столько по их значимости, сколько по их доступности и эффектности. Так что ему приходилось убеждать, доказывать, да просто объяснять, чтобы как дважды два… И получалось. Испания была и похожа, и непохожа на родной Кавказ, но горы — они и есть горы, горы он знал. Даже больше: он их чувствовал. Тут и там взлетали на воздух то арсеналы франкистов, то мосты, то критически важные шоссе, то железнодорожные пути — он старался, чтобы попадало по узловым развязкам, но тут уж как повезет.

И все же этого было бесконечно мало! Республиканцы как дети радовались каждой, даже самой небольшой победе, а Мамсуров видел ясно: они — проигрывают.

Что толку от бандерилий, утыкавших бычью холку — быку больно, он теряет кровь, но это пустяк, в сущности, равно как и старания пикадоров — если матадор не успеет воткнуть свою шпагу, разъяренный бык уничтожит всех — и его самого, и пикадоров вместе с их лошадями, и бандерильерас…

Причем матадору-то нужно нанести всего один смертельный удар. А тут, выиграв локальное сражение, запросто можно проиграть их обожаемую Республику.

И мятеж тот поначалу всерьез не приняли, да он и выглядел глупостью. Эдаким беспомощным всплеском — сам потухнет. Вот и доигрались…

Дело ведь даже не в том, что франкистам активно помогают и Италия, и Германия, и те, кто вроде как демонстрируют собственное невмешательство, как те же Британия с Францией. И танки дают, и самолеты, и артиллерию. И войска, кстати. И кадровых военных «на той стороне истории» куда больше. Именно кадровых. То есть тех, кто понимает не только в стратегии и тактике противостояния — тех, кто понимает важность дисциплины. В армии нет и не может быть никакого «равноправия», черт бы вас побрал, свободолюбцы вы наши!

У республиканцев же не армия, а лоскутное одеяло, на живую нитку сметанное. И воины ведь отличные — и отважные, и умелые, и стойкие, и неглупые… И очень, очень, очень гордые. В России после революции как-то оно попроще было. Может, потому, что иностранная интервенция была откровенно иностранной, может, потому, что те, кто предпочитал совсем уж оголтелую «свободу», как-то сами собой оказались по «ту» сторону. Анархисты вон за Советы не сражались, а здесь — пожалуйста, анархисты, разумеется, за Республику — потому что они «за свободу». Главный-то их, Дуррути, дядька не без мозгов, но какие там главные у анархистов? Свои же съедят. Ну или относительно свои — те, кому кажется, что Дуррути слишком много на себя берет.

А пока они меряются, кто правильнее свободу любит, Республика-то, как бы это помягче, шатается и трещит — и никакой личной отвагой это не компенсируешь. И глупый, бессмысленный, явно бесперспективный мятеж уже превратился в полноценную гражданскую войну.

И франкисты республиканцев… теснят. Медленно, но верно. Талаверу, от которой до Мадрида чуть больше сотни километров, захватили. Страшно, кроваво, с потерями — но захватили. И закрепились, не сковырнешь теперь.

Битва при Талавере прошла без него, без Ксанти. Не успел. Иногда казалось, что, если бы он тогда был уже в Мадриде, Талавера могла остаться за республиканцами. Глупо, конечно. Не та у него специализация. Хотя тоже как посмотреть. Диверсии, даже не слишком масштабные, если они в нужное время и в нужном месте, могут многое изменить. Собственно, и должны. Иначе они — всего лишь временное неудобство для противника, те самые бандерильи, что дырявят бычью шкуру. Вроде и кровь течет, а бык словно и не замечает, только злится сильнее. Потому и думалось: что было бы, если бы в первых числах сентября он уже включился не в разведку, а в полномасштабную работу? Хотя… кто бы его послушал — тогда?

Поэтому глупо так думать.

Еще и потому глупо, что «если бы да кабы, да во рту росли бобы». Талавера давно уже у франкистов, и аэродром талаверский в их руках. И самолеты-разведчики оттуда чуть не по расписанию летают, да и бомбардировщики тоже.

Причем, что характерно, Саламанку, самый богатый столичный район, эти налетчики не трогают. Самые роскошные поместья Мадрида стоят себе целенькие, красивенькие. Тьфу.

Франко небось думает, что раз там богатые, значит, его сторонники?

Вот где бить надо — по аэродрому этому. Не только по нему, по мостам и дорогам тоже, но аэродром… Может, давно нужно было его взорвать? Вот только взорвешь — а франкисты и взлетно-посадочные починят, и самолетов новых пригонят. И охрану усилят так, что уже и не подберешься. Куда ударить — даже не половина вопроса, главное — когда.

Доносили, что Франко уже заявил: Мадрид будет взят к 7 ноября — «чтобы испортить этим марксистам праздник». Взаправду? Или намеренная дезинформация? Но и донесения с «той» стороны, и усилившиеся обстрелы и бомбежки, и участившиеся «кинжальные» атаки свидетельствовали: штурм действительно готовится.

И за оборону Республика наконец-то всерьез взялась.

Перестали выяснять, кто правильнее свободу любит, организовались. Тот же Кольцов — хотя нет, тут не Москва, а Мадрид, поэтому никаких Кольцовых, Мигель Мартинес, один из главных в штабе обороны — ночь напролет лично обходил дома. Не он один, конечно. Разговаривали, агитировали, убеждали… Больше десяти тысяч пришли в ополчение.

Студенты — под обстрелами — вышли на строительство баррикад. Да не просто хлам поперек улиц громоздят, а прям грамотно, и цементом заливают, и арматурой крепят.

Он лично участвовал в планировании. И объяснял, как именно оборонительные линии правильно строить и размещать.

Теперь же задача его — максимально ослабить силы, что готовят к штурму. Уничтожить или «всего лишь» задержать, не пропустить — это как получится.

Вопрос уже не в «где», вопрос — когда.

Теодор почесал свой картошкообразный, рязанско-вологодский нос:

— Ксанти, ну-ка отставить угрызения! Не зыркай, вижу, что угрызаешься: как же, мог бы сам пойти, а вместо этого сидишь тут в тихом месте.

— Да я не…

— Цыц! Подумай, а если с тобой что-то случится? Ты ведь понимаешь, что так, как ты, никто больше не спланирует.

— Да я понимаю…

— Нет, не понимаешь. Ты и еще кое-чего не понимаешь. Здесь от тебя пользы не потому даже больше, что ты организатор непревзойденный, чутье у тебя фантастическое. Это как раз второе. Там, в разведке, куда ты так рвешься, от тебя пользы сейчас будет с гулькин нос, вот в чем загвоздка.

— Хочешь сказать, я плохой разведчик? — он скрипнул зубами, потому что понимал — Теодор (да Федя он!) говорит совсем о другом.

— Ты нервничаешь, поэтому несешь чушь. Ты отличный разведчик, но разведка разведке рознь. Одно дело — позиции фашистские разглядеть. Твой торговец апельсинами для этого — ну отлично просто. А сейчас нам нужно не столько — где и что, сколько — когда. И что ты сумеешь разведать, не зная ни слова по-испански?

— Так уж и ни слова… — упрямо возразил Мамсуров.

— Дурак, да? — не столько насмешливо, сколько устало переспросил Теодор.

— Дурак, — вздохнул Хаджи. — Но четыре группы ушли! И — никого.

Теодор пожал плечами:

— Рауль час назад вернулся со своими. Габриэля подстрелили, но несерьезно, похромает чуток и опять бегать будет. Остальные целы.

Нет, он не подскочил, спросил почти спокойно:

— Почему мне не сказали?

— Потому что нечего говорить. Пустые они вернулись.

И еще час, и еще… Рикардо и его тройка… Мануэль…

— Ксанти! — Мигель, кажется, был настоящим испанцем, но по-русски говорил почти свободно, учился в Москве, чуть ли даже не при Генштабе. Сейчас он влетел, наплевав на всякую субординацию, растерянный, растрепанный, очень похожий на вымокшую под дождем ворону. — Там… Хосе…

Мамсуров вылетел во двор, почти сметя вестового с дороги. Группа Хосе была последней из тех четырех…

Первый же взгляд заставил выдохнуть: все вроде целы.

И все сгрудились вокруг какого-то мешка, сваленного возле полуобвалившейся каменной скамьи.

Да, живы. Все.

Только лица растерянные донельзя.

Что за мешок они приволокли?

Не что — кто. То есть некоторое время назад это было «кем-то», а теперь — «что».

По мундиру судя, он был лейтенантом. Более того — танкистом. Отличная добыча, но…

Ключевое слово — был.

Мертвеца не допросишь.

— Мы его даже перевязали! Думали, дотянем, — почти жалобно протянул Хосе.

Мамсуров кивнул.

Перевязывали парня щедро, да не бинтами, а чем-то широким — может, простыню приспособили? От подмышек до паха затянули, смотрелось это жутковатой пародией на корсет. Впрочем, неважно. Пятна на белом полотне выделялись ярко — не запеклись еще, свежие совсем. И глаза едва начали мутнеть. Жизнь покинула это тело совсем-совсем недавно.

— Молодцы, — бросил он ободряюще. — Кроме вас, остальные попусту сходили.

— Да мы тоже, считай… Не мог он еще чуть-чуть… — Хосе чуть не плакал.

Отличный командир, но — сколько ему? Двадцать четыре? Двадцать один? А то и еще меньше.

— Погоди, Хосе. Вы точно молодцы. И руки опускать рано.

Присев возле тела, Хаджи-Ксанти вытащил нож, сунул под окровавленную повязку, дернул — два куска полотна взлетели и опали по сторонам, как два окровавленных крыла.

Кажется, он зацепил и мундир — тот распахнулся с характерным треском, освобождая…

За спиной кто-то утробно захрипел — его тошнило.

Что ж, ребятушки, война дело такое — вонючее.

Ранили лейтенанта не только в грудь. Живот разворотило, пожалуй, еще сильнее, и нечто скользкое, то красное, то сизое, то белесое лезло оттуда, так что запах сшибал с ног.

Возможно, зацепил Ксанти вовсе не мундир, а ремень, а то и брюшную стенку — и та расселась, выпуская наружу кишечник. Ранения в живот — самые, по правде сказать, жуткие. Не кровью, а этой вот отвратительностью. Мамсурову доводилось уже такое видеть — и, случалось, раненые и выживали даже, этому парню просто не повезло.

Однако пользу он еще может принести. Случается, и мертвые говорят…

Дышать приходилось через раз — внутренности человеческие пахнут отнюдь не розами. И мундир, пропитанный не только кровью, скользил под пальцами. Но… брезгливости тут точно не место.

Кожаная обложка во внутреннем кармане кителя потемнела, скользила, точно гнилая, липла к пальцам. Но промокла все же не насквозь, толстая кожа сохранила спрятанные под нее документы. И они даже не воняли. И кровью хозяина обагрились лишь только по краям. Несколько писем — похоже, личные. Но читать надо. Мало ли… Ага, тут не только письма, но и вот что-то служебное…

И Хосе, и остальные смотрелись бледно. В буквальном смысле бледно. До зелени. Но тот, что стоял рядом с командиром своим, когда Мамсуров поднялся, сумел спросить — пусть голос его и дрожал:

— Убрать?

Хаджи кивнул, но тут же пожалел парней:

— Погодите немного. Накройте только чем-нибудь. Брезент найдется?

Брезент появился точно из воздуха. И запах, когда тело накрыли, стал вполне терпимым. А от документов пахло лишь кровью, и то не особенно сильно.

Девочка справится.

Она так и сидела в той комнате, где Теодор вправлял ему мозги. В уголочке, нахмурясь, листала блокнот.

— Товарищ Лина? Работа есть.

Окровавленную неровную пачечку она приняла бестрепетно. И так же бестрепетно стала просматривать документы, откладывая в сторону.

Покачала головой:

— Ничего… — кажется, ее это огорчило так, словно от нее зависело, найдется ли что-то в бумагах. — Ничего… В официальных документах — про ремонт, про механика, про замену экипажей… Письма от матери, пишет про какую-то Лусию, которой скоро рожать…

— Совсем ничего? — не дожидаясь ответа — действительно, очень глупо рассчитывать, что если переспросишь, переводчица сообщит что-то иное — он потрепал расстроенную девушку по плечу.

И вернулся во двор, где под грязным, кое-где и драным брезентом (спасибо, такой нашли) лежали останки лейтенанта-танкиста.

Явившийся откуда-то Рауль глядел на брезент, морщась. А когда Хаджи стянул покрывало, парня и вовсе перекосило:

— Он тут так и будет? Провоняет же все. Закопать надо…

— Ксанти, я могу… — старый Педро словно и не чувствовал запаха. — А то, вишь, нежные они. Молодые. Их бы под Мукден, вот там все кишки наизнанку…

— Погоди.

Хаджи опять присел возле тела, поворочал его, стаскивая китель, осмотрел еще раз — может, что-то потайное пропустил?

Ничего потайного в кителе не обнаружилось, пришлось спускаться ниже, к остаткам галифе. В этих карманах тоже ничего не было. То есть ничего полезного. Зажигалка, еще какие-то мелочи вроде обломка карандаша — и все. Но и галифе следовало осмотреть с той же тщательностью. Ну не может же быть такого, что все — все! — группы сходили впустую! Может, шепнул в голове ехидный голосок. Тебе ли не знать, как бывает.

Бывает, да.

Но кто бы знал, до чего мысль отправлять разведку заново кажется отвратительной. Нет, не отвратительной — бессмысленной. Хаджи чувствовал утекающее время так, словно сам был часами, и секунды безжалостно текли из верхней колбы в нижнюю, обдирая внутренности, складываясь в минуты, заставляя сердце болезненно сжиматься.

Нет, упрямо подумал он, не может быть. Чего-то не хватало в тех документах, что лежали в кожаном бумажнике. Он нутром чуял, что лейтенант еще не все «сказал»…

— Что, сапоги понравились? — голос Рауля сквозь прижатый к носу платок звучал гнусаво. — Или ты и штаны с него снимать собрался?

Не нравился гордому республиканцу пришлый «спец». Да и черт с ним, Хаджи не бриллиант, чтобы всем и каждому нравиться. Правда, вечные эти подначки и это «не нравишься ты мне» ох как подрывают дисциплину, с которой у ребят и так не очень. Но вот прямо сию минуту это не самое важное.

И он, вместо того чтобы хоть немного одернуть Рауля, только головой мотнул.

Потом. Все это — потом.

Тем более он отлично понимал, насколько странно сейчас смотрится. А Рауль истолковывает эти странности так, как ему понятно и удобно.

На деле же все просто: чтобы осмотреть галифе как следует, вплоть до внутренних швов, нужно их снять, а для этого сперва стянуть с мертвеца сапоги…

Хорошие, кстати, сапоги…

До галифе он так и не добрался — остолбенел. Ненадолго, на секунду-другую, но — застыл, согнувшись, с сапогом в руках, точно сказочный пещерный тролль, застигнутый восходом солнца. Отличная скульптурная композиция — памятник самоуверенности и тупости.

Идиот! Возомнил себя гениальным разведчиком! Карманы он осмотрел! Мертвецы у него разговаривают!

Как ни злился он на себя — потерял не меньше часа, — но показывать свою злость не стоило. Ему верят. Не все, конечно. Не один лишь Рауль то и дело «пробует спеца на зуб», но по большей части — верят. Когда только прибыл, практически все глядели настороженно, а то и вовсе недружелюбно. Но он справился, делом показал, чего он стоит. Рауль-то, скорее всего, просто завидует. Поговаривают, к Лине подкатывался, а она его отшила… Боец-то он отличный, именно потому и пытается то и дело выяснять, чей берет круче заломлен. Но таких немного. Люди в основном Хаджи верят. В него верят, в полковника Ксанти, в живую легенду. А он-то сам в себя верит? Пока что просто надеется, что его оплошность не окажется фатальной. Ну и вообще — надеется…

Плотный конверт, выпавший из правого сапога мертвеца, пролежал там вряд ли долго. Попахивал, но куда слабее, чем суточные портянки. Свежий…

Тихо, успокойся. В конверте может быть что угодно — например, приказ о присвоении этому лейтенанту внеочередного звания. Или благодарность от командования. Или наоборот… Нет, наоборот — вряд ли, не хранил бы вот так… Или донесение, которое лейтенант не успел отправить, это как раз самое вероятное… В общем, все что угодно…

И если нужно будет отправлять парней на ловлю «языка» еще раз — ты это сделаешь.

Но чутье… Чутье сейчас не то что нашептывало, криком кричало — ты нашел! Это оно!

Вскрыл плотный пакет он сам — и руки не дрожали, вот еще глупость. Но перед Линой положил так осторожно, словно одно неловкое движение заставит находку исчезнуть. Рассыпаться прахом. Сгореть синим пламенем…

— Вот… — он закусил губу. Теперь от него ничего не зависело, только она может сказать, есть ли внутри конверта что-то ценное или же и тут — пустышка. Ему же — не подобает суетиться. Мужчина должен быть сдержанным. Тем более мужчина-горец.

Хорошо, что у девчонки такое выразительное лицо…

Первый же взгляд на конверт — подвижные брови взлетели, опустились… Бумагу, извлеченную из конверта, девушка даже читать не стала, сразу ткнула в самый низ листа, где стояла подпись. И такое торжество засветилось в темных глазах…

Не то чтобы им тут часто доводилось видеть документы, подписанные самим Франко, но — доводилось. Это была именно его подпись. Витиеватая, заковыристая, словно и не автограф, а узор для кружевной вышивки. Или для тончайшей каменной резьбы, которой славится Альгамбра.

— Читай, — поторопил Ксанти. — Может, просто лейтенанта в майоры произвели…

Она только головой покачала и начала переводить с листа…

Приказ… выступить…

Торжество в ее глазах засияло еще ярче — хотя куда уж, казалось бы, ярче.

Дочитать, однако, Лина не успела, Ксанти перебил ее, ткнув пальцем почти в самый низ документа, немного выше узорчатой подписи — он и сам уже увидел!

Ну да, где ему по-испански читать, но цифры-то те же самые, арабские!

Через четыре дня…

Мертвые действительно умеют говорить.

И теперь наконец можно — нужно! — немедленно садиться и продумывать грядущие операции. И танков, и артиллерии, и всего прочего у франкистов хватит для серьезного, быть может, безнадежного для Мадрида наступления. Но много ли будет толку в тех танках, если они не смогут вовремя добраться к месту штурма? Шоссе, железные дороги, мосты…

В приказе с заковыристой подписью еще и отвлекающие удары обозначены — вроде Карабанчеля, — но это пусть республиканское командование с нашими консультантами обсуждает. Его дело — точечными «укусами» нанести франкистам максимально возможный урон. Чтобы нечем им было штурмовать.

И — к Талавере он пойдет сам. Не то чтобы аэродром, точнее, самолеты на нем — самая важная цель, дороги, пожалуй, и поважнее будут: бронетехникой Франко снабдили обильно, если всю ее удастся подтянуть к Мадриду — городу не выстоять. Но из всех целей талаверский аэродром, пожалуй, самая трудная. С дорогами, по которым франкисты могут подтянуть необходимые силы и вооружение, сложность одна — перерезать их надо вовремя. Железную восстановить труднее, но возможно, инженерные войска у франкистов не зря свой хлеб едят, шоссе привести в относительный порядок, считай, вопрос нескольких часов. Мосты… с мостами по-разному…

Выбирать на дорогах точки, где взрывать, — тоже уже можно. Чтобы не только предотвратить переброску войск, чтобы и самим уцелеть. И это — да, он может такое спланировать. По всей протяженности патрули не расставишь, подобраться можно.

А вот самолеты… Самолеты — это база франкистской разведки. Про бомбардировки и говорить нечего.

Поэтому к Талаверскому аэродрому он пойдет сам.

«Организовывал и был одним из руководителей обороны Мадрида в октябре-декабре 1936 года. Лично руководил рядом операций в районе Мадрида. Организовывал и руководил всем партизанским движением в Испании. Лично участвовал во многих боях».

Воспоминания генерал-полковника Хаджи-Умара Мамсурова («Ксанти»). Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований, № 93 (10), 2017.

Звезды здесь были такие же, как в родных горах: яркие, крупные. Над Архангельском, куда однажды занесло по служебной надобности, они тоже сияли ярко, но — мелкие, будто отодвинулись подальше. В Ленинграде же и солнца-то почти не бывает, чего уж там про звезды. В Москве они и в ясные ночи тусклые, дыхание большого города наполняет воздух пылью, дымом, гарью. Спасибо еще, что в Москве туманов лондонских не водится, а то вовсе непроглядный кисель бы заполнял каменный лабиринт. Кисель, сквозь который и фонари-то уличные не особенно разглядишь. Московские фонари, конечно, не чета лондонским видны, но звезды? Нет. Почти нет. А здесь вот красуются — любуйся.

Правда, в эту осень и в теплой сухой Испании зарядили стылые, почти лондонские туманы. Не такие сплошные, к тому же они нередко и помогали. Патрули в них слепнут, а партизанам, половина которых — местные, и туманы нипочем.

Нынешней ночью вот небо чистое, и звезды — словно из мешка насыпались. И ярче они казались. То ли вчерашний дождь промыл воздух, то ли сам Ксанти слишком долго двигался в темноте. Когда Мадрид начали всерьез бомбить, всем велели плотные шторы вешать, но соблюдали режим не слишком тщательно. Окна вот распахивали — даже сейчас, когда по ночам воздух ощутимо выстывал — чтобы стекла от взрывной волны уберечь. Шторы же многие полагали придурью. Если бы республиканские власти за нарушение режима светомаскировки карали хоть сколько-нибудь ощутимо — да если б хоть патрули ходили и тем, у кого из окон свет, грозили этими самыми карами — может, и проняло бы. Но — что есть, то есть. Темнота в Мадриде была очень и очень относительная. Может, потому и звезды над столицей смотрелись тусклее.

Не то что здешние, хотя, казалось бы, сотня километров всего, два часа на машине. Хорошо проскочили. Машину бросили — не так чтоб совсем на виду, но в месте более-менее случайном. Даже он понимал, что времени на тщательную подготовку просто нет. Строго говоря, он-то понимал это лучше, чем кто бы то ни было. Ладно, авось достоит авто до их возвращения.

Если будет кому возвращаться. Мысль была нехорошая, и Ксанти ее отогнал — нечего тут подрывать боевой настрой. Вот так задумаешься о шансах на успех, а особенно — о шансах уцелеть — и все, пропала операция. Ничего, как-нибудь. Главное — дело сделать.

Звезды, как ни странно, успокаивали. Но они — это так, чтобы скрасить время недолгого ожидания, пока отработают Бланка и Санчес с Мигелем. В тумане было бы удобнее, но и так неплохо. Звезды крупные, яркие, но свет их — одно название, что свет. Месяц же — едва народился, висит тонюсеньким серпиком рожками влево — приставь палочку, получишь букву «р». Растет, значит. Светить пока толком и не светит.

Поэтому тьма густая, мягкая, как черный бархат.

Белое платье Бланки — словно тот бархат кто-то ножом полоснул, — а с обратной его стороны свет сияет. И в прореху рвется — ярко, вызывающе, глаз не отвести. Действительно — Бланка, белая. Ее задача — отвлечь часовых. Ничего особенного, просто поболтать, поулыбаться знакомому парню. А белое платье яркое, поглядишь — и темнота вокруг станет особенно непроницаемой. Мигель подберется вплотную — нет, стрелять не будет, он и ножом за полминуты троих снять способен. Или удавкой. Но ножом — быстрее. Может, и Бланка руку приложит — и не побоится испортить кровью платье, которое чуть ли даже не шелковое. Но ей плевать на платье.

Отважная девушка. К франкистам у нее личные счеты — брата раненого из госпиталя вытащили и расстреляли. Точно как могли бы самого Хаджи тогда, во Владикавказе. Небеса уберегли. Или просто судьба. Как Хаджи спас когда-то волчонка-сосунка, так тот, едва повзрослев, вернул долг. И служил верно, настоящий воин. Пусть ему вольно дышится в его собачьем раю.

Брату Бланки вот так не повезло, некому было его спасать. А совсем недавно Пепита, сестра ее, погибла — вообще ни за кого была, ни за Республику, ни за Франко, вышивала что-то красивое, да вот тоже не повезло, оказалась не в том месте не в то время — под обстрел попала, Мадрид уже вовсю обстреливали. И бомбили, но больше — обстреливали. И сейчас пока обстреливают больше, чем бомбят. То ли Франко самолеты бережет, то ли не хватает ему тех самолетов. Хотя и Германия, и Италия вовсю помогают свежеиспеченному каудильо. В открытую помогают. Прочие делают вид, что война эта — внутренние дела исключительно Испании, но ведь тоже помогают. Да и СССР в стороне не остался, хотя официально ни к каким македонским полковникам Советский Союз отношения не имеет. И к танковым частям. И к самолетам, кстати. Если бы еще сами республиканцы получше организовывались, где сейчас был бы тот Франко? То-то и оно. Плоховато тут с организацией, хоть десять тысяч советников привези, а лоскутное одеяло — оно и в Испании лоскутное одеяло. И ведь боевого-то духа у республиканцев более чем хватает.

Бланка вон поклялась за родных отомстить. Каково ей болтать с теми, кто, может, брата ее убивал? А она болтает, улыбается, кокетничает. Не в первый уже раз.

Лина, переводчица, которую к нему приставили, тоже отвагой пышет, не удержишь. Раньше, говорят, она при Кармене была, который везде с камерой бегает — дескать, если историю не фиксировать, люди все забудут. Ну, Роману виднее, он кинооператор — наверное, тоже нужное дело. Не зря же хроники его по всему СССР крутят. Чего девчонке при нем не работалось? Отличный дядька.

Все-таки не место женщинам на войне. Бланка — дело другое, она за родную Испанию сражается. Плюс личная месть. А эта Лина? За мировую революцию? Хотя уж к тридцать шестому-то году каждому ясно: мировая революция, если и случится, то уж точно не завтра.

Испанская вот Республика уже не то что за мировую революцию сражается — за собственное выживание. Правительство из Мадрида уже эвакуировали, чтобы, если франкисты столицу все же возьмут, Республика не осталась обезглавленной. Хаджи понимал необходимость этого — Кутузов когда-то оставил Москву, но сохранил армию; но понимай не понимай, ничего хорошего в том нет. Если? Больше похоже на «когда».

Как бы там ни было, его дело — отодвинуть это «когда» как можно дальше. А может, и «если» превратить в то самое спартанское «если». Франкисты на штурм идти собирались, уже и дату определили?

Будет вам штурм.

Шоссе, мосты, железные дороги… Он сам намечал ключевые точки. Танки? Не доберутся танки, летать они не умеют. Самолеты умеют, но и на них найдется управа.

Он — отличный взрывник. И Санчеса он сам учил, и Рауль неплох.

Белый «разрез» на черном бархате темноты превратился вдруг в букву «У» и снова стал вертикальной чертой: белые руки взметнулись вверх, упали, опять взметнулись, и опять, и еще раз…

Пора, значит.

Один самолет, другой… пятый…

Рауль работал правее. Санчес и Мигель — с другой стороны.

Ну… осталось «дернуть за веревочку». Нет, сегодня он работал без «веревочки», просто нравилась ему эта фраза. Дерни за веревочку и… Предварительно убравшись туда, куда взрыв не достанет…

Перебежать, вжаться в землю, оглядеться, еще немного перебежать, опять затаиться…

Дорога в бархатной темноте белела почти так же ярко, как платье Бланки. Эх, надо было левее брать, а сейчас — только затаиться, надеясь, что свет дальних фонарей рождает путаницу теней, среди которых не различить вжавшегося в землю Хаджи…

Патрульные — не те, с кем болтала Бланка, не аэродромные, просто гвардейцы — остановились чуть не над головой, лениво перебрасываясь репликами, из которых Мамсуров улавливал в лучшем случае отдельные слова: куанто — сколько, бьен — хорошо, чика — девчонка, серио — серьезный. Мучо серио — слишком серьезный — называли Серхио из группы Рауля. Хаджи не старался заучивать слова специально, у него Лина есть, она отличный переводчик. Но — само запоминалось. И то сказать, за почти два с лишним месяца поневоле что-то в голове останется. Хотя стояли бы сейчас над его головой итальянцы, и того бы не разобрал: те даже равнодушный диалог о погоде превращают в неудержимо стремительный словесный поток. Эти же — ленивые, расслабленные, и речь такая же. Откуда взялись-то? Может, и не патрульные то, а вояки из ближайшей казармы вышли прогуляться. Или возвращаются в казарму из таверны…

Было бы их двое, он бы рискнул. Но четверо… С четверыми даже и Мигель не факт, что успел бы управиться. Да еще позиция неудобнейшая — из положения лежа снять стоящих над тобой врагов. Двоих-то Хаджи, наверное, осилил бы — конечно, не броском с двух рук, он видел, как Мигель одновременно поражает две мишени на заднем дворе, но в одного не промахнулся бы, вон горло белеет под нависающим подбородком, а пока тот падал бы, вскочил бы, и второго бы прикончил…

Но четверо…

Почему, ну почему он не взял левее? Где камни и кусты, куда эта четверка и не сунулась бы, вдоль дороги-то идти куда удобнее. Подумал, что камни, кусты и канавы его слишком замедлят. Вот и выиграл время.

Время…

Проклятье! Секунды гремели в мозгу, точно их молотом отбивали. И звезды сияли в черной высоте — яркие, равнодушные, они мерцали в такт уходящим секундам…

Нельзя двигаться — подстрелят.

И не двигаться нельзя — взрывной волной накроет, осколки тоже могут достать. Как ни вжимайся в землю — слишком близко, не уцелеть.

Он все-таки рванулся, побежал, помчался — дальше, дальше, дальше, — сзади закричали, а он лишь думал, что не успевает, не успевает, не успева…

Франко не только приказал взять Мадрид к годовщине Великой Октябрьской революции — «чтобы испортить этим марксистам праздник». Он был настолько уверен в победе, что вечером 7 ноября объявил, что коммунисты сокрушены, завтра я буду пить кофе на Гран Виа.

Правительства Австрии и Гватемалы прислали поздравления на имя Франко. Итальянские и португальские радиостанции объявили, что националисты занимают столицу, лиссабонское радио рассказывало, что жители встречают войска Франко цветами и слезами благодарности «за избавление от коммунистов», американский журналист передал в свою газету репортаж о параде победы франкистов: «пишу эти строки на ступенях здания «Телефоники» (штаб-квартира испанской телерадиокомпании в центре Мадрида). Британец из «Обсервер», начав по телефону передавать репортаж о тяжелых боях в окрестностях Мадрида, получил гневный выговор от главного редактора: что ты несешь, все уже знают, что франкисты уже в центре Мадрида…

Но уже на следующий день стало очевидно: «республиканские» (советские) ВВС, неведомо откуда взявшиеся танковые части и подразделения интербригадовцев (тоже не без участия бойцов РККА) остановили наступление франкистов. О роли в том Ксанти и его соратников говорят редко и скупо, но недооценивать их вклад не стоит.

Осень выдалась совсем не испанская. Хотя старожилы рассказывали, что, случается, в январе в Мадриде даже снег идет! Сейчас, конечно, никакого снега. Только туманы, стылые, гадкие. Словно не Мадрид вокруг, а какой-нибудь Лондон.

Позавчера туманы отступили, и сегодня солнце делало каменные стены ослепительно белыми. Не все, но многие. Даже обломки — следы ежедневных обстрелов и бомбежек — смотрелись не мусором, а прихотью неведомого дизайнера. И дороги, выложенные тем же светлым камнем, чуть ли не светились.

Не так, как в июле, конечно. Тогда, едва оказавшись на испанской земле, Лина сразу вспомнила оставшуюся далеко-далеко позади — кажется, в прошлой жизни — Аргентину. Только и осталось имя, здесь ее называли Лина Аргенти. Здесь у всех были псевдонимы. Аргенти так Аргенти, почему нет? Жаль только, что ее сразу перенаправили в переводчики, она-то надеялась на… на что? Что дадут оружие и зачислят в боевую группу? Глупышка. Стрелять-то она умела, но этого же мало. И в переводчиках от нее куда больше пользы, испанский в СССР почему-то почти не преподавали. Все это она понимала, но все равно было обидно. Потому и с Карменом не сработалась. Роман, конечно, фантастический кинооператор, его испанские хроники в Союзе крутят во всех кинотеатрах. Но ей-то хотелось большего! И быть рядом с Ксанти… ох, нет, не о том ты, Лина, думаешь. Совсем не о том. Хотела большего? Получила. Куда больше, чем хотела. Вот и молчи. Он-то тебя в упор не видит. Нет, и это неправда. И видит, и ценит, и даже не забывает, что ты девушка… Бережет. Но точно так же берег бы пятидесятилетнюю грымзу! Потому что считает, что женщинам на войне — не место. И если уж так случается — вон у самих-то испанцев девушки и в боевых группах работают, а в интербригадах или среди «консультантов» — только переводчиками или медиками.

И все же, как ни тяжело было возле Ксанти сохранять деловитую невозмутимость, рядом с ним она была… в деле… А что глупое сердце то прыгает к самому горлу, то замирает, дрожа, как заячий хвост, то вскачь несется — это никого не касается. Разберется она со своим сердцем. Наверное… Или оно само утихомирится. Не до него сейчас.

Солнце и впрямь в Аргентине такое же было. Лина впитала то солнце, оно горело внутри, то согревая, то обжигая. И та ярость, что пылала там, внутри, сейчас — была едва ли не ярче солнца.

Ее успокаивали — уж будто ей требовалось успокоение! — говорили правильные слова, а она едва сдерживалась, чтобы не высыпать в ответ все известные ей испанские ругательства…

Да как они могут! Ксанти точно жив! Ну не вернулся из рейда к талаверскому аэродрому — и Рауль, и Винсент, и даже Бланка, все вернулись, а его нет — но бывало ведь такое. А они… Нельзя возвращаться, и неизвестно, где он, и опасно, и… и… бессмысленно. Бессмысленно! Вчера чуть не на руках носили, а теперь уже всё, моментально похоронили?

Ярость убивала страх, заставляла его спрятаться, рассыпаться пыльными хлопьями.

И голову не туманила, наоборот, делала мысли четкими, прозрачными, ясными. И Лина вовсе не расстроенная маленькая девочка! А Винсент — дурак! Ты, говорит, только не плачь. Она не ребенок, чтобы ее по голове гладить!

Хотя, наверное, это зависит от того, кто гладит…

Так, стоп. В другой раз помечтаешь, сейчас надо дело делать.

Отбросить ненужные — вот прямо сейчас ненужные, потому что расслабляющие — мысли удалось не то чтобы легко, но и не сказать чтобы трудно. Говорят, именно это отличает ребенка от взрослого…

Кажется, она всю жизнь была взрослой…

Деваться было некуда — когда военные устроили переворот, и отца с мамой Розалией арестовали, Аделинка была еще мелкая совсем. Или это Паулине с высоты ее тринадцати лет так казалось?

Но уж сейчас-то она точно взрослая.

Она умеет принимать решения. И исполнять их — тоже умеет.

Старенькая «испано-сюиза» стояла в одном из ближних переулков уже не первый день. Даже не первую неделю. Примелькалась уже. Бросил ее хозяин? Погиб при бомбежке? Болен? Или просто не нужна ему пока машина? Неважно.

До Талаверы больше сотни километров, без автомобиля — никак. Эта машина когда-то, должно быть, роскошная, но теперь изрядно обшарпанная, была, может, не слишком подходящей, но выбирать-то не из чего. Никто Лине машину не выделит. А эта — вот она, словно только и дожидалась, чтобы пользу принести.

Лина обошла вокруг, искоса поглядывая на автомобиль. Там, внутри, из-под переднего сиденья торчало что-то очень и очень знакомое. Собственно, вариантов-то немного: некоторые, особенно осторожные, уносят ручку стартера домой, другие оставляют в машине. И таких большинство, разница лишь — где владелец эту штуку бросает, в багажнике или в салоне. Лине приходилось уже видеть машины, что заводятся не кривой железякой, а педалью или кнопкой, а то и вовсе маленьким ключиком: вставляешь в приборную панель, поворачиваешь — и готово. Очень удобно, не надо ничего дергать, даже ребенок справится. Но эта машина помнила небось еще Первую мировую войну, и заводилась, судя по характерному отверстию под бампером, той самой железякой.

Извернувшись, Лина дотянулась до того, что торчало из-под переднего сиденья. Да, точно, это она. Впрочем, а что это еще могло быть? В предназначенное ей отверстие под бампером железяка вошла со скрежетом, поворачиваться же и вовсе не желала. Лина едва не заплакала — почему она не мужчина? Нет, не может быть, что она что-то не то делает, ей просто не хватает сил! Но она же сильная, она должна справиться.

Что, если сейчас явится хозяин машины? Ну и ничего, она скажет… Скажет: камарад, очень нужно! Или еще что-нибудь придумает. Но лучше бы не появлялся. Ну давай же, давай…

И упрямая ручка сдалась, повернулась… И еще раз! И еще…

Мотор фыркнул — и затарахтел — хрипло, но почти ровно. Значит, мысли о пустом баке, которые Лина заталкивала в самую глубину — вот если пусто, тогда и будем думать, — не оправдались они, страхи-то!

Правда, сколько его там, того бензина? На сколько хватит?

А то доедет до Талаверы, где после ночного взрыва наверняка не продохнуть от патрулей — и застрянет? Или вовсе посреди дороги. Спасительница!

Что ж. Значит, нужен запас.

Интербригадовский арсенал размещался неподалеку, чуть больше трех кварталов.

— Салюд, камарада Лина! — Хорхе, завидев ее, разулыбался. — Давно не видел.

Его испанский звучал странновато. Вряд ли он здешний. И уж наверняка не Хорхе. Может, Макс, может, Джон, а может, и вовсе Ваня. Хотя нет, Ваня — вряд ли, по-русски он знал «товарищ», «водка» (мужчины!) да еще почему-то «бабушка». Интербригада во всей своей красе.

— Salud, Хорхе! — Лина улыбнулась в ответ. Ослепительно, радостно — ему вовсе не нужно видеть сжигающую ее ярость. — Бензин есть?

Что, если спросит — по чьему приказу? Впрочем, тут обычно не спрашивали. Непорядок, конечно, но сейчас ей это на руку. Тем более все знают, с кем она работает. Ксанти — это серьезно. Очень серьезно. Правда, слухи здесь разлетаются так, словно ни о какой секретности никто вообще никогда не слышал, и Хорхе мог уже слышать, что Ксанти не вернулся из рейда. Она даже мысленно не желала говорить «пропал». Такие — не пропадают!

Но если Хорхе слышал…

Спросит, остановит — куда ты, дурочка? После взрывов на дорогах сплошные патрули… Плевать ей на патрули! И если спросит… она… она просто наставит на него пистолет! У нее есть пистолет, маленький совсем, но настоящий, припугнуть хватит. Или просто под дых ударит, она умеет. Потому что ей — надо! И даже не ей — Ксанти! Который сейчас, быть может, умирает где-то на обочине… Ей очень, очень нужен этот бензин! Хорхе жалко, но ничего с ним не станется.

Не спросил.

Канистра оказалась тяжеленная — спасибо, Хорхе помог загрузить эту бандуру в багажник. Как Лина в одиночку с ней управится? Но это потом, потом. Как-нибудь да управится. Куда деваться-то? Главное — бензина теперь точно хватит. Докуда? Там разберемся.

Туман, похоже, если и ляжет, то лишь к вечеру, а пока солнце царило.

Хорошо это или плохо?

Непонятно.

Оглянувшись, она увидела вздымавшуюся над центром города пирамидальную башню «Телефоники». Верхушка ее сияла в лучах солнца, как маяк. Это показалось добрым знаком. Если все получится, Лина постарается подлизаться к кому-то из авиакомандиров, чтоб разрешили подняться на «вышку». Мадрид оттуда наверняка как на ладони…

Нет, нельзя думать «если», надо — «когда». Потому что у нее все получится. Не может не получиться.

«Испано-сюиза» слушалась неплохо, хотя руль поворачивался туговато. Ничего, Лина справится. Чего хотела от угнанной машины? Дико, правда? Она, Лина, угнала машину. Но что было делать, если все только глаза опускали? Дескать, не вернулся, бывает. Смирись.

Да с какой стати? Она знает, знает, знает, что Ксанти — жив! Не тот он человек, чтобы вот так… сгинуть. Она не собирается представлять — что его задержало. Ранен? Или вовсе попал в лапы к франкистам? Нет, нет и нет. И думать об этом она не станет. Просто — найдет. И вытащит.

Как ты его искать-то будешь, дуреха? Едва слышный шепоток в голове зудел, как пробравшийся сквозь муслиновую сетку комар — вроде и один на всю комнату, и звенит совсем тихо, но заснуть совершенно невозможно. Нынешний же шепоток был еще хуже — ей ведь не заснуть надо, а дело сделать. А он шепчет, отвлекает, заставляет сомневаться… Как-нибудь, отмахнулась Лина.

Центр остался далеко позади, дома стали реже и ниже. Господи, что там было на карте? Ты же ее сто раз изучала, когда переводила!

Дорогу на Талаверу она все же помнила.

То есть не то чтобы именно дорогу, помнила, что Талавера — почти точно на западе. А там разберемся. И с патрулями, если придется, тоже разберемся. Как там Наполеон говорил? Главное — ввязаться в битву, а там видно будет? Он, правда, плохо кончил, но это потому, что на Россию попер, а так-то полководец был далеко не из последних.

Патрулей она, кстати, не заметила. Но примерно через час засомневалась: вправо и влево уходили еще две дороги — не тропки, а именно дороги. Может быть… Нет, не может. Вправо, на север, будет Авила, влево, на юг — Толедо. А до Талаверы еще столько же…

Были еще какие-то ориентиры — ай, ладно! Она не заметила.

Найти аэродром — этого она тоже боялась — оказалось совсем просто. Впереди и немного правее еще подымались клубы черного дыма — значит, аэродром там. А вокруг — позиции франкистов. И плевать.

Она проехала еще немного — пока почти не поравнялась с дымными клубами, — развернулась, медленно двинулась обратно, вглядываясь в обочины. Думаешь, он вот прямо на виду будет лежать, пробормотал тот же мерзкий шепоток. Нет, конечно. Если бы упал на дороге, нашли бы. И тогда вся ее безумная погоня неизвестно за чем — все напрасно. Но она точно знает — Ксанти жив! И, значит, искать его надо не на виду, а — где?

Что ж. Отъехав немного в сторону, Лина свернула куда-то вбок, загнала машину за угол каменного сарая, вылезла, прикусила губу…

На сколько он успел отойти от аэродрома?

И отошел ли вовсе?

Но если нет, значит, его уже нашли — те… Но Ксанти — жив. Это аксиома. Значит, от места взрыва он уйти успел.

Да, неизвестно на сколько. Но что толку стоять? Иди и осматривай — обочины, кусты придорожные и дальние, да все подряд…

Бог весть, сколько она там бродила, высматривая черное. То есть не совсем черное — штаны и куртка Ксанти были изрядно выцветшими, вытертыми, как и положено бродяге, — но всяко куда темнее и сухой рыжеватой земли, и оскудевших по осени зарослей. Может, полчаса, может, полдня. Нет, вряд ли так долго, солнце висело наверху, как прибитое.

Глаза начинали слезиться — так старательно она вглядывалась, — когда наконец в придорожной канаве мелькнуло… что-то.

Нет, не в первый раз. В первый это оказался камень — белый, она подумала, что это — лицо. Во второй — дохлая собака. Черная. Черный пес — плохая примета, очень плохая. Но Паулине плевать было на все на свете приметы. И раз собака была дохлая, значит — не считается, правда? В третий раз ее едва не стошнило, потому что это была уже не собака.

Плевать на всех на свете мертвецов, если они — не Ксанти!

Но и сейчас, завидев в канаве — или то был овражек? не совсем возле дороги, чуть поодаль, ай, неважно, длинная яма, значит, канава — что-то темное, она скатилась сквозь колючий, усыпанный отвратительно алыми ягодами барбарис по острым камням — с той же стремительностью и надеждой. Пожалев, что воспитали ее совсем не примерной католичкой, ни одной молитвы она не знала, только и могла шептать «Санта Мария».

И Мадонна сжалилась.

Он лежал, неловко подвернув руку, под которой темнело характерное пятно — не слишком, впрочем, большое. И он — дышал!

И что дальше?

Оставить его здесь и подогнать машину?

Нет, немыслимо.

Ведь не так уж далеко она отошла, не напрямик же ходила, зигзагами.

Высунувшись из канавы — оказалось, та не столь и глубока, по плечи невысокой Лине — и покрутив головой, она увидела тот самый сарай, за которым приткнула «испано-сюизу». До него было с полкилометра, вряд ли больше.

Вот только Ксанти выше ее на полторы головы и тяжелее чуть не вдвое…

Для начала она усадила его возле стенки канавы, потом попыталась, пользуясь той же колючей стенкой, как опорой, поставить на ноги… Как ни странно, получилось. И канава ему оказалась всего по пояс, так что верхняя часть туловища тут же завалилась на одну из лысых проплешин, обильно окаймлявших ответвление дороги. И если удастся поднять ноги — тяжелые невероятно, разве могут ноги быть такими тяжелыми? — тело окажется наверху. Целиком.

Санта Мария и святые угодники, помогите!

Так когда-то молилась аргентинская их соседка, глядя, как Паулина и Аделина таскают в ее квартиру отцовские бумаги и книги. Почему разрешила-то? Могли ведь и ее арестовать. Но — не возражала, только твердила про Мадонну и святых угодников.

Помоги, Мадонна!

Вытащила. Колючки и каменные углы изрядно подрали куртку, но, пожалуй, оно и к лучшему — теперь кровавое пятно под плечом почти не бросалось в глаза.

Тонкую, уже подсохшую струйку под левым ухом она, стиснув на мгновение зубы — ничего, это просто контузия, не смертельно — стерла намусоленным пальцем.

Хлопать Ксанти по щекам или еще как-то пытаться привести его в чувство Лина не стала. Мысль такая мелькнула, но — нет. И времени жаль, и результат сомнителен, и вообще. Пока он без сознания — это безопаснее. На нем же не написано, что он — диверсант! А вот если разговаривать начнет… Бредить. Вслух. По-русски…

Нет уж, пусть пока так. Губы не синеют, пульс ровный — сердце работает нормально. И жуткая серая бледность лицо не заливает — значит, внутренних кровотечений тоже нет.

Ничего, она справится. Нашла ведь!

На дороге стало сложнее. Тянуть, как вытаскивают с поля боя раненых? Лина заканчивала курсы санинструкторов — все из их институтской группы заканчивали, — и ночью она так бы и сделала. Но сейчас даже тумана не было. И ползти «с раненым на плече»… Даже если забыть о том, что вокруг — франкисты. Не прямо вокруг, но тут уже их территория, может, вон из той башни они по ночам обстреливают Мадрид… Да не обязательно франкисты, кому угодно ползущая девушка с мужским телом на спине покажется странной. Подозрительной.

Она попыталась подлезть под тяжелое тело. Безумно тяжелое. Еще в куртке что-то жесткое, больно упирается в плечо. Жесткое оказалось фляжкой. Спасибо, Мадонна!

Нет, Лина не собиралась взбадривать себя алкоголем. Но если встретится патруль, безжизненному телу лучше быть пьяным. То есть пусть от него несет. Так что содержимое фляжки отправилось за ворот рубахи, на лицо — щетина как раз отросла, он быстро обрастал, сущий разбойник — и еще немного осталось для того предательского пятна на рукаве куртки.

Едва не швырнула пустую флягу в канаву, но не смогла. Это ведь его фляга, он, говорят, с ней пол-Испании исходил — под видом бродячего торговца апельсинами. Глупо, конечно, жалеть какую-то там флягу, но вот Лина пожалела. Сунула во внутренний карман собственной куртки, там она, небольшая, плоская, почти и не мешала.

Встать на ноги, закинув себе на плечо безжизненное — но не совсем! он ведь дышал! и сердце билось! — тело удалось не то с третьей, не то с двадцать третьей попытки.

Идти же так было совершенно невозможно. Но если не поднимать ноги, а скользить? Сдвинула правую — шажок, подтянула левую. Сдвинула левую — еще шажок, подтянула к ней правую…

Казалось, машина, на которую Лина взглядывала при каждом шаге, вовсе не приближается. Наоборот, словно бы дальше отодвигается. Но нет, радиаторная решетка становилась все отчетливее, и колеса передние, поначалу скрытые невысоким пригорком, уже стали видны, и шаги давались легче — пригорок, совсем незаметный, все же был, и теперь подъем, пусть и почти неощутимый, сменился спуском.

И вот уже до машины — десяток шагов. Уже пять… два…

Она — с Ксанти на плече — почти упала на капот «испано-сюизы»…

— Партизанить?

В первую секунду Лина даже не поняла, что сивил — гражданский гвардеец, жандарм попросту — сказал это по-русски. К русскому «товарищ» она в республиканском Мадриде привыкла, но и «партизанить» прижилось, и не только у республиканцев, а по обе стороны фронта. Но в первое мгновение она лишь застыла. Закаменела.

В глазах потемнело. Санта Мария, ну как же так?!

Стрелять? И потом гнать изо всех сил?

Пистолет у нее был. Маленький, почти игрушечный. И попадала Лина из него ровно туда, куда целилась, и рука не дрожала. Да чего там, гвардейцы подошли почти вплотную — не промахнешься. Но хватит ли сил у этого крошечного оружия, чтобы сразу убить? Одного — быть может. Если попасть, к примеру, в горло. Или в глаз. Может, даже успеет она ранить второго. Третий же ее как раз и скрутит…

А Ксанти еще не в машине, лежит на капоте, на сиденье его еще перетащить надо…

Скрутят, без вариантов. И значит — все зря?

Лина уже готова была потянуться за пистолетиком — но в этот миг словно увидела себя со стороны — ободранная, грязная — и Ксанти такой же! Вдобавок — почему-то только сейчас она о том вспомнила — спиртным от него несет, хоть святых выноси! А остолбенелость наверняка превратила ее собственное лицо в туповатую овечью морду! «Партизанить», значит? Да сеньорите с такой физиономией это слово вовсе непонятно! Вот и пялится на гвардейцев, как баран на новые ворота. Как овца, точнее, но это неважно.

И, точно пропустив незнакомое слово мимо ушей, она затараторила по-испански — визгливо, как полагается тупой крестьянке или там торговке:

— Пьяница проклятый! Только мне и дела, что его вытаскивать! Наградила Мадонна муженьком! Матушка покойная твердила: выходи, отличный парень, машина у него, будете молоко на базар возить. И падре теперь долдонит — терпи, мол. Вот и терплю. Как загуляет — ищи его! Где упал, там и спит. Лучше бы шею сломал, прости меня, Мадонна! Так не берет его ничего! Проспится — и как новенький. И опять попрется куда-нибудь с кем-нибудь. Господи, да за что мне это?!

Один из франкистов — не тот, что произнес «партизанить», другой — оказался, чтоб его прихлопнуло, истинным кабальеро:

— Вам помочь, сеньорита?

Надо же, какой вежливый! Ну да, как можно оставить красотку в беде? Даже если сеньорита совсем не красотка, и грязная, как сбежавшая свинья, и волосы во все стороны торчат, и воняет от нее отнюдь не розами, и вообще сеньора, а не сеньорита. Муж-то, хоть и не в себе, а в отключке — вот он, значит, сеньора. Но — кабальеро же! Вот уж не было печали! Но как откажешься? И, сменив «овечью морду» на умильно удивленную мордашку растерянного котенка — это Лина очень хорошо умела, — она закивала. Чисто китайский болванчик. У них в Аргентине такой стоял на книжной полке — ткнешь его пальцем, он кивает. Аделине очень нравилось, она смеялась во весь голос. Хотя ей-то как раз болванчика трогать не разрешали — маленькая еще, разобьешь ненароком. И она косолапила за старшей сестрой, тянула ее к полкам — и кивала, как тот болванчик — объясняла, чего хочет. Вот и Паулина сейчас кивала точно так же. Даже улыбку сумела выдавить — дебильную, но, авось, сойдет за благодарную:

— О, грасиас, грасиас, грасиас! Он такой тяжелый…

Общими усилиями Ксанти загрузили в машину.

— У него кровь, — с непонятным выражением сообщил тот, первый.

Глазастый, чтоб его! На темном курточном рукаве кровь почти и не видна была, да и кто там разберет, кровь это или просто грязь, а этот, вишь, углядел!

— Да это уж всегда! — с самым беспечным видом отмахнулась Лина, усаживаясь за руль. — Опять, небось, с Маноло подрался, хлебом не корми, дай ножами помахать. Или еще с кем-то. В прошлый раз вообще голову расшиб — и ничего, только ругался, что расчесываться больно. Ну и не расчесывался, ходил чудищем. А это и вовсе… — она опять махнула рукой. — Заживет, как на собаке. Только куртка вот сама не зарастет, и рубашка тоже, опять зашивать придется — и кому пальцы колоть? Ох, Мадонна, дай мне терпения! Грасиас, сеньоры! Грасиас! Храни вас Пресвятая Дева!

Обратной дороги Лина не запомнила.

Пришла в себя, почувствовав, что ее трясут за плечо. Не сразу сообразила, что это Рикардо. И сидит она по-прежнему за рулем. А машина стоит возле здания, куда в очередной раз переехал штаб.

Свои. Она в Мадриде. Добралась…

— Ксанти… — звуки едва удалось протолкнуть сквозь пересохшее, забитое пылью горло. — Где…

В машине она была одна.

Рикардо опять похлопал ее по плечу:

— Живой, только без сознания, мы его уже наверх отнесли. Антонио говорит, что ничего особо серьезного, руку пробили, но то ерунда, разве что контузия, — когда-то давным-давно, старик Антонио, совсем еще не старик, прошел всю Первую мировую военно-полевым хирургом — никого там не интересовало, что медицинский факультет он не закончил, главное — те, кто попадал к нему на стол, выживали ничуть не реже, а то и чаще, чем у коллег, потом работал в госпитале, потом сил не стало, но едва начался тот мятеж, явился и заявил, что, несмотря на возраст, он Республике еще может послужить. Почему пришел к интербригадовцам, а не в один из республиканских отрядов, никто не спрашивал. Главное, в ранениях старик понимал как мало кто. — На тебя посмотрел, но не полез, сказал, после еще поглядит, а пока, дескать, присматривайте, если в обморок или еще чего, то зовите. А ты тут сидишь и как каменная.

— Живой… — повторила она все тем же хриплым, почти скрипучим голосом.

— Живой-живой, — закивал Рикардо. — И ты живая. Сама-то цела? Не ранили?

Она не то кивнула, не то мотнула головой. А как прикажете отвечать — да, цела, или нет, не ранили? Но Рикардо вроде понял.

— Вот и отлично, — он улыбался мягко, ласково, словно с ребенком разговаривал. — Давай из машины вылезать. Откуда ты ее взяла-то?

Лина только плечами пожала. Машина? Какая машина? А, да. Кажется, она вон там за углом стояла… Ладони словно срослись с рулем.

— Товарищ Лина! — теперь голос Рикардо звучал строго.

Она только слабо дернула ртом — попыталась улыбнуться.

— Ну-ка быстро — хлебни вот!

В зубы ткнулось что-то твердое — фляга?

Фляга. Нет, не та, из которой она поливала Ксанти, другая, попроще, без кожаного чехла, с помятым колпачком, который Рикардо, недоуменно взглянув — что это тут мешает? — сунул в карман. И опять принялся тыкать в Лину флягой.

Да, верно, горло ужас как пересохло, наверное, если заговорить, получится натуральное воронье карканье. Надо глотнуть и не сидеть тут роденовской статуей.

Первый же глоток обжег так, что она закашлялась. Коньяк? Ром? Водка? Виски? Или вовсе самогон? Как по-испански будет «самогон»? Не могла же она забыть! Водка здешняя, виноградная то есть — граппа, а самогон? Почему-то очень важным казалось вспомнить. Хотя зачем бы ей? Рикардо заставил сделать еще несколько глотков — может, пять, а может, двадцать. Неважно. Важно, что она — здесь, и еще важнее — что Ксанти здесь.

Рикардо смотрел на нее… странно:

— Знаешь, я ведь Долорес видел. Вот как тебя сейчас. И слышал, как она говорит. Действительно, Пассионария…

Пассионария — страстная, неудержимая — называли Долорес Ибаррури. Лина и сама ее видела — еще в Москве — только издалека. И признавала — прозвище заслуженное, страстности, неудержимости, способности увлекать за собой в Долорес было на десятерых.

— При чем тут… — она неловко пожала плечами.

— Она вот речи говорит, нет, без этого тоже нельзя, совсем нельзя, но ты… — Рикардо нахмурился, словно пытаясь что-то понять. — Машину-то у кого угнала?

— Там, за углом, — Лина махнула рукой, которая отклеилась от руля на удивление легко, а ведь только что казалось, что руки с этой кривой загогулиной срослись.

И пистолет — маленький, как будто серебряный — так и не пригодился… Хорошо… Убивать было страшно. Наверное, страшнее, чем умирать.

Увязнув в обороне республиканцев, разозленный провалом плана «войти в Мадрид 7 ноября» Франко решил стереть «коммунистов» в порошок. Если при этом пострадает Мадрид — тем хуже для Мадрида. Планируя триумфальное взятие, каудильо очень рассчитывал, что штурму поможет «пятая колонна» — но никакого «взрыва изнутри» не случилось. И вообще — поторопился генералиссимус с громкими заявлениями. В оправдание провала даже заявил, что Сталин прислал на подмогу Республике полмиллиона солдат (на самом деле общее число советских военных специалистов в Испании не превышало трех тысяч за весь период 1936–1939 гг.)

«Республиканские» истребители (советские, собственные у республиканцев появились позже) изрядно проредили авиацию Франко, так что днем те вылетать просто боялись. Однако ночные бомбардировки стали много сильнее. Тысячи погибших, десятки (и даже сотни) разрушенных домов.

Но Мадрид держался. Именно тогда обрел невероятную популярность лозунг No pasaran! — они не пройдут.

К 25 ноября 1936 года наступление франкистов на столицу окончательно захлебнулось.

Мадрид оставался республиканским еще два с половиной года.

Гудение мухи было невыносимым. Оно то усиливалось — вот-вот, в следующую секунду щека, лоб или нос почувствуют раздражающее касание, — то вдруг ослабевало. И опять усиливалось. И опять ослабевало.

Отогнать бы проклятую тварь — но руки не слушались.

Как тогда, в больнице владикавказской, когда тиф наваливался свинцовой тяжестью, давил, душил, не то что пошевелиться, вздохнуть — и то не получалось.

Тогда его спас Волк. Нет, не тем, что привел помощь. Хаджи-то и не помнил, как его из больницы вытаскивали, как везли на подводе, в себя пришел уже в хижине, под негромкий разговор двух женщин, что оказались не просто сочувствующими — родственницами. Но это было позже. А когда дыхание истончилось, вот-вот оборвется, в ладонь ткнулся холодный нос, и шершавый язык прошелся от пальцев до запястья, а после и по щекам, по губам — и стало можно дышать. Волка там, в воняющей карболкой и кровью палате, быть, конечно, не могло — кто бы пустил собаку в больницу. Но посреди мутного липкого бреда он — был. И бред отступал, и воздух переставал быть ядовитым, и сердце билось ровнее…

Как будто вчера было — а ведь больше пятнадцати лет тому…

Волк погиб на обрыве над ручьем, притоком Камбилеевки, ты сам завалил его камнями… Не придет, не поможет, не спасет…

Так и сгинешь в этой придорожной канаве, куда тебя швырнуло слишком близким взрывом. Интересно, тех гвардейцев, из-за которых он не успел уйти — их насмерть убило?

Спокойно, Хаджи.

Дышишь? Уже хорошо. Где больно? Да нигде, в общем.

Взрыв помнишь? Значит, голову если и отшибло, все же не совсем. Если же гвардейцы, что палили вслед, тебя подстрелили и, хуже того, сумели повязать — тоже не смертельно. Не убили ведь. На лбу у тебя не написано, что взрывы на аэродроме — твоих рук дело. Может, ты просто бродяга, который на ночь пристроился в канаве придорожной. Ни в одежде, ни в ее карманах ничего такого республиканского. Вот по-испански ты не говоришь, это осложняет дело, но тоже не вовсе смертельно — попробуешь опять немым прикинуться, у тебя вполне похоже выходит. В общем, главное — в себя прийти, а там, глядишь, и сбежать получится. Или такого придурка изобразить, чтобы сами тебя за порог выкинули…

Руки не слушаются — муху отогнать?

Не все сразу.

Он попытался пошевелить хотя бы пальцем — правым, указательным. Получилось. Пошевелил остальными. Пальцы ног тоже шевелились. Сжал правый кулак. Левый.

Не паралич.

Глаза…

Глаза открылись почти легко.

Только муть какая-то перед ними висела. Он поморгал — нет, не муть, не пыль над белесой дорогой. Потолок. И потолок этот — белый. В каземате, куда заперли бы пленного, такого потолка быть точно не могло. Вот в Москве, где Хаджи чинили после той стычки, где погиб Волк, — там все как раз было бело и чисто. Но ведь не мог же он чудом перенестись с испанской обочины — в московский госпиталь? То есть не сказать, чтоб это было вовсе невозможно, раненых из Мадрида, случалось, в Москву перебрасывали — в том числе и в беспамятстве — но что там бритва Оккама велит? Не умножай числа сущностей сверх необходимости. Не ищи, то есть, слишком сложных объяснений…

Госпиталь… Госпиталь — это ведь не обязательно Москва. У старика Антонио, конечно, не так все глобально, но — совершенно точно — чисто.

Но как он оказался хотя бы и у Антонио?

От Талаверы до Мадрида больше сотни километров.

Или он все-таки вовсе не в Мадриде?

Может, у франкистов в госпиталях тоже все бело и чисто? Но стали бы они с бродягой возиться? Даже с тем, которого подозревают в том, что он вовсе не бродяга, а диверсант.

Зато сразу вспомнилось, как именно Антонио заставлял кого-то белить потолки в своих трех с половиной палатах — кажется, Фернандо или Никаса. И выговаривал вечно недовольной Фелиции — она могла и укол сделать, из-за чего страшно важничала, пренебрегая обязанностями санитарки: мытьем полов и прочим соблюдением чистоты. За уколы Антонио мог и похвалить, за грязь — выговаривал сурово и неуклонно:

— Мы не волшебники. Я не волшебник. Не Иисус, который исцелял одним касанием, — и он горько улыбался. — И лекарства, если их нет, по мановению моей руки в шкафу не появятся. И кто-то умрет. Но если здесь будет грязь, они умрут быстрее. И когда Родригес добудет лекарства, будет поздно. Потому что смерть любит, где грязно. И вот это точно в нашей власти. Поэтому полы нужно мыть трижды в день. И племянница твоя пусть не глазки выздоравливающим строит — хотя и это не повредит, — но пусть тоже возьмет тряпки и щетки, пусть моет, чистит… Чтобы ни пылинки, ни пятнышка! И слышать не хочу, что кого-то стошнило, а Родригес в грязных сапогах поперся. Возьми тряпку и вымой еще раз. И руки — руки чтоб были чистые. Десять раз в день, двадцать раз в день — сколько надо, столько и будешь мыть. Ясно?

Старика слушались. И умирали в его нищем госпитале меньше.

И ты не умрешь, понял?

Даже если ты вовсе не у старого Антонио в Мадриде. Бог весть какое чудо понадобилось бы, чтобы перенести тебя за сотню километров. Но пока лучше думать, что ты попал к Антонио. Это — хорошая мысль, она поможет собраться с силами. Если ты у франкистов, силы тебе точно понадобятся. Впрочем, они в любом случае понадобятся.

Вот только откуда в чистеньких владениях Антонио может быть муха?

Старик изводил их безжалостно, почти яростно.

А эта вот гудит.

Правда, непонятно где. И на белом ее должно быть видно — а нету. Голову вот удалось повернуть — и не видать никакой мухи. Только гудение слышно.

Рывком подтянув вверх правую руку, он оперся на локоть — и повернулся!

Никакой мухи не увидел.

Еще одно усилие — и он смог сесть!

Гудение усилилось — но вновь затихло.

Может, никакая это не муха? Может, это в голове гудит? Все-таки стукнуло его сильно. Да, точно. Взрыв, от которого он был слишком близко…

Может, Санчес или Мигель — кто-то из них все-таки вернулся за ним? Вытащил?

И теперь лежит на соседней койке?

Кто-то там точно лежал. И если приглядеться, проморгаться, чтобы глаза сфокусировались…

Не Рауль, не Санчес, не Родригес.

Лина.

И, значит, он точно не у франкистов.

Но — Лина?

Девочка спала, свернувшись клубочком, — как спят дети, которым пришлось много плакать.

Девочка? Эй, Ксанти, куда тебя повело? Она взрослая. И младше-то всего на десять лет. Но неровно обрезанные волосы слегка вьются, делая ее похожей на мальчишку-сорванца. Упрямого, гордого, независимого.

И вовсе она не плакала — веки не покраснели, не припухли, и на щеках следов слез не видно. Нет, не плакала. Просто устала.

Досталось ей. Ждать, стиснув кулачки, когда они ушли к Талавере. Ждать-то куда тяжелее, чем уходить. Потом здесь, в этой палате, возле его беспомощного тела, гадать: очнется, не очнется?

Бедный ребенок…

И словно жаром вдруг опалило — ребенок? Нет, совсем нет.

Жар плеснул изнутри, и кожа словно натянулась, раскаляясь… Легчайшее движение воздуха — от окна немного тянуло — чувствовалось остро, почти болезненно.

И там же, откуда шел этот жар, горело нестерпимое желание: сгрести ее в охапку, окружить собой, прижать — и утоляя, и разжигая это пламя.

И ничегошеньки отцовского или хотя бы братского не было в этом желании. Мужчина и женщина — это ведь так просто. Так немыслимо сложно. Невозможно. Война…

Или… не в том дело? Что с тобой, македонский полковник, бывший осетинский пастушонок? Ты же ничегошеньки об этой девочке не знаешь — может, у нее муж и четверо детей?

Наплевать.

И вообще: он же ничего такого… он просто смотрит. А что внутри все горит и тает, словно там, за ребрами, не сердце — свеча, которая плачет так больно, так жарко… Ничего, с этим он справится, он сильный.

Хотя бы коснуться…

Рука — словно чужая, не его — потянулась сквозь тягучий, как мед, воздух…

Подушечки пальцев вспыхнули, как ожогом, внезапным узнаванием. Словно тянулся он давным-давно, так давно, что и не вспомнить, тянулся, сам не зная куда, ломился сквозь пламя войны, которое не в силах было преодолеть иное пламя — там, внутри…

И вдруг испугался — что ты делаешь? Разбудишь!

Но Лина, товарищ Лина? — смешно — не проснулась. Только промурчала что-то неразборчивое, только вихры короткие легли чуть иначе, да и из-под тонкого одеяла вынырнула ладошка — какие у нее, оказывается, длинные пальцы, как у музыканта! — легла на его собственную, потянула, подтащила ближе, под щеку… Нос чуть сморщился, словно от щекотки, ресницы дрогнули…

Дурак ты, Хаджи, зачем девочку разбудил?

Нет, не разбудил.

Опять затихла, засопела сонно, ровно…

Так, боясь шевельнуть плененной своей рукой, он присел на низенький табурет. Руке все равно было неудобно, но он готов был терпеть это неудобство — лишь бы сидеть так и смотреть, смотреть, смотреть.

Бог весть, сколько он так просидел.

Рука совсем затекла, но это были пустяки. Но что-то щекотало, почти царапало правую щеку…

Нет, не муха. Взгляд. Он всегда чувствовал взгляды. Иногда это спасало жизнь.

Что — кто? — может угрожать здесь, в маленьком госпитале старого Антонио?

Однако ж ощущение чужого взгляда тревожило.

Ничего ведь страшного не успеет случиться, если он на мгновение отведет глаза от спящей Лины?

Отвел. Совсем немного — чтобы встретиться с другими глазами.

Стоявший в дверях Антонио улыбнулся — криво, одной стороной рта, вторую стягивал шрам, принесенный с Первой мировой. Улыбнулся — потому что понял, что Ксанти его заметил, — поманил пальцем. Хаджи взглядом показал на собственную ладонь, прижатую щекой Лины, — но старик погрозил — тем же пальцем — и опять поманил.

Ладонь Хаджи освобождал так осторожно, словно от этого зависела его жизнь. Может, и вправду зависела?

В голове еще немного гудело, но уже едва слышно. И в коридор удалось выйти, не то что за стены не хватаясь, а так, словно не было никакого взрыва, никакого беспамятства. Интересно, сколько он вот так, без сознания, провалялся?

— Куанто? — вспомнил он испанское слово. — Сколько?

Антонио понял, показал два пальца — дескать, два дня. Еще и повторил:

— Дос диас, — изобразив лицом бессмысленную маску с закатившимися глазами.

Потом тщательно, с ног до макушки, осмотрел пациента — только сейчас Хаджи осознал, что на нем, кроме просторных белых кальсон и повязки на плече, ничего нет — значит, вот так, голышом он на спящую Лину пялился. Стыдоба. Антонио поворачивал его туда-сюда, тыкал то там, то здесь, смотрел вопросительно — Хаджи лишь улыбался и головой мотал, дескать, нигде не болит. Только когда старик плечо прощупывал, чуть сморщился — мол, тут немножко больно.

Потом старик глядел в глаза — в один, в другой, в оба сразу. Показал жестами: дотронься указательным пальцем до носа. Хаджи исполнил. Потом еще и на одной ноге пришлось постоять — сперва на правой, потом на левой. Потом целитель — почему-то его тянуло называть именно этим старинным словом — что-то шептал, отходя, а Хаджи должен был показывать, что слышит.

А вот когда осмотр закончился, в Антонио словно бес вселился. Взгляд сделался строгим, даже сердитым. И голос тоже — да, старик точно был пациентом недоволен. Даже возмущен:

— Ты, Ксанти, может, и гениальный партизан, и глаз у тебя орлиный. А только все одно — слепой…

Понимал Хаджи дай бог одно слово из десяти, но жестикуляция — о, старик умел донести то, что хотел сказать! И плевать ему было на языковые барьеры!

Слепой? Но что еще могло означать зажимание ладонями глаз? Вот опять: зажал, отвел ладони, и согнутым пальцем Хаджи по лбу постучал:

— Чикита глаз с тебя не сводит, а ты? — гневно бурчал Антонио, показывая то на нее — за открытой дверью в палату, — то на Ксанти, прижимая руку то к сердцу, то к глазам. — И тебе она по сердцу, я-то вижу. Зачем мучаешь?

Чикита… Девочка.

— Лина… Почему… здесь?

Старик жестами показал, что сделал укол, чтобы девушка заснула.

— Рикардо спроси… Чикита тебя вытащила…

— Лина? — тупо переспросил он.

Ребенок, метнувшийся за линию фронта, чтобы спасти, — дети не думают об опасности? Не может быть. Просто он чего-то не понял в яростной жестикуляции старика.

Согнутый коричневый палец вновь постучал ему по лбу. Потом, показав на спящую девушку, старик изобразил, что взваливает что-то на плечи, потом словно руль автомобильный начал крутить…

— Рикардо спроси, — повторил он наконец.

Значит, не Мигель и не Санчес — да и вправду, до того ли им было? — его вытащила… Лина? Уговорила послать группу и сама пошла — как ее взяли-то? Но тогда Антонио так и сказал бы, а он ни словом, ни жестом не намекнул ни на какую группу? Назвал бы имена — но ведь только и твердил про Лину. И вот эта пантомима «мешок на плече»… Это она так Ксанти тащила?

Одна? В тылу франкистов?

Немыслимо.

Но как-то же Ксанти переместился от Талаверы в Мадрид — не святым же духом.

И Рикардо, который в последнее время терся возле госпиталя (очень уж хороша была племянница у грубоватой Фелиции), выразив всю положенную радость от лицезрения Ксанти твердо стоящим на ногах, «рассказ» Антонио подтвердил:

— Ну да, никто же не… То есть ты пойми, если бы… — парень виновато прятал глаза.

— Да я понимаю, — оборвал его Ксанти. — За мной возвращаться было слишком опасно, да и неизвестно было, жив ли.

— Вот именно! — оживился Рикардо. — Успокаивали ее, объясняли, а она уперлась: я знаю, он жив! Женщины! — О нет, он вовсе не осуждал, он понимал и снисходил. Как взрослый понимает и снисходит: дети капризничают, что поделать, они так устроены.

— И? — поторопил Ксанти.

— Угнала чью-то машину, старье какое-то, тут неподалеку стояла — и рванула к Талавере. Как она тебя там нашла, это не у меня спрашивай, у нее — авось расскажет. Подкатила к штабу, ты там без сознания, а она как мертвая: в руль вцепилась и смотрит в одну точку. Тебя-то старик велел сразу наверх нести, посмотрел, сказал, что ничего страшного, контузило, но оклемаешься, ну и крови сколько-то потерял, но кость вроде цела, царапнуло только, пуля в мышце застряла, он вытащил.

— А Лина? — почти с досадой поторопил Ксанти. Какую там пулю и откуда вытащил Антонио, ему было наплевать. Рука действует — значит, хорошо вытащил. — Что с ней-то?

— За ней велел приглядывать, если, говорит, через час в себя не придет, там уже…

— Но она пришла?

— Ну я там рядом был, пытался с ней говорить, и она как-то вот… отозвалась. И тут же хрипит: Ксанти… Я ее, ясный день, успокоил, а она все как каменная. Заставил из фляжки хлебнуть, а там матушкина граппа, она мертвого поднимет — помогло, в общем.

— Невозможно… Я же ее тяжелее вдвое, а там еще и патрули небось…

— Вдвое не вдвое, но раза в полтора точно, — согласился Рикардо. — Женщины! — теперь это прозвучало не снисходительно, а почти молитвенно.

Не то чтобы там, возле палаты, где спала измученная Лина, Хаджи не поверил старому Антонио, но думалось — вдруг не понял его жестикуляции? Теперь же, после рассказа Рикардо, места сомнениям не осталось.

Значит, все правда. Невероятно. И все же — правда. И значит — нужно поговорить с Линой. Может, у нее и в самом деле муж и четверо детей. Смешно. Кто бы ее в таком случае сюда отправил? Но если вдруг… вот тогда он и станет решать, что с этим делать. С собой в первую очередь. А если нет там никакого мужа… тогда — тоже станет решать. И уже не только с собой. Ведь не бросаются очертя голову спасать того, кто тебе безразличен?

Легендарный Ксанти — отважный, несгибаемый, непрошибаемый — сам не понимал, почему это для него так важно. Да, отличная девушка — ну и что? Их ведь много, девушек. И здесь, и в Москве. А уж в родных горах — и вовсе. Лину там, в Ольгинском, и представить-то трудно. Отец бы ее точно не одобрил. Саханджери… Теперь уже и не узнать. В образ правильной горской женщины Лина не вписывалась категорически. Ни положенной замкнутости, ни приличной, почти запредельной для, к примеру, Москвы скромности, ни тем более постоянной оглядки на мужчину. Наоборот — самостоятельная донельзя. Возразить мужчине? Да запросто! Да еще и на людях!

Горянки, послушно почитающие своих мужчин, они ведь не слабые, они сильные. Очень сильные. Считай, каждая и с волком справится, и в бандита выстрелит — но чаще будет подавать патроны мужчине. Незаметные они. Как… ну как несущие крышу стропила — их вроде бы и не видно, но без них крыша рухнет.

Незаметной Лину уж точно назвать было невозможно. А независимость ее даже пугала. Никого не послушала — мужчин! — угнала машину и помчалась его искать. И где бы он сейчас был без этого безумства? Гнил бы в той канаве?

Быть может, именно эта вольная сила и влекла к себе так неудержимо? Уж точно не внешность. Лина хороша, конечно, но в горах немало девушек куда красивее. А она — точно мальчишка-сорванец. Очень умный мальчишка, очень умелый. И — при всех мальчишеских ухватках — очень женственная. Когда можно было перестать быть бойцом… Он вдруг вспомнил, как она спала там, в госпитале. Может, и до сих пор еще спит — нежная настолько, что коснуться страшно — исчезнет. Нет, это не красота, это что-то иное. Да и — разве в красоте дело?

Как бы там ни было, сперва нужно поговорить. И он ведь твердо намеревался так и сделать. Он умел и принимать решения, и исполнять их. Все же просто. Вернуться в госпиталь, дождаться, пока она проснется, — и поговорить.

Размечтался…

Взорванные самолеты, дороги и мосты вынудили Франко отложить штурм Мадрида. Это было прекрасно. Но и работы сразу навалилось. Информаторы чуть не в очередь становились — иногда растерянные, иногда едва ли не гневные: дескать, мы в горах так хорошо устроились, и франкистов нормально убивали, а после ваших диверсий у нас земля под ногами горит, что вы тут себе думаете! Взорвать и свалить, а нам расплачиваться?

Переводить помогал то Рикардо, то Санчес, и Ксанти подозревал, что они сильно смягчали гневные монологи партизанских связных, от которых к вечеру начало звенеть в ушах.

И тут появилась Лина. Вот просто вошла как ни в чем не бывало с обычным выражением лица — деловитым и сосредоточенным — и включилась в работу. Переводила, в короткие перерывы терла виски, благодарила за кофе, даже улыбалась.

Заканчивали работу уже глубокой ночью. И, глядя на посеревшее лицо Лины, на синие тени вокруг запавших ее глаз, Хаджи, конечно, никакой личный разговор начать не мог. Какие разговоры, когда она спит на ходу!

Лишь через два дня поток самых срочных вопросов иссяк, когда солнце едва-едва спряталось за горизонт — на западе еще пылал закат, страшный, багрово-рыжий, словно не закат, а пожар. Словно чертов штурм уже начался и западные предместья Мадрида охвачены огнем.

Но это, к счастью, был просто закат. И Хаджи потащил Лину ужинать. Не в «Гейлорд». Кормили-то там отлично, но как тут поговорить, когда вокруг — сплошь знакомые? Кто-то просто поздороваться подойдет, другому срочно что-то обсудить потребуется, но хуже всего те, кто просто поглядывает. Сколько раз они с Линой тут ужинали после работы? Обычное дело. Но сейчас… сейчас все было совсем не так. Что, если кто-то услышит? Война войной, а чужая личная жизнь (романы тут вспыхивали и гасли, всем любителям погреть уши на радость) — это же так интересно! Особенно если в «интересном» будет замечен непрошибаемый «железный полковник». Герой. Легенда. Кольцов пошучивал, что на него уже пари заключают. Нет уж, цирка не будет. Ему-то наплевать на любые шепотки, но Лина…

И он повел ее «в город».

Повел, сам изумляясь собственному безрассудству.

Франкистские генералы, не смирившись с разрушением исходных планов, подтянулись, передислоцировались и принялись «готовить» Мадрид к новому штурму. Бомбежки и обстрелы стали в разы чаще. Агенты Ксанти докладывали о перемещениях артиллерии: орудия подтаскивали поближе, прятали в подходящих зданиях — и палили. А после увозили. Иногда удавалось засечь эти перемещения и обезвредить огневые точки раньше, чем они начнут работать. Но, что греха таить, куда реже, чем это было необходимо.

И бомбили теперь каждую ночь. Про режим светомаскировки напоминали, но гордые испанцы не любят ограничений, даже если ограничения вводят для защиты их собственных жизней. Не то чтобы режим затемнения игнорировали специально, чаще просто забывали. Свободные люди свободной Республики.

Так что выходить «в город» без лишней необходимости не стоило. С другой стороны — а где в Мадриде сейчас было безопасно? И в «Гейлорд» могла угодить бомба. Но почему-то привычный отель воспринимался как убежище. Может, из-за архитектуры — чтобы повредить этот монолит всерьез, надо было бы лупить по нему прицельно. А может, просто по привычке: мы тут сколько живем, значит, и дальше ничего не случится.

И кухня здесь была самая что ни на есть изысканная, вплоть до устриц. Мамсуров не удивился бы, узнав, что и устриц, и прочие деликатесы подвозили военно-транспортными самолетами. Люди! Впрочем, его это давно уже не поражало. Работать все равно приходилось с тем, что есть. С теми, кто есть. И у каждого — свои желания и свои страхи, и страх перед возможной бедностью (интенданту ведь даже воровать не обязательно, достаточно иногда чего-то там «не заметить») ничуть не слабее страха перед вражеским снарядом.

Подвальчик одноногого Игнасио, прятавшийся в одном из переулков в паре километров от «Гейлорда», никакой изысканной кухней похвастать не мог. Его и рестораном-то назвать язык не поворачивался. Вот словно взяли горную пастушью хижину и плюхнули посреди столицы. В такой хижине не закроют дверь перед постучавшимся путником, но и на стол поставят ровно то, чем собирались трапезовать сами.

Козий сыр. Темный ноздреватый хлеб. Иногда — мясо, запеченное в виноградных листьях. Но чаще — что-то вроде рагу. Ирландское рагу, о котором Хаджи читал у Джерома Джерома. Ну как — читал? Продирался через текст, когда английский освоить пытался. И даже небезуспешно, хотя из Джерома запомнились разве что вонючий сыр да вот ирландское рагу. Наверное, все традиционные крестьянские блюда готовились по сходному принципу: итальянская пицца, марсельский буйабес, когда в котел валили нераспроданные рыбные остатки, кто-то из интербригадовцев рассказывал, ну и вот рагу. Мясо — какое именно, это как повезет, — овощи, специи. В ирландском рагу непременно присутствовала картошка, в здешнем — фасоль.

Вино — не из аристократически пыльных темных бутылей — из висящего в углу бурдюка, наполняемого из бочки, что таилась в подвале. Сколько их там было, неведомо, но на смену пустеющему бурдюку исправно появлялся следующий.

И, положа руку на сердце, с точки зрения Хаджи любые деликатесы проигрывали этой вот простоте.

— Ой… — Лина вдруг сплюнула что-то в ладонь, поглядела, перехватила поудобнее…

Камешек?

Фасолина, зажатая между тонкими пальцами, поблескивала не то от соуса, не то сама по себе.

А девушка заулыбалась:

— Надо же! До Рождества еще вон сколько, а…

— При чем тут Рождество? — не понял Хаджи.

— Ну… — она пожала плечами. — Когда мы жили в Аргентине, это я еще маленькая была, там на рождественский ужин всегда готовили что-то в этом роде. И бросали туда монетку или вот фасолину. Фасоль, конечно, в самый последний момент, чтобы развариться не успела. И кому она достанется, тот становился королем Рождества. Ну или королевой. А Испания тоже католическая, вот я и подумала, что традиции должны повторяться…

— И какой в этом смысл? — он все еще не понимал.

— Да никакого в целом. Говорили, что опытная хозяйка сумеет сделать так, чтобы фасолина оказалась в нужной тарелке. Например, у нее сын или дочка стеснительные, а король или королева выбирали себе пару. На один вечер, но — глядишь, и срастется.

Скользнув по темной лавке, Лина поднялась и в три шага оказалась возле Игнасио, что возился за стойкой, и заговорила по-испански — быстро, страстно, жестикулируя и чуть не тыча в нос хозяина злосчастную фасолину. Тот, однако, только плечами пожимал да руками разводил. Хотя, показалось Ксанти, в глазах под нависшими седыми бровями пряталась усмешка.

— Говорит, случайно, — вернувшись на место, Лина положила фасолину на столешницу, склонила голову к плечу, поразглядывала находку и почему-то погладила. — Признал, правда, что традиция такая и у них есть, но… — она развела руками.

— И кого бы ты выбрала, если бы оказалась королевой? — разговаривать о личном (и непростом) за едой было неловко, но разве можно упускать такой случай?

Девушка нахмурилась и внимательно огляделась. В дальнем от входа углу бородатый мужик угрюмо поглощал, кажется, то же самое рагу, только миска его была куда внушительнее тех, что стояли перед Хаджи и Линой. Чуть ближе троица простоватого вида парней бросала кости, лениво прихлебывая из глиняных стаканов.

Покачав головой, Лина лукаво взглянула на своего визави:

— Может, Игнасио?

— Я тебе покажу Игнасио! — сурово нахмурясь, Ксанти погрозил ей пальцем.

— Ну, значит, тебе придется… — она развела руками: дескать, что ж делать, раз выбрать больше не из кого.

Сорванец, как есть сорванец! Вот что с ней, такой, делать?

Разве что схватить в охапку и утащить в логово. Логова у него не имелось, да и хватать девушку в охапку прямо здесь было идеей более чем неподходящей. Пришлось доедать — Лина, казалось, специально тянула время, заявив, что кофе тут гораздо лучше, чем варят в «Гейлорде», поэтому ей необходимо выпить еще как минимум чашку, иначе после столь сытной еды она просто уснет по дороге, и Ксанти придется нести ее на руках, а это будет недопустимым нарушением субординации…

Он, собственно, и не прочь был бы подхватить девушку на руки, но в глазах ее плясали такие насмешливые чертенята, что — не отважился. Да, он, герой и легенда, просто оробел.

И вот наконец дверь подвальчика закрылась за их спинами…

И… и ничего. Они просто пошли в сторону отеля, пошли, как ходили сотню раз. Просто рядом, он даже под руку ее не взял, идиот!

Уж под руку-то взять! Вдруг споткнется? Пусть про светомаскировку горожане и забывали, все же улицы стали значительно темнее.

— Прямо средневековье… — задумчиво проговорила Лина.

Ну да. Темные камни, ставни на окнах, утопленные в стенах двери.

Одна, слева, толстая, явно старинная — дубовая, наверное — осталась приотворенной, из щели на мостовую вытекал тоненький ручеек теплого желтого света.

— Что за… — с досадой начал Ксанти…

Но Лина вдруг дернула тяжелую эту дверь на себя и толкнула его — сильно! — внутрь, откуда вытекал свет. Ввалилась следом, дернула створку… Та захлопнулась совсем негромко, а девушка почти упала Ксанти на грудь.

— Ты чего? — тихо спросил он прямо ей в макушку.

И не столько услышал, сколько почувствовал, как дрогнула захлопнутая дверь. Толстая, массивная, тяжелая — она дрогнула. Словно великан в нее ломился.

— Мне… послышалось… — прошептала Лина.

— Похоже, не послышалось, — подтвердил Ксанти. Никаким великанам посреди Мадрида взяться было, конечно, неоткуда, а вот бомбы падали. И эта, раз толстую дверь эдак тряхнуло, упала где-то совсем близко. — Ну тихо, тихо, ты умница, ты нас спасла.

Тонкое тело в его руках сотрясалось неудержимой дрожью. Ксанти гладил девушку по вихрастой голове, по плечам, по узкой спине, по завитку с обратной стороны шеи, под которым проступала выпуклая косточка… И сам не понял, как губы их — встретились. Случайно, честное слово! На одно мгновение! Но тонкие пальцы вцепились в его куртку, задерживая это мгновение, притягивая к себе…

Губы у нее оказались удивительно мягкие. Нежные, беззащитные. Почти все женщины, с которыми доводилось здесь встречаться, рисовали себе яркие рты. Иногда это было красиво, иногда грубовато, а то и просто жутко: не рот, а кровавая рана. Лина ничего не рисовала. Никакой помады — только губы.

— Чикита… Девочка… — прошептал он прямо в эти полураскрытые губы.

А из огромных темно-карих, как спелые вишни, глаз вдруг покатились слезы — крупные, тяжелые, прозрачные.

— Что? — испугался Хаджи. — Я тебе больно сделал?

Лина замотала головой:

— Я… думала… ты никогда… я… ты…

Какой муж, какие четверо детей? Хаджи, ты идиот!

— Вамоно! Лястима! — раздался визгливо-хриплый старческий голос откуда-то сверху.

— Ругается? — прошептал Хаджи в нежное розовое ухо.

— Она говорит, чтоб убирались прочь, и вообще стыд и позор… — прошептала Лина и засмеялась.

Старуха же продолжала что-то кричать. Лампа горела лишь над входной дверью, все, что выше — галерея ли, лестница ли, — терялось в темноте. Раздраженный голос несся неведомо откуда, словно сам дом гневался на вторжение.

— Объяснишь, что там бомбы?

— Да ну, — Лина мотнула головой, шелковистые вихры задели Хаджи по губам и по носу, так что он едва не чихнул. — Не поверит. Пойдем. Два раза же в одно место не попадает?

Переулок ровно напротив двери, что их спасла, теперь обзавелся здоровенной ямой. Поперек лежала сорванная с угла водосточная труба и непонятного вида камень. Угол дома слева как будто кто-то погрыз — сильно так погрыз.

— Нас бы зацепило? — Лина прижалась к Хаджи так, словно его объятия могли защитить от всего, даже от бомбы…

— Как минимум, взрывной волной впечатало бы в стену. Ну и осколки, в том числе каменные, — нагнувшись, он поднял из-под ног обломок, недавно, видимо, бывший частью того самого погрызенного угла.

— Пошли отсюда… — скомандовала Лина, не размыкая, однако, объятий.

До отеля они добрались лишь часа через два. Нет, никаких приключений им этот вечер больше не преподнес, только переулки путались, сворачивали не туда, а в ниши и проемы так и тянуло спрятаться… От бомбы это вряд ли спасло бы, а вот от любопытных, хотя и редких, прохожих — очень даже.

Но все же добрались. В холле по ночному времени даже обычной суеты не наблюдалось. Зато неведомо откуда вдруг чертиком из табакерки выскочил Кольцов. То есть, разумеется, Мигель Мартинес. Выглядел он измученным, но голос звучал бодро, и улыбка, как всегда, сияла:

— Я его ищу, а он с девушками разгуливает! — кольцовские шуточки нередко, если не всегда, колебались на тонкой грани допустимого. — Товарищ Лина! — он прижал руки к груди, изображая одновременно и почтение, и мольбу о прощении за невольную грубость. — Прости, я вовсе ничего такого… Ксанти! — а вот тут его голос стал почти требовательным, да и в глазах ни тени веселья не мелькало. — Да, знаю, что ночь на дворе, но завтра тебя опять не поймаешь. Поговорить надо. Ты ведь знаешь, кто такой Хемингуэй?

Мамсуров пожал плечами:

— Писатель. Американский, кажется. Рассказы у него неплохие.

— Писатель? Неплохие? — Кольцов переспросил это так обиженно, словно ему лично в душу плюнули. — Да ты… Он же как Фолкнер и Достоевский вместе взятые! И выше! Это мировой уровень, а не «кажется, американский».

Почему Достоевский, а не, к примеру, Лесков или, если уж говорить об Америке, О. Генри, подумалось Мамсурову. Но журналисты любят пышные сравнения.

— Ладно, ладно, не кипятись. Это ты у нас мастер слова, так что тебе виднее. Я не спец в литературе, а он великий писатель…

— Из ныне живущих — безусловно, другие и рядом не стояли, — очень серьезно, словно не заметив несколько иронической интонации Мамсурова, ответил Кольцов.

— Да я-то тут при чем? — он с досадой глядел вслед моментально ускользнувшей Лине. А хотел до номера проводить… Хотя бы… Кольцов, конечно, отличный журналист, да и поэт вроде неплохой, но принесло его совершенно не вовремя.

Отличный журналист сделался вдруг несколько косноязычен:

— Он, Хемингуэй то есть, очень просил… А Эренбург… Короче, нужно поговорить.

Великий писатель жил, естественно, в отеле «Флорида», нарядном, как свадебный торт: бесчисленные полуколонны, пилястры, карнизы, портики — разве что кружев не хватало. Работал ли архитектор в стиле модерна или вовсе неоклассицизма, Мамсуров не знал. То есть термины были ему знакомы, но различить он не сумел бы даже под страхом смерти. Вот свадебный торт — это да, это понятно. Но смотрелось это великолепие, как ни странно, не безвкусным украшательством, а вполне логичным и соразмерным исполнением некоего замысла — тоже вполне логичного и соразмерного. Отель выглядел… да, пожалуй, приятным. Приветливым. Впрочем, многочисленные иностранные журналисты избрали «Флориду» в первую очередь из-за близости к почти девяностометровой пирамидальной башне «Телефоники», откуда ежедневно уходили во весь мир десятки их репортажей. Хотя, разумеется, комфортабельность «Флориды» тоже играла свою роль.

«Гейлорд», где обитали «мексиканцы» — спецы из СССР, — никто и никогда не назвал бы ни приятным, ни тем более приветливым. Ни единой финтифлюшки, ни единой хотя бы колонны — плоский серый куб, суровый и недружелюбный.

Но постояльцы его были отнюдь не угрюмы — шумели и бурлили примерно так же, как те, что населяли «Флориду». Почему советские стали «мексиканцами», Мамсуров даже не задумывался. Потому же, почему он превратился в «македонца». Международный политес и прочие высокие материи. Даже журналисты числились под псевдонимами, хотя все, конечно, знали, что Мигель Мартинес — это Михаил Кольцов. С псевдонимами военспецов дела обстояли куда строже. Даже Долорес Ибаррури — едва ли не главный рупор Республики — знала Мамсурова исключительно как полковника Ксанти. Хотя знакомили их в Москве, но — там учились многие из здешних.

Кроме Хемингуэя, в коридорах «Флориды» можно было встретить и иных персонажей «мирового уровня». Великий же писатель вроде как приехал работать над новой книгой, хотя Кольцов говорил, что книга книгой, а репортажи в Нью-Йорк отсылаются исправно.

И Эренбург тоже сказал, что Хемингуэй великий. Хотя у Ильи Григорьича и не поймешь, всерьез он или в насмешку. Одна фраза про вынь да положь ему легендарного Ксанти чего стоила. Легенды-то о нем и впрямь по всей Испании уже ходили, но здешние вообще любят легенды, это Мамсуров как-то сразу понял. Им, кажется, все равно, на пьедестал героя водружать — или на крест. Правда, временами это помогало в работе, но тратить время на «великого писателя», которому приспичило пообщаться с «легендой»… Времени было жаль, будь этот писатель хоть трижды великим. Связных стало чуть меньше, но ненамного, в штабном сейфе дожидалась гора бумаг: сводки, донесения, распределение задач, схемы операций, опять распределение задач — а на некоторые операции и лично приходилось отправляться. Он умел со всем этим разбираться, он хороший организатор и, при необходимости, и исполнитель не хуже, но и у него, как и у всех, в сутках все те же двадцать четыре часа…

Однако Кольцов ахал и чуть ли не требовал. Ибо партизанские отряды и вообще диверсионная работа — это, безусловно, важно и нужно, но Хемингуэй — это круче, чем американский президент.

— Нас-то с Ильей Григорьичем в америках печатать не станут, а «Правда» или «Известия» там у них не выходят. Ну и вообще — он же правда великий писатель! — Кольцов на комплименты был щедр.

— Миш, ну не до того мне… — отбивался Мамсуров.

— Ксанти, ты все-таки подумай. Он же уедет вот-вот, ему в Барселону надо. Он же сюда специально приехал, не только репортажей ради — документалку снимать! Сам сценарий написал! «Земля Испании», — подхватил Роман Кармен, которого Мамсуров уважал едва ли не больше, чем всех корреспондентов вместе взятых. Пусть Эренбург писал свои репортажи для всесоюзных «Известий», а Кольцов — для всесоюзной же «Правды», крупнее газет в СССР и не имелось. Однако печатное слово — это лишь слово. А кинохроника — вот она. Ни прибавить, ни убавить. Сильнее любых газетных передовиц. И реплика Кармена его равнодушным не оставила:

— Что, сам снимает?

— Что ты! Ивенс снимает, — уважительно ответил «кинооператор всесоюзного значения», как иногда именовали Романа Кармена. Заслуженно, кстати.

И Йоргена Ивенса знал даже далекий от кино Мамсуров. Его фильм о строителях Магнитки мог соперничать с лучшими игровыми картинами. Хотя казалось бы — документалка же.

— Ладно, — вздохнул он обреченно. — Раз вы все считаете, что это необходимо, придется…

Однако, пока Кольцов, Эренбург и Роман Кармен его уговаривали, «великий писатель» успел улететь в Барселону — ну очень хотел лично посмотреть, что там в Каталонии творится.

Мамсуров только плечами пожал — оно и к лучшему.

— Но ты обещал, потом не отказывайся, — Кольцов сдвинул брови, что при очках смотрелось забавно.

— Ты же говоришь, он уехал.

— Как уехал, так и вернется. Номер-то за собой оставил. Не абы какой, двухкомнатный люкс, до войны был «для молодоженов». И, заметь, журналистка его с ним улетела, а она-то точно вернется. Потому что никакая она не его, а своя собственная. Еще неизвестно, кого больше читают. Хотя, конечно… журналистика — штука однодневная, а «Прощай, оружие!» — на века.

Мамсуров читал прославленный роман урывками, тоже когда учил английский — может, потому книга оставила впечатление запутанного кошмара. Очень запутанного. И русский перевод, появившийся совсем недавно, то первое впечатление не особо исправил. Конечно — что он понимает в великой литературе? Однако и становиться объектом исследования тоже не слишком хотелось.

Может, Хемингуэй еще и не вернется в Мадрид, мало ли что ему приспичит, он же великий писатель…

Но «великий писатель» вернулся.

Здоровенное, но при этом легкое, почти легкомысленное здание «Флориды» раньше, должно быть, смотрелось еще более впечатляюще. Но обстрелы никого не красят. Прилетало по этому дворцу не то чтобы часто, но некоторые окна, некогда весело блестевшие чисто промытыми стеклами, теперь зияли темными провалами или даже фанерными щитами. И мрамор облицовки был там и сям повыщерблен. И швейцар, когда-то сиявший ярко начищенными пуговицами и гостеприимной улыбкой… впрочем, швейцар-то как раз красовался по-прежнему: и пуговицы сверкали, и улыбался он все так же гостеприимно, изо всех сил демонстрируя, что щербины на мраморе и выбитые стекла — поди-ка найди стекольщика в нынешнем Мадриде! — что все это лишь временные трудности, пустяки, мелочи, не стоит вашего, сэр или мадам, внимания.

Отель держался. И ванны в номерах — немыслимая роскошь — стояли, и горячая вода в этих ваннах появлялась по желанию постояльца, а не по расписанию, как в иных местах — ах, вы же понимаете, какие сейчас сложности.

Обитатели же «Флориды», пусть бы и самые знаменитые — о да, у нас живет сам Дос Пассос! — держались куда проще, нежели в довоенные времена. Почти у каждого, от самых прославленных до вовсе неизвестных, в кармане покоились журналистские «корочки» — одной, двух, а то и пяти газет сразу. Парижских, нью-йоркских, лондонских, берлинских — всяких.

Кольцов — пусть в документах и значилось «Мигель Мартинес», но все знали, кто он и откуда, здесь все и всё знали или тут же выдумывали — предпочел поселиться именно здесь. Для дела так было полезнее, да и нравилось ему это непрерывное журналистское бурление. Муравейник. Да что там — цыганское стойбище.

Шел лестницами и коридорами, улыбался, отвечая на приветствия. Ксанти же следовал за «Мигелем» с выражением лица скорее равнодушным, нежели заинтересованным. Собственно, ему и в самом деле было все равно. И от встречи с «великим писателем», на которую пришлось согласиться — раз обещал, куда ж денешься, — не ждал ничего, кроме потраченного времени. Времени было жаль. Но мало ли в его работе случалось таких трат, иногда лишь казавшихся бессмысленными, иногда и вправду пустых.

— Тебе точно не нужен переводчик? — в очередной раз спросил Кольцов с нескрываемым беспокойством.

— Вот и проверим, могу ли я без костылей, — ответил Ксанти по-английски, вспомнив энергичную даму-преподавателя, что чуть не с первого занятия требовала, чтобы великовозрастные ученики говорили. Криво, косо, запинаясь и спотыкаясь, с чудовищным акцентом — но говорили. Главное, твердила Мария Марковна, не бойтесь — понять вас поймут, англофоны друг друга ведь понимают, хотя американский английский от старшего островного «брата» отличается сильнее, чем окающий и тягучий выговор Северной России от торопливой южной скороговорки. Да и американский английский отнюдь не монолитен, равно как и британский. А уж австралийская или ирландская версия — и вовсе словно два разных языка. А так-то английский — язык простой, забудьте про двадцать четыре глагольных формы, для понимания вам инфинитивов хватит.

Улыбалась ободряюще. Сажала в пары или в тройки и велела обсуждать всякое — погоду, кино, домашних животных, да хоть способы рытья укреплений. Не только и не столько за имя-отчество курсанты промеж собой звали ее «мама». Терпеливо слушала, поправляла, подсказывала. Или сама вдруг разражалась длиннющим монологом и опять требовала — не пытайтесь мысленно переводить, просто слушайте и понимайте! Как ни странно, это срабатывало: за невнятным, казалось, потоком чужих слов возникали вполне узнаваемые картинки. Словарный запас, конечно, требовал зубрежки, но тоже своеобразной — с каждым новым словом нужно было составить десяток предложений: пьяный каменный слон отважно прыгает на великолепном письменном столе. Это было смешно и потому запоминалось.

С печатными текстами нужен был, видимо, другой подход — читал Хаджи все еще не слишком уверенно. Но говорил вполне приемлемо. Понимал и того лучше.

И сейчас Кольцов, почему-то очень суетившийся вокруг этой встречи, одобрительно кивнул и вроде бы расслабился.

Дверь «люкса» ничем в общем ряду не выделялась. Дверь, цифры начищенные — все как у соседок. За коротким стуком почти сразу последовало едва слышное «входите». Голос был женский, довольно высокий, интонация — отчетливо нетерпеливая.

И внутри номера никакой особой пышности не наблюдалось — ни позолоты, ни густых ковров, ни парчовых штор или хрустальных люстр. Ваза вот на столе имелась — самая простая, скорее, миска, а не ваза. Апельсины в ней — ну тоже не диво для Испании, пусть и посреди зимы. В России же яблоки хранятся чуть не до следующего урожая — почему бы в Испании не быть того же с апельсинами?

Женщина — или девушка? — светловолосая, худенькая — сидела у окна и, нахмурившись, перебирала фотографии.

— Salud, — улыбнулась она бледными, без помады, губами. Здесь все говорили «салюд». — Вот смотрите, — выбрав один из снимков, она покачала головой не то восхищенно, не то сокрушенно. — Это Роберта Капы работы. Вы смотрите, смотрите! Женщина выбежала с маленькой дочкой из дома, спасаясь от бомб, вон там видны выбитые предыдущими бомбежками окна, но все равно надела на ребенка лучшее пальто, видите, какое нарядное, только пуговицы криво застегнула. Потрясающе, правда? Если бы я умела так писать, как он снимает…

— Марта, ты же отлично пишешь, — почти возмущенно заявил Кольцов. — Не только Америка знает Марту Геллхорн…

Нет, не «отлично», тут же мысленно поправил себя Мамсуров, тут же вспомнив прыгающего каменного слона. «Splendid» — это гораздо сильнее, чем «отлично», это и «великолепно», и «впечатляюще», и «роскошно». Но это неважно. Важно, что он без особых усилий понимал то, что говорила эта маленькая женщина. Спасибо, Мария Марковна!

— Стараюсь, но… — маленькая женщина смущенно пожала плечами. И так же стремительно, отвечая на незаданный вопрос, мотнула головой на распахнутую дверь во вторую комнату номера, где неприятно трещала пишущая машинка. — Работает, — кончик аккуратного, скорее курносого, нежели классического, носика забавно дернулся. — А вы… — она наконец взглянула и на Мамсурова, и прозрачные серо-голубые глаза вдруг расширились. — Вы… Ксанти?

Он кивнул.

Девушка глядела на него жадно, нетерпеливо, даже губу прикусила, а после, коротко взглянув в сторону двери, за которой трещала машинка, — и костяшку указательного пальца. Словно сдерживалась, чтобы не засыпать гостя миллионом вопросов. И в глазах ее горела досада: так смотрит охотник, когда выслеженный наконец тигр — или хотя бы олень — неуловимым движением уходит из-под выстрела. Уходит к стрелку, занявшему соседний «номер».

Это должна быть моя добыча! Вот что сквозило в ее взгляде.

Марта Геллхорн, одна из самых известных военных корреспондентов ХХ века, осталась в энциклопедиях как третья экс-жена Хэмингуэя — и изрядно этим огорчалась. Ведь известность она обрела еще до знакомства с писателем — когда, проработав несколько лет репортером криминальной хроники, объехала чуть не все штаты, сделав серию репортажей о последствиях Великой депрессии.

И в Испанию прилетела не столько потому, что у них тогда завязался бурный роман, — а тоже за репортажами, которые, по мнению многих критиков, были ярче и сильнее тех, что выходили из-под пера Хемингуэя. Даже истоки лаконичного, полного глубинных подтекстов стиля Хемингуэя нередко находят в репортажах Марты Геллхорн. Не она училась у прославленного своего возлюбленного и мужа, скорее уж он у нее.

Журналистике она отдала всю свою долгую, очень долгую жизнь. После тех материалов о последствиях Великой депрессии в США ей предлагали место в администрации президента — но она предпочла остаться репортером.

И после свадьбы она не остепенилась, уехала в Европу, где уже началась Вторая мировая война.

Пробралась хитростью на санитарное судно, став едва ли не единственным журналистом, непосредственно участвовавшим в высадке союзников в Нормандии.

Уговорила военных взять ее на борт британского бомбардировщика.

Присутствовала при освобождении Дахау — и одна из первых начала писать о нацистских концлагерях.

Хемингуэй пытался ее удержать ультиматумом, написав: «Или ты военный корреспондент, или женщина в моей постели».

Марта выбрала работу.

Войны продолжались. И репортажи Марты Геллхорн поступали из Вьетнама, из Сальвадора и других стран Латинской Америки, из Африки и с Явы. Лишь в Югославию уже не полетела, сказав, что слишком стара.

И уже на склоне лет она горько констатировала в одном из интервью: «Я была писателем прежде, чем я встретила его, и я была писателем в течение 45 лет после того. Почему я должна быть всего лишь сноской к чьей-то жизни?»

Роман «По ком звонит колокол?» вышел через месяц после их свадьбы.

Машинка, клацнув еще десяток-другой раз, смолкла. И из второй комнаты номера появился «великий писатель». Без нарочитой важности, без надменности тем более, с дружелюбной полуулыбкой — и все же было в этом появлении что-то театральное. Словно не из комнаты в комнату вышел, а из-за кулис — на сцену. Может, показалось? Смотрелся великий писатель… обыкновенно. Обыкновенные брюки, обыкновенная шерстяная кофта поверх обыкновенной рубашки. Круглые очки не в силах были превратить обыкновенное же, простоватое, почти крестьянское лицо в профессорское. Не совсем обыкновенным смотрелся лишь лихо заломленный наваррский берет. С другой стороны, у крестьян — у крестьян! — земли басков, откуда этот берет переняли все подряд, этот головной убор был как раз вполне обыкновенным…

Откуда-то из-под стола «великий писатель» извлек тяжелую квадратную бутылку и стаканы. Почему-то три, хотя их было четверо. Улыбка же стала шире:

— А где же ваша переводчица? У вас была прелестная маленькая переводчица, я видел. Она сперва с Карменом работала… кажется…

— Я попытаюсь справиться, — без улыбки ответил Мамсуров.

Кольцов, вскинув кулак в республиканском приветствии, отступил в коридор — прямо спиной.

Дверь номера закрылась.

Что ж, подумал Хаджи, вряд ли это будет труднее, чем тот аэродром…

Труднее? Нет. Сложнее и даже тяжелее — да. Пустая, в общем, беседа здорово напоминала допрос. Только интересовали «великого писателя» не дислокация частей и прочие военные секреты, а — подробности. Любые подробности всего подряд, будь то внешность людей, от обуви до причесок, горная растительность, посуда — в общем, совершенно неожиданные вещи. Типы вооружений его тоже интересовали, но так, вскользь, попутно, не больше, чем распространенность альпаргатос, сапог и ботинок по обе стороны фронта. Всегда ли в горах ходят пешком? Если верхом, то специальные ли для этого нужны лошади? А выучка?

Вопросы его отнюдь не были глупы, в Испании Хемингуэй был не залетным туристом, эту страну он не только любил — он ее знал. Знал, конечно, избирательно, но не поверхностно.

То и дело он вместо очередного вопроса вдруг принимался рассказывать сам — о чем попало. От рыбной ловли и секретов корриды до женских капризов. В сторону Марты, которая, едва пригубив виски, прихватила стакан и вернулась на прежнее место и продолжила изучать фотографии, коротко качнул головой:

— Пишет. А зачем? — и плечами пожал. — Но хорошо пишет. Марта, ты хорошо пишешь.

После кольцовского «splendid» хемингуэевское «олрайт» звучало… бледно. Хотя, быть может, ему просто понравилось созвучие «райт» и «олрайт», он даже дважды фразу повторил. Великий писатель, что ж теперь.

Но вопросы он задавал и вправду толковые. И, кажется, обладал способностью видеть за ответами — картинку. Кивал, повторял кое-что, покрывал страницы блокнота странными загогулинами, опять кивал. Должно быть, на особо впечатляющих деталях. Потому что каждый кивок сопровождался глотком из стакана.

Пьянеть, однако, вроде бы и не пьянел. Только глубоко за полночь вдруг предложил:

— Вы можете здесь на диване заночевать…

— Спасибо, я пойду, — отказался Хаджи.

Он уже подходил к лестнице, когда с верхнего ее пролета вдруг появился Кольцов. Словно в засаде дожидался, ей-богу.

— И как тебе старина Хэм? — в голосе его звучал искренний интерес. Не просто любопытство, а чуть ли не азарт. Словно он показывал приятелю дрессированного пса и ждал восхищенных аплодисментов.

— Много болтает и много пьет, — поморщился Мамсуров. — И почему-то все время рисует.

— Рисует?

— Ну да, в блокноте. Что-то абстрактное. Завитушки какие-то.

Вытащив из недр куртки блокнот, очень похожий на тот, в котором рисовал Хемингуэй, Кольцов распахнул его на середине:

— Такие?

— Точно не скажу, но похожие. Очень похожие.

— Это, товарищ Ксанти, называется стенография, — усмехнулся «Мигель». — Ты в секретарские блокноты никогда не заглядывал?

— У меня и секретарей-то никогда не было. Ординарцы имелись, а вот секретарями не довелось обзавестись.

— А, ну да, — Кольцов потер пальцем левую бровь. — Ну… или на совещаниях вот стенографисты обычно присутствуют, загляни как-нибудь, что они калякают. Стенография — это система быстрой записи. Ты там ни о чем… таком не проболтался? Наш-то он наш, Хэм то есть, но черт их знает, писателей. Потом раз — и в роман тебя вставит. И не только тебя, а всю нашу шайку-лейку… — нахмурившись, он опять потер бровь.

— Секреты ему не нужны, — без особой уверенности возразил Хаджи, пытаясь сообразить: что из многочасовой беседы могло бы хоть сколько-то сойти за секреты.

Но «Мигель» уже мотнул головой, отбрасывая мысль — а скорее, неудачную шутку:

— Ну да, зачем ему пересказ, все нужное он должен своими глазами увидеть.

— В каком смысле? — не понял Ксанти, понимая, что беседа утомила его сильнее, чем он думал. В сон клонило неимоверно.

Кольцов же, невзирая на поздний час, излучал бодрость:

— Еще не говорил? Очень хочет, чтоб ты его в рейд взял.

С Мамсурова даже сон слетел:

— Мигель, ты в своем уме? Ты вообще представляешь, что такое рейд?

— Да ой! Ну своди его на разведку, что ли. Хотя он очень хотел посмотреть, как что-то взрывают.

— Спятил? — повторил Мамсуров.

— Ну не все ж такое рискованное, как талаверский аэродром. Используй его как тягловую силу. Он нормальный дядька. И по горам ходить вроде умеет. Не фифа изнеженная. Про рыбалку рассказывал?

— Ну, рассказывал, — устало подтвердил Ксанти.

— Вот и прикинь, если он способен с лодкой в море управиться, то и на горной тропе сплоховать не должен.

Все это было справедливо, просто Ксанти не хотелось вешать не себя лишнюю обузу. Жокей ведь не сажает себе на плечо попугая. Хороший всадник и с попугаем соперников обгонит, но — зачем?

— А если свалится в пропасть? И по моей вине мировая литература лишится своего светоча. Меня ж живьем сожрут.

— Тебя, пожалуй, сожрешь, — хмыкнул Кольцов. — Тут, понимаешь, дело тонкое. Формально тебя тут как бы и нет, а мировая литература как-нибудь переживет. Мировая литература любит, чтобы биографии писательские не походили на бухгалтерские. Может, Хэм-то отчасти поэтому в пекло лезет. И никто ему в няньки не нанимался… О! — он вдруг оживился. — Хочешь, стребуем с него письменный отказ от претензий? Смысла нет, но лет через двадцать за такой автограф на аукционе мешок денег отвалят. Да и не свалится он никуда…

— Ладно, поглядим, — бросил Ксанти. Просто чтоб отвязаться от настырного Кольцова.

Подумал: вот с Фомичом бы эту идею обсудить, может, не настолько она и бредовая? Куратор появлялся в Мадриде не слишком часто, но, может, именно сейчас и прилетит? Или хотя бы недели через две? Да хотя бы через месяц! Если великому писателю настолько приспичило, подождет, не рассыплется.

К удивлению Мамсурова, Фомич, появившийся недели через две, к пляскам вокруг великого писателя отнесся почти безразлично, но скорее одобрительно. И просьбу допустить его к практической работе — к разведке, а лучше к одной из диверсий — принял с усмешкой:

— Да пусть пороху понюхает. Он же в Первую мировую воевал, не вовсе дитя необстрелянное. Только ты уж вовсе в пекло его не тащи, ладно?

Какое пекло? Обычная работа, почти рутина. Ну мост, ну сломать надо. Неожиданности, конечно, всегда могут случиться, но тут Мамсуров чувствовал — ничего такого не предвидится. А чутью своему он доверял. Перед талаверским аэродромом оно криком кричало: там и останешься! Но перспектива погибнуть при исполнении очередной задачи его никогда особенно не пугала. Главное — задачу исполнить, а выжить при этом — это уже второй вопрос. Сейчас, правда, у него была Лина, так мало они вместе, жалко… Но если судьба — то что ж теперь.

И чутье сейчас молчало. И Лина, тайком погладив «своего мужчину» по щеке, шепнула:

— Все хорошо будет. Да и Хемингуэй — не желторотик, с которым нянчиться нужно. Пусть поглядит, может, книжку про тебя напишет.

Хаджи совсем не хотелось, чтобы про него писали книжку, но — может, еще и не станет. Сейчас же важнее были соображения насущные: использовать лишнего человека с толком. Чтобы и польза была, и сам не угробился, и операции не повредил, и никого не угробил. А так-то — правы они все: старина Хэм, как именовал его Кольцов, — не желторотик необстрелянный.

И уже утром перед самым выходом подумал — действительно, не желторотик, и обузой, пожалуй, не станет. Оделся великий писатель вполне пристойно. Не стильные домашние брюки и белоснежная сорочка под мягким распашным джемпером, не кожаные парижские туфли. Тертые, видавшие виды штаны, такая же куртка, рубаха, больше смахивающая на гимнастерку, ботинки, способные преодолеть любое бездорожье — и, очень похоже, не впервые. Правда, среди республиканцев куда популярнее были альпаргаты — вроде чувяков, к которым Хаджи привык на Кавказе — ботинки были редкостью. Но писательские ботинки были хороши. Ноги, похоже, тот не собьет.

Единственное, что несколько выпадало из образа бывалого путешественника, — берет. Видимо, тот самый, которым он украшал себя в отеле «Флорида». Или не украшал, а вдохновлял? Вживался, так сказать, в окружающую действительность — чтобы достоверно перетащить эту самую действительность в очередной роман. Не то чтобы берет Хемингуэю не шел. Шел, но смотрелся несколько нарочито. Хотя, мельком подумал Мамсуров, может, он и придирается к писателю: наваррские — или, если угодно, баскские — береты здесь носили многие. Черные, само собой. У франкистских рекете береты ярко-красные, у республиканцев — разумеется, черные.

У Пабло вот был точно такой — потертый, лихо сдвинутый набекрень. Правда, едва взглянув на великого писателя, он тут же берет стянул и сунул в один из карманов. И объяснять ничего не стал.

Хотя вообще болтал не переставая.

— Где ты так по-английски насобачился? — не то чтобы Мамсурову и впрямь было так важно знать, откуда Пабло знает английский, но информация лишней не бывает, информация — это в том числе и «что за человек рядом». Его собственный английский был довольно коряв, но недоумения это не вызывало. Вопросов тоже.

— Так это я белок когда ловил, — весело отозвался смуглый жилистый Пабло. — По горам-то сплошь сосны, а по ним белки скачут. Вот я их и ловил.

— Зачем?

— Малец еще был. Ладил им колеса, ну, знаешь, такие, в которых белка бегает, смешно. И в город таскал, там ярмарка была. Больша-а-ая. Даже американцы встречались. На ярмарках их каждый старался к себе затащить. Им ведь цену можно хоть с неба брать. Бога-а-атые же…

— И ты от них выучился болтать по-английски?

— Не, — Пабло помотал головой. — Падре у нас был, ну то есть тогда же еще не говорили, что в церкви одно вранье и воровство и вообще на небесах никого нет. Насчет небес не знаю, а люди и в церкви разные — как везде. Наш-то падре был хороший. Книжки давал читать. И английские у него были, я спросил — он как давай по-английски чесать, что ух. Видит, что мне интересно, стал меня учить.

— Тебе из-за туристов было интересно?

— А как же! Я ж не только белок на ярмарку таскал, у меня сестры кружева плели, дядька с теткой сыры делали, не, я не один туда ездил, но к кому эти покупатели пойдут? К тому, кто по-ихнему болтать умеет.

— Белки, надо же…

— Да черт с ними, с белками! Дядька у меня, который сыр делал, тоже в таком же берете ходил. Насмешничали, конечно — скажи, Тереса, это жена его, он в постели-то хоть берет снимает? Или наоборот?

— Подумаешь, берет…

— Не скажи, — Пабло аж подмигнул. — Про мужские силы — это так, насмешки, все знали, что дядька ни одной юбки не пропустит, Тереса сколько с ним ругалась, даже дралась, а он все равно: то прощения просит, то на нее же ругается — нельзя же против мужа-то! А юбки как задирал, так и задирал. А берет-то он завел, когда на макушке плешь объявилась. Знаешь, говорят, плешь если на лбу — это от большого ума, а если на затылке или на макушке — от чужих подушек. У него как раз на самой маковке была, но он все равно стеснялся: такой красавец и вдруг — плешивый. Потому и берет начал носить.

Хаджи вдруг понял — не ему Пабло это рассказывает, а спине Хемингуэя. Тот шел в середине их маленького отряда, сразу за угрюмым Карлосом, рядом с Инес — внучкой Паломы, у которой планировали заночевать, — пытался вызвать девушку на разговор. По-испански он говорил вполне бегло, да только Инес его вопросы были примерно как щебет синиц на соснах вдоль дороги. Если и отвечала, то сугубо односложно, чаще ограничивалась коротким кивком или пожатием плеч, а то и вовсе не реагировала.

Мамсурову же вдруг подумалось, что писатель, быть может, вовсе и не ухаживать за девушкой пытается, а видит в ней героиню очередного романа. Ну да, такая красавица да в боевой амуниции — в книжке, даже если она про войну, должно быть немножко и про любовь. Значит, должна быть прекрасная сеньорита, вот он и допрашивает будущую героиню, как Ксанти допрашивал. Правда, он-то отвечал, а вот Инес была молчалива настолько же, насколько обилен на болтовню Пабло. Поговаривали, что после франкистской тюрьмы у нее все тело в шрамах. Да что тело — душа в клочья порванная. Но, быть может, и просто болтали. Бог весть, что там осталось в прошлом Инес — жестокость ли тюремщиков Вальядолида, смерти близких — как у Бланки — или же раны, ни с политикой, ни с войной вовсе не связанные. Может, та самая бабка Палома приучила ее к молчаливости?

Когда-то давным-давно Хаджи довелось слушать, как двоюродная его тетка наставляет Амиру, свою подрастающую дочь — дескать, горской девушке приличествует — да, как раз молчаливость и незаметность. Амира кивала, опускала глаза… а несколько лет спустя поступила в Коммунистический университет трудящихся Востока, потом еще куда-то, выучилась, врачом стала, чуть ли не диссертацию защитила. Правда, молчаливой как была, так и осталась.

Может, и у Инес нет никаких ужасов в прошлом (хотя здесь они были почти у каждого и каждой), а просто — так воспитали? Кавказские-то девушки и женщины при всей своей скромности с оружием обращаться обычно умели не хуже отцов, мужей и братьев. И против волков могли выйти, и против бандитов не терялись. Сам он продолжал считать, что на войне женщинам не место, но — это же их родина, и Бланки, и Инес, и многих других, не могут они отсиживаться за закрытыми ставнями. Можно было спросить у Пабло — почему Инес такая. Но это казалось не слишком правильным. Молчит — и молчит. Может, у нее сегодня зуб болит. А идти надо — без нее Палома то ли примет гостей, то ли нет.

Хемингуэй, однако, продолжал девушку обхаживать.

А вот когда Пабло рассказал про дядькин берет, спина в защитного цвета потертой куртке как-то передернулась. Интересно, какое у него там выражение лица? Впрочем, и «гримаса», пробежавшая по спине, смотрелась вполне выразительно. Услышал, значит.

Экий, однако, чувствительный. Ну… сам виноват. Хотел реальности — вот тебе реальность. В которой, знаешь ли, и насмешки случаются. Новичков всегда так на прочность проверяют. Да и подсмеивался Пабло вполне беззлобно. Не пытался выставить великого писателя беспомощной обузой. Пабло-то, при всей своей склонности к легкомысленной болтовне, далеко не дурак.

И честен, что есть, то есть. Обузой Хемингуэй не стал. Отнюдь. Шел ровно, не задыхался на подъемах, не жаловался на жажду или сбитые ноги. Нормально шел. И от рюкзака не отказался.

Мост, который следовало взорвать, был невелик, но основателен, взрывчатки на него требовалось много. Изначально Ксанти планировал взять ослика, но лишний участник рейда позволял обойтись чисто человеческими силами. И это многое упрощало. Ослика после подрыва пришлось бы, скорее всего, оставить, а разбрасываться ресурсами Хаджи никогда не любил. Да и жаль животину.

— Этот? — писатель, отставший от Инес, вдруг остановился, повернувшись к шедшим следом Ксанти и Пабло. Глаза его горели азартным огнем.

Немного ниже той тропы, по которой они поднимались, два склона, до того довольно пологие, вдруг вздымались, сжимая бурлящую меж ними крошечную речку, практически ручей, превращая его в бешеный поток.

И мост, что перекинули через ручей именно здесь, в горловине ущелья, смотрелся непропорционально высоким. Словно горы выжимали его вверх. Стальные опоры, крепко вцепившиеся в камень, казались тоже слишком высокими — как ноги подросшего, но еще не взрослого жеребенка.

Примерно в середине арки между ограждениями виднелось что-то зеленоватое, но не нежно-пронзительное, как обильно пробивающаяся там и сям весенняя поросль, а тусклое, словно в зелень плеснули серой краски, — там ехал грузовик. Еще один, встречный, стоял возле левой сторожевой будки. Возле правой торчал часовой, глядевший не то вслед первому грузовику, не то в небо, с тропы не разберешь, далеко, а доставать бинокль смысла не было.

Если бы я был художником, подумал вдруг Мамсуров, я бы это нарисовал. Только без грузовиков. Просто — горы. Вздымающиеся, стремящиеся сомкнуться, вытеснить чуждое, поставленное сюда людьми. А мост, похожий на длинноногого жеребенка, уперся — и не поддается. Стоит.

А внизу бурлит белый не то от бешенства, не то просто от избытка сил поток. И островки нерастаявшего снега на склонах выше моста — как клочья этой белой пены.

И небо — высокое, все примиряющее: и эти горы, и этот мост, и этот поток, и нерастаявший снег, и весеннюю зелень…

На вопрос же он покачал головой:

— Нет. Нам дальше.

— Но этот…

— На этом охраны слишком много. Точнее, не совсем охраны, но… Вон там дальше — видишь здание? Низкое такое.

— Угол только видно — это оно?

— Лесопилка. Была. Там сейчас казарма. И по обе стороны моста посты, видишь? Да не одиночные. Чисто с точки зрения работы, этот взорвать легче. Но… нет, к нему не подойти, — он подумал, что именно этот мост взрывать было бы жаль.

— А если отвлечь? — настаивал Хемингуэй.

— И сколько людей положить придется?

Писатель кивнул, чуть нахмурился, запоминая — или вовсе придумывая…

Ручей, над которым вознесся стальной «жеребенок», нес свои воды к потоку, который был уже вполне речкой, даже рекой, пожалуй. И мост там стоял уже лет двести, а может, и больше: тяжелый, массивный, словно приплюснутый. Подорвать его будет посложнее, чем «жеребенка». Но дорога, которую он нес, была важнее, так же, как и река была крупнее этого вот безымянного ручейка. Зато охраны там было меньше.

По прямой — как орел летит — между двумя мостами было километров пять-шесть. По воде — километров пятнадцать-двадцать. По дорогам же — едва ли не тридцать. Горные дороги еще прихотливее, чем горные реки.

К логову старой Паломы добрались, когда уже стемнело. Лишь дальние вершины — чтобы их увидеть, надо было сойти с тропы — еще светились красным. Как догорающие угли.

Старуха встретила их равнодушно. Только Пабло потрепала по плечу, на остальных лишь глянула — и скрылась в темном проеме, возле которого высился простой, но надежный навес: вбитые в склон грубо обтесанные тонкие бревна, державшие настил из жердей потоньше, дальние концы которых опирались на уступ скального склона — не то естественный, не то рукотворный. Когда-то здесь была просто пещера, пусть и большая, просторная, с удобным входом и площадкой перед ним, потом ее еще обустроили.

Инес ушла внутрь следом за старухой, но вскоре вернулась, села поодаль, почти не глядя на то, как мужчины раскладывают под навесом, у каменной стены, свои мешки: взрывчатку и прочие «штучки» — подальше, припасы — поближе.

Великий писатель, освободившись от ноши, не уселся отдыхать, тем более не улегся — принялся изучать место ночлега. Ходил, трогал то столбы, подпиравшие навес, то каменные стены, то висящий в трещине скалы бурдюк, то грубо обтесанную плиту, служившую столом. Потом все же присел — подле Инес. Опять заговорил — и вновь безуспешно.

Хаджи тоже присел в сторонке. Следовало еще раз обдумать завтрашнюю операцию. Но думать не получалось. Все вокруг удивительно напоминало уже почти забытый Кавказ — полно, разве можно забыть места, где ты вырос? Ему опять словно бы стало десять лет — отец в первый раз взял его на верхние пастбища, точнее, в первый раз оставил самостоятельно присматривать за стадом. И обрез на случай прихода волков оставил — винтовка мальчишке была еще велика, тяжеловата. Волки так и не пришли, но Хаджи был готов их встретить! Сидел, гладя ладошкой лежавший рядом обрез, слушал — не подадут ли голос собаки, не застучат ли камни из-под волчьих лап. Небо тогда было таким же огромным — как океан, честное слово! И — темным, и крошечные, почти прозрачные облачка двигались по нему, иногда наплывая на звезды, которые все равно просвечивали!

Словно у облаков появлялись глаза!

Он, правда, никогда не пытался отыскать в очертаниях небесных странников силуэты животных. Какие же это животные, если у них глаза — звезды? Мама говорила, что это духи предков присматривают за людьми. Ему, маленькому, было от того и спокойно, и немного обидно — он взрослый уже, зачем за ним присматривать? Может, облака — это и не духи предков вовсе? Может, города? Волшебные такие. Или вовсе — острова в небесном океане. Ведь если там, в высоте — океан, должны же быть в нем и острова?

— Ксанти! — Пабло подошел беззвучно, но Хаджи его приближение все равно почуял.

Именно почуял: потом от парня несло, как от любого из группы, но еще и жевательным табаком, а теперь еще и кисловатым винным запахом. Тот, кто подходил, успел приложиться к бурдюку. Карлос бы не стал, Инес тем более, значит — Пабло.

Почуял, но виду не показал: если человек — друг, зачем настораживаться.

— Ксанти, я… — начал он неуверенно. — Ты ведь по-русски понимаешь?

Вот так так!

Секрета в том не было — и с Линой Пабло был знаком, и работу ее наблюдал, да и среди республиканцев немало было тех, кто говорил по-русски, многие учились в Москве, некоторые даже в Академии Генштаба — так что угрозы вопрос не таил. Просто… неожиданно.

— Более-менее, — признал Ксанти.

— Посмотри?

Листок желтоватой, не слишком хорошего качества бумаги текст на себе нес любопытный. Но сперва бросилось в глаза не содержание — дореволюционная орфография. Яти, еры, ижицы…

— Это что, с Первой мировой листовка?

— Стал бы я тогда тебя спрашивать, — фыркнул Пабло. — А почему…

— Все эти… — ноготь Ксанти прошелся по ятям, ерам и прочим ижицам. — Эти буквы давно уже отменили, так писали до революции.

— Надо же… — Пабло разглядывал буквы, словно их прежнесть что-то означала.

— Что это? — Хемингуэй почему-то оставил сидевшую подобно статуе — очень красивой статуе — Инес и подошел к ним. — Листовка?

— Листовка, — подтвердили Пабло и Ксанти практически в один голос.

— Но она же… на… русском? — изумился писатель.

— Точно так, — усмехнулся Ксанти. — И не просто на русском, а на дореволюционном русском.

— А они… разные? — изумление сменилось живым интересом.

Пришлось и ему продемонстрировать «лишние» буквы. После секундного раздумья Хемингуэй предположил:

— Для эмигрантов?

— Может быть… — Ксанти пожал плечами. — Мне, правда, казалось, что русские эмигранты в основном симпатизируют Франко.

— Кто-то за Франко, кто-то за Республику, кому-то вообще все равно, всякие есть, — довольно лениво констатировал Пабло. — Ты прочитать-то можешь?

— Попробую… — хмыкнув, он начал читать:

Иностранные солдаты интернациональных бригад! Вы были обмануты бессовестными рекрутскими агентами! Если вы перейдете в национальную Испанию никто вас не обидить. Ваши жизни будут сохранены и мы вам обещаем что вы будете переправлены в ваши страны. Многие из ваших товарищей которые добровольно перешли в нашу сторону были уже переправлены. Вам это обещает Франко…

(текст реальной франкистской листовки, орфография и пунктуация сохранены, за исключением тех самых ятей и еров).

Читая, Ксанти то и дело запинался — специально, словно русский был для него чужим. Не то чтобы в такой маскировке была необходимость, но — на всякий случай. Подвижные брови Пабло то и дело взлетали — то обе, то поодиночке — слушал он очень внимательно. И в листовку зачем-то смотрел, словно и сам мог читать по-русски. Оно бы и ничего особенного, но зачем тогда просил перевести? Проверял? Бред какой-то.

— Могли бы и денег пообещать… — ехидно заметил наконец Пабло.

— У того, кто это сочинял, еще и правописание не очень, а про запятые и вовсе слыхом не слыхивал, — усмехнулся Ксанти.

Хемингуэй же, разглядывавший листовку не менее внимательно, чем Пабло, промолчал. Словно чувствовал, что высказывать свое мнение именно сейчас будет не слишком уместно.

Да и в целом писатель оказался — уместен. Мамсурову вспомнился один коминтерновец — как раз тот, что восхищался устрицами в ресторане «Гейлорда» — и про столовые приборы рассказывал, и про костюмные тонкости, и даже про парфюмерию. Вот он бы здесь смотрелся дико, ну как если бы Инес нацепила бриллиантовое колье. Неудобно и не к месту. А Хемингуэй вполне вписывался в обстановку.

Назавтра к полудню вышли и к нужному мосту. Старый, тяжелый, приземистый, он не казался ни легким, ни тонконогим. Наоборот — смотрелся частью склонов, из которых вырастал. Будь это в Ирландии, под ним жили бы тролли. Но в Испании рассказывают другие сказки.

Даже в бинокль мост почти не отличался от окружавших его скал. Те же угрюмые валуны, та же лишайниковая зелень в трещинах. Если только это были трещины.

Ксанти разглядывал свою цель долго. Двигался вправо, влево, вверх, вниз — менял точки — опять всматривался. Да уж, сломать Вестминстерский мост — и то было бы проще. Зато к этому подобраться удобнее. Едва падут сумерки — и по этим теням слон проскочит, не то что человек. Ну ладно, слон не проскочит, а вот тигр — вполне, вполне.

Если начать вон оттуда… потом сразу влево и выше, потом правее, еще правее…

Он прикидывал точки, куда следовало заложить заряды. Мост, конечно, основательный. Не тонконогий жеребенок — тяжелый каменный слон. Устойчивый, как сами скалы. Но и скалы, кажущиеся монолитными, можно разрушить. И, в отличие от вчерашнего «жеребенка», этого «слона» восстановить будет куда как сложнее.

И эхо тут подходящее. Если грузовики — ну или танки, хотя это вряд ли, но мало ли — будут идти и ночью, никто не увидит и не услышит — что там внизу. Пабло с Инес пойдут вон туда — на случай, если придется отвлекать охрану. Хотя и это вряд ли.

— А днем если? — не утерпел Хеминуэй.

— Днем сложнее, — равнодушно ответил Ксанти. — Зачем?

— Что, совсем никак?

— Ну почему никак? Просто сложнее, — терпеливо повторил Ксанти, осознав, что писатель спрашивает не просто так, что вопрос этот — примерно как те, которые звучали в номере «Флориды», вроде бессмысленные, но, по интонации судя, очень писателю нужные. — Но если нужно, можно и днем.

Хемингуэю этого было мало:

— Нужно — это что значит?

— Нужно — это значит нужно. Если так задача поставлена.

— Например, если наступление?

— Например, — согласился Ксанти. — По-разному бывает. Иногда нужно что-то сломать так, чтобы ущерб был максимальный. К примеру, колонна с боеприпасами идет. Или наоборот, не подпустить, или… по-разному, в общем.

— Но здесь ты будешь ломать мост ночью?

— Здесь — да. Если повезет, захватим сколько-то и транспорта. По нему много гоняют.

— Да, я заметил. Вчера было меньше, — Хемингуэй сообщил о своих наблюдениях без всякой рисовки.

Странный человек, очень странный. То красуется, как актер на сцене, а там, где как раз есть чем гордиться — наблюдательностью вот, — делает вид, что ничего особенного.

Непонятный.

Тяга к театральности нет-нет, да и прорывалась.

За подготовкой к взрыву наблюдал пристально, почти жадно, спрашивал — без всякой рисовки, редко и толково.

А после — вздохнул разочарованно:

— В темноте и не видно ничего, только вспышки. А днем бы обломки летели… — Теперь он вздохнул почти мечтательно. — А тот, вчерашний мост, наверное, и вовсе сложился бы…

Мамсуров неплохо видел в темноте, так что результаты взрыва оценил: тяжелый основательный двухсотлетний мост удалость сломать не то чтобы совсем безнадежно, но — чинить его придется не один день и даже не одну неделю. Хорошо…

А за эффектностью — это вон в цирк. Или на обожаемую писателем корриду, которая ведь совсем не про единоборство, не про то, что умелый человек способен справиться с быком вдесятеро себя тяжелее и мощнее, а — про покрасоваться. Произвести впечатление. Не про победу над смертью, а про игру с ней. Игру на потеху зрителям.

Хотя, подумалось вдруг, этот самый Хэм — писатель, и вся его работа — это игра на потеху зрителям. Точнее, читателям.

Возвращались на рассвете.

Мост — тот, первый, похожий на жеребенка — висел в затянутом легкой дымкой ущелье волшебным миражом.

И ни одного грузовика ни на нем, ни вокруг не было, с удовольствием отметил Ксанти: не всегда, чтобы перерезать дорогу, нужно бить по ней самой…

Кабинет, как большинство здешних кабинетов, смотрелся аскетично: портреты в узких рамках, жесткие стулья, стол под тускло-зеленым сукном, еще более тусклые шторы. Лампа под зеленым стеклянным абажуром не слишком оживляла интерьер — таких, унаследовавших внешний вид от когдатошних керосиновых, Мамсуров навидался более чем достаточно, в его собственном кабинете такая же стояла. И узкий просвет между шторами приоткрывал словно бы не небо, а закрашенную скучной белесой краской стену.

Хозяевам кабинетов и в голову не приходило их хоть немного обживать: времена такие, что сегодня ты здесь, а завтра… никто не знает, где ты будешь завтра. И будешь ли ты вообще. И неважно, административный пост ты занимаешь, партийный — или военный.

Потому что кабинеты эти существовали не для уюта — для работы. И только для работы.

И лампы под зелеными абажурами не гасли, случалось, до рассвета.

Сам Хаджи на шанс «исчезнуть» смотрел почти равнодушно. Даже после смерти Саханджери. Даже сейчас, когда у него есть Лина. Виноват не виноват, если суждено — не избегнешь. Заранее трястись — нет. Мужчина умирает один раз, трус — каждый день, каждый час, каждую минуту. Поэтому: делай, что должно, и — будь что будет. Работай. И он — работал. И учился, пользуясь недолгой передышкой после Испании. И опять — работал.

Подавал, едва вернувшись из Испании, рапорт о необходимости создания диверсионных отрядов в составе действующей армии. Надеялся ли на положительный отзыв? Не просто надеялся — рассчитывал. Иначе и не мучился бы ночами, сочиняя так, чтобы ясно, просто и коротко. Ведь это было — необходимо! Но где нынче тот рапорт? Сегодняшний вызов, совершенно неожиданный, даже пробудил какие-то надежды. Тем более вызывал тот, кто в военном деле понимал побольше самого Мамсурова. Пусть он и урывал любую возможность для учебы — но ведь и те, на кого ты равняешься, на месте не топчутся.

Но подспудно он понимал — не в рапорте дело, не за тем его сегодня вызвали.

«26 ноября, в 15 часов 45 минут, наши войска, расположенные на Карельском перешейке у границы Финляндии, около села Майнила, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнем. Всего было произведено семь орудийных выстрелов, в результате чего убито трое рядовых и один младший командир, ранено семь рядовых и двое из командного состава. Советские войска, имея строгое приказание не поддаваться провокации, воздержались от ответного обстрела» (официальная нота, врученная наркоминдел Молотовым представителю Финляндии в тот же день).

Финское правительство в ответ заявило, что СССР сам себя обстрелял.

После недолгого обмена нотами финскому посланнику было объявлено о полном разрыве дипломатических и торговых отношений, и 30 ноября 1939 года 7-я армия РККА атаковала финские части на Карельском перешейке, заняв Куоккалу (ныне Репино), Келломяки (ныне Комарово), Терийоки (ныне Зеленогорск), Райволу (ныне Рощино). Каннельярви и Лоунатйоки (ныне Заводское). Но затем в районе реки Тайпале (ныне Бурная, южный рукав Вуоксы) уперлись в линию Маннергейма.

Во время испанской операции Мамсуров был полковником лишь по легенде, Фомич же — на самом деле. Сегодня они формально в званиях сравнялись, но командовал по-прежнему Фомич. Сейчас он смотрел на бывшего Ксанти с непонятным выражением. Да и задание, с которого начал, было непонятным — почему Хаджи? Он, хоть и привыкший исполнять приказы, даже вслух это сказал:

— Почему? Я ведь ничего не понимаю в зимних военных действиях.

Фомич же только усмехнулся:

— Зато ты очень хорошо понимаешь в партизанской войне. Ты же видишь, что происходит? Мы уперлись в финские укрепления, о которых, считай, почти ничего не знали. В прямом столкновении финны не устояли бы, но у них вроде армия воюет, а методы — партизанские. Их диверсионные группы минируют все и вся, в том числе в нашем собственном тылу.

— Думаете, я сумею с этим что-то сделать? Такой тактике практически невозможно противостоять. Ну кроме как повышать бдительность. Но этим и без меня есть кому заниматься… — договорить он не успел.

Фомич при необходимости и словесные кружева плести мог, и ходить вокруг да около, подводя, как рыбак вываживает крупную рыбу, противника к нужному решению. Впрочем, противниками-то они не были, а предпочитал Фомич рубить напрямик.

— Зато в эту игру можно играть вдвоем, — он опять усмехнулся, процитировав реплику из совсем недавно вышедшего на экраны фильма «Подкидыш». — Твоя задача — организовать аналогичную систему с нашей стороны. Уж это ты умеешь отлично. А зима… ну что — зима? Невелика премудрость. Тебе же не в спортивных гонках участвовать.

Про гонки — это было интересно. Только недавно Мамсуров читал что-то похожее, сейчас не вспомнить было. Про лыжи, про винтовки и чуть не про горные трассы… Впрочем, вспомнить можно и позже, если придется исполнять эту странную задачу — обеспечить диверсионную работу в финской войне. Где Красной армии и вправду приходилось… несладко. Казалось бы — сколько там той Финляндии? И вот поди ж ты. Финны избегали привычных сражений, избрав тактику «Мотти» — откуда это слово засело в его голове? Впрочем, и это неважно. Кажется, мотти — это система лесозаготовки, когда бревна не в гигантские штабеля укладываются, а в компактные небольшие поленницы. Наши группировки были, безусловно, крупнее, но финны приноровились «резать» их на части, отсекая и друг от друга, и от снабжения — и от своих сил. Речь не шла о том, чтобы разгромить наступавшую (и поначалу очень неплохо наступавшую) Красную армию, а о том, чтобы остановить и обездвижить ее.

Да, это была вполне партизанская война. Партизанская, но превращенная в общевойсковую операцию. Уж в этом-то он понимал, прав Фомич. Как и в том, что «в эту игру можно играть вдвоем». И много людей для этого не потребуется.

Словно отвечая его невысказанным мыслям, тот продолжил:

— Бойцов тебе выделят три сотни…

Триста бойцов? Когда вокруг оперируют дивизиями? Впрочем, не так уж и оперируют… Фронт уперся в финские укрепления — и любая попытка сдвинуться приводит… да что там — к разгрому приводит. Диверсионная группа — два-три человека, редко — десяток. Результат же будет зависеть от того, насколько точно диверсия направлена. И — разведка, черт бы ее побрал! Мы ведь, считай, ничего толком не знаем про укрепления, в которые уперлись. А диверсанты — они ведь и разведчики… Точнее, сперва — разведчики и уж потом — диверсанты. Так что даже триста бойцов могут такого шороху у противника навести, что мало не покажется. Ну и для начала определить, что делать с этими самыми «неприступными укреплениями»…

Фомич глядел на бывшего подчиненного с одобрительным интересом — видно же, что специалист уже начал обдумывать предложенную задачу. «Ксанти», конечно, не единственный такой на всю армию, но точно — один из лучших. А то и вовсе лучший. И значит — задача будет решена.

— И, пожалуй, я неточно выразился, — улыбнулся Фомич совсем по-простецки. — Не выделят. Сам наберешь. Людей, снаряжение… лыжи те самые… Ничего, справишься, не в лыжах дело.

Как раз на лыжах-то Хаджи ходить более-менее умел. Паулина научила. Девушку из жаркой Аргентины в холодной России восхищало многое. Сперва — рассказывала — ее привели в восторг санки. Стремительный спуск с горы — это был почти полет! Потом и коньки освоила — небольшой каток нашелся неподалеку от квартирки в Колобовском переулке, где разместились отец и она с сестрой, а потом и Розалия. И лыжами тоже увлеклась. А после Испании и Хаджи приохотила. Ее напор был неудержим. А ему даже понравилось. Благо даже в центре Москвы хватало лыжных трасс.

Но он же не спортсмен-лыжник!

С другой стороны, там ведь, в заваленных снегом финских равнинах, важно будет не умение бегать на скорость, а — а что? Умение планировать? Это да, но если говорить о непосредственном исполнении задач — выносливость будет важна. А уж с этим у Хаджи порядок.

И самое главное — он ведь и вправду понимает, как устроена не только партизанская тактика, но и стратегия!

— И самое главное, — сказал вдруг Фомич. — Минирование, подрывы коммуникаций — это все нужно и прекрасно. Но главное — мы ведь действительно почти ничего не знаем об укреплениях, в которые уперлись. Однако Маннергейм, который их выдумал и построил, учился военному ремеслу здесь, у нас. Говорю, потому что это может быть важно. Фронт уже практически не движется, еще немного — и встанет намертво. Но не вечно же нам так стоять? И силы мы теряем. Финнам-то все подряд помогают, от Италии до США. Так что, кроме диверсионной работы, собственно, еще до нее, в первую голову необходима разведка. Глубокая, тщательная, чтобы понимать, куда двигаться. И как. И какими, черт бы их побрал, способами!

В последний раз Хаджи слышал, чтобы Фомич чертыхался, перед битвой за Мадрид. Он вообще был крайне сдержан — и в речах, и в жестах, что еще важнее, в размышлениях. А теперь вот…

— Ясно, товарищ полковник, — мысль «почему Фомича не повышают в звании?» он затолкал в самый дальний угол, не его это ума дело.

— Ясно ему! — куратор раздраженно дернул плечом. — Кому-то там взбрело в голову, что после того, как мы разгромили всех иностранных интервентов, финны для нас — тьфу и растереть. А кто пытался хоть как-то повлиять, тех не слушали. И это в лучшем случае. Ну и оно вот как вышло. Но уже ввязались, что ж теперь. И оставить финнов там, где они есть, — тоже не вариант. С немцем-то бодаться точно придется, к гадалке не ходи. А у нас граница чуть не вплотную к Ленинграду, тридцать километров всего. Один дневной рывок — и обстреливай его настильно. Про бомбежки уж и не говорю. Мы ведь пытались миром договориться, почти два года их уламывали. Как думаешь, почему финны уперлись? Сами-то они, конечно, и не рыпнулись бы, ну постреливали бы на границе, они и так это делают, не страшно, но когда Гитлер попрет — а он точно попрет, никакие соглашения его не удержат — как думаешь, станет Финляндия ему сопротивляться? Или встретят с хлебом-солью? Вижу, понимаешь.

Хаджи только кивнул. Ясно было, что пакт Молотова — Риббентропа — это лишь отсрочка, а никакой не мирный договор. И что Финляндия станет для гитлеровской Германии плацдармом для атаки на Советский Союз — а как иначе-то?

И тридцать километров от финской границы до Ленинграда — это вообще ни о чем.

Думал он после этого разговора долго, едва ли не до утра. Лина несколько раз выходила на кухню, кипятила чайник, садилась рядом, гладила по плечу — но ничего не спрашивала. Взрывная, иногда неудержимая, стремительная — она, однако, отлично понимала, когда нужно «придержать коней». Настоящая жена красного командира.

До рассвета он, впрочем, не досидел. Но это лишь потому, что рассвет в декабре поздний.

Сразу было ясно одно: его назначение — не каприз чей-то, не случайный выбор и уж точно не бред, как показалось в первый момент. Кому пришло в голову, что его испанский опыт может пригодиться в Финляндии? Там жара, тут снега бескрайние, там горы, тут равнина от горизонта до горизонта — ах да, еще леса, но от этого только сложнее. Озера под снегом, хутора… Там партизаны против регулярной армии, здесь — две армии, одна из которых, правда, избрала тактику (и стратегию!) партизанской войны…

И вот на этом этапе — это еще у Фомича в кабинете, буквально через несколько минут после начала разговора — недоумение сменилось пониманием. Да что там — почти восхищением.

Хаджи искренне восхищался умом и проницательностью этого неведомого стратега. Или, если учитывать контекст, скорее, тактика. Неважно.

Важно — что ему-то сейчас делать. Точнее — как их выбирать, будущих диверсантов?

Ответ пришел, когда темнота за окном еще и не думала светлеть, и выглядел до изумления просто — спортсмены. Лыжники и стрелки. ДОСААФ, спортивные клубы, институт физкультуры имени Лесгафта. Именно в Лесгафте ему объяснили, что это называется боевые лыжники или, по-европейски, гонки военных патрулей…

Триста бойцов — много или мало?

А это — смотря как выбирать и как потом эти, казалось бы, скудные силы использовать.

Суржич, розовощекий крепыш-сибиряк, смотрелся куда моложе своего возраста. Хотя перешагнул уже за тридцать. Десять лет назад он даже готовился к участию в зимней Олимпиаде, но что-то не сложилось. Лыжники нашлись и посильнее, а в «гонках военных патрулей» советские спортивные начальники почему-то решили не участвовать.

В общем, Суржич лыжником был отменным — причем не спринтером, а, по сути, марафонцем. Басил:

— Да чего там! Эвона дед мой прошлой зимой двое суток гнался за волком, зверь взял моду скот резать. И зима-то не сказать чтоб голодная выдалась, но зайцев ему мало показалось. Да и зайца еще поди поймай, а скотина — вот она, по хлевам стоит. Вот и приспособился. То подкопается, то через верх проберется, а то и вовсе проскочит с хозяйкой, которая доить пришла, да в углу затаится. Кого порежет, кого перепугает, а коровы-то с испугу и доиться перестают. Так обнаглел, что на людей бросаться начал. Нет, не бешеный, но совсем сумасшедший, с волками такое тоже бывает, не только с людьми. И хитрый, четырех лис вокруг хвоста обведет. Выследить-то дед его выследил, а тот давай петлять, вот и пришлось его по лесам да оврагам двое суток гонять, пока пристрелить удалось. Я деда спрашиваю — чего ж один-то пошел? А он только отмахнулся: да ну, кто за мной угонится, нянчись там потом с ним. Сколько, спрашиваю, прошел-то? Тоже отмахивался — кто те версты считает? А это — дед, я-то помоложе буду.

И стрелял Суржич как мало кто может — ну а как еще, если он родился чуть не в самой тайге, где на охоту берут, едва пацан более-менее ружье удержать способен.

Он и инвентарь выбирал. Мамсуров бы даже под дулом нагана не ответил, чем одна пара лыж отличается от другой, а для Ивана они все были разные.

— Виноват, товарищ полковник! — каптенармус аж вспотел от расстройства, а то и от страха. — Недоглядел.

— Остынь, — короткое негромкое слово заполнило все пространство склада — и немалое пространство. Голос у Суржича был глубокий, гулкий. Хотя умел и почти беззвучно говорить. Охотник. Потомственный. На лыжи встал примерно тогда же, когда и вообще на ноги. Стрелять отец начал учить чуть позже.

— Да как же… — завскладом вроде и понял, что его извинения отметают, но не понял — почему.

— Вон ящики, не видишь, что ли? — махнул Суржич.

Только тут Мамсуров понял, о чем беспокоился снабженец. Лыжа, которую крутил в руках сибиряк, была… ну просто лыжей, что ли? Заостренная загнутая доска с непонятными прорезями посередине. Как ее к ногам-то приделывать?

— Крепления сам поставлю, надежнее будет, — пояснил сибиряк. — Ящики-то вон они, я смотрел, вроде не мусор, я еще переберу, погляжу.

— Сам? — Мамсуров взглянул на ящики. — Это же долго?

— Не в одиночку же, — отмахнулся тот. — Сделаем. Три сотни нас будет?

— Три сотни, да, верно.

— Значит, триста пар, да хотя бы сотню про запас надо. — Парень нахмурился, подсчитывая. — Нормально. Сделаем. Снегоступы тоже понадобятся. Снега пока вроде немного, но что там дальше — кто знает. По целине же ходить придется.

Креплениями лыжи оснащали на временной базе, до которой доехали цепочкой грузовиков, а до намеченного места дислокации — бывшей спортивной базы — двинулись уже своим ходом, больше полусотни километров. Дорога-то была, но вереница грузовиков вблизи линии фронта наверняка привлекла бы внимание финнов. И обстрелять могли, и разбомбить. А люди — в белых-то маскхалатах — дело иное. Самое тяжелое и неудобное пришлось, конечно, грузовиками доставлять, но понадобилось их всего два.

Хаджи глядел на работу Суржича и его помощников и восхищался. Работа мастеров его всегда завораживала.

Но любоваться было особенно некогда. Парней требовалось многому научить. На лыжах-то они Мамсурову, будь он трижды командир, сто очков вперед дадут, стрелять тоже все умели. Да только диверсионная работа — это не только дойти от точки до точки. Как обнаружить и обезвредить вражеского снайпера — на фронте это была если не главная беда, то и не та, от которой можно отмахнуться, — тут опять все карты были у Суржича. А вот диверсии — да, тут Хаджи многому мог научить. И про предварительный этап — разведку — знал если не все, то ненамного меньше того. И учиться всегда был готов. И за Суржичем с его помощниками наблюдал не из пустого любопытства. Ясно, что такого мастерства ему не достичь, но понимать-то, что к чему, он должен? Командир же, как иначе.

И не только за Суржичем.

Когда обустраивались на базе, присматривался к каждому. У кого подо что руки лучше заточены, кто как с другими бойцами взаимодействует, кто готов помочь или принять помощь, кто — типичный одиночка. И почему — стесняется? Опасается чего-то? Себе на уме?

Это ведь только кажется, что триста человек — одна сплошная масса.

Хотя в белых маскхалатах и впрямь трудно понять было, кто есть кто, разве что по росту и комплекции, богатыря Суржича даже в этом облачении со Славиным не перепутаешь. Зато Славина с Литвиненко — запросто. Однако Выкван все же выделялся. Вот и росту среднего, и комплекция такая же, и сходны до неразличимости движения лыжников — однако выделялся.

Когда Мамсуров, изучая списки студентов Лесгафта, обнаружил среди прочих фамилию Выкван, даже засмеялся от удовольствия.

Вроде ничего необыкновенного и не случилось — представители малых народов уже встречались и в московских, и в питерских вузах — и все же это была несомненная удача. Изучая списки и личные дела, он рассчитывал набрать в отряд будущих диверсантов сибиряков и других таких же, которых мысленно называл «охотниками». Чтобы на лыжах держались уверенно и стреляли хорошо. Остальному можно обучить.

Но настоящий чукча — это был прямо подарок судьбы. Может, прочие и стреляют, и на лыжах ходят не хуже, но тот, кто вырос среди снегов, видит их иначе. А этому не научишь. И в будущих операциях это может стать дополнительным оружием. Очень и очень ценным.

Даже на фото в личном деле можно было не смотреть — кем, кроме как чукчей, мог оказаться парень с такой фамилией? Да еще и Анатолий Васильевич! Уж лет десять как наркомпрос возглавляет другой человек, да и самого Луначарского уже нет, только урна с прахом в Кремлевской стене покоится. Но те, перед кем в том числе и его стараниями открылись двери школ и вузов, — они помнят. И когда Выквану пришла пора получать паспорт, имя сделалось фамилией, а имя-отчество, как водится, записали «со слов гражданина». Случалось, выдумывали, но чаще выбирали имя кого-то, кого уважали.

Выкван. Камень. Тот, кто записывал данные в личное дело, человеком был, видно, неравнодушным, поинтересовался, что означает фамилия, и записал в скобочках возле машинописного «Выкван» от руки — «камень»

В памяти сами собой всплыли слова из Евангелия от Матфея: Петр — значит, камень. И на камне сем я выстрою храм…

Самому Мамсурову предстояло строить вовсе не храм. Так поглядеть, и потруднее задача-то стояла. Храм — его камень к камню, пока стены выведешь, только потом крышу класть, а уж совсем потом святить и начинать службы.

А ему пришлось все сразу.

Едва прибыли на базу, пришлось, едва разместившись, после первых же инструктажей начинать рейды. Поначалу, конечно, простые, не дальше десяти километров вглубь. Больше для разведки, но и диверсии сразу начали.

И ходил он в первые рейды сам. И за ребятами присмотреть, кто как держится, кому что лучше удается. И самому учиться требовалось. Опыт он в Испании получил, спору нет, бесценный, но одно дело, когда вокруг — жара, пыль и горы, совсем иное — когда белизна до самого горизонта. Только ельники да сосняки зеленеют, а лиственных, по зимнему времени голых, и не различишь — разве что березы своими стволами-«зебрами» выделялись. Хотя сибиряки-охотники и без листьев осину от рябины мгновенно отличали.

Да и белизна оказалась разной. Мамсуров держался поближе к Выквану или к Суржичу, примечал, спрашивал, запоминал. И уже к третьему рейду начал видеть разницу.

Они тогда наткнулись на длинный амбар — прямо посреди чистого поля. Бог весть, зачем его так поставили — даже внутрь не пробиться, занесло по самую крышу, только и видно, что ее края, темную рамку посреди белого. И в этой рамке — такое же точно белое.

А он вдруг — нет, не понял, увидел — не такое же. И объяснить не мог бы, в чем отличие, но снежная равнина, там и сям вздымавшаяся небольшими холмами — не то особенность рельефа, не то поверх кустов сугробы намело — равнина была такая, а занесенная вроде бы тем же снегом покатая крыша — другая.

До опытных сибиряков, тем более до Выквана Мамсурову было куда как далеко, и все же и он начал понемногу читать эту снежную книгу. По буковкам, по складам, с запинками, но — понимать, что снега говорят.

Вот Выкван остановился, поднял руку, привлекая внимание, едва заметно повел рукой и плечом — надо свернуть. А Хаджи за мгновение до объяснения уже знал, что тот скажет:

— Вода там внизу.

Воды здесь и вообще было много. Суоми — страна тысячи озер, речек, речушек, ручейков и вовсе не пересчитать. Ну и болота имелись, как без них. Спросил, не боясь показаться глупцом:

— Ручей? Родник? — хотя видел, что не ручей и не родник, что-то более масштабное. Объяснить не сумел бы, но — видел. Догадывался. И Выкван, все с тем же бесстрастным неподвижным лицом, пояснил:

— Озеро. Или болото небольшое. Замерзло, но лед — может, крепкий, а если болото, может, и нет. Обойти надо.

Хаджи вгляделся — снега и снега, лишь самый первый взгляд подсказал, что они различаются. Но если Выкван говорит — значит, так и есть.

Сворачивать пришлось в лес. Идти там было труднее. Путь то и дело преграждали то поваленные деревья, то густо сплетенные кусты, а под снежным заносом могла скрываться выпяченная из земли коряга, а могла — неожиданная впадина возле вывороченного набок пня. Зато, двигаясь лесом, куда легче было оставаться невидимками.

Замыкающим сегодня шел боец Лапин, самый молодой в их невеликой бригаде. Суржич, оставшийся на базе колдовать над инвентарем, перед выходом группы еще раз показал, как заметать следы, Выкван, понаблюдав, одобрительно кивнул — дескать, справится парень.

Навык проверяли поначалу перед каждым рейдом, а заметать следы учили всех — сразу.

— Зачем? — удивлялись даже сибиряки, с технологией, в общем, знакомые. — Чтобы финны не выследили и не напали?

— И это тоже, — серьезно объяснял Мамсуров. — Но главное — посеять зерна сомнения, а возможно — и паники. Вот представь, у тебя под боком взрывают твой оружейный склад — кто? Да кто ж его знает? И не видел никто никого, и следов нет, как будто сверхъестественные силы поработали. Ну или у противника — у нас то есть — на вооружении какие-то неведомые способы имеются. А все непонятное — пугает, и это важно, очень важно. Нас всего-то триста человек, в масштабах фронта — тьфу. Но это лишь на первый взгляд так. Возможно, по-настоящему серьезного ущерба мы и не нанесем — хотя стараться будем, но вот расшатать противнику боевой дух — это мы точно сумеем. Так что заметать следы — не только о нашей собственной безопасности, а в первую очередь о расшатывании устойчивости противника.

— Слухи пойдут… — задумчиво, почти мечтательно проговорил Литвиненко.

— Непременно пойдут, — улыбнулся Хаджи, вспомнив легенды, ходившие о нем по Испании, одному человеку точно не по силам все это провернуть, даже десяток героев едва справится, но легенды — дело такое, сами собой разрастаются. — Создать агентуру в финском тылу, чтобы слухи эти подпитывать и распространять — это нам не по силам. Но люди шушукаться будут. И в войсках в том числе.

— У них что, собак нету? — донеслось с задних рядов.

Вопрос несколько запоздал, но Хаджи ответил:

— Вот для этого и учимся — чтоб не только не видать было наших следов, но и никакой нос чтобы их не учуял.

— Хорошая ищейка учует, — заметил въедливый Крючков, никогда не упускавший возможности вставить «контраргумент». Привычка, в общем, полезная, но иногда хотелось его одернуть — дескать, меры не знаешь. Реплика про ищейку была, однако, вполне разумной.

Но Мамсуров на нее отвечать не стал — пусть бойцы обсуждают, лучше запомнят. Да и для сплочения коллектива полезно.

— А у финнов при каждой части хорошая ищейка имеется? — насмешливо возразил Литвиненко, бывший студент — только не Лесгафта, а университетского физфака, тоже въедливый, но как-то иначе, чем Крючков, он очень гордился, что «как Ломоносов, из поморской деревни в университет пришел». Мамсурову казалось, что, несмотря на деревенское (и охотничье, как иначе) прошлое, Литвиненко должен был не в диверсанты идти, а науку двигать, а он добровольцем явился. Но ум у парня был именно научный, исследовательский. — Да и если есть, мы же не просто заметаем, мы их прячем…

— Зайцев я добуду, — вставил обычно немногословный Рогов, выпускник Лесгафта и отличный охотник, судя по личному делу. — Если повезет, то и лису или волка.

Мамсуров уже хотел было сказать, что и лисьи, и волчьи шкуры им нужны непременно, а не «если повезет», но подавил рвущееся на язык замечание — не сомнения были в «если повезет», всего лишь нежелание спугнуть охотничью удачу. И вместо этого сказал одобрительно:

— Отличное будет подспорье.

Ну да, поди-ка выследи невидимых диверсантов, если их следов не то что не видать, но и пахнут-то они не людьми, а зайцами или даже волками.

Вот замыкающему и приходилось надевать «специальные секретные лыжи». И волокушу за собой тащить тоже «специальную секретную».

Уже в начале декабря в Финляндию хлынули добровольцы — из Швеции, Норвегии, Дании, Венгрии, США, Великобритании, Эстонии — примерно 12 тысяч бойцов, в том числе — русские белоэмигранты.

Великобритания предоставила Финляндии двадцать четыре бомбардировщика «бленхейм», тридцать истребителей «гладиатор», одиннадцать «харрикейнов» и одиннадцать разведчиков «лисандер» — 75 военных самолетов. Плюс более сотни полевых орудий, двести противотанковых орудий, почти двести тысяч артиллерийских снарядов, почти 18 тысяч авиабомб, 10 тысяч противотанковых мин, 70 новейших (1937 года) противотанковых ружей и более сотни автоматов.

Франция пообещала почти 180 самолетов (в том числе 49 безвозмездно), но подарила лишь 30 истребителей, да еще шесть — уже после окончания военных действий. Зато артиллерийских снарядов отсыпала щедро — почти 800 тысяч. Плюс 160 полевых орудий, полтысячи пулеметов, 200 тысяч гранат и 400 морских мин.

Швеция — 29 самолетов, 112 полевых орудий, 85 противотанковых и 104 зенитных, 30 тысяч снарядов, 80 тысяч винтовок, 500 автоматов и 50 миллионов патронов. Государственный банк Швеции предоставил Финляндии кредит, а правительство одобрило кампанию по сбору пожертвований.

Италия — 35 истребителей, почти сто тысяч новеньких (1938 года) винтовок и полторы тысячи старых (1915 года), но надежных пистолетов «беретта».

22 истребителя — щедрый подарок Южно-Африканского Союза.

США направили в Хельсинки группу военных летчиков и продали Финляндии десять тысяч винтовок и сорок четыре истребителя. Правда, прибыли они уже после окончания боевых действий.

Едва рейды, еще не слишком глубокие, стали регулярными, посыпал снег. И Выкван, и Суржич говорили, что это еще пустяки, что настоящий снег явится после Нового года. О том же сообщали регулярно поступавшие метеосводки. Снег и впрямь сыпал пока не сплошь, но и того хватало. Заканчивался, вновь принимался валить, приглашал себе на подмогу ветер, вздымавший насыпанное, — нечего лежать, не для того тебя с неба навалили, давай, кружись, падай — и снова кружись.

Уже на расстоянии вытянутой руки едва можно было разглядеть того, кто шел впереди, маскхалаты превращали людей в призраки. Не воздух — белая каша, которую Матушка Метелица с небес перемешивает гигантской ложкой. То поваленное дерево вдруг выскочит из белой пелены прямо перед тобой, то темное пятно — значит, под снегом незамерзающий ручей или родник.

И заблудиться в снежной каше было проще простого. Заморочит, закружит — пропадешь.

Но как-то справлялись — не зря Мамсуров старался отбирать бывших охотников.

Первый финский опорник он обнаружил сам — точнее, не он, а шедший с ним в паре Выкван. Остановился в белой тьме:

— Люди.

— Деревня?

Тот качнул головой — нет.

И тут Хаджи одновременно и почуял слабый, но чуждый этой снежной круговерти запах дыма, и увидел в метельном мареве непонятную, не особенно крупную массу. Вроде как слон в финских полях заблудился. Еще несколько шагов — и они в него носом бы воткнулись.

Чуть отступив, Выкван стащил рукавицу — Хаджи не столько увидел, сколько почувствовал движение — коснулся сухими пальцами губ напарника и строго показал на ноги. Стой, дескать, на месте. Мамсуров кивнул — и тот исчез.

Несколько минут его не было? Несколько часов?

Когда они вернулись на базу, долгая декабрьская ночь только начала задумываться о рассвете. Да метель поутихла. После ее беснований командирский кабинет казался верхом уюта и комфорта. Кабинет — громкое слово — бывшая тренерская комнатушка, где едва помещались узкая койка, стол с тремя ящиками да пара стульев. Ну и несколько полок на стене. Но по сравнению с некоторыми «командными пунктами», которых у Мамсурова за спиной осталось ой как немало, эту комнатушку можно было считать верхом комфорта. Пусть она впятеро меньше, чем его же кабинет в разведуправлении, но там… там было совсем не то. Словно оторвали тебя от живого дела и усадили — нет, даже не винтовки или там конскую сбрую в порядок приводить, а — пшено перебирать. Без этого, ясное дело, каши не сваришь, а бойцов-то после операции кормить нужно, но как же тянет бросить и — если не в бой, так хоть в оружейную. А вот здесь было в самый раз.

Выкван, пристроившись на углу стола, принялся рисовать.

Мамсуров уточнял, поправлял — все-таки о конструкциях оборонительных сооружений он знал больше чукотского охотника, который к тому же сумел и успел обследовать лишь отдельные элементы.

Не зря Хаджи про слона подумал. Тут же вспомнилась индийская, кажется, притча про слона и слепцов, пытавшихся «рассмотреть» его — трогая со всех сторон. Один, ощупывавший бок, заявил, что слон похож на неровную стену. Нет, он похож на веер, возразил тот, кому досталось ухо. Какой еще веер, когда у меня в руках — веревка, не согласился тот, который щупал хвост. Слишком толстая веревка, слон похож на змею, настаивал тот, в чьих руках оказался хобот. Не бывает таких змей, слон похож на дерево, утверждал тот, кто пытался обхватить слоновью ногу. Тот, кто обследовал бивень, был самым категоричным: слон подобен кривой острой палке или копью! Яростный спор разрешил случайный прохожий, сказавший: вы все правы, но каждый из вас узнал лишь часть истины…

После часовых обсуждений и поправок на бумажном листе возникла чудовищно сплющенная снежинка, растопырившая лапы-колючки.

— Разрешите обратиться? — Рогов, просунувший голову в дверь комнатушки, выглядел вроде бы спокойным, но напряжение, тревога, сомнение ясно читались на простоватом его лице, даже сейчас, в середине зимы усыпанном крупными веснушками. Помнится, при первом знакомстве Хаджи на мгновение удивился: при такой «отмеченности солнцем» рыжина в темно-русых волосах была лишь слегка заметна. Парень зарекомендовал себя сразу: толковый, но без лишнего гонора, неконфликтный, но не мягкотелый, ответственный, но не буквоед — и исполнитель вдумчивый, и командир отличный. И если он настолько встревожен…

— Все живы? — коротко спросил. После его с Выкваном открытия и попыток понять, что же они нашли, он даже не заметил, как вернулись прочие разведчики. Рогов возглавлял тройку. Они тоже что-то обнаружили? И не только обнаружили, но и — столкнулись?

Но на вопрос тот кивнул.

Уже легче.

— Кто ранен?

— Славик ногу вывихнул.

Славиком парня звали не за имя — пышное Марлен (была после революции мода на такие имена, это означало Маркс плюс Ленин) не шло ему категорически — за фамилию Славин. Ну и за общую тихость и мягкость. Типичный Славик. Но бойцом был пусть не из первых, однако вполне достойным: и с лыжами управлялся, и стрелял прилично, и голова работала.

— Да не вывихнул! — в дверь просунулась голова Литвиненко, третьего из роговской группы. — Растяжение просто, хотя и сильное, недели две хромать будет.

— Докладывай, — Мамсуров коротким жестом пригласил Рогова войти. Он вел ребят, ему и отчитываться. Литвиненко просочился следом, вжавшись в угол между дверью и изножьем кровати. Ладно, пусть стоит.

Командир разведгруппы покусал губы, вдохнул поглубже — и принялся рассказывать. Да так, что Мамсуров словно наяву все видел.

…шедший чуть впереди Славик казался ожившим снеговиком. Впрочем, все они в маскхалатах были такими же «снеговиками». Белые, пухлые, в метели уже с десятка шагов не различишь.

Между Роговым и Славиком было шагов шесть. И вдруг тот исчез. Только что был, но вот моргнул — а моргать приходилось часто, метель лупила снежными оплеухами, но сколько занимает миг, долю секунды? — а скользящий впереди «снеговик» исчез. Только снег и ветер.

Нет, не только.

Из земли — точнее, из снега — торчала рука. Рогов даже не сразу понял, что это рука. Пока та не шевельнулась — сильно, призывно. Вроде и голос послышался, но ветер уносил звуки, может, и почудилось.

Ладно, главное — живой, просто провалился куда-то. Овраг? Ручей под снегом? Лишь бы не волчья яма. Ну да кто ж станет устраивать волчью яму посреди чистого поля? Относительно чистого, только что прошли негустой перелесок, слева редкие сосенки, между ними, похоже, бурелом, показавшийся немного странным для такого чахлого лесочка, он еще подумал, что надо бы свернуть, осмотреть…

Успеется.

Осторожно, опасаясь тоже провалиться, подобрался к торчащей из снега руке. Краем глаза заметил справа движение, дыхание сбилось, но тут же выровнялось — это подоспел замыкающий группу Литвиненко.

Рогов опустился на колени — не в снег, а на передки лыж, кто знает, что там под снегом, вдруг очаг болота, прикрытый слабеньким ледком, — дотянулся до руки, до того места, где должна была располагаться подмышка. Литвиненко похоже, нащупал вторую, кивнул, бормоча:

— Тянут-потянут, вытянули репку…

Шуточка показалась не особенно уместной, но «репку» вытянули на удивление легко.

Тот даже лыжи не сломал. Зато когда попытался подняться, ойкнул. Нога подломилась, и Славик снова рухнул в снег, прохрипев:

— Нога… не могу…

В четыре руки — Рогов вспомнил институтского санинструктора и «правила перемещения раненых», Литвиненко, видимо, тоже — перетащили обезножевшего на пару десятков метров. Литвиненко кивнул в сторону опасного места — пойду, дескать, проверю — и пропал в белесой темноте.

Часы у Рогова были, конечно, фосфоресцирующие, но стоило до них добраться, запястье моментально коченело, ветер выдувал тепло мгновенно. Так что не слишком Рогов за временем и следил. И беспокоился почему-то больше не за исчезнувшего в метели Литвиненко, а за Славика, думал: может, все-таки разуть его, если вывих, вправлять надо сразу, отек развивается стремительно, потом… Про «потом» и думать не хотелось. Но и разувать парня на морозе с ветром хотелось не больше, да и сумеет ли он поставить на место выбитый сустав?

В этих мыслях прошло минут десять, хотя, может, и все полчаса, он уже почти решился…

И в этот момент там, куда ушел Литвиненко, что-то сухо треснуло.

Выстрел. Негромкий, но отчетливый.

Через десяток секунд раздался еще один.

И — всё. Ни стрельбы, ни криков, ни шума схватки.

Думай, Рогов, ты же командир этой группы! Двигаться на поиски Литвиненко? Вдруг тому помощь нужна? Боевая, а то и вовсе медицинская.

Но как бросить Славика?

Или надеяться, что Литвиненко в порядке, что он сам справится?

Минут через десять из мглистой снежной «стены» появилась белая фигура.

— Уходим.

— Я… могу… и одной ногой… — едва слышно пробормотал Славик.

И впрямь, когда Рогов подпер его плечом, тот оперся на здоровую ногу и принялся довольно бодро ею отталкиваться. Литвиненко пошел первым. Заметать следы, к счастью, необходимости не было — пурга заметет. Во время коротких остановок Литвиненко рассказал, что обнаружил.

Яма, в которую провалился Славик, оказалась траншеей. На этот момент, к счастью, безлюдной. Но дальше…

Рогов умолк, разведя руками и с непонятным сомнением глядя на Мамсурова.

— Можно я закончу, товарищ полковник? — не удержавшись, вмешался Литвиненко. — Семен-то все равно с моих слов, пока к базе двигались, я вроде как отчитывался…

— Давай, — кивнул Хаджи.

Но, едва начав рассказывать, Литвиненко тоже сбился:

— Там… товарищ полковник, я не могу объяснить, там какое-то все запутанное… Ой, а это… — он ткнул пальцем в рисунок, над которым второй час трудились Мамсуров и Выкван.

— Вообще-то совать нос в бумаги командира не положено, — хмыкнул Хаджи, — но… посмотри, посмотри.

— По-моему, там что-то похожее, но я толком не успел… — бормотал Литвиненко. — Но похожее… Но я не успел… — огорченно подытожил он, словно ему было стыдно, что он не разведал все до мелочей.

— Заметили? — прервал его Мамсуров.

— Ну… они по этим траншеям ходят, но… не знаю. Я этого, который пальнул, и не разглядел. И пальнул он куда-то мимо. Так что, может, и не заметил, ну то есть решил, что почудилось, или зверь какой пробежал.

— Какой зверь будет шляться посреди метели? — хмыкнул Мамсуров. — Но если выстрелов и вправду было всего два, может, и не принял во внимание. Ладно, бери карту, будем смотреть, где у нас что. Точнее, у них. Надеюсь, вы сами-то не заблудились?

— Обижаете!

Траншея, в которую свалился Славик, была веткой явно не той «снежинки», что обследовал Выкван. В метель, конечно, даже на лыжах скорость невелика, но по всему получалось, что между двумя «точками» километров пятнадцать-двадцать. Теоретически, конечно, могло быть так, что между ними тянутся траншеи и прочие укрепления, но — вряд ли, ох, вряд ли. Все, что Мамсуров знал о фортификации, этой мысли противилось.

— Надо было грохнуть этого стрелка! И блиндаж его взорвать! — сокрушенно мотал головой Литвиненко, как-то растерявший свое «научное» бесстрастие.

— Дурень… — усмехнулся Мамсуров. — Разведка боем — дело хорошее и нередко результативное, но нам до такого… далеко. Диверсии — совсем хорошо, но сперва неплохо бы понять, где и как можно достичь наиболее толкового результата. Ясно?

— Ясно, товарищ командир, — несколько вразнобой отозвались бойцы, а Рогов, еще раз поглядев на «снежинку», выдохнул почти обиженно: — Вы с Выкваном вон сколько всего…

Мамсуров остановил его жестом:

— Не тушуйся, вы ценную информацию принесли. Очень ценную. Таких, как Выкван, у нас… немного. Собственно, он один такой и есть. Равняться надо, конечно, а сравняться — вряд ли выйдет. Но это вот, — он ткнул в рисунок, — одно укрепление. Большое, сложное, очень хитрое, но — одно. Там, кстати, рядышком еще и деревенька имеется, так что… — Он мотнул головой. — В общем, вряд ли наша находка и ваша объединены. Гораздо логичнее предположить, что они разделены. То есть что их два. Но предполагать — одно, а вот знать… Нам-то надо — знать. Сколько, на каком расстоянии, что между ними… Идите спать, бойцы, отлично поработали, завтра продолжим…

Метель меж тем вовсе стихла.

Воздух покалывал кожу морозными иголочками, но возвращаться в дом, чтобы одеваться, Хаджи и не подумал. Он просто немного постоит на крыльце, укладывая в голове собранную сегодня информацию. В теплом кабинете глаза начинали слипаться — день выдался очень длинным, — а морозный воздух освежал, прояснял мысли.

Оно, конечно, утро вечера мудренее, однако ночью, в темноте, все иначе, даже самые привычные вещи выглядят незнакомыми, это помогает думать. Вроде сколько раз видел двор базы — а будто впервые. Что за бугор метрах в пяти за крыльцом? Темный, вплотную к стене. Вроде не было раньше? Или не замечал? Хотя странно было бы опытному разведчику чего-то не замечать, да и откуда бугру-то взяться? Порядок на базе поддерживался неукоснительно. Как иначе? Может, тень так легла? Но тени сами по себе не возникают, их что-то должно отбрасывать…

Приоткрыл дверь — чего старались не делать, чтобы не впускать холод, ну и не демаскироваться. Занесенная снегом база в темноте смотрелась… да никак она не смотрелась. Стоишь рядом — дом, а из ближнего леска уже и не определить, где что. Финны-то не дураки, и снайперы у них отличные, и диверсанты обученные…

В узкой полосе света непонятное не исчезло, наоборот, из неясного пятна превратилось в нечто вроде медвежьей туши. С медведями им сталкиваться пока не приходилось — видать, спали все по зимнему-то времени, а в берлогу провалиться — это какое-то особое везение нужно.

Шатун? И Суржич, и Рогов, и другие охотники говорили, что раз предыдущее лето и осень выдались вполне урожайными, значит, зверье — что барсуки, что медведи — залегло в спячку сытое, откормленное, подыматься посреди зимы не станет.

Но темная куча — вот она.

И… шевелится?

Или то не медведь, а — финский разведчик? Совсем дурак, пришел без маскхалата…

Но тело само подобралось, приготовилось, ладонь легла на кобуру…

— Кто… — вопроса Хаджи не завершил.

Куча взметнулась, распрямилась…

— Боец Курников?

Один из тех, кто помогал Суржичу с креплениями и вообще рукастым оказался, когда уже здесь, на базе, обустраивались, он и топчаны налаживал, и на кухне помогал. Лопоухий такой.

— Товарищ полковник? — испуганно спросил поднявшийся Курников.

— Ты чего тут?

— Да… ну… — тот, казалось, смутился. — Хотел крыльцо укрепить…

Крыльцо, что еще утром отчетливо поскрипывало, сейчас стояло намертво. Мамсуров даже переступил с ноги на ногу, поднялся на носки, опустился на пятки — резко, словно вколачивая каблуки в доски. Но те — не шелохнулись, не скрипнули.

— Молодец. А чего в снегу возишься?

— Ножик сорвался… И отлетел… — круглое лицо выражало крайнее огорчение, заметное даже в скудном этом свете.

— И ты думаешь, что в сугробе нашаришь? Вот так, голыми руками?

— Жалко нож.

— Швейцарский?

— Почему это швейцарский, мне наш кузнец делал, дома еще…

— Швейцарский нож, — Мамсуров невольно улыбнулся. — Это такой, в котором еще и шило, и штопор, и кусачки, и куча всего отщелкивается.

— Да ну, баловство, — Курников мотнул головой пренебрежительно. — Если куча инструментов в одном, ни один хорошим не будет. Придумка-то вроде и неплохая, но так, если ничего другого нет.

— И ты, значит, голыми руками?

— Жалко, хороший нож, — повторил тот.

— Руки покажи.

Парень неохотно вытянул перед собой голые, без рукавиц, ладони. Смотрелись они… жалобно. Покрасневшие, даже с белыми пятнами кое-где. И пальцы, когда Курников принялся сжимать-разжимать кулаки, гнулись неохотно.

— Дурень, — добродушно укорил Хаджи. — Как ты такими руками стрелять будешь?

— До утра отогреются, а ножик жалко…

— Вылезай из сугроба, — скомандовал Мамсуров. — Вылезай, говорю. Найдем твой инструмент.

Он не был абсолютно уверен, но… Сугроб между стеной и крыльцом почти метр высотой, но это же снег, а не земля. Да и драгоценное поделие знакомого кузнеца не факт, что до земли провалилось. Вот и опробуем волшебную новинку, давно пора…

Где-то в подвздошье поднимался, разгораясь, азарт. Словно перед операцией какой, но — веселый, потому что любая операция, сколь тщательно ее ни готовь, штука рискованная. А тут — нет. Как будто игра, да еще и почти наверняка — выигрышная… Не один козырь он припас, собирая свою специальную бригаду. До поры не размахивал, но — раз уж такой случай выдался проверить…

Над ВИМами кладовщик трясся, как царь Кащей над златом своим. Только-только поступили, еще и саперам-то не хватает, приходится щупами работать, а тут какие-то непонятные лыжники. Мамсуров, конечно, глянул — он умел так смотреть, — но кладовщик, чуть не плача, только руки к сердцу прижимал: не могу, мол, без соответствующего распоряжения.

Что ж, Мамсуров знал — спасибо Фомичу, — где это самое распоряжение раздобыть. Сам он с Хрулевым, которого за глаза звали «небесным интендантом», знаком не был, но один телефонный звонок — и драгоценные приборы были выданы. В количестве двух штук.

Особенно неказисто смотрелись фанерные ящики питания. Тяжелые. Да и сами приборы не пушинки, так что в сумме конструкция тянула килограммов на семь. Вытащив один из аппаратов на крыльцо, Мамсуров принялся объяснять:

— Вот этот зажим специально для винтовочного ствола рассчитан, хотя можно и на палку какую-нибудь. Но палку еще поди найди, а винтовка всегда при себе. Потому и называется ВИМ — винтовочный индукционный миноискатель.

— Миноискатель? — переспросил было Курников, но ответил сам себе. — Он железо чует, да?

— Любой металл. Вот наушники, в них будет пищать.

Первый раз запищало вплотную от боковой стенки крыльца. Курников даже наушники с себя сдернул, словно испугался:

— И правда пищит.

Сунул руку туда, где пищало, и вытащил… гвоздь. Здоровенный, ржавый, слегка кривой.

— Ну вот и первое железо, — засмеялся Мамсуров. — Работает игрушка-то?

— Работает, — боец расплылся в улыбке и вернул наушники на место.

Находка же ножа — совсем скоро, минуты через три — привела его в полный восторг:

— Чудо какое! Почему я про такое не слышал?

— Потому что делать их только-только начали.

ВИМ — винтовочный индукционный металлоискатель — разработал советский военный инженер Борис Яковлевич Кудымов. Первый образец был представлен войскам в 1936 году и после доработки пошел в серию в 1939-м. В финской войне использовался уже очень активно.

Особенностью ВИМ Кудымова была возможность крепления поискового «колеса» (индукционной рамки) не только к штанге, но и к стволу винтовки — это сильно повышало мобильность и удобство использования аппарата.

Весил ВИМ 210 около семи килограммов, главную тяжесть составлял деревянный ящик питания (около пяти кило), в котором монтировалась сухая анодная батарея, обеспечивавшая до суток работы.

В зависимости от характеристик исследуемых объектов (плотность грунта и т. п.) прибор обнаруживал металл на глубине до полуметра.

Очень активно использовался во время Великой Отечественной войны. Но самое любопытное — конструкция оказалась настолько удачной, что после некоторых усовершенствований (вроде замены радиоламп транзисторами) аппараты до сих пор используются в российских войсках.

Выкван теперь ходил в рейды каждую ночь. И Суржич. И помогавший ему с креплениями вологжанин Седых, обнаруживший незаурядное чутье. Ценность этой способности в разведке Хаджи знал отлично. Еще в той, чуть не двадцатилетней давности, истории он, мальчишка еще, выбрал, куда именно лететь на подмогу группе Калинина — чистым чутьем. И после сколько раз такое бывало…

Лучшие следопыты ходили, конечно, не поодиночке, брали еще двоих-троих бойцов. Выквана, правда, лишь для подстраховки — чтоб было кому вернуться на базу, если сам ты угодишь в передрягу, из которой не выбраться. Впрочем, Выкван не только выбирался всегда, он ухитрялся избегать тех самых передряг, чуя, где можно наткнуться на врага, — и уходил. Случалось, сворачивал и в последний момент. А его не замечали.

У других групп стычки иногда случались, но редкие. Не всегда они обходились так же, как у Литвиненко, которого в ту первую ночь просто не заметили. Несколько раз доходило и до полноценного огневого контакта, а однажды — и до рукопашной. Но и в том Мамсуров видел плюсы: слухи пойдут, и это хорошо. Неведомо кто неведомо откуда появился — и так же неведомо куда исчез.

Главное же — среди его трех сотен потерь не было. Три легких ранения, сами бойцы категорически не соглашались возвращаться в тыл, царапины, мол, так заживут. И уходили в новые рейды.

Хаджи ждал. Набрасывал планы местности и будущих операций. Ждал.

Самое трудное — не столкновение с врагом, пусть даже с превосходящими силами, не сражение за жизнь — свою ли, вверенных ли тебе людей. Самое трудное — ждать тех, кто ушел.

Но они — возвращались.

И уже через пару недель он уже мог нарисовать всю линию финских укреплений. Тех самых, в которые уперлось наступление; они лишь казались сплошными. Узловых объектов обнаружили всего три (хотя, по карте судя, узлы были сдвоены), но по их расположению можно было делать уже вполне достоверные выводы. Уродливо сплющенные коротколапые «снежинки» растянулись цепью. Было их, судя по всему, не больше десятка, каждая растянулась километра на три-четыре: командный бункер, как паук в центре паутины, растопыривал кривые «лапы»-траншеи, объединявшие блиндажи, доты, стрелковые ячейки…

Между соседними «снежинками» траншей не было, только колючая проволока да противотанковые надолбы, но тоже не сплошь. Пространство, ясное дело, просматривалось и простреливалось.

Обследовать одну из таких «пустот» Мамсуров отправился сам.

Метель как раз немного утихла, пейзаж смотрелся обманчиво-мирно: перелески, заваленные по пояс, между ними бесконечные волнистые сугробы, из которых кое-где торчали верхушки кустов.

Впрочем, они уже научились отличать, и сейчас никто бы не ошибся: не кусты там — колючая проволока. Чуть дальше из белой толщи выступали верхушки пеньков — как будто пьяных, перекосившихся в разные стороны.

Первым скользил Шишкин, которого регулярно поддразнивали, прося нарисовать медведей или хотя бы сосновый лес, на что он добродушно басил: «Не умею», хотя рисовал неплохо, по крайней мере планы и схемы у него выходили на загляденье. Сейчас он приостановился, всматриваясь в непонятное, потом осторожно подкатил поближе, Мамсуров и остальные трое подкатили следом.

Вблизи стало ясно, что никакие это не пеньки. Надолбы. Противотанковые «ежи».

Шишкин наклонился, разглядывая, потер бетонную балку рукавицей, потом голой рукой, лизнул палец, даже ножом поскреб — и констатировал пренебрежительно:

— Дрянной бетон-то.

— А ты почем знаешь? — прицепился вечно во всем сомневающийся Крючков.

Но Шишкин на подначку не повелся:

— Я строитель, мне положено.

— Чего ж ты не в инженерных войсках, строитель? — продолжал Крючков.

Мамсуров подумал, что того пора приструнить. Нападки на флегматичного Шишкина напоминали басню «Слон и Моська». А вот если он к Николашвили прицепится? Тот, хоть и питерец уже в третьем поколении, но горская кровь давала себя знать — горячий, вспыльчивый, если обидится, плохо будет. Склоки — везде плохо, а уж в воинском подразделении — слов нет.

И вечером вызвал Крючкова к себе в «кабинет»:

— Долго это будет продолжаться?

Тот изобразил «я не я и лошадь не моя».

— Что именно, товарищ полковник?

— Ты понимаешь, что твои подначки нам дорого стоить будут? Как ты пойдешь в рейд с Шишкиным, если он на тебя обиду затаит?

— Товарищ полковник, я совсем дурак, что ли? — Крючков поиграл бровями, подбородок выпятил обиженно — то ли паясничал, то ли вовсе даже нет. — Шишкин валенок, ему мои подколы — мимо кассы. Зато остальным интересно. И не без пользы. Вот как сегодня про бетон. Сам-то он и не сказал бы, что строитель, а теперь вот ясно — понимает… А другой, ясное дело, и обидеться может. Выкван вряд ли, хотя по нему и не поймешь, а вот Зураб даже наверняка. Я ж не дурак к нему цепляться. Или вон к Колдырю или к Львову, который по фамилии ух, а чуть что, теряется.

Зурабом звали Николашвили. Немногословный Колдырь обидчивым не выглядел, и Мамсуров пообещал себе присмотреться к бойцу. Крючков-то недюжинную наблюдательность демонстрирует. Про Львова Хаджи ведь и сам думал, что с ним делать.

При отличных данных — и лыжник, и стрелок он был отменный — тот отличался удивительной в себе неуверенностью. Все-то ему казалось, что он в «лыжной спецбригаде» случайно, что его выгонят.

Крючков же его не только не цеплял, а вспомнились вдруг кое-какие мелочи, словно ободрить старался. Вот буквально позавчера, когда Львов дневалил, Крючков после ужина демонстративно перед ним расшаркался — дескать, первый раз так вкусно было. Ёрничал? Вроде и похоже, да только после шутовского поклона обернулся к тем, кто еще сидел за столами, — мол, подтвердите. И бойцы загомонили, начали подходить, жать Львову руку, кто-то даже предложил прикомандировать его к кухне — а, нет, к камбузу, значит, Орлов, бывший балтфлотовец — но тут уже другие принялись возражать: как можно оставить при кухне такого стрелка и вообще отличного бойца? Сам же герой дня поначалу смущался и глаза прятал, а после как-то ожил, плечи расправил — понял, что хвалят всерьез.

Так что не задеть Крючков стремился своими придирками. И уж точно — не возвыситься за счет тех, к кому цеплялся. И то, что выглядело пустыми бессмысленными придирками, было… Хаджи с ходу и слова-то подобрать не мог. И почти потребовал:

— Ну-ка, ну-ка, к кому еще ты можешь цепляться, а кого стороной обходишь?

— Проверяете, товарищ полковник? — в насмешливом тоне Крючкова промелькнула, однако, тень неуверенности. Что это было? Робость перед начальством или еще что-то?

— Себя проверяю, — Мамсуров улыбнулся одним уголком рта. — Вдруг не заметил чего-то. Или вовсе неверно истолковал, — он подумал про Колдыря, но решил, что потом спросит.

Крючков же чуть расширил глаза — не выпучил их, отыгрывая изумление, а чуть расширил — кажется, и вправду удивился:

— Вы? Чего-то не заметили? Да не может этого быть!

Слышать это почему-то было приятно.

Однако главным итогом дня было все же шишкинское наблюдение.

Командных и пулеметных бункеров финны наделали из хорошего бетона, не чета тому, что на «ежи» пустили. Почему же «ежи» такие дрянные? Экономили? Или, чем черт не шутит, своровали на постройках?

Это следовало обдумать. И доложить, разумеется. Как и о прочих расчетах и результатах.

Протяженность линии Маннергейма от Финского залива до Ладоги — 135 километров.

Из железобетона финны отстроили командные бункеры, четыре десятка капониров, полторы сотни пулеметных бункеров (большинство одноствольные, но имелись и тринадцать двухпулеметных, и семь трехпулеметных) и шесть пехотных укрытий. Толщина бетонных стен и перекрытий достигала двух метров. Еще почти полторы тысячи точек были бревенчато-земляными — дзоты, блиндажи, другие укрытия.

«Линия» не была сплошной, скорее, она напоминала рассыпанные бусы: «бусин» — узлов сопротивления — было восемнадцать, каждая «бусина» занимала три-четыре километра по фронту и один-два километра в глубину, объединяя несколько опорных пунктов, включавших по три-пять дотов, иногда даже артиллерийских. Укрепления внутри узла соединялись траншеями, нередко бетонированными, снабженными выносными стрелковыми гнездами, зачастую — с защитными бронированными козырьками. Мощность одного узла составляла один-два стрелковых батальона, усиленных артиллерией.

Рассыпаны были «бусины» неравномерно, но крайние опорники узлов перекрывали (простреливали) пространство между, где траншей уже не было, а в качестве заграждений использовались минирование, колючая проволока и противотанковые надолбы.

Еще одна полоса, прикрывавшая подступы к Выборгу, состояла из десяти узлов.

Разведка предыдущая, конечно, и впрямь прохлопала, думал Мамсуров, но это — не его забота. Его дело — понять, вычислить, нанести на карты, сообщить тем, кто принимает решения и отдает распоряжения.

Теперь мы точно знаем, куда должна бить артиллерия, думал он не без удовольствия. И — какая именно артиллерия. Ясно стало, почему в декабре наши артиллеристы не сумели сломать линию Маннергейма: не только потому, что толком не знали, куда бить. Даже когда попадали, без особого толка. Мало здесь стодвадцаток. И даже стопятидесятки финским укреплениям урон наносят не сказать чтобы серьезный. Но пока подтянут что потяжелее: «двести три миллиметра», двести тридцать четыре и самые тяжелые — двести восемьдесят — это ж не один день и даже не одна неделя, не так их у нас много, сейчас, наверное, со всей страны собирают…

И его «боевым лыжникам» сейчас, в ожидании «бога войны», нужно было нанести финнам максимально возможный урон. Нет, он не преувеличивал заслуг своей спецбригады, и все же…

Вот Бурсак с полудюжиной ребят возвращаются, по рации сообщили — успешно: взорвали пункт радиосвязи, а вдобавок две подводы, груженные ручными взрывателями для мин, захватили. Попутно еще и с десяток финнов положили.

Рогов со своими вчера вернулся — эти вообще запредельно отработали. Два десятка финнов упокоили — это ладно, это, так сказать, по ходу дела. Они ж, черти, не только ухитрились добыть штабные документы — которые, собственно, и были целью вылазки — немаленький мешок приволокли, так ведь они еще три машины угнали! Один грузовик и вовсе — полнехонек, винтовки, гранаты, патроны…

Литвиненко, которого Рогов брал в свою группу частенько, только плечами пожал:

— Мешок-то с документами немаленький, несподручно тащить, вот и поискали, нет ли транспорта подходящего. А что один кузов с боеприпасом оказался — то просто повезло.

Научный склад ума, что тут скажешь.

Хотя не меньшую сметку проявляли и другие бойцы. Отличную он команду набрал, вот честное слово — как на подбор. Так что ему тоже повезло.

Стоящим непосредственно на линии фронта дивизиям РККА для работы по линии Маннергейма были приданы дивизионы артиллерии разрушения. Основу их составили гаубицы Б-4 калибра 203 мм (снаряды 100–146 кг), красноармейцы сразу прозвали «кувалдами Сталина». Правда, по некоторым данным, это прозвище Б-4 получили от финнов. Было их около полутора сотен, утрачено в боевых действиях четыре, осталось к концу войны 142 единицы. Кроме гаубиц 203 мм, использовались, по некоторым данным, также двухсотвосьмидесятимиллиметровые мортиры. Всего за два дня артиллерийской подготовки линия Маннергейма была пробита сразу в нескольких местах.

Разведка не потеряла своей важности, но теперь главными стали диверсии. Склады, штабы, пункты управления, узлы и линии связи. И не только прифронтовые. На десяток километров вглубь зайти — в самом начале это был почти предел, сейчас стало не то что обыкновенным — недостаточным. Три-четыре человека, взрывчатка и навыки. Да, из любого, даже не особенно дальнего рейда был риск не вернуться. Это война. Но сейчас они ходили куда дальше. Тридцать, сорок, пятьдесят километров. Пусть финны подергаются — какие-такие небесные силы уничтожают их тыловые штабы и арсеналы.

Радиоприемник, выданный в политуправлении армии, хрипел и скрежетал, но финские передачи ловил исправно.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — даже голос Мякина звучал уныло. Длинное костистое лицо — не то чтобы нарочито некрасивое, но грубоватое, словно его топором вырубали — делало парня старше. А на деле-то мальчишка совсем, двадцать три года. И почему голос унылый — тоже ясно. Мякин… Смешно. Но Мамсуров постарался сохранить серьезность. Для мальчишки это ведь и в самом деле серьезно. А что делать? Тоже секретное оружие, не хуже Выквана. Без него да без Кости Костенко из Выборга много ли стоил бы этот радиоприемник?

— Заходи, вовремя заглянул, — он сделал приглашающий жест.

— Товарищ полковник! — едва не застонал Мякин. — Ну не могу я так больше! Все в рейды ходят, а я… На меня косятся уже! Как будто я… Вы меня не посылаете, потому что я не Мякин, а Мякинен? Думаете, перебегу? Тогда зачем в бригаду брали?

— Вот именно, — прервал его Мамсуров. — Сам подумай.

— Ну…

— Не нукай, не запряг, — ему нравилась эта поговорка, подхваченная когда-то от Левашова, и сейчас вдруг показалось, что командир рядом, кивает одобрительно: с людьми надо работать, они люди, а не пешки, которых ты на смерть посылаешь. — Никто на тебя не косится. Это раз. Как думаешь, когда я отбирал людей, я не видел в твоем личном деле полную фамилию? Это два. Взял тебя не за красивые глаза и даже не за меткость стрелковую. Это три. А вот почему — это ты мне скажи.

— Потому что я… Мякинен?

— Верной дорогой идешь. Продолжай…

Тот покосился на радиоприемник, но ничего не сказал.

— Коль, — как можно мягче произнес Хаджи. Парня звали на самом деле Калле — Калле Мякинен, — но даже в документах, в сегодняшних документах, он числился уже Колей Мякиным. — Ты да Костенко — наше секретное оружие.

— Правда?

— Истинная. Костенко я тоже в рейды не посылаю, не заметил?

— Так он Костенко, а не…

— Хватит выдумывать себе беды и давай еще послушаем?

Парень кивнул, покрутил ручки — финская речь показалась Мамсурову почти понятной и одновременно чудовищно чужой.

— Ух ты! — оживился вдруг Мякин.

— Коль, я не понимаю по-фински, — с легкой усмешкой напомнил Мамсуров. — Объясни, что тебя так обрадовало.

— Вы ведь с самого начала говорили, что мы должны заставить их подергаться.

— И как? Когда в прошлый раз слушали, вроде уже дергались?

— Сейчас прям… Погодите… — он прищурился и заговорил каким-то другим голосом: — Это уже пятый батальон русского десанта, сброшенный на наши тылы… Русские применяют… Ой. Я не понял…

— Что, у нас какое-то неведомое оружие возникло? — предположил Мамсуров.

— Не знаю… — растерянно сообщил Мякин. — Несколько слов непонятные. Я же финский забыл уже, ну то есть не забыл, но…

— Понятно. Некоторых терминов, особенно специальных, ты можешь вовсе не знать. Ну хоть приблизительно…

— Ну… про батальоны воздушного десанта я сказал, а потом… Русские что-то такое применяют… То ли оружие новое, то ли новые виды военных действий. Непонятно. — Он сокрушенно вздохнул, впрочем, на его от природы унылом лице дополнительное огорчение и не читалось вовсе.

— Да что ты сразу нос вешаешь? — подбодрил его Мамсуров. — Новое оружие или новый вид военных действий — это частности. Хотя, конечно, любопытно было бы, может, на мысль какую навело бы… Но главное-то — мы им и вправду изрядно насолили уже. Надо же — батальоны парашютных десантов. Послушай еще, вдруг что-то важное услышишь…

Воздух трещал от мороза, но шли ребята хорошо. Хаджи сам прокладывал маршрут — еще там, на базе, прикидывал, где и как ловчее проскользнуть между финскими позициями, между укреплениями линии Маннергейма, а потом, глубже — между селениями. На местности, конечно, приходилось намеченную трассу корректировать. Это уж как водится.

Даже погода — и то влияла. При ясном свете двигаться в открытую не стоило. Вроде и местность пустынная — прозрачные, почти невидимые в слепящей белизне березняки и осинники, темные до черноты ельники, — но цепочку фигур в маскхалатах могли и заметить. Двоих-троих — вряд ли, но на этот раз группу он собрал внушительную, сообразно задаче.

И пошел — сам. И, советуясь то с Выкваном, то с Суржичем, корректировал маршрут, прижимая его к перелескам, а то и сворачивая в них.

К концу первого дня поднялась метель. Ветер толкал не в спину, не в лицо, не в бок, а словно со всех сторон сразу. Кружил, взметывал еще не успевший слежаться снег, вьюжил.

Утром, однако, не только воздух очистился от белых вихрей, но и тучи снеговые сменились сеткой отдельных облаков, меж которых то и дело выглядывало солнце — белое, словно подмороженное.

Все «ежи», проволока, доты и траншеи сейчас остались за спиной.

Все три линии укреплений, которые он вычислил. Первая — самая «неодолимая», та, которая из «снежинок-пауков». Усмехнулся: какая она неодолимая? Спору нет, и отстроили свои «снежинки» финны грамотно, и в цепь их связали. Теперь-то было ясно, почему мы уперлись в эту линию, почему ни обстрелы, ни танковые атаки не сумели ее проломить. Ничего, сейчас правильная артиллерия правильно отработает — и окажется, что никакая эта «линия» не неодолимая.

А уж небольшой диверсионный отряд через нее и вовсе просочится. Двое-трое — фактически невидимки, да и десяток в этой белизне теряется — если, конечно, понимать, где именно нужно проскальзывать, и не переть дуром. А десяток-полтора бойцов — это очень и очень немало.

Усмехнулся мысленно: батальоны парашютных десантов, значит? Неплохо мы финнов потрепали…

Но нынешняя задача была все же особенной.

Одна группировка финских войск базировалась возле Пуоланки, другая — в ста с небольшим километрах, в Кухмониеми. Между ними — все те же снега, перелески, поселки, быть может, и опять снега, под которыми там и сям прячутся ручейки, озера и болотца. И вот — они, полтора десятка людей в белом. Сейчас они как раз между Пуоланкой и Кухмониеми. Почти между.

Значит, примерно здесь, где-то под этими снегами — кабели. Укрытые в бетонные короба, зарытые в землю, засыпанные сугробами. Линия связи. Уничтожить-то ее — не проблема, проблема — обнаружить.

Полторы сотни километров за линию фронта. А ведь не по прямой двигаться приходилось, так что все две сотни набегали. Очень, очень важной была эта линия связи. Удастся ли уложить операцию в пять дней? Удастся ли вернуться? Удастся ли вовсе отыскать эти проклятые кабели?

Отставить панические мысли! Хаджи вдруг улыбнулся. Лина отыскала его, имея один-единственный ориентир — где-то в районе талаверского аэродрома. Нашла ведь! У него самого сейчас условия явно лучше. Так что он справится. Иначе перед женой стыдно будет.

Темневшая слева щетка дальнего ельника стала выше. Ближе то есть.

Могли они уже проскочить проклятые эти кабели? Или еще не дошли? Линия же не обязательно соединяет Пуоланку и Кухмониеми по прямой. Но Выкван только головой качал.

И вдруг остановился, вглядываясь в снежную равнину. Хотя не такую уж и равнину. Слева и чуть впереди, кажется, полоса кустарников под снегом спряталась, правее тень какая-то легла. Может, овраг, может, речушка, может, длинное озерцо, тут таких немало.

— Здесь, — Выкван чуть повел рукой.

— Есть что-то, — пробасил здоровенный Чуйков, которого уже даже и не спрашивали, не родня ли он знаменитому командарму. — Я-то больше лесной снег вижу, но и у нас голые места встречаются. Да и не так уж лес от пустоши отличен. Есть тут что-то. Будто ручей под сугробами — но не ручей, — и отъехал немного, оглядывая окрестную белизну.

В личном деле Чуйкова значилось, что парень — не горожанин, в Ленинград приехал учиться по направлению от сельсовета. В лесотехнический институт — Хаджи и не знал, что такие бывают. Но институт — это знания. Здесь и сейчас куда важнее его навыки. Не сибиряк, но тоже охотник. В первую очередь Хаджи выискивал в ворохе личных дел сибиряков. Но деревня под Вологдой — нет, ничуть не хуже. В чем-то даже и лучше. Сибирская тайга все же от финской природы отличается изрядно. А вот окрестности Вологды куда ближе к финнам. Во всех смыслах.

Выкван сказал свое «здесь», когда день едва перестал слепить глаза нестерпимо ледяным солнцем, едва начал насыщаться сумеречной тенью — еще и не тенью вовсе, лишь намеком на нее.

Незадолго перед тем Мамсуров, оглядывая в очередной раз свой отряд, заметил: нелюдимый угрюмый Колдырь свернул с лыжни. То есть не то чтобы лыжни — если сильно примять снег, никакое заметание следов не поможет — но все же. Свернул боец недалеко, не больше десятка метров, к торчащим из снега жалобным верхушкам кустов — именно кустов, колючая проволока осталась далеко позади — и трем чахлым елочкам. А может, сосенкам, со своей позиции ему было не различить. Подъехать проверить?

Поздно.

Нагнувшись, Колдырь поднял что-то из снега, сунул за пазуху — и вернулся в строй.

Ветку поднял? Шишку? Зачем?

Ладно, вряд ли что-то серьезное.

Не то чтобы Мамсуров о том забыл, но выквановское «здесь» было куда важнее. И он смотрел, как отряд подтягивается к ним троим, останавливается, глядит с явным ожиданием.

Только Мякин — Мякинен! — подъехал к Чуйкову и что-то ему говорил негромко. Может, зря Хаджи его в этот рейд взял? Но Чуйков, рядом с которым Калле-Коля держался всю дорогу, явно принял парнишку под свою опеку, хотя и ненамного был старше. Ну авось тот перестанет выдумывать, что на него косятся.

Меж тем Чуйков, послушав немного, кивнул и через минуту-другую оказался рядом с Мамсуровым:

— Разрешите?

— Что у вас?

— Не у нас. Колька говорит… давай, сам скажи.

Мякин, засопев, махнул куда-то между ельником и низким уже солнцем:

— Там… хутор.

Мамсуров оглянулся на Выквана, который явно прислушивался. Но тот молчал, лишь плечом повел — не могу, мол, сказать.

— Там — это где?

— Версты полторы, может, две… — неуверенно сообщил Мякин.

Да, на таком расстоянии не учуять.

— Допустим. Мы этих хуторов уже сколько проскочили?

Парень мотнул головой:

— Этот… я его знаю, там…

— Знакомые?

— Ну… не совсем. То есть… Отцовская бабка двоюродная.

— Кто еще?

— Она одна живет. Жила то есть… Она овдовела, когда мы еще тут жили, ну то есть еще когда про уехать в Ленинград только-только задумывались.

— И зачем нам твоя двоюродная бабка?

— Не моя, отцовская. Она… у нее портрет Александра висит! Ну… царя то есть.

— Которого?

— Вроде третьего, я не знаю точно. Но она всегда говорила, что надо к русским держаться, при них нормально жилось, а нынешних не жалует. Мы ее с собой забрать хотели, да она скотину пожалела бросать.

Многие финны и впрямь к русским императорам относились с почтением, а к собственным нынешним властям — не очень. Это Мамсуров знал, в политупре разъяснили.

— Ну продолжай…

— Разрешите на разведку сходить? — на одном выдохе выпалил Мякин.

Хаджи принялся привычно просчитывать варианты:

— Дезертиром прикинешься?

— Ну… Может, и не придется, тетка Мария… она…

— Может, уж померла твоя бабка-то? — перебил вдруг Чуйков.

— Да ну, она крепкая и не так чтоб старая.

— Допустим… — перехватил разговор Мамсуров. — Десять лет — не две недели, но допустим. И что ты у нее собираешься… разведать?

— Так ведь… ведь если тут такую линию тянули, это ж не скроешь… Что-то она да видела, не могла не видеть. Не бойтесь, я… если что… я…

Мамсуров, однако, не стал уточнять, что имелось в виду под «если что» и как Мякин собирался с этим «если что» справляться. В целом идея выглядела неплохо.

— Чуйков, давай с ним. Подойдете поближе, глянете, оценишь обстановку. Если там и впрямь одна бабка… чем черт не шутит… Сам на хутор не суйся, снаружи присмотри — кто выходит… Мякин, а почему его не видно, невелика дальность — полторы версты?

— Тут взгорочек, длинный такой, а хутор за ним пониже стоит.

Удачна ли будет разведка — скоро будет ясно. А пока ясно, что, даже если место они определили верно, вести поиски в сумерках — не вариант, значит, надо устраиваться на ночлег, а на рассвете уже приступать к основной задаче.

— Выкван, ты место запомнил?

Тот глянул на командира почти обиженно — насколько эта непроницаемая физиономия могла выглядеть обиженной.

— Подальше бы пройти, как думаешь? — предложил Мамсуров.

Тот кивнул.

Прошли чуть дальше, ельник, оказалось, изгибался подковой, правая оконечность уже не темнела плотной зеленью, а проросла прозрачными, почти невидимыми сейчас березками да осинками. И елки там были куда как пониже.

И клинышек этот лесной почти касался темной черты между занесенной снегом крышей и утонувшей в сугробах стеной.

Действительно — хутор.

Невеликий, встречались им и покрупнее, и побогаче.

Похоже, бабка мякинская, если жива еще, и впрямь одна хозяйствует.

Мамсуров глядел, как приближаются к хутору две сливающиеся с окружающей уже синеватой белизной фигуры. Чуйков свернул — и не различить его стало между деревьями и наметенными вокруг сугробами. Затаился. Даже в бинокль не разберешь — где он.

Вспомнилось вдруг, как читал недавно про хитрый прибор, который и в темноте «видеть» умеет. То есть видеть то, что теплее окружающего пространства. Вот кабы сейчас такой прибор да на этот хутор навести — сразу видно будет, одна там бабка или с ней еще десяток «постояльцев» прячется. Эх, пока еще ученые свою штуку доделают да в войска передадут…

С другой стороны, ученые не только у нас имеются. И разрабатывают — всякое. Вот сидишь ты, «полковник Ксанти», в укрытии, глядишь, восхищаясь, как хорошо Чуйков спрятался — а в хитром приборе и Чуйков, и ты, и вся группа будете светиться, как новогодняя гирлянда. Так что изобретатели пусть изобретают, дело нужное, но мы пока так. Биноклей когда-то тоже не было… Про ВИМы и говорить нечего. А на них сейчас — точнее, завтра — вся надежда.

Мякин подошел к приземистому зданию осторожно — сперва двинулся в одну сторону, в другую. Останавливался — похоже, заглядывал в окна. И наконец скрылся за углом — видимо, вход был там.

Что, если он ошибся?

Нет, не Мякин-Мякинен в своем представлении о двоюродной бабке — тут вправду не угадаешь, и риск, в общем, оправдан. Военных на хуторе нет, связи с гипотетическими «властями» почти наверняка — тоже нет. Вряд ли бабка — специальный агент, а на полке у нее — рация для связи с Центром. Да даже если бы и так. Следов вокруг хутора не то чтобы вовсе нет, но все, насколько можно разглядеть в бинокль (а он сильный) — одного человека. Бабкины то есть.

Если Мякин ошибся, и она сочтет «родственничка» врагом — вряд ли справится с молодым парнем. Да и Чуйков там приглядывает.

Нет, что, если ошибся он сам? Ошибся в оценке парня. Может, он как раз сердит на родителей, что перебрались из Финляндии в Россию, а сам спит и видит, как бы вернуться «на родину»? И рассказ про бабку — не абсолютная ложь, но… полуправда. Сговорится сейчас с ней, уведет отряд в сторону — вон там, мол, по бабкиным словам, прошлым летом копали — а старуха под покровом ночи доберется на лыжах до ближайшего поселка и вызовет подкрепление. Отличная же ловушка на «батальоны десантников-парашютистов»?

Нервничаешь, Хаджи? Нервничаю, ответил он сам себе.

Хотя, конечно, выдуманная только что история про врага в собственных рядах — так себе сказочка. Не тянет Мякин на тайного врага.

Вот и не паникуй раньше времени. Ночь не ночь, но Чуйков приглядывает, что там вокруг хутора. Надо бы Выквана, что ли, отправить, чтоб с тылу присмотрел. Он устал, конечно, но — кто не устал?

Лагерь устроили на самом краю ельника, огородив его снежной стеной — Выкван научил резать из слежавшегося снега «кирпичи» в половину человеческого роста и складывать, как каменщики стены выводят — и от ветра защита, и от ненужных взглядов. Вроде и нет никого, да мало ли.

Кто-то набивал снегом котелки, кто-то обустраивал спальные места под навесом елового шатра. Только Колдырь сидел, разглядывая что-то в ладони.

В ладонях, сложенных лодочкой.

Парень лишь на мгновение поднял голову — и опять вперил глаза в комочек серого меха.

На котором вдруг ярко блеснула словно черная бусина. И рядом — еще одна.

И хвост вдруг взметнулся — пышный, серовато-коричневый.

— Вон что ты, значит, час назад из снега подобрал? — Мамсурову вдруг показалось, что мякинская разведка закончится успешно. Хотя никакой связи вроде и не было. Но звереныш в лодочке ладоней… и угрюмый нелюдимый Колдырь, который этого звереныша подобрал… как он сам тех волчат. Может, сестренка Волка еще и жива? Двадцать лет — срок изрядный, но собаки, случается, и дольше живут…

— Его, — наклонившись, Колдырь подышал в ладони. — Думал, насмерть замерз, но…

— Думал, насмерть замерз? А за пазуху сунул зачем?

— Да сам не знаю, — буркнул боец. — Как-то… Птички-то точно отогреваются. Не все и не всегда, но бывает же! Тц! — он вдруг зашипел, сморщился.

Бельчонок, угнездившись в ладонях, покусывал один из пальцев и вдруг вцепился изо всех сил.

— Да он у тебя голодный.

— Молока бы ему, да где ж взять.

— Молока — это если бы он совсем мелкий был, а он, гляди, почти взрослый. Когда они родятся-то?

— Мне откуда знать? Это Литвиненко вон надо спрашивать, в его голове чего только нет. Ну или тех, кто в тайге родился, вроде Суржича…

— Спросить можно, но уж точно ведь не посреди зимы, да и осенью вряд ли, — предположил Мамсуров. — Так что вполне взрослый малыш-то. Подросток. Не сосунок то есть. В НЗ шоколад должен быть. Хотя можно ли ему шоколад-то?

— В НЗ еще и галеты есть, — обрадовался Колдырь. — Целой-то ему, наверное, много будет…

Галету бельчонок принял не то что благосклонно — жадно. Схрумкал предложенную половинку, отряхнул смешными лапками усишки и — нырнул в рукав.

— Эй, ты куда?

Пришлось снимать полушубок, вылавливать в овчинных зарослях пушистого неслуха и соображать, куда его поместить.

— Ну, значит, опять за пазуху, только бы во сне не придавить…

— Хаджи, — Выкван был одним из немногих, кому дозволялось такое обращение.

Мамсуров взглянул на часы — получалось, что «рекогносцировка вокруг хутора» у Выквана заняла часа полтора.

— Посмотрел?

— Там целина вокруг. Если с хутора и ходят в соседний поселок, то Чуйков увидит. Но могу и с той стороны приглядеть.

— Не нужно, — чуть поколебавшись, Мамсуров покачал головой. — Отдыхай. На ровном месте паникую.

— Лучше заранее. Караулы сам выставишь или мне?

— Давай ты.

— Тогда я посплю и Чуйкова сменю, тут пусть Суржич приглядит.

Но спал Мамсуров тревожно, беспокойно. Когда Выкван тронул его за плечо, он взметнулся, как тот беличий хвост.

— Мякин вернулся, — темное лицо оставалось все таким же бесстрастным.

Но стоявший рядом Мякин выглядел целым и невредимым.

— С толком сходил-то?

Парень пожал плечами почти растерянно:

— Не знаю.

— Докладывай как есть.

Тот подобрался:

— Бабка жива, даже хозяйствует в меру сил, только… Ну… она как бы… не в себе, что ли… — он покрутил головой.

— Умом тронулась?

— Что-то вроде. Меня признала, но ей кажется, что я малец совсем. Мы ж уехали, мне и десяти лет не было. Ну вот в ее голове так и осталось.

— Ей помогает кто-то? Или ты не спрашивал?

— Спрашивал, конечно, одна управляется. У нее осталось-то всего ничего: одна корова, кур с десяток, ну две козы еще. Так-то она крепкая, только, говорит, мерзнуть стала.

— А по делу есть что?

— Говорит, приезжали люди на грузовиках, овраг закапывали. Только не помнит — когда. То ли нынешним летом, то ли три года назад, то ли все пять.

— Овраг закапывали?

— Там, где Выкван указал, раньше овраг проходил. Я его помню, но это ж когда было.

— Овраг — это интересно…

Бойцы меж тем уже начали разбирать место ночлега: разбивали сложенную из снежных кирпичей стену, закапывали поглубже лапник, служивший спальными подстилками, заравнивали и засыпали снегом очаг и весь окружающий пятачок. Если еще и с метелью повезет, никто не догадается, что тут ночевал десяток-другой диверсантов.

Оставив троих заканчивать ликвидацию лагеря, прочие двинулись туда, где, по словам мякинской бабки, был овраг, который зачем-то закопали. Бабка, может, и выжила из ума на старости лет, однако Выкван-то углядел там «что-то». Именно там…

Закрепив на винтовках рамки ВИМов, походили по довольно широкой и длинной полосе.

Безрезультатно.

Впрочем, Мамсуров и не ожидал, что получится сразу. Прибор «видел», по отчетам судя, на полметра вглубь — отличный показатель, но тут-то и снегу навалило на метр, а то и на все два, а сами кабели под землей — и неведомо, на какой глубине.

В снегу выкопали траншею. Даже не траншею — яму: метров шесть в длину, метра три в ширину. До земли оказалось, к счастью, не два метра. Но точно больше метра.

Среди жухлой травы кое-где мелькали зеленые точки — растения уже готовились к далекой еще весне. Хаджи почему-то подумалось, что крошечные эти ростки обещают им удачу. С северного края ямы они словно погуще мелькали, не то чтобы прямо цепью, но все же.

И молчавший до того прибор именно над этими редкими зелеными проблесками засигналил.

— Вроде есть что-то, — неуверенно сообщил Курников.

— И у меня… хотя, может, и мерещится, — с тем же сомнением ответил шедший ему навстречу Литвиненко.

Расширили яму.

— Тепло чуют, — бросил Выкван, указывая на крошечные ростки среди жухлой травы.

— А ведь и правда… — растерянно отозвался Литвиненко. — Кабели — это какое-никакое, а электричество, значит, хоть немного, да теплее окружающей действительности… Будем копать?

Земля под толстенным снежным покрывалом промерзла не в камень, но, спутанная сетью травяных корней, киркам и лопатам сопротивлялась яростно.

— Сильнее слышно! — радостно сообщил Литвиненко, сунувший рамку ВИМа в неглубокую еще яму.

Ободренные бойцы принялись копать с утроенным усердием. Пока чья-то лопата не наткнулась на непреодолимое препятствие.

— Камень тут… — растерянно пробормотал Колдырь, на плече которого пристроился вчерашний спасеныш.

— И у меня… — отозвался Чуйков.

«Камень» выглядел слишком правильным для камня. И углов таких у камней не бывает. И не тянутся они вправо и влево на метры. И длинная эта «колбаса» не обрывалась, а уходила дальше, туда, где не копали, где еще и снег нетронутый высился.

— Как будто цельную балку закопали… — пробормотал Мякин.

— Бетон, — подытожил Шишкин. — И не балка, конечно. Те потоньше. Тут короб бетонный…

ВИМы над «камнем» сигналили едва ли не на максимуме.

— Нашли, — выдохнул Мамсуров.

Бетон был не то что в тех надолбах — кирка отскакивала от него с глухим звоном.

Освободили не особенно длинный участок, подкопались и снизу обложили взрывчаткой — тут все было уже знакомо. Отошли…

Стены снежной ямы словно ограничили взрыв, спрятали его. Будто бы несильно и рвануло, и грохот был куда тише, чем должен бы. Но это только казалось, взрывчатка отработала как положено.

Мамсуров поднял с края снежной ямы бетонный осколок. Рядом темнел ошметок толстого кабеля… Впрочем, для уверенности он еще и походил вокруг, и в воронку от взрыва спустился: перебитые бетонные короба торчали в ней с двух сторон, лохматясь разорванными кабелями. Один вздыбился вбок волной, почти петлей. Истончился, вытянувшись, но кто знает, может, внутри резиновой трубы и провода сохранились? Подошедший вместе с ним Литвиненко, брезгливо сморщившись, перерубил петлю киркой, пояснив:

— Возле деревни нашей болотце было, а там — гадюки. Бывало, и в деревню заползали, тогда вот так, лопатой голову отрубить.

— Уходим? — спросил Суржич. — Не ровен час, заметил кто. Нагрянут…

— Могут, — согласился Мамсуров. — Но это уж как повезет. Закопать надо, — он покачал головой. — Линия-то не бесконечно длинная, воронку сразу найдут и починят быстро. А если везде будет снег да снег, а под снегом земля и земля…

Еще часа через полтора-два даже Выкван одобрительно кивнул — мол, хорошо замаскировали.

— Эх, еще бы метель, чтоб вообще ни следочка… — мечтательно протянул Суржич.

— Это уж как повезет, — повторил Мамсуров. — Вот теперь уходим.

Солнце уже клонилось к закату, он намеревался отойти как можно дальше. Идти ночь напролет не стоит, но все же.

Километров через пятнадцать на пути поднялся лес, знакомый по дороге «туда». Ветер, еще недавно совсем слабый, едва ощутимый, усилился, по снежному покрывалу зазмеились белые вихри. Гуще, выше… Закат едва мерцал сквозь плотную облачную пелену, которая, кажется, опускалась все ниже и ниже. И первые снежинки подхватили танец кружащихся над белой равниной вихрей…

— Можно на той же полянке заночевать, где позапрошлой ночью были, — предложил Суржич. — До нее километра три еще.

— Хорошо, — согласился Мамсуров. — И сработали хорошо. И метель вовремя началась. Теперь главное — назад вернуться…

Начальник из разведупра прибыл восемнадцатого февраля.

Не на лыжах, разумеется, пришел — приехал на блестящем черном ЗИСе.

Собственно, мамсуровские «триста спартанцев» шли сюда на лыжах лишь ради скрытности, чтобы финны не засекли непонятной активности совсем рядом с линией фронта. Но одиночные грузовики к ним ездили, конечно — припасы, как продуктовые, так и оружейные, из-под снега не добудешь, да и с неба много не скинешь, с неба-то еще и заметнее выходит.

И ЗИС начальственный добрался до базы без приключений. Его пассажир вылез, осмотрелся, кивнул Мамсурову — небрежно, свысока. В дверь, вежливо перед ним открытую, не столько вошел — вплыл. Внес себя в комнатушку, служившую кабинетом.

Сбросил желтый от новизны тулуп, огладил яркую от новизны гимнастерку и лаково поблескивающую портупею, принялся расхаживать по «кабинету», разглядывая то радиоприемник тот самый, то полки, в основном пустые, то стол — тоже пустой, бумаги Мамсуров убирал в ящики, да и сколько их было, тех бумаг? И разглядывать тут было нечего, да и расхаживать особо негде, но гость будто демонстрировал: прибыл с самых верхов и — проверяет. Контролирует. И не нравится ему то, что он проверяет, мину держит недовольную, почти раздраженную.

Сталин тоже при разговорах расхаживает, подумал вдруг Хаджи — и почти поморщился, настолько неуместной показалась эта мысль. Да и лицом Сталин никогда не играл. Не ему гость подражал — другому кому-то.

И вот наконец остановился — получилось внезапно — посверлил Мамсурова взглядом, поднял глаза к потолку:

— Есть мнение… — опять вперил в Мамсурова взгляд. — Приближается двадцать третье февраля. Большой праздник, вы понимаете? И есть мнение, что к празднику этому нам необходим серьезный подарок. Вот, скажем…

— У финнов тоже календарь имеется, — мрачно заметил, воспользовавшись паузой, Мамсуров. — И они отлично понимают, что такое двадцать третье февраля. И бдительность удвоят, утроят, везде, где возможно, все укрепят. Везде.

— Вы… боитесь? — высокомерно бросил гость.

— Я мыслю рационально, — спокойно ответил Хаджи. — Нападать на настороженного, готового к атаке противника — безумие. Вот как раз после двадцать третьего они расслабятся… тогда можно и…

— Есть высшие интересы! — перебил гость, державшийся в чужом кабинете хозяином. — Рациональные соображения — это еще не все. Двадцать третье февраля — это символ. И символ этот требует достойного оформления. Я не свою точку зрения вам излагаю. То есть я-то согласен всецело, но исходно мнение было высказано… — Он многозначительно замолчал, вновь поднимая глаза к потолку. На самом, дескать, верху «существует мнение».

Мехлис, сразу понял Хаджи. Опять Мехлис.

Его считали всесильным. Преувеличивали, конечно, но все же…

К военным делам никогда никакого отношения не имел, командовал газетой, пусть это и была центральная «Правда», но ведь не дивизия же. Да что там, даже не рота. Кольцов, кстати, там, в Испании, несколько раз обмолвился про своего главного редактора — мол, очень командовать любит, везде лезет. В газете, видать, ему тесно показалось, поднялся до заведующего отделом печати — звучит не очень внушительно, но если это отдел печати в Центральном Комитете партии — дело иное.

Спору нет, пропаганда — дело очень и очень важное, но комиссары — не командиры.

А Мехлис, прав был Кольцов, считал себя именно командиром. И, пробившись бог весть какими тропами из заведующего отделом печати при ЦК в заместители наркома обороны — возглавив Главное политуправление всей Красной армии! — развернулся на всю катушку. Хаджи тогда был «полковником Ксанти», иначе, быть может, знал бы больше. Но и того, что знал, было достаточно.

Про дальневосточные подвиги Мехлиса — немного, но тот и здесь, на финском фронте отметился. Видимо, был уверен, что «верность партии» превыше всего — и знаний, и опыта, и даже простейшего здравого смысла.

Он прибывал «навести порядок», а фактически брал на себя командование войсками. И трудно сказать, насколько велика была вина Духонина в разгроме двух стрелковых дивизий — после которого девятую армию возглавил Чуйков, — но ведь и Чуйкову Мехлис не давал командовать, подменяя, заменяя и отменяя его распоряжения. И уж совершенно точно комдива сорок четвертой дивизии Виноградова расстреляли по личному приказу Мехлиса. Хаджи сам видел его доклад в Генштаб: «Суд состоялся под открытым небом в присутствии личного состава дивизии. Суд тянулся пятьдесят минут. Приговор к расстрелу был приведен в исполнение немедленно, публично взводом красноармейцев». А когда главный военпрокурор издал директиву о запрете подобных «судов», Мехлис ответил гневной телеграммой, где требовал отменить прокурорскую директиву и сообщал о проведении еще одного суда — «над Чайковским и комиссаром погранполка Черевко, который дал замечательный результат. Сейчас проводим еще несколько процессов».

Власть, полученная с новой должностью, пришлась ему явно по душе. Даже более чем.

Сам Хаджи страха перед Мехлисом не испытывал, однако на заметку тому попасть опасался — это совершенно точно помешало бы работе, а то и вовсе уничтожило бы все созданное с немалыми усилиями…

И вот — помяни черта к ночи!

По полу метнулась серая тень, взлетела по ноге, с колена перескочила на стол, куснула за палец — вкусненького дай!

Гость вскочил, гладкое лицо побагровело от гнева:

— Это… что?!

— Это Васька, — миролюбиво пояснил Мамсуров. — Он безвредный.

— Короче, товарищ Мамсуров, вы все поняли, — это был не вопрос, это было утверждение. — Получили приказ — извольте исполнять, а то р-раз-звели тут… зоопарк!

Постоял с полминуты у двери — и вышел.

Туда, где ждал его сверкающий ЗИС. Хотя вряд ли уже сверкающий — пока беседовали, за окном закрутилась метель.

Так что в машину гость усаживался уже не столь вальяжно, как вылезал из нее.

Не прошло с его отбытия и получаса, когда Хаджи собрал всех. Не только командиров — всех. Столовая — самое просторное помещение базы — едва-едва вмещала в себя весь состав спецбригады. Рассаживались как придется, кому скамеек не хватило — на столах, многие и вовсе стоять остались. Заговорил негромко:

— Плохие новости, ребята. Поступило распоряжение — устроить впечатляющую операцию перед двадцать третьим февраля. Помочь основным армейским соединениям. Да, не наш профиль, и да, именно к празднику, без вариантов. Приказ есть приказ. Направления… — он вздохнул, назвал цели. — Шансов… ну вы сами понимаете, какие и на что шансы. Поэтому — только добровольцы. Две группы. Пятьдесят человек… — кто-то присвистнул. — Да, пятьдесят человек. Масштабности им надобно. Вторая группа — двадцать четыре человека. Повторяю, только добровольцы, — и обвел взглядом набившихся в столовую бойцов.

Первым, просочившись из задних рядов, шагнул вперед Мякин — Хаджи чуть опешил от неожиданности. Предполагал, конечно, что парень вызовется, но — первым?

Чуйков.

Суржич просто встал, выбираться из плотно сбившейся «толпы» ему было сложно.

Выкван. Кто бы сомневался.

Угрюмый Колдырь с бельчонком на плече. Над ним посмеивались, спорили, когда спасеныш сбежит: нынче или через неделю, но — беззлобно, по-доброму. Звереныш, названный Васькой, всем нравился, бойцы улыбались, светлея лицами, норовили погладить — тот не возражал, шел на руки, но всегда возвращался к своему спасителю.

Шутник и доставала Крючков.

Незаметный Славин, которого называли Славиком, про настоящее имя — Марлен — никто и не вспоминал…

Хаджи прикрыл глаза — не хотел, не хотел на это смотреть. Но — надо. Нельзя прятать глаза, он командир, это его бойцы. И они, кажется, все понимали. И его не винили. Только он сам себе не мог простить, что не отстоял…

Добровольцев набралось больше, чем требовалось. Он исключил тех, у кого в личных делах — господи, как давно он читал эти личные дела! В какой-то прошлой жизни! — у кого имелись дети. Таких было немного — молоды были его бойцы, не успели еще семьи создать. И многие — уже не успеют. Быть может, никто из тех, кто глядит на него сейчас…

После тяжелой артиллерийской обработки линия Маннергейма была прорвана, и уже к 17 февраля финские войска под угрозой окружения были вынуждены отойти. РККА продолжала наступление.

Финское правительство обратилось к СССР с просьбой о мирных переговорах, и уже 7 марта финская делегация прибыла в Москву. Мирный договор был подписан 12 марта 1940 года, все территориальные претензии СССР были удовлетворены. Захватывать всю Финляндию и проводить ее насильственную советизацию Сталин не счел рациональным.

На фоне нашего наступления второй половины февраля — была ли необходимость «подарка к 23 февраля»?

Речь Сталина и выступление Мамсурова цитируются по стенограммам совещания и воспоминаниям его участников.

Сталин, начиная совещание, ничего в своем выступлении не приукрашивал. Скорее, наоборот:

— …мирные переговоры с Финляндией не дали результатов, а безопасность Ленинграда надо было обеспечить безусловно… как центра промышленного и как второй столицы нашей страны… Отсрочить это дело месяца на два означало бы отсрочить это лет на двадцать… Мы знали, что финнов поддерживают Франция, Англия, исподтишка поддерживают немцы, шведы, норвежцы, поддерживает Америка, поддерживает Канада… расположение войск на Карельском перешейке преследовало три цели: создать серьезный заслон против всяких возможностей и случайностей против Ленинграда; во-вторых, устроить разведку территории и тыла Финляндии, что очень нужно было нам; и в-третьих — создать плацдарм для прыжка, куда войска будут подвезены…

— Мы знали, что Петр I воевал двадцать один год, чтобы отбить у Швеции всю Финляндию… не получил тогда полуостров Ханко… дочь его Елизавета Петровна — два года… но Гельсингфорс оставался в руках Финляндии… Екатерина II два года вела войну и ничего особенного не добилась… Александр I два года вел войну и завоевал Финляндию…

— …что помешало нашим войскам… У нас товарищи хвастались, что наша армия непобедима, что мы всех можем шапками закидать… С этим хвастовством надо раз и навсегда покончить… За все существование Советской власти мы настоящей современной войны еще не вели. Мелкие эпизоды в Манчжурии, у озера Хасан или в Монголии — это чепуха, это не война — это отдельные эпизоды на пятачке… Гражданская война — это не настоящая война, потому что это была война без артиллерии, без авиации, без танков, без минометов… Мы были плохо вооружены, плохо одеты, плохо питались, но все-таки разбили врага, который был намного лучше вооружен, потому что тут в основном играл роль дух…

— Помешали культ традиции и опыта гражданской войны. Как у нас оценивают комсостав: «А ты участвовал в гражданской войне?» — «Нет, не участвовал». — «Пошел вон». — «А тот участвовал?» — «Участвовал». — «Давай его сюда, у него большой опыт и прочее…» По части гражданской войны опыт у него большой, он уважаемый, честный человек, а не понимает, что нельзя сразу вести атаку, без артиллерийской обработки. Он иногда ведет полки на «ура». Если так вести войну, значит, загубить дело… Все эти разговоры о том, что жалеть нужно снаряды, нужны ли самозарядные винтовки, что они берут много патронов, зачем нужен автомат, который столько патронов берет, все эти разговоры, что нужно стрелять только по цели — все это старое… Взять современную войну при наличии укрепленных районов и ставить вопрос о том, что только по целям надо стрелять — значит несусветная глупость…

— Будете жалеть патроны и снаряды — будет больше потерь. Давать больше снарядов и патронов, жалеть свою армию, сохранять силы, минимум…

— Красная армия обстреливалась на полях Финляндии — вот первое ее крещение… Хорошо, что наша армия имела возможность получить этот опыт не у германской авиации, а в Финляндии… Наша армия уже не та, что была в ноябре прошлого года, и командный состав другой, и бойцы другие.

— …финская армия… слишком религиозно относится к непревзойденности своих укрепленных районов. А наступление финнов гроша ломаного не стоит… хотя сидели в районах, где имеются у них доты, где все пространство вымерено, как на полигоне, они могут закрыть глаза и стрелять, и все-таки очень редко шли на контратаку, ни одного случая, чтобы контратака не провалилась… На что она способна… на небольшое выступление, на окружение с заходом в тыл, на завалы… Армия, которая воспитана не для наступления, а для пассивной обороны… которая ведет хорошо партизанские наступления — заходит в тыл, завалы делает и все прочее — не могу я такую армию назвать армией…

— Мы разбили не только финнов — эта задача не такая большая. Главное в нашей победе состоит в том, что мы разбили технику, тактику и стратегию передовых государств Европы, представители которых являлись учителями финнов. В этом основная наша победа.

Мамсуров, слушавший вождя со всем мыслимым вниманием — особенно про традиции гражданской войны и партизанские методы финнов — вздрогнул: сидевший рядом полковник-артиллерист зааплодировал так внезапно и так сильно, что в ухе зазвенело. Через пару мгновений аплодисменты стали всеобщими, люди начали вставать, кто-то кричал «ура».

Едва заметно поморщившись, Сталин прекратил овацию одним движением руки.

Начались доклады.

Сталин смотрел мрачно. Точнее — не смотрел. Только взглядывал коротко на очередного докладчика и — опускал глаза. Слушая, записывал что-то. Пока докладчик не замолкал.

— Скажите, вам никто не мешал командовать?

Он и про другое спрашивал.

Но именно этот вопрос задавал каждому. И командармам, и комкорам, и комдивам, и комбригам… И каждый отвечал:

— Нет, товарищ Сталин, ничего такого.

Мысленно Мамсуров повторял тезисы своего выступления — и одновременно обдумывал речь вождя. Словно упустил что-то важное, оно ускользнуло — и нужно, необходимо было вспомнить…

Но вот и его очередь подошла.

— Мне была поставлена задача организовать разведывательно-диверсионную бригаду для работы в тылу финских войск. Бойцов я набрал из студентов института физкультуры имени Лесгафта и других добровольцев, обладающих необходимой лыжной и стрелковой подготовкой. Дополнительно обучил бойцов разведывательным и диверсионным навыкам. Дислоцировавшись непосредственно вблизи линии фронта в полосе девятой армии, мы приступили к прочесыванию местности. Необходимо было выяснить, кто нам противостоит, какие силы и оружие у противника. Собранную развединформацию передал командованию для дальнейшего использования нашей артиллерией и другими частями. Кроме проведения разведок, группы бойцов уничтожали штабы и узлы связи, живую силу и военную технику, взрывали мосты и линии коммуникации — в том числе и с целью наведения паники в рядах и в тылу противника. В передачах финского радио говорили о работе батальонов парашютных десантников…

Кое о чем он рассказал и более подробно — как о том глубоком рейде, когда была уничтожена подземная линия связи между пуоланкской и кухмониемской группировками финских войск. Отлично ведь ребята сработали! Всего за месяц подготовки — такие результаты. А если бы готовить начинали не в последний момент? Но об этом пока рано…

Тишина, казалось, звенела. И затылок словно иголка ледяная сверлила. Так, будто снайпер тебя выцеливает. Откуда в самом сердце Москвы снайперу взяться? Но чутью своему Хаджи верил, без чутья недолго проживешь. И сейчас — верил. Да что там верил — знал. Знал, чей взгляд сверлит его затылок. Что ж. Он просто докладывает главнокомандующему. А тот — слушает превнимательно.

Вот дождался паузы в докладе. Взглянул — глаза в глаза:

— Скажите, вам никто не мешал командовать?

На мгновение Хаджи растерялся. К вопросу-то он был готов, но — откуда вдруг в руке Сталина взялась трубка? Как он мог смотреть — и не видеть эту трубку?

И еще показалось вдруг, что глаза вождя, встретившиеся с его собственными, на мгновение потеплели. Словно не в зале совещаний они, а на горной дороге встретились. Сталин ведь тоже горец, сейчас это было почему-то очень заметно.

И Хаджи вдруг окончательно успокоился. И с ответом не замедлил. Ну, может, на секунду-две, не больше. Ответил без страха и неуверенности:

— Порой мешали, товарищ Сталин, и сильно мешали… — Он еще раз взглянул глаза в глаза — двое воинов на горной дороге — и заговорил: — Восемнадцатого февраля к нам прибыл начальник разведывательного отдела армии и отдал приказ: к двадцать третьей годовщине Красной армии надо преподнести большой подарок…

Сталин остановил его коротким жестом:

— Вы предупреждали, что это не лучшая идея?

— Конечно, товарищ Сталин. Сказал: лучше подарок сделать после празднования, у финнов поубавится бдительности. Он не согласился. Твердил про «мнение сверху». Сказал, приказываю. — Мамсуров не назвал имени, лишь повернул голову туда, где сидел тот, от кого и исходило это самое «мнение». И натолкнулся на взгляд, в котором плескалась ненависть. — Приказ есть приказ… Послали группу в пятьдесят человек на помощь пятьдесят четвертой дивизии восточнее Кухмаониеми… Эта группа погибла. Наши бойцы три дня вели бой в полном окружении. В плен не попал ни один, последние трое остававшиеся в живых взорвали себя гранатами… — Он запнулся на мгновение: одним из этих троих был надежный, как скала, Суржич. Но продолжил: — Во второй группе было двадцать четыре человека. Ночью они вошли в расположение противника… Начался бой. Двадцать четыре человека против полка пехоты и командного состава финского штаба. Бой продолжался десять часов, до глубокой ночи… Наших было убито четырнадцать человек, восемь сумели прорваться, унося двоих раненых…

Если бы не Выкван, и эти бы не вышли…

А Крючков там остался.

И Славин, и Чуйков, и Рогов…

Хаджи словно увидел, как каждый — там, в столовой базы, когда он произнес «только добровольцы» — поднимается…

Еще живые.

Только Колдыря увидел вдруг мертвым: как он лежит навзничь, и снежинки не тают на уже помутневших глазах. А бельчонок Васька цепляется за подранный окровавленный полушубок, тычется в ухо, в щеку, покусывает за нос… И сердце сжалось — не за погибших бойцов, за тех оно и не переставало болеть, а за этого бельчонка. Вряд ли и он выжил…

Докладывая, Мамсуров немного повернулся, теперь «взгляд снайпера» сверлил не затылок его, а висок… Ледяная игла жгла все сильнее…

Сталин же, отведя взгляд от него, теперь смотрел куда-то в зал. Хаджи не называл фамилию, но этого и не требовалось. И ясно было, на кого направлен сталинский взгляд. На Мехлиса. На того самого Мехлиса, которого полагали непотопляемым — потому, дескать, что вождь безмерно ему доверяет. Но сейчас ни следа доверия в сталинском взгляде не было. Гнева, впрочем, тоже. Он, казалось, ждал, что Мехлис… что? Возразит? Оправдается?

И тот — вскочил со своего места, закричал яростно:

— Клевета! Наглая и трусливая! Сплетни и домыслы! Дело командира — спланировать операцию, чтобы исполнить приказ с наименьшими потерями, а если он этого не может, какой же он командир! Очень удобно в своих провалах обвинять неправильные приказы.

Хаджи чуть сузил глаза — он тоже умеет смотреть «взглядом снайпера», не пугайте:

— Точно так мне и товарищ из разведуправления заявил. Практически слово в слово. А мне клеветать нечего, я правду говорю.

Чуть прищурясь, Сталин повел трубкой — и Мехлис поперхнулся, мешком оседая на стул, с которого только что так рьяно вскочил.

— Товарищ Мамсуров, за предыдущие два месяца вы теряли людей?

— Троих. Левицкий на мине подорвался, мы тогда только на базу прибыли, вообще ничего разведать не успели. Туманян и Федосов из рейдов не вернулись. Из разных. Задачи их группы выполнили, а возвращаясь на базу, столкнулись с финнами. Пришлось вступить в огневой контакт… — Он замолчал было, не зная, что тут можно еще сказать, но все же добавил: — И раненые, конечно, тоже имеются…

Федосов каждый вечер пел странные песни. Тягучие, как мед, затягивающие, как шум ветра, и такие же бесконечные. Говорил, от бабки выучился, она была известная на сотню деревень вокруг сказительница, хоть и неграмотная. И глаза уже плохие были, говорила, поздно ей буквы осваивать. Ученые к ней приезжали, записывали песни и сказы. Федосов не специально учился, просто рос под эти песни и сказы, вот и запомнил. И пел хорошо. Что-то внутри на его негромкое пение отзывалось. И вьюга за темными окнами словно подпевала…

— Что же мы видим? — словно задумчиво проговорил вождь. — Видим мы командира, который и планировать умеет, и исполнять. Боевой путь товарища Мамсурова говорит сам за себя. И личный состав этот командир беречь умеет. Так что о клевете не может быть и речи. Вам, товарищ Мехлис, как члену военного совета девятой армии, в полосе которой действовала диверсионная лыжная бригада, это должно быть ясно… Продолжайте, товарищ Мамсуров.

Он не ожидал этого приглашения. Вроде все уже было сказано, но произнести «у меня все, товарищ Сталин» язык не поворачивался. Отступать было некуда.

— Необходимо сказать еще вот о чем, — все так же ровно произнес он. — Мои бойцы прошли подготовку перед началом боевых действий всего месяц. Времени не было. Но, кроме упомянутого эпизода, действовали превосходно. Результативно и почти без потерь. В то же время мне дали лейтенантов из Тамбовского пехотного училища. Эти… — Он кашлянул, в горле вдруг запершило, — лейтенанты не были командирами, они даже бойцами не могли быть. Они оказались хорошо вымуштрованы, умели ходить по плацу, лихо козырять начальству, но при этом не знали ни оружия, ни карты, ни движения по компасу. Идти к финнам в тыл откровенно боялись. Первые же боевые действия показали, что командиром группы в рейде фактически становился не лейтенант из этого «командирского» пополнения, а боец, который имел хотя бы двухнедельный боевой опыт…

Нет, он вовсе не жаловался. И про сверлящий взгляд оттуда, где сидел Мехлис, уже забыл. Но именно этот пример позволял сказать то, что сказать было необходимо:

— Считаю, что если бы у меня были подготовленные еще в мирное время бойцы, то нам удалось бы нанести противнику более существенный урон. Предлагаю поставить и решить вопрос о создании специальных частей в ряде округов. Надо начинать их готовить до войны, с кем бы она ни случилась. В составе армий такие части принесут большую пользу, выполняя, помимо специальной работы, задачи дальней разведки…

Тишина висела в воздухе тяжелая, вязкая, казалось, каждое слово приходилось проталкивать сквозь густую эту пелену. Но он все же договорил. Хотя понимал: сейчас не самый подходящий момент для каких-либо предложений, но — а когда еще? Рапорт он уже составлял, и еще составит, потому что ведь правда — нужное дело. Нужное. Сейчас же, перед лицом главнокомандующего — единственная, пожалуй, возможность высказать свои предложения вслух. Бумага — дело такое, много их, бумаг-то. А живой голос Сталин, быть может, и услышит.

Тот же лишь кивнул:

— Спасибо, товарищ Мамсуров.

И, повинуясь неведомому и невидимому знаку верховного, секретарь объявил перерыв.

Выходя в холл, Хаджи был готов, что через минуту-две появятся неприметные люди, пригласят «пройдемте с нами» — и он пройдет, конечно. И, очень может быть, сгинет. Господи, только бы Лину не зацепило! И сестру ее, и отца… Он ведь своим выступлением и их под удар подставил. Но нельзя было смолчать! Нельзя — и все тут.

Минута, другая, пятая… Неприметные люди не торопились. Зато остальные — казалось, в холле людей втрое больше, чем присутствовало там, на заседании — подходили. Молча пожимали руку — и так же молча отходили. Ну хоть так.

Только Павлов не ограничился рукопожатием. Друзьями они в Испании не стали, да и вовсе сталкивались не столь уж часто, только при обороне Мадрида — Мамсуров занимался диверсионно-разведывательной работой, партизанскими отрядами и группами, планированием и строительством укреплений, Павлов же танкистами командовал. Сегодня уже автобронетанковое управление возглавляет. Но ведь и ему Сталин тот же вопрос задавал — и Дмитрий ответил, как и все до него: «Ничего такого, никто не мешал». И Чуйков — не мамсуровский боец, сгинувший по бессмысленному приказу из политуправления — а его высокопоставленный тезка, командарм девятки… Тот тоже подошел, руку пожал — и нет его.

Павлов же ладонь Хаджи задержал. И посмотрел — так на тяжелобольных смотрят:

— Эх, Ксанти… Пропал ты, фашисты тебя не убили, теперь свои убьют… Пример Кольцова тебя ничему не научил?

— Кольцова?

Тот ведь не только репортажи для «Правды» писал, когда над Мадридом нависла серьезная угроза, стал, по сути, одним из лидеров обороны столицы… Хаджи с ним тогда не то чтобы подружился, но сблизился, конечно.

— Ты как раз финнов кошмарил, когда его расстреляли. Хотя взяли-то еще когда Берия начал «ежовщину» вычищать, но… — Павлов повел плечом.

— Где Кольцов и где ежовщина? — буркнул Хаджи. Впрочем, после смерти дяди его мало что могло удивить.

— Ты про другое подумай. Расстреляли-то его как участника фашистского заговора, вроде как в Испании он с фалангистами спелся, и не только с ними. Но… сам знаешь, как оно бывает. — Павлов говорил очень тихо, почти беззвучно. И смотрел в стену за мамсуровским плечом, так что и по губам не прочесть. Но кому бы понадобилось…

Павлов точно мысли прочитал:

— Кому-то, видать, понадобилось. Причем, заметь, брата его, ну, Ефимова, который карикатурист, не тронули, только из «Известий» турнули, да и то ненадолго, значит, тут не про новую метлу история, а сам Мишка кому-то мешал… Марти помнишь?

— Коминтерновца того ненормального, который считался главным по интербригадам и везде шпионов высматривал?

— Не коминтерновца, но это неважно. Говорят, с его подачи пошло… Да только Марти далеко…

Прикусив костяшки пальцев, Хаджи проговорил сквозь зубы:

— Мехлис был главным редактором «Правды», когда Кольцов был корреспондентом…

— Думаешь, оттуда уши?

Мамсуров пожал плечами:

— Главред главнее, да только корреспондент — известнее, и сильно известнее. Что-что, а писать Мишка умел.

— И на язык был остер не хуже Радека со Светловым, — подхватил Павлов. — Мог и съязвить, а тот запомнил. Во всякие «кто у кого женщину увел», не верю — это пустое, хотя тоже бывает. А вот злая шутка — это обидно. И втройне обидно, если ты так же ответить не можешь. Не умеешь. Не дано. Да хоть та эпиграмма про льва с копытами? Вроде как про Троцкого, но это как посмотреть: один Лев — и другой Лев.

— Да это вообще не кольцовская эпиграмма, — удивился Хаджи.

— Как будто это имеет значение. Важно, что кто-то очень обидчивый решил, что это Мишкино творение. А тот как раз уже думал, что после Испании ему сам черт не брат. Герой… И где он теперь? Мало кто знает даже, что его в феврале уже расстреляли. И захоронили в общей могиле. Я-то знаю, потому что… А, неважно, я тоже под прицелом хожу… И ты туда же? Думаешь, ты бессмертный?

— Надо было смолчать?

— Ты ведь сегодня тоже фамилию не назвал, — Павлов наклонился совсем близко, глаза в глаза. — А толку? Ну да, Сам тебя поддержал, да только у него и кроме тебя забот хватает. Хотя, конечно, Хрулев…

— Главный красноармейский интендант?

— Он самый. Так-то он вроде всегда по снабжению армейскому работал, но чтоб все в одно управление собрать — это только перед Финляндией. И кое-кто был категорически против. Ну как же, такая власть — и мимо него. Хрулев даже отказаться пытался, дескать, травить начнут.

— Но управление-то все равно создали… — Хаджи столкнулся с Хрулевым всего однажды. И то по телефону. Когда тот «кладовщик» не хотел выдавать ВИМы, до самого верха дошел и дозвониться до «главного интенданта» сумел. И драгоценные миноискатели ему тут же выделили.

— Создали, — хмыкнул Павлов. — Когда Хрулев-то про недовольных заговорил, Сам только посмеялся: «Страшнее кошки зверя нет».

— Но он ведь реально комдивов перед строем расстреливал…

— Комдивы тоже, знаешь, разные бывают, а я свечку не держал — может, там и было за что расстреливать. Военпрокурор-то сильно возмутился, но кто его знает, почему — может, потому, что юридическую процедуру не можно нарушать. Короче, про то мне не очень известно, может, просто палку перегнул… Он ведь как вцепится… Но вот ты… ты ж не Хрулев. Так что будешь теперь ходить да оглядываться… А! О ком я это? Ты ж у нас отважный и благородный… — Махнув безнадежно рукой и странно поморщившись, словно зуб внезапно заболел, Павлов отошел.

Ходить и оглядываться?

Впрочем, после Испании воспоминания о «генерале Пабло» остались неоднозначные. Да и недавняя, в декабре, случайная встреча — тоже была странной. Павлов тогда спросил с усмешкой: не хочет ли легендарный Ксанти въехать в Хельсинки на танке? Вот точно как те шапкозакидатели, о которых сегодня Сталин говорил. И глаза у «Пабло» поблескивали… А теперь вот каркать принялся.

Ну его. Не подобает «легендарному Ксанти» ходить да оглядываться. Хотя, конечно, Мехлис — персонаж более чем опасный. И злопамятный…

— Лина, ну послушай же! Тебе нужно уехать. Понимаешь, нужно! Хотя бы на время. Можно к моим, в Ольгинское. Или во Владикавказ…. Ты же понимаешь, что если…

— Нет, — резкость тона ее смягчалась мягкостью улыбки. — Нет, Хаджи. В который раз ты это говоришь? В пятый? Десятый? Я и в сотый раз отвечу то же самое. Да, я помню, что долг горской женщины повиноваться решениям своего мужчины. Но ты же не выбрал себе горскую женщину, ты выбрал меня. И я тоже — выбрала. В богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и в здравии… Делай, что должно, и будь что будет. Мое «должно» — здесь, рядом с тобой.

— Лина! Хотя бы к сестре или к отцу ты могла бы перебраться…

— У Аделины сейчас очередной сложный период. И с Серовым тяжко было, и без него на стенку лезет. К отцу? Еще глупее. Если что, меня и там достанут. А бежать неведомо куда — ага, в Аргентину, как папа когда-то… Нет, милый. Да и не забывай, кто меня отпустит-то? Ты у нас большой человек, но и я вообще-то форму ношу. То есть не ношу, но это неважно.

Упрямая. Господи, какая же она упрямая! И не заставишь. И уговорить не получается. Вот что с ней делать? Смирись, шепнул кто-то внутри головы. Не будь она такой упрямой, тебя здесь сейчас не было бы. Помнишь Талаверу?

— Пойду чаю сделаю, — легко коснувшись губами виска мужа, Лина ушла на кухню.

Разговор — в который раз уже! — дался тяжело. Больше всего она боялась: вдруг он догадается? Тогда никакие аргументы — ни про армию, куда ее призвали в начале весны, ни про в горе и в радости — не сработают. Скрутит и отвезет к каким-нибудь родичам. Нет, только бы не догадался! В конце концов, если все и впрямь настолько плохо, если и ее заберут следом за мужем — никакого ребенка просто не будет. А если нет… Ничего, она справится. Лишь бы не догадался…

Он не догадался.

Только каждый день, каждый вечер и особенно — каждую ночь ждал звонка в дверь. Длинного, требовательного, настойчивого. Вновь и вновь уговаривал Лину уехать — такую уговоришь, как же!

Да и в дверь звонили лишь те, кого в небогатой квартире были рады видеть. Аделина, младшая сестра, заходила обычно излить душу: после Испании нередко жаловалась, что Серов, конечно, почти Чкалов, но жить с ним совершенно невозможно, а теперь, когда тот разбился, жалела неведомо о чем. Бывало, и плакала. А после вскидывала голову — ну точно как Паулина — и улыбалась. Они разные были, сестры, и в то же время чем-то глубоким невероятно схожие.

Вениамин Миронович, отец их, заходил — просто посидеть. Но и рассказывал кое-что. Вроде и не военный, но многие из комсостава у него учились. И слухи он специально не собирал, но уши-то не заткнешь. И про то совещание знал. И когда Мамсуров попросил повлиять на Лину — чтобы уехала хоть на время, — только головой покачал. Во-первых, переубедить его старшую было вряд ли возможно — да и младшую, наверное, тоже. А главное, Мехлис, как ни странно, попритих. И слухов о его всесильности стало как будто меньше.

В начале сентября 1940 года Мехлису, взамен руководства всеармейской пропагандой, поручили возглавить Госконтроль. Возможно, это было для него наиболее подходящее направление. Возможно.

Должность начальника Главного политуправления он вернет себе 21 июня 1941 года, а с началом войны станет членом Военного совета Западного фронта и тут же примется «наводить порядок» привычными методами — внесудебными расстрелами перед строем.

В январе 1942 года Мехлис становится представителем Ставки Верховного Главнокомандования на Крымском фронте — и тут же начинает бомбардировать Сталина телеграммами о том, как все в Крыму плохо — в артиллерии, в ПВО, в тыловом обеспечении, какие негодные военачальники, как неправильно устроено управление фронтом. Требовал три стрелковые дивизии для срочного пополнения в живой силе, пытался заменить командующего фронтом…

Телеграмма Сталина 09.05.42:

«Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы — не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если «вся обстановка показывала, что с утра противник будет наступать», а Вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы еще не поняли, что Вы посланы на Крымфронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки.

Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве гинденбургов. Дела у вас в Крыму несложные, и Вы могли бы сами справиться с ними. Если бы Вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, противник не прорвал бы фронта и танки не прошли бы. Не нужно быть Гинденбургом, чтобы понять эту простую вещь, сидя два месяца на Крымфронте».

По итогам деятельности Мехлиса на Крымском фронте он был понижен в звании на две ступени и снят с должности начальника Главного политуправления и заместителя наркома обороны. Крайней участи избежал, но и эпоха его всевластия закончилась.

Умер он за три недели до смерти Сталина…

Почему-то после известия о переводе Мехлиса в Госконтроль стало спокойнее. Хаджи начал заниматься на очередных курсах. Работа работой, но без учебы он себя тоже не мыслил — сколько себя помнил, то и дело учился. И надеялся, что так и дальше будет… Жизнь, конечно, и сама учит. Если ты готов видеть, слушать и понимать то, с чем она тебя сталкивает. Или с кем… И боевые операции — это тоже опыт, тоже учеба, лишь форма другая…

Но ведь до тебя и другие смотрели, слушали — и что-то понимали. И грех не воспользоваться их опытом. Не выдумывает же каждый для себя новый алфавит, не открывает заново закон всемирного тяготения и устройство кровеносной системы. И военная наука развивается уже которое столетие — если не тысячелетие. Узнай то, что узнали до тебя, — и используй. Не стоит тратить время на изобретение велосипеда, когда можно взять то, что уже до тебя придумали, и пойти дальше. И, может, добавить в эту копилку что-то свое.

Да и кроме того, учиться — это же так здорово! Как будто ты собрался строить дом, а тебе привозят кирпичи, цемент, бревна, железо, да много чего. Тебе не нужно копать глину и лепить кирпичи, не нужно надрываться в каменоломне, не нужно добывать руду и ковать гвозди. Смотри, изучай, используй. И если сумеешь что-то новое сказать и сделать — кто-то потом это твое тоже использует.

Учился Хаджи действительно всю жизнь.

В 1923 году окончил Коммунистический университет трудящихся Востока имени Сталина.

В 1924-м — Окружную (Северо-Кавказского военного округа) военно-политическую школу имени Ворошилова, преподавал в ней.

В 1931-м сдал экстерном экзамены за курс военной школы.

В 1932-м окончил Курсы усовершенствования политсостава при Военно-политической академии РККА имени Толмачева (Ленинград).

В 1935 году — курсы при разведуправлении РККА.

С сентября 1940 года по май 1941-го учился на курсах усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА имени Фрунзе.

В 1948-м окончил Высшую военную академию имени Ворошилова…

Звонок раздался, когда газоны уже побелели, а на тротуарах протянулись первые «сколзанки», по которым с визгом катались соседские школьники. Дворники их гоняли, но разве им по силам остановить тех, кто рвется в полет?

Странный такой звонок — короткий, словно неуверенный.

Мамсуров коротко взглянул на Лину — она стиснула кулачки, глаза расширились, — покачал головой, погладил по плечу:

— Я открою. Не бойся…

Еще раз позвонили — едва-едва, еще более тихо и робко, чем в первый раз. Это не мог быть «тот» звонок.

За дверью стоял неприметный мужчина в круглых очках:

— Можно войти? Вы меня, наверное, не помните?

В прихожей появилась Лина. Мамсуров даже не успел ее остановить — вот зачем вышла-то, мало ли кто это мог быть… Но глаза ее расширились — она узнала посетителя:

— Саша?

— Товарищ Лина! — кажется, у нежданного гостя даже очки засияли, так обрадовался.

И она тоже расцвела улыбкой, положила ладошку на плечо Хаджи — не то успокаивая, не то направляя:

— Salud, camarad! Хаджи, ты вспомни, он с… Мишей работал, — перед именем Лина запнулась.

И тут он тоже вспомнил. Сперва Кольцова, конечно, о котором после апрельского совещания немало думал. Его же называли любимцем Сталина, троцкистов громил… И в Испании он отнюдь не только журналистскую работу делал. И жил почему-то не в «Гейлорде», а во «Флориде». С одной стороны, вроде логично — именно там сконцентрировалась разношерстная журналистская братия. С другой…

Да, непонятно это все было. И арест этот непонятный, и обвинение в связях с анархистами — да в Испании тогдашней с кем только не приходилось сотрудничать, Мамсуров и сам с Дуррути работал, пока того свои же в борьбе за власть не пристрелили. Но Мамсурова за это никто не трогал, даже вопросов не задавал. А Кольцова вот прихватили. Подумаешь, ненормальный Марти! А вот тот же Мехлис — тот мог… Павлов вон… Впрочем, что там думает «генерал Пабло», очень любивший расшитые золотом мундиры, его дело. Разговор тот после совещания оставил не самый приятный осадок…

Этот же вот… Саша в Испании держался тихонько, на фоне важного Эренбурга и энергичного шумного Кольцова терялся. Потом и вовсе пропал куда-то. Или Хаджи просто забыл? От какой же газеты он там был? Кольцов писал для «Правды», Эренбург для «Известий» и для каких-то еще газет, не то французских, не то американских, Роман Кармен кинохроники снимал и фотографировал, а этот Саша… Может, для «Красной звезды»? Ну вот правда, не до того тогда было Хаджи.

— Вы простите, что я вот так вот… — все так же смущенно бормотал тот. — Меня Илья Григорьевич просил вам передать… — в руках мужчина крутил какой-то сверток.

— Эренбург? — удивился Мамсуров, а Лина потянула гостя за рукав.

— Да вы проходите, я сейчас чаю… Или лучше кофе?

— Да не нужно… Там… снег, я… — он стал отряхивать изрядно занесенное пальто.

— Проходите, — строго приказал Мамсуров.

— И пальто ваше давайте, я его повешу, — подхватила Лина.

Хорошее, кстати, пальто у него, подумал вдруг Хаджи. Небось в Париже покупал. В Испанию наши попадали разными путями, но все больше через Париж. И шмотки там покупали, конечно. И зачастую отнюдь не из желания помодничать, а чтобы не сильно выделяться. Хорош был бы «Мигель Мартинес» в костюмчике из «Москвошвеи».

— Какой вкусный кофе… Не ожидал, что в Москве… Ох, простите…

Где, через кого Лина доставала зерна, Хаджи не вникал. И кофе он не особенно любил. Но Лина умением его готовить искренне гордилась. Кажется, даже больше, чем испанскими своими подвигами. И разулыбалась, рассиялась, рассыпая из глаз теплые искры:

— Спасибо. Вы пейте, если что, я еще сварю, — но на сверток, лежавший у локтя Саши, покосилась. Жена профессионального диверсанта, мысленно улыбнулся Хаджи. И продолжила самым светским тоном: — Илья Григорьевич здоров?

— Да-да, он просто сейчас в Ленинграде, ну по писательским делам, а тут…

— Да вы совсем замерзли! — Лина всплеснула руками.

Похоже, парижское пальто для ноябрьской, почти зимней уже Москвы не годилось. Даже после горячего кофе гость дрожал, едва ли не зубами стучал. И пальцы, поглаживавшие сверток, подрагивали…

— Хаджи… — Лина взглянула на мужа неуверенно.

Он кивнул, понимая без слов. Вытащил с верхней полки буфета початую бутылку водки, которую Лина держала «на всякий случай», с нижней — стаканы.

Приподняв один, Саша взглянул на донышко и слабо улыбнулся:

— Контрреволюционные?

— Так точно, — подтвердил Мамсуров. До тридцать седьмого года стекольный завод носил имя Бухарина, о чем сообщало выдавленное на донышках клеймо, и стаканы именовались «бухариками». В тридцать седьмом завод, конечно, переименовали, но стаканов с выдавленной на донышках «вражеской» фамилией по буфетам и шкафам сохранилось немало, и многие стали с усмешкой называть их контрреволюционными.

Пить Мамсурову не хотелось, тем более водку. Но не может же хозяин не составить компанию гостю — а тому «лечебная доза» была явно необходима. Налил немного, себе так вовсе на донышке, но Саше и того хватило — щеки чуть порозовели, пальцы дрожать перестали.

— Спасибо, — и улыбался он теперь гораздо живее. — Вот, возьмите… — казалось, ему совсем не хочется расставаться с тем, что велено было вручить, но, погладив сверток, он все же сдвинул его по столу. Куда-то посередине между Мамсуровым и Линой.

Короткий обмен взглядами, Лина коснулась свертка — но Мамсуров перехватил. Нет, он не параноик. Но — среди взрывников и смертники встречаются… Хотя сверток маловат для полноценной бомбы…

Однако отойти в угол и отвернуться не помешает…

Под белой бумагой прощупывалось что-то прямоугольное, размером с книгу…

Книга и есть.

FOR WHOM THE BELL TOLLS

Ernest Hemingway

По ком звонит колокол

Эрнест Хемингуэй

— Это… про вас, — сказал вдруг Саша. — Так Илья Григорьич говорит.

— Про меня? — переспросил Хаджи.

Этого только не хватало!

Получается, Хемингуэй там, в Испании, и впрямь собирал материалы и впечатления для нового романа.

С другой стороны — а чего ты, Ксанти, ожидал? Да ничего, наверное. Встретились, поговорили, забыл, не до того было. А «великий писатель» не забыл.

Скучный тканевый переплет словно намекал, что изначально книга была одета в суперобложку. Кто и зачем ее снял? Бог весть. Да и какая разница?

Посвящается Марте Геллхорн…

Она встала перед глазами так ясно, словно все было вчера. Маленькая светловолосая женщина, мечтавшая «писать, как он снимает», — а у Хаджи и фамилия того фотографа уже из памяти напрочь изгладилась. Хотя снимки вот запомнились, они — нет, не впечатляли, они — жили…

Читал он всю ночь — не так уж и забыл английский — сейчас хемингуэевский текст не казался запутанным кошмаром. То есть в некотором роде кошмаром, конечно — напряжение Хемингуэй нагнетать умел, — но вполне логичным. Так и не скажешь, что автор собрал сюжет из множества разнородных лоскутков, смешав былые свои каталонские впечатления — большой любитель корриды — и более свежие, мадридские.

И рейд тот, и гарнизон на бывшей лесопилке, и ночевка в пещере… Только взорвал он все же первый мост — тот, легкий и высокий, как тонконогий жеребенок. И не ночью, а утром — что ж, впечатление было сильное, пусть даже необходимость именно дневного взрыва Хемингуэй и выдумал, но — хорошо выдумал, убедительно. Так не было, но — могло быть.

Он собирался прочитать перед сном страниц пятьдесят, ну, может, сто — как пойдет. И — так и не смог закрыть книгу, пока она не закончилась.

Писал Хемингуэй хорошо… да что там хорошо, изумительно, и вправду ведь великий писатель. Сюжет-то — проще некуда, в десяток предложений уложить можно, однако не оторваться. Ведь вроде ничего особенного, а проваливаешься туда с головой. Хаджи словно вернулся в воюющую Испанию, увидел и горы, и людей, и сосны, и небо. Даже запахи почувствовал.

Он легко узнавал тогдашних соратников и просто знакомых — иногда с радостью, иногда с почти гневом. «Пабло» Хемингуэй зачем-то сделал предателем — не потому ли, что обиделся на язвительное замечание о наваррском берете? Самовлюбленный петух! Не Пабло то есть, а «великий писатель». Но писать умеет, этого не отнять. Марти — один из немногих, кого он вывел под настоящим именем — точно живой со всеми своими закидонами. И Эренбург, пусть в жизни он вовсе не был таким напыщенным барином, как в романе, опознавался безошибочно. Любопытно, за что Хемингуэй его так? Кольцова вон уродовать не стал. Пабло же сам на себя был не похож…

Джордан же… Видимо, из-за главного героя Эренбург велел передать книгу, да еще и с дополнением «это про вас».

Мамсуров узнавал себя в Джордане — и не узнавал. Все было так — и не так.

У него никогда не было никаких любовей с Инес. Хотя «Марию» Хемингуэй точно писал с нее. Очень красивая, что да, то да. И что?

Может, в Джордане писатель видел не столько Ксанти, сколько самого себя? В смысле любви — очень может быть. В жизни-то красавица Инес к явным ухаживаниям Хемингуэя отнеслась более чем равнодушно, а ему — хотелось! Вот и сочинил. И, кстати, именно любовная история показалась Хаджи выдуманной. Невзаправдашней. Особенно от предфинального прощания фальшью попахивало. Или, может, великому писателю вообще не очень удаются любовные истории?

Все остальное — остальное было… сильно. Роман жил и дышал. Заставлял верить — именно так все и было.

Дочитывал он со смешанными чувствами. И — вздохнул с величайшим облегчением: никого похожего на Лину в романе не было. Соледад, состоявшая при Орлове, мелькала, а Лины не было. Все-таки хорошо, что он пошел беседовать с «великим писателем» один на один. Кто знает, какой треугольник, четырехугольник или вовсе тетраэдр тот выдумал бы. Нет уж.

— Ты не ложился? — вот так вот, сонно щурясь, она казалась почти ребенком.

Вместо ответа Хаджи поднял книгу, покачал перед собой.

— Что, много наврал?

— Да не особенно. Перемешал все, это да. Сама почитай.

— Заодно и английский подтяну, — Лина засмеялась. — А то стыд-позор, переводчик я, а по-английски ты говоришь куда лучше.

— Зато по-испански все еще ни бум-бум.

— Если ты еще и по-испански заговоришь, что ж мне, бедной, останется?

— Школа для испанских детей тебе уже надоела?

— Что ты! Только после Мадрида оно как-то… обыденно, что ли?

— Иди умывайся, любительница приключений…

Зачем-то взвесил обтянутый тканью томик на руке. Ничего так, не мелкий. Горы, небо, мост висели в полутемной кухне прозрачным миражом, не желая прятаться под переплет.

Да, хороший все-таки Хемингуэй писатель. Величайший там не величайший, но — один из. Безусловно. Умеет главное — заставить себе поверить. Все переиначил — а словно так и было.

Хаджи еще раз открыл самую первую страницу, где под посвящением Марте Геллхорн стоял эпиграф:

«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Текст Джона Донна кое-что прояснял.

А последняя фраза врезалась в память, как врезается случайный мотив, от которого после не отвяжешься.

Не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе…

Не спрашивай, по ком звонит колокол, — он звонит и по тебе…

Последняя фраза хемингуэевского эпиграфа всплыла в голове, поднятая волнами простудного жара — и крутилась там, крутилась, крутилась. И колокол звонил… Он звонит по тебе. Ну да, а по кому еще может звонить колокол в твоей собственной голове?

Проклятая простуда! Ухитриться ее подцепить посреди июньской жары — это талант особый нужен.

Или это не колокол? Затих вроде…

— Хаджи, там… по телефону… — Лина стояла возле его постели, и лицо у нее было…

Не было лица. Совсем. Только глаза — двумя черными дырами.

Испугался он? Или просто не вдруг понял? Но вместо «что стряслось?» проворчал:

— Кому я в воскресенье понадобился?

Лина замотала головой — отчаянно, почти яростно. Это означало «нет»? Не Мамсурова зовут к телефону, а… И лицо — как будто не ее… Как будто и вовсе не лицо — мертвая гипсовая маска…

Сердце оборвалось в ледяную бездну — и зашлось лихорадочно, неровно, прерывисто…

— Хаджи… — Она зажала рот ладонью, точно удерживая рвущиеся слова, точно несказанные они станут несуществующими.

И тут проснулся радиорепродуктор:

— Говорит Москва! — провозгласил знакомый голос Левитана.

Но дальше вступил другой голос, совсем не дикторский…

Знал его Мамсуров не так хорошо, как левитановский, но все же слышать доводилось не раз.

— Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление… — говорил Молотов.

Лина стояла, все так же зажимая рот ладонью — кажется, она уже знала, что скажет нарком иностранных дел. И все равно не верила.

— Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас… — Молотов запинался, как будто слова не желали проходить сквозь горло, откашливался — но слова все равно будто застревали.

— Вся ответственность за это разбойное нападение на Советский Союз целиком и полностью лежит на германских фашистских правителях. Уже после свершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением частей Красной армии у восточной германской границы… По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера…

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины. Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы… Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом… Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

На ходу стаскивая насквозь промокшую от пота рубаху, Хаджи ринулся в ванную. Кажется, даже с волос летели соленые капли.

Из-под ладони, которой Лина зажимала рот, показалось красное — видимо, она до крови прокусила губу. Но Хаджи не бросился утешать — какие уж тут утешения. Она тоже солдат, она справится. Только, оказавшись рядом, сжал хрупкое плечо. И черные дыры на белом лице опять стали глазами, сузились, как у снайпера. Да, она справится…

Он вот, похоже, уже справился — жар, бред, ломота, гул в голове и слабость остались где-то там, далеко-далеко. В прошлой жизни. Не до болезней. Нужно работать.

24 июня 1941 года полковник Мамсуров поступил в распоряжение маршала Ворошилова, затем в распоряжении Военного Совета Северо-Западного фронта занимался вопросами организации партизанского движения в немецком тылу.

Август — октябрь 1941 года — врио командира 311 стрелковой дивизии 48 армии.

С октября 1941-го — начальник разведотдела Резервного фронта, с ноября начальник особой опергруппы ГРУ Генштаба РККА.

В январе 1942 года по личной просьбе направлен на фронт. Командир 114-й кавалерийской дивизии Северо-Кавказского округа. С мая 1942-го — замкомандира 7 кавалерийского корпуса (Брянский фронт).

С августа 1942 года — помощник, затем начальник оперотдела Центрального штаба партизанского движения (в Москве).

С января 1943 года — замначальника второго управления ГРУ.

С марта 1943-го вновь добился направления на фронт.

До конца войны командовал 2-й гвардейской Крымской кавалерийской дивизией (1-й гвардейский кавкорпус).

Юго-Западный фронт, с сентября 1943-го — Воронежский фронт, с октября — 1-й Украинский фронт.

В октябре 1943 года форсировал Днепр, в ноябре участвовал в освобождении Киева.

В апреле 1945 года дивизия под командованием Мамсурова действиями в немецком тылу нанесла фашистам большой урон и освободила два концлагеря (16 тысяч человек).

22 апреля 1945 года форсировала Эльбу у Мейсена.

24 июня 1945 года Хаджи-Умар Мамсуров как командир батальона в сводном полку Первого украинского фронта участвовал в Параде Победы.

«За время моего командования 2-я гвардейская Крымская кав. дивизия была награждена орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени и орденом Богдана Хмельницкого» (автобиография генерал-полковника Хаджи-Умара Мамсурова [ «Ксанти»], журнал российских и восточноевропейских исторических исследований, № 93 (10), 2017).

Награды генерал-полковника Хаджи-Умара Мамсурова:

Герой Советского Союза, три ордена Ленина и «Золотая Звезда», пять орденов Красного Знамени, орден Суворова 2-й степени, орден Отечественной войны 1-й степени, медаль Партизану Отечественной войны, медали за оборону Ленинграда, Москвы, Кавказа и «За победу над Германией».

Обычно возвращение Аси было слышно на всю квартиру. Не то чтобы дочь как-то особенно шумела, но — вот хлопнула дверь, звякнули брошенные на подзеркальник ключи, стукнули каблуки небрежно скинутых сапожек, вот мотивчик, напеваемый под нос, а то и смех… И ноги босые прошлепают на кухню: «Мам, ты дома? Ой, какую я сейчас ворону смешную видела!»

В последние же дни, с тех пор как Хаджи отпустили из госпиталя, Ася появлялась неслышимой тенью. Даже капризный дверной замок открывала беззвучно. Доктор сказал — нужен покой, инфаркт — это вам не насморк, значит, она будет соблюдать тишину. И вместо «Привет, мам!», обняв, шепчет:

— Как он?

Лина пожала плечами:

— Лежать не желает, говорит, работать надо.

— Куда ему…

— Ася? — Хаджи возник в темном проеме кухонной двери так неслышно, что они и не заметили. Даже едва живой, разведчик остается разведчиком.

— Папа! Ты зачем встал? — Ася кинулась к отцу, но он остановил ее коротким жестом.

— Не обо мне речь. Я утром из окна глядел, как ты уходила. И видел, как ты бежала к автобусу…

— Ну… бежала… — Она не особенно поняла, в чем дело, но отцовский голос звучал жестко. — Он бы иначе уехал, а я на лекцию боялась опоздать.

— Когда спешишь, выглядишь смешно, — почти без интонации пояснил Хаджи. — Настоящий горский человек никогда никуда не спешит… — Он вдруг замолчал, вспомнив, как мчался со всех ног прочь от талаверского аэродрома — да еще и петлял, как заяц — считая секунды до близкого взрыва, а вслед ему палили патрульные…

— Но, пап, мы же не на Кавказе…

— Верно, — ответил он чуть менее холодно. — И бывает… разное. Если бы ты жизнь свою или чью-то еще спасала, можно понять. Что случилось бы, если бы ты опоздала на эту лекцию? Тебя расстреляли бы? В тюрьму посадили?

— Н-нет, но… Пап! Они и так шушукались, что меня взяли, потому что я генеральская дочка, а теперь и вовсе…

— Теперь — это… — он запнулся, сморгнул — словно соринка в глаз попала.

Соринки — они такие. Вредные и несвоевременные. Жалко его было ужасно. Но вопрос задан, и отец сам первый бы не понял, если бы Ася начала юлить. Отвечать совсем не хотелось, ему же покой прописан. Но — кивнула:

— Ну… да, после Венгрии… — вздохнула, чтобы хоть так смягчить больное. — Пап, да я их не слушаю, я понимаю! Но…

— Но стараешься не привлекать внимания… — горько закончил он.

— Что-то вроде того, — Ася пожала плечами. Кажется, она начала понимать, что дело не в беготне за автобусом.

Хаджи, однако — какие там соринки? — взглянул прицельно, как только он и умел:

— Ты меня стыдишься?

Вспыхнула она мгновенно — жаром запылали щеки, лоб, даже нос, кажется — и в глаза точно песку швырнули.

— Что ты?! — хотела воскликнуть гневно, а вышло жалобно.

Впрочем, отец, кажется, понял. И глаза чуть потеплели, и голос уже не резал ледяным клинком:

— Тогда определись. Либо ты идешь гордо, либо прячешь глаза. Понимаешь?

— Наверное…

Вот только что стоял, чуть опершись локтем о дверной косяк, — прямо стоял, не подобает воину поддаваться слабости — и вот его уже нет, ушел.

— Мам, я его обидела? — Ася привалилась к теплому родному плечу, спрятала глаза.

Лина пальцами нашла ее подбородок, повернула к себе:

— Вряд ли.

— Но он же не может в самом деле думать, что я его стыжусь? Это… — Дочь замотала головой так резко, что волосы взметнулись пушистым облаком — прямо матери в лицо.

Лина едва не чихнула. Но — сдержалась. Вряд ли Ася обиделась бы, но момент был бы разрушен. Царапнула ногтями кончик носа, вспомнила, как когда-то давным-давно ее научил этому способу «полковник Ксанти». Когда желание чихнуть неудержимо, а нарушать тишину нельзя ни в коем случае. Вот и сейчас помогло:

— Да нет, разумеется. Он просто объяснил то, чего ты не понимала. В двух словах, но так, чтобы непременно дошло. Знаешь, сколько таких молодых он за свою жизнь воспитал?

— Но они же ему не дети…

— И тут ты ошибаешься. Курсанты или там новобранцы для него такие же дети. И не только те, что ему вверены. Иначе никакого инфаркта и близко не было бы. Подумаешь, какие-то недоумки бузить принялись — выпороть и вся недолга, чтоб в разум вернулись. Выпороть — это я условно…

Девушка завозилась, прижимаясь к матери теснее:

— Знаешь, я только сейчас заметила — он же совсем седой стал. Летом только на висках заметно было, ну и перец с солью по всей голове, даже красиво. А после госпиталя — уже не перец с солью, а сплошная соль, разве что чуть-чуть того перца.

— Инфаркт никого не красит.

— Тогда бы после инфаркта все седые были! Думаешь, я глупая совсем? Нет, может, я и правда не понимаю…

— Да все ты понимаешь. Хемингуэй, может, и не про него роман свой писал, но… не спрашивай, по ком звонит колокол, — он звонит и по тебе…

Погладив дочь по голове, Лина двинулась вон из кухни. Остановившись на мгновение возле двери в спальню, усмехнулась и пошла к соседней — в кабинет.

Разумеется, Хаджи был там. Ну хоть прилег, и то ладно. Кабинетный диван был не особенно удобен, но все лучше, чем на стуле крючиться. Она присела рядом, приобняла, принявшись как маленького гладить по голове.

— Пап, а правда, что ты в людей стрелял? — Ася проскользнула в кабинет тихой мышкой, тоже присела возле дивана.

— В людей — нет. Поверх голов — было, — признался он. — Будь я в Будапеште, не знаю, как обернулось бы. Но мне поставили задачу — поддерживать порядок в Дебренце, Мишкольце и Дьёре. Я ее исполнил.

— А они… большие? Дебренцы эти?

— Поменьше Будапешта, конечно. Но… немаленькие. В Дебренце еще и университет здоровенный. А раскачивать лодку руками студентов — это ж не только в Венгрии и не только сейчас. Студентов легко подбить на… всякое. Это уж после к ним иные недовольные присоединяются. Хотя чаще те, кому не столько живется плохо, сколько хочется безнаказанно пограбить. Но как-то справились, — по смуглому, изрядно похудевшему лицу словно тень пробежала. Нехорошая такая, болезненная.

Лина сжала мужнину руку:

— В отличие от Будапешта, ты ухитрился порядок навести практически бескровно.

— Ну если с Будапештом сравнивать… — та же тень вновь на мгновение исказила все еще чеканные черты.

— А еще, говорят, если бы не твое участие в переговорах между правительством и этими, прости господи, свободолюбцами, границу бы не открыли, — все так же негромко, но непреклонно добавила Лина.

— Не я один за это выступал.

— Не один, — согласилась Лина. — Но вас таких не столь и много было. Так что без тебя, может, и не так все повернулось бы. Сколько там в Австрию-то сбежало? Не десять человек. Тысяч двести?

— Около того.

— Кого им надо благодарить за то, что живы остались?

— Это потом уже… — со вздохом признал Хаджи.

— Ладно, это было потом. А когда ты порядок наводил — сколько уцелело тех, кого могли… Ты же сам про погромы упомянул.

— Кто ж знает… Но да, когда беспорядки начинаются, жертвы в основном среди тех, кто вовсе к этим беспорядкам не причастен. Все эти как бы мирные демонстрации не то что за дни — бывает, за часы все превращают в кровавую кашу. Потому что хаос — убивает. Порядок же должен кто-то наводить, сам собой он не появится, не удержится…

— Пап, но если ты все правильно делал, почему тебе сейчас так плохо? — Ася поставила подбородок на край дивана возле отцовского плеча, так до его глаз было совсем близко.

— Потому что… Потому что студенты… Хуже, чем дети малые. Нашепчи им чуть-чуть — и пойдут протестовать. За что угодно и против кого угодно. Вроде как в Российской империи полвека назад. Да много где. Молодежи очень нравится протестовать — возраст такой. Бунтарский. Это же так весело — писать на стенах «русский, уходи». А там, глядишь, убьют кого — и волна пошла.

— Но нельзя же стрелять в тех, кто просто пишет на стенах?

— Сперва на стенах пишут, потом окна бить начинают — опять же сперва в какой-нибудь мэрии, ибо вроде как орудие угнетения, потом вообще везде, а там и до первой крови недалеко. Хотя бы потому, что не каждый готов трусливо наблюдать, как в его доме бьют окна. Да даже если без таких стычек… Чтоб среди детишек этих пару-тройку убитых обеспечить, достаточно снайпера на ближайшей крыше. Или пары-тройки снайперов. Толпу, тем более такую, молодежную, распалить легче легкого. А когда они уже крови попробуют, не удержишь. Еще в октябре, когда все только началось, думали, побузят и успокоятся. Войска вроде ввели, но как-то… не знаю, не всерьез, что ли. Солдатам ведь против детишек тоже… неуютно… Тогда несколько танков наших сожгли. С экипажами. Они ведь тоже думали — это ж детишки бузят. После-то уже иначе смотрели…

— Пап, а еще говорят, наши на сторону демонстрантов переходили, а мы их сами и расстреливали… Даже если не десятки, а единицы — разве можно…

— Говорят… Завтра кто-то пустит слух, что ты у товарищей подворовываешь. И пойдет шу-шу-шу. И вылезет «нет дыма без огня». Знаешь, во время финской у меня было триста человек. И уже через месяц-полтора финское радио — радио, ребенок! — то и дело рассказывало об очередном батальоне советских воздушных десантников. Хотя в рейды мы ходили малыми группами, по три-четыре человека, редко больше. А финнам казалось — на них батальоны с неба сыплются. Так что не только мы никого не расстреливали, тем более уж своих, никто на ту сторону и не переходил. Мозги-то и у рядовых имеются, понимали — куда там перебегать? К кому? Эти, которые за свободу против советской оккупации, — они ж очень быстро в раж вошли. Ах, ты при власти служил? Вытащить на улицу — и ногами. И камнями, и арматурой…

— Ты их… арестовывал?

— Да по-разному случалось. Без жертв обошлось — и на том спасибо. Ну… почти. Кого-то и подстрелили, но… Не стал бы говорить, мала ты еще, но… Лейтенант один там служил… Когда все началось, сразу усиление, дежурства круглосуточные, а дома, они у вдовы одной снимали, там жена осталась. Беременная. За хлебом вышла или за молоком, что ли, а тут эти… Облили чем-то вонючим, сбили с ног… и кровь… лужей… и прибывает… быстро так…

Ася глядела на отца в ужасе — глаза в пол-лица, кулаки сжаты так, что лунки ногтей побелели, голос хриплый:

— Убили?

Хаджи покачал головой:

— Роды у нее начались преждевременные. Я только пальнул поверх голов, эти врассыпную… Тут уж соседки выскочили… Ребенка потеряла, конечно, ладно хоть сама жива осталась…

— Почему же ты… — протянув руку, Ася коснулась отцовского виска — неуверенно, словно боялась, что оттолкнет.

Разве он мог бы?

Седина, которая девочку печалит, она — тьфу. А девочка его… жалеет?

И нельзя отшутиться — что, мол, седина пришла — значит, мудрость. Не тот случай для шуток. Тут можно лишь — честно. Хотя и самому-то не очень понятно, почему так болит…

— Потому что… не сами ведь они, подталкивал кто-то… Так поглядишь — вроде и не сильно они виноваты, дети ведь. А танкисты те? А жена того лейтенанта? А какой-нибудь секретарь из мэрии? Но все равно — дети же, дурные, по чужой указке… Может, какой-нибудь святой проповедник их и остановил бы, переубедил. Хотя… вряд ли. И я тут, в общем, мало что мог. Только хоть как-то сдерживать. Да только все равно… с мирными воевать, дети они там или не дети — это… тяжело это…

— Пап, не надо, не думай. Прости! — Ася, казалось, готова была заплакать. Вскинула голову, прикусила губу — удержалась. — Тебе врач велел лежать и не тревожиться, а я… Я больше не стану никого слушать. Дураки они…

— И за автобусом больше не бегай, глупо это.

— Только если от этого будет зависеть чья-то жизнь, — неловко пошутила Ася, смаргивая соринку.

— Мам, не плачь, пожалуйста! — сын сжал Асин локоть. — Люди смотрят. И снимают…

Да и пусть смотрят! И пусть снимают! Само собой, вспомнилось то давнее: нужно быть гордой. Но разве слезы эти — в ущерб гордости? Наоборот! И Ася лишь постаралась выпрямиться, расправляя плечи — хотя куда уж сильнее? Нет, она не стала «горской женщиной», но их осанка — да, этому стоило поучиться. А слезы — что слезы? Она бы и не заметила, если бы губам солоно не стало. Пусть текут.

— Жаль, мама не дожила… — одними губами шепнула, но Серхио услышал, кивнул.

Лины не стало уж пятнадцать лет как, а все равно — болит. Вот когда умер отец, было легче. Словно и не умер, а опять занимается своими важными делами. Он любил Асю, как иначе, в Лине и вовсе души не чаял, но — работа превыше всего. Он и ночевать-то не всегда приходил, а после Венгрии и вовсе погрузился в дела выше маковки. Словно хотел заглушить ту боль. Он всегда делал то, что считал должным. А сердце болело за этих малолетних глупцов, которых чужая злая воля выгнала на улицы. Свободы им, видишь, не хватало. Какой, спрашивается, свободы? Небось теперь-то наелись… А если до кого и не дошло — что ж, сами себе идиоты.

— Красивый памятник, — шепнул сын. — Арка эта — не то орнамент, не то часть тех скал, из которых дед когда-то вышел. Если бы не зелень вокруг, жутко было бы: темно-серый и багровый, а так, посреди парка… Очень сильно. Только он здесь ужасно худой. На испанских снимках — поджарый, но внушительный.

Ася кивнула. Худой. Как, наверное, кинжал. Он всегда был прямым и острым, а в последние годы… Может, и не в Венгрии дело? Может, он просто стремился успеть сделать как можно больше? То, что, кроме него, никто не сделает? Отец спецназа ГРУ — это ж не она придумала. И не Лина. Это говорят те, кто — понимает.

— Не понимаю, — словно мыслям ее отозвался Сергио. — На центральном постаменте высечено: от Алании — до Испании. Алания — это Осетия, это понятно. Только странно…

— Политика, малыш, — Ася не дала ему договорить, удивившись, откуда выскочило вдруг это «малыш», сын-то давным-давно взрослый, того и гляди, сам дедом станет. — Написали бы «СССР» — так СССР давно уже нет. Россия? Так в те годы никто ведь не делил, где Россия, где что.

— Не поймут… — неуверенно произнес сын.

— Кому надо — те поймут, — Ася погладила его по руке. — А кто не поймет — да и бог с ними, им и не надо. С него Хемингуэй писал «По ком звонит колокол» или нет, теперь уже не узнать. А вот «полковник Ксанти», герой и легенда — навсегда в истории.

— Знаешь, может, и ничего, что такой худой. Так глаза заметнее. Глаза-то прямо его.

Да, подумала Ася, глаза — прямо отцовские. Словно и не каменные — живые…

Герой и легенда смотрел прямо и точно: я работал, чтобы вы — жили. И вы — работайте.