Len Deighton

Spy Line

A Novel

— Слышал последнюю шутку? — Руди Клейндорф пытался перекричать звуки пианино. — Гласность преодолевает Берлинскую стену… с «Калашниковым» за пазухой. — По-английски он говорил с сильным американским акцентом.

Слава Богу, Клейндорф предупредил, что собирается пошутить, — а то я бы не рассмеялся. Эту хохму я уже, во-первых, где-то слышал, а потом, бедняга Клейндорф никогда не мог хорошо рассказать даже очень смешной анекдот.

Вынув сигару изо рта, он пустил несколько колец дыма и пепел стряхнул в пепельницу. Вообще-то помещение, в котором мы находились, чем-то напоминало мне эту самую видавшую виды пепельницу… Кольца дыма, поплавав под потолком, почему-то спустились вниз, обвившись серыми змеями вокруг головы Руди.

Я долго смеялся, делая вид, что шуточка мне понравилась. Это явно воодушевило Клейндорфа, и он решил продолжить.

— Все хорошенькие лица одинаково хороши, а уродливые уродливы каждое по-своему, — изрек он.

— Ну, это ты загнул: Толстой такого сроду не говорил! — рассмеялся я. Если уж мне нужно вытянуть из собеседника информацию, я готов был подыгрывать ему как угодно.

— Говорил, говорил! Как сейчас помню: сидит за этой вот стойкой и говорит!

Поглощенный созерцанием пяти высокорослых длинноногих танцовщиц, которые с трудом помещались на крохотной сцене, Руди лишь изредка оборачивался ко мне, — оценивая, какое впечатление производят его шутки. У меня была прекрасная возможность разглядеть этого человека. Я подумал, что Рудольф Клейндорф — или, как называли его за глаза, «Гроссе Клейнер»[1] — являл собой лучшую иллюстрацию к своей последней шуточке: если танцующие девицы, с одинаково застывшими на губах улыбками и выпученными глазками, различались только цветом колготок и прическами, то Руди, обладатель огромного мясистого носа, густых бровей и чудовищных мешков под глазами, отличался особой неповторимостью — такого человека ни с кем не спутаешь. Казалось, его лицо жило своей обособленной жизнью, успев сменить за свое долгое пребывание в этом мире не одно туловище…

Я взглянул на часы: начало четвертого утра. Господи, скорее помыться, переодеться — кажется, давненько мне не удавалось ни то, ни другое.

— Я устал, — промямлил я. — Ужасно хочется спать.

Клейндорф вынул изо рта сигару, выпустил очередную порцию дыма и громко крикнул, обращаясь явно не ко мне:

— Переходим к «Песне под дождем»!

Пианист резко оборвал мелодию, танцовщицы тут же уселись на краешек сцены, переводя дух, тела лоснились от пота, и девушки чем-то напоминали пластмассовых кукол.

— Ну и работенка у меня! — вздохнул Руди. — Скоро утро, а я все пашу и пашу! Четвертый час! — Он взглянул на свой золотой «ролекс».

Руди слыл человеком с тяжелым характером. Все знали, что он неуравновешен, быстро выходит из себя и в гневе способен натворить массу глупостей.

Я огляделся. «Вавилон» являл собой мрачное зрелище: люстры уже были погашены, в воздухе висел удушливый запах пота, дешевой косметики, раскисших окурков и пролитого спиртного — весьма типичная для подобных заведений атмосфера. Бар, стеклянные полки которого заставлены выпивкой на любой вкус, был закрыт, и последние клиенты разбрелись по другим питейным заведениям — благо все бары Берлина закрываются одновременно в этот поздний (а может, ранний) час. Сырость и холод пронизывали насквозь. В стены подвала, где разместился «Вавилон», в войну были встроены дополнительные несущие стальные балки — подвал служил и бомбоубежищем… Война отошла в прошлое, но сырость и холод продолжали царить здесь как напоминание о том времени. Всего в двух кварталах, на Потсдамерштрассе, в одном из таких же подвалов-бомбоубежищ долгие годы выращивали на продажу шампиньоны. Возможно, владельцы этой импровизированной фермы и стали бы с годами миллионерами, но министерство здравоохранения вдруг наложило вето на продажу грибов…

Каждую ночь, перед самым закрытием, в «Вавилоне» устраивали «карнавальный финал» — на столах еще стояли бумажные кораблики, под потолком качались воздушные шары, некоторые лопались и валялись под ногами, пол был устлан подставками из-под пива, обрывками счетов и прочим мусором. Никто не спешил навести порядок — впереди уйма времени, ведь «Вавилон» открывал свои двери для посетителей поздно вечером.

— Послушай, Руди, а почему вы не репетируете днем? — спросил я. Даже я, знакомый с ним едва ли не с детства, не осмеливался называть его в глаза фамильярным «Гроссе».

Руди поморщился.

— Эти красотки, видишь ли, днем работают, вот и приходится возиться с ними в такое время.

По его произношению сразу было ясно, что Руди — немец. Сколь безупречным ни казался сначала его английский, угадывалось происхождение этого человека. Говорил Руди с хрипотцой, и это выдавало в нем поклонника гаванских сигар, причем не ординарных, а как минимум шестилетней выдержки.

— Работают? — переспросил я.

Руди махнул рукой:

— Да-да, работают. Надо же зарабатывать на жизнь.

— А ты не думаешь, что завтра у них вдруг иссякнут силенки?

— У них должны быть силы. А ты боишься, что одна из этих куколок заснет прямо на сцене?

— Побаиваюсь.

Я снова взглянул на танцовщиц. Да, конечно, они довольно симпатичны, но возраст… Кое-кому явно перевалило за тридцать. Откуда же прыть танцевать до полуночи после рабочего дня?

Пианист нашел наконец нужные ноты — пальцы его пробежались по клавиатуре, и зазвучала знакомая мелодия. Танцовщицы снова изобразили на личиках дежурные улыбочки и продолжили репетировать. Клейндорф глубоко затянулся своей сигарой. Никто не знал, сколько лет этому человеку. Скорее всего, Руди давно разменял шестой десяток. Впрочем, преклонный возраст не слишком огорчал Гроссе — в его распоряжении всегда был туго набитый кошелек, красивая женщина, одежда из самых дорогих берлинских магазинов, у входа в «Вавилон» его поджидал роскошный «мазерати-гибли» (с объемом двигателя 4,9 литра!). По сути, антикварная машина, которую он собрал заново. Результаты «капитального ремонта» говорили сами за себя — на дорогах Западной Германии «мазерати» разгонялся до ста семидесяти миль в час. Вот уже много лет я всячески намекал Руди, что мне очень хочется посидеть за баранкой его красавца — увы, старый лис делал вид, что не понимает моих намеков.

Поговаривали, что Клейндорфы принадлежат к древнему прусскому роду, что дед Рудольфа генерал барон Рудольф фон Клейндорф в 1918 году командовал одной из отборных дивизий кайзера. Сам Гроссе никогда не распространялся на эту тему. Он утверждал, что большая часть его доходов — от автомастерских в Энсино, Южная Калифорния. Впрочем, и так было ясно: на этом паршивеньком берлинском подвальчике прилично не заработаешь. Не многие праздные туристы, окончательно обессилевшие от осмотра прочих достопримечательностей Берлина, заглядывали в «Вавилон». Конечно, они могли бы оставлять здесь немало денег, но, похоже, сам хозяин не приходил в восторг от лишних посетителей. Кое-кто считал, что Руди содержит «Вавилон» просто для развлечения, другие полагали, что Гроссе нужен был этот кабачок как источник информации — последних новостей, сплетен и слухов. Любителей посплетничать и впрямь тянуло к Руди, он умел поддержать разговор, из которого можно почерпнуть интересные новости. Бармен «Вавилона» угощал бесплатными напитками гостиничных вышибал, секретарш, телефонисток, работников узлов связи, сыщиков, служащих военной комендатуры, официантов частных столовых. И это, поговаривали, не зря. Даже сотрудники берлинской полиции, неохотно пользовавшиеся услугами платных информаторов, приходили за помощью в бар Руди, когда отчаивались получить необходимые сведения из других источников.

Никто не знал, на какие деньги существует «Вавилон». Выручки от продажи спиртного не хватило бы даже для уплаты налогов. Завсегдатаи бара были не из тех, кто сорит деньгами. Старички ветераны берлинского криминального мира — обрюзгшие бывшие взломщики, изнывающие от артрита, бывшие карманники с трясущимися руками, бывшие фальшивомонетчики, чье время давно прошло, — все они являлись пораньше, просиживали весь вечер над одним стаканом, пялились на девиц, принимали лекарства и предавались воспоминаниям о былых подвигах в дни своей молодости…

Конечно, бывали тут посетители и иного рода. Порой в «Вавилон» заглядывали представители берлинского высшего света — в дорогих меховых шубах, вечерних туалетах. Любопытствовали, как живут берлинцы, не принадлежащие к их кругу. Но такие гости никогда не засиживались подолгу — спешили в другие места.

Почти не заглядывала в «Вавилон» молодежь — действительно, здесь нельзя было раздобыть ни «травки», ни «колес», ни «ангельской пыли» — всего, чем пробавляются подростки, причесанные под ирокезов[2].

Руди был строг в отношении наркотиков.

— Ради Бога, хватит тебе гонять льдинку по дну. Хочешь выпить, так и скажи.

— Нет, Руди, спасибо. Я очень устал, пойду поспать.

— Устал! Оттого и вертишься на стуле как заведенный?

— А я с детства такой — гиперактивный.

— Небось подцепил этот новый вирус… о котором все только и болтают. Дрянная штука. Мой менеджер угодил с ним в больницу на целые две недели. Вот и вертись тут один.

— Да-да, ты говорил.

— А ты действительно побледнел. Небось толком не ешь?

— Ты говоришь совсем как моя матушка, — попытался отшутиться я.

— А со сном у тебя как? Сдается мне, Бернд, тебе надо бы сходить к врачу. Я тут недавно лечился у одного парня в Ванзее[3] — так знаешь, он просто волшебник! Прописал мне уколы — какое-то новое гормональное средство из Швейцарии, посадил на диету… — Руди вынул из стакана кружок лимона. — И знаешь, я стал чувствовать себя намного лучше!

Я допил свое виски — на дне стакана оставалось совсем немного.

— Спасибо, Руди, обойдусь без врача. Я в отличной форме.

— По тебе не скажешь. Нет, нет, ты определенно болен. Ни разу не видел тебя таким бледным и усталым.

— Еще бы, ведь время-то — четвертый час!

— Глупости, Бернд, ведь я вдвое старше тебя, — произнес Руди назидательно, — а ты сравни нас…

Он преувеличивал: я был моложе его всего на каких-нибудь пятнадцать лет. Но спорить с Гроссе сейчас бесполезно. И я смолчал. Порой я искренне жалел этого человека. Много лет назад он потерял единственного сына, отправив его служить в бундесвер. Но даже современная армия, где в основном соблюдались права солдат, оказалась парнишке не под силу. Он перебрал наркотиков, и однажды его нашли мертвым в одной из гамбургских казарм. Врачебная экспертиза вынесла заключение, что причина смерти — несчастный случай. Руди никогда не заговаривал на эту тему, но все знали, что он считает себя виновным в гибели сына. Жена от него ушла, и сам он с тех пор сильно изменился: глаза потеряли былой блеск, взгляд стал пронзительным и тяжелым.

— Тебе надо бросить курить, — гнул он свое.

— Знаю, Руди. Я постоянно бросаю курить.

— Сигары, учти, не так опасны, — добавил он, самодовольно ухмыляясь.

— Ладно, а что вообще в мире происходит? — спросил я без особой надежды выудить сегодня что-то из Рудольфа. — Есть новости?

— Скончался Рудольф Гесс — правая рука фюрера… — придав голосу значительность, произнес Гроссе. — Раньше он жил на Вильгельмштрассе — дом номер шестьдесят четыре. Потом переехал в Шпандау, и больше мы его не видели… и вот теперь…

— А если серьезно? — настаивал я.

— Ну тогда, Бернд, слушай: для тебя есть кое-какие новости. Именно для тебя. Ходят слухи, что некий маньяк на тяжелом грузовике едва не сшиб тебя, когда ты спокойненько переходил Вальтерсдорфершоссе. Идиот несся на полной скорости! Говорят, ты чудом спасся.

Я продолжал молча смотреть на Руди.

Он посопел и продолжал:

— Публика любопытствует: что делать Бернарду Сэмсону, этому пай-мальчику, в такой дыре? Не лучшее место для прогулок. Там ведь нет ничего путного — только закрытый пропускной пункт. Даже в Вальтерсдорф оттуда не попадешь — Стена мешает…

— И что же ты ответил любопытствующей публике?

— Сказал, что с этим местом у тебя связаны некоторые воспоминания. — Руди вынул изо рта то, что осталось от сигары, и стал внимательно изучать это: так филателисты рассматривают редкие марки. — Я правильно сказал?

— А где находится это Вальтерсдорфершоссе? — спросил я. — Где-то в Николасзее?

— В Рудове[4], если не ошибаюсь. Где-то там похоронили этого парня — Макса Бузби. С большим трудом удалось вернуть тело родным. Когда гэдээровцы подстреливают кого-то на своей стороне, уговорить их передать останки сюда — дело весьма непростое.

— Правда? — Я очень надеялся, что Руди еще вернется к разговору обо мне, о моих приключениях на Вальтерсдорфершоссе.

Но Гроссе переключился на другую тему:

— Тебе не бывает страшно, Бернд? Ты не просыпаешься по ночам с мыслью, что вот-вот за тобой придут?

— Придут? Кому я нужен?

— Говорят, твои же коллеги потеряли к тебе доверие…

— А ты? Еще не потерял?

— Берлин — плохое место для человека в бегах, — задумчиво произнес Рудольф. Казалось, он просто рассуждает вслух. — И у ваших, и у американцев здесь стоят войска, и по-прежнему существует военная комендатура. Перлюстрируется почта, прослушиваются телефонные разговоры, сажают за решетку всех подозрительных. Более того, смертная казнь не отменена. — Руди внимательно посмотрел на меня. — Кстати, ты не читал в газетах о несчастных жителях района Гатова, которые вздумали жаловаться на британскую армию в лондонский Верховный суд? Насколько я помню, командующий британским контингентом в Берлине заявил в суде, что поскольку он является «законным преемником прежнего режима», значит, может делать все, что ему заблагорассудится. — Руди улыбнулся, но было видно, что говорить на эту тему ему неприятно. — Берлин — плохое место для человека в бегах, Бернд.

— С чего ты взял, что я в бегах?

— Ты единственный из моих знакомых, от кого с удовольствием избавились бы обе стороны, — вздохнул Руди. Наверное, у него был сегодня тяжелый день. Я чувствовал, что в душе этого человека скопилось много жестокости, теперь она выплескивалась наружу. — Если сегодня ночью тебя найдут убитым, под подозрением окажется тьма разных организаций: КГБ, ЦРУ, твои коллеги… Как ты умудрился нажить столько врагов, Бернд?

— У меня нет врагов, Руди, — возразил я.

— Тогда зачем ты шляешься по городу в такой дрянной одежде, да еще с пушкой в кармане?

Я промолчал. Руди заметил мой пистолет — значит, я потерял бдительность. Тревожный симптом.

— Боишься уличных грабителей, Бернд? Можно подумать, им больше грабить некого!

— Ладно, Руди, посмеялись — и хватит. Ответь мне на один вопрос, и я отправляюсь спать.

— Что за вопрос?

— Куда запропастился Ланге Коби?

— Я же говорил тебе, что не знаю. Я что, нанялся следить за этим паршивцем? — По тону Руди было ясно, что он очень зол на Ланге. Наверное, они серьезно поссорились.

— Ланге постоянно околачивался в твоем заведении. Сейчас он куда-то исчез. Телефон не отвечает, к двери никто не подходит.

— Но мне-то откуда знать, где он?

— Ты был с ним накоротке.

— С Ланге? — Руди криво улыбнулся, и я окончательно потерял терпение.

— Да, с Ланге, мудила ты этакий! Вы с Ланге…

— Одним миром мазаны? Ты это хотел сказать, Бернд? — Несмотря на полумрак и звуки пианино, танцовщицы, кажется, догадались, что мы повздорили. Непонятным образом им передалась наша тревога. Улыбки исчезли с их лиц, движения стали вялыми…

— Да, именно это я и хотел сказать.

— А ты попробуй стучать погромче, — примирительно проговорил Руди. — Может, у него звонок сломался?

Я услышал звук открывшейся двери. По винтовой лестнице в подвал спустился Вернер Фолькман с видом провинившегося школьника — впрочем, так было всегда, когда он заставлял подолгу себя ждать. Всем своим обликом Вернер просил прощения.

— Все в порядке? — спросил я его.

Вернер кивнул. Клейндорф обернулся и, изобразив равнодушие — «ах, это всего лишь Фолькман», — переключился на своих танцовщиц, которые как раз завертели над головами зонтиками под старую мелодию «Песни под дождем».

Вернер не стал садиться. Опершись на спинку стула, он ждал, когда я направлюсь к выходу. С Вернером Якобом Фолькманом мы учились в школе — а находилась она рядом с нынешним «Вавилоном». С тех пор он мой лучший друг. Теперь Вернер — здоровенный детина, зимнее пальто с большим каракулевым воротником делало его еще больше и значительнее. До недавнего времени он носил бороду, придававшую ему довольно свирепый вид, но стоило Ингрид выразить неудовольствие по этому поводу — и борода исчезла. По моим прогнозам, участь бороды в скором времени должны были разделить и усы.

— Может, выпьешь, Вернер? — спросил Руди.

— Нет, спасибо. — Вернер умел скрывать свое нетерпение, тем не менее я понял, что на сей раз лучше избавить его от ожидания.

Вернер также полагал, что жизнь моя в опасности. Вот уже месяц, как он взял на себя функции моего телохранителя: даже из подъезда меня не выпускал, не убедившись, что на улице нет ничего подозрительного. Конечно, это было довольно хлопотно, но Вернер Фолькман, убедив себя, что он в ответе за мою жизнь и безопасность, свято выполнял свой долг.

— Ладно, Руди, спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи, Бернд, — отозвался Руди, по-прежнему не сводя глаз со сцены. — Если Ланге пришлет открытку, изучай ее хоть под микроскопом.

— Спасибо за виски, Руди.

— Не за что, Бернд. И не забудь, стучать надо погромче — вдруг Ланге малость оглох?

Мы вышли на улицу, запущенную, замусоренную Потсдамерштрассе; было холодно, шел снег.

Этот некогда красивый бульвар теперь вел в никуда: его перекрыла Стена, и он превратился в замызганный тупик, где торговали сувенирами, дешевыми продуктами, джинсами, человеческим телом… Яркие огни высвечивали во тьме витрину магазина с опущенными жалюзи и окно ливанского кафе — посетители в вязаных шапочках (в большинстве своем усатые темноволосые мужчины) стояли у высоких столиков, склонившись над тарелками с шаурмой. На другой стороне улицы какой-то пьянчуга, привалившись к двери массажного салона, яростно колотил в нее молотком, выкрикивая ругательства.

В сырую холодную погоду Вернер всегда немного прихрамывал. Придя однажды домой, он застал трех агентов гэдээровской разведки, рывшихся в его вещах. Незваные гости особенно не церемонились с хозяином — они выбросили его из окна. Фолькману, можно сказать, повезло: он отделался множественными переломами ноги. Правда, нога частенько побаливала, хотя с тех пор прошло уже много лет.

Мы осторожно ступали по обледеневшему тротуару. Вдруг навстречу нам из ближайшего магазина выбежали трое юнцов. Это были турки — худые, взъерошенные парни в джинсах и летних рубашках, — казалось, им и дела нет до холодного ветра, льда, снега… Они неслись прямо на нас: в руках у всех — палки, на лицах — злобные гримасы. Один из парней, судя по всему вожак, прокричал что-то по-турецки (конечно, я ничего не понял), и двое других стали нас окружать, забегая с разных сторон.

Я инстинктивно прижался к стене и выхватил из кармана пистолет, направив его на одного из них.

— Берни! Берни! Берни! — завопил Вернер так, что я вздрогнул.

И в тот же миг я почувствовал резкий удар по руке — Вернер выбил у меня пистолет.

— Что ты, Берни! Это же дети! Дети!

Парни со свистом и воплями пробежали мимо нас, они размахивали палками и смеялись. Очевидно, играли в какую-то игру, к которой мы с Вернером не имели ни малейшего отношения. Я поднял с тротуара пистолет и сунул его обратно в карман.

— Что-то нервы стали сдавать…

— У тебя слишком уж быстрая реакция. — Вернер постарался улыбнуться. — Ничего страшного, со мной тоже случается. — Однако во взгляде его читалось иное: он явно за меня беспокоился.

Машина стояла у тротуара. Я сел на заднее сиденье.

— Может, положишь пистолет в «бардачок»? — спросил Вернер.

— Нет! А вдруг мне пострелять захочется! — с излишней резкостью ответил я. Очень уж мне было не по душе, что Вернер нянчится со мной как с маленьким. Впрочем, я к этому уже почти привык и возражал сейчас скорее из упрямства.

Вернер пожал плечами и включил систему отопления — струя горячего воздуха ударила мне в лицо. С минуту мы сидели молча. Меня знобило, однако в машине с каждой секундой становилось все теплее, я постепенно согревался. Огромные серебристые хлопья мокрого снега бились о стекло, стекая на капот прохладными мутными ручейками… Вернер приехал за мной на красном «фольксвагене-гольфе», который взял напрокат — свой собственный новенький «БМВ» он отправил в ремонт. Вернер отъехал не сразу — он хотел для начала убедиться, что поблизости нет подозрительных машин. Потом отжал сцепление, резко набрал скорость, развернулся и помчался по пустынным улицам и переулкам в направлении Йоркштрассе, а оттуда — ко мне домой, в Крейцберг.

Сквозь снеговые облака пробивались первые лучи утренней зари. В этот хмурый и холодный зимний день небо так и не расщедрилось на яркие тона — берлинский рассвет был унылым и блеклым. Казалось, серый каменный город стесняется слишком ярких цветов.

Мое жилище находилось довольно далеко от той части Крейцберга, которую недавно застроили различными увеселительными заведениями, забегаловками и новенькими жилыми корпусами. Свежевыкрашенные двери этих домов всегда на запоре — добропорядочные обыватели пекутся о своей безопасности; зайти сюда может только свой, только хороший знакомый. Мой же дом — Крейцберг, 36 — вплотную примыкает к Стене; здесь, на задворках Западного Берлина, даже полицейские боятся ходить поодиночке — они опасливо озираются по сторонам, осторожно переступая через лежащих прямо на тротуаре пьяниц и кучи нечистот.

Мы проехали мимо обшарпанного дома, приютившего под своей крышей так называемые «предприятия альтернативного бизнеса»: магазинчик, торговавший сломанными велосипедами и рассадой, кооперативный детский сад, галерею феминистского искусства, марксистскую типографию, печатавшую главным образом различные воззвания.

На соседней улице женщина в национальной турецкой одежде что-то писала на стене дома, прыская краской из аэрозольного баллончика.

А на фасаде моего жилища были изображены два ангела, расстреливающие из пулеметов охваченную ужасом толпу, — монументальная фреска под названием «Избиение невинных», которой, увы, суждено было остаться незаконченной: художник, едва раздобыв деньги на краску, скончался от чрезмерной дозы наркотиков.

Желая убедиться, что в моей квартире — попасть ко мне можно было только через задний двор — не засели непрошеные гости, Вернер решил подняться вместе со мной.

— Не волнуйся, Вернер, — пытался я его успокоить, — ребятам из отдела меня здесь ни за что не отыскать. Да и едва ли в команде Фрэнка сыщется храбрец, который решился бы пойти в эту часть города в такое время…

— Осторожность нам не повредит, — перебил Вернер.

Откуда-то доносились звуки индийской музыки… Вернер осторожно открыл дверь и повернул выключатель. Под потолком загорелась тусклая лампочка; и ни люстры, ни абажура. Вернер внимательно осмотрел комнату: обои клочьями свисали со стен; возле окна помещалась кровать — вернее, то, что заменяло мне кровать: грязный матрас и не менее грязная простыня; на стене висел изодранный плакат — свинья в полицейской форме. С тех пор как я поселился в этой квартире, я почти ничего здесь не менял — не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Вот и жил в замызганной убогой комнатушке, с одной на нескольких соседей ванной комнатой и допотопным зловонным туалетом.

Индийская музыка смолкла.

— Надо бы подыскать тебе жилье поприличнее, Берни, — заметил Вернер. — По-твоему, от ребятишек из отдела можно скрываться только в такой вот вонючей дыре?

— Да по-моему, они давно уже забыли о моем существовании, Вернер. — Мне очень бы хотелось взглянуть на эту комнату глазами Вернера, хотя едва ли это было возможно: в отличие от него я с детства притерпелся к грязи, нищете, убожеству.

— Кто о тебе забыл? Отдел? Они же пытались арестовать тебя! — Я силился понять, о чем он сейчас думает, мой телохранитель, однако по выражению его лица понять это не сумел бы никто.

— Это было несколько недель назад. И потом, ты ведь знаешь, что им ничего не стоило засадить меня в тюрьму. Они же просто проигнорировали меня — как родители, закрывающие глаза на шалости ребенка. Кстати, я говорил тебе, что они до сих пор перечисляют жалованье на мой банковский счет?

— Да, ты говорил, — произнес Вернер, похоже несколько разочарованный. Возможно, ему даже нравилось думать, что я в бегах, и очень не хотелось в этом разубеждаться. — Знаешь, Берни, последнее слово все равно за ними…

— Им надо, чтобы я помалкивал и не попадался им на глаза. Что я и делаю.

— А не рано ли ты успокоился? Может быть, они специально затаились. Ждут, когда ты объявишься. Помнишь, ты говорил, что они злопамятны?

— Может, и говорил. Но сейчас я не в силах это обсуждать. Я очень устал, Вернер. И хочу выспаться.

Не успел я снять пальто, как в комнату вошел тощий как щепка юноша, смуглый, кареглазый, с изъеденным оспой лицом. Юноша был тамил, родом из Шри-Ланки. (В последние годы в Западном Берлине осело много выходцев с этого острова.) Целыми днями он спал, а по ночам бодрствовал, слушая на кассетнике в основном музыку своей родины.

— Привет, Джонни, — сдержанно поздоровался Вернер.

Джонни с Вернером недолюбливали друг друга, явно недолюбливали: Вернеру не нравилось, что Джонни ленив, а Джонни — что Вернер богат.

— Все в порядке? — спросил Джонни.

Он согласился служить у меня в качестве охранника в обмен на мое согласие давать ему уроки немецкого языка. Уж не знаю, кто из нас выгадал — скорее всего никто. Джонни, в свое время будучи ревностным марксистом, эмигрировал в Восточный Берлин, но его пламенная вера не выдержала тамошних суровых нравов. Перебравшись в западный сектор, он, подобно многим, успешно претворял в жизнь собственную философию — замысловатый коктейль из экологии, поп-музыки, восточной мистики, наркотиков и ненависти ко всему американскому.

— Спасибо, Джонни, все в порядке, сейчас вот спать ложусь, — ответил я.

— К вам пришли, — сказал Джонни.

— В четыре утра? — Вернер уставился на меня в недоумении.

— Имя? — спросил я.

Со двора донесся шум. Я выглянул в окно и увидел, что дверь соседнего подъезда с грохотом распахнулась, вылетевший во двор мужчина растянулся на грязном асфальте. И тут же на пороге появилась женщина лет сорока, в мини-юбке и в лифчике, а следом за ней длинноволосый парень с бутылкой в руке. Они немного постояли, склонившись над телом поверженного противника, — при этом женщина легонько поддала лежащего ногой под ребра, — затем скрылись в подъезде. Через несколько минут дверь снова распахнулась — женщина, не выходя из подъезда, вышвырнула во двор шляпу, пальто и брезентовую сумку. Парень вышел с банкой воды и выплеснул ее на голову мужчине, все так же лежавшему лицом вниз на грязном асфальте. Потом вернулся к ожидавшей его женщине, и дверь за ними с шумом захлопнулась.

— Он же замерзнет! — воскликнул Вернер.

Словно услышав его слова, мужчина зашевелился, привстал на одно колено и медленно поднялся на ноги. Подобрав свои пожитки, он побрел прочь от подъезда, опираясь рукой о стену…

— Говорит, что пришел к вам по делу, — подчеркнуто невозмутимо продолжал Джонни, явно давая понять, сколь ничтожны в его глазах соседи-силезцы с их вечными скандалами.

Я кивнул. Когда кто-нибудь говорит, что пришел ко мне по делу, я сразу же вспоминаю коричневые конверты с грифом «конфиденциально»

— Я велел подождать ему наверху, у Шпенглера, — выдержав паузу, закончил Джонни.

— Не мешало бы на него взглянуть, — бросил я.

Я поднялся вверх по лестнице. В этом старом берлинском доме квартиры не имели номеров, но мне было известно, где живет Шпенглер. Дверной замок сломали давным-давно, и я, даже не постучав, открыл дверь. На полу сидел Шпенглер — молодой алкоголик, страстный поклонник шахмат; однажды Джонни за участие в какой-то политической демонстрации отвезли в полицейский участок, где он и познакомился со Шпенглером. В этой комнате стояла какая-то особенная вонь. Шпенглер держал в руке бутылку и лакал яблочный шнапс прямо из горлышка. Сидевший на единственном стуле человек, казалось, старался как можно дольше задержать дыхание. На нем было модное пальто из тонкой кожи, коричневые перчатки и коричневая же фетровая шляпа.

— Привет, Бернд, — едва глянул в мою сторону Шпенглер. В одном ухе у него кольцо, на носу — очки в тонкой металлической оправе, а на плечи ниспадали сальные длинные волосы. Настоящего его имени не знал никто. Говорили, что родом он из Швеции, но по приезде в Германию вздумалось ему поменяться документами с одним немцем по фамилии Шпенглер, что позволяло, между прочим, кое-что заработать, так как настоящий Шпенглер отправился в США. Чтобы труднее было распознать в нем самозванца, Шпенглер отпустил пышную бороду.

— Вы меня ждете? — спросил я мужчину в фетровой шляпе.

— Сэмсон? — Он поднялся со стула. Оглядел меня с ног до головы. — Здравствуйте. Моя фамилия — Тичер. Мне надо кое-что вам передать.

Безупречное английское произношение, брезгливо поджатые губы — всем своим видом Тичер как бы говорил, как омерзительны ему трущоба и ее обитатели, возможно, и я в том числе. Бог знает, сколько времени он тут проторчал… Что ж, он заслужил «отлично» за подобную усидчивость.

— Передать? Что именно?

— Я…

— Не беспокойтесь. Мозги Шпенглера уже давно разложились под воздействием алкоголя. — Услышав мои слова, Шпенглер расплылся в блаженной улыбке.

Посетитель еще раз недоверчиво осмотрел комнату, наконец заговорил:

— Завтра утром должен кое-кто приехать оттуда. Фрэнк Харрингтон просит вас прийти. Он гарантирует вам свободу.

— Завтра воскресенье, — напомнил я Тичеру.

— Совершенно верно, воскресенье.

— Куда я должен прийти?

— Пойдем вместе. Встретимся в девять, идет?

— Отлично.

Он попрощался и направился к выходу, придерживая руками полы пальто. Наверное, комната Шпенглера казалась Тичеру рассадником инфекций и он не хотел их подцепить.

Может быть, Тичер ожидал, что я запрыгаю от радости? Еще бы, опытный спецагент, долгое время слывший неблагонадежным, и вдруг — приглашение на встречу с перебежчиком с Востока… Гнев отдела неожиданно сменился на милость — такое случалось не часто.

— Ты пойдешь? — спросил Вернер, едва захлопнулась входная дверь. На всякий случай он выглянул с балкона — убедиться, что гость действительно ушел.

— Пойду.

— Не боишься ловушки?

— Они и так знают, где меня искать.

Действительно, визит этого щеголя Тичера означал, что Фрэнк без труда может найти меня, как только ему это потребуется.

— Выпей глоточек! — раздался голос Шпенглера.

Он по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене: очки его сползли на кончик носа. Шпенглер был поглощен шахматной партией: недавно он достал новые батарейки к своему карманному компьютеру и теперь увлеченно нажимал кнопку, хмурил лоб, обдумывал следующий ход, нажимал другую, снова хмурясь. Кабы не хронический алкоголизм, быть бы ему шахматным чемпионом.

— Спасибо, не хочется, — улыбнулся я. — Пойду-ка лучше вздремну.

Даже с завязанными глазами я мог бы догадаться, что нахожусь в «конторе» — доме «под крышей». Вернер однажды сказал, что эти дома «насквозь пропахли электричеством». Он имел в виду застоявшийся запах пыли, аккумулировавшей в себе статическое электричество. Пыль эта была повсюду: на никогда не раскрывавшихся ставнях, на тяжелых портьерах, в толстых коврах… Мой отец, напротив, уверял, что «конторы» ничем не пахнут и именно отсутствие запахов отличает их от обычных домов, наполненных ароматом цветов, чадом с кухни, запахами мыла, чистого белья… Но как бы то ни было, а у «контор» все же имелся свой особый запах, свойственный только им. Он не воспринимался обычным обонянием, но интуицией определялся безошибочно. Запах страха. «Конторы» были насыщены флюидами страха, животного ужаса, от которого дрожь пробирала даже видавших виды людей.

В любой другой обстановке — сколь бы отвратительным ни казался воздух того или иного помещения — присутствовала хоть какая-то жизнь. Здесь же, в уютном старинном доме в Шарлоттенбурге, не чувствовалось и намека на жизнь — один лишь страх.

Наверное, Тичер, несмотря на молодость, тоже научился распознавать эту особую атмосферу. Едва мы переступили порог «конторы», он тотчас же умолк. Мы миновали просторный вестибюль. Вероятно, услышав стук входной двери, навстречу нам поднялся из-за своей конторки молчаливый консьерж. Это был полный седой мужчина с седыми усами, в черной «тройке» из саржи с лоснящимися локтями. В таких костюмах добропорядочные бюргеры отправляются по воскресеньям в церковь. Во всем облике этого усача было что-то очень старомодное, казалось, человек этот вышел из рамки фотографии времен кайзера Вильгельма. Следом за консьержем из-за конторки вышла огромная немецкая овчарка, ворчавшая на нас с явным неодобрением. Тичер не обратил ни малейшего внимания ни на собаку, ни на ее хозяина. Мы прошли к лестнице и начали подниматься. Лестничные ступени были покрыты ковровой дорожкой, приглушавшей звук наших шагов. Тичер неожиданно обернулся.

— Вы женаты? — спросил он меня.

— Мы с женой разошлись.

— А я вот женат, — сказал он с какой-то обреченностью в голосе. Тичер сжал в руке связку ключей, — я заметил, как побелели костяшки его пальцев.

Я прежде никогда не бывал в этом доме — даже не слышал о его существовании. Тичер привел меня в квартиру на втором этаже. Едва он открыл дверь, как до нас донесся стрекот пищущей машинки — портативной механической машинки, какими обычно пользуются при собеседованиях.

Сначала я решил, что собеседование — правильнее сказать допрос, но в отделе предпочитали более нейтральные термины — уже закончено и «гость» готовится подписать протокол. Но я ошибся. Тичер провел меня по коридору в небольшую гостиную с высокими узкими окнами, выходящими на балкончик с чугунными перилами. За окнами виднелись голые деревья, крыши соседних домов, а вдали — статуя, увенчивающая купол дворца восемнадцатого века, от которого район Шарлоттенбург и получил свое название.

Большинство подобных «контор» обычно обставлены весьма скромно, я бы сказал, аскетично, однако место, куда привел меня Тичер, очевидно, являлось исключением: стены гостиной отделаны панелями из ценных пород дерева, на полу — персидский ковер, я заметил также несколько довольно дорогих картин в изысканных рамах.

Из смежной комнаты в гостиную вошла худощавая женщина лет тридцати пяти. В ее облике было что-то лошадиное. Она сдержанно кивнула Тичеру и уставилась на меня, щуря близорукие глаза.

— Привет, Пинки, — сказал я.

Полное имя этой женщины было Пенелопа, но все звали ее Пинки. Одно время она помогала моей жене, но та вскоре от нее избавилась: Фиона утверждала, что Пинки говорит слишком невнятно, недостаточно четко выговаривает слова.

Пинки наконец-то меня узнала:

— А, Бернард, привет! Давненько не виделись!

На ней было вечернее платье и жемчужное ожерелье. Кое-кто, возможно, принял бы ее за немку — те всегда одеваются так, словно приглашены вечером на коктейль. Англичанки же в рабочее время, как правило, одеты по-другому: в простенькие вязаные кофты или просторные твидовые жакеты. Наверное, Пинки принарядилась ради воскресного чая.

Пинки рассеянно улыбнулась:

— Ладно, ребята, недолго осталось ждать…

Она вышла из гостиной, зябко потирая руки. Еще одна отличительная черта «контор» — там всегда жуткий холод.

— Он здесь, — сказал Тичер, кивая на дверь, откуда появилась Пинки. — Стенографист пока не выходил. Когда подойдет ваша очередь, они позовут.

Пока что я узнал от Тичера лишь то, что сегодня в «контору» пришел агент по имени Валерий (скорее всего агентурный псевдоним) и что мне разрешено присутствовать на собеседовании; однако обращаться к Валерию напрямую или вступать с ним в какие-либо разговоры строго-настрого запрещалось.

Я уселся на диван. Прикрыл глаза. Долго еще? Долго ли это будет продолжаться? Ребята иной раз затягивали собеседование до бесконечности. Тичер, судя по всему, прекрасно перенес бессонную ночь; мои же силы, увы, на исходе. Хочешь не хочешь, а годы берут свое: жизнь в спартанских условиях давалась мне все труднее. Я истосковался по горячей ванне, ароматному туалетному мылу, махровым полотенцам, чистой постели и комнате с надежным запором. Наверное, парень-перебежчик, который сидел сейчас в соседней комнате и отвечал на вопросы, тосковал о том же.

Я просидел так около получаса, с трудом превозмогая сон. Наконец, окончательно проснувшись, я услышал голоса, доносившиеся, однако, не оттуда, где проходило собеседование, а из комнаты, где стрекотала машинка. Правда, сейчас машинка безмолвствовала. Я прислушался: женские голоса, о чем-то спорившие. Судя по интонациям, англичанки — только они умеют так корректно и вместе с тем с таким высокомерием отвечать оппонентам. Наконец дверь отворилась и в гостиную вошла пожилая секретарша, которую все называли Герцогиней. Она улыбнулась мне, достала из буфета две тарелки, столовые приборы, пакет с булочками и поставила все это на стол.

Герцогиня, худощавая валлийка, казалась слабым и хрупким созданием, но впечатление это было обманчиво: я-то знал, каким твердым характером она обладает. Одному Господу известно, сколько ей лет: в берлинской резидентуре она работала с незапамятных времен. Герцогиня отличалась феноменальной памятью. Впрочем, куда интереснее другое: говорили, что она предсказывает будущее. Хотя, конечно, трудно за это ручаться, но действительно: хиромантия и гороскопы — ее давнее хобби. Незамужняя, она жила в Далеме, в небольшой квартире, стены которой были увешаны картами звездного неба, а шкафы забиты книгами по оккультизму и магии. Ее побаивались. Фрэнк Харрингтон частенько шутил по этому поводу — мол, в моем отделе работает настоящая ведьма, — но даже он старался избегать с нею ссор.

Тарелки и булочки были дурным знаком — собеседование обещало затянуться до позднего вечера.

— Хорошо выглядите, мистер Сэмсон, — заметила Герцогиня. — И экипировка у вас — что надо.

Наверное, Герцогиня решила, что я только что с задания — иначе чем объяснить потертую кожаную куртку и мятые брюки?

— Спасибо, — улыбнулся я.

В словах Герцогини сквозила ирония: за последние месяцы я сильно похудел, осунулся… Она помнила меня совсем другим — веселым, жизнерадостным крепышом.

В гостиную вошла чем-то рассерженная кошка — шерсть дыбом, хвост трубой, глаза горят… Она насторожилась, недоверчиво посмотрела в нашу сторону — возможно, бедняга перебежчик обернулся кошкой и теперь вот пытается как-нибудь улизнуть из «конторы».

Животное это принадлежало Герцогине. Звали кошку Джекдоу. Хозяйка любила держать ее у себя на коленях во время работы. Но сейчас Джекдоу была явно не в духе: прыгнув на диван, она принялась драть подушку.

— Джекдоу! Нельзя! — прикрикнула на кошку Герцогиня, и та немедленно утихомирилась. — Чаю не хотите, мистер Сэмсон? — спросила Герцогиня. Ее валлийский акцент, казалось, с годами даже усилился.

— С удовольствием, — радостно отозвался я: мне было приятно, что эта женщина еще не забыла меня.

— С сахаром или с молоком?

— И с сахаром и с молоком, если можно.

— А вы, мистер Тичер? — обратилась она к моему спутнику, ее не интересовало, какой чай он предпочитает, стало быть, и так прекрасно знает.

Мы принялись за чай. Я внимательно разглядывал Тичера. Мне не удалось рассмотреть его как следует сегодня ночью, и теперь, пользуясь случаем, я старался наверстать упущенное. Тичеру было на вид лет тридцать: темные волосы, аккуратно подстриженные, расчесаны на прямой пробор; костюм темно-синий — причем пиджак несколько странного покроя: двубортный, с пуговицами из слоновой кости и непропорционально большими петлями. Что это, рудимент студенческой моды или крик души, души человека, обреченного на пожизненную анонимность? Как ни старался Тичер придать своему лицу бесстрастное выражение, в глазах его проглядывала затаенная печаль.

Прихлебывая маленькими глоточками из своей чашки, Герцогиня вспоминала былые времена. Она упомянула о маленьком отеле в районе Курфюрстендамм, превращенном усилиями Вернера Фолькмана в «настоящий рай для наших старичков». Герцогиня знала, что Вернер — мой хороший друг. Поэтому, наверное, решила заговорить на эту тему. С уст ее слетал комплимент за комплиментом — сначала старине Фолькману, затем его отелю и снова лично Фолькману. Но я все же догадался: эти дифирамбы не предвещают ничего хорошего. Ведь «наши старики», как называла их Герцогиня, — на редкость требовательны и ворчливы, на таких завсегдатаях не очень-то заработаешь.

Отставив чашки, мы продолжали нашу болтовню. Герцогиня, решив, вероятно, продемонстрировать свои экстрасенсорные способности, сказала, что вызовут меня через десять минут. Справедливости ради надо признать, что она не ошиблась.

Я медленно вошел в комнату, где проводились собеседования. За обеденным столом красного дерева сидели двое. Рядом стояло восемь стульев с высокими резными спинками — имитация старины. На спинке одного из стульев висела синяя куртка. Над столом — дешевый абажур из граненого стекла. Один из сидевших курил. Он был в рубашке с короткими рукавами, узел галстука немного ослаблен. Задувавший в приоткрытое окно прохладный ветерок колыхал тяжелую портьеру, однако и он не рассеивал клубившееся над столом едкое облако. Я сразу понял, что это за табак — такие сигареты производились только в ГДР. (Курение осталось одним из немногих удовольствий, официально не запрещенных на Востоке, — государство не боролось с курильщиками, общество не считало их своими врагами.) Куривший — Валерий — был уже немолод. В таком возрасте выполнять оперативные задания становится все труднее. Скуластое лицо и чуть раскосые глаза свидетельствовали о примеси азиатской крови в его жилах, что, впрочем, неудивительно для уроженца Восточной Европы. Щеки — цвета полированной яшмы, довольно длинные темно-каштановые волосы, ухоженные и блестящие — видимо, пользовался бриолином. Когда я вошел в комнату, он чуть покосился в мою сторону, не поворачивая головы. Очевидно, уже привык к тому, что во время собеседования входят люди, — мое появление его нисколько не смутило. Он продолжал что-то рассказывать.

Напротив Валерия сидел, нога на ногу, Ларри Бауэр — недавний выпускник Кембриджа, совсем еще молодой человек. Длинные светлые локоны придавали его облику что-то байроновское, хотя, честно говоря, на том портрете, что я помнил с детских лет, Байрон изображен с короткой стрижкой. В отличие от Валерия, одетого весьма скромно, я бы даже сказал — бедно, Бауэр облачен был в щегольской костюм, светло-желтую хлопчатую сорочку, песочного цвета пуловер, при ярком галстуке.

Говорили по-немецки — Бауэр прекрасно знал этот язык. Еще бы: жена — немка, дед — знаменитый рейнский пивовар, чью фамилию Ларри и унаследовал, лишь изменив слегка на английский манер написание — «Bauer» на «Bawer». В углу, склонившись над блокнотом, сидел седой стенографист.

Бауэр взглянул на меня, даже не поздоровавшись, по его глазам я понял: собеседование вконец измотало беднягу. Я сел в одно из мягких кресел. С этой позиции я видел лица обоих собеседников.

— Повторите все еще раз, — прознес Ларри. — Об этом новом московском связном.

— Не такой уж он и новый, — отозвался Валерий. — Не первый год на них работает.

— Нельзя ли поконкретнее? Сколько лет? — Бауэр явно нервничал, устал.

— Я же говорил вам: четыре года.

Ларри наклонился к батарее отопления, словно хотел проверить — работает или нет.

— Итак, четыре года? — переспросил он.

— Примерно четыре. — В голосе Валерия прорезались нотки беспокойства.

Ларри, конечно же, запоминал информацию мгновенно, с первого раза, однако не мог не переспрашивать — таковы уж правила игры. Если информатор начинает путаться, увиливает, — значит, что-то не в порядке. Валерию игры эти были давно знакомы, и тем более его раздражали вопросы Ларри: ведь столько лет он работал на отдел, — казалось бы, заслуживает полного доверия. Впрочем, так обращались со всеми агентами без исключения.

— Покажите-ка еще раз, — устало проговорил Ларри, пододвигая к Валерию коробку с фотографиями.

Открыв коробку, тот принялся рыться в кипе фотокарточек. Делал это неторопливо, как бы в раздумье… И я понял: хочет передохнуть, немного расслабиться, очень утомили его бесконечно повторяющиеся вопросы. Но ведь на это и делалась ставка: вывести человека из себя, притупить бдительность…

Просмотрев одну пачку карточек, Валерий перешел к следующей.

— Да вы не спешите, — сказал Бауэр таким тоном, словно не видел, не понимал, что Валерий просто тянет время.

Раньше фотокарточки хранились в больших кожаных альбомах, но несколько лет назад КГБ сыграло с нами злую шутку: трое дезинформаторов получили в Москве задание назвать на собеседованиях одного и того же человека, фотография которого была помещена на такой-то странице в таком-то ряду… В итоге Питер Андерлет, кадровый работник ЦРУ, оказался «полковником КГБ», тогда как фотография его была помещена в альбом исключительно для контроля показаний информаторов. Бедняга Андерлет! И хотя провокация русских была вскоре раскрыта, Питера все равно понизили в должности да еще и заслали куда-то в Джакарту. Это случилось в том же году, когда моя жена Фиона стала работать на противоположную сторону. Прокол с Андерлетом несколько умерил ярость ЦРУ в отношении нас — так что не знаю, кому провокация с картотеками принесла большую выгоду — Москве или нам. Я допускаю даже, что шутку над Питером сыграли с подачи Фионы: мы были знакомы с Андерлетом и его женой. Фиона говорила, что хорошо к ним относится.

— Этот, — сказал Валерий, выбрав наконец нужную фотокарточку и отложив ее в сторону.

Я привстал, чтобы лучше рассмотреть.

— Итак, значит, он? — воскликнул Бауэр, изображая живейший интерес. Словно Валерий впервые указал на эту фотографию. Ларри протянул карточку мне: — Видный мужик, а? Случайно, не встречались с ним?

Я внимательно посмотрел на фото: этот человек был мне очень хорошо знаком. Эрих Штиннес — во всяком случае так он называл себя. Резидент КГБ в Берлине. Говорили, что именно через него осуществлялась связь между Москвой и спецслужбами ГДР. Судя по всему, фотография была сделана недавно: Штиннес заметно располнел. Меня удивило другое: вот уже много лет ему никак не удавалось облысеть окончательно — жиденькие волосенки лепились к лоснившемуся, как и много лет назад, черепу. Я обратил внимание на глаза — такие же холодные и беспощадные, как в те годы, когда мы с ним встречались.

— Впервые вижу, — сказал я, возвращая фотографию Бауэру. — Разве мы имели с ним дело?

— Насколько мне известно, нет, — ответил Бауэр и, обернувшись к Валерию, отчеканивая каждое слово, произнес: — Повторите, пожалуйста, еще раз — когда приходит почта.

— Второй вторник каждого месяца… Почта от КГБ.

— И вы собственными глазами видели, как он вскрывает посылки?

— Один раз видел. Но об этом все знают…

— Как вы сказали? Все?

— Все в его отделе. В Карлсхорсте только об этом и говорят.

Бауэр саркастически усмехнулся:

— О чем говорят? О том, что связной КГБ раз в месяц по вторникам нюхает зелье и отправляется в страну грез? А что же Москва? Смотрит на это сквозь пальцы?

— В последние годы — все по-другому, — невозмутимо ответил Валерий.

— Похоже на то, — снова усмехнулся Бауэр, на сей раз недоверчиво.

— Хотите верьте, хотите нет, — продолжал Валерий. — Я сам видел, как он держал в руке пакетик с белым порошком.

— А вы не видели, как он нюхает его?

— Нет, я вышел из комнаты и затворил поплотнее дверь — не хватало еще на неприятности нарываться! Я же говорил вам.

— Но все-таки вы успели рассмотреть, что в пакете был белый порошок?

— Зачем я только рассказал вам об этом!

Я еще раз внимательно посмотрел на Валерия. Это был типичный старый коммунист, один из тех, кто провел годы войны в Москве. Сталин готовил руководящие кадры для новой Германии. Что с ним стало потом? Что заставило его работать на нас? Может быть — какой-то компромат? Тяжкое преступление? А может, оказался не настолько твердолобым, как его товарищи-коммунисты, и разочаровался в идеалах молодости? Или, допустим, просто захотелось человеку подзаработать?

— Все ясно, — устало проговорил Бауэр, поглядывая на часы.

— В следующий раз постараюсь разглядеть получше, — сказал Валерий.

Я заметил, что Бауэр вздрогнул: Валерий допустил грубую ошибку, он не имел права в моем присутствии говорить о том, что поддерживает постоянную связь с нами. За такие оговорки можно и жизнью поплатиться. Значит, и Валерий смертельно устал. Я сделал вид, что ничего не заметил, не расслышал.

Бауэр предпочел поступить так же. Если бы последняя реплика Валерия оказалась занесенной в протокол, ему бы не поздоровилось. Но Бауэр подал едва заметный знак стенографисту, и тот, как я мог догадаться, не зафиксировал роковую оговорку.

Повернувшись ко мне, Бауэр спросил небрежным тоном:

— Ну как, пригодится эта информация?

— Нет, не думаю, — так же небрежно отвечал я.

— Фрэнк хотел, чтобы вы знали об этом, — всем своим видом Бауэр давал мне понять, что меня здесь больше не задерживают.

— А где он сам? Где Фрэнк?

— Уехал по делам. — Ларри снял телефонную трубку и сказал кому-то, что через полчаса сделает перерыв на ленч. Я не знал, действительно ли Бауэр проголодался или просто хочет лишний раз поиграть на нервах Валерия. Такие заранее объявленные перерывы часто выбивали людей из колеи.

Я поднялся.

— Поблагодарите от моего имени Фрэнка.

Бауэр кивнул.

Я вышел в гостиную, где меня дожидался Тичер. Он ни о чем меня не спрашивал, собеседование для разведчика — как таинство исповеди для священника: ни исповедник, ни исповедуемый не рассказывают о своей беседе.

— Отвезете меня обратно в Крейцберг? — спросил я.

— Как пожелаете.

Мы раскланялись с Герцогиней и спустились вниз, в вестибюль. Выйти на улицу оказалось не так просто — пришлось дожидаться, когда консьерж отопрет замки на входной двери.

Улицы города были пустынны. Есть что-то грустное, унылое в немецком «ладеншлюссгезетц» — законе, принятом по настоянию профсоюзов и запрещающем торговать по выходным. Немецкие города, особенно небольшие, представляют собой по воскресеньям и праздникам довольно странное зрелище: туристы бесцельно слоняются вдоль темных витрин, а местные жители, гонимые чувством голода и жажды, рыщут в поисках хоть какого-нибудь магазинчика, владелец которого готов пойти на «преступление» — продать голодным хлеба или молока — конечно, потихоньку, с черного хода.

— Вы мой сторож? — спросил я Тичера, когда мы свернули на очередную обезлюдевшую улицу.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, знаете, бывают в зоопарках такие специальные сторожа, присматривают за животными.

— А что, вам нужен такой сторож?

— Это ведь идея Фрэнка, не так ли?

— Фрэнка?

— Не морочьте мне голову, Тичер. Вы еще пешком под стол ходили, а я уже знал этот город как свои пять пальцев.

— Фрэнк не в курсе, что вы были сегодня в «конторе», — заученно произнес Тичер. И это в корне противоречило всему сказанному ранее. Вероятно, давал таким образом понять, что не намерен даже касаться данной темы, что он просто выполняет инструкции. Инструкции Фрэнка.

— Понятно. Фрэнк специально держится в стороне. Если кому-нибудь в Лондоне придет в голову расспросить его обо мне, он может с чистой совестью ответить, что давным-давно меня не видел, — заметил я.

Оставив без внимания мою последнюю реплику, Тичер гнал машину в сторону Крейцберга. На одном из перекрестков чуть притормозил, разглядывая дорожные указатели. Понятно, плохо знает дорогу. Я предпочел не вмешиваться — пускай разбирается сам.

Вдруг он спросил:

— Вас это раздражает?

— С чего вы взяли?

— Вас раздражает неопределенность: ведь Фрэнку ничего не стоит запихнуть вас в самолет, отправить в Лондон и предоставить лондонскому начальству разбираться с вами лично, не так ли?

— Вы бы на его месте поступили именно так?

— Естественно.

Мы ехали по пустынной Геерштрассе — в будние дни машины двигались по ней сплошным потоком. Время от времени с неба сыпалась белая пыль, напоминая берлинцам, что синоптики не обманывали, обещая снег. Наконец начался настоящий снегопад: белые пушистые хлопья кружились в воздухе, устилая дорогу и тротуары… Стало холодать. Казалось, хмурое небо предупреждает тех, кто приехал из стран с более мягким климатом: Берлин — преддверие России, готовьтесь к морозам.

То ли по ошибке, то ли, напротив, желая продемонстрировать свое знание берлинских улиц, Тичер резко свернул с главной магистрали в поисках кратчайшего пути вдоль территории Выставки. Дважды мы заезжали в тупик. Наконец, сжалившись над ним, я пересел за руль и выехал к Галензее. Когда мы оказались на Курфюрстендамм, он снова сел за руль и сказал со вздохом:

— Допустим, я действительно ваш сторож.

— Ну и?..

— Фрэнку, должно быть, интересно, как вы отреагировали на последнюю информацию.

— Берлин — героиновая столица мира.

— Я читал об этом в «Ди Вельт».

Я решил не обращать внимания на иронию Тичера.

— Весь героин попадает сюда через аэропорт «Шёнефельд». Эти ублюдки лишь следят за тем, чтобы ничего не попадало в восточный сектор.

— Если, как вы сказали, весь героин попадает сюда, не логично ли предположить, что кто-то может попытаться переправить хотя бы небольшую его часть обратно, по ту сторону Стены?

— Штиннес сейчас в фаворе. Ему есть что терять. У меня в голове не укладывается, что такой высокопоставленный офицер, как он, использует свое служебное положение для приобретения на Западе героина — если, конечно, это героин.

— Но…

— Вы правы, есть одно «но». Штиннес — тертый калач. Он провел много лет на Западе и научился многому. Но он весьма неравнодушен к женскому полу, — а некоторые типы наркотиков, как известно, влияют на половую функцию…

— Влияют? Как же?

— Некоторые ребята принимают наркотики перед тем, как забраться с дамой в постель. Штиннес не из их числа?

— Не возражаете, если я передам Фрэнку, что информация, полученная от Валерия, с вашей точки зрения, вполне правдоподобна?

— Правдоподобна? Я все-таки сомневаюсь… Хотя и не исключено.

— Я так и передам.

— Этот Штиннес однажды попытался водить меня за нос. Убеждал, что хочет перебежать к нам.

— Он действительно агент КГБ?

— Сказал, что да.

— И как вы отнеслись к его словам?

— Решил проявить максимум осторожности.

— Правильно сделали: так оно спокойнее. Я все в точности передам Фрэнку.

— Кстати, а куда мы едем? Крейцберг совсем в другой стороне.

— Не волнуйтесь. Позвольте пригласить вас к себе на ленч. А потом уж поедем в ваши трущобы.

Интересно, подумал я, эта идея тоже исходит от Фрэнка? Мистер Тичер не очень походил на радушного хозяина.

— Спасибо.

— Я живу в Вильмерсдорфе. Жена всегда закупает кучу продуктов, так что перекусить у нас дома — не проблема. Надеюсь, вы не откажетесь?

— Не откажусь.

— В этом месяце я сильно поистратился, — продолжал Тичер. — Годовщина свадьбы, знаете ли…

Улицы уже покрылись довольно толстым слоем снега, когда мы добрались до Вильмерсдорфа. Тичер жил в весьма симпатичном на вид особняке. Он поставил машину в подземный гараж, мы вошли в лифт и поднялись к его квартире на четвертом этаже.

Тичер открыл дверь своим ключом, но на всякий случай нажал кнопку звонка.

— Клемми! Клем, ты дома? — прокричал он из прихожей.

Откуда-то сверху раздался голос:

— Где тебя носило? Ты знаешь, который час?

— Клемми…

Она явно не собиралась нас встречать.

— Я уже поела. Хочешь — поджарь яичницу… Или еще что-нибудь придумай.

Тичер пребывал в некотором замешательстве. Помолчав немного, он обернулся ко мне:

— Вы любите яйца? Клемми приготовит омлет.

— Вот и славно.

— Я не один, — громко сказал Тичер. — Со мной коллега.

Едва он произнес эти слова, как на лестнице послышались шаги — навстречу нам спускалась жена Тичера. На такую женщину стоило посмотреть: совсем еще молоденькая, стройная, длинноногая. Изящным движением руки она поправила прическу и уставилась на меня во все глаза. Казалось, она только что наложила макияж. Когда она заметила, что пальто Тичера чуть припорошено снегом, улыбка тотчас же исчезла с ее губ.

— О Господи! Когда же наконец в этом проклятом городе наступит лето? — Казалось, она считает, что в холодной погоде виноваты город Берлин и ее муж — особенно последний.

— Клемми, — сказал Тичер, целуя жену, — позволь представить тебе моего коллегу Бернарда Сэмсона.

— Знаменитый Бернард Сэмсон?! — воскликнула Клемми, не скрывая иронии.

— Судя по всему, он самый, — улыбнулся я. Зачем этому Тичеру понадобилось дурака валять — спрашивать, женат я или нет, — ведь даже его жена все обо мне знает!

— Снимайте-ка пальто, Бернард, — шутливым тоном сказала Клемми.

Может быть, сурового, неулыбчивого Тичера подкупила в ней в свое время именно эта шутливость? Клемми взяла мое видавшее виды пальто, накинула его на деревянные плечики с надписью «Отель „Диснейленд“. Анахайм, Калифорния» и повесила в старинный ореховый шкаф.

Клемми благоухала духами, на ней было шерстяное зеленое платье, золотое колье, в ушах — огромные серьги. С виду она была лет на шесть, а то и на все восемь моложе мужа. Наверное, нелегко давалась ей жизнь за границей, жизнь жены сотрудника секретной службы.

— Бернард Сэмсон, секретный агент! Никогда не видела секретных агентов!

— Это было давно. — Тичер пытался перевести разговор на другую тему.

— Не так уж давно, — настаивала Клемми. — Ведь он совсем не старый. Расскажите, Бернард, каково это — быть секретным агентом! Что вы чувствуете?.. Можно, я буду называть вас «Бернард»?

— Конечно, можно. — Я, признаться, был несколько смущен ее напором.

— А вы можете называть меня Клемми. — Изображая доверительность, она взяла меня за руку. — Так расскажите, пожалуйста, что чувствует секретный агент?

— Никакой романтики: ощущаешь себя третьесортным частным сыщиком… живущим в стране, где частным сыщикам обеспечено тридцать лет рудников. Это в лучшем случае.

— Клемми, милая, приготовь что-нибудь перекусить. — Похоже, терпение супруга было на пределе. — Пойми же: мы умираем с голоду!

— Милый, но ведь сегодня воскресенье! Давай устроим маленький праздник! Откроем баночку черной икры, ту, что подарил тебе человек, расспрашивать о котором мне строго-настрого запрещается.

— Отличная идея! — согласился Тичер. Казалось, предложение Клемми действительно его обрадовало. Но глаза его по-прежнему таили печаль. Похоже, его никогда не покидало это настроение.

Клемми отправилась на кухню, а Тичер провел меня в гостиную и спросил, что я буду пить.

— А водка у вас есть? — поинтересовался я.

— Какую предпочитаете: «Столичную», «Зубровку» или немецкую? — Он достал из буфета бокалы.

— «Зубровку».

— Схожу принесу из холодильника. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Оставшись один, я осмотрел комнату. Воспитанные гости так себя не ведут, но я не смог удержаться от искушения. Мягкая софа, огромный музыкальный центр, длинная полка с компакт-дисками: в основном записи поп-групп. Наверное, эту музыку слушает Клемми, подумал я. На журнальном столике лежал роскошный альбом в кожаном переплете — обычно в таких альбомах хранят свадебные фотографии. Я раскрыл его: свадебных фотографий в нем не оказалось, альбом целиком был посвящен Клемми: Клемми бежит стометровку, Клемми прыгает через барьер, Клемми получает медаль, Клемми стоит на пьедестале, размахивая серебряным кубком. Между последними страницами хранились уже пожелтевшие вырезки из городских газет, с газетных фотографий на меня смотрела юная спортсменка Клемми, совсем юная… Наверное, когда Тичер открывал дверь, она сидела у этого столика, листала свой альбом, а услышав шум, побежала наверх — приводить себя в порядок. Бедняжка Клемми…

Дом был новый, перегородки — тонкие. Как только Тичер ушел на кухню, я услышал голос его жены:

— О Господи, Джереми, зачем ты его сюда привел?

— У меня не было с собой денег, иначе мы пошли бы в ресторан.

— В ресторан… Что сказали бы по этому поводу в твоей конторе?

— Фрэнк сказал, что его надо накормить. Фрэнк любит его.

— Фрэнк всех любит, пока не запахнет порохом.

— Я приставлен к нему.

— Не надо было соглашаться.

— А что я мог поделать? У меня не было выбора.

— Ты же говорил, что он — пария. Смотри — кончишь тем же, если не будешь осторожнее!

— Позволь мне самому разобраться, как себя вести.

— Ты уже разобрался: сидим в этом дурацком городе!

— Через полгода поедем в отпуск.

— Торчать здесь еще полгода! Да я с ума сойду!

Я услышал хлопанье дверцы холодильника: на тарелку посыпались кубики льда.

— Ты не должен мириться с таким положением! — раздраженно говорила Клемми. — Они тебя совсем затерли! До чего же мне надоели эти немцы! И эта ужасная зима, конца ей не видно! Я больше не могу, не могу!

— Я знаю, дорогая. — Тичер попытался ее утешить. — Я все прекрасно понимаю, но прошу тебя, потерпи еще немножко.

Тичер вернулся в гостиную, налил два больших бокала водки, и мы молча выпили. Конечно, он знал, что в доме плохая звукоизоляция.

Ленч у нас был весьма экзотический: двести пятьдесят граммов черной икры, ржаной хлеб и водка.

— Весенний нерест, — тоном знатока произнес Тичер, изучая икринки. — Она самая лучшая.

Я совершенно не разбирался в нересте осетровых, поэтому ограничился тем, что поблагодарил семью Тичер за изысканное угощение.

Косметика на лице Клемми растеклась. Она тихонько сидела в уголке, почти не принимая участия в разговоре. От водки она отказалась. Мне было жаль их обоих. Очень хотелось какнибудь утешить их. По сути дела, ничего страшного не происходило, просто чете Тичер передалось типичное берлинское настроение. Берлинская тоска. Все жены тяжело переносили первые месяцы на «острове». Со временем Клемми привыкнет к этой атмосфере… Но я понимал: заговорить первому на эту тему — значило бы проявить бестактность, — тем самым я дал бы им понять, что слышал их разговор на кухне. Я вел светскую беседу. Я изо всех сил старался не показывать, что мне известно что-либо о проблемах семьи Тичер.

— Быстрее дальше! — закричал я Тичеру, едва он чуть притормозил недалеко от моего дома.

— Что-что?

— Поехали! Поехали! Поехали!

— Что с вами? — недоуменно произнес Тичер, однако прибавил газу.

Мы скользнули мимо машины, что привлекла мое внимание, — она стояла прямо напротив моего подъезда.

— Сверните направо. Надо объехать квартал кругом.

— Что вы там увидели? Знакомую машину?

Я пробормотал что-то неопределенное.

— И все-таки, — не унимался Тичер. — Что вы там увидели?

— Незнакомую машину.

— Которую именно?

— Черная «ауди»… слишком роскошная тачка для такого района.

— Ах, Сэмсон, — вздохнул Тичер. — Вам просто надо отдохнуть. Держу пари, нет никакой опасности.

В зеркале заднего обзора я заметил, что за нами медленно едет полицейская машина. Тичер не обратил на нее внимания, — наверное, мысли его были заняты другим.

— Пожалуй, вы правы, — сказал я. — Я действительно устал, нервы пошаливают. Я вспомнил, это машина брата домовладелицы.

— Вот видите, — улыбнулся Тичер. — Я же говорил, что ничего страшного.

— Мне необходимо как следует выспаться… Высадите меня на углу. Сигарет куплю.

Тичер затормозил возле магазина.

— Закрыто, — заметил он.

— Ничего, у входа есть торговый автомат.

— А… — протянул Тичер.

Я открыл дверцу, сказал, повернув голову:

— Спасибо за угощение. Еще раз поблагодарите Клемми. Извините, если утомил вас… — Тичер оказался столь радушным хозяином, что даже позволил мне принять горячий душ. Я почувствовал себя после этого намного лучше, одна лишь мысль не давала мне покоя: а вдруг грязь, облепившая мое тело за последние недели, забила сток в ванне хозяев? — И еще: передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Фрэнку.

Тичер кивнул:

— Я говорил с ним по телефону. Он советует вам держаться подальше от Руди Клейндорфа.

— В таком случае можете не передавать ему наилучших пожеланий.

Он саркастически усмехнулся, завел мотор и, как только я захлопнул дверцу, помчался прочь из Крейцберга. Человек торопился к жене… Я глубоко вздохнул. Воздух Крейцберга был сильно загазован: поблизости находились гэдээровские электростанции, работавшие на мазуте. Восточный сосед не особенно заботился об охране окружающей среды: дым из труб истреблял зеленые насаждения, обжигал горло, оседал на губах… И этот омерзительный химический привкус во рту… Берлинский воздух!

Я дождался, когда машина Тичера скроется за поворотом, и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, подошел к стоявшему на тротуаре красному «фольксвагену-гольфу». Постучал по стеклу — Вернер Фолькман открыл дверцу, впуская меня на заднее сиденье.

— Ну, слава Богу! С тобой все в порядке, Бернд?

— Почему ты спрашиваешь?

— Где ты был? — Вернер умел скрывать свои чувства, но я заметил, что он взволнован.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Шпенглер… Его убили…

У меня комок к горлу подкатил. Старею? Или становлюсь сентиментальным?

— Убили? Когда?

— С тем же успехом можно спросить об этом тебя.

— Что ты хочешь сказать, Вернер? Полагаешь, что я убил беднягу Шпенглера? — Реплика Вернера показалась мне на редкость неудачной: я успел привязаться к несчастному алкоголику.

— Я видел Джонни. Он искал тебя, хотел предупредить, что в доме полиция.

— С Джонни-то все в порядке?

— Джонни доставили в полицию: допрашивают как свидетеля.

— У него же нет документов!

— Увы! Ему теперь достанется.

— Ничего, Джонни — ловкий парень, как-нибудь выкрутится.

— Знаешь, Берни, если ему пригрозят высылкой на родину, он, пожалуй, со страху может лишнего сболтнуть.

— Он ничего не знает.

— А вдруг догадывается?

— Черт возьми! — Я попытался вспомнить, что именно мог бы заметить Джонни.

— Нагнись! — скомандовал Вернер. — Полицейские выходят из дома.

Я согнулся в три погибели и улегся на пол. В нос шибануло запахом резиновых ковриков. Вернер продвинул правое переднее сиденье вперед до упора, чтобы мне было не так тесно: старина Вернер ни о чем не забывал. Внешне он казался флегматичным, сдержанным и вполне заурядным человеком, но это только внешне: в действительности Вернер Фолькман был по-своему романтичным, одержимым — его сжигала пламенная страсть, страсть к шпионажу. Он изучал шпионские саги времен холодной войны, опубликованные и неопубликованные, с таким же восторгом и благоговением, с каким иные болельщики изучают истории любимых футбольных команд. Из Вернера получился бы идеальный разведчик. Увы, идеальные разведчики — как, впрочем, и идеальные мужья — имеют слишком мало шансов выжить: их действия легко просчитываются заранее. Капризная судьба благосклонна к более импульсивным натурам…

Двое полицейских в форме вышли из подъезда и направились к своей машине.

— «Mit der Dummheit кämpfen Götter selbst vergebens»[5].

— Однако! — заметил Вернер. — Он цитирует Шиллера! — В голосе его звучало восторженное изумление.

— Наверное, учится на сержанта, — съязвил я.

— Знаешь, как убили Шпенглера? — спросил Вернер, когда полицейские уехали. — Натянули на голову пластиковый пакет и задушили. Полагаю, он был слишком пьян, чтобы оказать активное сопротивление.

— Полиции на это в принципе наплевать, — отозвался я.

Действительно, смерть пьяного бродяги в одной из трущоб Крейцберга мало кого могла заинтересовать. Подумаешь — событие. Полиция смотрит на такие убийства сквозь пальцы, фоторепортеры не спешат к месту преступления в надежде сделать сенсационные снимки. Хорошо еще, если гибели бедняги Шпенглера посвятят хоть крохотную заметку на одной из последних страниц.

— Шпенглер спал на твоей кровати, — продолжал Вернер. — Кто-то хотел убить тебя.

— Меня?! Да кому я нужен?

Вернер утер нос большим белым платком. Он продолжал:

— Ты очень устал, Берни. Не знаю, смог бы я вынести такое напряжение. Тебе совершенно необходимо отдохнуть. Отдохнуть как следует.

— Не надо со мной нянчиться. К чему ты клонишь?

Вернер нахмурился, подбирая нужные слова:

— Понимаешь, Берни, в твоей жизни начался веселенький период; мне кажется, ты стал соображать не так быстро, как раньше…

— Ладно, давай ближе к делу: кому, по-твоему, была нужна моя смерть?

— Я знал, что ты обидишься…

— Я не обиделся. Так все-таки, кто хотел меня убить?

Вернер пожал плечами.

— Вот именно, — сказал я. — Все говорят, мне угрожает опасность, однако никто не знает, откуда она исходит.

— Ты растревожил осиное гнездо, Берни. Твои коллеги хотели тебя арестовать, американцы опасались, что ты причинишь им массу хлопот, и одному Богу известно, что думает о тебе Москва…

Он заговорил сейчас как Руди Клейндорф; впрочем, так, или приблизительно так, говорили все, кто считал своим долгом дать мне «добрый совет».

— Отвезешь меня к Ланге? — спросил я.

Вернер ответил не сразу.

— Там же никого нет.

— А ты откуда знаешь?

— Я звонил ему по нескольку раз в день — как ты сказал. Отправлял письма…

— И все-таки мне очень хочется постучаться в его дверь. Лично. Может быть, Гроссе не шутил? Что, если Ланге просто притворяется глухим и спокойненько отсиживается дома?

— Не подходя к телефону и не вынимая почту из ящика? Что-то не похоже на Ланге.

Ланге был американцем, но в Берлине жил очень давно, с незапамятных времен. Вернер недолюбливал его, что, впрочем, было неудивительно: трудно найти человека, которому Ланге нравился бы, разве что своей многострадальной жене…

Да и та по нескольку раз в год уезжала от мужа к родственникам.

— Может, и в его жизни начался веселенький период?

— Я с тобой, Берни.

— Не надо. Подвези меня к дому, а там я сам разберусь.

— А кто тебя обратно повезет? — вздохнул Вернер. Всем своим видом он как бы говорил: Берни, ты совершаешь очередную глупость, но я тебя не оставлю одного.

Когда мы доехали до дома, в котором жил Джон Коби по прозвищу Ланге, я все-таки еще надеялся, что Вернер поедет дальше. Но не тут-то было: его сомнения окончательно рассеялись, ионс решительным видом вышел из машины.

Ланге жил в большом сером доме постройки конца прошлого века — в Берлине сохранилось много таких домов. Со времени моего последнего визита в его облике произошли некоторые изменения: дверь подъезда заново выкрасили, вестибюль также подвергся косметическому ремонту, по обеим сторонам от входа появились новенькие металлические почтовые ящики с фамилиями жильцов. Но стоило сделать несколько шагов в сторону лестничной клетки — и становилось ясно: ремонта, в сущности, не было. Стены пестрели разноцветными надписями, провозглашавшими превосходство той или иной рок-группы или футбольной команды. Некоторые безымянные авторы подъездной живописи предпочли вообще ничего не писать, ограничившись расплывчатыми зигзагами и разводами, тем самым доказывая, что «живопись» в подъездах — привилегия не одних лишь грамотеев.

На каждой лестничной площадке были установлены выключатели, но проку от них — никакого. Нажмешь кнопку — зажжется тусклый свет, да и то лишь для того, чтобы через секунду погаснуть, оставив тебя в еще большей тьме: выключатели были автоматические. Немцы экономили электроэнергию.

Ланге жил на верхнем этаже, в квартире со старой обшарпанной дверью. Табличка с фамилией хозяина была оторвана. Я несколько раз нажал на звонок. Гробовая тишина… Я принялся стучать, сначала костяшками пальцев, потом найденной в кармане монеткой.

Монетка навела меня на остроумную мысль.

— Вернер, дай какие-нибудь деньги.

Вернер безропотно достал из кармана бумажник и протянул его мне. Я вынул купюру достоинством в сто марок и аккуратно разорвал пополам. Попросив у Вернера карандаш, я написал на одной половинке банкноты: «Ланге, мерзавец, открой!» — и просунул ее под дверь.

— Его нет дома, — проворчал Вернер. У бедняги аж челюсть отвисла, когда он увидел, как обращаются с его деньгами. — Видишь, света нет.

Он был прав: ни в замочную скважину, ни в щель под дверью свет не проникал. Я не стал напоминать, что Джон Ланге Коби — профессионал в шпионских делах. Что бы о нем ни говорили, а в конспирации он знал толк. Если такому человеку понадобилось спрятаться, он уж как-нибудь позаботится о том, чтобы на лестничную площадку свет не проникал.

Я приложил палец к губам, в ту же секунду автоматический выключатель громко щелкнул, и мы очутились в темноте. Мы ждали. Казалось, прошло очень много времени, хотя здравый смысл подсказывал, что всего несколько минут.

Вдруг мы услышали звук открываемого замка. От неожиданности мы с Вернером вздрогнули. Ланге стоял на пороге и смеялся.

— Проходите, ребята! — Он протянул мне руку.

Я лишь хлопнул его по ладони — не хотелось тратить время на долгие рукопожатия. Я был прав: Ланге умел прятаться — в прихожей царил полумрак.

— Бернард! — Ланге расплылся в улыбке. — Ах ты, старый сукин сын! А это еще кто такой? Накладные усы, бутафорский нос — не иначе как Вернер Фолькман собственной персоной!

Я почувствовал, как Вернер закипает от злости, но Ланге как ни в чем не бывало продолжал:

— А я-то думал, ко мне пожаловали свидетели Иеговы! Шляются тут каждый вечер… Потом вспомнил: ведь сегодня воскресенье… значит, у них выходной! — Он расхохотался.

Ланге еще раз прочитал мое послание и засунул половинку банкноты в карман рубашки. Мы прошли в квартиру. В прихожей стояла резная ореховая вешалка с зеркалом — крючки для верхней одежды, полка для головных уборов и секция для зонтов и тростей. Это сооружение занимало чуть не половину коридора. Ланге принял у Вернера пальто и шляпу и разместил их на вешалке. Я заметил, что он не включал свет, пока входная дверь оставалась открытой. Ланге не хотел, чтобы его увидели на пороге квартиры. Неужели он боялся? Невероятно: Ланге — матерый волк, такого запугать не так-то просто… Он отдернул тяжелую штору. Собственно, это была даже не штора — к модному багету с помощью больших деревянных колец крепилось старое армейское одеяло. Импровизированная портьера несла двоякую функцию: преграждала доступ холодному воздуху и не пропускала свет.

В квартире имелась всего одна более или менее приличная комната — там можно было посидеть с газетой или посмотреть телевизор. Ланге использовал ее также в качестве кабинета. Одна из стен от пола до потолка была скрыта книжными полками. Книги стояли в два ряда, однако места все равно не хватало, часть книг грудой лежала на старой школьной парте у самого окна. На той же парте разместилась допотопная пишущая машинка — хозяин использовал ее в качестве подставки для газет, — а также чашка с блюдцем.

— Посмотри, кто к нам пожаловал! — прохрипел Ланге.

Я наконец смог рассмотреть его как следует. Он мало изменился за последнее время: тот же цепкий взгляд, та же худоба, тот же американский выговор. И одевался он все так же: протертая на локтях рубашка — из нагрудного кармана торчат ручки, карандаши, фломастеры — и мешковатые фланелевые брюки, подпоясанные старым армейским ремнем.

Навстречу нам вышла жена Ланге. Чуть подкрашенные тушью ресницы, аккуратно подстриженные волосы — Герда умела следить за собой. В ее облике было что-то от старой девы — суровой, но все-таки симпатичной.

— Бернард, дорогой! Вернер! Как я рада вас видеть…

Герда, миниатюрная Герда — что особенно бросалось в глаза, когда она стояла рядом со своим рослым мужем, — была немка, настоящая немка. Познакомились они в 1945 году, на руинах Берлина.

В то время она пела в опере. Я помню, как много лет спустя к ней подходили на улицах и просили дать автограф — подходили старые меломаны. Звезда ее уже давно закатилась, теперь ее имя помнили лишь немногие знатоки оперного искусства, но даже и сейчас в облике этой женщины было что-то чарующее — я без труда мог представить себе ее в роли Софи из оперы «Кавалер роз» — тогда, в 1943 году, она заставила весь зрительный зал стоя аплодировать своему искусству, в тот же день она стала звездой, звездой общенационального масштаба.

— Мы пытались дозвониться, — извиняющимся тоном произнес Вернер.

— Отлично выглядите, — сказала Герда, разглядывая Вернера. — Великое дело — иметь свой собственный стиль. — Она перевела взгляд на меня. — Вы тоже неплохо выглядите, Бернард… — Герда явно была смущена моей неухоженностью: давно не стриженные волосы, мятые, обтрепанные брюки. — Что будете пить: чай или кофе?

— Или вино? — добавил Ланге.

— Чай или кофе, — выпалил я.

Каждый год, как только созревали сливы, Герда делала сливовую настойку. Я часто задавался вопросом: сколько сливянки нужно было запасти, чтобы Ланге не показалось мало? Он глушил ее пинтами, невзирая на то, что по вкусу настойка эта напоминала растворитель для краски.

— А может, все-таки сливянки? — настаивал Ланге. — Моя Герда по этой части великая мастерица.

— Вы сами делаете сливянку? — постарался я изобразить удивление. — Неужели? Жаль, но я не отношусь к любителям настоек.

— А вот Ланге просто обожает сливянку, — вздохнула Герда. — А ему ведь вредно много пить…

— По-моему, он в прекрасной форме, — улыбнулся я. Действительно, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, Ланге выглядел отлично. Пожелай он силой влить мне в глотку стаканчик Гердиной настойки, думаю, ему бы без труда это удалось.

Миссис Коби ушла на кухню заваривать чай, а мы расположились на просиженном диване. Я еще раз посмотрел на Ланге. Да, действительно, почти не изменился: все тот же свирепый тиран, на которого много лет назад мне довелось работать. Кто-то в отделе сострил, что приятнее карабкаться в непогоду на самую неприступную вершину Альп, чем общаться с Ланге, когда тот не в духе. С тех пор Ланге всегда ассоциировался у меня с отвесной гранитной скалой: голый, овеваемый ветрами камень, на котором не растет даже трава…

— Чем могу быть вам полезен, ребята? — спросил Ланге с видом продавца, встречающего покупателей, которые ввалились в магазин за две минуты до закрытия.

— Нужно посоветоваться, Ланге.

— Посоветоваться? Всем нужны мои советы, но никто почему-то им не следует. Итак?

— Расскажи мне о Стене.

— Что именно тебя интересует?

— Меня интересуют дыры в ней. Что-нибудь изменилось за последнее время?

Он сказал, немного помолчав:

— Забудь о гласности. Если тебя интересует, изменилось ли что-нибудь, то вот мой ответ: пограничникам до гласности нет никакого дела. Они по-прежнему тратят казенные деньги на минные поля да колючую проволоку. Так что в этом смысле ничего не изменилось: стоит какому-нибудь бедняге сунуться в запретную зону — его тут же подстрелят. Граница на замке.

— Слушаю тебя… очень внимательно слушаю, — кивнул я.

— Слушаешь? И что же ты хочешь услышать?

— Все. С самого начала.

— С начала — так с начала. Берлинская Стена. Длина — около ста миль, окружает Западный Берлин со всех сторон. Построена воскресным утром в августе 1961 года… Это же случилось уже на твоей памяти, Бернард!

— Не важно. Давай дальше. Вообрази, что беседуешь с иностранными журналистами. Мне нужно услышать все это еще раз, — улыбнулся я.

— Ладно, слушай. Стену возводили впопыхах, все дырки сразу заделать не успели… Так что молодому и ловкому парню не составляло труда при желании перебраться в западный сектор.

— Как?

— Насколько я помню, большой популярностью пользовались канализационные коллекторы. Чтобы перекрыть коллектор, нужно произвести сложные инженерные работы. Один из моих ребят пробрался через канализацию в Клейн-Махнов. Неделю спустя Стена предприняла очередное наступление: гэдээровцы перегородили коллекторы железными решетками — намеревались убить двух зайцев одним выстрелом: дерьмо пройдет, а человек застрянет. Моему парню пришлось туго, но мы спасли его: разрезали сетку кусачками. Гэдээровцы не успокоились, вместо тонких сеток поставили сварные решетки, да еще вдобавок провели сигнализацию и понаставили разных капканов и ловушек. Расположили их ниже уровня сточных вод, так что угодить в них было проще простого. Что касается канализации, я слышал только об одной удачной попытке за последние годы: два гэдээровских парня ремонтировали коллектор… Так вот они изловчились заранее распилить решетку…

— С канализацией все ясно. Переходим к туннелям.

— Ты забегаешь вперед, Бернард. Сперва послушай о попытках перелезть через Стену. Перебежчики использовали приставные лестницы и матрасы: набросил матрас на колючую проволоку — и привет! Были еще отчаянные ребята, которые залезали на крыши домов в непосредственной близости от границы. Они сигали прямо вниз, а западноберлинские пожарные растягивали для них брезент… Выглядело очень эффектно. Газетчики захлебывались от восторга, описывая подвиги этих прыгунов, но вскоре и такому способу настал конец.

— А машины? — спросил Вернер.

— Машины? Само собой разумеется! Помните историю про парнишку, умудрившегося забраться в бензобак? Увы, гэдээровцы вскоре поумнели: выгнали из погранотрядов всех берлинцев — те якобы слишком деликатничали — и набрали разной деревенщины — эти-то не упустят случая пальнуть по живой мишени. К тому же провинциалы органически не переваривали берлинцев, а машины они обшаривали так, что иголку не спрячешь.

— Фальшивые документы?

— Это уж скорее по твоей части, — улыбнулся Ланге. — У вас, англичан, мужу и жене могут выдать один паспорт на двоих, вот народ и стал ловчить… Но и этому пришел конец: гэдээровцы все быстренько смекнули — стали ставить на документах жирную печать: «путешествует без супруга (супруги)», а также оставляли на контрольном пункте дубликаты фотографий, чтобы не вклеивали себе другого мужа или жену.

— Но ведь были еще попытки бежать с помощью планеров, дельтапланов, спортивных самолетов, даже воздушных шаров… — вставил Вернер. Он смотрел на меня с недоумением — зачем мне понадобилось задавать Ланге все эти вопросы?

— Разумеется, — ответил Ланге. — Фантазия человеческая безгранична. Порой осуществлялись самые безумные планы. Но все же самыми надежными и безопасными оставались более простые методы. И не столь дорогие.

— Не столь дорогие? — переспросил я. С подобной точкой зрения я сталкивался впервые.

— Чем больше денег тратишь на подготовку побега, тем большее число людей знает о твоих планах и, следовательно, тем больше риск загреметь в застенки Штази. Задолго до того, как план будет готов к осуществлению. Самый верный способ добыть средства на дорогостоящий перелет через Стену — заранее сообщить о своих планах в средствах массовой информации. Тогда тебе, конечно, деньги обеспечены — вот только толпы операторов и журналистов привлекут к тебе излишнее внимание…

— И все-таки самый надежный способ — туннели, — произнес Вернер. Тема эта его невольно увлекла.

— Пока ГДР не установила стометровую запретную зону вокруг стены, туннели действительно оставались самым надежным путем в Западный Берлин. Но попробуй, прокопай-ка стометровый туннель! Потребуется вентиляция, грамотные инженеры и многое-многое другое. А потом, куда ты денешь грунт? А копать надо быстро — поползут слухи… Чтобы прорыть такой туннель, нужно несколько десятков землекопов. А техника? А транспорт? Не насыпать же во дворе целую гору? Землю надо куда-то увозить. Вот и приходится связываться с массой народа. А берлинцы любят поболтать.

Я молча слушал. В комнате появилась миссис Коби. Она несла поднос с серебряным чайником и четырьмя синими чашками на блюдцах с золотой каймой. Такой сервиз либо получают по наследству, либо приобретают на «блошином рынке», что расположен возле станции электрички «Тауэнцинштрассе». Герда разлила чай и предложила всем сахар и шоколадные «папироски». Ланге получил свою сливянку. Он одним махом осушил стакан, утерся огромным носовым платком с множеством бурых пятен.

Похоже, старик Ланге наконец вошел во вкус, разговорился. Ведь Стена была одной из любимых его тем, и он мог говорить о ней часами.

— Не надо забывать, что со временем Стена стала особой отраслью народного хозяйства ГДР. Был создан целый отдел по ее обслуживанию, и платили там очень даже неплохо. Сами знаете, как оно бывает: поручишь бюрократу присматривать за собачьей конурой, так через год-другой на ее месте вырастет настоящий зверинец с роскошным административным корпусом. Стена становилась с каждым годом все крепче и надежнее, и все большее количество чиновников ею занималось: одни охраняли, другие ремонтировали, третьи — писали пространные отчеты с приложением смет, диаграмм, чертежей, фотографий. Вы только вдумайтесь: в отделе по обслуживанию Стены появились штатные архитекторы, инженеры, проектировщики, выросла целая инфраструктура с армией чиновников, каждому из которых, между прочим, надо было обеспечить приличную пенсию по выходе в отставку… Правительство ГДР создало себе кучу хлопот.

— Все это чрезвычайно интересно, Ланге, но нельзя ли ближе к делу?

Ланге, казалось, не расслышал моих слов. Он налил себе еще стаканчик сливянки и залпом выпил его. Комната наполнилась приторным запахом, сильно напоминавшим запах микстуры от кашля.

— Гэдээровцы ухлопали на это кучу денег, скажешь ты? — продолжал Ланге. — Да, но зато какой красавицей стала Стена! Не Стена, а просто загляденье…

— Налить вам еще чаю, Бернард? — спросила Герда Коби. — Как давно мы с вами не виделись!

Если Герда считала, что таким образом ей удастся перевести разговор на другую тему, она сильно ошибалась. Ланге продолжал:

— Фрэнку Харрингтону удавалось засылать на ту сторону своих агентов через метрополитен. Уж не знаю точно, как это делалось, говорят, они прокопали узенький туннель в том месте, где западные поезда проходят под территорией восточного сектора. Это где-то в центре города. Фрэнк — голова. — Было довольно странно слышать из уст Ланге комплименты в адрес Фрэнка: он терпеть не мог Харрингтона, да и вообще весь отдел.

— Да, Фрэнк — голова, — поддакнул я. Ланге кивнул. Похоже, ему было известно, что Фрэнк как-то раз переправлял меня на Восток именно через этот туннель.

— Но и о нем гэдээровцы пронюхали. Недолго думая, они швырнули туда лимонку как раз в тот момент, когда двое ребят Фрэнка уже вылезали из туннеля… Одного из бедолаг нашли метрах в ста от места взрыва! Фрэнка в тот день не было в Берлине — в очередной раз наведывался в Лондон: все мечтает заполучить титул рыцаря.

Мне совсем не хотелось обсуждать Фрэнка Харрингтона, особенно с Ланге.

— Итак, единственным способом пересечь границу остаются дипломатические машины?

— Одно время такой способ действительно процветал, — улыбнулся Ланге. — Могу поведать тебе историю об африканских дипломатах, сколотивших себе целое состояние переправкой беглецов на Запад в багажниках машин. Брали по десять тысяч долларов за ездку. Но года два назад гэдээровцы сыграли вот какую шутку: остановили на пропускном пункте черный «мерседес» с дипломатическим номером и обкурили его какой-то гадостью. Согласно официальной версии, проводилась профилактическая дезинфекция: в стране, видите ли, эпидемия ящура… Как бы то ни было, жертвой «газовой атаки» пал тридцатидвухлетний крановщик из Ростока, сидевший в багажнике. Говорят, за его побег заплатили родственники из Канады.

— И что было дальше? Пограничники открыли багажник? — поинтересовался Вернер.

— Нет. Им это не понадобилось, — мрачно усмехнулся Ланге. — Может, они и впрямь проводили дезинфекцию, только вот по прибытии в западный сектор наш беглец был обнаружен мертвым. Слышал эту историю, Бернард?

— Слышал, но в другой интерпретации.

— Нет, нет, все было именно так. Я сам видел эту машину: в дне багажника просверлили дырки, чтобы беглец не задохнулся. Судя по всему, пограничникам об этом стало известно. Они пустили газ в отверстия.

— И чем же все закончилось? — спросил Вернер.

— Африканский дипломат проявил сообразительность — поехал с трупом в багажнике обратно, в Восточный Берлин, где находилось его посольство. Там наскоро состряпали фальшивые документы, а затем было заявлено, что на территории посольства скончался гражданин того самого африканского государства. Африканский медик подмахнул свидетельство о смерти, так что властям ГДР пришлось смириться — умер так умер, африканец так африканец. Скромные похороны. Скромная могилка на кладбище Марцан.

Но и тут не обошлось без накладок: какой-то дурень, кажется, из гэдээровского МИДа, решил, что надо выразить соболезнование. И вот — от имени правительства и народа ГДР на траурную церемонию послали огромный венок с надписью «Мир, доверие, дружба», выложенной из роз… Полежал этот венок на могилке дня два, а потом кто-то из Штази убрал его. — Ланге громко рассмеялся. — Не вешай нос, Берни, по-моему, все это очень даже забавно!

— Да, Ланге, очень даже забавно… — протянул я. — А я-то надеялся, у тебя найдутся для меня хорошие новости… Выходит, Стена все так же непреодолима?

— Выходит, так. И не думай, пожалуйста, что через Венгрию или Чехословакию пробраться легче. Везде одинаково трудно. Когда читаешь статистику — сколько человек было подстрелено при попытке перелезть через Стену, — не забывай, что это данные неполные: сотни человек потихоньку истекли кровью на восточной стороне, и никто на Западе о них так никогда и не узнал…

— Превосходный у вас чай, Герда, — сказал я. Я всегда теряюсь, как к ней лучше обращаться: «Герда» или «миссис Коби»? С одной стороны, она была типичной пожилой немкой — из тех, кто неукоснительно соблюдает все формальности, с другой — она жена Ланге.

— Ты никак собрался вытащить кого-то с Востока, Берни? — спросил Ланге. — Надеюсь, кого-нибудь богатенького?

— У Вернера в Коттбусе[6] есть сводный брат, — солгал я. — Его-то нам и надо вытащить. Увы, он беден как церковная мышь.

Вернер, впервые в жизни услышавший о том, что у него в Коттбусе есть сводный брат, сперва ошалело взглянул на меня, но тотчас же сообразив, в чем дело, включился в игру.

— Я обещал помочь ему, — прозвучало это крайне неубедительно.

Ланге перевел взгляд на Вернера:

— Он может приехать в Восточный Берлин?

— Да, он приедет с сыном, — сымпровизировал Вернер. — Летом намечается фестиваль Свободной немецкой молодежи.

Ланге кивнул.

— Тогда у тебя в запасе куча времени, — заметил Ланге.

— Но надо же уже сейчас что-то придумать, — возразил Вернер, поглядывая на часы. Он поднялся с дивана и направился к выходу. Я прекрасно его понимал. Вернеру хотелось смыться поскорее, пока он окончательно не запутался в этой истории с братом.

— Постараюсь придумать, — задумчиво проговорил Ланге, подавая Вернеру пальто и шляпу. — А ты что, Берни, без пальто пришел?

— Без, — ответил я.

— Вам не холодно? — спросила Герда.

— Я закаленный.

— Оставь его в покое, — сказал Ланге. Он чуть приоткрыл входную дверь, но прежде чем выпустить нас из квартиры, спросил: — А где вторая половина банкноты, Бернард?

Я протянул ему бумажку.

Ланге засунул ее в карман и, улыбнувшись, произнес:

— Половинка все равно тебе ни к чему, не правда ли, Берни?

— Правда, правда, Ланге. Я знал, что ты клюнешь на эту удочку.

— Ты оказался прав, Берни. Только, пожалуйста, не забывай, что я пока что не разучился отличать правду от выдумок… — Он многозначительно посмотрел на нас с Вернером.

— Что ты имеешь в виду?

— Что летом этого года в Берлине не будет никакого фестиваля Свободной немецкой молодежи.

— Наверное, Вернер что-то напутал, — оправдывался я. — Может быть, речь шла о какой-нибудь конференции?

— Конечно, конечно, — засмеялся Ланге. — А может, ЦРУ тоже устраивает этим летом чтото вроде фестиваля? Только не в Восточном, а в Западном Берлине?

— Берлин летом так красив, — улыбнулся я, — что многих сюда тянет.

Захлопнув за нами дверь, Ланге с остервенением загремел засовами, стало быть, от нашего визита у него остались не самые приятные впечатления.

Когда мы спускались по лестнице, Вернер спросил:

— Берни, уж не в твоей ли жене Фионе все дело? Не собираешься ли ты вытащить ее обратно на Запад?

Я промолчал. Раздался щелчок автоматического выключателя. Мы спускались в полной темноте.

Обиженный моим молчанием Вернер проворчал:

— Тебе, наверное, кажется, я лезу не в свои дела, но ведь сто марок, что ты дал Ланге, — они мои…

— Я же сказал… — улыбнулся я. — Надо помочь твоему сводному брату. А разве не так?

Одни люди владельцами отелей рождаются, другие прилагают огромные услия, чтобы таковыми стать. Вернер Фолькман относился к тем редким счастливцам, которым отели неожиданно сваливаются на голову. Трудно представить себе человека, менее подходящего на роль хозяина отеля, чем мой старый добрый друг Вернер Фолькман. Но Вернер был искренне привязан к тетушке Лизл, взявшей его на воспитание после смерти родителей, и поэтому, когда тетушка состарилась и стала часто болеть, он принял на себя управление ее отелем.

Заведение тетушки Лизл никак нельзя было назвать роскошным, зато располагалось оно в самом центре. Вернее, центром города этот район стал лишь в послевоенное время, прежде это была западная окраина, фешенебельная, но все же окраина. Здесь в свое время и приобрела себе дом семья Лизл. Но 1945 год провел по самому сердцу города новую границу, поделив его между русскими и союзниками. Нойер Вестен — так назывался этот район — оказался в самом центре «капиталистического» Берлина.

Вступив в права хозяина отеля, Вернер произвел некоторые изменения в его интерьере. Но он был человеком деликатным и не хотел огорчать тетушку Лизл, которая, несмотря на свой преклонный возраст, вникала в мельчайшие подробности, во все детали… В итоге ремонт получился, мягко говоря, косметический: отель в основном сохранил черты, присущие ему и пятьдесят лет назад.

Когда мы вышли от Ланге, Вернер уговорил меня поехать к нему в отель. Я не возражал, действительно, чего ради терпеть грязь и вонь Крейцберга, когда Фрэнк Харрингтон только что продемонстрировал, что скрываться от него бессмысленно.

Прежде чем отправиться спать, Вернер предложил выпить по стаканчику. Мы прошли через гостиничный бар, отремонтированный совсем недавно, в небольшое служебное помещение. Вернер налил мне большой стакан шотландского виски, чуть разбавив его содовой. Сам же он предпочитал иные пропорции: содовую воду с чисто символической дозой «Ундерберга». Я осмотрелся: в этой комнатке Вернер поменял практически все, собрав здесь свои реликвии. На стене висела огромная, вся побитая молью львиная голова с широко раскрытой пастью. Возле нее — старинные часы, с незатейливым буколическим сюжетом, нарисованным на циферблате. Часы громко тикали, отставая минут на восемь в сутки, но Вернер очень дорожил ими — это была единственная вещь, оставшаяся от его родителей. С потолка свисала собранная самим Вернером модель некоего воздушного корабля. У этой причудливой машины имелось двенадцать двигателей, и если бы кому-нибудь пришло в голову из любопытства приоткрыть их крошечные капоты, взору его предстали бы совсем уже микроскопические детальки — Вернер был настоящим мастером… Помню, целую неделю он почти не выходил из дому, сидя в своей импровизированной мастерской, при этом он ужасно волновался — а вдруг не получилось? Впрочем, все его опасения оказались напрасными.

Едва мы успели перекинуться несколькими фразами о «старом разбойнике Ланге», как в комнату вошла Ингрид Винтер.

— Берни останется у нас, — сообщил Вернер. Однако в голосе его не чувствовалось радости. Что поделаешь — таков был Вернер.

— Очень хорошо, — отозвалась Ингрид.

Внешне Ингрид походила на застенчивую, закомплексованную старую деву — я нисколько не сомневался в том, что она сознательно играла эту роль. Ингрид не красила седеющие волосы, носила скромные шерстяные платья. Но, узнав эту женщину поближе, я понял, что внешность ее обманчива: она была человеком огромной силы воли. Что, видимо, в ней и привлекло Вернера.

— Та женщина снова приходила, — недовольным голосом сказала Ингрид, глядя на Вернера. В ее тоне звучало осуждение.

— Герцогиня?

— Эта англичанка. Ты что-то говорил мне о ней.

— И что же ей было нужно? — спросил Вернер.

— Герцогине здесь нравится, — вставил я. — Она надеется, что со временем тут будет некое подобие клуба для ее приятелей.

Вернер нахмурился. Ингрид внимательно следила за выражением его лица, но сама оставалась абсолютно спокойной.

— Ингрид боится, что дело этим не ограничится, — сказал Вернер.

— Что имеется в виду?

— Я рассказал ей о Фрэнке. — Вернер умолк, вероятно, полагая, что исчерпывающе ответил на мой вопрос. Я не спускал с него вопросительного взгляда, и ему пришлось пояснить свою мысль: — Фрэнку приглянулось это местечко. По-моему, это очевидно.

— А по-моему, нет. И вообще, чего ты так испугался?

Вернер налил себе еще стакан содовой, слегка подкрасив ее «Ундербергом». Отхлебнув глоток, произнес:

— По-моему, ребята из твоей конторы зачастили сюда не без ведома Фрэнка. Они будут информировать его обо всем, что услышат или увидят здесь.

Этот бред, в сочетании с явно завышенной оценкой Фрэнка и его команды, свидетельствовал о чисто немецком менталитете Вернера. Фрэнк, напротив, был типичный англичанин. Талантливый лентяй и приспособленец, он никогда не стал бы тратить время на что-нибудь подобное.

К тому же Вернер был безнадежным провинциалом — типичным немецким бюргером. У них с Фрэнком диаметрально противоположные взгляды на жизнь — поэтому, наверное, они недолюбливали друг друга. Конечно, я никогда не решался высказать Вернеру все, что думаю о нем, — зачем зря расстраивать человека? Сам Фолькман считал себя либералом и космополитом. Обычное дело, большинство богачей, успевших поездить по свету, считают себя таковыми…

— Не расстраивайся, Вернер, — сказал я. — Как бы то ни было, ты не обязан угощать их бесплатно. Заработаешь на них…

Вернеру моя шутка не понравилась.

— Да нет, Берни, ты ничего не понял. Пускай ребята Фрэнка сюда заходят. Просто я не хочу, чтобы они превратили мой отель в английскую пивную. И потом, Берни, — он понизил голос, взглянув на меня многозначительно, — неужели ты не понимаешь, что, коль скоро ты вхож в это заведение, они будут шпионить за тобой.

Я промолчал, не зная, что ему ответить. Неожиданно в разговор вступила молчавшая до сих пор Ингрид. Мне казалось, что она слушает речи Вернера без особого внимания: наверное, он уже делился с ней своими тревогами по поводу того, что ребята из отдела превратят заведение тетушки Лизл в английский паб. Как только возникла пауза, Ингрид вставила:

— Они действительно интересуются Бернардом. Я сама слышала, как они говорили о нем и о его жене.

Моя жена! Жена! Мое внимание переключилось на Ингрид. Мне хотелось узнать все подробности. Ингрид рассказала, что сегодня вечером в бар приходила Герцогиня. Она заказала джин с тоником и развернула «Дейли экспресс». Не так давно Вернер выписал для отеля английские и французские газеты — тетушка Лизл ограничивалась немецкими. Их раскладывали возле гардероба на деревянной газетнице. Вслед за Герцогиней в бар вошли еще двое сотрудников отдела, мужчина и женщина, подсели к ее столику.

По описанию Ингрид я понял, кто эта женщина: манера говорить, шарф, бриллиантовая заколка в форме подковы — сомнений быть не могло, в бар приходила Пинки собственной персоной. Пинки не спутаешь ни с кем — пожалуй, это ее главное качество. Отец Пинки прославился разведением рысаков, а брат — скандальными похождениями в ночных клубах, смаковать которые считали своим долгом все бульварные газеты. Я хорошо помнил, как Пинки пришла в отдел. Незадолго до того она развелась с неким Кэноном, капитаном Королевской конной гвардии, решившим променять воинскую службу на страховой бизнес. Пинки утверждала, будто главной причиной развода было то, что она не вынесла вида своего мужа в цивильном платье. Вскоре бедняга Кэнон угодил за решетку по обвинению в мошенничестве — после этого печального инцидента Пинки вернула себе девичью фамилию.

Облокотившись на стойку бара, Ингрид прислушивалась к разговору трех англичан.

— Если человек потерял жену, — произнесла Пинки, — это свидетельствует о его легкомыслии. — Она громко рассмеялась и попросила принести еще один джин с тоником.

— А что телефонные разговоры? — поинтересовался мужчина. Светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, щегольский костюм, рубашка горчичного цвета. Конечно, это был Ларри Бауэр, решивший угостить Пинки стаканчиком джина после тяжелого рабочего дня «под крышей» в Шарлоттенбурге.

— Все его разговоры прослушивались с той самой минуты, как она исчезла… Записи у Фрэнка.

— И все-таки они его уволят, — задумчиво протянул Бауэр.

— Ты же знаешь, как работают в отделе, — возразила Пинки. — Сначала им надо удостовериться, что он непригоден для дальнейшей службы. На это уйдет уйма времени. Так что на днях этого не случится.

— Ни разу ее не видел, — сказал Бауэр. — Что это за женщина?

На вопрос Ларри ответила Герцогиня:

— Красавица. Настоящая красавица. Для меня их брак всегда был загадкой. Ее руки домогались десятки мужчин. По-моему, она просто привораживала их. Знаете, бывают такие женщины.

— Никогда не могла понять, что у нее на уме, — сказала Пинки. — В ней была какая-то тайна. Редкая женщина.

— Думаю, она тратила немало денег на тряпки, — произнесла Герцогиня, — но, положа руку на сердце, могу сказать, что даже в самом паршивеньком свитере и потертых джинсах она выглядела, как…

— Как кинозвезда, — догадался Бауэр.

— Нет, — покачала головой Пинки, — только не это. Она была очень неглупа. Мужчины не верят, что женщины могут сочетать в себе ум и красоту. Однако кое-кому это удается.

— Что уж за женщина такая? — вздохнул Бауэр. — Все о ней говорят, но никто ее не понимает…

— Корова коровой! — вдруг выпалила Пинки.

— Иногда из коров выходят замечательные жены, — улыбнулась Герцогиня.

— Ну, нет! — возмутилась Пинки. — Она искалечила ему жизнь. Впрочем, этого и следовало ожидать.

— По-моему, он неплохо обходится и без нее, — заметил Бауэр.

— Просто он умеет притворяться, — грустно вздохнула Герцогиня. — Всегда был хорошим актером.

— А с горя не запьет? — спросил Бауэр.

— Ни разу не видела его пьяным, — отрезала Герцогиня.

— Да что ты! — воскликнула Пинки. — Он, вообще-то, мог и выпить. Другое дело, что он мог и не выпивать… Скажем честно, он не такой, как мы.

— Говорят, у него нет ни гроша за душой, — вздохнула Герцогиня.

— И документы не пропали? — поинтересовался Бауэр.

— Вроде бы нет, — ответила Пинки. — Впрочем, сделать копии — пара пустяков.

— Ты говорила, она позвонила Фрэнку? — спросила Герцогиня.

— Да, рано утром позвонила ему домой, — сказала Пинки. Казалось, для нее не существовало никаких тайн. — Откуда только она узнала номер? Его ведь постоянно меняют.

— А ты не допускаешь, что она… и Фрэнк… — произнес Бауэр.

— Она и Фрэнк? — Пинки расхохоталась. — Старина Фрэнк… Как же, как же… — Она перестала смеяться и серьезным тоном произнесла: — Нет, это совершенно исключено.

— Даже в далеком прошлом?

— Даже в далеком прошлом, — ответила уже Герцогиня.

— А Фрэнк рассказал ему об этом? — спросил Бауэр.

— Муженьку? О звонке? — переспросила Пинки. — Нет, что ты. Да и вообще никто не знает, что она наговорила Фрэнку по телефону. Известно только, что Фрэнк отменил все дела, распорядился, чтобы прислали машину… без шофера. Никому не известно, куда он поехал. Можно, конечно, допустить, что его неожиданный отъезд не имел никакого отношения к исчезновению этой красотки… Фрэнка разве поймешь? Вдруг он просто решил прогуляться в компании бывших сослуживцев или вообще поехал играть в гольф?

— Ладно, — произнесла Герцогиня, — будем надеяться, что на этот раз история не повторится…

— Пинки хочет еще выпить! — крикнула Пинки Бауэру, но он, казалось, не расслышал этих слов.

— Какая история?

— Скоро поймешь, — сказала Герцогиня. — Вот начнутся эти внутриведомственные проверки — никому не поздоровится. Приедут ребята из службы внутренней безопасности и начнут расспрашивать, расспрашивать, расспрашивать…

— И все-таки Пинки хочет выпить! — настаивала Пинки.

— Пожалуйста, еще три джина с тоником! — Бауэр обернулся к Ингрид.

В бар ввалилось пятеро шумных австралийцев. По их внешнему виду можно было предположить, что они работают в какой-нибудь богатой государственной компании, скажем, по оптовым закупкам больничных коек или чего-нибудь в этом роде. Бедные уроженцы южного полушария, наверное, целыми днями торчали в одном из новых жилых кварталов, где самые знаменитые архитекторы мира соорудили самые безобразные на свете корпуса, — теперь же им надо срочно расслабиться. Заслышав английскую речь, австралийцы, не церемонясь, подсели к столику Герцогини. Разговор быстро переключился на более нейтральную тему — нападение фашистской Германии на Польшу в 1939 году.

Поблагодарив Ингрид за подробный пересказ интересующего меня разговора, я допил свое виски и отправился спать.

В отеле тетушки Лизл у меня был свой «собственный» номер: крошечная комната в мансарде. Наверное, именно такая каморка вдохновила однажды великого Пуччини воспеть скорбь по безвременной кончине Мими. Растительный орнамент на старых обоях — изысканные линии листьев аканта — почти весь выгорел, и теперь он едва проглядывал в местах, куда не проникали лучи солнца. В углу — небольшой комод, в ящиках которого сохранились мои детские реликвии: несколько альбомов с марками, самодельные лопатки и целые коллекции фашистских значков, собирать которые отец мне строго запрещал.

Постель в моем номере была уже постелена. Под одеялом лежала теплая грелка и пижама. Вернер умел заботиться о старых друзьях.

Я разделся и лег, предварительно засунув пистолет в ботинок — так удобнее доставать его в случае внезапной тревоги. Заснул я моментально — видно, изрядно устал за последние сутки.

Отель Лизл — я бы скорее назвал его теперь отелем Вернера и Ингрид — не был фешенебельным заведением. Чего стоило одно отсутствие телефонов в большей части номеров. Ровно в восемь на следующее утро ко мне постучали. Это был служащий заведения Рихард.

— Герр Бернд, — произнес Рихард на ломаном английском. — Вам звонил джентльмен. Это герр Тичер. Он приходит сюда строго в двенадцать.

Рихард в свое время перебрался в Берлин, чтобы избежать призыва в бундесвер. Здесь он устроился на работу к Лизл, познакомился с девушкой и, судя по всему, не собирался возвращаться к родителям в Бремен. Время от времени в отель звонил его отец, интересуясь, «все ли в порядке» с Рихардом. Звонки папаши обычно раздавались далеко за полночь, причем дикция его не оставляла сомнений — чадолюбивый отец в изрядном подпитии.

Мне очень хотелось, чтобы Рихард наконец прекратил разговаривать со мной по-английски — он безбожно коверкал язык. Увы! Парнишка твердо решил совершенствоваться в языке, используя для этого встречи со мной. У него была мечта: устроиться портье в одном из пятизвездочных отелей. Рихард однажды поведал мне об этом, предварительно взяв с меня слово, что я не расскажу о его планах Лизл.

Я ответил Рихарду, по-английски разумеется, что собираюсь есть свой ленч внизу; если герр Тичер придет раньше двенадцати, его надо проводить в бар.

— Все будет именно так, как вы распорядились, герр Бернд, — сказал Рихард, нервно моргнув глазом. Вообще-то, у него был довольно богатый словарный запас. Вся беда заключалась в том, что он никак не мог связать вызубренные английские слова в законченное предложение.

— Спасибо, Рихард.

— Не за что, герр Бернд. Пожелаю приятного дня.

— Желаю вам того же, Рихард.

Чтобы окончательно проснуться, мне необходимо было выпить чашечку крепкого кофе. Я спустился в столовую — буфет был сейчас закрыт на ремонт — и присел за столик к тетушке Лизл. Лизл подала знак Кларе, чтобы та принесла кофе. Верная Клара поспешила выполнить распоряжение хозяйки. Лизл упорно называла Клару «das Dienstmädchen»[7] — словно девочку на побегушках, только что нанятую на работу. Клара же работала в отеле со дня его открытия, более того, она служила экономкой в семье Лизл еще тогда, когда и отеля-то не существовало. Это была худенькая живая старушка, в накрахмаленном белом фартуке с кружевами и тяжелым узлом седых волос — все как в те годы, когда Клара только начинала работать на Лизл…

— Пожалуйста, — Лизл чеканила каждое слово, — положи в кофеварку поменьше кофе!

— А вдруг кому-нибудь захочется покрепче? — робко возразил я, но Лизл решительно махнула рукой Кларе, мол, тут распоряжается она.

Когда Клара отошла достаточно далеко, Лизл склонилась ко мне и прошептала:

— Она просто транжирка! А знаешь, сколько я плачу за кофе?

Краем глаза я заметил, что Клара обернулась в нашу сторону, пытаясь уловить слова хозяйки. Мне очень хотелось сказать Лизл, что ей пора сбавить свою активность и целиком положиться на Ингрид и Вернера, но я вовремя вспомнил, что моя предыдущая попытка кончилась взрывом негодования пожилой дамы. Лизл бурно доказывала мне битых полчаса, что ее рано еще списывать со счетов, что никто не разбирается в хозяйстве, как она. Оставалось только восхищаться дипломатическими талантами Вернера и Ингрид, если им удалось все же сделать ремонт в отеле, не накликав на себя лавину гнева престарелой тетушки.

Столовую они полностью переоборудовали: стены отделали панелями из натурального дерева, старые гравюры заменили современными акварелями с видами берлинских улиц. Из прежнего убранства остался лишь рисунок Георга Гроса над столиком у окна, именно за этим столиком любила сидеть старая Лизл. Некий недоброжелатель тетушки съязвил как-то, что и сама она напоминает этот рисунок: вся в черно-белых тонах, полная контрастов — живая карикатура на берлинскую жизнь 30-х годов. Вот и сегодня Лизл как бы подтверждала справедливость этой шутки — черное платье с длинными рукавами, густо накрашенные веки, бледное лицо…

Клара принесла кофе, жидкость без цвета, запаха и вкуса. Я промолчал. Лизл могла радоваться — экономия налицо. Сама она налила себе в чашку молока — кофе ей не хотелось. Завтраком тетушке Лизл служило красное яблоко, кусочек эмментальского сыра и тоненький ломтик ржаного хлеба. Острым кухонным ножом она отрезала от яблока крошечные кусочки и аккуратно отправляла их в рот, стараясь не смазать яркую губную помаду.

— Вечно у Вернера новые идеи! — неожиданно сказала Лизл, словно мы продолжали начатый разговор. — Вечно у него новые идеи! К тому же он такой настырный!

— Что за идеи?

— Он поднял старые регистрационные книги и теперь на компьютере пишет письма всем, кто останавливался здесь за последние пять лет. Еще завел специальную книгу, в которой записывает не только имена и фамилии постояльцев, но и всякие подробности об их женах — их имена, претензии к мужьям.

— Замечательно! — воскликнул я, как бы не замечая, что лицо Лизл в недоумении вытянулось. — Отлично придумано, не так ли?

— Я много лет обходилась без этого — и ничего! — Лизл уклонилась от ответа на мой вопрос, но и не стала говорить, что нововведения Вернера стоит отменить. Наверное, ей самой интересно было посмотреть, что из всего этого выйдет.

— У Вернера хорошая деловая хватка! — сказал я.

— А эти вечера с игрой в бридж! — вздохнула Лизл. — Люди Фрэнка Харрингтона приходят к нам играть в бридж. Англичане ведь любят бридж, не так ли?

— Некоторые англичане! — уточнил я.

Лизл рассмеялась. Еще бы: она по сравнению со мной была королевой бриджа. Кокетливым движением руки Лизл прикоснулась к уголку глаза, поправив накладные ресницы.

— Вернер мне как родной сын, — проговорила она.

— Он очень любит вас, Лизл, — сказал я. Я говорил сущую правду: разве не о любви Вернера к тетушке Лизл свидетельствовали все те жертвы, на которые он пошел ради ее отеля.

— И он любит этот дом, — улыбнулась Лизл, откусывая очередной кусок яблока. Она с надеждой смотрела на меня, надеясь, что я поддержу беседу о доме.

— Да, — кратко ответил я. Странно, что мне раньше не приходила в голову эта мысль: ведь Вернер родился в этом доме во время войны. Здесь он провел свои детские годы. Должно быть, с домом Лизл у него были связаны какие-то светлые воспоминания. Как странно, что он ни разу не говорил со мной об этом! — И еще, — продолжил я, — в этом доме живет ваша племянница.

— Ингрид, — кивнула Лизл. — Да, она моя племянница.

— Конечно, — улыбнулся я. Раньше Лизл говорила всем и каждому, что Ингрид — незаконнорожденная дочь ее сестры, а потому не может считаться ее племянницей. И вот — неожиданная перемена. Выходит, Ингрид удалось покорить сердце тетушки.

— Ты куда-то спешишь? — спросила Лизл. — Все время на часы посматриваешь.

— Надо сходить в банк. На мой счет должны перевести деньги, а я немного задолжал Фрэнку.

— Да, думаю, у Фрэнка полно денег, — заметила Лизл и, поерзав на стуле, поморщилась. Таким образом она выразила и восхищение щедростью заимодавца Фрэнка, и моей честностью как должника.

Я уже встал, чтобы уйти, но Лизл остановила меня:

— Кстати, я все время забываю передать тебе те вещи, которые остались от твоего отца. Надо бы в них разобраться.

— Что за вещи?

— Пистолет, военная форма, насквозь проеденная молью, — он почти никогда не носил ее, только в исключительных случаях, раскладушка, которую твоя мама давала на время фрау Грибен, английские книги — по-моему, Диккенс, табуретка на одной ножке, матрас… Еще осталась целая кипа бумаг — счета, квитанции… Собиралась выбросить все на помойку, но потом решила: вдруг они тебе пригодятся?

— А где вы нашли эти бумаги?

— В старом письменном столе. Твой отец так торопился, когда уезжал. Сказал, что еще вернется и все разберет, но, видишь, все забыл! Сам знаешь, какой он был рассеянный. А потом я стала использовать эту комнату под кладовку и сама позабыла обо всем.

— Где эти бумаги?

— Я почти уверена, что там ничего важного, иначе твой отец написал бы мне. Если хочешь, я хоть сейчас выброшу все на помойку. Я бы давно так и сделала, но Вернер считает, что надо сперва спросить твоего разрешения. Он попросил меня поскорее освободить кладовку, хочет переоборудовать ее под ванную комнату…

— Знаете, мне все же хотелось бы взглянуть, что это за бумаги.

— Ах, Вернер только и думает что о ванных! Ванную комнату ведь не возьмешь напрокат…

— Мне бы посмотреть эти бумаги, Лизл…

— Вот увидишь, он доберется и до спален! Ну а какой в этом прок!

— Так когда я смогу взглянуть?

— Что ты так волнуешься, Бернд? Все лежит в надежном месте. Кладовка забита этим хламом… Пока я все оттуда вынесу… короче, на следующей неделе. Или через неделю. Точно не могу сказать. Мне важно было узнать, интересуют ли тебя вообще эти бумаги…

— Да, Лизл, они меня интересуют. Спасибо.

— И пожалуйста, купи мне мишленовский путеводитель по Франции[8] последнего выпуска. Старые мне не нужны.

В течение последних лет Лизл практически никуда не выходила из дома, разве что порой в банк наведывалась. После недавнего инфаркта она вынуждена была отказаться даже от этих коротких прогулок. Неужто она собралась к своей сестре Инге, жившей во Франции?

— Вы хотите поехать во Францию? — спросил я.

— А почему бы и нет? Всеми делами теперь занимается Вернер. Они с Ингрид отпускают меня съездить куда-нибудь отдохнуть.

Я знал, что на самом-то деле Вернер вынашивал идею поместить Лизл в хороший дом для престарелых… Впрочем, объяснять ей это сейчас было бессмысленно.

— Хорошо, Лизл, я обязательно поищу для вас новый мишленовский путеводитель по Франции.

— Интересно, где у них там самые хорошие рестораны? — весело проговорила Лизл.

Я так и не понял, было ли это шуткой. В моем распоряжении оставалось еще около двух часов. Я решил прогуляться по Курфюрстендамм. Снегопад прекратился, ярко светило солнце. От вчерашних свинцовых туч не осталось и следа. Впрочем, теплее не стало — ледяной ветер пронизывал до костей.

Звено советских реактивных истребителей с воем преодолевало звуковой барьер, заставляя бедных берлинцев в ужасе зажимать уши, — эта «звуковая атака» являлась частью целой системы издевательств, которой подвергались жители «форпоста капитализма на Востоке».

Выйдя из банка, я заглянул в книжный магазин и в универмаг «Вертхайм». Продовольственный отдел был завален всевозможной едой. Я купил банку крепкого немецкого пива и пару копченых селедок. В моем распоряжении оставался еще целый час. Целый час до ленча, до встречи с Тичером, которая, судя по всему, не сулила мне ничего хорошего. Я смешался с толпой берлинцев, оживленно болтающих и спешащих по своим делам, ощутив себя ее частью. Боже, как я любил этот город! Мне вспомнились годы детства. Я увидел себя бегущим по Курфюрстендамм к тому старому серому зданию, которое мы называли нашим домом. Там стояла, склонившись над плитой, мать и сидел за столом отец…

Я не параноик. Вернее, не настолько параноик, чтобы подозревать в коварстве всех людей. Я подозреваю лишь некоторых.

Когда на следующее утро я вошел в свой кабинет, сперва все казалось обычным. Даже слишком. Едва я успел осмотреть свой рабочий стол, как меня вызвали наверх. Заведующий немецким подотделом Дики Крайер, мой непосредственный начальник, был на редкость весел.

— Привет, Бернард! — воскликнул Дики, широко улыбаясь.

Худощавый, бледный, копна курчавых волос (мне всегда казалось, что Крайер не гнушается химической завивкой) делала его похожим на огородное пугало.

Все те несколько недель, что я провел в Крейцберге, прячась от своих бывших знакомых, я старался смириться с мыслью, что мне никогда не суждено уже побывать в этом здании, да и вообще — в Англии. И теперь присутствие в кабинете начальства вселяло какую-то гордость. Как будто впервые я внимательно разглядывал интерьер: роскошный стол красного дерева, за которым Дики писал, стены, увешанные фотографиями — в основном самого Крайера, обтянутые тонкой черной кожей изящные стулья и подобранная в тон к ним вертящаяся табуретка, изрядно потертая львиная шкура, которую Дики решил наконец убрать с самого прохода… Как приятно вновь видеть эту давно знакомую обстановку!

— Надеюсь, у тебя есть желание потрудиться? — сказал Дики. — Отпуск закончился — пора приниматься за работу.

Крайер подался вперед, опершись локтями о стол. На нем была белая рубашка, ярко-красные подтяжки и пестрый галстук. Заместитель директора запретил Крайеру являться на службу в джинсах и кожаной куртке, пришлось смириться и перейти на строгие костюмы. Судя по всему, яркие галстуки и подтяжки оставались для Дики единственной радостью…

— Да, — произнес я, внимательно глядя на Крайера, — у меня есть желание потрудиться.

Крайер улыбнулся. Интересно, он действительно полагал, что я был в отпуске? Понять это по его улыбке совершенно невозможно. Крайера выдавали пальцы, выстукивающие быструю дробь по крышке стола. Дики волновался.

— В половине одиннадцатого у замначальника европейского отдела инструктаж. Твое присутствие весьма желательно.

— А о чем пойдет речь?

Заместителем начальника европейского отдела был австралиец по имени Огестес Стоу. Дики Крайер завидовал Огестесу — именно поэтому он так любил называть его не по имени, а по должности, как бы намекая, что Стоу явно сидит не на своем месте. Надо сказать, что подобное отношение к Стоу было и у ближайшего окружения Крайера — они подозревали Огестеса в недостаточной компетентности. О Стоу говорили, что в школьные годы это был настоящий вундеркинд, потом он учился на кафедре логики в Пертском университете, и теперь сотрудники отдела не без иронии обращались к нему «доктор Стоу». В отделе он был единственным с ученой степенью.

— Есть о чем поговорить, — уклончиво ответил Дики. Ясно, что он сам толком ничего не знает. Вообще-то я подозревал, что Крайер немного побаивается Стоу: австралиец был человеком вспыльчивым и за каждый промах в работе устраивал Дики изрядные головомойки.

— Кофе будешь? — спросил Крайер.

— С удовольствием.

Да, Дики Крайер иногда допускал промахи, но что касается его мастерства по части кофе — тут он работал без промашки. Будучи человеком занятым, Дики регулярно посылал в кофейный магазинчик мистера Хиггинса на Дюк-стрит курьера на мотоцикле, который привозил ему очередную упаковку «Чагги» — его любимого кофе. Кофеман Дики был бесстрашным человеком: ведь рано или поздно руководство могло поинтересоваться, что это за срочные дела у сотрудника немецкого подотдела на Дюк-стрит, что за депеши возят его спецкурьеры в ароматных коричневых пакетиках.

— Отличный кофе! — воскликнул Дики, едва секретарша принесла в кабинет деревянный поднос со стеклянным кофейником, двумя чашечками китайского фарфора и еще какой-то фаянсовой емкостью. Настоящий знаток кофейных зерен, Дики требовал, чтобы чашечки подавали согретыми. Для этого в них заранее наливался кипяток. Крайер взял свою чашку, выплеснул кипяток в фаянсовую вазочку — вот, оказывается, для чего подали этот странный сосуд — и медленно налил ароматный кофе. Сделав первый глоточек, он прикрыл глаза и несколько секунд сидел молча, всецело отдавшись наслаждению…

— Да, — протянул он наконец, — сегодня кофе даже лучше, чем в прошлый раз.

— Стоу хочет меня видеть? — спросил я.

— Вполне возможно, — ответил Дики.

Я посмотрел в окно. Циклон, принесший морозное дыхание зимы в Берлин, был милостив к Британским островам: на деревьях набухали почки, совсем по-летнему светило солнце. Но я хорошо знал, что нельзя забывать о коварстве английского климата. В такую погоду, как сегодня, можно выйти из дому без пальто, а вернуться — с воспалением легких.

Ровно в половине одиннадцатого я вошел в кабинет замначальника европейского отдела. Я хорошо помнил, как была обставлена эта комната при Брете Ранселере. Предшественник Стоу был неравнодушен к авангарду, и потому в декоре преобладали хром, стекло, черная кожа, на полу лежал толстенный ковер… Теперь все изменилось в соответствии со вкусом нового хозяина кабинета. Сказать, что комната стала абсолютно пустой, значило бы скрыть вопиющую правду: она была более чем пуста, исчезло даже стандартное ковровое покрытие; со стен были содраны декоративные панели. Вместо репродукции Дюрера на голой стене висел стандартный портрет королевы. Стоу сидел за металлическим столом, какие обычно используются в машинописных бюро. Стулья ему достались не иначе как через министерство — я слышал, что тамошние бюрократы, движимые заботой о благе трудового народа, заказали специальную мебель для приемных: даже самый назойливый посетитель не мог просидеть на таком стуле более пятнадцати минут…

Дики Крайер был уже на месте. Ярко-красные подтяжки спрятались под пиджак. Таким образом Дики хотел засвидетельствовать свое почтение начальству. Не случайно он явился в кабинет раньше срока — Дики любил поболтать с руководством… Сидел он на колченогом уродливом стуле, который при каждом движении его тела качался из стороны в сторону. Остальные стулья для посетителей имели тот же дефект — ходили слухи, что Стоу специально распорядился повредить их ножки… Впрочем, я никогда не верил этим домыслам, у замначальника европейского отдела и без того хватало возможностей испортить настроение подчиненным.

Огестес Стоу был жгучим брюнетом. Густые черные волосы росли на всех видимых невооруженным глазом частях его тела, они выбивались из ушей Огестеса, из его ноздрей, мягкой шерсткой покрывали руки, начиная от пальцев. И в довершение портрета — роскошные усы. Полным диссонансом всему этому выглядела блестящая розовая плешь, венчавшая его макушку.

— Думаешь, работа разведчика заключается в просиживании штанов в Лондоне? Геморрой заработать можно и в другом месте. Надо кому-то и на задания выезжать — хотя бы иногда! — произнес Стоу, глядя в упор на Крайера. Стоу славился своей прямотой. Впрочем, некоторые сотрудники европейского отдела считали его просто хамом. — Почему бы тебе не съездить, Дики? — добавил он тоном, не терпящим возражений.

— А может, я сам решу, кому ехать, Гес, — попытался возразить Дики.

Хотя Стоу никак не отреагировал на обращение «Гес», я заметил, что оно ему не очень понравилось. Неужели Дики не понимал, что с людьми типа Стоу не надо фамильярничать? А может, он специально поддразнивал своего начальника?

— Нет уж, Дики, — отрезал Стоу. — Знаю я, как ты умеешь сам решать. Провозишься полтора месяца без толку, и придется мне все начинать заново!

— А почему бы не отправить Бернарда? — предложил Дики. — Он наверняка справится.

— Справится?! — взревел Стоу. — Конечно, справится! Я именно об этом тебе и толкую: с таким пустяком каждый дурак справиться может!

— Бернард хорошо знает Вену, — сказал Дики.

Крайер бессовестно лгал, но я не стал отнекиваться. Дики знал, что я смолчу: существовал неписаный закон — не спорить с начальством при начальстве вышестоящем.

— Ты действительно знаешь Вену, Бернард? — спросил Стоу, королевским жестом отмахиваясь от назойливой мухи, кружащейся над его столом.

— Я был там с Гарри Лаймом, — ответил я.

— Вена — это еще не все, — улыбнулся Стоу. Да, его вокруг пальца не обведешь. А ведь с первого взгляда он казался если не полным идиотом, то, во всяком случае, чудаком. Стоу носил костюм-тройку причудливого покроя, мятый вязаный галстук, высокие ботинки на молниях. Казалось, он покупает свои наряды на складе театрального реквизита. Даже часы у него были какой-то странной, трапециевидной формы — их стекло потемнело от времени, и Огестесу приходилось подносить левую руку к самому носу, чтобы выяснить, который час.

Рассматривая циферблат, Стоу обычно снимал свои большие очки в черепаховой оправе. Эти очки — модные и очень дорогие — воспринимались таким же диссонансом ко всему его облику, как розовая плешь… Ему бы подошли куда больше дешевенькие круглые очки в золотистой оправе, с мягкими дужками, обмотанными пластырем телесного цвета. Судя по всему, Стоу гордился своими очками: выяснив, который час, он обычно долго не надевал очки, вальяжно помахивая ими перед носом посетителя.

— К тому же Бернард говорит по-русски, — добавил Дики.

— Там будут говорить по-английски, — заметил Стоу, в очередной раз посмотрев на часы.

— По-английски! С нашими людьми, — возразил Дики. — А между собой?

— М-да, — произнес Стоу. — Сколько сейчас времени? Только, пожалуйста, точно. — Он крутил пальцами головку своих часов.

— Десять пятьдесят две, — отчеканил Крайер.

— Итак, Бернард, — торжественно произнес Стоу. — Учти, ты не уполномочен вести с ними никаких переговоров. Просто надо хорошенько запомнить, что эти разбойники нам скажут. Если поймешь, что все — липа, вернешься и так мне и доложишь. Переговоры исключены. И немедленно возвращайся обратно. Никаких прогулок по голубому Дунаю, никаких посиделок в гринцингских[9] харчевнях! Понял? — Всем своим видом Стоу показывал, что именно он — настоящий знаток Австрии…

— Разумеется, — ответил за меня Дики. Теперь муха кружилась над его головой. Он никак не отреагировал на ее жужжание, и насекомое, изумленное такой выдержкой, вскоре улетело куда-то прочь.

— И последнее, — произнес Стоу. — Мне очень не хочется, чтобы в этой истории оказались замешаны наши друзья янки.

Дики посмотрел на меня с улыбкой, я понял, что он не столько боится Огестеса Стоу, сколько находится в глубокой растерянности, не зная, как вести себя с австралийцем: отвечать ли ему такой же грубоватой фамильярностью или соблюдать дистанцию и хорошие манеры.

— А откуда они об этом узнают? — поинтересовался Дики.

Муха снова подлетела к столу и села на страницу перекидного календаря.

— Стоит кому-нибудь из наших ребят появиться в Вене — они тут как тут. Как из-под земли вырастают! — Стоу резко прихлопнул ладонью календарь и сжал руку в кулак. Когда он разжал кулак, мухи в ладони не оказалось.

— А вы не преувеличиваете, Гес? — спросил Дики.

— Уж кто-кто, а я этих ребят знаю как облупленных, — ухмыльнулся Стоу. — Работал с янки в Корее, в штабе корпуса. Так что все их ухватки мне отлично знакомы. — Он провел ладонью по брюкам, словно хотел стряхнуть раздавленную муху. Может быть, у него просто чесалась ладонь от неудачного удара?

— Ну и что же это за люди? — задал Дики очередной вопрос.

Стоу с нетерпением ждал его. С видом знатока он посмотрел на Крайера, откашлялся и начал:

— Среднестатистический американец по природе своей — создание любопытное, находчивое и ловкое. Другими словами, нет такого дела, куда янки не постарались бы сунуть нос. — Стоу предпринял очередную безуспешную попытку поймать муху. — В общем, ребята, запомните: от американцев надо держаться подальше. И еще — остерегайтесь, пожалуйста, заваливаться в венский «Хилтон» в черных очках на носу и приставать к портье с дурацкими вопросами типа «У вас есть надежный сейф?» или «Можно ли воспользоваться телексом?». Надеюсь, все ясно?

Дики, всю жизнь предпочитавший «Хилтону» «Империал», радостно закивал.

По выражению моего лица Стоу мог догадаться, что Дики не ввел меня в курс дела. Он решил наконец расставить точки над «1».

— У нас запланирована неофициальная встреча с представителями той стороны… Я имею в виду русских. Только не спрашивайте, где и когда, — я не имею права открывать вам все карты.

— Да, сэр, — кивнул я.

— Насколько мне известно, русские чем-то недовольны, — продолжил Стоу. — Я хорошо знаю их замашки: будут стараться запугать… Не поддавайтесь. Ваша задача — сохранять абсолютное спокойствие.

— А разве нельзя поручить это задание нашей венской агентуре? — робко спросил я. — Уж кто-кто, а они-то умеют сохранять спокойствие при любых обстоятельствах.

Стоу осторожно поднес руку к лысине — может быть, ему показалось, что муха избрала ее для посадки? (В действительности назойливое насекомое чинно передвигалось по столу.) С минуту он молчал, потом посмотрел на меня и произнес:

— О том, что ЦРУ интересуется нашими делами в Вене, прочирикала мне на ушко одна птичка, Бернард. И коль скоро в мои обязанности входит обеспечение безопасности всех последующих операций, я оставляю за собой право решать, посылать в Вену специальных агентов или не посылать. И очень может быть, что этим спецагентом окажетесь вы, Бернард! У вас есть другие предложения?

Я промолчал. Дики широко улыбнулся: наконец-то он понял, к чему клонил Стоу.

— Думаете, венские агенты ЦРУ попытаются вмешаться? — спросил он.

— Я не думаю — я знаю, — ответил Стоу. — Я много лет знаком с их венским резидентом Джо Броуди. При первой возможности он устроит нам веселую жизнь.

— Броуди знает о предстоящей встрече?

— Броуди — старый лис. У него отличный нюх. — Стоу выразительно посмотрел на меня, молчаливо остерегая: попадешься Броуди на пути, тебе придется весьма туго. — Так сколько сейчас времени? — спросил он, в очередной раз убедившись, что его часы снова остановились.

Дики Крайер взглянул на свой электронный хронометр, последнее достижение современной техники, и назвал точное время. Его хронометр был запрограммирован до 2100 года включительно и, помимо лет, дней недели, времени в различных часовых поясах, показывал фазы луны. Стоу шутливо нахмурился и погрозил пальцем своим древним часам.

Дики встал.

— Ладно, Гес. Я поразмыслю обо всем хорошенько и приду к вам завтра. — Едва Стоу открыл рот, чтобы возразить, Дики поспешно добавил: — Или сегодня, после обеда.

— Ах, Дики, — вздохнул Стоу. — Ну конечно, я знаю, что вы считаете немецкий подотдел вашей собственной епархией и не любите, когда туда суют нос посторонние, даже если это ваше непосредственное начальство. Знаю-знаю, как в вашем подотделе любят поговорить о чистой любви и самопожертвовании. Но, простите, если вы полагаете, будто мне неизвестно, что на прошлой неделе вы лично ходили на прием к заместителю генерального директора, умоляя его вернуть Бернарда, — потому что он, и только он, как вы сами говорили, может справиться с заданием, — вы меня сильно недооцениваете…

Дики покраснел как рак — то ли от гнева, то ли от смущения, — а может быть, от того и от другого вместе… Естественно, мое присутствие лишь усугубило ситуацию.

— А что, сэр Перси вам лично об этом рассказывал? — проговорил он, заикаясь.

— Да нет, один шпион подслушал и доложил мне. А как по-вашему, Дики, о чем мы разговариваем с сэром Перси на совещаниях? Естественно, он советуется со мной по поводу жалоб и просьб бездельников вроде вас!

Дики так и замер на месте, вцепившись в спинку стула. В этой позе он чем-то напоминал средневекового узника в колодках.

— Я… я только хотел сказать… Я говорил сэру Перси то же, что и вам… что…

— Что Бернард справится с заданием? Разве не так? И вообще, хватит делать вид, что вы не пытались обойти меня, обращаясь к вышестоящему начальству! — И тут появилась та самая муха, которая на бреющем полете стала описывать круги над лысиной Стоу.

— Даю вам честное слово, это была не моя идея — использовать Бернарда! — с негодованием воскликнул Дики.

Стоу саркастически улыбнулся.

Мне стало все ясно: совещание у Стоу было созвано с одной-единственной целью — устроить Крайеру выволочку. Огестес имел все основания сердиться: он действительно оставлял за Крайером полное право единолично принимать конкретные решения, тот же поступил нечестно, обратившись через его голову к сэру Перси. Стоу не интересовало, кто именно поедет в Австрию, я или кто-то другой, он был озабочен нарушением субординации. И Стоу использовал меня как розгу для наказания завравшегося Дики. Это было весьма неприятно, и я решил, что пора покинуть кабинет начальства.

— Можно, я вернусь в свой кабинет? Жду один важный звонок.

Стоу махнул рукой — то ли он давал знать, что я могу отправляться, то ли просто в очередной раз пытался согнать муху.

Направляясь к выходу, я услышал голос Дики:

— Уверяю вас, Гес, я даже не упоминал имени Бернарда в разговоре с сэром Перси…

Краем глаза я заметил, что Крайер снова опустился на стул. Очевидно, ему предстояло пробыть в кабинете Стоу довольно долго…

Облегченно вздохнув, я вышел в коридор. Назойливая муха последовала за мной, оставив в покое начальство.

С какой радостью вернулся я вечером в свой дом на Балаклава-роуд! Никогда прежде я не испытывал теплых чувств к этому тесному, неудобному пригородному домишке, но теперь, после жутких ночей в Крейцберге, он казался мне раем на земле. Мое неожиданное появление вчера вечером не было принято в расчет — именно сегодня меня ожидала торжественная встреча.

Дети написали яркий плакат: «Добро пожаловать домой, папочка!» — и повесили его над камином, в котором по поводу моего возвращения был разожжен огонь. Хоть я считал себя наполовину берлинцем, вид горящих углей неизменно ассоциировался у меня с чувством дома. Несравненная Глория приготовила замечательный ужин — ни один ресторан в округе не мог похвастаться кулинаром, равным ей. Глория принесла бутылку охлажденного шампанского, я уселся в глубокое кресло в детской и стал рассказывать детям, расположившимся на ковре, о своих приключениях в Берлине. Глория сказала им, что я ездил выполнять опасное задание. Отхлебнув глоток шампанского, я принялся сходу выдумывать головокружительные истории — о гангстерах, рэкетирах, драках, погонях, стрельбе… Порой я намеренно вплетал в повествование явные несуразицы, чтобы развеселить детей.

Как незаметно взрослеют дети, думал я, и как причудливо сочетаются в них серьезные идеи, почти взрослый юмор с совсем еще детским весельем… Они могли говорить о чем-то очень важном, высказывать вполне зрелые суждения о мире и вдруг — сломя голову мчаться вдогонку друг за другом, прыгать, валяться на полу, дурачиться, петь веселые песенки… Какое же это счастье — видеть, как растут твои дети! Что заставило Фиону отказаться от этого счастья? Может быть, она с детства привыкла считать, что семейный очаг — это нечто второстепенное? Я рос среди мальчишек из рабочей среды, где твердо знали: самое главное у человека — семья. Какие бы мотивы ни двигали Фионой, она все-таки предала нас — меня и детишек. Заставила нас расплачиваться за свой поступок. Имела ли она на это моральное право?

Запищал таймер, Глория — бедняжка, она едва держалась на ногах от усталости! — позвала нас в столовую, где был уже накрыт праздничный стол: белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, тарелки китайского фарфора.

— Как тебе кажется, Бернард, еще одна бутылочка шампанского не повредит?

— Разумеется, не повредит.

Глория принесла вторую бутылку «Боллингера». Сперва мы съели замечательный мясной салат, потом — запеченного кальмара. На десерт Глория подала большущие печеные яблоки с медом и изюмом и огромное блюдо с заварным кремом… Салли аккуратно вынимала из яблок изюминки и складывала их по периметру своей тарелки — это было ее любимое занятие. Билли стал считать изюминки:

— Богач, бедняк, нищий, вор… — Это была детская считалка-гадалка. Билли очень хотелось, чтобы женихом Салли оказалась вор.

Глория — феминистка, оптимистка, к тому же ас в математике — не любила эту считалку, резонно полагая, что налицо явная дискриминация, ведь у девушки имелся всего один добрый шанс из четырех — богач…

Дети вступали на нейтральную территорию, лежавшую между страной детства и взрослой жизнью. Билли увлекался машинами и каллиграфией. Салли запоем читала Шекспира. За ужином она решила продекламировать свой любимый монолог Порции из «Юлия Цезаря». Встав из-за стола, она обратила свой взор к плюшевому мишке — лучшего кандидата на роль Брута в доме не нашлось — и патетически произнесла:

Помнится, однажды, обучая молодого стажера по фамилии Мак-Кензи премудростям ремесла разведчика, я сказал: чем зауряднее инструктаж, тем опаснее и сложнее сама операция. Мы, многоопытные сотрудники отдела, любили пощеголять перед желторотыми юнцами подобными афоризмами, а они, наша смена, ходили за нами буквально по пятам, стараясь запомнить каждое слово. После инструктажа у Стоу я, кажется, впервые осознал, какую глубокую мысль высказал тогда этому Мак-Кензи. Анализируя все, что было сказано в тот день в кабинете Геса, я понял, что от Стоу ничего, по сути дела, не зависело, его самого проинструктировали: выбрать мою кандидатуру.

Операция имела кодовое название «Фледермаус» — «Летучая мышь». Именно «Фледермаус», а не «операция „Фледермаус“» — это было сделано для конспирации. Слишком часто повторяющееся слово «операция» делало наши шифровки уязвимыми для компьютеризованных систем противника.

Операция была обставлена с типичной для отдела секретностью. Меня всегда раздражали эти ИПП — инструктажи по прибытии. Ты ехал к черту на рога, даже не догадываясь, какого рода задание придется выполнять. Все подробности сообщались на месте. Мне показалось, что на этот раз руководство отдела настолько обеспокоено возможным интересом американцев к «Фледермаусу», что предпринимает больше мер предосторожности, чем тогда, когда речь шла об охране секретов от КГБ…

Я прилетел в Зальцбург, очаровательный игрушечный городок, расположенный на трех холмах, один из которых, на правом берегу реки, венчала огромная крепость одиннадцатого века. Гогензальцбург — самая большая из старинных крепостей во всей Европе. Путеводители не скупились на краски при описании главной достопримечательности Гогензальцбурга — средневековой камеры пыток.

По узеньким улочкам города сновали неутомимые туристы, покупавшие мороженое, открытки и всевозможные сувениры, связанные с именем великого уроженца Зальцбурга — Вольфганга Амадея Моцарта. Чуть ли не каждый дом в этом удивительном городе напоминал о нем. На одном из домов неподалеку от отеля, в котором я остановился, также имелась мемориальная доска, свидетельствовавшая о том, что великий композитор жил именно здесь.

Мой приезд совпал с началом крупного филателистического аукциона, и в холле отеля собралось уже человек десять дилеров. Они прилетели тем же рейсом, что и я. Заглянув краем глаза в книгу записи постояльцев, я понял, что предстоящий аукцион — значительное международное событие: дилеры прибыли из Цюриха, Чикаго, Гамбурга… Запись вновь прибывших гостей вел сухонький старичок в черном костюме и белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Он пользовался видавшей виды чернильной ручкой и после каждой новой записи промакал страницу пресс-папье.

Гостиница, в которой я поселился, представляла собой типичный старомодный гранд-отель — просторный, комфортабельный, хоть и немного мрачноватый. Во всей атмосфере этой гостиницы было что-то типично австрийское — подобных отелей нет больше нигде. В коридорах стоял запах мастики, свидетельствовавший о том, что паркетные полы регулярно приводятся в порядок. Отделанный латунью и красным деревом лифт — судя по всему ровесник отеля — двигался по шахте с таким скрипом, что я вскоре отказался от его услуг, предпочитая несовершенной технике надежные мраморные лестницы с чугунными перилами.

Даже носильщики, дежурившие в холле, всем своим видом напоминали о той счастливой эпохе, когда в Зальцбурге был выстроен этот отель, а в Вене своей огромной империей правили последние Габсбурги…

В аэропорту меня встретил австриец, представившийся Отто Хоффманом. Он сопровождал меня до гостиницы и даже зашел в мой номер — убедиться, что все в порядке.

— Отлично, — произнес он с сильным австрийским акцентом, — из вашего окна открывается прекрасный вид на реку.

Он распахнул створки окна и выглянул наружу, как будто допускал, что за минувшую ночь река могла изменить свое русло, и у меня не будет возможности насладиться обещанным прекрасным видом.

— Машин не слышно, запахи кухни не доносятся, кафе на террасе тоже довольно далеко — все спокойно. Кстати, не забудьте, пожалуйста, дать носильщику десять шиллингов.

Я последовал совету Хоффмана.

Моему провожатому на вид было лет сорок. Низенький, живой, с веселыми глазками и маленьким курносым носом, своим обликом Хоффман напоминал младенца: огромный лоб, бледная, без единой морщинки кожа, круглая голова, реденькие волосики… Имел ли он информацию о проведении операции «Фледермаус» или нет — в разговоре со мной он не обмолвился об этом ни словом. Одно было ясно: он понимал, что моя легенда — я выдавал себя за дилера по торговле марками — была не более чем легенда. Я абсолютно не разбирался в филателии, и Хоффман должен был проконсультировать меня.

Хоффман закрыл окно, провел рукой по радиатору, проверяя, работает ли отопление, и сказал:

— А сейчас я куплю вам что-нибудь выпить.

Он имел в виду, как оказалось, чашку жидкого чаю. Деньги Хоффман хранил в заднем кармане брюк, в большом бумажнике, перехваченном для надежности резиновым колечком. Время от времени он похлопывал себя по ягодице, проверяя, на месте ли деньги.

Мы спустились в буфет — помещение, увенчанное голубым сводчатым потолком, на котором были нарисованы барочные ангелочки. За маленькими столиками, расставленными по периметру зала, сидели гости Зальцбурга, не имевшие больше сил (или желания) наслаждаться его достопримечательностями. Они потягивали из высоких стаканов чай с лимоном и утоляли голод пирожными и мороженым.

Хоффман заказал два стакана чая и ром-бабу. Он долго расхваливал эту сладость, но я не разделял его восторгов. Ром-бабы мне не хотелось.

— На аукционе в основном представлен австрийский и немецкий материал, — начал Хоффман инструктаж. — Естественно, покупатели тоже в основном из Австрии и Германии. Впрочем, будут и американские дилеры, а также ваши соотечественники из Лондона. Лондон — крупный филателистический центр, и, что весьма интересно, там живут многие известные немецкие и австрийские коллекционеры. Как правило, это эмигранты, бежавшие в свое время от Гитлера и осевшие на Британских островах на всю оставшуюся жизнь.

Официантка не заставила себя ждать. Чай здесь подавался в стаканах и серебряных подстаканниках, к изящным крючкам на которых подвешивались серебряные ложечки. Официантка положила на блюдечко две толстые дольки лимона и облила какой-то алкогольной жидкостью пышное кулинарное изделие с короной из белого крема — это и была знаменитая ром-баба.

— Вы точно не хотите? — снова спросил Хоффман.

Я покачал головой. Официантка выписала счет, положила его на стол и с важным видом удалилась.

— А я что должен делать на этом аукционе? — спросил я вполголоса.

Хоффман не сразу понял смысл моего вопроса. Наконец он хлопнул себя по голове и достал из портфеля каталог марок. Это было роскошное издание — с дюйм толщиной, в яркой суперобложке, напечатанное на прекрасной мелованной бумаге. Неискушенный человек мог принять такую книгу скорее за альбом по искусству, чем за коммерческое издание. Вероятно, аукционы были делом прибыльным, коль скоро их организаторы не жалели средств на такие каталоги.

Хоффман раскрыл каталог и стал листать страницы, время от времени показывая мне наиболее ценные марки и конверты.

— Конечно, наибольший интерес представляют знаки почтовой оплаты старых немецких княжеств: Вюртемберг, Брауншвейг. Есть кое-что из Ганновера, Ольденбурга. А вот марки территорий бывшего немецкого влияния: Китай, Марокко, Новая Гвинея, Того, Самоа…

Я понял, что герр Хоффман заядлый филателист — инструктаж доставлял ему неподдельное удовольствие. Перевернув очередную страницу, он на некоторое время задержал дыхание и проговорил:

— Какие удивительные конверты из Того! — затем стал читать вслух описание этих конвертов.

Но любовь к маркам не мешала Хоффману помнить о своих профессиональных обязанностях. Он спустился с филателистических небес на грешную землю и стал знакомить меня с программой аукциона, напечатанной на внутренней стороне суперобложки. Все расписано по часам: торги будут проходить с восьми утра до трех дня, с часовым перерывом на обед, и каждый лот аукциона должен пойти с молотка в строго определенное время. Аукцион будет продолжаться в течение пяти дней. За это время коллекционерам предлагается купить около пяти тысяч лотов.

— Некоторые богатые коллекционеры отправляют на аукционы своих представителей, чтобы те приобрели ту или иную марку от их имени. За это платят солидный куш… Именно таким «представителем» являетесь вы.

— А почему эти богатые коллекционеры не предлагают свои цены по почте? — спросил я.

Хоффман саркастически улыбнулся.

— Некоторые коллекционеры побаиваются подобных аукционов. Если вы сообщите по почте, сколько вы готовы заплатить за тот или иной лот, аукционист сможет сыграть с вами злую шутку. Видите ли, когда вы сами или ваше доверенное лицо присутствуете на аукционе, у вас есть шанс сэкономить несколько тысяч… Если же вы сообщили в письменной форме, на какую сумму вы готовы раскошелиться — знайте: вы купите желанный лот именно за эту сумму — и ни на доллар дешевле!

Хоффман выжал лимон в стакан с чаем, помешал ложечкой, но, притронувшись к стенке стакана пальцем, решил, что напиток чересчур горяч, и отставил стакан в сторону.

— Простите, я не совсем вас понял…

Хоффман снова улыбнулся:

— Все очень просто: стоит мне заявить в письме, что я готов уплатить энную сумму за такой-то лот, как я узнаю, что предыдущая ставка была всего на пару долларов ниже моей. Я, конечно, приобрету ценную марку, но деньги… — Хоффман вооружился вилкой и стал разглядывать ром-бабу с видом специалиста-подрывника, прикидывающего, в какое бы место заложить заряд динамита.

— Выходит, коллекционеры посылают на аукцион своих представителей для того, чтобы те убедились, что ставки и покупатели — реальные?

— Разумеется. Но и в этом случае нет никаких гарантий, что вас не обжулят. Одни ставки сообщаются по телефону, другие — аукционист зачитывает по письмам… В общем, понять, что происходит на самом деле, просто невозможно.

Хоффман перестал улыбаться и с серьезным видом отделил вилкой кусочек ром-бабы…

— О, шеф-кондитер здесь явно родом из Вены! — произнес он, смакуя пирожное.

— А что еще должен делать представитель коллекционера? — поинтересовался я.

— Он должен ознакомиться с лотами, на которые будет ставить, убедиться, что среди них нет брака или подделок.

— А что, подделки встречаются часто?

— Видите ли, на подобных аукционах бывают представлены лоты стоимостью в сотню тысяч долларов США. Согласитесь, эта весьма солидная сумма. За такие деньги можно купить себе дом…

— Я понял ваш намек, мистер Хоффман, но неужто организаторы аукциона не могут сами нанять грамотных экспертов? Неужели они сами не могут отличить фальшивую марку от настоящей?

— Конечно, могут. Но зачем им это? Организаторы аукциона получают проценты от суммы, заплаченной за лоты. Деньги ведь не пахнут, не так ли? Какая им разница: получить доход от продажи настоящей марки или от продажи подделки? И потом, что они могут сделать? Обвинить клиента в мошенничестве? Не лучше ли разделить барыш? Вы же сами знаете, сколько врагов наживали себе искатели правды, — уверяю вас, организаторы филателистических аукционов не относятся к числу этих несчастных романтиков и идеалистов. — Хоффман прервал свой монолог и принялся за пирожное.

Из-за соседнего столика поднялась группа посетителей, судя по одежде и произношению, американцы. Янки направились к выходу.

— Вас послушать, так здесь одни жулики собрались, — заметил я.

— К счастью, это не так. Не совсем так. Я знаю нескольких дилеров, на которых можно положиться. Я мог бы доверить им свою жизнь. — Хоффман улыбнулся. — А моя жизнь — штука дорогая…

Я был удивлен, с каким спокойствием говорит Хоффман о торговле подделками. Очевидно, он не считал это большим грехом.

Может быть, он сам связан с изготовителями фальшивых марок? Ведь имел же с ними дело наш отдел…

— А что, все эти люди — дилеры?

Хоффман обвел взглядом зал. Официантки в форменных черных платьях и накрахмаленных передниках чинно скользили по мраморному полу, разнося на подносах чай и сладости. Клиенты — среди них практически не было представительниц слабого пола, — склонившись над столиками, делали отметки в своих каталогах, время от времени бросая на собеседников заговорщицкие взгляды. Я подумал, что со стороны мы с Хоффманом смотрелись абсолютно так же.

— Я знаю почти всех, — сказал Хоффман.

— Здесь одни мужчины…

— Да, женщины не занимаются посредничеством при покупке марок. Впрочем, и среди коллекционеров едва ли найдешь женщин. Если представительнице слабого пола коллекция достается по наследству, она чаще всего стремится как можно скорее избавиться от нее… — Хоффман решил, что чай достаточно остыл, и сделал глоток.

Я взял каталог и стал листать его.

— Скажите, а откуда берутся ориентировочные цены?

— Не стоит обращать внимания. Это что-то вроде аперитива — возбуждает аппетит… Ориентировочные цены намного ниже той суммы, которую надеется получить аукционист.

— Ниже? И намного?

— На этот вопрос ответить невозможно. Все зависит от того, кто организует аукцион. Иногда происходят странные вещи. Например, приезжают два агента, имеющие поручение непременно купить лот.

— Как вы сказали: непременно купить?

— Да. Это значит — купить по любой цене.

— По любой?

— Вожделение… Страсть… вот что движет многими коллекционерами. Они становятся безрассудными, как мальчишки. Это трудно понять, трудно даже описать: солидные пожилые люди, отцы семейств, зачастую миллионеры — и вдруг, напрочь позабыв о здравом смысле, бросаются на предмет своего вожделения — кусочек бумаги с перфорированными краями… Они просто выходят из себя. — Хоффман тщательно вытер салфеткой пальцы и извлек из нагрудного кармана полиэтиленовый пакетик. В нем находился ветхий конверт с марками. — Посмотрите внимательно.

Хоффман протянул мне конверт. На нем были штемпели и марки. Штампы несколько стерты от времени. Судя по всему, письмо дважды переадресовывалось. Попадись мне такой конверт на рабочем столе — я, ни секунды не задумываясь, выбросил бы его в корзину для бумаг. Но Хоффман всем своим видом показывал, что в моих руках — величайшая ценность, и я решил не выдавать своих истинных чувств.

— Очень интересно! — протянул я, изо всех сил стараясь изобразить удивление.

— За этот конверт один парень угодил в тюрьму, — сказал Хоффман. — Представьте себе, уважаемый человек, служащий страхового агентства… Кстати, мой клиент. Готовился разменять пятый десяток, трое детей, еще немного — и получил бы неплохую пенсию… Была у него небольшая, но очень приличная коллекция. Я консультировал его, помогал приобретать некоторые марки… Этот мой знакомый часто выступал с докладами по истории почтовых марок, выставлял свою коллекцию в клубах филателистов. Вдруг ему сообщили, что скончался известный коллекционер, в собрании которого имелся этот вот конверт, поистине жемчужина всей коллекции! Мой клиент попросил меня узнать, когда конверт появится на торгах, твердо решив во что бы то ни стало купить филателистическую редкость. Я узнал, когда именно будут продавать конверт. Вышло это совершенно случайно: коллекции, как я уже говорил, достаются вдовам, а те стремятся от них избавиться. Так случилось и на этот раз. Все было в моих руках. Кстати, покупать коллекции почивших — дело не столь простое, как кажется с первого взгляда. Чуть поспешишь — родственники обидятся, что наглые деляги нарушают траур по почившему, чуть задержишься — тебя обскачут другие, более расторопные. Многие деляги умудрились скопить себе солидный капитал именно на покупке коллекций новопреставленных — родственники, как правило, не разбираются в филателии и готовы отдать за бесценок то, что стоит миллионы… Господи, как много негодяев греют руки на филателии!

— Вот именно! — заметил я.

— Извините, вам не нравится чай?

— Отчего же? Прекрасный чай.

— Но вы не пьете…

— Не беспокойтесь, пожалуйста: мне просто не хочется.

— Итак, с вашего позволения, продолжаю. Вдова коллекционера оказалась весьма богатой женщиной, и ей было решительно наплевать на коллекцию. Когда я заявился к ней, она очень обрадовалась и сама предложила мне стать ее агентом по продаже всей коллекции. Это поставило меня в довольно неловкое положение по отношению к моему старому знакомому: он ведь просил один-единственный конверт… Впрочем, я не очень расстроился: мне казалось, что мой приятель просто мечтает вслух — откуда у страхового агента столько денег на приобретение раритета? Подобных конвертов во всем мире сыщется не больше пяти. Когда один из них был выставлен на аукцион, за него дали пятьдесят тысяч долларов. Было это лет десять тому назад… Даже если допустить, что за десять лет инфляция составила ноль процентов — все равно мой приятель явно не располагал такими средствами.

Я еще раз взглянул на конверт:

— Пятьдесят тысяч долларов? Не может быть!

Хоффман кивнул. Улыбка исчезла с его лица. Филателисты — народ серьезный…

— В этом году цена некоторых марок по каталогу равна пятидесяти тысячам. А вы уже, надеюсь, запомнили, что каталожная цена ничего не значит? Так вот, у меня есть один клиент в Мюнхене, он очень интересуется этими марками. Звонил уже раза три, спрашивал, как бы воочию увидеть некоторые экземпляры… Богатый человек.

— Так что же случилось с вашим другом из страхового агентства?

— Бедняга потерял рассудок! Он украл деньги в своем агентстве: выписал фальшивое требование, подделал чек и получил кругленькую сумму на свое имя. Представляете? Разумеется, его тут же разоблачили! Признали виновным. Руководство агентства решило подать в суд, чтобы другим неповадно было. Конечно, они имели полное право поступить таким образом, и мой знакомый сам понимает это. Вчера я навещал его…

— В тюрьме? — Я отдал конверт Хоффману.

— Да, в Граце. На суде я выступал свидетелем защиты, — сказал, что он честный человек, отличный семьянин… Разумеется, это не спасло его от приговора — с ворами закон строг.

— Наверное, он был рад видеть вас?

— Сейчас я занимаюсь продажей его собственной коллекции. Он совершенно разорен, последние деньги пошли на адвокатов. Так что приходится расставаться с самым дорогим — марками. — Хоффман положил роковой конверт обратно в карман.

— А вы не боитесь носить с собой такие дорогие вещи? — спросил я.

— Боюсь? А чего мне бояться?

— И каков приговор суда?

— Простите? — Хоффман смаковал очередной кусочек ром-бабы и поэтому, наверное, не расслышал мой вопрос.

— К чему приговорили вашего приятеля из страхового агентства?

Хоффман проглотил пирожное, запил его чаем и, грустно улыбнувшись, произнес:

— Пять лет тюрьмы. Я принес ему цветную фотографию этого злосчастного конверта… Начальник тюрьмы любезно разрешил повесить снимок на стену в камере… — Хоффман сделал еще один глоток чаю. — Самое смешное — у меня появилось подозрение, что это подделка! Если это действительно так — конверту грош цена…

— Вы с самого начала догадывались, что имеете дело с фальшивкой?

— О, я не был ни в чем уверен…

— Но все-таки сомневались?

— Я исследовал конверт при помощи ультрафиолетовых лучей, показывал его специалистам… Но до сих пор ни в чем не уверен… — Он отпил еще чаю. — Может, все-таки соблазнитесь пирожным с кремом? Они здесь такие воздушные…

— Нет, спасибо.

— Пирожные — моя слабость, — признался Хоффман, доедая последний кусочек ром-бабы. — А как насчет яблочного струделя?

— Нет-нет.

— Итак, вы придете на аукцион и поставите на лот № 584. По программе продажа этого лота должна состояться примерно в десять утра, но лучше, если вы придете пораньше. — Я внимательно посмотрел на Хоффмана: вот сейчас-то и начался настоящий инструктаж. Выходит, лондонский Центр послал меня в Зальцбург, чтобы я купил марку. — Заплатите наличными. Это обойдется вам приблизительно в тысячу шиллингов. Я дам вам сейчас три тысячи австрийских шиллингов — этого вполне достаточно. Потом вы поедете в Вену и позвоните фон Штайгеру. Надеюсь, вам знакомо имя барона фон Штайгера?

— Первый раз слышу.

Хоффман удивленно посмотрел на меня.

— Вам не придется встречаться с ним лично, но вы получите по телефону дальнейшие инструкции. — Он протянул мне визитную карточку, на которой крупными буквами было напечатано: «Барон фон Штайгер, консультант по инвестициям». Ниже карандашом был приписан от руки его венский адрес. Вообще-то, употребление дворянских титулов в Австрийской республике запрещено, очевидно, фон Штайгер, как и многие другие, не придавал значения этому закону.

Хоффман вытащил из заднего кармана бумажник и стал отсчитывать австрийские купюры. Протянув мне обещанные три тысячи шиллингов, он достал из другого отделения бумажника бланк квитанции — такие бланки можно купить в любом магазине оргтехники — и сказал:

— Пожалуйста, распишитесь в получении денег.

Я поставил подпись.

— А сами вы не будете завтра на аукционе?

— Увы, нет. Сегодня вечером я уезжаю в Мюнхен. — Он внимательно посмотрел на квитанцию, убедился, что моя подпись достаточно разборчива, и убрал бумажку обратно. — Я уже говорил, что вам надо прийти пораньше: сядете в первом ряду, чтобы никто, кроме аукциониста, не видел, сколько вы предлагаете. Марка будет в ваших руках через пять минут после покупки. Оплата наличными избавит вас от необходимости называть свое имя.

— Мы еще увидимся?

— Едва ли.

— Вы собираетесь сказать мне еще что-то?

— Нет. Я уже выполнил свою миссию. Отныне вами будет заниматься барон Штайгер. — Хоффман собрал вилкой остатки размазанного по тарелке крема и с блаженной улыбкой отправил сладкую массу в рот. — Вы так и не выпили чай…

— Еще не успел, — отозвался я.

Он встал из-за стола, щелкнул каблуками и направился к выходу. Я заметил, что удовольствие оплачивать счет Хоффман предоставил мне — очевидно, стоимость чая с пирожными входила в те три тысячи, которые он мне выдал…

Прихватив оставленный мне Хоффманом каталог, я вышел на террасу, с которой открывался вид на реку Зальцах. Я надеялся, что холодный ветер от воды отобьет у прочих постояльцев желание гулять по террасе и я смогу побыть наедине с собой.

Я раскрыл каталог: описание лота № 584 было помещено в разделе «Deutsches Reich Flugpost — Zeppelinbelege»[11]. Далее следовал текст, исполненный сухим канцелярским языком.

Я выяснил, что мне надлежит приобрести конверт, отправленный в 1930 г. из Парагвая на дирижабле «Граф Цеппелин». За прошедшие со дня его отправки десятилетия конверт успел стать филателистической редкостью, и я должен теперь, от лица некоего пожелавшего остаться в тени коллекционера, заплатить за него тысячу австрийских шиллингов.

На цветной вкладке № 4 была помещена фотография лота № 584. Это был довольно хорошо сохранившийся конверт бледно-голубого цвета с несколькими цветными штемпелями и марками, адресованный некоему герру Дэвису, проживавшему в Бремене. Я бы ни за что не отдал за такую бумаженцию тысячу шиллингов…

Закрыв каталог, я смотрел на другой берег реки, на крепость Гогензальцбург, столь величественную, что мне показалось, будто она занимает чуть ли не половину горизонта. Вдруг стеклянные двери распахнулись, и на террасу вышел какой-то господин. Сперва он не обратил на меня никакого внимания, подошел к металлической балюстраде балкона и посмотрел вниз — высоко ли падать, если что…

Потом он повернулся ко мне вполоборота, устремив взор на Гогензальцбург, и я смог хорошенько разглядеть его. Это был один из тех американцев, которые сидели в буфете. В короткой охотничьей куртке цвета хаки с большими карманами и кучей ремешков и петель, имевших скорее декоративный вид. Его волосы с проседью были аккуратно подстрижены, макушку венчала модная кепка. Он подошел ко мне и с ходу, без предисловий начал:

— Знаете, вчера я побывал в доме, где родился Моцарт. Это одно из самых ярких впечатлений от Зальцбурга… Да не только от Зальцбурга! — Американец не умел притворяться, и я понял, что все его восторги наиграны. — Гетрайдегассе, 9. Вы не были там?

— Был как-то раз… много лет назад, — ответил я.

— Туда надо приходить как можно раньше — иначе набьется целая толпа зевак, пьющих кока-колу прямо из банок, и все впечатление будет испорчено.

— Спасибо за добрый совет. Постараюсь прийти к дому Моцарта как можно раньше. — Я снова погрузился в изучение каталога, надеясь, что мой собеседник удалится.

— Кстати, вам известно, что Моцарт родился на третьем этаже этого дома? А они пускают посетителей только на первый этаж в музей. В общем, сплошной обман. Вы не согласны со мной?

— Отчего же? Согласен.

— Как я люблю Моцарта! — воскликнул мой собеседник. — Какая замечательная вещь «Так поступают все женщины». Критики предпочитают писать о «Дон-Жуане», а вдова Моцарта Констанца говорила, что сам маэстро считал своим лучшим произведением «Идоменея». Его нетрудно понять: ведь именно блистательный успех «Идоменея» в Мюнхене принес юному Вольфгангу славу. Но все-таки «Так поступают все женщины» — истинный шедевр! Боже, какой сюжет, какая музыка! Я знаю эту оперу наизусть, всегда напеваю ее про себя. У меня есть своя собственная теория: по-моему, эти две девушки не стали жертвой обмана — они все прекрасно поняли, но решили посмеяться над обманщиками. Вся опера именно об этом — о подмене. По-моему, Моцарт просто не решился расставить все акценты — это было бы слишком…

— Очень интересная версия! — вежливо улыбнулся я.

— Что за человек был этот Моцарт! Мелодии рождались у него в голове, а потом он просто садился за стол и записывал их! Представляете, писал какую-нибудь оперу и при этом давал жене указания, что приготовить на обед, спрашивал ее о чем-то. Нет, это просто невозможно себе представить: Моцарт пишет «Реквием», или какую-нибудь оперу, или какой-нибудь струнный квартет и при этом непринужденно болтает о пустяках! Как вам это нравится?

— Да, это трудно себе представить.

— Вижу, вижу: вам хочется внимательно изучить каталог. Я слышал, что в нашем отеле поселилось целое полчище филателистов. Неужели вы тоже филателист, Берни?

Я приложил все усилия, чтобы не подскочить со стула. Медленно подняв голову, я посмотрел на американца и произнес:

— Да, я собираю марки авиапочты.

Американец улыбнулся:

— Вы не узнаете меня, Берни?

Я напряг свою память, но тщетно, лицо этого человека было мне совершенно незнакомо.

— К сожалению, не могу припомнить.

— Еще бы! А я вас хорошо запомнил. Я работал тогда с Питером Андерлетом. Потом он уехал в Джакарту, я — в Бонн и стал работать на Джо Броуди. Неужто вы меня забыли, Берни?

— Нет, не забыл, — солгал я: я впервые видел этого человека.

— В отпуск приехали?

— Да так, неделька отдыха…

— И вы решили приехать в Зальцбург? Прекрасно! Плевать на солнечные пляжи и теплые моря! Конечно, вы сделали правильный выбор. Зальцбург — это город, в котором можно по-настоящему отдохнуть. Вы… вы один? — нерешительно спросил американец.

— Один как перст, — ответил я.

— Как жаль, что мы не сможем пообедать вместе, — сказал американец, глубоко вздохнув. — Увы, я должен сегодня вечером вернуться в Вену. Завтра вылетаю в Вашингтон.

— Очень жаль, — подыграл я собеседнику.

— Мне просто необходимо было это паломничество. Понимаете, случаются такие обстоятельства… Я чувствовал, что обязан съездить в Зальцбург.

— Понимаю.

— Что ж, желаю успеха в приобретении марок. Как вы сказали… «Цеппелинпост»?

— Да, именно так, — ответил я, хотя прекрасно помнил, что ни словом не обмолвился о цеппелинах. Я говорил лишь, что интересуюсь марками авиапочты.

Он махнул мне на прощание рукой и ушел в буфет. Если его действительно подослал Джо Броуди, чтобы потрепать мне нервы, ему это удалось на славу. Я закрыл каталог и снова уставился на серые каменные стены Гогензальцбурга. Надо было немножко развеяться. Может быть, действительно стоит пропустить стаканчик спиртного и отправиться бродить по узким улочкам Зальцбурга? Поднимусь на фуникулере в крепость, посещу эту пресловутую камеру пыток.

Я не стал обедать в отеле. Гуляя по городу, я обнаружил где-то посредине между памятником Моцарту, фонтаном «Папагено» и Моцартовским пешеходным мостом уютное кафе. Оттуда доносились звуки моцартовской мелодии в переложении для аккордеона, и я вошел внутрь. Зал был отделан панелями темного дерева, столы покрыты красными скатертями. В кафе было малолюдно. По стенам зала развешаны блестящие медные сковородки и современные марионетки — с их помощью в местном кукольном театре разыгрывали оперы Моцарта. Скорее всего, это всего лишь пластмассовые слепки настоящих марионеток. Официант настойчиво рекомендовал мне свиной шницель, но, помня совет матери не следовать предложениям официантов, я отказался, ограничившись несколькими стаканами пшеничного пива «Вайценгольд», — и золотистый пенистый напиток помог мне прийти в себя. Моцартовская мелодия, как оказалось, была записана на магнитофон.

В отель я вернулся поздно. Буквально повсюду — в вестибюле, в баре, в коридорах — стояли, ходили, сидели мужчины. Я понял, что это дилеры филателистического бизнеса.

Все они предельно серьезны и сосредоточенны, и никаких следов спиртного. Очевидно, готовились к предстоящему аукциону. Среди дилеров много немцев, но, очевидно, покинувших Германию много лет назад.

— Не понимаю, почему австрийцев обвиняют в корыстолюбии? — произнес один из дилеров. — Им понадобилось полтораста лет, чтобы понять, какой бизнес можно сделать на Моцарте.

Его собеседник выразительным жестом приложил палец к губам: действительно, громкий голос «бизнесмена» можно было услышать в другом конце отеля.

Входная дверь распахнулась, и в вестибюль вошли две молодые пары. Четверка была в роскошных костюмах, женщины увешаны драгоценностями. Впрочем, об их богатстве говорило само выражение их лиц. Явно не филателисты. Все обернулись на пришедших: молодежь явно не вписывалась в тихую старомодную атмосферу отеля…

Наверное, они сами поняли, что внесли дисгармонию, и как-то сразу притихли. Молча поднимались по мраморной лестнице, не выразив неудовольствия по поводу неработающего (а он накануне окончательно сломался) лифта.

Я огляделся по сторонам, отыскивая взглядом загадочного американца — его нигде не было. Я очень устал за этот день и решил сразу же отправиться спать. Едва я коснулся головой подушки, как где-то за окном старинные часы пробили одиннадцать…

Аукцион начался ровно в назначенное время: австрийцы, как и немцы, народ пунктуальный. Все марки и конверты, отправленные в свое время на дирижаблях, продавались сегодня. Первыми шли самые старые — их отправляли на дирижаблях «Виктория-Луиза» и «Швабия». Потом настал черед открытки, проделавшей далекий путь на борту «Дойчлянда», — на ней стоял красный штемпель авиакомпании, владевшей этим дирижаблем. Торги шли очень долго, и сумма стала просто баснословной. Наконец в зале осталось трое претендентов. Никто не хотел сдаваться, наконец двое осознали: торговаться дальше не имеет смысла. Раздался третий удар молотка — открытка продана. По залу пронесся вздох облегчения, филателисты записали окончательную стоимость раритета — пригодится для следующих аукционов.

В зале было много свободных кресел — участники торгов входили и выходили, оставаясь на местах лишь при продаже интересовавших их лотов. Кто шел пить кофе в забегаловку на противоположной стороне улицы, кто прогуливался по террасе отеля, дымя сигаретами и обсуждая результаты торгов с другими коллекционерами.

Торги немного затянулись — аукционист то и дело посматривал на часы и деликатно поторапливал покупателей.

Когда очередь дошла до 1914 года и дирижаблей военной поры, модели Цеппелина, зал почти опустел — на своих местах оставалось десятка два специалистов. Я не мог понять, что случилось: то ли эпоха Первой мировой войны вообще не занимала филателистов, то ли на этом аукционе были представлены малоинтересные марки этого периода.

Но как только аукционист объявил, что продается венгерская коллекция почтовых марок и открыток, отправленных на дирижабле «Граф Цеппелин» (душеприказчик умершего филателиста распорядился избавиться от этой коллекции как можно скорее), — все моментально вернулись в зал.

Наконец настал черед лота № 584. Я заранее подготовился. На столе передо мной лежала карточка с числом «12» — это был мой номер. Как только аукционист объявил мой лот, я поднял карточку. Цена шла резко вверх. Аукционист смотрел на участников торгов и называл очередную сумму. Приобрести голубой конверт из Парагвая хотелось очень многим, и я не знал, имеет ли значение тот факт, что я все время держу поднятой свою карточку.

Постепенно темп торгов замедлился: стали называться солидные суммы.

— Тысяча девятьсот! — произнес аукционист.

Цена возрастала со скоростью света. Я продолжал поднимать карточку, но кто-то в последнем ряду не сдавался, аукционист называл очередную сумму, но мы — я и тот человек сзади — продолжали вести борьбу за обладание парагвайским конвертом.

Аукционист, похоже, не удивлялся. Сегодня утром происходили и более странные вещи: некоторые марки вообще не были проданы, а некоторые — проданы в четыре-пять раз дороже, чем ожидалось. Я постарался вспомнить, сколько у меня с собой денег, помимо тех, что выдал мне Хоффман.

— Две тысячи пятьсот! — Теперь аукционист с каждым разом повышал цену на сто шиллингов.

— Две тысячи шестьсот! — И еще два участника, сидевшие где-то сзади, продолжали гонки. Я обернулся, но так и не смог разглядеть своих соперников.

— Две тысячи девятьсот! — Аукционист вопросительно посмотрел на меня. Я настойчиво потряс карточкой, и тогда он посмотрел куда-то в глубь зала, на моих соперников, задавая им тот же молчаливый вопрос.

— Три тысячи… — И сразу же, практически без паузы, посмотрев на задние ряды, продолжил: — Три тысячи сто… Три двести…

Аукционист снова смотрел на меня. Я не опускал карточку, и он опять вопросительно взглянул на людей, сидевших сзади.

— Три триста… три четыреста… три пятьсот… — Теперь аукционист не смотрел на меня: борьба шла между теми двумя неведомыми мне коллекционерами.

Я снова обернулся. В углу зала стоял служащий с телефонной трубкой в руках. Он поднял руку. Выходит, один из моих соперников называл цену по телефону.

— Три тысячи семьсот шиллингов!

Наступила небольшая пауза, мои соперники медлили с согласием, и аукционист посмотрел на меня.

— Три тысячи семьсот шиллингов. Покупатель в заднем ряду! — произнес аукционист.

Откуда-то сзади до меня донеслось:

— Три тысячи девятьсот!

— Четыре тысячи по телефону! — объявил служащий с трубкой в руках.

— Четыре тысячи сто… в заднем ряду! — произнес аукционист и продолжал: — Четыре двести, четыре триста… четыре четыреста… пятьсот… — Теперь даже он удивился. — Четыре тысячи шестьсот в заднем ряду!

Он снова посмотрел на меня — я кивнул.

— Четыре тысячи… Пять тысяч сто шиллингов в последнем ряду!

Я обернулся, чтобы все же рассмотреть своего конкурента, и тут заметил, что служащий у телефона подал отрицательный знак: человек на том конце провода отказывался от дальнейшей борьбы.

— Пять тысяч сто шиллингов — два! — произнес аукционист, уставившись на меня с немым вопросом.

Я поднял свой номер.

— Пять тысяч двести в первом ряду!

На какой-то момент мне показалось, что торги закончены. Я облегченно вздохнул: если бы я вывернул карманы и упросил устроителей аукциона принять в качестве оплаты английский чек, мне бы тютелька в тютельку хватило денег на приобретение конверта… Но тут аукционист произнес:

— Пять тысяч триста! — Потом, даже не глядя на меня, он выпалил: — Пять четыреста… пять пятьсот…

К торгам подключился кто-то еще. Буквально за несколько секунд сумма выросла до шести тысяч австрийских шиллингов.

Аукционист занес молоток.

— Шесть тысяч — три! — Он вопросительно посмотрел на меня, я покачал головой. — Продано!

В очередной раз отдел поручил мне задание, выполнить которое я оказался не в силах. Я положил карточку с номером «12» в карман — пусть останется хотя бы такой сувенир — и встал: я все же выясню, кто стал счастливым обладателем голубого конверта.

Счастливчик и не пытался скрываться: на вид ему было лет шестьдесят; волнистые волосы, большой живот. В черной куртке и такого же цвета брюках, галстук в горошек. Аккуратно подстриженная седая бородка и бифокальные очки в золотой оправе делали его похожим на профессора американского колледжа, отправившегося путешествовать по Европе в свободный от лекций учебный год. Заметив меня, он улыбнулся и стал протискиваться вперед.

— Замечательно! — выпалил он, широко улыбаясь. — Как славно, что мне удалось купить все же этот конверт. Я уже начал волноваться, что и вы решились стоять до последнего.

— Нет, у меня был определенный лимит.

— Вот и славно! — Он говорил по-английски с легким американским акцентом. — Ато мы зашли бы слишком далеко. Позволите угостить вас стаканчиком?

— Спасибо.

— Никогда не встречал вас в этом месте.

— Я работаю в Лондоне.

При выходе из зала американец поинтересовался у одного из служащих, где он может получить конверт. Узнав, что покупки выдаются в кассе, он отправился вниз. Я последовал за ним.

У кассы стояла длинная очередь, мы встали в конец.

— Отличный конверт, — сказал американец. — Впрочем, мне доводилось встречать вещи получше. Кстати, позвольте представиться: Джонсон, Барт Джонсон. Я работаю во Франкфурте, но вообще-то родом я из Чикаго. Вы специалист в области «Цеппелинпост»?

— Нет, — ответил я.

Джонсон закивал.

— Знаете, граф Цеппелин — мой кумир. И вообще я так люблю дирижабли! Это увлечение у меня с детства: я был еще совсем мальчишкой, когда кто-то из приятелей подарил мне кусочек от обшивки дирижабля «Шенондоа» — он потерпел катастрофу над территорией штата Огайо в 1925 году… Этот кусочек ткани стал моей реликвией, он и до сих пор висит в рамке у меня в комнате. Я стараюсь приобрести все, что так или иначе связано с дирижаблями. Недавно заглянул в справочник Березовского по авиапочте… Вы, конечно, видели эту книгу?

— Точно не помню…

— Да что вы! Березовский для меня — авторитет из авторитетов. Я на него полагаюсь во всем. Даже больше, чем на каталог Зигера. — Джонсон держал в руках какой-то каталог и синюю папку с вырезками из газет и переписанными от руки заметками. Открыв папку, он стал демонстрировать ее содержимое. Я понял, что от меня ждут реакции.

— Да что вы говорите! — как можно заинтересованнее произнес я.

— Справочник Березовского 1930 года издания — просто уникальная книга! Ее несколько раз переиздавали: репринты можно купить и сейчас. Могу дать вам адресок: напишите туда, и вам вышлют книгу по почте. А недавно я наткнулся на статью доктора Макса Кронштейна в «Эрпост джорнал» за 1970 год. Так он пишет, что министерство связи Парагвая с большим скрипом соглашалось принимать иностранные марки… Видите ли, почтовая связь с Парагваем была в те годы крайне затруднена. Каждое письмо оттуда — редкость.

— Как интересно! — воскликнул я.

— Еще бы! — Джонсон закрыл папку. — А как вам такое — Зигер утверждает, будто марки и конверты, отправленные в Европу, стоят на десять процентов дороже, чем конверты, посланные в США? Я обратился к справочнику Куммера и вычитал, что в Европу было послано сто восемьдесят писем, тогда как в США всего шестьдесят. Как же так? А все дело в том, что часть почтовых отправлений, посланных в Европу, погибла во время войны, тогда как американские конверты остались в целости и сохранности. — Джонсон с важным видом похлопал рукой по папке, показывая, что все эти соображения отнюдь не плод его фантазии.

— Очень интересно, — произнес я.

— Да, именно так все и обстоит. Вы, должно быть, расстроены историей с этим конвертом? Кстати, а вы что коллекционируете?

— Я не коллекционер — просто выполнял поручение.

— Тогда тем более не стоит расстраиваться, дружище! В программе есть еще один лот «Цеппелинпост». — Джонсон улыбнулся, поглаживая бороду.

Несколько покупателей вышли из кассы в коридор, и очередь чуть-чуть продвинулась вперед.

— Скажите, с кем это вы болтали вчера на террасе?

— Да так, один знакомый.

— Как его зовут?

— Я пытался вспомнить, но тщетно. А разве он был не с вами?

— Со мной. Его фамилия — Теркетл. Ронни Теркетл. Так значит, он вам не приятель?

— У нас с ним шапочное знакомство. — Действительно, теперь я вспомнил это имя, но лицо… Нет, я никак не мог сообразить, где мы могли раньше встречаться с этим Теркетлом.

— Скажите, а чем этот парень занимается? К филателии он, по-моему, никакого отношения не имеет. Я довольно часто встречал его во Франкфурте, но так и не мог понять, где он работает.

— Он сотрудник Госдепартамента, — сказал я. — Больше мне об этом Теркетле ничего не известно.

— Пристал ко мне вчера как банный лист. Все расспрашивал о «Цеппелинпост». Знаете, он вообще ничего не понимает в авиапочте. Хотел, чтобы я рассказал ему обо всех марках и конвертах по каталогу. Пришлось посоветовать ему сходить в библиотеку… Назвал ему пару толковых изданий. Впрочем, едва ли он станет их искать… Не мое это дело — вести курсы ликвидации филателистической безграмотности. Да и вообще этот Теркетл мне малосимпатичен.

— Ну, и как же он воспринял ваш совет сходить в библиотеку?

— Да никак — просто перевел разговор на другую тему. Только, пожалуйста, прошу вас, не подумайте, что он мой приятель. У меня с ним вовсе нет ничего общего. Крутится на разных приемах во Франкфурте — и тут он, и там… Говорите, сотрудник Госдепартамента? Мне почему-то казалось, что он как-то связан с армией. Выходит, я ошибался.

— К армии он не имеет никакого отношения.

— Не нравятся мне такие типы. От них только и жди неприятностей, а кому это понравится?

Очередь продвинулась еще, и мы подошли уже к двери кассы. Раздался тихий звонок, и охранник подал нам знак войти в тесную клетушку. Угрюмого вида клерк смотрел на нас из-за решетки. За его спиной располагалась решетка потолще, а за ней лежали марки, конверты и пачки денег.

— Меня зовут Джонсон, — сказал мой спутник. — Бартоломью X. Джонсон. Лот номер пятьсот восемьдесят четыре. Шесть тысяч шиллингов. Я буду платить наличными.

В комнате стоял какой-то странный сладковатый запах — то ли одеколона, которым пользовался клерк, то ли денежных купюр.

Клерк листал страницы тетради.

— Какой, говорите, номер лота? — переспросил он.

— Пятьсот восемьдесят четвертый. — Джонсон протянул кассиру толстую пачку австрийских шиллингов.

— Извините, но произошла какая-то ошибка, — сказал кассир.

— Меня зовут Бартоломью X. Джонсон. Я приобрел конверт за шесть тысяч шиллингов. Деньги у меня с собой, как видите…

— Извините, но лот номер пятьсот восемьдесят четыре был продан за шесть тысяч двести шиллингов покупателю, позвонившему по телефону.

— Этого не может быть! — воскликнул Джонсон. — Лот купил я!

— Извините, сэр, но вы ошибаетесь.

— Это вы ошибаетесь, приятель! Я намерен немедленно получить мой конверт!

— Извините, я не могу отдать его вам.

— Я настаиваю. Это моя собственность. Я имею полное право получить его! — Джонсон медленно вскипал.

— Мне очень жаль, но конверта здесь уже нет, — сказал клерк. — Его уже отослали другому клиенту.

— Что все это значит?! — вскричал Джонсон, багровея от ярости.

— Мне очень жаль, что вы так расстроились, сэр, — произнес кассир. — Но я ничего не могу поделать. К тому же вы задерживаете очередь.

— Как вам все это нравится? — воскликнул Джонсон, так рокоча басом, что встревоженный охранник отошел от двери и направился к нам. Впрочем, он мог не волноваться: из Джонсона уже вышел весь, или почти весь, пар.

— Пойдемте отсюда, — сказал я.

— То, что здесь произошло, — форменное безобразие! — произнес Джонсон, почти вжавшись в решетку, за которой сидел кассир.

— Мне очень жаль, сэр. Поверьте: действительно жаль, — ответил клерк.

Мы шли по коридору, чувствуя на себе любопытные взгляды тех, кто стоял под дверью и слышал гневные тирады Джонсона.

— Давайте выпьем! — предложил Джонсон.

— Отличная идея! — отозвался я.

Джонсон все еще не мог прийти в себя. Я верил, потеря конверта была для него тяжелым ударом. Усевшись на высокий табурет у стойки бара, он размышлял вслух:

— Что же все-таки произошло? Вы ведь все видели. Проклятый конверт достался мне — так или не так? Или я совсем спятил на старости лет?

— Да нет, вы в здравом уме.

— Извините, дружище, я забыл, вы называли мне свое имя?

— Нет, не называл.

— Значит, я пока что не сошел с ума — с ума сошли эти паршивые австрийцы! Будьте добры, двойное виски! — сказал он бармену, вопросительно взглянул на меня и, уловив в моем взгляде согласие, добавил: — Два двойных виски!

— Плачу я, у меня неожиданно оказались лишние деньги, — тронул я его за плечо.

— У меня тоже, — рассмеялся Джонсон. — Пора убираться отсюда, а то и впрямь рассудок потеряю. Подбросить вас до аэропорта? Или вы на машине?

— Когда вы едете?

— Надо бы успеть на семичасовой рейс в Вену.

— Отлично, меня это вполне устраивает.

Виски немного успокоило Джонсона, он стал что-то рассказывать о марках, конвертах и дирижаблях, а я молча сидел напротив, потягивая виски, кивал и размышлял.

Минут через двадцать мы вышли из бара и поднялись к себе. Его номер находился сразу у лестницы, а мой — чуть дальше по коридору. Заходя в свой номер, Джонсон сказал:

— Приму душ и перекушу что-нибудь. Встретимся в вестибюле, в половине шестого. Идет?

— Идет, — ответил я.

Джонсон закрыл за собой дверь, но я расслышал, как он произнес:

— Ну и…

Бедняга, он все о том же, подумал я о своем новом знакомце.

У меня оставалось уйма времени. Я собрался позвонить в Лондон и сообщить, что конверт уплыл к другому коллекционеру, но потом передумал, куда торопиться, и отложил звонок. Лучше сообщить о провале задания какому-нибудь из дежурных офицеров, чем лично Дики или Стоу.

Я подошел к окну. Даже непогода не могла справиться с туристами. Закутанные в разноцветные плащи, с надвинутыми на лоб капюшонами, они продолжали сновать по мокрым тротуарам в поисках достопримечательностей. Отсюда, сверху, их фигурки напоминали скопище воинов некоей фантастической войны будущего — войны миров. Принеся из ванной стакан, я налил себе шотландского виски, хотя и обещал Глории не употреблять крепких напитков во время «служебных поездок». Но провал задания давал повод для выпивки.

Я снял ботинки и прилег на кровать. Я пытался что-то вспомнить, но что? Я так и не мог сосредоточиться. И сейчас, едва закрыв глаза, я вдруг вспомнил.

Теркетл по прозвищу «Два очка»! Вот что меня тревожило. Как же я мог забыть это имя?! Конечно, сейчас он представился Ронни Теркетлом, но что это меняет? Я ни разу в жизни не видел его, зато его досье отпечаталось в моей памяти.

Его прозвали «Два очка» не за любовь к спорту и уж не за очки, которых Теркетл не носил, по крайней мере в те годы. На его совести было зверское убийство двух человек. За это его судили, приговорили к пожизненному заключению, отправили в тюрьму где-то в Аризоне, но потом выпустили, и теперь убийца оказался в Берлине.

Скорее всего, дело обстояло так: сотрудники штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, сидели во время перерыва за обеденным столом, ели жареных цыплят и решали, что им делать с изрядно надоевшим агентом КГБ, который ловко обходил все расставленные на его пути сети и ловушки. И тут какой-то остроумный парень предложил отправить в Берлин по туристической визе матерого убийцу, который и укокошит русского агента.

Хорошо помню, с каким интересом читал я досье этого Теркетла. Конечно, я не имел никакого права знакомиться с документами такого рода — это были самые секретные бумаги ЦРУ, которые, согласно должностным инструкциям, предписывалось хранить в сейфах, за семью замками. Бедняга Питер Андерлет нарушил инструкции и принес досье Теркетла домой. Однажды вечером он пригласил меня к себе пообедать, и, после того как была допита вторая бутылка «Шато Байшвелль» урожая 1957 года, Питер решил поделиться со мной одним из секретов своей конторы — и показал эту папку. Помню, меня настолько поразила одна фраза из досье, что я запомнил ее наизусть: «…знакомство Теркетла с новейшим электронным оборудованием, сложными замками, современным стрелковым оружием и взрывными устройствами, а также его отличная физическая подготовка характеризуют его как высокопрофессионального специалиста…»

Открыв досье на той странице, где начинался длиннющий доклад, составленный в Лэнгли, Андерлет ругнулся и швырнул папку мне на колени.

— Вот, полюбуйся, — буркнул он, горько усмехаясь. — Видал, какие требования предъявляют в Вашингтоне к специалистам! Без всякой подготовки, без обучения, раз — и мокрушник превращается в разведчика, да не просто в разведчика, а в «высокопрофессионального специалиста».

Пока я читал досье, Андерлет молча сидел, откинувшись на спинку кресла, и допивал свой стакан.

Теркетл по кличке «Два очка». Боже мой, как мог я забыть это имя! Теркетл — один из трех боевиков, которые стали появляться в различных европейских резидентурах ЦРУ в тот тяжелый для всех нас период.

Несколько недель спустя мы снова разговаривали с Андерлетом на эту тему. На этот раз меня гораздо больше возмущала моральная нечистоплотность руководства в Вашингтоне, чем неуклюжий стиль клерка из Лэнгли, считавшего умение вскрывать замки главным достоинством спецагента.

Я вскочил с кровати. Сон как рукой сняло. Итак, три боевика, три уголовника. Всем им выдали новые документы — высшая награда для американских мафиози, закладывавших полиции своих сообщников. Один из них — Теркетл… С ним была связана какая-то история. Кажется, это он убил владельца супермаркета в Кёльне, предварительно обольстив его жену. Впрочем, я не был уверен, что именно Теркетл совершил это преступление.

Я решил расспросить Джонсона, что он еще знает о Теркетле. Одевшись, я направился к номеру Джонсона. На стук никто не ответил. Я дернул ручку — дверь оказалась незапертой.

В спальне никого не было. На кровати аккуратно разложены свежая рубашка, белье и носки — так обычно раскладывает горничная одежду для богатого постояльца. Из ванной доносился шум воды. Дверь была закрыта. Я услышал голос Джонсона.

— Положите все на стол и возьмите чаевые!

— Это не горничная — это я.

— Что-то вы рано, — отозвался Джонсон.

— Я вспомнил кое-что об этом Теркетле.

— Подождите, пожалуйста, минут пятнадцать! — прокричал Джонсон. Наверное, он чистил зубы, — речь его была невнятной.

Что ж, подумал я, все нормально. Я вернулся к себе в номер. Не знаю, сколько времени я просидел на стуле у окна, как вдруг где-то совсем близко раздался оглушительный взрыв; я бросился в коридор. Позже газеты сообщили, что, по мнению следственных органов, был взорван заряд весом не менее трехсот граммов. Я-то прекрасно знал, что, будь заряд действительно таким, пострадала бы не только дверь ванной комнаты, а заодно и стены гостиницы. Возможно, досталось бы и мне.

Выскочив в коридор, я сразу почувствовал характерный запах взрывчатки. Здравый смысл и опыт подсказывали, что надо вернуться в номер и забиться в дальний угол. Но победило любопытство, и я поспешил к тому месту, где произошел взрыв.

Ворвавшись в номер Джонсона, я бросился в ванную — дверь слетела с петель и чудом не пришибла меня. Трудно сказать, какая именно взрывчатка использовалась, но вся ванная была покрыта толстым слоем копоти и грязи. Эпицентр взрыва находился на уровне душа: зеркало разбилось вдребезги, и лишь два небольших осколка держались на шурупах. Душевой поддон напоминал какую-то авангардистскую скульптуру: оставшаяся невредимой подставка скрепляла фаянсовые осколки.

То, что осталось от Джонсона, лежало навзничь на полу между бачком унитаза и биде. Тело в ожогах, одежда изорвана в клочья. Крови почти не было: очевидно, температура при взрыве была так высока, что все кровеносные сосуды закупорились. Вокруг тела валялось множество фарфоровых осколков.

Я сразу же понял, что произошло. От правой руки Джонсона осталась безобразная культя, лицо представляло из себя кровавое месиво.

Джонсон погиб от взрыва бомбы, вмонтированной в электробритву. Я много раз слышал о таких штуках, но результат ее действия видел впервые. Все очень просто: узнав, какой электробритвой пользуется жертва, «подрывник» набивает бритву взрывчаткой, вмонтированной в маленький детонатор (их в достаточном количестве изготавливают на Тайване), и можно считать — дело сделано: объект обязательно поднесет бритву к щеке и нажмет выключатель!

Бедный Джонсон! Я услышал возбужденные голоса: в спальню набилась куча народа. Я поспешил покинуть ванную и смешался с толпой, громко вопрошая, что же тут случилось.

Джонсон… Возможно, когда он входил в номер, его уже там ждали? Что означала его реплика «Ну и…»? Может быть, он не рассуждал вслух, а обращался к какому-то посетителю? Может быть, его поджидал какой-нибудь «Два очка», «знакомый с новейшим электронным оборудованием, сложными замками, современным стрелковым оружием и взрывными устройствами…»? В общем — профессионал высокого класса?

Если Теркетл действительно имел задание убить Джонсона, то что за этим? Чем этот человек помешал ЦРУ? И вообще, был ли Теркетл действительно бывшим уголовником или это всего лишь его легенда? Кто убил Джонсона, если только этого человека действительно звали Джонсон?

Весьма занимал меня и Лондон. Вряд ли там обрадуются моему звонку. Стоу не станет давать мне инструкции, как выпутываться из всей этой кутерьмы. К тому же австрийская полиция наверняка прослушивает гостиничные телефоны после взрыва в номере Джонсона. И я, вопреки всему, был даже рад этой отсрочке.

Когда я улетал из Зальцбурга, в небе бушевала гроза. Яркие молнии рассекали небо, рокотал гром, хлестал ливень. Такая погода всегда будила в моем воображении ассоциации с музыкой Вагнера. Струи дождя бились в обшивку самолета, и их шум проникал в салон… Воздушный корабль, натужно гудя, прокладывал себе дорогу среди свинцовых туч, метавших в него ослепительные стрелы, и хищно скалившихся зубцами горных хребтов, которые вот-вот вонзятся в его металлическое брюхо.

Перед глазами у меня стояло видение разорванного на куски тела Джонсона. Поскольку книг у меня с собой не было, а в самолете предлагали для чтения только рекламные проспекты авиакомпании, я достал каталог аукциона и снова открыл его на том месте, где была помещена цветная фотография улизнувшего от меня конверта. Я пытался понять, как получилось, что я поддался этой страсти — ведь в какой-то момент мне совершенно искренне захотелось овладеть этим конвертом. На фотографии, очень четкой, конверт казался настоящим. Я достал свой армейский швейцарский нож, раскрыл складные ножницы, аккуратно вырезал изображение конверта и положил его в бумажник.

Мы приземлились в венском аэропорту поздно вечером. Грозовые тучи рассеялись, и в безлунном небе светились мириады звезд. Я вынул из бумажника визитную карточку Штайгера, прочитал адрес. Место это без карты, пожалуй, не найдешь, но администрация аэропорта позаботилась о гостях австрийской столицы — яркие карты Вены для туристов, к тому же бесплатные, были разложены на всех стойках. Развернув одну такую карту, я стал внимательно ее изучать: первым делом бросалась в глаза реклама «ревю-баров», «саун с контактным массажем» и «частных эскортуслуг», адреса этих заведений были напечатаны на трех языках — немецком, арабском и японском. Что касается самого города, то его топография была воспроизведена тоже неплохо: главные достопримечательности, вроде императорского дворца Хофбурга, были даже нарисованы в аксонометрической проекции. Наконец я нашел нужный мне переулок. Он примыкал к Кертнерштрассе. Это оживленная улица, выходящая через Опера-Ринг — кольцевой бульвар вокруг Внутреннего города — к кафедральному собору Св. Стефана — Штефансдому, что в самом центре Вены.

Когда таксист остановил машину возле Государственного оперного театра, было уже совсем темно. Сегодня в опере давали «Севильского цирюльника» — занавес только что опустился, и одновременно распахнулись двери театра — на мокрую от дождя мостовую высыпали зрители. Спустившись с небес высокого искусства на грешную землю, они чувствовали себя явно неуютно. Как грешные ангелы, изгнанные из Рая… Из распахнутых дверей театральных подъездов вслед им доносились приглушенные аплодисменты. И вот уже на улицу вывалила основная масса зрителей: эти размахивали руками, смеялись, занимали проезжую часть, не обращая внимания на оробевшие авто. Своими манерами они чем-то напоминали уголовников, неожиданно получивших амнистию.

— Fussgängerzone — пешеходная зона, — объяснил мне таксист, резко разворачиваясь и останавливая свою машину так, чтобы оказаться впритык к толпе театралов, которые тут же откликнулись на его любезность, потянувшись руками к такси. — Дальше вам придется идти пешком.

Вся улица, ведущая от театра, была запружена людьми в дорогих меховых шубах и вечерних нарядах: когда немцы и австрийцы идут на культурное мероприятие, они всегда надевают свои лучшие туалеты. Несколько таких богатых театралов отчаянно заспорили между собой, кому из них ехать в освобождающемся такси.

Я расплатился с шофером и углубился к кварталы Внутреннего города. Прежде чем добраться до тихих улочек, мне пришлось изрядно поработать локтями, прокладывая себе дорогу среди шумного потока поклонников театра…

Дом, указанный на визитной карточке Штайгера, находился в темном переулке, по обеим сторонам которого располагались антикварные лавки. Их фасады давно не приводились в порядок, что лишь свидетельствовало о высоком классе этих магазинчиков. На двери одного из них висела скромная медная табличка с надписью «Карл Штайгер». Я позвонил. Долгое время никто не отзывался, потом на какое-то мгновение приоткрылось окошко на верхнем этаже, и снова воцарилась тишина.

Сквозь витрину магазина я увидел, как где-то в глубине здания, за торговым залом, заставленным старинной мебелью, богемским стеклом и прочим антиквариатом, зажегся свет. Вскоре в освещенном проеме внутренней двери показался силуэт невысокого плотного мужчины, спешившего на мой звонок. Не меньше минуты он возился с многочисленными замками и щеколдами, наконец, чуть приоткрыв входную дверь — ровно настолько, насколько позволяла цепочка, спросил:

— Кто там? Кого вам нужно?

— Мне нужет барон Штайгер, — ответил я. — Я прилетел из Зальцбурга.

Послышался глубокий вздох. Дверь закрылась, плотный мужчина снял цепочку и снова открыл дверь, теперь уже настежь.

Господи! Передо мной стоял Отто Хоффман собственной персоной. Немудрено, что я не сразу узнал его: он был в накрахмаленной рубашке с галстуком-бабочкой и в ярком расшитом жилете. Но что самое главное — изменились его манеры: исчезла без следа та детская непосредственность, с которой он читал мне в Зальцбурге лекцию по филателии. Несколько секунд он молча смотрел на меня. Казалось, он ищет повод не впустить меня в дом. Наконец процедил сквозь зубы:

— Привет, Сэмсон. Я же сказал вам — сначала позвонить.

— Я не смог.

— Почему?

— Мелочи не было.

— Ладно, заходите. Кстати, разрешите представиться: я и есть барон фон Штайгер. В Вене меня знают под этим именем. — Я обратил внимание на его чисто венский выговор…

Я прошел в магазин и какое-то время стоял у двери, пока Штайгер закрывал свои хитроумные засовы.

Он погасил свет в магазинчике и повел меня в глубь здания, к узенькой деревянной лестнице. Из подвального этажа доносились запахи клея, свежеструганного дерева и лака — очевидно, там располагалась какая-то мастерская. Три верхних этажа были заняты жилыми помещениями. Вдоль лестницы висели старинные гравюры и гобелены в антикварных рамах, на одной из площадок я обратил внимание на резной дубовый комод. Судя по всему, некоторые комнаты использовались как выставочные помещения. По мере того, как мы поднимались наверх, запах ацетона из подвала постепенно вытеснялся ароматом кухни; я расслышал звуки музыки.

— Я не один, — произнес Штайгер. — Повесьте пальто на вешалку и оставьте сумку здесь. Поговорим позже.

— Хорошо.

Две маленькие комнатки в верхнем этаже были превращены в одну, и в этом зальце находилось человек десять. Одеты эти люди были столь экстравагантно, что, будь я в Лондоне, наверняка решил бы, что попал на маскарад. Женщины в декольтированных платьях старинного покроя, увешанные драгоценностями. Я обратил внимание на два платья: темно-серое шелковое, с бесчисленными оборками, и еще одно — украшенное тонкими старинными кружевами. Мужчины были в вечерних костюмах с яркими поясами, некоторые, постарше, — при медалях.

В отличие от моего зальцбургского знакомого Отто Хоффмана, барон Штайгер был крайне сдержан и серьезен. Он даже не попытался представить меня гостям. Если же кто-то из собравшихся сам подходил к нам, он холодно произносил:

— Это господин Сэмсон, мой друг из Зальцбурга.

Вид у меня был довольно жалкий — плащ промок еще в Зальцбурге, а видавший виды костюм измялся и как-то сморщился. Гости смотрели на меня без всякого энтузиазма.

В дальнем углу пожилой пианист боролся врукопашную с Джорджем Гершвином. По-моему, оба они проигрывали… Увидев меня, он повернулся в мою сторону и улыбнулся, как будто старому знакомому. У меня было такое чувство, что своим появлением я испортил людям праздник.

Услужливый официант с подносом поинтересовался, что я буду пить. Выяснив, что крепкие напитки в доме Штайгера не в чести, я взял бокал сухого вина и отошел в угол. Меня не оставляло чувство, что Штайгер демонстративно избегает моего общества: убедившись, что я не обделен выпивкой, он отошел в противоположный конец комнаты, сделав вид, что заинтересованно слушает кого-то из гостей.

— Так значит, вы теперь живете в Зальцбурге? — Я обернулся и увидел того самого пианиста, который улыбался мне как старому знакомому. Теперь этот человек стоял под самой лампой, и я смог разглядеть его лицо.

Господи, как тесен мир! Я прекрасно знал этого типа. Его настоящее имя Теодор Кисс, но сам он предпочитал, чтобы его звали Дронт. Помнится, когда мы виделись с ним в прошлый раз, он грозился разорвать меня на мелкие кусочки, размахивая перед моим носом предметом, один вид которого мог вызвать страх даже у самых крепких мужчин. Сегодня он был сама любезность. Длинные седые волосы делали его похожим на старого аристократа, но мятый костюм наводил на мысли о плебейском происхождении. Это был старый мерзавец — венгр, работавший сначала на Ось[12], а потом, когда победа союзников стала очевидной, быстренько сменивший хозяев.

— Нет, я не живу в Зальцбурге, — ответил я. — А вы где обитаете?

— Я? Я сейчас живу в Вене. У меня отличная новая квартира. Решил, знаете ли, на старости лет перебраться поближе к центру Европы… Южная Франция мне порядком поднадоела, уж больно она опошлилась за последние годы…

— Да что вы говорите?! — Я заметил на черепе Дронта довольно свежий шрам — след от удара Джима Приттимена. Кто знает, не окажись Джим поблизости в тот раз, был бы я сейчас жив…

— А как поживает моя дорогая Жу? — Дронт был знаком с родителями Глории.

— Спасибо, у нее все в порядке.

Дронт видел, что его общество мне глубоко неприятно, тем не менее не торопился сменить собеседника.

— Знаете, я ведь когда-то учился в Вене, с тех пор у меня здесь так много друзей, коллег…

Я кивнул: еще бы — у Дронта в Вене действительно было немало коллег, таких же бывших фашистов, как он сам.

Появился официант с подносом тартинок с сыром. Я схватил сразу две штуки — очень хотелось есть, в самолете нас не кормили.

— Вена — самый красивый город в мире! — патетически воскликнул Дронт. — Кстати, вы любите оперу?

На мое счастье, беседу с Дронтом прервал какой-то господин, который решил выяснить, не журналист ли я. Дронт, улыбнувшись, ретировался. Новый собеседник, полноватый и невысокий, носил бородку, которую принято называть вандейковской, но на его лице она вызывала ассоциации исключительно с Мефистофелем. Я ответил, что не имею к пишущей братии никакого отношения, и господин с бородкой расплылся в милой улыбке. Он обратил мое внимание на картину, висевшую на стене, — некое претенциозное нагромождение ярких цветных пятен.

— Вам нравится эта работа? — спросил он.

— Простите, а что это?

— Современное искусство, — произнес он покровительственным тоном. — Вы знаете, что такое современное искусство?

— Знаю. Современное искусство зародилось в тот момент, когда художники перестали заглядываться на девушек.

— Да? — недовольно хмыкнул он. — Может быть, вы еще скажете, что это культурный большевизм?

Я смутился: гитлеровская пропаганда навешивала ярлык «культурного большевизма» на все, что не вписывалось в рамки официального квазиреалистического искусства.

— Пожалуй, мне нравится эта картина, — поспешил я исправить положение. — Простите, вы — художник?

— Андраш Сколик! — Мой новый знакомый щелкнул каблуками и отвесил легкий поклон. — Я композитор. Пишу венскую музыку.

— Вальсы?

— Вальсы?! Да что вы! Я пишу настоящую музыку.

— Ах, вот как, — проговорил я, успев при этом схватить с подноса проплывавшего мимо официанта бокал шампанского.

— Только, пожалуйста, не думайте, что я сочиняю всякие дурацкие песенки типа: «Ах, веселые ребята в Зальцкаммергуте»!

— Я и не думаю.

— Мы, австрийцы, — смешной народ. Вечно все преувеличиваем до смешного.

— Разве?

— Конечно, конечно. Мы давно стали посмешищем в глазах иностранцев. Наши национальные костюмы комичны, кухня — отвратительна, наш вариант немецкого языка никому, кроме нас, не понятен; что уж говорить о нашей бюрократии — это просто притча во языцех! Более того, даже климат, даже сам ландшафт в этой стране — сплошной абсурд. Горы и снег! Терпеть не могу я все это! Да и вообще, спросите первого встречного иностранца, кого из великих австрийцев он знает, что он вам ответит?

— Полагаю, он назовет Моцарта… — сказал я.

Увы, эти слова лишь подлили масла в огонь.

— Не надо говорить мне о Моцарте! Проклятая страна находится в кабале у этого идола! Все наши музыканты — просто рабы моцартовской музыки, этих давным-давно устаревших аккордов двухсотлетней давности! Трам-там-там, пам-пам-пам! Я ненавижу Моцарта!

— Неужели?! Я, грешным делом, думал, что Моцарта любят все…

— Это англичане от него без ума. Безжизненная музыка восемнадцатого века как нельзя лучше подходит к их холодному темпераменту.

— Что ж, возможно, вы правы, — проговорил я, отчаявшись в чем-либо угодить собеседнику.

— Мертвые композиторы! У нас обожают мертвых композиторов! Пока Моцарт был жив — его обожали слуги, заметьте, именно слуги. Это, конечно, рангом повыше, чем повара, но даже на камердинера не тянет.

— Я все-таки не верю, что можно ненавидеть Моцарта. Неужели вы серьезно?

— Трам-там-там, пам-пам-пам!

— Позвольте, — сказал я, — но ведь в музыке Моцарта столько глубины, столько блеска…

— Чушь! — перебил меня Сколик. — Этот глупый мальчишка уйму времени тратил на немецкие оперы — ничтожную кукольную музыку! Неужели он не понимал, что будущее — за оперой итальянской! Вы только послушайте «Травиату»! Какая страсть… человеческие чувства выражены так гениально, как крошке Моцарту и не снилось!

— Андраш! — послышался голос из другого конца зала. — Может, хватит на сегодня спорить?

Сердитый музыкант влил в себя последние капли шампанского и, откланявшись, отошел.

Я осмотрелся по сторонам. Мне показалось, что гости чего-то ждут. Но — чего?

Потягивая шампанское из своего бокала, я продолжал изучать обстановку. Судя по всему, в комнате недавно была сделана перестановка — более темные прямоугольники на обоях говорили о том, что еще недавно здесь висели картины большего размера. Мебели тут было совсем немного, но каждый предмет мог считаться настоящим произведением искусства. Мое внимание привлекли стоявшие в углу три изящнейших стула, выполненные в стиле венских провозвестников модерна; над ними висели две замечательные работы кисти Шиле. Наверное, Штайгер заметил, что я с восторгом рассматриваю его шедевры. Он подошел ко мне с бутылкой шампанского в руках, наполнил мой бокал и, улыбнувшись, произнес:

— Надеюсь, Андраш не очень утомил вас. — Кажется, он больше не обижался на меня за то, что я явился без предупреждения.

— Да что вы — я узнал много интересного.

— Вы приехали по дипломатическому паспорту? Или теперь лондонский Центр предпочитает посылать на задания людей менее значительных? — В его тоне сквозила неприкрытая ирония, и хотя Штайгер был моложе меня лет на десять, он мог позволить себе разговаривать в таком тоне: здесь, в Вене, он был бароном Штайгером, в Зальцбурге — герром Хоффманом, в других местах — еще Бог знает кем. Кто я по сравнению с ним? — Не обижайтесь на Андраша, — продолжил Штайгер. — Его сегодня постигло глубокое разочарование. Понимаете, человек на протяжении десяти лет добивался исполнения своего струнного квартета. И вот нынче вечером долгожданный концерт состоялся. Собрались все почитатели, но, увы, этого оказалось недостаточно — зал был практически пуст. Но самое страшное не это — мне кажется, сам Андраш наконец понял, что он — никудышный композитор.

— Бедный Андраш, — посочувствовал я.

— Его родители — хозяева знаменитой кондитерской Сколиков. Слыхали о такой? Каждый день после обеденного перерыва у дверей этого заведения выстраивается целая очередь из старушек, мечтающих насладиться несравненным маковым струделем от Сколиков. Съесть такой струдель — настоящее блаженство. Надеюсь, сладости помогут бедняге Андрашу обрести уверенность в своих силах.

— Вы думаете, он в этом нуждается?

— Еще бы! Завтра ему предстоит встреча с музыкальными критиками. Ах, венские критики… Они кого угодно загрызут насмерть!

— Карл! — раздался женский голос. К Штайгеру подошла миниатюрная остроносая особа. Судя по всему, жена. — Карл, пришла Анна Клара. — Она взяла мужа под руку. Не знаю, подозревала ли эта женщина о том, что у Штайгера есть и совсем другая жизнь. Может быть, она поняла, что я — вестник из той, другой жизни…

Штайгер расплылся в улыбке:

— Правда? Великолепно!

Чуть позже я увидел, что он действительно придавал огромное значение визиту этой дамы. Штайгер огляделся по сторонам, как бы ища подтверждения, что обстановка его жилища не разочарует гостью. Увы, один предмет в интерьере явно не вписывался в общий ансамбль — это был я. На какое-то мгновение мне даже показалось, что гостеприимный хозяин сейчас затолкает меня в шкаф, но Штайгер, однако, смирился с моим присутствием и, чуть виновато взглянув на жену, произнес:

— Это герр доктор Сэмсон. Когда гости разойдутся, мы должны решить одно дело.

Жена Штайгера, осмотрев меня с ног до головы, саркастически улыбнулась. Она прекрасно понимала, что я никакой не доктор. Настоящего доктора назвали бы, вероятно, бароном, а настоящего барона — принцем. Такие уж в Австрии нравы! Она не ответила на мою улыбку, тем самым показывая, что оставляет за мужем полное право решать, с кем ему иметь дело. Она не обязана любезничать с его «деловыми партнерами».

— Анна Клара идет, — повторила она.

Теперь я понял: все ждали именно этого — прибытия почетного гостя, вернее гостьи. Это была знаменитая певица, сопрано. Она только что допела свою партию в опере и теперь наносит визит Штайгерам. Собравшиеся замерли от восторга… Анна Клара царственным жестом поправила высокую прическу, в которой сверкали жемчуга, и направилась к середине зала. Я заметил, что макияжа на ее лице многовато, впрочем, для певицы, только что находившейся на оперной сцене, это вполне нормально.

В сопровождении хозяина Анна Клара стала обходить выстроившихся в ряд гостей, подобно генералу, принимающему парад. Штайгер представлял примадонне собравшихся: доктор и фрау доктор, его жена, жена видного чиновника, коммерции советника, фрау коммерциальрат — сделала Анне Кларе книксен; хофрат, советник двора давным-давно умершего последнего австрийского императора, поцеловал ей руку. Каждого из гостей певица одаривала любезностями, особенно Андраша Сколика, о струнном квартете которого она много слышала, хотя так и не смогла посетить концерт. После краткой беседы с Анной Кларой Сколик просиял. Еще бы: сама примадонна лестно отозвалась о его музыке! Наверное, этот разговор отчасти заменил ему родительский струдель…

Визит был, если можно так выразиться, краткосрочным: выпив бокал шампанского, Анна Клара удалилась. Вскоре после ее ухода стали расходиться по домам и гости.

Около полуночи мы с Карлом Штайгером смогли наконец уединиться в его кабинете на первом этаже. Все венские куранты дружно возвещали наступление нового дня. В комнате стоял тошнотворный запах лака, и Штайгер, несмотря на холод, приоткрыл форточку. Потом он отодвинул в сторону кипу нераспечатанных писем, загораживавших циферблат старинных настольных часов, взглянул на свой наручный хронометр и, довольный тем, что и те и другие часы показывают точное время, улыбнулся… Затем он пододвинул к краю письменного стола разложенные на нем книги и бумаги и опустился в кресло. Лампа под зеленым абажуром освещала розовые листы промокательной бумаги, в кабинете царила атмосфера спокойствия и умиротворенности…

— Что случилось? — спросил Штайгер.

— Он мне не достался, — ответил я. Я не собирался обсуждать с ним гибель Джонсона и возможную причастность к ней Теркетла.

— Простите, что вам не досталось?

Я вынул из кармана пиджака бумажник, извлек из него цветную фотографию конверта и положил ее прямо под лампу.

— Вот эта штуковина. Она мне не досталась.

Штайгер встал, переложил кипу бумаг в шкаф, вернулся к столу и склонился над фото. Затем, ничего не говоря, придвинул к себе кипу нераспечатанных писем, лежавших возле старинных часов. Быстрым движением руки он вытащил из нее пакет с красивыми цветными штемпелями. Это была небольшого размера бандероль, прошитая для надежности по краям металлическими скрепками. Штайгер надорвал пакет и вытряхнул на стол его содержимое.

На листы розовой промокашки упал голубой конверт с парагвайскими штемпелями и марками «Цеппелинпост»: тот самый конверт, который был изображен на лежавшей рядом фотографии из каталога!

— Зато мне он достался, — улыбнулся Штайгер.

— Так это я у вас должен спросить, что случилось? — сказал я, глядя на злосчастный конверт, доставивший мне столько хлопот; наверное, причиной страшной смерти миляги Джонсона был тоже он… Я повертел его в руках: платить такую цену за какой-то клочок бумаги — все это не укладывалось у меня в голове.

— Я и сам толком ничего не понял, — вздохнул Штайгер. — Но, знаете ли, кое-что можно прочесть между строк… В общем, мне показалось, что американцы подослали кого-то на аукцион, чтобы отбить у нас конверт. Пришлось связаться с одним моим старым приятелем — марочным дилером — и упросить его купить конверт во что бы то ни стало.

— Это он называл цену по телефону?

— Да. Иначе бы мы опоздали.

— Вы обманули настоящего покупателя, нарушили все правила…

— Что поделаешь. У нас не было другого выхода. Я и подумать не мог, что американцы встрянут в это дело, иначе дал бы вам гораздо больше денег. Но что теперь расстраиваться — все обошлось. У нас было задание раздобыть конверт — мы его раздобыли. — Он взял конверт и посмотрел его на свет.

— Там что-то есть?

— Обычно филателисты вставляют в старые конверты какие-нибудь жесткие вкладыши — например, визитные карточки давно умерших дилеров… — С этими словами Штайгер достал из верхнего ящика стола изящный ножик для вскрытия писем. — Как вам, должно быть, известно, лучшие экземпляры, представленные на зальцбургском аукционе, принадлежат к коллекции, собранной в тридцатых годах нашего столетия знаменитым дельцом в области авиапочты венгром Золтаном Сареком. В 1935 году он издал известный справочник по авиапочте. Увы, коллекции Сарека больше не существует! — закончил Штайгер на патетической ноте.

Он решительным движением переложил конверт в левую руку, нож взял в правую и, к моему изумлению, хладнокровно разрезал драгоценный парагвайский конверт.

Мне неоднократно доводилось быть свидетелем того, какой благоговейный трепет вызывают подобные коллекционные экземпляры у настоящих филателистов, к коим я относил и Штайгера. С точки зрения коллекционера, он совершил сейчас самый настоящий акт вандализма.

Но самое удивительное было не это. Из конверта на стол выпали две фотографии паспортного формата. Снимки, судя по всему, были сделаны недавно, но люди, изображенные на них, заметно постарели с тех пор, как я видел их в последний раз. Фотографии блеклые и нерезкие, отпечатанные на некачественной сероватой бумаге, какая производится в странах, не обладающих большими запасами серебра. Штайгер положил карточки на лист промокашки и пододвинул ко мне.

— Вам не знакомы эти люди?

На меня смотрели мужчина и женщина. Мужчина был агентом КГБ, известным под именем Эрих Штиннес. Такую же фотографию, только более четкую, показывал мне в Лондоне Бауэр. На второй фотографии была запечатлена моя жена.

Но и это еще не самое удивительное. Роль «вкладыша» в конверте выполняли две небольшие карточки-удостоверения, напечатанные на розовом картоне — типичный материал для восточноевропейских канцелярий. Это были специальные туристические визы: одно лицо — одна поездка, одно разрешение на въезд в социалистическую республику — один выезд. На каждой из виз стоял жирный штамп СТБ — 51а1п1 Tajna Bezpecnost — чехословацкой тайной полиции. На одной из карточек было наклеено фото Штайгера, на другой — мое.

Область Чехословакии, граничащая на севере с Австрией, называется Моравией. От центра Вены добраться до границы соцлагеря можно за какой-нибудь час… Вернее, можно, если бы не… Гайдновский фестиваль, который проводился в австрийской столице как раз в эти дни. Австрийский пропускной пункт мы проехали спокойно. Штайгер, не открывая дверцы, помахал перед ленивым пограничником нашими паспортами, и нам дали знак ехать дальше. Чехословацкий пограничный пункт являл собою полную противоположность австрийскому.

Надо сказать, это было весьма бойкое место. Еще бы — дорога, на которой он расположился, вела из Вены в Прагу и дальше в Берлин. В этих местах свирепствовали ледяные ветры из русских степей, прорывавшиеся сюда через относительно узкий промежуток между Карпатами и Альпами: температура делала неожиданные скачки, и никакая одежда, даже самая теплая, не могла спасти от этих поистине русских морозов…

Вдоль обочины дороги выстроились десятка два грузовиков с самых разных концов Европы. В их кабинах сидели водители: кто-то читал газету — все терпеливо ждали своей очереди. Когда отъезжала очередная машина, в большой серый барак входил следующий шофер. У него долго и внимательно проверяли паспорт, таможенную декларацию, иногда заставляли открыть кузов… Чехословацкие пограничники — въедливые ребята, этакие угрюмые бюрократы в военной форме с испачканными чернилами пальцами и отлично смазанным табельным оружием.

Сегодня утром барон Штайгер, он же Отто Хоффман, заехал за мной в отель, где я провел ночь после вечеринки в его доме. Он предстал передо мною в черном кудрявом парике. Наш белый джип «субару» смотрелся белой вороной на фоне экзотического скопления восточноевропейских автомобилей. Там были забрызганные грязью «Лады», тарахтящие «вартбурги», выкрашенный в ярко-розовый цвет кабриолет «шкода» и роскошный старый «татраплан» с большим вертикальным плавником, под которым скрывался воздухозаборник для охлаждения расположенного в задней части машины двигателя.

С горделивым презрением Штайгер объехал очередь и притормозил у самого стеклянного окна, за которым сидели человек пять чешских пограничников, привычно оглядывая моравский пейзаж.

— Подождите в машине, — сказал мне Штайгер.

Он подошел к караульному и, размахивая перед его носом розовыми удостоверениями личности, стал с ним о чем-то оживленно беседовать. Я не знаю, на каком диалекте говорил караульный, но было очевидно, что Штайгер знает этот вариант языка. Караульный с понимающим видом закивал и махнул рукой в сторону стоявшей на чешской стороне большой зеленой машины. Из машины вышли двое в штатском и поспешили к Штайгеру. Высокие, крепкие мужчины в коротких пальто всем своим видом обнаруживали, что они работают в «первом отделе» СТБ — самой эффективной из восточноевропейских спецслужб, по иронии судьбы разместившейся в старинном монастыре старой Праги. Шлагбаум был немедленно поднят.

— Все в порядке, — сказал Штайгер, возвращаясь в машину.

— В порядке? — отозвался я. — Что ж, это радует. До сих пор, по-моему, порядка не было…

— Что вы имеете в виду?

— Весь этот балаган с филателистическим аукционом… Самое обидное, что я напрасно валял дурака!

— Мы всегда получаем документы таким путем, — самодовольно произнес Штайгер. — В Праге все подготавливают и… Обычно этот канал работает как часы…

— Может, стоит перейти на жидкие кристаллы? — съязвил я.

— Все прошло бы отлично, если бы не американцы! Они просекли ситуацию, и венская резидентура послала на аукцион своего агента с мешком денег.

— Да, — вздохнул я. — Мы мешки с деньгами никому не раздаем…

— Американцев невозможно победить на аукционах. Хорошо еще, что я вообще смог вмешаться!

Мы поехали за зеленой машиной вперед, мимо шлагбаума и дальше — через приграничную зону: ни деревца, ни кустика — зато под каждой кочкой по мине.

— Они поедут с нами, — сказал Штайгер.

— Правда? Очень рад. — Я попытался изобразить улыбку.

Неожиданно наши провожатые свернули с пражской магистрали на боковую дорогу. Дорожное покрытие давно не ремонтировалось, и Штайгеру пришлось включить второй мост.

Южная Моравия представляет из себя довольно странное зрелище, сам пейзаж постоянно напоминает о превратностях истории. Всего несколько десятилетий назад эти места процветали. Здесь с незапамятных времен жили этнические немцы, напоминанием о которых остались аккуратненькие города с мощеными улицами и барочными домами на центральных площадях.

Но Адольф Гитлер решил использовать этих немцев как повод для присоединения приграничных чешских земель к Третьему рейху. Для английского премьер-министра[13], отправлявшегося на первую в истории новейших времен «встречу на высшем уровне», это была всего лишь «далекая страна», ради которой не стоило ссориться с сильной державой. Именно с этих пор слово «Мюнхен» стало синонимом предательства и подлости. И вот через некоторое время после пресловутой политической сделки немецкие войска ринулись по дорогам Чехии, а жители приграничных районов приветствовали их на родном языке, радостно размахивая флагами со свастикой.

Но Гитлер проиграл войну, и новое, сталинское руководство Чехословакии беспощадно разделалось с более чем трехмиллионным немецким населением страны: их попросту выгнали вон, предупредив о высылке за несколько часов и позволив взять с собой только то, что они могли унести в руках и на себе. И люди отправились пешком через границу в поисках нового дома… А старые дома чешских немцев были разграблены представителями властей и мародерами. Сами дома предоставлялись чаще всего бродягам и цыганам — это был своеобразный политический жест. Сейчас и эти жильцы стали постепенно покидать дряхлые здания…

Мы ехали мимо сел, служивших наглядным примером непоследовательности социалистической бюрократии по отношению к этому «немецкому району»: ничто не доводилось до конца, старые дома не успевали доломать, новые — достроить. То тут, то там по обеим сторонам дороги виднелись кучи строительного мусора, чуть поодаль уныло торчали остовы недостроенных зданий, не первый год тщетно ожидавших, что их накроют крышами и вставят окна и двери.

Мы пронеслись через вымерший город, единственными обитателями которого были дикие собаки, дружной стаей носившиеся по пустынным улицам. Они даже не залаяли нам вслед. Вот уже много лет в городке никто не жил, окна жилых домов и магазинов вдоль сквера королевы Марии-Терезы перечеркнуты досками, штукатурка стен давно облупилась.

— Вы наконец расскажете мне, куда мы едем, Штайгер?! — В Лондоне мне приказали во всем подчиняться его распоряжениям. Я добросовестно выполнял приказ Центра, но сколько же можно оставаться в неведении?

Штайгер приподнялся, разминая онемевшую спину.

— Увы, не расскажу, — проговорил он. — Мне приказано отвезти вас на место. Вот и все.

— А обратно меня тоже вы повезете?

Он улыбнулся:

— Отвезу. В четыре часа. Это все, что мне известно.

До сих пор мы болтали со Штайгером о сущих пустяках. Больше всего мне почему-то действовали на нервы его подробнейшие описания венских кондитерских. Самые изысканные дифирамбы достались тортам. Он долго и нудно объяснял мне преимущества простого «Линцерторте» с одним коржом перед некоторыми более сложными, но менее вкусными изделиями знаменитой кондитерской Захера. Потом он перешел к продукции кондитерской Демеля, высшим достижением которой, по мнению Штайгера, были ореховые «Хазельнуссторте». Самое главное, считал Штайгер, не переборщить со взбитыми сливками. Он даже назвал мне адрес маленького кафе, где я мог бы отведать самый вкусный торт с абрикосовой начинкой — таких не делают даже у Захера…

— А мне что предстоит делать на этой встрече? — спросил я. — Вас на этот счет не проинформировали?

С огромной неохотой Штайгер решился поговорить о чем-либо, кроме тортов.

— Они сказали, что вы сами все знаете.

— С кем хотя бы встреча? С русским?

— Яже говорю, что мне это неизвестно. Я действительно этого не знаю. Скоро сами все увидите. — По голосу Штайгера было ясно, что он расстроен моим невниманием к его лекции о сладостях. Возможно, при других обстоятельствах я с интересом послушал бы его рассказ и даже составил компанию в экскурсии по венским кафе… Но сейчас мне было не до тортов.

Вдали, на фоне свинцовых облаков, виднелись далекие горы. Казалось, все вокруг было серым: облака, горы, сельскохозяйственные постройки, даже снег. Пейзаж за окном походил на низкокачественную любительскую фотографию — ни белого, ни черного, только серые полутона. Такая серость как нельзя лучше подходила к атмосфере общественной жизни в нынешней Восточной Европе: канули в прошлое былые идеалы. Коммунизм уже ушел — капитализм еще не наступил. Люди жили по инерции, подчиняясь, но ничему уже не веря.

Мы продолжали наш путь, чуть сбавив скорость: дорога стала еще хуже. Мы подъехали к развилке, к стоявшим на обочине двум армейским грузовикам цвета хаки. Трое военных в камуфляже и касках, обтянутых сеткой, стояли у заднего борта одного из грузовиков. Когда мы подъехали поближе, я разглядел, что один из них — офицер, а остальные — сержанты с автоматическими винтовками через плечо. Они молча посмотрели нам вслед.

На этой развилке мы свернули на совсем никудышную дорогу. Вскоре зеленая машина остановилась, пропуская нас вперед. Когда мы проезжали мимо них, сотрудник СТБ посмотрел на нас с нескрываемым любопытством, что, в общем-то, совсем нетипично для сотрудников такой организации. Штайгер не обратил на их взгляды никакого внимания. Дорога вела в гору, и мы с трудом пробирались по буеракам, заполненным подернутой корочкой льда водой, в небе кружили птицы, озабоченные выбором места для ночлега. По обеим сторонам проселка лежали высокие сугробы, девственная чистота которых свидетельствовала о том, что автомобиль в этих краях — редкость.

— Где-то здесь, — произнес Штайгер. — Видите, следы колес?

— Вижу.

— Впрочем, кто его знает, может, местные спортсмены проводят в этих краях зимний кросс…

— Вы не взяли с собой еды? — поинтересовался я.

— Я надеялся, что удастся купить что-нибудь на австрийской границе. Не думал, что мы так задержимся. — В его голосе послышалось искреннее сожаление.

Штайгер поднял руку и указал на появившуюся вдали ферму. Построенная в те далекие времена, когда крестьянину приходилось слишком часто менять серп на копье, а орало на меч, ферма стояла на вершине небольшого холма. Отсюда, с высоты, хорошо просматривалась вся округа. Комплекс построек включал в себя два огромных помещения — то ли сарая, то ли амбара, их крыши были завалены толстым слоем снега. Над огромными въездными воротами виднелись остатки старинного герба: обезглавленный каменный лев опирался передними лапами на обломок щита… Укрывшись от ветра за аркой ворот, по обеим сторонам дороги сидели верхом на своих мотоциклах два человека в форме чешской дорожной полиции. Мы благополучно миновали этот пост и въехали во двор фермы.

От ворот дорога вела мимо покосившихся свинарников к центральному зданию фермы.

С трудом протиснувшись в узенькую арочку, мы попали в еще один двор, намного меньше первого. Двор замыкался большим домом, на стенах которого все еще угадывались остатки старинного растительного орнамента. В углу двора стояла какая-то сельскохозяйственная техника; чудом избежав гибели под колесами нашего джипа, по двору пронеслась стайка цыплят. В воздухе стоял запах дыма.

На крыше дома я заметил двух человек с мощными биноклями в руках. На скамейке у входа сидели еще двое — в кожаных куртках, массивных сапогах, в шляпах, надвинутых на самые глаза. Они напоминали мирно прикорнувших на солнышке пьяниц… Но я знал, что именно в таких позах обычно сидят люди, которым необходимо, с одной стороны, максимально расслабиться, а с другой — быть готовыми в любой момент вскочить на ноги и открыть огонь… Лишним свидетельством этому были расстегнутые верхние пуговицы их курток — это позволяло без труда выхватить из спрятанной под мышкой кобуры пистолет…

Они молча смотрели на нас из-под опущенных ресниц. Я вышел из машины и стал ждать, пока Штайгер запрет на ключ двери джипа.

Вдруг навстречу нам откуда-то выскочила здоровенная дворняга. С громким лаем и рычанием пес бросился ко мне с явным намерением вцепиться мне в горло, но осуществить свой кровожадный план ему не удалось: лязгнул металл, и дворняга замерла, не в силах преодолеть сопротивление цепи. Пригнувшись к земле, собака продолжала лаять и рычать с еще большей яростью…

Сидевшие на скамейке люди, казалось, не обратили на собаку никакого внимания. Они были по-прежнему невозмутимы и безмолвны. Штайгер саркастически улыбнулся, проверил, хорошо ли сидит на парике его кепка, и проговорил:

— Заходите в дом, я подожду у машины.

В доме царил полумрак, рассохшиеся доски скрипели при каждом моем шаге. Мебели в помещении почти не было, если не считать огромного обеденного стола и нескольких обшарпанных стульев…

Она стояла в темном углу комнаты.

— Бернард! — произнесла она шепотом. И только тут я все понял.

Сначала мне показалось даже, что Фиона стала ниже ростом и тоньше. И лишь потом я со стыдом сообразил, что просто-напросто слишком привык к Глории.

— Что за дурацкие игры? С кем ты теперь? — спросил я, заикаясь, тщетно пытаясь скрыть волнение. Я все еще любил эту женщину, но ситуация требовала от меня сугубой бдительности: я не знал, что ей от меня нужно, и боялся, что Фиона снова оставит меня в дураках.

— Не сердись.

— Не сердись! — повторил я. Вдруг я понял, что не в силах больше сдерживаться, и заорал: — Ах ты, дрянь! Что ты несешь! Ты что, совсем с ума сошла?

Она смотрела на меня и улыбалась. Я не мог понять, что у нее на душе. Если она тоже злилась на меня, ей отлично удавалось скрывать это. Она подождала, пока я выпущу пар, и снова улыбнулась. У Фионы была та же обезоруживающая улыбка, которая покорила меня при первом нашем знакомстве. В этой улыбке сквозила ирония, может быть, даже легкая издевка, но не было злобы, Фиона как бы предлагала собеседнику разделить с ней иронический подход к миру… Я сразу же согласился тогда на это предложение…

— Здесь совершенно нечего есть, — проговорила она. — Совершенно. Я знала, что ты будешь голоден. — Она говорила спокойным, может быть, даже чересчур спокойным голосом. Моя жена всегда оставалась для меня загадкой. Вот и сейчас я не мог понять, что значит этот тон. Иногда мне казалось, что, не будь в Фионе этой загадочности, я бы не смог так сильно полюбить ее. Мне часто хотелось узнать, все ли понимала она во мне… — Бернард, дорогой… — Она протянула ко мне руки, но я отпрянул назад. — Как дети? — спросила она.

— Спасибо, хорошо. Очень скучают по тебе. Мы все очень скучаем по тебе… Билли совсем большой. Наверное, с тебя ростом. Сходит с ума по машинам — плакаты, модели, даже огромный пластмассовый двигатель, он его все время разбирает и собирает.

— Ты подарил ему на Рождество? — спросила Фиона, показывая, что обладает такой же интуицией, как и раньше. От нее бесполезно что-то скрывать, хотя я до сих пор надеялся, что вдруг однажды она не догадается…

— Да. Эта штуковина продавалась в отделе учебных игрушек.

Фиона улыбнулась.

— Салли будет играть в школьном театре роль Порции. По-моему, Билли немножко завидует.

— Еще бы. Билли ведь прирожденный актер. Порция… Откуда это? Из «Венецианского купца»?

— Из «Юлия Цезаря».

— Ах да, конечно.

Я снова был в Лондоне, поездка в Центральную Европу представлялась всего лишь фантастическим сном. Я подавил в себе все воспоминания о встрече с Фионой или, во всяком случае, попытался это сделать.

Когда Глория увидела меня в аэропорту, она с радостью бросилась мне на шею, захлебываясь от восторга. Обхватив меня руками, она поцеловала меня. Именно в этот момент я в полной мере ощутил страшную раздвоенность чувств. Кто виноват в этом: я или Фиона?

Глория оставила свой новый автомобиль — оранжевый «метро» — у второго терминала, припарковав его не на стоянке, а в том самом месте, где злостных нарушителей подстерегали очаровательные девушки из дорожной полиции. Но на этот раз дело обошлось без штрафа, наверное, у полицейских тоже бывают обеденные перерывы.

Глория горела нетерпением продемонстрировать мне замечательные качества автомобиля новой модели. Я откинулся на сиденье. По правде говоря, по-настоящему расслабиться мне удавалось только с Глорией. Именно здесь, в Лондоне, я чувствовал себя как дома. Глория была молода, полна жизни, она волновала меня. Мои чувства к Фионе были другими — гораздо более сложными: она была не только моей женой, коллегой, отчасти соперницей, Фиона была матерью моих детей.

Зена, ехидная жена Вернера Фолькмана, сказала как-то раз, что я женился на Фионе потому, что в ней было все, чего не хватает мне самому. Под этим, полагаю, она подразумевала образование, утонченность и связи… Я не мог согласиться с Зеной. Без ложной скромности я мог сказать, что и сам получил неплохое образование, был неглуп и имел кое-какие связи… Я не считал себя ниже Фионы, просто мы были совершенно разные. Я женился на Фионе, потому что отчаянно любил ее. Хотя, пожалуй, эта любовь была слишком уж пронизана уважением. Вступая в брак, мы оба верили в то, что основное значение имеет соединение наших способностей и опыта, что мы окажемся идеальной парой, а наши дети будут выдающимися во всех отношениях. Но такая предпосылка в корне ошибочна: браки не могут строиться только на взаимном уважении. Особенно если уважение, как это часто бывает, основывается на первых впечатлениях. Теперь, когда мы знали друг друга лучше, я понял, что любовь Фионы ко мне была трезвой и рассудочной, как чувство к какой-либо идее или к родине. Глория почти вдвое моложе Фионы — Боже, как тягостна эта мысль! Но Глория обладала несокрушимой энергией, любопытством и своенравием. Я любил Глорию за ту радость, которую она внесла в мою жизнь, за ту безграничную любовь, которую она дарила мне и детям. Но я любил и Фиону.

— Хорошая поездка? — Глория пыталась продемонстрировать радиоприемник с автоматической подстройкой и плейер с автоматической обратной перемоткой пленки, одновременно с этим обгоняя автобус. За рулем она была так же необузданна, как и в любви, как и во всем, за что бралась.

— Ничего особенного. Зальцбург и Вена. Покатался немножко — сама знаешь.

Я не почувствовал угрызений совести, говоря, что поездка была обычной. Еще не наступил момент выслушать мнение Глории о Фионе, тем более что и сам я его до конца сформулировать не успел.

— Сама знаю! Что это я знаю? Расскажи, пожалуйста, и подробнее.

— Зальцбург: фон Кароян проводил репетиции, пока мы пили этот ужасный кофе, который он варит у себя на дирижерском пульте. Вена: забежал в музей посмотреть на Брейгеля, а потом скучный-прескучный прием в мою честь. Затем неофициальный обед у посла и вечер в опере в неудобной посольской ложе. Обычная ерунда. — Она улыбнулась мне. — Да, на меня еще напала злая собака.

— Мы приглашены к Крайерам, — сказала мне Глория, подъезжая к светофору у дома-музея Хогарта. — Дафни позвонила мне домой и была ужасно любезна, я даже удивилась: она всегда была довольно холодна со мной. Ты не поверишь — вечерние туалеты!

— Ты шутишь?

— Нет, нисколько.

— Вечерние туалеты? У Крайеров?

— В субботу вечером. Твоя свояченица Тесса с мужем собираются. Кто еще — не знаю.

— И ты сказала «да»?

— Дики знал, что ты возвращаешься сегодня.

— Правда?

— Я отправила твой вечерний костюм в чистку. Он будет готов в субботу утром.

— А ты знаешь, что эти брюки не подходят к пиджаку? — спросил я.

— Конечно. Я давно тебе говорила. Мне казалось, что ты специально так ходишь, чтобы позлить Дики.

— Неужели?

— Только не надо перекладывать вину на меня! Тебе следует держать свои костюмы на хороших вешалках и не бросать как попало. Естественно, все перепуталось. Кто-нибудь тебе об этом сказал?

— Да нет — я сам заметил.

— Спорим, кто-то обратил на это твое внимание и заставил почувствовать себя дураком. — Она рассмеялась. — Что они сказали? «У вас есть еще такой же костюм?» Они это сказали?

Она снова хихикнула. У Глории был своеобразный юмор: она одна находила изюминку в своих шуточках. Но ее смех был заразителен, и я тоже невольно засмеялся.

— Никто, кроме меня, не заметил, — настаивал я.

— Тебе уже пора купить новый костюм. Или, может быть, серые фланелевые брюки и темносиний блейзер? Ты мог бы носить их и на службу.

— Не нужен мне ни новый костюм, ни блейзер с брюками. Если уж действительно соберусь покупать новую одежду, то отнюдь не для работы.

— Тебе пойдет блейзер.

Я никогда не знал, говорит она серьезно или подшучивает надо мной.

— С эмблемой на кармане?

— А почему бы и нет? Например, «Анонимные алкоголики»? — произнесла она.

— Очень забавно.

— Кстати, я купила прелестное платье, — призналась она. — Сиреневое, с очень пышными рукавами.

Ах, вот в чем дело! Это маленькое предисловие о покупке новой одежды для меня было всего лишь попыткой оправдать собственные траты.

— Хорошо, — сказал я.

Этого было недостаточно, чтобы успокоить ее.

— У меня не было вечернего платья, а мне так не хотелось брать напрокат.

— Хорошо. Я же сказал — хорошо.

— Ты свинья, дорогой.

Я поцеловал ее в ухо и хрюкнул.

— Не делай этого, когда я веду машину.

Должно быть, Крайеры готовились к званому обеду на протяжении многих недель. На предыдущих своих раутах — роль кухарки ей всегда была не по душе — Дафни заходила на кухню с бокалом шампанского в руке, помешивала в сковородках, сверялась с поваренными книгами и давала указания Дики. Но на сей раз двери гостям открывал немолодой мужчина с низким грубым голосом, обдававший винными парами всех вновь прибывших, а на кухне хлопотала почтенного возраста дама, облаченная в одежду шеф-повара и увенчанная колпаком. Повариха выглянула в прихожую, и из кухни донесся запах рыбы. Зачем же она все-таки выглядывала: сосчитать приглашенных или убедиться в трезвости типа у дверей — так и осталось загадкой.

Из музыкального центра лился задумчивый гитарный перебор.

— Мы пригласили Пола Бокьюза, — раздался из переполненной гостиной голос Дики, — но он прислал вместо себя своего помощника. — Тут Дики заметил нас. Он обернулся и произнес елейным голосом, как он всегда говорил, когда шутил: — Глория, дорогая! Ты выглядишь просто изумительно! — И почтительно поцеловал ее в обе щеки, умудрившись при этом не испортить макияж. — А, Бернард, старина! — сказал он так, словно для него мой приход — полнейшая неожиданность. — Нет необходимости вас представлять. Присоединяйтесь. Сегодня здесь все свои.

Большинство присутствующих уже, по-видимому, пропустили бокал-другой вина, поскольку в доме царил тот характерный шум — отрывистый и громкий смех, возбужденные голоса, — какой бывает, когда собирается слишком уж веселая компания. К нам подошла Дафни Крайер. Она всегда мне нравилась. В меру сил я помогал ей уживаться с Дики. Конечно, Дафни никогда не заговаривала со мной на эту тему, но иногда мне казалось, что она считает меня товарищем по несчастью: нам обоим не слишком удалась супружеская жизнь.

Дафни познакомилась с Дики, когда училась в художественной школе. Она так и не смогла расстаться с этими двумя своими привязанностями. В нынешний вечер гостиная была украшена японскими фонариками и бумажными рыбками. Не исключено, что именно Дафни предложила устроить этот раут, вдохновленная своим изумительным новым кимоно, расписанным всеми цветами радуги. И действительно: маловероятно, чтобы Дики устроил вечеринку в связи с покупкой нового смокинга. Впрочем, я ни за что не смог бы поручиться.

Дафни спросила, как мои дела, спросила тоном искренним, неравнодушным, и я понял, что ей действительно это интересно. Мне не хотелось расстраивать ее рассказами о своих невзгодах, и я решил перевести разговор на другую тему: высказал восхищение по поводу ее кимоно и прически а ля мадам Баттерфляй. Кимоно она купила в Токио, во время отпуска. Они ездили на десять дней в Японию вместе с соседями. Мне, честно говоря, было все равно, что происходит там на Гинзе, но Дафни все ужасно понравилось, даже сырая рыба. Она сказала, что Глория прекрасно выглядит. Я согласился, невольно вспомнив о том, что Крайерам понадобилось более трех лет, чтобы решиться наконец принимать нас с Глорией обоих, вместе. По иронии судьбы это совпало с решением моей жены вернуться ко мне.

— Дики говорит, что вся работа в офисе остановилась, как только ты уехал, — сказала Дафни.

— Раз Дики говорит, значит, так оно и есть, — согласился я.

— Дики стал каким-то скучным, погрустнел… Полностью ушел в себя. Мне его жаль.

— Но я вернулся…

— Я очень рада, — улыбнулась Дафни.

Мне стало интересно, что именно Дики рассказал ей о моей жизни в Берлине. Я надеялся, что ничего. Впрочем, эта женщина умела выуживать из Дики информацию. Она знала, как с ним обращаться. Мне следовало бы взять у нее несколько уроков.

— Мы оборудовали мансарду, — сказала Дафни. — У меня теперь наверху маленькая студия. Ты обязательно должен на нее взглянуть, когда придешь в следующий раз.

— Студия для занятий живописью?

— Но в основном натюрморты: фрукты, цветы и прочее. Дики хочет, чтобы я вернулась к абстрактной живописи. Но он так надоел мне своими советами… В конце концов я не выдержала и занялась фруктами да цветами. Дики вечно во все вмешивается, ты же его знаешь…

— Знаю…

Когда Дафни отошла, я поздоровался со всеми, включая отставного служащего МИДа сэра Жиля Стрипли-Кокса и его жену. Злые языки прозвали его «Крипи-Покс» — «Жуткий Сифилис». Румяное лицо и густые седые бакенбарды придавали ему сходство с преуспевающим фермером. Но стоило услышать его причудливые речи, речи человека с Уайтхолла, и все становилось на свои места. В настоящее время он выращивал розы, предаваясь любимому занятию в промежутках между поездками в Лондон, где он возглавлял отдел гражданской службы по связям с прессой, обретаясь в самых тихих заводях Уайтхолла, неизменно распространяя вокруг себя тоску и уныние. Как и все политики его ранга, он обладал необыкновенной памятью. Мы виделись с ним всего лишь раз, но он меня запомнил.

— Молодой Сэмсон, не так ли? Встречались на вечеринке у той девицы Мэттью. Помните, эта новомодная кухня… Гости так и остались голодными — совершенно нечего есть…

Отделаться от Стрипли-Кокса было не так-то просто. Придвинувшись ко мне вплотную, он спросил:

— Скажите-ка, Сэмсон, что это за мелодия?

— Она называется «Кордова», — ответствовал я. — Альбенис, в исполнении Джулиана Брима.

Я говорил со знанием дела, поскольку после приобретения музыкального центра Дики проигрывал эту мелодию снова и снова, демонстрируя гостям переключатель дорожек и прочие возможности своей любимой игрушки.

— Легко запоминается, — одобрительно заметил Стрипли-Кокс. Он взглянул на жену, легонько кивнул ей и добавил: — Моя жена сказала, что вы большой эрудит.

— Ну что вы, сэр Жиль, — ответил я и поспешно ретировался, пробормотав нечто невразумительное, кажется, что-то в том смысле, что неплохо бы выпить еще бокал вина.

Отделавшись от докучливого старика, я осмотрелся. Над камином висела все та же потускневшая от времени картина, изображающая Адама и Еву. Дики всем объяснял, что это образчик так называемого «наивного искусства» и что в том-то и состоит особая прелесть картины. По-моему же, это была просто некудышная живопись. Цветной снимок лодки Дики, заключенный в рамку, куда-то исчез, что в какой-то мере подтверждало слухи о том, что он ее продал. Дафни всегда чувствовала себя глубоко несчастной из-за этой лодки, так как была подвержена морской болезни, когда же Дафни не присоединялась к Дики во время его морских уик-эндов, то всегда существовал риск, что какая-нибудь другая особа женского пола займет место в капитанской каюте.

В старинной горке, где когда-то хранилась коллекция спичечных этикеток, теперь находились японский кинжал, несколько фигурок нэцкэ и прочие образцы материальной культуры Востока. Рядом на стене висело шесть ксилографий в рамках, включая неизбежную «Разбивающуюся волну». Они хорошо смотрелись бы вместо экрана перед камином с искусственным пламенем. Подозреваю, что слишком многие бросали туда мусор. Дики время от времени опускался перед камином на колени, извлекая окурки и отдирая конфетные обертки от пластикового угля.

Я отметил про себя, что все находившиеся в комнате украшения и безделушки появились здесь совсем недавно, все, кроме «Адама и Евы», которых Дафни в свое время откопала на блошином рынке в Амстердаме. Это было очень похоже на Крайеров — расширяя свой кругозор, облегчать собственный кошелек. Интересно, сколько еще продержатся «Адам и Ева» и какую им подыщут замену? Мне даже подумалось, что Адам слегка обеспокоен.

В тот момент, когда я приглядывался к Еве, пытаясь понять, что у нее на душе, я вдруг заметил мою свояченицу Тессу и ее мужа Джорджа Косински, разодетых в пух и прах. Но даже своим парижским платьем Тесса не в силах затмить Глорию, в этот вечер более очаровательную, чем обычно.

Тесса подошла к нам. Ей было уже под сорок, но выглядела она довольно привлекательно: веселая и жизнерадостная, с длинными светлыми волосами и яркими голубыми глазами, Тесса говорила в характерной для себя манере — восторженно, скороговоркой, заставляя вас поверить, что она безумно рада встрече с вами.

— Я думала, тебя услали на Луну, малыш, — сказала она, целуя меня с какой-то необычайной для нее застенчивостью. — Я скучала по тебе, дорогой.

Когда она целовала меня, я впервые обратил внимание на то, как она похожа на Фиону, особенно этим вечером. Возможно, все дело было в платье и макияже. А может, Тесса просто постарела? Или это Фиона постарела? Или я?.. Как бы то ни было, а я смотрел на нее не в силах вымолвить ни слова, пока она не сказала наконец:

— Черт! У меня что, смазана помада?

— Нет, Тесса. Ты выглядишь лучше, чем когда-либо. Просто потрясающе.

— Это уже кое-что, Бернард. Мы, девушки, знаем, что быть замеченной Бернардом Сэмсоном — исключительная честь.

Старообразный тип, тот, что встречал гостей, — я слышал, как Дафни называла его Дженкинс, — появился теперь с большим серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским. Тесса не спеша выбрала себе бокал и посмотрела сквозь него на свет, будто молча произносила тост, но я-то знал, что она определяет марку шампанского — по цвету и по пузырькам. Это была одна из любимейших ее забав, своего рода хобби, стоившее Джорджу, должно быть, целого состояния.

Определив, что у нее в бокале, она, однако, промолчала и отпила немного.

— Ты видел когда-нибудь такого славного дворецкого? — сказала Тесса, как только Дженкинс отошел. — Как это мило — дать возможность бедному пенсионеру немного подработать вечерком.

Я раздумывал над тем, как бы мне убедить Тессу вернуть шубу Фионы. Что придумать в качестве предлога?

— Послушай, эта шуба Фионы — она ведь у тебя? — начал я не очень уверенно.

— Да, дорогой, и что?

— Я подумал… Пусть она лежит вместе с другими вещами…

— С какими другими? — Она откинула назад волосы.

— С теми, которые Фиона особенно любила.

— Это прекрасный мех, ты знаешь. Папа отдал за него кучу денег.

— Да, и это накладывает на тебя определенную ответственность.

— Я не ношу ее, малыш, если ты об этом.

— Нисколько не сомневаюсь, что не носишь. Очень мило с твоей стороны, что ты берегла ее все это время. Просто я подумал, что…

— Не беспокойся, дорогой. Она висит вместе с моими мехами, и когда наступит лето… если оно вообще когда-нибудь наступит, я отправлю их в холодильную камеру. Все вместе.

— Знаешь, Тесса… — пробормотал я. Она кивнула — как если бы ей действительно было интересно, что я собираюсь ей сказать, однако длинные пряди волос, почти наполовину скрывавшие в этот момент ее лицо, не стала убирать — точно спряталась за ними. Тут нас прервал мой старый знакомый — Пош Хэрри из Вашингтона, специальный уполномоченный ЦРУ по улаживанию конфликтов. Невысокий коренастый мужчина, в наружности которого угадывалось что-то восточное, он принадлежал к потомкам гавайцев и белых, лет тридцати пяти, всегда улыбчивый, ухоженный, — довольно симпатичный человек.

— Кто эта очаровательная леди, с которой ты беседуешь, Бернард? — спросил Хэрри.

Тесса подала ему руку:

— Ты так быстро забыл меня, Хэрри? Я обижена.

Пош Хэрри улыбнулся и уже открыл было рот, чтобы объяснить свою «забывчивость», но Дженкинс в этот миг, возвысив голос, торжественно объявил:

— Леди и джентльмены! Кушать подано!

Я встретился взглядом с Тессой. Она саркастически усмехнулась.

Муж Тессы о чем-то беседовал с Глорией. Ему было за сорок. Родившийся в лондонском Ист-Энде в нищей семье польских эмигрантов, он разбогател на продаже автомобилей; занимался также и недвижимостью. Создавалось впечатление, что Джордж угодил в сети мафии — мафии портных и парикмахеров. Во всяком случае, где бы он ни появлялся, он неизменно оказывался в новом костюме, причем сшитом по последней моде.

Казалось, что в этот вечер Джордж впервые заметил Глорию, так увлечен он был беседой с нею. Такая его словоохотливость меня несколько удивила, потому что Джордж, общаясь с малознакомыми женщинами, всегда чувствовал себя неловко. Иногда я задумывался над тем, как он вообще умудрился жениться на Тессе и почему до сих пор терпел ее. Фиона частенько говорила, что именно беспрестанные измены Тессы подвигли ее супруга всерьез заняться бизнесом. Она, однако, ошибалась: Джордж начал богатеть задолго до женитьбы…

Джордж был человеком безупречной честности, что, по-моему, является большой помехой в торговле подержанными автомобилями. Как-то раз я сказал ему об этом. Но Джордж был верен себе: он прочитал мне краткую лекцию о неподкупности, о доброй воле и моральных принципах, обязательных для людей его профессии.

Джордж и Глория все еще беседовали, когда объявили, что на стол подано. Поскольку Джордж был очень маленького роста, Глория присела на подлокотник кресла, чтобы бедняга не смотрел на нее снизу вверх. Глория нравилась Джорджу, это видно было по выражению его лица, и, когда ктото присоединялся к их дуэту, он прилагал отчаянные усилия, чтобы не упустить ее внимания. Дженкинс вновь призвал гостей к столу, на сей раз еще громче и торжественней. Все взоры обратились на него.

После нескольких неудачных попыток Дженкинс наконец-то распахнул массивную двустворчатую дверь, ведущую в полутемную, освещенную лишь свечами комнату, где стоял длинный полированный стол — на нем поблескивали столовые приборы и мерцали украшавшие его цветы. Гости на мгновенье остановились в дверях, разглядывая представшую перед их взорами картину. Я понял: Крайеры пытаются начать новую жизнь… Непонятно мне было лишь одно — почему же пригласили меня…

— Дафни, дорогая! Как живописно! — воскликнула Тесса при входе. — Настоящий театральный эффект!

— Ш-ш-ш! — предостерегающе прошептал Джордж, когда мы продвигались вдоль стола в поисках карточек с именами приглашенных.

Когда мы наконец расселись, Джордж, отличавшийся завидной памятью, припомнил встречу с Пошем Хэрри несколько лет назад, когда Хэрри посетил контору Джорджа, находившуюся в одном из самых злачных районов Саутуорка, в южном Лондоне.

Пош Хэрри лишь улыбнулся, — не отрицая и не подтверждая сказанного, что было очень на него похоже. Хэрри иногда становился абсолютно непроницаемым. Сегодня на нем был невероятно элегантный черный вечерний костюм и отделанная кружевом сорочка, — от такой бы не отказался и красавчик Брумель, будь на ней поменьше рюшей. Хэрри всегда старался одеваться как можно экстравагантнее и, надобно заметить, немало в этом преуспел. Он пришел с той же американкой, которую я видел с ним в Саут-уорке: лет тридцати пяти, в открытом атласном платье без бретелек, она выглядела бы даже миловидной, если бы не расплывшиеся черты, придававшие ее лицу постоянно раздраженное выражение. Это неприятное впечатление усиливалось американским акцентом, почему-то ассоциировавшимся у меня со сладким картофелем и черной фасолью. За обедом она сидела рядом со мной. Оказалось, что ее зовут Джо-Джо.

Занятно было наблюдать за Пошем Хэрри и нашим хозяином, вернее, за их взаимоотношениями. Интересно, когда они впервые встретились и означает ли присутствие Хэрри в Лондоне какие-то задумки ЦРУ, о которых мне полезно знать? Мне стало известно, что в Лондоне новый резидент: может быть, Хэрри улаживает здесь его конфликты?

— Что там у тебя за новый босс? — как бы между делом спросил Дики у Поша Хэрри.

Хэрри — он сидел напротив меня — отвечал вопросом на вопрос:

— Скажи, Дики, что в действительности означает die neue Sachlichkeit?[15]

— Новый реализм, — объяснил Дики. — Речь идет о живописи. Не так ли, Бернард?

— Ио поэзии, — уточнил я. — Это жаргон двадцатых годов… Реакция на импрессионизм. Аналогия чистой функциональности.

— Вот видите, Бернард у нас не просто скромняга… — Они с Джо-Джо переглянулись и рассмеялись. Мне захотелось стукнуть их лбами.

Пош Хэрри улыбнулся и сказал:

— Мой новый босс все твердит о die neue Sachlichkeit, точно собирается стать «новой метлой» и послать всех к черту.

Дики улыбнулся. «Искусствоведческий» ответ наверняка был заготовлен заранее. Пош Хэрри достаточно хорошо знал немецкий, и я бы очень удивился, если бы он действительно не понял, что означает это выражение.

— А насчет «скромняги» Бернарда вы заблуждаетесь, — добавил Хэрри. — Хотел бы я знать, где он прятал все это время такую очаровательную женщину. — Он сидел рядом с Глорией, которая неспешно потягивала вино, скрывая за бокалом самодовольную улыбку.

Первой переменой был суп из крабов с чесночным хлебом. Пока Дженкинс с заученной осторожностью разносил его, гости поддерживали обычную застольную беседу. Дафни Крайер, освобожденная от обязанностей хозяйки и переложившая на Дженкинса подачу блюд, впервые оказалась гостьей за собственным столом. Она вся расцвела, чувствовалось, что новая роль пришлась ей по душе. Да и Дики сохранял весь вечер сияющую улыбку на лице; немного помрачнел он лишь однажды — когда Дженкинс, предлагая вторую порцию крабового супа из массивной японской супницы, капнул немного на его костюм. Но Дики тотчас овладел собой и сказал добродушно:

— Осторожнее, Дженкинс, старина.

А минуту спустя я услышал громкий шепот Дафни, разъяснявшей уже заметно пошатывающему Дженкинсу, что семгу разносить не надо — просто пусть поставит все блюдо перед Дики. Дженкинс проделал это отнюдь не грациозно: грохнул блюдом о стол, да так, что аж приборы зазвенели.

— Я полностью согласен с джефферсоновской интерпретацией Десятой поправки, — говорил Дики в тот момент, когда перед ним со звоном и грохотом явилась рыба. Дики уставился на блюдо в замешательстве. Возможно, смущение его частично объяснялось тем, что рыба была покрыта крупной бледно-зеленой чешуей, которая при ближайшем рассмотрении оказалась старательно уложенными тончайшими ломтиками огурца. Дики в растерянности поднял глаза и встретил напряженный взгляд супруги: глядя на него с противоположного конца стола, Дафни делала рукой энергичные движения, — точно дрова пилила. Он перевел взгляд на Поша Хэрри: тот улыбнулся своей непроницаемой улыбкой, высказавшись в том смысле, что не к лицу ему, государственному служащему, критиковать федеральные законы.

На этом политико-экономический диспут был закончен. Дики приступил к решению более прозаической задачи — разделке семги. Трудно сказать, что побудило его резать рыбу поперек, то есть действительно пилить ее, вместо того чтобы отделять мясо от костей, — возможно, Дики слишком буквально понял знаки, которые подавала ему Дафни, как бы то ни было, он вскоре убедился, что позвоночник семги плохо поддается серебряному сервировочному ножу — даже если семга хорошо проварена. Отступая перед бешеным натиском противника, — а Дики был весьма силен и действовал довольно энергично, — рыбья голова, соскользнув с блюда и укрывшись за цветами, смотрела на него с немым укором.

Дафни, спасая положение, привлекла к себе всеобщее внимание, — она тут же начала рассказывать, как ходила брать уроки катания на лыжах по пластиковому снегу. Все взоры обратились на нее. В голосе ее прорезалась нотка отчаяния — быть может, потому, что лыжный сезон уже закончился? И, словно вспомнив об этом прискорбном обстоятельстве, она заявила, что собирается ходить туда и летом и зимой, чтобы натренироваться к будущему сезону. И только Тесса, сидевшая справа от меня, повернулась посмотреть, как там Дики и что поделывает рыбья голова.

— Какая шикарная рыба. Дики, ты сам поймал ее?

Дики натянуто улыбнулся, улыбался и неукротимый Дженкинс: он стоял прислонившись к буфету и с интересом наблюдал за действиями Дики.

— Эта семга не с рыбофермы, — съязвила Дафни. — Она совсем дикая.

— Ну прямо как я, дорогая… — пропела, поворачиваясь к ней, Тесса, и Дафни одарила ее ледяной улыбкой. Несколько лет назад ходили слухи, что у Тессы роман с Дики, и Дафни этого не забыла.

— Дженкинс! — произнесла Дафни срывающимся голосом — так говорят молоденькие воспитательницы в детском саду. — Дженкинс, будьте добры, налейте нам вина. Только, Дженкинс, пожалуйста, не «Шамбертин», а белый «Эрмитаж», — поспешно добавила она; и голос ее на сей раз прозвучал гораздо тверже и решительней, — видимо, сказалась многолетняя практика, ибо уже не первый год приходилось контролировать Дики.

Позднее, пытаясь оправдаться, Дики уверял, что белый масляный соус полностью скрывал варварски растерзанную рыбу. Однако Тесса ела семгу с таким видом, словно ей подали иголки, обернутые ватой. Впрочем, иголки иголками, а Тесса — и не она одна — съела и добавочную порцию.

Затем принесли зайца в красном вине. К счастью, подан он был уже нарезанным. Хозяйничавшая на кухне почтенная дама творила чудеса. За пирогом из ревеня последовал огромный кусок стилтоновского сыра и портвейн.

Полностью оправившийся после схватки с семгой Дики был в отличной форме, он прямо-таки источал обаяние. И я вдруг понял, что раскрыл секрет его успехов — успехов во всем, чем бы он ни занимался. Дики шутил, причем шутил удачно, и смеялся шуткам даже самого неостроумного из гостей. Дики был любезен и внимателен, и каждый из сидевших за столом тотчас получал желаемое — от аперитива до сигар, более того, он даже с собственной женой был приветлив и мил.

Джордж и сэр Жиль сидели по обе стороны от Дафни, а вот Тесса, насколько я понял, была намеренно удалена от Дики. Да оно и неудивительно, ведь места распределяла Дафни… Во всяком случае карточки были надписаны ее рукой. И именно на Тессу посмотрела Дафни, когда, встав из-за стола, пригласила дам в другую комнату. Я ожидал, что Тесса устроит по этому поводу небольшой скандал, чему я уже не раз бывал свидетелем, но она безропотно поднялась и вышла вместе с остальными дамами.

Сэр Жиль, принимая эстафету, поделился воспоминаниями о своем пребывании в Уайтхолле. Дабы завладеть вниманием слушателей, он рассказал несколько довольно-таки «рискованных» историй, однако за рамки все же не вышел, во всяком случае интересы государства, очевидно, не пострадали.

Когда почти весь портвейн был выпит, а сигары выкурены, Дики завел речь о процентных ставках, ведь ни один лондонский раут немыслим без обсуждения вечно актуальной темы — налоговой политики министерства финансов. И тут Пош Хэрри неожиданно спросил меня:

— Слыхал о своем приятеле, о Клейндорфе?

— Нет, а что?

— Умер. — Хэрри осекся, замолчал, должно быть, понял, как ошеломил он меня этой новостью.

— Что с ним произошло?

— Передозировка. Ты же, кажется, недавно видел его…

— По ошибке?

— Да какая уж тут ошибка. Еще и выдул бутылку бренди для верности.

— Бренди? Для верности?

— Ну да, бутылку французского коньяка, лучшего из своих запасов. Думаю, понял, что все равно не захватит его с собой на тот свет.

— Бедный старина Руди!

— Он был достаточно стар, чтобы иметь надежных друзей по обе стороны Стены. Не много таких осталось. Гроссе Клейнер был последним из старого Берлина, — сказал Пош Хэрри.

— Что верно, то верно, — кивнул я.

— А кто еще остался? Скажете, Ланге? Но он американец. А эта старая свинья Руди Клейндорф — он знал что почем. И унес свои секреты в могилу. Так-то, Бернард… — Хэрри сжевал кусочек лепешки — сыр он не очень-то жаловал. — Видать, не смог пережить потерю сына. И пошел по той же дорожке: передозировка. Куда теперь, когда «Вавилона» больше нет, денутся все эти бездельники?

— Бедняга Руди, — повторил я. — Но все-таки почему он это сделал?

— Я слыхал, у него были сложности с властями. Его отец вроде бы числился героем войны. Барон Рудольф фон Клейндорф. Кадровый офицер. Сделал себе имя в зимнюю кампанию на восточном фронте. В то время первая танковая армия выбиралась из Тернополя. Он вытащил с поля боя одного за другим трех своих парней. Все время под огнем: русские должны были бы изрешетить его, но, наверное, метель им помешала — видимость совсем не та… Он был представлен к рыцарскому кресту с бриллиантами или к какой-то другой высокой награде, но не получил ничего. Возможно, поэтому об этой истории столько говорили — имя его стало легендарным в офицерских кругах. Прусский офицер, аристократ, рискует жизнью, спасая своих солдат. — Хэрри ухмыльнулся. — Обзаведись-ка такой репутацией, и тебе всю оставшуюся жизнь придется поддерживать ее, ведь так? По-моему, он был одним из тех меднолобых, которые уверены, что уж их-то никогда не убьют. Ты знал таких, а, Бернард?

— Так что же?

— А то, что он оказался прав. Такие часто оказываются правы, не так ли? Клейндорф-старший пережил войну и кинулся в драку за своего командира корпуса — того обвиняли в военных преступлениях. И, черт бы его побрал, заметил, что тупица чиновник из комиссии написал в обвинительном акте «Австралийская дивизия» вместо «Воздушная дивизия». Клейндорф-старший добился снятия обвинения на основании этой формальной чуши. Ловко! Говорят, когда Клейндорф посещал собрание ветеранов, его приветствовали громом аплодисментов. Минут по пятнадцать… Руди вырос в тени отца. Думаю, что брать пример с такого старикана — тяжкое испытание. Потому он никогда о нем и не упоминал.

— Ты чертовски много знаешь о Клейндорфах, — сказал я.

— Мне пришлось проверять его несколько лет назад. Я просмотрел все досье, на папашу также. Захватывающее чтение.

— Теперь понятно, почему Руди так хотел, чтобы его сын служил в армии.

— Чтобы продолжить семейную традицию? Возможно. Думаю, все мы склонны видеть в ком-то другом желание сделать что-то для своих близких, не так ли?

— Не знаю, — ответил я.

Хэрри на меня не давил, заговорив снова, он немного подался вперед, как бы подчеркивая значение своих слов:

— Эти фрицы стоят друг за друга горой, Бернард. Вы замечаете это, не пробыв в Европе и десяти минут. Не худо бы у них поучиться, верно?

Я не понял, куда он клонит, но все же ответил:

— Ты прав, Хэрри.

Мой свояк наблюдал за Пошем Хэрри с огромным интересом. Джордж был здесь единственным по-настоящему посторонним человеком, но даже он знал, что Хэрри имеет какое-то отношение к ЦРУ. Хэрри, очевидно, сказал ему об этом при их первой встрече. В то время Хэрри был необыкновенно энергичен, теперь он стал гораздо спокойнее.

В этот момент Дики вынул сигару изо рта, выпустил облачко дыма, взглянул на меня и многозначительно изрек:

— Хэрри будет рад, если на следующей неделе ты отобедаешь с его людьми, Бернард.

— Правда? — спросил я, удивляясь, почему Пош Хэрри сам не сообщил мне об этом гастрономическом рандеву. Я взглянул на Хэрри, тот — на Дики.

— Правда, Бернард, все верно, — подтвердил Дики.

— Значит, и ты там будешь? — спросил я.

Дики улыбнулся.

— Нет, Бернард. Им ни к чему такой заурядный парень, как я. Им нужен человек, способный разобраться в их проблемах. — Он провел кончиком пальца по губам, очевидно, гадая, как я отреагирую.

Я, возможно, ответил бы какой-нибудь резкостью, не поспеши вмешаться сам Пош Хэрри:

— Мы будем рады, Бернард, поверь мне.

Стрипли-Кокс посмотрел на меня и прогудел, явно лицемеря:

— Мы должны сотрудничать как можно активнее. Это единственный путь, единственный путь. — Он смахнул крошки со своих ниспадающих седых баков.

— Вы высказали мою мысль, сэр Жиль, — заметил я.

— Великолепно, великолепно, — отозвался тот.

Дики с озабоченным видом вскочил из-за стола. Он сказал:

— По-моему, нам пора присоединиться к дамам.

Мы направились в гостиную. Дафни, демонстрировавшая какое-то танцевальное па, тотчас застыла в довольно неуклюжей позе, как только мужчины появились на пороге комнаты. Глория, сидевшая рядом с Тессой, подняла глаза и, перехватив мой взгляд, подмигнула мне. Я направился к ней, так как понял, что именно этого от меня ждут.

— Ах, Бернард, — прошептала Глория, — Тесса хочет, чтобы мы пошли с ними на вечеринку. Мы ведь пойдем? Пожалуйста, скажи, что пойдем!

— Когда?

— Прямо сейчас.

Я посмотрел на Глорию, затем на часы:

— Но когда мы доберемся домой? Уже и так слишком поздно.

— Ну и что, Бернард. Ну давай пойдем…

— Как хочешь, — сказал я.

— Они такие милые, — говорила Глория. — Джордж очень симпатичный, а Тесса ужасно забавная, правда?

— Это уж когда как, — уклончиво заметил я. — Кстати, где это? Куда мы поедем?

— Джордж сказал, что мы поедем в его «роллсе». Там места на всех хватит.

— И оставим нашу машину здесь.

— Я потом вернусь и заберу ее.

— А как я попаду домой? Пешком?

— Бернард, не будь таким вредным, мы можем вернуться за ней вместе. Или поехать домой на такси, а утром приехать за машиной.

— Счетчики на стоянке работают с восьми тридцати.

— Так мы поедем или нет?

Я взглянул на нее в упор:

— Я бы предпочел прямо сейчас отправиться домой с самой красивой женщиной в этой гостиной.

— Пожалуйста, давай поедем, — упрашивала Глория, явно не настроенная делать то, что хотелось бы мне.

— Голосок у тебя на редкость ангельский.

— Я так люблю тебя, Бернард.

— Ты льстивая и коварная женщина, — улыбнулся я.

— Но это же прием у князя и княгини Баварских!

О Боже, подумал я, во что я впутываюсь! Но с другой стороны, у меня появляется еще одна возможность поговорить с Тессой об этой проклятой шубе.

Дом князя и княгини находился в Пимлико, в центре Лондона, в том месте, где Темза поворачивает в сторону Вестминстера. Когда, давным-давно, Томас Кьюбитт распродал толстосумам Белгрейвии огромные особняки с балконами и шикарными фасадами, поскольку выстроил такие же, но на более дешевой земле в соседнем Пимлико, предполагалось, что Пимлико ждет невиданный расцвет. Собственно, так оно и вышло. Только не стал он новой Белгрейвией, несмотря на ухоженные сады, широкие площади и величественные здания. Отчасти виной тому были местные власти, опрометчиво превратившие его в район с односторонним движением и всевозможными заграждениями, что сделало его у автомобилистов притчей во языцех.

Дома Кьюбитта поделены теперь на тесные квартирки, или, как их преподносит реклама, на «квартиры-студии» и «галереи на крыше». Убогие гостиницы и меблированные комнаты с кричащими вывесками предлагают поселиться в удобной близости от единственной в Лондоне станции маршрутных автобусов и беспокойного вокзала Виктория.

Наш хозяин приобрел дом на одной из самых тихих улиц и отремонтировал его, что обошлось ему в кругленькую сумму. Как объяснил мне Джордж, пока мы добирались туда, это считалось весьма разумным вложением капитала. Подобные операции — Джордж необыкновенно высоко их оценивал — производили и другие немецкие бизнесмены, и якобы именно это так укрепило немецкую марку. Князь намеревался жить в Пимлико во время своих наездов в Лондон, принимать здесь деловых людей, что гораздо экономнее, чем постоянно оплачивать гостиницы да рестораны. К тому же цены на недвижимость в этом районе, несомненно, будут расти, и через двадцать лет вложенные средства принесут князю определенную прибыль. Все услышанное побудило меня поинтересоваться, почему же Джордж сам приобрел себе жилье в Мейфэре — самом дорогом районе Лондона, а не здесь, в Пимлико.

— Потому что я сын бедных родителей, — ответил Джордж. — Я жажду наслаждений и удовольствий, которые можно купить за деньги. Я желаю каждый вечер, возвращаясь домой, укладываться спать по соседству с самыми богатыми людьми Англии. Мне необходимо самоутверждаться. — Он криво усмехнулся.

— Неправда, — возразила Тесса, — это все я. Мы живем в Мейфэре, потому что я никогда не соглашусь жить в Пимлико.

Мы рассмеялись. Частица правды была в словах каждого из них. Но истина заключалась в том, что бездетные Тесса и Джордж плевать хотели на «разумное» вложение капитала — кому бы они его оставили?

Все места для парковки оказались заняты, и нам пришлось проехать в соседний квартал, где Джордж и поставил свой «роллс». Ночь была холодной, уличные фонари заливали пустынные улицы каким-то мертвенным синим светом, и казалось, что от этого становится еще холодней. Тем более резким контрастом предстала обстановка внутри дома: полные комнаты гостей, смех, оживленные лица, теплый и яркий свет — все это возбуждало, наэлектризовывало… Так же как и мысль о выпивке.

Прием был грандиозным: не менее сотни гостей перемещались по дому, с бокалами в руках, и почти все они весело смеялись, переговаривались громкими уверенными голосами. В самой большой комнате человек десять или около того танцевали под звуки маленького оркестра. Здесь же находился буфет; устрицы, копченая лососина, нарезанная ломтиками говядина — запасы всего этого постоянно пополнялись официантами в белых куртках.

— Точно где-то в другом мире, — восхищалась Глория, пока мы пробирались к молодой очаровательной хозяйке: она беседовала у камина с элегантным бородатым мужчиной, который оказался распорядителем приема.

Глория была права. Мир князя Йоппи абсолютно не походил на наш, замкнутый и настороженный, где и беседуют и пьют с привычной осмотрительностью. Но это не был и обычный мир спроса и предложения — мы очутились в мире изобилия. Сверхлюди окружали нас: сверхозабоченные, значительные и всевластные, сверхобразованные, самодовольные, продающие и покупающие больше, чем кто бы то ни было, сорящие деньгами. Они ели и пили, шумно отмечая свои успехи. Им неважно, что будет завтра, всегда найдутся такие, как я, Фиона и Бартоломью X. Джонсон — мы обо всем и позаботимся.

Княгиня приветливо улыбнулась, заметив Джорджа и Тессу. Она была миниатюрна и необычайно стройна, ее темные волосы, свисающие на манер крысиных хвостов (многочасовая работа самого дорогого парикмахера), макияж, в особенности же тщательно подведенные зеленым синие глаза производили впечатление чего-то театрального. Но больше всего поражал ее загар. В Германии солнце — не столь уж частый гость, потому-то и бытует тип немца, для которого загар — существеннейший символ общественного статуса.

Музыка стихла. Танцующие остановились, ожидая продолжения, но музыканты, отложив инструменты, удалились на отдых.

— Тесса, дорогая! — воскликнула княгиня, когда мы наконец подошли к ней. Они обнялись, обнялись с осторожностью, присущей женщинам, когда они накрашены, когда на них надеты драгоценности, когда их волосы тщательно уложены. — Обещайте мне, что на сей раз не позволите своему мужу опять увести моего.

— А что они такого натворили? — спросила Тесса с легким смешком, как если бы ответ мог быть одновременно и шокирующим и занимательным.

— Это их ужасное подводное плавание! Йоппи ни о чем другом не говорит, с тех пор как они сходили на эти курсы.

— Но с тех пор прошла целая вечность, — сказала Тесса.

— Да, да, конечно… Я думала, с этим закончится так же, как с живописью и компьютерами: забросит через неделю-другую. Но Йоппи просто помешался на подводном плавании. Купил полное снаряжение: и акваланг, и… уж и не знаю… Даже книги на эту тему. Он хочет, чтобы и я этим занялась, но я вообще плавать не умею.

— Бедная Ита, — посочувствовала Тесса, посочувствовала без намека на искренность.

Княгиня обмахивалась веером с томным видом страдалицы, своими манерами напоминая скорее школьницу, чем взрослую женщину.

— Джордж, — сказала она, — придумайте что-нибудь, чтобы вытащить Йоппи из бильярдной. — И раздраженно — Тессе: — Всегда одно и то же, на всех приемах: Йоппи прячется в своей дурацкой бильярдной, совершенно мне не помогает.

Тесса едва заметно улыбнулась.

— Вам везет, Ита. Джордж помогает мне, но лучше бы он этого не делал.

Джордж кивнул, улыбнулся, затем сказал:

— Позвольте мне представить Глорию и Бернарда, моего свояка.

— Вы действительно брат Тессы?

— Нет, я женат на ее сестре.

— А вы, значит, Глория. — Взглянув на нее, княгиня удовлетворенно улыбнулась, как женщина, узнавшая о запретной связи.

Сделав несколько шутливых замечаний, Тесса увлекла Глорию за собой куда-то вверх по лестнице, а Джордж тем временем повел меня в бильярдную, знакомить с хозяином. Представляя его себе по описанию Джорджа, я ожидал увидеть пожилого толстяка, тучного колбасника — такому бы сидеть где-нибудь в пивной, неуклюже раскачиваясь под «In München steht ein Hofbierhaus — eins, zwei, gsuffa!»[16]. Однако князь оказался высоким, худощавым, стройным мужчиной лет тридцати пяти, истинным космополитом, он говорил по-английски абсолютно без акцента. Загорелый, как и его жена, с неестественно черными блестящими волосами, плотно облегающими череп. Его вечерний костюм традиционного покроя являлся произведением искусства. Однако держался он — подобно Джорджу, да и большинству своих гостей, — естественно и непринужденно, ведь для них эти наряды — едва ли не повседневная одежда.

Стоя рядом с маркером, он потягивал вино, изучая расположение бильярдных шаров. Когда мы подошли, князь поднял голову.

— Джордж! — воскликнул он с неподдельной радостью.

— В одиночестве? — осведомился Джордж. — Возможно, вы бы предпочли…

— Нет, нет, Джордж. Я надеялся, что вы придете. — Он поставил кий на специальную подставку — так бывалый солдат откладывает винтовку, чтобы она всегда находилась под рукой.

— Это Бернард, — представил меня Джордж, — мой хороший друг, хотя он мой свояк…

— Свояк — и все-таки друг! — с деланным изумлением воскликнул князь. — Восхищаюсь вашим благородством!

Традиционный обмен любезностями продолжался, и у меня начало складываться смутное ощущение чего-то знакомого. Я вспомнил заметки о похождениях «князя-повесы», частенько мелькавшие в бульварной немецкой прессе.

Джордж улыбнулся:

— Какое у вас сегодня шикарное общество!

— Настоящих друзей не так много. Это люди, которым, по мнению моей жены, мы обязаны здешним гостеприимством, — произнес Йоппи таким тоном, словно его жена страдала каким-то странным, правда, не слишком тяжелым недугом, от которого, как он надеялся, она в конце концов избавится.

— Ита говорит, вы стали отличным пловцом, — сказал Джордж.

— Да, в следующий раз сами убедитесь: я плаваю не хуже вас, даже лучше, — отвечал Йоппи. — Главное — способности, Джордж. И практика. — Заставить немца отказаться от достигнутого, тем более достигнутого с трудом, — дело безнадежное. — Мы отмечали Рождество в пляжном домике моего брата, недалеко от Рио. Вода была великолепной. Так что я сейчас в отличной форме.

— Счастливец, — протянул Джордж.

— Вы в гостях, а ничего не пьете, — сказал князь с упреком в голосе. — Мы не можем мириться с подобным положением.

Он решительно направился к двери, словно догадываясь, что княгиня просила Джорджа вытащить его из билья рдной.

Щелкнув пальцами — типично немецкая манера — в направлении ближайшего официанта, — он принялся колдовать над напитками. Я уже потянулся было к бокалу, но тут Тесса с улыбкой взяла меня за руку, глаза ее сверкали.

— Сначала потанцуем, Бернард, — сказала она. — Я настаиваю.

Я уже так давно не танцевал, что мне потребовалось приложить максимум усилий, чтобы не отдавить ей ноги, но вскоре я преуспел настолько, что даже смог вести беседу.

— Когда я могу заскочить к тебе за шубой?

— Йоппи прекрасно танцует, не правда ли? — спросила Тесса, будто не расслышав моего вопроса.

Я повернул голову и увидел нашего хозяина, сжимавшего в объятиях Глорию.

— Да, прекрасно, — сказал я.

— Я знала, что он заинтересуется Глорией. Она в его вкусе.

— Но понравится ли он ей? — спросил я.

— Это не столь уж важно. Он находит ее интересной, и этого достаточно.

Я не стал с ней спорить: возможно, она была права. Я никогда не понимал женщин и давно уже оставил всякую надежду их понять. Кроме того, с Тессой спорить бесполезно. Она жила по своим личным законам и не делала уступок никому, даже собственному мужу.

— Да, он такой! — уверяла Тесса. В голосе ее зазвучали насмешливые нотки. Она явно провоцировала меня и не скрывала этого. — У него совершенно определенная репутация в отношении женщин. Он сделает ей предложение, вот увидишь.

— Откуда ты знаешь?

— Глупец!

Я резко повернул ее, избегая столкновения с другой парой танцующих. Затем спросил:

— Когда это было?

— У меня с Йоппи? Он хотел, чтобы я оставила Джорджа, но это всего лишь обычные мужские штучки. Он вышвырнул бы меня через несколько месяцев.

— Джордж знал?

— А здесь нечего знать, мой дорогой.

Какое-то время мы молчали, потом она сказала:

— Глория очень беспокоится за тебя, мой дорогой.

— Беспокоится?

— Ты выглядишь не лучшим образом, Бернард. Уверена, тебе уже об этом говорили.

— Нет, не говорили.

— Не дури. Ты выглядишь просто ужасно, если хочешь знать. Глория считает, что ты должен сходить к врачу, и я согласна с ней.

— К врачу? И чем же, по-твоему, я болен?

— От стресса может быть все что угодно, Бернард. Возможно, ты переутомился… Не знаю… Но ты чертовски раздражителен… и подозрителен. И вообще плохо выглядишь.

— Я прекрасно себя чувствую, — возразил я.

— Мой специалист с Харли-стрит — действительно прекрасный врач, Бернард. Сходи к нему, пусть он тебя посмотрит, сделай мне такое одолжение.

— Ты это что — серьезно?

— Да, конечно. Я обещала Глории поговорить с тобой.

— Хорошо, подумаю.

— Нет. Скажи, что сходишь. Я договорюсь о времени.

— Я же сказал, что подумаю.

— Я позвоню тебе на следующей неделе. И не отстану от тебя, пока не сходишь…

— Ради Бога, Тесса… — Внезапно осознав, что я непростительно груб с ней, я поцеловал ее в щеку. Не говорить же ей, что даже о такой мелочи, как обычный визит к врачу, я обязан доложить в отдел. Мне очень не хотелось, чтобы меня расспрашивали о моем здоровье. Могли возникнуть серьезные осложнения. Они там только и ждали предлога, чтобы меня уволить.

Я снова увидел Йоппи. Он действительно был прекрасным танцором. И Глория наслаждалась каждым мгновением танца. Наблюдая, как легко и плавно они скользят по кругу, я пожалел, что недостаточно старательно занимался в танцклассе фрау Бранд, когда мне было лет двенадцать.

— Он друг Джорджа? — спросил я.

— Друг? Джордж его терпеть не может. Джордж презирает немцев, ты же знаешь, Бернард. Он отклонил предложение представительства «Мерседес», он ни за что не станет продавать немецкие автомобили.

— Тогда почему вы ходите сюда?

— Ита — одна из лучших моих подруг. Она милая девочка. Мы вместе делаем покупки. И когда подходит моя очередь устраивать благотворительный обед, меня осаждают сотни дам, желающих познакомиться с княгиней.

— Так все-таки — когда мне зайти за шубой? — Я решил добиться ответа во что бы то ни стало.

— Первым с ними познакомился Джордж, — продолжала Тесса. — Он встретил Йоппи во время обедни. Джордж всегда ходит к обедне, ты же знаешь… Трудно представить, что они могли там познакомиться, правда?

— Да, никогда бы не подумал…

Я наблюдал за смеющимися Йоппи и Глорией.

— Может, как-нибудь навестите нас в нашем захолустье? Пообедаем вместе?

— С удовольствием, милый Бернард. Только, пожалуйста, не проси, чтобы я привезла эту чертову шубу, потому что ответ может быть только один — нет.

— Это из-за того, что…

— Твоя Глория — милая девушка. Правда, я не очень хорошо ее знаю, но мне кажется, что она мне симпатична. И мне приятно, что она о тебе беспокоится: ты счастливец. Но я не собираюсь отдавать тебе шубу Фионы, чтобы ты подарил ее ей. Не пойдет, Бернард. Нехорошо… И меня удивляет, что ты этого не понимаешь.

— Все равно приезжайте на обед, — сказал я.

— Уже почти лето, — сказала Тесса.

— Да, — ответил я.

Музыка стихла.

— Посмотри-ка на них, — сказала Тесса не без ехидства. — Возможно, сейчас он делает ей предложение. Пригласит ее в Рим на уик-энд или в свой пентхаус в Нью-Йорке. Это, должно быть, очень соблазнительно.

Сердиться на Тессу было бесполезно. Насмешливость и злорадство являлись едва ли не основными свойствами ее натуры, — так что с ней приходилось мириться.

— Уже поздно, — сказал я, — а мне завтра рано вставать.

Джордж настоял на том, чтобы мы пропустили по последнему стаканчику в его квартире в Мейфэре. Затем, оставив Глорию и Тессу еще немного поболтать, он отвез меня к жилищу Дики — забрать машину.

— Этот дом, дом Йоппи, — вдруг сказал Джордж. — Он насквозь прогнил.

— Да? — отозвался я.

— Я поднимался в ванную комнату… Бог ты мой! Видел бы ты эти балки… И штукатурка осыпается… Не заметил?

— Нет, не заметил.

— Дом просто-напросто разваливается.

— Ты ему сказал?

— Прийти с дурной вестью? Нет, не могу… Бедняга… Не хотелось портить ему вечер.

— Неужели он его как следует не осмотрел?

— Он доверился этому модному архитектору. Не выношу этого типа.

— И никакой возможности исправить?

— Идти на поклон к строителям? Требовать компенсации? Бесполезно… Они ребята деловые. Исчезают, как только им заплатят.

— Да уж, не повезло князю, — кивнул я.

— Жаль беднягу, — отозвался Джордж. Не скажи мне Тесса о его истинных чувствах, я бы, наверное, поверил в его искренность.

Джордж хорошо вел машину — осторожно, внимательно, считаясь с другими водителями. Когда молодой парень в помятом «форде» с ревом обогнал его не с той стороны — да еще просигналил вдобавок, демонстрируя свое презрение к спокойной езде, — Джордж лишь посторонился, освобождая ему побольше места.

— Идиот! — рявкнул я.

— Может, у него просто день был неудачный, — мягко сказал Джордж.

Иногда я задумывался: не набожность ли Джорджа — причина его удивительной терпимости? Если так — то это веский аргумент в пользу католической церкви.

— Ты ведь, Бернард, бывалый человек, — задумчиво проговорил Джордж.

Я уже собрался было отшутиться, но вовремя сообразил, что Джордж неспроста это сказал. Я проворчал, что мне хотелось бы так думать.

— Ты что-нибудь понимаешь в наркотиках? Кокаин, героин и прочее…

— Я не специалист.

— Вокруг Тессы крутится один тип… Прошлым вечером она завела разговор о наркотиках, говорила, что об этом болтают разную чепуху… Я и не сомневаюсь, что болтают…

Джордж замолчал. Я сказал:

— Лучше начистоту, Джордж. Ты думаешь, этот тип продает ей наркотики?

— Да, Бернард, я так думаю, — промолвил он.

— Дай мне его имя и адрес.

— Мне не хотелось бы поднимать шум, — сказал Джордж. — Может случиться именно то, чего мне хотелось бы избежать.

— Подобная проверка тебе ничем не навредит, — возразил я. — Я знаю нужных людей. Через несколько дней они ответят на все твои вопросы.

— Называет себя Биллом Тертоном, но что-то я ему не очень верю. Выглядит как преуспевающий американец, не молод… — Джордж, уже заговоривший доверительно, вдруг на мгновение задумался. — Найти его не так-то просто, Бернард. Он из тех людей, у которых нет постоянного адреса: отели, клубы, наемные квартиры, то одна страна, то другая. Нигде долго не задерживается.

— Это тебе Тесса рассказала?

— Она пригласила его как-то на коктейль. Мне он сразу не понравился. Хотя вроде бы приветлив, обаятелен… А вот не понравился, и все тут.

— Может, ты волнуешься напрасно?

— Сегодня он был у Йоппи.

— Да?! — удивился я, искренне пожалев о том, что Джордж разоткровенничался лишь сейчас, а не у Йоппи, когда была возможность взглянуть на этого человека.

— У Йоппи всегда полно подобного дерьма. Ты наверх поднимался?

— Наверх? Нет.

— Одна из комнат наверху… Там все и происходит. Они находят в этом какой-то особый шик, считая признаком утонченности.

— Да, сейчас я припоминаю, Тесса была немного не в себе… Мне показалось — она на грани истерики.

— Истерика? Да, пожалуй. Не представляю, как люди могут отравлять себя этой химией. Знаешь, Тесса ведь даже консервы не ест — из-за химических добавок… И вдруг она…

— Мне очень жаль, Джордж.

— Вот почему она так рвалась туда. Ты заметил, как она оживилась?

— Не больше, чем обычно. Она всегда в приподнятом настроении, ты же знаешь это, Джордж.

— Крупный такой тип: вьющиеся седые волосы, в очках…

— Там было много таких, — сказал я.

— У этого — небольшая аккуратная бородка, усов нет. Любопытный тип.

— Нет, таких не видел, — признался я. Судя по описанию, это мог бы быть мистер Барт Джонсон, не будь он покойником.

Я наткнулся на Рольфа Маузера, когда шел по Саут-Одли-стрит наутро после приема у князя Йоппи. Рольфу было около семидесяти, во время войны он, тогда капитан артиллерии, заработал столь желанный для многих рыцарский крест, о чем впоследствии никому не позволял забывать. Беспринципный пройдоха с прекрасными манерами, он когда-то работал у моего отца, а позже — барменом в отеле Лизл. Я тогда часто с ним виделся.

Именно он научил меня некоторым шулерским тонкостям, например, как придержать нужную карту, тасуя колоду. Когда-то я чуть ли не молился на него, и, несмотря на то, что уже давно узнал ему цену, я так до конца и не избавился от какого-то благоговейного трепета, который он вызывал во мне с детских лет. Хотя для меня Рольф и превратился в престарелого клоуна, за этой его дураковатостью таилось что-то жестокое, пугающее.

Я удивился, встретив его в Лондоне, согласно последним слухам, он обосновался на постоянное жительство в Восточном Берлине.

— Хорошо выглядишь, Рольф. Что поделываешь в Лондоне?

Крупный рослый мужчина, он был сейчас в тяжелом коричневом кожаном пальто с множеством ремней и пуговиц. Слишком для него узкое, оно так обтягивало его мощную фигуру, что казалось, вот-вот лопнет по всем швам. Это ощущение неотвратимого взрыва еще более увеличивалось краснотой его почтенного носа и налитых щек.

— А, Бернард! Привет! Вот приехал навестить родственников. У меня в Льютоне двоюродная сестра.

— А сам где живешь? — спросил я.

Он слегка наклонил голову, притронувшись кончиками пальцев к своей зеленой фетровой шляпе, — так, как если бы хотел ослабить тесьму, но вместе с тем в жесте этом прочитывался и как бы намек на извинение.

— Я все еще на Востоке. Когда доживешь до моих лет, захочешь мира и покоя. Кроме того, это недорого.

— Все в той же квартире? — Он приютил меня в ней однажды. Квартира вроде бы большая и удобная, но было в ней что-то жутковатое, зловещее. Словом, квартира под стать хозяину.

— Да, да, все там же, Пренцлауерберг, пятьдесят пять марок в месяц! Плата такая же, как и двадцать пять лет назад. Ты можешь сказать то же про какую-нибудь квартиру здесь, на Западе?

— Нет, разумеется.

Сдвинув густые брови, он добавил, как бы в чем-то оправдываясь:

— Существуют, конечно, некоторые трудности, но основные продукты — хлеб, молоко, мясо и яйца — дешевы. И рестораны, и плата за проезд, и театры, и концерты. Мне хорошо на Востоке, Бернд. Очень хорошо. — Его слова звучали как заученный урок.

— Да и отсюда деньжат подбрасывают, — заметил я как бы между прочим.

Лицо его окаменело. В свое время Маузер работал на отдел и, возможно, получал теперь небольшую пенсию через славный филиал Шнейдера, фон Шильда и Вебера — банк, выполнявший деликатные финансовые поручения. Социальные выплаты по старости — в отличие от других выплат — в ГДР невысоки. Только такой убежденный циник, как Рольф, мог расхваливать достоинства режима, существуя на пенсию, заработанную в борьбе с этим режимом.

— Да, да, именно это я и хотел сказать.

— Что ж, я рад за тебя, Рольф…

— Хотя приходится иногда стоять в очередях за бакалеей и мясом, но я не против. У меня есть свободное время. Зато когда я возвращаюсь из магазина домой, мне не нужно опасаться грабителей.

— Везет тебе. Ты куда сейчас?

— Верно, мне везет, — сказал он с нажимом, словно я утверждал обратное. — И неважно, что они суровы с молодежью, старики вроде меня живут как им хочется. Мне не нужно карабкаться на Стену, Бернд. — Он усмехнулся.

Если хоть немного я и знал Рольфа Маузера, — а знал я его очень неплохо, — то несомненным для меня было следующее: Рольф никогда не сошелся бы во взглядах ни с одним социалистическим режимом. Он был бунтарь-одиночка. Коммунисты, так же как нацисты и особенно церковь, всегда приветствовали обратившихся в их веру, но трудно было представить Маузера, принявшего «социалистическую мораль» и прочую «политическую сознательность» — тот безоглядный энтузиазм, которого ГДР ожидала от своих граждан. Маузер был прагматик и эгоцентрик. Давно, очень давно мой отец высказался о Рольфе Маузере как о самодовольном заносчивом немце, позорящем нацию перед цивилизованным миром. В ответ мать тихо спросила — почему же он держит его у себя. «Потому что он сделает то, чего другой даже не попытается сделать», — ответил отец.

— Выпьем кофе? — предложил я, рассудив, что валюты у него, должно быть, маловато, а чашка кофе — как раз то, в чем в первую очередь отказывает себе человек, стесненный в средствах.

— С удовольствием, Бернд. Кофе — единственное, чего у нас не достанешь по приемлемой цене. По счастью, мой сын пересылает мне пакетик каждый месяц.

Неподалеку находилась уютная кофейня, куда мы тотчас же и направились, причем Рольф долго и нудно жаловался на погоду.

— Меня до костей пробирает, — говорил он. Рольф, как и большинство берлинцев, полагал, что лондонский климат, в целом более мягкий, явно недостаточная компенсация за ту всепроникающую сырость, которую местные жители просто не замечают.

Я хорошо знал эту кофейню. Мы с Фионой часто сюда заходили, когда работали неподалеку. Это было до того, как мы поженились. Еще не усевшись за столик, я сразу заказал большой кофейник — лучший способ создать непринужденную атмосферу.

— Как Аксель? Давненько его не видел. — Я учился с сыном Маузера в одном классе. Одно время мы были близкими друзьями.

— У них прекрасный дом в Хермсдорфе, но в семье у него нелады. С тех пор как жена его получила приличную работу и стала кое-что зарабатывать, она превратилась в чудовище. — Он пожал плечами и потянулся к пирожным.

— Да, приятного мало…

— Работа, работа, работа — единственное, о чем она думает. Карьеристка! — фыркнул он. — Но Аксель ничего дурного о ней и слышать не хочет. Не понимаю, что он в ней нашел. Ему нужна настоящая женщина. — В течение многих лет я выслушивал ругань Рольфа в адрес невестки. Послушать его, так ни за что не поверишь, что его сын с невесткой живут вместе уже лет двадцать и у них сын-подросток.

— Аксель был одним из лучших учеников в школе, — заметил я. Бесспорное лидерство Акселя в классе всегда было для Рольфа источником самодовольства. Он постоянно твердил моему отцу, что Аксель учится лучше, чем я.

Рольф сорвал обертку с сахарного кубика. Во всех его движениях, в каждом жесте присутствовала какая-то жесткость, агрессивность. Даже приветствия, даже слова благодарности приобретали в его устах оттенок агрессивности. Возможно, поначалу это было позой, которую когда-то усвоил себе молоденький армейский офицер, — позой, которая со временем стала его сущностью.

— Сейчас он работает чиновником в управлении полиции. Это с его-то головой… Но Аксель же меня и слушать не желает… — Он бросил сахар в чашку.

— Он, наверное, беспокоится о своем сыне?

— О своем сыне? А чего о нем беспокоиться?

— Ты меня не понял, — сказал я. — Я говорю, что Аксель, возможно, прилагает много усилий, чтобы сохранить семью, он хочет, чтобы у сына были и мать и отец.

— Ерунда! — заявил Рольф Маузер. Он жевал пирожное, и даже челюсти его двигались свирепо.

— Аксель любит мальчика, — настаивал я. — Помню, как он собирал для него гоночный велосипед. Он делал все с такой любовью.

— Знаю, знаю. Мальчик попал в катастрофу. А тот придурок на «порше», что сломал ему ногу, даже не остановился. Небось выпил лишнего. Аксель обвинил во всем себя. Глупо, а?

— Не знаю, — сказал я. Конечно, большинство отцов чувствовали бы свою вину. Только очень грубые натуры, такие, как старый Рольф, смотрят на вещи столь примитивно. Я думаю, это все война. Помню, как Рольф рассказывал о последних днях Берлина. Капитан Маузер был послан патрулировать улицы во главе «летучего военного трибунала», и они не задумываясь убивали всякого, кто не мог дать исчерпывающего объяснения. Убивали и вывешивали тело на всеобщее обозрение с табличкой на груди «Я оставил свой пост». Аксель говорил, что не может себе представить, чтобы его отец вытворял нечто подобное, но я-то видел Рольфа в других ситуациях. Я знал, что Рольф хладнокровно убьет любого, если сочтет это необходимым.

Возможно, мои мысли передались ему, но если так, то в несколько искаженном виде, потому что он сказал:

— Если бы Аксель служил в армии, у него бы сложились более верные представления…

— Это именно то, что дала тебе армия, да, Рольф?

Он наморщил лоб, густые брови сошлись над переносицей, лицо его приняло угрожающее выражение. Я вспомнил, как боялся таких его гримас, когда был ребенком.

— О чем-нибудь мечтаешь, Бернд?

— А как же… Разбогатеть или стать кинозвездой. — Я, разумеется, понял, что он имеет в виду, но не мог удержаться от иронии. Ведь он-то хотел о своем… А мне не было дела до его мечтаний. Мне хватало своих забот.

— Я теперь плохо сплю, сходил к врачу, он сказал, что это возраст. Дерьмо собачье. — Он резко подался вперед. — Я все время вспоминаю свою службу в армии, Бернд. Вспоминаю вещи, о которых не думал годами. Вспоминаю со всеми подробностями! Я принял командование батареей самоходных орудий, когда батальон был за оборонительным рубежом. Наш командир свалился в лихорадке. Я и не знал, что можно подцепить лихорадку в разгар русской зимы. А вообще-то я многое узнал в России… Было Рождество, и мы перевооружались в Краснограде. Когда-нибудь слыхал о Краснограде?

— Боюсь, что нет, — ответил я.

— Кучка домишек посреди степи. Но там были деревья, даже слишком много деревьев, если учесть, что шли бои. Солдатам деревья нравились, они напоминали о доме. Глубокий снег, деревянные сельские домишки: немного воображения — и почти родная сторона. Крестьяне тоже были похожи, они всегда похожи. Только русские крестьяне скорее умрут, чем оставят свои деревни, они все там такие. Я не мог этого понять. И вот когда я еще не управился с гороховым супом — дерьмо, а не суп, хотя повар и нашел где-то картошку, — так вот, когда лейтенант-вестовой вернулся из штаба и сказал мне, что батарея — моя… У-у! Даже тот суп вдруг стал вкусным!

Откинувшись на спинку стула, он улыбнулся… Но не мне. Он даже не видел меня в эту минуту: Рольф Маузер был сейчас далеко, в нескольких десятилетиях отсюда, на своей войне, в России. Он потер рукой лоб.

— Принять командование шестью пятнадцатисантиметровыми тяжелыми гаубицами на гусеничном ходу — событие в жизни молодого человека! Я отнесся к этому серьезно. Я поговорил со всеми, кто находился под моим командованием: два офицера, двадцать пять человек сержантского состава и девяносто два рядовых. Многие из них — из недавно прибывшего пополнения: юнцы, вчерашние школьники. Ночью, во сне, я вспоминаю каждое имя, каждое лицо. Помню даже снаряжение, которое получил.

Он взглянул на меня многозначительно, ему хотелось, чтобы я понял, как все это важно для него.

— Я даже чувствую вкус гороховой похлебки!

— А когда просыпаешься?

— Тоже все помню. Двадцать восемь грузовиков, два мотоцикла, шестнадцать легких пулеметов, двадцать автоматических пистолетов, сорок восемь единиц личного оружия и семьдесят восемь винтовок. Я даже помню имена и звания моих людей. Каждого из них.

В какой-то момент я подумал, что он собирается перечислить все имена и представить мне подробное описание снаряжения и степени его боеготовности. Вероятно, это отразилось на моем лице, потому что он сказал:

— Поверь моему слову, я вижу всех этих людей, как тебя сейчас. Каждое лицо, каждое слово, сказанное ими. Большинство из них остались в русских снегах. К лету осталось лишь с десяток из тех парней.

И тут я понял, что Рольф Маузер прожил жизнь, лелея мечты о воинской славе. Возможно, мечты смехотворные, нелепые, однако не более нелепые, чем у большинства из нас. И, если верить статистике, не менее реальные, чем желание удачно жениться и жить в любви и согласии. «Генерал Рольф Маузер» — это казалось недосягаемым, но «оловянная перевязь»[17], должно быть, придала новый импульс его честолюбивым устремлениям, а уж необходимой энергии, жесткости у него было более чем достаточно.

— Все мечтают, Рольф, — сказал я. — Но ничего не поделаешь — все мы стареем.

— Что же мне делать?

— Обратиться к другому врачу.

Он сдержанно улыбнулся, после чего полностью сосредоточился на кофе и остатках пирожных. Мы немного помолчали.

— Слышал, Гроссе Клейнер умер, — сказал Маузер, набивая рот последним куском пирожного.

— Да, слышал. Что ты об этом знаешь?

— Только не надо говорить, что это самоубийство.

— Я ничего об этом не знаю, — сказал я.

— Клейндорф был не из таких… — Кончиком языка он снял крошки с губ.

— Так что же это было?

— Он занимался наркотиками. Имел дело с очисткой и служил каналом между Востоком и Западом.

— Неужели?

— Партии товара регулярно проходили через Шёнефельд, — поступая с Запада для перепаковки, затем отправлялись обратно. В ГДР решили это дело пресечь. Но вскоре замяли.

— Почему?

— Официально было заявлено, что отношения между обеими Германиями не должны ставиться под угрозу из-за подобных инцидентов.

— А неофициально?

Улыбка медленно расползлась по круглому лицу Рольфа.

— В этом деле увязли должностные лица с обеих сторон. Большие шишки, я имею в виду.

— Звучит не слишком убедительно, — усомнился я.

— Неужели, Бернард? Мы с тобой давно знаем друг друга, не так ли? Ты что же, всерьез утверждаешь, что никогда не слыхал о подобных вещах? Никаких слухов не доходило?

— Слухи — конечно, — кивнул я. Интересно, слышал ли он истории, которые Ларри Бауэр пересказывает со слов Валерия, двойного агента.

— Клейндорф принял большую дозу героина, вот от чего он умер. Ты знал об этом?

— Я думал, снотворное.

— Да. Такова официальная версия. — Он кивнул. — У тебя, случайно, нет сигарет, Бернд?

Давно уже бросив курить, я в последнее время перестал отказываться от сигареты, когда угощали. Этим утром нервы мои наконец-таки сдали и я купил пачку манильских сигар. Но тут вдруг решил проявить характер — вручив ему нераспечатанную пачку, я сказал:

— Могу предложить вот это. Не желаешь?

— Очень мило с твоей стороны, Бернд. А ты?

— Я бросил.

Он тотчас закурил и продолжил:

— Дело в том, что Клейндорф умер, когда в его постели находилась некая танцовщица, из тех, что с силезским акцентом. Она исчезла задолго до прибытия полиции, исчезла бесследно.

— К чему ты клонишь?

— Она работала на него всего лишь несколько дней. Имя и адрес, которые она дала его секретарю в «Вавилоне», оказались фальшивыми. — Он выпустил струйку дыма.

— Ты думаешь, его убила эта женщина?

— Она приехала с одним американцем. А вылетели они вместе: два билета первого класса до Рима. На теле Клейндорфа не обнаружено следов иглы. За исключением того единственного укола. — Он подождал, пока я все это переварю, и добавил: — Он никогда не принимал сильные наркотики, был помешан на своем здоровье. Каждое утро бегал трусцой.

— Что показало вскрытие?

— Вскрытия не было. Заключение гласило, что смерть наступила от слишком большой дозы снотворного. Несчастный случай. Поспешные похороны. Требование о дополнительном расследовании отклонено.

— Я слышал, он выпил целую бутылку французского коньяка?

— В спальне нашли пустую бутылку. Откуда известно, сколько он выпил, если они не заглянули в желудок? Возможно, пил с той девочкой. Ты когда-нибудь видел Клейндорфа пьяным?

— Нет, — сказал я.

— Вот именно. Сплошной туман. Все выглядит совершенно естественно, если только не знаешь Клейндорфа.

— Ну хорошо, — сказал я. — Допустим, товар поступает из Азии. Они привозят его в Восточный Берлин. Таможня в аэропорту «Шёнефельд» пропускает его, потому что их политика — не мешать разлагающемуся Западу успешно разлагаться. Все это понятно. Одного лишь я не понимаю: почему партии наркотиков совершают круг и снова возвращаются на Восток?

— Из Азии привозят сырье. Только с великой тоски можно употреблять такое дерьмо. На этом конце цепочки неизвестна технология очистки. И нет ни средств, ни оборудования. Да и желания рисковать…

— Еще кофе, Рольф? — Я подал знак официантке.

— Славное местечко, — тоном знатока произнес Маузер. — Я рад, что встретил тебя, Бернд.

— Что за люди на Востоке покупают это? — спросил я. — И откуда поступают деньги?

Признаться в своей неосведомленности Рольф Маузер явно не желал.

— Ты же знаешь, Бернд, как делаются подобные вещи.

Он замолчал, как если бы сказал нечто совершенно очевидное. Хотя, возможно, так оно и было. Но мне-то нужен был другой ответ.

— Ты не мог бы рассказать подробнее? — не отступал я.

— Разрешения. Импорт. Контракты. Подпись и штамп. Имеешь там связи — получишь здесь деньги. Ты же все знаешь, Бернд. Как и твой друг Вернер Фолькман. — Рольф выпустил густое облако дыма. Стало быть, нервничал…

— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что Вернер был в этом замешан? — До того как принять управление отелем Лизл, Вернер сделал большие деньги на вексельных операциях: проводил экспортно-импортные сделки таким образом, что ГДР не теряла на этом твердую валюту. То есть Вернер был одним из тех, чье материальное благополучие зависело от «подписей и штампов».

— Не знаю. — Он махнул рукой. — Но если и был замешан, то ушел от этого бизнеса как раз вовремя.

— Ему сейчас не до наркотиков, он занят отелем. — Я увидел, как Рольф стряхивает сигарный пепел, и мне тотчас же расхотелось курить: дым, вонь, пепел — мысль о курении вызывала отвращение.

— Да, занят отелем, — кивнул Маузер. — Я бы на твоем месте тоже подыскал себе какое-нибудь занятие, Бернд. — Он взглянул на меня многозначительно. — Потому что по обе стороны Стены есть люди, которые ищут козла отпущения. Ты отлично подходишь для этой роли.

— Как перевозчик наркотиков?

— А свидетельства обеих сторон? Этого будет более чем достаточно. Кто поверит в твою невиновность, если Восток и Запад выдвинут единую версию?

— Откуда ты это все знаешь, Рольф?

— Я знаю многих, а имеющий уши…

Я просидел с ним еще с полчаса, но Рольф решил ничего больше не рассказывать, или, может быть, ему больше нечего было рассказать, он завел речь о своей семье и о наших общих знакомых. В числе тех, о ком мы говорили, не оказалось вышеупомянутой родственницы из Льютона. Я задумался: не была ли его кузина всего лишь прикрытием истинной цели его приезда? В отделе достаточно канцелярских крыс, которые были бы счастливы заполучить кого-нибудь вроде Рольфа Маузера, чтобы раздуть свои и без того занудные и тенденциозные отчеты по ГДР, отчеты, имеющие мало общего с действительностью. Для него было бы самоубийством продолжать работать на нас, но если бы, с одной стороны, отдел оказал на него давление, на что там всегда готовы, если можно кого-нибудь к себе заполучить, а с другой стороны, проявилось бы присущее Рольфу Маузеру стремление к риску и к деньгам, не исключено, что он так бы и поступил. Нельзя было сбрасывать со счетов и возможность того, что он ведет двойную игру. Я надеялся, что занимающийся им сотрудник отдела это учитывал и постоянно помнил об этом.

Расставшись с Маузером, я почувствовал, что наша с ним беседа вывела меня из равновесия. Что-то в его словах задело меня за живое. Я помнил это ощущение с детства. Маузеру нравилось тревожить людские души.

Я решил выбросить Рольфа Маузера из головы: я шел по Оксфорд-стрит к универмагу Селфриджа в отдел скобяных изделий, чтобы купить новый засов для гаражной двери. Мне требовался большой надежный засов, поскольку дверной каркас находился не в лучшем состоянии. Конечно, лучше всего было бы поставить металлические двери, но мне в моем теперешнем положении не хотелось тратить на это деньги. Когда Глория вернется на занятия в Кембридж, я, возможно, продам этот гараж. Один из продавцов сходил на склад и нашел подходящий засов. Я нес его в коричневой оберточной бумаге, направляясь по адресу на Аппер-Брук-стрит, за американским посольством, чтобы встретиться в Пошем Хэрри, пригласившим меня на ленч.

— Не обязательно приходить на встречу с «калашниковым», Бернд, — сказал Хэрри, увидев сверток. — И вообще — террористам вход строго воспрещен. — Он засмеялся сдержанным смехом благонравного мальчика, как смеются иногда восточные люди. — Давай выпьем. — Он провел меня в комнату на втором этаже.

Как обычно, одет он был тщательно, в костюм по английской моде: серые фланелевые брюки и темный блейзер с вычурными металлическими пуговицами и вышитой на кармане золотой эмблемой лос-анджелесского гольф-клуба.

Мейфэр — фешенебельный жилой район, где большая часть домов — замаскированные учреждения. Район высокой платы и коротких сроков аренды, частных банков и контор по продаже недвижимости, дельцов от искусства и специалистов по инвестициям — и все это скрыто за скромными медными табличками с именами жильцов. Дома здесь невелики, а тесная, заставленная мебелью комната наверху, куда привел меня Хэрри, сдавалась на короткий срок богатым клиентам. В доме недавно был произведен ремонт — мой свояк назвал бы его «выбрасыванием денег на ветер». В комнате было множество настольных ламп, сделанных из глиняных кувшинов, диваны, обитые мебельным ситцем, и ковер ручной работы. Обстановка, воссоздававшая бы атмосферу восемнадцатого века, если бы не «бар» в углу: покрытый пластиком столик, на нем электроплитка, два больших стеклянных кофейника, кружки, бумажные стаканчики, печенье и табличка с просьбой опустить десять пенсов в кассу.

— Садись, расслабься, — сказал Хэрри, поднимая верхнюю часть глобуса, внутри которого скрывались бутылки. — Мартини? Или отравишься чем-нибудь другим?

— Мартини как раз то, что нужно. — Я наблюдал, как он выбирает напитки: «Бифитер» и «Нойли Прат».

— Вот что я тебе скажу, Бернард. — Он навалился плечом на книжный шкаф. — У тебя есть шанс попасть в Калифорнию… — Усилия его наконец увенчались успехом, секция старинных книг в кожаных переплетах приоткрылась, и за ней обнаружился небольшой холодильник. — Да, да, сэр!

С завидной ловкостью он бросал кубики льда в кувшин и при этом держал в руке охлажденные стаканы, удерживая под мышкой бутылку с джином. Затем открыл ее и с отменной сноровкой смешал коктейли.

— Осторожнее с джином, — предупредил я.

— Никогда не считал тебя поклонником вермута, — сказал Хэрри, игнорируя мое замечание. Он поднял перед собой стаканы, словно определял по цвету крепость напитка, и один из них протянул мне. — Не выношу в этой жизни только одного, Бернард… любителей вермута. Прополощи горло — великолепный мартини!

— Мне нравится Калифорния, — сказал я.

— Будешь работать со мной — понравится еще больше. — Он подошел к окну и посмотрел вниз.

Потоки автомобилей двигались от самого Гайд-парка, но здесь, на улице с односторонним движением, машины мчались безостановочно, словно мигрирующее стадо животных. — Меня отпустили с миром. Можешь в это поверить?

Я улыбнулся и отхлебнул из своего стакана. Какие бы ошибки ни совершил Пош Хэрри в Калифорнии, приготовление мартини наверняка не входило в их число.

Хэрри сказал:

— Тут несколько досье, насчет которых я хотел бы посоветоваться с тобой до ленча. — Он посмотрел на часы. — Столик заказан на час. Устраивает?

— Конечно.

— Я рад, что мы сегодня встретились, Бернард. Ты даже не представляешь, какую услугу мне оказываешь.

— Неужели?

— Даешь мне возможность остаться чистым перед конторой. Джо Броуди здесь и роет землю.

— Джо Броуди?

Я думаю, он заметил, как насторожило меня это известие. Он сказал:

— Да, Джо Броуди. Джо Броуди прилетел из Вены и обедает сегодня у посла, но это не помешает ему прийти в контору и поставить всех на уши — просто из желания заставить ребят поработать.

— Такой серьезный он парень, этот Броуди?

— Бывает таким, если не знаешь, как к нему подъехать. — Хэрри плутовато улыбнулся. — Его нужно погладить по шерстке, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ты, кажется, знаешь Броуди?

— Мы встречались в Берлине.

— Броуди не терпится продвинуться. Говорят, он будет участвовать в операциях на самом высоком уровне.

— Броуди слишком стар.

— В ЦРУ, дружище, никто и никогда не бывает слишком стар. Вот почему у нас всегда горят глаза. Мы держим носы по ветру и дышим своим боссам в затылок.

— И Броуди тоже?

— Но он должен быть уверен, что в Вашингтоне известно о его отменном здоровье и бодрости. Улавливаешь?

— Я думал, Броуди в Вене.

— Забудь о Броуди. Я умею с ним обращаться. Давай-ка покажу тебе эти досье. Просмотри и скажи, если там что-нибудь не так. А потом пойдем посидим у «Коннота» — на все, что еще нам причитается в этом месяце. Ну как?

— Идет, — сказал я.

— Просмотри сначала вот это, а я пока принесу остальное. — Он вручил мне папку и фломастер.

Я просмотрел ее. В конце лежал розовый листок — обычный бланк с вопросами и ответами, используемый ЦРУ для обработки срочных материалов. Выделенные вопросы не содержали ничего сверхсложного, хотя я и полагался только на собственную память. Но слишком много их было, этих вопросов.

Хэрри вернулся с двумя папками и бросил их мне на колени. Заметив, что мой стакан пуст, он смешал еще два своих фирменных мартини.

— Есть еще одно досье, но я не могу его найти. Один из служащих сказал, что его отправили на Гросвенор-сквер. Может быть, оно понадобилось Броуди. Его могут прислать с курьером в полдень. В любом случае, сделай, что можешь, и пойдем перекусим. Сверток оставь здесь. Мы вернемся после ленча, и, если это чертово досье принесут, ты, может, взглянешь и на него.

— О'кей.

Я закончил свою работу, и мы отправились в отель «Коннот» на Карлос-плейс. Холодный воздух лишь частично выветрил из нас мартини.

Пош Хэрри заказал столик у окна, и он сдержал свое обещание. Мы начали с карты вин, и то, что он выбрал, оказалось выше всяких похвал. Впервые мы беседовали с ним по-дружески. Я знал его давно, но встречался с ним только по службе.

Если бы профессионализм агента оценивался по степени скрытности, Пош Хэрри оказался бы одним из самых искусных среди тех, кого я знал. В течение многих лет никто не был до конца уверен, что он связан с ЦРУ. Даже сейчас я не был убежден, что он их кадровый сотрудник. Брат Хэрри — много старше его — погиб, выполняя задание ЦРУ во Вьетнаме. И, как я слышал, Хэрри считал компанию виновной в его смерти. Но я никогда не говорил с ним об этом, и, если даже на душе у него и оставалась какая-то горечь из-за того давнего случая, было маловероятно, что он обнаружит свои чувства.

Не менее самоуверенный и не менее скрытный, Хэрри обладал теми качествами, которых Рольф Маузер не имел. Маузер был заурядным убийцей, находившим удовольствие в самом процессе игры, причем игры без правил. Для Хэрри конечный результат был единственно значимым. В этом и заключается, я думаю, основополагающее различие между Востоком и Европой, между явным и скрытым, между силой и хитростью — как между боксом и дзюдо.

Я поступил бы гораздо дальновиднее, предавшись подобным размышлениям до ленча, ибо, вернувшись в дом на Брук-стрит, я абсолютно не был готов к ожидавшей нас буре.

— Вы знаете, который час?! — орал Джо Броуди, чей обед у посла оказался не столь продолжительным, как наш, да и, вероятно, напитки были попроще.

— Мне очень жаль, Джо… — проговорил Хэрри, поднимаясь вверх по лестнице и смущенно глядя на краснолицего Джо Броуди, стоявшего на верхней площадке. Я взирал на Броуди не без любопытства. До этого я видел его лишь спокойным и благостным.

На Броуди был синий в полосочку костюм-тройка, приличествующий обеду у посла. Это был пожилой лысый мужчина в круглых очках в золотой оправе — очки смотрелись на его лице золотыми монетами, вросшими в сучковатый ствол векового дуба. Прежде я видел его несколько раз за коктейлями, мудро улыбающимся и снисходительно прислушивающимся к разговорам вокруг. Но сейчас передо мной был низенький взбешенный человечек, чье бешенство вывело из равновесия даже Поша Хэрри, всегда бесстрастно-безмятежного.

— Вам жаль?! Еще бы вам не было жаль! А это еще кто? А, это вы, Сэмсон, чуть не забыл, что вы придете. Вы закончили?

Сейчас мы находились уже на верхней площадке. Джо Броуди завел нас обоих снова в ту же комнату, где мы сидели до ленча. Он прошелся по ковру, снял пиджак и бросил его на стул. Пиджак неторопливо шевельнулся, словно потревоженная рептилия, и соскользнул на пол. Броуди, казалось, этого не заметил.

Я молчал. Броуди посмотрел сначала на меня, потом на Хэрри. Я чувствовал себя неловко — как человек, случайно оказавшийся свидетелем безобразной семейной сцены. Наступившую тишину заполнил городской шум — неумолчный рокот, напоминавший отдаленные раскаты грома.

Когда Хэрри наконец понял, что отчитываться перед Броуди я не собираюсь, он ответил сам:

— Еще не совсем, Джо. Но в основном закончили.

— О Господи! — И еще раз — с яростью: — О Господи!

— Осталась одна папка, — смущенно произнес Хэрри.

— Вы спрашивали его о Зальцбурге? — Броуди говорил обо мне так, словно меня здесь не было.

— Я не знал, понадобится ли вам это, — сказал Хэрри.

— Садитесь, Бернард, — сказал Джо Броуди. Он виновато улыбнулся, бросил взгляд в мою сторону, как бы заверяя меня, что я здесь ни при чем, что я не имею никакого отношения к их ссоре с Хэрри.

— Хотите выпить, Джо? — спросил Хэрри, все еще пытаясь унять его гнев.

— К черту выпивку! Я хочу видеть вашу работу.

Броуди зажал двумя пальцами нос, точно собирался принять какое-то гадкое, дурно пахнущее лекарство. Хэрри пробормотал, что неплохо бы выпить содовой, пошел за стаканом. Я никогда не видел Поша Хэрри взволнованным, но сейчас руки его дрожали.

Броуди опустился в кресло напротив меня, тяжко вздохнул. И я вдруг понял, что он ужасно устал. Чуть съехавший набок галстук, пуговицы на жилете расстегнуты, выбившаяся из брюк рубашка… Скверное настроение сказывалось и на его облике, и, вероятно, на самочувствии.

Но мои надежды на то, что он сейчас возьмет себя в руки, забудет хотя бы на время свои неприятности, не оправдались: когда он снова заговорил, голос его звучал столь же резко:

— Один из наших людей погиб в Зальцбурге. Вы знаете об этом?

— Я там был, — сказал я.

— Знаю, что вы там были. Что случилось на самом деле, Бернард?

— Значит, он был одним из ваших?

— Я спросил, что случилось на самом деле.

— Я не знаю, что случилось на самом деле, — ответил я.

— Не увиливайте, Бернард. У меня мало времени, и я не в том настроении.

— Я не могу сообщить вам ничего сверх того, что известно полиции.

— А вы что, видели полицейский отчет?

— Нет, — признался я.

— Бернард, какого дьявола! Выкладывайте все, что знаете. — Он снова зажал пальцами нос, затем с силой провел рукой по подбородку, словно отирая губы. Очевидно, этот жест его означал попытку успокоиться…

— Не волнуйтесь, мистер Броуди, — сказал я. — Взрыв произошел в результате замыкания. Ваш человек Джонсон мертв. Вот, пожалуй, и все, что мне известно.

— Пожалуйста, опишите мне Джонсона.

— Приятные манеры. Довольно высокий, видимо, в хорошей форме, правда, несколько тяжеловат. Седые вьющиеся волосы, небольшая бородка, усов нет. Бифокальные очки в золотой оправе…

— Достаточно. Кто это сделал, малыш?

— Понятия не имею.

— А мне кажется, имеешь, — произнес Броуди. В голосе его зазвучали угрожающие нотки.

— Тогда подскажите мне, — сказал я.

— Вопросы задаю я, — отрезал Броуди. — Подумай лучше.

— Я сказал вам все, что мог, мистер Броуди.

Он не сводил с меня пристального взгляда.

— Я собираюсь спросить вас еще раз, Бернард. Я хочу, чтобы разговор наш носил официальный характер.

— Как вам угодно, — ответил я. — Я уже сказал и снова повторяю: я не знаю.

— Нашего парня… — Он внезапно замолчал. Я забыл, что старшие чины в ЦРУ всегда говорят «наш парень». Когда он снова заговорил, речь его звучала несколько сумбурно, взволнованно — так говорят люди, чем-то очень расстроенные. — Нашего парня, его звали Барт Джонсон… Он был хорошим человеком… работал во Франкфурте. Я знал Барта двадцать лет. Мы вместе были в Москве — очень давно. Он помог выявить нескольких предателей. Я сегодня обедал у посла, мне хотелось… хотелось бы, чтобы Барт знал, что Вашингтон уполномочил меня расследовать это дело, используя все возможности.

— Рад это слышать, мистер Броуди. Если меня уберут, как вашего друга Джонсона, мне хотелось бы знать, что кто-то здесь расследует это, «используя все возможности».

— О'кей, Бернард. Мы знаем, что вы встречались с Бартом Джонсоном. Никто не говорит, что вы замешаны в его убийстве, но я хочу знать — что на самом деле происходило в этом чертовом отеле? Непосредственно перед взрывом?

— Я могу сказать вам лишь одно: до взрыва в отеле проводился филателистический аукцион.

Я старался говорить как можно спокойнее, корректнее, но, похоже, у меня это не слишком хорошо получалось.

— Подумай лучше.

— Спросите что-нибудь полегче…

— О'кей. Вот тебе вопрос полегче: почему ты такой засранец?

Я поднялся и направился в противоположный конец комнаты. В дубовой панели была вырезана потайная дверь, замаскированная, впрочем, довольно наивно, — прикрытая двумя гравюрами с изображением скачек. Перед дверью стоял небольшой столик со столешницей в виде шахматной доски, на которой рукой декоратора были расставлены шахматные фигурки. Я обернулся. Броуди медленно поднимался из кресла. Я отбросил ногой столик и попытался открыть дверь. Она была заперта.

— Вы откроете дверь, мистер Броуди? Или мне сделать это самому?

Не выпей я бутылки «Шато Тальбот» и двойной порции солодового виски, завершившей мой обед, мне не хватило бы ни сил, ни сноровки сделать то, что я сделал: ударом ноги я почти что сорвал дверь с петель, — она с грохотом распахнулась.

На мгновение мне показалось, что я совершил неисправимую ошибку, но нет — ошибки не было. Двое мужчин — оба в наушниках, в рубашках с короткими рукавами — подняли головы, щурясь от ворвавшегося в комнату света. На их лицах был написан ужас. За спиной у них стояли телемониторы, экраны мерцали в темноте. Операторы вскочили на ноги. Один из них, отпрянув назад, случайно зацепил что-то на столе. Раздался треск.

В этот миг тяжелая дверь, издав протяжный скрипучий звук, повернулась на оставшейся петле и с грохотом завалилась на пол. Ни один из операторов не проронил ни слова: возможно, такое с ними случалось не впервые.

Они, конечно же, записывали все на видеомагнитофон. Действительно, с их стороны было бы глупостью не записать меня. Что, впрочем, еще не означало, что я должен был сидеть как идиот, подтверждая все, что им захочется, — возможно, из меня хотели сделать соучастника убийства.

— О'кей, этот раунд за тобой, — спокойно произнес Броуди. Теперь его голос звучал совсем по-другому. Я так и не понял, притворялся ли он перед этим, когда, казалось, был не в духе. И если да, то кого он хотел запугать, меня или Хэрри? — Иди сюда, садись. Запись, если хочешь, мы сотрем. — Он кивнул видеооператорам: — Все в порядке, ребята. Мы уберем эту массовку. — И сам же улыбнулся своей шутке.

Пош Хэрри никак не реагировал — так и стоял у холодильника, потягивая содовую.

— Мы не могли бы спуститься вниз — поговорить? — спросил я. — Например, на кухне.

— И воду включим для конспирации? — с сарказмом спросил Броуди. Он поднял с пола свой пиджак, проверил, на месте ли бумажник. — Пожалуйста, лишь бы вам было уютно, Бернард. — Его голос смягчился, словно идея пришлась ему по душе — обсудить смерть Джонсона с человеком, способным ударом ноги вышибить дверь.

Мы спустились вниз, в маленькую кухню, помещавшуюся в полуподвале. Однако обедов здесь никто и никогда не готовил. В раковине стояли чашки и блюдца. На сушке — несколько стаканов. Над ней, на полке, лежали упаковки с кофе, большая коробка пакетиков с чаем и пластиковая емкость с надписью «сахар». Серые жалюзи на окнах затеняли помещение.

Джо Броуди открыл холодильник, заполненный жестянками с напитками. Достал пепси, открыл и стал пить прямо из банки. Нам, однако, ничего не предложил, полностью занятый своими мыслями.

Мы с Хэрри сели за круглый кухонный стол. Броуди пододвинул к себе стул, поставил ногу на перекладину и спросил:

— Там были двое американцев? Или хотя бы один?

— Двое, — ответил я и описал ему Теркетла и рассказал о том, как он вышел на террасу и говорил о совместной работе с Питером Андерлетом, рассказал и о том, как Джонсон подошел ко мне после аукциона, и не упомянул о желании приобрести некий конверт.

Броуди сел, на секунду задумался, затем сказал:

— Мы знаем об аукционе.

— Так может, вы сами мне о нем расскажете, мистер Броуди? А я дополню картину.

— Вы имеете в виду Теркетла?

— Его самого, — ответил я.

— Ну что ж, теперь вы понимаете, почему я хотел опустить некоторые детали, — сказал Броуди. — Мы хотим установить, что оба эти человека находились там в момент взрыва.

— Я слышал, как Джонсон разговаривал с Теркетлом, когда входил в свою комнату. В тот момент я подумал, что он разговаривает сам с собой.

— Когда это было? — спросил Броуди. Он приканчивал банку пепси, вытягивая последние капли с видимым удовольствием. Наверное, ему не хватало сахара.

— Примерно за полчаса до взрыва, — ответил я.

— Что он сказал? — Броуди небрежно швырнул банку в противоположный угол кухни. Банка громыхнула о дно мусорного ведра.

Когда Броуди вновь обратил ко мне взгляд, я сказал:

— Кажется, он произнес: «Ну и?..» Такое можно сказать и себе самому, размышляя вслух. Но можно и собеседнику.

— Кому-то, кто уже находился в это время в комнате?

— Он знал, что Теркетл был там накануне.

— Откуда вы знаете?

— Он сам говорил. Он спросил меня, знаю ли я, кто это.

— Он спрашивал вас об этом?

— Он сказал, что встречался с Теркетлом раньше, но не знал, ни на кого тот работает, ни чем занимается.

— А вы сами знаете, кто такой Теркетл? На самом деле?

— Теперь знаю, — ответил я.

— Разрешите задать вам вопрос, требующий некоторых размышлений, — сказал Броуди. — Как вы считаете, зачем Теркетл, вернувшись в отель, направился в ту комнату? Бомба уже находилась в бритве. Почему он не уехал сразу?

— Хм, — ответил я.

— Никаких «хм». Вы наверняка уже задумывались над этим, — с упреком взглянул на меня Броуди. — Почему он не уехал раньше?

— Не знаю, — ответил я. — Когда я вернулся к Джонсону, чтобы предостеречь его насчет Теркетла…

— Стоп! — прервал меня Броуди. — Вы полагаете, я поверю, будто вы собирались предоставить Джонсону информацию о Теркетле? Вы? Человек, который с такой ловкостью уходит от всех вопросов, касающихся гибели Джонсона? Нет уж, сэр, позвольте вам не поверить.

— Я сам не понимал, зачем я к нему иду… Просто хотел выяснить, что происходит в его номере…

— О'кей, продолжайте.

Пош Хэрри поднялся, подошел к холодильнику и, изучив предлагаемый ассортимент, налил себе содовой. То ли Хэрри действительно обожал содовую воду, то ли никак не мог протрезветь. Броуди бросил в его сторону свирепый взгляд, давая понять, что тот мешает ему сосредоточиться. Хэрри пил свою содовую, не обращая на Броуди ни малейшего внимания.

— Я зашел в комнату и заговорил с ним как раз перед взрывом. Он сказал, чтобы я зашел к нему через пятнадцать минут. И тут эта чертова штука взорвалась.

— Давайте уточним. Вы разговаривали с Джонсоном в его номере за несколько минут до взрыва?

— Он отвечал мне из ванной комнаты.

— Ванная была закрыта? — спросил Броуди. — Вы не видели его? — Он потянул себя за нос — как бы в глубокой задумчивости.

— Нет, не видел.

Я начал понимать, что на уме у Броуди. Он долго молчал. Наверное, решал, насколько мне можно доверять. В конце концов он произнес:

— Когда тот голос предложил вам вернуться через пятнадцать минут, в ванной комнате было два человека.

— Понятно, — сказал я.

— Не думаю, чтобы вам было что-то понятно, — отозвался Броуди.

— На кого работал Теркетл?

— Он предатель. Работал на КГБ в течение двух лет. Из-за него мы потеряли четырех сотрудников, но никогда еще он не оказывался в такой близости от места своей прежней деятельности. Джонсон и Теркетл хорошо знали друг друга. Они когда-то работали вместе.

— Веселая получается история, — сказал я.

Броуди не мог усидеть на месте. Он резко поднялся, заправил выбившуюся из брюк рубашку.

— Куда уж веселее! Я доберусь до этого ублюдка, даже если это будет последнее, что мне удастся сделать на этом свете.

— Значит, он погиб не от взрыва?

— Вам уже приходила в голову эта версия, не так ли? — спросил Броуди с сарказмом. Он подошел к раковине, внезапно повернулся и, прислонившись к канализационной трубе, посмотрел на меня в упор. — Теркетл убил Джонсона и взрывом снес ему голову. Зачем? Уничтожить улики? Или Джонсон оказался не настолько глуп, чтобы клюнуть на бомбу в бритве? Может, Теркетла застигли за подменой бритв? Может, он сначала убил Джонсона, а потом уже использовал бомбу с часовым механизмом? — Броуди смотрел на меня с насмешливой улыбкой. — Тогда бы он не был забрызган мозгами и кровью.

К Пошу Хэрри вернулась наконец его обычная невозмутимость. Со стаканом в руке он подошел к Джо Броуди и сказал:

— Джо, да не наседайте вы на него так!

Броуди смерил меня взглядом, но промолчал.

Хэрри продолжал:

— Если вы хотите, чтобы британцы нам помогли, — они должны узнать, что там случилось на самом деле.

Медленно, с расстановкой Броуди произнес:

— Мы думаем, что Теркетл убил Джонсона и затем снес ему голову, чтобы скрыть улики. А говорил с вами из ванной действительно Теркетл.

— Ну да, конечно… — прошептал я, пораженный этим открытием.

Броуди явно наслаждался произведенным эффектом. Он добавил:

— Труп, который вы видели в ванной комнате, принадлежал человеку, с которым вы разговаривали на террасе.

— Понятно.

— Не много же вам понятно, старина Сэмсон, — сказал Броуди.

Я заслужил этот упрек. Мне следовало более внимательно рассмотреть тело на полу.

Пош Хэрри сказал:

— Теркетл еще до этого обменялся документами со своей жертвой. Это действительно поставило нас в тупик.

— Ну и что вы собираетесь предпринять, Бернард? — спросил Броуди.

— Перейду на мыло и безопасную бритву, — ответил я.

Броуди нахмурился. Я поднялся, давая понять, что собираюсь уйти. Он повернулся и, потянувшись к окну, открыл жалюзи и посмотрел в окно. За окном был виден крохотный дворик, и белая стена, и большие цветочные горшки, в которых отчаянно цеплялись за жизнь несколько изнуренных стеблей. Из-за двойных стекол доносился шум транспорта, сейчас еще более мощный и громкий — близился конец рабочего дня.

— Не забудь «калашников», — сказал Пош Хэрри.

Джо Броуди все еще смотрел во двор. Он, казалось, ничего не слышал. Я поднялся наверх, взять свой пакет. Хэрри, последовавший за мной, добавил кое-что к тем сведениям о Теркетле, которыми я располагал.

Недовольные тем, что ЦРУ вызволило Теркетла из тюрьмы, снабдив его фальшивыми документами, влиятельные лица из Госдепартамента теперь отказывали ему в какой бы то ни было помощи. ЦРУ же добивалось вердикта большого жюри округа Колумбия — привлечь Теркетла к уголовной ответственности и передать дело в суд, но суд отклонил дело ввиду отсутствия доказательств. Обращение в министерство юстиции тоже не увенчалось успехом, как и попытка лишить Теркетла гражданства. Хэрри считал, что выход один: связать дело Теркетла с каким-нибудь преступлением. Кроме того, «все» — по-видимому, под этим подразумевался Броуди — надеялись, что мои показания станут недостающим звеном в «деле Теркетла». Пока же Теркетл, натянув «всем» нос, гуляет на свободе.

— Лично для меня все это загадка, — сказал я. — Если вы сможете выяснить, для чего Теркетлу понадобилось отрывать Джонсону голову, тогда, может быть, все встанет на свои места.

— А мы знаем, для чего, — вкрадчиво произнес Пош Хэрри. — У Джонсона был с собой товар.

— Для Теркетла?

— Таково было задание Джонсона. Джо Броуди дал Джонсону команду найти Теркетла и войти в контакт. На прошлой неделе Джонсон позвонил Броуди и подтвердил, что Теркетл употребляет наркотики. Он не мог сказать всего по телефону, но сообщил, что данных вполне хватает, чтобы поставить Теркетла перед большим жюри.

— Но Теркетл был на корпус впереди всех заинтересованных лиц.

— Джо Броуди винит себя.

— Наркотики…

— На Гросвенор-сквер склоняются к версии, что Теркетл убрал и беднягу Клейндорфа, — сказал Хэрри.

— Зачем?

— Я надеялся, что ты объяснишь мне это. Мы считаем, что Теркетл имеет дело с лондонским Центром.

Хэрри засмеялся своей невинной шутке. Я решил не злиться: я уже слишком стар, чтобы злиться дважды в день.

Я поблагодарил его за ленч и порадовался, что так и не упомянул о новом приятеле Тессы, том, что с круглой бородкой и без усов. Они бы набросились на Джорджа и Тессу. К тому же Теркетл давно мог побриться…

Мы поговорили еще минуту-другую, затем, попрощавшись с Пошем Хэрри, я отправился домой. В тот день я был без машины и возвращался поездом. Стоя всю дорогу в обшарпанном вагоне, я размышлял о том, что же произошло и удалось ли мне выкрутиться. Кажется, Броуди и впрямь вышел из себя… Едва ли Пош Хэрри притворялся до конца. Интересно, все эти мартини, прекрасный обед и обилие напитков — вся эта роскошь была рассчитана на то, чтобы сделать меня более податливым на допросе с пристрастием у Броуди? Понимал ли сам Дики, в какую ситуацию я попал?

Я знал «дядю» Сайлеса всю свою жизнь. Он был начальником моего отца, когда меня еще и на свете не было. Я помнил его в Берлине, будучи ребенком. Он был крестным отцом Билли и дальним родственником моей тещи.

Давно уже выйдя на пенсию, он жил теперь на своей ферме в Котсуолд-Хиллз. Он был стар и становился все более раздражительным, но я всегда помнил, что было время, когда я раздражал его больше, чем он меня. Если смотреть правде в глаза, я сохранил свою работу только потому, что мой отец заводил хороших друзей. И дядя Сайлес был одним из них.

Поэтому, когда мне позвонила взволнованная миссис Портер, его экономка, и сказала, что Сайлес Гонт серьезно болен и спрашивает обо мне, я поехал к нему. Я ни у кого не спрашивал разрешения, не сказал Дики, что мне нужен отгул, только оставил записку на столе — и поехал.

День начался с проливного дождя, и мокрые дороги заставили меня вести автомобиль сосредоточенно. Путь предстоял дальний, и у меня было достаточно времени обдумать неожиданный поворот событий. Когда я добрался до Котсуолда, холмы были скрыты шелковистыми клубами легкого тумана, а деревья казались запутавшимися в нем. Усадьба «Уайтлэндс» имела почти шестьсот акров прекрасной плодородной земли и несколько маленьких строений, расставленных в нелепом беспорядке. Был еще великолепный амбар для хранения церковной десятины, достаточно просторный, чтобы вместить зерно, предназначавшееся для приходского священника, и конюшню на шесть лошадей. Сам жилой дом, сложенный из рыжевато-коричневого камня, пережил опустошительные последствия двухсотлетнего пребывания в нем хозяев-горожан, результатом чего явилась пристроенная башня в неоготическом стиле и нелепое крыло, где была бильярдная комната.

Приезжая сюда, я привык видеть по крайней мере дюжину автомобилей, стоящих на центральной аллее, в солнечную погоду они скрывались в тени трех высоких вязов у края газона. В такие дни дом был полон веселым шумом и смехом. Сегодня все было не так. На центральной аллее — ни единого авто, за исключением забрызганного грязью «лендровера». Трое молодых мужчин в вылинявшей хлопчатобумажной одежде выгружали из машины оборудование, состоявшее, как я успел заметить, из трех ярко-красных касок и трех комплектов наушников. Дождь прекратился, но вода стекала с промокших деревьев, и газон чавкал под ногами.

Я ступил на металлическую решетку крыльца, громыхнувшую так, что я тут же стал счищать грязь с обуви. Затем толкнул входную дверь и вошел в холл. В доме было тихо и, как во всех подобных домах, темно. Узкие окна, прорезанные в толстых каменных стенах, пропускали лишь короткие лучики дневного света, выхватывающие цветные квадратики на восточном ковре. Из гостиной доносилась песнь Лоэнгрина — «В далекой стране».

Миссис Портер, вечно жизнерадостная дама, экономка и главное доверенное лицо хозяина, вышла из кухни — поздороваться и взять мое пальто. Торжественно держа его на вытянутых руках, она прошла мимо меня к входной двери и выглянула на улицу. Почтенная дама с наслаждением втянула ноздрями воздух, как командир подводной лодки, долго находившейся под водой. Из-за ее плеча я увидел, как один из работников лесничества, надев красный шлем и наушники, полез на дерево: его одежда на глазах темнела от воды. Миссис Портер подошла ко мне.

— Я услышала, когда вы только подъезжали, — сказала она. — Рада, что вы приехали, мистер Сэмсон. Я беспокоилась… и все еще беспокоюсь. Он становится таким апатичным, когда болеет.

— Как жаль. Трудно видеть апатичного дядю Сайлеса.

— Он даже встал и оделся, когда узнал, что вы приезжаете. Я проконсультировалась у доктора, но он сказал, что это ему не повредит, если только он останется в доме — в покое и тепле.

— Доктора всегда так говорят, — сказал я.

Она неуверенно улыбнулась. Женщинам, подобным миссис Портер, не нравится, когда их вера в медицину подвергается сомнению.

— Доктор сказал, что мистер Гонт может покинуть нас в любой момент, — произнесла она так, словно хотела поставить меня на место: главную роль в этой драме играю не я, а врач Сайлеса. Я придал лицу скорбно-сдержанное выражение, и она продолжила: — Он пишет мемуары. Бедный! Он, наверное, знает, что его час пробил.

Мемуары, после выхода которых политические карьеры прервутся, от многих репутаций останутся одни лохмотья! Невозможно было и подумать, что Сайлес когда-нибудь получит разрешение опубликовать такую книгу, но я не стал ей противоречить.

— Он прячет листки, когда я вхожу. Думает, что я ничего об этом не знаю, но я сама догадалась, когда он тайком принес вниз портативную печатную машинку. Перед последним ухудшением состояния я слышала, как он каждый день печатал в музыкальной комнате. Он и сейчас там. Ступайте, я принесу чай.

«Музыкальная комната» — это гостиная, куда Сайлес поместил свой музыкальный центр и коллекцию записей. Там он и сидел каждый вечер, слушая музыку. Телевизор мало его интересовал.

Мне не хотелось мешать меломану, но миссис Портер подошла к двери и сказала:

— Входите, входите, — и добавила почти неслышным шепотом, который мне удалось понять по напряженной артикуляции: — Может быть, он заснул, от таблеток.

Уступая настоянию миссис Портер, я медленно вошел в комнату. Сначала я не увидел его, потому что он сидел ко мне спиной, глядя на огонь в камине. На нем была темная рубашка и домашняя бархатная куртка сливового цвета. Наряд довершал кремовый шелковый платок, торчавший из верхнего кармана. В таком наряде актер эдвардианского времени мог отправиться в «Кафе-Ройял»… На полу у кресла лежал шотландский плед, очевидно, соскользнувший с его колен. А может быть, Сайлес сам отбросил его, когда услышал, что я приехал. Его ноги — в ярко-красных ковровых туфлях — покоились на каминной решетке. Музыка гремела, в комнате стоял запах гари.

Как бы в ответ на сквозняк огонь разгорелся, и желтые тени заплясали по низкому потолку.

— Кто там? — прорычал Сайлес. Он не спал.

Люди, хорошо знавшие Сайлеса Гонта, а к ним, без сомнения, принадлежал и мой отец, обязательно упоминали о его исключительной вежливости, старомодных манерах и неотразимом обаянии. Моя мать как-то назвала его завсегдатаем бульваров (пожалуй, никогда потом я не слышал такой характеристики). Если верить ей, перед вами должен был предстать этакий чудак, на манер сквайра Олверти из Генри Филдинга. Но Сайлес Гонт, которого знал я, был старый хитрый дьявол, парадоксально сочетавший в едином лице толстокожесть носорога и чувствительность бабочки, в зависимости от своих долгосрочных планов.

— Надеюсь, не помешаю, — сказал я.

— Черт возьми, я слушаю «Лоэнгрина», — громыхнул он. У меня отлегло от сердца: в каком бы состоянии ни было его тело, но воинственный дух жив. Пламя разгоралось ярче. Он повернул голову, чтобы увидеть вошедшего. — Это ты, Бернард. А я подумал — снова миссис Портер, она все время надоедает мне.

Сайлес с детства был расположен ко мне, сейчас, будучи стариком, он ушел в себя, в свои заботы: недомогания, мысли о неизбежной кончине, типичный старческий эгоизм.

— Она беспокоится о вас, Сайлес, — сказал я.

— Да она заодно с этим проклятым пилюльщиком, — проворчал он, выключая проигрыватель. А пластинка под прозрачной крышкой продолжала вращаться…

Я сел. Сайлес очень похудел. Одежда висела на нем, и морщинистая шея беспомощно торчала из ворота рубашки. Полутемная комната была заставлена безделушками, антикварными редкостями и сувенирами из далеких стран: скарабеи, африканская резьба, испорченная модель локомотива, бандерилья, альпеншток с вырезанными на нем названиями знаменитых вершин, маленький Будда из слоновой кости и сломанное распятие. Как-то Сайлес сказал мне, что не хочет гнить в земле, в унылом склепе или в освященной могиле. Завидная доля — лежать в окружении своих любимых вещей, как египетские фараоны.

— Мы все беспокоимся о вас, — произнес я дежурную фразу, но он свирепо взглянул на меня.

— Этот чертов врач хочет заполучить часы моего деда, — сказал Сайлес.

— В самом деле?

— Он только из-за этого и приходит. Не сводит с них глаз. На днях я сказал ему, чтобы он подошел и прослушал их своим дурацким стетоскопом, если уж постоянно интересуется, не отстают ли они.

— А вы не думаете, что он хотел лишь вежливо завязать беседу?

— Его привлекает в них инкрустация. Но пилюльщику провели центральное отопление, в его доме они рассохнутся и сломаются через полгода.

— Красивые часы, Сайлес.

— Восемнадцатый век. Они принадлежали моему отцу. Циферблат немного покорежен. Часть инкрустации выпала. Их может реставрировать только хороший специалист. Миссис Портер никому не позволяет дотрагиваться до них. Она следит за ними.

— Вам повезло, Сайлес, что она ухаживает за вами.

— Этот чертов шарлатан хочет заполучить их до того, как я умру. Знаю я, что он хочет: письменное заключение о состоянии часов и описание их истории. Таким образом можно повысить их цену на аукционе. Он сам мне сказал.

— Мне приятно видеть вас в таком бодром состоянии, — сказал я.

— Его дом набит часами. Часы с секретами, часы с ручками, часы на спинах слонов, часы внутри орлов. Я не хочу, что мои чудные часы попали в такую коллекцию. Все равно что отправить ребенка в сиротский приют или миссис Портер в работный дом. Он маньяк, помешан на часах. Ему нужно пойти к психоаналитику, это ненормально — жить в доме, заполненном часами. Себя не слышишь из-за тиканья и боя.

В дверь тихонько постучали.

— Войдите! — сказал Сайлес веселым протяжным голосом, которым всегда говорил с миссис Портер. Но оказалось, что это один из тех молодых людей, которые выгружали оборудование.

— Все готово, мистер Гонт, можно начинать, — сказал он, выговаривая слова с акцентом, который выдавал в нем местного жителя.

— Очень хорошо, — ответил Сайлес, даже не повернув головы.

— В таком случае, мы начинаем, — сказал молодой человек не очень решительно, словно ожидая от хозяина более определенных указаний.

— Начинайте, начинайте, — раздраженно бросил Сайлес.

Молодой человек посмотрел сперва на затылок Сайлеса, потом на меня, повращал глазами и вышел. Я подождал, отреагирует ли Сайлес на очередное вторжение, но он только сказал:

— В старости я заново открыл для себя Вагнера.

— Это приятно.

— Я теряю вязы, — сказал он без всякого перехода, — на них напала эта проклятая болезнь.

— На все?

— На те, что у дома. — Он прикусил губу. — Они всегда росли здесь. Мой отец любил их. Я знаю, мне не следует так расстраиваться из-за этих деревьев, но…

— Можно посадить новые, — сказал я.

— Да, я собираюсь посадить шесть дубов.

Он улыбнулся. Было понятно, что он сжился с деревьями, которые всегда обрамляли дом с подъездной дорожки. Будут другие деревья, другие люди, но к тому времени, когда они вырастут, сам Сайлес Гонт рухнет, будет сожжен и забыт. Он вытащил ярко-красный хлопчатобумажный носовой платок, приложил его к глазам, потом вытер нос.

— Не слишком здесь дымно? Открой окно, если хочешь.

— Мне хорошо.

— С «Фледермаусом» все в порядке? Ты видел Фиону?

Снаружи донесся звук бензопилы. Его лицо напряглось, но он сделал вид, что не слышит.

— Видел, — ответил я.

— Теперь тебе все ясно?

Еще далеко не все было ясно, но сказав это, я ничего бы не добился.

— Ну так что, мы вытаскиваем ее оттуда? — спросил я, ожидая, разумеется, положительного ответа.

— В свое время.

— Это чудо, что она продержалась так долго.

— Она удивительно хорошая девочка, — сказал Сайлес. — Прекрасная женщина.

— А Эрих Штиннес тоже возвращается?

Сайлес безучастно взглянул на меня. Шум бензопилы, должно быть, отвлек его. Звук накатывался волнами, все громче и громче, по мере того, как срезались все более толстые ветки, и покрывал все остальное. Дерево чем-то напоминает агентурную сеть — так говорилось в руководствах времен войны. Как и дерево, сеть устраняется, начиная с прутика. Затем ветки, сучья и наконец — сам ствол.

— Штиннес… — произнес Сайлес. — Пожалуй. А разве это важно?

— То есть как? — переспросил я.

— Идея завербовать Штиннеса… для того, чтобы он вернулся и работал на нас, была блестящей. Отличная работа, — сказал Сайлес. Его глаза загорелись. — Если Штиннес действительно возобновит работу, отдел нарушит все правила, чтобы заполучить дворянский титул для Брета Ранселера.

Я внимательно посмотрел на него. Так значит, Штиннес работает на нас. Впрочем, Сайлеса мало волновала судьба этого двойного агента — Фиона, вот кто вызывал его восторг…

— Это сделал Брет?

— Нет. Но идея засылки Штиннеса назад целиком принадлежала Брету. Он много сделал для этого.

— Это было безумием, — сказал я. — Может быть, Штиннес и провернул это, а может быть, они играют с ним. Кто может быть уверен? В любом случае посылать его было безрассудством. Это подвергло Фиону опасности.

— Ты до сих пор ничего не понял? — спросил Сайлес. Он потряс головой — я слишком медленно соображал. — Нам вообще-то глубоко наплевать на этого Штиннеса — он был послан туда с одной-единственной целью: укрепить версию о предательстве Фионы.

— А я-то думал, он должен был помогать Фионе…

— Да нет, что ты! В этом-то вся и прелесть. Никто не говорил Штиннесу, что Фиона снова работает на нас, потому что никто этого и не знает. Все наши поверили, что предательство Фионы стало для отдела самым жестоким ударом из когда-либо случавшихся, и какие бы подозрения ни родились у Штиннеса, он отправился туда, тоже веря в это.

— Вы хотите сказать, что Штиннесу было велено собрать сведения, которые Фиона и так поставляла нам?

— Это было бы прекрасно. Получилась бы та самая симметрия, которая отличает искусство от природы.

Сайлес довольно улыбнулся.

— Да. Операция «Возмещение ущерба». Брет представил это Штиннесу именно таким образом. Штиннес стал всего лишь средством.

— И я тоже, — сказал я с горечью. — Из меня сделали дурака. С самого начала.

Открытие, что моя жена героиня, а не предательница, должно бы обрадовать меня. В какой-то мере так оно и есть, но все-таки мне было ужасно обидно, что меня использовали таким образом. Моя злость распространилась на всех, кто знал о долговременном задании Фионы и скрывал это от меня. На всех, включая Фиону. За окном надрывалась бензопила: наверное, они пилили ствол.

— Ты не должен так к этому относиться, — сказал Сайлес.

Он вздохнул. Это не был один из его лицемерных вздохов прежних дней. Это был вздох старого больного человека, для которого усилие жить уже слишком тяжело.

— Ты играл непосредственную роль во всем, что случилось. Какой смысл был посвящать тебя в техническую сторону дела?

— Фиона тоже так считает… Вы из-за этого хотели меня видеть? — спросил я.

— Этот чертов шарлатан сказал, что я могу умереть в любую минуту.

Я кивнул. Он действительно плохо выглядел. Миссис Портер беспокоилась не напрасно.

— Полагаю, миссис Портер сказала тебе об этом. Она всем это говорит. Я вижу это по их лицам, когда они заходят поговорить со мной.

— Да что вы, она ничего такого не говорила. — Я старался, как мог, унять его злость.

— Я часто спрашиваю себя, что будет после моей смерти. Брет болен, да он и не знает всего. Генеральный знает, но его не слушают, считают тронутым. А разве не так?

Я решил замять столь щекотливый вопрос:

— Я давно его не видел…

— Болтали, что у него болезнь Альцгеймера, но мой шарлатан говорит, что подтвердить такой диагноз можно только после смерти.

Внезапно бензопила смолкла. Потом послышался шелест и глухой звук — спиленное дерево упало на сырой луг. Погибло дерево, и мне стало грустно. Сайлес не подал виду, что слышал этот звук, но я-то знал: он слышит все.

— Знаешь, о чем я думаю? — Он беспокойно поерзал в кресле. Сайлес был незаурядным человеком. От простых смертных он отличался, в частности, тем, что позволял себе роскошь обижаться на невнимание. — Старик просто оглох.

— Конечно, — сказал я. — Об этом весь отдел судачит.

— Да, со слухом у него дела плохи, — вздохнул Сайлес. — Ребята в отделе думают, что он окончательно зациклился на поисках новейших слуховых аппаратов… А по-моему, генеральный по-прежнему в форме — как ты и я.

— Может быть, вы правы. — Я постарался вернуться к интересовавшей меня теме. — Значит, кроме вас, Брета и генерального, никто знает, что Фиона работает на нас?

— Совершенно верно. Даже венская группа, которая на прошлой неделе организовала вам встречу, считает, что она работает на Москву.

— Я рад это слышать.

— Если мы все: я, Брет и генеральный — умрем одновременно (а это вполне вероятно), только ты и Фиона будете знать правду. Даже чиновник, который обрабатывает ее донесения, не знает, откуда они идут.

— И у меня почти не будет возможности доказать, что она — с нами.

— Фиона может даже не стараться… Ей никто не поверит. — Он откашлялся. — Да, Бернард, такие вот дела. Вот я и послал за тобой.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Ждать.

Я посмотрел на него. Его бледное обрюзгшее лицо по-прежнему выражало непоколебимую решимость.

— Мы не сможем вытащить Фиону, пока не наступит время.

— Нельзя ждать слишком долго, Сайлес, — проговорил я. — Разведчики тоже устают — вы же знаете. Ей нужно приказать. Я даже хотел, чтобы она вернулась со мной…

— И бросила на произвол судьбы все, ради чего она работала? Твоя жена не умеет довольствоваться малым, Бернард! Неужели ты до сих пор этого не понял?

— Нет, — сказал я. Я делился с ней каждой своей мыслью, каждым движением души, но единственное, что я узнал за годы совместной жизни с Фионой, было то, что она умела хранить свои тайны с упорством одержимого. Я чувствовал, что меня провели, причем не ради чего-то определенного, провели в принципе, меня систематически обманывали на протяжении многих лет. И обманывал меня человек, который поклялся любить меня и заботиться обо мне. Фиона Кимбер-Хатчинсон, берешь ли ты этого холостяка? Да, меня взяли!

— Она сама хочет инсценировать свою гибель так, чтобы они ничего не заподозрили. Притворится убитой и уйдет на дно на полгода или больше. Мы долго еще сможем использовать ее материалы, если, конечно, они ничего не заподозрят…

Я следил за словами, но от того, что стояло за ними, у меня кружилась голова. Если Фиону куда-то спрячут, буду ли я с ней? И что сказать тогда Глории о моем внезапном исчезновении? О том, чтобы сказать правду, не могло быть и речи. И что будет с детьми?

Сайлес добавил:

— Она снабдила нас прекрасным материалом, который мы пока не используем, чтобы не причинить ей вреда. Когда она будет в безопасности, мы все пустим в ход.

Он сказал бы больше, но тут вошла миссис Портер и сервировала для нас чай. В тот день она превзошла себя: домашние булочки с ветчиной и сладкий хлеб, который она научилась делать, когда узнала, что он воскрешает для Сайлеса счастливые воспоминания далекого детства…

— Я не съем всего этого, голубушка! — проворчал Сайлес.

— Не кипятитесь! Мистер Сэмсон съест. Дорога была долгой, он, должно быть, голоден.

Сайлес достал из кармана связку ключей на золотой цепочке, отделил один из них.

— Видите этого парня, миссис Портер? Если со мной что-нибудь случится, возьмите это и дайте мистеру Сэмсону. Позвоните ему и попросите приехать сюда. Дайте ключ ему и никому другому. Вы поняли, миссис Портер?

Небрежным жестом, достойным завсегдатая бульваров, он покрутил цепочкой с ключами, прежде чем вернуть их на место. Снова раздался звук пилы.

— Я не могу даже думать о таких вещах, мистер Гонт.

— Вы сделаете так, как я вам сказал. Могу я положиться на вас?

— Конечно можете, сэр!

— Прекрасно. А теперь идите. Я не хочу, чтобы вы тут лили надо мной слезы.

Миссис Портер расставила чашки и подняла крышку электрочайника, показывая мне, что он наполнен кипятком. Сайлес заворчал, выказывая нетерпение. Она храбро улыбнулась, фыркнула и ушла.

— Я видел в Вене этого Дронта, — сказал я Сайлесу между делом, наливая чай из великолепного серебряного чайника с выгравированной на нем датой. Чайник был подарен коллегами Сайлеса, когда он покидал Берлин.

— Ах да. Нам надо что-то с ним сделать, — рассеянно сказал Сайлес.

— А что случилось?

— Кажется, его представили к ордену Британской империи или что-то в этом роде и дали пенсию.

— Что-что?

— Не волнуйся, Бернард. Возможно, это был наилучший способ уладить дело. Он стал довольно раздражительным, а знал довольно много, чтобы так просто отпустить его и позволить болтать направо и налево. Мы действовали методом кнута и пряника.

— Он пьяница.

— Все улажено, Бернард. Он знает, что для него хорошо.

— А орден — это пряник? — Даже такой циник, как я, был потрясен.

— Никаких упоминаний в списках, ничего подобного. За помощь, оказанную разведывательным службам. Орден сведет на нет все его разоблачения. Эта награда убедит Москву, что мы довольны его работой на нас. — Его сжатые губы растянулись в слабую улыбку, он радовался хитрому ходу. — Это ничего не стоит, Бернард, а мы должны думать о безопасности Фионы.

— Да.

Как это по-английски! Когда простолюдины начинают доставлять беспокойство, им швыряют титул.

— Подай мне этот большой коричневый пакет.

Я взял со стола конверт и передал ему. Он достал оттуда правовой документ: любопытная штука, без которой английские законники не в силах справиться со своей работой. Он содержал почти сорок страниц машинописного текста, скрепленных зеленой ленточкой, пропущенной через дырочки, пробитые в каждой странице.

— Здесь полное описание всего, что я знаю о задании Фионы. Имена, даты и тому подобное. Здесь все.

Решив, что Сайлес собирается отдать мне папку, я протянул руку, но он проигнорировал мой жест.

— У тебя есть ручка? — Он открыл папку на последней странице. — Я хочу, чтобы ты заверил мою подпись. Адвокат зайдет ко мне завтра — я подпишусь и заверю все в его присутствии. Я хочу, чтобы ты тоже был свидетелем. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Нет, — сказал я. — Конечно нет.

Он подписался и показал мне, где поставить подпись, настояв, чтобы мой адрес был написан печатными буквами и в строго определенном месте.

— Хочу быть уверенным, что эта бумага будет считаться юридическим документом, — сказал он.

Там, где нужно было указать род занятий, я написал «государственный служащий». Он изучил написанное мной, подул на чернила, чтобы они быстрее высохли, и признал проделанную работу удовлетворительной.

— Теперь я могу это прочитать? — спросил я.

— А зачем? Это только для подстраховки. У меня есть все основания полагать, что, когда Фиона вернется, я буду жив и здоров.

— Конечно.

Сайлес выбрался из кресла и подошел к старинному военному сундучку. Положив туда документы, он запер сундучок тем самым ключом, который показывал мне и миссис Портер. Прежде чем убрать ключ в карман, он поднял его над головой.

— Понятно, Бернард?

Я кивнул.

— Ее завербовали в Оксфорде, да? — спросил я.

— Лучше сказать, ее там заметили. Мой двоюродный брат — профессор истории, подбиравший для нас людей. Он никогда раньше не предлагал студенток. Фиона должна была выступить на диспуте, и он предложил пойти туда послушать ее. Я никогда не забуду тот вечер. Она отстаивала тезис о том, что теория относительности Эйнштейна всего лишь мистификация. Если бы ты ее слышал! Это был впечатляющий спектакль, Бернард.

— Но Фиона ничего не смыслит в точных науках, — сказал я.

— Совершенно верно, но большинство аудитории тоже не разбиралось в этом. И она оказалась достаточно умна, чтобы это использовать. Другие выступающие приводили утомительные доказательства. А когда наступила ее очередь, она пустила в ход все свое обаяние и остроумие. Она высмеяла оппонентов и смешала в кучу слабые, но разумные и логичные аргументы. Разумеется, она не могла победить — все это знали, — но она продемонстрировала живость ума. Она соединила несколько доказанных фактов, немного полуправды и множество абсолютного вздора и глупостей в убедительную картину.

— Я всегда считал, что в университете все так и поступают.

— Ты недалек от истины, Бернард. Но в Фионе я увидел человека, который способен сохранять кристальную ясность ума и отстраненность от того материала, с которым имеет дело. В этом суть нашей работы, Бернард. Провалы в нашем деле случаются у тех, кто не может отделить желаемое от действительного.

— Или не отделяет, — с чувством сказал я.

— Именно так. А твоя жена реалистка, Бернард. Никаких полетов фантазии, никакой романтики, никаких мечтаний.

— Да, — произнес я. — Никаких.

— Ее никогда официально не вербовали. Я держал ее для себя. Тогда это так делалось. У каждого из нас были свои собственные агенты: у твоего отца, у меня, у Ланге — все содержали своих людей на нефиксируемые средства Центрального фонда. У тебя было так с Бретом Ранселером, помнишь?

— Да, — ответил я.

— Когда сэр Генри стал генеральным директором, я сказал ему, что у Фионы хорошая легенда. Когда она начала добиваться возможности работать, я ввел в это дело и Брета. Мы решили использовать его. Ее имя никогда нигде не упоминалось.

Он погрузился в молчание. Я налил себе еще чаю, — он к своему даже не притронулся. Глядя на огонь, старик, казалось, полностью ушел в воспоминания, которыми не склонен был делиться.

— Я скучаю по твоему отцу, — сказал он наконец. — У твоего отца на все был готов ответ. Он не засорял свой мозг университетскими лекциями. Не уверен, что он сдал в своей жизни хоть один экзамен. — Сайлес посмотрел на меня; я не ответил. — Люди, занимающиеся самообразованием, как твой отец, — теперь их называют самоучками, — читали книги не для того, чтобы найти ответы на вопросы, заданные неопытными преподавателями, — они вырабатывали свою собственную позицию, личную точку зрения.

Он откинулся на спинку кресла.

— Поверь мне на слово, Бернард, я смеялся, наблюдая, как твой отец прочищает мозги парням, которых нам присылали. Они только рты открывали, когда он сыпал цитатами из Юнга, Ницше, Светония, из Гитлера, Джорджа Вашингтона, приводил сложнейшие статистические выкладки из секретного справочника, и потом снова Шиллер, Эйнштейн… Все было подчинено его воле. Я помню, как он объяснял старому эсэсовскому генералу, что чтимый им великий вождь германского племени херусков Арминий, победивший римлян, чего, кстати, не удалось сделать ни британцам, ни кельтам, ни прочим, отгородил Германию от всего цивилизованного мира, удерживал ее в состоянии варварства в течение столетий; люди его племени даже не строили каменных зданий. «Вы, немцы, лишь несколько столетий назад прикоснулись к цивилизации», — разъяснял им твой отец. Что здесь было правдой, что — эпатажем — трудно сказать. — Сайлес фыркнул. — Мы так славно проводили тогда время с твоим отцом.

На глазах Сайлес помолодел, но длилось это несколько мгновений, — осознав свое одиночество в этом мире, он вновь погрузился в молчание.

— Что случилось в Берхтесгадене, Сайлес? Что там произошло, что разрушило карьеру моего отца?

— И бросило тень на мою, — сказал Сайлес. — Ты когда-нибудь задумывался, почему я не получил титул?

— Нет, — ответил я, но меня действительно много раз спрашивали об этом. — Так что же произошло?

— Был застрелен немец по фамилии Винтер. В этом обвинили твоего отца. Вот и все, что мне известно. Там еще были два немца, имевшие отношение к армии США. Один, арестованный, находился под надзором твоего отца, и его брат. Все это происходило в американской зоне. Война закончилась, все ждали возвращения домой. Эти не воевали на передовой. Мужчины среднего возраста, оба снабженцы, торговцы, слабаки с медицинским ограничением, не привыкшие иметь дело с серьезным оружием, нервные, любители выпить и пострелять… Кто знает, что там случилось? Твой отец был единственным англичанином и всех раздражал. Янки свалили всю вину на него. Макс потом очень жалел об этом. Сам говорил мне.

— Макс?

— Макс Бузби. Человек Ланге. — Уловив недоуменный взгляд, он добавил: — Тот, кто был убит, когда ты перебирался с ним через Стену. Капитан американской армии, он был ответственным за расследование в ту ночь, когда застрелили того немца. Ты этого не знал? Макс никогда не говорил тебе?

Мне удалось справиться с изумлением.

— Нет. Макс никогда не говорил мне этого. Да, лучший друг…

Невольное сомнение, которое прозвучало в моих словах по отношению к человеку, который пожертвовал жизнью, чтобы я вернулся домой целым и невредимым, было более чем неуместно. Но что я мог добавить? Сайлес и так все знал.

— Для тебя он всегда был другом. Ты нравился Максу, Бернард. Это несомненно. Но я часто думал: он делает все, чтобы компенсировать ту несправедливость, которая была допущена по отношению к твоему отцу. Не без его участия. Ведь именно свидетельство Макса убедило следствие, что те выстрелы сделал твой отец. Их это устраивало. Солдат-американцев немедленно отправили домой, что лишило американские газеты сенсации на первых полосах. Но твой отец уже никогда не мог восстановить свою репутацию. Его хотели использовать на ничтожных ролях связного, но я настоял, чтобы его оставили со мной.

— Так вот почему отец так не любил Макса, — сказал я.

— Макса, да и Ланге тоже. И никогда после того случая он не хотел иметь дела с американцами. Ребяческая реакция, но он не мог преодолеть горечи и разочарования.

— А он не требовал повторного расследования?

— Он хотел его. Твой отец хотел отмены этого решения больше всего в жизни. Но отдел не мог допустить связанной с этим делом огласки. И официальная политика обеих сторон, нашей и американской, состояла в том, чтобы избегать всего, что могло породить напряженность в отношениях между союзниками.

Он снова откинулся на спинку кресла. Воспоминания ненадолго взбодрили его, но тут же призраки прошлого заполнили комнату, и он, казалось, вовсе забыл о моем присутствии. Я отхлебнул тепловатого чаю.

Когда Сайлес снова заговорил, его голос звучал напряженно:

— Я думаю, мне лучше принять это дурацкое лекарство. Миссис Портер знает сколько.

— Я уезжаю, Сайлес, — сказал я. — Вам необходим покой.

— Оставайся на обед, Бернард.

— К сожалению, мне пора.

Он не очень возражал. Теперь, когда старик выполнил свой долг, энергия как бы покинула его, он хотел только покоя.

— Мне очень жаль ваши вязы, Сайлес…

— Дубы будут смотреться не хуже, — отозвался он.

Я отклонил приглашение миссис Портер остаться на обед.

Мне показалось, что Сайлес ждет моего отъезда, ему бы не хотелось даже, чтобы я наскоро перехватил чего-нибудь на кухне. Или это паранойя? Как бы там ни было, я хотел уехать и остаться наедине со своими мыслями.

Вереница машин, припаркованных у маленькой тихой церкви рядом с узкой дорогой, идущей от ворот «Уайтлэндс» к деревне, говорила о том, что идет служба. Кого-то отпевали. Человек двадцать, облаченные в траур, сгрудились под зонтиками вокруг открытой могилы. Священник совершал свой скорбный обряд, а ветер безжалостно трепал его сутану, лицо блестело от дождя.

Медленно двигаясь позади трактора, я имел возможность рассмотреть эту мрачную церемонию, что еще больше повергло меня в отчаяние, напомнив, что скоро, очень скоро Сайлес, и «Уайтлэндс», и все, что они значили для меня, исчезнет из моей жизни. Мать стара и больна. Скоро уйдет и Лизл, и отель изменится до неузнаваемости. А когда это случится, у меня больше не останется ничего, что связывает меня со временем, так много для меня значащим.

Наверное, Сайлес прав: витрина в музее и мы в ней, окруженные той ерундой, которая наполняет нашу жизнь, — наилучший финал для каждого.

Не в силах избавиться от меланхолии, я остановился в ближайшем городке с острым желанием выпить. Все пивные были закрыты, а единственный ресторан оккупировали шумные домохозяйки, поедающие свои любимые салаты. Я зашел к бакалейщику и купил полубутылку «Джонни Уокера» и упаковку стаканчиков.

Я ехал, пока не достиг шоссе и придорожной стоянки, где смог припарковаться. Дождь продолжался. Погода, место и время идеально подходили для совершения самоубийства.

Как только я выключил «дворники», стекло покрылось рябью дождевых капель и стал слышен ровный звук барабанящего по крыше дождя. Я достал бутылку, но, не успев сделать ни одного глотка, откинулся на подголовник и уснул. Такое со мной случалось и раньше, но причиной всегда была опасность или сильное напряжение.

Не знаю, сколько я проспал. Проснулся я от шума автомобиля, остановившегося рядом с моим. Слышен был шорох стеклоочистителей и работа переговорного устройства. Я открыл глаза. Это была полицейская машина. Полицейский в форме опустил стекло, я сделал то же самое.

— С вами все в порядке, сэр?

Подозрительное выражение обветренного лица противоречило вежливости обращения. Я затолкал бутылку между сиденьями, но полностью спрятать ее так и не смог.

— Да, все в порядке.

— Какая-то поломка? Вызвать вам дорожную службу техпомощи?

Дождь не прекращался, и полицейский не выходил из машины.

— Я хотел свериться с картой.

— Очень хорошо, сэр, если с вами все в порядке и вы можете вести машину, мы поедем дальше.

Они уехали.

Когда полицейский автомобиль скрылся из виду, я вышел из машины, постоял под дождем, освежившим меня. Мне стало лучше. Я сел в машину, включил обогреватель и радиоприемник, настроенный на третью программу: Брендел играл Шуберта. Я слушал. Спустя несколько минут я выбросил бутылку в канаву, так и не открыв ее.

Интересно, не приказано ли полицейскому последить за мной? Впрочем, это маловероятно.

Само подозрение было показателем моего состояния — в былые времена ничего подобного мне и в голову не пришло бы. Что-то со мной происходит. Может, и те, кто говорил мне, что я выгляжу больным, правы?

Я перебирал в памяти все рассказанное мне Сайлесом. Особенно меня тревожило то, что Фиона должна уйти в тень, иначе КГБ узнает правду: все это время она работала на нас. А обмануть их будет трудно.

У отдела был еще один способ достичь того же результата — убить Фиону, пока она работает там. Сделать это достаточно легко, вокруг пруд пруди Теркетлов, обстряпают все в лучшем виде. Если даже КГБ и заподозрит руку отдела, это только «докажет», что предательство Фионы настоящее. Все рассчитано. И все за гранью мыслимого и возможного. Но и уникальное положение Фионы так же немыслимо и так же невозможно.

Весь обратный путь меня сопровождал все усиливающийся ливень, а на подъезде к Лондону я стал свидетелем захватывающего зрелища — электрической бури, которая освещала небо голубыми вспышками, засоряла эфир помехами и вызывала долгие раскаты грома. В «контору» я уже не поехал. Вечер только начинался. Дом оказался холодным, пустым и темным — строгое напоминание об одинокой жизни. Дети обедали у друзей. Я зажег газ, сел в кресло и, наблюдая, как огонь меняет цвет, задремал.

Меня разбудила Глория. Она включила свет и, хотя не могла не заметить моего автомобиля у входа, подняла испуганно руки и вздрогнула от удивления. Очень женская реакция, возможно, продуманная, но благодаря какому-то волшебству Глория всегда выходила сухой из воды с такой вот детской непосредственностью. Она сильно промокла. Может быть, ждала, что встречу ее на станции? Но не пожаловалась.

— У нас только замороженный секейгуляш, — сообщила она, снимая мокрый плащ и на ходу вытирая полотенцем волосы.

— Замороженный секейгуляш… — задумчиво произнес я. — Какая у нас яркая жизнь.

— Я не зашла в магазин, — сказала Глория. В ее голосе звучали предвестники грозы.

— Можем пойти к Альфонсо или в китайский ресторанчик, — предложил я.

— Что это ты рычишь сегодня, медвежонок?

— Я не рычу, — сказал я и постарался улыбнуться.

— Мне, пожалуй, хватит яйца всмятку, — сказала она.

— Мне тоже, — согласился я.

Она стояла перед зеркалом, расчесывала влажные волосы. Потом посмотрела на меня.

— Ловлю тебя на слове, Бернард, — она взглянула на меня с иронией, — но когда я даю тебе только яйцо, заканчивается тем, что ночью ты принимаешься инспектировать кладовку, открывать консервы или поедать «пшеничные жгутики».

— Ну что ж, давай съедим твой секейгуляш, — сказал я, вдруг вспомнив, что это не очередная новинка в пакете из супермаркета, а домашнего приготовления венгерская еда ее матери. Неосторожная критика этого блюда могла привести к такой путанице на уровне подсознания, что только гурман-фрейдист смог бы ее объяснить.

— Мое любимое блюдо! Это ведь цыпленок в сметане!

— Это свинина с маринованной капустой, — ответила она зло, но когда я состроил забавную гримасу, усмехнулась. — Ты чудак. В самом деле.

— Я знал, что это свинина с капустой, — сказал я.

— Или новый магазин по продаже рыбы с картошкой, в котором мы еще не были.

— Какое вино пьют с этой штуковиной?

— Ты же ненавидишь венгерскую кухню!

— Я? Да что ты!

— Ты сказал, что семена тмина застревают у тебя в зубах.

— Это я говорил про другие зубы.

Она встала на колени рядом с креслом и обняла меня.

— Пожалуйста, Бернард, пожалуйста, попытайся любить меня по-настоящему. Я могу сделать тебя счастливым, я знаю, что могу, но ты тоже должен постараться.

— Я правда люблю тебя, Глория, — сказал я.

— Сайлес очень болен?

— Не уверен, — ответил я. — Он то на грани коллапса, то громким голосом ниспровергает законы.

— Я знаю, он очень много для тебя значит.

— Он стар, — сказал я. — Рано или поздно нам всем придется уйти. Он прожил хорошую жизнь.

— Значит, я что-то не так сделала?

— Нет, дорогая. Ты совершенна. Клянусь тебе — я действительно так думаю.

— Все дело в этом доме, да? Ты ненавидишь этот дом с того момента, как мы сюда въехали. Или это поездка? Твой другой дом в центре…

Она поцеловала меня в ухо. Я обнял ее.

— Дом прекрасный. Дело в том, что я пытаюсь разрешить несколько проблем на работе. Тебе придется не обращать внимания на мое рычание.

— Ты имеешь в виду Дики Крайера?

— Нет, Дики в последнюю очередь. Он делает девяносто процентов и без меня. Возможно, его переведут в другое место, где он будет причинять меньше вреда.

— Почему?

— Очень многие хотели бы видеть Дики за дверью немецкого отдела. Заместитель начальника европейского отдела, например. Он ненавидит Дики. Если избавиться от меня означает избавиться разом и от Дики, Гес Стоу сделает это и закатит прием.

Глория засмеялась. Мысль о праздничном вечере, устроенном Гесом Стоу, была невероятна.

— Разреши мне поставить еду в микроволновку, — сказала она.

В том, что она выбрала слова «разреши мне поставить», а не что-то более напористое, состояла суть наших отношений. Несмотря на то, что могли подумать другие, в моей любви к ней не было никаких отцовских чувств. Вот только какой была ее любовь?

— Я принесу тебе стакан вина.

— Я сам возьму.

— Сиди и не волнуйся. Когда обед будет готов, я расскажу тебе последние новости о Дики. У тебя глаза на лоб вылезут.

— Дики не может сделать ничего такого, что удивило бы меня, — заметил я.

Она принесла мне стакан охлажденного вина. В доме не было виски. Не было джина, водки и тому подобного. Все закончилось, и она не покупала крепких напитков. Глория хотела отучить меня от постоянных возлияний. Откинувшись в кресле, я пил вино и не волновался, слушая тиканье таймера микроволновой печи. Эта печь была ее новой игрушкой. Я случайно услышал, как она, разговаривая с женщиной, убиравшей нашу квартиру, хвасталась, что приготовила в ней вкуснейшую тушеную печень, хотя на самом деле печень лопнула и перепачкала всю печь изнутри чесночной начинкой. Все закончилось слезами.

Но сейчас я слышал, как она тихонько напевает, и понимал, что поступил правильно, выбрав венгерскую еду ее матери, разогретую Глорией в ее новой машине. Это давало ей возможность поиграть в домохозяйку. Испытанное ею удовольствие выразилось в тщательно накрытом для нашей совместной трапезы столе, на который она поставила свечи и даже розу на длинном стебле, правда искусственную.

— Ты прекрасная хозяйка, — сказал я, когда получил разрешение войти в кухню.

— Я забыла поставить перец, — сказала она, метнувшись к шкафчику. В ее голосе была нервозность и озабоченность, иногда мне становилось неловко от ее искреннего стремления доставить мне удовольствие. Я чувствовал себя деспотом.

— Так расскажи мне о Дики.

— Не знаю, как Дафни уживается с ним, — сказала Глория. Она любила начинать со вступления, которое бы задавало настроение. — Дафни такая умная женщина. Ты знаешь, что она расписывает кожаные куртки?

— Расписывает кожаные куртки? Дафни?

— Она художница, Бернард.

— Я знаю, что она училась в художественной школе.

— Это одно и то же.

— Кожаные куртки?

— Драконы и психоделические обнаженные модели. Ты их не видел? Уверена, тебе захотелось бы иметь такую, милый.

— Психоделическая обнаженная модель, даже на кожаной куртке, может оказаться для меня… хм… слегка чересчур.

— Она работает часами.

— Могу себе представить.

— Прекрати!

— Что?

— Я серьезно. Дафни работает очень много, а Дики не понимает ее.

— Это он тебе сказал?

— Конечно нет. Ты лучше послушай, не остри.

— Мне нравится эта свинина с капустой. Немного пересолено, но вкусно.

— В прошлый раз ты сказал, что она безвкусная. Я теперь положила больше соли.

— Она изумительна. Так что же Дики?

— В пятницу он едет в Берлин. Заказал номер люкс у Кемпински. Едет, между прочим, с девушкой. Бедная Дафни! Если она узнает…

— Какая еще девушка? Кто-то из конторы?

— Не знаю. Трудно сказать…

— Где ты вообще это слышала?

— Это не слухи. Он уже заказал номер.

— Тебе сказала секретарь Дики?

Глория проглотила капусту и отпила вина, чтобы продумать ответ.

— Естественно, нет, — неуверенно произнесла она.

— Она не должна болтать о таких вещах.

— Ты не скажешь Дики?

— Нет, — заверил я. — Конечно нет. Но с ее стороны глупо сплетничать.

— Не сердись, медвежонок, — сказала Глория, подливая мне еще вина.

— Предположим, женщина здесь не замешана, — рассуждал я. — Предположим, Дики ожидает агента с секретным донесением. Предположим, безопасность агента зависит от того, насколько все умеют держать язык за зубами.

— Да. — Подумав, она сказала: — Предположим, в этом замешана женщина. Возможно, это твоя жена.

— Это абсолютно невозможно, — ответил я.

— Почему?

— Потому что Фиона работает на другую сторону! Черт возьми! Жаль, что этот простой факт не укладывается в твоей тупой белокурой венгерской головке!

Я увидел тревогу на ее лице и только тогда осознал, что ору и стучу по столу.

Она ничего не ответила. Я готов был откусить себе язык. Но было уже поздно. Я обидел Глорию и уже никогда не смогу взять обратно это глупое беспричинное оскорбление.

— Извини, Глория. Прости меня, пожалуйста. Я не хотел…

Она плакала, по покрасневшим щекам текли слезы, и казалось, они никогда не прекратятся. Тем не менее она сумела выдавить подобие улыбки:

— Хотел, Бернард, хотел, и я ничего не могу поделать с тем, что ты воспринимаешь меня именно так.

— Пойдем посидим в другой комнате, — предложил я. И разлил остатки вина.

— Нет. Мне пора ехать за детьми, а до этого нужно еще положить вещи в сушилку.

— Давай я съезжу за ними, — предложил я.

— Ты не знаешь, где это, Бернард. Плохо освещенные улицы с односторонним движением, ты заблудишься.

Она была права. Как всегда.

Не составляло большого труда догадаться, что Дики переживал очередной роман. Думаю, постороннему наблюдателю вообще легко заметить, когда у кого-то из мужчин новый роман. Глаза сверкают, мускулы поигрывают, кровь кипит — налицо все признаки, которые Шекспир связывает скорее с Марсом, чем с Венерой. Дики стал более разборчив в отношении дорогих ресторанов. Утром по факсу ему присылали меню из нескольких самых-самых. А кроме того, шуточки.

— О Боги, Бернард! Чем меньше национальная кухня близка к оригиналу, тем лучше!

Взглянув на ноготь, который обкусывал, Дики снова вгрызся в него.

Он мерил шагами комнату, останавливаясь иногда, чтобы выглянуть в окно. Без пиджака, жилет расстегнут, темно-синяя сорочка и белый шелковый галстук-бабочка. И кожаные черные туфли, выделанные под крокодиловую кожу.

Дики несколько раз упомянул о своих планах провести уик-энд в Берлине, он сказал, что хочет сочетать «приятное с полезным», но вдруг переменил тему разговора, поинтересовавшись моим мнением о переезде Пинки в Лондон и ее работе здесь. Сама эта мысль показалась мне ужасной, но я сдержался. Отвечать на подобные вопросы в лондонском Центре чревато неприятностями. В пределах этого здания все связаны между собой либо родственными, либо приятельскими отношениями. Запросто могло оказаться, что Пинки — дальняя родственница Дики или имела с зятем генерального директора общих нянюшек.

— Фиона говорила, что она даже не может передавать слова по буквам, — сказал я.

— По буквам! — хмыкнул он, намекая на мою наивность. — Даже я не всегда могу это сделать толком, — сказал он веско, закрывая тему.

Я чуть было не выпалил, что вообще думаю о нем, но лишь улыбнулся, поинтересовавшись, просила ли Пинки сама о переводе.

— Официально нет, но она ведь училась вместе с твоей свояченицей. — Тонкая улыбка. — Это Тесса мне сказала. — Когда я не отреагировал, Дики добавил: — У меня на вечере.

— Как тесен мир, — ответил я.

— Да, — произнес Дики. В его голосе как бы прозвучал вздох удовлетворения, словно он все утро пытался вырвать у меня признание этого факта. — Строго между нами, Тесса тоже собирается на следующий уик-энд в Берлин.

— В самом деле?

— Да. — Он пробежал кончиком пальца вокруг рта, словно показывая, где это находится. — Дело в том, что она… — Он посмотрел на часы. — Послушай, не выпить ли нам кофе?

— С удовольствием.

Сколько раз я пил в обществе Дики кофе в его комнате! Но это не означало, что сплетни за кофе были частью его рабочего дня. Дики всегда находил в кофе убежище от суеты. Сам он говорил, что это дает ему возможность привести в порядок мысли, обдумать сложные идеи, внутренне собраться и определиться. Приглашения присоединиться к его душевной работе не раздавались направо и налево или же без возмещения убытков. Могу откровенно сказать, что наихудшие события моей жизни проистекали из мыслей, приказов, любезностей или планов, впервые услышанных за чашкой великолепного кофе Дики.

За кофе Дики курил манильские сигары. Это была дурная привычка, никотин — настоящая отрава, он пытался бросать раза по три на дню. Думаю, поэтому и не предложил сигару мне.

— Дело в том… — начал Дики, откидываясь на своем вращающемся стуле: кофе в одной руке, сигара в другой, — в общем, мне нужна твоя помощь и сотрудничество во время этой поездки.

— Ах, вот как? — сказал я. Это было что-то новенькое, поскольку Дики всегда отвергал даже мысль о какой бы то ни было помощи и сотрудничестве.

— Ты знаешь, как я доверяю тебе, Бернард. — Он крутанулся в одну сторону, в другую, но не расплескал кофе. — Так было всегда.

— Да что ты? — сказал я. — Кто бы подумал…

Дики аккуратно положил сигару в хрустальную пепельницу, освободившейся рукой потянул за один из концов галстука-бабочки, развязав его. Позади него на стене висела цветная фотография в рамке: Дики и генеральный директор в Калькутте. Они стояли у киоска, предлагающего огромный выбор плохого качества открыток с портретами известных людей — от Аятоллы и всех Марксов до Иисуса Христа, лауреата и смельчака. Все они смотрели строго вперед, кроме Дики. Он смотрел на генерального директора.

— Я не хочу обидеть Дафни, — сказал Дики, как будто внезапно найдя другой подход. — Ты понимаешь…

Он остановился и посмотрел на меня. К этому моменту я уже начал догадываться, что происходит, но не собирался облегчать ему задачу. К тому же мне нужно было время подумать.

— Ты о чем, Дики? — спросил я, потягивая кофе и делая вид, что не слишком прислушиваюсь к его словам.

— Как мужчина мужчине, Бернард. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Ты хочешь, чтобы я поехал вместо тебя?

— Ради Бога, Бернард. Ты иногда туго соображаешь. — Он затянулся. — Нет, я еду с Тессой. — Пауза. — Я обещал и должен выполнить свое обещание.

Последние слова он произнес демонстративно потупясь: вот, мол, чувство долга у меня всегда выше эгоистических желаний. Но тут же, подняв глаза и метнув взгляд на дверь, — не подслушивают ли нас, — признался откровенно:

— На уик-энд!

Он произнес это с яростью, сквозь стиснутые зубы, словно мое нежелание понимать простые вещи сводило его с ума.

— Мы все едем? И Глория?

Он вскочил как ошпаренный и остановился передо мной.

— Нет, Бернард, нет, Бернард, нет, Бернард. Нет!

— Можешь яснее?

— Ты едешь сам по себе. Останавливаешься у Лизл, но по всем практическим вопросам — ты в отеле с Тессой.

— По практическим вопросам? Уверен, по всем практическим вопросам в отеле с Тессой будешь ты.

— Хватит кривляться! — рявкнул он.

Но затем, видимо, вспомнив, что мне отведена важная роль в его хитром сценарии, Дики снова стал спокойным и дружелюбным.

— Ты зарегистрируешься в отеле. Ясно?

Видимо для ясности, он яростно пнул носком своего блестящего башмака львиную шкуру, распластанную у его ног. Удар пришелся по голове. Он всегда любил животных.

— Если это всего лишь формальность, Дики, почему бы тебе не зарегистрироваться под вымышленным именем?

Он не мог скрыть раздражения:

— Потому что я не хочу делать этого!

— А может, Вернер устроит тебе комнату у Лизл?

Я с интересом следил за выражением его лица. Не думаю, чтобы сама Лизл посчитала свою гостиницу подходящей для любовного свидания.

— Господи Боже мой! Ты сошел с ума?!

Я понял, что он очень нервничает. Он боялся, что дежурный в отеле каким-то образом разоблачит его, но не как прелюбодея, а как неумелого прелюбодея. И конечно, Тесса не станет помогать ему в такой ситуации. Она будет наслаждаться ею.

— У Лизл? — сказал он. — Что за мысль?

Он погрыз ноготь. Странно, что я так удивился, обнаружив у Дики новую черту. Я давно понял, что бабники, как он, часто теряются и неспособны справиться, казалось бы, с мелкими трудностями своих приключений: бронирование номера, билеты на самолет, прокат автомобиля. Этот тот тип мужчин, которые хвастаются похождениями перед всеми членами своего клуба, но пасуют перед проблемой — как обмануть консьержку, официантов и горничную.

— Так, — сказал я, — ты не…

Он прервал меня. Он не позволит мне ответить ему отказом. Дики был великим мастером добиваться от людей нужного ему ответа. В дело пошли мягкие аргументы: поток неопровержимых банальностей.

— Твоя свояченица одна из самых необыкновенных женщин, которых я когда-нибудь встречал, Бернард. Роскошная!

— Да, — согласился я.

Он налил мне еще кофе, не спрашивая, хочу ли я. И сливок.

— И твоя жена, конечно, тоже, — добавил он. — Две действительно незаурядные женщины: умные, красивые и неотразимо очаровательные.

— Да, — снова согласился я.

— Фиона, правда, пошла не по той дорожке. Но это может случиться с каждым.

Такое снисходительное отношение к человеческой слабости было не в характере Дики. Вероятно, на моем лице отразилось удивление, и он тут же добавил:

— Ну, почти с каждым.

— Да, почти с каждым.

— Дафни тоже удивительная, — сказал Дики, отпуская похвалу с явно меньшим воодушевлением. — Творческая личность.

— И много работает, — заметил я.

Он не был так уж уверен в этом.

— Много работает? Возможно.

— Дафни хорошо выглядела на вечере, — сказал я. — Я поблагодарил тебя?

— Глория написала.

— Хорошо.

— Я хотел бы оказывать Дафни ту помощь и поддержку, какие ей нужны, — явно рисовался Дики. — Но она живет на Парнасе… — Он посмотрел на меня. Я кивнул. Он продолжил: — Художники, они все такие — творческие личности. Пытаются жить в гармонии с природой, но для окружающих это нелегко.

— В самом деле? И какие формы это принимает? В случае с Дафни, я имею в виду?

— Она по-настоящему счастлива только когда пишет. Она сама мне говорила. Много времени проводит одна. Часами работает в своей студии. Я, конечно, поддерживаю ее. Это самое малое, что я могу для нее сделать.

— Тесса мало времени проводит одна, — сказал я.

Он нервно улыбнулся.

— Да. Тесса похожа на меня: мы с ней, пожалуй, животные социальные.

— Могу я узнать, зачем ты едешь в Берлин?

— Мы едем, — поправил меня Дики. — Тебе все же придется поехать, Бернард. Не имеет значения, к каким заключениям о моих грешках ты придешь… Нет, нет.

Он поднял руку, как бы отметая мои возражения, хотя я даже не шевельнулся.

— Нет, я понимаю ход твоих мыслей. Мне не хотелось бы заставлять кого-то идти на сделку с совестью. Ты знаешь мое мнение о подобных вещах.

— Я ничего не говорил о сделке с совестью.

— А-а!

— Я не иду на сделку с совестью. Это подпадает под действие немецких законов. Старый немецкий закон, рассматривающий прелюбодеяние как преступление, все еще распространяется на случаи связи между мужчиной и его свояченицей.

— Никогда об этом не слышал, — возразил Дики, заподозрив, что я только что придумал этот пункт закона. — Ты уверен?

Я повернулся к телефону на его столе:

— Могу попросить кого-нибудь в юридическом отделе проверить это специально для тебя.

— Нет, — сказал Дики. — Не сейчас. Я и сам могу спуститься и посмотреть.

— Ты так и не объяснил, зачем ты едешь.

— В Берлин? Решено, что ты, я и Фрэнк Харрингтон проведем совещание, которое нужно американцам.

— И ты берешь Тессу?

— Письменные инструкции от генерального директора лично. Тебе из этого не выбраться.

— И ты берешь Тессу?

— Да. У нее есть льготные билеты, которые авиакомпании дают пассажирам первого класса, совершающим частые поездки. Ей нужно это использовать.

— Так что тебе не придется платить за Тессу?

— Жаль было упускать такую возможность.

— Конечно.

— Я думаю, мне нужно было жениться на такой женщине, как Тесса, — изрек Дики.

Я отметил, что речь шла не исключительно о Тессе, а вообще о женщинах такого рода. Значило ли это, что Дафни просто недостает ума, богатства, красоты, шика, очарования и сексуальности, осталось невыясненным.

— Тесса замужем, — возразил я.

— Не будь таким занудой, Бернард. Тесса взрослая женщина. Она достаточно рассудительна, чтобы решать подобные вещи самостоятельно.

— Когда состоится встреча?

— Фрэнк не смог назвать точное время. Мы должны, по-видимому, увязать ее с его, Фрэнка, гольфом, бриджем и увеселительными прогулками с закадычными дружками.

— Ты забронировал номер в отеле?

— У них все переполнено в это время года, — сказал Дики извиняющимся тоном.

И я решил высказать догадку:

— Ты заказал его на мое имя?

— Да… — Он смутился, но быстро пришел в себя. — Я сказал, что мы еще точно не знаем, кто поселится в номере. Там думают, что мы от фирмы.

Я был ужасно зол, что Дики разыгрывал свои карты с блеском. Мне не к чему придраться, Дики мог ответить на любой вопрос.

— Когда мы едем?

— В пятницу. Тесса настояла, ей хочется послушать какую-то чертову оперу, которая идет только в этот день. Пинки достает билеты. Надеюсь, что предварительная встреча с Фрэнком и его людьми состоится в пятницу днем. Мы должны закончить к вечеру в понедельник. В крайнем случае, во вторник вечером.

Пропал мой уик-энд с Глорией и детьми. Оценив выражение моего лица, Дики сказал:

— Ты сможешь взять отгулы за потерянные выходные.

— Да, конечно, — ответил я, предвидя сомнительное удовольствие уготованного мне пропалывания сорняков и разогревания обеда в то время, как дети будут в школе, а Глория — в офисе.

— Ты что-то очень суров в последнее время, — заключил Дики, выливая себе остатки кофе. — Не распаляйся по пустякам. Говорю для твоей же пользы.

— Ты очень заботлив, Дики.

— Я тебя не понимаю, — настаивал он. — Ты заполучил это исключительное создание, которое безумно тебя любит, и слоняешься с вытянутым лицом. В чем дело? Скажи мне, Бернард, в чем дело?

Хотя Дики и облек свои слова в форму вопросов, было ясно, что ответы ему не нужны.

Я кивнул. С Дики лучше всего кивать. Как японцы, он задавал свои вопросы, ожидая утвердительных ответов.

— Уныние не вернет Фиону. Ты должен собраться, Бернард.

Он одарил меня подбадривающей улыбкой.

Мне хотелось сказать Дики, что я на самом деле думаю о его плане, по которому должен помогать наставлять Джорджу рога, но он не понял бы причин моего гнева. Я кивнул и вышел.

После конца рабочего дня мы с Глорией не сразу попали в наш дом номер тринадцать на Балаклава-роуд. Сначала она решила взять кое-что из одежды у родителей. Настоящей причиной было ее обещание присматривать за их домом, пока родители находились на отдыхе. Они жили в милом, привлекательном для грабителей пригороде Эпсома, в нескольких остановках от нас по Южной дороге.

Кенты — ее родители сменили фамилию, бежав из Венгрии, — занимали дом в неотюдоровском стиле, с двойными стеклами и четырьмя спальнями. К нему вели посыпанные гравием подъездные дорожки, на которых могли разместиться все четыре их автомобиля и еще оставалось место для цистерны, привозившей нефтепродукты для отопления.

В тот вечер дорожки были пусты, машины заперты в гараже. Родители уехали на десять дней на свою виллу в Испанию. Глория старательно выполнила все операции по открыванию дверей и отключению сигнализации, уложившись в отпущенную минуту. Мы вошли.

В доме пахло чем-то сладким, напоминающим фиалки. Глория сказала, что женщина, приходившая убирать каждое утро, моет ковры таким шампунем.

— Я сделаю тебе кофе, — предложила она.

Я согласился. Было интересно наблюдать за ней в доме ее родителей. Она стала другой — нет, не более робкой или похожей на ребенка, скорее похожей на полномочного представителя хозяев — этакая служащая, показывающая дом богатому покупателю.

Мы сидели на кухне. Над ней поработал дизайнер, до предела упрощенный стиль Марии-Антуанетты. Мы сидели на неудобных стульях за пластиковым столом в стиле Людовика XIV и смотрели, как аппарат перегоняет кофе. Две лампы дневного света, натужно гудя, изливали с потолка потоки унылого голубого света.

Я наблюдал за ней. Как обычно, тепла и приветлива. Казалось, Глория забыла вчерашнюю стычку. На самом деле — нет. Она ничего не забывала. Как она была прекрасна в ореоле силы и света, присущих юности! Неудивительно, что люди, подобные Дики, завидовали мне. Узнай они, что Фиона скоро вернется, они еще больше позавидовали бы мне. Но для меня это было мучением. Я не мог смотреть на Глорию и не думать, смогу ли я пережить драму, которую принесет возвращение Фионы. Мысль об уходе Фионы в тень на полгода делала все еще более неразрешимым. И что будет с детьми?

— Думаю, ты не слышал ни одного слова из того, что я тебе сказала, — внезапно услышал я голос Глории.

— Я все слышал, — и, производя тактическую увертку, добавил: — Я сказал тебе, с кем Дики едет в Берлин?

— Нет.

Глаза широко раскрыты. Откинув свои светлые волосы и придерживая их обеими руками, она наклонилась ко мне так, что я почувствовал тепло ее тела. В таком вот малиновом платье большинство женщин выглядело бы ужасно, но она с особым шиком носила даже яркую дешевку.

— Тесса, — сказал я.

— Твоя Тесса?

— Моя свояченица. Да.

— Значит, Тесса опять принялась за свое. Я-то думала, роман с Дики отошел в прошлое.

— Меня это, признаюсь, тоже озадачило.

— Ничего загадочного, дорогой. Такие натуры, как Тесса и Дики, переменчивы.

— Но в последний раз Дики был предупрежден.

— Предупрежден? Кем?

— Это не понравилось отделу. Тайные свидания с сестрой предательницы выглядели как потенциальное нарушение безопасности.

— Я удивляюсь, что Дики прислушался.

— Не стоит удивляться. Дики может носить забавные галстуки-бабочки и разыгрывать представителя богемы, но он хорошо знает, как далеко можно зайти. Когда затрубят в рог и начнут раздавать медали, он окажется в строю.

— Кроме случая с Тессой. Возможно, это любовь.

— Только не у Дики.

— Тогда, наверное, он получил официальное разрешение спать с Тессой, — пошутила она.

— Очень может быть, — согласился я. В скором времени мне пришлось поразмыслить над этой шуткой. — Возможно, Дики не мог противостоять искушению не платить за любовницу.

— Какая же он свинья. Бедная Дафни.

Она налила кофе, а в помятой жестянке обнаружила тайные запасы шоколадного печенья.

— Он снял номер в отеле на мое имя. Что ты на это скажешь?

Глория спокойно приняла эту новость.

— Зачем? — спросила она.

— Думаю, собирается поведать Дафни какую-то чушь обо мне и Тессе.

— Но ты не едешь?

— Боюсь, что еду.

— На выходные?

Я кивнул.

— А я пригласила Поумройзов на обед в субботу, — огорчилась Глория.

— Кто такие эти Поумройзы?

— Родители друзей Билли. Дети ужинали у них вчера. Они такие добрые.

— Придется отложить, — сказал я.

— Я уже дважды переносила приглашение, когда ты уезжал в командировки.

— Это приказ генерального директора. Ты же знаешь, что это значит. Я никак не смогу отвертеться.

— На выходные?

— Я уезжаю в пятницу утром, вернусь в понедельник или во вторник. Секретарь Дики будет знать, что там происходит.

— А в воскресенье — собрание в автоклубе, куда ходит Билли. Я обещала, что ты заберешь его.

— Послушай! Не я же это придумал, дорогая.

Она молча пила кофе.

— Знаю, что не ты. — Она будто отвечала на какой-то вопрос, известный ей одной. — Но ты сказал, что в отеле у Вернера будет вечер. Я знаю, ты хочешь пойти.

— Это всего лишь для рекламы отеля. Мы с тобой поедем в другой раз. В любом случае мне там будет скучно без тебя.

После кофе мы пошли в ее комнату, в которой родители не изменили ничего, словно ждали дочь в любую минуту: игрушки, плюшевый медвежонок, куклы, детские книги, школьные учебники, портреты «Битлз» на стене. Постель застелена свежим бельем. Это я отнял у них Глорию, и иногда мне становилось худо при мысли об этом. Я ведь не женился на ней. Что почувствую я, если однажды моя дочь Салли исчезнет с женатым мужчиной средних лет? Иногда я задумывался: как переживу неизбежную разлуку с детьми? Сохраню ли их спальни как святыни, где стану молиться о возвращении дней, проведенных с ними?

Выглянув из окна, я увидел плоскую крышу одноэтажного здания, пристроенного к дому. Заметив, что я смотрю на него, Глория сказала:

— Я плакала, когда они испортили вид из моего окна. Там был чудесный каштан и рододендроны.

— Им понадобилось дополнительное помещение?

— Да, для операционной и мастерской отца.

— Я думал, у него операционная в городе.

— Это для особой работы. Ты не знал?

— Откуда?

— Хочешь посмотреть? Там он работает для отдела.

— А что он делает?

— Пойдем — увидишь.

Она взяла большую связку ключей, оставленную ей отцом, и мы спустились в маленькую стоматологическую операционную. Глория открыла дверь, и, пока она искала выключатель, комната освещалась только светом, шедшим из стеклянного шкафа с тропическими растениями под ультрафиолетовым облучением. Когда она включила свет, я увидел, если не считать массы самых разных приборов, обыкновенное рабочее место стоматолога: современное, полностью автоматизированное кресло и сложную бормашину у окна. Рядом красовалась большая керамическая плевательница, вращающаяся бестеневая лампа и множество комплектов инструментов в ящичках с застекленной передней стенкой, ряды сверл причудливой формы, хирургические щипцы и прочие острые предметы.

Глория прошлась по комнате, называя инструменты и объясняя их назначение. Она, оказывается, знала очень много о стоматологии, несмотря на сопротивление желанию отца сделать из нее специалиста в этой области. — Это, — сказала она, — его святая святых.

— Кто приходит сюда лечиться? — спросил я.

— Теперь не многие, но я помню время, когда папа работал здесь больше, чем в своей настоящей операционной. Я запомнила одного бедного молодого поляка, который провел в кресле по меньшей мере шесть часов. Он был так измучен, что папа разрешил ему посидеть в гостиной с мамой и со мной, чтобы немножко отойти.

— Агенты?

— Да, разумеется. В университете папа написал работу по истории европейской стоматологии. После этого он начал собирать свою коллекцию старых инструментов. Теперь он может, заглянув в любой рот, сказать, где и когда лечились эти зубы. Посмотри на это. — Она взяла один из инструментов, выглядевший особенно примитивно. — Он очень старый… из России.

— Мне повезло, — сказал я. — Мои зубы лечили берлинские врачи, и моей легендой всегда была Германия. Мне переделали совсем немного.

— Я знаю случаи, когда мой папа полностью убирал всю работу предыдущего дантиста и делал агенту новый рот: русский, польский, греческий… Однажды он выполнял работу, подделываясь под старомодную испанскую манеру, — для человека, которого должны были проверять как ветерана Гражданской войны.

— Пойдем взглянем на мастерскую.

Она отперла дверь в соседнюю комнату, еще больше заставленную, чем предыдущая: здесь были картотеки и полки с инструментами и оборудованием, небольшой токарный станок и даже маленькая электрическая печь для обжига и сушки. Свет над столом был направлен на какой-то предмет, накрытый тканью. Глория сняла ее и слегка вздрогнула — взору предстал человеческий череп.

— Бедный Йорик! Наверное, это демонстрационный образец, который нужно сфотографировать для учебника. Отец делает копии образцов старой стоматологической работы и рассылает их как образцы полицейским патологоанатомам и в управления коронеров по всему свету. А это, наверное, какое-то важное задание, поскольку он закрыл его особенно тщательно.

Я подошел ближе и посмотрел на череп. Он блестел как пластмасса, видны были золотые вставки и фарфоровые коронки.

— Ты никогда не хотела стать стоматологом?

— Никогда. А папа всегда был так занят, что особенно и не настаивал. Только недавно я поняла, как он надеялся, что я заинтересуюсь его работой и его коллекцией. Иногда с ним работали студенты. Помню, однажды он привел молодого дантиста-выпускника к нам на обед. Я потом все думала, не рассчитывал ли отец, что у нас завяжется роман…

— Давай все закроем и поедем домой, — сказал я. — Купим на всех рыбы и чипсов?

— Хорошо.

— Извини меня, если я был вчера груб, дорогая.

— Я ничего не заметила, — ответила она.

Позже, вспоминая тот уик-энд в Берлине, я понял, что это и было началом конца. А тогда все казалось весьма будничным в калейдоскопе встреч, разговоров, лиц, как будничным и привычным казался сам Фрэнк Харрингтон — с его манерой беспокойной наседки — он так волновался, что звонил мне даже среди ночи и тут же признавался, что забыл, зачем звонит.

Не то чтобы эти встречи что-то решали. Это были обычные совещания в берлинской резидентуре, на которых Фрэнк царил в своей неподражаемо фамильярной манере — курил свою зловонную трубку и перескакивал с одной мысли на другую, говоря обо мне, моем отце, былых днях, которые мы проводили втроем.

Только в воскресенье утром Фрэнк впервые намекнул на суть происходящего. Дики при этом не присутствовал. Он оставил записку, извещавшую, что он «показывает Тессе город», хотя все, что Дики знал о Берлине, умещалось, как говорится, на кончике пера, да еще оставалось место для «Отче наш».

Как-то мы с Фрэнком сидели в его кабинете в просторном доме в Грюневальде, где с ним работал секретарь и хранились некоторые сверхсекретные сведения. Это позволяло Фрэнку иногда оставаться дома. О этот незабываемый кабинет! И хотя я уверен, что ни одна вещь в нем не была привезена с Востока, комната производила впечатление бунгало, принадлежавшего настоящему полковому офицеру, герою, который только что вернулся с охоты на проворных антилоп и гепардов. В скрытой от дневного света комнате тусклые лампы выхватывали то военный сундучок с великолепными медными деталями, то висящие по стенам рога редких видов антилоп, то обтянутую кожей софу и ротанговую мебель, и все это полированное до блеска, скрипучее, прожившее десятилетия — такими вещи становятся только в тропиках. Даже выполненный сепией портрет был выбран, казалось, из-за сходства с королевой Викторией. Комната отражала скрытые чаяния Фрэнка, которые, подобно тайным мечтаниям большинства людей, не имели ничего общего с действительностью.

Фрэнк был неотразим в своей «полевой форме», состоявшей из рубашки цвета хаки, широких брюк и простого коричневого галстука. Он стучал авторучкой по карте и задавал мне вопросы, которые обычно находились в ведении технических служб.

— Что ты знаешь о въездах на автобан, ведущий в Восточный Берлин?

Он указал авторучкой на стену, украшенную двумя большими и довольно подробными картами. Они появились недавно и несколько нарушали декор в стиле «великих колониальных дней». На одной — Восточная Германия, или Германская Демократическая Республика, как ее предпочитают называть тамошние правители. Подобно острову в коммунистическом море, наша часть Берлина была связана с Западом тремя длинными автобанами. Используемые автомобилистами и Востока и Запада, эти шоссе были любимым местом нелегальных встреч. Контрабандисты, шпионы, журналисты и любовники — все назначали здесь короткие и опасные встречи на обочинах. Полиция ГДР патрулировала эти дороги днем и ночью.

На второй карте, по которой постукивал Фрэнк, был запечатлен Берлин. Весь город, не только его западная часть. Это самая последняя карта с наметками изменений на въездах на автобаны, включая даже находящийся в стадии проекта поворот, который когда-то — в туманном и отдаленном будущем — обеспечит Западу еще один контрольно-пропускной пункт с южной стороны города. Ходили слухи, будто восточные немцы хотят, чтобы западные взяли на себя значительную часть расходов. Так обычно тут делаются все дела.

— Я не пользуюсь ими, — сказал я. — Предпочитаю летать.

— Жаль.

Он взглянул на карту улиц и ручкой показал мне старое Берлинское кольцо — излюбленный маршрут восточных берлинцев, въезжающих на автобан со своей части города.

— Нам не рекомендовано пользоваться автобаном, — мягко напомнил я.

Существовала опасность, небеспочвенная, кстати, что служащих управления, напичканных секретами, могут похитить именно на автобане. У нас хранилось пухлое досье нераскрытых тайн: выехавшие в ФРГ автомобилисты, которых никогда больше не видели. У западных властей не было возможности расследовать эти загадочные случаи. Оставалось одно — забыть о них. Вот почему те, кто мог летать, — летали.

— На этот раз ты поедешь по автобану, — сказал Фрэнк.

— Когда?

— Жду сообщения. — Черенок трубки слегка коснулся его носа, что, вероятно, в мимике Фрэнка обозначало высокую степень секретности. — Кое-кто, понимаешь ли, возвращается.

— Через Чарли? — Это означало, что речь идет не о немце.

— Нет. Ты подберешь их на автобане, — сказал Фрэнк.

Я ждал объяснений, но их не последовало. Он посмотрел на карту улиц, словно ища там подсказки для продолжения разговора.

— Когда-нибудь слышал о человеке по имени Теркетл? Американец.

— Да, — сказал я.

— Слышал?

Несмотря на то, что Фрэнк посещал занятия по драматическому искусству, ему не удалось скрыть удивления. Ясно, он ничего не знает о моем приключении в Зальцбурге.

— Расскажи мне о нем.

Я кратко рассказал Фрэнку о Теркетле, не вдаваясь в подробности моего задания в Зальцбурге.

— Он здесь, — сказал Фрэнк.

— Теркетл?

Теперь была моя очередь удивляться.

— Прилетел вчера ночью. Я сообщил в Лондон, но получил в ответ только «принято к сведению, никаких действий». Мне интересно, в Лондоне знают о нем все?

— Знают, — ответил я.

Фрэнк наморщил лоб.

— Нам обоим известно, как у нас отметают и забывают сообщения, — сказал он. — Но они должны были, по крайней мере, дать мне команду известить американцев и полицию.

— Вы ведь и так можете им сказать, — возразил я.

— Тогда они бросятменя в кипяток. — Фрэнк слыл специалистом по отыскиванию предлогов для бездействия. — Если Теркетл прибыл сюда с каким-то секретным заданием для янки и Лондон был информирован обычным порядком — что ж! — Он пожал плечами. — Они могут быть недовольны, обнаружив, что я рассказываю об этом направо и налево.

— С другой стороны, — сказал я, — если Теркетл прибыл в город, чтобы убрать одного из золотых мальчиков ЦРУ, они могут посчитать, что одного сообщения было недостаточно.

— Это конфиденциальные сведения, — сказал Фрэнк. — Я ни под каким видом не могу назвать своего осведомителя. Если Лондон или ЦРУ потребуют подробностей, мне придется изворачиваться, а я ненавижу это. — Он взглянул на меня, я кивнул. — А ты что думаешь — зачем этот парень здесь?

— Никто не знает точно, на кого работает Теркетл. Скорее всего, он убирает кого угодно, лишь бы заказ вовремя и по хорошей цене был оплачен. Броуди говорит, что в последние два года его использовал КГБ. Если Теркетл хочет повидать наших друзей на Норманненштрассе[18], он отправится в Шёнефельд.

— Ты думаешь, он охотится за кем-то здесь, на Западе? — Фрэнк поморщился. — Я не могу приставить к нему хвост. Не знаю, куда он делся, да если бы и знал — у меня просто нет возможностей…

— Дорога через Восточный Берлин никуда не ведет, — сказал я. — Здесь нет транзитных маршрутов, сюда приезжают и едут обратно.

— Ты прав. Возможно, я еще раз сообщу в Лондон.

Сжатыми кулаками он решительно расправил усы. Со стороны могло показаться, что он нанес два коротких удара по собственному носу: вот так Лондон расправится с ним, если он будет активничать.

— Оставлю это до выходных. Может, сами отреагируют.

Старый добрый Фрэнк: никогда никаких сомнений.

— Позвоните старику, — предложил я.

— Генеральному директору? Он ненавидит, когда его беспокоят дома. — Фрэнк поскреб щеку: — Нет, оставлю все как есть. Но я встревожен твоим сообщением, Бернард.

Я понял, что мой рассказ о деятельности Теркетла поставил Фрэнка в трудное положение. До разговора со мной он еще имел возможность сделать вид, что ничего не знает ни об этом человеке, ни об опасности, которую тот представляет для персонала. Я уж хотел предложить ему забыть все сказанное, но Фрэнк порой становился жутким формалистом. Несмотря на нашу старую дружбу — с самого моего детства — или именно благодаря ей он мог посчитать мое предложение оскорбительным. И я решил ничего не предлагать.

— Мне нужно уяснить одну вещь, Фрэнк, — сказал я. Он поднял бровь. — Вы послали за мой Тичера и заставили присутствовать на беседе Ларри Бауэра со старым аппаратчиком. Зачем?

Фрэнк улыбнулся.

— А разве Ларри не объяснил тебе?

— Нет, — ответил я. — Ларри ничего мне не объяснил.

— Я так и думал, это тебя должно было заинтересовать. Я помню, что одно время ты имел дело со Штиннесом.

— Почему бы просто не показать мне расшифровку?

— Протокола собеседования? — Поджатые губы и кивок, словно я предложил нечто новое и очень интересное. — Да, мы могли бы это сделать.

— А хотите знать, что я думаю?

— Разумеется, хочу, — произнес Фрэнк с той затаенной иронией, за которой любящие родители прячут готовность простить очередную шалость своему драгоценному чаду.

— Я постоянно размышляю над этим. Зачем вы дали мне возможность разглядеть действующего агента? В учебниках это не предусмотрено.

— Я не всегда следую учебникам, — сказал Фрэнк.

— Вы ничего не делаете без причины, Фрэнк, — сказал я.

— Что тебя гложет, Бернард?

— Вы пригласили меня в тот дом, в Шарлоттенбурге, не для того, чтобы повидать Валерия и послушать беседу, — сказал я. — Вы привели меня, чтобы Валерий посмотрел на меня. Хорошенько посмотрел.

— И зачем же я это сделал, Бернард?

Он снял с рукава прицепившуюся нитку, скатал ее в шарик и бросил в пепельницу.

— Чтобы Валерий опознал меня как одного из причастных к бизнесу с наркотиками?

— Существует такая вещь, как излишняя подозрительность, — мягко произнес Фрэнк.

— В этом деле — нет.

Он улыбнулся, не желая опровергать голословных утверждений.

— Тебе нужно отдохнуть, Бернард.

— Пожалуй, — сказал я. — Кстати, когда я отправляюсь в эту свою поездку по автобану?

— Скоро, — ответил Фрэнк. — Самое раннее — во вторник.

Наверное, он думал, что я обрадуюсь нескольким дням безделья в Берлине, но я хотел поскорее вернуться домой, и он, должно быть, прочитал это на моем лице.

— Посмотри на дело по-другому. Ты сможешь сегодня развлечься на костюмированном вечере у Вернера. — Я молчал. И он добавил: — Я, поверь, ничего не могу поделать. Нам просто придется ждать известий.

— Когда я получу инструкции?

— Никаких инструкций не будет. Ничего такого особенного. Но с тобой будет Джереми Тичер. Он ждет внизу. Я приглашу его сюда, и он изложит тебе свой план. — Фрэнк снял трубку внутреннего телефона: — Пригласите мистера Тичера, пожалуйста.

Мне совсем не улыбалась мысль выслушивать планы Тичера.

— Давайте начистоту, Фрэнк, — сказал я. — Операцию возглавляет Тичер или я?

— Нет никакой необходимости назначать руководителя, — сказал Фрэнк. — А с Тичером работать легко. Да и дело довольно простое.

— Мне неинтересны все эти благостные разговоры в духе лондонского Центра, — ответил я. — Если я подбираю гражданина ГДР на территории ГДР и вывожу его за пределы страны — это операция. Тичер когда-нибудь был задействован в операциях?

— Нет, — признался Фрэнк. — Но он никогда не был и секретным агентом. Ты просто придираешься.

— Вы правы, с моей стороны это именно придирки. Я поеду один. Я не хочу нянчиться с каким-то штабником, который жаждет острых ощущений.

— Ты не сможешь сделать это в одиночку. У тебя будет пассажир. Кому-то придется вести машину. Кто знает, какие непредвиденные обстоятельства возникнут? Мы не можем рисковать.

— Тичер?

— Он лучший из тех, кого я имею.

— Давайте я возьму Вернера.

— Вернер — немец, его можно привлекать только к безопасной работе, — твердо сказал Фрэнк.

— А этот чертов Тичер…

Раздался стук в дверь, и вошел Тичер. После потери жены он так ничего и не предпринял, чтобы как-то изменить свой жалкий внешний вид. Вместе с ним в комнату вошло нечто гнетущее и мрачное. Мы обменялись рукопожатием. Он кисло улыбнулся. И хотя рука его была твердой, во всех жестах сквозила вялость. Может быть, он слышал мои слова.

— Расскажи Бернарду, что ты приготовил, — сказал Фрэнк.

— Фургон «фольксваген». Дипломатические номера. Мы встретим другой автомобиль около Бранденбургского выезда. Все пройдет гладко. Они не останавливают машины с дипломатическими номерами.

— Бернард спрашивает, когда вы поедете.

— Я жду дипломатические паспорта на всех троих. Но они будут готовы не раньше понедельника.

— Нет, — возразил я. — Давайте уж не будем нарушать ничьих воскресных планов.

Тичер вопросительно посмотрел на меня, затем на Фрэнка.

Фрэнк спросил:

— Ты вооружен, Бернард?

— Нет, — ответил я.

— У Джереми будет легкий пистолет, — сказал Фрэнк с нескрываемым отвращением. Фрэнк испытывал стойкую неприязнь к огнестрельному оружию, которая плохо согласовывалась с его романтическими представлениями об армии.

— Прекрасно, — сказал я.

Тичер меня явно игнорировал.

— Ну, до этого не дойдет, — заметил Фрэнк. — Это очень простое дело. Поездка по автобану — и все.

Я не ответил. Тичер тоже. Если бы все было так просто, Фрэнк сам бы справился.

— Есть, правда, одна деталь… Я уже обговорил это с Джереми. — Пауза говорила о том, что Фрэнк испытывал затруднение: возможно, потому он и оставил это напоследок. — Если тут арестовывают секретного агента, он не должен отвечать на вопросы. Ты понимаешь?

— Нет, — сказал я, — не понимаю. Мы же будем в дипломатической машине.

— Нельзя быть уверенным на сто процентов, Бернард. Вспомни маленького бедного Фишбейна. Его вытащили из машины прямо у Старого Алекса.

— Меня проинструктировали, — сказал Тичер.

Я не собирался давать Тичеру возможность увести Фрэнка в сторону.

— Тогда проинструктируйте и меня, Фрэнк.

— Если случится худшее, Бернард… агент должен быть… уничтожен.

— Убит?

— Да, убит.

Фрэнк снова посмотрел на карту, словно ища что-то на ней, но мне показалось, что он просто прятал глаза.

— Оружие у Джереми именно на этот случай.

— Бедный агент, — заметил я.

— Все участники знают, на что идут, — резко ответил Фрэнк. — Включая агента.

Он повернулся и теперь смотрел на меня в упор. Усы у него стали уже совсем седые. Да, Фрэнк слишком стар, чтобы участвовать в операциях. Слишком старый, слишком привередливый, слишком утомленный и добросердечный. Да что бы там ни было, внутреннее напряжение отразилось на его лице.

— Все в порядке, сэр, — сказал понятливый Тичер. — Мы сделаем все, что положено.

Лицо Тичера тоже покрывали морщины, но он не был ни старым, ни утомленным. Он был просто жестоким маленьким ублюдком, раньше я не понимал этого. Для такой работы их выбор был точным.

Фрэнк, казалось, не слышал Тичера. Словно в комнате находились только он и я.

— Ну как, Бернард? — тихо спросил он.

Я посмотрел Фрэнку в глаза, и мне стало все абсолютно ясно: на автобане я должен забрать Фиону. И Фиона знала, что будет сделано, чтобы воспрепятствовать профессионалам с Норманненштрассе допросить ее. А Тичера посылали на тот случай, если я не смогу нажать на спуск.

— Все в порядке, Фрэнк, — сказал я.

Большое празднество у Лизл состоялось в субботу вечером. Текст приглашения гласил, что оно посвящается открытию отделанного заново помещения. Под этим предлогом Вернер заручился поддержкой некоторых поставщиков, и на приглашениях, как на бумажных салфетках и других аксессуарах, красовались эмблемы пивоваров и винокуров.

Поскольку лето уже почти наступило и дни удлинились, Вернер собирался устроить вечер в большом павильоне, установленном на заднем дворе отеля. Но с полудня небо все темнело и темнело, а к вечеру пошел проливной дождь. Только самые отважные гости обосновались в холодном павильоне, а основное торжество разворачивалось в помещении.

Официально отмечалось обновление отеля, но за этим стояло нечто другое. И присутствие Фрэнка лишь подтверждало это. Фрэнк уже в отставке, а скоро его вообще не станет. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что для него это был прощальный выход. Фрэнк никогда не разделял моей любви к Лизл и был непоколебимо уверен, что Вернер виновен в той давней утечке информации, в чем упрекали его, Фрэнка. Но даже Фрэнк понимал, что отель Лизл был единственным местом в Берлине, где можно отдохнуть, и, решив это для себя, он лучился энергией и очарованием. А какой на нем был шикарный костюм: герцог Веллингтон!

— Это конец целой эпохи, — сказала Лизл.

Мы сидели в ее маленьком кабинетике. Теперь, когда ходьба причиняла ей такую боль, Лизл проводила большую часть своего времени в этой комнате. Здесь она завтракала, играла в бридж, просматривала бухгалтерские книги и предлагала любимым постояльцам стаканчик «шерри», когда они приходили оплатить счет. На стене висел портрет кайзера Вильгельма, на камине стояли уродливые часы из позолоченной бронзы, а вокруг стола, за которым она завтракала, четыре резных венецианских стула — все, что осталось от большой столовой ее родителей.

Теперь она уже никогда не садилась на свои любимые стулья: она передвигалась в специальном кресле на колесиках и делала это с такой скоростью, что Вернер прикрепил к нему маленький сигнальный рожок.

Шум праздника проникал в кабинет даже сквозь плотно закрытые двери. Не знаю, кто подал идею завести патефон и танцевать под старые пластинки, — на семьдесят восемь оборотов, — но все приняли идею на ура, и вот уже в который раз Марлен мурлычет и мурлычет «Полюбив снова».

Даже Лизл, хозяйке праздника, было неуютно от того азарта, с которым берлинцы проводят свои праздники, и она охотно уединилась со мной. На полу у наших ног стоял открытый чемодан, когда-то принадлежавший моему отцу. В те времена вещи делались на совесть. Снаружи чемодан был обтянут бледно-зеленым холстом, а ручка, ремни и уголки — кожаные. Подкладка из коленкора. В чемодане хранились бумаги отца: счета, газетные вырезки, несколько дневников, белый шелковый шарф и даже мундир офицера британской армии, который он надевал крайне редко. Я перебирал эти старые вещи, а Лизл сидела в своем кресле на колесиках, пила «шерри» и наблюдала за мной.

— Там есть даже его оружие, — предупредила она, — будь осторожен, Бернард. Ненавижу оружие.

Я достал оружие из потертой кожаной кобуры. «Вебли Марк VI», огромный револьвер весом около двух с половиной фунтов. Это оружие британская армия навешивала на своих офицеров во времена Первой мировой войны. Он отливал синевой и был очень красив. Сомневаюсь, что мой отец хоть раз выстрелил из него. Тут же была и коробочка с патронами, опоясанная надписью «только для служебных целей». Стояла дата — 1943 год. Коробочка не была распечатана.

— Это все. Клара проследила, чтобы все вещи твоего отца упаковали в его чемодан. Здесь все, кроме скамеечки для ног, матраса и собрания сочинений Диккенса.

— Спасибо, Лизл.

— Конец эпохи, — задумчиво проговорила она. — Вернер берет дело в свои руки. Ты забираешь вещи отца. Я здесь теперь чужая, чужая и одинокая в своем собственном доме!

— Не говорите глупостей, Лизл! Вернер любит вас. Он делает все это только для вас.

— Он хороший мальчик, — печально произнесла она, желая не столько показать свое расположение к нему, сколько скрыть жалость к себе.

Шум праздника вдруг ворвался к нам, — вошел Вернер, облаченный в костюм рыцаря в полном снаряжении. Замысловатый узор золотыми и серебряными нитями искусно воспроизводил на ткани причудливую гравировку позолотой по металлу. Вернер был великолепен — даже Лизл так считала. Длинное платье из яркой ткани, такие, если верить вензелям на коробке, носили благородные дамы в тринадцатом веке, об этом же свидетельствовал и его покрой — копия с витражей в Аугсбургском соборе, — делало Лизл поистине великолепной. Ее костюм включал еще диадему, покрывало и легкий широкий плащ. Если даже что-то в ее убранстве и выпадало из эпохи — Лизл отлично смотрелась рядом с Вернером, а ее кресло на колесиках определенно смахивало на трон. Уж точно это Вернер выбирал наряды для них обоих, заботясь о едином стиле, подумал я, хотя позже Вернер признался, что это просто было единственное платье ее размера, да к тому же яркокрасного цвета. Лизл любила живые цвета.

— Там настоящий сумасшедший дом, — воскликнул Вернер, прислонясь к двери и пытаясь отдышаться. Его лицо порозовело от возбуждения. — Я принес бутылку шампанского, — сказал он, наливая нам обоим. — Нет, это просто ужасно.

— Не преувеличивай, — сказал я, — все в твоем духе, сначала ты затеваешь подобные костюмированные безумства, а потом весь вечер ворчишь, как ты ненавидишь все это.

Он взглянул на меня.

— Жаль, что ты не надел свой костюм, — упрекнул он.

Он выбрал для меня забавный наряд середины прошлого века — надпись на коробке сообщала, что это костюм обывателя. К особого покроя сюртуку прилагалась высокая шляпа. Подозреваю, что Вернер, выбирая его, саркастически посмеивался про себя, но я не склонен был поддерживать его шуточки.

— Мне и так хорошо, — ответил я, оглядывая свой серый измятый костюм, где единственной данью празднику Вернера был его же цветастый галстук-бабочка.

— Ты англичанин до мозга костей, — без всякого ехидства сказал Вернер.

— Иногда, — признался я.

— Там полторы сотни гостей, наверное, — сообщил он. — Половина безбилетников. Однако все в костюмах, — значит, о празднике говорили.

Он не мог скрыть гордости за успех своего вечера.

— Лизл, хотите, Герцогиня погадает вам?

— Нет, не хочу, — отрубила Лизл.

— Говорят, она ведьма, — заметил Вернер, полагая, что делает гадалке рекламу.

— Не хочу знать свое будущее, — ответила Лизл. — Вот доживи до моих лет и поймешь, что в будущем у тебя — ничего, кроме разбитого сердца и боли.

— Не мучайтесь, Лизл. — Вернер в разговорах с ней позволял себе порой ту степень откровенности, на которую никогда не осмеливался я. — Сегодня вы тоже должны поучаствовать в вечере.

— Убирайся! Я разговариваю с Бернардом!

Вернер криво ухмыльнулся.

— Я вернусь, — пообещал он, остановившись на пороге, — гости шумели все громче и громче.

Какое-то время он еще стоял в дверях, и я успел разглядеть переполненный зал. Пестро разряженная неистовая толпа танцующих; немцы подходят к костюмированным балам так же серьезно, как к любому другому общественному мероприятию — от торжественного похода в оперу до заурядной пьянки. Девушки-хористки в платьях с блестками, римский сенатор, индеец и две индианки — персонажи книг Карла Мая — плыли, улыбаясь, кружась в танце. Джереми Тичер, в костюме гориллы-модника, танцевал с Тессой, облаченной в длинное прозрачное желтое платье, над ее головой покачивались усики бабочки. Тичер, прижав Тессу к себе, что-то нашептывал ей, она согласно кивала, расширив удивленные глаза. Нет, явно неудачная пара. Дверь закрылась.

— Когда они разойдутся по домам? — спросила Лизл.

— Думаю, надолго не затянется, — соврал я, прекрасно зная, что на самом-то деле все только началось.

— Ненавижу эти вечера, — вздохнула Лизл.

— И правильно, — согласился я, хотя понял, что Лизл решила проехаться по залу. Ей нравилось, когда кто-нибудь толкал ее кресло, это давало ей ощущение собственного величия. Наверное, мне следовало бы предложить себя на эту роль, но я знал наперед, что старуха найдет способ выставить своего «кули» в дурацком виде, и немного помедлил.

Защелкнув замки на чемодане, я сказал:

— Давайте, Лизл, сделаем круг.

— Думаешь, стоит? — спросила она, оглядывая себя в зеркальце.

Дверь снова открылась, и на пороге появился низкорослый улыбающийся мужчина.

Сперва я подумал, что в костюм этого человека входит маска чернокожего, но потом понял, что перед нами тамил Джонни. Джонни был не похож на себя в очках с золотой оправой. Он смеялся.

— Чудесно! — воскликнул он. — Как чудесно!

Я подумал, что он говорит о вечере, но нет, слова его означали нечто совсем иное. Похоже, Джонни даже и не заметил всей праздничной суеты. Уж не принял ли он наркотик?

— Прекрасно, что я нашел тебя, Бернард! — наконец объяснился он. — Я искал тебя по всему городу.

— Слышал, что тебя сцапали полицейские, — сказал я осторожно.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Мне повезло. Была демонстрация против крылатых ракет. Три сотни арестованных. Полиции нужны были места в автобусе. Они выкинули меня.

Его немецкий не улучшился, но я привык к этому акценту.

— Я налью тебе? — предложил я.

Через открытую дверь я заметил проносившегося мимо в танце герцога Веллингтонского, который сжимал в объятиях откровенно пышную гейшу. На какой-то момент мне показалось, что это Дафни Крайер, но когда она повернула голову и улыбнулась Фрэнку, я понял, что ошибся.

— Увы, я должен идти. Возьми вот это.

Джонни протянул мне большой конверт с загнутыми углами. Я вскрыл его. Там была пластмассовая коробочка, похожая на маленький радиоприемник.

— Вещь Шпенглера, — сказал Джонни. — Это шахматный компьютер. Он хотел, чтобы это было у тебя.

— Спасибо.

— Он всегда говорил, что если с ним что-нибудь случится, то я могу взять его очки, а ты — компьютер. Это все, что у него было, — уточнил Джонни. — Полицейские забрали его паспорт.

— Это мне? Ты уверен?

— Уверен. Ты нравился Шпенглеру. Я вставил туда новые батарейки.

— Спасибо, Джонни. А очки тебе подходят?

— Нет, у меня все расплывается перед глазами. Но они ведь очень стильные, правда?

Это было правдой. В очках он смотрелся совершенно по-другому.

— Да, — подтвердил я. — Это тетя Лизл. Может, все-таки выпьешь?

— Привет, тетя Лизл.

Мысль о том, что Лизл и в самом деле может быть моей теткой, кажется, озадачила его, но он ни о чем не спросил.

— Нет, я должен идти, Бернард.

— Известно, кто убил Шпенглера? — спросил я.

— Они даже не выяснили ни его настоящего имени, ни откуда он взялся. До него никому нет дела, кроме нас.

Взмахнув рукой, он ушел. Лизл не следила за нашим разговором.

— Будь осторожен с теми, с кем встречаешься в городе, — сказала она. — Здесь тебе не Лондон.

Лизл, которая, насколько мне известно, никогда не была в Лондоне, твердила мне эту фразу с тех пор, как мне исполнилось шесть лет. Тогда я привел к нам Акселя Маузера посмотреть мою коллекцию нацистских медалей.

Джонни ушел так стремительно, что я не успел дать ему немного наличных. Для таких, как Джонни, несколько марок — большие деньги. Один Бог знает, сколько времени и сил он потратил, разыскивая меня. Вот даже стащил для меня новые батарейки… батарейки длительного действия, самые лучшие. Он любил воровать у «Верхайма», потому что, говорил он, это дорогой магазин.

В конце концов Вернер сам прокатил Лизл по залу. Она величественно кивала направо и налево, протягивала руку для поцелуя или царственно махала ею, в зависимости от степени расположения к тем или иным гостям.

Я отнес отцовский чемодан в подвал. Я понимал всю нелепость того, что прячусь от этого Вернерова вечера, понимал, что Вернер высмеет меня, если застанет здесь.

Но я не хотел находиться наверху, среди полутора сотен возбужденных гостей, большинства из которых даже не знал, среди людей, скрытых от меня своими костюмами, среди людей, праздновавших конец того, с чем я не хотел прощаться.

Я пошел в маленькую комнатку рядом с бойлерной, туда, где обычно выполнял свои домашние задания, когда ходил в школу. Здесь всегда было светло и лежали кипы старых газет и журналов. Я читал их, вместо того чтобы делать уроки, и это так помогло мне с немецким, что в конце концов я лучше всех ребят-немцев делал контрольные работы на проверку словарного запаса и писал сочинения.

И сейчас я сделал то же: взяв верхнюю газету из большой кипы, я сел на скамейку и стал читать. Сперва статью о нервно-паралитическом газе в Шпандау — находка из времен Второй мировой войны.

— Бернард, дорогой! Что ты тут делаешь? Уж не заболел ли?

— Нет, Тесса, просто хотел уединиться.

— Ты невозможен, Бернард. Невозможен. Невозможен.

Она повторяла это, словно находила какое-то удовольствие в звучании слова. Ее расширенные глаза были влажны. Я понял, что она приняла наркотик. Нет, она не была пьяна, она находилась под воздействием чего-то более сильного, чем спиртное.

— По-настоящему невозможен, — снова сказала она и развела руками.

Почти прозрачная желтая ткань держалась на запястьях, и Тесса походила на бабочку. Беспокойная тень на побеленной стене.

— Тебе что-то нужно, Тесса?

— Твой друг Джереми ищет тебя.

Она покружилась, чтобы снова насладиться зрелищем отбрасываемой ею тени.

— Кто такой Джереми?

— Ты хочешь сказать, какой Джереми, дорогой? — Она засмеялась своей шутке, голос звучал резко. — Джереми некто. — Она сцепила пальцы. — Джереми, ученая обезьяна. Не знаешь этого куплета: «Он ведет себя как обезьяна: чем выше забирается, тем больше его зад». Фрэнсис Бэкон. Ты-то считаешь меня блудницей и невеждой, а я, между прочим, ходила в школу и могу цитировать Фрэнсиса Бэкона почище тебя.

— Конечно, можешь, Тесса. Но ты, пожалуй, слегка возбуждена.

— И все бесстыднее показываю свой зад? Ты это хочешь сказать, Бернард, развратник?

— Нет, Тесса, ну что ты. Просто я думаю, что лучше тебе поехать в отель. Где Дики?

— Ты меня слушаешь, Бернард? Джереми-обезьяна повсюду ищет тебя. Он просто рехнулся. Он и в самом деле превратился в обезьяну.

Тесса снова засмеялась, но как-то резко, истерически.

— Сигнал поступил, и ты должен ехать.

— Это тебе сказал Джереми-обезьяна?

— Сигнал поступил, и ты должен ехать.

— Тесса. — Я встряхнул ее. — Послушай меня, Тесса. Возьми себя в руки. Где сейчас обезьяна?

— Он пытается натянуть на себя один из костюмов-троек Вернера — синий в тонкую белую полоску, но Вернер разозлился и не разрешает ему ничего брать. Они орут оба. Он не нравится Вернеру. — Она улыбнулась. — А костюмы Вернера ему велики.

Я раздельно произнес:

— Где сейчас Джереми-обезьяна? Говори!

— Ты не уедешь без меня. Автомобиль здесь. Фургончик. «Форд» милого синего цвета. Дипломатические номера. На улице дождь. Джереми-обезьяна поведет машину. Они, обезьяны, хорошо водят машины. У моего отца была обезьяна. Потом она стала просить все больше бананов. Они, обезьяны, иногда так раздражают. Я тебе об этом не говорила?

На улице дождь лил стеной, барабанил по шоссе и тяжело стучал по крыше «форда». Джереми Тичер, все еще в наряде гориллы, сидел на месте водителя. Он был мокрый насквозь. Я, перекрывая шум дождя криком, спросил, что происходит.

— Залезайте! — бросил он в ответ.

— Что происходит? — переспросил я.

— А вам как кажется? — с яростью ответил он. — Идиотский сигнал поступил три с половиной часа назад!

— Вы сказали, что будет фургон «фольксваген».

Он взглянул на меня так, словно готов был убить.

— У меня нет с собой паспорта, — сказал я, лихорадочно соображая, чего еще у меня нет с собой.

— Залезайте! Паспорта у меня!

По-видимому, ему была сильно не по душе перспектива ехать через пункт проверки документов в костюме гориллы.

В этот момент я заметил Тессу, танцующую под дождем. Ее платье прилипло к телу, и она вполне могла подвергнуться аресту за нарушение общественного порядка.

Привлеченные зрелищем танцующей вокруг «форда» Тессы, остальные гуляки высыпали на улицу, производя дикое впечатление своими экзотическими костюмами. О зонтиках никто из них не вспомнил, подобно Тессе ряженые не обращали никакого внимания на потоки льющейся воды.

Вернер тоже вышел, сгибаясь под тяжестью чемодана моего отца. Он открыл заднюю дверь, поставил чемодан на сиденье, и в этот момент Тесса, оттолкнув Вернера, проскользнула в фургон и захлопнула дверцы с такой силой, что машина содрогнулась.

— Поехали! — крикнул Тичер.

— Там Тесса! — сказал я.

— Вылезайте, Тесса!

— Я еду с вами, — проворковала она.

— Не глупите, у вас нет паспорта, — сказал Тичер с холодной вежливостью, весьма похвальной в данных обстоятельствах.

— Ошибаетесь, — победно сказала она, доставая непонятно откуда паспорт и показывая Тичеру. — Дики сказал, что здесь я должна носить его с собой повсюду!

— Убирайся вон, сука!

Он включил зажигание, надеясь, что это заставит ее выйти из фургона, но напрасно. В этой странной ситуации обнаружилось одно: зажигание включается плохо. Меня взяло сомнение, сможем ли мы вообще осуществить наше путешествие.

— Не выйду! Не выйду! — визжала Тесса.

— Бога ради, выведите ее отсюда, — крикнул мне Тичер.

— Да какого дьявола! Вам нужно — вот и выводите.

Я знал Тессу — пусть этот отважный Тичер сполна отработает свои деньги.

Он посмотрел на часы.

— Нам пора.

Изрыгая проклятия, он открыл дверцы со своей стороны и вылез наружу, но дождь, обрушившийся на него, не щадил обезьянью шкуру, и, промокнув, он снова забрался на водительское сиденье.

— Давайте, Тесса. Мы отправляемся, — сказал он уже миролюбиво.

— Я тоже еду, — стояла на своем Тесса.

— Никуда ты, к черту, не поедешь! — рявкнул Тичер, включил на полную мощность обогреватель. В мокром костюме он явно мерз.

На сцене появился Дики. В облике Арлекина, любимого персонажа немецких масленичных карнавалов: лицо старательно загримировано, клетчатый костюм и шляпа с острой тульей. Увидя Тессу, он тут же с чувством исполненного долга доложил нам о своих наблюдениях. Тичер громко и со злостью вздохнул.

— Так вытащите ее оттуда, — сказал он, отбросив свою обычную вежливость с человеком, который стоял выше него на служебной лестнице.

Пестрая толпа ряженых все росла вокруг фургона, кружилась, шумному веселью не мешал ни неослабевающий дождь, ни тьма. Продраться сквозь ее живую сеть, открыть дверь и вытащить Тессу из фургона представлялось делом невозможным, если бы мы даже вздумали применить к ней грубую физическую силу. Да и, насколько я разбирался в воздействии алкоголя на мужскую психологию, любая борьба с Тессой неизбежно привела бы к драке.

Сверкнула молния. Новая порция веселящихся в причудливых нарядах высыпала на улицу. Суета вокруг фургона явилась бы для них еще одним развлечением. Насквозь промокший Фридрих Великий весело махал руками над головой, а Барбаросса с измызганной фальшивой бородой пытался своей широкополой шляпой спасти от ливня прическу знатной римлянки.

И тут я увидел Герцогиню. Одетая ведьмой, в остроконечной шляпе и длинном черном плаще с оккультными символами, она держала в руках свою проклятую кошку. На дождь животное не реагировало, ее глаза злобно сверкали в темноте.

Герцогиня остановилась перед фургоном, торжественно жестикулируя. Ударил гром.

— Что там делает эта старая корова? — спросил Тичер.

— Думаю, творит заклинания, — ответил я.

— Господи Иисусе! — сказал Тичер, почти не сдерживая раздражения. — Все рехнулись, что ли?

Но прежде чем Герцогиня успела завершить свое волхвование, Арлекин, просунув в окно фургона свою размалеванную физиономию, изрек:

— Тичер — ответственный. Запомни это, Бернард.

Я проигнорировал его слова. Тогда он схватил меня за плечо и раздраженно, как выведенный из себя непослушным ребенком родитель, изрек:

— Послушай, Бернард! Ты слышал, что я тебе сказал?

Я взглянул на тщательно размалеванное лицо Дики, заглянул в его маленькие холодные глазки. Подавляемая долгие годы обида поднялась во мне. Его интриги у меня за спиной, его напыщенные фразы, которые он высокомерно изрекал, претенциозный образ жизни, его готовность наставить рога бедному старому Джорджу, превратив это в источник шуток. Чувства взяли верх над здравым смыслом. Будь что будет — я должен ответить. И, сжав кулак, я нанес удар прямо по красному носу. Не такой уж сильный, но вполне достаточный, чтобы Дики отлетел назад, на дорогу — под проезжавший мимо автомобиль. Водитель моментально среагировал, завизжали тормоза, столкновения не произошло. Дики все еще пятился назад, его шляпа съехала набок, ноги расползались. Он махал руками, пытаясь удержать равновесие, но упал на спину, прямо на дорогу, и его высокая шляпа отлетела в сторону.

— Вперед! Вперед! Разберемся на контрольном пункте! — закричал я.

Тичер выжал сцепление, запищали покрышки — и тут же раздался душераздирающий визг, за которым последовал женский крик. Я понял, что произошло. Джекдоу, эта чертова кошка, забралась под фургон, спасаясь от дождя. Мы раздавили ее задним колесом. Кажется, мы задели и Герцогиню, но Тичер, вывернув колесо, избежал столкновения, и мы влились в поток машин на Курфюрстендамм.

Влажные улицы пестрели разноцветными бликами неоновых вывесок, предостерегающих туристов от встреч с наркоманами, пьяницами и прочими изгоями, для которых Центральная Европа стала родным домом.

— Она все еще там? — спросил Тичер, когда мы проехали мимо одной из церквей, сохраненной для тех, кто страдает ностальгией по старому Берлину с его любовью к уродливым зданиям. Даже такой поздней ночью движение оставалось достаточно интенсивным. Тичер время от времени выжимал полный газ, после чего мотор начинал работать ровнее. Наверное, дождь все же что-то повредил в нем.

— Я здесь, дорогой, — донесся голос сзади. — Я догадываюсь, кого ты собираешься встретить. Если вы попытаетесь выкинуть меня на пропускном пункте, я заору об этом на весь свет. А вам это не понравится, не так ли?

— Не понравится, — согласился я.

— Этот чертов обогреватель не работает, — проворчал Тичер и ударил по нему волосатой рукой.

— Чертовски удачный костюм, Джереми, — радостно сказал я.

Тесса тихо хихикнула, но Тичер ничего мне не ответил.

Едущие из Западного Берлина в Западную Германию по автобану попадают на пункт пограничного контроля в Древице, это в юго-западной части города.

Обычная процедура, а для машин с дипломатическими номерами она вообще сведена к минимуму. На участке контроля со стороны ГДР водители и пассажиры не выходя из машины прижимают изнутри к стеклу развернутые документы, а пограничники изучают их при свете фонариков. Они действуют с той нарочитой медлительностью, с которой на Западе, как правило, ведутся переговоры с профсоюзами.

Охрана пропустила нас. Они и вида не подали, что заметили среди нас «гориллу». Тичер бросил паспорта в «бардачок», и мы пустились в наше долгое и однообразное путешествие. В соответствии с социалистическими представлениями о сервисе, на дороге не было ни кафе, ни ресторанов: негде отведать шестьдесят восемь сортов мороженого, рекламируемого на необъятных просторах американских автострад, нет и в помине ни бифштекса с жареной картошкой и «Шато Винегр», поджидающих вас чуть ли не на каждом километре платных автодорог Франции, нет даже ядовитых суррогатов чая, с готовностью предлагаемых на британских дорогах.

Первое время на дороге царило оживление: мужья со своими женами — или их жены с любовниками — возвращались домой после блаженных выходных. После полуночи на дороге появились грузовики — кончился воскресный запрет на перевозку тяжелых грузов. Машины проносились мимо нас на предельной скорости, без необходимости то включая, то выключая фары, — демонстрация неограниченных возможностей немецкой техники.

— «Германия превыше всего», — изрек Тичер, после того как водитель «мерседеса», ехавшего вслед за нами, покрутил пальцем у виска и обогнал нас.

— Тесса заснула, — сообщил я.

«Дворники» деловито сновали по ветровому стеклу. Тичер потянулся было к радиоприемнику, но словно раздумал его включать или забыл о нем.

Мы попали в хвост вереницы тяжелых грузовиков, ветер трепал брезент на последней машине. Нам пришлось притормозить.

— Не спите. Надо проверить все съезды с автобана, — сказал Тичер. — В сообщении могла быть ошибка.

— Согласен, — ответил я.

Восточногерманские автобаны находились в плачевном состоянии. За ними почти не следили с тех пор, как они были проложены — еще при Гитлере. Из-за оседания почвы во многих местах образовались трещины, кое-где наспех заделанные. В нескольких местах и сейчас велись дорожные работы. Тичер сбавлял скорость, когда лучи наших фар натыкались на двойной ряд ограждений, некоторые из которых были перевернуты порывами ветра. По-прежнему лил ни на минуту не прекращавшийся дождь.

Дорога плавно ушла влево и так же плавно повела вниз. Перед нами протянулась полоска шоссе, помеченная точечками огней, напоминавших вытянувшийся в цепочку рой светлячков, исчезавший за дальним холмом.

На этом участке велись работы по расширению автобана. Вдоль дороги стояли огромные машины: бульдозеры и экскаваторы, укладчики, грейдеры и катки — странные игрушки из мира Гаргантюа.

— Посмотрите туда! — сказал я, указывая на машину, словно притаившуюся среди этой громоздкой техники — в потоке дождя мерцали сигнальные огни.

— Это они, — выдохнул Тичер с облегчением.

Он повернул руль — мы свернули с дороги, лавируя среди металлических контейнеров, стальных креплений, сломанных ящиков, поломанных деревянных ограждений и прочего строительного антуража. Мы находились примерно в пятидесяти ярдах от автомобиля, когда Тичер решил, что мы подъехали уже достаточно близко. Он остановился, заглушил мотор — и дождь точно усилился, шум его показался вдвое громче. Вокруг было темно, и лишь проезжавшие изредка автомобили, сворачивая налево, ненадолго освещали нас своими фарами.

— Осторожнее, — предупредил я. — Если вы откроете дверь, зажжется внутреннее освещение и мы превратимся в отличные мишени.

Пробравшись в заднюю часть фургона, я открыл чемодан и отыскал патроны и револьвер. Я тщательно зарядил его. Такую игрушку не заткнешь за пояс поношенных брюк, — пришлось держать его в руках.

— Я выхожу, — сказал Тичер. — Вы оба — оставайтесь здесь.

— Как скажете.

У меня не было времени спорить с ним, и, когда он открыл переднюю дверцу и вышел из машины, я открыл заднюю и выскользнул в темноту и в дождь. Снаружи стояла вонь, обычно сопутствующая дорожным работам: запах сырой земли, фекалий и солярки. Но в этом месте дорога пролегала через лес, так что запах коры и древесины несколько облагораживал этот не самый изысканный букет. Не успел я сделать и несколько шагов по глубокой и вязкой грязи, как уже промок до нитки. Спрятав револьвер под плащом, я наблюдал за едва различимой в пелене дождя фигурой Тичера, неуклюже двигавшейся в направлении автомобиля. Мимо промчались несколько машин, свет их фар ослепил меня на мгновение, но они тотчас скрылись в потоках дождя.

Тичер все ближе подходил к машине. И тут я увидел, что из нее кто-то вышел (я наконец различил марку — это был «вартбург»). Салон «вартбурга» не был освещен, а сигнальных огней было явно недостаточно, чтобы определить, мужчина это или женщина. Недалеко от меня, за ближайшей ко мне машиной, находилось ограждение, окружавшее котлован, тут расширяли фундамент автобана.

— Пожалуйста, выходите вперед, по одному, — услышал я голос Тичера. Он сказал это не очень уверенно, к тому же немецкий его был ниже всякой критики.

Внезапно фары «вартбурга» загорелись. Свет их был резким и ярким, он прорезал пелену дождя, выхватив из тьмы гориллоподобную фигуру Тичера. Тичер отскочил в сторону под прикрытие темноты, но я по-прежнему различал его смутный силуэт.

Рядом с ближайшим ко мне бульдозером раздался какой-то звук, глухой металлический щелчок — это мог быть звук спускаемого предохранителя. Я подошел ближе к стоявшим в рядок машинам, которые могли обеспечить мне прикрытие. Теперь я уже лучше видел в темноте. Кажется, у «вартбурга» стояла женщина, возможно, кто-то еще находился внутри. Металлический звук, который я слышал, донесся со стороны ограждения. Там стоял мужчина с пистолетом в руке. Он внимательно следил за Тичером.

Я словно стал свидетелем театрального действа на ярко освещенной сцене. Фоном служила плотная стена леса, а со стороны дороги протянулись вдоль цепочки огней — красная и желтая. Сейчас я уже отчетливо видел фигуру Тичера, но он, похоже, не замечал подбиравшегося к нему человека с пистолетом.

Я услышал громкий крик, кричала женщина. Кто-то пробежал позади меня по чавкающей грязи. Я повернулся, но наш фургон закрывал мне обзор. Раздался выстрел: негромкий хлопок, поскольку использовали глушитель. Однако стрелял не Тичер. Женщина снова закричала:

— Делайте, что вам сказали!

Кричала по-немецки, выговор — явно берлинский.

Раздался еще один выстрел — оглушительный ответ на почти бесшумный выстрел незнакомца.

Я услыхал звон разбитого стекла, — и тотчас же еще один выстрел, откуда-то слева от меня. В свете фар проносившихся по дороге машин я разглядел, что лобовое стекло «вартбурга» разбито, — все вокруг было осыпано осколками. В очередной вспышке света я увидел Тичера: он стоял чуть пригнувшись, с пистолетом в вытянутых, немного согнутых в локтях руках — на манер персонажей полицейских фильмов. Не уверен, стрелял ли он вообще, а если и стрелял — ведь стекло «вартбурга» было разбито, — то попал ли?

Тут что-то заслонило от меня огни «вартбурга». До этого момента я думал, что Тесса все еще находится в фургоне — но кто же сейчас шел по топкой грязи, пошатываясь, словно в полусне, не обращая внимания на дождь, на выстрелы?

Застреливший ее стоял у переднего колеса «вартбурга». Она находилась от него недалеко, когда натолкнулась на два выстрела, отбросивших ее назад, куда-то в тень — лишь на мгновение передо мной мелькнула ее полупрозрачная желтая юбка. Когда я подбежал к ней, одежда ее была вся в крови. Она чуть шевельнулась… По-прежнему хлестал яростный ливень. Тесса еще раз шевельнулась, дернулась и замерла.

— Ах ты, ублюдок! — произнес кто-то по-английски. Должно быть, Тичер. Тут он выстрелил, я узнал звук его девятимиллиметрового «браунинга». Два громких выстрела — один за другим.

Первая из пуль угодила в бульдозер, отрикошетив от него с жалобным присвистом, какой издают пули на излете. Зато вторая разнесла ближнюю фару «вартбурга», и фара погасла со звоном и шипением — это зашипел под дождем раскаленный металл.

Снова раздались выстрелы — за спиной Тичера появились вооруженные люди, в ту же секунду открывшие ответный огонь. Стреляли они почти одновременно, Тичер побежал, споткнулся, громко вскрикнул и упал… Я смутно различал его в слабом свете уцелевшей фары «вартбурга». Он корчился, что-то кричал. Тичер отвлек на себя их внимание. Воспользовавшись этим, я обежал бульдозер и запрыгнул на его широкую гусеницу. Нож бульдозера был поднят, я использовал его как прикрытие, вскарабкавшись по кабине как можно выше. В результате я получил прекрасный обзор. По шоссе, одна за другой, проносились машины. Свет их огней то и дело выхватывал из темноты широкий котлован, стоявшую в ряд дорожную технику и дальше — «вартбург». Посередине находился наш фургон, слева от него лежало тело Тичера. Два человека, вероятно стрелявшие, подошли и остановились над ним. Один из них пнул его носком ботинка. Тичер не подавал признаков жизни.

— Теперь все в порядке. — Я узнал голос Эриха Штиннеса.

Из-за «вартбурга» вышла женщина. Она продвигалась осторожно, стараясь не ступать в лужи. Это была Фиона, моя жена.

— Сколько человек они послали? — спросил другой.

— Мужчину и женщину, — ответил Штиннес. — Они мертвы.

Фиона миновала Тессу и взглянула на Тичера. Похоже, она его не узнала. Я понял, что она не узнала и свою сестру. Штиннес повернулся, разглядывая фургон. Возможно, он думал сейчас о разбитом лобовом стекле своего «вартбурга», о том, как неуютно в нем будет ехать под дождем.

Я размышлял — я мог действовать по-разному. Теоретически следовало бы вступить с ними в переговоры, но я не слишком доверял учебным пособиям и руководствам, благодаря чему, вероятно, до сих пор и оставался в живых. Я вытащил свой револьвер, как следует прицелился — опорой для ствола служил край ножа бульдозера — и выстрелил в того, кто был ближе от меня. Выстрел мощного «вебли» отшвырнул его на метр-другой. Он лежал на земле не шелохнувшись. Второй мужчина — это был Штиннес — мгновенно отступил во тьму, но выучка, очевидно, пересилив страх, заставила его ответить: он поднял пистолет и сделал три выстрела вслепую в направлении бульдозера. Пули просвистели у меня над головой, одна из них зацепила плащ. События развивались словно по учебному пособию: основное положение гласит, что, выстрелив, противник меняет укрытие. Но я реагировал быстрее, чем предусмотрено теорией, я сразил его вторым выстрелом — пуля попала в шею.

Картина эта до сих пор встает у меня перед глазами в моих ночных кошмарах, и я просыпаюсь весь в холодном поту. Кровь фонтаном била из Эриха Штиннеса. Обливаясь кровью, прижав руки к горлу, он покачнулся, задыхаясь, и попятился назад, пока не натолкнулся на барьер, ограждавший котлован. Остановившись на мгновение, он завалился на барьер и, перекинувшись через него, полетел вниз. Раздался громкий всплеск.

В ужасе оцепеневшая, вся забрызганная кровью, Фиона стояла не шелохнувшись. Я ждал. Не слышно было ни звука — пустынное шоссе и лес вокруг, приглушавший шум ветра и дождя.

Фиона вдруг сорвалась с места и побежала к «вартбургу». Очевидно, один каблук у нее сломался, и она подвернула лодыжку. Прихрамывая, спотыкаясь, она добралась до ближайшей машины. Опустилась на одно колено, всхлипывая от боли. Затем позвала:

— Кто это? Кто здесь?

Я не отвечал, я не издал ни звука. Где-то рядом находился еще один противник с бесшумным пистолетом, и пока я не разобрался с ним, не стоило обнаруживать себя. Я оставался на месте.

Минута проходила за минутой. Фиона, наконец доковыляв до «вартбурга», забралась внутрь и выключила фару. Все вокруг погрузилось во тьму, лишь изредка озарявшуюся огнями проезжающих мимо машин.

Фиона попыталась завести автомобиль, однако пуля, разбившая стекло, должно быть, еще что-то в нем повредила, во всяком случае мотор не заводился. В лесной тишине я услышал ее голос: она тихонько ругалась, жалобно всхлипывая.

И тут я наконец-то заметил его, человека с бесшумным пистолетом. Чуть пригнувшись, он медленно крался вдоль барьера. Я увидел его лишь мельком, но успел разглядеть: на нем была тяжелая полушинель, непромокаемая шляпа, какие американцы надевают во время игры в гольф. Я догадался, кто это: Теркетл.

После этого наступил долгий антракт. Тишину леса нарушал лишь шум проезжавшего транспорта. И вдруг раздался мужской голос:

— Ну что, так и будем сидеть здесь всю ночь, Сэмсон?

Это был голос Теркетла. Я молчал.

Теркетл вновь заговорил:

— Забирай женщину, «форд» и убирайся.

И снова я не ответил.

— Ты слышишь меня? — Он повысил голос. — Разойдемся с миром. У меня еще тут кое-какие дела.

Я позвал:

— Фиона! Ты меня слышишь?

Она оглянулась, но не поняла, где я нахожусь.

— Подойти к «форду», заведи мотор и поезжай вперед. Отъедешь на ярд или два. Мотор не глуши.

Фиона сделала шаг, потом скинула туфли и зашлепала босиком по грязи. Она медленно подошла к фургону, забралась в него и завела мотор. Немного проехала вперед и остановилась, не заглушая мотор.

— Кстати, Берни, за тобой должок, — прокричал Теркетл.

— Мое почтение графу Цеппелину, — ответил я.

Я все еще держал его на прицеле. Я знал, где он находится, а он меня не видел. Я спустился на землю, прикидывая, как быстро мне удастся добраться до фургона. Если бы Теркетл начал стрелять, фургон послужил бы мне прикрытием.

Я выждал несколько минут. Теркетл озирался по сторонам. Я побежал к фургону. Тяжелый грузовик выехал, переваливаясь, на поворот, осветив меня ярким светом фар. Я бежал не останавливаясь. Добежав до фургона, бросился в грязь и с минуту лежал, переводя дыхание. Теркетл не стрелял. Я подобрался к передней двери и положил ладонь на стекло, чтобы привлечь внимание Фионы.

— Ты его видишь? — прошептал я.

— Он за «вартбургом».

— Он — один из ваших?

— Я ничего о нем не знаю.

— Он приехал с вами?

— Нет. У него мотоцикл.

— Ты в состоянии вести машину?

— Да, конечно. — Голос прозвучал твердо и решительно.

— Надо выбираться отсюда. Оставляем все на него. Бросайся на пол, если он начнет стрелять. Я сейчас. Когда скажу «едем», сразу трогайся. Но не слишком быстро, не то увязнем.

Я просунул руку в фургон, нащупал выключатель и отключил внутреннее освещение. Открыл дверь и забрался внутрь.

— Едем, — мягко произнес я.

Фиона выжала сцепление, и мы, слегка покачиваясь, покатили в направлении шоссе. Выстрелов не последовало.

Сбив в темноте какое-то деревянное заграждение, мы вскоре въехали на автобан. Было темно: ни одной машины в поле зрения. Наш путь лежал на запад. Мы проехали примерно полмили, когда позади нас взметнулся в небо огромный красный столб.

— Боже мой! — прошептала Фиона. — Что это?

— Если не ошибаюсь, это горит твой «вартбург».

— Горит?

— Кто-то уничтожает улики.

— Какие улики?

— Ты предлагаешь вернуться и спросить?

Пламя было высоким и ярким. Мы видели его еще довольно долго. Потом, когда мы въехали на склон холма, красный свет на горизонте внезапно потух. Не много же улик останется для следствия.

Я предложил Фионе сменить ее за рулем, она покачала головой. Я попытался завязать разговор другими способами, но ответы ее звучали односложно. Езда по автобану помогла ей овладеть собой. Она не хотела думать о том, что она уже сделала, и не в состоянии была говорить о том, что еще нам предстояло.

У меня разболелась рука. Я дотронулся до нее — весь рукав был мокрый от крови. Пуля задела меня серьезнее, чем я предполагал. Эта была, конечно, не настоящая рана, просто глубокая царапина. Я, достав носовой платок, приложил его к руке, останавливая кровь. В госпиталь с этим не кладут, а вот костюм испорчен…

— С тобой все в порядке?

В ее голосе не было нежности. Это был скорее уверенный голос школьной учительницы, переводившей класс через улицу с оживленным движением.

— Со мной все в порядке.

Нам бы болтать без умолку, обниматься, смеяться… Ведь мы снова вместе, и она возвращалась домой, ко мне и детям. Но все вышло иначе. Мы уже не были той беззаботной парой, проводившей в кредит свой медовый месяц, пьяневшей от бутылки шампанского, распитой на четверых. Мы ехали молча в темноте. И так же молча провожали взглядами машины, направляющиеся в Берлин…

Дождь прекратился, мы, возможно, его миновали. Я включил радио. Арабская речь, новости московского радио на немецком языке, а потом все перекрыл немецкий ретранслятор, способный заглушить любую волну в Центральной Европе. Слащаво зазвучал оркестр: «Просто поверь, что я люблю тебя. Просто притворись, что ты любишь меня. Все находят покой, притворяясь, а ты не можешь, а я, а мы?»

Полоска неба позади нас постепенно светлела, наполнялась утренними красками: розовато-лиловой и пурпурной.

— Как ты, дорогая? — спросил я.

Она по-прежнему не отвечала, сосредоточившись на дороге — губы плотно сжаты, костяшки пальцев побелели…

Чудовищное напряжение — у меня по мере приближения к границе даже рези в желудке начались — оказалось излишним. Мы притормозили, она глянула в зеркальце и, послюнявив носовой платок, стерла со щек несколько пятен крови. Выражение ее лица не изменилось.

— Все в порядке?

— Да, — ответил я.

Мы поехали дальше. Усталый пограничник, увидев дипломатические номера, только скользнул по нас взглядом и снова углубился в газету.

— Все, — сказал я.

Она не ответила.

По другую сторону контрольного пункта нас встречала целая делегация. Наступил неяркий рассвет, лучшее время для начала наступления. У дороги стояло несколько военных машин: бронетранспортер, штабная машина и санитарная. Полный комплект. Двое военных словно материализовались из воздуха посреди дороги. Один — средних лет, другой — лет двадцати. Затем подошел моложавый бодрый полковник в плотно сидящем на крупной голове берете цвета хаки. И никаких знаков отличия, кроме эмблемы парашютных войск и звания, обозначенного черным цветом.

— У нас здесь вертолет, — сказал полковник. В руках у него был короткий офицерский стек, он небрежно взмахнул им, шутливо приветствуя Фиону. — Вы сможете доехать до Кёльна?

— Смогу, — ответила Фиона.

Полковник открыл дверь, чтобы помочь ей покинуть водительское место. Но Фиона сидела неподвижно и даже не взглянула в его сторону. Потом презрительно фыркнула. Затем еще раз — громче. И вдруг рассмеялась. Сначала очаровательным, вполне естественным смехом, какого можно ожидать от обаятельной женщины, только что выигравшей чемпионат по шпионажу и двойной игре. Но она смеялась и смеялась… Полковник начал хмуриться. Лицо у Фионы покраснело. Смех сделался резким, неприятным, руки ее задрожали, и вскоре все тело ее содрогалось в истерике.

Она смеялась, не в силах успокоиться, я начал уже было волноваться, но полковник, похоже, не впервые сталкивался с подобными случаями. Он взглянул на ее запятнанную кровью одежду, потом на меня.

— Ничего страшного. Ей здорово досталось, насколько я могу судить. — И бросил через плечо: — Помогите ей, док.

Он отступил в сторону, и стоявший за ним молодой человек подошел к машине. Пожилой военный подал ему что-то. Затем доктор, похожий на мальчика, взял Фиону за руку и с минимумом суеты — на самом деле вообще без суеты — ввел иглу прямо через рукав. В армии обычно так и делается. Не выпуская руки, он внимательно наблюдал за ней, пока она не успокоилась. Затем он пощупал ее пульс.

— Подействовало, — сказал он. — Это успокоительное. Не принимать алкоголя. Пусть не ест час или два. В аэропорту Кёльна вас будет ждать врач британских ВВС. Я передам ему с вами записку. Он будет вас сопровождать в пути.

— В пути куда? — спросил я.

Юноша доктор посмотрел на полковника. Тот удивился:

— Разве вам не сказали? Они в своем репертуаре — все держат в тайне до последней минуты. Вам предстоит трансатлантический перелет. Путешествие долгое, но ВВС присмотрят за вами.

Фиона успокоилась, смех прекратился. Она удивленно озиралась вокруг, словно очнувшись после глубокого сна. Теперь она позволила полковнику помочь ей выбраться из машины.

— Где ваши туфли? — галантно поинтересовался он, пытаясь отыскать их.

— Потеряла, — сказала она усталым голосом, откидывая назад волосы, словно осознавая, как неряшливо она выглядит.

— Ничего страшного, — сказал полковник, — купите себе в Америке новые.

Лето в Южной Калифорнии — не самое лучшее время года. Даже на холмах Ла-Буона-Нова, тянущихся по графству Вентура, где готовилась к предстоящему отчету Фиона, бывают изнурительные дни, когда нет ни дуновения со стороны Тихого океана.

Ответственным был Брет Ранселер. Некоторые, я в том числе, говорили, что он слишком стар, чтобы полноценно работать на отдел. Но Брет официально вел дело Фионы. С того самого времени, когда Фиона раскрыла Брету свои планы: имитировать переход на сторону противника, — Брет стал частью этого плана. Он бдительно следил за развитием событий. Не было никого, кто мог бы заняться этим отчетом.

Решительно настроенному Брету был необходим успех, настоящий успех, в этом его без сомнения последнем деле. О получении рыцарского звания не говорилось, но любому было ясно: Брет счел бы это вполне достойной оценкой своих заслуг перед монархией.

Но в отношении меня — ни намека на благодарность. Когда мне выдали чек на получение жалованья, я заметил, что все премии и надбавки из него исключены. Меня просто-напросто надули, обокрали. Когда я сказал об этом Брету, он ответил, что я не должен забывать о расходах на питание, за которое я не платил. Ну хорошо, согласился я, но как насчет того, что меня лишили возможности видеться с детьми? По понятным причинам я не упомянул о Глории. О ней заговорил сам Брет. Ей сообщили, сказал он, что мне поручена особая миссия, слишком секретная, чтобы разглашать какие бы то ни было подробности. А что касается моих детей, то отдел позаботится, чтобы за ними как следует присматривали. Все это он излагал с какой-то скрытой угрозой. Я понял: то, что будут сообщать Глории, напрямую зависит от моего поведения.

Однажды я заметил среди бумаг на столе Брета яркую открытку. Это была репродукция вангоговского почтальона в синей куртке — любимая картина Глории.

— Эта открытка не для меня? — спросил я его.

— Нет, — без колебаний отозвался он.

— Вы уверены?

— Это моя личная корреспонденция, — ответил Брет.

Я протянул руку, но Брет меня опередил. Он убрал открытку в стол. Я понял, что она от Глории, я нисколько не сомневался в этом.

После этого случая меня редко приглашали в кабинет Брета, а когда я все же заходил, то стол был пуст. Единственной корреспонденцией, переданной мне за все время, была открытка из Франции от тети Лизл. Тетя подробно сообщала, в каких ресторанах и что именно она ела.

Нас с Фионой поселили в доме для гостей, расположенном поодаль от основных строений. Поселили, надо сказать, весьма комфортно: имелась и кухня, и столовая, и молодая мексиканка, готовившая завтрак и убиравшая в комнатах. Почти каждый день Фиона проводила с Бретом по четыре-пять часов. Они даже не обедали толком. Сандвичи, фрукты и кофе приносили к ним наверх, чтобы они не отрывались от работы. Все, что говорила Фиона, записывалось на магнитофон и запиралось в большой сейф. Пленки пока не расшифровывались, это было всего лишь предварительное собеседование.

Иногда я приходил послушать, но однажды Фиона попросила меня больше этого не делать. Она сказала, что мое присутствие ее смущает. Сначала я обиделся, но ненадолго. Ведь беседа с глазу на глаз — обычное дело в таких случаях, да я и сам не очень-то любил, когда на моих собеседованиях кто-то присутствовал.

Поэтому я проводил время в бассейне, читал и по двадцать четыре часа в сутки слушал классическую музыку. Обычно я ходил в бассейн вместе со старой миссис О'Раффети, хозяйкой дома, занимавшейся плаванием из-за болей в спине. Как правило, мы и обедали вместе.

Я предпочел бы съездить в Лос-Анджелес или хотя бы в Санта-Барбару, которая была совсем рядом, — выпить пива, прогуляться по пляжу, прокатиться по побережью — в общем, хоть как-то нарушить однообразное течение дней. Но Брет был неумолим, мы оба оставались на этой территории, обнесенной металлическим забором, охраняемой мексиканцами и собаками. Это была тюрьма, милая, удобная тюрьма, и мы были обречены оставаться в ней столько, сколько нужно будет отделу. У меня появилось нехорошее предчувствие, что это продлится очень долго. Но что я мог поделать? Ведь речь шла о безопасности Фионы, объяснял Брет. С этим трудно было не согласиться.

Однажды ночью, вскоре после нашего приезда, я попытался поговорить с Фионой о ее работе со Штиннесом и его милыми мальчиками (мы как раз собирались ложиться спать). Сначала она мне довольно охотно отвечала, но потом вдруг ответы ее стали краткими и неопределенными. Я увидел, что она сильно расстроилась. Хотя и не заплакала — возможно к сожалению: слезы часто приносят облегчение. Но нет, она не плакала — забралась в постель, свернулась в клубочек и накрылась с головой простыней.

Каждый вечер с нами ужинали Брет, наша хозяйка и ее дружелюбный зять адвокат. Ужины эти были скучнейшим мероприятием, мы вели обычные застольные беседы, так как вокруг все время слонялись слуги-мексиканцы. Иногда я встречал Брета Ранселера в бассейне, и мы обменивались любезностями. Когда я сказал ему, что Фиона плохо выглядит, Брет вежливо отвечал, что доктор осмотрел ее на следующий же день после нашего прибытия и что ей дают различные витамины, а также снотворное, когда она его попросит. Словом, обращался со мной как с мнительной мамашей, волнующейся из-за разбитой коленки своего чада. Возможно, изменения, произошедшие с Фионой, были незначительны и незаметны для тех, кто не знал ее раньше. Но я-то видел: она вся высохла, лицо осунулось, даже походка изменилась. Говорила она тихо, нерешительно, смотрела на всех с опаской, настороженно.

Однажды за обедом, пролив несколько капель соуса на скатерть — я делаю это постоянно, — она вздрогнула и откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Никто не подал вида, будто что-то заметил, но я почувствовал, что она на грани истерики, на грани срыва.

Вся беда была в том, что она ничего мне не рассказывала, как бы я ни старался разговорить ее. В конце концов она сказала, что я утомляю ее своими расспросами. Я отступился, переложив ответственность на Брета.

Два дня спустя Брет попросил меня посидеть с ними на утренней беседе.

— Надо прояснить несколько моментов, — сказал он.

— Лично мне неясны очень многие моменты, — ответил я.

Фиона сидела в глубоком кресле. Брет — за столом с розовой мраморной столешницей и сверкающими стальными ножками, спиной к окну. Сад утопал в цвету: апельсиновые и лимонные деревья, жасмин, розы и бугенвиллеи. Их аромат не проникал к нам в комнату: окна были плотно закрыты и на полную мощность работал кондиционер.

Брет долго смотрел на меня, наконец сказал:

— Например?

— Следы героина в «форде»-фургоне.

Это был блеф. Брет не поддался.

— Оставим героин, давайте не отвлекаться. Скажите лучше, что за люди были в машине.

— Об этом может рассказать Фиона, — ответил я. — Это она была с ними в машине.

— Эрих Штиннес, — как-то глухо, словно в полусне, произнесла Фиона. — Плюс русский связной. И еще один мужчина, которого я никогда не видела раньше. Он приехал на мотоцикле.

— Хорошо! Отлично! — мурлыкал Брет, все тщательнейшим образом записывая, чтобы не забыть. Записав, поднял глаза. — Та-а-к, значит, три человека… — Он издал нервный смешок.

Брет Ранселер был одним из тех стройных, подтянутых американцев, которые, хворые ли, здоровые ли, всегда выглядят великолепно — как алмаз в пятьдесят каратов. На нем были сшитые на заказ брюки и белая тенниска с красной полоской на воротнике, прекрасно сочетавшаяся с его благородной сединой и коричневым загаром.

Я гадал, знают ли они, что «еще один мужчина» — это Теркетл.

— Следователи ничего не обнаружили? — спросила Фиона.

— По крайней мере, ни в газетах, ни в журналах и, естественно, по радио сообщений не было. — Брет выдал одну из своих бодреньких улыбочек и повертел кольцо с печаткой. — И это меня нисколько не удивляет, — добавил он.

— А меня бы удивило, если бы мне об этом сообщили, — заметил я.

Брет не обратил внимания на мои слова. Он снова повернулся к Фионе.

— Почему они сожгли автомобиль?

— Бернард сказал, чтобы уничтожить улики, — ответила она.

— Я спрашиваю вас, Фиона.

— Я действительно не понимаю. Может быть, какая-то случайность… Или по ошибке… Там оставался еще один человек.

— А! Тот мужчина с мотоциклом?

— Да, — сказала она.

— Пожалуйста, расскажите о нем побольше.

Он ждал, когда Фиона заговорит. Она молчала. Он спросил:

— А по дороге, в машине, вы не разговаривали со Штиннесом и этим связным?

— Нет.

— А они между собой общались?

— Не думаю, что смогу здесь чем-нибудь помочь, — ответила Фиона. — Я рассказала вам все, что знаю.

Брет сочувственно кивнул, потом спросил:

— Этот «еще один мужчина» приехал на мотоцикле, так? Странно, не правда ли?

— А что здесь странного, Брет?

— Но если автомобиль загорелся после того, как вы уехали, значит, его поджег мотоциклист?

— Наверное, так, — ответила Фиона.

— И я так думаю, — кивнул Брет. — Теперь мы подошли к последней странности, а именно: он позволил вам уехать.

Фиона облизала губы.

— Да, странно, — сказала она.

— Но почему позволил? Берни застрелил двух его товарищей, а он позволяет вам уйти… Выглядит даже более чем странно…

— У него не было другого выхода. Он не мог двинуться с места, не попав под обстрел. Но он знал, что и Бернард не доберется до фургона. Пришлось пойти на компромисс, договориться…

— Это не совсем так, моя милая, — возразил Брет. — Эти люди находились на своей территории. Предположим, мистер икс продержал бы вас там до рассвета. А потом появились бы ремонтники. Правильно?

— Я не знаю, кто это был, — повторила Фиона, как будто не слышала слов Брета.

— Что это значит? — спросил Брет.

Фиона взглянула на меня, как бы в поисках поддержки. Я сказал:

— Фиона хочет сказать, что, если, например, агент ЦРУ затеет перестрелку на шоссе у побережья, недалеко отсюда, — захочет ли он, чтобы с наступлением утра его схватили местные полицейские или прохожие?

— Ладно, хорошо, согласен, — заговорил Брет усталым, тусклым голосом. — Но здесь — США. Либеральные газеты только и ждут того, чтобы уколоть правительство или обрушиться на какого-нибудь сумасшедшего сенатора. Возможно, в подобной ситуации некоторые агенты ЦРУ и захотят спрятаться куда подальше… Но в ГДР… Не понимаю…

— Скажите прямо, Брет, чего вы от нас хотите? — спросил я.

— Начнем сначала, — предложил Брет, уже не скрывая раздражения.

— Мы знаем, Брет, что вы у нас великий сценарист, — начал я. — Сценарий ваш, возможно, писался в течение нескольких месяцев, а может быть, и лет. Вы не хотите знать, что произошло на самом деле, вы просто подгоняете события под свой сценарий. Я уже вижу ваш отчет: полсотни страниц, которые сразят всех наповал, — выдающаяся работа! Останется лишь решить: кто получает рыцарство, а с кого хватит и кавалера ордена Британской империи пятой или второй степени.

— Порядочная ты сволочь, Бернард, — сказал Брет, понизив голос.

— Да, я знаю. Мне все об этом твердят… Но я все равно говорю то, что думаю.

Он посмотрел на меня и произнес:

— Как там у Гёте: «Der Ausgang giebt den Taten ihre Titel»[19] — так, что ли? По результату называем дело? Именно так. Это на редкость успешная операция. Успех Фионы. Ей, к сожалению, никогда не воздадут по заслугам, мы все это понимаем. Единственное свидетельство ее заслуг — этот отчет. Ты что, хочешь, чтобы я написал, что она провалила задание?

— Нет, — ответил я.

Фиона безмолвствовала. Она вообще чаще всего молчала. Например, она знала, что ее сестра погибла, — Брет сказал ей об этом, но на собеседовании избегала упоминаний о Тессе. Как будто Тессы никогда не существовало. Брет и не настаивал. О многом Фиона никогда не говорила, даже о детях вспоминала редко. Так что я не завидовал задаче Брета.

Брет посмотрел на часы.

— Ну что ж, перейдем к более простым вопросам. Попросим, чтобы нам пораньше принесли сандвичи, и закончим пораньше. Ну как? Кстати, изумительные сандвичи…

Сандвичи оказались отвратительными.

Дня через два к нам приехал гость — Джеймс Приттимен, американизированный англичанин, который когда-то продолжительное время работал со мной. Потом лондонский Центр направил его в Вашингтон для отработки легенды. Тогда мы считались близкими друзьями. Теперь я не был в этом уверен.

Джеймсу было чуть больше тридцати. Здравый смысл, характерный для пробивного коммивояжера, являлся едва ли не основным его достоинством. Лицо — бледное, бескровное, удлиненный череп и уже редеющие волосы, прядь которых иногда падала ему на глаза, — думаю, он рад был ее видеть.

Он приехал рано утром. На нем был голубой в полоску костюм из хлопка, вещь весьма необходимая в это время года в Вашингтоне, округ Колумбия. Над верхним карманом пиджака красовался пришитый к нему пестрый шелковый квадратик, а брюки были настолько основательно измяты, словно его на несколько часов привязали к сиденью.

— Рад тебя видеть, Берни, — сказал он, крепко пожав мне руку и посмотрев на меня так, как смотрят американцы, когда стараются вспомнить твое имя. — Я посижу с вами. — Он посмотрел на часы. — Посижу, но попозже. Ты, я и Брет. Хорошо?

— Хорошо, — ответил я, не вполне понимая, чего от меня ждут. Я думал, что он приехал поговорить с Фионой, но у нее было свободное утро, и она сейчас завтракала в постели.

Сначала Брет провел с Джеймсом Приттименом секретные переговоры. Я был допущен к ним в десять часов. Остатки их завтрака попадались на каждом шагу. Брет, размышляя, всегда расхаживал по кабинету, поэтому тарелки с недоеденными кукурузными оладьями, чашки и стаканы с недопитым апельсиновым соком стояли в самых неподходящих местах. Я налил себе кофе из термоса. Сел. Взял молочник, но из него вытекло только несколько капель.

Брет Ранселер сказал:

— Джеймс хотел бы послушать твою версию случившегося.

Я взглянул на Брета, и он добавил:

— На автобане.

— О, — воскликнул я. — На автобане!

— Кто был тот человек на мотоцикле? — спросил Приттимен.

— Кажется, этого никто не знает, — ответил я.

— Я сказал Джиму, что у тебя есть кое-какая идея, — заметил Брет. — Но говорить ты не желаешь…

Джеймс сказал:

— Не для записи, Берни…

— Там было темно, Джеймс, — ответил я.

Он наклонился, выключил магнитофон и повторил:

— Не для записи.

— Я знаю эти «не для записи».

Я отпил кофе. Он оказался холодным.

— По-моему, у вас термос сломался, — сказал я. — Ах да, у него был американский акцент.

— У них у всех американский акцент, — отозвался Брет. — Их учат.

— Да, знаю, — ответил я.

— Ты узнал голос? — настаивал Приттимен.

— Что, все сначала? — спросил я. — Опять будем заниматься этой ерундой?

— Кто это был?

— Господи, Джеймс! Ты же сам все знаешь! Теркетл, ренегат-американец. Убийца, которого отдел нанял специально, чтобы убрать Тессу Косински.

— Ты что… — начал было Брет, но Притимен сделал знак, чтобы тот замолчал.

— Расскажи, — попросил Приттимен. — Чем отделу мешала сестра Фионы?

Это было сказано как бы между прочим, без нажима, так психиатры говорят с опасными маньяками.

— Сожженный автомобиль, — пояснил я. — Останки Тессы Косински — кости и пепел — будут опознаны как останки ее сестры Фионы. Фиону спрятали здесь: Москва не узнает, что она жива и здорова, и свалит все на ваших ребят.

— Ты забываешь о зубах, — заметил Брет. — Они наверняка найдут челюсти. Фиона лечила зубы, когда находилась в Восточном Берлине.

Осведомленность Брета о состоянии зубов Фионы являлось лучшим доказательством моей теории.

Приттимен посмотрел на Брета. Затем на меня, взглянул на часы.

— Я ничего не забываю, — сказал я. — Предположим, существует череп, похожий на череп Фионы и с таким же состоянием зубов… Его и положат в сгоревший автомобиль.

— Два женских черепа в одном автомобиле — не многовато ли?

— Для этого вам и нужен такой человек, как Теркетл. Отделение головы от туловища входит в оплату его услуг.

— Кажется, Теркетл участвовал в убийстве сотрудника ЦРУ в Зальцбурге, — сказал Приттимен, словно только сейчас припомнил это имя. Потом добавил: — Все это потребовало бы тщательнейшей разработки, сотрудничества. Кто мог привлечь его к участию?

— Ты забываешь о наркотиках. Замешаны власти с обеих сторон. Им понадобился козел отпущения. Все участники страстно желали закрыть это дело. А происшествие на шоссе — прекрасная возможность скрыть улики.

— Откуда ты все это взял? — спросил Приттимен.

— Это единственное объяснение, — ответил я.

— Догадливый ты парень, Берни. — Приттимен заговорил совсем уже по-приятельски. — Я выслушаю все, что ты захочешь рассказать. Но тебе придется все переписать для этого дурацкого отчета.

— А что там делала Тесса? — неожиданно вмешался Брет.

— На этот вопрос ты, Берни, можешь ответить? Ведь это вы взяли ее с собой. Помнишь?

— Ты не навестишь Глорию? — спросил я Приттимена, словно повинуясь внезапному импульсу. — И вот что… Скажи детям, что со мной все в порядке и что я люблю их.

Брет молчал.

Приттимен невозмутимо произнес:

— В ближайшее время у меня не будет возможности поехать в Лондон, Берни.

Я промолчал.

— Я еще вернусь, Берни. — Приттимен говорил со мной так, как примерный сын разговаривает с выжившим из ума престарелым отцом. — А сейчас мне нужно успеть в аэропорт в Камарильо к двум часам. Может, в следующем месяце… Рад был увидеть тебя, Берни. В самом деле! Это действительно так.

— Иди к черту! — ответил я.

Приттимен взглянул на Брета, тот слегка пожал плечами, выходя следом за ним из кабинета. Я остался на месте, но слышал короткий разговор. Приттимен говорил:

— Какая трагедия. Для них обоих.

Брет ответил:

— Еще не поздно. Подождем.

Спустя неделю я узнал, что муниципальный аэропорт в Камарильо оснащен для специальных операций ВВС США и взлетно-посадочные полосы находятся в хорошем состоянии. Так что, когда Приттимен ехал туда, он рассчитывал на сверхзвуковой самолет. Наверно, Фиона рассказала Брету нечто такое, о чем немедленно нужно было известить Вашингтон.

Мы провели в этом доме почти месяц, прежде чем Фиона начала раскрываться. Она рассказывала о своем пребывании в Берлине одни лишь мелочи, но это было начало. Теперь каждый вечер мы разговаривали по полчаса и больше. Иногда мы сидели за коктейлем в нашей гостиной, иногда гуляли вдоль ограды. Однажды вечером Фиона чуть не наступила на большую серую гремучую змею, после чего мы ограничили наши прогулки дорожками и террасой. Имение было обширным и располагалось довольно высоко в горах, так что безлунными ночами калифорнийское побережье лежало перед нами как сверкающее ожерелье.

— Что же случилось на самом деле? — спросила она как-то вечером. Мы стояли и смотрели на океан.

— Они вытащили тебя, — ответил я. — Вот что случилось.

— А что там делала Тесса? Вот чего я не могу понять. Что там делала Тесса, Бернард?

— Я говорил тебе, — сказал я. — У нее был роман с Дики. Она, наверное, хотела развлечься.

— Я так любила тебя, когда мы поженились, Бернард. Я любила тебя, потому что ты был единственным из встреченных мной мужчин, кто всегда говорил правду. Ты никогда не лгал мне, Бернард. Я хотела, чтобы мои дети были похожи на тебя.

Я держал ее за руку, смотрел в темноту и пытался различить берег.

Она спросила:

— Ты не будешь действовать против меня, Бернард? Ты не сделаешь этого?

— Что ты имеешь в виду?

— Они даже не сказали Джорджу, что Тесса умерла.

— Почему?

— Бедный Джордж. Он никому не причинил вреда.

— Почему они не сказали ему?

Она повернулась и посмотрела на меня.

— Ему передали «секретную информацию» о том, что Тесса поехала в Берлин с тобой и что вы вместе сбежали… сбежали куда-то, где вас никто не найдет.

— Значит, такова их версия, — заметил я. — Все сделано чисто: комната в отеле была зарегистрирована на мое имя.

— Они хотят, чтобы Москва поверила, что Тесса жива. По их версии, при выезде из Бранденбурга погибла я.

— Сгоревший автомобиль. Все сходится.

— Они поверят этому, Берни?

— Велась торговля героином. Эрих Штиннес мог в этом участвовать?

— Эрих? Нет!

— Очень многие считали, что мог, — настаивал я. — Кроме того, он работал на отдел. Ты понимаешь, как его подставили?

— Нечего тебе беспокоиться об Эрихе.

— Кто говорит, что я о нем беспокоюсь?

— Ты считаешь его своим, ведь он тоже вырос в Берлине, и его отец служил в армии…

Я не стал отрицать: она все поняла. Наверное, я кричал во сне: меня мучили кошмары.

— Я убил его.

— Все кончено, милый. Не терзай себя. Но почему Тесса была там? Я хочу это выяснить!

— Тесса принимала наркотики, ты же знаешь…

— И Брет так сказал.

— Вероятно, поэтому она и поехала в Берлин. Там был человек по имени Теркетл, который, наверное, и снабжал ее. Я думаю, он мог прекратить поставлять ей наркотики, чтобы заставить ее поехать с ним. В это было вовлечено много людей. Нужен был козел отпущения. Готов поспорить, что, по официальной версии, ввозила их ты.

— Что я ввозила? Наркотики? Чья версия? Востока или Запада?

— Общая. Представилась возможность закрыть дело, — сказал я.

— И как далеко зайдет отдел?

— Ситуация беспрецедентная. Нам не на что было опереться.

— Дядя Сайлес знал, чем я занимаюсь на самом деле.

— Да, я знаю, я разговаривал с ним. Дядя Сайлес сказал: понадобится шесть месяцев, чтобы убедить Москву, что ты действительно работала на них. А потом они смогут использовать материалы, которые ты собрала, не боясь причинить тебе вред.

— Ты говоришь, кто-то тщательно разработал план, включающий смерть Тессы?

— Не знаю. — Мой ответ последовал слишком быстро, и она могла подумать, что я открываю ей не все, что мне известно. — Я действительно не знаю, Фи, — повторил я.

Она обняла меня:

— Я больше никому не доверяю. Иногда это меня пугает.

— Понимаю.

— У тебя тоже так бывало?

— Иногда.

— Кто придумывает такие страшные вещи?

— Может, я ошибаюсь… — помедлил я.

— Брет?

— Возможно, сочетание плана и случайности… А может, и нет. Я же сказал: я могу и ошибаться.

— Тесса действительно похожа на меня. Папа всегда так говорил.

— Я ничего не могу подтвердить, — сказал я. — Главное — снабдить Брета такими ответами, какие ему нужны. Нам надо выбраться отсюда. Мы нужны детям.

— Я бросила их, — сказала Фиона. — Они должны меня ненавидеть.

— Это не так, Фиона.

— Но почему не я? Тесса так любила жизнь, а ты и дети обошлись бы без меня. Почему не я?

Я пожал плечами.

— Я даже не узнала ее, — сказала Фиона. — Она так и осталась там лежать, в грязи…

Я слышал океан, но ничего не видел из-за темноты. Я сказал:

— Почему бы нам не попросить Брета привезти сюда детей на последние три-четыре недели?

— Брет сказал, что мы еще долго здесь пробудем. — Она говорила, словно ее это не волновало.

Выходит, я был прав: мы в заключении. Может, на годы. Может, навсегда. Я знал, что в таких случаях агенты нуждаются в защите: нас спрятали здесь лет на десять, а то и больше.

— Скажи Брету, что ты настаиваешь на приезде детей, — предложил я.

Она ответила не сразу:

— Я люблю их и безумно хочу видеть. Но не здесь.

— Как хочешь, Фи.

— Мне нужно время, Бернард. Я снова стану той счастливой и веселой девочкой, на которой ты женился. Мы еще будем счастливы. Но мне нужно время…

Со стороны океана потянуло солью и запахом гниющих водорослей — это называют почему-то свежим морским воздухом. Небо было совсем темное — ни звезд, ни проблеска луны. Береговые огни — и те погасли.

«Grosse Kleiner» (нем.) — «Большой Малый».

Ирокезы — племя североамериканских индейцев.

Ванзее — городской район на юго-западе американского сектора в Берлине.

Шпандау, Вальтерсдорф, Николасзее, Рудов — районы Берлина.

«Даже боги тщетно борются с глупостью» (нем.).

Коттбус — город, центр одноименного округа на юго-востоке бывшей ГДР.

Служанка (нем.).

Мишлен — автор путеводителя по гостиницам Франции.

Гринцинг — поселок к северу от Вены, известный виноградниками и развитым виноделием.

Перевод М. Зенкевича.

«Германская империя. Авиапочта. Конверт с дирижаблем».

Ось — фашистская коалиция Германии и Италии. Антикоминтерновский пакт заключен Гитлером и Муссолини 27 сентября 1940 года.

Имеется в виду Невилл Чемберлен (1869–1940), подписавший в Мюнхене пакт с Гитлером 29 сентября 1938 года.

Перевод М. Зенкевича.

Новая реальность, объективность.

«В Мюнхене есть пивоварня, раз, два, гзуффа!»

«Оловянная перевязь» — генеральские аксельбанты.

В Берлине есть две улицы с таким названием. Одна находится в районе Лихтенберг (Восточный Берлин), другая находится в районе Николасзее (Западный Берлин, американский сектор).

«Результат дает название поступкам» (нем.).