Она называла его Басенджи. Хотя по-настоящему его звали Банту, но у него было японское кольцо, и она считала его японцем. Были и другие причины для этого: он был маленького роста, чем-то походил на собаку и очень мало говорил. Никто не лаял и не кусал его. А он в свою очередь звал её Квикег (когда обращался к ней за чем-нибудь). Странность происходящего немного смущала её. Чуть позднее её отношение к этому имени слегка изменилось, но он не заметил этого изменения и продолжал её так называть. Но уже спустя какое-то время они обращались друг к другу только как Басенджи и Квикег.

— Басенджи, — сказала она, думая о новом для себя предмете, — когда ты собираешься принести в нашу квартиру один из этих маленьких кустиков.

— Это не кустики, — ответил он (если ответил), — это есть бонсаи. Б. О. Н. С. А. И. Бонсаи.

Более чем вероятно, что, задавая этот вопрос, она стояла, возвышаясь над ним, — её атлетические ноги вздымались как ноги Родосского колосса, её чёрное резное лицо возвышалось, паря где-то в стратосфере. Маленький и брезгливый он сидел на тростниковом коврике в своём укромном месте, куда она вторглась с весёлой наивностью, или на своём мягком стуле с подголовником в центре жилой комнаты. На тростниковом коврике он, должно быть, читал (чего она не понимает) либо в кресле притворялся, что сочиняет стихи (а вот святость этого действа она уважает). В любом случае он не поднял головы — даже, несмотря на то, что тень Квикег выглядела зловеще, а от её ног, от натянутых на них чулок шёл сильный плотский запах. Сорок семь ронинов — она была большой. Она специально так стала перед ним, чтобы её тень и её запах падали на него словно два ножа, что идентичны друг другу — ножи смерти и секса. Специально?

— Хорошо, — проговорила она, — они милые, эти кустики. Эти бонсаи.

И улыбнулась (он всё так же не поднимал своей головы и не видел этой улыбки). Её большие зубы были подобны ряду отбеленных сосновых шишек.

Они делили одну небольшую квартирку на Девятом уровне в Городском Ядре Атланты. Басенджи был Саймон Фаулер, а Квикег — Джорджия Кауторн. Они не являлись ни родственниками, ни супругами, они не были объединены ни религиозными узами, ни экономической необходимостью. Бóльшую часть времени они не испытывали положительных чувств друг к другу.

Они стали сожителями по квартире следующим образом. Саймону Фаулеру исполнилось тридцать восемь или тридцать девять лет. Он был нисеи, то есть сыном японских родителей, родившемся в Америке, и он обладал только одной профессией — миниатюрный ландшафтный дизайн и садоводство. Джорджии Кауторн исполнилось восемнадцать, и она была, как ей казалось, временным жителем Нехорошего Подвального этажа Главной башни Городского Ядра. Фаулер хотел захорониться так, чтобы между ним и Куполом было уровней восемь бетона (как бы укрыться под многослойной скорлупой). Она же покинула любимое гнездо родителей и братьев, которые всё ещё продолжали жить в одном из этих до-эвакуационных районов “очищения трущоб”, постепенно превращавшихся в кирпичную пыль на поверхности. И таким образом, они подали заявления на получение жилого помещения — он изначально указал Девятый уровень (он работал на самом верху башни и прожил какое-то время на каждом из четырёх последующих уровней), она же простодушно указала, что согласна на любой вариант. Свободная квартира для двух человек была только на Девятом уровне. Компьютер вбил имена Джорджии Кауторн и Саймона Фаулера в Лист переселения Жилищного Департамента властей Городского Ядра, и необходимость согласия с предложенным им решением обрушилась на них как внезапный дождь (вид погоды, который так обожают метеорологи, помешанные на случайных прогнозах). Джорджия не колебалась — она сразу согласилась. Он хотел иметь зонтик над головой и спасение от потопов, а так как единственный доступный выход подразумевал невыносимо долгую задержку и своего рода психический домашний арест на Седьмом уровне, он также дал своё согласие. Они встретились сразу же, как только переехали.

Прошло уже четыре месяца, как они жили вместе. И почти всё это время не нравились друг другу, хотя Квикег и пыталась понравиться. Она прикладывала для этого куда больше усилий, чем он. Она старалась интересоваться работой, которой Басенджи занимался. Она расспрашивала его об этих маленьких деревцах, о которых он беспокоился, взращивая их, формируя и подкармливая в своей разбитой теплице. И они были миленькие — эти бонсаи: Басенджи действительно умел сделать из них кустики. Квикег впервые увидела их где-то два месяца назад, когда, вернувшись из магазина, застала своего сожителя по квартире в его “естественной среде”. И это было всё, что его интересовало. Он не выказывал никакого интереса к тому, что окружало его. Она же была очень гибким человеческим существом и каталась на роликах по коридорам этого большого улья. Но он нисколько не интересовался этой её профессией.

— Пойдём, Басенджи, ты ещё не видел, как я катаюсь.

И он отвечал ей, почти что огрызаясь:

— Ты укатишь в один коридор, потом во второй. И что — я буду бегать за тобой?

— Ты можешь придти на HQ — глиссер-отправки.

Это было сказано на каком-то непонятном языке.

— Нет. Твои друзья по катанию наезжают на меня.

— Кто? Тай?

— Все. Ты попрыгунья, Квикег, бежишь по кругу, убегая от того, что никогда не кончается.

На этом он умолкал, и сказанное было единственным, что она от него добивалась.

Невероятной удачей являлось то, что служба перемены работы долго удерживала их далеко друг от друга. Они были совершенно несовместимы — люди абсолютно разного типа. Сожительствовать по квартире стало безумием для обоих, которое они преодолевали с помощью дерзости, например, обращаясь друг к другу по именам Басенджи и Квикег. Вот такая была у них коммуникация.

И хотя это имя поначалу обижало её и сбивало с толку (она даже спросила у светлокожего Тая Костурко, которого обучала катанию, что могло это имя означать), Джорджия Кауторн теперь понимала, что это было единственным сдерживающим фактором от того, чтобы она не бросилась на Саймона Фаулера, этого миниатюрного человечка, и не треснула его башкой пару раз об пол.

Джорджия/Квикег спустя два дня после спора (ну, если можно было это назвать спором), в течение которых она требовала, чтобы он больше никогда не смотрел на неё, попробовала снова пообщаться. После рабочей смены, и душа из спрея-распылителя, она поднялась на лифтовой площадке наверх и по пешеходным дорожкам стала пробираться к магазину Басенджи.

“И чего я веду себя как дура”, — задалась она вопросом. И не могла ответить на него. Она прошла мимо фонтана с орнаментом и окон корпуса Нового Персикового Дерева, отливавших серебряно-голубым. Рассеянно помахивая концом своего пояса-цепочки, она разглядывала себя в окнах: женщина-зулуска, скорее всего, и, несмотря на габариты, очень даже женственная.

Теплица Саймона Фаулера располагалась в следующей за корпусом Нового Персикового Дерева многоквартирной секции, которая была грязной и очень сильно походила на то здание, в котором она выросла (в Бондвилле). Теплица выглядела облезлой, втиснутой между разрушающимися руинами, ряд стеклянных панелей на её крыше или были разбиты, или пошли многочисленными трещинами. Неудивительно, что дела её маленького человека-собачки катятся вниз. Кто же придёт в такое место, как у Басенджи, чтобы купить гидропонную розу своему любимому прожигателю жизни или что-то ещё, что выглядит по дороже простой корзинки, которую вешают под потолком, или букета гардении? Она не знала, зачем фактически себя наказывает, заставляя разыскивать этого маленького зануду. Разве она уже не проделывала этого когда-то? Может уже хватит?

Или всё дело в иве, которую он показывал ей? Она захотела увидеть её снова, правда, так же, как и его самого. Нет, глупость — не хотела она его видеть.

Дзень, зазвонил звонок, дзинь-дзень.

Влажные цветы висели вдоль стен, папоротники высовывали свои узкие листья из каждого угла, а в центре помещения в специальной терракотовой крепости стояли цветы в горшках. В прошлый раз, когда она приходила сюда, лицо Басенджи с явными восточными чертами выделялось среди этого зелёного разнообразия подобно тарелке из необожжённой глины, будучи таким же хрупким и коричневым. Он был за стойкой и возился со своим бонсаем из ивы. Но сегодня Квикег никого не увидела в помещении магазина — здесь были только различные растения, и от них шёл тяжёлый аромат.

— Басенджи, — позвала она. — Эй, Басенджи.

Он не спеша вошёл в помещение магазина из расположенной за ним теплички, вытирая грязь и комки торфа со своих рук.

— Опять ты, — сказал он. — Что ты хочешь?

— Ты сладенький Басенджи. Чертовски сладенький.

— Что ты хочешь? — Он не назвал её по имени Квикег. Это был не хороший признак. Да, уверяю вас, не хороший.

Она минутку поразмышляла, опёршись одной рукой на своё бедро, зелёная накидка плотно облегала её стан. Голова Джорджии возвышалась над его головой.

— Я хотела бы посмотреть на маленький кустик, который ты выращивал последнее время.

— Знаешь, ты его видела в последний раз. А сейчас я занят.

— Ты занят. Ты не из тех, Басенджи, с кем легко общаться. Я подумываю над тем, чтобы купить этот куст. Что скажешь на это?

— То, что ты, вероятно, не способна позволить себе это.

— Я экономная, Басенджи. Я пришла на торги, и ты показываешь мне то, что я хочу увидеть. Ты должен показать.

— Эта ива имеет высокую цену …

— Ух-ты, — прервала она его. — Сэр, вы должны мне показать товар, прежде чем вы упакуете его по своей цене.

Что ему следовало предпринять? Чёрная амазонка с каким-то бисером во рту и с чем-то немного, очень немного более существенным, скрывающимся внутри её черепа под шапкой волос, сплетённых в эти нео-ностальгические косички: изящную искусную плетёнку, напоминающую Африку, которой, вероятно, уже не существует (похожее было и на родине его матери — очень похожее). Бедный Басенджи. Эта фраза пришла ему на ум, когда он стоически махнул рукой Квикег, чтобы она обошла прилавок. Бедный Басенджи. Он даже не заметил, что употребил в отношении себя то имя, которая она ему дала.

Эту покорность, это непротиводействие он презирал в себе. Сегодня утром он достал блокнот, в котором записывал свои реакции на стимулы, определявшие его эмоции. Он открыл его случайно на каких-то своих записях. Сейчас, когда Квикег обходила прилавок, на одной из его полок лежал этот блокнот, открытый как раз на тех же самых страницах. Ещё задолго до переселения на Девятый уровень Саймон Фаулер записал на них следующее:

Итак Басенджи, похожий на собачку маленький мужчина, и Квикег, острая на язык дама, пошли по теплице, где над каждой полкой и столом висела флуоресцентная лампа, и вышли на открытое патио между разрушающимися зданиями — Квикег совершенно не представляла, о чём думает её вислоухий сосед по комнате, а Басенджи был в полной неопределённости от того, чего же эта настойчивая зулуска от него хочет. Он подвёл её к деревянному столу, за которым работал, когда она пришла в магазин. Он сел за него. Она огляделась и увидела расположенные на высоких стенах, ограждавших площадку, полки, на которых стояли в горшках маленькие деревца. Несмотря на торчавшие ржавые пожарные лестницы и висевшую повсюду кирпичную пыль, все остальные предметы, находившиеся в патио, выглядели отлично.

Затем она увидела заинтересовавший её бонсай на столе.

— Да, это он, — сказала Квикег, отбросив на Басенджи свою тень, словно навалилась всем своим весом. — Именно этот бонсай я видела, когда приходила в прошлый раз. И что ты собираешься с ним делать?

— Выращивать новые слои.

— Ты вытащил его из горшка, этого блестящего синего горшка, — с упрёком сказала она, наклонившись над его плечом. — А что это такое выращивать новые слои, Басенджи?

Он стал объяснять, что пытается привить ещё два извилистых плакучих дерева до конца этого года, и он не может оставлять материнское дерево в дорогом с орнаментом китайском горшке, в котором она его видела. Ведь надо устанавливать медный каркас ниже тех точек, в которые будут укореняться корни новых деревцев. Так как Квикег молчала, ничего не говоря, он закончил устанавливать данный каркас, а потом стал оборачивать некоторые ветки ивы пластиком.

— Этот бонсай, — заявила Квикег, — я хочу купить его.

— Сейчас нельзя, мисси Квикег, даже если ты можешь себе это позволить. Нужно подождать какое-то время. А в следующем году мы будем иметь три деревца вместо одного, и все они будут так же красивы, как и этот прекрасный китайский горшок.

— Мы?

— Магазин, — уточнил он. — Магазин Кудзу.

— Я поняла, — и внезапно тень, которой она накрывала его, отодвинулась в сторону. Она отошла к полкам у задней стены. Он поднял голову и увидел, что она стояла у полки с бонсаи.

— Ты держишь здесь большинство из своих кустиков, — сказала она. — Если точно — пять.

— Только один из них ива. — Скользнув взглядом по иве, он стал перечислять остальные деревца: — Это клён, китайский можжевельник, вишня и простой можжевельник. Каждое из деревцев находилось в горшке, очень гармонировавшем с формой и видом растения. Он переставил их в эти горшки после того, как его мать перестала за ними ухаживать.

— Ладно, тогда продай мне какой-нибудь из этих. Вот эта ива мне нравится.

— И зачем тебе этот кустик? — спросил он, поддразнивая её. — Что ты будешь делать с этой коротышкой ивой, Квикег? Будешь кататься на роликах, держа её в руках? — он явно хотел её поддеть.

Но если это и было так, она совершенно проигнорировала иронию в его словах.

— Мужчина, я хочу принести её в нашу квартиру, несмотря на то, что ты не хотел этого. И так как она будет моей, я буду делать с ней, что пожелаю.

— Это бонсаи, — сказал он ей уже тоном, будто обращался к покупателю, а не к надоедливой соседке по квартире. — Они самые настоящие деревья, а не игрушки. Не обманывайтесь их размерами. Как и все деревья, они принадлежат природе. Вы не можете держать их под колпаком на Девятом уровне и ожидать, что они будут нормально существовать. Поэтому бонсаи лучше держать здесь на открытом месте на патио, а не в помещении и даже в теплице.

— Посмотри вверх, — сказала она презрительно.

Он в недоумении уставился на неё.

— Я сказала, посмотри вверх, Басенджи.

Он сделал, как она говорила, и увидел вдалеке еле заметное золотое покрытие из плексигласа и стали — никакого неба под Куполом не было. Разрушающиеся здания как бы направляли его взгляд к тому, чтобы сделать это открытие.

— И что ты называешь открытым местом, где ты видишь здесь открытое место?

— Никто не был на открытом месте, — ответил он. — По крайней мере, те, кто родился здесь. Между городами нет открытых мест. Требуется, мисс Квикег, то, что называется погодой, которую нам дают техники. В квартире имеется только кондиционирование воздуха и сухой обогрев. Если вы будете держать бонсай в таких условиях хотя бы три дня, вы убьёте его. Особенно иву.

— Хорошо, я не буду держать его в квартире всё это время. Всё, я покупаю его. Сколько ты за него хочешь?

— Двести долларов.

— А какие доллары?

— Нашего Городского Ядра. Двести долларов Городского Ядра.

— Ты сумасшедший. Ты что, считаешь, что это у тебя денежное дерево, Басенджи?

Она наклонилась над ивой и стала скептически рассматривать её так, словно кора у деревца была из чистого золота.

— У меня это дерево уже тринадцать лет. А начала его выращивать ещё моя мать, и он был у неё не меньше двадцати лет. Другие бонсаи — можжевельники, вишня, клён — такого же возраста, если не старше. Одно или два деревца стали расти ещё до того, как воздвигли Купол. Моя мать получила их от …

— Если подержанные вещи так ценятся, то я — миллионер, Басенджи. — Она повернулась и пошла к теплице. — Ты совершенно прав, — сказала она, уже стоя у двери, ведущей в теплицу и магазин. — Я смогу позволить себе купить этот бонсай, если только проведу аукцион со старыми носками и ночными рубашками моих братьев.

Она ушла, а он остался сидеть возле вынутой из горшка и неуклюже подвязанной ивы. Услышав, как звякнул колокольчик над входной дверью, он начал насвистывать.

Саймону/Басенджи снился нехороший сон — не часто, но и не редко. До переезда на Девятый уровень этот сон вызывал нервное возбуждение и сильное ночное потоотделение — каждую третью или четвёртую ночь видения вставали перед ним словно появлялись на экране. Однако за последние четыре месяца, перебравшись пониже, он выработал что-то типа иммунитета к этим видениям. Они уже появлялись раз в неделю, не чаще.

Снилось ему следующее:

Каждый раз ему виделось, что он оказывается на полу в своей теплице под одним из столов, на котором стояли фуксии и герани. Как и мальчик-с-пальчик он был ростом с большой палец взрослого мужчины. Когда он смотрел на крышку деревянного стола, тот виделся ему так, как смотрится в реальности для обычного человека Купол свода над Городским Ядром. Басенджи прятался под столом, ожидая наступления ночи. И когда эта ночь искусственным образом ложилась на город (выключался день), он на коленках переползал из теплицы в патио, в котором он в повседневной жизни формировал слои у своих бонсаев и где он разговаривал с Квикег.

Маленькая оранжевая луна висела под Куполом, и небо вокруг неё выглядело наподобие фиолетовых траурных ленточек. Больше никаких огоньков не светилось в тех зданиях, что окружали его патио.

На Басенджи надето что-то типа шёлкового халата, напоминающего кимоно. В нём он смахивает на музыканта или поэта. Халат мешковат, и он хотел бы снять его, но не находил краёв, чтобы распахнуть.

Он стоял на куске каменной плиты и всматривался в деревянные полки, что простирались над ним на противоположной от входа стене. Он был настолько маленьким, что эти полки казались ему чем-то вроде каменных выступов на склоне горы. На самой верхней полке находилась ива в своём блестящем горшке, а рядом стояли все остальные бонсаи. Оранжевая луна (и как она там оказалась) давала света лишь столько, чтобы еле увидеть эту монументальность полок с бонсаями. Бескрайнее кимоно было плотно скреплено на его талии шёлковым поясом, и он несколько раз спотыкался об его полы на камнях патио. Он испытывал то, что банды подростков из богатых семей — “гребенщики” и “подъёмники” — называли “славой брызг”. Какой бы глупой не была эта фраза, она приходит в голову Басенджи и оскорбляет его своей жаргонной грубостью. И не только потому, что намекает на смерть.

Вскарабкавшись на самую верхнюю полку, устав и вспотев, он оборачивается и осматривает свои владения на патио. Как же они ничтожны даже для такого крошечного человечка как он сейчас. Его халат смотрится ещё смешнее, промокнув от пота. Басенджи вновь пытается его снять, но у него не получается — он словно запеленован в этот халат. Однако ему удаётся развязать золотой пояс на своей талии. Он наматывает его на руку. На одном из концов этого красивого пояса на одинаковом расстоянии друг от друга имелись кисточки. Басенджи, возможно, призвав энергию от своего настоящего спящего тела, пытается порвать этот пояс на кусочки. Но у него ничего не получается, и он начинает ходить туда-сюда по полке и разглядывать свои деревья.

Наконец он останавливается у самой старой ивы, имеющей более пышную форму и, тратя последние свои силы, влезает на китайский горшок. Там он привязывает пояс к дереву, преследуя какую-то цель. А потом вешает самого себя на этом поясе. Маленький человечек, никем не замеченный, висит на иве, болтаясь под листвой, нежной как вуаль. Перед его закатившимися назад глазами встаёт как упрёк видение падения и удара о бетон.

Но что это за воин такой, убивающий себя столь женским способом?

Эта мысль очень ранит его. Он Иуда для самого себя. Но затем ветка ивы обламывается, и Басенджи падает спиной обратно в горшок, на который с таким трудом взбирался и только с единственной целью — чтобы повеситься. Весь в синяках, соединённый золотой пуповиной с веткой ивы, он лежит и бесстыдно рыдает, то ли от разочарования, то ли от раскаяния за покалеченный бонсай — он и сам не знает от чего. Он надеется, что малиновка или кардинал (птицы, которые официально разводятся внутри Купола) прилетят и освободят его от оков, соединяющих с ивой, а потом заодно склюют и его кусок за куском.

Высоко над головой сквозь каскад листьев светит маленькая оранжевая луна — выцветший фонарь из тыквы.

За пределами магазина Кудзу в это время она размышляла, что две сотни долларов — это, ну очень плохая новость. И что Басенджи спятил.

Ладно, она не собирается возвращаться в их квартирку и ждать, пока он притащится туда после очередной рабочей смены (которую будет соблюдать или не соблюдать, как обычно он делает). И если у неё не было двухсот долларов, чтобы cпустить их сдуру за этот кустик в модном горшке, то сколько-то деньжат, чтобы пройтись по магазинам, у неё имелось, и она была уверена, что готова промотать несколько бумажек на что-то красивенькое — надо же было компенсировать подлый поступок Басенджи. А вечером в Кенотории Девятого уровня для всех катающихся на роликах будут организованы Ритмические танцы. И она может на них сходить. Это милое занятие, хотя одного часа для неё будет вполне достаточно.

Джорджия/Квикег очень быстро, как только могла, вернулась к зданию Нового Персикового Дерева. Компания “парней-ящериц” — более вредных, чем “подъёмники”, — тусовалась у обшарпанного угла. Ей не нравились взгляды некоторых из этих сутуловатых ребят, которые они бросали на неё. Басенджи как-то рассказал ей, что однажды вечером его побили недалеко от магазина Кудзу. С тех пор он не носил с собой денег и не хранил их в своём магазине, и “сутулые”, а также другие хулиганы больше к нему не приставали. Это происшествие, о котором Басенджи рассказал мимоходом, очень сильно впечатлило Квикег: оно показало ей, что этот район может и не очень страшен, но будет похуже Бондвиля. В принципе, её никогда не страшил Бондвиль, в нём она не встречала опасных дорог.

Тем не менее, она уже два раза приходила к Басенджи в магазин, разве не так? Прямо, через кирпичную пыль и эти выбоины, мимо этих безработных уличных “ящериц” (и чёрных и белых), жарящихся на солнце у старых стен. Но этого хватит — больше она не пойдёт сюда.

Подойдя к зданию Нового Персикового Дерева, она замедлила ход. Её быстрый стремительный шаг переменился на грациозные детские шажочки, так как она оказалась перед витринами магазинов. Она стала разглядывать товары, разложенные на полках за тонированным стеклом, при этом отражение её собственной высокой фигуры накладывалось на вид этих товаров — словно это какой-то красивый яркий чувственный фантом с важным видом расхаживал среди полок. Твои ритмические танцы, подумала она горько. Ладно, к чёрту, она куда-нибудь зайдёт. Это обычное для неё дело. Вначале покупки.

Квикег вошла в колоссальный пахнущий парфюмом вестибюль с эскалаторами самого большого в городе супермаркета — сборища для богачей — одного из редких универсальных магазинов, работавших ещё с до-Эвакуационных времён. Сейчас он принадлежал Городскому Ядру, и его здание не сильно было похоже на первоначально воздвигнутое, чьё огромное изображение висело в металлической рамке и вращалось над головами покупателей, запрудивших этот вестибюль. Квикег бросила на это изображение небрежный взгляд и, вступив на эскалатор, стала подниматься на следующий уровень, расположенный довольно высоко над вестибюлем, откуда открывался прекрасный вид на две пешеходные зоны на улице.

Люди прихорашивались и расхаживали словно голуби, от которых город когда-то почти избавился.

Стоя на эскалаторе, Квикег ощущала покалывание в своих ногах — она поднималась всё выше и выше. А живёт она сейчас далеко-далеко там внизу, в сорока метрах под бетоном. Но это не навсегда — однажды она поднимется на эскалаторе ещё выше, чем сейчас ...

Когда она обернулась, то увидела прислонившегося к стенке торгового аппарата гибкого молодого светлокожего человека, который улыбался ей сияющей улыбкой.

— Тай?

— Привет, Квикег, — сказал Тай Костурко. Он также обращался к ней по этому имени, с тех пор, как разузнал о Германе Мелвилле, китобоях и белых китах. Он был одет в рубашку и брюки с чередующимися пятнами белого и розового цветов, и выглядел, словно цветущая яблоня. Широкий и долговязый, он в чём-то походил на неё — был таким же высоким и атлетическим, но менее массивным в сравнении с ней.

Они начали кататься на роликах почти одновременно — семь или восемь месяцев назад, и он был одним из нескольких белокожих, кто находился в их рядах. Тай добился этого, попросив своего отца — влиятельного представителя городских властей — посодействовать такому назначению. Парень хвастался, подробно рассказывая, как припугнул своего старика-отца, что станет “подъёмником”, если ему не позволят надеть ботинки с колёсиками — чего он больше всего желал. И старый человек сдался — лучше пусть его сын будет обслуживающим рабочим, нежели членом маниакальной банды.

— Что ты здесь делаешь, Тай?

— То же что и ты — представь себе.

— И что же ты думаешь о том, зачем я сюда забралась?

— Уменьшить свои кредитные запасы, пока их у тебя столько же, сколько и у меня. Вот что я собираюсь сделать, выйдя из-под власти своих денег.

Она широко улыбнулась, показав свои большие зубы.

— О-о, я пытаюсь, пытаюсь. Но у меня нет столько много, чтобы купить то, что я хочу.

И она рассказала ему, как пыталась купить у своего сожителя по квартире Басенджи миниатюрную иву.

— Ни за что я, вот так сломя голову, не выброшу 200 долларов, Тай. Я их коплю, чтобы сказать “прощай” Девятому уровню.

Тай был одним из трёх или четырёх роллеров, которые жили на самой поверхности — преимущество, которое он имел, живя с родителями. Парень посочувствовал ей.

— Я знаю, что тебе надо. Пошли со мной.

Он взял её за руку и повёл мимо торговых аппаратов, двигаясь столь грациозно и быстро, что она вынуждена была посмотреть на его ноги, чтобы убедиться, что он в данный момент не катит на роликах. Они поднялись по лестнице, укрытой за туалетными комнатами для мужчин и женщин. Она еле удержалась от смеха, когда Тай Костурко, ведя её сквозь различную потолочную и настенную драпировку, покрытую забавными тенями, потревожил беспечного охранника, следящего за ворами. Наконец, хихикающая Квикег и беззаботно размахивающий головой Тай добрались до комнаты с закруглёнными стенами у входа, на которых виднелись слова Картины и Гравюры. Он ввёл её в это воображаемое царство, в галерею с белыми настенными панелями и паркетом под красное дерево.

— Если ты не можешь достать дерево у своего сожителя по квартире, — сказал Тай, — попробуй приобрести гравюру. Какого-нибудь Старого Мастера. Нет ничего лучше, чтобы развеять уныние. Раз в два-три месяца я покупаю одну гравюру или меняю старую.

И Джорджия/Квикег, которая никогда не бывала в Картинах и Гравюрах, в восторге пошла мимо настенных панелей. Здесь были Старые Мастера ещё с тех самых времён, когда абстрактный импрессионизм приобрёл дурную славу: Вистлер, Гомер, Кассат, Альберт Райдер, Ремингтон, Томас Харт Бенсон, Грант Вуд, Эдвард Хоппер, все три Виета и другие, о ком даже Тай не знал. Но всё равно, он забрасывал её именами, какие знал, и поражал Квикег, рассказывая ей, перед какой картиной они в данный момент стоят, хотя она и закрывала её название, выбитое на рамочке внизу, ладонью. Только два или три раза он назвал неправильно, и каждый свой промах сопровождал ужасно смешной гримасой.

— Чёрт возьми, — восхитилась Квикег. — Ты такой хороший, Тайгер.

Тай Костурко поклонился. Затем он вновь взял её за руку и подвёл к другой настенной панели.

— Теперь это, — проговорил он и указал рукой на гравюру, вывешенную здесь, — это то, что ты ищешь, Квикег. Ты это можешь взять с собой, чтобы сделать своё скромное жилище ещё уютнее.

Квикег не сказала ему “нет”.

Спустя четыре часа после ухода Квикег, Саймон/Басенджи также ушёл из магазина Кудзу, закрыв его дверь на замок. Он направился к центральному лифту-терминалу в Новом Персиковом Дереве. Начинался уикенд — был вечер пятницы, — он шёл, неся свой потёртый блокнот. По расписанию на город опускались искусственные сумерки, опускались на башни Городского Ядра, которые вздымались над Басенджи словно колонны замёрзшего воздуха. Люди толпами направлялись к лифтам-терминалам, и он влился в общий поток пешеходов. Этот поток вливался под своды лифтов и исчезал в них.

Пятнадцать кристаллических лифтовых шахт соединяли между собой расположенные один под одним подземные уровни Атланты. Воздух здесь наверху был задымленный, и имел лёгкую окраску красного вина. От каждого лица исходило еле заметное кошмарное сияние. Настоящее столпотворение, подумал Басенджи. Ему представился Вельзевул с чертенятами, которые будто бы вилами пихали людей в лифтовые кабинки, скользившие вверх и вниз с горящими красным цветом огоньками, символизировавшими опасность. И в этих кабинках ездили туда-сюда не человеческие существа, а какие-то тени.

Басенджи протолкался в вёдший к лифту проход и погрузился в кабинку с дюжиной других пассажиров. “Время сардин”, — пропели какие-то тинейджеры, — “время сардин”. Басенджи увидел, как вокруг него, словно голодные челюсти, сомкнулись катакомбы — лифт тронулся. “Время сардин”, — пропел рядом паренёк. Всех их лифт проглотил, как этих маленьких рыбёшек.

Приехав на самый низ, лифт выплюнул его, и дальше Басенджи пришлось пробираться среди толпы высадившихся с других лифтовых кабинок. Ему потребовалось около десяти минут, чтобы добраться до своей квартиры. Стоя у двери, он услышал внутри смех Квикег, а также юношеский голос, говоривший: “Видишь, это правильно было. Точно в цель. Я же самый лучший эксперт по До-Эвакуационному периоду журнального искусства среди всех роллеров Атланты, а может и всех других городов”.

Тай Костурко. Сейчас вечер пятницы, и он должен провести его вместе с Тайем Костурко, который является ни кем иным, как Кеннетом Кларком для массовой культуры 21 века. Парень, который, если не был облачён в ролики и униформу, одевался как манекен в супермодном магазине одежды, и который охал и ахал над фигуркой гурмана, которую Басенджи устанавливал на прекрасно приготовленном раке из Ньюбурга. И его голос раздавался настолько самоуверенно сквозь стены, словно был голосом кардинала. Да, прощай, вечер пятницы.

Басенджи приложил свой большой палец к электрическому глазку рядом с входной дверью, которая тут же отъехала в сторону, пропуская его в квартиру. Он остановился в центре скромно обставленной центральной комнаты и положил свой блокнот на стул с мягкой обивкой, стоявший рядом ближе к двери.

— Привет, Басенджи, — проговорила Квикег, повернувшись к нему от противоположной стены. Она улыбнулась ему.

— Привет, мистер Фаулер, — сказал Тай Костурко. Он обращался к Джорджии по имени Квикег, но не называл мистера Фаулера Басенджи. Самопровозглашённый эксперт или нет, сын представителя властей или нет, он, по крайней мере, имел множество потенций. Но посмотрите на его одежду — розовое с белым — долговязый Арлекин в женском платье.

— Посмотри, что я заполучила сегодня в магазине для богатеньких, Басенджи. Тай помогти мне доставить это сюда. Не слишком дорого даже.

Помогти. Язык времён рабовладельческих плантаций, который сейчас получает необъяснимое возрождение среди чернокожего населения Атланты.

— Давай, — настаивала Квикег, — подойди, посмотри на это.

Басенджи подошёл к пустой раньше стене и посмотрел на три матовые гравюры без рамок, которые были там сейчас прикреплены прозрачным скотчем. Это были гравюры Нормана Роквелла. Они наполнили квартиру изображениями детей, любящих родителей и команды космического корабля Аполлон 11.

— Каждая стоит десять зарплат, — сообщила Квикег. — Так что я не буду проводить аукцион старых носков своих братьев. Это всё будет оплачено за два месяца. А ты … ты скупой, Басенджи, но всё равно можешь на них посмотреть.

Квикег и Тай Костурко встали по обе стороны от него, так что Басенджи почувствовал себя спичечным коробком между двумя высокими подставками для книг.

— Гравюра слева называется Новая детвора по соседству, — проговорил долговязый парень. — Она взята из журнала Look из поздних 60-х годов прошлого века. Что в ней интересно, так это балансировка композиции — движущийся фургон на заднем плане как бы объединяет трёх светлокожих ребят в одно целое вот в этом месте, — и он махнул рукой, — а чернокожего мальчика со своей маленькой сестрой — вот в этом месте, — и он вновь махнул рукой. — Обратите внимание на следующий приём Роквелла: он дал чернокожей девочке белого котёнка, а рядом со светлокожими ребятами посадил чёрного щенка. Создано конфронтационное зеркальное отображение, — даже домашние животные, сидящие у детей, повернуты друг к другу мордочками.

— И что это должно означать? — спросил Басенджи.

— Показать, что разный цвет на противоположных полях картины не является принципиально различным. Знаете, это изображение несло очень важный социологический посыл для своего времени. Роквелл создавал канон.

Басенджи вновь стал разглядывать гравюру.

— Коты и собаки, — проговорил он, — являются совершенно разными видами животных. Художник, что, пытается намекнуть на внутреннюю … антипатию … между детьми, как между котами и собаками?

— Антипатию? — переспросила Квикег.

— Нет, мистер Фаулер, вы этому пытаетесь придать слишком большое значение. Животные — это только животные. Кот и собака. Ваша интерпретация приведёт вас, скорее всего, к неправильному пониманию замысла Роквелла.

Басенджи помолчал немного, потом сказал:

— Ладно, хорошо. Расскажите мне о его замыслах.

— Та, что в середине, принадлежит к серии Четырёх Свобод, — это Свобода от Страха. Та, что справа, показывает первых людей, ступивших на Луну, с инженерами из НАСА и простыми американцами, стоящими позади них.

— Но кошек и собак тут нет, — сказал Басенджи. — Эти люди ходили по Луне, а мы не можем даже увидеть это.

— Давайте сядем — нам так легче будет рассматривать картины, — предложила Квикег. — Забудем о Луне.

Они с Тайем уселись на пледы, тогда как её сожитель по квартире опустился на свой стул. При этом его блокнот оказался на самом краешке между спинкой и сиденьем. Басенджи, нащупав его, переложил к себе на колени. Затем они стали молча рассматривать все гравюры.

Прощай, вечер пятницы. Хотя он и не много что планировал на этот вечер. Засесть за свой компьютер и читать. Или записать что-нибудь умное в своём блокноте, например, по вопросу, как он оказался в месте, где его личная жизнь может быть так легко потревожена. Ну, или просто сидеть и пялиться на голую стену.

Наконец, Тай Костурко нарушил молчание. Он сказал:

— Пойдите с нами на вечер ритмики, мистер Фаулер. Он устраивается для роллеров, но вы наш гость.

— Да, пошли, — сказала Квикег, дотрагиваясь до его ноги. — В противном случае ты просидишь здесь один весь вечер, думая об унылых вещах.

— Нет, — ответил Басенджи, искренне качая своей головой.

— Ну, если вы не пойдёте, — проговорил Тай Костурко, — то и мы не пойдём. Мы не собираемся оставлять вас здесь одного в одиночестве на весь вечер пятницы. Это не гуманно, мистер Фаулер.

— Нет, это всё нормально.

— Не гу-у-уманно, — как эхо повторила Квикег за своим товарищем. — Ты не будешь сидеть здесь в пятницу вечером и ничего не делать. Мы не позволим тебе.

Итак, Саймон/Басенджи, не понимая, почему позволяет так обращаться с собой, отправился вместе с ними на пятничный вечер ритмики в Кеноторий Девятого уровня.

В Кенотории Девятого уровня, который находился (так показалось) через бесконечное количество помещений от их квартиры, сотня или около того людей двигались туда-сюда под дрянными японскими фонарями — маленькими лунами, напоминающими декорации студенческих дискотек. Большинство присутствующих были чёрнокожими, потому что среди катавшихся на роликах основу тоже составляли чёрнокожие. Фонари наполняли зал тусклым оранжевой окраски дымом — похожее освещение было в лифте-терминале Нового Персикового Дерева.

В дальнем конце зала Саймон/Басенджи увидел приподнятую платформу, на которой стоял мужчина в белом трико и показывал главные ритмические движения в соответствии с аккомпанирующей ему музыкой. Её производили два музыканта — один играл на флейте, а другой пиликал на контрабасе, издавая еле уловимые звуки. Доносившаяся музыка была достаточно мелодичной, чтобы не считаться нео-авангардистской и не быть запрещённой (неоавангардистская — этот термин, подумал Басенджи, сам по себе куда более нелепый, чем музыка, которую он должен был запретить). Трели флейты и раскаты контрабаса …

Тай Костурко вывел Квикег и Басенджи на середину зала, и их окружили танцоры в разнообразных пёстрых одеждах. Руки, ноги, бёдра, животы, задницы следовали мимо Басенджи в какой-то специфичной хореографии. Все эти вяло качающиеся части тел совершали дьявольски продуманные движения. Слишком хорошо организованные. Все танцоры не сводили глаз с белого призрака на платформе, который выполнял хорошо заученные обезьяноподобные конвульсии.

— Это и есть ритмика? — спросил Басенджи у Квикег.

— Да. Здесь ничего такого нет, но всё равно это лучше, чем сидеть дома. Некоторым это даже нравится. Давай, ты это тоже сможешь делать.

Она стала совершать извивающиеся змееподобные движения своими руками, сгибать и разгибать голые гладкие ноги. Тай, не глядя и не прикасаясь к ней, делал то же самое. Его арлекиноподобное тело принимало одну за другой такие странные позы, что он, Басенджи, даже испугался от их механических упражнений.

— Давай, — бросила Квикег Басенджи.

— Я не знаю …

Тай Костурко сделал такой резкий оборот вокруг своей оси, что почти задел один из многочисленных бумажных фонарей.

— Любой это может делать, мистер Фаулер. Знаете, здесь несложная умственная операция — каждый сообразит, что делать.

Он стал совершать руками махательные наподобие бабочки движения, напоминая этим порхающий цветок.

— Мой отец помнит ещё взрывные оперы, возрождение свинга, рок-террор, когда вы могли освободить в себе зверя и разорваться на куски, не заботясь о том, куда упадут эти ваши куски.

— Ещё несколько месяцев назад я со своими братьями так и поступала. Мы выходили на улицу и слушали чьи-то старые пластинки, пока не появлялась банда троллей из трущоб и не приказывала нам убавить звук. — Квикег улыбнулась, не прекращая вращаться. Это была память человека, в которой сквозила небольшая тоска по своему старому Бондвилю. Совсем небольшая. — Нам с соседями. А этих троллей было слишком много, чтобы упрятать их в тюрьмах.

— Да, — ответил Тай. — Музыка рэгги, абстрактное искусство, свободные стихи. Всё это уже унесено ветром, моя королева МакКвикег.

— Мне не нравятся эти … эти делишки с МакКвикег, Тай. Во всяком случае, твой собственный отец один из тех, кто помнит, как было раньше. Он один из тех, кто проголосовал за то, чтобы всё это вышло наружу. И эти его резоны объясняют, почему мы получили ритмику, а не нормальную музыку.

— Я знаю. И по этой причине я стал роллером, а не бухгалтером или начинающим специалистом по рекламе.

Басенджи, о котором позабыли при этом обмене репликами, подошёл к раскладному столику у киоска с закусками и сел на него. Разные тела продолжали толкаться, извиваться и мелькать перед ним без особого напряжения сил. Никто не запрокидывал голову, не падал на колени и не бился в припадке. Смотришь на них и как будто видишь балет, исполняемый милыми заводными игрушками, если бы такой, конечно, существовал. Тай Костурко выглядел самым лучшим претендентом на танцевальную партию Оберона, хотя конкурентов, похоже, у него хватало.

Рок-музыка, а также многотональная музыка. Абстрактное искусство. Свободные стихи. Музыкальные видеоклипы. Всё это унесено ветром.

Басенджи не переживал особо о них — его предпочтения лежали в другом направлении. Тем не менее, он помнил времена, когда на верхнем этаже повсюду были развешены полотна в стиле Пита Мондриана и Джексона Поллока. Мондриана вывешивали за симметричность изображаемого, а Поллока — за энергию и напор. В парковых зонах и на пешеходных участках вы могли слышать, как люди декламировали Барака или Ишмаэля Рида, или даже свои собственные любительские стихи, в то время как сейчас, если вы открываете их произведения на своём компьютере, на весь экран всплывает слово “ЗАПРЕЩЁННОЕ”, и в головной компьютер отправляется сообщение о вашей попытке посмотреть эти работы. Что касается музыки, то город когда-то сам спонсировал в Омни концерты из произведений Арнольда Шёнберга или Аллман Бразерс Бэнд. Эти концерты никогда не проходили при аншлаге, но собирали подлинных любителей, к которым относился и сам Басенджи. Он посетил два представления, где исполнялись многотональные и додекафонические композиции. Он помнил также время, когда жители Купола имели доступ к работам таких экспериментаторов в области кино и видео, как Кампус и Эмшвиллер — на своём компьютере можно было просматривать все их ролики. Но этого больше нет.

Около одиннадцати лет назад — спустя пять лет после убийства харизматического демагога Карло Битлера и через год после исчезновения его жены — Городской Совет и Конклав Палаты Представителей одновременно проголосовали за то, чтобы убрать абстрактную живопись из мест общественного пользования, запретить публичные поэтические чтения и прекратить организацию концертов, если только на них не звучит классическая музыка и современная популярная музыка. Одновременно были приняты насильственные меры против использования домашних копировальных устройств, распространителей комиксов, владельцев видеооборудования и непризнанных религиозных группировок. Только кришнаитам и ортодоксальным мусульманам были даны разрешения на деятельность согласно священному тексту этих радикальных законов Совета-Конклава по причине глубокой истории существования этих течений в городе, начиная ещё с До-Эвакуационных времён.

Данные “Эдикты сокращения расходов” были приняты в 2035 году. Именно в этот год Саймон Хадака Фаулер согласился отдать свою мать в гериатрическую программу Городского Ядра. Через три года она умерла …

С тех пор он усердно трудился над тем, чтобы спуститься с поверхности, с самого верха Башни в свою нынешнюю квартирку на Девятом уровне: в среднем он спускался на один уровень за год. А сейчас он сидит на раскладном столике в этом забитом под завязку, словно улей, Кенотории и смотрит, как роллеры совершают ритмичные изгибания под японскими фонарями. Удивительно же повернулась его жизнь.

Контрабас продолжал пиликать в своём инфразвуковом диапазоне, который он как-то смутно улавливал, в то время как флейта уже умолкла. Квикег увидела его и подошла, за ней поблизости оказался и Тай, весь отцвечивавший цветками яблони.

— Ты отошёл от нас, Басенджи, — сказала ему Квикег.

— Я не знал, что надо делать.

— Вы хотите научиться, мистер Фаулер?

— Нет, — ответил он, задирая голову и смотря словно в стратосферу, где их головы обычно находились по отношению к нему. — Существует слишком много вещей, которым мне ещё надо научиться. — Пугающе юные они молча взирали на него сверху. — Я старше любого из вас более чем в два раза, — добавил он как бы в оправдание.

Квикег наклонилась и легонько боднула его в щёку.

— Ты прав, Басенджи, — сказала она. — Ты уже на это насмотрелся, а я устала от него. Пошли домой. Я приготовлю нам выпить.

Тай Костурко попытался отговорить их уходить, но к тихой радости Басенджи, Квикег сразу отмела эти попытки.

— О’кей, — сказал Тай. — Позвони мне, моя нана (нана — иначе подруга), мисс Кауторн.

В тёмный коридор они вышли бок о бок. Она шла элегантно и молча, он же переживал по поводу своей некрупной стати, причём куда острее, чем обычно, после того, как они втроём шли в этот Кеноторий. Но особенно после того, как там этот ещё мальчик показал, как владеет своим телом.

Ну и Квикег — была леди, метающая гарпун! Разве идущий от неё ужасный запах — запах пота распущенной женщины вперемешку с одеколоном — не обрушился на него словно цунами? И сила этого прилива была вызвана не луной, а страстью вулканов и землетрясений. В любом случае присутствие Квикег, её аура изничтожали его. Он ничего не мог вымолвить — их общее молчание вкупе с её размерами и запахом обезоруживали его полностью. В тусклых коридорах Девятого уровня он был самураем без мяча.

Джорджия/Квикег была чертовски рада уйти от флейты и скрипки с позирующим на сцене зомби. Это было хорошо само по себе, но у неё не было таланта Тайгера преобразовывать то, что называлось “ментальным”, в кинетические проявления своих инстинктов. Она продолжала рассматривать свои поступки и желания в том смысле, что она могла бы сбросить свои оковы и броситься во все тяжкие своей кипящей крови. Выпустить зверя наружу, как однажды сказал Тай. Он хорошо понимал это другое, потому что мог успешно выключать свой мозг во время пятничных ночных ритмичных телодвижений. Но они все хорошо понимали это другое, так как катались на роликах. И Тай, конечно, мог быть очень миленьким.

— Ты не слишком разговорчив, Басенджи, — сказала она, когда они свернули в коридор, уводивший от Кенотория.

— Ты сейчас тоже мало разговариваешь, Квикег.

— Нет, я просто думаю. Что это ты там такое вытворял? — и она улыбнулась. Казалось, мышцы на его лице напряглись. Такой чувствительный, что не мог пережить ни капли уксуса и упрекнуть её, что она не морщила свой носик от его нечастых интеллектуальных каламбуров. Хотя он и произносил их только с одной целью, чтобы она их не поняла. Но она не пыталась быть противной — Полагаю, что и ты думаешь, Басенджи. И о чём именно?

— О том, как быть басенджи — маленьким псом.

— Нет, ты не маленькая собачка. Держу пари, ты удивляешься, зачем я позвала тебя пойти туда, где мне и самой не нравится быть.

— Да, удивляюсь, — сказал он, соглашаясь.

— Вообще я тебя не звала. Это Тай позвал. А я уже сказала “Да”, после того, как Тай пригласил. Но я знаю, почему он так поступил.

— Почему? — теперь Басенджи был вежливым, учтиво спрашивая “почему”, потому что для него это было делать куда проще, чем грубовато прыгать рядом с ней. И она собиралась ему рассказать то, что ему следовало знать.

— Тай беспокоился о тебе, Басенджи. Он говорит, что ты работал как проклятый, чтобы забраться как можно глубже, и ты забрался туда, куда тебе позволил забраться город. Следующий шаг — это мусороперерабатывающие заводы, работающие на Уровне 13. Но, как и когда ты туда доберёшься, — как сказал Тай, это зависит от тебя самого.

Басенджи улыбнулся — что-то типа фырканья.

— Поэтому он и пригласил тебя пойти с нами. А теперь, когда мы идём домой, ты меня спрашиваешь, зачем мы ходим на эту делающую нас больными ритмику? Так?

Но остальной путь до своей квартиры они прошли молча, хотя Квикег мурлыкала под нос какую-то абракадабру, а один раз вслух пожелала себе новые ролики. У некоторых квартир, мимо которых они проходили, были открыты входные двери, и Квикег приветственно махала рукой тем, с кем была знакома. Солидарность против “подъёмников” и других хулиганствующих группировок.

Придя домой, она приготовила им пунш (так как смена кондиционирования воздуха переключила его на прохладный режим), в то время как Басенджи отдыхал на своём мягком стуле. Она уселась на коврик, и её ноги вздымались перед ним как столбы из полированного дуба. Басенджи позволил ей управлять тем, как он проведёт нынешний вечер, так, как никогда ранее не позволял. Это он чувствует свою вину за бонсай, решила она, и это была маленькая крупица того, что вертелось сейчас в её большой голове. За эти четыре месяца ей, наконец, удалось заинтересовать его хоть чем-то — хотя, если быть честным, оно было связано с ним самим.

Держа в своей руке кружку с тёплым ликёром, он сказал:

— Ты начала рассказывать мне, что должна объяснить, почему ты с юным Костурко ходишь на эту ритмику, хотя вы оба не испытываете любви к этому мероприятию.

При этом в одном из его влажных глаз начался какой-то тик.

— Ты хочешь это знать, Басенджи?

Если и вправду его это интересует, может он и не зациклен так сильно на себе самом?

— Пожалуйста расскажи, — ответил он, и это было ещё одним сюрпризом.

— Ладно, о’кей. Потому что мы роллеры. Ты знаешь, что нас на каждом уровне всего человек двенадцать – четырнадцать? Да. Город выбрал нас, так как мы хорошие — и даже Тая, чей отец помог ему попасть в наши ряды. Городские власти не согласились бы на это только из-за того, кем был его отец. Он может летать, то есть Тай. Он является подлинным роллером. И мы скрепляем внутреннюю нижнюю половину города в одно целое. Мы словно Пони-экспресс, воздушная почта 707. Мы скоростная элита Нового Тумбсборо. Все эти четыре месяца, что я живу здесь, в каких только закоулках я не побывала. Я отвожу письма и пакеты в разные коридоры. Я присутствовала при том, как сбрасывали тела двадцати мертвецов или около того в конвертер мусороперерабатывающего завода, в том числе старую женщину. Я была одета в униформу, похожую на фольгу, и держала специальное приспособление, чтобы они все не рассыпались. По крайней мере, я четыре раза проскакивала мимо банд натянувших на голову колготки “подъёмников”, а также неоднократно была на заменах на более высоких уровнях. Мы все делаем что-то подобное, Басенджи, и счастливы от такой работы.

Рассказывая, она смотрела на Басенджи и отмечала для себя, какие странные у него сейчас глаза и какой он сам весь странный.

— И однажды члены Городского Совета и Палаты представителей, и даже рядовые чиновники, сказали: “Хватит больше здесь внизу всяких тамтамов, а также топоров и бивней слонов” и предложили нам постигать ритмику. И она не убила нас — мы же роллеры. Мы держим свою голову холодной. Под словом “мы” я подразумеваю роллеров 2035 года, когда были приняты Эдикты Сокращения. Но разницы никакой нет — роллер есть роллер и спустя одиннадцати лет. Итак, мы — теперешние и те, что вступили в их ряды ещё одиннадцать лет назад, — ходим на то, что нам предложили. И некоторые из нас обманывают этих членов совета, научившись любить это дерьмо, которое нам сюда поставляют в виде музыки.

— А вы уверены, что они не обманывают вас, принуждая любить эту ритмику? — проговорил Басенджи. — Может, они этого и хотели?

— Нет. Может так показаться, но нет. Они не хотели, чтобы мы её полюбили, они хотели, чтобы мы просто ей занимались. Но мы знали, чего они хотят, всё время знали, — и мы нарушили их планы, полюбив ритмику, после того как поняли, что вынуждены будем ей заниматься.

— Но вы не любите её, Квикег.

Проклятие, он слушал её очень внимательно — внимательнее, чем ей хотелось. Его голодные раскосые глаза выпивали пунш и съедали всё, что она говорила: ам-ням-ням.

— Нет. Но это терпимо, и я это выдерживаю, потому что знаю, что я роллер. И это компенсирует ту музыку, что они украли у нас в 35-м.

— Тебе было семь лет тогда, — сказал Басенджи. Они замолчали. Через какое-то мгновение он наклонился в её сторону, и она могла видеть седину в его угольно-чёрных бакенбардах.

— И ты никогда не уставала? — спросил он. — Не чувствовала себя больной после этих прыжков вверх-вниз в этом безобразном зале? От этого бесконечного беганья, словно по замкнутому кругу? — Он говорил эти слова, отталкиваясь от своих ощущений. Но и от её тоже.

— Нет, — ответила она. — Не уставала. Ты знаешь, что такое вольное планирование?

Он помотал головой.

— Это выражение используется для обозначения того, что делает самолёт, когда у него отказывают двигатели. Здесь внизу мы планируем после хорошей гонки по коридорам, от которой наши шарики в ботинках крутятся как ненормальные. Да. Настоящее планирование. Твоё тело скользит как ракета или стрела, голова вздёрнута, весь напряжён и полагаешься только на свои мышцы, чтобы не упасть. Душевным планированием мы это называем — всё становится гладким и пушистым. И это ощущение делает нашу жизнь очень классной, Басенджи. Оно лучше, чем спиртное или новые персики — оно превосходит всё, о чём я могу только подумать. Делая это, ты забываешь о бетоне, о всех этих этажах и о том, что больше никогда не увидишь Луны. Это так и есть. Это настоящее душевное планирование. О чём тебе, Басенджи, и говорил Тай. Вот почему мы роллеры.

Квикег замолчала и присмотрелась к лицу своего сожителя по квартире. Оно покраснело — краснота разлилась по его светло-коричневым щекам. Чёрт, она снова его позорит. Кондиционирование воздуха нивелировало тепло от пунша, и её ногам стало холодно. Она пересела, убрав ноги под себя, при этом совсем не обратив внимание на то, в каком порядке была её юбка. И вот сюрприз — он совсем не спешил отводить свой взгляд от неё и её юбки.

Хорошо ли это было для него, ведь он был чопорным как джентльмен — что бы ни значило это слово. Тай очень часто употреблял его, и отчасти оно подходило Басенджи. В их трёхкомнатной квартире с ванной комнатой между двумя спальнями крайне сложно проявлять чрезмерную стыдливость, ритуальную или настоящую, если вы только не мастер в этом деле. Но Басенджи был им. Он всегда был полностью одетым, а если она роняла перед ним полотенце или появлялась со сна из своей спальни в одной только ночной рубашке, о-оп, он тут же поворачивался и чопорно, как джентльмен, выходил из комнаты.

Но сегодня вечером его щёки выглядели так, словно их кто-то грубо ущипнул, а её манипуляции со своими зулусскими ногами прямо перед ним, никак его не обескураживали. Его глаза пробежали по всему её телу, в них сверкал разбуженный пуншем юмор.

— И что ты будешь делать, когда станешь старой для роликов?

— Ну, я собираюсь заниматься этим, по крайней мере, лет до сорока. Люди начали раскатывать на роликах по городу ещё за десять лет до моего рождения.

— А затем что? После сорока лет? Ты проживёшь больше шестидесяти лет.

— Буду делать что-то. Я умру в замечательный 2128 год, когда Купола уже не будет и земля станет такой, какой она была раньше.

— Ну а что произойдёт до этого, когда ты уже перестанешь кататься на роликах?

— Дети. Я буду растить своих детей, а когда стану слабенькой, попрошу своих детей общаться и ухаживать за мной. Если я буду нуждаться в этом. Или захочу этого.

— Я как ты будешь знать, что не хочешь, Квикег?

— Я похожа на мою мама, а ей никого, кроме моего папы, не надо. Она любит всех нас, я знаю, но, если с нами что-то случится, она не расклеится. И не упадёт духом. Как и я.

— Может быть, — сказал он несколько нагловато и отвёл от неё взгляд. Он прошептал: “Дети”, словно не мог поверить в это слово.

Квикег отметила про себя, что Басенджи налил себе вторую порцию и стал цедить напиток маленькими глотками. Но он ни о чём не говорил, хотя она и плюхнулась перед ним в совсем нескромной позе. Он пошёл спать на свой стул. Спасибо, спасибо тебе за волнительный вечер. Да, вот что это было — волнительный вечер. Самый обещающий из всех вечеров, что она провела вместе с ним в этой квартире. Он был таким миленьким … Басенджи …

Квикег убрала с его коленей тяжёлую кружку и сняла с него обувь. Затем с кружкой в руке она стояла перед гравюрами Роквелла. Её поразило, что она похожа на родителей из Свободы от Страха, укладывавших детей спать, а в это время “гребенщики” бьют граждан на верхнем уровне, а “подъёмники” терроризируют пешеходов на нижних уровнях. В их квартире, правда, было уютно, и была комфортная обстановка. Печальное умиротворение охватило Квикег. Дрожа от боли, она поставила кружку на кухонный стол, выключила свет, разделась и легла на свою кровать, таращась в непроницаемую тьму. Её руки легли на нижнюю половину живота, кончиками пальцев она стала вдавливать жёсткие волосы в самом его низу на лобке. Каким устойчивым и большим был мир. Она почувствовала свою связь со всеми в нём и ощущение всеобъемлющей дружбы.

Она ещё очень долго укладывалась спать …

Саймон Хадака Фаулер, по-другому Басенджи, проснулся и встал со стула, на котором его оставила Квикег. Он не видел никаких сновидений, в том числе и того сна, в котором он крошечный пытается влезть на полки в его патио за теплицей. Обычно он не ходил в магазин Кудзу по субботам, по крайней мере, не открывал его для покупателей, чтобы не вредить растениям в Шаббат. Но в это утро он вошёл в свою комнатку и тихонько переоделся. Он ушёл из квартиры за два часа до того времени, когда городские метеорологи включали дневной свет.

Проходя мимо её спальни, он остановился.

— Квикег, — позвал он.

Никакого движения в ответ. Светящийся циферблат часов над кухонным столом давал слишком мало света, чтобы можно было что-нибудь разглядеть. Очень хорошо.

Басенджи вышел. Через коридоры Девятого уровня, потом лифтом наверх, далее по пешеходным дорожкам в этот немного неприятный район, в котором магазин Кудзу пытался соединить разрушающиеся здания-монстры своими цветочными цепями.

На входной двери он переключил надпись на ОТКРЫТО. Войдя в теплицу, под флуоресцентным светом в ней он работал с растениями, пока искусственно включённый рассвет не дал ему достаточно света, чтобы выйти в патио.

Утро прошло, и за это время у него даже было несколько покупателей. Но он постоянно думал о Квикег. Вдруг он помотал головой и сказал: “Дети”. Она видимо подумала, что когда твои силы иссякают, ты полагаешься на своих взрослых детей? Ну не во всём, конечно. Она рассчитывала и на свои силы также. По примеру своей матери — так она говорила.

В час полудня, когда было следующее изменение, Басенджи взглянул на формируемую им иву, которая стояла под навесом. В двух закрытых тёплых местах с мхом сфагнумом уже начинала зарождаться жизнь. У него появилась надежда. На это уйдёт год…

Он полил все стоявшие на полках растения. Затем взял бонсай с ивой, с которой ничего не делал, и пошёл вместе с ней к выходу из магазина. Закрывал дверь на ключ он весьма неуклюже, держа в руке миниатюрное деревцо в мелком восточном горшке, и долго провозился с замком.

После этого он направился к лифту в здании Нового Персикового Дерева с плакучей ивой в руках, которая наполовину скрывала его лицо. В лифтовой кабинке его окружали семь или восемь чёрнокожих мужчин и женщин, и Басенджи пытался притворяться, что не прижимает изо всех сил горшок с ивой к своему животу и груди. Со всех сторон стали раздаваться смешки. Грубый Большой Подвал потом поглотил их всех, представ, словно непреодолимая стена воды.

— Что это там у вас, мужчина?

Басенджи собирался было отвечать, но его опередили.

— Куст. Он несёт его домой.

— Это не куст, Джули-бой, это дерево.

— Да, и у него не получилось нормально вырасти, вам это любой скажет.

— И зачем вы тащите это милое дерево в подвал? — спросила его какая-то женщина. — Оно не должно находиться внизу — ни в коем случае.

Басенджи опять не дали ответить.

— Он несёт этот куст своей собаке, — проговорил Джули-бой. — Скорее всего, он спрятал пса в своей квартире.

— Пса?

— Да. Маленького пса, который не производит много шума. Чтобы его не затаскали по судам всякие тролли.

— Это дерево для украшения, — сама себе ответила женщина, задававшая вопрос.

— Он несёт его своему псу.

Вокруг него роились домыслы, забавные домыслы. Он не мог вставить ни слова. И вот все они достигли дна, больше нигде не останавливаясь: экспресс до Девятого уровня. И все они вышли.

— Он несёт это своему псу, — настаивал Джули-бой. — Тому уже не надо будет задирать свою лапу на стену.

— Грёбаное дерево, — сказал кто-то. — У вас грёбаное дерево.

И это вызвало взрыв смеха, тем более женщина, ехавшая с ними в лифте, уже ушла далеко от них. Сказавший это, выглядел самодовольным. Однако, когда все разошлись по своим коридорам, этот худой человек со светлыми глазами подошёл к Басенджи.

— Заботьтесь о нём, — сказал он. — В таком месте растение погибнет. Имейте это в виду.

И после этого он тоже ушёл.

Басенджи аккуратно удерживая бонсай, наконец, отошёл от лифтовой площадки и вступил в плохо освещённый холл, от которого свернул в широкий коридор, ведущий к его квартире. Подойдя к ней, он переложил свою иву в руках, освободив большой палец правой руки. Приложив его к электрическому глазку, он открыл дверь.

Квикег, проснувшись, была удивлена и разочарована тем, что Басенджи уже куда-то ушёл. Стоя за кухонным столом в своём пеньюаре, она ела из миски хлопья (чешуйки, напоминавшие раскрашенные ногти, превращавшиеся в мягкую пасту, когда она перемешивала их ложкой) и пила быстро растворимый апельсиновый сок. Она мурлыкала какую-то абракадабру и давила голой ногой воображаемые виноградины — мускатные виноградины. Её отец называл их мускатины. Этот сорт винограда иногда продают в магазине Дикси – съедобные яблочки в супермаркете на Четвёртом уровне. Парни на кассах и упаковщики, похоже, не знают, откуда его привозят — а он рос повсюду за Куполом, за пределы которого они давно уже не высовывают свой нос.

“Держу пари, что Басенджи мог бы выращивать его в магазине Кудзу”, — подумала она, — “если бы у него хватало для этого места. Но лишнего места у него нет.”

Она надела платье, натянула колготки телесного цвета. Что она собиралась делать? По магазинам ходить не планировала. Роквелл. Она села на стул Басенджи и стала рассматривать гравюры. Какой-то выступ кольнул её в спину.

— Ой.

Это оказался уголок старого потрёпанного блокнота, застрявшего между спинкой стула и мягким сиденьем. Квикег вытащила его и стала листать.

Господи, какие запачканные страницы. Басенджи писал таким крошечным почерком, что она еле разбирала написанное — словно этот блокнот был последней бумагой в мире, и Басенджи крайне экономно тратил её. Она с силой повернула страницы, и блокнот раскрылся ровно посередине. На раскрывшихся страницах почерк Басенджи оказался ещё плотнее, чем в остальных местах. Она прочла:

Квартира была пуста. Но он увидел на кухонном столе миску, в которой на дне лежали остатки хлопьев, и стакан с небольшим количеством сока. Рассматривая ветви ивы, он увидел над остатками завтрака часы, показывавшие 12.40. Они показывали точное время, так как всеобъемлющей сетью были соединены с Часами, которыми управлял компьютер, установленный в башне Нового Персикового Дерева. И что это значит? Он был разочарован тем, что Квикег не оказалось дома (это разочарование стало необычным ощущением для него, как он понял), но был немного доволен тем, что время для него не играло особой роли. Разочарование и удовлетворение противоречили друг другу, вызывая у него некое квази-умиротворение.

Поставь бонсай куда-нибудь, Саймон.

Продолжая держать растение, он осмотрелся. Куда поставить? На то место, где он будет смотреться лучше всего. Прекрасно. Но центральная комната их квартиры не подходила по многим параметрам. Возле его стула? У какой-нибудь стороны кухонного стола? Под гравюрами Роквелла? Ни одно из этих мест не годилось.

Ну что ж, было совершенно понятно, зачем он принёс иву на Девятый уровень — как ему, так и Квикег. Бонсай надо поставить так, чтобы они, обменявшись взглядами, недвусмысленно всё бы поняли.

Очень хорошо. Поэтому Саймон Хадака Фаулер отнёс горшок с растением в спальню Квикег (он впервые переступил через порог этой комнаты) и поставил его в футе от её кровати. Она бросила свою ночную рубашку, как он заметил, на подушку. Её присутствие, её аура ощущались в комнате как некие пикантные благовония, ещё не успевшие выветриться. Это было хорошо, так и должно было быть.

Но беспорядок на кровати плохо гармонировал с миниатюрным деревом, но так как он не мог прикоснуться к её ночной рубашке, он не мог прибрать постель. Тогда Басенджи передвинул деревцо к дальней стене спальни. Затем он сходил в свою комнату и принёс свёрнутый бамбуковый коврик и небольшой лист рисовой бумаги, также скрученный в трубку. Он подстелил бамбуковый коврик под блестящий горшок, в котором находилась ива, и прикрепил бумажный свиток к стене, наподобие той ленты, которую прикрепили Тай с Квикег к гравюрам. Он вышел и вновь вернулся. На этот раз он принёс и поставил на коврик рядом с бонсаем фигурку восточного воина, поднявшего меч.

Свиток, дерево, фигурка формировали тройственную конструкцию. Это хорошо. Это то, что и следовало сделать. В свитке было коротенькое стихотворение, которое он написал ещё будучи мальчиком:

Тай Костурко и Квикег пришли сразу после восьми часов, улыбавшиеся и сильно взбудораженные. Они долго лежали друг на друге в старой спальне Джорджии в доме, находившемся в районе Бондвиль, настолько опустошенные, что не имели сил не только надеть свои одежды, но и даже слезть друг с друга. Длинная рубашка парня с вышитыми цветами, которые росли и вверх, и вниз по рукавам, можно было надеть как на одну, так и на другую сторону — отличить было невозможно. Также пылающий шарф Квикег походил на использованную салфетку для лица — был весь безобразно измят.

Фаулер, когда вышел из своей комнаты поприветствовать их, мгновенно отметил это, поняв, что между ними был сексуальный контакт. Интенсивный сексуальный контакт. Этот контакт и раньше очевидно выпячивался из их жестов и светящихся лиц, но тогда Басенджи был равнодушно-безразличен к этому. Сейчас ему было не безразлично, и он улыбался.

— Басенджи, — сказала Квикег и положила свою ладонь ему на плечо. — Мы собираемся пожениться — Тай и я.

— Да, это так, — подтвердил парень, улыбаясь и не понимая, что ударяет этой фразой по защитной улыбке Басенджи. Тот вытащил из-за спины свой потрёпанный блокнот и опустил его на пол так осторожно, словно он был какой-нибудь инкунабулой.

— Очень хорошо, — ответил Фаулер. — Поздравляю. Поздравляю вас обоих.

— После того, как Кви … — Тай прервал себя и кивнул почтительно на девушку, — после того, как мисс Джорджия Кауторн позвонила мне сегодня утром, моя мать дала мне почтовый адрес. И Жилищный Департамент властей Городского Ядра сообщил, что я могу получить свою собственную квартиру. Они сказали …

— Ну, ему помог его папа — вот как это получилось. Как долго нам придётся ждать, Басенджи, как быстро они подберут нам хорошее местечко?

— Ну, мой отец, мисс Кауторн, хотел, чтобы я ушёл из дома. Насколько я могу понять, и моя мать тоже этого хочет. Но я возражаю. Жилищный Департамент обещает квартиру только для двух лиц, мистер Фаулер, на уровне 3, но заявка на двухместные апартаменты может быть отменена, из-за того кем является отец заявителя Т. Л. Костурко. Я не хочу этого, но я и не хочу всё время жить со своими родителями. И когда я встретил Квикег в магазине Дикси-Яблочко — то есть мисс Кауторн, я имею в виду, — Я сказал ей: “Переезжай ко мне”. Но она ответила: “У меня уже есть сожитель по квартире”. Я сказал: “У тебя нет нормального партнёра по сгонке веса, которого надо официально оформить”. “Нет”, ответила она. Тогда я сказал “Хорошо, давай оформим официальный договор со всеми опциями и необходимыми пунктами, чтобы обеспечить всё до дня свадьбы”.

— Которая состоится в следующую субботу.

— И она ответила “О'кей”. Так что по этому договору я оставлю вас без сожителя по квартире, мистер Фаулер. Однако, Жилищный Департамент не лишит вас квартиры из-за свадьбы. У вас будет льготный период, в течение которого вы сможете отобрать любого, кого хотите, из списка пяти первых на переселение. Такого ни вы, ни Квикег не могли сделать, когда сами были на вершине списка на переселения и когда вас свели вместе. Поэтому надеюсь, что вы не будете злиться на меня, что я украл вашего сожителя по квартире.

Казалось, парень никогда не был ещё таким серьёзным — ни когда объяснял надписи на гравюрах, ни когда инструктировал по теории и практике ритмики.

— Нет, всё хорошо, — сказал Басенджи им. — Но я прошу включить в договор один пункт, дающий мне привилегию посещать вас.

— Да, — ответила Квикег. — мы включим тебя. Правильно, Тай?

Тот кивнул и как бы написал на своей ладони памятку об этом самому себе.

— Мистер Фаулер, мы уже посвятили в наши дела родителей Джорджии и вас. Но мне осталось сообщить эти новости Уорду Репу Костурко и его супруге, что я с радостью, — он потёр свои ладони, — сделаю.

Он засмеялся каким-то нелепым смешком. Затем посмотрел на Квикег.

— Завтра воскресенье. Обязательно встретимся. Давай днём около трёх. Идёт?

— О'кей. Ты расскажешь им обо мне, скажешь, что я также катаюсь на роликах, как и ты.

Она подняла его со стула Фаулера.

— Всего хорошего.

Они чинно поцеловались, хотя он и не думал, что чинность его украшает. Они просто выражали спокойствие, к которому пришла их привязанность.

— Доброй ночи, мистер Фаулер, — произнёс Тай Костурко. Он вышел в коридор, где сразу же был поглощён красным туманом, висевшим там повсюду.

Она была высокая, очень высокая. Какой выглядела вчера у перил автомата в сепермаркете Объединённых Богатых, перед тем как встретилась с Тайем, и когда смотрела вниз на пешеходов через тонированное стекло. Мир лежал перед ней словно на карте, которую они изучали по географии: по одну сторону была Африка, а по другую — Америка. И легко можно было упасть, как на школьной доске, с любого конца в поддон для мела. И она скользила по ландшафту туда-сюда.

— Привет, Басенджи! — окликнула она его, направляясь в свою спальню. — О чём размышляешь, что доказываешь?

— Я показываю, — сказал он, находясь сразу позади неё. Он шёл за ней следом, чего никогда ранее не происходило — он никогда так не делал. Но когда она повернулась и посмотрела на него из тёмной комнаты, он оказался на её пороге. Как маленькая собачонка, которую бросили одну на весь день — глазки умоляющие, хвостик виляет из стороны в сторону. Только у Басенджи руки были сложены, и он стоял прямо и неподвижно на краю света и тьмы на пороге её спальни.

Стоя лицом к нему, она включила свет.

— Привет, — сказала она ещё раз, улыбаясь. Подтянутый и чопорный он смотрел как-то по-дьявольски, что-то колдовское светилось в его японских глазах. Прошлый вечер не был случайностью. Он каким-то образом преобразился, складки его души испарились, словно он повесил её на ночь просушиться. Аккуратный снаружи и аккуратный изнутри — таким сейчас был Басенджи.

Не расцепляя своих рук, он указал на стену позади неё. Джорджия повернулась посмотреть. Она увидела иву, чей голубой керамический горшок сверкал многочисленными огоньками.

— Ох, Басенджи, — сказала она и, подойдя к иве, опустилась на колени. — Ты отдаёшь мне её?

— Нет, — ответил он.

Её голова подпрыгнула вверх, рот искривила гримаса, но в последний момент она остановилась, чтобы не произнести непроизвольное ругательство.

— Я не могу — если она не будет находиться бóльшую часть времени снаружи, она погибнет. Как я и говорил вчера, ей нужны погодные условия. Но мы можем держать её здесь в течение уикенда. Ты можешь хранить её у себя.

— И она не погибнет за это время?

— Не должна. Два дня здесь внизу не должны её убить.

Он продолжал неподвижно и напряжённо стоять возле двери.

— Садись, Басенджи, — она указала ему на кровать. Он было хотел возразить, но она, только увидев его намерение, сразу сказала: — Давай, садись. Тай уселся на твой стул, а ты давай шлёпайся на мою кровать. Располагайся.

— Я и так свободно себя чувствую.

Однако он сел, как она ему сказала. В это время Квикег взяла в руки бронзовую статуэтку самурая.

— Композиция с бонсаем очень символична, — проговорил он, — если ты хочешь устроить её правильно. В ней всегда определены три точки фокуса, и дерево не обязательно является основной. Но оно всегда представляет один из углов треугольника, символизирующего Землю.

— Ну, с этим вроде бы понятно. А для чего нужен он? — она покрутила фигурку воина с мечом, а потом поставила её обратно туда, откуда взяла.

— Она символизирует Человека, — он показал на стену над её головой. — Свиток представляет Небеса. Вместе они являются тремя главными аспектами вселенной: Небеса, Земля, Человек. Это в синтоистком каноне, кажется. Точно не помню.

Джорджия встала, чтобы внимательно рассмотреть свиток из рисовой бумаги, и прочла: “Луна и гора пишут письма друг другу: это летят облака”. Как замечательно. Данное стихотворение показалось лучшим из всех, что она видела в его блокноте. Она посмотрела на него, сидевшего на её кровати. Рубашка расстегнулась у воротника, и ниже горла были видны тёмные вьющиеся волосы (грудь Тая была нежной и голой как у ребёнка). Также от Басенджи шёл аромат мыла.

— Каждая вершина треугольника, — говорил он, — также отражает жизненно важный атрибут человека. Небеса — это душа, Земля — это совесть, а Человек — это честь. Нужно отразить все эти три качества. — Его глаза были наполнены радостью, как у проповедника, который любил выпить. Выпить без всякого повода. Она улыбнулась ему, когда он замолчал. — Это не синтоизм, не мусульманство, не орто-урбанизм. Это моё собственное построение.

Она села рядом с ним. Они смотрели на композицию вместе.

Джорджия Кауторн взяла левую руку Басенджи, огрубевшую от черновой работы в магазине Кудзу, и легонько укусила её в сеть морщин между большим и указательным пальцами. Затем она опустила эту не сопротивлявшуюся руку вниз к подолу своего в оборках жёлтого платья и помогла ей задрать его до бедра. Казалось, его рука знает, что делать. Оставив её на том месте, она стала расстёгивать свою блузку.

— Тебе не трудно?

— Нет, — ответил он. — А тебе?

Это был игривый вопрос, а не серьёзный. Она могла сказать ему, что его брови, когда он задавал его, искривились наподобие маленькой буквы v.

— Ну, я как раз сейчас и собираюсь подумать об этом.

Она поцеловала его в губы и опустила свои руки на его талию. Он, повернувшись, нежно, как джентльмен, опрокинул её на спину так, чтобы её голова точно упала на небрежно брошенную ночную рубашку.

Всё остальное произошло так, как и должно было произойти, хотя ей и пришлось дожидаться конца первого раунда, чтобы полностью снять всю свою одежду. Затем она встала, выключила свет и быстро вернулась обратно к мускулистому Басенджи с грудью, поросшей вьющимися волосами. Они лежали вдвоём в её постели, и её голова покоилась на его груди. Она ощущала усталость во всём теле, её руки и ноги отяжелели.

После того, как всё закончилось, она сказала ему:

— Мы приглашаем тебя на свою свадьбу, Басенджи.

— В следующую субботу?

— Да, если мы с Таем успеем получить все бумаги.

— Ну, надеюсь, вы успеете их получить. — Он думал о чём-то ещё, тогда как она стала думать о том, что завтра они с Таем поднимутся на верхний уровень и будут заполнять всякие там пункты и много чего другого. Может быть, даже они смогут ухитриться и выпросят разрешение кататься на роликах на том же самом этаже, где и будут жить, без помощи отца Тая.

Потом она сказала:

— Ты так одеваешься, что постоянно прячешь все свои мускулы.

И стала щупать их.

— Я отжимаюсь от пола, — сказал он, и затем добавил, как хвастливый мальчишка; — И занимаюсь йогой.

Она засмеялась.

— Ставлю на то, что ты сможешь научиться кататься на роликах. Ставлю и на то, что ты даже сможешь научиться летать на самолёте, если только начнёшь этим заниматься.

Положив свою ладонь на голое девичье плечо, Саймон Фаулер сказал:

— Я хочу рассказать тебе одну историю, Квикег, которая случилась одиннадцать лет тому назад. — Всю свою жизнь после случившегося он искал, кому рассказать её, и до сих пор единственного слушателя он находил только в лице своего собственного блокнота. — Полагаю, это моё признание.

— Если это произошло одиннадцать лет назад, видимо, это случилось не со мной.

Он замолчал. Она вообще его слышит?

Она почувствовала его волнение.

— Нет-нет, всё хорошо. Я не про то. Продолжай, Басенджи.

И тогда он сознался, сделав для своей совести то, что Квикег, Тай Костурко и бонсаи каким-то образом смогли сделать для его души.

— Одиннадцать лет назад я поместил свою мать в Гериатрический хостел Городского ядра. Ты знаешь, что это такое?

— Полагаю, что да.

— Ну, это место для старых людей, которое одновременно является для них и больницей и общежитием. Некоторые из стариков фактически не были больны и проживали в отдельном крыле, считай, гостинице. Большинство, кто оказывался там, просто ожидали своей смерти. Называется оно Гериатрический хостел, но это название совершенно противоречиво, так как по сути заведение должно давать надежду, но вы знаете, что никакой надежды уже нет.

— Я не понимаю, какую надежду может давать здание, переполненное старыми людьми, — проговорила девушка. Она, улыбаясь, ждала его ответа, который он не спешил давать. — Это такая шутка, Басенджи? Один из твоих заумных каламбуров? Ты не один такой умный, способный их выдумывать, имей в виду, — прыснула она. — И хороший тоже не один.

— Туше, — его поддели, должен был он признать. Спасая лицо, он ущипнул её за сосок. — Можно мне закончить.

— У-ух. Да-а. Не делай так больше.

И Джорджия Кауторн стала слушать историю о том, как он поместил свою мать, Казуко, родившуюся в 1970 году в реконструированной Хиросиме, в городской Гериатрический хостел. Его матери было только шестьдесят пять лет, но он заботился о ней, как о маленьком ребёнке шести или семи лет, после того, как в 2028 году (в год, когда родилась она, Джорджия) умер Захарий Фаулер “от инсульта мозга”.

От Казуко он почерпнул все те знание, которые у него были о садоводстве, бонсаи и проектировании миниатюрных ландшафтов. И когда он стал достаточно взрослым, чтобы самому всем этим заниматься, он брал её с собой в магазин Кудзу, несмотря на все трудности, связанные с тем, что надо было катить инвалидную коляску с матерью по коридорам Башенного Комплекса, поднимать и опускать её в лифте, продираться через пешеходные зоны и перебираться через давно нечиненый асфальт с постоянными рытвинами. Врачи сказали ему, что они не видят улучшения состояния её ног, что, возможно, связано с гибелью нейронов — нервных клеток — в её головном мозге, вызванном кислородным голоданием. “Старческая гибель”, — сказали они. Наверное, так оно и есть. В любом случае, они не знают, как исправить ситуацию, так как нет надёжных средств для восстановления структуры сосудов мозга и увеличения уровня кислорода в крови.

— Один из них назвал это кислородной “полезной нагрузкой”, — проговорил Саймон Фаулер. — Космический жаргон. Космонавты в спускаемом модуле Орёл были его полезной нагрузкой.

— Они говорят то, что должны говорить, Басенджи, — сказала Джорджия. Ей показалось, что он погружается в печаль, но это было не так.

— Наконец я пошёл и переговорил с людьми из Гериатрического хостела. Это были бездомные, просившие милости, больные из госпитального сектора и старики, проживавшие в квази-гостинице. Были и те, кто изучал их. Директор рассказал мне, что преждевременное явное старение моей матери, возможно, есть реакция на изменения в её повседневной жизни, с которыми она не в состоянии справиться.

“Знаете”, — сказала он, — “ваша мать родилась в Хиросиме. Она приехала в нашу страну с вашим отцом ещё в прошлом веке. Он видела, как Атланту накрывали Куполом — в течение десяти лет над её головой, расчерчивая небо, висела стальная сеть. Соединённые Штаты превратились в Мировую Городскую Федерацию ещё до того, как она получила гражданство. Так что первые выборы для неё проходили уже под новым Городским Уставом. Вы родились после того, как ваши мать и отец получили право голосовать. Ей тогда было тридцать семь лет, и она почти не почувствовала улучшения своих прав, мистер Фаулер. Двадцать лет она посвятила тому, чтобы вырастить вас, а к этому времени Городское Ядро полностью обрезало все контакты с их родиной, не говоря уже о связях с представителями других народов. В результате ваш отец превратился в алкоголика. А потом он, кто был единственным соотечественником вашей матери, кого она знала и с кем могла поговорить о своей родине, был настолько жесток, что бросил её. Ощущение времени для вашей матери, мистер Фаулер опрокинулось, эмоциональная и культурная привязанность к жизни покинули её. Психологический метаболизм её сущности ускорился, чтобы идти в одной поступи с теми изменениями в окружающем мире, которые она видела. Она стала стремительно стареть, потому что чувствовала, что должна стареть, что хронометрически не может не стареть” Психологически она не старше и не моложе любой нормальной женщины в шестьдесят пять лет. У нас здесь и некоторые другие жертвы того же недуга, кому-то нет и пятидесяти лет. Корни этого синдрома, фактически, старше нашего века. Намного старше. Оставляйте свою мать у нас, мистер Фаулер, и мы попытаемся помочь ей. Это всё, что я могу вам обещать.

Я повторил: “Все эмоциональные привязанности покинули её. Но у неё же есть сын, как вы знаете.”

“Да”, — ответил он (его звали Лиланд Таннер, кажется), — “как вы говорили мне, вы корили себя за то, что не были для неё вашим отцом. Или даже улучшённой его версией: сохранив все его достоинства и не имея ни одной из его слабостей. Ваше собственное понимание вины глубоко простирается в это представление, и вы как бы вините себя за то, что были единственным и поздним ребёнком, вследствие чего вы ни на что не могли влиять. И вы хорошо поступили, что пришли к нам искать помощи.”

— Ты же сейчас не чувствуешь за собой вины, правда? — спросила Джорджия.

— Я так не думаю. Даже если я и чувствую её, то не признаю. Самая большая моя вина впереди.

— Я отдал (продал) свою мать в Гериатрический хостел. Как я говорил, они использовали постояльцев для научных исследований, и предложили мне значительную сумму, чтобы я разрешил проводить такие исследования над моей матерью. Я дал разрешение. Они пообещали мне, что она, как и все остальные, будет получать всеобъемлющую заботу и всесторонне лечение, и не будет подопытным кроликом. И я думаю, директор сказал мне правду. В течение первого года я посещал Гериатрический хостел каждую неделю, а то и по два раза в неделю. В среду вечером и в воскресенье. Они работали над тем, чтобы изменить мамино понимание возраста, вернуть её в нормальное ощущение шестидесятилетней женщины, замедлить её старение до так называемого нормального порога. Хотя директор и не верил в действенность биохимического подхода, и мне казалось, что это хорошо. Никаких неапробированных депрессантов или галлюциногенов. Вместе этого они поместили мою мать в строго контролируемую обстановку, в комнату, где все процессы происходили медленно, но в точно предписанное время. Они поощряли введение в её жизнь японских мотивов — в декорацию её комнаты, в отбор материалов для её чтения. Каждый раз, как я приходил, я приносил с собой какой-нибудь бонсай. Если он оставался на несколько дней, сиделка выносила его на балкон за окном её комнаты, которое директор приказал закрывать шторой — её по-прежнему окружали только декорации. Было фальшивое окно, расположенное напротив занавешенного — головизор — по которому показывали голограммы японских садов в Сан-Франциско, и моя мать могла видеть, как по ним постоянно гуляли разные люди. Также она могла на коляске подъезжать к этому “окну” и опускать или поднимать штору на нём. Более того, они разрешили другим постояльцам хостела навещать её и рассказывать новости о жизни нашего Города и других Городских Ядер, но только они проверяли и ограничивали эти новости.

Первый месяц прошёл, но прогресса не было. Мало что принёс и второй, а на третий она стала делать попытки прогуляться, используя алюминиевую подвижную раму, которая стояла в её комнате с самого начала. Но это длилось совсем недолго. Директор по туннелю отправился в Ядро Вашингтона на конференцию. Пока его не было, кто-то предложил небольшую корректировку, перемешав пациентов. Мы думаем, что этот неудачный ход и привёл к ухудшению. Вначале ничего не случилось. Фактически мою мать перевели в комнату, почти такую же, как и раньше — с фальшивым окном, по которому показывали голограммы ботанических садов Сан-Франциско. И в остальном компоновка почти не отличалась от предыдущей комнаты. Но, хотя корректировка была произведена во время сна матери, она всё равно подействовала. Как сказал позднее директор, она оказала ключевое влияние, поскольку, если бы мать видела, как её перемещают, у неё не сформировалось бы такое сильное ощущение дезориентации.

— Случайное недомыслие, Басенджи. Программа не казалась плохой, и директор говорил разумно.

— Да, они не продумали. Но не это главное. Мои слова — а не обвинение. Можно я закончу.

— Продолжай. Только давай накроемся простынёй.

Кондиционирование воздуха шло непрерывно — был слышен еле уловимый гул работающего кондиционера. Они накрылись льняной простыней.

— Так что моей матери стало хуже. Когда я пришёл её навестить, мы сидели напротив друг друга и рассматривали один одного. У неё были язвы на ногах и руках от долгого лежания на кровати. Она расчёсывала свои язвы, и кожа становилась ещё хуже. Обслуживающий персонал оставлял язвы открытыми, чтобы они быстрее заживали. Я словно в наваждении рассматривал эти раны, будто пытался увидеть сквозь них кость голени или локтевой сустав. И её глаза — кожа под ними была красной и собралась в мешки. Квикег я боялся и ожидал, что в одно какое-нибудь воскресение её глаза из глазниц скатятся в эти мешки на щеках.

— Фу на тебя, — она отодвинулась от него с упрёком.

— Возвращайся обратно, — сказал он, и она опять придвинулась. — Я бы не признался и себе самому в том ужасе, который испытал тогда, да и сейчас не признаюсь в этом полностью. В следующий раз, когда я пришёл навещать её, мне пришлось представляться — я должен был рассказывать Кузуко Хадака Фаулер, своей матери, кем я для неё был. Это надо было сделать из-за её зрения, рассказал мне директор, а не из-за её памяти. Но после этого она спросила о моём отце, который по её мнению жил тогда со мной в Башенном Комплексе. А потом заговорила по-японски, а я не знал этого языка. Вновь перейдя на английский, она стала вспоминать, как тяжело было выжить во время взрыва атомной бомбы 6 августа 1945 года, хотя в то время ещё не родились даже её собственные родители. После того, как её здоровье вновь стало ухудшаться, это было ключом ко всему, что она говорила тогда. Она как-то стала мне рассказывать о фотографических образах людей, оставшихся на зданиях в Хиросиме, которые сгорели в пламени атомного взрыва. Может, она их и видела, когда была маленькой девочкой трёх-четырёх лет, я не знаю. Один или два таких образа ещё могли сохраниться к тому времени.

К концу первого года нахождения в хостеле она перестала рассказывать о чём-либо и просто сидела в своей коляске и кивала, либо спрашивала меня каждые десять минут, чаще всего, сколько сейчас времени. А это мне запрещено было ей говорить Я встречался с ней часто, но, в конце концов, резко сократил наши встречи. Посещения моей матери стали сказываться и на мне: у меня возникла депрессия.

Я не видел её недели три — какие-то повседневные дела отвлекли меня. И вот в среду вечером на лифте я подъехал с уровня улицы на уровень, на котором располагалась её палата в Гериатрическом хостеле. Когда я вошёл в холл, то я услышал, как пожилая женщина непрерывно говорила: “Пожалуйста, помогите мне”. Я увидел в конце коридора свою мать в коляске, и рядом с ней ничего ужасного не происходило. Она выглядела хорошо. Но она непрерывно просила кого-то подойти и помочь ей. Служители мыли пол в комнатах и коридоре, вокруг моей матери ходили другие пациенты, но все они были глухи к её просьбам “Пожалуйста” — возможно, они и в самом деле были глухими. Я поспешил к ней мимо других стариков на инвалидных колясках, и, когда она услышала, что я к ней подхожу, и поняла, что я не старик и не тот, кто за ней обычно ухаживает, она перестала просить о помощи, подняла прямо голову и стала кланяться и улыбаться.

“Здравствуйте”, — сказала она, — “здравствуйте”.

“Мама”, — сказал я, — “я твой сын, Саймон“.

“Здравствуйте”, — продолжала она говорить, — “здравствуйте”. И тут медленно ко мне пришло понимание. Её улыбка, это ужасное кивание головой. Я ждал, это было единственное, что я мог делать. “Здравствуйте, здравствуйте”.

Затем я увидел, что халат, в который она была одета — отвратительный халат, который я до этого никогда не видел, — был подобен кимоно, на левой груди было изображение горы Фудзиямы, а на правой было вышито её название. Низ халата был весь мокрый, под инвалидной коляской, в которой сидела моя мать, собралась целая лужица мочи, которая капала с подставки, на которой стояли её ноги. “Здравствуйте”, — говорила она. Моя мать не хотела позволить незнакомцу, пусть он и назвался её сыном, помочь ей с чем-то личным, таким, как мочевой пузырь, который она уже не могла контролировать.

“Учтивость, достоинство, самостоятельность”.

“Я твой сын”, — сказал я, — “мама, позволь мне…”

“Здравствуйте”.

“Кто-нибудь, помогите этой женщине”, — закричал я, — “помогите ей”. Пять изнуренных временем лиц повернулось в мою сторону. Одна сиделка вышла из комнаты. Я ушёл от моей мамы. Выйдя в коридор и ожидая в холле лифт, я услышал, как моя мама сказала: “Помогите мне”. Я думаю, сиделка позаботилась о ней, но я не видел этого. Я ушёл из Гериатрического хостела и два года туда не приходил, пока они не сообщили мне, что моя мать умерла.

Под грудой белья Саймон Фаулер и Джорджия Кауторн лежали друг возле друга. Он размышлял: “Небеса — это душа, Земля — это совесть. Значит, я спас их …”

Была суббота свадьбы. Часы на кухне показывали 1 час 20 минут. Она поцеловала его.

— Давай, подымайся в часовню орто-урбанизма. Ты слышишь? Мы оба опаздываем. Тай убьёт меня.

— Тогда ты иди.

— А ты пойдёшь, Басенджи? Тебе лучше пойти.

Он улыбался. Улыбался как маленькая собачка.

— Через какое-то время, — сказал он.

— Не через, а вовремя, — сказала она, — ты должен быть вовремя.

И точка. Она вышла в коридор. Насыщенно бордовые накидки на её плечах колыхались в такт её шагов. И не надо никаких роликов, подумал он.

Саймон Хадака Фаулер вернулся к своему спальному месту и достал из ящика шкафа свой блокнот. Он оторвал два чистых листика с его конца. Затем, подвинув металлическое мусорное ведро к своему стулу, он бросил блокнот в ведро и поджёг его зажигалкой. После этого ногой Басенджи отодвинул ведро от себя.

Проделав всё это, он начал писать на одном из двух листков, избежавших с его помощью сжигания в ведре.

“Тай, Квикег, я оставляю магазин Кудзу вам. Здесь найдёте имя человека, который может предложить вам хорошую цену за него, если вы надумаете его продавать”. Он написал имя и указал уровень, на котором проживал этот человек. “Бонсаи на площадке патио моего магазина, я надеюсь, вы сохраните, особенно ивы. Под прилавком в магазине я оставил инструкции, как закончить формирование новых слоёв на бонсае, установив четыре новых узла для корней. Это будет не сложно, если вы точно будете следовать указаниям. Они эффективны”.

Отклонившись на спинку кресла, он задумался на какое-то время, а потом опять стал писать.

“Моя мать однажды рассказала мне историю о двух молодых японских мужчинах, которые напали на дом великого лорда, осквернившего доброе имя их родителей. Возможно, лорд и был ответствен за смерть их отца (в этом месте моя память подводит меня). В любом случае два молодых человека были схвачены — а никому из них ещё не было и двадцати лет. Однако лорд, которого они собирались убить, был впечатлён храбростью молодых людей и отказался предавать их казни. Вместо этого, он смягчил им приговор, заменив его на совершение сеппуку, ритуального самоубийства.

Для японцев, как объясняла моя мать, различие между казнью и сеппуку очень существенно. Первое — это позор, второе — соблюдение чести человека. Разум западного человека не хочет видеть разницы в двух видах лишения жизни, опровергнуть её рассуждениями, которые не учитывают контекст происхождения этой разницы. Лишь две или три недели назад я сам понял её суть.

Вернёмся к рассказу, который я уже почти завершил. Милостивый лорд, на чей дом напали молодые люди, пошёл ещё дальше и смягчил приговор и для шестилетнего брата нападавших, который оставался дома во время нападения. И в назначенный день лорд сидел между братьями и внимательно следил за тем, как каждый из них в точности соблюдал ритуальную церемонию. После её окончания без всякого колебания он взял свой нож и сделал то же самое с собой”.

Фаулер отложил эту страницу в сторону.

На другом листе он написал: “Квикег, я ухожу в радости. Это не казнь. Вы смягчили мой приговор.”

Уравнения в своей голове он так и не записал. Небеса, Земля, Человек — душа, совесть, честь. Короче, подумал он, я решу все три сразу.