© Васильева Е. А., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

В 1929 году испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет опубликовал серию газетных статей, которые через год вышли отдельной книгой под названием La rebelión de las masas. Ему было сорок шесть лет – возраст, когда мыслитель уже не ищет эффектных формулировок, но еще сохраняет страстность публициста. Испания задыхалась под диктатурой Примо де Риверы, Европа приходила в себя после войны, в России строился «новый мир» – и все это, по мысли Ортеги, были лишь частные проявления одного и того же: на историческую сцену вышла масса, потребовавшая себе тех прав и привилегий, которые прежде принадлежали меньшинствам.

Книга заняла особое место в творчестве философа. Она стала его самым читаемым произведением и тем редким случаем, когда сложная философская концепция обрела форму прямого публицистического высказывания, обращенного к широкой образованной публике. Ортега, к тому времени уже автор работ о «дегуманизации искусства» и размышлений о донкихотстве, нашел в «Восстании масс» язык, позволивший ему говорить о философии истории, не прибегая к академической герметичности. Книга соединила его ранний интерес к феноменологии с позднейшей концепцией «жизни как радикальной реальности», но подала эти идеи в форме острого диагноза современности.

Ортега писал не для университетских аудиторий. Он обращался к читателю, способному удивляться, сомневаться и мыслить самостоятельно. Его стиль – афористичный, образный, временами язвительный – сразу нашел отклик у широкой публики. «Восстание масс» стало международным бестселлером: за несколько лет книга была переведена на десятки языков, а имя Ортеги зазвучало в одном ряду со Шпенглером, Бердяевым и Хёйзингой.

На первый взгляд, диагноз Ортеги прост и безнадежен: Европу захлестнула толпа. Человек массы – не пролетарий и не обыватель, а особый антропологический тип – чувствует себя вправе диктовать условия во всех сферах жизни. Он не желает подчиняться никаким нормам, кроме собственных желаний, и не признает иных авторитетов, кроме силы. Он требует прав, но не признает обязанностей. Он уверен, что мир создан для его удобства, и негодует, когда реальность противоречит этому убеждению.

Но книга Ортеги – не надменная проповедь, обращенная к «плебсу». Это исследование того, как устроена человеческая жизнь, что делает ее подлинной или пустой. Почему человек перестает чувствовать себя ответственным за собственную судьбу? Почему он живет сегодняшним днем, не заглядывая в будущее? Почему ему так трудно признать, что рядом есть кто-то лучше – умнее, талантливее, образованнее? Ответы Ортеги уходят в глубины европейской истории – от античного полиса до национальных государств Нового времени, от Цезаря до большевизма.

Казалось бы, книга написана почти сто лет назад. С тех пор мир пережил множество войн, крушение колониальной системы, распад СССР, цифровую революцию. Но чем дальше мы уходим от 1930 года, тем прозорливее кажется Ортега. Человек массы никуда не делся. Он просто сменил одежду. Сегодня он может голосовать за популистов, а может не выходить на выборы, уверенный, что «все они одинаковы». Он легко поддается коллективному возмущению, но редко ставит под сомнение собственную картину мира. Он ожидает признания, не связывая его с личными усилиями, и требует, чтобы его голос был услышан, но не испытывает потребности слышать других.

«Восстание масс» помогает понять, почему в XXI веке так трудно достичь согласия по фундаментальным вопросам. Почему эксперты утратили былой авторитет, а наука перестала восприниматься как безусловная истина, к которой апеллируют в спорах. Почему политические обещания расходятся с действительностью, но избиратели продолжают поддерживать тех же лидеров. Почему культура все чаще ориентируется на развлечение, а искусство – на скандал.

Ортега не был пророком, предсказывающим катастрофы, и моралистом, призывающим вернуться к утраченному величию. Его задача – не указывать выход, а вскрыть механизм. И в этом смысле книга остается актуальной не потому, что дает ответы, а потому, что учит задавать вопросы – о власти, о посредственности, о том, что происходит с человеком, который не признает никаких обязательств и руководствуется лишь собственными желаниями. Сто лет спустя эти вопросы звучат не менее остро, чем в год публикации.

Точка невозврата пройдена. Массы овладели всей полнотой социальной власти – и это отныне главный факт европейской общественной жизни, чем бы он ни обернулся. Но масса по самой своей природе не предназначена и не способна управлять ни собственным существованием, ни тем более обществом как целым. А значит, свершившееся оборачивается кризисом – глубочайшим из всех, что выпадали на долю народов и цивилизаций.

Однако, пытаясь осмыслить это грозное явление, важно с самого начала не вкладывать в слова «восстание», «массы» и «социальная власть» смысл исключительно или даже по преимуществу политический. Общественная жизнь не исчерпывается политикой; она – в той же мере и даже в первую очередь – жизнь мысли, нравственного чувства, хозяйственного уклада, веры. Она соткана из всего, что образует наш обиход: из привычек, из одежды, которую мы носим, из того, чем заполняем досуг.

Прежде ни давка, ни столпотворение не были чем-то обыденным. Что же изменилось? Ведь люди не взялись из ниоткуда – пятнадцать лет назад население было тем же, а война могла его разве что сократить. И здесь мы подходим к первому важному выводу. Люди, из которых состоят нынешние толпы, существовали и прежде, но не как толпа. Рассредоточенные по миру поодиночке или малыми группами, они вели жизнь разобщенную, рассеянную, отдельную. Каждый человек или небольшая община занимали свое место – в деревне, поселке, городе, на окраинах. И вот внезапно они сгустились в толпу, и куда бы мы ни взглянули – повсюду наши глаза встречают скопления людей. И не где-нибудь, а именно в лучших местах, какие цивилизация веками возводила и оберегала для избранных. Толпа, доселе незримая, вышла из тени. Прежде ей отводился задник общественной сцены; сегодня она в центре, софиты направлены на нее, все взгляды устремлены к ней. Солистов больше нет. Есть только хор.

Но вглядимся пристальнее в самую явственную примету нашей эпохи – она у всех на виду. Обозначить ее нетрудно; гораздо труднее ее осмыслить. Речь о повсеместной скученности, тесноте, о тотальной нехватке свободного пространства. Города перенаселены, дома забиты жильцами, гостиницы переполнены, в поезда приходится садиться с боем, в кафе не зайти, в парках не протолкнуться, к врачам – очередь, театры продают билеты с рук, пляжи забиты под завязку. То, о чем прежде никто и не думал, стало нашей ежедневной головной болью: найти свободное место.

Вот и все. Нет факта привычнее и вместе с тем поразительнее. Но под ногами у нас – замерзшая река, и мы давно уже не сверяемся с глубиной. А глубина есть. И в одном месте лед истончается, и сквозь трещину пробивается темная, никогда не застывающая вода. Она всегда была там, просто мы не знали, где искать. Что же мы видим такого, что заставляет нас изумляться? Толпу, но не на галерке, не в глубине зала, а в первых рядах, в ложах, у рампы. Она заняла места, которые прежде принадлежали лишь избранным. И тут же вопрос: а что, собственно, случилось? Не затем ли поставлены кресла в театре, чтобы в них сидели? Не затем ли зал, чтобы быть полным? Все так. Но прежде полный зал не означал очереди у входа. Прежде мест хватало на всех, кто приходил вовремя. Теперь зал переполнен, а сотни жаждущих остаются снаружи. Раньше такого не было. Теперь – есть. Что-то действительно изменилось, и это оправдывает, во всяком случае поначалу, наше удивление.

Отличительный знак его племени – широко распахнутые глаза: для него все странно, все значительно, все требует объяснения. Футбольному болельщику это чувство неведомо. Его восторг – в повторении, в предсказуемости, в узнавании знакомого сценария. Ему не нужно, чтобы мир удивлял; ему нужно, чтобы мир подтверждал. Мыслитель же бредет по жизни, ведомый удивлением, как слепой – поводырем. Он не различает мелочей, не следит за каждым жестом на авансцене. Но он видит то, что скрыто от зрячих: течение подо льдом, воду, поднявшуюся выше прежней отметки, и лед, который уже не выдержит следующего шага. Недаром древние дали Минерве сову – птицу, чей взор навеки слеп. Она ослеплена не тьмой, а сиянием; глаза ей даны не затем, чтобы различать очертания, а чтобы видеть суть.

Что же такое толпа? Толпа – это множество, нечто зримое и исчислимое. Перенесем это понятие в социологию и, не искажая сути, назовем его массой. Общество всегда было подвижным единством двух составляющих: меньшинств и массы. Но меньшинство – не численное понятие, а качественное: это те, кто отличен от большинства, кто наделен особыми свойствами. Масса же – совокупность людей заурядных. Стало быть, речь не о «пролетариате» и не о каком-либо конкретном классе.

Так количественное («многие») переходит в качественное («заурядные»). И это качество – общее, безличное, ничье; это человек, взятый ровно в той мере, в какой он не отличим от других и воспроизводит расхожий образец.

К чему этот перевод количества в качество? К простейшему выводу: так понятнее, откуда берется масса. Очевидно до банальности, что стихийное разрастание массы предполагает общность помыслов, целей, жизненного уклада. Но не так ли устроено любое сообщество – даже то, что мнит себя избранным меньшинством?

С виду – да. Но есть различие, и оно существенно. Что отличает сообщества, не ставшие массой? Их связывает общая цель, идея, идеал, но сама эта связь исключает множество. Чтобы образовалось меньшинство, какого бы рода оно ни было, необходимо, чтобы каждый сперва отделился от толпы – по своим, глубоко личным причинам. Лишь потом он обнаруживает, что эти причины совпадают с причинами других; единство приходит позже, как вторичное следствие первичной отдельности. И потому такое сообщество есть, в сущности, единство разобщенных.

Иной раз эта раздельность проявляется открыто – как у английских нонконформистов, чей союз держится на одном лишь неприятии. Но та же логика – сойтись немногим, чтобы отмежеваться от многих, – заложена в природу всякого подлинного меньшинства. Как однажды тонко заметил французский поэт Малларме, говоря о взыскательной публике на концерте: избранный круг ценителей тем и ценен, что напоминает – толпа многолюдна, но ее здесь нет.

Чтобы определить массу как психологический феномен, не нужна толпа. Достаточно одного человека, чтобы понять: принадлежит он к массе или нет. Решающий признак здесь – самоощущение.

И это не мимолетное ощущение: он живет так – и вполне счастлив, ничуть не тяготясь своей неотличимостью от других. Для сравнения представим человека скромного, который, пытаясь оценить себя объективно, осознаёт отсутствие у себя выдающихся талантов. Такой человек может счесть себя заурядным или посредственным, но он никогда не сочтет себя «массой».

Когда произносят слова «избранное меньшинство», злопыхатели тотчас же норовят извратить их смысл, делая вид, будто им невдомек, что избранный человек – это не капризный субъект, мнящий себя лучше остальных, а тот, кто требует от себя больше, нежели прочие, даже если он и не в состоянии лично соответствовать этим высоким требованиям. Ибо нет сомнения, что самое радикальное разделение человечества из всех возможных – это деление на два типа существ: на тех, кто предъявляет к себе высокие требования, взваливая на себя трудности и обязанности, и на тех, кто не требует от себя ничего особенного и для кого жить – значит быть каждое мгновение тем, кто ты уже есть, не прилагая никаких усилий к самосовершенствованию; это те, кто подобен буйкам, плывущим по воле волн. Мне вспоминается в этой связи, что ортодоксальный буддизм распадается на две разные религии: одну – суровую и трудную, другую – легкую и поверхностную. На Махаяну, «великую колесницу», или «великий путь», и Хинаяну, «малую колесницу», или «малый путь». Вопрос только в одном: какую колесницу мы выбираем – ту, что требует от нас напряжения всех сил, или ту, на которой можно ехать, ничем не жертвуя?

Разумеется, очевидно, что в этих «высших» классах (когда и поскольку они в самом деле высшие) гораздо больше вероятность встретить людей, севших на «великую колесницу», тогда как «низшие» классы обыкновенно состоят из людей более скромного внутреннего масштаба. Но, строго говоря, внутри обоих этих социальных классов можно обнаружить и массу, и подлинное меньшинство. Как мы увидим в дальнейшем, отличительная черта нашей эпохи – повсеместное засилье массы и пошлости даже в группах, традиционно считавшихся избранными. Так, в интеллектуальной жизни, которая по самой своей природе немыслима без компетентности, можно наблюдать постепенное торжество псевдоинтеллектуала – невежды, ни к какой оценке не способного и по складу ума своего попросту никчемного. То же самое происходит и в сохранившихся кругах «знати» – как мужской, так и женской. С другой стороны, в наши дни нередко можно встретить и среди рабочих тех, кто прежде служил наилучшим примером того, что мы называем «массой», людей, исполненных благородной дисциплины ума.

В обществе существует множество самых разнообразных видов деятельности, занятий и функций, которые по самой своей сути требуют особой подготовки, а потому не всякому по плечу. Например, одних влечет искусство, других – власть и политические решения. В былые времена эти особые занятия были уделом меньшинства – людей знающих или, по крайней мере, притязающих на знание. Масса же и не помышляла вмешиваться в них: она понимала, что для этого ей пришлось бы сперва обрести необходимые качества и тем самым перестать быть массой. Она признавала свое место в естественной и подвижной общественной системе.

Вернемся теперь к фактам, обозначенным в начале, – теперь они ясно предстанут перед нами как предвестники переменившегося отношения массы. Все они свидетельствуют об одном:

Очевидно, например, что места эти никогда не предназначались для множества – там слишком тесно, а толпа беспрестанно их переполняет; тем самым перед нашими глазами со всей наглядностью являет себя новый феномен: масса, не переставая быть массой, теснит меньшинства.

Никто, полагаю, не станет сетовать на то, что сегодня блага жизни доступны большему числу людей, чем прежде, – ведь теперь у них есть и желание, и возможности. Беда в том, что это решение масс – присвоить себе функции, присущие меньшинствам, – не ограничивается областью досуга, но является отличительной чертой нашего времени. Предвосхищая дальнейшее, скажу: политические нововведения последних лет знаменуют собой не что иное, как политическое господство масс. Классическая демократия жила либерализмом и глубоким уважением к закону. Служа этим принципам, индивид связывал себя обязательством соблюдать суровую дисциплину в отношении самого себя. Под защитой либеральных принципов и правового порядка меньшинства могли существовать и действовать. Демократия и закон, то есть жизнь сообща на основе закона, были понятиями нераздельными. Сегодня же мы наблюдаем торжество гипердемократии: масса действует напрямую, в обход закона, проталкивая свои устремления и желания силой. Было бы ошибкой полагать, будто масса устала от политики и передоверила ее профессионалам. Все обстоит ровно наоборот. Раньше было именно так; раньше это и называлось демократией. Масса тогда исходила из того, что меньшинства, при всех их изъянах и слабостях, все же смыслят в общественных делах чуть больше, чем она сама. Теперь же, напротив, масса уверена в своем праве навязывать и возводить в закон истины, почерпнутые за столиком кафе. Сомневаюсь, знала ли история иные эпохи, когда толпа правила напрямую, без посредников, кроме нашей. Потому я и говорю о гипердемократии.

То же самое происходит и в других областях, особенно в интеллектуальной. Возможно, я ошибаюсь, но сегодняшний писатель, берясь за перо, чтобы изложить тему, которую он глубоко изучил, должен помнить: средний читатель, никогда этой темой не интересовавшийся, если и берется за чтение, то не затем, чтобы узнать что-то от автора, а затем, чтобы вынести ему приговор всякий раз, когда тот расходится с расхожими представлениями, которые этот читатель носит в голове. Если бы индивиды, образующие массу, просто мнили себя знатоками, это было бы лишь частной ошибкой, но не социальным переворотом.

Как говорят в Соединенных Штатах: «Быть не таким, как все, – неприлично». Масса подавляет все, что отличается от нее, все, что превосходит ее, – все индивидуальное, квалифицированное, избранное. Всякий, кто не похож на всех, кто мыслит не как все, рискует быть уничтоженным. И ясно, разумеется, что это «все» – вовсе не «все». «Все» обычно означало сложное единство массы избранных меньшинств. Сегодня же «все» – это только масса. Таков грозный факт нашей эпохи, описанный здесь без прикрас.

Таков, следовательно, грозный факт нашего времени, описанный здесь без малейшей попытки приукрасить его суровые черты. Более того, он совершенно нов в истории нашей современной цивилизации. За все время ее развития ничего подобного не происходило. Если мы пожелаем отыскать нечто похожее, нам придется выйти за рамки новой истории и погрузиться в мир, в жизненную среду, совершенно отличную от нашей; нам придется проникнуть в древний мир и достичь часа его упадка. История Рима – это также история восстания Империи масс, которые поглощают и устраняют правящие меньшинства, сами вставая на их место. Тогда тоже возникает феномен скопления, «перенаселенности». Вот почему, как очень верно заметил Шпенглер, тогда, как и в наши дни, понадобилось возводить громадные сооружения.

Итак, мы живем под грубой властью масс. Именно так; я уже дважды назвал эту власть «грубой» и тем самым отдал дань божеству пошлости. Теперь, оплатив вход, я со спокойной душой займусь своей темой и погляжу на спектакль из партера. Или, быть может, кто-то полагал, что я удовольствуюсь этим описанием – возможно, точным, но сугубо внешним, лишь теми чертами, в каких это чудовищное явление предстает нам с точки зрения прошлого?

Остановись я на этом и оборви свой очерк без дальнейших пояснений, читатель – и вполне справедливо – уверился бы, что это невиданное восстание масс из исторического подполья не вызвало у меня ничего, кроме нескольких раздраженных, презрительных фраз, изрядной доли ненависти и не меньшей – отвращения. Тем более что я, как всем известно, исповедую радикально аристократическое понимание истории. Радикально – потому что я никогда не утверждал, будто человеческое общество должно быть аристократичным; я говорил о вещах более глубоких – о том, что общество по самой своей природе аристократично, хочет оно того или нет.

Я говорил и, чем дальше, тем глубже верю в это, что человеческое общество всегда, независимо от своей воли, аристократично по самой своей сути – настолько, что оно существует как общество лишь в меру своей аристократичности и перестает быть обществом, утрачивая ее. Разумеется, я веду речь об обществе, а не о государстве. И пусть никто не думает, что перед лицом этого небывалого бурления масс аристократическая позиция сводится к тому, чтобы ограничиться высокомерной гримасой, словно версальский щеголь. Эта версальская гримаса отнюдь не признак аристократизма; напротив, это смерть и разложение того, что было великолепной аристократией. Потому-то единственным аристократическим жестом, какой еще оставался у этих созданий, было то исполненное достоинства смирение, с каким их шеи пользовались услугами гильотины, словно опухоль – ланцетом. Нет;

Социальная аристократия не имеет ничего общего с той крошечной группкой, что присвоила себе монополию на звание «общества» и величает себя «светом», – с людьми, вся жизнь которых вертится вокруг одного: кого позвать в гости, а кого обойти приглашением. Коль скоро все на свете имеет свое предназначение и свою миссию, у этого маленького «большого света» тоже есть своя, но миссия эта сугубо второстепенная, и не ей тягаться с геркулесовыми трудами подлинных аристократий. Я бы охотно потолковал о том, какой смысл заключен в этом великосветском мире, столь, казалось бы, бессмысленном, но сейчас у нас на очереди предмет куда более масштабный. Впрочем, и этот самый «избранный свет» плывет по течению. Немало поводов для размышлений дала мне одна расцветающая барышня, само воплощение молодости и современности, звезда первой величины на небосклоне мадридского «света», обронившая как-то: «Терпеть не могу танцы, на которые не приглашены хотя бы восемьсот человек». В этой фразе мне почудилось знамение: стиль масс торжествует во всей современной жизни и проникает даже в те заповедные уголки, которые, казалось, были уготованы для «избранных».

Итак, мне равно чужды оба крайних взгляда на нашу эпоху: и тот, что не желает видеть позитивного смысла за нынешним владычеством масс, и тот, что приемлет его бездумно, без содрогания ужаса. Ибо нет такой судьбы, которая в самой своей основе не была бы драматична и трагична. Кто не ощутил кожей опасности нашего времени, тот не проник в суть этой судьбы, а лишь скользнул по поверхности.

Куда он нас ведет – к абсолютному злу или возможному благу? Вот он, колоссальный, возвышается над нашим временем, словно великан, – космический вопросительный знак зыбких очертаний, в котором угадывается и гильотина, и виселица, но угадывается и нечто, готовое обернуться триумфальной аркой.

Явление, которое нам надлежит рассмотреть, можно свести к двум пунктам: во-первых, в наши дни масса выполняет в общественной жизни функции, которые прежде считались уделом меньшинств; и во-вторых, масса одновременно обнаружила полную непокорность этим меньшинствам – она им не подчиняется, не следует за ними и не уважает их; напротив, она оттесняет их и сама становится на их место.

Разберем теперь первый пункт. Масса наслаждается удовольствиями и использует инструменты, созданные избранными группами и до сих пор находившиеся в исключительном распоряжении последних. У нее возникают желания и потребности, прежде считавшиеся признаком утонченности, ибо они были уделом немногих. Вот тривиальный пример – в 1820 году в Париже едва ли нашлось бы десять частных домов с ванными комнатами (см. «Мемуары» графини де Буанье). Более того: сегодня масса знакома со многими техническими достижениями, ранее доступными лишь специалистам, и с относительным умением пользуется ими. И это касается не только умения обращаться с материальными благами, но – что гораздо важнее – понимания законов и устройства общества. В XVIII веке некоторые группы меньшинств обнаружили, что всякое человеческое существо уже в силу факта рождения, без какой-либо особой квалификации, обладает определенными неотъемлемыми политическими правами – так называемыми правами человека и гражданина; и более того, что эти права, общие для всех, суть, строго говоря, единственно законные. Всякое иное право, связанное с особыми заслугами, осуждалось как привилегия. Сначала это была лишь теория, идея горстки людей; затем они начали проводить свою идею в жизнь, насаждать ее и настаивать на ней. Однако в течение всего XIX века масса, мало-помалу воодушевляясь этими правами как идеалом, все же не ощущала их как свои, не пользовалась ими и не пыталась их отстаивать; при демократическом законодательстве она, в сущности, продолжала чувствовать себя так же, как при старом порядке. «Народ», как тогда говорили, усвоил, что власть принадлежит ему, но не верил в это всерьез. Сегодня идеал стал реальностью – не только в законодательстве, которое есть лишь внешний каркас общественной жизни, но и в сердце каждого отдельного человека, каковы бы ни были его убеждения, даже если он реакционер в своих взглядах и обрушивается на учреждения, которые эти права закрепляют. На мой взгляд, тот, кто не осознает этого любопытного нравственного состояния масс, не поймет ничего из того, что сегодня начинает происходить в мире. Власть рядового индивида, не обладающего никакими особыми достоинствами, человека как такового, человека вообще, перестала быть юридической идеей или идеалом и стала психологическим состоянием, присущим среднему человеку. И вот что важно:

Престиж и магия, коими окружен идеал, испаряются. Уравнительные притязания, рожденные благородным демократическим порывом, утратили свою возвышенность: из идеалов они превратились в инстинктивные требования и неосознанные догмы.

Итак, в господстве масс есть и положительная сторона: оно означает общий подъем исторического уровня и показывает, что качество жизни среднего человека сегодня выше, чем вчера. Это открывает нам глаза на то, что жизнь может пребывать на разных высотах и что в часто бездумно повторяемом выражении «высота нашего времени» заключен глубокий смысл. Стоит остановиться и подумать об этом, потому что здесь мы можем уловить одну из самых удивительных черт нашей эпохи.

Говорят, например, что то или иное дело недостойно высоты определенного времени. И в самом деле, не хронологическое, абстрактное время, а жизненное время – то, что каждое поколение называет «своим временем», – всегда имеет определенную высоту: сегодня оно выше, чем вчера, или держится на том же уровне, или падает. Само понятие падения, которое мы вкладываем в слово «упадок», идет от этого ощущения. И каждый человек более или менее ясно чувствует, как его собственная жизнь соотносится с высотой времени, в которое он живет. Некоторые чувствуют себя в современной жизни как утопающий, который не может вынырнуть.

С другой стороны, человек, чья жизнь протекает полно и радостно, в полном согласии с современными веяниями, ясно ощущает, в каком отношении находится уровень нашей эпохи к уровню времен минувших. Каково же это соотношение?

Было бы ошибкой полагать, что человек любой конкретной эпохи всегда смотрит на времена минувшие как на стоящие ниже его собственной эпохи просто потому, что они остались в прошлом. Достаточно вспомнить красноречивое выражение испанского воина и поэта Хорхе Манрике – «любое время минувшее было лучше». Однако и оно не отражает всей полноты истины. Люди далеко не всегда считали свою эпоху выше или ниже предшествующих. Каждое поколение по-своему относится к этому странному феномену жизненной высоты, и меня удивляет, что мыслители и историки проходили мимо столь очевидного и важного факта. В самом общем приближении ощущение, описанное Хорхе Манрике, было, несомненно, наиболее распространенным.

Люди не всегда ставили свое время выше того, что минуло. Напротив, куда чаще они грезили о лучших временах в туманном прошлом, о более полном существовании – о «золотом веке», как называли его наследники античности, об Альчеринге[2] австралийских туземцев. Это говорит о том, что жизненная сила в них казалась им слишком слабой, чтобы до краев наполнить жилы. Потому-то они с почтением взирали на прошлое, на «классические» эпохи, где жизнь виделась им полнее, богаче, совершенней и напряженней, чем в их собственном времени.

Приблизительно со 150 года нашей эры в Римской империи все сильнее дает о себе знать это чувство убывания жизненной силы, падения, упадка и ослабевшего пульса. Разве не об этом пел Гораций: «Наши отцы, хуже дедов, породили нас, еще более ничтожных, а мы произведем на свет потомство еще более выродившееся»?[3]

Два столетия спустя во всей Империи уже не нашлось бы достаточно уроженцев Италии, чья отвага позволила бы им занять места центурионов, и пришлось нанимать на эту должность сперва далматинцев, а затем и варваров с Дуная и Рейна. В то же время женщины утрачивали способность к деторождению, и Италия пустела.

Взглянем теперь на эпохи совсем иного рода – их внутренний строй, их мироощущение, казалось бы, прямо противоположны только что рассмотренному. Перед нами весьма интересный феномен, и важно дать ему точное определение. Еще каких-нибудь три десятка лет назад политики, вещавшие с трибун перед толпой, имели обыкновение осуждать ту или иную правительственную меру, тот или иной произвол властей, объявляя его недостойным нашего просвещенного века. Любопытно вспомнить, что точно такое же выражение мы находим у Траяна в его знаменитом послании к Плинию, где император советует не преследовать христиан по анонимным доносам: nec nostri saeculi est – «это недостойно нашего века». Выходит, история переживала времена, когда людям казалось: наконец-то они достигли всего, к чему человечество стремилось веками. У них возникало ощущение, что это конец истории, весь путь пройден, все главные цели достигнуты. Это и есть «полнота времен», зрелость исторической жизни.

Господство масс и повышение уровня – та высота времени, на которую это указывает, – в свою очередь, лишь симптомы более полного и более общего явления. В своей обнаженной простоте явление это кажется гротескным, почти невероятным. А именно:

Прежде всего, жизнь обрела поистине всемирный характер; я хочу сказать, что содержание существования среднего человека сегодня охватывает всю планету; что каждый индивид привычно живет жизнью целого мира. Еще немногим более года назад жители Севильи могли час за часом следить по газетам за тем, что происходит с несколькими людьми близ Северного полюса; иными словами, ледяные горы проплывали на фоне знойного андалузского пейзажа. Ни один уголок земли более не замкнут в своем географическом пространстве: сегодня любая часть мира вовлечена в жизнь других частей планеты и воздействует на них. Согласно физическому принципу, по которому вещи находятся там, где проявляется их действие, мы можем сегодня приписать любой точке земного шара поистине действенную вездесущность. Эта близость далекого, это присутствие отсутствующего непомерно раздвинуло горизонт существования каждого отдельного человека.

Исследователи доисторических эпох и археологи открыли перед нами исторические периоды немыслимой прежде протяженности. Целые цивилизации и империи, чьи названия еще недавно ни о чем нам не говорили, открылись нашему знанию, подобно новым континентам. Иллюстрированная газета и кинематограф сделали эти далекие миры доступными взгляду толпы.

Однако это пространственно-временное расширение мира само по себе ничего бы не значило.

А потому в том культе чистой скорости, которому ныне так рьяно предаются наши современники, куда больше смысла, чем принято думать. Скорость, состоящая из пространства и времени, не менее бессмысленна, чем ее составляющие, но она позволяет их обнулить. Одну бессмыслицу можно преодолеть только другой.

Для человека было делом чести[10] одержать верх над космическим пространством и временем, которые абсолютно лишены смысла, и не стоит удивляться той почти детской радости, какую мы находим в нашем увлечении чистой скоростью: ведь с ее помощью мы убиваем пространство и душим время. Но, побеждая их, мы впервые дарим им подлинную жизнь: они начинают служить нашим целям. Благодаря этому мы можем побывать в большем числе мест, чем прежде, радоваться множеству перемещений, вместить больше космического времени в то небольшое время, что отведено нам для жизни.

Каждая из этих вещей – слово это надлежит понимать в самом широком смысле – есть нечто, чего мы можем желать, на что решаться, что можем совершать, исправлять, с чем сталкиваться, чем упиваться или что отвергать. Все это – понятия, предполагающие жизненную активность. Возьмем любое из наших повседневных действий, скажем, покупку чего-то. Представьте двух людей: одного из нашего времени и одного из XVIII века. У них примерно одинаковое состояние (с поправкой на эпоху). Что каждый из них мог бы купить? Разница колоссальная. У сегодняшнего покупателя выбор практически бесконечен: трудно вообразить что-то, чего нельзя найти на рынке, и, наоборот, невозможно даже мысленно охватить все, что там есть. Мне, конечно, возразят: на те же деньги сейчас не купишь больше, чем в XVIII веке. Это неверно. Сегодня можно купить куда больше вещей, ибо производство удешевило все товары. Но даже если бы это было не так, это не затронуло бы мою мысль – напротив, лишь подчеркнуло бы то, что я хочу сказать. Покупка завершается решением приобрести ту или иную вещь, но именно поэтому она прежде всего – акт выбора, а выбор начинается с того, что человек мысленно перебирает возможности, которые предлагает ему рынок. А значит, жизнь в этом акте покупки есть прежде всего переживание возможностей, которые несет в себе сама покупка. Говоря о жизни, мы обычно забываем самое главное:

Если бы перед нами всякий раз была лишь одна возможность, само это слово потеряло бы смысл. То была бы уже не возможность, а чистая необходимость. Но вот он – страннейший факт: фундаментальное условие нашего существования заключается в том, что перед ним всегда открыты различные горизонты, и в силу этого разнообразия они и становятся для нас возможностями, из которых нам надлежит выбирать[11]. Сказать, что мы живем, – значит сказать, что мы пребываем в атмосфере определенных возможностей. Эту атмосферу мы обычно именуем нашими «обстоятельствами». Всякая жизнь означает: находиться в «обстоятельствах» или в окружающем нас мире[12].

В этом глубинный смысл понятия «мир».

В нем – наш потенциал, все, чем мы можем стать. Но, воплощаясь в конкретное, он реализуется лишь отчасти: мы становимся только частью того, чем могли бы быть. Оттого-то мир и кажется нам исполинским, а мы сами – чем-то крошечным на его фоне. Мир – наше возможное бытие – всегда превышает нашу судьбу, бытие действительное. Но сейчас важнее другое: показать, как расширилась жизнь человека в пространстве возможного. Ныне перед ним – небывалый прежде простор выбора. В мыслительной сфере – больше «путей идеации», больше проблем, больше сведений, больше наук, больше точек зрения. В то время как число занятий в первобытной жизни можно пересчитать едва ли не по пальцам одной руки – пастух, охотник, воин, провидец, – перечень возможных профессий сегодня неизмеримо длиннее. Примерно то же происходит и с удовольствиями, хотя (и это обстоятельство значимее, чем принято думать) их список не столь обширен, как в других сферах. Но для горожанина среднего достатка – а город воплощает собой современное существование – доступные радости умножились за последние сто лет до немыслимых прежде масштабов. Однако рост жизненного потенциала не исчерпывается сказанным. Он затронул и другую область – более осязаемую и при этом не менее таинственную. Общеизвестно: сегодня в спорте, там, где нужны усилия, требующие физической отдачи, достигаются результаты, далеко превосходящие все, что было известно в прошлом. Мало удивляться каждому отдельному достижению и констатировать, что побит рекорд, – важно ощутить то впечатление, которое рождает их частота, впечатление, убеждающее нас: ныне человеческий организм наделен возможностями, каких не знал никогда прежде. Нечто подобное происходит и в науке. Всего за десятилетие она раздвинула горизонт познания до невероятных пределов. Физика Эйнштейна простирается в пространствах столь необъятных, что ньютоновская физика кажется рядом с нею запертой в каморке под крышей[13]. И это расширение стало возможным благодаря интенсивному повышению научной точности. Эйнштейновская физика родилась из внимания к мельчайшим расхождениям, которые прежде игнорировали, считая их несущественными. Атом, еще вчера казавшийся последним пределом мира, сегодня разросся настолько, что превратился в планетарную систему. Я говорю об этом не ради его значения для совершенствования культуры – сейчас меня это не занимает, – но ради того возрастания субъективной потенции, которое в нем заключено. Я не настаиваю на том, что физика Эйнштейна точнее ньютоновской, я говорю о другом: человек Эйнштейн оказался способен к большей точности и свободе духа[14], чем человек Ньютон. Точно так же сегодняшний чемпион по боксу может наносить удары мощнее, чем любой из его предшественников. Кинематограф и иллюстрированные издания являют взору обычного человека самые дальние уголки Земли; газеты и людская молва доносят до него вести о новых интеллектуальных подвигах, и тут же, в витринах магазинов, он видит воочию те новейшие устройства, что служат их подтверждением. Все это наполняет его сознание ощущением невиданных возможностей. Я вовсе не утверждаю, что человеческая жизнь сегодня стала лучше, чем прежде. Речь шла не о том, какова жизнь сегодня по своему содержанию, а о том, насколько она расширилась количественно, насколько возросла ее мощь. Полагаю, я тем самым даю точное описание самосознания современного человека, его жизненного тонуса, который состоит в ощущении, что он обладает большим потенциалом, чем когда-либо прежде, и что все прошлое кажется по контрасту с ним ничтожным.

Это описание было необходимо, чтобы ответить на рассуждения об упадке, и в частности об упадке Запада, которые звучали повсюду в последнее десятилетие. Вспомним исходный тезис, с которого я начал и который представляется мне столь же простым, сколь и очевидным. Бесполезно говорить об упадке, не прояснив, что именно приходит в упадок. Относится ли это пессимистическое слово к культуре? Переживает ли европейская культура упадок? Или же речь идет лишь об упадке национальных образований Европы? Допустим, что так. Дает ли это нам право говорить об упадке Запада? Никоим образом, ведь в данном случае упадок касается только второстепенных исторических сфер – культуры и национальности – и является частичным.

Вот почему я остановился на явлении, которое обычно обходят вниманием: на том чувстве или сознании, которое каждая эпоха имеет о собственном жизненном уровне. Это и привело нас к разговору о «полноте», какую одни века ощущали по сравнению с другими, а те, напротив, мнили себя низвергнутыми с высот далекого лучезарного золотого века. И я завершил указанием на вполне очевидный факт: наше время отмечено странным самомнением, будто оно превыше всех минувших эпох; более того – оно вовсе сбрасывает со счетов прошлое, не ведая ни классических, ни нормативных времен, почитая себя новой жизнью, стоящей выше всех предшествующих форм и к ним не сводимой. Я сомневаюсь, что нашу эпоху можно постичь, не удержав в уме это наблюдение, – ведь в нем-то и заключена ее главная загадка. Если бы она ощущала себя упадочной, она бы считала другие времена выше себя, а это значило бы, что она их ценит, восхищается ими и чтит вдохновлявшие их принципы. Тогда у нашей эпохи были бы ясные и незыблемые идеалы, пусть даже она и неспособна их воплотить. Но на деле все иначе:

Властитель всех вещей, он не властвует над собой. Он теряется в собственном изобилии. Обладая бóльшими, чем когда-либо, средствами, бóльшим знанием, небывалыми техническими возможностями, мир сегодня, оказывается, движется тем же путем, что и наихудшие из миров, – он просто плывет по течению.

Отсюда странное сочетание ощущения могущества и чувства незащищенности, воцарившееся в душе современного человека. С ним происходит то же, что говорили в период регентства при малолетнем Людовике XV: у него были все таланты, кроме таланта ими воспользоваться. Для XIX века многое казалось уже невозможным – столь твердой была его вера в прогресс. Сегодня же, именно потому, что нам кажется возможным все, мы ощущаем, что возможно и самое худшее: регресс, варварство, упадок[15]. Само по себе это не было бы дурным знаком; это значило бы, что мы вновь соприкасаемся с той неуверенностью, что неотъемлема от всякой жизни, с той тревогой – и томительной, и упоительной, – которая таится в каждом миге, если прожить его целиком, до самых трепетных глубин. Обычно мы не позволяем себе ощутить ту трепетную пульсацию жизни, которая превращает мгновение искренности в маленькое, но живое сердце. Вместо этого мы изо всех сил стараемся обрести безопасность и оградить себя от главной драмы нашего существования, мы притупляем ее привычками, обычаями и расхожими мнениями – всякого рода усыпляющими средствами. А потому замечательно, что впервые почти за три столетия с удивлением обнаруживаем: мы не знаем, что принесет нам завтрашний день.

Тот, кто по-настоящему отвечает за свою жизнь, всегда немного настороже – в нем живет тревога, которая не дает расслабиться. В римской армии был обычай: часовой держал палец у губ, чтобы не уснуть. В этом жесте – глубокий смысл, он словно говорит: храни молчание, вслушивайся в тишину, потому что в ней вызревает будущее.

И либерализм, и марксизм исходят из того, что будущее, которое они считают наилучшим, непременно наступит – так же неотвратимо, как движутся светила. Убаюканные этой уверенностью, они выпустили из рук штурвал истории, перестали быть начеку, утратили способность действовать. И жизнь ускользнула от них, она больше им не подчиняется и теперь несется вперед без руля и без ветрил.

Под маской щедрого футуризма прогрессист уже более не заботится о будущем. Убежденный, что оно не таит для него ни сюрпризов, ни секретов, ничего непредвиденного, ничего существенно нового; уверенный, что мир отныне будет двигаться по прямой, не сворачивая и не пятясь назад, он отбрасывает всякую тревогу о будущем и утверждается в настоящем. Можем ли мы удивляться тому, что мир сегодня кажется лишенным целей, надежд, идеалов? Никто не позаботился о том, чтобы их дать.

Однако пора вернуться к началу. Позитивные аспекты победы масс рассмотрены, теперь речь пойдет о том, что в ней таится опасного.

Это эссе – попытка поставить диагноз нашей эпохе, нашей сегодняшней жизни. Первая его часть сводится к следующему: никогда еще перед человеком не открывалось столько великолепных и многообразных возможностей. Но именно потому, что их стало так много, жизнь перестала укладываться в рамки традиционных принципов, норм и идеалов. Сегодня мы живем интенсивнее, чем когда-либо, – и именно поэтому наше существование стало неизмеримо более проблематичным.

Но теперь нам нужно завершить наш анализ. Жизнь – это прежде всего то, чем мы можем стать. Но именно поэтому она одновременно является и выбором: из всех возможностей мы должны выбрать ту, что станет нашей действительностью. Наши обстоятельства – то есть эти самые возможности – даны нам, они не зависят от нашей воли. Это и есть то, что мы называем миром. Мы не выбираем, в каком мире родиться, – мы с самого начала обнаруживаем себя в мире, который уже сложился и который мы не можем изменить: в мире настоящего. Наш мир – это та часть судьбы, из которой складывается наша жизнь. Однако эта судьба не есть нечто механически предопределенное. Наша жизнь – не полет пули, траектория которой задана раз и навсегда. Судьба, которая достается нам при рождении, – а это всегда этот мир, здесь и сейчас, – устроена иначе. Вместо одного пути она предлагает нам множество – и тем самым заставляет выбирать. Удивительное условие человеческой жизни!

Значит, неверно утверждение, что в жизни «все решают обстоятельства». Наоборот: обстоятельства – это постоянно возникающая перед нами дилемма, и только от нас, от нашего характера зависит, какой выбор мы сделаем. То же самое справедливо и для общества. В нем тоже есть, с одной стороны, горизонт возможностей, а с другой – решение, которое определяет реальный облик коллективной жизни. А это решение коренится в характере общества, иначе говоря – в том, какие люди в нем главенствуют. Сегодня власть принадлежит человеку массы, он и решает. Но нельзя сказать, что так было и в эпоху демократии, при всеобщем голосовании. Тогда массы не решали – они лишь поддерживали решение того или иного меньшинства. Именно меньшинства выдвигали свои «программы» (меткое слово!). Эти программы были, по сути, проектами общественной жизни. А массам предлагалось одобрить предложенный им курс.

Сегодня все иначе. Взгляните на побережье Средиземноморья – там, где власть масс чувствуется сильнее всего. Вы с удивлением увидите, что политически они живут одним днем. Странное зрелище! Власть принадлежит ставленнику масс.

И однако правительство живет сегодняшним днем. Оно не предлагает нам реального решения на будущее, не дает ясного ответа на вопрос, что нас ждет, в нем нет начала, за которым угадывалось бы продолжение. Короче, у него нет жизненной программы, нет плана. Оно не знает, куда идет, потому что у него просто нет пути, нет заранее намеченной траектории. Когда такая власть пытается оправдать свое существование, она ни словом не упоминает о будущем. Напротив, она замыкается в сегодняшнем дне и с полной искренностью говорит: «Я – аномальная форма правления, порожденная обстоятельствами». Поэтому она только и делает, что уходит от сегодняшних проблем: не решает их, а откладывает, любыми способами, даже если это создает еще большие трудности завтра. Именно такой всегда была власть в руках масс: всемогущей и недолговечной. Человек массы живет без цели, просто плывя по течению. А потому, какими бы огромными ни были его возможности и способности, он ничего не создает. Но сегодня именно такой человек определяет ход событий. Поэтому нам стоит присмотреться к нему повнимательнее.

Чтобы понять это, вернемся к исходному вопросу нашего эссе: «Откуда взялись все эти толпы, которые сегодня заполонили историческую сцену?» Несколько лет назад известный экономист Вернер Зомбарт обратил внимание на один простой факт, который, как ни странно, ускользает от тех, кто размышляет о современности. А между тем этот факт сам по себе многое проясняет в сегодняшней Европе. Факт таков: с VI века, когда начинается европейская история, и вплоть до 1800 года – то есть на протяжении двенадцати веков – население Европы ни разу не превышало 180 миллионов человек. А с 1800 по 1914 год, всего за сто с небольшим лет, население Европы выросло со 180 до 460 миллионов! Думаю, контраст между этими цифрами не оставляет сомнений: XIX век был необычайно плодовит. За три поколения он произвел на свет гигантскую массу людей, которая, словно поток, хлынула на историческую сцену и затопила ее. Этого факта, повторюсь, достаточно, чтобы осознать торжество масс и все, что из этого следует. И его можно считать самым наглядным подтверждением того самого роста жизненного уровня, о котором я уже упоминал.

Но одновременно этот факт показывает нам, насколько необоснованно наше восхищение, когда мы делаем упор на рост новых стран, таких как Соединенные Штаты Америки. Мы поражаемся этому росту, достигшему 100 миллионов за столетие, тогда как поистине удивительный факт – это бурная плодовитость Европы. Это еще одна причина не поддаваться иллюзии, будто Европа американизируется. Даже быстрый рост населения, который кажется чисто американской чертой, на самом деле таковым не является. Европа в прошлом веке выросла гораздо сильнее Америки. Америка же возникла из европейского избытка.

Наблюдение Зомбарта, хоть и не получило должной известности, подтверждает общеизвестный факт: население Европы резко выросло, – и на этом можно не задерживаться. В приведенных цифрах меня занимает не сам рост, а то, что по сравнению с прежними данными особенно поражает головокружительная быстрота этого роста. Вот что для нас сейчас важно. Потому что эта быстрота означает:

И в самом деле, сегодняшний европеец – человек в среднем более здоровый и сильный, чем его предшественник в XIX веке, но зато духовно гораздо более примитивный. Поэтому он иногда выглядит как дикарь, который вдруг очутился в древней цивилизации. Школа, которой так гордился XIX век, сумела лишь дать массам технические навыки; воспитать же их она не смогла. Им вручили инструменты для более напряженной жизни, но не дали понимания великих исторических задач; их наспех научили гордиться мощью современных орудий, но не приобщили к их духу. Поэтому им нет дела до этого духа, и новые поколения готовятся управлять миром так, будто мир – это рай, где не осталось следов прошлого, где нет ни традиций, ни сложнейших проблем, доставшихся нам в наследство от минувших эпох.

Стало быть, XIX веку принадлежит честь и ответственность за то, что он вывел на историческую арену людские массы. Именно с этой точки зрения и следует судить о нем беспристрастно. Очевидно, в этом веке было нечто необыкновенное, небывалое, если в его атмосфере созрел такой людской урожай. Любые симпатии к идеалам других эпох легкомысленны и смешны, если человек не показал сперва, что он осознал этот великий факт и попытался его осмыслить. Вся история – это гигантская лаборатория, где испытывались все возможные способы создать общество, в котором лучше всего произрастает растение «человек». И факт остается фактом:

Этот факт столь весом, что, если мы не хотим вовсе отказаться от разума, нам остается лишь признать: во-первых, либеральная демократия, основанная на техническом знании, – самый совершенный из известных истории типов общежития; во-вторых, даже если мы способны вообразить нечто лучшее, оно непременно должно сохранить суть этих двух начал; и в-третьих, любое возвращение к формам жизни, уступающим XIX веку, самоубийственно.

Осознав это со всей ясностью – а сам факт требует именно такой ясности, – мы не можем не выступить против XIX века. Да, он не знал себе равных, но не менее очевидно и другое: в нем должны были таиться глубокие пороки, фундаментальные изъяны, если он взрастил ту человеческую породу – восставшего человека массы, – которая ныне грозит разрушить те самые основы, которым обязана своим существованием. Если этот человеческий тип продолжит господствовать в Европе, тридцати лет будет достаточно, чтобы отбросить наш континент назад, к варварству. Техника законодательства и техника промышленная исчезнут с той же легкостью, с какой часто исчезали секреты ремесла[17]. Вся жизнь сожмется. Теперешнее изобилие возможностей сменится практической скудостью, жалким бессилием, подлинным упадком. Ведь восстание масс – это и есть то, что Ратенау[18] называл «вертикальным вторжением варваров». Поэтому крайне важно до конца понять этого человека массы – с его способностью как к величайшему добру, так и к величайшему злу.

Что представляет собой этот человек массы, который сегодня господствует в общественной жизни – и политической, и неполитической, – и почему он таков, то есть как он сформировался?

Лучше ответить на оба вопроса сразу – они проясняют друг друга. Человек, который ныне пытается вести за собой Европу, очень мало похож на человека, вершившего судьбы XIX века, но рожден и взращен он именно XIX столетием.

Любой проницательный ум в 1820-х, 1850-х и 1880-х годах, рассуждая чисто теоретически, мог бы предвидеть всю серьезность нынешнего исторического положения, и действительно, сейчас не происходит ничего, что не было бы предсказано сто лет назад. «Массы наступают», – пророчествовал Гегель. «Без нового духовного влияния наш век, будучи веком революционным, приведет к катастрофе», – предупреждал Конт. «Я вижу, как поднимается волна нигилизма», – восклицал Ницше с высот Энгадина.

Если бы будущее не открывалось взору пророка, его нельзя было бы понять и тогда, когда оно, свершившись, вот-вот станет прошлым. Мысль о том, что историк – это пророк, только глядящий назад, подводит итог всей философии истории. Предвидеть можно, конечно, лишь общий ход будущего, но только это мы, по сути, и понимаем в прошлом и настоящем. Так что если хотите ясно увидеть свою эпоху, смотрите на нее издалека. С какого расстояния? Ответ прост: достаточно далеко, чтобы не различать носа Клеопатры.

Какой представлялась жизнь тому человеку массы, которого XIX век плодил во все больших количествах? Прежде всего – как всеобщее материальное благополучие. Никогда прежде обычному человеку не удавалось так легко решать свои экономические проблемы. И хотя крупные состояния уменьшались, а жизнь простого рабочего становилась тяжелее, средний класс видел, как его экономические возможности растут день ото дня.

Каждый день приносил ему новый предмет роскоши. Положение среднего класса становилось все надежнее и все меньше зависело от чужой воли.

С 1900 года положение рабочего тоже начинает улучшаться и упрочиваться. Однако за это ему приходится бороться. Он не получает, подобно среднему классу, эти блага уже готовыми – услужливо преподнесенными обществом и государством, которые достигли поразительной степени организованности. Ко всем этим экономическим удобствам и гарантиям прибавляются и условия физического существования – комфорт и общественный порядок. Жизнь идет по накатанной колее, и, кажется, ничто – ни буря, ни опасность – уже не в силах в нее ворваться. Такое свободное, ничем не стесненное бытие неизбежно должно было пустить корни в глубине этих душ, породив представление о жизни, которое можно выразить остроумной и глубокой фразой, рожденной в нашей старой стране: «Широка Кастилия».

Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что простые люди прошлого вовсе не знали такой свободы. Для них жизнь была, наоборот, тяжким бременем – и в материальном, и в физическом смысле. С рождения им выпало лишь одно: терпеливо преодолевать препятствие за препятствием, приноравливаться, ужиматься до той тесноты, которую эти преграды оставляли для жизни.

Но еще разительнее контраст, если от материальной сферы перейти к гражданской и нравственной. Средний человек, начиная со второй половины XIX столетия, не встречает на своем пути социальных преград. Иначе говоря, в сфере общественной жизни он уже не видит с рождения никаких препятствий или ограничений. Ничто не принуждает его урезать свое существование. И здесь опять: «Широка Кастилия». Нет больше ни «сословий», ни «каст». Нет гражданских привилегий. Простой человек узнает, что все люди равны перед законом.

Никогда прежде человек не оказывался в жизненных условиях, хотя бы отдаленно сходных с теми, что созданы описанными обстоятельствами. Мы, в сущности, сталкиваемся с радикальным новшеством в человеческой судьбе, внедренным XIX веком. Для человеческого существования была возведена новая сцена – новая как в физическом, так и в социальном аспектах. Три принципа сделали возможным этот новый мир: либеральная демократия, научный эксперимент и индустриализм.

Два последних можно свести к одному понятию: техницизм. Ни один из этих принципов не был изобретен XIX столетием; они ведут свое начало из двух предшествующих веков. Заслуга XIX века не в их открытии, а в их внедрении. Это признает каждый. Но недостаточно признавать это абстрактно, необходимо осознать неизбежные последствия этого факта.

XIX век был по своей сути революционным. И дело не в баррикадных боях – это лишь внешние проявления. Главное в другом: он поставил среднего человека, то есть огромную массу людей, в условия жизни, прямо противоположные тем, в каких он жил всегда. Он перевернул всю его общественную жизнь с ног на голову.

А потому не будет преувеличением сказать, что человек, порожденный XIX веком, есть, в том, что касается общественной жизни, человек, стоящий особняком от всех прочих. Человек XVIII века, разумеется, отличается от человека XVII, а этот – от своего собрата XVI столетия, но все они родственны, схожи, даже в главном тождественны, если сопоставить их с этим новым человеком.

Прежде всего, мы становимся такими, какими нас делает окружающий мир, – его формы отпечатываются в нашей душе, как в мягкой глине. Ведь наша жизнь – это и есть наши отношения с миром. Каким он предстанет перед нами, такой будет и наша жизнь. Поэтому я так настойчиво повторяю: мир, в котором родились сегодняшние массы, не похож ни на что в прошлом. Раньше для обычного человека жизнь была полна трудностей, опасностей, нужды, зависимости и ограничений. А новый мир – это сфера почти безграничных возможностей, безопасная и ни от кого не зависящая. Именно это первое и прочное впечатление сформирует душу сегодняшнего человека – так же, как противоположное впечатление формировало души людей в прошлом. Это главное ощущение становится внутренним голосом, который постоянно звучит в человеке и диктует ему такое понимание жизни, что оно само собой оборачивается нравственным императивом. Если раньше этот голос шептал: «Жить – значит чувствовать себя ограниченным и считаться с этими ограничениями», – то теперь он кричит: «Жить – значит не знать никаких ограничений и спокойно следовать своим желаниям. Почти все возможно, ничто не опасно, и никто никого не выше». Этот новый опыт полностью меняет традиционный, устоявшийся склад человека массы.

Потому что человек прошлого всегда чувствовал: так уж устроена жизнь – он постоянно сталкивается с материальными трудностями и с теми, кто сильнее его. Если ему удавалось чего-то добиться, подняться выше, он считал это либо редкой удачей, либо результатом огромных усилий, и уж он-то знал, чего это ему стоило. В любом случае это было исключением – и жизнь, и мир в целом были устроены иначе, и такое везение или такой успех требовали какого-то особого объяснения.

Ничто извне не заставляет его признавать какие-то пределы и, значит, постоянно оглядываться на высшие инстанции. Еще недавно китайский крестьянин верил, что его благополучие зависит от того, насколько добродетелен император. И вся его жизнь была привязана к этой высшей власти. А тот, о ком мы говорим, не ищет никакого внешнего авторитета. Он и так собой доволен. Простодушно, без малейшего тщеславия, он будет считать хорошим и правильным все, что находит в себе: свои мнения, желания, предпочтения, вкусы. А почему бы и нет? Ведь, как мы уже говорили, ничто и никто не заставляет его понять, что он человек второго сорта, что у него много ограничений, что он не способен ни создать, ни даже сохранить ту самую организацию жизни, которая дает ему ту полноту и довольство, на которых и держится его самоуверенность. Человек массы никогда не признал бы над собой никакой внешней власти, если бы жизнь силой не заставляла его это сделать. А сегодня она его не заставляет – и вот он, верный себе, перестает оглядываться на какой бы то ни было авторитет и чувствует себя полноправным хозяином жизни. Напротив, человек выдающийся, предъявляющий к себе высокие требования, по внутреннему побуждению устремлен к идеалу, находящемуся вне и выше его, и добровольно подчиняет себя ему. Вспомним: в самом начале мы сказали, что человек выдающийся отличается от заурядного тем, что первый много с себя спрашивает, а второй – ничего, он доволен собой таким, какой он есть[20]. Вопреки тому, что обычно думают, именно человек выдающийся, а не обычный, по самой своей сути живет служением. Жизнь теряет для него всякую прелесть, если она не посвящена чему-то высшему. Оттого он и не воспринимает необходимость служить как бремя. Если же такой необходимости нет, он начинает беспокоиться и сам придумывает для себя новые, более сложные требования, которым себя подчиняет. Такова жизнь, построенная на дисциплине, – благородная жизнь. Благородство измеряется не правами, а обязанностями. Noblesse oblige[21]. «Жить как хочется – удел толпы; благородный человек стремится к порядку и закону» (Гете).

Привилегии знати – это не уступки и не милости, а завоевания. И чтобы их сохранить, нужно быть готовым в любой момент отвоевать их заново, если кто-то вздумает их оспорить.

Напротив, общие права, например права человека и гражданина, – это то, что достается даром, чистая прибыль, которую человек получает, не прилагая никаких усилий, кроме, пожалуй, усилия дышать и не сойти с ума. Поэтому я бы сказал так: безличное право – это то, чем обладают, а личное – то, что отстаивают.

Досадно видеть, как в повседневной речи потеряло смысл такое красивое слово, как «благородство». Многие понимают под ним только одно – знатное происхождение, нечто статичное, что получают по наследству как какой-то предмет. Между тем исконный смысл этого слова – динамический. Благородный – это «известный», тот, кого все знают, кто прославился, кто сумел выделиться из толпы. А чтобы прославиться, нужно приложить огромные усилия. Значит, благородный – это тот, кто всего добился сам, кто является человеком выдающимся. А благородство, доставшееся по наследству, – это просто подарок судьбы, чистая удача.

Сын известен потому, что прославился отец. Наследственное благородство всегда вторично: оно лишь отсвет, лунное сияние, нечто, идущее от ушедших. Живым, подлинным, действенным остается в нем одно – побуждение, которое оно вселяет в потомка, дабы тот удержал планку, поднятую предком. И в этом, даже искаженном, смысле всегда действует принцип noblesse oblige. Предок берет на себя обязательство; наследник получает его вместе с титулом, – но в самой передаче благородства от первого к последующим поколениям таится внутреннее противоречие. Китайцы, будучи более последовательными, поступают иначе: не отец облагораживает сына, а сын, добившись благородного звания, передает его своим предкам, личными усилиями принося славу своему скромному роду. Поэтому при присвоении степеней знатности их градация зависит от того, сколько поколений предков удостаивается этой чести: одни облагораживают лишь отцов, другие же простирают свою славу на пять или десять поколений назад. Предки обретают жизнь в том, кто живет сейчас, чье благородство реально и действенно, – словом, оно существует сейчас, а не в прошлом[22].

Термин «благородство появляется только в Римской империи, и появляется он в противовес наследственной знати, которая тогда слабела.

Благородная жизнь противоположна жизни обычной, косной, которая замкнута в себе и обречена на неподвижность, пока внешняя сила не заставит ее сдвинуться с места. Такого человека мы и называем человеком массы – не потому, что их много, а потому, что он косен.

С годами начинаешь все яснее видеть: большинство людей – и мужчин, и женщин – не способны на усилие, если их к тому не принудят извне. И потому те немногие, кого нам довелось встретить и кто способен на усилие свободное и радостное, запоминаются нам, выделяясь среди прочих. Это избранные, благородные – единственные, кто действует сам, а не просто реагирует на внешние раздражители; для них жизнь – вечное движение, постоянное самосовершенствование.

Это аскеты. Это отступление может показаться не относящимся к делу, но оно необходимо. Постичь нынешнего человека массы, который, не переставая быть массой, метит на место избранного, можно лишь разложив его на два чистых типа: на обычную массу и на того, кто готов к усилию и требователен к себе.

Теперь мы можем пойти быстрее: ключ у нас в руках. Мы знаем психологическое уравнение того типа человека, который сегодня главенствует. Все дальнейшее будет лишь следствием, выводом из этой базовой структуры. Ее можно описать так:

Экономическими возможностями, здоровьем (никогда еще люди не были так здоровы), гражданскими правами и, наконец, техническими знаниями – той массой разрозненных сведений и практических навыков, которая сегодня есть у каждого и которой не было ни у кого в прошлом.

Наделив его всеми этими возможностями, XIX век предоставил его самому себе, и средний человек, следуя своей природной склонности, замкнулся в собственном мире. В результате мы имеем дело с массой, более могущественной, чем в любую минувшую эпоху, но в корне отличной от традиционного типа: она герметически закрыта для внешнего влияния, неспособна подчиниться ничему и никому, мнит себя самодостаточной – одним словом, недисциплинированна[23]. Если дела пойдут так, как сейчас, в Европе – а значит, и во всем мире – будет с каждым днем все заметнее, что массы неспособны подчиняться какому бы то ни было руководству. В трудные времена, которые ожидают наш континент, возможно, что перед лицом внезапного бедствия они на мгновение проявят добрую волю и в некоторых особо неотложных вопросах примут руководство высших меньшинств.

Но и это благое намерение обернется неудачей. Ибо самая ткань их души соткана из замкнутости и непокорности; они от рождения не способны внимать тому, что вне их, – будь то событие или человек. Они захотят за кем-то последовать – и не смогут. Захотят услышать – и обнаружат, что глухи.

Но было бы ошибкой думать, что сегодняшний человек массы, даже если его жизнь стала легче и лучше, чем прежде, сможет сам управлять цивилизацией. Я говорю «управлять», а не «двигать вперед».

Повторю читателю, терпеливо дошедшему со мной до этого места: не следует придавать изложенным фактам преимущественно политическое значение. Напротив, политическая деятельность, самая действенная и зримая в общественной жизни, есть конечный продукт иных, более сокровенных и неосязаемых начал. Поэтому политическая недисциплинированность не была бы так страшна, если бы не опиралась на недисциплинированность интеллектуальную – гораздо более глубокую и опасную. А пока мы не разобрались с ней, наш тезис не прояснится до конца.

Итак, мы полагаем, что произошло нечто в высшей степени парадоксальное, но, по правде говоря, совершенно естественное: по мере того как мир и жизнь раскрывались перед средним человеком, его душа замыкалась в нем самом.

Я отдаю себе отчет, что многие мои читатели думают иначе. Что ж, это тоже естественно и лишь подтверждает мою мысль. Ибо, пусть даже мое суждение ложно, факт остается фактом: большинство несогласных никогда не уделяли этому сложному вопросу и пяти минут размышлений. Как же им думать, как я? Но сама их уверенность в праве на собственное мнение, добытое без всякого усилия, ясно показывает, что они принадлежат к тому абсурдному роду людей, который я называю «восставшей массой». А это как раз и есть то, что я называю стиранием души, ее герметической замкнутостью.

Это частный случай интеллектуального герметизма. У человека уже есть запас мыслей, он доволен ими и считает, что больше ему ничего не нужно. Не испытывая недостатка ни в чем внешнем, он навеки оседает среди своего умственного скарба. Так угасает душа.

Чтобы так думать о себе, выдающийся человек должен быть тщеславен; его вера в собственное совершенство – не наивная и органичная, а искусственная, рожденная самолюбованием. Такой тщеславный человек ищет у других подтверждения своему величию, он зависим от их мнения. Даже в этом болезненном состоянии «благородный» не может ощутить себя подлинно совершенным. Напротив, посредственный человек наших дней, этот новый Адам, никогда и не думает сомневаться в собственной полноценности. Самоуверенность его – райская, как у Адама. Врожденная замкнутость души не дает ему увидеть собственную недостаточность, ибо для этого требуется сравнить себя с другими. Сравнивать же – значит хоть на миг выйти за свои границы и почувствовать себя другим. Но душа посредственная на такое неспособна: перевоплощение – высшая форма игры, ей недоступная.

Перед нами все та же извечная разница между глупцом и человеком здравомыслящим. Умный постоянно ловит себя на грани глупости; он делает усилие, чтобы не поддаться ей, и в этом усилии и заключается его ум. Глупец же, напротив, ничего о себе не ведает; он мнит себя благоразумнейшим из смертных – потому и сидит себе спокойно, уютно устроившись в собственной глупости.

Как невозможно вытащить насекомое из щели, в которой оно засело, так нельзя вызволить глупца из его глупости, чтобы он хоть на минуту прозрел и увидел, что есть иной, более острый взгляд на вещи. Глупец глуп на всю жизнь – он лишен пор, через которые в душу могло бы проникнуть что-то извне. Потому Анатоль Франс и сказал, что глупец гораздо хуже негодяя: негодяй хоть иногда отдыхает, а глупец – никогда[24].

Речь не о том, что человек массы глуп. Наоборот, сегодня он сообразительнее и понятливее, чем люди в прошлом. Но толку от этого мало: способность эта остается не у дел; похоже, смутное сознание, что она у него есть, лишь глубже замыкает его в себе и мешает ею воспользоваться. Он раз и навсегда принимает тот набор штампов, предрассудков, обрывков мыслей или просто пустых слов, который случайно у него скопился, и с наглостью, объяснимой разве что его наивностью, готов навязывать это всем и всюду. Именно это я в первой главе назвал главной чертой нашего времени: не то что обыватель считает себя исключительным, а то, что он провозглашает право на пошлость и утверждает пошлость как право.

Во всей европейской истории до сих пор вульгарный человек никогда не считал, что у него есть собственные воззрения о мире. У него были свои верования, традиции, опыт, поговорки, привычки, но он и не думал, что может иметь свое мнение о том, что такое политика или литература и какими им быть. Он считал замыслы политика хорошими или плохими, поддерживал их или нет, но его роль сводилась лишь к тому, чтобы быть эхом – положительным или отрицательным – чужого творчества.

Мне очень важно напомнить, что мы здесь заняты анализом ситуации – именно нынешней, – которая по самой своей сути двусмысленна. Вот почему с самого начала я утверждал, что у всех явлений современности – и у восстания масс в особенности – двойная природа. Любое из них не только допускает, но и требует двойного толкования – благоприятного и неблагоприятного. И эта двусмысленность коренится не в нашем уме, а в самой реальности. Дело не в том, что нынешняя ситуация может показаться нам хорошей с одной точки зрения и дурной с другой, но в том, что в ней скрыты два противоположных начала – созидательное и разрушительное.

Не будем углубляться здесь в философию истории – это увело бы нас далеко. Достаточно сказать, что мои размышления опираются на вполне определенные философские убеждения. Я не сторонник абсолютного детерминизма в истории. Напротив, мне кажется, что вся жизнь, в том числе и историческая, состоит из отдельных мгновений, каждое из которых не вытекает с неизбежностью из предыдущего. В каждом таком миге реальность колеблется, отступает и вновь движется вперед, не зная, какому из многих возможных путей отдать предпочтение. Именно эта нерешительность, заложенная в самом бытии, и создает ту неповторимую трепетность, которая свойственна всему живому.

Восстание масс может привести к чему-то новому, чего еще не знало человечество, а может обернуться катастрофой. Прогресс отрицать нелепо, но столь же нелепо считать его незыблемым. В истории возможно все: и победоносное, безостановочное движение вперед, и периодические откаты назад.

То, что справедливо в целом, с особой силой проявляется в «моменты кризиса», подобные нынешнему. А потому симптомы нового поведения, которые мы наблюдаем сегодня при господстве масс и объединили понятием «прямого действия», могут также предвещать грядущие совершенства. Очевидно, что всякая старая цивилизация тащит за собой отжившее и омертвевшее – это мешает жить, это просто ядовитый осадок. Есть институты, которые уже мертвы, но все еще существуют; есть оценки и стандарты, потерявшие смысл; есть излишне сложные решения, несостоятельность которых очевидна. Все эти элементы «непрямого действия», из которых складывается цивилизация, переживают сейчас пору лихорадочного упрощения. Цилиндр и сюртук романтиков уступили место нынешнему неглиже и «рубашечному» стилю. Упрощение тут – это гигиена и хороший вкус, а значит, более совершенное решение: ведь меньшими средствами можно достичь большего. Древо романтической любви тоже нуждалось в обрезке: слишком много накопилось на нем бумажных цветов, лиан, завитков и извилин, заслонявших солнечный свет.

Общественная жизнь вообще, а политика в особенности, давно уже требовали возврата к реальности. Европа не могла сделать тот скачок, которого от нее ждут оптимисты, пока не сбросила бы с себя все лишнее, не обнажилась бы до самой сути, не вернулась бы к себе подлинной. Я верю, что это самоочищение необходимо для достойного будущего. И потому я требую полной свободы мысли по отношению к прошлому.

Но нужно избегать главной ошибки тех, кто правил в XIX веке: они не сознавали своей ответственности и потому потеряли бдительность. Плыть по течению, закрывать глаза на масштаб опасности, на темные стороны даже самых светлых минут – значит просто-напросто уклоняться от своей ответственности. Но сегодня мы обязаны пробуждать в тех, кто к этому способен, обостренное чувство ответственности, и сейчас крайне важно указать на очевидную опасность, которую несут в себе сегодняшние симптомы.

Нет сомнений: если оценивать нашу общественную жизнь не по тому, что она дает сегодня, а по тому, что она обещает на будущее, то плохого в ней окажется гораздо больше, чем хорошего.

Все те небывалые материальные возможности, которые появились у человека, могут оказаться бесполезными перед лицом той страшной проблемы, что встала перед Европой – проблемы, которую я снова обозначу:

Не той или иной цивилизации, но – насколько мы можем судить сегодня – любой цивилизации. Да, ему интересны обезболивающие, автомобили и кое-что еще. Но это лишь подтверждает: цивилизация как таковая ему глубоко безразлична.

Ибо эти вещи – всего лишь ее продукты; и пыл, с которым он их встречает, лишь ярче оттеняет его равнодушие к породившим их принципам. Достаточно привести такой факт: с тех пор как возникли nuove scienze, естественные науки, то есть начиная с Возрождения, энтузиазм по отношению к ним неуклонно рос. Говоря конкретнее, доля людей, посвящавших себя чисто научным исследованиям, в каждом поколении возрастала. Первый случай регресса – повторяю, относительного – произошел в нынешнем поколении двадцати-тридцатилетних. Становится трудно привлекать студентов в лаборатории чистой науки. И это происходит в тот момент, когда промышленность находится на вершине развития, а люди как никогда жаждут пользоваться приборами и лекарствами, которые дала им наука. Если бы мы не боялись утомить читателя, подобное противоречие можно было бы показать и в политике, и в искусстве, и в морали, и в религии, и в повседневной жизни.

Что означает для нас столь парадоксальное положение вещей? Это эссе – лишь попытка подготовить ответ на этот вопрос. Смысл в том, что господствующий сегодня тип человека – это первобытный человек, Naturmensch, который вдруг оказался в цивилизованном мире. Мир цивилизован, а его обитатель – нет. Он пользуется благами цивилизации, как природой: не задумываясь, откуда они взялись. Он хочет машину и радуется ей, но думает, что она выросла на дереве, как плод. Он не понимает, что цивилизация – это хрупкое, невероятно сложное сооружение, и его восторг перед вещами не распространяется на те принципы, благодаря которым эти вещи существуют.

Когда несколькими страницами ранее я, переиначив слова Ратенау, обмолвился о «вертикальном нашествии варваров», иной мог счесть (да обычно так и считают), что это лишь красивая «фраза». Теперь же очевидно: в этом выражении, пусть оно и может таить в себе истину или заблуждение, нет ничего от пустой фразы, напротив – это точная формулировка, вобравшая в себя итог долгого и сложного анализа.

В наши дни то и дело твердят о небывалом прогрессе техники; однако даже в лучших из этих речей я не замечаю осознания того драматизма, к которому этот прогресс приведет в будущем. Даже Шпенглер – при всей своей проницательности, хоть и не без причуд, – в этом вопросе чересчур оптимистичен. Он полагает, что «культуру» сменит эра «цивилизации», понимая под ней прежде всего техническую оснащенность. Однако его понятие «культуры» и его взгляд на историю в целом настолько далеки от тех, что лежат в основе моих размышлений, что здесь не место обсуждать его выводы – даже ради того, чтобы их оспорить. Только перешагивая через частности и пренебрегая точностью, чтобы свести наши воззрения к общему знаменателю, можно обозначить, в чем мы расходимся. Шпенглер считает, что «техницизм» способен существовать и тогда, когда интерес к породившим его культурным основам угас. Я же никак не могу с этим согласиться. Техницизм и наука – одно целое; наука же перестает быть собой, когда к ней охладевают, когда ею перестают интересоваться ради нее самой. А такой интерес невозможен без живого энтузиазма к общим началам культуры. И если этот пыл остывает – а похоже, что так оно и есть, – техницизм продержится лишь недолго, покуда не иссякнет инерция того культурного порыва, что его вызвал к жизни.

Природа – вот что всегда с нами. Ей не нужна опора. В ее лесах мы можем оставаться дикарями, и нам ничего за это не будет. Мы даже можем решить быть дикарями всегда – и ничем, кроме появления других, не диких народов, это нам не грозит. В принципе, ничто не мешает существованию племен, навеки застывших в первобытности. Брейзиг называл их «народы вечной зари» – те, что застыли в сумерках, которые никогда не сменяются полуднем.

Так устроен мир, где царит одна Природа. Но мир цивилизации, наш мир, устроен иначе.

Если ты хочешь пользоваться ее плодами, но не готов блюсти ее устои, ты погиб. Мгновение – и ты остался без цивилизации. Одно неверное движение – и, оглянувшись, ты видишь, что все исчезло, растворилось в воздухе. А на месте цивилизации – девственный лес, первозданный, словно с него сорвали покров. Джунгли всегда были первобытны. И обратное тоже верно: все первобытное – это и есть джунгли.

Романтиков всегда привлекали сцены, где природное, звериное начало насильно овладевает белой женской плотью, – оттого они так любили изображать Леду и лебедя, Пасифаю и быка, Антиопу и козла. Но еще более изысканно-непристойным казался им пейзаж с руинами, где геометрически правильный, цивилизованный камень задыхается в зеленых объятиях дикой поросли. Когда ваш добрый романтик видит здание, первое, что ищут его глаза, – это желтая сурепка на карнизе и крыше.

Это напоминание: в конечном счете все станет землей, через которую вновь и вновь будут пробиваться джунгли. Но глупо было бы смеяться над романтиком. Романтик по-своему прав. За этими невинно-порочными образами скрывается огромная, извечная проблема: как цивилизация соотносится с тем, что под ней, – с Природой, как разум соотносится с космосом. Я оставляю за собой право поговорить об этом в другой раз и самому, когда придет время, стать романтиком.

Но сейчас меня занимает другое – как сдержать наступающие джунгли. «Доброму европейцу» сегодня нужно думать о том же, о чем когда-то всерьез забеспокоились в Австралии: как не дать опунции[36] захватить все вокруг и не вытеснить человека к морю. В сороковых годах какому-то эмигранту из Средиземноморья, тосковавшему по родным краям – то ли по Малаге, то ли по Сицилии, – вздумалось взять с собой в Австралию горшок с жалкой опунцией. А теперь австралийский бюджет разоряется на войну с опунцией, которая оккупировала континент и каждый год продвигается еще на километр.

Человек массы считает, что цивилизация, в которой он родился и которой пользуется, так же естественна, как Природа, – и тем самым он превращается в дикаря. Для него цивилизация – просто лес. Об этом я уже упоминал; теперь продолжим.

Для сегодняшнего среднего человека просто не существует тех устоев, на которых держится цивилизованный мир – мир, который держится только на постоянном напряжении сил. Ему нет дела до основных культурных ценностей, он не чувствует с ними родства и не намерен им служить. Как же это произошло? Причины разные, но сейчас я выделю лишь одну.

Людей, способных мыслить вровень с этими проблемами, становится все меньше. Послевоенное время – разительный тому пример. Восстановление Европы – мы это видим – задача слишком сложная для обычного ума, и обычный европеец оказывается не по плечу этому высокому предприятию. Дело не в отсутствии средств. Не хватает голов. Вернее, головы есть – очень немногие, – но средняя масса Центральной Европы не желает водружать их себе на плечи.

Подведем итог. Новое общественное явление, которое мы здесь анализируем, состоит в следующем: европейская история впервые оказывается отданной на откуп решениям обычного человека как такового. Или, выражаясь иначе:

Это решение выйти на передний план созрело в нем само собой, едва лишь новый тип человека, который он собой представляет, достиг зрелости. Если присмотреться к психологическому складу этого нового человека массы с точки зрения его отношения к общественной жизни, мы обнаружим вот что: (1) В нем живет исконное, глубинное ощущение, что жизнь легка, изобильна, он не знает серьезных преград; а потому каждый средний человек преисполнен чувства силы и удачи, которое (2) побуждает его утверждать себя таким, как он есть, считать свой моральный и интеллектуальный багаж превосходным, завершенным. Это самодовольство заставляет его закрываться от любого внешнего суда; он не слушает, не позволяет критиковать свои взгляды, не замечает других. Чувство силы толкает его к господству. Он действует так, будто в мире есть только он и ему подобные; и потому (3) вмешивается во все, навязывая свои обывательские взгляды, ни с кем не считаясь, без меры и предела, – иными словами, в согласии с принципом «прямого действия».

Именно эта совокупность черт заставила нас вспомнить о некоторых несовершенных образцах человеческой природы – об избалованном ребенке и о взбунтовавшемся дикарe, иначе говоря, о варваре (нормальный же дикарь, напротив, – существо, наиболее подчиненное внешнему авторитету из всех, когда-либо известных, будь то авторитет религии, табу, общественной традиции или обычаев).

Я исходил из тезиса, что цивилизация XIX века автоматически породила человека массы. Будет правильно, прежде чем завершить общий обзор, проанализировать на одном частном примере механизм этого «производства». Так облеченный в конкретную форму тезис обретет бо́льшую убедительность.

Эта цивилизация XIX века, как я уже говорил, укладывается в два главных измерения: либеральная демократия и техницизм. Остановимся пока на втором.

Но техника не всегда опирается на науку. Рубило шелльской эпохи создано без всякой науки – и все же это техника. Китай достиг высокого уровня развития техники, ничего не зная о физике. Лишь европейская техника нового времени имеет научную основу, которая определяет и ее своеобразие, и ее способность к бесконечному развитию. Все прочие – месопотамская, египетская, греческая, римская, восточная – доходят до известного рубежа, за которым им уже не продвинуться, и, едва достигнув его, начинают неуклонно клониться к упадку.

Эта удивительная западная техника привела к небывалому росту населения Европы. Вспомним факт, с которого началось это эссе и в котором, как в зародыше, скрыты все наши рассуждения: с VI века до 1800 года европейцев ни разу не было больше 180 миллионов. А с 1800 по 1914 год их число выросло до 460 миллионов. Такого история еще не знала. Ясно, что именно техницизм – в соединении с либеральной демократией – создал человека массы в количественном смысле. Но на этих страницах мы пытались показать, что он же ответственен за появление человека массы и в качественном, отрицательном значении этого понятия.

Под «массой», как я уже говорил вначале, не следует понимать прежде всего рабочий класс. Это не социальная прослойка, а тип человека, который сегодня встречается во всех слоях общества и который потому и представляет нашу эпоху, будучи в ней господствующей, верховной силой. Сейчас нам предстоит найти тому множество подтверждений.

Кто сегодня обладает властью в обществе? Кто задает тон, навязывает эпохе свои представления? Конечно же, человек среднего класса. А кто в этом среднем классе считается высшим слоем, аристократией нашего времени? Конечно, специалисты: инженеры, врачи, финансисты, учителя. А кто среди них является самым ярким и чистым представителем? И вновь, без сомнения, человек науки. Если бы некое астральное существо посетило сегодня Европу и, с целью составить о ней суждение, поинтересовалось, каким типом человека она предпочла бы быть оцененной, нет сомнения, что Европа, уверенная в положительном вердикте, указала бы на своих людей науки. Конечно, это существо спрашивало бы не об отдельных выдающихся личностях, а о типе «человек науки» в целом – о вершине европейского человечества.

Это известный факт; он уже не раз подтверждался. Но только теперь, когда он встроен в общую картину нашего тезиса, он обретает свой полный смысл и пугающую серьезность.

Экспериментальная наука зарождается в конце XVI века (Галилей), окончательно формируется в конце XVII (Ньютон), а развиваться начинает с середины XVIII. Но развитие – это не то же, что формирование; для него нужны другие условия. Например, формирование физики (так называют все опытные науки вместе) потребовало усилий к объединению. Такова была работа Ньютона и его современников. Но развитие физики поставило задачу, противоположную объединению. Чтобы двигаться вперед, наука потребовала специализации – не от самой науки, а от ученых. Наука не имеет узкой направленности, она не специалистична. Если бы она была такой, она бы сразу перестала быть истинной. Даже экспериментальная наука в своей целостности не может быть истинной без математики, логики, философии. Но научная работа неизбежно требует специализации.

Было бы очень интересно и полезно – гораздо полезнее, чем кажется, – написать историю физики и биологии, показав, как работа ученых становилась все более узкоспециализированной. Мы бы увидели, как поколение за поколением ученый замыкался во все более тесных рамках своей специальности. Но важна здесь не сама специализация, а ее обратная сторона: как с каждым поколением ученый, вынужденный все более сужать поле своей деятельности, все больше терял связь с другими науками, с тем целостным взглядом на мир, который только и можно назвать наукой, культурой, европейской цивилизацией.

XIX век вступает в свои права под руководством людей, живших энциклопедически, хотя в их работах уже чувствуется специализация. В следующем поколении равновесие нарушается, и профессиональная ограниченность начинает вытеснять из ученого целостную культуру. Когда к 1890 году третье поколение принимает интеллектуальное руководство в Европе, мы видим тип ученого, какого история еще не знала. Это человек, который из всего, что надлежит знать, дабы быть человеком мыслящим, знаком лишь с одной наукой, да и из нее – лишь тот кусочек, где он сам работает. Он даже гордится тем, что ничего не знает за пределами своей узкой области, и называет «дилетантством» всякий интерес к общей картине знаний.

Что же происходит? Замкнутый в своем узком мирке, он действительно открывает новые факты и двигает вперед науку, которую едва знает, а заодно и всю систему знаний, от которой он сознательно отмахивается. Как такое было возможно? Как это возможно до сих пор? Приходится признать удивительный, но неопровержимый факт: экспериментальная наука двигалась вперед во многом благодаря работе людей поразительно заурядных, даже хуже всякой заурядности.

Все дело в том, что составляет и главное преимущество, и главную опасность новой науки (а значит, и всей нашей цивилизации), – в механизации. Значительная часть работы в физике или биологии – это просто механическая работа ума, доступная почти каждому. Благодаря солидности и точности методов науку можно разбить на множество мелких ячеек, запереться в одной из них и забыть о существовании остальных. Работа идет по этим методам, как по шаблону, и чтобы получить приличные результаты, даже не обязательно до конца понимать их смысл и основы. Так большинство ученых и двигают науку вперед – сидя взаперти в тесной лаборатории, словно пчела в сотах или белка в колесе. Ученый, сделавший открытие, неизбежно чувствует себя сильным и уверенным. И с некоторым основанием он может считать себя «знающим». Ведь в нем есть частица того, что в сумме с другими частицами, которых у него нет, и есть знание. Такова подлинная природа специалиста, который в первые десятилетия этого века дошел до крайности. Специалист отлично «знает» свой маленький уголок мира, но обо всем остальном он не имеет ни малейшего понятия.

Вот он – точный образец того странного нового человека, которого я пытался описать, глядя на него с двух противоположных сторон. Я сказал, что это человеческий тип, не знавший себе равных в истории. Специалист – яркий конкретный пример такого рода, позволяющий нам понять саму суть новизны. Ведь раньше люди делились просто на знающих и невежд – на тех, кто был ближе к первым, и тех, кто – ко вторым.

Но специалиста нельзя причислить ни к тем, ни к другим. Он не ученый, потому что ничего не знает за пределами своей специальности. Но он и не невежда, ибо он «ученый» и отлично «знает» свой крохотный уголок вселенной. Приходится сказать, что он – ученый невежда, и это очень серьезно: он невежественен, но не как обычный невежда, а с той самоуверенностью, которую дает ему его ученость в своей узкой области.

Именно так и ведет себя специалист. В политике, в искусстве, в житейском обиходе, в иных науках он держится как человек невежественный и примитивный, но держится напористо и самоуверенно и – вот парадокс – не признает специалистов в этих областях.

И в итоге этот человек – казалось бы, максимально квалифицированный, сама противоположность человеку массы, – почти во всех сферах жизни ведет себя как неквалифицированный, как истинный человек массы.

Это не пустые слова. Любой может воочию убедиться, какой неспособностью мыслить, судить и действовать отличаются ныне в политике, искусстве, религии, в общих вопросах бытия «люди науки», а с ними, разумеется, и врачи, инженеры, финансисты, учителя. То состояние «глухоты», отказа от высшего суда, которое я постоянно называл отличительной чертой человека массы, достигает своего апогея именно у этих не вполне квалифицированных людей. Они символ и главная опора нынешнего господства масс, и их варварство – прямая причина упадка Европы. Более того, они самый яркий пример того, как цивилизация прошлого века, предоставленная самой себе, привела к возрождению примитивизма и варварства.

Самое прямое следствие этой однобокой специализации в том, что сегодня, когда «ученых» больше, чем когда-либо, «культурных» людей гораздо меньше, чем, например, в середине XVIII столетия. И хуже того: при таких «цепных псах» науки под угрозой и сам ее прогресс. Ибо наука время от времени нуждается – как в необходимом регуляторе ее движения – в труде, восстанавливающем целостность, а он, как я уже говорил, требует усилий к синтезу, который становится все сложнее, ибо вовлекает в себя все более обширные области знания. Ньютон смог создать свою физику, не будучи особенно сведущ в философии. Эйнштейну же, чтобы прийти к своему глубокому синтезу, потребовалось основательно изучить Канта и Маха. Эти имена – лишь символ того огромного пласта философской и психологической мысли, который повлиял на Эйнштейна, освободил его ум и открыл путь для новаторства. Но одного Эйнштейна мало. Физика переживает сейчас самый серьезный кризис в своей истории, и спасти ее может только новая, более систематичная «Энциклопедия», чем первая.

Итак, специализация, благодаря которой экспериментальная наука прогрессировала целое столетие, приближается к этапу, на котором она уже не сможет продолжать свое движение, если новое поколение не возьмется снабдить ее более мощным инструментом – так сказать, более сильными «цепными псами».

Но если специалист несведущ в глубинной философии своей науки, то он и подавно ничего не смыслит в тех исторических условиях, без которых наука существовать не может, – иначе говоря, в том, как должно быть устроено общество и какова должна быть душа человека, чтобы не переводились исследователи.

Он тоже свято верит, что цивилизация существует сама собой, как земная кора или девственный лес.

При правильном устройстве общества масса – это та часть, которая не действует сама: такова ее роль. Она существует, чтобы ею руководили, на нее влияли, ее представляли, направляли – даже чтобы она перестала быть массой или хотя бы стремилась к этому. Но не затем она существует, чтобы делать все это самостоятельно. Ей нужно подчинить свою жизнь высшей инстанции, которую представляют собой немногие выдающиеся люди – те самые меньшинства, о которых мы говорили. Кто именно эти выдающиеся люди – можно обсуждать сколько угодно. Но то, что без них, кто бы они ни были, человечество перестанет быть собой, – в этом нет сомнений, даже если Европа целый век будет прятать голову в песок, как страус, стараясь не замечать этой истины. Ибо речь идет не о суждении, опирающемся на события, которые случаются чаще или реже и могут быть более или менее вероятны, а о законе социальной «физики», гораздо более незыблемом, чем законы ньютоновой физики. В тот день, когда подлинная философия вновь овладеет Европой[47] – а это единственное, что может ее спасти, – она снова поймет: человек, хочет он того или нет, по самой своей природе призван искать высшую власть. Если он находит ее сам – он человек выдающийся; если нет – он человек массы и должен принять ее от тех, кто стоит выше.

Именно это она и делает сегодня. Ибо подлинным восстанием, заслуживающим этого имени, можно назвать лишь одно – то, когда человек не приемлет своей судьбы, восстает против самого себя. Ведь Люцифер восстал бы ничуть не меньше, если бы вместо того, чтобы стремиться стать Богом (что не было его судьбой), он захотел стать самым низшим из ангелов (что тоже было не его судьбой). (Если бы Люцифер был русским – как Толстой – он, возможно, предпочел бы иной бунт, не уступающий первому; но, повторю, и это было бы меньшим бунтом против Бога, чем тот, самый первый и самый знаменитый.)

Когда масса действует сама, она делает это только одним способом, ибо другого у нее нет: она линчует. Не случайно суд Линча возник в Америке: Америка – это, можно сказать, рай для масс. И сейчас, когда массы правят, неудивительно, что правит и насилие, становясь единственным доводом и единственным принципом. Я уже прежде указывал на это превращение насилия в норму[48]. Сегодня оно достигло предела, и это хороший признак: значит, скоро должен начаться спад. Сегодня насилие – это риторика эпохи, которую подхватили ораторы-пустословы.

Риторика – это кладбище человеческих реальностей или, по крайней мере, приют для них. От самой реальности остается только имя – всего лишь слово, но слово, и оно сохраняет частицу своей магии.

Но пусть даже престиж насилия как циничной, открыто признанной нормы и пошел на убыль, мы все равно останемся под властью того же начала, только в другом обличье. Я говорю о величайшей опасности, которая сегодня грозит европейской цивилизации. Как и все прочие опасности, она порождена самой цивилизацией. Более того, она одна из тех вещей, которыми эта цивилизация особенно гордится: это современное государство. Перед нами точное повторение того, о чем мы говорили в предыдущей главе о науке: плодотворность ее принципов ведет к баснословному прогрессу, но это неизбежно влечет за собой специализацию, которая грозит задушить науку.

То же самое происходит и с государством. Вспомните, чем было государство в конце XVIII века во всех европейских странах. Оно было совсем небольшим! Ранний капитализм и его промышленная организация, в которой впервые восторжествовала новая, рационализированная техника, вызвали первоначальный рост общества. Появился новый социальный класс, превосходивший прежние численностью и силой: средний класс. Этот предприимчивый средний класс обладал прежде всего талантом, практической смекалкой. Он умел организовывать и дисциплинировать, его усилия были последовательными и прочными. В этой среде, как в океане, государственный корабль держал путь, полный опасностей. Метафору державного корабля заново изобрела буржуазия, которая чувствовала себя океаном – безбрежным, полным бурь. А сам корабль, как мы уже говорили, был невелик: солдат, чиновников, денег – всего по минимуму. Построили его в Средние века совсем другие люди, не буржуа, – дворяне. Это сословие отличалось отвагой, умением вести за собой, чувством долга. Без них европейских наций сегодня бы не существовало. Но при всех этих душевных достоинствах дворянам всегда не хватало достоинств ума. Они были недальновидны, чувствительны, жили интуицией и порывом – словом, «иррациональны».

Потому-то они и не смогли создать никакой техники – ведь техника требует рационального подхода. Порох изобрели не они. Неспособные изобрести новое оружие, они позволили буржуа, получившему порох с Востока или еще откуда, воспользоваться им и тем самым без труда выиграть битву у воина-дворянина, «кабальеро», нелепо закованного в железо, еле двигавшегося в бою и никогда не подозревавшего, что извечный секрет военного дела – не в защите, а в нападении; секрет, который предстояло заново открыть Наполеону[49].

Поскольку государство – это дело техники (общественного порядка и управления), «старый режим» подходит к концу XVIII века с очень слабым государством, испытывающим мощное давление со всех сторон из-за широкого социального протеста. Диспропорция между государственной властью и социальной силой в это время такова, что, сравнивая тогдашнее положение с эпохой Карла Великого, государство XVIII века кажется выродившимся. Государство Каролингов было, разумеется, гораздо менее мощным, чем государство Людовика XVI, но, с другой стороны, окружавшее его общество было совершенно лишено силы[50]. Огромная диспропорция между общественной силой и силой публичной власти сделала возможной Революцию, революции – вплоть до 1848 года.

Но с Революцией средний класс завладел публичной властью и применил свои неоспоримые качества к государству, и чуть более чем за поколение создал мощное государство, которое положило конец революциям. С 1848 года, то есть с начала второго поколения буржуазных правительств, в Европе не было подлинных революций. Не потому, разумеется, что для них не было поводов, а потому, что не было средств. Публичная власть была поднята до уровня социальной силы. Прощайте навеки, Революции! Единственное, что теперь возможно в Европе, – это их противоположность: государственный переворот. Все, что в последующие годы пыталось походить на революцию, было лишь замаскированным государственным переворотом.

Стоит ему лишь утвердиться в толще общества, как достаточно нажать кнопку, и его исполинские рычаги придут в движение, обрушивая всю свою подавляющую мощь на любую клетку социального организма.

Современное государство – самый наглядный и всем известный продукт цивилизации. И поразительно наблюдать, как относится к нему человек массы. Он его видит, восхищается им, знает, что оно есть и оберегает его жизнь; но ему и в голову не приходит, что это создание рук человеческих, изобретенное некогда людьми и держащееся на тех добродетелях и основных качествах, которыми обладали люди вчерашнего дня и которые завтра могут улетучиться, исчезнуть бесследно. Мало того, человек массы усматривает в государстве безликую силу, и, чувствуя себя самого столь же безликим, он начинает считать государство чем-то своим. Представьте, что в общественной жизни какой-то страны возникает некая трудность, конфликт или проблема; человек массы тотчас потребует, чтобы государство вмешалось и немедленно решило дело, пустив в ход свои необъятные и бесспорные ресурсы.

Это самая серьезная опасность, которая сегодня угрожает цивилизации: вмешательство государства; поглощение государством всякой стихийной общественной инициативы, то есть стихийного исторического действия, которое в конечном счете поддерживает, питает и движет человеческие судьбы. Когда масса сталкивается с какой-либо неудачей или просто испытывает сильное желание, ее великим искушением становится та постоянная, надежная возможность получить все – без усилий, борьбы, сомнений или риска, – лишь нажав кнопку и приведя в действие мощную машину. Масса твердит себе: «L’État, c’est moi» (Государство – это я) – и это совершеннейшее заблуждение. Государство можно назвать массой лишь в том же смысле, в каком мы можем сказать про двух людей, что они – одно и то же, потому что обоих зовут не Хуан.

Но человек массы искренне мнит себя государством и будет все настойчивее стремиться пускать в ход его механизм под любым предлогом, чтобы раздавить под ним всякое творческое меньшинство, которое его тревожит – тревожит его политика, идеи, промышленность.

Результат будет фатальным. Стихийная общественная инициатива будет снова и снова подавляться государством; ни одно новое семя не взойдет. Общество будет жить для государства, человек – для правительственной машины. Но эта машина в конце концов существует и держится только благодаря живой среде вокруг. Высосав из общества все соки, государство останется обескровленным скелетом, мертвым той ржавой смертью, какой умирают машины, – смертью более жуткой, чем гибель живого организма.

Таковой была прискорбная судьба античной цивилизации. Имперское государство, созданное Юлиями и Клавдиями, было, бесспорно, великолепной машиной – по самой своей структуре несравненно более совершенной, чем республика патрицианской эпохи. Но – странное совпадение! – едва оно достигло вершин развития, как общественный организм начал разлагаться.

Уже при Антонинах (II век) государство подавляет общество своим враждебным жизни превосходством. Общество попадает в рабство, оказывается неспособным существовать иначе как на службе у государства. Вся жизнь пронизывается бюрократией. И что же в итоге? Бюрократизация жизни оборачивается ее полным упадком во всех областях. Богатство иссякает, рождаемость падает. Тогда государство, дабы покрыть собственные нужды, еще больше усиливает бюрократизацию человеческого бытия. Эта бюрократизация во второй степени и есть милитаризация общества.

Насущнейшая потребность государства – его военная машина, его армия. Государство – это прежде всего производитель безопасности (той самой безопасности, в которой, не забудем, и рождается человек массы). А значит, прежде всего – армия. Северы, выходцы из Африки, милитаризуют весь мир. Тщетные усилия! Нищета все растет, женщины рожают все меньше детей, не хватает уже и солдат. После северов армию приходится вербовать из чужеземцев.

Неужели этот парадоксальный и трагический процесс этатизма[51] уже завершился?

Ведь государство поначалу состоит из членов этого же общества. Но скоро их становится недостаточно, чтобы его поддерживать, и оно призывает чужеземцев: сначала далматинцев, потом германцев. Те захватывают государство, а остаток общества, бывший народ, вынужден жить у них в рабстве – у людей, с которыми у него нет ничего общего. Вот к чему приводит вмешательство государства: народ превращается в топливо для машины под названием «государство». Скелет пожирает плоть. Строительные леса становятся хозяевами и жильцами дома.

Когда понимаешь это, становится немного не по себе, когда слышишь, как Муссолини объявляет чуть ли не величайшим открытием формулу: «Все для государства; ничего вне государства; ничего против государства». Уже это одно ясно указывает на фашизм как на типичное движение людей массы. Муссолини получил в наследство государство, превосходно выстроенное не им, а с помощью тех самых идей и сил, с которыми он борется, – либеральной демократией. Он лишь беззастенчиво пользуется этим наследием, и, даже не вдаваясь сейчас в оценку его деятельности, нельзя не признать, что достигнутые им результаты ни в коей мере не сравнимы с тем, чего добилось в своем политическом и административном развитии либеральное государство. И если ему и удалось чего-то достичь, то это настолько ничтожно, малозаметно и столь бессодержательно, что едва ли может служить оправданием тому сосредоточению исключительных средств, которое дает ему возможность задействовать эту машину в полную силу.

Европейским странам предстоит пережить трудные времена, решая сложнейшие проблемы права, экономики, общественного порядка. Можно ли не бояться, что при господстве масс государство попытается подавить свободу личности и групп и тем самым навсегда испортит будущее?

Наглядный пример мы видим в одном из самых тревожных явлений последних трех десятилетий: повсеместном колоссальном росте полицейских сил. Рост населения сделал это неизбежным. Однако, как бы мы ни привыкли к такому положению, не должен ускользать от нас ужасный парадокс: жители большого современного города, чтобы мирно ходить по улицам и заниматься своими делами, непременно нуждаются в полиции для регулирования движения. Но партия «закона и порядка» глубоко заблуждается, если полагает, что эти «силы общественной власти», созданные для поддержания порядка, всегда будут довольствоваться охраной того порядка, который угоден этой партии. В конце концов они неизбежно сами начнут определять и устанавливать тот порядок, который собираются навязывать, – а это, само собой, будет порядок, наиболее удобный для них самих.

Европейская цивилизация, как я не раз повторял, автоматически породила восстание масс. С одной стороны, как мы уже видели, это явление имеет самую благоприятную сторону: восстание масс – это и есть тот самый небывалый подъем, который пережила человеческая жизнь в наше время. Но оборотная сторона того же явления устрашает; это не что иное, как глубочайшая деморализация человечества. Взглянем же на нее теперь под новым углом.

Важнейшее из внешних, без сомнения, – это переход власти. Но он влечет за собой и перемену духа.

А потому, приступая к изучению какой-либо эпохи, мы должны в первую очередь спросить: кто же в то время правит миром? Возможно, что в ту пору человечество разбито на разобщенные группы, не сообщающиеся друг с другом и образующие замкнутые, самостоятельные миры. Во времена Мильтиада[56] Средиземноморье ничего не знало о Дальнем Востоке. В таких случаях наш вопрос «Кто правит миром?» придется задавать отдельно для каждой из этих групп. Но с XVI столетия началась великая унификация человечества, достигшая сегодня своего апогея. Изолированных анклавов больше не существует – нет островков, замкнутых в себе. А значит, начиная с той эпохи, тот, кто правит миром, действительно правит всем миром. Такова была роль, которую на протяжении трех последних столетий играла однородная группа, образованная европейскими народами. Европа правила, и под ее началом мир жил единообразно или, по крайней мере, неуклонно унифицировался. Этот уклад бытия принято именовать Новым временем – бесцветным, маловыразительным термином, за которым таится подлинная суть: эпоха европейской гегемонии.

Под «правлением» не стоит понимать прежде всего осуществление материальной силы, физического принуждения. Мы стараемся избегать примитивных представлений, по крайней мере самых грубых и очевидных. То устойчивое, нормальное отношение между людьми, которое мы называем «властью», никогда не опирается на силу; напротив, именно потому, что человек или группа людей властвуют, в их распоряжении оказывается тот общественный механизм, который зовется «силой». Те случаи, где на первый взгляд сила кажется основой власти, при более пристальном рассмотрении как раз и служат лучшим подтверждением нашего тезиса.

Наполеон обрушил на Испанию военную силу и какое-то время продолжал агрессию, но, строго говоря, ни единого дня в Испании не правил. И это притом, что сила у него была, – и как раз потому, что она у него была. Необходимо различать акт агрессии и состояние власти. Власть – это управление, и оно всегда опирается на общественное мнение – сегодня, как и тысячу лет назад, у англичан, как и у бушменов. Никто на этой земле никогда не правил, полагаясь по существу на что-то иное, кроме общественного мнения.

Можно вообразить, что идея суверенитета общественного мнения родилась в 1789 году у адвоката Дантона или еще в XIII веке у святого Фомы Аквинского. Понятие о таком суверенитете могло появиться в разное время и в разных местах, но истина остается неизменной:

В физике Ньютона гравитация – это сила, порождающая движение. А закон общественного мнения – это закон всемирного тяготения в политической истории. Без него история как наука была бы невозможна. Отсюда и то глубокое замечание Юма, что задача истории – показать, как суверенитет общественного мнения, вовсе не являясь утопической мечтой, на деле всегда и повсюду проявлял себя в человеческих сообществах. Даже тот, кто пытается править, опираясь на янычар, зависит от их мнения и от того, что думают о них остальные.

Истина в том, что нельзя править с помощью янычар. Как сказал Талейран[57] Наполеону: «Штыками, Ваше Величество, можно сделать все, кроме одного: на них нельзя усидеть». А править – это не единовременно захватить власть, а спокойно ею обладать. Иначе говоря, править – значит восседать: на троне, на курульном кресле, на министерской скамье, на епископской кафедре. Вопреки упрощенным представлениям, почерпнутым из дешевых пьес, власть держится не столько на тяжелой руке, сколько на прочном месте. Государство – это, в конечном счете, устойчивое равновесие общественного мнения.

Случается, что общественного мнения просто нет. Общество разбито на враждующие группы, и их мнения, сталкиваясь, уничтожают друг друга, и власти просто не из чего возникнуть. А поскольку «природа не терпит пустоты», ее неизбежно заполняет грубая сила. Значит, в лучшем случае сила – лишь замена мнению. Итак, желая сформулировать закон общественного мнения как закон исторического тяготения, мы должны учесть и случаи его отсутствия – и тогда получим формулу, которая есть не что иное, как старая, неоспоримая истина: нельзя править против общественного мнения.

Это с точностью подтверждается историей. Всякая примитивная власть имеет «священный» характер, ибо основана на религии, а религия есть первая форма, в которой проявляется то, что впоследствии станет духом, идеей, мнением; одним словом – нематериальным и сверхфизическим. В Средние века тот же феномен воспроизводится в более широком масштабе. Первое государство или публичная власть, образовавшаяся в Европе, – это Церковь, с ее специфическим, четко выраженным характером «духовной власти». От Церкви политическая власть узнает, что и она по своему происхождению есть власть духовная – преобладание определенных идей, – и рождается Священная Римская империя. Так начинается борьба двух властей. По сути, они неразличимы – обе суть дух. Однако они приходят к соглашению, разделив свои сферы: одна ведает временным, другая – вечным. Светская власть и власть религиозная равно духовны, но одна из них – дух времени, общественное мнение, текучее и изменчивое, другая же – дух вечности, мнение Бога, Божий взгляд на человека и его удел. А значит, сказать: в такую-то эпоху повелевает такой-то человек, такой-то народ или такая-то однородная группа народов – то же самое, что сказать: в эту эпоху в мире господствует такая-то система мнений – идей, пристрастий, чаяний, целей.

Как же это понимать? У большинства людей нет своих мнений, и они нуждаются в том, чтобы получать их извне – как смазку в механизм.

Без них жизнь человечества превратилась бы в хаос, в историческую пустоту, лишенную всякого порядка. Итак, без духовной власти, без того, кто повелевает, – чем ее меньше, тем больше над человечеством властвует хаос. И точно так же любое изменение власти или авторитета влечет за собой перемену мнений, а значит, и перемену самого исторического тяготения.

В эти послевоенные годы все чаще говорят, что Европа больше не правит миром. Отдаем ли мы себе отчет во всей серьезности этого приговора? Он означает смену власти. Куда? Кто же сменит Европу у кормила мира? Но уверены ли мы, что ее вообще кто-то сменит? А если нет – что тогда будет?

Разумеется, в любой момент – и сейчас в том числе – в мире происходит бесконечное множество событий. Поэтому судить о происходящем можно лишь с полным осознанием всей ироничности такого суждения. Но именно потому, что нам недоступно непосредственное, полное знание действительности, нам ничего не остается, как произвольно ее сконструировать, предположив то или иное развитие событий. Это дает нам схему, целостную умозрительную конструкцию. С этой призмой, словно с прицелом, мы всматриваемся в реальную действительность и только так получаем о ней приблизительное представление. В этом и заключается научный метод. Да что там – в этом суть всякой работы ума. Когда мы видим друга, идущего по садовой дорожке, и восклицаем: «Вот и Петр!», мы сознательно, с иронией совершаем ошибку. Ведь Петр для нас – это целый комплекс физических и душевных черт, то, что мы зовем «характером». А между тем, по правде говоря, наш друг Петр подчас ничуть не похож на то, что мы подразумеваем под этим именем.

Всякое понятие, самое простое и самое специальное, оправлено в собственную иронию – как алмаз в золотую оправу. Когда мы со всей серьезностью говорим: «Это А, а то В», – серьезность эта не вполне настоящая: мы словно бы разыгрываем шутку и вот-вот рассмеемся, если не сдерживать себя. Ведь мы прекрасно знаем, что это – не совсем А, а то – не совсем В. То, что мы на самом деле думаем, чуть-чуть отличается от того, что говорим, – в этом ирония. А думаем мы вот что: мы знаем, что, строго говоря, это не А, а то не В; но, называя их так, мы договариваемся с собой ради удобства. Греку такое понимание разума не понравилось бы. Для него разум и понятие были самой реальностью. Мы же, напротив, полагаем, что понятие – один из инструментов человека, без которого ему не обойтись и который он использует, чтобы прояснить свое собственное положение в бесконечной и весьма проблематичной реальности, каковой является его жизнь.

А потому, вникнув в истинную природу понятия, мы обнаружим, что оно сообщает нам не о самой вещи, а лишь о том, что можно с нею сделать или что она может сделать с нами. Что содержание понятия всегда жизненно, всегда есть возможное действие или состояние, – эта мысль, насколько мне известно, еще никем не высказывалась. Но мне кажется, что к этому неизбежно ведет философия Канта. А если взглянуть с этой точки зрения на всю историю мысли до Канта, то увидишь, что все философы, в сущности, говорили одно и то же. Стало быть, любое философское открытие – это просто извлечение на свет того, что уже лежало в глубине.

Но это слишком длинное предисловие к тому, о чем я собираюсь говорить; оно совсем не касается философских проблем. Я хотел лишь сказать одно: сегодня в историческом мире происходит вот что – три века Европа правила миром, и теперь она уже не уверена, что правит им или будет править впредь. Свести историческую реальность нашего времени к такой простой формуле – это, конечно, в лучшем случае преувеличение, и потому мне и пришлось напомнить, что мыслить – хотим мы того или нет – значит преувеличивать. А если вам угодно не преувеличивать, придется молчать; вернее, парализовать собственный рассудок и любым способом превратиться в идиота.

Итак, я полагаю, что именно это и происходит ныне в мире, а все прочее – лишь следствие, условие, симптом или частность этого главного факта. Я не утверждал, что Европа перестала править миром, но лишь то, что в наши дни она сама глубоко сомневается, правит ли она им, будет ли править завтра. И у других народов земли мы находим сходное состояние духа: они тоже не уверены, подчинены ли они сейчас чьей-либо власти. Им это тоже неведомо.

В последние годы много говорили об упадке Европы. Но не будем простодушны: при упоминании упадка Запада не стоит тотчас думать о Шпенглере. Еще до его книги об этом говорили, и, как известно, ее успех объяснялся тем, что смутная догадка о происходящем уже жила в умах, проникнув туда разными путями.

Об упадке Европы говорили столько, что для многих это стало непреложным фактом. Не то чтобы они верили в него на основании серьезных доказательств – просто привыкли считать это истиной, хотя, честно говоря, не могут припомнить, когда именно они в этом убедились. Недавняя книга Уолдо Фрэнка[58] «Открытие Америки заново» целиком основана на предположении, что Европа испускает последний вздох. Однако Фрэнк не анализирует, не обсуждает и даже не ставит под сомнение этот громкий факт, который должен служить ему пугающей предпосылкой. Не исследуя его, он просто принимает как нечто неоспоримое. И этого простодушия достаточно, чтобы я понял: Фрэнк не убежден в упадке Европы, он никогда всерьез не ставил перед собой этой проблемы. Он принимает это так же, как садятся в трамвай. Общие места – это трамваи, на которых катается мысль. И как он, так и многие другие. А прежде всего – целые нации.

Но раз план занятий сорван, а собственного дела – осмысленного и целенаправленного – у юной толпы нет, ей остается одно: ходить на головах. Печальное зрелище являют ныне малые нации – до того оно жалко. Услышав, что Европа в упадке и более не правит, каждая захудалая нация пускается вприсядку, жестикулирует, встает на голову или выступает с важным видом, изображая взрослого, полновластного хозяина своей судьбы. Отсюда эта картина, пестрящая национализмами, что всюду перед нами.

В предыдущих главах я попытался охарактеризовать новый человеческий тип, ныне господствующий в мире; я назвал его человеком массы. Его главная черта: ощущая себя «заурядным», он провозглашает право на заурядность и не терпит никакого порядка, стоящего выше него. Естественно, если такой склад ума господствует внутри каждого народа, он должен проявляться и в отношениях между нациями. А значит, появляются и народы-массы, готовые восстать против великих творческих народов – того меньшинства, что вершит историю. Поистине комично видеть, как та или иная ничтожная республика из своего захолустья лезет на цыпочки, принимается поучать Европу и объявляет, что та утратила свое место во всемирной истории.

Каков же результат? Европа выработала систему норм, мощь и действенность которой подтверждены веками. Это не лучшие из возможных норм – вовсе нет. Но они, бесспорно, остаются нормами, пока нет иных – или хотя бы их не предвидится. Прежде чем их отвергнуть, необходимо создать новые. Однако массовые народы решили, что система норм, лежащая в основе европейской цивилизации, исчерпала себя, но, будучи неспособны создать другие, они не знают, что делать, и, чтобы скоротать время, поднимают шум и ходят на головах. Вот что случается, когда в мире нет хозяина: остальные, взбунтовавшись, остаются без дела, без жизненной программы.

Вот она, основная проблема: Европа осталась без морального кодекса. И дело не в том, что человек массы сменил старую нравственность на новую, а в том, что он вообще не хочет жить, следуя морали.

Я уверен, что сегодня в Европе нет ни одной группы, которая действительно жила бы, как положено в этой системе координат. Когда говорят о «новой морали» – это просто новый способ быть безнравственным и провозить контрабанду[70]. Так что глупо упрекать сегодняшнего человека в безнравственности – ему на это наплевать, он даже этим гордится. Имморализм[71] стал общим местом, и всякий и каждый хвастается тем, что следует ему. Если не считать тех, кто еще держится за прошлое (христиане, идеалисты, старые либералы), то среди всех, кто представляет сегодняшнюю эпоху, не найдется ни одной, чья жизненная позиция не сводилась бы к одному: у нас есть все права и нет никаких обязанностей. Неважно, называют ли они себя реакционерами или революционерами; в конечном счете их умонастроение всегда одно: обязанностей не существует, а права есть, и безграничные, хотя почему – непонятно.

Чем бы такая душа ни увлекалась, все становится просто поводом не считаться ни с чем конкретным. Если она тянется к реакции или антилиберализму, то только чтобы заявить: спасение государства дает право отбросить все остальные нормы и помыкать другими людьми, особенно если другой – человек выдающийся. То же самое, если человек выбирает революцию. Его показное сочувствие рабочим, бедным, социальной справедливости – просто маска, чтобы снять с себя любые обязательства: быть вежливым, быть честным, а главное – уважать тех, кто выше тебя. Я знаю немало таких, кто вступил в ряды той или иной рабочей организации просто для того, чтобы снискать себе право презирать интеллект и не платить ему никакой дани. Что касается других видов диктатуры, мы слишком хорошо видели, как они льстят человеку массы, растаптывая все, что выше общего уровня.

Эта боязнь любых обязательств объясняет и еще одно явление – смешное и позорное одновременно: сегодняшний культ «молодости» как таковой. Вряд ли наше время породило что-то более нелепое. Люди всерьез называют себя «молодыми» только потому, что слышали: у молодых больше прав, чем обязанностей, – ведь обязанности можно отложить на потом, до той поры, пока они не повзрослеют. Молодости всегда прощали, что у нее нет заслуг в прошлом и что она не делает ничего значительного в настоящем. Она всегда жила как бы в кредит. Это было полушутливое, полуснисходительное право, которое старшие давали младшим. Но сегодня происходит невероятное: молодые принимают это право всерьез и требуют себе всех остальных прав – тех, которые полагаются только тому, кто уже что-то сделал.

Но цель одна: чтобы посредственность, человек массы, мог никому не подчиняться и ни перед кем не преклоняться.

Нельзя, значит, делать вид, будто нынешний кризис – это простая смена нравственных ориентиров, где одна эпоха сменяет другую. У человека массы просто нет морали. А мораль – это всегда подчинение чему-то, чувство долга, служения. Но «просто» – не совсем верно. Дело не в том, что он обходится без нее. Не будем облегчать ему жизнь. Мораль так просто не отменишь. То, что называют аморализмом (слово-то даже грамматически уродливое), – этого вообще не существует.

А это не аморализм, а имморализм – та же мораль, только навыворот, пустая форма. Как вообще могли поверить в аморализм жизни? Очевидно, потому что вся современная культура и цивилизация последовательно вели к такому мироощущению. Европа теперь расплачивается за свою духовную близорукость. Она доверилась этой культуре – великолепной, но лишенной корней.

В этом эссе я попытался описать определенный тип европейца, наблюдая за тем, как он ведет себя в той самой цивилизации, в которой родился. Это было необходимо, потому что перед нами не представитель новой цивилизации, борющейся с прежней, а всего лишь человек, который все отрицает.

Поэтому я не стал связывать воедино его характеристику и другой важный вопрос: в чем главные недостатки современной европейской культуры? Потому что очевидно: сегодняшний тип человека в конечном счете порожден именно этими недостатками. Этот большой вопрос мы оставим за рамками книги. Чтобы ответить на него, пришлось бы изложить подробно ту теорию человеческой жизни, которая здесь лишь угадывается, звучит намеком, проходит сквозным мотивом. Быть может, недалек час, когда я смогу говорить о ней в полный голос.

Трагедия этого процесса заключалась в том, что по мере образования этих скоплений начиналось запустение сельских местностей, что обернулось неуклонным сокращением населения Империи.

Альчери́нга (Alcheringa) – в мифологии австралийских аборигенов (в частности, народа аранта/аранда) обозначает «Вечное, несотворенное», «Время сновидений» или «Сновидение» (altyera). Это мифическое время, когда были созданы мир, законы, мораль и отношения, существующее параллельно с реальностью. Время, имеющее начало, но не имеющее конца. – Прим. ред.

Aetas parentum pejor avis tulit nos nequiores, mox daturos progeniem vitiosiorem. Odes, III. 6.

На монетах Адриана встречаются надписи: Italia Felix («Счастливая Италия»), Saeculum aureum («Золотой век»), Tellus stabilita («Земля утвержденная»), Temporum felicitas («Благоденствие времен»). Помимо фундаментального нумизматического труда Коэна, см. воспроизведения монет в книге Ростовцева «Социальная и экономическая история Римской империи» (1926), табл. LII, и с. 588, прим. 6.

Стоит обратиться к замечательному труду Гегеля «Философия истории» и изучить страницы, где речь идет об эпохах самодовольства.

В самом значении слов «современный», «современность» – тех слов, которыми крестило себя Новое время, – с предельной ясностью проступает то ощущение «вершины, полноты времени», о котором сейчас идет речь. «Современное» значит «модное», то есть это следование новому обычаю, новому укладу, пришедшему на смену старым, традиционным. А значит, это слово несет в себе, во-первых, сознание новой, более высокой жизни и, во-вторых, настоятельный призыв: будь на уровне своего времени. Для «современного» человека не быть «современным» – значит оказаться ниже исторической планки.

Tábula rása (с лат. – «чистая доска») – философская концепция, утверждающая, что человек рождается без врожденных знаний, идей или умственного содержания. – Прим. ред.

«Удивительная история Петера Шлемиля» – классическая фантастическая повесть немецкого писателя Адельберта фон Шамиссо (1814 г.), герой которой продал свою тень дьяволу в обмен на неиссякаемый кошелек с золотом. – Прим. ред.

См. работу «Дегуманизация искусства» – Прим. ред.

Человеку приходится преодолевать расстояния и бороться с задержками именно оттого, что его жизненное время ограничено, именно оттого, что он смертен. Бессмертному существу автомобиль был бы попросту не нужен.

В худшем случае, когда мир, казалось бы, сводится к единственному выходу, на самом деле их два: либо этот выход, либо уход из мира. Но и уход из мира – все еще часть мира, как дверь – часть комнаты.

См. пролог к моей первой книге «Размышления о Дон Кихоте», 1916. В книге «Атлантиды» я использую слово «горизонт». См. также эссе «Спортивное происхождение государства», 1926.

Мир Ньютона был бесконечен, однако эта бесконечность означала не величину, а пустую абстракцию, бесплодную утопию. Мир Эйнштейна конечен, но каждая его часть полна и конкретна, а потому он богаче содержанием и фактически обширнее.

Свобода духа, то есть интеллектуальная мощь, измеряется способностью разъединять идеи, которые традиционно мыслились как неразделимые. Разъединять идеи труднее, чем соединять их, как показал Кёлер в своих исследованиях интеллекта шимпанзе. Человеческое мышление никогда не обладало большей способностью к разъединению, чем в наши дни.

Это и есть источник всех наших суждений об упадке. Не потому, что мы сами пришли в упадок, а потому, что, будучи открытыми любой возможности, мы не отвергаем и возможность упадка.

Однако мы увидим, что прошлое способно дать нам если не руководство к действию, то по крайней мере предостережение. Оно не укажет нам, что делать, но подскажет, чего не надо делать.

Герман Вейль, один из величайших физиков нашего времени, соратник и продолжатель дела Эйнштейна, часто замечает в беседах: если внезапно умрут десять или двенадцать определенных людей, почти наверняка чудеса современной физики будут навсегда утрачены для человечества. Потребовались столетия, чтобы подготовить человеческий разум к постижению сложнейших физических теорий. Любое событие может уничтожить эти невероятные достижения, на которых, к тому же, зиждется будущее технического прогресса.

Ва́льтер Ра́тенау (1867–1922 гг.) – германский промышленник и государственный деятель. – Прим. ред.

Сколь бы богат ни был человек по сравнению с другими, пока мир в целом был беден, круг доступных ему удобств и благ оставался очень ограниченным. Сегодняшний средний человек живет легче, удобнее и безопаснее, чем самый могущественный человек прошлого. И какая ему разница, богаче он других или нет, если мир стал богаче и дает ему отличные дороги, поезда, телеграф, гостиницы, личную безопасность и лекарства?

Человек интеллектуально принадлежит к массе, если перед лицом любой задачи он удовлетворяется первой пришедшей в голову мыслью. Напротив, человек выдающийся – тот, кто презирает все, что достается ему без усилий, и считает достойным себя лишь то, что находится еще далеко впереди и требует усилий, чтобы быть достигнутым.

Noblesse oblige – французский фразеологизм, означающий дословно «благородное (дворянское) происхождение обязывает». Переносный смысл – «честь обязывает» или «положение обязывает» – власть и престиж накладывают известную ответственность. – Прим. ред.

Поскольку мы здесь хотели только восстановить изначальный смысл слова «благородство», который не предполагает наследования, то не будем углубляться в то, почему «благородство крови» так часто встречается в истории. Таким образом, этот вопрос остается незатронутым.

О недисциплинированности масс, особенно испанских, я уже говорил в книге «Бесхребетная Испания» (1922) и отсылаю читателя к сказанному там.

Я не раз задавался таким вопросом. Бесспорно, во все времена для множества людей одним из тягчайших испытаний в жизни было соприкосновение, столкновение с глупостью окружающих. Но почему же никто до сих пор не написал – насколько я знаю – трактата об этом, «Опыта о глупости»? Ведь у Эразма речь совсем о другом.

С этим ничего не поделаешь: любое мнение уже предполагает теорию.

Если человек в споре с нами не думает об истине, не хочет ее найти, он – интеллектуальный дикарь. Именно так ведет себя человек массы, когда он говорит, читает лекции или пишет.

Grosso modo – латинское устойчивое выражение, означающее «в общих чертах», «приблизительно», «грубо говоря» или «более или менее». – Прим. ред.

Бедность испанской интеллектуальной культуры видна не в том, знаем мы много или мало, а в том, как мало мы заботимся об истине, когда говорим и пишем. Дело не в том, ошибаемся мы или нет – истина нам неподвластна, – а в отсутствии добросовестности: мы пренебрегаем самыми простыми правилами, чтобы судить здраво. Мы похожи на деревенского священника, который победоносно разносит манихея, даже не поинтересовавшись, во что тот верит.

Примечание отсылает к известной фразе из «Дон Кихота». – Прим. пер.

Ultima ratio (с лат. – «последний довод») – выражение, означающее крайнюю меру или окончательное средство решения проблемы, когда все остальные (мирные или этичные) способы были исчерпаны. – Прим. ред.

Разумеется, едва ли кто-нибудь воспримет эти слова всерьез; даже самые благожелательные читатели увидят в них лишь метафоры – пусть, возможно, и яркие. Только редкий читатель, достаточно наивный, чтобы не считать, будто ему уже доподлинно известно, что такое жизнь (или хотя бы что она собою не является), позволит себе увлечься прямым смыслом этих фраз и окажется тем, кто поймет их – будь они истинны или ложны. Между остальными же воцарится самое отрадное единодушие, с той лишь разницей, что одни будут полагать: жизнь, если говорить серьезно, есть процесс существования души, а другие – что она есть череда химических реакций. Я не думаю, что улучшу свое положение в глазах читателей, столь герметично замкнутых, если подытожу ход своей мысли так: первичное, коренное значение слова «жизнь» раскрывается тогда, когда мы берем его не в биологическом, а в биографическом смысле. Ибо по той простой причине, что вся биология есть не более чем глава в некоторых биографиях, – а именно та часть жизни биологов, которая доступна биографическому описанию. Все остальное – абстракция, фантазия и миф.

Такая свобода по отношению к прошлому – не просто бунт ради бунта, это обязанность, которую налагает на нас «критическая эпоха». Защищая либерализм XIX века от нападок масс, я вовсе не лишаю себя права на собственную, независимую его оценку. И напротив: тот самый примитивизм, который здесь описан в его опасных проявлениях, в другом смысле необходим для любого настоящего исторического движения вперед. Об этом я писал в эссе «Biología y Pedagogía» (El Espectador, III, «Парадокс дикарства»).

Следовательно, на мой взгляд, определение Северной Америки через ее «техницизм» ничего нам не говорит. Одна из вещей, более всего сбивающих с толку европейский ум, – это множество незрелых суждений о Северной Америке, которые приходится слышать даже от самых культурных людей. Это частный случай той диспропорции, на которую я укажу далее, – диспропорции между сложностью сегодняшних проблем и способностью сегодняшних умов.

Не говоря уже о более глубоких внутренних вопросах. Большинство самих исследователей сегодня даже не подозревают, что их наука переживает очень серьезный и опасный внутренний кризис.

И это чудовищное несоответствие усугубляется тем, что, как я уже отмечал, все прочие общественные начала – политика, право, искусство, мораль, религия – ныне в кризисе, по меньшей мере временно обанкротились. И только наука не знает банкротства; напротив, каждый день она выплачивает, и с лихвой, все, что обещала, и даже больше. У нее нет соперников; значит, нельзя оправдать равнодушие к ней среднего человека тем, что он увлечен чем-то иным, какой-то другой культурой.

Опунция – род растений семейства Кактусовые. По разнообразию видов, количество которых достигает около 300, этот род является одним из самых крупных в семействе. – Прим. ред.

Здесь мы начинаем смутно различать то, что вскоре нам придется рассмотреть подробнее: разницу между состоянием наук в ту или иную эпоху и состоянием ее культуры.

Поколение живет примерно тридцать лет. Но его жизнь делится на два этапа: примерно первые пятнадцать лет новое поколение пропагандирует свои идеи, вкусы и предпочтения, а во вторые пятнадцать они приходят к власти и господствуют. Но поколение, которое выросло под их властью, уже несет новые идеи, вкусы и предпочтения и начинает их распространять. Если идеи правящего поколения экстремальны, то есть революционны, то идеи нового поколения будут антиэкстремальными и антиреволюционными, то есть по сути реставраторскими. Конечно, быть «реставраторскими» не значит, что они хотят просто вернуться к старому – такого в истории реставраций не бывало.

Нельзя путать рост, и даже изобилие, с избытком. В XIX веке жизнь становилась удобнее, и это привело к тому небывалому росту – и количественному, и качественному, – о котором я говорил. Но наступил момент, когда цивилизованный мир, по сравнению с тем, что способен вместить обычный человек, стал казаться чрезмерным, слишком богатым, избыточным. Вот пример: чувство безопасности, которое давал прогресс (то есть постоянный прирост жизненных благ), развратило среднего человека, внушив ему уверенность ложную, губительную, ведущую к атрофии.

В этом, как и в других вопросах, английская аристократия, похоже, исключение. Но достаточно бегло взглянуть на историю Англии, чтобы убедиться: это исключение лишь подтверждает правило. Вопреки общему мнению, английская знать была самой «неизбыточной» в Европе и жила в гораздо большей опасности, чем любая другая. Именно потому, что она всегда была под ударом, она и добилась уважения к себе – то есть постоянно была на передовой. Забывают главное: до самого XVIII века Англия была беднейшей страной Западной Европы. Это и спасло ее аристократию. Не имея избытка средств, она очень рано занялась торговлей и промышленностью – занятиями, которые на континенте считались неблагородными, – следовательно, рано начала жить творческой экономической жизнью, а не просто пользоваться привилегиями.

См. Ольбрихт Ф, «Климат и развитие», 1923.

Что дом значит для общества, то же в более широком смысле значит одна нация для сообщества наций. Одно из самых ярких и печальных проявлений господствующего «самодовольства» – это, как мы увидим, стремление некоторых наций «делать, что им вздумается» в семье народов. По своей наивности они называют это «национализмом». Я сам не сторонник ложного подчинения интернационализму, но считаю нелепой эту вспышку самомнения у наименее развитых наций.

Падение, деградация – это просто жизнь человека, который отказался быть тем, кем ему предназначено. Его истинное «я» не умирает – оно становится тенью, призраком, который постоянно напоминает ему, насколько его жизнь ничтожнее той, какой ей следовало быть. Такой человек переживает свою собственную, добровольно принятую смерть.

Fils de famille – французское выражение, обозначающее молодого человека из богатой, знатной или влиятельной семьи. – Прим. ред.

Déracinés – французский термин, означающий «оторванные от корней», «потерявшие почву» или «изгнанники». – Прим. ред.

Киники – представители одной из сократических философских школ Древней Греции (IV в. до н. э.), проповедовавшие пренебрежение к условностям, богатству и удовольствиям ради внутренней свободы и добродетели. Они вели простой, часто нищенский образ жизни, стремясь к естественности («подобно собаке» – от гр. kynikoi), ярчайший представитель – Диоген Синопский. – Прим. ред.

Для того чтобы философия главенствовала, вовсе не нужно, чтобы философы стали правителями – как мечталось Платону вначале, – или чтобы правители стали философами – как он пожелал потом, более скромно. И то и другое, в сущности, крайне опасно. Чтобы философия главенствовала, довольно того, чтобы она просто была, то есть чтобы философы оставались философами. А вот уже почти столетие философы – кто угодно, только не они: политики, педагоги, литераторы, ученые.

См. «Бесхребетная Испания», 1912 г.

Эту простую картину великого исторического перелома, когда господство дворян сменяется превосходством буржуазии, мы находим у Ранке; однако ее упрощенные очертания, чтобы стать вполне достоверными, требуют немалых уточнений. Порох был известен с незапамятных времен. Изобретение, благодаря которому трубку стали заряжать порохом, принадлежало кому-то в Ломбардии. Но и тогда оно не стало по-настоящему действенным, пока не изобрели литое пушечное ядро. «Дворяне» пользовались огнестрельным оружием в незначительной степени – оно было для них слишком дорого. Только буржуазные армии, с их лучшей экономической организацией, смогли применять его в широких масштабах. Однако остается непреложным фактом, что дворяне, представленные средневековой армией бургундцев, были окончательно разбиты новой армией – не профессиональной, но буржуазной, сформированной швейцарцами. Их главная сила заключалась в новой дисциплине и новой рационализации тактики.

На этом стоило бы остановиться подробнее и показать, что эпоха абсолютных монархий в Европе совпала с существованием очень слабых государств. Чем это объяснить? Почему государство, будучи всемогущим, «абсолютным», не сделало себя сильнее? Одна из причин – уже названная: техническая, организационная, бюрократическая несостоятельность родовой аристократии. Но этим дело не исчерпывается. К тому же абсолютное государство и эта аристократия вовсе не стремились укреплять государство за счет общества. Вопреки расхожему мнению, абсолютное государство инстинктивно щадит общество куда больше, чем наше демократическое государство, которое хоть и умнее, но куда менее ответственно перед историей.

Этатизм – политическая концепция и практика активного вмешательства государства во все сферы жизни общества, включая экономику, социальную и частную сферы. – Прим. ред.

Вспомните последние слова Септимия Севера к сыновьям: «Живите в согласии, платите солдатам и не обращайте внимания на все остальное».

Джон Уильям Уорд (1781–1833 гг.) – британский политик, дипломат и литератор, более известный как первый граф Дадли. Министр иностранных дел Великобритании с 30 апреля 1827 по 2 июня 1828 год. – Прим. ред.

Жозеф Фуше (1759–1820 гг.) – один из самых одиозных и влиятельных политиков эпохи Великой французской революции и Наполеоновских войн. Его называют «отцом современной политической полиции» и «гением политической интриги». – Прим. ред.

См. Галеви Э., История английского народа в XIX веке, т. I, стр. 40 (1912).

Мильтиад Младший (около 550–489 гг. до н. э.) – великий афинский полководец и государственный деятель, чей триумф навсегда изменил историю Европы. – Прим. ред.

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838 гг.) – выдающийся французский дипломат и политик, министр иностранных дел при трех режимах (Директория, Наполеон, Бурбоны), мастер политической интриги и первый премьер-министр Франции. – Прим. ред.

Уолдо Фрэнк (1889–1967 гг.) – американский писатель, публицист и критик, который был заметной фигурой в интеллектуальной жизни США первой половины XX века. – Прим. ред.

El Espectador, VI.

Гамадриады – в древнегреческой мифологии разновидность нимф деревьев. Это те дриады, которые умирали вместе с деревом. – Прим. ред.

Ла́ций, Лациум – древняя область, регион в центральной части античной Италии недалеко от побережья Тирренского моря, прародина современных романских языков. – Прим. ред.

Диего Сааведра Фахардо (1584–1648 гг.) – выдающийся испанский дипломат, философ и писатель эпохи барокко. – Прим. ред.

Верцингеторикс (ок. 82–46 гг. до н. э.) – легендарный вождь галльского племени арвернов, который в 52 году до н. э. объединил разрозненные племена Галлии (современная Франция) для решающего восстания против римского завоевания под предводительством Юлия Цезаря. – Прим. ред.

Сид Кампеадор (настоящее имя – Родриго Диас де Вивар, ок. 1043–1099 гг.) – кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании, герой испанских народных преданий, поэм, романсов и драм, а также знаменитой трагедии Корнеля. – Прим. ред.

Жозе́ф Эрне́ст Рена́н (1823–1892 гг.) – французский историк религии, семитолог, публицист, один из ключевых интеллектуалов XIX века. – Прим. ред.

Сейчас мы, как в лаборатории, наблюдаем грандиозный решающий эксперимент: удастся ли Англии удержать в едином государстве разные части своей Империи, предложив им такую совместную жизнь, которая их увлечет?

Родриго Диас де Вивар, ок. 1040–1099 гг. Примечание: Полное имя Сида Кампеадора – Rodrigo Díaz de Vivar. В русской традиции чаще употребляется «Родриго Диас де Вивар» или просто «Сид».

Жорж Сорель (1847–1922 гг.) – французский философ, социолог и теоретик синдикализма, автор теории «социального мифа». Утверждал, что сообщества объединяются не рациональными интересами, а мощными иррациональными образами будущего (мифами), которые побуждают массы к историческому действию. – Прим. ред.

Этого достаточно, чтобы раз и навсегда уяснить: марксистский социализм и большевизм – два исторических явления, едва ли имеющих хоть один общий знаменатель.

Не думаю, что наберется больше двух десятков людей, рассеянных по миру, способных распознать ростки того, что однажды может стать новым моральным кодексом. По той самой причине такие люди наименее характерны для нынешнего времени.

Имморализм – философская позиция, отрицающая обязательность принципов морали в определенных сферах человеческой деятельности. В политической философии (особенно в полемике с Макиавелли) под имморализмом понимают убеждение, что интересы государства («государственная необходимость») стоят выше законов этики и религии. – Прим. ред.