В конторе едва помещались стол, два стула и Парамон Ильич со своей тростью. Его шляпа лежала среди моих бумаг, оттеснив к чернильнице листы корнетской программы. За закрытой дверью мастерской продолжалась работа; время от времени оттуда доносился удар пресса, и тогда тонкое оконное стекло отзывалось лёгким дребезгом.

Хлудов сидел напротив и смотрел на меня.

— Парамон Ильич, моя задумка уже сработала. Дальше вопрос не в том, сумею ли я заинтересовать князя вашей дочерью. Он заинтересовался сам.

Хлудов сдвинул руки на набалдашнике трости.

— До венца ещё далеко. И до Покрова время идёт.

— Конечно. Я к князьям в голову залезать пока не научился. Но если Илларион Петрович по собственной охоте продолжает знакомство, тащить его дальше за рукав было бы странно.

— Тащить не надо, — сказал Хлудов. — Смотреть надо.

Вот здесь мы оказались на знакомой ему земле. Наблюдение Парамон Ильич признавал занятием; бездействие — уже значительно хуже.

— Смотреть буду.

— И что видите?

Я откинулся к спинке стула. Хлудов хотел получить от меня то же, что требовал от всякого дела: состояние на сегодняшний день и ответ, стоит ли вкладываться дальше. Только вместо товара у нас имелись князь сорока трёх лет и Анфиса Парамоновна, которой вряд ли понравилось бы узнать, что отец мысленно уже открыл по этому поводу отдельную книгу.

— Вижу, что князь возвращается к разговору, хотя никто его к этому не понуждает. Это пока хватит.

— Вам хватит? — спросил купец.

— А вам нужна дата свадьбы?

Хлудов нахмурился.

— Мне нужно понимать, зря всё это или нет.

— Не зря.

Я сказал это без оговорок. Здесь они были бы только способом спрятаться от собственного решения. Я сам предложил Хлудову князя как третий выход, сам проверил Иллариона Петровича, сам устроил возможность для знакомства. Теперь впервые за всё это время происходило именно то, чего я добивался: моё участие перестало быть необходимым.

До Покрова оставалось ещё время, но уже не то неопределённое «потом», которым можно было отмахнуться от неприятного разговора. За сроком стояли тысяча восемьсот рублей, закладная на дом и Парамон Ильич, оставивший за собой право решать, достаточно ли заметно я двигаюсь.

— Что дальше? — спросил Хлудов.

— Пусть пишут друг другу.

— И всё?

— Пока — всё.

Парамон Ильич несколько раз провёл большим пальцем по трости. Из мастерской донёсся голос Егора, затем ответ Климова; слов через дверь я не разобрал.

— А если князь будет месяц письма писать?

— Тогда через месяц и поговорим.

— Через месяц Покров пройдёт.

Я посмотрел на него.

— Значит, месяц у нас всё-таки не получится?

— Вот и я о том.

С этим спорить было трудно. У князя имелось право никуда не торопиться. У моей закладной было значительно меньше терпения.

— Хорошо. Если увижу, что дело остановилось, скажу вам первым.

— Мне первым и следует.

— В этом я даже не сомневался.

Он потянулся за шляпой, но задержал руку.

— Анфису пока не трогать?

— Парамон Ильич, она уже отвечает князю. Если ей понадобится ваша помощь, думаю, она сумеет вас найти. Дом у вас не настолько велик.

Хлудов фыркнул, взял шляпу и поднялся.

— Вы всё шутите.

— Только когда дело идёт хорошо.

Он поправил рукав сюртука.

— Смотрите за князем.

— Договорились, — ответил я.

К утру четверга карточки штаб-ротмистра были готовы. Я обнаружил их на столе в конторе, когда пришёл туда после завтрака. Одна лежала отдельно от других — образец. На плотной бумаге помещались имя, чин и полк — больше ничего. Вчера под вечер штаб-ротмистр одобрил пробный оттиск, и теперь то, что два дня существовало в разговорах, карандашном наброске и наборе, превратилось в пачку одинаковых карточек.

Я взял образец. Первое впечатление оказалось почти обидным. Слишком мало всего происходило на этом клочке бумаги. Ни рамки, ни виньетки, ни попытки занять свободное место ради того, чтобы оно не пропало. Два дня назад именно за эту пустоту пришлось убеждать заказчика платить. Теперь она выглядела совершенно естественно.

Старая карточка штаб-ротмистра всё ещё лежала у меня среди бумаг. Я нашёл её и положил рядом. На старой строки теснились ближе друг к другу, украшение по краю старалось оправдать присутствие картона, и вся вещь добросовестно сообщала владельцу, что деньги потрачены не напрасно. Новая сообщала имя. Я убрал старую карточку обратно.

В будущем для оправдания подобной разницы существовали презентации на сорок слайдов, исследования восприятия и специалисты, способные два часа обсуждать размер поля вокруг фамилии. Здесь хватило штаб-ротмистра, который увидел приглашения Сабурова и внезапно обнаружил, что собственные карточки ему больше не нравятся. Метод исследования рынка был несколько грубее привычного, зато респондент сам пришёл с деньгами.

Пачка оставалась на столе до второй половины дня. Я несколько раз брал её в руки по разным поводам и каждый раз ловил себя на желании ещё что-нибудь проверить. После третьего раза оставил карточки в покое. Клиент уже утвердил пробу; дальнейшее совершенствование готового заказа могло закончиться только тем, что я найду проблему, которой утром не существовало.

Корнетские бумаги занимали другую часть стола. После карточек они производили впечатление мести за чрезмерную любовь к свободному месту. Там требовалось вместить название благотворительного вечера, программу, имена участников и всё прочее, без чего, по мнению устроителей, публика могла явиться совершенно неподготовленной к благотворительности. Я занялся ими и до обеда успел забыть о готовой пачке.

Штаб-ротмистр приехал во второй половине дня. Прасковья Ивановна провела его в контору. На этот раз каталог не понадобился. Я передал ему готовый заказ, а сам остался по другую сторону стола. Он снял перчатки, вытянул одну карточку из середины пачки, затем другую. Первую положил перед собой, вторую повернул к окну. Потом достал из кармана старую карточку. Я эту проверку оценил.

Человек мог сколько угодно соглашаться с новым видом вещи в разговоре, но окончательное решение принималось в тот момент, когда старая и новая оказывались рядом и за одну из них уже были заплачены деньги. Штаб-ротмистр ещё раз просмотрел пачку, собрал карточки и убрал старую в карман. Новые остались на столе.

Затем пришло время расчёта. Половину платы я получил при заказе. Теперь штаб-ротмистр отсчитал оставшуюся часть. Я проверил деньги, сделал запись и выдал ему расписку в полном расчёте. Всё заняло меньше времени, чем первоначальный выбор карточки. Он убрал пачку и уехал.

После его ухода на столе осталось пустое место, несколько монет передо мной и старая запись об авансе. Я придвинул к себе книгу. До сих пор деньги типографии приходили ко мне кусками. Приглашения Сабурова начались с его кошелька и дружеской услуги, новые заказы существовали частью в авансах, частью в обещанной работе. Здесь впервые вся цепочка поместилась на одной странице: заказ принят, половина получена, работа сделана, остаток уплачен.

Я записал расчёт до конца. Цифры сами по себе большого впечатления не производили. На долг Хлудову они смотрели особенно скромно. До Покрова оставался месяц с небольшим, а тысяча восемьсот рублей от одного успешно выполненного заказа уменьшаться заметным образом не собирались.

Зато теперь у меня появился другой результат. Два дня назад штаб-ротмистр пришёл сюда через Сабурова со своей старой карточкой. Сегодня он уехал с нашей работой и оставил за неё полную плату. Я закрыл книгу и придвинул корнетские листы. Суета с визитками завершилась. С программой — ещё нет.

В пятницу корнетская программа впервые перестала быть просто написанным от руки текстом и стала напечатанной на бумаге. До этого мы спорили о строках, фамилиях и порядке номеров. На столе всё выглядело вполне убедительно: лист складывался, четыре страницы следовали одна за другой. Билет существовал отдельно. Он не требовал от владельца особых способностей, кроме умения его не потерять. Проблема обнаружилась, когда вместо одного листа программы появилось несколько десятков.

Первый сложили хорошо. Второй тоже. На третьем сгиб ушёл немного в сторону. К пятому край одной половины выступал из-под другой примерно на толщину ногтя. Само по себе это ничего не портило, но рядом с первым экземпляром разница становилась видна. Я положил два листа друг на друга.

Спросил:

— Так и будет расходиться?

Климов взял их, совместил нижние края и посмотрел на сгиб.

— Будет, — ответил он.

На одном экземпляре это называлось мелочью. В тираже мелочь переставала быть мелочью. Я попробовал сам. Совместил края, придержал бумагу пальцами, согнул. Лист послушался почти до половины, затем одна сторона уехала вперёд. Я расправил его и повторил. Получилось лучше, но времени ушло столько, что при подобной производительности корнет успел бы провести свой благотворительный вечер, собрать деньги и заказать следующий.

Климов забрал у меня лист, сказал:

— Дайте.

У него вышло быстрее. Потом ещё один. На третьем край снова сместился.

Егор стоял рядом с готовой стопкой и наблюдал. Кот устроился под дальним концом стола, куда его каким-то образом занесло из жилой части, и занимался единственной операцией, которую в нашей мастерской пока удавалось выполнять совершенно одинаково: спал.

Я разложил перед собой несколько сложенных листов. Все были годными. Ни один не был испорчен. И всё же в стопке они уже отличались — один выступал сверху, другой сбоку, третий приходилось поправлять пальцем.

В будущем подобное называли проблемой процесса. Формулировка была удобна главным образом тем, что позволяла несколько человек посадить в переговорную и долго обсуждать то, что работник возле стола видел за две минуты. Здесь переговорной не было.

— Яков Осипович, а если каждый раз класть лист в одно и то же место? — спросил я.

— Кладём.

— Нет. Чтобы он сам дальше не шёл.

Климов посмотрел на стол. Я подвинул лист к краю и приставил сбоку деревянную линейку. Получился упор, хотя держать его рукой было бессмысленно.

— Вот здесь два упора. Лист кладём до них. Тогда сгиб всегда приходится на одно место.

Климов отодвинул мою руку, приложил лист ещё раз и переставил линейку немного ближе.

— Не так, — сказал я.

Он взял другой лист, совместил края, потом провёл ногтем по середине будущего сгиба.

Я уточнил:

— Сначала здесь надо держать.

Я уступил ему место. Климов попробовал ещё раз, теперь уже с упором. Потом снял линейку, оглядел стол и ушёл к верстаку. Через несколько минут он вернулся с двумя узкими деревянными планками и куском доски. Егор сразу оказался рядом.

Дальше моё участие быстро стало избыточным. Планки Климов поставил под прямым углом. Лист ложился между ними одним и тем же краем, после чего его можно было перегнуть через отмеченную середину, не вымеряя положение заново. Первый экземпляр он сложил сам, второй отдал Егору. Я положил их рядом. Совпали.

Егор сделал третий. Потом четвёртый. На пятом поторопился и получил перекошенный сгиб.

Климов вернул ему лист.

— Ещё раз.

Егор согнул следующий уже медленнее. После десятого экземпляра стало понятно, что дело не в моих замечательных знаниях будущего. Я всего лишь потребовал, чтобы одна и та же работа каждый раз начиналась с одного положения листа. Остальное сделал Климов — человек, который видел перед собой дерево, бумагу и руки работников, а не абстрактную «оптимизацию процесса».

Я оставил их с программой и вернулся к своим бумагам. Через некоторое время на краю стола в мастерской появилась новая стопка. Листы лежали заметно аккуратнее прежних. Рядом оставалась дощечка с двумя планками, слишком простая на вид, чтобы считаться изобретением, и вполне пригодная для того, чтобы ею пользовались.

К субботнему утру вчерашняя дощечка с двумя планками уже успела потерять всякую примечательность. Она лежала на столе среди бумаги и обрезков, а рядом были готовые стопки билетов и сложенных программ. Я взял несколько программ из разных мест и раскрыл одну за другой. Сгиб больше не гулял.

Корнет приехал ближе к полудню и на этот раз провёл у нас значительно меньше времени. Готовую работу он просмотрел, программы пересчитал не все (благоразумие всё-таки имеет пределы) затем расплатился и забрал заказ. Я сделал запись вслед за вчерашней записью о заказе штаб-ротмистра. Два законченных заказа подряд выглядели уже не случайностью. От этого, впрочем, денег больше не становилось.

После обеда я перенёс в контору денежную книгу и собрал всё, что накопилось за последние дни: остатки авансов, окончательные платежи, расходы на бумагу и прочее, что успело пройти через мои руки. Раньше я смотрел на эти записи по одной. Отдельно каждая из них казалась вполне приличной. Вместе они начинали вести себя хуже.

Доходы росли. Расходы тоже. Эту особенность бизнеса я помнил прекрасно. В будущем она обычно обнаруживалась между красивым графиком выручки и значительно менее красивой строкой под названием «чистая прибыль». В 1841 году графика у меня не было, зато строка с расходами прекрасно справлялась без него.

Я отложил деньги на жалованье. Сорок два рубля в месяц на Климова, Рогова, Егора и Прасковью Ивановну ещё недавно казались мне тяжестью, которая методично вытягивает последние деньги из сундука. Теперь рядом лежали деньги, заработанные типографией. Не столько, чтобы забыть о Хлудове, и даже не столько, чтобы ненадолго перестать о нём думать. Но жалованье впервые можно было платить не только из того, что осталось после Михаила Андреевича.

Я ещё раз прошёл взглядом по записям. Покров от этого не отодвинулся. Тысяча восемьсот рублей тоже не проявили склонности уменьшаться сами. Зато между мной и сроком теперь существовало дело, которое хотя бы приносило деньги, а не только требовало их.

Климова я позвал первым. Потом рассчитался с остальными. Никакой торжественности не получилось. Деньги переходили из рук в руки, запись появлялась в книге, человек уходил по своим делам. Егор пересчитал полученное два раза. Прасковья Ивановна завернула свои монеты в кусок бумаги и унесла их в жилую часть.

Я остался с книгой. Обычно мои выплаты команде проходили автоматически. Деньги исчезали со счёта одной строкой, бухгалтерия рассылала ведомости, а я замечал событие по сообщению финансового директора. Здесь каждая монета покидала мои руки лично. Так расходы воспринимались значительно убедительнее. Я записал последнюю выплату и подвёл черту.

Денег оставалось меньше, чем утром. Типография при этом впервые за всё время выглядела здоровее. Я ещё разбирался с этим противоречием, когда Прасковья Ивановна привела в контору посетителя.

Я его раньше не видел. Ни Сабурова, ни кого-нибудь из знакомой офицерской компании рядом с ним не было. Посетитель назвал себя, положил передо мной образец печатной работы и объяснил, что ему посоветовали обратиться сюда.

Имя советчика я ожидал услышать почти автоматически. Имя Сабурова не прозвучало. Я попросил повторить. Результат остался прежним. Заказ мы обсуждали недолго. Я записал, что требовалось, срок и условия, а после ухода заказчика ещё некоторое время смотрел на дверь.

Вот это было интереснее денег. До сих пор поток клиентов имел совершенно определённого владельца — поручика Николая Сабурова, который распространял сведения о моей типографии с энергией, значительно превосходившей мои собственные возможности. Теперь один разговор в городе состоялся без него, потом второй, и один из них закончился у моего стола.

Я открыл книгу и внёс в неё новый заказ. В маркетинге будущего существовал приятный момент, когда рекомендация переставала нуждаться в человеке, с которого всё началась. Дальше репутация двигалась сама, иногда даже в направлении, которого её создатель не предусматривал. С Сабуровым последнее представлялось почти неизбежным.

К вечеру я закрыл книгу раньше обычного. Суббота получилась хорошей: корнет уехал с готовой работой, жалованье было выплачено, в книге появился новый заказ, а остаток денег после всех расчётов всё ещё существовал. Для последних трёх недель это уже тянуло на роскошь.

Сабуров приехал поздно. Кот обнаружил его раньше меня. Когда я вошёл в комнату, Николай Аркадьевич уже сидел с котом на руках. По одному этому можно было заключить, что визит официальной частью вечера не ограничится. Он дождался, пока я сяду.

— Алексей Николаевич, мне нужен секундант.

Я посмотрел на него.

— А Сомов?

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине. Кот перевернулся у него на руках и подставил подбородок под ладонь.

— Сомов на этот раз будет не секундантом.

— Николай Аркадьевич…

— Стреляться я буду с ним.

Я подвинул стул ближе к столу. В комнате уже горела свеча; от неё на стене лежала тень Сабурова с непропорционально большой головой — кот устроился у него на плече, потом передумал и сполз на колени.

— Николай Аркадьевич, что произошло?

— Да что произошло! Сидели в ресторане, Сомов запел — песню вы, верно, не знаете, да это и неважно. Во втором куплете переставил слова, потом ещё строку пропустил. Я ему и говорю: «Паша, врёшь песню». Обыкновенное дело. Он мне её, между прочим, сам прошлой зимой раз двадцать пел и ни разу не путал. А тут вдруг спрашивает при всех: «Ты меня лжецом называешь?» Я сперва даже не понял, с чего он взял. Говорю: «Да при чём здесь ты? Песню врёшь». Он опять за своё: беру ли я слова назад. Какие слова, Алексей Николаевич? Что он песню переврал? Так он её переврал!

Кот лежал поперёк его колен. На словах «так он её переврал» Сабуров хлопнул ладонью по подлокотнику, и кот поднял голову. Николай Аркадьевич тут же погладил его между ушами.

— И чем закончилось? — спросил я.

— Тем и закончилось. Сомов потребовал, чтобы я при всех сказал, что ошибся. Я ему объясняю: если ты решил, будто я назвал тебя лжецом, то этого я не говорил и говорить не собирался. Но песню-то ты врёшь. Он опять: «Значит, отказываетесь взять свои слова обратно?» Да какие слова обратно, если они про песню были? В общем, разошлись мы уже после вызова.

— Свидетели слышали первоначальную фразу?

— Все слышали! — ответил поручик. — В том-то и дело. Там человек шесть сидело. Я ведь не отвёл его в угол и не сообщил по секрету, что считаю Павла Дмитриевича Сомова лжецом. Он пел при всех, я при всех его поправил. Теперь из этого сделали чёрт знает что.

Сабуров сдвинул кота с колен на соседний стул и встал. Прошёл до двери, развернулся и вернулся обратно. Кот проследил за ним глазами, но с места не двинулся.

Я потёр переносицу.

— Николай Аркадьевич, вы ему именно «врёшь песню» сказали?

— Именно. И могу ещё раз сказать, потому что он её врёт. Я слова знаю. Там во втором куплете совсем другое. Хотите, я вам сейчас…

— Не хочу, — сказал я.

Сабуров остановился посреди комнаты.

— Почему?

— Боюсь обнаружить, что Сомов прав.

— Вот ещё! Сейчас спою.

— Николай Аркадьевич.

Он махнул рукой, вернулся к стулу и сел. Кот немедленно перебрался обратно к нему на колени.

— Хорошо. Не буду. Но вы сначала выслушайте обе стороны, а потом решайте, кто там прав. Я вам ручаюсь, что слова другие!

— Меня сейчас меньше всего интересуют слова песни.

— А меня интересуют. Потому что если слова другие, значит, я сказал правду.

Он наклонился вперёд, придерживая кота одной рукой. Свеча стояла между нами, и Сабуров время от времени заслонял её плечом; тогда стол на секунду темнел.

— Хорошо, — сказал я. — Сомов потребовал взять слова назад. Что вы ему ответили?

— Что готов при всех сказать: лжецом я его не называл. Хоть сейчас скажу. Но признавать, будто он правильно пел, не стану. Зачем мне врать, чтобы доказать Сомову, что я не называл его лжецом?

Кот свесил лапу с его колен и лениво зацепил когтем край сюртука. Сабуров снял лапу с ткани и положил обратно на колено.

— А стреляться с ним вы хотите?

Николай Аркадьевич перестал гладить кота.

— С Пашкой? Да вы что, Алексей Николаевич? Я с ним пять лет знаком. Мы вместе служим, вместе пьём, он мне две недели назад секундантом был. С какой радости мне в него стрелять? Но вызвал-то он меня. Что я теперь должен сделать? Объявить при тех же людях, что чёрное — это белое, только потому, что Павел Дмитриевич обиделся?

— Нет.

— Вот и я говорю — нет. А он говорит: тогда удовлетворение. Прекрасно. Будет ему удовлетворение. Только виноватым я от этого не сделался.

Он снова провёл ладонью по кошачьей спине, уже медленнее.

— Почему вы пришли ко мне?

— А к кому мне идти? Сомов отпал по вполне уважительной причине. Остальные либо начнут меня убеждать, что надо непременно стреляться, либо, наоборот, потащатся к Пашке просить его забыть всё ради старой дружбы. Мне ни того, ни другого не нужно. Вы в прошлый раз пытались сначала разобраться, можно ли дело закончить без выстрелов. Вот и разберитесь.

— В прошлый раз переговоры вёл князь.

— Зато стрелялись вы. И, насколько я помню, большого удовольствия от этого не получили. Любителей дуэлей я и без вас найду.

Я откинулся на спинку стула. Пламя свечи качнулось от сквозняка из передней и снова выпрямилось.

— Если выяснится, что Сомов готов принять объяснение без извинения за саму песню?

Сабуров сразу подался ко мне.

— Так я ему это объяснение уже давал! Пусть принимает. Я его лжецом не называл и сейчас не называю. Но если он требует, чтобы я сказал, будто ослышался или что песню он пел правильно, — этого не будет.

— Тогда я сначала поговорю с его секундантом.

Сабуров кивнул.

— Вот этого я от вас и хочу, — сказал он. — Поговорите. Может, хоть вам удастся объяснить им разницу между человеком и песней.

Кот спрыгнул с его колен, потянулся и пошёл к двери.

— Хорошо, Николай Аркадьевич. Я буду вашим секундантом.

Сабуров проводил кота взглядом и откинулся на спинку стула.

— Ну и слава богу. А то я сижу у вас уже четверть часа и всё жду, когда вы согласитесь.

— Вы могли спросить сразу.

— Я и спросил.

— Потом четверть часа доказывали, что Сомов не знает слов песни.

— Потому что не знает.

Он поднялся вслед за котом, взял со стола фуражку и пригладил её примятый верх ладонью. Кот уже сидел возле двери и ждал, когда кто-нибудь решит вопрос с ручкой. Сабуров наклонился и почесал кота за ухом.

— Ну, прощай, дружок. Пожелай Алексею Николаевичу удачи. Она ему завтра понадобится.

Кот прищурился и подался головой за рукой. Я открыл дверь. Николай Аркадьевич надел фуражку, но в переднюю не вышел.

Он сказал:

— Вы всё-таки постарайтесь с ними договориться, Алексей Николаевич. Я совершенно серьёзно.

— Постараюсь.

Сабуров помолчал.

— Я ведь в Пашку стрелять не стану. Ну куда я буду в него стрелять? Пять лет вместе служим, он мне две недели назад секундантом был. Я ещё не настолько с ума сошёл, чтобы из-за песни в друга палить.

Он уже шагнул к двери, но остановился.

— Только Пашке этого не говорите.

— Почему?

Сабуров посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Потому что не надо. Пусть думает, что я буду стрелять, как положено.

— Хорошо.

— И секунданту его тоже ни слова.

— Николай Аркадьевич, я понял.

— Вот и прекрасно.

Он снова наклонился к коту.

— А то получится замечательно: я в Пашку стрелять не собираюсь, Пашке об этом сказать нельзя, а Пашка возьмёт да и пристрелит меня. Хорош друг.

Кот потянулся носом к его пальцам.

— И ведь обидно будет, — добавил Сабуров. — Не то что пристрелил. А то, что именно Пашка пристрелил.

Он ещё раз погладил кота и выпрямился.

— Доброй ночи, Алексей Николаевич.

— Доброй ночи, Николай Аркадьевич.

Сабуров вышел. Кот проводил его до двери и остался сидеть у порога. Николай Аркадьевич уже сделал несколько шагов по передней, потом вдруг обернулся.

— Да, Алексей Николаевич. Чуть не забыл. Меня сегодня Сергей Петрович Неретинский о вас спрашивал.

— Князь Сергей Петрович?

— Он самый. Подошёл, поздоровался — мы с ним едва знакомы, раза два встречались, не больше. И вдруг спрашивает, давно ли я вас знаю. Потом — давно ли вы знакомы с Илларионом Петровичем и откуда вообще это знакомство.

Сабуров придержал дверь.

— Я сначала решил, что разговор поддерживает. А потом подумал: с чего бы князю Неретинскому поддерживать разговор со мной о знакомых собственного брата?

Он пожал плечами.

— Странно, что он вами интересовался, Алексей Николаевич. У меня. Очень уж неподходящим человеком для таких вопросов я оказался.

В воскресенье меня разбудил колокол. За окном уже серело. Второй удар пришёл, пока я искал ногой холодный пол, третий застал у умывальника. Воздвижение. Я оделся, запер дом и пошёл в церковь.

После службы вышел вместе с остальными, миновал церковную ограду и свернул на свою улицу. Утро стало светлее, но тепла почти не прибавилось. На теневой стороне мостовой ещё держалась сырость. Дрожки заставили меня прижаться к стене; колесо прошло по краю лужи, несколько капель попали на сапог.

Во дворе было пусто. Я открыл дом, снял сюртук и прошёл в гостиную. Кот лежал на подоконнике, подобрав под себя лапы. При моём появлении поднял голову.

— Доброе утро.

Хвост один раз стукнул по доске.

— Сегодня выходной.

Кот зевнул. Ему такая организация труда подходила больше моей.

В кабинете на столе лежала вчерашняя денежная книга. Я посмотрел на неё, сдвинул к краю и достал чистый лист. Вчера я согласился быть секундантом Сабурова. Сегодня выяснилось, что согласие было самой понятной частью новой должности. Я написал: «Чего требует Сомов?» Ниже: «Что именно он считает оскорблением?» Потом: «Можно ли закончить объяснением?»

Три вопроса получились знакомыми. За семнадцать лет мне не однажды приходилось садиться между людьми, каждый из которых приходил с твёрдым убеждением, что проблема находится исключительно напротив него. Названия должностей менялись, суммы менялись, иногда менялись страны. Способ начинать разговор оставался прежним: сначала выяснить, чего хотят на самом деле.

Я постучал карандашом по столу и добавил: «Собирается ли Сомов стрелять?» На этой строке пришлось задержаться. Сабуров вчера сообщил о собственных намерениях достаточно определённо. В Пашку он стрелять не собирался. Пашка в нашем разговоре участия не принимал и никаких встречных гарантий не предоставлял. Я провёл черту. Под ней написал: «Если не договоримся…» Карандаш завис над бумагой.

На первой дуэли всё это делал Илларион Петрович. Он говорил с Сомовым, предлагал объяснение, проверял условия, осматривал пистолеты, отмерял расстояние. Моё участие начиналось значительно позже, когда мне уже показали место на траве и вложили оружие в руку. Теперь стоять в стороне предстояло Сабурову.

Я написал: «Оружие?», «Расстояние?» После небольшой паузы: «Доктор?» Это слово я подчеркнул. Если до выстрелов всё-таки дойдёт, врача я собирался видеть там раньше, чем раненого. Осталось выяснить, кто именно должен этим заняться и на каком этапе. Я прочёл список сверху вниз. Не хватало чего-то совершенно элементарного. Через несколько секунд понял чего. В самом верху появились ещё три строки: «Кто секундант Сомова?», «Где встречаемся?», «Во сколько?»

Я отложил карандаш. Вчера Сабуров успел рассказать мне про второй куплет, пятилетнюю дружбу с Пашкой, собственную невиновность. Коту отдельно объяснил, кто будет виноват, если он не вернётся. Имя человека, с которым мне предстояло вести переговоры в понедельник, в этот объём сведений не поместилось.

Теперь лист выглядел значительно понятнее. Я знал, что выяснять. Я не знал, только как именно положено это выяснять. Кот появился в дверях кабинета. Прошёл к столу, обнюхал ножку и сел.

— Совет нужен.

Он посмотрел на меня.

— Не твой.

Кот отвернулся. Выбор специалиста занял меньше времени. Через четверть часа я снова надел сюртук. Со двора донёсся скрип калитки. Прасковья Ивановна вошла через хозяйственную дверь с корзиной.

— Алексей Николаевич?

— Здесь.

Она появилась в коридоре и увидела меня уже в перчатках.

— Обед к часу.

— Вернусь.

— В праздник?

— К князю.

Прасковья Ивановна поправила ручку корзины.

— Тогда разогрею.

Я взял шляпу.

— Благодарю.

Кот уже успел перейти на сторону кухни.

Я вышел.

В доме Неретинских ждать пришлось недолго. Через несколько минут слуга провёл меня в знакомый кабинет. На письменном столе Иллариона Петровича лежала раскрытая книга. Рядом стоял подсвечник без свечи, нож для бумаги был вложен между страницами. Из двух окон падал холодный дневной свет; на стекле справа серебрилась тонкая полоса влаги.

Князь поднялся.

— Алексей Николаевич.

— Ваше сиятельство.

Он посмотрел на лист в моей руке.

— Сегодня без рукописи?

— Сегодня хуже.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил лист на край стола.

— Вчера Сабуров попросил меня быть его секундантом.

Князь опустил взгляд на бумагу.

— Вы согласились.

— Да.

— И теперь решили выяснить, на что именно согласились?

— Примерно так.

Он придвинул лист к себе. Первым прочёл верх. «Кто секундант Сомова? Где? Во сколько?» Потом перешёл ниже. У строки «Доктор?» задержал палец.

— Хороший вопрос.

— Ответ мне понравится?

— Врача лучше иметь.

— Даже если рассчитываем примирить?

— Если примирите, он потеряет несколько часов. Если нет — может приобрести пациента.

Я кивнул.

— Значит, если до условий дошло, врача включаем.

— Да.

Я перевернул карандаш и поставил возле слова маленький знак.

Илларион Петрович продолжил читать.

— Первую часть вы уже знаете.

— Я видел её с другой стороны.

— Принцип от этого не меняется. Сначала вы встречаетесь с секундантом Сомова. Сравниваете обстоятельства. Устанавливаете, в чём каждая сторона видит оскорбление и чего требует.

— Сабуров готов подтвердить, что Сомова лжецом не называл.

— А Сомов?

— Вот это я и хочу узнать.

Князь положил палец на первую строку.

— Тогда начинайте с неё.

Он вернул лист мне.

— Если найдётся объяснение, которое один может дать, а второй принять без ущерба для собственного достоинства, ваша работа закончится раньше приятной части с пистолетами.

Я провёл карандашом под вопросом о примирении.

— А если не найдётся?

Илларион Петрович откинулся к спинке кресла.

— Тогда согласуете условия. Оружие. Расстояние. Порядок выстрелов. Место и время. Врача. Всё, что оставляет как можно меньше случайностей там, где сама причина встречи уже довольно случайна.

— Пятнадцать шагов?

— Это были наши условия. Они не обязательны для всякого дела.

— Значит, расстояние тоже предмет переговоров.

— Разумеется.

Я сделал ещё одну пометку.

— Кто предоставляет оружие?

— Решите с другим секундантом. Можно взять пару у одной стороны, можно найти нейтральную. Важно, чтобы оба секунданта её приняли.

— Заряжают тоже секунданты?

— Или при них. Вы это видели.

Я вспомнил зелёное сукно футляра, пороховницу и руки Сомова над пистолетами.

— Видел.

— Тогда половина вашей подготовки уже состоялась.

— В тот момент я был занят другой половиной.

Илларион Петрович поднял глаза.

— Какой?

— Старался запомнить, куда мне нельзя направлять ствол до команды.

Князь чуть улыбнулся и снова посмотрел на список.

— Вы спрашиваете, собирается ли Сомов стрелять? — сказал он.

— Да.

— Впрямую его секундант вам этого, вероятно, не пообещает.

— Но позицию Сомова он передаст.

— Именно. Послушайте, насколько тот оставляет место для объяснения. Чего требует. Может ли принять другую форму. Этого для начала хватит.

Я провёл линию возле вопроса и отложил карандаш.

Сказал:

— Тогда самая сложная часть пока выглядит знакомо.

— Какая?

— Два человека сказали больше, чем собирались. Каждый теперь охраняет собственную версию произошедшего. А посредникам нужно найти предложение, после которого никто не обязан признать себя побеждённым.

Илларион Петрович взял нож для бумаги, повернул его в пальцах.

— Для первого дня секундантства вы формулируете обязанности довольно уверенно, — сказал он.

— Эта часть у меня была в прежней профессии. Обычно участникам не выдавали пистолетов.

— Разумное усовершенствование.

Я посмотрел на верх листа.

Оставалась более насущная проблема.

— Всё хорошо, ваше сиятельство. Кроме одного. Я не знаю, с кем встречаюсь.

Князь снова придвинул бумагу.

— Сабуров не назвал секунданта?

— Нет.

— Место?

— Нет.

— Час?

— Тоже нет.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Зато песню изложил подробно?

— Почти по куплетам.

Князь протянул руку к колокольчику на столе и позвонил.

Через несколько секунд появился слуга.

— Подайте бумагу и отправьте человека к поручику Сабурову.

Слуга поклонился и вышел.

— Я могу съездить сам, — сказал я.

— Можете. После чего вернётесь ко мне с ответом на вопросы, которые уже задавали. Пишите.

Бумага появилась вместе с небольшим письменным прибором. Я написал Сабурову несколько строк: просил сообщить, кто представляет Павла Дмитриевича, и назначить через него место и час встречи на понедельник.

Перечитал. Добавлять про песню не требовалось. Николай Аркадьевич и без моей помощи помнил её лучше, чем следовало. Я сложил лист. Илларион Петрович позвал слугу снова.

— Доставить поручику Сабурову. Ответ привезти сюда.

Конверт исчез вместе со слугой.

Князь вернулся к креслу.

— Теперь остаётся ждать.

Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Обычно подобная часть переговоров решалась сообщением, звонком или человеком из приёмной. Здесь между вопросом и ответом требовалась лошадь.

— У вас в Америке всё было быстрее? — спросил Илларион Петрович.

Опасная дверь открылась сама. Я взял чашку, которую слуга успел поставить возле моего кресла, и посмотрел на тонкую полоску пара над чаем.

— Не всё. Но американцы придумали одну вещь, которая заставляет новости двигаться быстрее людей.

Князь отложил книгу.

— Телеграф?

— Пока нет. Газету за цент.

Илларион Петрович посмотрел внимательнее.

— За цент?

— Один номер. Не годовая подписка. Человек отдаёт монету и получает сегодняшнюю газету.

Я поставил чашку.

— В Нью-Йорке уже несколько лет выходит «Солнце». Четыре страницы. Цена настолько мала, что покупать её могут люди, которым дорогая подписная газета не по карману.

Дневники Алексея неожиданно пригодились снова.

— И на чём она зарабатывает? — спросил князь.

Вопрос был направлен именно туда, куда мне требовалось.

— На количестве. И на объявлениях. Когда читателей становится много, место на бумаге получает цену уже для тех, кому нужно до этих читателей добраться.

Илларион Петрович заложил ножом страницу книги.

Я продолжил:

— Но самое интересное произошло не с ценой. Изменилась сама газета. Если человек покупает номер сегодня и завтра может пройти мимо, его каждый день приходится убеждать заново. Ему мало знать, что заседало правительство или прибыл корабль. Он хочет знать, что произошло на улице, кого судили, где был пожар, кого обокрали, кто исчез, кого нашли.

— Преступления продаются лучше политики?

— В некоторые дни политика тоже становится преступлением. Такое редактору особенно удобно.

Князь усмехнулся, но перебивать не стал.

— Они поняли простую вещь, — продолжил я. — Большинство людей не просыпается утром с желанием получить полный отчёт о состоянии мира. Им нужна одна история, ради которой стоит купить лист. А если на соседней колонке найдётся ещё две — завтра они снова посмотрят на продавца.

За окном прошёл экипаж. Колёса глухо застучали по улице и стихли. Илларион Петрович подвинул к себе чашку.

— Что печатает эта газета?

— Городские происшествия. Полицейские суды. Объявления. Спорт. Всё, что происходит достаточно близко, чтобы читатель мог представить улицу, дом или человека.

— Значит, серьёзностью они пожертвовали ради любопытства?

— Не совсем.

Я повернул чашку за ручку.

— Любопытство существует независимо от редактора. Можно его презирать и отдать читателя соседней газете. Можно использовать и вместе с историей о пожаре напечатать то, что редактор считает действительно важным.

Князь посмотрел на меня поверх чашки.

— А читатель заметит?

— Иногда.

— Убедительно.

— Никто не обещал стопроцентного результата.

Илларион Петрович поставил чашку.

Я вспомнил огромные рекламные бюджеты, аналитические панели, процент дочитывания, стоимость перехода и тысячи специалистов, которые через двести лет будут с очень умными лицами заново открывать то, что нью-йоркский газетчик обнаружил, продавая лист за один цент: человеку сначала требуется причина посмотреть. Из всего этого XIX веку пока хватало мальчишки с пачкой газет.

— А почему именно один цент? — спросил князь.

— Чтобы решение о покупке занимало меньше времени, чем чтение заголовка. Цена должна быть достаточно мала, чтобы человек не обсуждал её с собой.

— Вы говорите уже не о газетах.

— О газетах тоже.

Я взял со стола чистый обрезок бумаги.

— Представьте две одинаковые новости. В одной газете они спрятаны внутри длинного официального сообщения. В другой редактор начинает с того, что произошло с конкретным человеком. Событие одно. Факты те же. Но вторую человек дочитает.

— Вы это называете честным?

— Если факты не меняют — да. Порядок рассказа не обязан быть скучным.

Илларион Петрович некоторое время смотрел на бумагу у меня в руке.

— Ваша типография поэтому так много времени тратит на вид листа?

— Отчасти. Напечатать слова — техническая работа. Нужно ещё сделать так, чтобы человек захотел их прочесть.

— Приглашение Сабурова? Мне о них уже рассказали.

— Именно. В нём почти нечего сообщать: место, время, имя хозяина. Но человек сначала видит вещь, а уже потом читает.

Князь провёл пальцем по краю книги.

— А если применить ваш американский принцип к чему-нибудь более серьёзному, чем приглашение?

— Он и там работает, — заверил я.

— Например?

Я подумал.

— Благотворительное объявление. Можно написать, что комитет собирает пожертвования. Это правда. А можно показать, кому именно нужны деньги и что изменит один рубль. Тоже правда. Во втором случае у читателя появляется причина дочитать до суммы и адреса.

— И дать рубль.

— Возможно. Печатник за эту часть отвечать не может.

— Удобная граница.

— Необходимая. Иначе пришлось бы брать деньги только за успешные человеческие решения. Я бы разорился гораздо раньше Михаила Андреевича.

Князь улыбнулся.

— Вы сказали: четыре страницы?

— Насколько знаю — да.

— И всё это продают за один цент?

— Да.

— Большой тираж?

— Очень большой.

Я не стал называть цифру, которой не знал с достаточной уверенностью.

Илларион Петрович взял оставленный мной обрезок.

— Значит, цена падает, читателей становится больше, объявления дорожают, и газета получает возможность снова держать низкую цену?

— Примерно.

— Любопытная конструкция.

— Самая неприятная её часть в том, что она работает.

Князь положил бумагу.

— Почему неприятная?

— Потому что после этого нельзя объяснять плохую продажу одним лишь отсутствием просвещения у покупателей.

С улицы донёсся стук колёс. Экипаж остановился возле дома. Илларион Петрович повернул голову к окну. Через минуту в коридоре послышались шаги. Слуга вошёл с небольшим сложенным листом на подносе.

— От поручика Сабурова, ваше сиятельство.

Я поднялся и взял записку. Почерк Сабурова занимал бумагу значительно свободнее моего. Он сообщал, что Сомова представляет корнет, уже бывавший у меня по типографскому делу. Дальше стояли место и час завтрашней встречи. Место было нейтральным; добраться туда от дома можно было без отдельной экспедиции через половину города. Я перечитал записку и положил возле своего списка.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Знаете его?

— Знаю, — ответил я. — Недавно печатал ему билеты и программу.

Я дописал на листе возле первых трёх вопросов две строки из записки и зачеркнул сами вопросы. Остались другие: «Чего требует Сомов?», «Что именно считает оскорблением?», «Можно ли закончить объяснением?», «Собирается ли Сомов стрелять?» Ниже черты: «Если не договоримся: оружие, расстояние, порядок, врач». Возле врача уже стоял мой знак вопроса.

Я сложил лист.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович кивнул.

— Если завтра договоритесь, — сказал он, — большая часть сегодняшних вопросов вам не понадобится.

— Буду считать это лучшим результатом подготовки, — заверил я.

В понедельник мастерская работала с утра, и к тому времени, когда мне пришлось её оставить, отсутствие хозяина уже перестало быть событием. Я сказал Климову, что вернусь после обеда, поднялся в кабинет за сюртуком и взял лист, на котором со вчерашнего дня стояли вопросы к секунданту Сомова.

Встречались на нейтральной территории, в небольшой отдельной комнате при трактире. Стол здесь оказался рассчитан на четверых и занимал почти всё пространство между окном и стеной. На белёной печи темнела длинная трещина, возле окна стоял третий стул, явно принесённый из другой комнаты и забытый за ненадобностью. За дверью время от времени проходил половой; доски в коридоре отзывались на каждый шаг, потом снова становилось слышно, как в общем зале звякает посуда. На стол поставили воду и два стакана.

Корнет уже ждал меня. Несколько дней назад мы сидели друг против друга в конторе типографии и обсуждали, как уместить содержание благотворительного вечера в складную программу. Теперь перед ним лежали перчатки, передо мной — список вопросов, а предметом работы были два офицера и два пистолета. Мы поздоровались. Корнет придвинул стул, я сел напротив и положил лист рядом с локтем.

Первым на нём стояло: «Чего требует Сомов?» Я с этого и начал. Корнет изложил дело значительно короче Сабурова. Павел Дмитриевич услышал при посторонних, что он врёт. Слово было произнесено достаточно громко, свидетелей хватало, и теперь требовалось, чтобы Сабуров взял его назад. Я уточнил, чего именно должно касаться это отречение: самого слова или того смысла, который ему придал Сомов.

Корнет немного отодвинул стакан, стоявший перед ним, и объяснил подробнее. Второй куплет в требования Павла Дмитриевича не входил. Он не собирался заставлять Сабурова признавать правильность исполнения и не требовал от него суждения о своих музыкальных достоинствах. Речь шла о другом. При свидетелях прозвучало слово, которое можно было понять как обвинение во лжи. Именно это обвинение Павел Дмитриевич требовал снять.

Я посмотрел на лист. Сверху уже было записано со слов Сабурова: «Врёте песню». Чуть ниже я вчера написал: «Лжецом не называл».

— Если Николай Аркадьевич подтвердит, что честности Павла Дмитриевича не касался?

Корнет ответил подробнее. Подтверждение должно было быть таким же определённым, каким оказалось оскорбление. Сомов не соглашался принять объяснение, из которого следовало бы лишь, что они с Сабуровым по-разному поняли одно слово. Он хотел услышать, что его во лжи не обвиняли. Я записал на полях: «Во лжи не обвинял». Потом спросил о свидетелях.

Здесь тоже обнаружилась разница между тем, что требовалось для примирения, и тем, что требовалось для собственного достоинства. Объяснение с глазу на глаз Павлу Дмитриевичу было мало полезно: ссора произошла не с глазу на глаз. Если Сабуров снимет личный смысл своих слов, это должны услышать те, при ком они были сказаны, либо хотя бы люди из той же компании, чтобы новая версия произошедшего могла пройти тем же путём, каким уже прошла старая.

Эта часть была мне знакома гораздо лучше пистолетов. Репутация вообще обладала неприятным свойством: повреждали её при публике, а чинить почему-то всегда предлагали в частном порядке. Я спросил, устроит ли Сомова следующая формула: Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи, не сомневался в его честности, а его слова относились исключительно к исполнению песни.

Корнет попросил повторить. Я повторил медленнее. Он потянул к себе лежавший между нами лист бумаги и записал несколько слов. Перо оказалось слишком сухим; пришлось окунуть его второй раз. Потом корнет перечитал запись и сказал, что эта формула могла бы стать основанием для примирения, если Сабуров признает ещё и то, что употреблённое им выражение дало Павлу Дмитриевичу право счесть себя оскорблённым.

Вот здесь мы добрались до места, на котором вчера остановился Сабуров. Николай Аркадьевич был готов сколько угодно подтверждать честность Сомова. В неё он и сам не сомневался. Но извинение, превращавшее второй куплет в безупречное музыкальное достижение, он отверг бы ещё до конца первой фразы.

Я объяснил корнету эту границу. Сабуров может признать, что его выражение задело друга и было услышано не в том смысле, который он вкладывал. Может прямо подтвердить, что о личной лжи речи не было. А вот признание собственной неправоты относительно песни потребует от него сказать то, чего он не считает правдой.

Корнет провёл ногтем по краю стола. Его сторона тоже не собиралась требовать от Сабурова похвал вокальным способностям Сомова. Но Павел Дмитриевич хотел получить удовлетворение за нанесённое оскорбление, а не филологическую справку о переходном глаголе. Мне пришлось на секунду прикрыть лист ладонью.

За всю прежнюю жизнь я участвовал в переговорах из-за денег, собственности, публичных обвинений, сорванных обязательств и нескольких чужих разводов. Теперь двое взрослых мужчин приблизились к убийству друг друга настолько, что секундантам пришлось устанавливать, способен ли глагол «врать» управлять песней без ущерба для чести певца. Я убрал руку.

Формулу переписали ещё раз. «Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось исключительно к исполнению песни. Само выражение, поскольку оно было понято иначе, он готов признать причиной справедливой обиды».

Последние слова я обвёл карандашом. Именно их предстояло проверить на Сабурове. Корнет перечитал всю фразу от начала до конца. Его перо осталось лежать поперёк листа. Эту формулу он согласился передать Сомову как возможное основание для прекращения дела. Но решения сегодня быть не могло. Мы представляли стороны, а не заменяли их. Павел Дмитриевич должен был согласиться принять такое объяснение. Николай Аркадьевич — произнести его.

На столе перед нами всё ещё лежал второй лист. До него я добрался значительно менее охотно. Если завтра формула не сработает, требовались условия поединка. На своей первой дуэли я получил их уже готовыми. Сомов и Илларион Петрович решили за меня время, место, расстояние и порядок стрельбы. Сейчас стол поменялся сторонами.

Сначала определили то, что почти не вызвало разногласий. Пистолеты — парные, исправные, осмотренные обоими секундантами. Противники стоят на местах. Каждый получает один выстрел. Кто стреляет первым, решает жребий. После ответного выстрела оружие больше не заряжают.

Я записывал условия одно под другим. Со стороны они выглядели почти невинно. Особенно «один выстрел каждому». Любая фраза заметно выигрывает от отсутствия уточнения, куда именно предполагается стрелять.

На расстоянии мы застряли. Корнет предложил пятнадцать шагов. Я написал цифру, посмотрел на неё и рядом поставил двадцать.

— Двадцать, — сказал я.

Корнет поднял глаза от листа. Пятнадцать он считал условиями вполне обычными и достаточными для серьёзного удовлетворения. Двадцать, по его мнению, уже могли вызвать ненужные толки: со стороны выйдет, что секунданты заранее постарались сделать поединок как можно менее опасным.

Аргумент был понятен. Офицерская среда обладала собственной арифметикой. Чем меньше расстояние между двумя заряженными пистолетами, тем меньше вопросов к храбрости их владельцев. Я оставил двадцать на бумаге.

— Первый выстрел определяет жребий?

Корнет подтвердил.

Я повернул лист к нему.

— Тогда до жребия мы не знаем, кому придётся стрелять вторым.

Он посмотрел на обе цифры.

Я объяснил свою позицию уже целиком. Если право первого выстрела достанется Сомову, пятнадцать шагов будут работать против Сабурова. Если Сабурову — против Сомова. Получалось, что секунданты заранее усиливают преимущество, которое потом случайно отдадут одному из противников. При двадцати шагах первый по-прежнему стреляет первым, но у второго остаётся больше шансов воспользоваться тем правом, которое ему формально предоставили условия.

Корнет заметил, что при таком рассуждении можно потребовать и тридцать.

— Можно. Я предлагаю двадцать.

Он поднялся и прошёл до окна. Там было тесно: пришлось обойти третий стул, потом отодвинуть его сапогом к стене. За стеклом прошли дрожки, на другой стороне улицы женщина вытряхивала половик с крыльца. Корнет постоял возле окна, вернулся и снова сел. Пятнадцать шагов оставались на его листе. Двадцать — на моём.

Он предложил семнадцать. Я предложил двадцать. Появились восемнадцать. Я спросил, каким из двух шагов он предлагает пожертвовать Сомову, если именно Павлу Дмитриевичу выпадет стрелять вторым. После этого считать продолжили уже от двадцати. На двадцати и сошлись. Я зачеркнул пятнадцать.

Следующим пунктом был врач. Тут переговоров почти не потребовалось. Корнет взял это на себя: к назначенному времени врач будет на месте. Я поставил против записи знак и перешёл дальше.

Встречу назначили на следующий день, около четырёх пополудни. До вечера оставалось достаточно света. Корнету этот час подходил по службе участников; мне подходило то, что между нынешним столом и завтрашними пистолетами оставалась ещё почти целая жизнь нормального рабочего дня.

Место выбрали за городом. Добираться должны были раздельно, без компании, которой потом пришлось бы подробно вспоминать случившееся перед начальством. Точную дорогу мы сверили сразу; корнет знал её лучше меня и объяснил ориентиры.

Когда все пункты были записаны, на столе лежали два совершенно разных документа. На одном помещалась фраза, способная закончить дело: «Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи и не сомневается в его честности; сказанное относилось исключительно к исполнению песни». На втором: «Вторник. Около четырёх часов. Пистолеты. Неподвижно. Двадцать шагов. По одному выстрелу. Первый — по жребию. После ответного выстрела окончить. Врач — со стороны Сомова». Оба листа касались одной и той же песни.

Я переписал себе условия, сложил бумагу и убрал во внутренний карман. Корнет собрал свои записи, надел перчатки. Мы договорились до завтрашней встречи передать каждому свою часть: ему — Сомову, мне — Сабурову. Если оба примут формулу, пистолеты останутся в футляре. Если нет, в четыре часа начнут действовать двадцать шагов.

На улице после комнаты оказалось неожиданно светло. Я прошёл до угла, поймал извозчика и вернулся к типографии. Во дворе стояла телега, в мастерской шла работа. За дверью наборной слышались голоса и обычный глухой стук; кто-то прошёл по коридору. Я повесил сюртук и поднялся в кабинет. Два листа легли на стол. На первом листе текста было меньше. Мне он нравился больше, чем второй.

К вечеру Сабуров заехал в типографию. Я начал с первого листа. Передал ему формулу, которую согласился предложить корнет: Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось к исполнению песни. Само выражение, поскольку Сомов понял его иначе, Сабуров признаёт причиной справедливой обиды.

Николай Аркадьевич выслушал всё до конца и уточнил, требуется ли от него заодно признать, что Сомов пел правильно. Этого корнет не потребовал. Тогда Сабуров согласился произнести предложенное объяснение при свидетелях. От собственного мнения о втором куплете он при этом отказываться не собирался; к счастью, второй куплет в наши переговоры больше не входил.

После этого я перешёл ко второму листу. Встреча завтра около четырёх, место за городом. Пистолеты парные, противники остаются на местах, расстояние — двадцать шагов, по одному выстрелу каждому, первый определяется жребием. Врача привозит сторона Сомова. Сабуров принял условия без поправок.

Корнет до завтрашней встречи должен был передать Сомову ту же формулу. Мы с Сабуровым договорились, что он заедет за мной в районе четырёх. Если Павел Дмитриевич примет объяснение, до второго листа дело не дойдёт. В противном случае всё необходимое для дуэли уже было согласовано.

Во вторник заказ, принятый в субботу, занимал мастерскую с утра. К полудню работа продвинулась достаточно, чтобы моё присутствие перестало что-либо менять в ближайшие несколько часов. Я просмотрел то, что требовало хозяйского решения, оставил бумаги в конторе и после обеда поднялся переодеться.

Сабуров ожидаемо приехал раньше назначенного часа. Экипаж ждал у ворот. Николай Аркадьевич сидел внутри, откинувшись в угол, и занимал места значительно больше, чем требовали его плечи. Сабля мешала ему устроиться; он дважды переложил её, придержал рукой и сообщил, что военное ведомство предусмотрело оружие для защиты от неприятеля, но совершенно упустило из виду поездки в наёмных экипажах.

Я сел напротив. Кучер тронул. Первые улицы мы проехали среди телег, прохожих и лошадей. Колёса били по камню, потом мостовая кончилась, стало тише. За окном потянулись заборы, редкие дома, огороды. День был сухой, но от земли уже тянуло осенью; в тени у канав держалась влага, на придорожной траве кое-где проступала желтизна. Сабуров молчал до заставы. Потом повернулся ко мне.

— Вы ведь понимаете, Алексей Николаевич, что я на Пашку не сержусь? — сказал он.

Я заверил:

— Это сильно облегчает дело.

— Нет, вы сперва выслушайте. Я на него за другое сердит. Обидеться он может. При людях сказано — при людях услышано. Но ведь он меня знает. Если бы я хотел назвать его лжецом, я бы так и сказал. Зачем мне прятать лжеца в песню?

Он сдвинул саблю ещё дальше к дверце.

— И потом, Паша прекрасно знает, что я ему про второй куплет говорил. Он сам после первого ещё на меня посмотрел. Я уже тогда понял, что вторым будет хуже. Так и вышло.

— Вы поэтому решили вмешаться? — спросил я.

— Дружба потребовала.

Он отвернулся к окну. Заговорил в необычном для себя ностальгическом тоне. Начал со вздоха. За городом дорога пошла между полями. В колее стояла вода, кучер несколько раз брал ближе к обочине. Экипаж кренился; Сабуров придерживал саблю, пережидал особенно глубокие ямы и продолжал монолог с того же места.

Сомов, по его словам, был другом хорошим, надёжным, за которого Николай Аркадьевич без особых размышлений полез бы куда угодно, кроме, возможно, хора. Петь Сомов любил больше, чем умел, причём недостаток второго обстоятельства нисколько не мешал первому. Сабуров знал это давно и считал такое знание частью дружбы, наряду с готовностью одолжить денег, приехать ночью и соврать командиру, если приятель задержался там, где порядочному офицеру задерживаться не следовало.

— Мы с ним пять лет знакомы, — сказал он. — Пять лет! Я у него деньги брал, он у меня брал. Я его однажды из такой истории вытаскивал, что вам и рассказывать не стану. Он меня два раза перед начальством выгораживал. Когда у меня мать болела, Паша неделю ко мне каждый день ездил. И теперь этот же человек всерьёз решил, что я вдруг объявил его лжецом из-за песни.

Сабуров дёрнул перчатку за палец, снял её и положил на колено.

— Вот это обидно.

Я промолчал.

— Если бы какой-нибудь чужой болван вызвал, я бы сейчас думал, попасть в него или промахнуться. А тут Паша. Я в него стрелять не буду. И он это знает. По крайней мере должен знать. А сам, может, попадёт.

Он посмотрел на свою голую руку, потом снова натянул перчатку.

— Не то чтобы я боялся. Вы не подумайте.

— Я не подумал.

— Вот. Но глупо же будет. Получить пулю от Пашки. Я ему потом этого никогда не прощу.

— Если сможете потом — это уже неплохой результат.

Сабуров несколько секунд смотрел на меня, потом отвернулся. Экипаж опять качнуло.

Николай Аркадьевич упёрся сапогом в переднюю стенку, дождался, пока колесо выберется из колеи, и вдруг сказал:

— Вам, верно, всё это скучно?

— Что именно?

— Дуэли. После Америки. Там они вам, верно, надоели.

— С чего вы взяли?

— Алексей Николаевич, я вас видел у пистолета. Потом вы мне объяснили, что стрелять не умеете. Потом я послушал ваши истории про Америку. Одно из двух тут лишнее.

— Истории рассказывали в основном вы.

— Потому что вы рассказываете слишком мало. Приходится восстанавливать недостающее.

Он произнёс это без малейшего смущения. Пять лет жизни Алексея за океаном постепенно обрастали подробностями усилиями людей, которые там не были. Моё участие требовалось главным образом для того, чтобы вовремя не подтвердить лишнего. За окном вдоль дороги тянулся редкий кустарник. Дальше темнела полоса леса.

Перед моей дуэлью врач несколько вёрст рассказывал нам о пулевых ранениях. Раздробленное предплечье. Сукно, вбитое пулей в рану. Человек, получивший пулю в живот и ещё способный самостоятельно сесть в экипаж, прежде чем организм объяснил ему положение дел окончательно. Я тогда решил, что худшего способа успокоить дуэлянта придумать трудно. Сабуров успокаиваться и без врача не собирался.

— На границе бывало по-разному, — сказал я.

Он повернулся сразу.

— На какой границе?

— Там их много.

Сабуров кивнул. Америка получила ещё несколько границ.

— И как бывало?

— В городе всё сравнительно просто. Секунданты, расстояние, пистолеты. На границе люди иногда считали это излишней роскошью.

— Секундантов?

— Свидетелей вообще.

Он перестал поправлять саблю.

— То есть как?

— Договаривались встретиться ночью в лесу. Расходились в разные стороны. Потом искали друг друга.

Сабуров помолчал.

— В темноте?

— Иногда при луне.

— Это многое меняет.

— Безусловно.

— А как они узнавали, кто где?

— В этом и состояла часть условий.

Он посмотрел в окно на лес, который до сих пор не представлял никакого интереса.

— Значит, двое ходят ночью среди деревьев с пистолетами и разыскивают друг друга?

— Примерно.

— А если встретят не того?

— На границе это тоже могло оказаться отдельной неприятностью.

Сабуров перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел наружу.

— И долго они так ходили?

— Зависело от леса.

— Алексей Николаевич.

— Что?

— Вы сейчас нарочно ничего не договариваете.

Я пожал плечами.

Он опять посмотрел на меня и после этого уселся удобнее. Сабля больше его не занимала.

— Продолжайте.

— Иногда обходились без леса. Тогда брали два пистолета.

— Это уже понятнее.

— Один заряжали.

Сабуров медленно поднял брови.

— Один?

— На двоих.

— А второй?

— Пустой.

Колёса глухо прошли по деревянной переправе через канаву.

— И кто получает заряженный?

— Выбирают.

— Зная?

— Тогда смысл несколько теряется.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— То есть два человека берут пистолеты и только после нажатия узнают, кому достался настоящий?

— Иногда раньше. Если хорошо разбираются в весе оружия.

— Это нечестно.

— Поэтому пистолеты старались брать одинаковые.

Сабуров открыл рот, закрыл его и провёл ладонью по усам.

— Нет. Погодите. Один стреляет. А второй нажимает — и ничего?

— Если ему повезло.

— Если повезло?

— С точки зрения здоровья.

— А с точки зрения чести?

— Здесь мнения расходились.

Он задумался.

— Всё-таки у нас лучше.

— Мы ещё не закончили.

Сабуров быстро посмотрел на меня.

— Там есть продолжение?

— На границе всегда находится продолжение.

Несколько мгновений он сидел неподвижно.

— Хорошо. Что дальше?

— Если пистолет давал осечку или оба оставались в состоянии продолжать спор, могли перейти к ножам.

— К ножам?

— Да.

— После пистолетов?

— Не обязательно после. Иногда вместо.

Сабуров снял фуражку, посмотрел внутрь, будто проверял, не спряталось ли там что-нибудь американское, и снова надел.

— И это называется дуэлью?

— Название зависит от того, кто потом рассказывает.

— А секунданты всё-таки где?

— Вы удивительно привязаны к секундантам.

— Я начинаю их ценить.

Мы миновали небольшую рощу. Между стволами лежали длинные полосы света.

Сабуров проводил их взглядом и спросил:

— Ножи хоть одинаковые?

— Иногда, — ответил я.

— А если нет?

— Тогда спор мог перейти из вопроса чести в вопрос предусмотрительности.

— То есть, кто принёс нож длиннее, тот и прав?

— В некотором смысле аргумент становился убедительнее.

Он покачал головой.

Я дал экипажу пройти ещё несколько десятков метров.

— Был и случай со скальпом.

Сабуров медленно повернулся.

— С чем?

— Со скальпом.

— Я знаю, что такое скальп.

— Тогда объяснять не нужно.

— Объяснять нужно другое.

Он подался вперёд, уточнил:

— При дуэли?

— История начиналась как спор между двумя белыми.

— А закончилась?

— Один из них решил, что обычного доказательства недостаточно.

Сабуров смотрел мне прямо в лицо.

— Он снял с другого скальп?

— Попытался.

— После того как убил?

Я немного подумал.

— Вот это как раз в рассказе расходилось.

Сабуров откинулся назад.

— В каком смысле расходилось?

— По одной версии, противник был уже мёртв. По другой — возражал.

В экипаже стало тихо.

Кучер крикнул что-то встречному вознице. Телега прошла совсем рядом, запахло сеном и лошадью.

— Возражал, — повторил Сабуров.

— Версия менее приятная.

— Для кого?

— В основном для владельца скальпа.

Николай Аркадьевич посмотрел на мои руки. Я положил их на колени. Он поднял взгляд к лицу.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Вы сами при таком присутствовали?

Вот к этому вопросу всё и шло.

— Нет.

Сабуров продолжал смотреть.

— Никогда?

— При снятии скальпа на дуэли — никогда.

Он прищурился.

— Вы очень точно ответили.

— Вы очень точно спросили.

Сабуров сел обратно. Некоторое время он молчал. Судя по тому, как он время от времени косился на меня, мой ответ устроил его значительно меньше признания.

— А с одним пистолетом?

— Что с ним?

— Присутствовали?

— Николай Аркадьевич, вы сейчас пытаетесь восстановить пять лет моей биографии по принципу уголовного следствия.

— Вы же сами начали про лес, — сказал Сабуров.

— Вы спросили про американские дуэли.

— И сразу выяснилось, что обычные вам неинтересны.

— Наши сегодня выглядят довольно благоустроенно.

Он посмотрел на дорогу впереди.

— Двадцать шагов.

— Двадцать.

— Два пистолета.

— Оба заряжены.

— Врач.

— Уже обещан, — сказал я.

Сабуров кивнул.

— Всё-таки цивилизация полезная вещь.

Я вспомнил вчерашний торг за пять шагов и согласился:

— Иногда.

Он снова затих, но теперь молчание держалось недолго.

— А у индейцев действительно…

— Нет.

— Я ещё не спросил.

— Именно поэтому.

Сабуров фыркнул и отвернулся к окну. До места оставалось недалеко.

За последним поворотом дорога пошла ниже, вдоль редкого кустарника, а потом открылась поляна, с трёх сторон окружённая невысоким лесом. Трава здесь ещё держалась зелёной, но вдоль колеи уже лежали жёлтые берёзовые листья. Дальше, возле экипажа, стояли трое.

Корнет приехал раньше нас. Доктор, которого он обещал найти, был невысок, плотен и уже держал в руке кожаный футляр. Сомов стоял поодаль, возле края поля, спиной к дороге. Когда наш экипаж свернул с колеи, он обернулся.

Сабуров увидел его через окно и перестал говорить. До этого Николай Аркадьевич несколько вёрст свободно распоряжался американскими лесами, пистолетами и скальпами. Теперь он сидел напротив меня, придерживая саблю одной рукой, и смотрел только на Сомова.

Экипаж остановился. Сабуров вышел первым. Сапог попал в мягкую землю у колеса; поручик переступил на траву, расправил сюртук, поправил портупею. Сомов уже шёл от края поля ему навстречу, но остановился шагах в десяти.

Они поздоровались издали. Павел Дмитриевич коснулся пальцами козырька. Сабуров ответил тем же. После этого Сомов повернулся к корнету, а Николай Аркадьевич остался возле нашего экипажа. Никто из них не приблизился ещё на эти десять шагов.

Я выбрался следом. После дороги вокруг стало непривычно просторно. Ветер шёл по траве короткими волнами, трогал полы одежды. Из-за леса тянулась длинная тень, но середина поля ещё лежала на солнце. Корнет подошёл ко мне, пока доктор вытаскивал из экипажа кожаный футляр. Сомов стоял у края поля и снимал перчатки. Сабуров возле нашей кареты возился с портупеей, время от времени поглядывая в его сторону.

Корнет сообщил мне, что программками остались очень довольны. Я сперва решил, что ослышался. Нет. Именно программками. Готовые экземпляры уже показывали тем, кто занимался устройством вечера; складной формат понравился, билеты тоже одобрили, а несколько человек спрашивали, у кого всё это печатали. Корнет успел перечислить ещё две подробности, пока доктор поставил футляр на сиденье и открыл крышку.

Я слушал. За плечом корнета Сомов стянул вторую перчатку. В нескольких шагах от нас на траву опустили длинный оружейный ящик. Несколько дней назад этот же корнет сидел у меня в конторе, и главной нашей проблемой было, куда поместить третью часть программы, чтобы после сгиба она не оказалась вверх ногами. Теперь он рассказывал мне, что сгиб всем понравился, а рядом готовили два пистолета. Я поблагодарил его за известие.

Корнет кивнул, посмотрел на Сомова и спросил, можем ли мы сделать последнюю попытку примирения. На траве щёлкнул замок оружейного ящика. Сабуров подошёл с нашей стороны. Сомов — с другой. Они остановились друг против друга. Теперь я хорошо увидел Павла Дмитриевича. За эти дни он внешне ничуть не изменился: тот же аккуратный мундир, застёгнутый воротник, тщательно уложенные усы. Только сегодня он мял в руках перчатки.

Я повторил формулу, которую мы вчера выстроили с корнетом. Сабуров подтвердил всё, о чём говорил мне: Сомова лжецом он не называл, в его честности не сомневался, слова относились к песне. Если выражение задело Павла Дмитриевича, за это Николай Аркадьевич готов извиниться. Сомов слушал, глядя на него. Когда Сабуров закончил, Павел Дмитриевич спросил только об одном: признаёт ли тот, что оскорбил его.

Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам.

— Тебя — нет. Обидел — да. За это извини. Но второй куплет ты всё-таки врёшь.

Сомов опустил глаза на перчатки. Разгладил большим пальцем одну из них, сложил обе вместе и передал корнету.

— Тогда продолжим, — сказал он.

Сабуров несколько секунд смотрел на него.

— Ну, продолжим.

Он повернулся ко мне. Корнет открыл ящик. Внутри на зелёном сукне лежала пара пистолетов.

Я уже видел такую процедуру, но с другой стороны. Тогда Илларион Петрович занимался замками, стволами, порохом и расстоянием, а я старался не думать о том, что через несколько минут один из этих предметов окажется у меня в руке. Теперь осматривать оружие полагалось мне.

Пистолеты вынули из футляра. Мы с корнетом проверили оба. Металл был холодным, дерево рукоятей — гладким. Курки ходили исправно, стволы осмотрели по очереди. Заряжать пришлось нам самим.

Корнет взял первый пистолет, и я следил за его руками внимательнее, чем мне хотелось бы это показать. Он отмерил порох, отправил заряд в ствол, взял пулю. Я повторял то же самое со вторым пистолетом, не торопясь и каждый раз прежде поглядывая, что корнет делает дальше.

Вчера я торговался за пять лишних шагов, чтобы уменьшить вероятность получить пулю. Было бы особенно нелепо после этого по собственной неопытности неправильно зарядить пистолет и оторвать одному из дуэлянтов руку ещё до первого выстрела.

Корнет закончил раньше. Я ещё раз посмотрел на его пистолет, потом на свой и только тогда закончил зарядку. Оба оружия положили обратно на зелёное сукно. Доктор поставил свой футляр на сиденье экипажа и раскрыл его.

Я случайно увидел внутри свёрнутый холст, ножницы, несколько небольших склянок и инструменты, назначение которых выяснять сегодня совершенно не хотелось.

Сабуров тоже заметил открытый футляр. Несколько секунд он смотрел туда, потом перевёл взгляд на меня.

— Алексей Николаевич, только не начинайте снова, — сказал он и отвернулся.

Корнет взялся отмерять расстояние. Первый шаг лёг от небольшой кочки, второй — на ровную землю. Я пошёл следом, глядя не столько под ноги, сколько вдоль будущей линии выстрела. После десятого шага стало ясно, что выбранное направление никуда не годится. Солнце опустилось ниже верхушек леса и било с одной стороны почти прямо в лицо тому, кто должен был стоять ближе к дороге.

— Повернём, — сказал я.

Корнет остановился. Мы встали по очереди на оба предполагаемых места. С одного противник был виден отчётливо; с другого приходилось щуриться.

Линию перенесли. Сабуров следил за нами от экипажа. Сомов стоял возле доктора, заложив руки за спину. Я издали заметил: они несколько раз посмотрели друг на друга, когда думали, что другой занят. Корнет снова пошёл по траве. На этот раз двадцатый шаг пришёлся возле низкого куста. Мы отметили оба места. Вчера в трактире двадцать шагов были двумя цифрами на бумаге. Здесь между отметками помещалось неожиданно мало земли.

Я прошёл расстояние ещё раз, сам. На десятом шаге оба противника были бы совсем рядом. На пятнадцатом — всё ещё хорошо различимы лицо, руки, пуговицы. На двадцатом человек оставался человеком, а не мишенью: можно было увидеть, куда повернута голова, как стоит рука, куда направлен ствол. Пять шагов, за которые я вчера торговался с корнетом, перестали казаться излишней осторожностью.

Сабурову указали его место. Он подошёл, оглянулся на меня и встал. Перчатки снял, сунул за пояс. Сабля осталась при экипаже. Несколько раз поручик переменил положение ног, потом выбрал ровный участок и притоптал траву каблуком. Сомов встал напротив. До этого он всё время держался возле корнета. Теперь между ним и Сабуровым осталось только поле.

Оба посмотрели друг на друга. Сабуров первым отвёл взгляд. Доктор отошёл в сторону. Его футляр остался раскрытым на сиденье.

Корнет вынес жребий. Мне пришлось подойти ближе. Ветер шевелил бумажки в его ладони. Сабуров вытянул свою, раскрыл и некоторое время смотрел на неё. Первый выстрел достался ему. Он поднял глаза на Сомова.

Павел Дмитриевич уже понял результат. На лице у него ничего заметно не изменилось. Он только застегнул верхнюю пуговицу перчатки, которую почему-то снова успел надеть на левую руку.

Корнет протянул Сабурову пистолет. Николай Аркадьевич взял его. До этого момента всё ещё оставалось немного ненастоящим: поездка, разговоры, лист с условиями, шаги по траве. Пистолет изменил картину. Сабуров держал его в правой руке стволом вниз, и я увидел, как большой палец погладил дерево на рукояти.

Поручик посмотрел на Сомова. Тот стоял неподвижно. Сабуров поднял оружие до половины и снова опустил.

Корнет напомнил порядок. Один выстрел. Затем право ответа переходит Сомову. Николай Аркадьевич кивнул.

На дороге за деревьями проехала телега. Слышно было, как скрипят оси. Потом звук стих.

Сабуров поднял пистолет. Теперь ствол смотрел в сторону Сомова. Павел Дмитриевич не двигался.

Я увидел, как Сабуров прищурился. Он говорил в экипаже, что стрелять в Сомова не будет. Там это было решением, произнесённым между ямами, саблей и американскими скальпами. Здесь напротив него стоял человек, который после его промаха получит заряженный пистолет и право ответить.

Рука Сабурова едва заметно дрогнула. Ствол пошёл выше — взглянул на облака. Сабуров выстрелил.

Грохот на открытом поле оказался резче, чем мне запомнилось. Над головой Николая Аркадьевича расплылось серое облачко, ветер сразу потащил его к лесу. С ближайшего дерева взлетела стая ворон. Сомов остался на месте.

Сабуров опустил дымящийся пистолет. Корнет повернулся к нему всем корпусом.

Николай Аркадьевич смотрел только на Сомова.

— Стреляй, Паша, да поехали уже в ресторан, — сказал он.

Сказал громко.

Сомов долго не поднимал свой пистолет.

Я слышал ветер, шорох травы и собственное дыхание. Доктор стоял возле открытого футляра, положив ладонь на его крышку. Корнет смотрел то на Сомова, то на Сабурова.

Николай Аркадьевич больше не двигался. Сомов медленно поднял оружие. Ствол остановился примерно на уровне груди Сабурова.

Николай Аркадьевич посмотрел на Сомова. Сомов держал его на прицеле несколько секунд.

Потом угол ствола изменился. Совсем немного. Ещё. Пистолет посмотрел поверх головы Сабурова.

Второй выстрел ударил в воздух. Дым закрыл Сомову лицо. Сабуров сорвался с места раньше, чем облако успело уйти.

Первые несколько шагов он прошёл быстро, потом почти побежал. Корнет окликнул его, но Николай Аркадьевич уже пересекал отмеренное нами расстояние, которое ещё минуту назад должно было обеспечивать противникам честные условия для стрельбы.

Сомов бросил разряженный пистолет на траву. Он тоже пошёл навстречу.

На середине поля они остановились почти вплотную. Несколько мгновений оба просто стояли.

Сабуров схватил Сомова за плечи. Сомов упёрся ладонями ему в грудь, отодвинул от себя и что-то сказал. Я не разобрал слов. Сабуров ответил, слишком быстро, затем ещё что-то добавил. Сомов мотнул головой.

Я уже приготовился к продолжению второго куплета без оружия. Но Сабуров вдруг обхватил Сомова обеими руками.

Павел Дмитриевич руки не поднял… поначалу, потом одна ладонь легла Сабурову между лопаток. Вторая — тоже.

Они простояли так несколько секунд. Потом Сомов ударил Николая Аркадьевича ладонью по спине. Сабуров отстранился, что-то сказал ему прямо в лицо. Сомов впервые за всё время улыбнулся. Сабуров засмеялся.

С расстояния двадцати шагов его смех оказался слышнее обоих выстрелов. Корнет нагнулся за пистолетом Сомова. Я поднял второй. Ствол ещё был тёплым. Доктор закрыл футляр, застегнул ремешок и поставил его на землю возле сапога.

На середине поля Сабуров уже держал Сомова за локоть. Они шли к экипажам рядом, задевая друг друга плечами. Спорили; один перебивал второго. Сабуров махнул рукой в сторону дороги, Сомов ответил, и через секунду они оба рассмеялись.

До своих секундантов они добрались уже вместе. Сабуров сунул перчатки в карман и открыл дверцу своей кареты. Сомов задержался на мгновение, посмотрел на корнета, потом на нас с доктором. Николай Аркадьевич уже сидел внутри.

— Паша!

Сомов повернулся и забрался к нему. Сабуров подвинулся, освобождая место. Через открытую дверцу я увидел, как он хлопнул Сомова по колену и что-то начал ему объяснять. Сомов отвечал. Николай Аркадьевич тут же снова заговорил. Дверца закрылась. Карета поехала.

Корнет посмотрел вслед карете, потом на два разряженных пистолета у нас в руках. Условия, которые мы вчера составляли почти час, выполнились полностью лишь в части количества выстрелов. Доктор поднял свой футляр.

Нам достался второй экипаж. Корнет сел напротив меня. Доктор устроился рядом с ним, поставив футляр между сапогами. Я занял место у дверцы.

До трактира добрались уже в сумерках. Доктор простился с нами ещё у экипажей и уехал в город. Сабуров с Сомовым отправились впереди, мы с корнетом — следом.

В ресторации при гостинице оказались знакомые лица: штаб-ротмистр, худой капитан, оба поручика и молодой корнет, сидевшие здесь после моей первой дуэли. Состав почти повторился. Только на этот раз знакомство с полком обошлось мне без необходимости сначала выстрелить.

К тому времени, когда мы сели за стол, обстоятельства сегодняшнего дела уже успели обсудить. Сомов сидел рядом с Сабуровым. Николай Аркадьевич первым налил ему вина. Через четверть часа они спорили о полковой службе, перебивали друг друга и одновременно потянулись за хлебом. Сомов разломил кусок надвое и половину положил Сабурову.

До второго куплета тоже добрались. Сабуров остался при своём, Сомов — при своём. Для продолжения музыкального спора им хватило вина.

После еды разговор ещё возвращался к дуэли. Штаб-ротмистр выяснил, почему расстояние оказалось двадцать шагов; корнет рассказал про вчерашний торг. Офицеры расспросили Сабурова о первом выстреле, Сомова — о втором. Потом один из поручиков поинтересовался, о чём Николай Аркадьевич думал по дороге, если ещё до приезда решил стрелять в воздух.

Сабуров сообщил, что думать ему особенно не дали: Алексей Николаевич всю дорогу рассказывал, как решают подобные вопросы в Америке. Штаб-ротмистр отложил нож. Сабуров придвинул к себе стакан, но пить не стал.

— Вот в Америке, господа, всё устроено совершенно иначе, — сказал он. — Мы сегодня ещё чрезвычайно прилично обошлись: приехали засветло, выбрали место, проверили пистолеты, двадцать шагов отмерили, доктора привезли. Алексей Николаевич даже солнце велел проверить, чтобы оно никому в глаза не било. А на границе что? Лес. Дорог почти нет. До ближайшего города полдня верхом. Двое поссорились, решили стреляться — и пошли в лес. Один в одну сторону, другой в другую. Никаких двадцати шагов. Найди сперва противника. Там уже начинается охота: след на земле, сломанная ветка, трава примята, возле воды отпечаток сапога. Один может пройти вдоль ручья, чтобы след потерялся, второй обойдёт выше и станет ждать. И оба знают, что противник рядом, только откуда выстрелит — неизвестно. Так можно несколько часов проходить. До темноты. А если к вечеру не нашли друг друга, значит, утром продолжают.

Штаб-ротмистр так и держал нож над тарелкой. Молодой корнет подался ближе к столу.

Я поставил стакан и возразил:

— Про ручей я не говорил.

Сабуров повернулся ко мне.

— Про ручей — нет. Но след надо потерять. В лесу для этого вода удобнее всего. По дороге не пойдёшь, там тебя сразу увидят.

Он снова обратился к столу.

— Впрочем, лес ещё ничего. Бывали условия гораздо занятнее. Два одинаковых пистолета, а заряжен только один. Их кладут перед противниками. Кто какой выбрал — тот с таким и остался. Представьте теперь: оба стоят, оба держат оружие, оба понимают, что один из пистолетов пустой, но чей именно — неизвестно. Один нажимает на спуск. Если выстрелил — второму остаётся узнать, попал ли он. Если щёлкнуло — всё наоборот. Тут уже двадцать шагов мало что меняют. Можно поставить и десять, и пять: настоящий вопрос помещается внутри двух стволов.

Худой капитан спросил, кто в таком случае заряжал оружие.

Сабуров провёл пальцем по краю тарелки.

— Тут нужен посредник. Причём надёжный. Я бы, например, поручил старому охотнику. Молодой начнёт волноваться, забудет, какой зарядил, ещё оба зарядит — и вся справедливость пропала. Старик другое дело: оружие знает, людей видел всяких, удивить его трудно. Положит два пистолета, отойдёт в сторону и ждёт. Я думаю, ему даже смотреть особенно незачем. По звуку поймёт, чем кончилось.

Худой капитан посмотрел на меня. Я взял хлеб. Старого охотника Николай Аркадьевич приобрёл самостоятельно. Вместе с ручьём это уже составляло небольшое американское хозяйство. Сабуров между тем дошёл до осечки.

— А вот если первый промахнулся, а второму достался пустой пистолет, тут вопрос сложнее. На границе из-за одного щелчка домой не поедешь. До дома, может быть, ещё вёрст сорок. Поэтому пистолеты откладывают и продолжают ножами. И вот это, господа, уже совсем другая история. Представьте: они полдня ходили друг за другом по лесу, один уже задет пулей, второй устал, темнеет, лошади оставлены у дороги, а теперь надо подойти вплотную. Там уже деревья не помогут. Один пошёл справа, второй ждёт за стволом, потом оба сходятся. И всё, что секунданты у нас успевают остановить словом, там приходится решать самому.

Молодой корнет опустил стакан. Один из поручиков перестал есть.

Сабуров оглядел стол и продолжил:

— А после ножа бывали случаи ещё хуже. Победитель снимал с противника скальп. Тут я сперва сам Алексею Николаевичу не поверил. Пуля — понимаю. Нож — тоже могу понять, хотя уже без удовольствия. Но скальп? Оказывается, бывало. Причём там всё зависело от местных обычаев. В одном месте это считалось доказательством победы, в другом — трофеем. И попробуй потом объясни человеку, который несколько часов тебя выслеживал, стрелял, дрался ножом, что теперь следует остановиться из уважения к приличиям.

Вилка худого капитана легла на тарелку. Сомов повернулся ко мне.

— Вы это видели?

Вот здесь Сабуров впервые добрался уже до моей биографии.

— Нет. Об этом я слышал.

— Именно, — подхватил Николай Аркадьевич. — Самого снятия он не видел. Я ещё по дороге специально уточнил. Но заметьте: про лес знает, про пистолеты знает, про ножи знает, про скальп знает. Причём рассказывает всё неохотно. Я из него каждую подробность вытягивал отдельно. Спросишь про стрельбу — ответит про стрельбу. Спросишь, что было потом, — выясняется, что потом ножи. Доберёшься до ножей — оказывается, дальше ещё скальп. И всё это подаётся так, словно речь идёт об обычной поездке за город.

Корнет опустил лицо к тарелке. Сабуров указал на меня стаканом.

— А сегодня что было? Мы с корнетом готовы были пятнадцать шагов принять. Алексей Николаевич упёрся в двадцать. Почему? Потому что сразу сообразил: при пятнадцати первый выстрел может решить всё, а при двадцати у второго больше шансов ответить. Я в тот момент ещё не связал. Теперь связал. Это у нас человек сначала узнаёт правила, потом думает. Там, видно, наоборот: сначала думают, как остаться живым, а правила уже после.

За столом засмеялись. Я выпил воды. К пяти годам неизвестной мне американской жизни прибавился лес, а теперь обнаружился и практический курс дуэльного дела. Пока без диплома.

Сабуров получил ещё вина и продолжил. Теперь лес у него успел дождаться зимы.

— Летом, конечно, легче, — сказал поручик. — А зимой вся эта наука меняется. Снег выдаёт человека сразу. Значит, по открытому месту идти нельзя. Держишься под деревьями, выбираешь камни, где следа меньше, переходишь ручей по льду. Иногда приходится вернуться собственным следом и свернуть уже оттуда, чтобы противник прошёл мимо. А если снег свежий, всё ещё хуже: один след увидел — и уже знаешь, сколько времени прошло, пеший человек шёл или всадник, торопился или берег лошадь. Тут опытный человек может сутки другого вести и ни разу ему не показаться.

Штаб-ротмистр уже слушал, положив обе руки на стол.

— А ночью? — спросил он.

— Ночью костра не разведёшь. Свет увидят. Лошадь тоже рядом держать опасно: заржёт — выдаст. Оставляешь её и дальше идёшь пешком. Зато утром след снова виден. Вот тут и начинается настоящее состязание: один знает, что его ведут, второй знает, что первый это знает. Каждый пробует обмануть другого. А потом расстояние сокращается, и тот, кто первым увидел движение между деревьями, получает преимущество.

Про снег я Сабурову точно не рассказывал. Однако ручей, приобретённый в первой истории, к зиме уже замёрз и продолжал исправно служить.

Один из поручиков спросил, пользовались ли в таких случаях лошадьми.

Николай Аркадьевич развернулся к нему вместе со стулом.

— Обязательно. Америка огромная. Пешком там далеко не уйдёшь. Если один решил оторваться, начинается погоня. Тут уже стреляют с седла. Но на полном ходу попасть трудно, поэтому хороший стрелок ждёт поворота. Лошадь перед поворотом сама сбрасывает ход, всадник на секунду получает опору — вот тогда и надо стрелять. А если противник знает этот приём, он на повороте уходит в другую сторону. Поэтому там мало хорошо стрелять. Надо ещё понимать, что второй сделает через несколько секунд.

Он повернулся ко мне.

— Вот этого вы мне, кажется, в карете не договорили.

Я ответил:

— Про стрельбу с седла я вам точно не рассказывал.

Сабуров задержал стакан возле губ.

— Не рассказывали?

— Нет.

Он посмотрел на Сомова, потом на штаб-ротмистра.

— Тогда откуда я это знаю?

Сомов первым рассмеялся. Следом засмеялся худой капитан, потом оба поручика. Молодой корнет отставил стакан и вытер глаза. Николай Аркадьевич дождался, пока за столом станет тише.

— Смейтесь. Но лошади там всё равно были. Алексей Николаевич сам говорил про огромные расстояния.

После этого американская дуэль окончательно вышла из моего ведения. Сабуров ещё долго водил двух несчастных по лесам. К снегу прибавились скалы, к лошадям — запасные пистолеты. Старый охотник вернулся и теперь уже определял заряд по весу оружия. Штаб-ротмистр сперва задавал вопросы Николаю Аркадьевичу, затем начал обращаться ко мне. Молодой корнет один раз спросил, сколько миль всадник способен пройти за ночь, если утром предстоит продолжать поединок.

Я ответил на то, что знал о лошадях и расстояниях. Через несколько минут Сабуров уже ссылался на мой ответ при описании новой погони. Потом он добрался до полковой истории двухлетней давности. Сомов присутствовал при ней лично. На третьей минуте в рассказе появились два офицера, которых, по словам Сомова, в тот день вообще не было в городе. Ещё через минуту над полком разразилась гроза.

Сомов дождался, пока Сабуров закончит про молнию, и напомнил, что дождь начался следующим вечером.

— Пусть следующим, — согласился Сабуров. — Но собирался-то он уже тогда.

Мне сразу стало легче за Америку. Дальше разговор ушёл в полковые дела. Сабуров и Сомов сидели рядом, перебивали друг друга и несколько раз принимались спорить об одной и той же истории. Второй куплет тоже вернулся за стол и опять пережил обсуждение.

Домой я вернулся поздно. Или рано? Перед рассветом. Добрался до кровати. Первый сапог снял сразу. Потом стянул и второй. Я посмотрел на стоявшие у кровати сапоги, улыбнулся.

Улёгся на кровать, ослабил узел галстука и пробормотал:

— На этот раз — оба.

В среду в типографию я пришёл после обычного времени завтрака. Вчера мы разошлись поздно, а утром я проспал дольше, чем собирался. На столе лежали вчерашние оттиски. Перед моим отъездом с Сабуровым была только проба. Я взял верхний лист. Исправления внесли. Второй повторял первый.

Климов доложил о вчерашнем. После моего отъезда заказчик просил увеличить число экземпляров. Яков Осипович проверил запас бумаги и оставшуюся работу. Добавочный тираж укладывался в прежний срок, форму сохранили собранной. До утра дождалась цена. Приятно было обнаружить, что хозяин типографии требуется хотя бы для денег.

Первый тираж включал набор, пробу и исправления. Всё это уже было сделано. Новые экземпляры требовали бумаги, краски и времени у пресса. Я посчитал добавок дешевле первоначального тиража, оставив типографии её заработок, и назвал сумму. Климов записал её рядом с новым количеством.

Я спросил, что ещё ждало моего возвращения. Больше — ничего. С производством он разобрался сам. Просьба заказчика упёрлась только в цену. Я посмотрел на записанную сумму. Климов мог определить, сколько дополнительных экземпляров мастерская возьмёт без ущерба сроку. Мог сохранить форму, рассчитать бумагу и поставить работу в очередь. А затем весь этот готовый ответ должен был лежать до утра ради того, чтобы я назвал число. Получалось глупо.

— А вы сколько бы взяли? — спросил я.

Яков Осипович посмотрел на запись. Сначала назвал бумагу и дополнительное время у пресса, затем прибавил цену работы. Получилось близко к моей сумме. Разница была слишком мала, чтобы ради неё каждую такую просьбу оставлять до возвращения хозяина. Я спросил, что изменится, если заказчик в следующий раз попросит прибавить экземпляров при ещё собранной форме.

Климов перечислил границы. Пока хватает бумаги и добавок помещается в обещанный срок, работа остаётся прежней. Разобрали форму — понадобится новый набор. Кончается нужная бумага — придётся менять материал либо ждать закупки. Дополнительная печать задевает следующий заказ — меняется срок.

Я предложил для обычной допечатки считать цену по тому же порядку, которым мы воспользовались сейчас. Готовый набор второй раз в цену не входит; бумага, печать и работа учитываются заново. Пока форма собрана, материал тот же и обещанный срок сохраняется, Климов может сам принять увеличение и назвать цену.

Яков Осипович уточнил количество. Десять лишних экземпляров и новый тираж вдвое больше первоначального только на словах назывались одинаково — «прибавить». Мы определили предел для такой допечатки. Всё, что требовало нового набора, другой бумаги или меняло срок, возвращалось ко мне. Климов записал это рядом с расчётом.

За несколько недель он уже много раз останавливал мои обещания вопросом о том, можно ли обещанное напечатать. Теперь часть разговора с заказчиком переходила к нему — там, где ответ заранее определяла работа мастерской. Следующая просьба прибавить несколько экземпляров могла обойтись без розысков владельца типографии. Мне это нравилось значительно больше самой возможности назначать цену.

Я спросил ещё об одном: что делать, если вместе с количеством заказчик захочет поправить текст. Здесь Климов оставил прежний порядок. Правка могла потребовать нового набора, а вместе с ним изменить и срок, и цену. Такой заказ возвращался ко мне. С этим я согласился. Дополнительные экземпляры Климов теперь мог продавать самостоятельно; дополнительное вдохновение заказчика по-прежнему доставалось мне.

Я снова посмотрел на вчерашние оттиски. Пока я ездил за город следить, чтобы два офицера не убили друг друга из-за второго куплета, здесь исправили пробу, продолжили заказ и разобрались с новым количеством. Утром мне досталась одна цена. С таким объёмом собственной незаменимости я был готов примириться. Оставалась задача, которую Климову передать было трудно.

Завтрак я проспал. До обеда времени оставалось ещё порядочно. Я отправился на кухню узнать, нельзя ли сегодня получить его раньше.

В четверг типография занималась своим заказом, а после обеда мне принесли записку от Хлудова. Парамон Ильич приглашал к чаю и между прочим интересовался, как идут дела мастерской. За последние недели типография успела стать достаточно удобным предметом для приглашений: о ней можно было спросить почти в любой день и почти наверняка получить новый ответ. Я поехал.

Дела мастерской продержались за столом недолго. Хлудов выслушал, что работа идёт, уточнил, появились ли новые заказчики, и перешёл к тому, ради чего, собственно, меня и позвал. Сообщил, что князь продолжил писать Анфисе.

Парамон Ильич гораздо лучше помнил число писем, чем содержание спора. Его интересовало, что после первого письма последовало другое, Анфиса ответила, затем переписка продолжилась. В изложении Хлудова старые книги играли примерно ту же роль, какую в торговом деле играет повод открыть счёт: важнее самого повода было то, что дело после него не прекратилось.

Анфиса рассказала иначе. Спор, начавшийся у меня в конторе, переехал на бумагу. Илларион Петрович возвращался к её доводам, она возражала, он находил новое основание для возражения. Один вопрос успел породить следующий, потом ещё один. Содержание последних разногласий она пересказала лишь в общих чертах, и я был ей за это благодарен. Старые книги я начинал уважать всё сильнее, однако проводить вечер внутри библиографического спора пока не собирался.

Гораздо интереснее было другое. Анфиса помнила, в каком месте князь возразил ей в предыдущем письме, на что сослался и какой вопрос оставил в конце. Хлудов помнил, сколько писем уже пришло. Каждый следил за своей частью дела.

Парамон Ильич несколько раз возвращался к князю, каждый раз начиная с книг и заканчивая тем, что Илларион Петрович, очевидно, относится к переписке всерьёз. Анфиса поправляла отца там, где он слишком свободно пересказывал содержание, и снова возвращалась к самому спору.

Мне отводилась роль слушателя. Ещё недавно приходилось искать для этих двоих повод оказаться в одной комнате. Теперь один повод успевал произвести два новых раньше, чем я узнавал о первом.

Хлудов всё-таки добрался до вопроса, ради которого, вероятно, и выбрал чай вместо простой записки. Его занимало, насколько обычна такая переписка для князя и не следует ли Анфисе отвечать более сдержанно.

Я знал для ответа значительно меньше, чем Парамон Ильич надеялся. Илларион не отчитывался передо мной о своей корреспонденции, а подсчитывать его письма к другим образованным барышням мне до сих пор в голову не приходило.

Анфиса избавила меня от необходимости изображать специалиста по княжеской почте. Она собиралась отвечать на то, о чём её спрашивали, и возражать там, где считала князя неправым. Хлудов принял такой результат без особого восторга. После этого разговор перешёл на другие дела, и к переписке мы уже почти не возвращались.

Домой я ехал с любопытным результатом чаепития. Формальным поводом приглашения была типография. Настоящим — княжеские письма. При этом единственным участником первоначального сватовского предприятия, которому понадобилось обсудить со мной дальнейшие действия, оставался сам Хлудов. Анфиса и Илларион обходились своими.

В пятницу до второй половины дня княжеская линия моего участия не требовала вообще. Потом принесли записку от Неретинских. Я развернул её в конторе.

Илларион Петрович сообщал, что один из вопросов, возникших в переписке с Анфисой Парамоновной, удобнее разрешить по книгам его библиотеки. Хлудов и Анфиса приглашены к нему в понедельник вечером на ужин. Князь будет рад, если я также присоединюсь. Я перечитал последнее предложение.

Отметил, что мне не пришлось придумывать повод их встречи и следить, чтобы в нужный час в одном месте оказались рукопись, князь и Анфиса. На этот раз обошлось без моего участия: они сами выбрали и повод, и место, и время. Мне предлагалось присоединиться. Я сложил записку и сунул её в ящик стола.

Через некоторое время принесли вторую. Почерк Хлудова я уже узнавал. Парамон Ильич извещал, что в понедельник они с Анфисой едут к князю и по дороге заедут за мной. Я положил обе записки рядом — в стол. В первой меня приглашали присоединиться. Во второй сообщали, что за мной заедут. Ещё немного — и выяснится, что сваха здесь вообще была необязательна.

В субботу утром я перешёл в контору после завтрака. Ночью прошёл дождь, и за окном ещё блестел мокрый двор. День обещал остаться серым. За последние недели типография вышла на постоянный поток заказов. Одни заканчивались, другие уже стояли следом, и прежние промежутки, когда мы ждали нового клиента, исчезли сами собой.

После нашего разговора в среду Климов взял на себя больше текущих решений. Теперь ко мне попадало то, где требовалось согласовать цену, срок или решить вопрос, выходивший за его полномочия. Всё остальное проходило мимо моего стола. Первые два дня я ещё замечал перемену. К субботе начал пользоваться её преимуществами.

К полудню забрали готовый заказ. Клиент просмотрел работу, рассчитался. В мастерской уже занимались следующим. Я посмотрел на часы. До обеда оставалось больше часа. Типография была занята работой. Я — нет.

Несколько недель назад эти два обстоятельства вместе почти не встречались. Стоило появиться заказу, как вместе с ним появлялся десяток вопросов, половину которых я задавал сам, поскольку ещё не понимал, какие из них действительно следует задавать. Сеголня для большей части этих вопросов существовал Климов.

Я посидел ещё немного, прислушиваясь к работе за стеной. Там обходились без меня. Это меня вполне устраивало. Свободный час нашёлся очень кстати. Я открыл ящик стола и достал дневники Алексея.

С этой тетрадью мне раньше особенно не везло. Вода добралась почти до середины. Листы покоробились, несколько склеились по краям, чернила местами расплылись. В одной строке можно было разобрать начало, в другой — несколько слов в середине. Иногда читалась только дата и одна-две цифры. Я положил тетрадь ближе к свету.

Первые две страницы мало что дали. Несколько сумм, название улицы, упоминание покупки бумаги и два английских слова, которые я уже встречал раньше, но так и не разобрал. На третьей сохранилась дата. Текст под ней почти полностью расплылся.

Читать подряд не получалось. Приходилось находить разборчивые места и пытаться связать их между собой. Иногда помогала фамилия или сумма, которая повторялась позже. В одном месте я минут пять разбирал слово, которое в конце оказалось названием сорта бумаги и не сообщило мне решительно ничего. Америка продолжала сопротивляться расследованию.

Я уже знал, что заказы у Алексея шли нерегулярно, клиенты задерживали расчёты, а бумага и помещение требовали денег. Теперь удалось разобрать несколько записей, которые позволяли увидеть, что происходило дальше. В одной читалась часть фразы о задержанном платеже. Ниже стояла сумма за бумагу. Позже Алексей упоминал старый долг и деньги, полученные за следующую работу. Я сверил даты и суммы. Деньги от нового заказа уходили на прежние обязательства.

Дальше встретилось упоминание о продаже. Название вещи расплылось вместе с концом строки. На другом листе удалось разобрать слово «заложил» и сумму. Что именно Алексей отдал в заклад, прочитать не удалось. Потом появились другие небольшие суммы. Рядом с ними — расходы на жильё, бумагу и еду. На еду уходило всё меньше.

Следующая разборчивая запись относилась уже не к деньгам. В ней уцелели слова «утром», «слабость» и «сердце». Сердце он упоминал раньше. Я перевернул лист. Продолжение расплылось до края.

Из дома позвали к обеду. Я закрыл тетрадь, убрал её в ящик. Рабочий день ещё продолжался.

К дневникам я вернулся вечером, когда мастерская закрылась и работники разошлись. В конторе уже темнело. Я перенёс тетрадь в кабинет и зажёг свечу. При свете свечи повреждённые места разбирались хуже. Приходилось придвигать страницу ближе к свече и менять её положение, отделяя сохранившиеся буквы от пятен на бумаге.

Я продолжил с того же места. Одна фамилия повторялась в нескольких записях. Рядом стояли суммы. Дальше удалось разобрать упоминание оборудования, затем — доли в предприятии и расчёты. Я сопоставил даты. На это ушло почти полчаса.

Алексей расставался уже не только с личными вещами. Часть оборудования и его доля в предприятии тоже пошли на расчёты. Денежные записи дальше становились короче. Получил, заплатил, осталось. Иногда стояла только сумма.

Потом снова встретилось сердце. Эта запись сохранилась лучше: после неприятного известия Алексею стало тяжело дышать. Через некоторое время отпустило. Следом снова шли расчёты. Я запомнил дату. Записи дальше стали реже.

При лампе несколько строк требовали слишком много времени. Для продолжения нужно было уже не идти по тетради подряд, а сравнивать записи между собой. Я сложил тетради на столе.

До этого дневники интересовали меня, прежде всего, из практических соображений. Деньги, долги, люди в Америке, предприятие, возможные обязательства — всё, что однажды могло появиться здесь и потребовать ответа от Алексея Николаевича Ветрова. Сердце к кредиторам отношения не имело.

Я посмотрел на руку, лежавшую на столе. Это тело досталось мне вместе с именем, документами и чужой биографией. Что произошло с Алексеем до того утра в карете, я по-прежнему не знал. Теперь у меня были даты, которые стоило сравнить.

В воскресенье я снова сел за дневники. Типография не работала. В доме было тихо. Кот меня не беспокоил. Я разложил на столе несколько тетрадей и начал сопоставлять записи. Фамилия из повреждённой строки находилась в другой тетради. Неполная сумма повторялась. Один расход объяснялся записью, сделанной несколькими днями раньше. Иногда две сохранившиеся строки давали больше, чем длинная повреждённая запись.

К полудню последовательность событий последних месяцев стала понятнее. Денег от нерегулярных заказов не хватало на постоянные расходы. Платежи задерживали. Новая выручка уходила на старые обязательства. Затем в расчёты пошли личные вещи, оборудование и доля Алексея в предприятии. К отъезду от американского дела у него оставалось уже очень мало.

После обеда я занялся записями о здоровье. Теперь даты я выписывал на отдельный лист. Сначала встретилось раннее упоминание сердца. Позже — ещё одно. Ближе к отъезду появились слабость, тяжёлое дыхание, сердцебиение после ходьбы и запись о том, что днём пришлось лечь.

Между этими записями оставались большие пробелы. На нескольких листах вода размыла строки почти полностью, часть дат читалась плохо. Я положил рядом два списка. В одном уменьшались деньги и имущество. В другом становились чаще жалобы на здоровье.

Последние недели сохранились хуже всего, между отдельными записями оставались промежутки, о которых я почти ничего не знал. Я вернулся к последней разборчивой записи о сердце.

Впервые с того утра в карете появилось возможное объяснение, при котором моё появление не требовало исчезновения живого Алексея. Живого. Я пару минут смотрел на огонёк свечи. Вспомнил заполненный людьми зал. Подумал о том, почувствовал ли Алексей тогда то же, что и я? Собрал тетради и убрал их в ящик.

Карета Хлудова приехала за мной уже в сумерках. Парамон Ильич сидел у дальней дверцы, Анфиса — напротив него. Я устроился рядом с купцом, и карета выехала со двора.

До дома Неретинских было недалеко. Парамон Ильич спросил о типографии, потом о Климове. Я рассказал, что заказов хватает, и Яков Осипович теперь сам решает большую часть текущих вопросов. Анфиса отвечала отцу, когда тот к ней обращался, а остальное время смотрела в окно.

— Парамон Ильич рассказал мне о вашем споре с князем, — сказал я. — Считаете, что сегодня княжеская библиотека вас рассудит?

Она повернулась ко мне.

— Илларион Петрович обещал подготовить доказательства. Я хочу их увидеть.

На повороте карету качнуло. Анфиса придержалась рукой и снова посмотрела в окно. Парамон Ильич спросил, сколько заказов сейчас в работе. До самого приезда мы говорили о типографии.

Когда карета свернула во двор княжеского дома, Анфиса первой подалась к окну. На первом этаже горел свет. Хлудов вышел, подал руку дочери, я спустился следом.

В передней слуга принял верхнюю одежду. Илларион Петрович встретил нас у двери гостиной, приветствовал Парамона Ильича, затем меня и поклонился Анфисе.

— Рад вас видеть, Анфиса Парамоновна. Я приготовил обещанные доказательства.

— Благодарю вас, князь. Значит, после ужина я узнаю, были ли вы правы.

Анфиса улыбнулась.

Илларион Петрович пригласил нас в гостиную. У камина я увидел князя Сергея Петровича Неретинского. До сих пор наши встречи ограничивались несколькими минутами у Лапшина и случайными встречами в городе. Рядом с ним сидела женщина, которую я прежде не встречал.

При нашем появлении князь Сергей Петрович поднялся. Последовали представления и приветствия. Женщина оказалась его супругой. Мы успели обменяться лишь несколькими словами, когда слуга сообщил Иллариону Петровичу, что ужин подан.

Князь обратился к гостям:

— Господа, прошу к столу.

Мы направились в столовую. Илларион Петрович занял место во главе стола. Его невестка села напротив. Анфиса оказалась справа от хозяина, Парамон Ильич — слева. Мне отвели место рядом с супругой князя Сергея Петровича; сам князь сел напротив меня.

Столовая была меньше гостиной. Свечей здесь хватало, чтобы стол был залит светом, а дальние стены уходили в полутьму. На белой скатерти поблёскивали серебро и бокалы. Слуги двигались вдоль стола, меняли тарелки, подавали блюда и снова отходили к стене.

В начале ужина ещё держался общий разговор. Илларион Петрович спросил Хлудова о дороге. Его невестка заговорила с Анфисой. Потом кто-то упомянул городские новости, Парамон Ильич ответил, и за столом возникло сразу несколько разговоров.

Анфиса довольно скоро повернулась к Иллариону Петровичу. Сперва я слышал их достаточно хорошо. Речь шла о книге, которую князь обещал ей показать. Анфиса назвала автора, Илларион Петрович возразил. Через минуту они уже разбирали какое-то место в тексте, а мне доставались только отдельные слова.

Супруга князя Сергея Петровича посмотрела на меня.

— Алексей Николаевич, вы ведь несколько лет прожили в Америке? — спросила она.

— Почти пять, — ответил я. — В Филадельфии.

Сергей Петрович уточнил:

— Печатным делом вы занялись уже там?

За последние недели я провёл над дневниками столько вечеров, что пять американских лет сложились в последовательную жизнь. Не всю. Алексей писал торопливо, часть страниц размыло, какие-то имена появлялись один раз и больше не встречались. Но основное я знал.

Отвечать дальше по одному вопросу было рискованнее. Рано или поздно добрались бы до фамилии или даты, которую Алексей Ветров счёл настолько очевидной, что записывать её не потрудился. Гораздо надёжнее было самому выбрать маршрут.

— Уже там, — сообщил я. — Хотя ехал я в Америку вовсе не ради типографии. После смерти родителей продал то, что осталось от семейного имущества, и решил начать заново.

Супруга князя Сергея Петровича спросила:

— Почему именно типография?

— Когда я приехал в Филадельфию, я понятия не имел, чем буду заниматься. Первое время просто ходил по городу и смотрел. Лавки, склады, вывески, газеты.

Она улыбнулась.

— И вы поехали один?

— Один. В Филадельфии меня никто не ждал. Знакомых тоже не было.

Я отпил вина.

— А потом заметил одну вещь: в Филадельфии торговец мог молчать только в одном случае — если ему нечего было продавать.

Слуга поставил передо мной новое блюдо и отошёл.

Я продолжил:

— Привёз товар — дай объявление. Открыл лавку — снова объявление. Снизил цену — ещё одно. Театр обещает новую пьесу — напечатай афишу. Кто-то устраивает торги — снова есть работа печатнику. Там даже лекарство от всех болезней сначала пришлось бы напечатать на странице крупными буквами. Иначе больные прошли бы мимо него и умерли в полном неведении о его существовании.

Супруга князя Сергея Петровича улыбнулась. Парамон Ильич тоже прислушался.

— Сначала я решил, что американцы просто очень любят рассказывать о себе. Потом понял: нет. Они любят продавать. А вот это уже было интересно.

Я обвёл взглядом стол.

— Представьте улицу, — сказал я. — С одной стороны человек торгует тканями. Напротив — посудой. Дальше кто-нибудь продаёт новый чудодейственный эликсир и клянётся, что без него вы не доживёте до воскресенья. Они друг другу конкуренты, соседи или просто люди, которые утром предпочитают не здороваться. Но к вечеру всем троим нужен один человек — печатник. Тут я впервые подумал, что смотрю на эту улицу не с той стороны.

— И открыли типографию? — спросил Сергей Петрович.

— Не сразу. Я нашёл небольшую мастерскую и начал туда заглядывать. Сначала просто смотрел. Потом стал считать. Сколько заказов приходит за день. Кто возвращается. Что заказывают снова.

Я улыбнулся.

— Через некоторое время я уже знал, какой торговец появится в дверях раньше, чем он сам об этом догадывался. Получил новую партию товара — придёт. Изменил цены — придёт. Открыл вторую лавку — тем более придёт.

Парамон Ильич отложил вилку.

— Заказы уже были? — спросил он.

— Были. И хорошие.

Я посмотрел на него.

— Первый заказ приносит деньги. Второй приносит того же человека. А третий позволяет уже думать, куда поставить второй пресс.

Через стол донёсся голос Анфисы:

— Нет, князь, там именно это и сказано…

Илларион Петрович ответил. Анфиса потянулась к бокалу, продолжая слушать, потом снова заговорила. Их спор о книге пережил уже несколько перемен блюд.

Я вернулся к Филадельфии.

— У меня второй пресс появился очень быстро. Пока, правда, только в голове. Потом рядом с ним возник ещё один наборщик. Потом понадобилось помещение побольше. Самого пресса ещё не было, а я уже мысленно двигал стены.

Парамон Ильич кивнул.

— Разумно, — заметил он.

— Мне тоже так казалось, — сказал я.

Сергей Петрович спросил:

— Вы вошли в уже существующее дело?

— Да. В какой-то момент пришлось признать, что для простого любопытства я слишком много считаю.

— Много?

— Достаточно, чтобы перестать считать это развлечением.

Сергей Петрович взял бокал.

— Вы настолько верили в расчёт? — спросил он.

— Я верил тому, что видел вокруг. Филадельфия всё время что-нибудь покупала, продавала, открывала, привозила и объявляла. И всякий раз кто-нибудь должен был положить это на бумагу.

Я сделал глоток вина.

Сказал:

— Тут трудно было не заметить, куда всё идёт.

Супруга князя Сергея Петровича улыбнулась.

Я продолжил:

— А когда вошёл в дело, оказалось, что пресс — самая простая часть типографии. Железо хотя бы ведёт себя честно: либо работает, либо нет.

— Здесь уже ничего американского, — сказал Парамон Ильич. — Обычная торговля. Как везде.

— Вот поэтому я там довольно быстро освоился.

Хлудов усмехнулся.

Анфиса назвала другую книгу. Илларион Петрович возразил. Она ответила сразу. До нас долетела только фамилия издателя.

Сергей Петрович спросил:

— Предприятием вы занимались сами?

— Сам, — ответил я. — А вокруг пресса были люди, бумага, сроки и заказчики. Один приносит работу на завтра и требует её сегодня. Другой хочет самый дорогой лист по самой низкой цене. Третий торгуется четверть часа, уходит, а через два дня возвращается с заказом вдвое больше. Через некоторое время начинаешь узнавать не только заказчиков. Начинаешь узнавать сам город.

Я взял бокал.

— Я уже проходил мимо новой лавки и думал не о том, что там продают. Прикидывал, когда хозяин придёт за первым объявлением. Видел разгружаемые у склада ящики — ждал нового прейскуранта. Видел строящееся здание — считал, сколько там откроется лавок.

Парамон Ильич рассмеялся.

— Вот теперь верю, что вы действительно занимались делом, — сказал он.

Я поднял бокал в его сторону.

— К концу второго года у меня оставался только один серьёзный вопрос: куда ставить второй пресс.

— Но вы продолжали? — спросил Сергей Петрович.

— Конечно. Второй пресс был только началом. Потом ещё один наборщик. Потом помещение побольше. Город рос, и мне хотелось расти вместе с ним.

Сергей Петрович поставил бокал.

— И собирались остаться в Америке? — спросил он.

— Собирался. Я уже думал не о том, уезжать ли из Филадельфии, а о том, куда расти дальше.

Супруга князя спросила:

— Что же заставило вас вернуться?

— Письмо Михаила Андреевича, — ответил я. — Он был тяжело болен, и попросил меня приехать.

Это письмо я помнил хорошо. Именно из-за него Алексей пересёк океан, а я очнулся уже на последнем участке дороги.

Сообщил:

— Я собрался быстро. Дальше уже дорога решала за меня: порт, море, Европа, Россия. К Михаилу Андреевичу всё равно опоздал.

Перед Сергеем Петровичем сменили тарелку.

Он спросил:

— А американское дело?

— Осталось там. Пока справляются без меня.

— Есть кому?

— Есть. Там всё в надёжных руках.

В чьих именно, я и сам плохо представлял. Для застольного разговора этой формулировки хватало. Слуги внесли следующее блюдо.

Илларион Петрович с Анфисой всё ещё говорили о книгах. Теперь они добрались до какого-то перевода. Анфиса назвала страницу. Князь ответил номером главы.

Сергей Петрович спросил:

— Значит, возвращаться туда вы пока не собираетесь?

— Пока нет, — ответил я. — Здесь хватает дел.

— Типография?

— И она тоже.

Я отпил вина и сообщил:

— Ещё не понял реальный размер дядиного наследства. В каких реальных цифрах оно выражено. И что вообще с ним делать.

Парамон Ильича усмехнулся.

Через стол Анфиса всё ещё разговаривала с Илларионом Петровичем. Нас они сейчас словно не замечали. Я невольно задержал на них взгляд.

Задумчиво произнёс:

— Впрочем, один неплохой вариант разобраться с наследством у меня уже есть.

Сергей Петрович взглянул на брата и взял бокал.

Супруга князя спросила уже о самой Филадельфии. Я повернулся к ней, рассказал про широкие улицы, кирпичные дома и лавки. Про объявления, которые попадались повсюду. Город очень любил сообщать о себе: что продаётся, что открывается, куда приходить и сколько платить.

Тем временем Анфиса и Илларион Петрович дошли до конкретного разногласия.

— Вы ссылаетесь на позднее издание, князь, — сказала Анфиса.

— Потому и хочу показать вам первое.

Анфиса улыбнулась.

Парамон Ильич заговорил с супругой Сергея Петровича. Я занялся ужином.

Через несколько минут Сергей Петрович снова обратился ко мне:

— Стало быть, ваши здешние дела могут занять немало времени?

— Могут. Смотря, как пойдут. Но бросать их посередине я точно не собираюсь.

Анфиса опять заговорила о книге.

Последнее блюдо унесли. Некоторое время ещё сидели за столом. Потом Илларион Петрович поднялся, и следом встали остальные.

— Анфиса Парамоновна, — сказал он, — если вы ещё хотите взглянуть на то издание, оно у меня в библиотеке.

— Конечно, хочу.

— Тогда предлагаю продолжить разговор там.

Илларион Петрович пригласил нас в библиотеку.

В библиотеке было теплее, чем в столовой. В камине ещё держался огонь. Поленья уже почти догорели, и красный свет едва доходил до ближайшего кресла. Две лампы стояли на большом столе, ещё одна — возле книжных шкафов. За стеклом поблёскивали тёмные корешки с золотыми буквами. На столе лежали книги.

Илларион Петрович подошёл к ним, раскрыл первый том на заложенной странице и подвинул его Анфисе Парамоновне. Повод для их переписки оказался гораздо скромнее самого ужина: старое издание, дата и пометка прежнего владельца. Илларион Петрович называл одну дату, Анфиса — другую.

Сначала в разговор включились все. Сергей Петрович заглянул в книгу, его супруга подошла к столу, Хлудов выслушал объяснение дочери. Потом в одном томе нашли нужную дату, в другом — ссылку на неё. Спор закончился быстрее, чем я ожидал.

Сергей Петрович с супругой отошли к камину. Парамон Ильич присоединился к ним. Я ещё немного постоял возле стола. Илларион Петрович с Анфисой уже обсуждали другую запись.

На соседнем столике лежала небольшая книга в зелёном переплёте. Я взял её и сел в кресло. Книга оказалась историческим сочинением. Я прочёл заглавие и несколько первых строк. С моего места поверх раскрытых страниц была видна почти вся библиотека. Для чтения место подходило не лучшим образом. Для наблюдений — вполне.

У камина Хлудов разговаривал с Сергеем Петровичем и его супругой. За ужином Парамон Ильич говорил осторожнее обычного и заметно следил за манерами. Теперь он понемногу освоился. Через несколько минут уже рассказывал о городских делах и помогал себе жестами. Княгиня отвечала ему, Сергей Петрович время от времени вступал в разговор.

Я вернулся к книге и успел прочесть несколько строк. Когда снова поднял глаза, Илларион Петрович и Анфиса уже стояли у дальней полки. Анфиса указала на один из корешков. Илларион Петрович снял книгу, посмотрел на неё и вздохнул. Анфиса рассмеялась. Хлудов услышал смех, обернулся через плечо и посмотрел на дочь. Через несколько секунд он снова разговаривал с княгиней.

Ещё недавно Парамон Ильич после каждой встречи спрашивал меня о результатах. Сначала его интересовало, удалось ли познакомить Анфису с князем. Потом — как прошло знакомство. Следом возникал вопрос, что я собираюсь делать дальше. Теперь ему хватило одного взгляда через комнату. Кажется, мой отчёт сегодня отменялся.

Я снова занялся книгой. Внизу страницы шли примечания, набранные мелким шрифтом. Через несколько строк я поймал себя на том, что вместо изучения содержания прикидываю, сколько бумаги издатель сэкономил на этих примечаниях. На середине следующего абзаца я почувствовал на себе взгляд. На меня смотрел Сергей Петрович. Князь сидел вполоборота к камину. Наши глаза встретились, и через секунду он повернулся к Парамону Ильичу. Строку пришлось искать заново.

Минут через десять я посмотрел на номер страницы. Прочесть удалось совсем немного. На столе возле Иллариона Петровича и Анфисы тем временем прибавилось книг. Я усмехнулся. Илларион Петрович и Анфиса прекрасно находили темы сами. Мне не приходилось думать о следующей встрече: где её устроить, под каким предлогом пригласить обоих, с чего начать разговор. Ещё немного — и меня можно будет уволить.

После этого я действительно занялся книгой. Через несколько страниц текст показался знакомым. Я перечитал абзац, перевернул страницу назад и посмотрел на заглавие. Эту книгу я уже читал. Точно. Она стояла у родителей в библиотеке среди старых исторических изданий. В детстве я проходил мимо неё сотни раз. Намного позже унёс к себе домой и прочёл за несколько вечеров. Обложку помнил хорошо. Название тоже.

Я продолжил читать. Первые страницы не вызвали сомнений. Потом попался эпизод, который я помнил лучше остальных, и здесь пришлось остановиться. В родительском экземпляре он был другим. Я вернулся на несколько страниц назад и прочёл ещё раз. Здесь автор явно рассказывал подробнее. Дальше шёл целый отрывок, которого я не помнил вообще.

Я снова посмотрел на заглавие. Автор тот же. Название то же. А текст — другой. Почти другой. Пришлось читать дальше. Теперь книга занимала меня всерьёз. Хотелось найти место, которое я помнил наверняка. Через несколько страниц такое место нашлось — и опять оказалось немного иным. Один знакомый абзац стоял почти там, где я ожидал, затем следовали две страницы, которых в памяти не было. В какой-то момент я перестал слышать разговор у камина. Перевернул ещё страницу, затем следующую.

— Благодарю за вечер, Илларион Петрович. Нам с Анфисой пора.

Я поднял голову. Парамон Ильич уже стоял. Анфиса оторвалась от книги и посмотрела на отца.

— Уже? — спросила она.

Анфиса закрыла том. Илларион Петрович держал в руках другую книгу. Он раскрыл её ближе к середине, показал Анфисе нужное место и назвал год издания. Она посмотрела на корешок. Князь положил книгу отдельно от остальных. Парамон Ильич уже ждал дочь. Я посмотрел на свою страницу. Разобраться с книгой сегодня явно не получится. Зелёный том пришлось закрыть.

Началось общее прощание. Анфиса подошла к отцу, княгиня присоединилась к ним. Илларион Петрович проводил гостей к двери. Уже возле выхода я вспомнил о перчатках. Они остались на кресле. Пришлось вернуться. Я взял перчатки и выпрямился. Увидел Сергея Петровича. Князь направился к двери, и до передней мы дошли вместе.

Слуга помог мне одеться и подал шляпу. Перчатки я натянул уже у двери. После двух походов за ними хотелось убедиться, что на этот раз они отправятся домой вместе со мной. Сергей Петрович вышел следом.

На крыльце пахло мокрым деревом и лошадьми. Доски под ногами блестели от сырости. У подъезда ждала карета Хлудова. За стеклом виднелся Парамон Ильич. Он заметил меня, помахал рукой, потом перевёл взгляд на Сергея Петровича.

Я уже шагнул к лестнице.

— Алексей Николаевич.

Я обернулся.

Сергей Петрович стоял у двери.

— Оставьте Иллариона в покое, — сказал он.

— Простите? — произнёс я.

— Вы прекрасно меня слышали. Оставьте моего брата в покое и держитесь подальше от нашей семьи.

Несколько секунд я смотрел на князя.

— Сергей Петрович, вы о чём?

— Перестаньте!

Князь сошёл с верхней ступени. На его щеках проступили красные пятна. Сергей Петрович шумно втянул воздух через нос.

— Не смейте делать вид, будто не понимаете, — сказал он.

— Я и не делаю. Я действительно не понимаю.

— Довольно! Если вы рассчитываете на деньги Неретинских, забудьте об этом. Ни от Иллариона, ни от меня вы не получите ни рубля.

— Какие деньги? — спросил я.

— Не испытывайте моё терпение.

— Я никогда не просил у вас денег.

— Пока.

Сергей Петрович отступил к двери.

— Оставьте моего брата в покое, — сказал он. — Я больше повторять не стану. Я вас предупредил.

Князь развернулся и ушёл в дом; дверь захлопнулась. У подъезда постукивала подковами лошадь, она фыркнула и звякнула сбруей. Кучер Хлудова обернулся с козел — в его глазах отразился свет фонаря. Я озадаченно хмыкнул и спустился по ступеням.

Слуга склонился и открыл дверцу кареты. Парамон Ильич подвинулся, освобождая мне место. Напротив него сидела Анфиса. Я пригнул голову, забрался внутрь и снял шляпу. Кучер тронул лошадей. Карета качнулась и покатила от дома.

Парамон Ильич посмотрел на меня.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответил я.

Хлудов прищурился.

— Алексей Николаевич, у вас лицо очень удивлённое. Я бы даже сказал: ошарашенное.

— Поговорил с Сергеем Петровичем.

— О чём?

Я посмотрел в окно, повторил:

— О чём? Я и сам толком не понял.

В спальне горела одна свеча. Я поставил её на стол, снял сюртук и повесил его на спинку стула. Перчатки положил рядом. Сегодня они доставили мне больше хлопот, чем обычно полагается двум кускам кожи. Я расстегнул ворот рубашки и сел на край кровати.

«Если вы рассчитываете на деньги Неретинских, забудьте об этом». Сергей Петрович произнёс эту фразу очень уверенно. Я опять задумался. Может, со стороны действительно виднее? Я подошёл к столу и налил воды.

Месяц назад я приехал в этот город с чужим именем. Получил чужой дом и типографию, которую собирался при первой возможности продать. В первый вечер Хлудов положил передо мной заёмное письмо на тысячу восемьсот рублей. Потом появились Климов, Рогов и Егор. Первый заказ. Второй. Теперь заказчики уже сами находили дорогу в типографию.

Я выпил воду. Типография работала. До богатства было далеко. До тысячи восьмисот рублей — ещё дальше. Зато утром за стеной начинали стучать кассы. Месяц назад о типографии я знал главным образом из завещания. Теперь у неё были заказы, рабочие и дела на завтра. С попрошайкой это сочеталось плохо. Я снова сел на кровать.

С другой стороны, Сергей Петрович видел меня рядом с Илларионом. Я бывал у князя, принимал его у себя, сегодня сидел за его столом. Прибавить к этому долги Ветрова — и знакомство действительно могло выглядеть иначе, чем видел его я. Но откуда Сергей вообще знал, на что я рассчитываю? Если, конечно, он действительно знал.

Я поднялся, отодвинул покрывало и опять остановился. От мыслей о словах Сергея Петровича я перешёл к деньгам Хлудова. Ещё совсем недавно его предложение казалось мне вполне нормальной сделкой. Долг существовал. Парамон Ильич хотел удачно выдать дочь замуж. Мне хотелось сохранить дом и типографию. Если Анфиса сама выбирает подходящего жениха и выходит за него по своей воле, Хлудов возвращает долговые бумаги.

В прежней жизни я бы посмотрел на такую договорённость без особых сомнений. Интересы сторон понятны, условия тоже. Каждый получает то, ради чего согласился. Я лёг и подтянул одеяло. Ещё месяц назад это мне казалось нормальным. Я перевернулся на другой бок.

Сабуров за последний месяц успел дважды втянуть меня в историю с дворянской честью. Сначала я едва понял, почему люди собираются стреляться. Потом потратил несколько дней на то, чтобы двое взрослых мужчин договорились о смысле одного слова и разошлись без дырок в организме.

После знакомства с Сабуровым при словах «дворянская честь» мне полагалось прежде всего проверять, заряжены ли пистолеты. Вместо этого я лежал в темноте и думал о собственной сделке с Хлудовым. Похоже, поручик всё-таки оказался заразен.

Я сел. Свеча почти догорела. Воск стекал по краю и собирался у основания подсвечника. На стуле висела одежда, у кровати стояли сапоги, на столе лежали многострадальные перчатки. Покров.

До первого октября оставалось восемь дней. Я машинально прикинул, сколько встреч можно устроить за это время, и остановился. Зачем их устраивать? Сегодня в библиотеке Анфиса с Илларионом прекрасно разговаривали без моей помощи. Выходило даже лучше, чем я рассчитывал.

Вот только радоваться тысяче восьмистам рублей почему-то стало труднее. Похоже, идеи Сабурова и в самом деле оказались заразны. Восемь дней оставались. А что именно собирался за эти восемь дней сделать, теперь я понимал гораздо хуже. Я задул свечу. О новых планах я подумаю утром.

Утром я решил съездить к Лапшину. Решение пришло за завтраком и оказалось настолько простым, что я отложил ложку. Фёдор Иванович разбирал наследство Михаила, видел бумаги Хлудова и лучше меня знал, что можно сделать с заложенным имуществом. Тысячи восьмисот рублей у меня не было. За неделю типография их не заработает. Зато были дом, двор и сама типография. Не хватало денег — значит, надо было искать не деньги, а кредитора.

После завтрака я оделся и вышел на улицу. Извозчика поймал у перекрёстка и назвал адрес Лапшина. Утро было прохладным. Лавки уже открывались, дворники подметали улицу, от булочной несли корзины. На следующем перекрёстке движение встало из-за телеги. Возница тянул лошадь за узду, та упиралась и понемногу разворачивала телегу поперёк проезда.

Пока разбирались с лошадью, я ещё раз прикинул схему. Новый кредитор даёт тысячу восемьсот. Хлудов получает свои деньги. Его закладная погашается. У меня остаётся тот же долг, только без необходимости выплатить его к Покрову. На этом простая часть заканчивалась. Имущество уже было заложено Хлудову. С этим и надо было разбираться.

У дома Лапшина я расплатился и поднялся на крыльцо. В передней меня узнали. Служитель принял шляпу и верхнюю одежду.

— Фёдор Иванович дома? — спросил я.

— Дома-с. Доложу.

Он ушёл и скоро вернулся.

— Просят.

Я прошёл в кабинет.

Фёдор Иванович сидел за столом над бумагами. При моём появлении он отложил перо и поднялся.

— Алексей Николаевич. Доброе утро.

— Доброе утро, Фёдор Иванович. Простите, что без предупреждения.

— Ничего. Садитесь.

Я сел напротив стола. Лапшин отодвинул бумаги, освобождая место перед собой.

— Что у вас?

— Нужен совет. По долгу Хлудову.

Фёдор Иванович отложил лежавший перед ним лист.

— Слушаю.

— Я хочу погасить долг к Покрову. Тысячи восьмисот у меня нет и за оставшиеся дни не появится. Но есть имущество, которым этот долг обеспечен. Я подумал: если занять ту же сумму у другого кредитора, Хлудов получит свои деньги, его закладную можно будет погасить, а новый долг я смогу выплачивать постепенно.

Лапшин слушал.

— Только здесь получается замкнутый круг, — сказал я. — Чтобы снять закладную Хлудова, мне нужны деньги. А занять эти деньги я хочу под имущество, которое всё ещё заложено Хлудову.

Фёдор Иванович провёл ладонью по столу.

— Так, — сказал он.

— Вот за этим я и приехал. Скажите, существует законный способ заменить долг Хлудову другим — на более долгий срок, под то же имущество?

Фёдор Иванович сказал:

— Сначала посмотрим, что именно Михаил Андреевич заложил Парамону Ильичу.

Он поднялся и подошёл к шкафу. Папки стояли на нижней полке тесным рядом. Лапшин вынул одну, вернулся к столу и развязал тесёмки. Я придвинул кресло к столу.

Фёдор Иванович перебрал бумаги, нашёл закладную и положил перед собой. Следом появилась опись имущества. Он провёл пальцем по строкам, перевернул лист и сверился с продолжением.

Я ждал. Бумаги меня за последний месяц уже не пугали. Они обладали другим неприятным свойством: каждый лист обычно доказывал, что простое дело требует ещё трёх листов.

Лапшин положил закладную поверх описи.

— Тысяча восемьсот рублей серебром, — сообщил он. — Шесть процентов. Срок платежа — первое августа.

— Всё так.

Он поднял глаза.

— Вы сказали: к Покрову?

— Хлудов согласился подождать до Покрова.

— Устно?

— Да.

Лапшин снова посмотрел в бумаги и перечислил:

— Дом, строения, имущество типографии. Всё это находится под закладной Хлудова.

— Значит, задача та же, — сказал я. — Получить под это имущество новый заём и этими деньгами погасить старый.

Фёдор Иванович сложил листы один на другой.

— Сама мысль понятна, — произнёс он. — Сложность в порядке действий.

— Фёдор Иванович, вот его я и хочу понять.

Лапшин постучал пальцем по закладной.

— Пока эта бумага действует, имущество уже служит обеспечением долга Парамону Ильичу. Новый заимодавец должен согласиться дать вам деньги до того, как право Хлудова прекратится.

— Значит, нужен порядок, при котором одно оформляется вслед за другим. Такой порядок существует?

Лапшин посмотрел на меня.

— Существует.

Я откинулся на спинку кресла.

Вот это уже было полезнее всех моих утренних рассуждений.

— Тогда остальное — вопрос условий?

— Не только.

Фёдор Иванович снова взял опись.

— Для начала надо понять, — сказал он, — какое именно имущество может служить обеспечением нового займа и на какую сумму его примут.

— Хлудов когда-то дал под него тысячу восемьсот рублей, — напомнил я.

— Хлудов — частный кредитор. Он сам решал, какой риск готов принять.

— А новый кредитор будет считать иначе?

— Возможно.

Я посмотрел на опись, спросил:

— Стоимость имущества вы знаете?

— По этим бумагам — нет. Здесь указан состав.

— Значит, придётся оценивать?

— Придётся.

Лапшин снова перелистал бумаги.

— И ещё одно, — сказал он. — Алексей Николаевич, я бы не советовал вам сейчас искать частного заимодавца.

— Почему?

— Времени мало. За несколько дней вам придётся найти человека с нужной суммой, убедить его в достаточности залога и договориться об условиях. При действующей закладной Хлудова это только усложнит дело.

— Но вы сказали, что способ есть, — сказал я.

— Есть.

— И с более долгим сроком?

— Да.

Я наклонился к столу, спросил:

— Тогда о каком кредиторе речь?

Фёдор Иванович собрал бумаги в одну стопку.

— Вот это уже следующий вопрос.

— Слушаю.

— Получить ссуду под недвижимое имущество можно, — заявил он.

— Каким образом?

Лапшин взял перо.

— Сейчас объясню.

Фёдор Иванович придвинул к себе чистый лист.

— Есть Государственный заёмный банк. Он выдаёт ссуды под залог недвижимых имений. Срок там продолжительный, долг погашается постепенно. Для вас это решает главную трудность: если ссуду разрешат в нужном размере, Хлудов получит свои деньги, а вы останетесь должны уже банку.

Он раскрыл опись и сообщил:

— Только порядок там иной. Парамон Ильич распоряжался собственными деньгами и сам решал, устраивает его залог или нет. Банку потребуются документы на владение, официальная оценка и прошение. Имущество оценят, после чего определят, какую сумму под него можно выдать.

Я перевёл взгляд на закладную.

— То, что Хлудов дал под него тысячу восемьсот, значения не имеет?

— Имеет для ваших отношений с Хлудовым, — сказал Лапшин. — Для банка — нет. Он будет руководствоваться своей оценкой.

— Тогда надо узнать, сколько стоит владение, — сказал я.

— С этого и начнём.

Лапшин взял перо.

— Часть документов проходила через наследственное дело Михаила Андреевича и осталась у меня. Остальные бумаги надо поискать у вас. Понадобится подтвердить право на недвижимость, сверить описи, приложить сведения о закладной. Затем проводится осмотр владения и составляется оценка.

Я посмотрел на опись.

— Типография тоже пойдёт в залог?

— Здесь надо разбираться, — сказал Лапшин. — Дом и строения — недвижимость. В описи есть и имущество типографии. Что именно примут в расчёт при оценке, заранее утверждать не стану.

Фёдор Иванович записал несколько строк.

— Когда оценка будет готова, станет понятно, какую ссуду допускает стоимость залога. Всей оценочной суммы вам, разумеется, не выдадут. Банк ссужает лишь установленную часть. Если её хватит на тысячу восемьсот, подадим прошение с необходимыми документами. После разрешения ссуды можно будет рассчитаться с Парамоном Ильичом и погасить его закладную.

— А деньги, полагаю, в конце.

— Разумеется.

Перо снова заскрипело по бумаге. Список рос.

— До Покрова успеть можно? — спросил я.

Лапшин положил перо.

— Попытаться можно, — ответил он. — Рассчитывать на это я бы вам не советовал. Времени осталось слишком мало. Даже если сегодня собрать все бумаги и завтра провести осмотр, потребуется оформить оценку, подготовить прошение и передать дело на рассмотрение. А дальше скорость уже будет зависеть не от нас.

— Что мне искать дома?

Фёдор Иванович повернул лист и начал перечислять документы. Я слушал, иногда заглядывая в опись, лежавшую перед ним. Часть названий была знакома, остальные предстояло искать в папках Михаила Андреевича.

Лапшин закончил перечень и подал его мне.

— Найдёте — пришлите сразу. Я просмотрю то, что осталось у меня, и сегодня поговорю об осмотре. Если бумаги окажутся в порядке, попробую устроить его на завтра.

Я сложил лист вдвое.

— Завтра — это быстро.

— Сейчас нам дорог каждый день, — сказал Фёдор Иванович. — Но большего от меня не ждите. Я могу попросить, чтобы начало дела не откладывали. Оценивать имущество будут без меня, и какую сумму вам разрешат, заранее никто не скажет.

— Пусть оценивают.

Лапшин открыл папку Михаила Андреевича и стал разбирать бумаги. Несколько листов он отложил отдельно, закладную оставил перед собой.

Я посмотрел на неё.

— Парамону Ильичу сейчас говорить?

— Пока незачем, — ответил Лапшин. — Его право сохраняется. Для осмотра и оценки его согласия не требуется. Если банк разрешит ссуду, тогда и будете с ним рассчитываться.

Я убрал перечень во внутренний карман.

— Значит, пока его не тревожу.

Лапшин перелистнул очередную бумагу, нашёл нужное место и потянулся за пером.

Я поднялся.

— Благодарю вас, Фёдор Иванович.

— Поблагодарите, когда получите деньги.

— До них, судя по всему, ещё несколько листов.

Лапшин улыбнулся. Мы попрощались. В передней служитель помог мне одеться. Я уже взял шляпу, когда из кабинета послышался голос Лапшина. Фёдор Иванович позвал служителя и велел отнести записку.

Я вышел на улицу. Свободный извозчик нашёлся у перекрёстка. Я сел, назвал адрес и достал из кармана сложенный лист. Лапшин исписал почти всю страницу. До Покрова оставалось восемь дней.

Я постучал по передку и сказал:

— Побыстрее, любезный.

От Лапшина я поехал домой. В кабинете разложил на столе перечень и принялся за бумаги Михаила Андреевича. После получения наследства я уже знал, в каких папках искать документы на владение, поэтому начало пошло быстро. Потом пришлось читать внимательнее. Один лист ссылался на другой, второй отправлял к описи, в описи обнаруживалось название, которое требовало ещё одной бумаги.

Через два часа я окончательно убедился, что недвижимость обладает редким свойством размножаться на бумаге. Сам дом занимал во дворе вполне определённое место. На столе ему требовалось заметно больше пространства.

Я сверил найденное с перечнем Лапшина. Несколько документов оставались у него после наследственного дела; остальные удалось собрать. Закладную Хлудова я положил отдельно. После обеда снова нанял извозчика и отвёз бумаги Фёдору Ивановичу.

Задерживаться у него не пришлось. Лапшин просмотрел принесённое, отложил несколько листов к своим бумагам, остальные вернул мне. Через четверть часа я уже спускался с его крыльца.

Утром принесли записку от Лапшина. Я прочёл её за завтраком. Люди, которым надлежало провести местный осмотр владения, должны были приехать сегодня до полудня. Фёдор Иванович просил приготовить оставшиеся бумаги и обеспечить доступ во все строения. Вчера он довольно обстоятельно перечислял причины, по которым казённое дело движется медленно. Сегодня выяснилось, что сам Фёдор Иванович к числу этих причин не относится. Я убрал записку в карман и перенёс бумаги в контору.

Около одиннадцати у ворот остановился экипаж. Во двор вошли двое господ в форменных сюртуках. Старший держал под мышкой папку, его спутник нёс несколько сложенных листов. Следом вошёл служитель. Они представились. Фамилии я запомнил, должности — хуже. Я пригласил их в контору.

Старший сел за стол, раскрыл папку и попросил бумаги. Первый документ он читал долго: проверил имя, дату, просмотрел оборот и передал спутнику. Тот сверился со своими листами и сделал запись. Следующий документ проделал тот же путь. Через некоторое время мне стало понятно, зачем их приехало двое. Один удостоверялся, что бумага существует. Второй удостоверялся, что первый удостоверился правильно. Порядок внушал уважение.

На третьем документе старший задержался дольше, внимательно осмотрел печать и передал лист спутнику. Тот снова взялся за свои записи. С бумагами они провозились около получаса. Затем старший закрыл папку и поднялся.

— Покажите владение, — сказал он.

Начали с дома. На нижнем этаже они переходили из комнаты в комнату, осматривали стены, окна, двери и печи. Старший шёл впереди, второй записывал. Изредка меня просили назвать назначение помещения или открыть окно. Разговоров они избегали с заметным успехом.

В одной из комнат старший задержался у печи. Провёл пальцами по кладке, осмотрел дверцу, поднял голову к потолку.

— Дальше, — обронил он.

Мы пошли дальше. Я прожил в этом доме больше месяца и всё это время пользовался печами исключительно для обеспечения тепла. Сегодня у них обнаружилось ещё одно назначение: они помогали мне занять тысячу восемьсот рублей.

Наверху чиновники занялись тем же. Старший осматривал комнаты, его спутник вносил записи в свои листы. В спальне попросили открыть окно. Я открыл створку. Старший осмотрел раму и кивнул, после чего его спутник снова взялся за карандаш.

Из дома вышли во двор. Здесь они двигались медленнее. Сверялись с бумагами, переходили от одного строения к другому, несколько раз возвращались к плану владения. Старший останавливался посреди двора, оглядывал фасад и хозяйственные постройки. Второй ждал, пока тот закончит, и записывал.

У ворот старший задержался. Осмотрел обе створки, взялся за одну, несколько раз открыл и закрыл её. Потом отступил на два шага. Его спутник сделал пометку. Я стоял рядом. Ворота выдерживали казённый интерес достойно.

Дальше осматривали дворовые строения. Я отвечал на вопросы и постепенно перестал пытаться угадать, довольны чиновники увиденным или собираются признать моё владение достойным разве что ещё одного осмотра. По лицам понять это было невозможно. Хорошее окно и требовавшая ремонта дверь удостаивались одинаково серьёзного внимания.

Дошли до типографии. Я открыл дверь и пропустил их вперёд. В мастерской работали. Старший прошёл вдоль стены, осмотрел окна и печь. Его спутник записывал. В нескольких шагах от нас работал пресс. Он скрипнул, Рогов отвёл рычаг, снял лист. Чиновники перешли к следующему окну.

Я посмотрел на пресс, потом на Рогова. За последний месяц я привык считать эту машину едва ли не самой дорогой вещью в типографии. Для сегодняшнего дела гораздо больше значения имела стена, возле которой она стояла.

Мы прошли дальше. Чиновники осмотрели помещения типографии и вышли во двор. Последнее строение задержало их надолго. Старший несколько раз сверился с планом, обошёл его снаружи и вернулся к своему спутнику. Они тихо переговорили над бумагами, после чего мы направились обратно в контору.

Там они разложили свои листы и занялись записями. Старший просматривал сделанные во время обхода пометки и называл сведения, которые следовало перенести. Его спутник записывал. Дважды понадобились мои документы на владение.

Я сидел у другого края стола. Из мастерской доносился скрип пресса. На столе у чиновников прибавлялись исписанные листы. Деньги в Российской империи, судя по всему, добывали из бумаги. Для тысячи восьмисот рублей моей пока требовалось довольно много.

Старший перечитал написанное и подписал один из листов. Его спутник закончил со своим. Бумаги легли в папку.

— Когда станет известна сумма оценки? — спросил я.

Старший посмотрел на меня.

— Сегодня произведён местный осмотр, — ответил он. — Теперь надлежит составить оценку и представить бумаги на рассмотрение. Размер ссуды будет определён после этого.

— До Покрова успеют?

Он завязал тесёмки на папке.

— Обещать вам этого никто не может.

Мы вышли во двор. У ворот чиновники остановились, раскланялись и сели в экипаж. Я проводил их взглядом до поворота улицы и вернулся в контору. На столе остались мои бумаги. Я сложил их в папку. Сверху легла закладная Хлудова. До Покрова оставалось семь дней. Я убрал папку в стол и занялся делами типографии.

После ужина я поднялся в кабинет, зажёг свечу и достал из ящика тетради Алексея Ветрова. Рядом положил листы с прежними пометками. В прошлый раз я остановился на последних месяцах его американского предприятия. Денег у него почти не осталось, долги росли, а надежды поправить дело становились всё скромнее. Алексей ещё пытался что-то считать, с кем-то договариваться, откладывал одни платежи ради других. Ничего нового в этом не было. Так обычно и бывает с предприятием, которое уже фактически мертво, но владелец по инерции продолжает вести его бухгалтерию.

Я открыл тетрадь на заложенной странице. Несколько следующих записей мало что меняли. Снова расходы, долги, попытки получить деньги. Потом среди привычных цифр появилась сумма, которой раньше не было. Деньги прислал Михаил Андреевич. Я придвинул свечу и перечитал запись. Само письмо Алексей не переписал, но содержание письма я помнил. Я перелистнул страницу. Здесь Алексей снова считал. Только расчёты стали другими. Исчезли попытки выкроить ещё несколько дней для предприятия. Появились расходы, которых раньше не было. Я прочёл дальше.

Через несколько записей сомнений уже не оставалось: он собирался уезжать. Значит, вот так это и произошло. Не разорившийся предприниматель наскрёб последнее и отправился домой. Михаил Андреевич прислал племяннику деньги, и только после этого у того появилась возможность собраться в Россию. Я вернулся к первой записи и ещё раз посмотрел на сумму.

Алексей принял помощь не без удовольствия и не без стыда. Радость от письма дяди соседствовала с несколькими довольно неприятными замечаниями о самом себе. Потом чувства заканчивались и снова начинались цифры. Это мне было понятнее. Стыдиться чужих денег можно долго. Тратить их всё равно приходится.

Я продолжил читать. Записи стали короче. Теперь в них появлялись приготовления к отъезду, расходы, необходимые перед дорогой дела. Америка постепенно сокращалась до того, что ещё следовало закончить, оплатить или оставить.

Заодно стало понятно другое. После краха предприятия у Алексея не обнаружилось ни нового дела, ради которого стоило оставаться, ни денег, на которые можно было начать сначала. Он уезжал не потому, что закончил американскую жизнь удачно. Заканчивать там было уже почти нечего. Я сделал пометку на отдельном листе и перевернул страницу.

Дальше моё внимание привлекла фраза, которую раньше я, возможно, пропустил бы. Алексей жаловался на сердцебиение. Ничего особенного он из этого не делал. Записал, что после ходьбы пришлось остановиться и посидеть, потом перешёл к следующему делу. Через несколько страниц появилась слабость. Ещё дальше — одышка и дурнота. Я вернулся назад.

Первое упоминание. Потом второе. Потом ещё одно. Я выписал их на отдельный лист и поставил рядом даты. Посмотрел на список. Медицинское образование от этого у меня не появилось. Я положил два пальца на запястье и несколько секунд считал удары. Пульс был спокойным. По крайней мере, сейчас. Этого тоже было недостаточно для получения медицинского образования. Я продолжил читать.

Алексей не считал себя серьёзно больным — во всяком случае, дневник такого вывода не давал. Он записывал недомогания рядом с расходами и дорожными хлопотами, иногда одной строкой, и занимался следующим делом. Но записи повторялись. Я отметил ещё две.

После моего появления это тело подобных неприятностей мне не устраивало. Я уже успел достаточно походить по городу, провести несколько тяжёлых дней, понервничать, недоспать и даже поучаствовать в дуэли. Сердце со всем этим справлялось. А у прежнего владельца за океаном явно были проблемы.

Я отложил карандаш. Когда я очнулся в карете, Алексей Ветров уже исчез. Почему — это я не знал до сих пор. Первое время сама постановка вопроса казалась почти бессмысленной: человек был здесь, потом появился я. Найти между этими двумя событиями медицинское заключение было негде.

Теперь хотя бы появилась возможность, не требовавшая вмешательства высших сил. Возможность — не ответ. Четыре слова в дневнике не давали права объявлять человека умершим от остановки сердца. Зато предположение, что он умер своей смертью, больше не приходилось строить на пустом месте.

Я перелистнул оставшиеся страницы. Записи становились всё короче. Американское предприятие исчезло из них окончательно. Остались сборы, расходы, дорога и редкие замечания о самочувствии. Я читал медленно, сверяя даты с прежними пометками.

К концу тетради стало ясно ещё одно. Возвращаться в Америку Алексею было практически не за чем. Предприятие погибло. Денег на новую попытку не осталось. То, что ещё связывало его с прежней жизнью, он перед отъездом либо заканчивал, либо оставлял. Я некоторое время смотрел на последнюю страницу.

Америка долго оставалась для меня запасной дверью. Не самой удобной и не особенно привлекательной, но всё-таки дверью. Там Алексей прожил несколько лет. Там могли сохраниться знакомые, связи, какое-то дело, о котором я пока не знал. Дневник эту дверь не запирал. За ней просто ничего полезного не обнаружилось.

Я закрыл тетрадь и просмотрел сделанные за вечер пометки. Михаил прислал деньги. После этого Алексей начал готовиться к возвращению. В дороге и ещё до неё повторялись жалобы на сердце, слабость и одышку. Американское дело к тому времени закончилось крахом. Для одного вечера фактов набралось достаточно.

Я сложил листы, перевязал тетради и убрал их в ящик. Свеча заметно оплыла. Я погасил её и поднялся в спальню. Разделся, лёг и натянул одеяло. Несколько минут ещё думал о дневнике. Не о Михаиле Андреевиче и не об Америке — о коротких записях на полях обычных дел: сердцебиение, слабость, одышка — ответа они не давали. Но теперь у смерти Алексея Ветрова хотя бы могло быть самое обычное объяснение.

Проснулся я от боли в руке. Сразу сел и несколько секунд пытался сообразить, что произошло. В спальне было темно. За окном едва угадывался прямоугольник ночного неба. Рука выше запястья саднила. Я осторожно провёл по ней пальцами — стало только больнее.

Дверь спальни была приоткрыта. Я посмотрел в ту сторону, но в темноте ничего не разглядел. Пришлось искать подсвечник и огниво. Огонь высек со второй попытки. Я зажёг свечу и поднёс её к руке. На коже краснели четыре свежие царапины. На одной — уже выступила кровь. Я перевёл взгляд на приоткрытую дверь. Кот. Больше царапать меня среди ночи было некому.

До сих пор мы с ним жили вполне мирно. Он занимался своими делами, я своими, и вопрос о том, кто в этом доме главный, благоразумно оставался открытым. Нынешней ночью кот, похоже, решил пересмотреть наши отношения в одностороннем порядке.

Я намочил край полотенца водой из кувшина и вытер кровь. Холодная вода окончательно прогнала сон. В спальне ещё держалось печное тепло и пахло воском. Из приоткрытой двери тянуло прохладой. Там послышался слабый звук. Я прислушался. Кажется… мяукнул кот.

Несколько секунд я ждал. Звук больше не повторился. Может быть, мне вообще почудилось. Я положил полотенце возле таза. Раз уж меня разбудили, то стоило посмотреть, чем кот занят. В типографии хватало бумаги, чернильниц и прочих вещей, которые гораздо лучше чувствовали себя на столах, чем на полу.

Пол оказался холодным. Я невольно поджал пальцы и пошёл осторожнее. Света от одной свечи хватало на несколько шагов. Дальше коридор терялся в темноте. От жилых комнат ещё шло тепло, а впереди, со стороны типографии, тянуло прохладой. Пахло сухой бумагой, деревом и въевшейся в помещение печатной краской. Днём среди разговоров, шагов и стука пресса я этих запахов почти не замечал. Теперь дом опустел, и они чувствовались особенно ясно.

Кота в коридоре не было. Или он удачно прятался. Я пошёл к типографии, время от времени поглядывая себе под ноги. До этой ночи кот исправно пользовался отведённым ему местом и «мокрых» сюрпризов мне не устраивал. С другой стороны, будить меня когтями он тоже раньше не пробовал. Испытывать босой ногой, какие ещё новые привычки появились у него за ночь, желания не было.

В доме стояла обычная ночная тишина. Под ногами изредка поскрипывали доски. В стене потрескивало дерево. Снаружи ветер шуршал ветвями. Совсем близко раздался тихий стук, и я остановился. Через несколько секунд стук повторился. Похоже, ветер раскачивал плохо закреплённую створку. Я двинулся дальше. Но сердце не успокоилось.

При свете свечи знакомый коридор выглядел совсем иначе. Огонёк выхватывал из темноты дверь, кусок стены, половицу под ногами; всё остальное исчезало. Я продолжал смотреть под ноги. Заметил свет впереди, когда до кабинета оставалось совсем немного. Из-под двери пробивалась жёлтая полоса. Я остановился.

«Прасковья Ивановна пришла пораньше?» Мысль показалась вполне разумной. Потом я взглянул на ближайшее окно. За стеклом было темно. Я нахмурился. Который вообще час?

На улице стояла глубокая ночь. Ни следов рассвета, ни первых утренних звуков. Если Прасковья Ивановна и решила сегодня поразить меня усердием, то выбрала для этого несколько чрезмерный способ.

Я пошёл к кабинету. Чем ближе подходил, тем отчётливее становился запах горящего масла. Теперь я уже понимал, что свет даёт не свеча: за дверью горела лампа. Это мне понравилось ещё меньше. Я подошёл к двери и взялся за ручку. Петли скрипнули.

Стоявший в кабинете у письменного стола человек резко обернулся. Из распахнутого окна потянуло холодным воздухом. Пламя моей свечи метнулось в сторону и погасло. Фитиль ещё несколько мгновений тлел, щекоча нос запахом горелого воска. Я так и стоял в дверях. Мужчина возле стола тоже замер.

На нём был тёмный плащ с капюшоном. Лампа стояла на столе рядом с ним. Её свет падал на руки и на переднюю часть плаща — лицо оставалось в тени. Я различал подбородок и нижнюю часть щеки. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. За это время я рассмотрел кабинет.

Окно было распахнуто настежь. Оттуда тянуло холодом, и лежавший возле лампы лист шевелился от сквозняка. Дверцы шкафа у стены были открыты. На полках оставались пустые промежутки. Книги, папки и бумаги валялись на полу. Стул отодвинули почти к середине комнаты. Возле него лежала раскрытая папка. У стены, среди вынутых из шкафа вещей, я увидел томагавк.

Сердце пропустило удар. Я сорвался с места. Хлопнула оконная створка. Под босой ногой хрустнул картон папки. Я перепрыгнул через книги, добрался до стены и нагнулся. Рукоять томагавка легла в ладонь. Мужчина сошёл с места: бросился к окну.

Я развернулся и кинулся следом. Он выиграл несколько шагов, а кабинет после его поисков превратился в полосу препятствий. Я обогнул разбросанные книги, задел голенью отодвинутый стул и едва удержался на ногах. Стул с грохотом опрокинулся.

Мужчина взялся за раму. Он перебрался через подоконник, спустил ноги наружу и исчез. Сапог стукнул о стену, затем со двора донёсся звук приземления. Я подбежал к окну.

Ночной воздух обжёг лицо. Свет лампы доходил только до земли под окном. Дальше двор тонул в темноте, однако у стены я ещё различал убегавшего человека. Я ухватился свободной рукой за раму, поставил босую ногу на подоконник и прыгнул вниз.

Колени отозвались тупым гулом. Я увидел тёмный плащ, мелькнувший между стеной и сараем, рванул за ним. После тёплого кабинета ночной воздух ударил в лицо. Я вдохнул слишком резко, закашлялся на ходу. Во дворе было почти темно; фигура впереди то исчезала, то снова проступала на фоне серого неба.

Впереди глухо стучали сапоги. Фора у него приличная. Сейчас главное — не потерять.

Плащ мелькнул у выхода со двора и исчез. Я выскочил на улицу.

Здесь было просторнее и чуть светлее. Фонари стояли редко, каждый освещал небольшой кусок дороги. Под первым беглец появился снова (тёмная фигура в капюшоне), через несколько шагов растворился во мраке. Я рванул за ним.

Мимо потянулись заборы, тёмные фасады, закрытые ставни. Свет из одинокого окна лёг поперёк дороги и скользнул под ногами. Пахнуло дымом из остывающей трубы. Я пробежал светлое пятно — впереди снова мелькнул плащ.

Навстречу шёл мужчина в картузе. Беглец обогнул его, почти не сбавляя скорости. Мужчина обернулся ему вслед, а потом увидел меня и метнулся к забору. Пришлось взять левее. Пока обегал его, плащ исчез.

Я вскинул голову. Вот он. Под следующим фонарём. На этот раз ближе. Я ускорился.

Сердце колотилось, удары отдавались в висках. Дышать приходилось ртом. Холодный воздух не бодрил — сушил горло. Томагавк оттягивал правую руку, рубаха хлопала по ногам.

Фонарь остался за спиной. Снова темнота, заборы, редкие окна. Собственные похожие на шлепки шаги гремели в ушах, и сквозь них пробивался стук сапог впереди.

Навстречу проехал пустой извозчик. Беглец первым добежал до него, метнулся влево и на мгновение пропал за экипажем.

Я взял правее. Колесо прошло совсем рядом. Лошадь вскинула голову, шарахнулась; звякнула сбруя, кучер натянул вожжи.

Услышал:

— Эй!..

Я уже был за экипажем.

— Куда?

Я не обернулся.

Впереди темно. Только пустая улица и следующий фонарь. На мгновение внутри неприятно ухнуло.

Потом справа мелькнул плащ. Есть. Я рванул следом.

Крик кучера затих за спиной, стук колёс тоже. Остались мои шаги, дыхание — и стук сапог впереди. Теперь он слышался отчётливее.

Я ещё не догнал его, но прежней форы уже не было. Под следующим фонарём беглец появился раньше меня; пересёк свет, ушёл в темноту. Я добежал туда — всё ещё видел его впереди.

Он оглянулся через плечо. Тень от капюшона скрыла лицо. Он сразу прибавил скорость. Я тоже.

Несколько секунд мы бежали так: он впереди, я за ним, и расстояние между нами будто застыло. Воздух со свистом проходил через горло. Сердце уже не билось отдельными толчками — просто колотилось в груди и в висках. Справа промелькнул переулок, оттуда потянуло сыростью. За забором залаяла собака.

Беглец всё ещё был впереди. Но не уходил. Я поднажал.

Под следующим фонарём он оказался ближе. Я скривил губы. Другое дело.

У перекрёстка дорогу переходили мужчины, двое. Беглец проскочил перед ними. Они остановились посреди улицы, посмотрели ему вслед.

— С дороги! — рявкнул я.

Взмахнул томагавком. Мужчины отпрянули в стороны, я проскочил между ними. Не спускал глаз с мелькавшего впереди плаща.

За перекрёстком улица пошла под уклон. Бежать стало легче. Ноги сами поймали темп, дыхание подстроилось под шаги. Свет фонаря скользнул по стене дома, блеснул в стекле окна и остался позади.

Впереди стучали сапоги. Уже близко.

Беглец оглянулся ещё раз. Теперь я заметил резкий поворот головы, блеснувшую щёку под краем капюшона. Он рванул вперёд, плащ взметнулся у него за спиной.

Я невольно усмехнулся. Давай! Прибавил скорость.

Несколько десятков шагов мы снова шли почти вровень: он не отдалялся и не становился ближе. Он не сдавал оставшуюся фору, я не отпускал.

Стук его сапог стал громче. Ещё громче. Догоняю!

Тёмная дверь, угол дома, свет в окне второго этажа, фигура у стены. Мужчина отшатнулся, когда мы пронеслись мимо него. Крикнули нам вслед.

Не до него. Плащ впереди уже совсем близко.

Беглец оглянулся. Капюшон съехал на затылок. Мужчина. Он мотнул головой; не вернул капюшон на место, но только сбросил окончательно. Капюшон свалился ему на плечи.

Волосы. Затылок. Ворот сюртука.

Я не сбавлял хода. Слышал каждый его шаг. Сапоги били по дороге, плащ хлопал по его ногам. Сквозь собственное дыхание я услышал его шумный выдох. Ещё один. До него оставалось с десяток шагов.

Томагавк мешал, оттягивал руку, сбивал ритм бега. Я упёрся взглядом в плащ. Прикинул: левой — за плечо или за ворот. Как получится, лишь бы только дотянулся.

Он явно сдавал. Расстояние между нами таяло. Сердце подсчитывало шаги. И секунды.

Впереди фонарь. Свет лежал на дороге, беглец нырнул в него первым.

Ещё шесть или семь шагов отыграть. Или двадцать секунд… Он обернулся.

Шаг, два. Он будто бы прибавил ход. На самом деле — это я остановился.

Сапоги стучали всё дальше. Тише. Я смотрел ему вслед, всё ещё сжимал в руке томагавк.

Князь Сергей Петрович Неретинский.

Он снова посмотрел через плечо. Капюшон лежал на его плечах, глаза широко раскрыты.

Я замер под фонарём, смотрел ему вслед. В голове промелькнула мысль: «Не только кот сегодня сошёл с ума».

Стук сапог ещё некоторое время доносился из темноты, становился всё тише, потом исчез. Теперь я слышал только собственное дыхание. Воздуха всё ещё не хватало, во рту пересохло, сердце колотилось. Я провёл языком по губам.

Князь Сергей Петрович Неретинский. Я снова посмотрел на перекрёсток. Вспомнил. Лицо князя я увидел хорошо. До него оставалось шагов шесть или семь. Капюшон лежал у князя на плечах, свет фонаря падал сбоку. Сергей Петрович обернулся и несколько мгновений смотрел прямо на меня.

Сергей Петрович. Князь. Я постоял ещё немного, словно ожидал, что сейчас из-за угла выйдет другой человек и всё объяснится само собой. Никто не вышел.

Пришлось признать очевидное: князь Неретинский среди ночи залез в мой кабинет, перерыл шкаф и потом два квартала убегал от меня по улице.

Рука устала. Я опустил её и только тогда снова обратил внимание на томагавк. Покрутил его в ладони и посмотрел туда, где исчез Сергей Петрович.

Забавно получилось бы. Зарубить посреди города князя Неретинского. Кредит тогда мне точно бы не понадобился.

Я усмехнулся. Потом посмотрел на свою одежду.

Рубаха и подштанники. Прекрасно. Босые ноги. Просто великолепно.

Я оглядел себя ещё раз и покачал головой. Глубокая ночь. Городская улица. Я стою под фонарём в исподнем, босиком, с томагавком в руке. В таком виде только что пробежал два квартала, орал прохожим и размахивал оружием.

Всё-таки жаль, что Сабурова здесь нет. Он наверняка бы объяснил мою прогулку достойным образом. Одеждой я пожертвовал ради быстроты, спокойствием — ради общественного порядка, а томагавк прихватил исключительно из уважения к опасности противника. К утру история уже приобрела бы благородный вид, а к обеду я, пожалуй, спасал бы город от шайки разбойников.

Я поднял голову. У стены дома, шагах в тридцати от меня, стоял мужчина. Кажется, тот самый, который несколько минут назад шарахнулся от меня во время погони. Чуть дальше задержались ещё двое. Один из них тоже смотрел в мою сторону. В окне второго этажа отодвинулась занавеска.

Я посмотрел на томагавк. Потом снова на зрителей. Ну что ж. Объяснять происходящее каждому встречному было поздновато. Я выпрямился, поправил рубаху и пошёл домой.

Мужчина у стены продолжал смотреть. Поравнявшись с ним, я кивнул. Он на мгновение растерялся, потом снял картуз. Вот и прекрасно. Два приличных человека встретились ночью на улице и поздоровались. Томагавк и отсутствие у одного из них брюк вполне можно было оставить без обсуждения.

Первые несколько шагов я прошёл с достоинством. Потом левая ступня попала на камешек. Я невольно дёрнулся и перенёс вес на другую ногу. Правая тут же напомнила, что последние два квартала бежала босой.

Я остановился под фонарём и поднял правую ступню. Подошва потемнела от грязи, на коже виднелись ссадины, возле пятки выступила кровь. Левая ступня оказалась немногим лучше. Во время погони ноги благоразумно помалкивали. Теперь, когда торопиться было некуда, предъявили счёт. Пришлось смотреть под ноги.

Дорога, по которой я несколько минут назад мчался совершенно беззаботно, оказалась щедро усыпана камешками, щепками и прочей дрянью. В сапогах всего этого просто не существовало. При прогулке босиком каждый камень приобретал значение, форму и собственный характер.

Возле домов земля была мягче, но грязнее. Посередине — суше, зато там попадались камни. Я немного подумал и выбрал грязь. Торжественное возвращение домой продолжилось вдоль края улицы.

Теперь спешить было некуда. Замечал то, что во время погони проносилось мимо. Тёмные фасады домов, закрытые ставни, редкие полосы света между занавесками. Где-то за забором тявкала собака. Из трубы тянулся дым, из переулка пахло сыростью. Впереди прогрохотали колёса повозки.

Ночной воздух тоже изменился. Пока я бежал, он холодил лицо и помогал дышать. Теперь рубаха липла к спине, и становилось зябко. Я потёр свободной рукой плечо. Томагавк тоже потяжелел. Удобная вещь. Особенно для ночных прогулок в нижнем белье. Я переложил его в левую руку.

На перекрёстке пришлось остановиться. Я посмотрел направо, потом вперёд. Ночью знакомые улицы имели неприятное свойство становиться похожими одна на другую. Дом с низким крыльцом я узнал не сразу, зато после него уже вспомнил дорогу.

Ещё не хватало заблудиться. Сабуров, конечно, нашёл бы достойное объяснение и этому, но тут даже его возможности начинали казаться небезграничными. Я свернул направо.

Из-за угла показался извозчик. Лошадь шла лениво, опустив голову; позвякивала сбруя. Места на улице хватало, но я всё равно отошёл ближе к домам. В моём нынешнем положении встречаться с копытами не хотелось.

Извозчик заметил меня. Сначала посмотрел на лицо. Потом взгляд спустился ниже и задержался на босых ногах. Поднялся к рубахе. Дошёл до томагавка. Лошадь лениво шла. Извозчик — смотрел. Я пожелал ему доброй ночи и кивнул.

Он ответил не сразу.

— Доброго здравия, барин.

Голос прозвучал настороженно. Вот и всё. Стоило вести себя прилично, и окружающие не задавали лишних вопросов. У меня за спиной колёса ещё некоторое время скрипели, потом звук стал тише. Я усмехнулся.

Сабуров был бы доволен. Главное — не суетиться. Если уверенно идти по городу босиком, в исподнем и с томагавком, всегда остаётся шанс, что первым усомнится не ты, а встречный. Шагать уверенно мешали только ноги.

Полоса грязи вдоль домов оказалась спасением, но тянулась она не везде. Иногда на ней встречались камни, щепки или лужи. Приходилось выбирать: наступить в холодную грязь или попытать счастья на сухом месте. После нескольких опытов грязь уверенно победила.

Разговор я услышал раньше, чем увидел прохожих. Мужчины появились из темноты возле фонаря. Общались. Заметили меня. Разговор прекратился. Один посторонился. Второй тоже сделал шаг к краю улицы, хотя места между нами оставалось с избытком.

— Доброй ночи, господа, — сказал я.

— Доброй ночи, — ответил первый.

Второй кивнул.

Я прошёл между ними. Разговор за спиной не возобновлялся довольно долго. Это уже начинало доставлять удовольствие. Если бы на мне сейчас были брюки, половина очарования пропала бы.

Я расправил плечи и постарался идти увереннее. Получалось шагов десять. Потом под правой пяткой оказался острый камень, и воспитание уступило место физиологии. Я дёрнул ногу и едва не выругался. К счастью, мужчины остались далеко позади. Пришлось немного умерить величие. Я снова пошёл по грязи.

Ветер прошёл вдоль улицы, рубаха прилипла к спине. Я поёжился. Стоило остановиться, как холод сразу становился заметнее; стоило прибавить шаг — отзывались ступни. Приходилось выбирать между замёрзнуть и дойти домой хромым. Я выбрал третье: идти медленно и быть недовольным обоими вариантами.

До дома оставалось уже немного. Я узнал высокий забор, потом соседний фасад. От облегчения даже прибавил шаг, но тут же наступил на очередной камешек и вернулся к разумной скорости. Показались ворота.

Во дворе было темнее и почти тихо. После улицы я сразу почувствовал себя дома, хотя пока только географически. Из открытого окна кабинета на землю падал свет — там горела чужая лампа. Я прошёл к парадной двери, взялся за ручку. Дверь не открылась.

Я потянул сильнее. Заперто. Некоторое время мы с дверью стояли друг против друга. Ключи остались внутри. Я дёрнул дверь ещё раз. Новых соображений за прошедшие несколько секунд у неё не появилось.

Я заверил:

— Хорошо.

На этот раз я сказал это вслух. Дом оказался надёжно заперт. В этом была даже некоторая утешительная сторона: Сергей Петрович действительно не мог войти обычным способом. Жаль, что и хозяин дома тоже.

Я обернулся к окну кабинета. Одна створка оставалась открытой. Лампа на столе горела, и отсюда (со двора) окно выглядело почти гостеприимно.

Я подошёл к окну и запрокинул голову. Подоконник находился выше груди. Рукой я до края доставал, но одно дело — достать, а другое — забраться. Вниз я прыгнул без особых раздумий. А вот для обратного пути природа предлагала совсем иной порядок действий.

Томагавк я положил на подоконник, ухватился за подоконник обеими руками и подтянулся. Руки ещё помнили погоню и недвусмысленно дали понять, что на сегодня с акробатикой покончено. Я попытался упереться ногой в стену. Нога соскользнула. Подтянулся ещё раз, закинул локоть на край (почти закинул) и съехал обратно.

Я замер и зажмурился. Окно было там же. Отношения между нами заметно ухудшились. Я поискал взглядом что-нибудь, что могло послужить ступенькой. Возле стены лежало полено. Не лучшее достижение инженерной мысли, но выбор посреди ночи был небольшой. Принёс его к окну, поставил торцом.

В собственный дом я вернулся через окно. Закрыл створку. В кабинете горела оставленная Сергеем Петровичем лампа. До погони я успел увидеть кабинет лишь мельком. Тогда внимание зацепилось за открытый шкаф, разбросанные вещи, человека в капюшоне и томагавк на полу. Теперь следы обыска выглядели гораздо внушительнее.

Дверцы шкафа были распахнуты. Книги, папки, пачки бумаг валялись на полу. Часть вещей оказалась свалена у стены, часть — лежали почти посреди комнаты. Я посмотрел на шкаф, потом на лампу. Её Сергей Петрович принёс с собой. Значит, пришёл не на минуту. Ему нужен был свет. Он забрался через окно, открыл шкаф и успел перебрать достаточно — до моего появления.

— Что же тебе здесь понадобилось, Сергей Петрович? — пробормотал я.

Спать я уже не пошёл. Сначала следовало заняться ногами. За время обратной дороги они успели покрыться слоем грязи, а возле пяток и на подушечках пальцев кровь смешалась с пылью. Я намочил полотенце и протёр обе ступни. В нескольких местах защипало. Там я прошёлся полотенцем ещё раз, посмотрел на результат и решил, что до утра проживу.

Оделся и вернулся в кабинет. Лампа Сергея Петровича всё ещё горела на столе. Я поднял её и осмотрел комнату. Убедился, что Сергей потрудился основательно. Дверцы шкафа были распахнуты. Книги лежали на полу вперемешку с бумагами. Ящик стола был выдвинут. Возле стены валялась коробка, которую я раньше держал на нижней полке шкафа.

Я поставил лампу ближе и начал проверку с денег. Они оказались на месте (вся сумма, если я правильно её помнил). Особого облегчения я не почувствовал. Если Сергей Петрович полез ко мне ночью за деньгами, княжеское воспитание давало самые неожиданные результаты. Да и по кабинету было видно: искал он другое.

Я поднял с пола папку: счета типографии. Следующая — несколько старых расписок, ещё времён Михаила Андреевича. Потом бумаги, которые я уже просматривал, пока собирал документы для ссуды. Я складывал папки и бумаги на стол, возвращал книги на полки и постепенно освобождал пол.

Работа оказалась неприятной именно своей обычностью. Вот счёт за бумагу. Вот письмо. Вот старый договор. Вот лист, который я сам сунул между двумя папками несколько дней назад и уже успел о нём позабыть. Каждая найденная вещь подтверждала одно: она никуда не делась.

Через час кабинет снова начал походить на рабочий кабинет, а не на детскую комнату после дня рождения. Я сел за стол и оглядел шкаф. Что пропало? На этот вопрос комната отвечать отказывалась.

Я встал и снова подошёл к шкафу. На полу за дверцей остался сложенный лист. Я поднял его, развернул и увидел человеческую голову, расчерченную на множество участков. В каждом стояла цифра, рядом шли английские надписи. Френология. Эту штуку Алексей привёз из Америки. Я нашёл её среди его вещей и сам принёс её в кабинет. Я поднёс лист к лампе.

Практической пользы от него я пока не находил. Зато выглядел он убедительно: голова, цифры, английский язык. Если вставить в рамку и повесить на стену, посетитель типографии вполне мог решить, что хозяин заведения разбирается в таких науках, о существовании которых приличный человек предпочитает спрашивать осторожно. Я оставил лист на краю стола. Надо будет заказать рамку.

К рассвету огонь в лампе стал слабее, из окон исчезла ночная чернота. Я ещё раз обошёл кабинет, закрыл шкаф и собрал последние бумаги. Всё выглядело прилично — теперь. Мне даже показалось, что ночное происшествие удалось убрать вместе с беспорядком.

Прасковья Ивановна лишила меня этой иллюзии почти сразу после прихода. Она появилась в дверях кабинета, сняла платок и посмотрела мне в лицо.

— Алексей Николаевич, ноги покажите.

Я отложил письмо.

— Зачем?

— Покажите.

Пришлось разуться.

Она присела, осмотрела сначала одну ступню, потом вторую и поднялась. Ушла. Через несколько минут вернулась с тазом тёплой воды, чистым полотном и полосками ткани.

— Поставьте сюда ногу, — сказала она.

После первых прикосновений мокрой ткани я понял, что ночью проявил излишнюю снисходительность к собственным медицинским способностям.

— Там уже чисто.

Прасковья Ивановна провела тканью по ступне. На белом полотне осталась грязная полоса. Возражать дальше я не стал. Из двух небольших порезов она вымыла песок. На левой пятке обнаружила ссадину, которую ночью я вообще пропустил. Прасковья Ивановна промыла её и взялась за вторую ногу.

— Кровь у крыльца смыть надо, — произнесла она.

Я поднял голову.

— Какую кровь?

— Вашу, — ответила Прасковья Ивановна. — Перед дверью натоптали.

Два квартала босиком, потом обратная дорога, двор, парадная дверь. Я успел убрать кабинет, привести себя в порядок и даже проверить деньги. Следы, ведущие прямо к дому, всё это время лежали снаружи и терпеливо ждали первого прохожего.

Прасковья Ивановна закончила с правой ступнёй и взялась за полотно.

— В следующий раз хоть обуйтесь, — сказала она.

Я посмотрел на неё. В следующий раз. Значит, про ночную прогулку она уже знала. И, судя по тому, что никаких объяснений не требовала, знала достаточно.

— Быстро, — произнёс я.

Прасковья Ивановна затянула повязку.

— Что быстро? — спросила она.

— Ничего.

Прасковья Ивановна взялась за вторую ступню. К приходу работников обе ноги были перевязаны. Ходить я мог, хотя сапоги пришлось надевать осторожно.

Из мастерской донёсся голос Климова, потом загремели кассы. Через некоторое время Яков Осипович вошёл ко мне с вопросом по набору.

— Доброе утро, Алексей Николаевич.

— Доброе утро, Яков Осипович.

Он изложил дело, получил ответ и ушёл. Позже пришёл Рогов — тоже по делу. Потом Егор принёс образцы из мастерской. Все трое были сегодня безупречно вежливы. Особенно Егор. Вот это уже настораживало. К девяти часам я начал уважать общую выдержку.

Топот копыт отвлёк меня от рассуждений и заставил подойти к окну. Всадник влетел в ворота, осадил коня и спрыгнул на землю. Сабуров. На лице у него лежал слой дорожной пыли. Сапоги были забрызганы грязью. Сабуров привязал коня и поспешил к дому.

Через минуту в передней раздался его голос. Следом послышалось требовательное кошачье мяуканье. Когда Прасковья Ивановна ввела Сабурова в кабинет, кот шёл рядом с поручиком, задрав хвост, и тёрся о сапог при каждом удобном случае.

— Алексей Николаевич! — воскликнул Сабуров. — Я отказываюсь вас понимать. Всю ночь спокойно сплю, а утром узнаю, что вы без меня веселились, бегали в исподнем по городу и гоняли людей топором. Последнее я ещё могу объяснить. Но почему без меня?

— С томагавком, — произнёс я.

Сабуров замолчал.

— С томагавком? Алексей Николаевич, постойте. С тем самым американским томагавком? Настоящим? Которым у вас там индейцы скальпы снимают?

— Настоящим.

— И он всё это время был у вас здесь? Алексей Николаевич, мы с вами знакомы уже сколько времени. Вы рассказывали мне про Америку, про индейцев, а настоящий томагавк всё это время лежал у вас в сундуке? И вы ни разу его мне не показали? Нет, вот этого я от вас не ожидал. Я ещё могу простить, что ночью вы отправились развлекаться без меня. Но томагавк-то за что от меня прятали?

Сабуров прищурился, покачал головой и посмотрел мне в глаза.

— Где он?

Я указал на шкаф. Сабуров сделал шаг к шкафу, остановился и поднял палец.

— Нет. Сначала рассказывайте. До томагавка я сейчас доберусь и забуду, зачем приехал.

Кот потёрся о его сапог. Сабуров нагнулся, подхватил его и сел напротив меня. Кот устроился у него на коленях и сразу замурлыкал.

— Я ведь уже всё себе представил, Алексей Николаевич. Мне утром говорят: Ветров ночью бегает по городу в исподнем, с топором, гонит перед собой троих человек. Тут многое объяснять не требуется. Выпили, вспомнили Америку, встретили троих несчастных. Единственное, чего я не понял, — почему выпили без меня. А теперь выясняется, что топор был настоящим томагавком. Так что рассказывайте всё с самого начала.

Я закатал рукав и показал царапины.

— Началось вот с этого.

Сабуров подался вперёд. Рассмотрел красные полосы на запястье, затем опустил глаза на кота. Кот лежал у него на коленях, прикрыв глаза. Сабуров провёл пальцами между кошачьих ушей.

— Продолжайте, — сказал поручик.

Я рассказал. Начал с того, как проснулся среди ночи. Потом — приоткрытая дверь спальни, свет в кабинете, человек возле разобранного шкафа. Скрипнула дверь, мы увидели друг друга. Он бросился к окну, я — к томагавку. Имени беглеца я не назвал. Рассказал, как он выпрыгнул в окно, как я полез следом, и как погоня протянулась через два квартала.

Сабуров слушал, поглаживая кота. Когда я упомянул разобранный шкаф, он посмотрел туда. На прыжке из окна он поднял брови. К концу рассказа снова улыбался.

— Один грабитель, говорите? Нет, Алексей Николаевич, трое мне нравились больше. Один слишком малое объяснение для такого переполоха. Хотя, пожалуй, дело могло быть в самом противнике. Если вы ради него среди ночи вылетели из окна, значит, человек попался стоящий. А про него вы как раз почти ничего не сказали. Кто он, чего хотел, почему полез именно к вам? Подозрительно.

Сабуров посмотрел на шкаф.

— Впрочем, с этим мы ещё разберёмся, — сказал он. — Теперь томагавк. Я достаточно долго ждал.

Я достал оружие из шкафа. Сабуров снял кота с колен и посадил на стул. Поручик взял томагавк, повертел в руках, осмотрел лезвие и рукоять. Потом перехватил оружие одной рукой и несколько раз повёл кистью.

— Хорош, — сказал он.

Поручик отступил от стола, прикинул расстояние до свободной стены и сделал пробный взмах. Я отодвинулся. Сабуров покосился на меня.

— Алексей Николаевич, я всё-таки гусар.

— Поэтому и отодвинулся.

Он рассмеялся и снова посмотрел на томагавк.

— В тесной комнате вещь удобная. Лёгкая, рука не устаёт. Но саблю я на это не променяю. Саблей человека достанешь раньше, а с томагавком к нему ещё подойти надо.

Сабуров повернул лезвие к свету.

— Хотя скальпы им, наверное, снимать удобнее.

Он ещё немного повертел томагавк и положил его на стол. Рядом лежал оставленный мною лист с человеческой головой.

Сабуров его заметил.

Спросил:

— А вот это что?

— Френологическая таблица, — ответил я.

Он взял лист и поднёс ближе к окну. Английские надписи занимали почти всё свободное место вокруг расчерченной головы.

— Американская?

— Привёз её из Америки.

Сабуров повёл пальцем вдоль одной из линий, потом посмотрел на лежащий рядом томагавк.

— Способы индейских пыток?

— По форме черепа пытались определять способности человека.

Сабуров снова посмотрел на расчерченную голову.

— Ну да, — сказал он. — Здесь даже показано, с какого места начинать.

Я посмотрел на таблицу. Потом на Сабурова. Он положил лист рядом с томагавком, полюбовался на них вместе и расплылся в улыбке.

— Алексей Николаевич, да у вас тут всё необходимое. Томагавк есть, голова размечена, даже объяснения на английском. А я ещё удивлялся, зачем вы за ними два квартала бежали.

— За ним. Он был один.

Сабуров поморщился.

— Опять один. Нет, трое мне нравились гораздо больше. Ну хорошо, один так один. Скальп хотя бы сняли?

— Скальпы грабителей мне не нужны.

Сабуров посмотрел на меня, потом на томагавк и понимающе кивнул.

— Конечно. Я об этом не подумал. Скальп первого попавшегося грабителя — какой же это трофей? Другое дело хороший противник. Чтобы потом посмотрел — и сразу вспомнил, с кого снял.

Он снова взял таблицу.

— А этим, значит, скальп оставляете и сразу переходите к опытам.

Сабуров снова развернул таблицу и принялся рассматривать её уже с новым интересом.

— Нет, Алексей Николаевич, теперь я всё понял, — сообщил он. — Сначала выбираете противника. Если человек достойный — берёте скальп на память. Тут всё ясно: хороший трофей надо сохранить. А если попался обычный грабитель, скальп брать бессмысленно. Тогда уже начинается наука. Вот здесь, например…

Сабуров ткнул пальцем в одну из размеченных областей.

— … Очевидно, проверяют одно. Здесь — другое. Английские надписи, конечно, мешают, но общий порядок совершенно понятен. И томагавк рядом очень кстати. Им, вероятно, и череп открывать удобно. Хотя для этого, пожалуй, нужен ещё какой-нибудь инструмент. У вас ничего такого в шкафу нет?

Я посмотрел на Сабурова.

Он уже водил пальцем по следующим участкам головы на рисунке.

— А если грабителей трое, тем лучше, — сказал поручик. — Одного можно оставить для сравнения. Над вторым провести первый опыт, над третьим — второй. Тогда сразу видно результат.

Сабуров хлопнул ладонью по таблице.

— Всё. Теперь понятно, куда делись остальные двое. Вы их здесь разобрали?

Я посмотрел на него, переспросил:

— Кого я разобрал?

— Грабителей, Алексей Николаевич. Двоих. По этой самой таблице. А третий увидел, что вы с ними сделали, выскочил в окно и побежал. Тут я его совершенно понимаю.

Сабуров ткнул пальцем в расчерченную голову.

— А вы за ним. Конечно. Два образца уже есть, третий уходит. Какая же после этого наука?

— Николай Аркадьевич…

— Нет, теперь не спорьте. Всё сошлось. И томагавк на месте, и таблица, и трое грабителей. Единственное, чего я пока не понимаю, — куда вы дели головы?

Он оглянулся на шкаф. Я проследил за его взглядом. Ещё немного — и он действительно полезет искать головы. Я посмотрел на Сабурова и только теперь заметил, как тот запылился по дороге. Лицо серое, на воротнике засохли брызги грязи.

— Николай Аркадьевич, подождите, — сказал я.

Я достал из ящика стола футляр.

Интерес к головам немедленно уступил место интересу к новой вещи.

— Что это? — спросил Сабуров.

— Вам. Подарок.

Я открыл футляр и протянул поручику зелёные очки.

Сабуров взял их, повертел в руках, поднёс к свету.

— Очки?

— Дорожные. От пыли. При скачке глаза защищают.

Он посмотрел на меня, потом провёл ладонью по щеке. На пальцах осталась серая полоса.

— Очень своевременно.

Сабуров тут же надел очки и повернулся к окну. Посмотрел во двор, затем на меня, поднял очки на лоб и снова опустил.

Поручик расплылся в улыбке.

— Алексей Николаевич, американские?

— Оттуда.

Он снова опустил очки на глаза, повернулся к окну.

— Вот это подарок! Благодарю! Тронут. Сегодня же испытаю. Нарочно выберу дорогу посуше и пройду галопом. Надо же выяснить, на что способна Америка.

Он снял очки, ещё раз осмотрел зелёные стёкла и бережно уложил их в футляр.

— Угодили, Алексей Николаевич. Очень угодили.

Сабуров положил футляр рядом с фуражкой.

— Погодите, — сказал он. — А полиция? Обращались? По поводу сегодняшнего.

— Нет.

Сабуров хлопнул ладонью по колену.

— Конечно! — сказал он. — А я ещё спрашиваю. Какая полиция, Алексей Николаевич? Это я всё по нашей привычке рассуждаю. У нас в дом полезли грабители — зови квартального, буди пристава, поднимай соседей. Потом до утра все ходят по комнатам, смотрят на окно и выясняют, кто куда наступил. А у вас всё проще. Проснулись, увидели грабителей, взяли томагавк. Двоих употребили на науку, за третьим сами побежали. Не догнали — повезло человеку. И всё. Утром можно заниматься делами.

Он покачал головой.

— Нет, в этом есть своя прелесть. Представляю, если бы вы всё-таки явились к приставу. «На меня ночью напали трое». — «Где они?» — «Один убежал». — «А остальные?» — «Остались дома». Вот после этого приставу действительно пришлось бы ехать сюда. Только уже не грабителей искать.

Сабуров рассмеялся.

— И ведь томагавк показывать нельзя. Таблицу тем более. Нет, правильно сделали, что не пошли. Ещё пришлось бы объяснять человеку вещи, к которым он совершенно не подготовлен.

Он снова хлопнул ладонью по колену. Кот дёрнул ушами.

— Нет, Алексей Николаевич, такое оставлять нельзя. Три грабителя, ночная погоня, томагавк, индейская наука — и всё за одну ночь. За такое обязательно нужно выпить. Сегодня вечером едем в ресторан. Даже не спорьте. Хорошо поужинаем, выпьем за вас, за вашу Америку и отдельно за того счастливца, которому всё-таки удалось от вас убежать. За первых двух пить не будем — я ещё не решил, считать их погибшими во имя науки или пропавшими без вести.

Он усмехнулся.

— И там вы мне всё расскажете ещё раз. За бутылкой, Алексей Николаевич. Я чувствую, ваша история от хорошего ужина только выиграет. Может, выяснится, куда делись первые двое.

Сабуров поднялся.

— Вечером за вами заеду, — сказал он.

— До вечера, Николай Аркадьевич.

Кот спрыгнул с кресла и отправился за поручиком. Через несколько минут во дворе застучали копыта. Я выглянул в окно. Сабуров уже ехал к воротам в подаренных очках. Пригодились. Я убрал томагавк в шкаф и вышел в типографию.

Работа шла своим чередом. Правда, сегодня моё появление почему-то особенно занимало окружающих. Стоило поднять голову, и очередной любопытный взгляд немедленно возвращался к кассе, листу бумаги или набору. Я вернулся в кабинет. Вытащил из шкафа бумаги и разложил их на столе.

Сначала попадалось знакомое: счета, расписки, письма, бумаги типографии. Потом пошли вещи, которых я не помнил. Старое приглашение на именины. Счёт за какую-то починку. Несколько записок Михаилу Андреевичу. Я читал их и откладывал. Через час стол снова был завален.

С бумагами было сложно. Я прожил в этом доме чуть больше месяца и не мог помнить каждый лист. Если Сергей Петрович унёс целую папку, которую я видел раньше, пропажу ещё можно было заметить. Если одну записку — нет. Иногда попадалось что-нибудь незнакомое, и я принимался читать внимательнее. Пока без толку.

Постепенно среди разложенных на столе листов начали попадаться те, которые я сегодня уже просматривал. Что же тебе понадобилось, Сергей Петрович? Если всё дело в Илларионе и Анфисе, что он рассчитывал здесь найти? Расписку? Какое-нибудь соглашение? Доказательство того, что мне за всё это платят?

Я перебрал ещё несколько бумаг. Так можно было гадать до вечера. К полиции я тоже идти не собирался. Одного моего слова против князя Неретинского было маловато, особенно когда я даже не мог сказать, что именно у меня украли. В городе к этому времени наверняка уже обсуждали троих грабителей и судьбу первых двух. В скальпы Ветрова-американца поверят скорее, чем в князя Неретинского, который по ночам лазит по чужим окнам.

К вечеру я так ничего и не нашёл. Всё, что помнил, оставалось на месте. Если Сергей Петрович что-то унёс, значит, я прежде не знал об этой вещи. Я оставил бумаги на столе. Во дворе загрохотали колёса. Я посмотрел на часы. Только теперь сообразил, что позабыл о договорённости с Сабуровым.

В кабинет вошла Прасковья Ивановна.

— Алексей Николаевич, к вам князья Неретинские. Илларион Петрович и Сергей Петрович.

Я замер. Несколько мгновений смотрел на Прасковью Ивановну.

— Сергей Петрович?

— Да, Алексей Николаевич. И Илларион Петрович.

Я постучал пальцем по столу.

— Проводите их сюда.

Через минуту в коридоре послышались шаги. Я поднялся. Илларион Петрович вошёл первым. На нём был тёмный сюртук, застёгнутый почти до горла. Перчатки он держал в руке. Сергей Петрович шёл следом. При дневном свете он снова стал тем Сергеем Петровичем Неретинским, которого я знал прежде. Волосы аккуратно уложены, воротник безукоризненно сидит на месте, одежда в полном порядке. Я смотрел на него и всё равно видел лицо под фонарём, капюшон на плечах и отчаянный взгляд через плечо.

Сергей Петрович тоже посмотрел на меня. Несколько секунд мы молчали. Илларион Петрович перевёл взгляд с брата на меня.

— Алексей Николаевич.

— Ваше сиятельство.

Я указал на стулья. Илларион Петрович сел ближе к столу. Сергей Петрович занял соседнее место. Перчатки он положил на колено. Я сел напротив. За стеной работала типография. Глухо ударил пресс. Обычный рабочий день продолжался в десятке шагов от кабинета, где прошлой ночью один из моих нынешних гостей рылся в шкафу.

Илларион Петрович кашлянул.

— Алексей Николаевич, Сергей сегодня утром приехал ко мне…

Сергей Петрович поднял глаза на брата.

— Приехал сам, — продолжил Илларион Петрович. — И рассказал, где провёл часть минувшей ночи.

Я посмотрел на князя Сергея Петровича. Он чуть сдвинул брови, но мой взгляд выдержал.

— Причина откровенности довольно проста. Вы его узнали. В этом Сергей уверен.

— Тут трудно ошибиться, — сказал Сергей Петрович.

Илларион Петрович слегка повернул голову к брату, потом снова посмотрел на меня.

— После этого ему пришлось решать, что делать дальше. Он не знал, намерены ли вы обратиться к властям. Могли приехать ко мне. Могли рассказать о случившемся знакомым. В любом случае история грозила стать весьма неприятной.

Сергей Петрович выпрямился.

— Илларион.

— Я стараюсь выражаться деликатно, брат.

По лицу Сергея Петровича было видно, что утром он уже слышал изложение менее деликатное.

Илларион Петрович продолжил:

— Алексей Николаевич, если бы вы обратились к властям, Сергею пришлось бы объяснить, почему князь Неретинский среди ночи полез через окно в чужой дом. Затем последовал бы вполне естественный вопрос: что он там искал? Ответить на него оказалось бы значительно труднее. Поэтому Сергей решил, что мне лучше узнать обо всём от него самого.

Он вздохнул.

— С Сергеем о его поступке мы сегодня уже поговорили. Возвращаться к этому разговору я не хочу. Алексей Николаевич, вам важнее услышать, почему всё это произошло.

Сергей Петрович сидел неподвижно, глядя перед собой.

Илларион Петрович посмотрел на брата.

— Началось это давно, — сказал он. — Сергей был ещё мальчиком. Сколько тебе было?

— Двенадцать.

— Двенадцать. Однажды он застал нашу мать с Михаилом Андреевичем. Они были одни. Мать плакала и держала Михаила Андреевича за руки. Михаил сердился и разговаривал с ней весьма резко.

Сергей Петрович сразу повернулся к брату.

— Ты смягчаешь, брат. Он говорил с ней дерзко. Я стоял совсем близко. Мать держала его обеими руками и плакала. Михаил хмурился. Сердился. Несколько раз пытался высвободить руки. И разговаривал с ней так, как с ней никто при мне не разговаривал.

Сергей Петрович помолчал.

— А она терпела. Продолжала держать его и что-то ему говорила.

Он смотрел на Иллариона.

— Я тогда никому ничего не сказал, — произнёс Сергей Петрович. — Что я мог сказать? Всего разговора я не слышал. Увидел их и ушёл. Потом много лет вспоминал.

Илларион Петрович чуть нахмурился.

— Я этого и не отрицаю, — сказал он.

— Иногда мне кажется, что именно это ты и делаешь.

Илларион Петрович вздохнул.

— Сергей, утром мы уже всё это обсудили.

Сергей Петрович отвёл глаза.

Илларион Петрович снова обратился ко мне.

— Одного увиденного было мало. Сергей и сам это признаёт. Он запомнил странную сцену, и на том всё закончилось. Много лет спустя, уже после смерти нашей матери, Сергей разбирал старые семейные счета. Тогда он и обнаружил выплаты Михаилу Андреевичу.

Я посмотрел на Сергея Петровича.

Он встретил мой взгляд.

— Деньги Михаилу выплачивались много лет, — продолжил Илларион Петрович. — Регулярно. Суммы менялись. Сам порядок оставался прежним. После смерти матери выплаты прекратились.

Пресс за стеной ударил ещё раз.

Илларион Петрович достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил его на стол.

— Сергей принёс мне эти записи сегодня утром, — сообщил он. — Я их просмотрел. Деньги действительно выплачивались.

Лист остался лежать между нами.

— После этого Сергей вспомнил ту сцену.

— Разумеется, вспомнил, — сказал Сергей Петрович.

Илларион Петрович продолжил:

— Он решил, что одно связано с другим. Мать и Михаил Андреевич. Затем многолетние выплаты Михаилу. Их прекращение сразу после её смерти. Сергей предположил, что между ними существовала связь.

Сергей Петрович сжал губы.

— Потом возник вопрос, зачем Михаилу платили, — продолжил Илларион Петрович. — Сергей решил, что причина могла крыться именно там. Что Михаил Андреевич знал о нашей матери нечто такое, огласки чего она хотела избежать. И получал деньги за молчание.

Сергей Петрович подался вперёд.

— Ты опять рассказываешь это так, — сказал он, — будто я увидел две записи в старой книге и тут же всё придумал.

Теперь Илларион Петрович повернулся к брату.

Сергей Петрович резко провёл рукой по волосам.

— Я помнил тот день много лет. Потом умерла мама. Я нашёл счета. Одни. Вторые. Третьи. Снова Михаил. Снова деньги. И так было годами. После её смерти всё прекратилось. Сразу. Что я должен был подумать?

Говорил он уже громче. В голосе появилась резкость.

Илларион Петрович дождался, пока брат закончит.

— Сергей, я сказал тебе утром, что объяснений могло быть несколько.

— Назови хотя бы одно.

Илларион Петрович посмотрел на него.

Сергей Петрович ждал.

— Не могу.

Сергей Петрович откинулся на стуле и отвернулся к окну. Этот ответ они, судя по всему, утром уже проходили. Илларион Петрович повернулся ко мне.

— В этом и состоит затруднение, — сказал он. — Я не считаю увиденное Сергеем доказательством любовной связи. Тем более я не готов обвинять Михаила Андреевича в шантаже. Но объяснить выплаты сегодня я не сумел. Они существовали. После смерти матери прекратились. Больше я пока ничего не знаю.

Я посмотрел на лист, лежавший на столе.

Сергей Петрович заговорил тише:

— До вашего приезда, Алексей Николаевич, я тоже ничего не знал наверняка.

Он задержал на мне взгляд.

— Потом умер Михаил.

Илларион Петрович продолжил:

— Михаил Андреевич умер. Вы вернулись из Америки и получили его наследство.

Сергей Петрович взял с колена перчатки и переложил их на край стола.

— Тогда Сергей задумался о другом, — сказал Илларион Петрович. — Если Михаил Андреевич действительно хранил семейную тайну, могли ли вы о ней знать?

Мне сразу не понравилось направление разговора.

Илларион Петрович продолжил:

— Сергей понятия не имел, когда вы могли узнать эту историю. Михаил Андреевич мог рассказать вам ещё до вашего отъезда в Америку. Мог сообщить позднее. Вы могли сами найти упоминание уже здесь, разбирая его дела. Сергей этого не знал.

— И сейчас не знаю, — добавил Сергей Петрович.

Илларион Петрович кивнул.

— Поэтому Сергей стал присматриваться к вам.

Я вспомнил первый день. Кабинет Лапшина. Сергея Петровича у двери. «Вы надолго приехали?» Так вот откуда появился тот вопрос. Илларион Петрович заметил мой взгляд.

— При первой встрече Сергей спросил, надолго ли вы приехали. Потом он увидел вас рядом со мной. А за ужином решил выяснить больше.

Я посмотрел на Сергея Петровича.

Тот приподнял подбородок.

— Да, — сказал он. — Я вас расспрашивал.

Илларион Петрович продолжил:

— Его интересовало, зачем вы вернулись и что собираетесь делать дальше. Вы рассказали, что в Америке устроили собственное дело и собирались там оставаться. Вернулись по просьбе Михаила Андреевича.

Сергей Петрович придвинул стул немного ближе к столу.

— Михаил умер, — сказал он. — А вы остались.

Теперь он говорил мне.

— Занялись типографией. Начали появляться в обществе. Познакомились с Илларионом. Стали участвовать в его делах.

Последние слова прозвучали сухо.

— За ужином я хотел понять, случайно ли вы оказались рядом с братом, — продолжил Сергей Петрович. — Вы рассказывали о Филадельфии, о своей мастерской. О том, что собирались там жить. Потом сказали, что здесь у вас появился способ разобраться с наследством. Какой способ?

Он посмотрел на Иллариона Петровича.

— И в тот момент вы посмотрели в сторону моего брата, — заявил он. — Потом я спросил, надолго ли вас задержат здешние дела. Вы ответили, что бросать их посередине не собираетесь.

Сергей Петрович ненадолго замолчал.

— К тому времени я уже знал о выплатах Михаилу. Знал, что он много лет получал деньги при жизни нашей матери. И увидел вас рядом с Илларионом.

За стеной снова зашумел пресс.

— Я решил, что вы могли знать то же, что знал Михаил. Он мог рассказать вам сам. Вы могли узнать это после его смерти. Я не знаю, каким образом. Я вижу так: после смерти человека, которому годами платили деньги, его наследник оказался рядом с моим братом.

Он поднял на меня глаза.

— Словно вы… собираетесь продолжить шантаж.

Я посмотрел на Иллариона. Он сидел чуть подавшись назад. Усталость на его лице стала заметнее.

— Именно это Сергей рассказал мне утром, — сказал он. — Поэтому после ужина он задержал вас у дома. Поэтому говорил с вами о нашей семье. И поэтому упомянул деньги.

Сергей Петрович поднялся. Прошёл к окну, постоял там, потом вернулся к стулу.

— Я хотел, чтобы вы отошли от Иллариона, Алексей Николаевич. Если я ошибаюсь… ошибся, то вы теряли знакомство, которое длилось всего несколько недель. Если был прав, вы должны были понять, что денег больше не будет.

Он сел.

— Вы отказались.

Илларион Петрович взял со стола лист со счетами.

— После этого Сергей решил проверить свои подозрения сам, — сообщил он.

Сергей Петрович хмыкнул.

— Проверил.

Впервые за весь разговор в его голосе мелькнула насмешка над собой.

Илларион Петрович посмотрел на него.

— Эту часть Алексей Николаевич знает лучше нас.

— Прошлой ночью, — продолжил Илларион Петрович, — мой брат пришёл сюда искать подтверждение своим подозрениям.

Он посмотрел на шкаф. Я тоже повернул голову. Створки были закрыты.

— Причём, Сергей даже не знал, что именно надеется найти.

Сергей Петрович нахмурился.

— Я знал, зачем пришёл, — сказал он.

— Зачем — знал.

Сергей Петрович поморщился.

— Хорошо, — согласился он. — Я не знал, что именно найду.

Он повернулся ко мне.

— Мне нужен был хоть один след. Упоминание нашей матери. Нашей семьи. Денег. Причина, по которой Михаилу моя мать платила столько лет. Любая запись, после которой можно было бы перестать гадать.

Он замолчал, потом добавил:

— Я рассчитывал понять что мне нужно, когда это увижу.

Илларион Петрович устало откинулся на спинку стула.

— Сегодня утром он приехал ко мне. Признался. Показал счета. Рассказал всё, что сейчас услышали вы. Мы говорили долго.

— Достаточно долго, — заметил Сергей Петрович.

Илларион Петрович посмотрел на него.

— Я по-прежнему не считаю твои выводы доказанными, брат.

Сергей Петрович промолчал. Илларион Петрович наклонился вперёд и теперь смотрел только на меня.

— Но мне нужны ответы, Алексей Николаевич. Сергей увидел то, что увидел. Деньги существовали. Их выплачивали много лет. После смерти нашей матери выплаты прекратились. Я не знаю почему.

Он выдержал небольшую паузу.

— Поэтому спрошу прямо. Михаил Андреевич не оставил ли вам бумаг, где упоминались бы Неретинские? Наша семья? Наша мать? Вам вообще встречалось среди его дел хоть что-нибудь, что могло бы объяснить эти выплаты?

Я посмотрел на разложенные передо мной листы. Сегодня через мои руки прошли счета, расписки, старые записки, документы на дом, бумаги типографии.

— Нет, — ответил я. — Ничего подобного я не видел.

Илларион Петрович опустил голову. Сергей Петрович продолжал смотреть на меня. Я уже собирался сказать, что дважды перебрал кабинет, когда вспомнил…

— Хотя…

Оба князя сразу напряглись.

Я поднялся и произнёс:

— Подождите минуту.

В коридоре было прохладнее. Стук пресса здесь звучал громче. Я дошёл до памятной полки. Два толстых тома стояли на прежнем месте. Я раздвинул их. Связка писем лежала у самой стены. Вытащил её. Лента немного примялась, бумаги остались аккуратно сложены.

На верхнем листе пыли не было. Я провёл пальцем по соседнему переплёту. Тоже чисто. Прасковья Ивановна исправно протирала полку и книги. Связку оставляла там, куда я её сунул при первом знакомстве с Хлудовым.

Я поправил тома и вернулся в кабинет. Оба брата посмотрели на бумаги в моей руке. Илларион Петрович подался вперёд. Я положил связку перед ним.

— Это я нашёл среди бумаг Михаила Андреевича в первый вечер. Не это ли вы ищете?

Илларион Петрович протянул руку и взял верхний конверт. Вынул из него письмо. Пробежал глазами по первым строкам. Потом поднёс бумагу ближе к глазам. Лицо у него изменилось. Сергей Петрович сразу это заметил и тоже наклонился к столу. Илларион Петрович ещё раз посмотрел на верхнюю строку.

— Это мамин почерк, — сказал он.

Я накрыл связку писем ладонью.

Спросил:

— Вы уверены?

Илларион Петрович поднял глаза.

— Да.

— Совершенно?

Он снова посмотрел на лист.

— Алексей Николаевич, я много раз видел её записки. Ошибки быть не может.

Я убрал руку.

— Тогда хорошо.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

— Я прочёл только начало первого письма, — сказал я. — Несколько строк. Дальше читать не стал.

Илларион Петрович держал бумагу обеими руками.

— Почему? — спросил он.

— Решил, что это личная переписка Михаила Андреевича. Усомнился, что имею ли право читать дальше.

Я посмотрел сначала на Сергея Петровича, потом на Иллариона Петровича.

— Поэтому и переспросил. Не хотелось бы без необходимости говорить о возможной связи Михаила Андреевича с… женщиной.

Сергей Петрович медленно выпрямился. Илларион Петрович снова прочёл первые строки. Потом аккуратно положил лист поверх остальных бумаг. Читать дальше он не стал. Несколько секунд рассматривал стопку конвертов.

— Алексей Николаевич, — произнёс он, — позволите мне забрать её?

— Конечно, — ответил я.

Он взял бумаги. Сергей Петрович следил за ним. Потом перевёл взгляд на меня. Илларион Петрович взял перчатки.

— Я…

Он замолчал, повернул голову: в передней послышался голос Сабурова. Говорил поручик громко. Прасковья Ивановна ответила. Через несколько секунд шаги приблизились к кабинету.

Дверь открылась, и поручик появился на пороге. Сначала он посмотрел на меня. Потом увидел Сергея Петровича, перевёл взгляд на Иллариона Петровича и задержал взгляд на связке писем в его руках.

Поздоровался и спросил:

— Я не помешал?

Илларион Петрович поднялся.

— Мы уже уходим, Николай Аркадьевич.

Сабуров посторонился. Сергей Петрович тоже встал. Илларион Петрович надел перчатки. Князья простились и вышли. Унесли письма. Я слышал их шаги в коридоре. Потом открылась входная дверь. Прозвучал голос Прасковьи Ивановны. Дверь закрылась. Сабуров ещё секунду смотрел в коридор, потом повернулся ко мне.

— В ресторан? — спросил он.

Я ответил:

— С удовольствием.

Сабуров уже окончательно завладел вниманием сидевших за столом офицеров к тому времени, когда я в третий раз наполнил бокал. За ужином нас собралось восемь человек. Большинство были офицерами из его полка, ещё двоих я видел раньше, но имён не запомнил. В ресторане стоял такой шум, что разговаривать вполголоса давно перестали. За соседним столом спорили о лошадях, дальше несколько человек пытались петь, каждый в своей тональности. Официанты протискивались между стульями с блюдами и бутылками. На нашем столе теснились тарелки, рюмки, графины, две пустые бутылки из-под вина и третья, к которой Сабуров относился уже с заметно большим вниманием, чем к еде.

Сомов сидел по другую сторону стола от меня. Гитару он положил на колено и время от времени перебирал струны, пока остальные разговаривали. Петь ему пока не давали. Главный номер вечера исполнял Сабуров.

— … И тут надо понимать одну вещь, господа. Алексей Николаевич пять лет прожил в Америке. Пять лет — срок достаточный, чтобы человек приобрёл некоторые привычки. Мы с вами услышим ночью шум в доме и что сделаем? Позовём слугу. Зажжём свечу. Посмотрим, не упал ли шкаф. А там, в Америке, всё устроено иначе. Если среди ночи кто-нибудь полез к вам в окно, долго рассуждать уже поздно.

Сабуров сидел боком к столу, одной рукой держал рюмку, второй показывал, где именно находилось воображаемое окно.

— Ветров просыпается, — сообщил он. — Слышит шум. Входит в кабинет и видит грабителя. Нормальный человек в эту минуту хотя бы спросил бы, что происходит. Алексей Николаевич вопросов задавать не стал. Грабитель в окно. Ветров хватает томагавк и идёт за ним.

— Идёт? — протянул поручик с рыжими усами.

— Бежит, разумеется, — ответил Сабуров. — Я для ясности рассказываю.

За столом засмеялись.

Сомов тронул две струны и опустил лицо к гитаре.

— А во дворе, — продолжал Сабуров, — ещё двое. Один у стены. Второй возле ворот. Видимо, караулили товарища. И вот представьте их положение. Ночь. Они ждут своего человека. Вместо него из окна вылетает хозяин дома. Босой. С томагавком. Я бы уже здесь задумался, стоит ли продолжать знакомство.

Офицер напротив меня вполне серьёзно посмотрел на мои руки. Я занялся отбивной. Сабуров продолжал рассказывать. Его и через два стола было бы слышно, поэтому следить за рассказом особенно не требовалось.

Разговор с князьями Неретинскими из моей головы пока не уходил. Я слушал голос Сабурова, но думал о другом: Сергей Петрович видел мать с Михаилом Андреевичем. Они держались за руки. Михаил сердился и позволял себе разговаривать с княгиней дерзко. Одной этой сцены для выводов было мало.

Вместе с регулярными выплатами она становилась понятнее. Михаилу Андреевичу платили много лет. За что? После смерти княгини выплаты прекратились. Это будто бы подтверждало: какая-то связь между Михаилом Андреевичем и княгиней, похоже, действительно была. Любовники? Я отрезал ещё кусок мяса.

— … Трое побежали к воротам, — гремел Сабуров. — Ещё двое бросились в переулок. И правильно сделали. В открытом месте против томагавка шансов у них было немного.

Я поднял глаза.

— Николай Аркадьевич, — добродушно сказал капитан с другого конца стола, — откуда взялись ещё двое?

— А вы думаете, серьёзные люди идут грабить дом втроём?

Сабуров посмотрел на него с искренним удивлением.

— Один работает внутри, — пояснил он. — Другой следит за двором. Третий стоит у ворот. Нужны люди на улице. Нужны люди на случай погони. Нужен человек, который предупредит, если появится полиция. Это обычная предусмотрительность.

— Вы разбойников сейчас хвалите? — уточнил капитан.

— Организацию, — ответил поручик. — Учитесь отличать.

Сомов улыбнулся.

Сабуров выпил и продолжил уже громче:

— Только они одного не учли, господа. Алексей Николаевич пять лет жил среди людей, которые прекрасно знают, что такое погоня. Вы думаете, индейцы после первой неудачи идут домой? Нет, господа. Они идут до конца. Поэтому Ветров даже сапоги не стал надевать. Сапоги в таком деле только мешают.

Один из молодых офицеров кивнул. Видимо, объяснение показалось ему разумным.

Я снова опустил глаза к тарелке. Подумал, что в случае с Сергеем Петровичем всё получилось как в Сабуровской истории. Михаил Андреевич умер. Я приехал из Америки и получил его наследство. Сергей Петрович уже знал о выплатах и считал, что дядя Алексея много лет брал деньги за молчание.

Потом я познакомился с Илларионом Петровичем. И сам стал искать с ним встреч. Приглашал его. Вмешивался в его дела. Старался свести с Анфисой. Пользовался каждым удобным случаем, чтобы они оказались рядом. Я знал, для чего это делаю. Сергей Петрович видел только результат.

Для меня всё сводилось к Анфисе. Для него племянник Михаила Андреевича после смерти дяди довольно уверенно приближался к семье Неретинских. Забавно. Получалось, что у меня и правда хорошо вышло.

За камерным ужином Сергей Петрович решил меня проверить. Начал спрашивать про Америку. Я рассказал. Он спросил, собираюсь ли возвращаться. Я сообщил, что пока остаюсь. Он поинтересовался моими делами. Я объяснил, что здесь появились причины задержаться. Причём… рядом сидел Илларион Петрович. Дела. Хм. Хорошо поговорили. Сергей Петрович пришёл проверить свои подозрения, а я добросовестно снабдил его всем необходимым.

С другого конца стола раздался голос Сабурова:

— … Томагавк я сегодня видел лично, господа. Держал в руках. Господа, вещь серьёзная. Совершенно другая школа оружия.

Он уже стоял.

Сомов перестал играть и поднял голову.

— С саблей всё понятно, — продолжал Сабуров. — Человек перед вами. Вы видите руку, плечо, клинок. Можно отойти. Можно поставить защиту. С томагавком совсем другое дело. Индейцы его бросают.

— Далеко? — спросил молодой корнет.

— Достаточно.

— Это сколько?

— Если в вас попадут, расстояние уже не имеет значения.

За столом снова засмеялись.

Корнет тоже улыбнулся, но потом посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, вы действительно умеете его бросать?

Я прожевал мясо, ответил:

— Умею.

Мысленно добавил: «И он даже летит… вперёд».

Сабуров сразу поднял руку.

— Вот, — сказал поручик. — Я же говорил.

Он снова обратился к столу:

— Они бежали. Человек семь. Может быть, восемь. Алексей Николаевич шёл следом. Босиком. С томагавком. Теперь поставьте себя на место последнего. Вы оборачиваетесь и видите человека, который пять лет прожил в Америке и умеет метать индейский топор. Вы понятия не имеете, с какого расстояния он попадёт. Вы уже видели, что он не собирается останавливаться. Какие у вас дальнейшие намерения?

— Бежать быстрее, — сказал капитан.

— Вот! — воскликнул Сабуров. — Наконец-то разумный ответ.

Сомов провёл пальцем по струнам, взял несколько весёлых аккордов и снова остановился.

Я отпил вина. Вернулся к размышлениям. После камерного вечера Сергей Петрович решил поговорить со мной прямо. Потребовал оставить Иллариона Петровича и его семью в покое. Заговорил о деньгах. Причину назвать отказался. Я, в свою очередь, отказался выполнять его требование.

Со стороны Сергея Петровича разговор должен был выглядеть замечательно. Человек, которого он считал наследником старого шантажа, спокойно выслушал предупреждение и сообщил, что прекращать ничего не собирается.

Нет, Сергей Петрович ещё довольно долго держался. Я бы на его месте тоже начал нервничать. Он, конечно, зря полез ночью через окно. Тут спорить было трудно. Но до окна я его, похоже, довёл добросовестно.

За столом громко засмеялись. Я снова прислушался. Сабуров успел добраться до скальпов.

— … Я утром сразу спросил его, — говорил он. — Где трофеи? Вопрос совершенно естественный. Человек ночью идёт с томагавком против шайки. Я хочу знать результат.

— И что Ветров? — спросил капитан.

— Сказал, что никаких скальпов нет.

Сабуров сделал паузу и обвёл стол взглядом.

— Слишком быстро сказал, господа.

Офицеры загудели.

Сомов опустил голову, и плечи у него дрогнули.

— Вот и я насторожился, — продолжал Сабуров. — Я осмотрел кабинет. На стенах ничего. На столе ничего. В шкафу тоже, насколько мог видеть, пусто. Значит, остаётся два объяснения. Либо Алексей Николаевич от трофеев избавился, либо брать было нечего.

— Что значит нечего?

Сабуров повернулся к корнету.

— Скальп тоже надо заслужить, — сказал он. — Вы ведь не станете вешать у себя на стене первую попавшуюся вещь? Трофей должен иметь цену. Если противник стоял до конца, дрался хорошо — другое дело. А если побежал сразу, зачем портить стену?

— У индейцев именно так? — серьёзно спросил корнет.

Сабуров на секунду задумался.

— Судя по всему, — ответил он.

Сомов уже открыто улыбался.

— Николай Аркадьевич, — сказал он, положив ладонь на струны, — здесь потребуется песня.

— Погоди, Сомов. Я ещё до главного не дошёл.

— Тогда жду.

Сомов взял бокал и оставил гитару в покое.

Сабуров продолжил:

— И потом, господа, вы забываете ещё одну вещь. Алексей Николаевич в Америке жил среди людей суровых. Индейцы, охотники, переселенцы. Там человек, наверное, к трофеям привыкает с молодости. А наши московские грабители на этом фоне выглядят довольно бедно.

— Сколько их всё-таки было? — спросил капитан.

Сабуров пожал плечами.

— Дюжина. Может быть, одиннадцать. Ночью считать неудобно.

Стол взорвался смехом. Корнет возле меня смеялся вместе со всеми, но в глазах у него оставалось сомнение. Кажется, в дюжину он уже не верил. В томагавк и скальпы — ещё вполне.

Я снова налил вина. Подумал о том, что первое представление для Сергея Петровича вышло даже лучше нынешнего. Сабуров хотя бы знал, что рассказывает байку. Я несколько недель устраивал Сергею Петровичу целое представление и сам о зрителе не подозревал.

И зритель поверил. С этим трудно было спорить. С его стороны мои действия выглядели вполне убедительно. Особенно после разговора у князя. За ночной визит князю Сергею следовало бы дать ему по шее. Хотя бы мысленно. Но причины стали понятны. Он защищал брата и семью от человека, которого считал продолжателем старого шантажа. Старался он, надо признать, основательно.

Теперь оставался Илларион Петрович. Здесь всё было проще и одновременно неприятнее. Я действительно сближался с ним намеренно. Сергей Петрович ошибся только в причине. Мне были нужны Илларион Петрович и Анфиса за одним столом, в одной комнате и желательно без лишних людей рядом. С этой частью Сергей Петрович угадал почти идеально.

Теперь бумаги княгини могли внести в дело совершенно лишние подробности. Было бы особенно досадно, если Михаил Андреевич спустя столько лет умудрится помешать моему сватовству, о котором при жизни понятия не имел.

Сомов наконец заиграл. Несколько человек сразу подхватили знакомую песню, но Сабуров выдержал только первый куплет.

— Сомов, погоди.

Сомов оборвал аккорд и посмотрел на него.

— Что ещё?

— Я забыл самое важное.

— Тогда это действительно нельзя оставлять до утра.

Офицеры снова засмеялись.

Сабуров сел, наполнил рюмку и повернулся ко мне.

— Господа, вы ведь помните, что мы с Алексеем Николаевичем уже стрелялись.

— Помним, — отозвался капитан. — Вот я и хотел спросить. Ещё раз вызовете?

Сабуров поднял рюмку.

— Тогда я многого не знал, господа. Мне представили обычного человека. Одет привычно. Разговаривает по-русски. Манеры вполне знакомые. Из Америки приехал — ну и что? Люди отовсюду приезжают. Кто мог предположить, что у него дома лежит индейский топор, и что среди ночи он с этим топором отправляется босиком гонять разбойников по городу?

Он посмотрел на меня.

— С пистолетом мы уже разобрались, — сказал Сабуров. — Тут у меня вопросов нет. Но второй раз испытывать на себе остальные американские привычки я не стану.

Капитан рассмеялся.

— Испугались, Николай Аркадьевич? — спросил он.

Сабуров тоже улыбнулся.

— Я ведь не сумасшедший, господа.

За столом стало тише.

Сабуров отпил из бокала и добавил:

— Больше Алексея Николаевича на дуэль не вызову. Нет, уж, увольте, господа. Ладно пуля в грудь. Это нормально. Но скальп! Скальп мне ещё самому пригодится.

В эту ночь проблем с сапогами у меня не возникло. Я даже переоделся перед сном — впервые после гулянки в компании Сабурова.

На следующий день, около трёх, Прасковья Ивановна заглянула в кабинет.

— Алексей Николаевич, — сказала она, — к вам Илларион Петрович.

— Просите, — ответил я.

Через несколько минут князь вошёл в кабинет. В руке он держал вчерашнюю связку писем.

Я поднялся ему навстречу.

— Илларион Петрович.

— Алексей Николаевич.

Мы пожали руки. Он сел напротив меня и положил связку на стол. Снял перчатки, убрал их в сторону. Потом развязал тесёмку и вынул несколько листов.

— Мне придётся начать издалека, — сказал князь. — Алексей Николаевич, вы почти ничего не знаете ни обо мне, ни о моей семье в то время. Иначе половина сказанного вам будет совершенно непонятна.

Он посмотрел на первый лист и сообщил:

— Мою первую жену звали Анной. Мы поженились молодыми. Я был старше неё, хотя сейчас это кажется плохим оправданием. В те годы я вообще считал себя гораздо взрослее, чем был на самом деле. Мне тогда казалось, что этого уже достаточно, чтобы самому решать, как мне жить. Я служил, женился против желания матери, завёл свой дом.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

— Мать, подозреваю, смотрела на это иначе.

Он положил лист на стол.

— Анну она для меня не выбирала. У матери были другие планы на моё будущее. Она вообще любила устраивать такие вещи заранее. Кто кому подходит, с какой семьёй стоит породниться, где знакомство принесёт пользу через десяток лет. Я тогда всё это терпеть не мог. Поэтому женился на Анне.

При упоминании жены улыбка сошла с его лица.

— Я её любил, — сказал Илларион Петрович. — Для меня этим всё и решалось. Мать была против моей женитьбы. Я настоял. Она уступила. Без сцен. Без угроз. После свадьбы относилась к Анне так, что я быстро решил: мама смирилась. Анна жила в её доме совершенно свободно. Мать заботилась о ней во время беременности. Занималась врачами, домом, прислугой. Всем, чем в таких случаях занимаются женщины старшего поколения.

Он на несколько секунд замолчал.

— Я ей доверял. Матери. Это важно пояснить, Алексей Николаевич. Наверное, я слишком подробно рассказываю, но без этого дальше получится, будто я был полным идиотом.

Он помолчал. Затем добавил:

— Хотя, возможно, и был.

Илларион Петрович провёл ладонью по колену.

— Незадолго до родов мне пришлось уехать за границу. По службе. Никакой срочности тогда не было. До срока оставалось достаточно времени. Я собирался вернуться заранее. Анна писала мне. Спрашивала, когда буду дома. Я отвечал, называл даты. В последнем письме обещал, что скоро приеду.

Он посмотрел на меня.

— Роды начались раньше срока.

Илларион Петрович отвёл взгляд к окну.

— Намного раньше. Я не успел.

Несколько секунд он сидел молча, потом продолжил:

— Мне сообщили уже за границу. Анна умерла при родах. Ребёнок родился мёртвым.

Он сразу заговорил дальше:

— К тому времени, когда я вернулся, Анну уже похоронили. Ребёнка тоже. У него есть могила рядом с ней. Есть до сих пор.

Князь опустил глаза на письма.

— Я там бываю. Часто.

Он взял лист, подержал его в руке и снова положил перед собой.

— Я много лет считал, что сам виноват хотя бы отчасти, — сообщил князь. — Никто мне этого не говорил. Врач не говорил. Мать тем более. Это я решил сам. Меня не было рядом. Анна ждала, волновалась за меня… наверное. Роды начались раньше. Я не успел. Дальше уже легко было связать одно с другим.

Илларион Петрович чуть нахмурился.

— Я потом перечитывал её последние письма. Там ничего особенного. Она спрашивает, когда я вернусь. Пишет, что скучает. Просит не задерживаться. Обычные письма жены мужу. А я увидел в них другое. Решил, что она волновалась. Что моё отсутствие могло повлиять на неё. Что, останься я дома, роды, может быть, начались бы вовремя.

Он подвинул к себе связку.

— Может быть, всё это я придумал уже после её смерти. Сейчас мне трудно отделить одно от другого. Тогда я был уверен. Очень долго был уверен.

Он снова прикоснулся к верхнему письму.

— Поэтому, Алексей Николаевич, вы должны понять, кем для меня была мать. Она знала обо всём этом. Я говорил с ней после возвращения. Говорил, что зря уехал. Что должен был остаться с Анной. Мать убеждала меня, что я ничего не мог изменить. Она говорила, что никто не ожидал ранних родов. Что врач был рядом. Что Анне помогали. Что моё присутствие ничего бы не изменило. Я ей поверил и в этом тоже.

Он немного откинулся на стуле.

— Мать была… — произнёс князь, выдержал двухсекундную паузу. — Вам трудно представить её по нескольким рассказам. Она управляла домом много лет. Отец занимался своими делами, часто уезжал. Мать оставалась здесь. Она знала всё. Деньги, людей, родственников. Кому нужна помощь. Кто задолжал. Кто с кем поссорился. Сергей ходил к ней с любым делом. Я тоже, пока не стал считать себя слишком взрослым для этого.

Он улыбнулся.

— Правда, достаточно было ей сказать: «Илларион, я уже всё устроила», и моя самостоятельность обычно на этом заканчивалась.

Он посмотрел на письма.

— Я любил её. И сейчас люблю. Наверное, о мёртвых так говорить странно. Но иначе сказать не могу.

Илларион Петрович вынул из связки один лист, показал его мне.

— Вчера я прочитал это, — сообщил он. — Ребёнок родился живым.

Князь разгладил бумагу на столе.

— Мать знала. С самого начала. И решение скрыть ребёнка приняла она. Здесь всё написано. Ребёнка по её планам следовало увезти из города. Происхождение скрыть. Передать людям, которым мать могла доверять. Мне сообщить, что ребёнок родился мёртвым.

Он помолчал, добавил:

— Мне сообщили именно это.

Илларион Петрович снова посмотрел на письмо.

— Я со вчерашнего вечера пытаюсь понять, зачем она так поступила. В письмах полного ответа нет. Есть отдельные фразы. Про семью. Про моё будущее. Про то, что ещё можно исправить. Про решение, за которое я когда-нибудь буду ей благодарен.

Он нахмурился, покачал головой, повторил:

— Благодарен.

Слово ему явно не понравилось.

— Думаю, я понимаю её рассуждения, — сказал князь. — Во всяком случае, пытаюсь. Мой брак с Анной мать не хотела принимать. Я заставил её принять. Пока Анна была жива, вопрос был решён. Анна моя жена. Мать могла быть недовольна сколько угодно, но изменить уже ничего нельзя… было.

Он немного подался вперёд.

— После родов Анна умерла. И остался ребёнок. Первый ребёнок. Первый внук. Думаю, для матери всё выглядело уже иначе. Анны больше нет, а её ребёнок остаётся в семье. Навсегда. Это мой ребёнок от Анны. Он вырастет. У него будет своё место в семье. Связь с её родными. С тем браком, которого мать с самого начала не хотела.

Илларион Петрович помолчал.

— Для матери семья значила очень много. Иногда, пожалуй, слишком много. Она думала поколениями. Кто после кого останется. Кто продолжит дом. Какие родственные связи сохранятся через двадцать лет. Я тогда над этим смеялся.

Он поднял глаза.

— Если ребёнок остаётся, мой первый брак не заканчивается со смертью Анны. Она остаётся через ребёнка. А если ребёнок тоже умер, всё выглядит иначе. Жена умерла при родах. Ребёнок родился мёртвым. Мне чуть больше двадцати. Пройдёт время, я снова женюсь. Будут другие дети, другая семья. Можно начать заново.

Илларион Петрович сжал губы.

— Думаю, мать именно этого и хотела. В её письмах таких слов нет. Это я сейчас пытаюсь сложить её рассуждения из того, что там написано, и из того, какой я её помню.

Он взял письмо.

— Здесь она пишет: «Он молод и переживёт это». В другом месте: «Со временем всё устроится». Ещё пишет, что сейчас мне нельзя позволять принимать решения под влиянием горя.

Князь положил лист на стол.

— Мне нельзя позволять, — произнёс он.

Князь вздохнул.

— Тоже очень похоже на маму.

Илларион Петрович помолчал.

— Возможно, она действительно считала, что спасает меня. Возможно, были и другие причины. За ночь я придумал их достаточно.

Он посмотрел на меня и сообщил:

— Только это всё мои объяснения. Она их мне не оставила. Мать любила меня, Алексей Николаевич. В этом я уверен. И от этого легче не становится. Она решила за меня. Решила, что мне будет лучше без ребёнка. И знала, что я поверю ей.

Он убрал руку с письма матери.

— Алексей Николаевич, для этого ей нужен был человек, которому она могла доверять.

Князь перебрал листы и достал следующий.

— Михаил Андреевич тогда давно служил при ней. Вы, вероятно, это знаете. Мы с Сергеем помнили его с детства. Он был дворянином, хотя небогатым. При матери занимался самыми разными делами. Я даже сейчас затрудняюсь назвать его должность одним словом. Мать посылала его с поручениями. Через него передавала деньги. Отправляла договариваться с людьми. Поручала дела, которые не хотела отдавать обычному управляющему.

Илларион Петрович чуть улыбнулся.

— Для нас с Сергеем он был просто Михаил Андреевич, — сказал князь. — Он всегда был поблизости, и мать могла позвать его в любое время. И мы могли.

Илларион Петрович посмотрел на письмо.

— И ещё… он её любил. Давно. По письмам выходит, что ещё задолго до моего брака. Мать об этом знала. Относилась к нему хорошо. Доверяла. Но его любви не разделяла.

Князь взял другой лист.

— Когда понадобилось увезти ребёнка, мать позвала Михаила. Он отказался. Его собственных ответов здесь нет. Только письма матери. Но по ним понятно, о чём он говорил. Она просит его не судить её. Объясняет, что другого выхода не видит. В одном письме пишет, что он не имеет права говорить с ней таким тоном.

Илларион Петрович хмыкнул.

— Последнее мне особенно понравилось, — сказал он. — Михаил Андреевич говорил с ней так, что она сочла нужным отдельно это отметить. Он считал её решение жестоким. Считал, что ребёнка нельзя отнимать у родителей. Что мне следует сказать правду. Что после смерти Анны я имею право сам решить, что делать дальше.

Князь замолчал.

Заключил:

— Он был прав.

Илларион Петрович взял следующее письмо.

— Мать продолжала его уговаривать. Объясняла. Просила. Писала о моём будущем. О семье. О том, что через несколько лет я сам пойму её решение. Михаил Андреевич отказывался. И тогда она напомнила ему, что он её любит.

Князь положил бумагу перед собой.

— Она знала, чем может его удержать. Сейчас мне неприятно это говорить о матери. Но здесь трудно притворяться, что я читаю иное.

Он помолчал.

— Сергей тогда был мальчишкой. Двенадцать лет. Мать он боготворил. Для него она почти никогда не ошибалась. Вы вчера слышали, что он увидел. Мать держала Михаила Андреевича за руки и плакала. Просила его. Михаил Андреевич стоял перед ней хмурый и отвечал резко. Сергей не слышал всего разговора. Да и если бы услышал, в двенадцать лет едва ли понял бы смысл.

Илларион Петрович посмотрел на письмо.

— Саму сцену он запомнил. Впечатлился. Он никогда не видел мать такой. Тем более перед человеком, который служил при ней. Теперь я знаю, о чём они говорили.

Он прижал палец к письму.

— Михаил в конце концов согласился. Почему — сказать не могу. Здесь письма уже ничего не объясняют.

Он собрал несколько листов вместе.

— Из дальнейших писем известно, — сказал князь, — что поручение он выполнил. Ребёнка вывезли из города. Моего ребёнка. Передали людям, которым мать доверяла. Происхождение скрыли.

Илларион Петрович помолчал.

— Когда я вернулся, всё уже было устроено. Анна похоронена. Рядом появилась могила ребёнка. Врач подтверждает то, что мне сообщили. Мать говорит то же самое. Что мне было искать?

Князь пожал плечами.

— Я жил дальше. Мать тоже. Михаил Андреевич ещё некоторое время оставался при ней. И оба знали, что ребёнок жив.

Он вынул из связки несколько листов.

— Мать передавала через Михаила Андреевича деньги. Здесь есть её распоряжения. Здесь она спрашивает, хватило ли предыдущей суммы. В другом письме велит передать больше. Сергей нашёл эти выплаты много лет спустя. Они шли через Михаила Андреевича год за годом и прекратились после смерти матери.

Илларион Петрович отложил листы.

— А Сергей всё это время помнил тот разговор. Когда нашёл деньги, он сложил одно с другим. Решил, что между матерью и Михаилом Андреевичем была связь. Потом решил, что Михаил Андреевич пользовался этой связью и получал деньги за молчание.

Он посмотрел на меня и продолжил:

— А потом появился наследник Михаила Андреевича. Вернулся из Америки. Остался в городе. Начал сближаться со мной. Сергей решил, что Михаил Андреевич мог передать вам свою тайну. Когда именно — он и сам не знал. Ещё до Америки или уже вместе с бумагами после смерти. А наше знакомство для него выглядело продолжением той же истории.

Я растянул губы в вежливой улыбке.

— Да, — сказал Илларион Петрович. — До окна Сергей дошёл уже сам. Но теперь я хотя бы понимаю почему.

Он покачал головой.

— Бедный Сергей. Вы его, Алексей Николаевич, надо признать, тоже не щадили. Хотя сами об этом понятия не имели.

Илларион Петрович собрал письма в стопку.

— Только Михаил Андреевич денег за молчание не требовал. Мать сама передавала их для ребёнка. Для её внука. Михаил Андреевич выполнял её поручение и молчал.

Князь выдержал паузу и добавил:

— Много лет.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— А считал ребёнка мёртвым. Считал виноватым в его смерти себя. Мать это знала. Я говорил ей об этом. Она меня утешала. Убеждала, что я ничего не мог изменить. И всё это время знала, что ребёнок жив.

Князь замолчал.

Через несколько секунд он сообщил:

— Думаю, мать была уверена, что я никогда ничего не узнаю.

Илларион Петрович достал из стопки очередную бумагу. Я взглянул на письмо и узнал почерк Михаила Андреевича.

— Михаил Андреевич, видимо, решил иначе, — сказал князь. — Это было написано незадолго до его смерти.

Он развернул лист, прочёл:

— Милостивый государь Илларион Петрович…

'Милостивый государь Илларион Петрович.

Если это письмо находится у Вас, значит, меня уже нет, и Алексей сам счёл нужным передать Вам бумаги, которые я оставил ему.

Скажу прежде всего то, ради чего они были собраны. Алексей Николаевич Ветров — тот самый ребёнок, которого Вы более двадцати лет считали умершим при рождении. Это Ваш сын.

Я понимаю, что после стольких лет одних моих слов для Вас будет мало. Поэтому прошу Вас прочесть бумаги в том порядке, в каком я их оставил.

Из письма Вашей матери Вы узнаете, что сын Ваш родился живым и что это было от Вас скрыто. Исполнить её решение согласился я. Мальчика из дома увёз тоже я.

Я передал его моему младшему брату Николаю и его жене. Их ответ Вы найдёте среди этих бумаг. Николай пишет, что они принимают мальчика и будут воспитывать его как собственного сына. Там же названо имя, которое ему дали: Алексей Николаевич Ветров. Мальчик, которого я увёз из Вашего дома, и мальчик, которого принял Николай, — один и тот же ребёнок.

Могила рядом с могилой Вашей жены пуста. В гробу, который был похоронен как гроб Вашего сына, тела не было. К тому времени мальчик уже находился у Николая.

Дальнейшие письма Вашей матери относятся к нему же. Деньги, которые она передавала через меня, предназначались для его содержания. Я передавал их Николаю.

Я повторю это ещё раз, чтобы здесь не осталось места для ошибки. Ваш сын родился живым. Я увёз его из дома и передал Николаю. Николай и его жена приняли мальчика как своего и дали ему имя Алексей Николаевич Ветров. Алексей Николаевич Ветров, которому я оставил эти бумаги, и есть Ваш сын.

Если у Вас останутся сомнения, спросите его о Николае и его жене. Сопоставьте его возраст с годом смерти Вашей жены. Всё, что он расскажет Вам о своём происхождении и детстве, Вы сможете сверить с этими письмами.

Есть ещё одно обстоятельство, которое не может служить доказательством. Я всё же скажу о нём. У Алексея глаза Вашей матери. Я знал её молодой и помню эти глаза слишком хорошо, чтобы ошибиться. Надеюсь увидеть их ещё раз до смерти.

Теперь я должен сказать о себе. Я отнял у Вас сына и более двадцати лет скрывал от Вас, что он жив. Решение принадлежало Вашей матери, но исполнил его я. Сначала я отказался. Потом согласился. Почему согласился, Вы, вероятно, уже поняли из её писем.

Я любил Вашу мать. Этим я могу объяснить свой поступок. Оправдать его этим не могу.

Я дал ей слово хранить тайну до моей смерти и сдержу это слово. При жизни я ничего не скажу ни Вам, ни Алексею.

Я мог распорядиться, чтобы после моей смерти эти бумаги передали Вам. Но однажды я уже принял участие в том, что определило всю жизнь Вашего сына. Теперь он взрослый человек, и я не вправе снова решать за него.

Поэтому бумаги я оставил ему. Первым узнать правду должен он. Передавать ли её Вам, решать ему.

Если Вы читаете моё письмо, значит, Алексей решение уже принял. О том, что будет между Вами после, я распоряжаться не вправе.

Простите меня, если сможете.

Михаил Ветров'.

— … Простите меня, если сможете. Михаил Ветров.

Илларион Петрович дочитал и положил письмо поверх остальных бумаг.

За стеной грохотала типография. Несколько ударов слились в металлический шум, затем снова послышался частый перестук. По мостовой за окном проехал экипаж. Лошадь цокала подковами; с улицы донёсся голос извозчика. Солнце добралось до стола. Полоса света легла поперёк писем, захватила край связки и тёмную ленту. В воздухе над столом медленно кружилась пыль.

Илларион Петрович на пару секунд замер, опустив подбородок. Под его глазами темнели тени. Потом он поднял голову, и наши взгляды встретились.

Князь сказал:

— Вот и всё, что вы, Алексей… Николаевич, должны были узнать. Сейчас. Понимаю, вам нужно это обдумать. У меня для этого было время. У вас — пока нет.

Он перевёл взгляд на письма.

— Алексей Николаевич, вы не будете против, если я пока оставлю эти бумаги у себя?

Я покачал головой.

— Нет, конечно.

— Благодарю.

Князь сложил письма, перевязал их лентой и поднялся.

— Надеюсь, мы скоро увидимся, Алексей Николаевич. Я буду ждать этой встречи. Сегодня говорил я. В следующий раз, надеюсь, мы поговорим. Думаю, нам найдётся, что сказать друг другу.

Я тоже встал.

Илларион Петрович протянул мне руку.

— До свидания, Алексей Николаевич.

— До свидания, Илларион Петрович.

Он направился к двери. У порога остановился и обернулся.

— Михаил Андреевич написал о ваших глазах.

Князь посмотрел мне в лицо.

— При первой нашей встрече ваши глаза показались мне знакомыми, — сказал он. — Я пытался вспомнить, где видел вас раньше. С матерью я их, разумеется, не связал. Мне и в голову не могло… прийти.

Князь постоял у двери, добавил:

— Михаил Андреевич прав. У вас её глаза.

Илларион Петрович кивнул, словно снова со мной попрощался, и вышел.

Я посмотрел на дверь. Вот бы сейчас она снова открылась и появился Сабуров. Объявил, что работать сегодня вредно, и утащил меня в ресторан. Там мы спорили бы о политике, перебивали друг друга, заказывали ещё вина, а потом обязательно кто-нибудь запел. Всё понятно. Все при деле. Никаких внезапно обнаружившихся отцов.

Но дверь не открылась. Я покачал головой. А ведь начиналось всё довольно скромно. Новое тело. Потом обнаружилась Америка. Следом — типография. Теперь у меня появился ещё и отец. Причём, отец явно собирался вернуться. Вот к этому стоило подготовиться. Для начала следовало понять, как с ним теперь себя вести.

Илларион Петрович годился мне скорее в ровесники, чем в отцы. С поправкой на титул, здешние манеры и разницу в положении я примерно так к нему и относился. За последний час ничего в этом отношении не изменилось. Сыновних чувств у меня не появилось. И взяться им было неоткуда.

Но от Алексея после такого разговора какой-то реакции ждали бы наверняка. Какой? Удивление — безусловно. Возмущение — вполне возможно. Обида? Любопытство? Желание получить ответы на вопросы, которые ещё утром не существовали? Изображать всё сразу от меня не требовалось.

Удивление можно было считать состоявшимся. Моё молчание после письма вполне за него сойдёт. С вопросами тоже никто не заставлял торопиться. Возмущение было хуже. Если я решу, что Алексей должен быть зол, придётся заодно решить, на кого, за что и насколько. А потом ещё не забыть об этом при следующей встрече. С обидой та же история.

Сдержанность подходила лучше. Человеку только что сообщили, что его происхождение совсем не такое, каким он считал его всю жизнь. Если после этого он не знает, что сказать новоявленному отцу, ничего подозрительного здесь нет. Тем более это даже не придётся изображать. С этим разобрались. Сдержанность — в первую очередь.

Теперь предстояло решить, о чём разговаривать с князем. Сегодня говорил в основном Илларион Петрович. В следующий раз, как он совершенно справедливо заметил, очередь дойдёт до меня. И вот здесь было хуже.

Князь захочет узнать, как жил его сын: детство, Николай Ветров и его жена, учёба и люди, которых Алексей знал. Наверняка ещё десяток вещей, которые мне сейчас даже не приходили в голову. А я знал главным образом последние годы.

Америка — пожалуйста. Поздние дневники я прочёл достаточно внимательно. Всё, что было до Америки, оставалось набором отдельных сведений. До сих пор этого мне хватало. Теперь — нет. Ранние дневники лежали в столе. Сегодня вечером придётся их читать. Никаких походов в ресторан.

Вечером я разложил на столе ранние дневники Ветрова. До них всё время не доходили руки. Последние тетради были полезнее: в них находилась Америка, а Америка до сих пор объясняла мне гораздо больше, чем всё остальное прошлое Алексея. Теперь порядок пришлось поменять.

Я положил рядом несколько чистых листов, подвинул чернильницу и открыл первую тетрадь. Читать всё подряд смысла не было. Мне требовалось то, что могло пригодиться в обычном разговоре о прежней жизни Ветрова: имена, даты, места, знакомые, родственники, учёба, поездки, любые события, которые сам автор счёл достойными нескольких строк.

Первые полчаса ушли почти целиком на то, чтобы снова привыкнуть к почерку. Ветров писал для себя и совершенно не заботился о тех, кому понадобится срочно изучить его биографию: имена сокращал, знакомые места называл без пояснений, старые истории упоминал так, будто начало и без того всем известно.

Я выписал первую фамилию, оставил рядом место для пояснения и продолжил чтение. Через несколько страниц фамилия появилась снова. Я вернулся к листу и дописал ещё строку. Потом пришлось отложить тетрадь, взять предыдущую и искать более раннее упоминание. Нашёл, перенёс дату, вернулся обратно. Так пошло быстрее.

На одном листе собирались имена, на другом — даты и места. Третий я сначала оставил для всего, что не помещалось в первые два, а через час он оказался заполнен больше остальных. Пришлось завести четвёртый.

Иногда я прочитывал несколько страниц подряд и ничего не выписывал. Потом одна строка заставляла вернуться на десяток страниц назад и снова просмотреть уже прочитанное. Чернила на первых листах успевали высохнуть, пока я выяснял, к какой записи относится очередное сокращение.

К позднему вечеру на столе лежала уже небольшая стопка исписанной бумаги. Я отодвинул очередную тетрадь и пробежал глазами записи. Поля быстро закончились, поэтому дополнения уже полезли между строк. В одном месте стрелка вела к обороту листа, в другом я дважды переписал одну фамилию и только потом заметил повтор.

Следовало признать, что ещё один вечер такой работы моим записям определённо не повредит. Я собрал листы в стопку, прижал их дневником и оставил всё на столе. На сегодня хватит.

Утром я отправился к Лапшину. Если я собирался в ближайшие дни заняться князем, сперва следовало разобраться с делами, которые уже висели у меня над головой. Главным оставалась ссуда: до Покрова было четыре дня. После осмотра собственности мы ждали оформленную оценку, без которой двигать прошение в Государственный заёмный банк дальше было невозможно.

Оценка уже пришла. Лапшин передал мне бумаги, и я первым делом добрался до суммы. Все хлопоты последних дней имели смысл лишь в том случае, если установленная стоимость имущества позволяла получить под него хотя бы тысячу восемьсот рублей. Позволяла.

Я ещё раз проверил расчёт и вернулся к началу записей. За последние несколько дней бумаг набралось изрядно. Теперь к ним добавилась оценка, и можно было формировать прошение.

Я прочитал его от первой строки до последней, сверил сумму и сведения об имуществе с лежавшими рядом документами. Потом просмотрел приложения по одному, макнул перо в чернильницу и поставил подпись. Лапшин собрал подписанное прошение вместе с остальными бумагами. Теперь дело можно было передавать на рассмотрение.

Вот эта часть банковской волокиты мне нравилась меньше всего. Бумаги были собраны, оценка позволяла просить нужную сумму, прошение подписано — а сделать их рассмотрение быстрее я уже не мог.

От Лапшина я отправился в типографию. Там день быстро вернулся в привычное русло. Я просмотрел текущие работы, разобрал бумаги, накопившиеся с утра, и принял новый заказ. Пришлось прикинуть сроки, проверить, чем уже заняты люди, и найти для него место среди остальных работ.

Заодно я прошёлся по заказам и проверил ближайшие сроки. Завтрашний день особых неприятностей не обещал. Если с утра ничего нового не свалится, после обеда я легко смогу оставить типографию на несколько часов.

К вечеру с делами было покончено. После ужина я снова заперся в кабинете. Вчерашние выписки лежали там, где я их оставил, прижатые дневником. Я освободил середину стола, разложил листы и открыл следующую тетрадь.

За второй вечер дело пошло быстрее. Почерк уже не требовал постоянного внимания, многие имена встречались в выписках, а возле прежних записей оставалось только добавлять даты и новые пометки. Иногда приходилось брать вчерашний лист, искать нужную строку и дописывать рядом ещё несколько слов. Несколько раз я возвращался к уже прочитанным страницам, сверял записи и снова брался за текущую тетрадь.

Когда часы приблизились к полуночи, я отложил перо. На столе лежал результат двух вечеров работы: исписанные с обеих сторон листы, фамилии, даты, пометки на полях, стрелки между записями. Я перебрал их один за другим. Для короткой беседы с «папой» материала уже хватало. Особенно если побольше изображать задумчивость и не молоть языком понапрасну.

Я сложил листы и убрал их в стол. Пора было навестить князя. Завтра.

На следующий день после обеда я отправился к Иллариону Петровичу. Два вечера над дневниками несколько изменили моё отношение к предстоящему визиту. Вчера я знал, что мне придётся разговаривать о жизни человека, которую я не помнил. Сегодня у меня имелась хотя бы приличная подборка чужих воспоминаний в пересказе их законного владельца.

Выписки я оставил дома. Я ещё мог представить человека, который перед встречей с отцом повторяет даты собственного детства. Человека, который достаёт для этого шпаргалку из кармана, представить было уже труднее.

Илларион Петрович принял меня у себя в кабинете. Первые минуты вышли странными. Мы оба прекрасно умели разговаривать друг с другом и за последние дни уже доказали это неоднократно. Теперь выяснилось, что знание о родстве способно испортить навык, который до него работал вполне нормально.

Князь дважды назвал меня Алексеем Николаевичем. Я столь же исправно отвечал ему Илларионом Петровичем. После второго обмена отчествами мне стало понятно, что с этой стороны опасность нам пока не грозит: «сынок» и «папочка» пока подождут.

Илларион Петрович выглядел уставшим. Под его глазами по-прежнему лежали тени, которые я заметил ещё позавчера. Несколько раз князь начинал рассказ с одного предмета, прерывался и выбирал другой. Я старался облегчить ему задачу и отвечал подробнее, чем ответил бы при обычном знакомстве. Довольно скоро разговор дошёл до прошлого Алексея Ветрова. Вот здесь мои два вечера мучений начали окупаться.

Князя интересовали люди, среди которых я вырос, учёба, знакомые, отдельные годы и места. Я отвечал, придерживаясь простого правила: сообщать то, что знаю, и не улучшать чужую биографию собственным воображением. Дневники оказались хорошим вложением времени. Имена узнавались, даты не заставляли слишком долго рыться в памяти, а там, где подробностей не хватало, можно было вполне естественно задержаться с ответом.

Задумчивость вообще оказалась очень полезным состоянием. После вчерашнего разговора она выглядела уместно и заодно давала несколько лишних секунд.

Постепенно мы добрались до Америки. Тут мне стало легче. Поздние дневники я знал гораздо лучше ранних, а часть американской жизни Ветрова уже успел разобрать настолько подробно, что мог говорить без постоянной проверки каждого слова. Илларион Петрович слушал внимательно и время от времени возвращался к отдельным местам моего рассказа. Особенно его интересовало, чем я занимался, чему научился и почему после возвращения взялся именно за типографию.

С типографией стало совсем хорошо. Здесь мне уже не требовался Ветров. Я рассказывал о нынешних делах, заказах, людях, о том, что собирался менять в работе. Илларион Петрович задавал вопросы, на которые у меня имелись собственные ответы. Через некоторое время я обнаружил, что перестал заранее проверять каждую фразу перед тем, как её произнести.

Князь тоже заметно освоился. Он откинулся в кресле, несколько раз перебил меня уточнением, потом сам увёл разговор от типографии к тому, чего, по его мнению, мне пока недоставало для нормальной жизни среди людей моего положения: до танцев.

До этого дня я считал список моих недостатков достаточно полным. Илларион Петрович смотрел на вопрос серьёзнее. Танец в его изложении оказался вовсе не развлечением для людей, которым нечем занять вечер. Человеку, бывающему в обществе, приходилось знать хотя бы основные вещи: как пригласить даму, как провести её, где оказаться в нужный момент и каким образом не превратить чужие ноги в часть собственной развлекательной программы. Последний довод я мысленно признал убедительным.

Кроме того, князь совершенно справедливо исходил из того, что мне придётся чаще бывать в домах, где незнание подобных вещей заметят значительно быстрее, чем мои достоинства в управлении типографией. Я принял совет к сведению.

Количество навыков, необходимых русскому дворянину, продолжало расти. Стрелять я уже умел в объёме, достаточном для участия в дуэли. Верховая езда всё ещё находилась в разработке. Теперь к этому добавлялись танцы. Ещё немного, и мне понадобится отдельное расписание для превращения меня в человека, которым Алексей Ветров должен был стать естественным путём лет десять назад. Илларион Петрович впервые за весь визит улыбнулся. После этого разговаривать стало заметно легче.

Мы вернулись к Америке, потом снова к типографии, затем князь вспомнил одну из моих прежних поездок. Я отвечал, иногда сам задавал вопросы. Несколько раз намеренно разворачивал тему чуть шире, если видел, что она его заинтересовала. У Иллариона Петровича было двадцать с лишним пропущенных лет общения с сыном, и требовать от него умеренности в любопытстве было бы довольно жестоко.

К тому же большая часть вопросов оставалась совершенно безопасной. Я постепенно понял ещё одну вещь. Он не пытался проверить меня. Ему действительно хотелось знать. От этого становилось немного неудобно.

С проверкой я умел работать. К ней готовятся, проходят её и получают результат. С человеком, который пытается восстановить по обрывкам всю жизнь собственного сына, никакой понятной процедуры не существовало. Поэтому я делал то немногое, что мог: отвечал там, где знал ответ, не торопил князя, когда он задерживался на очередном вопросе, и старался не превращать каждую паузу в повод сменить тему.

Визит продолжался значительно дольше, чем я рассчитывал, когда в передней появился слуга. Он сообщил, что к Иллариону Петровичу приехал губернский предводитель дворянства. Должность прозвучала достаточно убедительно, чтобы я сразу перестал считать себя главным событием этого дома.

Князю пришлось заканчивать нашу беседу. Прощание далось нам значительно легче, чем начало встречи. Мы договорились продолжить завтра. Илларион Петрович проводил меня до двери кабинета, и через несколько минут я уже спускался к экипажу, пока в доме готовились принимать другого гостя.

В карете я устроился поудобнее и подвёл итоги. Для начала — я нигде не прокололся. Два вечера над дневниками можно было считать потраченными с пользой. Князь спрашивал достаточно много, временами неожиданно, однако ни разу мне не пришлось объяснять, почему я не помнил собственное детство. Если и дальше придерживаться прежней тактики, не спешить с подробностями и временами задумываться перед ответом, ещё несколько разговоров я переживу.

Вторая новость состояла в том, что Илларион Петрович оказался вполне пригоден для общения даже после превращения в отца. В этом я заранее не был уверен. По моим собственным ощущениям он оставался мужчиной примерно моего возраста. Мне было проще обсуждать с ним типографию, Америку и даже необходимость научиться танцевать, чем пытаться обнаружить в себе сына. К счастью, князь пока тоже не требовал никаких специальных проявлений родственных чувств. Можно было продолжать в том же духе.

Оставался ещё один вопрос. За весь разговор Илларион Петрович ни разу не сообщил, что теперь я князь Неретинский, наследник чего-либо значительного, или что мне срочно следует привыкать к новой странице в родословной. Странно, но это меня совершенно не расстроило. В прошлой жизни князем я тоже не был. В первые сорок лет жизни отсутствие громкого титула не доставляло мне неудобств. И всё же от княжеского титула в этой новой реальности я бы не отказался — отказаться от такого было бы попросту глупо.

На следующий день за мной прислали экипаж. Княжеская карета остановилась у дома после полудня, и слуга передал приглашение Иллариона Петровича приехать к чаю. Вчера я добирался до дома князя самостоятельно. Сегодня транспорт уже входил в родительскую заботу. Начало мне понравилось.

В дороге я ещё раз перебрал в памяти вчерашний разговор. В дневники утром уже не заглядывал. Если для общения с новоявленным отцом мне требовалась ежедневная подготовка по письменным источникам, отношения обещали стать слишком трудоёмкими.

Илларион Петрович ждал меня в той же части дома, однако на этот раз мы устроились за небольшим столом у окна. Чай уже стоял на подносе. Рядом лежали две книги и несколько сложенных листов.

Сегодня мы управились с первыми минутами значительно лучше. Илларион Петрович по-прежнему называл меня Алексеем Николаевичем, я по-прежнему отвечал ему Илларионом Петровичем. Зато оба уже перестали придавать этому особое значение. Князь налил чай, придвинул ко мне сахарницу и сразу вернулся к вчерашнему разговору.

Сначала речь снова зашла об Америке. Теперь его меньше занимали отдельные события и гораздо больше — мои планы. Собирался ли я оставаться здесь, насколько серьёзно относился к типографии, хотел ли расширять дело, считал ли нынешнюю жизнь временной. На эти вопросы отвечать было приятно. Они относились ко мне уже в гораздо большей степени, чем к Алексею.

Я рассказал о типографии, стараясь не превращать чаепитие в подробный отчёт о её работе. Князь слушал внимательно, спрашивал о заказах, доходах и людях. Несколько раз я замечал, что он явно хочет уточнить, и сам разворачивал ответ. Вчера я делал это главным образом из сочувствия. Сегодня к сочувствию добавилась привычка. Иллариону Петровичу всё ещё приходилось наверстывать двадцать с лишним лет. Я мог хотя бы не заставлять его добывать каждую подробность отдельным вопросом.

Чай постепенно остывал. Князь подлил себе свежего и переложил одну из лежавших рядом книг ближе к краю стола. На полях торчали узкие полоски бумаги. Я узнал почерк Анфисы на бумаге раньше, чем успел задуматься, почему книга лежит именно здесь. Моё участие в устройстве чужой личной жизни приносило результаты.

Илларион Петрович сам заговорил об Анфисе Парамоновне. После ужина их разговор не закончился вместе с вечером. Они продолжили обмениваться книгами, замечаниями и вопросами. Одну книгу прислала Анфиса, другую собирался передать ей князь. По тому, сколько подробностей Илларион Петрович счёл нужным мне сообщить, я догадался: вопрос давно вышел за пределы обмена литературой.

Князь осторожно поинтересовался, давно ли я знаю Анфису, легко ли она меняет мнение, если уверена в собственной правоте, и насколько серьёзно относится к людям, с которыми спорит. Здесь я постарался помочь ему ровно настолько, насколько позволяли мои собственные знания. Анфиса не нуждалась в посреднике, а князь, судя по лежавшим на столе книгам, уже прекрасно обходился своими силами. Можно было считать проект переданным заказчику.

От Анфисы разговор снова вернулся ко мне. Князя занимало, собираюсь ли я надолго остаться в городе, хочу ли заниматься только типографией и что вообще предполагаю делать дальше. Тут я слегка насторожился. Вопросы были вполне естественными. Но они начинали приобретать конкретное направление.

Я рассказал о ближайших планах настолько определённо, насколько они у меня вообще существовали. Типографию я собирался развивать. Уезжать в ближайшее время причин не видел. Дел хватало уже сейчас, а после появления новых заказов их становилось только больше.

Илларион Петрович слушал, время от времени поглядывая на меня поверх чашки. Вчерашняя скованность почти исчезла. Он уже перебивал меня уточнениями, один раз поправил моё представление о местном обществе, затем снова вернулся к типографии. Я тоже перестал следить за каждым обращением и несколько раз поймал себя на том, что общаюсь с ним, как со сверстником.

Для второго дня нашего родства успех был вполне приличный. Князь пока не пытался меня воспитывать, я не пытался изображать сына. Разговаривать у нас получалось значительно лучше. В какой-то момент Илларион Петрович отодвинул чашку. Я приготовился к очередному вопросу.

Князь несколько секунд смотрел на меня, потом сказал:

— Алексей Николаевич, я не хочу больше скрывать, что вы мой сын.

Я поставил чашку на блюдце.

Илларион Петрович продолжил. Начать признание он предложил с семьи. Собрать у себя небольшой ужин, без посторонних, и там уже открыто назвать меня своим сыном. Дальше можно будет спокойно решить, что именно сообщать остальным и в какой форме. На этот раз князь особенно подчеркнул, что сначала хочет получить моё согласие.

Семейный ужин выглядел вполне терпимо. Несколько человек, которых всё равно придётся посвятить в происходящее, и никакой необходимости сразу объясняться перед половиной города. Заодно можно будет посмотреть, кого именно в этом доме считают семьёй и насколько спокойно семья отнесётся к внезапному пополнению.

Я согласился. Илларион Петрович заметно расслабился. Ужин решили устроить в ближайшие дни. Состав приглашённых князь собирался определить сам, а вопрос о том, что делать дальше, оставить до общей беседы. На этом мы и остановились. Когда я вышел из дома, княжеский экипаж уже ждал у крыльца.

Утром тридцатого сентября пришло известие из Государственного заёмного банка: ссуда разрешена. Я прочёл бумагу, проверил сумму и вернулся к дате. Тридцатое сентября. Лапшин ещё несколько дней назад объяснял мне, сколько всего должно произойти между осмотром имущества и решением банка. Тогда до Покрова оставалось совсем немного, и его осторожность казалась вполне оправданной. Теперь выходило, что все эти оценки, прошения, проверки и рассмотрения уложились в четыре дня. Я снова перечитал начало бумаги. Содержание от этого не изменилось.

Осмотр действительно провели сразу. Оценку оформили быстро. Лапшин подготовил прошение заранее, поэтому после моей подписи оно ушло дальше в тот же день. Здесь всё было понятно. Гораздо меньше я понял причину скорости, которую бумаги развили после этого.

Я попытался подобрать объяснение, не требующее вмешательства высших сил. Возможно, заседания удачно пришлись одно за другим. Возможно, к концу сентября в банке разбирали накопившиеся дела, и моё попало в общую волну усердия. Возможно, хороший залог и ясная оценка действительно избавили чиновников от долгих сомнений. Наконец, иногда человеку просто везёт, хотя государственные учреждения обычно стараются не приучать население к подобной мысли. Ни одно объяснение особенно меня не убедило.

Хотя существовало и ещё одно объяснение: то самое вмешательство неких влиятельных сил, которые вполне могли носить фамилию Неретинский. Ведь если князь расспрашивал обо мне Лапшина… Я бы на его месте поступил именно так — ещё до беседы со вновь обретённым сыном. Как бы там ни было, разрешение лежало передо мной, до Покрова оставался день, и это обстоятельство перевешивало любопытство. Что бы ни случилось в недрах Государственного заёмного банка, случилось оно исключительно вовремя.

Остаток оформления прошёл уже без прежнего напряжения. Я подписал требуемые бумаги, дождался выдачи и получил деньги. Только тогда вся история с Хлудовым вдруг стала совсем простой. У него была моя закладная. У меня теперь были деньги. Я отправился к Лапшину. Фёдор Иванович выслушал меня, поднял бумаги по старому долгу и послал известить Парамона Ильича, что я готов рассчитаться полностью. Хлудов приехал в тот же день.

Наш последний серьёзный разговор закончился совсем другим соглашением. Я помогал его матримониальным надеждам, он до Покрова придерживал закладную. Сделка, при всей её необычности, оказалась вполне рабочей. Илларион Петрович с Анфисой Парамоновной уже прекрасно общались без моей организации, а Хлудов получал именно то развитие событий, ради которого согласился ждать. Теперь я собирался убрать из этой конструкции собственный дом и типографию.

Когда Парамон Ильич увидел приготовленные для расчёта деньги, выражение его лица изменилось. Он посмотрел на меня, затем на Лапшина и снова на деньги. Через несколько секунд придвинул к себе бумаги по закладной. Вот теперь я получил от всей затеи с Государственным заёмным банком настоящее удовольствие. Хлудов удивился. За время нашего знакомства он успел заставить меня немало удивляться самому, и восстановление равновесия было приятно уже по одной этой причине.

Фёдор Иванович приступил к расчёту. Основной долг был известен; оставалось определить проценты по день уплаты. Я заранее решил закрыть всё до последней копейки. Оставлять Парамону Ильичу хотя бы самое ничтожное основание через неделю снова появиться у меня с закладной или новым счётом совершенно не входило в мои планы. Лапшин сверил даты и вывел итог. Хлудов долго просматривал расчёт, вернулся к одной из строк, проверил проценты сам и лишь после этого придвинул лист ко мне. Я тоже пересчитал сумму. За последние недели уважение к арифметике у меня заметно выросло.

Деньги я добавил без разговоров. Парамон Ильич сначала пересчитал кредитные билеты, затем занялся остальной суммой. Сверился с расчётом Лапшина и прошёл всё ещё раз. Я сидел напротив и ждал. На этот раз меня его осторожность ничуть не раздражала. Пусть считает хоть до вечера. Мне самому хотелось, чтобы после сегодняшнего дня между нами не осталось ни рубля, ни копейки, ни сомнения по поводу того, кто кому что должен.

Наконец Хлудов отложил деньги. Судя по тому, что к счёту он больше не возвращался, всё сошлось. Наверное, прежний наш уговор казался ему вполне удобным. Закладная оставалась у него, дочь всё чаще общалась с подходящим князем, а я выполнял обязанности посредника значительно успешнее, чем собирался. Теперь Парамон Ильич получал деньги, проценты и терял всякую необходимость держать меня на старой привязи. Мне такой обмен нравился гораздо больше.

После расчёта Лапшин занялся самой закладной. Хлудов подтвердил получение всего причитающегося, подписал подготовленные бумаги, а Фёдор Иванович отложил документы, с которыми ему предстояло довести погашение до положенного конца. Я расписался со своей стороны и внимательно просмотрел то, что оставалось у меня. Долг, разумеется, никуда не исчез. Государственный заёмный банк занял место Хлудова, и платить теперь предстояло ему. Зато банк интересовали проценты и сроки. Мои успехи в устройстве личной жизни Анфисы Парамоновны в его расчёты, насколько я понимал, не входили. Это уже было заметным улучшением условий.

На этом у Лапшина всё было закончено. Дальнейшее оформление оставалось Фёдору Ивановичу. Мы с Хлудовым вышли вместе.

— А князь-то у вас часто бывает? — спросил Парамон Ильич.

— Теперь чаще я у него.

Хлудов прищурился.

— А с Анфисой как? — спросил он.

— Насколько я вижу, они уже прекрасно обходятся без моей помощи.

Парамон Ильич подумал, потом слегка качнул головой.

— Похоже на то. Но вы, Алексей Николаевич, всё-таки поглядывайте за ними. В прошлый раз у вас хорошо получилось.

Третьего октября после обеда я засел в конторе за счетами. После расчёта с Хлудовым в них требовалось внести одну существенную поправку. Закладная исчезла, её место занял Государственный заёмный банк. Условия теперь были значительно удобнее, зато платить предстояло долго, поэтому я хотел точно понимать, какую нагрузку выдерживает типография при нынешнем количестве заказов.

На столе передо мной лежали бухгалтерские книги с записями за последние недели. Я выписал поступления, отдельно отметил деньги по уже выполненным работам и то, что должно было прийти после сдачи текущих заказов. Затем занялся расходами. Жалованье, бумага, краска, мелкие траты мастерской. К ним добавился банковский платёж.

Считать приходилось несколько раз. Одни деньги уже лежали в кассе, другие существовали пока в виде выполненной работы, третьи были получены вперёд и должны были уйти на материалы. Смешать всё в одну красивую сумму было очень легко. Потом этой красивой суммой можно было полюбоваться и с удивлением обнаружить, что платить жалованье всё равно нечем. Я разделил лист на несколько частей и начал заново. Так получилось гораздо честнее.

За месяц типография изменилась заметно. В августе она стояла закрытой и ждала, пока новый хозяин решит, что с ней делать. К октябрю в мастерской работали люди, в книге заказов появились новые строки, а часть клиентов приходила уже без участия Сабурова. Особенно мне нравился именно последний пункт. Николай Аркадьевич оказался замечательным источником рекламы, только строить на нём всю систему продаж было рискованно. Даже у Сабурова имелись другие занятия помимо обеспечения моей типографии заказчиками.

Я дошёл до конца страницы и подвёл итог. При нынешнем объёме работы типография покрывала свои текущие расходы. После добавления банковских выплат цифры тоже сходились. Запас оставался, хотя особого уважения своим размером не внушал. Я проверил расчёт ещё раз.

Потом взял другой лист и убрал из ближайших поступлений один заказ. Результат сразу стал неприятнее. Вернул заказ, зато прибавил расходы на материалы для следующей работы. Стало лучше, хотя до состояния, при котором можно перестать каждый раз смотреть на итоговую строку, было ещё далеко.

С цифрами спорить было трудно. Типография уже держалась на плаву и даже понемногу двигалась вперёд. Волна посильнее всё ещё могла заставить меня срочно искать ведро. Впрочем, месяц назад вопрос стоял гораздо проще: есть ли у предприятия вообще будущее. Теперь я выяснял, выдержит ли оно выплаты по долгому кредиту. Прогресс получался несколько дороговатым, зато вполне измеримым. Я ещё раз просмотрел в книгу заказов.

Нынешнего количества хватало, чтобы работать. Мне требовалось больше. Несколько новых клиентов дали бы запас, которого пока не было. Ещё лучше было придумать работу, за которой люди приходили бы регулярно, вместо того чтобы каждый раз надеяться на новое знакомство, удачный случай или очередного приятеля Сабурова.

Я достал чистый лист и написал вверху: «Новые заказы». Перо остановилось. Утром от Иллариона Петровича принесли записку. Семейный ужин назначался на завтра; к положенному часу за мной обещали прислать экипаж. С тех пор мне мешала заниматься делами эта вполне невинная записка — и мешала сильнее, чем можно было ожидать от нескольких строк на бумаге.

Илларион Петрович собирался впервые назвать меня своим сыном перед семьёй. С самим князем я уже научился разговаривать. Первые две встречи показали, что при достаточной осторожности мы вполне способны обсуждать Америку, типографию, Анфису и даже моё будущее без неминуемой катастрофы. Завтра число участников должно было увеличиться.

Кого именно Илларион Петрович пригласил, я знал пока не во всех подробностях. Зато прекрасно понимал, зачем собираюсь туда я. Это слегка мешало думать о привлечении новых клиентов. Я снова посмотрел на лист. Под словами «Новые заказы» по-прежнему было пусто.

Пришлось признать, что свежие коммерческие идеи сегодня выбрали крайне неудачный день для появления. Я закрыл счётную книгу и убрал лист в сторону. С типографией положение было хотя бы понятно. Денег хватало, работа шла, заказов требовалось больше. Эту задачу можно было решать постепенно. Для завтрашнего ужина никаких расчётов у меня пока не было.

К дому Неретинских я приехал уже в сумерках. Слуга принял пальто, и почти сразу из гостиной вышел Илларион Петрович.

— Алексей Николаевич, — сказал он. — Рад вас видеть.

— Добрый вечер, Илларион Петрович.

Он протянул руку. Я пожал её. На этом церемония встречи закончилась, чему я был только рад.

В гостиной уже сидели Сергей Петрович с женой. Сергей Петрович при моём появлении встал, поздоровался и предложил кресло. Жена его тоже встретила меня без всяких особенных знаков внимания. Я заранее не представлял, как именно должен выглядеть первый семейный ужин. Судя по началу, специального обряда для таких случаев не существовало.

Первые несколько минут я всё же следил за собой внимательнее обычного. Перед ответом успевал проверить совершенно безобидную фразу, словно где-то внутри неё мог прятаться вопрос о происхождении Алексея. Потом Илларион Петрович спросил о работе, и стало проще.

О типографии я мог говорить без подготовки. Заказов прибавилось. Один пришлось передвинуть, другой, наоборот, удалось поставить раньше. Климов опять доказал, что стоит дать ему немного самостоятельности — и он немедленно найдёт ещё два вопроса, по которым этой самостоятельности ему не хватает.

Сергей Петрович слушал, иногда спрашивал. Без прежнего второго дна, как я надеялся. По крайней мере, я его больше не слышал. Когда сообщили, что ужин подан, Илларион Петрович пропустил жену брата вперёд, Сергей Петрович пошёл следом. Я на секунду задержался, пропуская самого хозяина.

Князь посмотрел на меня.

— Прошу, Алексей Николаевич.

В столовой нас действительно оказалось только четверо. Я уже бывал за этим столом, но сегодня он выглядел иначе. Не сам стол, разумеется. Изменилась арифметика. Четыре прибора, четыре человека и меньше возможности притвориться случайным гостем. Я сел на указанное место. Слуги подали первое блюдо.

Два дня назад я готовился к беседе с князем по дневникам Алексея Ветрова. Оказалось, что подготовиться было не к чему. Можно было знать фамилии, даты, американскую биографию и даже приблизительно представлять, что следует отвечать о детстве. Но никакие дневники не объясняли, как сидеть за одним столом с биологическим отцом человека, чьим именем я пользовался, его братом и женой этого брата.

Пришлось делать то, что обычно помогает в подобных случаях: есть. Еда хотя бы не требовала родственных чувств. Сергей Петрович попросил передать ему соус. Я передал. Через несколько минут его жена подвинула ко мне блюдо, стоявшее с её стороны. Илларион Петрович спросил, буду ли я ещё вина. Примерно на этом уровне семейные отношения меня вполне устраивали.

За столом говорили о городе, общих знакомых, делах Сергея Петровича, потом снова вернулись к типографии. Я отвечал, когда спрашивали меня, слушал, когда разговор меня не касался, и постепенно обнаружил, что именно это мне и нужно. Никто не требовал от меня немедленно стать сыном, племянником или ещё кем-нибудь. Можно было просто ужинать.

Илларион Петрович спросил о Николае Ветрове. Я ответил. Без подробностей, которых и сам не знал. Несколько секунд никто ничего не говорил. Сергей Петрович взял бокал, жена его поправила салфетку на коленях. Потом Илларион Петрович спросил уже о другом. Я был ему благодарен. Мне не пришлось вытаскивать из чужих дневников больше, чем там было.

К сладкому разговор за столом уже шёл без пауз. Иногда я не знал людей, о которых говорили, и тогда просто слушал. Иногда знал достаточно, чтобы вмешаться. Один раз не согласился с Сергеем Петровичем, и мы несколько минут спорили. Ничего важного из этого спора не вышло, кроме одного: мне больше не приходилось заранее придумывать, как разговаривать с новым дядей.

После ужина мы вернулись в гостиную. Подали чай. Сергей Петрович занял кресло возле камина, жена села рядом с ним. Мне досталось место напротив Иллариона Петровича. Я поймал себя на том, что впервые за вечер вообще перестал думать о причине, по которой оказался здесь. Семейный ужин, которого я заранее опасался именно из-за его названия, оказался просто ужином. Вероятно, лучшего результата на первый раз и желать не стоило.

Сергей Петрович поставил чашку на столик.

— Илларион, — произнёс он.

Илларион Петрович поднял глаза.

— Здесь всё понятно, Илларион. А что мы скажем остальным?

— Что Алексей мой сын, — ответил Илларион Петрович.

— Тогда прежде надо решить вопрос с именем.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, здесь есть одна тонкость, — сказал он. — Для нас ваше происхождение уже не вызывает сомнений. Для Герольдии нашей уверенности недостаточно. Придётся поднять записи о браке, о рождении, представить всё, что сохранилось, и подтвердить, что сын Анны и Иллариона — именно вы. До тех пор вы по всем бумагам остаетесь Ветровым.

Он ненадолго замолчал и продолжил:

— Менять сейчас одну фамилию я бы не советовал. Неретинские — княжеский род. Если завтра появится Алексей Илларионович Неретинский, неизбежно спросят, почему он не князь. А ответить на этот вопрос мы пока можем только семейными бумагами и собственным убеждением. Для официального признания этого мало. Поэтому разумный вариант я вижу такой: до решения Герольдии вы остаетесь Алексеем Николаевичем Ветровым, а если происхождение и права будут подтверждены — тогда уже принимаете имя Неретинских вместе с тем, что к нему полагается.

Теперь Сергей Петрович снова посмотрел на брата.

— Так мы не создаём промежуточного положения, — сказал он, — и не объясняем сегодня то, что через некоторое время, возможно, придётся объяснять заново.

Илларион Петрович повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич? — произнёс он.

— Логично, — сказал я.

— Значит, до решения вы остаетесь Ветровым? — спросил Илларион Петрович.

— Да.

Сергей Петрович продолжил:

— Есть ещё один вопрос, и его тоже лучше решить сейчас. Если права Неретинских за вами признают, речь пойдёт уже не о простой перемене фамилии. Вы получите право именоваться князем Неретинским.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Вы это примете? — спросил он.

— Разумеется, — ответил я.

— И титул? — уточнил Сергей Петрович.

— Конечно.

Сергей Петрович улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда и здесь всё ясно. Пока вы — Алексей Николаевич Ветров. Одновременно собираем документы и начинаем дело о признании происхождения и прав. Если оно завершится успешно, вопрос с именем и титулом решается целиком.

Илларион Петрович кивнул и попросил:

— Займись этим.

— Займусь, брат.

Сергей Петрович сделал короткую паузу.

— Теперь о том, что говорить людям. Здесь я тоже не стал бы усложнять. Илларион открыто называет вас своим сыном. Вы, если вас спрашивают, этого не скрываете. Фамилию объясняем тем, что вопрос о правах ещё не решён. На этом всё.

Илларион Петрович сразу добавил:

— Письма останутся в семье. И их содержание.

— Разумеется. И обстоятельства брака, и Анна, и всё, что нам пришлось выяснять. Чем больше подробностей мы дадим, тем больше получим новых вопросов. Для посторонних достаточно одного факта: Алексей Николаевич Ветров — сын князя Неретинского. Остальное их не касается.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

— Разумно? — спросил он.

— Вполне, — ответил я.

Илларион Петрович перевёл взгляд на брата.

— Значит, так и сделаем, — сказал он.

Сергей Петрович немного помолчал и продолжил:

— С именем решили. Остаётся понять, как именно ты, брат, намерен сообщить об Алексее.

Илларион Петрович ответил после паузы:

— Сначала я хотел дать большой обед. Пригласить тех, кому считаю нужным представить Алексея, и сказать всё сразу при них. Мне казалось, это будет правильно.

Он посмотрел на меня.

— Потом я передумал, — сообщил князь. — Для меня такой обед был бы праздником по случаю возвращения сына. Для приглашённых главным событием окажетесь вы, Алексей Николаевич. Вас будут разглядывать, расспрашивать, вспоминать Анну, считать годы. К десерту появятся первые достоверные подробности, которых никто из нас не сообщал.

Сергей Петрович усмехнулся.

Илларион Петрович задержал на мне взгляд.

— Я хочу сам назвать вас своим сыном и представить людям именно так. Но приглашать несколько десятков человек, хорошо их кормить и обеспечивать им особенно приятные условия для обсуждения вас я не стану. Поэтому обеда не будет.

Он снова повернулся к Сергею Петровичу.

— Само объявление я откладывать тоже не намерен. Чем дольше ждать, тем занимательнее станет история. Мне нужно один раз сказать всё самому и при достаточном числе людей. Значит, людей следует собрать по другому поводу.

Илларион Петрович продолжил:

— Деньги, предназначенные на обед, я хочу употребить на дело, которое принесёт пользу. Обществу это понравится. Чужое семейное происшествие и возможность проявить благородство в один вечер — от такого предложения трудно отказаться.

Сергей Петрович кивнул.

— Особенно если первый взнос уже сделан, — сказал он.

— Именно. Я внесу значительную сумму и предложу остальным присоединиться. Если дело окажется достойным общей подписки, оно само даст повод собрать людей. Там я и представлю Алексея.

Сергей Петрович подумал.

— Тогда само дело надо выбрать осторожно, — заметил он. — Подписка должна иметь смысл и без твоего объявления. Иначе все всё равно увидят в ней только повод собрать гостей.

— Увидят в любом случае, — сказал Илларион Петрович. — Но придумывать благотворительность только ради удобного вечера я не собираюсь. О сыне скажу то, что должен сказать. Деньги отдам на дело, которое того стоит. Если общество пожелает связать одно с другим — мешать ему не будем.

Он посмотрел на меня.

— Я хочу, чтобы вы это понимали, Алексей Николаевич.

— Понимаю.

Сергей Петрович вернулся к делу:

— Можно собрать средства в пользу больницы. Такое пожертвование объяснять никому не придётся. Деньги там понадобятся всегда, а желающие прибавить своё найдутся.

Илларион Петрович некоторое время обдумывал предложение.

— Хорошее дело. И совершенно безопасное. Все пожертвуют, все будут довольны собой, деньги передадут больнице — на этом наше участие закончится. Для обычной подписки вполне достаточно. Но раз уж мы собираем людей, хотелось бы получить от них немного больше, чем подпись под суммой.

Он выдержал паузу и предложил:

— Можно назначить капитал на содержание нескольких бедных учеников. Взять на себя их обучение на несколько лет и предложить другим увеличить число таких мест. Тут, по крайней мере, будет видно, кому помогли.

Сергей Петрович уточнил:

— Тогда придётся сразу решать, при каком училище назначать содержание, кто будет выбирать учеников, на какой срок и кто станет распоряжаться капиталом. К послезавтрашнему вечеру мы вместо подписки получим положение, попечителей и переписку с учебным начальством.

Илларион Петрович усмехнулся.

— А через неделю поссоримся из-за первого ученика, — сказал он. — Нет, за два дня этого не устроить.

— Можно собрать сумму для вспомоществования бедным семьям, — продолжил Сергей Петрович. — Без постоянного капитала. Определить людей, которые разберут прошения, и начать выдавать пособия. Это можно сделать быстро. Польза очевидна, желающих пожертвовать будет достаточно.

Илларион Петрович немного подумал.

— Но через месяц деньги разойдутся по домам, — сказал он, — благотворители получат свою благодарность, и всё закончится. Мне хотелось бы дела подольше одного подписного листа. Чтобы людям пришлось не только открыть кошелёк.

Сергей Петрович посмотрел на брата.

— Значит, ищем именно такое, — заключил он.

— Недавно был в компании офицеров, — произнёс я. — Там зашёл разговор о событиях двенадцатого года. О том, что мы помним Бородино, Москву, заграничный поход, знаем имена генералов, а своих земляков уже почти не помним.

Сергей Петрович повернулся ко мне.

— Николай Аркадьевич Сабуров тогда предложил собрать их имена. Тех, кто ушёл отсюда в армию, воевал в двенадцатом году, потом в тринадцатом и в четырнадцатом. Не только офицеров. Всех, кого удастся установить. Сабуров хотел сделать памятную доску. Поместить на ней имена и установить её здесь, в городе. Чтобы через и двадцать лет знали, кто из наших земляков участвовал в той войне.

Я немного помолчал.

— Правда, дальше самой доски Николай Аркадьевич пока не ушёл. Списка у него нет. Сколько будет имён, он не знает. Где брать сведения, кто их будет проверять и во что обойдётся вся эта затея — тоже. Но для нашего случая в этой недодуманности есть преимущество. Работы хватит всем.

Илларион Петрович потёр подбородок.

— Сама мысль мне нравится, — произнёс он. — Только доска — мало.

Перевёл взгляд на Сергея Петровича и сказал:

— Если мы действительно начнём искать людей по всему городу и уезду, поднимать семейные бумаги, проверять службу, собирать деньги, то доской на стене я бы это не заканчивал. Для такой работы нужен памятник.

Сергей Петрович кивнул.

— Тогда сначала надо разделить две вещи, — сказал он. — Памятник — отдельно, имена — отдельно. Пока мы не собрали сведения, никто не скажет, сколько фамилий окажется в списке. Подгонять памятник под неизвестное число имён нельзя.

— Согласен, — сказал Илларион Петрович. — На нём достаточно общей надписи. А сам памятник нужен простой. Без фигур и бронзовых генералов.

Сергей Петрович провёл пальцем по краю стола и произнёс:

— Обелиск.

Илларион посмотрел на него.

— Каменный?

— Вероятно. Но это сейчас решать рано. Сначала место, стоимость, разрешение. Пока достаточно самой формы.

— Обелиск меня устраивает, — сказал Илларион Петрович.

Сергей Петрович продолжил:

— С именами будет труднее. Если завтра объявить, что мы составляем список участников войны, послезавтра нам принесут две сотни фамилий. Половина будет со слов родственников.

— А вторая половина тоже со слов родственников, только с бумагой, — сказал Илларион Петрович.

Сергей Петрович улыбнулся.

— Поэтому принимать надо всё, а в список вносить только после проверки.

— Кто будет проверять? — спросил Илларион Петрович.

— Не мы вдвоём. Нужны люди, которым доверяют. Кто-нибудь из военных, кто-нибудь из дворянства. Возможно, человек от города. Состав сейчас называть не стоит.

Илларион Петрович кивнул и произнёс:

— Комитет.

— Да. Небольшой. Иначе первое заседание уйдёт на выбор того, кто будет вести следующее заседание.

— А что будет с полным списком? — спросил я.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

— В каком смысле? — не понял он.

— На обелиск мы его не помещаем. Но ради списка всё и начинается. Оставить его в бумагах комитета было бы странно.

Илларион Петрович слегка прищурился.

— Алексей Николаевич, у вас есть предложение?

— Напечатать, — сказал я. — Отдельной книгой. Имя, чин или звание, часть, участие в кампаниях — что удастся подтвердить. Если найдутся сведения о наградах, добавить и их. Не надо решать сейчас, какой она будет. Сначала собрать материал.

Сергей Петрович кивнул.

— Это разумно, — заявил он. — И тогда число имён нас уже не ограничивает.

— А типография у нас уже есть, — сказал Илларион Петрович.

Он посмотрел на меня.

— Удобное семейное обстоятельство, — сказал Сергей Петрович. — Иногда полезно иметь родственника-печатника.

Князья улыбнулись.

Сергей Петрович вернулся к делу:

— Тогда на собрании объявляем памятник, сбор имён и создаём комитет. Как принимать бумаги, проверять сведения и вести записи, пусть решает он.

— И открываем подписку, — сказал Илларион Петрович. — Деньги, предназначенные на обед, я внесу первым взносом.

— Сумму назовёшь?

— Разумеется. Просить остальных жертвовать после того, как сам пожертвовал неизвестно сколько, было бы несколько неудобно.

Сергей Петрович улыбнулся.

— Подготовим подписной лист. Желающие смогут записаться сразу.

Илларион Петрович кивнул.

Сергей Петрович сказал:

— Тогда послезавтра вечером. Завтра утром составим список тех, кого нужно позвать. Печатать приглашения уже незачем. Напишем записки от твоего имени и разошлём со слугами. Если отправить их с утра, к вечеру все будут извещены.

— В общественном собрании, — сказал Илларион Петрович. — Возьмём большую залу. Для подписки место подходящее, и никто не сможет принять её за мой домашний приём.

Он посмотрел на брата.

— Распорядись с утра.

Сергей Петрович кивнул и ответил:

— Сделаю.

После ужина Илларион Петрович попросил меня задержаться.

— Алексей Николаевич, у меня к вам просьба, — сказал он. — Послезавтра наденьте на собрание мой новый вечерний костюм. Его недавно закончили, я ещё ни разу его не носил.

Я посмотрел на него.

— Ваш?

— Мой. Мне хотелось бы видеть его в этот вечер на вас. Я прошу вас принять это именно как мою просьбу.

Илларион Петрович замолчал. Я невольно окинул его взглядом. На нём был тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, светлый жилет и безукоризненно повязанный галстук. Всё было подогнано точно по фигуре, без единой складки или случайного залома.

Я перевёл взгляд на зеркало. Оттуда на меня смотрел Алексей Ветров в своём лучшем сюртуке. Сюртук был хорош. Я до этой минуты был с этим совершенно согласен. Но рядом в зеркале оказался Илларион Петрович. В тёмном сюртуке. Между моим прежним отношением к одежде Алексея Ветрова и нынешним возникли разногласия.

Я ещё раз посмотрел на своё отражение, потом на князя.

— Ну, раз вы просите…

— Прошу, Алексей Николаевич.

— Тогда надену.

— Благодарю вас. Завтра приезжайте к одиннадцати. Костюм шили на меня, его нужно будет подогнать.

На этом мы и расстались.

На следующий день в одиннадцать меня провели в комнату второго этажа. У окна стоял стол с ножницами, мелом, мерной лентой и коробкой булавок. Рядом с ним расположились двое портных. Один, седоватый, в очках, перелистывал тетрадь. Второй, совсем молодой, держал приготовленный костюм.

Илларион Петрович встретил меня здесь. Седоватый поздоровался со мной, попросил снять сюртук и жилет, подал костюм. Фрак был из тонкого чёрного сукна. Молодой придержал его за воротник, пока я продевал руки в рукава.

Я расправил плечи и посмотрел в зеркало. Чужой фрак сел подозрительно хорошо. Портной застегнул его, расправил воротник, провёл ладонями по плечам и отошёл на несколько шагов. Потом вернулся, проверил спину и оба плечевых шва.

Молодой уже держал наготове булавки. Седоватый взял мерную ленту, измерил мне плечи и посмотрел на деления.

— Мерки его сиятельства, — сказал он.

Молодой открыл тетрадь на заложенной странице и назвал цифру. Портной снова приложил ленту.

Илларион Петрович подошёл ближе.

— Ошибка? — спросил он.

— Нет, ваше сиятельство.

Портной измерил грудь, затем талию. После каждой мерки молодой заглядывал в тетрадь и называл цифру.

— Здесь немного убрать. В груди отпустить. Правый рукав укоротить.

Портной снова проверил плечи.

— Плечи трогать не придётся.

Он измерил рост, дождался очередной цифры из тетради и посмотрел на нас обоих.

— Ваше сиятельство, позвольте вас на минуту.

Илларион Петрович подошёл ко мне. Портной поставил нас рядом перед большим зеркалом и отошёл. Я посмотрел на отражение. Илларион Петрович был суше. У меня шея была чуть длиннее и тоньше. Двадцать с лишним лет разницы тоже никто не отменял. Но рост, длина рук и общие пропорции совпадали настолько близко, что новый костюм князя уже сейчас сидел на мне почти по фигуре. Я перевёл взгляд с отражения князя на своё. Глаза Алексей получил от матери — Илларион Петрович уже успел это заметить. А ростом и сложением Ветров, похоже, пошёл в отца — в настоящего.

Седоватый собрал ткань у меня на талии.

— Здесь уберём, — сообщил он. — В плечах оставим. Рукав поправим.

Илларион Петрович ещё несколько секунд смотрел в зеркало.

— К завтрашнему вечеру сделаете? — уточнил он.

— Будет готово, ваше сиятельство.

Князь кивнул.

— Тогда оставляю вас.

Он ушёл. Через десять минут я обнаружил, что слова «почти трогать не придётся» совершенно не означают «быстро». Фрак сняли, мелом поставили на нём метки и снова надели фрак на меня. Седоватый заколол ткань у талии, отошёл, вернулся и переставил булавку. Потом занялся правым рукавом.

С рукавом отношения сложились хуже. Портной подколол его, осмотрел, вынул булавку и снова сделал замер. Через несколько минут повторил всё ещё раз. После фрака настала очередь жилета, потом брюк. Мне велели пройти по комнате, повернуться одним боком, другим, поднять руки.

Когда я в очередной раз оказался перед зеркалом, седоватый снова поправлял тот же рукав. Обычно к бесконечным булавкам, поворотам и придиркам к рукавам прилагались кофе, удобное кресло и внушительный счёт. Здесь из привычного набора сохранились только придирки. Порадовало, что счёт на этот раз предназначался не мне.

На следующий день костюм меня ждал в той же комнате. Исчезли мел, ножницы и булавки, а вместе с ними и оба вчерашних мучителя. Я переоделся. Фрак хорошо сидел в плечах и талии, рукава были нужной длины. Жилет и брюки тоже подогнали по фигуре.

Я повернулся перед зеркалом и поднял правую руку. Рукав выглядел совершенно обыкновенно. После вчерашнего это казалось почти неблагодарностью с его стороны.

Семнадцать лет сценической жизни приучили меня проверять одежду в движении. Я прошёл несколько шагов, сел, снова встал, повернулся боком. Костюм нигде не тянул и не стеснял движений.

Илларион Петрович вошёл уже одетым для выезда. Он подошёл ближе и оглядел меня. Достал из кармана небольшой футляр.

— Алексей Николаевич, я хочу дать вам ещё одну вещь.

Он открыл футляр. На тёмной подкладке лежал золотой перстень с печаткой.

— Этот перстень я носил в молодости, — сказал князь.

Он показал рукой тот, что был на нём сейчас.

— Это отцовский.

Я взял кольцо. Увидел на печатке герб Неретинских.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Наденьте его сегодня, — попросил он.

Я попробовал надеть кольцо. На указательный палец оно не прошло, на среднем село как раз.

Внизу хлопнула дверь, послышались голоса.

— Пора, — сказал князь.

Мы спустились. Сергей Петрович с женой уже ждали в передней. Сергей Петрович повернулся к нам и почти сразу заметил кольцо. Его взгляд задержался на моей руке, потом поднялся к лицу брата.

— Илларион?

— Я так решил, — ответил Илларион Петрович.

Из передней сообщили, что экипажи поданы.

Илларион Петрович поднялся по ступеням первым. Я пошёл следом. В передней было тесно. Служители принимали шинели и шубы, уносили их за перегородку и возвращались за следующими. Мужчины снимали перчатки, дамы поправляли накидки и причёски перед зеркалом у лестницы. Пахло воском, духами и нагретой шерстью. Сверху доносились голоса; время от времени общий гул перекрывал смех, потом снова сливался в однородный шум.

Сергей Петрович встретил нас на площадке второго этажа.

— Алексей Николаевич, вы ведь помните наш разговор за ужином? — спросил он.

— Разумеется, — ответил я.

Сергей Петрович улыбнулся.

— Тогда я спокоен.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Я тоже на вас рассчитываю.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Речь будет.

Сергей Петрович распахнул дверь в зал. После передней с её шубами, лакеями и теснотой помещение показалось огромным. Под высоким потолком горели люстры. В зеркалах между окнами повторялись ряды свечей, блеск эполет, светлые платья, лица. Возле стен стояли кресла и стулья; часть гостей уже сидела, остальные разговаривали группами у окон и между рядами.

Мужская половина зала была преимущественно тёмной. Военные мундиры (зелёные, синие, почти чёрные при свечах) перемежались гражданскими. На груди у пожилых офицеров виднелись орденские кресты и медали. У одного через плечо шла лента, другой опирался на трость и слушал собеседника, чуть выставив вперёд плохо сгибавшуюся ногу. Рядом стояли молодые офицеры: узкие талии, высокие воротники, начищенные сапоги, ещё не потускневшее шитьё.

Штатское платье было сдержаннее: чёрные и тёмно-синие фраки, белые галстуки, светлые жилеты, золотые цепочки часов. У нескольких штатских на груди тоже были награды.

Дамы добавляли залу цвета. Светлые и тёмные шелка, ленты в волосах, кружева, серьги и ожерелья вспыхивали всякий раз, когда женщина поворачивала голову к собеседнице. У молодых чаще встречались цветы в причёсках; дамы постарше предпочитали драгоценности. Веера держали в руках или на коленях и лишь изредка раскрывали.

Возле окна беседовали трое пожилых военных. Чуть дальше две дамы рассматривали только что вошедшую пару. Молодой офицер уступил кресло женщине в тёмном платье и остался стоять за её спиной. Некоторых из собравшихся я уже видел. Других я узнал не сразу и лишь после некоторого раздумья вспомнил, где их встречал: на губернском балу.

Когда мы вошли, стоявшие у дверей обернулись. Последовали поклоны. Илларион Петрович отвечал на приветствия и шёл через зал. Сергей Петрович держался немного в стороне, несколько раз задерживался возле гостей и снова догонял нас.

Мы остановились у небольшого стола, установленного перед собравшимися: на нём лежали бумаги, рядом — чернильница и песочница. У стены оставались свободные кресла. Между столом и первыми рядами было достаточно пространства для выступающего.

Я осмотрел зал ещё раз. Среди собравшихся было немало людей возраста Иллариона Петровича и старше. Одни в 1812 году были ещё детьми или совсем молодыми, другие встретили войну уже взрослыми. На груди у нескольких пожилых военных блестели награды.

Сергей Петрович подошёл ближе.

— Можно начинать, — произнёс он.

Илларион Петрович посмотрел на меня, спросил:

— Готовы?

— Да, — ответил я.

Илларион Петрович слегка коснулся моего плеча.

— Тогда удачи, Алексей Николаевич, — сказал он.

Сергей Петрович улыбнулся.

Илларион Петрович направился к собравшимся. Разговоры начали стихать ещё по мере его приближения. Сначала обернулись те, кто стоял ближе. Затем один за другим замолкали остальные. Стоявшие у окон подошли ближе, несколько мужчин заняли свободные места. Последние голоса смолкли у дальней стены. Князь остановился перед залом.

— Милостивые государи!

Он подождал, пока к нему повернутся те, кто ещё устраивался на местах, и продолжил:

— Благодарю вас за то, что вы откликнулись на моё приглашение и приехали сегодня. Рад вас всех видеть. О том, ради чего мы здесь собрались, вам сейчас расскажет мой сын, Алексей Николаевич Ветров.

Несколько человек сразу повернулись в мою сторону. В первом ряду один мужчина наклонился к соседу. В глубине зала скрипнуло кресло. Илларион Петрович отступил на шаг. Я вышел вперёд. Остановился перед собравшимися.

В первых рядах сидели пожилые военные, рядом с ними — несколько неюных дам. За ними виднелись белые воротники, мундиры и тёмные фраки. У стены стояли несколько молодых офицеров. Среди них я заметил Сабурова — тот смотрел на меня пристально, не без удивления. Я обвёл взглядом зал.

— Милостивые государи, — произнёс я, — со дня, когда неприятель перешёл русскую границу, прошло двадцать девять лет…

— … Двадцать девять лет — срок большой для человеческой жизни и ничтожный для истории. Ещё живы люди, которые помнят тот год не по книгам. Ещё можно услышать голос человека, который видел уходившие полки, провожал ополчение, ждал известий, встречал вернувшихся. Ещё хранятся письма, написанные в дороге и на квартирах, свидетельства о службе, наградные бумаги. Ещё есть у кого спросить, откуда взялась старая рана, почему столько лет хранится потемневшая медаль, кому принадлежал портрет человека в мундире, висящий в дальней комнате.

Ещё можно спросить. Но именно поэтому мы слишком легко откладываем этот вопрос. Нам кажется, что времени много. Что письмо пролежало в столе тридцать лет и пролежит ещё тридцать. Что отец рассказывал эту историю десятки раз и расскажет снова. Что старая тётушка всегда помнила, в каком полку служил её брат. Что имя, известное всей семье, невозможно забыть.

А потом однажды спросить будет уже некого. Сначала уходит тот, кто помнил всё. После него остаются дети. Они помнят главное: отец был на войне, был ранен, дошёл до Парижа, вернулся домой. Им ещё знакомы имена его товарищей, они ещё знают, откуда пришло то или иное письмо.

Потом остаются внуки. Они знают меньше. Дед служил. Дед воевал с французами. Дед получил медаль. Ещё через поколение остаётся: «Кажется, прадед воевал в двенадцатом году».

А потом при переезде потеряется письмо. После раздела имущества одна бумага оказывается у одного наследника, другая — у другого. Старую тетрадь выбрасывают, потому что никто уже не понимает, чьей рукой она написана. С портрета смотрит офицер, чьё лицо знакомо всей семье, а имени его никто назвать уже не может.

Так исчезает память. Не громко. Не в один день. Никто не принимает решения забыть своего отца или деда. Просто одна подробность уходит за другой, пока от человека, который жил, любил, боялся, терпел холод, кровь и голод, шёл под выстрелы и вернулся домой — или остался лежать далеко от него, — не остаётся нескольких слов.

И это происходит уже сейчас. Мы умеем помнить великих. Мы знаем имена Кутузова и Багратиона, Барклая-де-Толли и Раевского. На Бородинском поле уже стоит памятник русским воинам. В Москве возводится храм, задуманный в память избавления России. Государство сохраняет память о великой войне, и так должно быть.

Но войну выиграли не одни великие имена. За каждым полководцем стояли тысячи людей, имена которых никогда не войдут в учебники. Офицеры и нижние чины. Дворяне и мещане. Ополченцы. Сыновья купеческих семей. Чиновники, оставившие службу ради армии. Люди, о которых знали их полк, их рота, их соседи и их дом.

Среди них были наши земляки. Они вышли отсюда. По этим улицам они ехали к месту сбора. В этих домах их провожали матери, жёны и дети. Сюда приходили их письма. Здесь ждали известий после Бородино, после отступления французов, после заграничных походов. Сюда вернулись те, кому выпал жребий вернуться.

Мы гордимся победой России. Но я хочу спросить нас о другом. Что знает наш город о своих людях, которые эту победу принесли?

Если сегодня положить на этот стол чистый лист и написать сверху: «Наши земляки — участники Отечественной войны и последующих походов», — сумеем ли мы заполнить его? Не несколькими известными фамилиями. Не именами тех, чьи семьи достаточно заметны, чтобы их ещё помнили. Всеми именами.

Сможем ли мы назвать офицера, который вернулся сюда после ранения? Ополченца, который оставил семью и ушёл вместе с другими? Человека, который дошёл до Парижа и потом ещё двадцать лет спокойно жил на соседней улице? Того, кто не вернулся и чьё последнее письмо до сих пор, возможно, лежит в семейных бумагах?

Сегодня — уже не сможем. Прошло всего двадцать девять лет, а список уже неполон. Вот что страшно. Не то, что однажды забудут нас. С этим каждый человек должен примириться. Страшно другое: мы ещё можем сохранить эти имена и уже начинаем их терять.

Через десять лет станет труднее. Через двадцать — многие вопросы останутся без ответа. Потом придут люди, которые захотят восстановить прошлое, откроют архивы, начнут искать бумаги и обнаружат пустые места там, где сегодня достаточно войти в соседнюю комнату и спросить старого отца: «Как его звали? Где он служил? Расскажи ещё раз».

У нас есть редкая возможность сделать для будущего то, чего будущее уже не сможет сделать для себя. Собрать имена сейчас. Пока живы свидетели. Пока сохранились бумаги. Пока семейная память ещё может дополнить официальный документ.

Поэтому мы предлагаем поставить в нашем городе обелиск в память земляков, участвовавших в Отечественной войне 1812 года и в последующих походах русской армии.

Но одного камня недостаточно. На камне можно высечь имя. Можно указать годы. Можно сохранить память о том, что эти люди были. А нам надо сохранить больше.

Нужно собрать Книгу памяти — напечатать имена всех, кого удастся установить, и те сведения об их службе, походах и наградах, которые можно подтвердить.

Не семейные легенды вместо истории. Не красивые рассказы, которые невозможно проверить. Именно память, подтверждённую тем, что ещё сохранилось.

Для этого будет создан комитет. Он сможет принимать сведения, разбирать представленные бумаги и проверять их. Но никакой комитет, каким бы усердным он ни был, не найдёт того, что лежит в ваших домах, если вы сами не принесёте это ему.

У государства есть архивы. У полков есть списки. А у семьи есть то, чего иногда нет больше нигде: письмо, имя, дата, рассказ очевидца, подпись на обороте портрета.

Я прошу вас сегодня вспомнить об этих бумагах. Вернувшись домой, откройте старый стол. Спросите старших. Посмотрите семейные документы. Если среди ваших родных был человек, участвовавший в той войне или в походах после неё, сообщите о нём комитету. Если сохранились бумаги — дайте возможность снять с них необходимые сведения. Пусть семейная реликвия останется в семье, а имя — в памяти города.

И есть ещё одна вещь, без которой даже самая справедливая память останется намерением. Обелиск нужно построить. Книгу нужно напечатать. Для этого нужны деньги.

Сегодня мы открываем общественную подписку. Я не стану убеждать вас жертвовать на камень. Камень сам по себе никому не нужен. Представьте другое.

Где-нибудь в нашем городе есть дом, из которого двадцать девять лет назад вышел молодой мужчина. Возможно, мать перекрестила его у дверей. Возможно, жена проводила до экипажа. Возможно, маленький сын ещё не понимал, почему отец уезжает.

Он мог вернуться через год. Через два. Через три. Мог вернуться седым раньше времени, с раненой рукой, с медалью на груди и привычкой просыпаться от любого громкого звука.

А мог не вернуться вовсе. Тогда в этот дом пришло письмо. Или казённая бумага. Или товарищ, которому выпало привезти последние слова.

Мы не знаем сейчас, как его звали. Вот в этом и беда. Такой человек мог жить через две улицы от нас. Его семья могла много лет хранить его имя. Потом умерли родители, выросли дети, разъехались внуки — и сегодня мы уже проходим мимо его дома, не зная, кого оттуда когда-то проводили на войну.

Он сделал всё, что от него требовала Россия. А от нас требуется значительно меньше. Нам не надо уходить из дома. Не надо бросать семью. Не надо идти пешком сотни вёрст. Не надо стоять под ядрами. Нам нужно сохранить имя.

Только имя — если больше ничего не осталось. Бумагу — если она сохранилась. Несколько строк — если их можно подтвердить. И дать столько, сколько каждый может дать, чтобы через пятьдесят и через сто лет человеку не пришлось гадать, были ли у этого города свои герои.

Были. Они жили здесь. Отсюда уходили. Сражались вместе со всей Россией. И если мы сегодня позволим их именам исчезнуть только потому, что великие битвы происходили далеко от наших улиц, это будет уже не работа времени. Это будет наша работа. Я не предлагаю нам прославить самих себя памятником. Я предлагаю вернуть городу его долг.

Пусть человек, который когда-нибудь остановится перед этим обелиском, увидит не безымянное «потомство благодарит предков». Пусть он увидит имена. Пусть откроет Книгу памяти и найдёт фамилию. Пусть узнает: этот жил на такой-то улице; этот служил; этот был ранен; этот получил награду; этот вернулся; этот остался там. И, может быть, среди этих фамилий он найдёт свою.

Сегодня это зависит от нас. Через двадцать лет часть этих имён придётся искать. Через пятьдесят — угадывать. Сегодня достаточно вспомнить.

Поэтому я прошу вас сделать две вещи. Сохраните имена. И помогите поставить им памятник. Не ради них. Им уже всё равно, сколько будет стоить камень, и чья фамилия окажется первой в подписном листе. Это нужно живым.

Чтобы однажды наши дети не спросили нас, почему, имея ещё свидетелей, письма и память, мы дождались того дня, когда спрашивать стало некого. Двадцать девять лет — это очень мало…

— … Пока ещё не поздно.

Я замолчал. Несколько секунд было слышно только потрескивание свечей в ближайшем канделябре.

Свет от люстр ложился на седые головы, золотое шитьё мундиров, орденские кресты, обнажённые плечи дам. В первом ряду пожилой офицер прижимал платок к глазам. Рядом с ним мужчина смотрел в пол; по щеке у него медленно ползла слеза и терялась в седых бакенбардах. Чуть дальше блестело мокрое лицо старика.

Белые платки мелькали по залу. Дамы закрывали ими глаза, прижимали к губам, прятали за ними лица. У одной дрожали плечи. Другая сидела прямо, не шевелясь, и слёзы одна за другой катились по её щекам. Веер в её руке был сложен и лежал поперёк коленей.

У стены молодые офицеры даже не старались выглядеть безучастными. Один отвернулся к окну и торопливо вытер лицо. Другой стоял, опустив голову — прятал лицо. Третий смотрел на меня покрасневшими глазами.

Тихо всхлипнула женщина. Зашуршал платок. Пожилой офицер в первом ряду надел очки и поднялся. Первый хлопок прозвучал неожиданно громко. Второй пришёл почти сразу. Ещё один. Несколько человек поднялись одновременно, заскрипели отодвигаемые кресла, и через мгновение аплодисменты прокатились по всему залу.

Вставали мужчины. Поднимались дамы, не успевшие убрать от лиц платки. Пожилой военный возле прохода опёрся на трость, выпрямился и тоже захлопал. Через несколько секунд стоял почти весь зал.

Я склонил голову. Аплодисменты продолжились. За свою сценическую жизнь я слышал залы и больше этого. Но там обычно не приходилось видеть, как взрослые седые мужчины одной рукой тебе хлопали, а другой вытирали слёзы.

Первые ряды уже пришли в движение. Люди не садились. Мужчина во фраке повернулся к столу Сергея Петровича и достал бумажник. Следом туда направился пожилой офицер. С другой стороны между креслами прошли две дамы.

— Сергей Петрович, где подписываться?

Вопросы посыпались сразу с нескольких сторон.

— Можно внести сейчас?

— Кому потом передать бумаги?

— Если деньги будут завтра?

Возле стола становилось тесно. Поверх плеч потянулись руки с ассигнациями. Называли суммы. Просили записать обязательство. Седой мужчина отошёл, освобождая место следующему. По залу снова шёл гул, но теперь сквозь него то и дело пробивались одни и те же слова: о письмах, о родственниках, о войне.

Дамы возле прохода обсуждали, у кого остались семейные документы. Пожилой мужчина остановил знакомого и что-то говорил ему о бумагах отца. Молодой офицер ждал у стола за спиной у седого штатского, держал деньги в руке.

Ко мне подошли Сабуров и Сомов. У Николая Аркадьевича покраснели глаза. На его щеке ещё блестела влага. Платок он держал скомканным в кулаке.

— Алексей Николаевич… — произнёс Сабуров. — Нет, это… Это просто замечательно! Какие вы молодцы! Я ведь памятную доску поставить хотел. Помните? Мне казалось, что хорошо придумал. А сейчас послушал вас… Какая доска? Доска — это безделица. Тут книга нужна. Чтоб там — всё! И обелиск… Вот! Вот это действительно здорово. Вот это я поддерживаю!

Сабуров провёл платком по лицу и сунул его в карман.

— Я тоже подпишусь, — сообщил он. — Обязательство. Сейчас!

Поручик повернулся к столу.

— Николай Аркадьевич, — сказал Сомов, — вы вчера у меня деньги занимали.

Сабуров на секунду задержался, махнул рукой.

— Так это было вчера, — ответил он. — У меня наследство есть. Будет. Я же вам говорил. Забыли? Уже можно получить. Написали. В Петербурге. Я всё откладывал. Бумаги, волокита… чёрт с ним. Теперь надо. Теперь поеду. Пятнадцатого октября.

За окнами кареты была уже ночь. Фонари попадались редко: жёлтый свет скользил по стеклу, на мгновение освещал лицо Иллариона Петровича и исчезал. Колёса мерно грохотали по мостовой. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед ними ещё стоял зал. Тот, другой. Свет рампы когда-то бил сильнее, зрителей бывало больше, а после выступления за кулисами ждали цветы, вода и люди, которым непременно требовалось сказать мне что-нибудь прямо сейчас. Сегодня не было ни рампы, ни кулис. Но несколько минут там, перед залом, я снова занимался тем, что умел лучше всего. Карету качнуло на повороте. Илларион Петрович сидел напротив. В темноте поблёскивали пуговицы его мундира.

— Всё прошло даже лучше, чем я ожидал, — сказал он. — А ваша речь… Алексей Николаевич, вы сегодня были великолепны.

— Благодарю.

Я посмотрел на правую руку. Перстень тускло блеснул, когда за окном проплыл очередной фонарь. Я снял его и протянул князю.

Илларион Петрович перевёл взгляд на мою ладонь.

Сказал:

— Если вы позволите, мне будет очень приятно, если он пока останется у вас.

Карету снова качнуло. Я несколько секунд смотрел на перстень, потом надел его на палец. За окном проплыл фонарь, и в карете ненадолго снова стало светло.

Ночью мне приснился зал. Сначала появился свет — белый, яркий, бьющий сверху и спереди. Передо мной поднимались ряды кресел, один над другим; верхние терялись в темноте. Тысячи лиц. В первых рядах я ещё различал лица, дальше они сливались в светлые пятна.

На мне был графитовый костюм. Тот самый, мой. Левую руку я привычно держал в кармане. Воротник рубашки не давил, пиджак не тянул в плечах. Под лацканом пряталась петличка. Чуть левее центрального прохода горел красный огонёк камеры.

Пахло кофе. Эфиопия, светлая обжарка. На языке ещё чувствовался знакомый вкус — лёгкая кислинка и горьковатое послевкусие. Я пил этот кофе перед выходом сотни раз и почти перестал его замечать. Теперь же вкус казался удивительно отчётливым.

Утром я всё ещё думал об этом сне, когда после завтрака спустился в типографию. Там пахло свежей краской и влажной бумагой. Пресс был занят, на длинном столе росла стопа отпечатанных листов. У окна набирали следующую работу, рядом разбирали набор уже отпечатанной, возвращая литеры в кассы. На свободном краю стола лежала гранка с пометками Климова.

За последние недели в мастерской стало теснее. Бумага лежала у стены стопками, готовые заказы складывали ближе к двери. Пока одна работа печаталась, другую правили, третью набирали, а для следующей уже освобождали шрифт.

Утренний тираж закончили ещё до полудня. Отпечатанные листы заняли почти весь дальний стол, к прессу подготовили следующую форму. На правке задержались дольше обычного: в гранке обнаружились две ошибки, пришлось заменить литеры и снять новый пробный оттиск.

Тем временем забрали готовый заказ, оставили новый текст, принесли деньги за работу, выданную накануне. Деньгами занимался я. Егор уносил заказы по адресам и возвращался с расписками. Освободившиеся места в очереди почти сразу занимали новые работы, и Климову всё чаще приходилось считать уже не только дни, но и свободный шрифт.

К полудню следующая форма была готова к печати, за ней стояла ещё одна работа в наборе. Бумагу готовили заранее, чтобы не терять время. Свежие оттиски сохли на столах; высохшие считали, собирали и перевязывали для выдачи. Работы хватало всем троим.

Около полудня приехал Хлудов. Парамон Ильич привёз объявление. Текст переписали набело, на полях появились исправления. Хлудов сразу назвал тираж, спросил о сроке и попросил показать бумагу. Из двух образцов выбрал более плотный вариант. Он вёл себя как обычный серьёзный заказчик. Его интересовали бумага, цена, тираж и срок. Ни о долгах, ни о прежних разговорах речи не было.

После его отъезда объявление осталось среди остальных заказов, а мастерская продолжила работать в прежнем ритме. Законченный набор разбирали, освободившиеся литеры тут же шли в новую работу, в конторе прибавлялись расписки и записи о принятых заказах.

Среди них появилась знакомая фамилия. Этот заказчик уже печатал у нас визитки несколько недель назад. В книге сохранилась прежняя запись: работа выполнена, деньги получены. Теперь рядом появилась вторая. Повторный клиент — прекрасный показатель.

После обеда короткий октябрьский день быстро пошёл на убыль. Сначала лампу зажгли возле наборных касс, потом у пресса. В жёлтом свете поблёскивали литеры, на столах сохли последние оттиски.

За день один тираж закончили, второй поставили на пресс, приняли несколько новых работ. Заказ Хлудова пошёл в набор. На столе в конторе лежали сегодняшние расписки, деньги и записи по заказам. Под кипой этой макулатуры меня ждали бухгалтерские книги.

Пресс в мастерской уже молчал. Стихли и голоса работников. Я уселся за стол, зажёг ещё одну свечу и раскрыл приход. Пробежался взглядом по страницам. Деньги в типографии появились. Это было приятно. Ещё приятнее оказалось обнаружить, что часть из них действительно моя.

Я выписал на отдельный лист оплаченные заказы за последние недели. Задатки оставил в книгах, будущие платежи — тоже. Считать заказ деньгами до того, как заказчик с ними расстался, было старым и надёжным способом почувствовать себя богатым совершенно бесплатно. Получившаяся сумма выглядела неплохо.

Потом я открыл расход. Вычел стоимость бумаги и краски. Подсчитал жалованье Климова, Рогова и Егора. После этого цифра дохода приобрела значительно более воспитанный вид.

Оставались расходы на мастерскую и прочая мелочь, которая по отдельности почти ничего не стоила, но в конце месяца собиралась в сумму, способную испортить настроение. Я дошёл до конца списка и пересчитал остаток. Откинулся на спинку стула и посмотрел на раскрытые книги.

Ещё недавно все мои расчёты упирались в Покров. К этому сроку нужно было вернуть Хлудову долг, иначе я рисковал лишиться дома и типографии. Теперь с долгом Хлудову было покончено. Долг от этого, разумеется, не исчез. Зато исчез Покров — как граница возврата денег.

Вместо нескольких недель на выплату у меня теперь был нормальный срок. А значит, вопрос изменился. Мне уже не требовалось срочно найти всю сумму. Нужно было понять, сможет ли типография сама зарабатывать достаточно, чтобы платить по ссуде.

Я разделил полученный остаток денег на месяцы, прикинул обычные расходы ещё раз и посмотрел на результат. Скромно. Но это были деньги, которые заработала типография. После покупки бумаги, краски, выплаты жалованья и всех остальных расходов. Я открыл книгу заказов.

На ближайшие дни работа уже была. Сегодня добавился Хлудов, чуть раньше вернулся с новым заказом прежний клиент. Дальше стояли ещё несколько фамилий. Считать всё это будущей прибылью было рано. Заказ ещё нужно выполнить, выдать и получить за него деньги. Но для другого вывода записей хватало: нынешняя загрузка не была результатом одного удачного дня.

Я прикинул, сколько типография принесёт за месяц, если будет работать хотя бы в таком же темпе. Потом уменьшил сумму. На всякий случай ещё раз уменьшил. Вот теперь цифра мне понравилась. Не размером — происхождением. Эти деньги не нужно было занимать, просить или вынимать из стоимости заложенного имущества. Их зарабатывал старый пресс в соседней комнате.

Я закрыл книги. Свечи заметно оплыли, на листе передо мной остались столбцы цифр и окончательный расчёт. Впервые долг выглядел не как бедствие, которое нужно каким-то образом пережить, а как обычный расход, который предстояло платить из заработанных денег.

Утром я разбирал расчёты по заказам. Книга лежала раскрытой почти на середине, рядом теснились расписки, лист с цифрами Климова и несколько монет. Я второй раз всё это пересчитывал потому, что одна из записей упорно не хотела сходиться с наличностью. Из мастерской доносился глухой удар пресса. Между ударами слышались голоса, звон литер и шелест бумаги.

В дверях появился Егор.

— Алексей Николаевич, князь Неретинский.

Он посторонился и ушёл. Через порог переступил Илларион Петрович. Сегодня он выглядел невыспавшимся. Хотя галстук был повязан безукоризненно, а сюртук сидел на князе как всегда аккуратно.

— Ваше сиятельство, — сказал я.

— Алексей Николаевич, — ответил князь.

— Прошу вас.

Я указал на стул.

Князь сел напротив.

— Вы мой сын, Алексей Николаевич, — сказал он, — и я хочу, чтобы вы узнали это от меня. Вчера я сделал предложение Анфисе Парамоновне. Она согласилась стать моей женой.

За дверью снова ударил пресс. Глухой толчок прошёл по стене, бумаги возле моей руки вздрогнули.

— Поздравляю вас, ваше сиятельство, — сказал я. — От всей души. И Анфису Парамоновну.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

— Благодарю, — произнёс он.

Пару секунд помолчал.

— Я очень любил вашу мать, Алексей Николаевич, — сказал князь. — После её смерти прошло много лет. Я смирился с тем, что Анны нет. Смирился. Но я её не забыл.

Он вздохнул.

— Вы мой старший сын, — сказал Илларион Петрович. — Родной сын. Каким бы ни стал мой дом после свадьбы, это останется так.

— Я понимаю, ваше сиятельство.

— Я надеялся, что понимаете. И всё-таки хотел сказать сам.

Он выдержал паузу, продолжил:

— С Анфисой Парамоновной мне понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Я старше её. Намного. Меня это смущало. Смешно, наверное, слышать такое от человека моих лет. Однако возраст от смущения, оказывается, не лечит.

Князь усмехнулся.

— Я боялся принять её расположение за большее, чем оно есть. Ей со мной интересно, она охотно меня видит — всё это ещё можно было объяснить без любви. Я и объяснял. Довольно долго объяснял. Сам себе.

Он покачал головой.

— Потом объяснения кончились. Я люблю её, Алексей Николаевич. Это я теперь знаю совершенно точно.

Князь заговорил тише:

— И мне кажется, она меня тоже любит. Во всяком случае, вчера я решился этому поверить.

Он посмотрел мне в глаза.

— Вам двадцать пять, Алексей Николаевич. У вас свой дом, своё дело. Дальше будет своя жизнь, и я хочу, чтобы она у вас была. Я вовсе не рассчитываю посадить взрослого сына возле себя и утешаться тем, что теперь мы нашли друг друга.

Он слегка нахмурился.

— А жить в одиночестве я, по правде говоря, больше не хочу. Анфиса умна. С ней мне интересно. Мне хочется рассказывать ей о том, что произошло за день, и слышать, что произошло у неё. Хочется вечером знать, что завтра она снова будет рядом. Думаю, для решения жениться этого хватит. Помимо любви.

Князь замолчал.

Тишину нарушал лишь шум пресса за стеной.

— Вы уже поздравили меня, — сказал князь. — Я всё же спрошу ещё раз. Алексей Николаевич, вы одобряете мой выбор?

— Да, ваше сиятельство. Одобряю. Я рад, что вы решили жениться именно на Анфисе Парамоновне. И рад, что она согласилась.

Мне показалось, что князь чуть расслабился.

— Хорошо, — сказал он. — Мне важно было это услышать.

У моей руки снова задрожали бумаги.

Илларион Петрович выждал, пока стихнет шум в мастерской, и сообщил:

— Алексей Николаевич, теперь вам следует знать, что будет дальше. Вы несколько лет прожили в Америке. Там брачные дела, вероятно, устраивают иначе. Я сегодня утром уже говорил со священником.

Он придвинулся к столу.

— Наш городской дом находится в соборном приходе, — сказал князь. — Поэтому с моей стороны оглашения будут в соборе. У Анфисы Парамоновны их сделают в её приходской церкви. Первое оглашение будет завтра, двенадцатого октября. Второе — в следующее воскресенье, девятнадцатого. Третье — двадцать шестого. Венчаться мы решили в соборе.

— Почему оглашений три?

Я решил подать голос — обозначил, что не ошарашен новостями.

Князь охотно пояснил:

— Так положено перед браком. И смысл в этом есть. О женихе и невесте объявляют прихожанам три воскресенья подряд. Если существует препятствие, о котором священник не знает, за это время оно может обнаружиться. Допустим, прежний брак, запрещённая степень родства или другое обстоятельство, при котором венчать нельзя. Человек, которому это известно, должен сообщить духовенству.

Он постучал пальцем по краю стола.

— Одного объявления могло бы оказаться мало, — сказал Илларион Петрович. — Человек пропустил службу, уехал, заболел — и ничего не услышал. Три оглашения дают время и приходу, и самим священникам.

Князь говорил уже совсем иначе. Усталость осталась на лице, а в глаза радостно блестели всякий раз, когда он упоминал Анфису или дату венчания.

— Пока идут оглашения, приготовят бумаги, — продолжил Илларион Петрович. — Нужно подтвердить всё, что относится к браку. Возраст, семейное положение, отсутствие запрещённого родства, необходимые разрешения. После третьего оглашения составят брачный обыск.

Я поднял брови.

— Обыск?

— Название осталось от старого значения слова, — сказал князь. — Полиция к нам не придёт. Священник составит запись и удостоверится по документам и свидетельствам, что препятствий к браку нет. Там же будет записано наше согласие.

Он улыбнулся и пояснил:

— Я так и подумал, что слово «обыск» после Америки может вызвать у вас лишние вопросы.

— После Америки оно вызывает именно эти вопросы, ваше сиятельство, — заверил я.

— Тогда я предупредил вовремя. После третьего оглашения обыск закончат. Если всё окажется в порядке, двадцать седьмого октября нас обвенчают.

Я повернул голову к календарю возле двери. Сегодня было одиннадцатое. От вчерашнего предложения до венчания выходило шестнадцать дней.

— Двадцать седьмого?

— Да, — сказал князь.

— Быстро.

— Мне тоже сперва так показалось. Потом я спросил себя, чего именно мы должны ждать? Анфиса Парамоновна согласилась. Я решение принял. Церковь оставляет нам две недели на оглашения и проверку. Добавлять к ним ещё месяц только ради более почтенного расстояния между предложением и свадьбой я смысла не вижу.

— Анфиса Парамоновна тоже? — спросил я.

— Согласна.

Илларион Петрович повторил:

— Завтра пройдёт первое оглашение. После него скрывать помолвку уже бессмысленно. Девятнадцатого будет второе. К этому времени большая часть бумаг должна быть готова. Двадцать шестого — третье, затем брачный обыск. Двадцать седьмого утром венчание в соборе.

Он назвал все эти события без шпаргалки. Судя по тому, сколько дел уже приходилось на ближайшие две недели, утро у него началось задолго до приезда ко мне.

— Я хочу, чтобы вы были на венчании, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Конечно, ваше сиятельство.

Илларион Петрович чуть подался вперёд.

— Я сейчас говорю не об обязанности. Мне самому это важно. Я хочу в тот день видеть рядом своего сына. И знать, что вы поддерживаете мой выбор.

— Буду, — заверил я.

Илларион Петрович кивнул.

За дверью снова заработал пресс. На столе передо мной задрожали бумаги.

— Ваше сиятельство, если вы не торопитесь, останьтесь на чай, — предложил я.

— С удовольствием, — ответил Илларион Петрович.

В воскресенье мастерская была закрыта. После обеда Сабуров приехал за мной и за первые же минуты успел сообщить две новости. Утром в соборе прошло первое оглашение о предстоящем браке Иллариона Петровича и Анфисы Парамоновны, а город уже занялся последствиями. Николай Аркадьевич успел услышать несколько версий ещё до того, как добрался до меня, и очень хотел поделиться ими за ужином. Через четверть часа я снова ехал с ним в ресторан при гостинице, куда он прежде возил меня знакомиться с офицерами.

По дороге Сабурова гораздо сильнее занимала другая тема. Он хотел знать, каково это — быть князем. Я объяснил, что остаюсь Алексеем Николаевичем Ветровым, княжеского титула у меня нет, и признание Илларионом Петровичем отцовства этого не изменило. Сабуров выслушал меня внимательно, согласился со всеми доводами и почти сразу поинтересовался, успел ли я почувствовать разницу между обычной дворянской жизнью и княжеской. Я повторил объяснение. После этого Николай Аркадьевич задумался над тем, полагается ли князю больше кланяться знакомым или, напротив, знакомым следует кланяться ему глубже.

В ресторане было уже многолюдно. У входа висели шинели, из зала тянуло табаком, жареным мясом и вином. За несколькими столами сидели офицеры, многие были знакомы мне по прежним вечерам. Сабуров провёл меня к своей компании и немедленно занялся распространением новости, хотя большинство присутствующих уже знало и о признании Иллариона Петровича, и о предстоящей свадьбе. Новым оказалось моё повышение. В изложении Николая Аркадьевича я ещё сохранял фамилию Ветров. Через некоторое время за дальним концом стола меня уже называли княжеским сыном. Позже это сократилось до молодого князя.

Я исправлял ошибку всякий раз, когда она добиралась до меня. Поправка держалась недолго. Сабуров подтверждал мои слова, а затем начинал очередной рассказ с того обстоятельства, что князь Неретинский наконец нашёл сына. Офицер, слышавший только вторую половину, уже интересовался наследством. Следующий получал готовую версию о наследнике. Вскоре выяснилось, что Илларион Петрович признал меня перед всем городом именно затем, чтобы передать мне имя, титул и состояние.

С точки зрения распространения слухов Николай Аркадьевич обладал редким даром. Он ничего не выдумывал намеренно. Он лишь каждый раз рассказывал событие немного яснее, полнее и достойнее самого события. Остальную работу выполняли слушатели. В рекламе за такой охват пришлось бы платить. Здесь я получил его бесплатно вместе с титулом, которого у меня не было.

К середине ночи все офицеры в ресторане уже знали, что я стал настоящим князем. Илларион Петрович, по той же версии, завещал мне всё своё имущество. Размер имущества рос по мере удаления рассказчика от нашего стола. Сначала речь шла об имениях, потом о домах, затем обо всём состоянии Неретинских. Московский Кремль в завещание не вошёл только по счастливой случайности. Он всё ещё принадлежал государю.

Сабуров, вопреки ожиданиям, не находил в происходящем особого веселья, хотя именно он первым запустил весь этот ход событий. Несколько раз он возвращался к вопросу о моём положении и пытался выяснить, что именно я теперь наследую. Я снова объяснял, что завещания Иллариона Петровича не видел и никаких оснований распоряжаться его имуществом у меня нет. Николай Аркадьевич принимал ответ, выпивал и минут через десять начинал обсуждать с другим офицером, какие имения разумнее оставить старшему сыну.

Ближе к ночи он отодвинул рюмку и наклонился через стол. Среди сегодняшних разговоров ему попалась фраза, которая уже успела пройти через несколько компаний. Первого автора Сабуров назвать не смог. В одном пересказе она прозвучала полностью: «На этой свадьбе каждый даст, что имеет: Хлудов — деньги, князь — герб». В другом от неё осталось ещё меньше — деньги против герба.

На этот раз я уже не думал о собственном неожиданном титуле. Фраза била сразу по двоим. Парамон Ильич превращался в купца, который покупает дочери место среди князей. Илларион Петрович — в князя, который продаёт фамилию за приданое. Анфисе в этой конструкции вообще ничего не требовалось делать: её уже превратили в предмет сделки.

Сабуров воспринял эту остроту как оскорбление в адрес князя, а значит и в мой, и в свой — потому что он друзей в беде не бросал. Он успел расспросить нескольких знакомых, откуда пошла острота. Каждый услышал её от другого. Николай Аркадьевич собирался добраться до начала цепочки и явно рассматривал вызов в качестве вполне пригодного способа закончить дело.

Сабуров долго перебирал тех, от кого услышал сплетню, потом тех, от кого могли услышать они. Цепочка росла быстрее, чем он успевал её восстанавливать. Через несколько минут ту же остроту произнесли за соседним столом. Там уже обсуждали вовсе не её происхождение, а размер состояния Хлудова. Один из офицеров уверял остальных, что знает сумму почти точно. Второй возражал и называл другую. К Парамону Ильичу обе цифры имели приблизительно такое же отношение, какое Московский Кремль имел к моему наследству.

К полуночи ресторан располагал двумя окончательно установленными фактами. Я был князем и очень богатым наследником. Илларион Петрович женится ради денег. Мои поправки на первый факт давали слабый результат. За второй я пока даже не брался.

Домой я вернулся далеко за полночь. От сюртука пахло табаком, во рту оставался вкус вина, а в голове упорно держались четыре слова: «Хлудов — деньги, князь — герб». За вечер я слышал их много раз.

Утром я сидел в конторе с первой чашкой чая, когда мне принесли записку от Анфисы Парамоновны. На листе было всего несколько строк. Анфиса просила меня сегодня же приехать к Хлудовым.

К Хлудовым я приехал около пяти. В гостиной уже зажгли свечи; за окнами ещё оставался свет, серый и слабый после дождливого дня. Парамон Ильич сидел в кресле возле стола, Илларион Петрович и Анфиса Парамоновна — на диване. Я прежде видел их рядом много раз, но теперь между ними исчезло то небольшое расстояние, которое всегда оставалось даже во время самых увлечённых разговоров. Рука Анфисы лежала в руке князя.

Когда я вошёл, Анфиса первой поднялась мне навстречу. Илларион Петрович выпустил её руку и тоже встал. Парамон Ильич поднялся следом.

— Алексей Николаевич, благодарю, что приехали, — сказала Анфиса Парамоновна.

— Анфиса Парамоновна, — сказал я. — Ваше сиятельство. Парамон Ильич.

— Проходите, Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Мы вас ждали.

Мне оставили кресло напротив дивана. Анфиса вернулась к Иллариону Петровичу. Князь протянул ей руку, и она снова вложила в неё пальцы.

— Я позвала вас из-за разговоров после вчерашнего оглашения, Алексей Николаевич. Не знаю, слышали ли вы их.

— Слышал, — сказал я.

— Тогда пересказывать не буду. С утра мы говорим о том, что теперь делать. Я ожидала, что после оглашения обо мне начнут судачить. Тут трудно было рассчитывать на иное. К этому я была готова. Только теперь речь идёт уже об Илларионе Петровиче.

Её пальцы сильнее сжали руку князя.

— Он говорит, что городское мнение его мало занимает. В этом я ему верю. Наверное, даже охотнее, чем ему хотелось бы. Но раньше никому не приходило в голову рассуждать, сколько стоят его имя и его решение жениться. Теперь рассуждают. После того, как он сделал предложение мне.

Анфиса на несколько секунд замолчала.

— Поэтому я и написала вам. Вы его сын. Мне показалось неправильным обсуждать всё это здесь и не позвать вас.

Илларион Петрович улыбнулся Анфисе.

— Тогда я повторю, Алексей Николаевич, — сказал он. — С городом я объясняться не собираюсь. Я не могу запретить людям быть глупыми, да мне этого никто и не поручал.

Князь сделал небольшую паузу.

— Но если мне назовут человека, который решил развлечь общество за счёт Анфисы Парамоновны, я с ним увижусь, — заверил Илларион Петрович. — Что именно последует дальше, будет зависеть уже от него.

Анфиса накрыла их соединённые руки второй ладонью.

— Обо мне говорили и прежде, — продолжил князь. — Переживу и теперь. О моей будущей жене — другое дело. Если ради неё мне придётся испортить отношения с половиной города, половине города придётся с этим смириться.

Парамон Ильич поставил трость между коленями.

— И я никому такого не спущу, ваше сиятельство, — сказал он. — Только драться я с ними не стану.

Хлудов помедлил.

— Алексей Николаевич, вы сын его сиятельства, значит, при вас я скажу то же самое, что говорил им обоим. Найдут автора — подам на него в суд. Сказал при людях — люди подтвердят. Откажется от своих слов — пусть отказывается там, где их говорил. Не откажется — будет отвечать по суду.

Хлудов переставил трость ближе к креслу.

— И одним не ограничусь, если понадобится, — сказал он. — За Анфису я деньги на тяжбу считать не буду. Времени жаль больше. И то потрачу.

Анфиса провела большим пальцем по руке Иллариона Петровича, сказала:

— Алексей Николаевич, вы сын Иллариона Петровича. Если вам кажется, что эта свадьба поставила Иллариона Петровича в положение, в котором он прежде никогда не был, скажите. Я предпочту услышать это от вас. И скажите, что бы вы сделали с этими разговорами.

— Я рад, что отец женится на вас, Анфиса Парамоновна, — заверил я. — Поэтому по этой части мне сказать больше нечего. А с разговорами сложнее.

За окном темнел мокрый двор. На стёклах ещё держались дорожки дождя.

— По-моему, дело уже не в том, кто первым это сказал, — начал я. — Городу досталась очень удобная история. В ней всё помещается в нескольких словах: у Парамона Ильича деньги, у Неретинских имя, а свадьба будто бы соединяет одно с другим. Проверять такую историю долго. Пересказать — несколько секунд. Поэтому она и расходится.

Я пожал плечами.

— А если теперь вы, ваше сиятельство, потребуете удовлетворения, она станет ещё интереснее. Если Парамон Ильич начнёт тяжбу — тем более. Тогда к свадьбе прибавятся вызовы, суд, свидетели, обиженные стороны. Каждый новый шаг будет давать повод рассказать всё с самого начала.

Хлудов нахмурился.

— Значит, по-вашему, отвечать вообще не следует? — спросил он.

— Отвечать можно, — ответил я. — Только этим разговоры не остановить. Люди редко расстаются с хорошей сплетней потому, что им объяснили её несправедливость. Гораздо охотнее они бросают её ради другой, более занятной.

Я чуть подался вперёд и пояснил:

— Здесь важна даже не правдоподобность. Важно, насколько легко человеку повторить услышанное следующему. Ему не требуется знать ни вас, Парамон Ильич, ни вас, ваше сиятельство. Не требуется знать, сколько у купца Хлудова денег, и какое состояние у Неретинских. Ему дали готовое объяснение свадьбы. Четыре слова — и он уже будто бы всё понял. Такие вещи живут долго именно потому, что не требуют от рассказчика никаких усилий.

Парамон Ильич шаркнул по полу тростью.

— Теперь представьте, — сказал я, — что мы начинаем опровергать эти слова. Для опровержения придётся объяснять, что Илларион Петрович не нуждается в деньгах, что Парамон Ильич ничего ему не предлагал, что Анфиса Парамоновна выходит замуж по своей воле, что князь женится потому, что любит её. На каждую сплетню получится речь в десять раз длиннее самой сплетни. И человек, который эту речь выслушает, вечером всё равно перескажет соседу четыре слова. Их легче запомнить.

Чашка перед Парамоном Ильичом стояла нетронутой; чай в ней уже не парил.

Илларион Петрович едва заметно усмехнулся.

— Вы оставляете правде довольно мало преимуществ, — сказал он.

— У правды есть преимущества, ваше сиятельство, — ответил я. — Только краткость к ним относится далеко не всегда.

Князь чуть склонил голову.

— Есть ещё одна вещь, — продолжил я. — Сейчас эта история уже закончена. Деньги, герб, свадьба — всё понятно. Люди повторяют её, потому что она свежая. Через несколько дней она начала бы надоедать сама. Но если появится вызов, суд или публичное объяснение, у неё появится продолжение. Кого вызвал князь? Что ответил тот человек? На кого подал Хлудов? Кто будет свидетельствовать? Чем кончится дело? Мы сами превратим старую сплетню в историю с новыми главами.

Хлудов постучал пальцем по набалдашнику трости.

— Вы предлагаете дать им другую историю? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Причём она должна быть связана со свадьбой. Если завтра в городе заговорят о пожаре или новом памятнике, к вечеру успеют обсудить и памятник, и нас. Нам нужен другой вопрос именно вокруг этой свадьбы. Такой, на который пока нет ответа.

Анфиса нахмурилась.

— Человек гораздо охотнее обсуждает то, что ещё может случиться, чем то, что уже произошло, — сказал я. — Если мы дадим городу повод гадать, ждать, спорить о продолжении, старая острота начнёт мешать новому разговору. Вот тогда её станут повторять реже. Не потому, что все внезапно поверят нам. Им просто станет интереснее другое. Поэтому я бы не пытался доказать городу, что он ошибается. Я бы дал ему другой предмет для разговоров. И желательно такой, чтобы завтра утром люди сами торопились рассказать его тем, кто её ещё не слышал.

Парамон Ильич сказал:

— Другой разговор устроить можно. Я дам деньги на городское дело. На училище, на богадельню — найдётся куда. Сумму назову сразу. Хорошую сумму. Сделаю быстро, чтобы об этом заговорили сейчас, а не через полгода.

Анфиса Парамоновна покачала головой.

— Батюшка, они и сейчас говорят о ваших деньгах.

Хлудов нахмурился.

— Да. Дам деньги — скажут, что откупаюсь.

— Скажут, — согласился Илларион Петрович. — А чем больше будет сумма, тем охотнее скажут.

— Значит, сейчас не дам, — решил Хлудов. — После свадьбы вернёмся к этому. Деньги никуда не денутся, а там выберем, куда они нужнее.

В самоваре тихо потрескивали остывающие угли.

Илларион Петрович сказал:

— Саму вашу мысль, Алексей Николаевич, я понял. Если город непременно желает заниматься моей свадьбой, можно дать ему возможность заняться ею основательно. Я устрою бал. Большой. Приглашу всех, кому теперь так интересны мои побуждения. Пусть увидят Анфису Парамоновну рядом со мной. Поговорят с ней, поговорят со мной, посмотрят на нас столько, сколько им потребуется.

Князь слегка улыбнулся.

— Сейчас половина удовольствия состоит в том, что люди ничего не видели и потому могут воображать всё, что угодно. На балу они утолят любопытство. К концу вечера будут уверены, что знают о нас уже совершенно достаточно. Потом появится следующая новость, и моя женитьба уступит ей место. Я был бы этому только рад.

— Боюсь, ваше сиятельство, получится наоборот, — сказал я.

— Почему?

— Сейчас у них действительно мало материала. Одна удачная острота и несколько чужих пересказов. А вы хотите собрать всех в одном доме и дать им несколько часов наблюдать за вами и Анфисой Парамоновной.

Я чуть подался вперёд и пояснил:

— После такого бала каждый уйдёт с собственным набором доказательств. Если вы весь вечер будете рядом с Анфисой Парамоновной, скажут, что вы нарочно показывали любовь. Отойдёте надолго — запомнят, сколько времени вас не было рядом. Станете часто приглашать её танцевать — решат, что вы стараетесь убедить гостей. Потанцуете один раз — найдётся человек, который и это сосчитает.

У Анфисы дрогнули губы.

— Причём, — сказал я, — после бала у них появится то, чего сейчас нет: право говорить «я сам видел». Для сплетни это почти подарок. Один запомнит ваш разговор, другой — место за столом, третий — чей экипаж приехал раньше. На следующий день все эти мелочи уже будут подтверждать то, во что каждый верил ещё до бала.

Анфиса сидела рядом с князем, почти касаясь его плечом.

Я откинулся в кресле, продолжил:

— А к утру подробности снова сожмутся. Так всегда бывает. Никто не станет пересказывать соседу весь вечер по часам. Останется одна удобная фраза: князь устроил бал, чтобы показать городу, что любит невесту. Ещё через несколько пересказов станет проще: устроили представление, чтобы прекратить разговоры.

Я развёл руками.

— И мы получим именно то, от чего хотели избавиться. Короткую историю, которую легко запомнить и ещё легче передать дальше. Только теперь к ней прибавится: «Я сам там был». Сейчас у сплетни есть хорошая фраза. После бала у неё появятся ещё и свидетели.

Илларион Петрович усмехнулся.

— Алексей Николаевич, что вы предлагаете? — спросил он.

— Пригласите на ваше с Анфисой Парамоновной венчание государя Николая Павловича с государыней Александрой Фёдоровной, — сказал я. — И наследника Александра Николаевича с супругой, Марией Александровной.

Часы на дальней стене отмеряли время ударами маятника.

— Государя? — переспросил Хлудов.

— Да.

Илларион Петрович откинулся на спинку дивана.

— На мою свадьбу?

— На вашу, ваше сиятельство. Приглашения должны быть настоящими. Никаких намёков на слухи, никаких просьб о поддержке. Вы женитесь и приглашаете людей, которых были бы рады видеть на венчании. На этом всё, что делаем мы, заканчивается.

Парамон Ильич нахмурился.

— А дальше? — спросил он.

— Дальше город получает вопрос, на который никто здесь не знает ответа. Ответят из Петербурга или нет? Письмо будут ждать, потом обсуждать, кому оно адресовано и что в нём сказано. Даже несколько дней тишины дадут достаточно пищи для догадок: ответ ещё в дороге, приглашение оставили без внимания, решение пока не принято. Пока люди ждут, им уже есть о чём говорить кроме денег Хлудова и герба Неретинского. Нам даже не придётся им помогать. Они прекрасно справятся сами.

Илларион Петрович усмехнулся.

— Дерзость они обсудят непременно, — сказал он. — Только я пока не вижу в самом приглашении ничего необыкновенного. Я женюсь и приглашаю государя на своё венчание. Николай Павлович волен принять приглашение, отказаться или вовсе оставить его без ответа.

— Для вас, ваше сиятельство, в этом действительно нет ничего необыкновенного, — ответил я. — Вот только город будет смотреть на это иначе.

Князь приподнял брови.

— Почему?

— Потому что до сегодняшнего дня это была свадьба князя Неретинского с дочерью купца Хлудова, — сказал я. — Губернская свадьба. Очень интересная для губернии и совершенно незаметная для Петербурга. А потом выясняется, что приглашения отправлены Николаю Павловичу, Александре Фёдоровне, наследнику и Марии Александровне.

Я чуть подался вперёд, продолжил:

— И тут уже мало сказать: «князь имеет право пригласить». Право у вас есть. Людей займёт другое. Почему вы решили им воспользоваться? Насколько близки ко двору? Принято ли посылать вам ответ? Ответят из вежливости или государь действительно обратит внимание? Само приглашение ничего этого не сообщает. Поэтому каждый сможет добавить своё. И главное: приедет ли государь на свадьбу, которую уже в городе окрестили скандальной? В сравнении с этим вопросом деньги купца Хлудова уже не кажутся значимым поводом для разговора.

Илларион Петрович слушал без улыбки. Свет свечей выделял седину у его висков.

— Причём сам приезд не так важен, — добавил я. — Если бы вы заранее объявили, что государь приедет, получилась бы одна большая новость. Её обсудили бы и дождались назначенного дня. Здесь лучше другое: никто не знает, что произойдёт.

Илларион Петрович чуть склонил голову.

— Теперь понимаю, — сказал он. — Вы предлагаете не удивить их государем. Вы хотите заставить их ждать ответ Петербурга.

— Да, ваше сиятельство.

— И пока они будут ждать, моя женитьба успеет им надоесть?

— На это я и рассчитываю.

Князь усмехнулся.

— Так звучит уже гораздо разумнее, — признал он. — Хотя государь, подозреваю, был бы удивлён, узнав, сколько значения вы отвели его молчанию.

Илларион Петрович продолжил уже серьёзнее:

— Если посылать приглашения, то без единого слова о здешних разговорах. Николая Павловича пригласят на венчание, и только. Жаловаться ему на город я не намерен.

Парамон Ильич нахмурился и спросил:

— Хорошо. А город о приглашениях откуда узнает?

— Скорее всего, узнает ещё до их отправки, — сказал я. — Приглашения придётся набирать и печатать. Четыре таких имени в типографии незамеченными не останутся. Нам самим распространять известие не придётся. Я подготовлю приглашения. И позабочусь, чтобы имена заметили.

Илларион Петрович кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Печатайте. Я их подпишу.

Утром четырнадцатого октября я принёс в наборную лист, который исписал ещё до прихода работников. За ночь первоначальный текст успел пережить столько исправлений, что на полях осталось больше слов, чем в середине. Четыре имени я переписал особенно тщательно: Николай Павлович, Александра Фёдоровна, Александр Николаевич и Мария Александровна.

Климов уже стоял у кассы. Егор разбирал литеры за соседним столом. Из мастерской доносился привычный скрип пресса: Рогов заканчивал вчерашний заказ.

Я положил лист перед Климовым.

— Яков Осипович, эту работу ставим первой. Она срочная и особенно важная. Его сиятельство князь Неретинский приглашает на своё венчание государя Николая Павловича с государыней Александрой Фёдоровной и наследника Александра Николаевича с Марией Александровной. Сегодня надо сделать пробу, утвердить набор и отпечатать чистовые экземпляры. Несколько лишних листов оставим на случай брака.

Климов начал читать. На имени Николая Павловича палец его остановился. Он вернулся к первой строке, дочитал снова до конца и только после этого поднял голову.

— Самому государю? — сказал он.

— Самому, — заверил я.

Егор перестал перебирать литеры.

К столу подошёл Рогов. Видимо, услышал последнюю реплику.

— Государю печатаем? — спросил он.

— Князь приглашает его на венчание, — ответил я. — Вместе с государыней. И отдельно наследника с супругой.

Рогов склонился над столом. Климов подвинул лист так, чтобы тот мог прочитать имена. Несколько секунд все трое молчали. Егор оказался первым, кому молчание надоело.

— Алексей Николаевич, а государь может приехать? — спросил он.

— Может, — ответил я. — Приглашение мы подготовим. Что решат в Петербурге, здесь пока никто не знает.

Егор посмотрел на лист ещё внимательнее.

— А если приедет…

Климов повернул к нему голову.

— Егор, литеры сами по местам не разойдутся, — сказал он.

Тот сразу вернулся к кассе, хотя теперь то и дело поглядывал в нашу сторону. Климов снова взял черновик. Перечитал титулы, отдельно сверил четыре имени и провёл пальцем по краю листа.

— Алексей Николаевич, наша обычная белая для этого заказа тонковата. Есть ещё три сорта.

Он прошёл к шкафу, достал три пачки бумаги и положил передо мной по листу.

— Эта самая белая и хорошо принимает краску, только тонкая, — сказал он. — Вторая плотнее, цвет у неё теплее. Третью я берег: она плотная, белая, поверхность ровная. Её осталось немного. На чистовые листы хватит, если пробы печатать на обычной.

Я сравнил бумагу. Первый лист легко прогибался. Второй был плотнее, однако желтоватый оттенок особенно хорошо проявлялся рядом с третьим.

— Берём третью, — решил я. — Пробы — на обычной. Хорошую пускаем под пресс после утверждения набора.

Климов убрал две пачки и оставил выбранную на отдельной полке. Рогов взял один лист, проверил поверхность возле окна и положил там. Потом убрал от пресса ветошь, которой пользовался с утра, и принёс чистую. Егор через несколько минут сходил к умывальнику. Вернувшись к кассе, он вытер руки о передник. Николай Павлович ещё приглашения не видел, а руки в типографии благодаря ему уже мыли тщательнее.

Я открыл американский каталог и положил его возле Климова.

— Теперь о самом листе, — сказал я. — Делать будем строго. Рамку пока убираем. Виньетку тоже. Сначала хочу увидеть чистый набор.

Я нашёл две отмеченные ночью страницы и повернул каталог к Климову.

— Вот здесь типограф решил показать заказчику всё, за что тот заплатил. Рамка широкая, виньетка большая, фамилия крупная, ниже ещё одна строка почти того же размера. В результате у листа четыре главных места. Глаз мечется между ними, и в конце концов начинает читать с того, на что случайно попал.

Я перевернул страницу, показал:

— А здесь мастер оказался сдержаннее. Поля шире, украшение одно, шрифты между собой не дерутся. Сразу видно, откуда читать. Нам нужно ещё строже. Если лист без виньетки будет выглядеть достаточно хорошо, оставим её в каталоге.

Климов поглядел на оба образца и снова на мой черновик.

— Человек ведь сначала не читает, — продолжил я. — Сначала он видит пятна на странице. Большое, маленькое, тёмное, светлое. Только потом разбирает слова. Если первое, что бросится государю в глаза, будет завитушка в пол-листа, значит, именно её мы и сделали главным содержанием приглашения. Не думаю, что князь заказывал нам завитушку.

Я положил чистый лист перед Климовым и обозначил пальцем будущий набор.

— Здесь повод и имена, — сказал я. — Ниже сам текст. Здесь место и время. Два размера шрифта нам хватит. Остальное сделаем расстояниями.

Климов выбрал два образца и положил их рядом.

— Титулы тем же шрифтом, что и имена? — спросил он.

— Да. Только строку Иллариона Петровича придётся держать в уме. Титул её растянет, и при одинаковом размере она станет тяжеловеснее имени Анфисы Парамоновны.

Я снова открыл каталог.

— Вот. Посмотрите на эти две строки. Размер один, а первая съела вторую. Человеческий глаз линейкой не пользуется. Он видит длинное тёмное пятно и считает его главным. Поэтому князя с Анфисой Парамоновной надо собрать так, чтобы они читались парой.

Климов взял черновик.

— Между связанными строками оставляйте меньше места. Новый кусок текста — больше. Здесь имена, здесь приглашение, здесь день и час. Если всё расставить с одинаковыми промежутками, получится забор. Красивый, дорогой, тщательно напечатанный забор.

Климов приступил к набору. Я постоял рядом. Он набирал быстро, но возле четырёх имён скорость у него всякий раз падала. Николая Павловича он сверил дважды. Александру Фёдоровну тоже. У имени наследника снова посмотрел в черновик, затем проверил Марию Александровну.

Рогов закончил вчерашний заказ и освободил пресс для проб.

Егору я дал счёт и адрес одного из заказчиков.

— Отнесёшь, возьмёшь расписку, — велел я. — На обратном пути зайди в бумажную лавку и спроси, когда будет следующая поставка.

Егор натянул куртку и направился к двери. Возле стола Климова он опять замедлил шаг, разглядывая набор. Через минуту входная дверь хлопнула.

Климов подозвал меня примерно через час. На листе перед ним карандашом были отмечены верхняя и нижняя границы набора.

— Если оставить такие поля, место и время подойдут слишком близко к нижнему краю, — сказал он.

Я придвинул лист.

— Эти три строки сдвиньте ближе. Они читаются подряд. Перед местом и временем оставьте больше.

Я провёл пальцем над нижней частью разметки.

— День и час человек потом будет искать заново, — сказал я. — Пусть найдёт сразу.

Климов приложил линейку и перенёс отметки.

— Верхнее поле сохраняем, — произнёс я. — Лучше уж забрать место у текста. Мы специально выбрали хороший большой лист, а теперь собираемся облепить его буквами до краёв. Получится дорогая бумага, которую изо всех сил старались скрыть.

Климов вернулся к кассе.

Егор появился с распиской и ответом из бумажной лавки. Отдал бумаги мне, снял куртку и отправился к Рогову. К полудню Климов принёс готовую форму.

Рогов закрепил её в прессе, взял обычную бумагу и снял первый оттиск. Возле окна он осмотрел лист, затем передал Климову. Я получил пробу последним.

Я положил её на стол и отошёл на два шага. Так я проверял образцы ещё задолго до того, как оказался владельцем типографии. Если на расстоянии взгляд цеплялся за место, которое я главным не назначал, никакие рассуждения о красоте уже не помогали. Здесь он цеплялся за князя.

— Яков Осипович, подойдите, — сказал я.

Климов встал рядом.

— Строка князя слишком тяжёлая, — сообщил я.

Мы вернулись к столу.

Я потребовал:

— Размер оставьте. Разрядите эту строку и поднимите Анфису Парамоновну ближе. Сейчас князь уже женился на собственном титуле, а невеста осталась этажом ниже.

Климов хмыкнул. Он приложил к бумаге линейку.

— Если сократить промежуток здесь, места хватит, — сообщил он.

— Сделайте. И сильнее отделите место и время от основного текста.

Климов отметил исправления.

Рогов поднял пробу к окну.

— Здесь буква слабее, — сообщил он.

Климов подошёл к форме и вынул нужную литеру.

— Ниже соседних сидела.

Рогов указал на нижнюю строку.

— Здесь краска гуще. Перед следующей пробой поправлю.

Они разошлись к своим столам. Я оставил первый оттиск рядом с каталогом и занялся счетами. Взгляд всё равно возвращался к пробе. Свадебные приглашения у нас уже заказывали, и некоторые были гораздо наряднее этого. Здесь лишний завиток начинал раздражать ещё до появления на бумаге. Хороший признак.

Егор вскоре снова надел куртку: Климов отправил его к переплётчику за готовой работой. По пути к двери он заметил пробу.

— Алексей Николаевич, а если государь не приедет, из Петербурга ответят? — спросил Егор.

— Полагаю, ответ от двора будет, — сказал я.

— Князю?

— Разумеется.

Егор ушёл. Вторая проба появилась после его возвращения. Климов положил её рядом с первой.

Я отошёл от стола. Теперь взгляд проходил сверху вниз по приглашению без прежнего рывка. Княжеская строка осталась длинной, зато Анфиса Парамоновна больше не терялась под ней. День и час тоже перестали притворяться продолжением приглашения.

— Верхнюю строку ещё немного разрядите, — велел я. — Остальное оставляем.

Я передвинул обе пробы к краю стола.

Егор прошёл мимо них со свёртком от переплётчика.

— Егор, подойди, — позвал я. — Выбери одну.

Он посмотрел на листы и указал на второй.

— Эту.

— Почему?

Егор снова сравнил их.

— Здесь лучше, — ответил он. — Сначала про венчание, потом князь с Анфисой Парамоновной.

— Хорошо. Отнеси свёрток в контору.

Егор ушёл. Мне хотелось услышать именно это слово («лучше») от человека, который понятия не имел, что такое визуальная иерархия, и не собирался её изучать. Значит, Климов попал куда требовалось.

Третью пробу сняли после полудня. Климов сверил текст с черновиком. Затем подержал исходный лист, пока я читал оттиск вслух.

— Николай Павлович.

Палец Климова остановился на соответствующей строке.

— Александра Фёдоровна.

Следующая.

— Александр Николаевич.

Ещё одна.

— Мария Александровна.

Я дочитал приглашение до конца и положил лист на стол. С расстояния в два шага всё виделось именно так, как я хотел. Имена жениха и невесты читались вместе. Внизу легко находились день и час. Ничто не просило полюбоваться собой отдельно от текста.

— Степан Лукич, сделайте один оттиск на выбранной бумаге, — сказал я.

Рогов вымыл руки, вытер их полотенцем и достал лист из отдельной пачки. Уложил его в пресс, проверил положение и сделал оттиск.

Плотная белая бумага изменила текст сильнее любой виньетки. Чёрный набор стал резче, поля — глубже. Я повернул приглашение к окну, потом посмотрел на него с расстояния вытянутой руки. Вот теперь рамка действительно была бы лишней.

Климов сверил текст. Рогов осмотрел оттиск.

— Печатайте чистовые, — распорядился я.

Рогов положил следующий лист в пресс. Дальше мастерская почти обошлась без разговоров. Рогов снимал оттиск, проверял его возле окна и передавал Климову. Климов сверял строки и раскладывал листы сушиться. После них приглашения попадали ко мне. На третьем возле нижнего края осталось маленькое пятно. Рогов положил лист в сторону.

Через два экземпляра Климов снял форму.

— Слабая буква, — сказал он.

Он заменил литеру, и печать продолжилась. Императорская фамилия оказалась дорогим способом добиться идеальной производственной дисциплины, зато действовала безотказно. Даже Егор возле чистовых листов ходил с руками за спиной.

После обеда он снова ушёл по поручениям. На этот раз ему нужно было зайти в лавку и отнести бумаги одному из заказчиков. Вернулся ближе к концу работы.

На отдельном столе лежали готовые приглашения. Егор подошёл к ним и остановился, всё так же сцепив руки за спиной.

— Значит, их правда отправят в Петербург? — сказал он.

— После подписи Иллариона Петровича, — сказал я.

— А подпишет сегодня?

— Когда получит.

Егор прочёл верхний лист ещё раз и пошёл к Рогову.

К вечеру последний оттиск лёг на стол. Климов принёс черновик и сверил с ним все экземпляры. Рогов сложил испорченные листы отдельно. Я просмотрел чистовые один за другим.

Распорядился:

— Набор сохраните до подписи князя. Чистовые экземпляры заберу. Пробы и брак оставьте до завтра.

Климов перенёс форму к свободной кассе. Рогов начал чистить пресс. Егор собрал оставшуюся «хорошую» бумагу и убрал её в шкаф.

Я отнёс приглашения в контору и разложил их на столе. Четыре имени были на месте. Бумага, набор, поля, оттиск — тоже. За весь день я столько раз проверил имя Николая Павловича, что начинал опасаться: ещё немного, и при встрече первым делом захочу проверить орфографию на нём самом.

Я сложил листы обратно. За дверью звякнули литеры. Егор спросил у Климова, куда поставить форму, получил ответ и прошёл по коридору.

Оставалась отправка. С ней всё было хуже. Отнести приглашения на почту мог тот же Егор. Пара минут, и четыре конверта окажутся среди десятков других — и весь сегодняшний труд исчезнет за дверью почтовой конторы совершенно незамеченным.

Я покрутил перо между пальцами. Отдельный посыльный выглядел солиднее. Только прохожие увидят лишь посыльного. В лучшем случае — экипаж и дорожную сумку. Чтобы узнать содержимое конвертов, им пришлось бы обладать способностями, которых я за горожанами пока не замечал.

Я придвинул к себе чистый лист и написал: «Отправка в Петербург». Под заголовком провёл две черты. Почта — слишком тихо. Посыльный — слишком бессмысленно.

В мастерской снова хлопнула дверь.

— Алексей Николаевич! Вы у себя?

Сабуров распахнул дверь конторы и сдвинул зелёные очки на лоб.

— По городу уже говорят, князь Неретинский приглашает на венчание самого Николая Павловича, — сказал он. — С государыней. И наследника с Марией Александровной. А печатаете всё это вы. Я сперва решил — уже насочиняли. Потом подумал: если Ветров замешан, лучше самому спросить. Ну? Правда?

Кот прибежал из коридора, потёрся о сапог Сабурова и поднялся передними лапами ему на колено. Сабуров подхватил кота и подошёл к столу.

— Правда, — сказал я. — Уже напечатали.

Я указал на четыре приглашения, разложенные на столе.

— Вот.

— Дайте-ка сюда.

— Краска ещё свежая, — предостерёг я.

Сабуров тут же наклонился над столом. Кот перебрался выше и устроился у него на локте.

— Николай Павлович… Александра Фёдоровна…

Поручик дошёл до конца текста, вернулся к началу и прочёл ещё раз.

— Государь, государыня, наследник, Мария Александровна… Вот это свадьба будет, Алексей Николаевич! Николай Павлович на венчании у Неретинского! А наследник? Да после такого венчания половина губернии всю жизнь будет рассказывать, что стояла в церкви на три шага ближе к государю, чем другая половина. Нет, это великолепно!

Он перевёл взгляд с одного листа на другой.

Поднял на меня взгляд и поинтересовался:

— А кто их в Петербург повезёт? Приглашения.

— Пока не решено, — ответил я.

Сабуров выпрямился.

— Я повезу! — заявил он. — Да тут и решать нечего, Алексей Николаевич. Я еду в Петербург, приглашения едут в Петербург — значит, поедем вместе. И кому ещё такое дело доверять? Это же государю! Государыне! Наследнику! Тут человек за каждую бумагу головой отвечать должен. Я отвечаю. Можете князю так и передать. Если понадобится, я на них спать буду. А сунется к ним хоть одна чужая рука — грудью встану. Всё. Отдавайте их мне.

Поручик потянулся было к ближайшему приглашению.

Я прижал пальцем чистый край листа.

Напомнил:

— Краска, Николай Аркадьевич.

Сабуров отдёрнул руку.

— Хорошо. Сегодня не трогаю. Завтра заберу.

Кот тем временем вытянул лапу к столу. Сабуров перехватил её на полпути.

— И ты не трогай, — сказал он. — Государю напечатано.

Кот дёрнул лапой, не добился своего и полез Сабурову на плечо.

— Сначала их подпишет Илларион Петрович, — сказал я.

— Разумеется! — сказал Сабуров. — Подпишет — и всё. Перед отъездом заеду к вам и заберу. Четыре штуки.

Он придержал кота и снова склонился над столом, произнёс:

— Вот Сомов не поверит! Я ему скажу: «Паша, завтра еду в Петербург и везу приглашения на свадьбу Неретинского. Государю везу! Государыне! Наследнику! К самому императору во дворец пойду!» Он же опять скажет, что я всё придумал. Вот увидите, Алексей Николаевич. Что за человек? Я чистую правду расскажу, а он всё равно не поверит.

Утром я переложил четыре приглашения чистыми листами бумаги и поехал к Неретинскому. Илларион Петрович принял меня в кабинете. Я разложил приглашения перед ним. Князь прочёл их и подписал одно за другим. Я оставил листы на столе, чтобы просохли подписи.

— Вчера нашёлся желающий отвезти приглашения в Петербург, — сказал я. — Сабуров Николай Аркадьевич. Ваше сиятельство, если вы не возражаете, я бы отдал приглашения ему.

Илларион Петрович посмотрел на меня, уточнил:

— Сабурову?

— Лучшего человека для нашего дела трудно придумать, — сказал я. — Почта просто увезла бы четыре письма. Сабуров увезёт их так, что об этом будут знать ещё до его отъезда.

— А он справится?

— Какая разница?

Князь чуть приподнял брови.

— Я о доставке, — пояснил я. — Приглашения существуют. Вы их подписали. Сабуров сегодня повезёт их государю, государыне и наследнику. Именно это должен знать город. Дойдут они потом до Николая Павловича или застрянут у первого же дворцового чиновника, для нашей задачи уже ничего не меняет.

— А если государь их всё-таки получит? — спросил князь.

— Тем лучше. Но это уже будет сверх плана.

Илларион Петрович ещё раз посмотрел на приглашения.

— Отдавайте Сабурову, — решился он.

Когда подписи просохли, я собрал листы и поехал обратно в типографию. Сабуров уже был там. Я увидел его через открытую дверь мастерской. Поручик сидел возле печатного станка в зелёных очках и что-то рассказывал Егору. Кот устроился у него на коленях. При моём появлении Сабуров вскочил. Кот спрыгнул на пол.

— Алексей Николаевич! Наконец-то! Я уж думал за вами ехать. Потом решил — разминёмся. Вы сюда, я к князю. И будем до обеда друг друга по городу искать. Подписал?

— Подписал, — сказал я.

— Вот и прекрасно! — произнёс Сабуров. — Значит, всё решено. Я сейчас забираю приглашения — и еду. Можете больше о них не думать. За каждое отвечаю головой. Дождь, грязь, разбойники — мне всё равно. Если понадобится, голову за них положу!

Я достал приглашения.

Сабуров быстро просмотрел подписи.

— Отлично. Алексей Николаевич, я не подведу!

Вечером я снова приехал к Хлудовым. Сабуров с четырьмя августейшими приглашениями уже уехал в Петербург. До свадьбы оставалось двенадцать дней. На столе перед Парамоном Ильичом лежали тетрадь, несколько записок и список гостей. Пока мне наливали чай, он успел дважды зачеркнуть одну фамилию, вписать другую и отправить человека выяснять, сколько именно народу собирается приехать вместе с очередным родственником. Я сел рядом с Илларионом Петровичем и некоторое время разбирался в происходящем на слух.

Гостей со стороны Хлудовых оказалось больше, чем помещалось в доме. Несколько семей ехали из других городов, часть — с детьми и прислугой. Парамон Ильич уже искал комнаты поблизости, считал экипажи и договаривался о столе. Названия вин, поставщиков и фамилии приезжих сменяли друг друга быстрее, чем я успевал запоминать их, поэтому довольно скоро оставил эту часть Парамону Ильичу. Судя по тетради, он и без моей помощи прекрасно понимал, кого надо поселить, накормить и доставить к нужному часу.

Илларион Петрович занимался своим домом и гостями со своей стороны. К приезду Анфисы готовили комнаты, решали хозяйственные вопросы, принимали то, что уже начинали перевозить от Хлудовых. Сама Анфиса несколько раз отвлекалась от разговора из-за записок, которые ей приносили из соседней комнаты. Там разбирали её вещи. Ещё раньше успела приехать портниха.

Я отпил чай и решил, что моя доля свадебных хлопот пока выглядит подозрительно скромно. Церковная часть шла своим порядком. В размещении гостей Парамон Ильич превосходил меня и опытом, и количеством свободных денег. В устройство княжеского дома я тоже вмешиваться не собирался. Оставалось сидеть тихо и надеяться, что эта удача продержится хотя бы до десерта. Она продержалась меньше.

Парамон Ильич сверился с очередной запиской, сделал пометку в тетради и перевернул страницу.

— С приезжими разберёмся, — сказал он. — По столу завтра ещё поговорю. Экипажи найдём. Остались приглашения.

Илларион Петрович повернулся ко мне и заявил:

— Алексей Николаевич, я хотел бы попросить вас заняться приглашениями. Если возьмётесь. После тех четырёх искать кого-то ещё было бы странно. Я вам доверяю.

До десерта я всё-таки не дотянул.

— Возьмусь.

В конце концов, из всего перечисленного за вечер мне досталась единственная вещь, которую я действительно научился делать. И даже не пришлось никого убеждать, что умею. Парамон Ильич немедленно воспользовался случаем объяснить, что именно я умею неправильно.

Экономить на свадьбе дочери он не собирался ни при каких обстоятельствах. Бумагу потребовал лучшую, печать — богатую, герб — обязательно. К гербу полагалась хорошая рамка, к рамке нашлось место для украшений. По замыслу Парамона Ильича человек должен был взять приглашение в руки и с первого взгляда понять две вещи: свадьба большая и Хлудов на ней не разорился.

Я слушал и поглядывал на список. С профессиональной точки зрения задача становилась интереснее с каждым новым пожеланием. Ещё немного — и на текст приглашения пришлось бы искать свободное место между доказательствами платежеспособности заказчика.

Спорить за чайным столом я не стал. Объяснять разницу между дорогим и хорошим без бумаги перед глазами было примерно так же полезно, как рассказывать Парамону Ильичу на словах, какое вино лучше. Завтра в типографии можно будет положить рядом два листа. Один — такой, каким его сейчас представлял Хлудов. Второй — такой, за который мне самому не будет стыдно.

Список я взял. На полях уже стояли новые фамилии, стрелки и две приписки. С деньгами Парамон Ильич проблему решил сразу. С остальным предстояло разбираться мне. Утром список, который Парамон Ильич вчера называл почти окончательным, прибавил ещё три фамилии.

К этому времени мы с Климовым успели сделать две пробы. На одну поместили почти всё, чего хотел Парамон Ильич. Герб стоял наверху, по краю шла рамка, внизу нашлось место виньетке. Шрифт тоже взяли понаряднее. По отдельности придраться было трудно. Вместе они старательно сообщали о своём присутствии — все разом.

На втором листе герб остался. Рамку Климов собрал тоньше, украшение внизу исчезло. Бумагу для обеих проб я выбрал одну и ту же — самую дорогую из тех, что у нас имелись.

Парамон Ильич приехал после десяти. За ним почти сразу принесли исправленный список.

— Это окончательный? — спросил я.

— Теперь окончательный, — заверил Хлудов.

Я положил список рядом с предыдущим. Решил, что писать число экземпляров карандашом пока было разумнее.

Хлудов уже заметил две пробы.

— Вот, — сказал он. — Это другое дело.

Парамон Ильич взял первую. Провёл пальцем вдоль рамки, задержался на гербе, посмотрел виньетку.

— Хорошо. Богато. Сразу видно, что приглашение свадебное. Вот примерно так и надо.

— Подержите, — сказал я.

— Зачем?

— Подержите.

Я дал ему второй лист. Хлудов сначала посмотрел на него мельком, затем прочёл текст до конца. Вернулся к началу. Первый лист всё ещё лежал перед ним.

— Здесь рамка тоньше, — сказал он.

— Да.

— И внизу пусто.

— Там текст закончился.

Парамон Ильич поднял на меня глаза.

— Алексей Николаевич, вы же понимаете, о чём я.

— Понимаю. Вы заплатили за дорогую бумагу и хотите закрыть её украшениями.

Хлудов снова посмотрел на лист.

— Я хочу, чтобы было видно цену, — сказал он.

Вот теперь можно было разговаривать.

Я придвинул обе пробы рядом.

— Цена здесь, Парамон Ильич.

Я коснулся края листа, пояснил:

— Хорошая бумага стоит денег. Чистый оттиск стоит денег. Нормальная работа наборщика тоже стоит денег. На этом я экономить вам и не предлагаю. Посмотрите на первый лист. Мы взяли всё дорогое и поставили рядом. Герб требует внимания, рамка требует внимания, виньетка тоже. В итоге человек рассматривает, сколько всего мы сюда поместили.

Я передвинул второй.

— Здесь ему рассматривать нечего. Он читает приглашение. Потом замечает бумагу, герб, печать. Вещь выглядит дорогой сама по себе. Ей не приходится об этом сообщать.

Парамон Ильич взял первый лист, потом второй.

— Рамка всё-таки хорошая, — сказал он.

— Хорошая.

— И виньетка хорошая.

— Прекрасная.

— Так почему вместе плохо?

Я подумал, с чем он точно не станет спорить, спросил:

— У вас ведь в лавке хороший товар тоже не сваливают весь на один прилавок?

Парамон Ильич посмотрел на меня поверх листа.

— Смотря какой товар.

— Допустим. Поставьте рядом лучший фарфор, серебро, дорогие часы, шёлк и меха. Каждая вещь хорошая. Вместе получится склад перед ревизией.

Купец хмыкнул.

— У меня так товар не кладут, — заявил он.

— Вот и я о том же.

Хлудов снова взял вторую пробу. Теперь он смотрел на неё дольше.

— Бумагу можно ещё лучше? — сказал он.

— Можно поискать, — ответил я. — Сначала надо понять, сколько её потребуется.

— И герб оставить этот?

— Я бы оставил.

— Рамку эту?

— Да.

Парамон Ильич провёл ногтем по краю листа.

— А если бумагу взять дороже, это будет видно?

— Разумеется, — заверил я.

— Насколько?

— Настолько, насколько хорошую бумагу вообще видно. Её сначала замечают руками.

Хлудов перевернул лист и снова проверил плотность пальцами. Вот теперь мы говорили на одном языке. Парамон Ильич много лет покупал и продавал вещи. Рассказывать ему, что качество материала имеет цену, было излишне. Мне требовалось только убедить его оставить это качество в покое после покупки.

— Хорошо, — сказал он. — Берите лучшую бумагу. Эту рамку оставляйте. Герб тоже. Виньетку убирайте.

Он положил первый лист на край стола.

— Но если выйдет бедно, Алексей Николаевич, я вам припомню весь этот разговор про фарфор.

— Если выйдет бедно, я сам его припомню.

Хлудов придвинул ко мне список гостей.

— Тогда считайте, — сказал он.

Вот тут обнаружилась следующая часть заказа. Приглашения требовались далеко не в одном экземпляре на фамилию. Где-то приглашали супругов вместе, где-то требовалось учесть взрослых детей, несколько человек Парамон Ильич собирался пригласить персонально. К этому добавлялись гости со стороны Неретинских.

Мы прошли список от начала до конца. Я записал количество, отдельно отметил несколько имён, которые ещё требовалось уточнить, и подсчитал бумагу. Парамон Ильич добавил экземпляры на случай испорченных листов и тут же попытался назвать их запасом для внезапных гостей. Эту часть я оставил на его совести: с нынешней скоростью роста списка лишними они вряд ли останутся.

Климов забрал утверждённую пробу вместе с моими пометками. Хлудов ещё раз взял второй лист, посмотрел на него и неохотно положил на стол.

— Значит, так и делаем, — решил он. — Бумагу найдите лучшую. За ценой ко мне не ходите, покупайте. Когда будет готов первый чистовой — пришлите человека.

Он собрал свои списки, убрал их в тетрадь и поднялся.

— Не экономьте, Алексей Николаевич.

— Не буду, — сказал я.

Парамон Ильич ушёл. Едва за ним закрылась дверь, как Климов принёс из мастерской очередной рабочий вопрос. Следом появился Егор с пачкой готовых листов. На столе ещё лежала хлудовская проба, а в книге заказов уже ждали сегодняшние работы.

До полудня я принял ещё двух заказчиков. Первый принёс старые торговые бланки. Ему потребовался новый тираж, другой адрес и более заметная цена. Мы разобрали текст, я записал количество и срок. У двери он задержался.

— Алексей Николаевич, говорят, государю приглашение и вправду отправили?

— Отправили, — ответил я.

— Самому Николаю Павловичу?

— Ему.

Посетитель кивнул, поблагодарил и вышел. С бланками мы управились минут за десять. Судя по последним двум вопросам, ради них он вполне мог прислать приказчика. Я вернулся к книге заказов. В дверях уже ждал следующий посетитель.

Ему понадобились объявления о продаже дома. Дом стоял на Большой Дворянской, имел флигель, сад, погреб и ещё несколько достоинств, которые хозяин хотел непременно перечислить. Я предложил начать с того, что дом продаётся, а погреб оставить тем, кто дочитает дальше. На этом сошлись.

Слухи его интересовали меньше, зато заказ был настоящий, тираж приличный и половину суммы он оставил сразу. После него пришёл приказчик за готовыми счетами, потом усатый господин долго выбирал бумагу для визитных карточек, а к обеду Климов положил передо мной ещё две работы на утверждение.

Типография работала. Это всё ещё иногда меня удивляло. Я перелистнул книгу заказов. Бланки, объявления, карточки, свадебные приглашения. Возле каждого стояли тираж, срок и сумма. Причём срок в последнее время занимал меня гораздо больше суммы.

К вечеру Климов сообщил, что для хлудовских приглашений лучшую бумагу придётся покупать. Та, на которой мы делали пробы, его устраивала меньше, чем меня: на нескольких листах поверхность заметно различалась, а для такого заказа он хотел всю стопу одного качества. Я согласился. Парамон Ильич разрешил не экономить. Отказывать ему в удовольствии было бы невежливо.

На следующий день бумагу нашли. Дороже той, что лежала у нас, плотнее и ровнее. Я отослал образец Хлудову, получил его обратно с коротким одобрением, и Климов занялся чистовой пробой.

Город тем временем тоже не бездельничал. Первым новые подробности принёс Егор. Он вернулся от переплётчика, положил на стол свёрток и застыл перед моим столом.

Я поднял на него взгляд и спросил:

— Что?

— Алексей Николаевич, а из Петербурга когда ответ будет?

— Откуда мне знать?

Егор помялся и выложил подобранные в городе слухи. У переплётчика спорили, что ответ государя обычной почтой не пошлют. Приказчик уверял, что за такими бумагами существует особая служба и надо ждать фельдъегеря. Другой уже слышал, что ответ будет до свадьбы. Егор решил спросить у меня, поскольку приглашения печатались здесь.

Я отправил его к Климову со свёртком. К концу дня про фельдъегеря спросил ещё один посетитель. На следующий день слово «фельдъегерь» звучало уже без всяких сомнений. Люди расходились только в сроках. Одни ждали его со дня на день, другие давали Петербургу ещё неделю. Я отвечал одинаково: приглашение государю отправлено, ответа у меня нет.

Заказы тоже шли. Торговые объявления сменялись счетами, визитными карточками и бланками. Егор бегал по городу чаще прежнего: относил готовое, забирал бумагу, искал заказчиков, возвращался с деньгами, записками и очередным вопросом. Через два дня он спросил, правда ли государя будут встречать за городом. Причину я узнал от него же: Хлудов нанимал дополнительные экипажи.

Это было правдой. Про экипажи. Парамон Ильич ещё в первый вечер считал, сколько приезжих придётся возить между домами, гостиницами и церковью. Теперь эти экипажи обрели новое назначение. Следом нашлось объяснение и комнатам, которые Хлудов снимал для родственников.

Один из заказчиков, пришедший согласовать тираж объявления, между делом поинтересовался:

— Алексей Николаевич, Парамон Ильич государя у себя принимать будет?

— Парамон Ильич мне об этом не говорил.

На следующий день государю у Хлудова уже отвели лучшие комнаты. Егор принёс эту новость вместе с пачкой готовых бланков.

Через час приехал сам Парамон Ильич. Свадебные приглашения уже печатались. Он приехал с двумя исправлениями в списке гостей и требованием добавить ещё три экземпляра. Один родственник наконец ответил, второй внезапно решил приехать всей семьёй, а третий, судя по объяснению Хлудова, существовал давно, но вспомнили о нём только сейчас.

Мы исправили список, сверили количество и вызвали Егора, чтобы он отнёс изменения Климову.

Егор взял лист, но у двери задержался и спросил:

— Парамон Ильич, а у вас правда государь остановится?

Хлудов медленно повернулся к нему.

— Государь?

— Николай Павлович.

— Я прекрасно понял, какой государь. С чего он должен остановиться у меня?

Егор объяснил. В городе знали, что Хлудов готовит комнаты. Знали про дополнительные экипажи. Ещё говорили о новых закупках к свадебному столу. Всё вместе выглядело достаточно убедительно. Парамон Ильич выслушал его до конца.

— Если Николай Павлович решит приехать, я найду где его поселить, — заверил он.

Егор кивнул и ушёл.

Хлудов некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.

— Алексей Николаевич, это всё из-за ваших приглашений? — спросил он.

— Из-за ваших комнат тоже.

Парамон Ильич перевёл взгляд на меня.

— Моих?

— Вы слишком старательно готовитесь к свадьбе, — сказал я.

Он фыркнул и потянулся за тетрадью.

— Я дочь замуж выдаю. Мне теперь гостей на улице оставить, чтобы город лишнего не подумал?

С этого дня свадебные приготовления стали возвращаться в типографию уже в совершенно новом виде. Если Парамон Ильич заказывал ещё вина, мне сообщали о государевом столе. Если он находил комнаты для очередной семьи, в городе прибавлялось помещение для свиты. Экипажи предназначались для встречи Николая Павловича, хотя половина из них должна была возить хлудовскую родню.

Особенно уверенно рассказывали люди, которые ссылались сразу на несколько обстоятельств. Приглашение государю существовало. Сабуров действительно повёз его в Петербург. Хлудов действительно готовил комнаты, стол и экипажи. Типография действительно печатала свадебные приглашения. После этого вопрос приезда Николая Павловича многим уже казался чистой формальностью.

Егор продолжал сверяться со мной. Один раз он спросил, правда ли государь приедет со свитой. В другой день хотел узнать, сколько человек будет в государевом экипаже. На третий принёс сведения о том, что фельдъегерь уже выехал из Петербурга. Я знал только одно: если неизвестный фельдъегерь двигался с той же скоростью, с какой по городу двигались сведения о нём, ждать оставалось недолго.

Вечером Прасковья Ивановна задержала меня у входа.

— Крыльцо надо починить, — сказала она. — Третья доска опять ходит.

Я наступил на край доски. Та отозвалась знакомым скрипом.

— Давно пора, — сказал я.

Прасковья Ивановна проверила засов на двери.

— До приезда государя лучше бы управиться.

Я посмотрел на неё, разрешил:

— Почините.

— Завтра плотника позову, — ответила Прасковья Ивановна.

Николай Павлович принёс первую ощутимую пользу и моему хозяйству. Утром у крыльца уже лежали новые доски.

В типографии заканчивали свадебный заказ. Климов печатал последние приглашения. Хлудов прислал очередное уточнение к списку. Егор разносил готовые работы и заодно выполнял поручения, которых с каждым днём становилось больше.

Обычные заказы заняли почти всю книгу. Сроки приходилось сверять чаще: свадебная работа потребовала больше времени, чем я рассчитывал. Климов менял очередность, Рогов почти весь день работал у пресса, а Егор всё чаще уходил сразу с двумя адресами.

Первую часть приглашений Хлудов забрал сам. Остальные увезли в его дом и к Неретинским. Несколько фамилий исправили в последний момент. Запас бумаги снова пригодился.

Очередное сообщение от Парамона Ильича я встретил уже с карандашом в руке. Слово «окончательный» возле его списка давно ничего не гарантировало. Утром он присылал фамилию, к обеду исправлял отчество, вечером обнаруживал ещё одного гостя.

До венчания оставалось несколько дней. Я поставил дату возле очередного заказа и задержал перо. Взглянул на календарь и подумал о том, что Сабуров уже должен был вернуться.

— Алексей Николаевич! Вот вы где.

Сабуров появился у двери конторы в дорожной шинели и зелёных очках. На сапогах засохла грязь, на левой линзе появилась царапина. Он снял перчатки, сунул их за пояс и уже собирался идти ко мне, когда из мастерской выскочил кот. Кот потёрся о сапоги Сабурова, поднялся передними лапами ему на колено. Николай Аркадьевич подхватил его под грудь. Через секунду кот устроился у него на руке.

— Вот! — сказал поручик. — Вот кто меня действительно ждал. Коты чувствуют хороших людей, Алексей Николаевич. Можете спорить с этим сколько угодно, наука здесь бессильна.

Я оглядел его с ног до головы.

— Николай Аркадьевич, вы целы.

— Разумеется, цел, — сказал Сабуров. — А что со мной могло случиться?

Он снял очки, протёр линзы платком и сообщил:

— Вручил.

Я протянул ему руку.

— Вы великолепны.

Сабуров пожал её и широко улыбнулся.

— Выслушайте сперва, Алексей Николаевич. После сможете сказать это ещё раз.

Он уселся возле моего стола. Кот остался у него на руках, положил передние лапы на рукав шинели и закрыл глаза.

— Значит, приехал я вечером, — начал поручик. — Нет, погодите, началось раньше. На третьей станции. Там мне дали такую пару, что до следующей станции мы ехали часа четыре. Один конь тянет вперёд, второй всё время норовит повернуть к обочине. Ямщик говорит: хороший конь, только норовистый. Очень утешает. Особенно когда до Петербурга ещё полдороги. Потом дождь пошёл. Шинель промокла, сапоги промокли, а приглашения сухие. Я их ещё перед выездом во внутренний карман положил и сверху платком обернул. Потом решил, что платка мало, и велел карман прихватить ниткой. Сам видел, как шили.

Сабуров погладил кота по спине.

— А в Петербурге я прямо с дороги к поверенному. Глупость, конечно. Надо было сперва поесть. Мне писали: «Николай Аркадьевич, осталось ваше присутствие, и дело закончено». Приезжаю. Оказывается, моё присутствие состоит из семи подписей, двух свидетелей и ещё одной бумаги, которой у них нет. Причём бумага эта подтверждает другую бумагу, которая у них есть. Я спрашиваю: «А та, которая у вас есть, чего подтверждает?» Мне отвечают: «Ваше право на наследство». Я говорю: «Так вот же я». Они говорят: «Этого недостаточно».

Он поправил очки.

— Я им документы показал. Потом меня какой-то господин Николаем Александровичем назвал. Дважды. И этот же господин требовал удостоверить, что я Николай Аркадьевич. Я ему говорю: «Вы сперва сами определитесь, кого хотите удостоверить». Он обиделся. Правда, бумагу после этого нашёл.

Кот вытянул переднюю лапу. Сабуров подставил палец, и кот обхватил его.

— С наследством вообще весело вышло. Деньги есть. Земля есть. Часы есть. Часы я забрал, хотя они отстают. За землю трое родственников готовы друг друга съесть. Я предложил разделить. Все трое решили, что я издеваюсь. Теперь пусть спорят без меня. Поверенный спросил, что я собираюсь делать с деньгами. Я сказал, что часть пойдёт на памятник. Тут пришлось ещё час рассказывать про памятник.

Сабуров усмехнулся.

— Спросил, откуда взялся памятник. Я рассказал про доску. Потом про вас. Потом про книгу. Потом он спросил, сколько я собираюсь дать. Я назвал сумму. Он сказал: «Жалко». Я говорю: «Мне нет». На этом он отстал.

Поручик поправил кота на руке.

— В гостиницу я вернулся поздно. Попросил щей. Принесли сладкие. Алексей Николаевич, вот зачем делать сладкие щи? На следующий день заказал мясо. С мясом всё было честнее. Хотя это ещё до поверенного… Нет, после. Точно после. Впрочем, какая разница. Главное, с наследством я разобрался и занялся приглашениями.

Сабуров хмыкнул.

— Первое было государю. Приезжаю, представляюсь, объясняю: приглашение от князя Неретинского на свадьбу сына, поручено доставить Николаю Павловичу. Мне сразу говорят: оставьте. Я говорю: «Кому?» Мне показывают человека. Я спрашиваю: «Вы государь?» Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему стать государем прямо сейчас.

Сабуров поправил очки.

— Тут мне объяснили, что Николай Павлович лично корреспонденцию у дверей не принимает. Я сказал, что это разумно. Если бы принимал, государственными делами заниматься было бы некогда. Но приглашение я вёз не для стола и хочу знать, в чьи руки оно попадёт. Один господин ушёл, пришёл другой. Потом ещё один. Этот уже назвался, объяснил, куда передаст бумагу, и дал слово, что приглашение будет представлено государю. Я спросил: «Лично отвечаете?» Он говорит: «Лично». Ну, тут другое дело. Человек дал слово — я отдал приглашение.

Кот шевельнул ухом.

— Второе… Нет, второе было Марии Александровне. Вот там как раз женщина была. Я ей всё объяснил, она выслушала и спрашивает: «Вы ведь всё равно приглашение здесь не оставите?» Я говорю: «На столе — нет». Она вздохнула и ушла. Через четверть часа привела господина, который принял его под своё слово. Очень разумная женщина. Сразу поняла, сколько времени можно сберечь.

Он почесал кота за ухом.

— А государыня, значит, третья. Там был один господин, который спросил, почему приглашения развозит гусар. Я сказал: «Потому что мне поручили. Был бы рядом кирасир — возможно, послали бы кирасира». Он засмеялся. Хороший оказался человек. Потом тоже нашёлся тот, кто назвал себя и взял приглашение под свою ответственность.

Сабуров поднял три пальца, пересчитал их и кивнул.

— После трёх приглашений я уже знал весь порядок лучше некоторых из тех, кто мне его объяснял. Приезжаю с четвёртым, к Александру Николаевичу. Представляюсь. Говорю: князь Неретинский приглашает на свадьбу. Поручик Сабуров доставляет приглашение. Обещал передать лично. Либо человеку, который лично ответит за то, что оно попадёт к его высочеству. Мне показывают на стол.

Он развёл руками.

— Опять стол.

Кот открыл глаза.

— Я говорю: «Господа, этот способ мы уже сегодня пробовали три раза. Давайте сразу человека». Они говорят: «Оставьте приглашение». Я говорю: «Позовите того, кто за него отвечает». Они начинают объяснять порядок. Один говорит, другой потом подошёл. Первый маленький, с бакенбардами. Второй высокий. Высокий говорил долго. Очень обстоятельно. За это время я успел проголодаться. Он всё объяснял, куда идут бумаги, кто принимает, кто относит дальше. Я дождался конца и спрашиваю: «Хорошо. Кто из вас поклянётся, что вот это приглашение попадёт лично к Александру Николаевичу? Я ведь потом спрошу».

Сабуров погладил кота.

— Выяснилось, что отвечать никто не хочет. Принимать хотят все. Отвечать — никого.

Он поправил зелёные очки.

— Маленький сказал, что сама процедура — гарантия. Я говорю: «Процедура мне слова не давала». Высокий опять начал объяснять. Я попросил позвать человека, который может дать. Они спросили, кто вообще поручил мне такие условия. Я назвал вас. Потом пришлось объяснить, кто вы. Потом — откуда у типографа четыре приглашения августейшей фамилии. Тут появился князь. Потом свадьба. Потом Хлудов. Я ещё и до памятника дошёл.

Сабуров улыбнулся.

— Я сказал: «Господа, если хотите всю историю, принесите стул».

Он устроился на стуле удобнее.

— Стул принесли.

Кот глубже зарылся в складку шинели.

— Плохой, кстати. Спинка низкая, одна ножка шатается. Я сел. Маленький ходит туда-сюда. Высокий исчез. Потом приходит третий. Спрашивает, в чём дело. Ему объясняют. Он смотрит на меня. Я показываю приглашение. Он тоже предлагает оставить. Я опять прошу назвать человека, который отвечает за передачу. Потом приходит ещё один. Я сократил объяснение до трёх слов: «Приглашение. Слово. Ответственный».

Сабуров покачал головой.

— Часа через два они решили, что мне надоест. А куда мне идти? С наследством разобрался, гостиница оплачена. Щи там сладкие. Я сидел спокойно.

Он погладил кота под подбородком.

— Тут очки и пострадали. Положил их на колено, они соскользнули. Один господин наступил. Алексей Николаевич, вот эту царапину видите? От императорской службы. Он поднял их, извиняется. Я говорю: «Теперь и вы участвуете. Раз уж вступили в дело обеими ногами». Он после этого остался возле меня.

Сабуров снял очки и показал мне стекло.

— Хорошо ещё целая. Потом появился унтер-офицер. Усы отличные. Подходит и сообщает, что мне предлагают покинуть помещение. Я говорю: «Тогда арестуйте». Он удивился. Я объяснил: раз поручик Сабуров мешает службе, пусть его задержат. Только причину запишите полностью. Поручик Сабуров задержан после того, как потребовал назвать человека, отвечающего за доставку княжеского приглашения наследнику. Число поставьте. Фамилию мою знаете. Свою тоже. И господина с бакенбардами тоже запишите.

Сабуров рассмеялся.

— После этого народу стало больше. Бакенбарды прибежали. Высокий вернулся. Унтер куда-то ушёл. Ещё двое появились. Один начал убеждать меня, что до ареста дело доводить совершенно незачем. Я сказал: «Так я и не настаиваю. Дайте мне человека и отпустите с миром».

Кот перевернулся на спину. Сабуров придержал его предплечьем.

— Потом принесли чай. Хороший чай. Лучше гостиничного. Я выпил чашку. Потом вторую. После второй пришёл седой господин. Вот с ним разговор пошёл быстрее. Он сел рядом, попросил показать приглашение. Прочитал имя князя. Спросил про свадьбу. Я рассказал. Спросил, почему я таскаюсь с этими приглашениями сам. Я объяснил, что обещал.

Сабуров посмотрел на меня.

— Потом дошли до вас. От вас — до типографии. От типографии — до памятника. Вот памятник его заинтересовал. Пришлось рассказывать про доску, ветеранов, имена, семейные бумаги, книгу. Сказал, что дал на памятник деньги. Дам. Он спросил, откуда. Я сказал про наследство. Про родственников с землёй рассказывать не стал. Они и без Петербурга прекрасно друг друга мучают.

Он провёл пальцами по спине кота.

— Седой господин ушёл. Я остался на своём стуле. Уже темнело. В гостинице остыло мясо. Потом приходит мой унтер с усами и говорит: «Господин поручик, пройдёмте».

Сабуров поднял свободную руку.

— Коридор. Лестница. Ещё коридор. Дверь. Потом опять коридор. Я решил, что они нашли особенно вежливый способ вывести меня через другой подъезд. Уже прикинул, во сколько вернуться утром. Но идём дальше. Людей меньше. Ковры лучше. Стулья тоже.

Он ухмыльнулся.

— Потом меня оставили ждать. А потом проводят к Александру Николаевичу.

Сабуров выпрямился, и коту пришлось убрать лапу с его груди.

— Он взял приглашение в руки. Клянусь!

Николай Аркадьевич расплылся в улыбке.

— Алексей Николаевич, представляете? Я ещё ничего не сказал, а оно уже у него. Седой оказался человеком дела.

Сабуров поднял палец.

— Александр Николаевич посмотрел на меня и говорит: «Так это вы несколько часов требовали человека, который согласится отвечать за это приглашение?» Я отвечаю: «Я, ваше высочество». Он спрашивает: «И предлагали себя арестовать?» Я говорю: «Только чтобы всё было оформлено как следует».

Кот поймал поднятый палец двумя лапами.

— Он рассмеялся. Потом спрашивает, зачем мне всё это понадобилось. Я сказал: «Обещал». Тут он приглашение поднял и говорит: «Ну что ж, можете считать, что обещание исполнили».

Сабуров освободил палец.

— Вот тогда — да. Исполнил.

Он продолжил:

— Потом про князя спросил. Я рассказал про Иллариона Петровича. Про невесту спросил — рассказал про Анфису Парамоновну. Потом вернулся к памятнику. Седой, значит, успел ему рассказать. Тут пришлось начинать с доски. Я объяснил, что хотел поставить одну. Потом появились вы, и одной доской дело не кончилось. Появились списки, книга, подписка. Вашу фамилию назвал. Князя назвал. Свою, разумеется. Всё-таки началось с моей доски.

Сабуров поправил кота на руках.

— Александр Николаевич спросил про деньги. Я рассказал про наследство. Он спросил, много ли я собираюсь дать. Я сказал. Про часы тоже зачем-то рассказал. Кажется, он спросил, всё ли наследство деньгами. Я сказал, что ещё есть земля и часы, которые отстают. Он опять рассмеялся. Землю мы обсуждать не стали. Вот.

Поручик перевёл дух.

Я протянул Сабурову руку.

— Николай Аркадьевич, вы великолепны.

Он пожал её и заявил:

— Теперь принимается. А то вы похвалили до рассказа. Тогда у вас и оснований достаточных не было.

Кот перехватил его рукав передними лапами.

Сабуров посмотрел на него и произнёс:

— Соскучился по мне, полосатый? Я тоже по тебе скучал.

Вечером мы с Сабуровым пошли в ресторан. К нам присоединились несколько его полковых знакомых, и скоро за длинным столом набралось человек десять офицеров. Сабурова посадили в середину, подвинули ему тарелку, налили вина, и Петербург начался заново. На этот раз дорога стала длиннее, поверенных прибавилось, история с наследством обросла родственниками, а унтер-офицер с усами занял в ней место едва ли меньшее, чем императорская фамилия. До Александра Николаевича Сабуров добрался только после второго блюда.

Я ел и слушал уже знакомые приключения в новой редакции. Офицеры хохотали, к столу подходили знакомые, кто-нибудь требовал повторить пропущенное, и Сабуров повторял. Царапина на зелёных очках получила собственную историю. К полуночи ожидание в канцелярии растянулось настолько, что при честном подсчёте Сабуров должен был провести в Санкт-Петербурге лишних два дня. Домой я вернулся далеко за полночь.

Утром меня разбудил посланник от Хлудовых. Парамон Ильич желал меня видеть. Я приехал. Ничего такого, что требовало бы моего присутствия, не обнаружилось. В доме шли последние приготовления, приезжала родня, слуги носились по лестницам, Парамон Ильич одновременно распоряжался в трёх местах. Меня увидели, усадили, несколько раз привлекли к общему разговору, а примерно через час отпустили.

Позвали к Неретинским. Зачем именно — выяснить тоже не удалось. Илларион Петрович был занят своими делами, управляющий своими, приехавшие родственники своими. Меня представили тем, кто ещё со мной не познакомился, оставили на некоторое время среди родни, потом кто-то вспомнил, что мне, вероятно, надо заниматься собственными делами. До типографии я всё-таки добрался.

Через час за мной снова прислали. К обеду порядок стал понятен. Накануне свадьбы обе семьи регулярно проверяли наличие княжеского сына. Я должен был появляться у Хлудовых, потом у Неретинских, потом опять у Хлудовых. Иногда меня о чём-нибудь спрашивали. Иногда сообщали то, что я и без того знал. Иногда просто знакомили с очередным приехавшим родственником. После этого я мог уехать до следующего посланника.

Везде мне напоминали, что я теперь княжеский сын, хотя именно я пока забыть об этом не успевал. У Хлудовых меня представляли уже совсем иначе, чем ещё месяц назад. В разговорах непременно появлялись Неретинские, отец и моё новое положение. У Неретинских происходило примерно то же самое с другой стороны. Люди, ещё недавно видевшие во мне Ветрова, теперь старательно вспоминали пока ещё не мой титул. Старый слуга несколько раз назвал меня «ваше сиятельство». К вечеру это уже начало звучать как напоминание.

Между моими поездками прошло третье оглашение. В соборе заканчивали положенные перед венчанием формальности. У Хлудовых прибывали последние гости. У Неретинских готовились к завтрашнему выезду. По городу ездили посыльные, у обоих домов стояли экипажи, в передних прибавлялось чужих шинелей и дорожных вещей.

Меня ещё раз вызвали к Хлудовым, потом ещё раз к Неретинским. Я исправно являлся. К вечеру посыльные наконец перестали искать меня по городу. Все, кому требовалось увидеть княжеского сына накануне свадьбы, успели это сделать. Зато вечером меня нашёл Сабуров. Домой я вернулся поздно. В передней уже стояли начищенные к утру сапоги.

Утром я оделся сам. Тёмный фрак, жилет и брюки уже были подогнаны по моей фигуре, так что возиться с ними не пришлось. Перед выходом я достал золотой перстень с печаткой, подаренный Илларионом Петровичем, и надел его на средний палец. Пальто застегнул до самого верха: за ночь похолодало.

У собора уже стояли экипажи. Кучера придерживали лошадей, лакеи помогали приезжавшим выйти, возле крыльца здоровались родственники обеих семей. После вчерашних поездок многих я узнавал в лицо, хотя имена успели основательно перемешаться. Мне кланялись, подходили поздороваться, представляли людей, с которыми меня уже знакомили накануне. Я отвечал, кланялся и постепенно продвигался к дверям. У Хлудовых и Неретинских имелись разные взгляды на очень многие вещи, зато место княжеского сына на свадьбе обе стороны определили окончательно.

В притворе я снял пальто и передал его слуге Неретинских. В храме пахло воском и ладаном. Возле входа ещё собирались приезжавшие, дальше стояли родственники, знакомые, несколько офицеров, пожилые дамы и молодые барышни. Люди переговаривались вполголоса, шелестели платья, у дверей становилось тесно всякий раз, когда подъезжал новый экипаж. Старшие родственники по обе стороны явно знали, кому и где полагается находиться, и время от времени переставляли молодёжь с одного места на другое. Меня эта деятельность почти миновала: стоило подойти к Неретинским, и для меня сразу нашлось место среди семьи жениха.

Илларион Петрович был здесь же. В парадной одежде он выглядел торжественно, хотя держался совершенно обычно. Увидев меня, он протянул руку.

— Алексей.

— Ваше сиятельство.

Мы пожали руки, и он повернулся к подошедшему родственнику. Я остался рядом.

Через некоторое время у дверей началось новое движение. По тому, как оживились Хлудовы, можно было догадаться, кто приехал. Вошёл Парамон Ильич, а рядом с ним я увидел Анфису Парамоновну.

Парамон Ильич своё обещание выполнил: денег на свадебный наряд дочери он явно не пожалел. Я различил тяжёлую дорогую ткань, отделку, украшения и на этом прекратил профессиональную оценку чужих расходов. Анфиса придерживала платье и внимательно смотрела перед собой. Я несколько секунд беззастенчиво её разглядывал. Она заметила меня среди Неретинских. Я поклонился. Анфиса улыбнулась.

Илларион Петрович подошёл к ним у входа. Парамон Ильич сказал ему несколько слов, Илларион Петрович ответил, после чего священник занял своё место и окружающие притихли.

Обручение происходило здесь же, у входа в храм. Иллариону Петровичу и Анфисе подали зажжённые свечи. Священник благословил их и начал читать молитвы. Каждый раз, когда открывалась наружная дверь, по притвору проходил холодный воздух, и огонь на свечах дрожал. Потом вынесли кольца.

Передо мной стояли двое родственников Неретинских, и большую часть обручения я смотрел между их плечами. Сам чин я знал плохо, поэтому следил за священником, за женихом и невестой, за движением людей вокруг. Илларион Петрович держал свечу перед собой. Анфиса временами опускала глаза на огонь. Когда священник взял кольца, мне открылся весь обряд без чужих пояснений.

После обручения Илларион Петрович и Анфиса со свечами пошли вслед за священником дальше в храм. Родственники двинулись следом. Я оказался вместе с Неретинскими довольно близко к аналою и теперь видел обоих хорошо.

Жених и невеста остановились перед аналоем. Священник спросил Иллариона Петровича о его намерении вступить в брак. Тот ответил достаточно громко, чтобы я расслышал каждое слово. Затем священник обратился к Анфисе. Она ответила тихо, но без задержки.

Началось венчание. Священник читал молитвы, отвечал хор, перед иконами поднимался дым ладана. Я различал отдельные слова, потом терял их в пении. Анфиса держала свечу обеими руками; по свече медленно стекал воск. Илларион Петрович стоял рядом с ней.

Парамон Ильич находился неподалёку. За последние недели я привык видеть его в постоянном движении: он распоряжался, принимал людей, отправлял посыльных, проверял приготовления. Сейчас он стоял на одном месте, смотрел на дочь и время от времени теребил цепочку часов.

Над Илларионом Петровичем подняли венец, затем второй — над Анфисой. После чтений им подали общую чашу. Священник дал отпить обоим, соединил их руки и повёл вокруг аналоя. Хор запел громче. Родственники раздвинулись, освобождая дорогу. Анфиса на ходу придерживала платье рукой. Илларион Петрович на одном из кругов немного замедлил шаг, подстраиваясь под неё темп. Они трижды обошли аналой и снова остановились перед священником.

Когда венчание закончилось, первыми к новобрачным подошли старшие родственники. Парамон Ильич оказался возле дочери почти сразу, вокруг них собрались Хлудовы. Неретинские подходили к Иллариону Петровичу. Я пропустил несколько человек вперёд и постепенно оказался в стороне от поздравлявших.

Илларион Петрович увидел меня.

— Алексей, — позвал он.

Я подошёл, сказал:

— Поздравляю вас обоих.

Хлудов пожал мою руку, затем притянул меня к себе и обнял. Вокруг теснились родственники, и всё заняло несколько секунд. Я повернулся к Анфисе.

— Поздравляю, Анфиса Парамоновна.

— Спасибо, Алексей Николаевич.

К нам уже подходили следующие родственники. Я сделал шаг в сторону, освобождая место Сергею Петровичу. Илларион Петрович коснулся моего локтя и указал на место рядом с собой.

Сначала поздравляли их обоих, затем отдельно Парамона Ильича. После этого несколько человек обратились и ко мне. Пожилой Неретинский, чьё имя опять вылетело у меня из головы, долго жал мне руку. За ним подошла дама, с которой меня познакомили вчера.

Люди подходили один за другим. Неретинские сменялись Хлудовыми, Хлудовы — очередной роднёй жениха. Илларион Петрович принимал поздравления, отвечал, временами обращался к Анфисе. Парамон Ильич несколько раз исчезал среди своих и снова возвращался к дочери. У дверей выдавали верхнюю одежду, снаружи подавали экипажи, а возле нас всё ещё сменялись лица.

На крыльцо я выбрался уже после молодых. За время венчания народу снаружи стало заметно больше. Люди стояли за экипажами, тянули шеи, перебирались с одного края площади на другой и явно не собирались расходиться. Свадьба князя с купеческой дочерью сама по себе давала достаточно поводов прийти поглазеть, но по отдельным лицам я понял, что часть публики рассчитывала получить за те же деньги нечто большее.

— Где государь? — донеслось из толпы.

Я повернул голову.

Тот же голос:

— Не вижу! Где государь?

— Да покажите же!

Первыми подали экипажи для Иллариона Петровича и Анфисы. Возле крыльца сразу стало теснее. Люди выходили из-за чужих спин, кто-то полез вперёд и был остановлен городовым. Вслед молодым закричали поздравления, рядом снова потребовали показать государя, а какая-то женщина уверенно объясняла соседке, что император, конечно, не станет стоять на виду перед собором и поедет отдельно.

Я сел в свой экипаж. До дома Неретинских свадебная процессия добиралась медленно. Люди на улицах останавливались, смотрели вслед каретам, возле перекрёстков собирались кучки любопытных. Где-то нас просто провожали глазами, где-то снимали шапки. Я опять услышал про государя. К тому времени Николай Павлович, судя по разговорам, уже не только приехал в город, но и предусмотрительно скрывался от населения в одном из экипажей.

У дома Неретинских было многолюдно. Экипажи подходили один за другим, лакеи открывали дверцы, гости поднимались по ступеням. Хлудовы, которых последние недели я видел преимущественно на их собственной территории, теперь всей массой переселялись в княжеский дом хотя бы на несколько часов.

В передней принимали пальто, дальше гостей встречали Неретинские. Из комнат доносились голоса; двери были распахнуты, слуги непрерывно проходили туда и обратно. В доме, который прежде казался мне слишком большим даже для княжеской семьи, внезапно обнаружился предел вместимости.

Илларион Петрович с Анфисой принимали новых поздравляющих. Я посмотрел на них из дверей. За последние недели моя семейная жизнь развивалась с совершенно неприличной скоростью. Сначала у меня обнаружился новый отец. Теперь появилась ещё и мачеха. Причём, мачеха была моложе меня. Не скажу, что меня это сильно расстроило.

Поначалу из объединения двух семейств вышло две свадьбы, случайно оказавшиеся в одном доме. Неретинские заняли места ближе к хозяину дома, Хлудовы держались плотной группой вокруг Парамона Ильича и Анфисы. Обе стороны были безукоризненно любезны. Мужчины кланялись друг другу, дамы обменивались улыбками, молодых поздравляли с одинаковой теплотой, однако после каждого такого соприкосновения люди каким-то естественным образом возвращались к своим. Даже у большого стола граница сохранялась довольно отчётливо. По одну сторону преобладали княжеская родня и старые знакомые Иллариона Петровича, по другую рассаживались Хлудовы, их родственники и приглашённые Парамоном Ильичом купеческие семьи.

Я оказался почти в середине и получил возможность наблюдать за обеими половинами сразу. Стол у Неретинских накрыли с размахом. Парамон Ильич поучаствовал в приготовлениях достаточно деятельно, чтобы его присутствие угадывалось в количестве блюд даже без подписи. Закуски сменялись горячим, слуги уносили опустевшие блюда и возвращались с новыми, вино наливали быстрее, чем я успевал следить за собственным бокалом. После венчания и нескольких часов на ногах гости быстро оценили эту часть программы. Еда, в отличие от родословных, одинаково хорошо понималась обеими сторонами.

Труднее приходилось Иллариону Петровичу и Анфисе. Они сидели рядом, принимали поздравления, благодарили, поворачивались то к одним родственникам, то к другим и временами переглядывались через очередного человека, решившего сказать им несколько особенно важных слов. В начале обеда оба ещё следили за всем вокруг. Илларион Петрович постоянно переводил взгляд с Неретинских на Хлудовых. Анфиса несколько раз задерживалась глазами на дальней половине стола, где её родня разговаривала преимущественно между собой. Получалось довольно забавно. Два взрослых человека благополучно обвенчались, а их семьи пока ограничились дипломатическим признанием друг друга.

За столом положение начало исправляться само. Вино помогло быстрее любых родственных переговоров. Один из молодых Неретинских сперва оказался втянут в разговор с хлудовским родственником через соседа, затем уже разговаривал с ним напрямую. Пожилой купец с другого конца стола обнаружил общего знакомого с одним из дворян. Через четверть часа к этому знакомому добавились ещё двое, а затем выяснилось, что у всех имеются мнения по поводу лошадей. После этого сословные различия временно потеряли часть своей силы.

Я следил за этим процессом с большим интересом. Люди, ещё час назад старательно державшиеся рядом со своими, теперь менялись местами, наклонялись через стол, просили передать бутылку и обнаруживали всё новые причины продолжить разговор. Анфиса тоже это заметила. Она несколько раз поворачивалась к Иллариону Петровичу, и к концу обеда они уже гораздо реже следили за тем, кто сидит с кем.

После стола гостей стало труднее разделить даже теоретически. Освободили большую гостиную. Музыканты, которых до этого было слышно из соседней комнаты, заняли своё место, и начались танцы. Первые пары ещё составлялись с некоторой осторожностью. Неретинские приглашали знакомых дам, хлудовские молодые люди держались возле своих. Однако музыка действовала быстрее семейной дипломатии. Уже через несколько танцев купеческая барышня прошла по гостиной с молодым Неретинским, один из офицеров увёл танцевать родственницу Парамона Ильича, а следом окончательно перемешались и остальные.

К этому времени Илларион Петрович заметно оживился. Анфиса тоже перестала всё время оглядываться на родню. Люди теперь разговаривали друг с другом без посредников, смеялись над одними историями и спорили уже по причинам, совершенно не связанным с происхождением.

Я тоже попал в оборот. Сначала меня знали преимущественно Неретинские и Хлудовы. Через несколько часов выяснилось, что меня захотели узнать все остальные. Вопросы начинались с типографии, быстро переходили к Америке, а оттуда уже выбраться было почти невозможно. Пять лет моей официальной американской биографии представляли собой неисчерпаемый общественный ресурс. Любой новый слушатель считал, что предыдущие наверняка забыли спросить о самом интересном. Мне пришлось рассказывать. Потом ещё раз.

К вечеру я окончательно понял преимущество Сабурова: он хотя бы действительно помнил свои приключения и мог свободно увеличивать их количество по мере необходимости. Мне приходилось обращаться с собственной американской жизнью осторожнее. Она была достаточно подробной, чтобы её пересказывать, и достаточно чужой, чтобы однажды самому запутаться в собственных показаниях.

За несколько часов я успел побывать в американских городах, которые полагалось знать Алексею Ветрову, обсудить дороги, торговлю, газеты, пароходы и местные нравы. Меня несколько раз просили рассказать о людях, которых я якобы встречал, и тут приходилось особенно внимательно выбирать подробности. К счастью, слушатели интересовались Америкой значительно меньше, чем собственным представлением об Америке. Стоило дать им правильное направление, дальше разговор прекрасно ехал сам.

После полуночи свадьба окончательно перестала напоминать встречу двух семей. В одной комнате танцевали, в другой играли в карты, возле стола продолжали пить за молодых, а в коридорах люди разговаривали уже небольшими компаниями, состав которых менялся каждые несколько минут. Парамон Ильич давно перестал следить только за своими родственниками и теперь появлялся во всех комнатах по очереди. Илларион Петрович принимал поздравления уже без прежней настороженности. Анфиса несколько раз танцевала, потом сидела среди дам, где рядом с ней оказались и Неретинские, и Хлудовы.

Я потерял счёт времени после очередного рассказа об Америке. К тому моменту горло уже першило, вино начало казаться гораздо крепче, чем в начале вечера. Один рассказ закончился, меня тут же перехватывали в другой комнате, и пришлось начинать следующий. К двум часам ночи моя американская биография заметно выросла в объёме, хотя я очень старался этого не допускать.

Оставаться ночевать у Неретинских мне предлагали без слов: комнаты были приготовлены, слуги продолжали носить вещи, часть приезжей родни уже явно собиралась провести ночь здесь. Именно поэтому я решил ехать домой. Дом и без меня был набит родственниками до состояния, при котором ещё один княжеский сын легко превращался в предмет мебели.

На улице холодный воздух немного помог. Я сел в экипаж, откинулся на спинку и почти сразу обнаружил, что сидеть с закрытыми глазами значительно удобнее. Домой я вернулся примерно в том же состоянии, в каком обычно возвращался после вечеров с офицерами: ноги работали самостоятельно, голова предпочитала лишних движений не совершать, а лестница до комнаты оказалась длиннее, чем я помнил.

В прихожей я снял пальто со второй попытки. Перчатки положил на стол, потом обнаружил одну из них на полу и решил, что до утра она вполне может оставаться там. С фраком справился успешнее. Воды выпил сразу два стакана. Горло першило так, будто всю дорогу домой я продолжал рассказывать об Америке. Я лёг поздно. Дом уже затих, типография внизу тоже молчала. За стеной ничего не происходило, никто не требовал рассказать про американские железные дороги, нравы или выборы.

Вода из кувшина утром оказалась слишком холодной, ворот рубашки — слишком тесным, а лестница вниз имела явный избыток ступеней. После вчерашнего вина во рту оставался неприятный привкус, голова отзывалась на резкие движения, и даже горло сохранило память о моих американских приключениях. Я выпил чаю, съел почти весь поданный завтрак и только после этого спустился в типографию.

В мастерской уже работали. Пахло привычно: краской и бумагой — запах вина я не почувствовал, хотя ночью во снах он меня преследовал. Стук пресса отдавался в голове несколько сильнее, чем ему полагалось, поэтому я поздоровался с работниками и поспешно прошёл в контору.

На столе лежала книга заказов. За вчерашний день в ней прибавилось записей. Я уселся, придвинул книгу и начал просматривать отметки, оставленные за время моего отсутствия. Читать приходилось внимательнее обычного. Несколько раз я возвращался к одной и той же строке, после чего признал, что вчерашний вечер всё ещё продолжает участвовать в управлении типографией.

Из мастерской доносились голоса. Работники переговаривались за работой, особенно хорошо был слышен Егор. Сначала я пропускал разговор мимо ушей. Потом прозвучало слово «государь». Я поднял голову. Егор рассказывал про вчерашнее венчание. Самого Егора в соборе, разумеется, никто не видел, зато к утру он уже располагал подробностями, которые ускользнули от меня, хотя я простоял там всю службу.

Император, по его словам, действительно присутствовал на венчании князя Неретинского. Приехал без парадной формы, в простой одежде, поскольку желал обойтись без лишнего внимания. Намерение было разумное и, судя по дальнейшему рассказу Егора, совершенно безуспешное. Государя всё равно многие узнали. Он пробыл в соборе до конца венчания, а затем отправился вместе со всеми к Неретинским.

Тут появились новые подробности. За императором подали красивую карету, а сопровождала её многочисленная охрана. Егор описывал всё с такой обстоятельностью, что я невольно вспомнил вчерашнюю дорогу от собора. Карета действительно была. Большая, дорогая, с отличной упряжкой. Я видел её возле собора, а затем ещё раз по дороге к Неретинским.

Я машинально задержал палец на строке книги. В той карете ехал родственник Иллариона Петровича. Я видел, как он садился. Пожилой Неретинский (какая у него на самом деле фамилия — этого я не вспомнил) с женой и ещё одной дамой. Тем временем император в рассказе Егора уже благополучно добрался до княжеского дома. Я снова уткнулся взглядом в книгу заказов.

Вчера толпа возле собора требовала показать государя. Сегодня он уже присутствовал на венчании, ехал в карете под охраной и, вероятно, к обеду должен был лично поздравлять молодых. Ещё сутки такого развития событий — и Иллариону Петровичу придётся благодарить Николая Павловича за оказанную честь. Из мастерской донёсся смех. Егор продолжал свой рассказ. Судя по голосам, слушатели его с интересом. Я перевернул страницу.

Входная дверь грохнула о стену. Я поморщился и оторвал взгляд от книги. В мастерской Егор оборвал рассказ на полуслове. Через несколько секунд в дверях конторы появился Сабуров. Он остановился у стола.

— Алексей Николаевич, вы уже слышали? — спросил поручик.

Я закрыл книгу заказов. Сабуров стоял передо мной в гусарской форме, при сабле и в тех самых зелёных американских очках, которые я ему подарил. Пыль успела осесть на плечах и рукавах. Похоже, новость действительно требовала лошади.

— Наследник едет, — сообщил Сабуров. — Александр Николаевич. К нам. Всё, Алексей Николаевич. Дождались.

Он снял очки и положил их на стол.

— Я утром приехал в полк, а там уже началось. Начальство бегает, адъютанты бегают, бумаги туда-сюда носят. Наследника ждут. Когда точно — пока не говорят. Маршрут тоже не говорят. Зато имя Неретинского я слышал собственными ушами.

Сабуров придвинул стул и сел.

— Алексей Николаевич, я ведь в Петербурге всё объяснил. Кто приглашает, куда приглашает, свадьба, Хлудов, памятник. Всё как положено. Они слушали. Я ещё тогда понял, что дело сделано. А сегодня прихожу — пожалуйста. Александр Николаевич едет.

Я приподнял брови.

Из мастерской доносился голос Егора. Николай Павлович там всё ещё находился на вчерашнем венчании и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно.

Кот появился из-под шкафа и направился к Сабурову. Алексей Михайлович подхватил его на руки, не прерывая рассказа.

— Вот где я ошибся, Алексей Николаевич. Признаю. Первые три приглашения отдал через людей. Хороших людей, надёжных. Ошибся. С Александром Николаевичем сам поговорил. Сам объяснил. Лично. И вот результат.

Кот устроился у него на руке.

— Надо было всех четверых самому искать. Передал бумагу через человека — всё, дальше она живёт своей жизнью. А тут нашёл Александра Николаевича, поговорил, объяснил про памятник, про ветеранов, про князя. Он меня выслушал. Теперь едет. С государем я это исправлю. Обещаю, Алексей Николаевич. Съезжу ещё раз. Сам найду Николая Павловича, сам отдам ваше новое приглашение и сам всё объясню. Надо было сразу так!

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине и резко поднялся.

— Но не сейчас, — уточнил он. — Алесей Николаевич, сейчас я на службе. Сами понимаете: времени нет. Я вообще к вам на минуту заскочил. Так… по-дружески. До вечера, Алексей Николаевич!

Сабуров надел зелёные очки, поправил саблю и направился к двери. С котом в руках. Через три секунды хлопнула входная дверь.

Днём я поехал к Неретинским. Илларион Петрович уже всё знал. Сабуров в главном не ошибся: приезд Александра Николаевича подтверждался официально. Наследник действительно собирался посетить город, приглашение Неретинских до него дошло, а сам визит связывали и со свадьбой, и с интересом к проекту памяти. Точного дня пока не называли. Остальные подробности должны были появиться позже. В сабуровском изложении вся история выглядела личной победой одного гусара над Петербургом. Официальная версия оказалась значительно спокойнее, зато подтверждала самое важное.

Илларион Петрович воспринял известие без суеты. Его интересовали сроки, порядок визита и те вещи, которыми действительно предстояло заниматься после окончательного уведомления. Планы на этот счёт он строил уже как хозяин дома и человек, привыкший к подобным обязанностям. Для него приезд наследника был событием крупным, но вполне предметным.

Анфиса Парамоновна отнеслась к новости иначе. Ещё вчера речь шла о её свадьбе, родственниках, гостях и совершенно земных хлопотах. Теперь выяснялось, что приглашение, отправленное скорее для городского шума, привело в движение настоящего наследника престола. Она несколько раз возвращалась к одному и тому же вопросу о том, что именно известно и чего теперь ждать. Потом замолчала и какое-то время слушала Иллариона Петровича.

Мне официальный объём новости понравился гораздо больше слухов. В нём не было ни тайного приезда государя, ни переодеваний, ни чудесных карет. Зато наследник действительно ехал. С напечатанным в моей типографии приглашением в кармане.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня, спросила:

— Алексей Николаевич, вы на такой исход рассчитывали?

— Подобный поворот нашим намерениям не противоречит, — ответил я. — А с Александром Николаевичем я с удовольствием познакомлюсь лично, если получится.

Илларион Петрович хмыкнул и ответил:

— Разумеется, получится. Ведь вы мой сын.

Из дома Неретинских я вернулся в типографию уже во второй половине дня. За время моего отсутствия город успел сделать то, что умел особенно хорошо: услышать новость, добавить к ней несколько подробностей и перейти к их практическому использованию.

В конторе меня ждали новые заказы. Ещё два принесли вскоре после моего возвращения, затем появился посетитель лично. Все уже знали о приезде Александра Николаевича. Различались только степени осведомлённости: кто-то говорил о визите как о решённом деле, кто-то располагал предполагаемыми сроками, а кто-то знал даже больше, чем Илларион Петрович, хотя в доме Неретинских официальные сведения получили оперативно.

Для типографии точность этих сведений значения почти не имела. Наследник ехал — это факт. Людям понадобилась печать. К счастью, никто пока не требовал от меня напечатать портрет самого Александра Николаевича. Всё остальное постепенно начинало казаться возможным.

Новые работы ложились поверх прежних. Старые заказчики никуда не исчезли и права на свои сроки в пользу наследника престола не уступали. Рогов продолжал работать у пресса, Климов держал перед собой уже принятую очередь, а Егор появлялся в типографии на несколько минут, приносил очередную бумагу или известие и снова убегал. За один час я видел его трижды и ни разу не успел привыкнуть к его присутствию.

С каждым новым посетителем становилось яснее, что предстоящий визит принесёт нам работы больше, чем я предполагал утром. Причём сам Александр Николаевич ещё даже не приехал. Пока город только готовился к визиту. И этот визит уже заметно увеличил расход бумаги.

Климов разбирал записи без всякого уважения к происхождению повода. Срочная работа оставалась работой: для неё требовались набор, бумага, время Рогова и свободное место у пресса. Если места не было, родство заказчика с губернатором, приезд наследника и общая государственная важность события никак не увеличивали его количество.

К концу дня перед нами лежало уже больше работы, чем мастерская могла проглотить сразу. Приходилось сдвигать новые сроки дальше, часть заказчиков соглашалась, часть уходила думать. Несколько обращений я вообще оставил без обещаний, пока Климов не проверит очередь. Подобная осторожность ещё недавно показалась бы мне излишней роскошью. Сейчас я не брал деньги за работу, которую мы физически не могли выполнить вовремя. Это было бы самым быстрым способом испортить всё, что уже заработало.

Пресс стучал почти без перерыва. В какой-то момент я остановился в дверях мастерской и некоторое время смотрел на его работу. Рогов был занят очередным тиражом. Возле него уже ждала следующая бумага. Климов переходил от набора к производственной книге и обратно. Егор вернулся, получил очередное поручение и снова исчез — он теперь бегал по городу, как я ему и обещал. Город тоже выполнил данное ему два месяца назад обещание и заметил типографию. Причём, судя по всему, решил наверстать упущенное за один день.

Мысль о втором прессе появилась сама собой. Я уже встречал её раньше. В американских записях Алексея она возникала именно так: сначала работа, затем ещё работа, а вскоре вопрос менялся. Его начинало занимать уже не то, найдётся ли следующий заказ, а куда поставить второй станок. В Филадельфии Алексей дошёл до этого за несколько лет. Мне потребовалось немного меньше времени.

Правда, условия у нас были разные. Алексею приходилось рассчитывать на собственное дело, город и клиентов. У меня к обычной коммерции добавились княжеская свадьба, четыре приглашения членам императорской фамилии, Сабуров в зелёных очках и наследник престола, который действительно решил приехать. В таких условиях было трудно определить, где заканчивается предпринимательский талант и начинается совершенно неприличное везение.

Особенно мне нравилась одна подробность: приглашение Александру Николаевичу напечатали здесь. Пока об этом знали Неретинские, Хлудовы, Сабуров и ещё некоторое количество людей, которое в нашем городе уже можно было считать всем населением. Когда наследник приедет, количество осведомлённых наверняка ещё увеличится.

Свадебное приглашение, изготовленное в маленькой частной типографии губернского города, добралось до Петербурга, попало наследнику в руки, а через некоторое время сам наследник приехал в город. На такую рекламу в прежней жизни я запросил бы отдельный бюджет. Здесь она досталась мне вместе с заказом на четыре приглашения.

К вечеру новых записей в книге стало достаточно, чтобы я подумал про второй пресс уже без всякой иронии. Один станок оставался одним станком. Рогов мог работать быстрее, Климов мог лучше выстроить очередь, я мог сколько угодно выбирать сроки — железо от этого не размножалось.

В американских дневниках после второго пресса довольно быстро появлялись мысли о новом наборщике, потом о помещении побольше. И всё же покупать только второй пресс мне вдруг показалось слишком скромным продолжением. Когда в конторе стало чуть тише, я вернулся к столу.

Из мастерской по-прежнему доносился шум пресса, Климов разговаривал с Роговым, Егор опять ушёл с поручением. Я снял с руки перстень и повертел его между пальцами. На печатке был герб Неретинских. Ещё утром это был предмет свадебного костюма. К вечеру выяснилось, что вместе с ним мне досталось право на знакомство с человеком, который через некоторое время станет российским императором. Я положил перстень на книгу заказов.

Второй пресс действительно был хорошей мыслью. Очередь уже начинала упираться в единственный станок, и долго делать вид, что вопрос можно решить одной расторопностью, было бессмысленно. Только второй пресс решал проблему этой типографии. А мне всё больше нравилась другая мысль.

Скоро в город должен был приехать Александр Николаевич. Илларион Петрович уже совершенно спокойно сообщил, что познакомит нас лично. Для княжеского сына в этом, видимо, вообще не было ничего особенного. Для владельца типографии — было. Я ещё раз посмотрел на герб.

Петербург. Открывать вторую типографию там прямо сейчас было рановато. Зато впервые эта мысль выглядела не фантазией, которую было приятно обдумывать за закрытой дверью. У неё появился вполне конкретный первый шаг. Знакомство. А дальше я знал что делать.

В первой жизни передо мной часто были тысячи человек, и этого мне казалось мало: оставалась запись, ещё сорок тысяч просмотров, следующий зал, следующий запуск. Я усмехнулся. Камера меня любит. Это не самомнение. Это цифра. Камеры здесь не было. Петербург был. И аудитория там обещала быть значительно больше.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.