Там, у подошвы леса, совсем близко от одной маленькой деревушки, она прокармливала всю свою семью.

Ее муж, дедушка Андрей, очень старался заработать несколько су шитьем сапог; но кроме того, что он становился старь и почти-что не видел ничего, его заказчики, снимающие свою обувь, из боязни испортить ее, как только дороги становятся плохи, заставляли его часто сидеть без работы; затем он жил далеко, было неудобно ходить к нему для заказа, тем более, что появился и конкурент, поселившийся в более посещаемом месте в деревне, напротив трактира, вывеской которого служит ветка сосны.

Семья пользовалась некоторым достатком: она жила в собственном доме, на котором, правда, был долг, за домом прилегал, примыкая к лесу, участок земли, а перед домом был огород, где росли горох, подсолнухи, салат и большое грушевое дерево, дававшее мало плодов, но зато бросавшее большую тень на дорогу.

Несомненно — сад, поле, дом — это более, чем нужно, чтобы жить двум старикам; они могли бы жить там совершенно спокойно о-бок с «Пилильней» толстого Фридриха-Базельца, который, несмотря на давнее житье в вельшской земле, выучил не более двадцати французских слов, как раз столько, сколько ему было нужно для сношений с торговцами леса. Старики могли бы спокойно оставлять пастись своих трех коз на склонах «Моллара» — горки, имеющей форму ослиной спины, которую издали видно возвышающейся над их жилищем. Для того же, чтобы немножко улучшить свою еду, им достаточно было отдать в наймы на время каникул свои лучшие комнаты нескольким женевцам, которые, желая подышать лесным воздухом, не удаляясь очень от своего города, устраиваются у них по-деревенски — едят вечером суп из глиняного горшка, сидя под грушей, а утром пьют теплые яйца, взятые прямо из-под курицы, которая не перестала еще кудахтать.

Но со стариками жил и их сын Яков, каменщик. Яков — высокий парень, геркулесовского телосложения, имел бронзовый цвет лица южанина, окладистую бороду и искрившиеся умом глаза. Яков не был лентяем, напротив. Только, к несчастью, он выбрал очень неудачное ремесло — никто ничего не строит в этих деревнях Ватландской Юры; почва здесь бесплодна, здесь только одной торговлей лесом можно заработать деньги, да и то, если имеешь их достаточно, чтобы рискнуть. А Яков еще совсем маленьким говорил: «я хочу строить дома!»

И он выучился их строить, как желал того; только он их не строил.

В продолжение многих месяцев Яков не имел работы: печальный, придумывая массу планов, беспокоивших его мать, он по целым часам сидел на куче обрубков у толстого Фридриха; иногда, чтобы несколько рассеяться, он помогал базельцу, который, всегда молчаливый, со своей хемницской трубкой в зубах, в старом шелковом колпаке на ушах, постоянно был в движении между своими стружками и корой. Когда же Яков со свирепым видом, — что́ было очень скверным знаком — читал «Горный Курьер», он начинал говорить, что нужно свернуть головы всем богатым людям.

В конце концов он нашел работу в двух милях, в горах в каменоломнях Сен-Серга, исполнять которую мог всякий простой рабочий и для которой не нужно было учиться строить дома, и которая приносила ничтожный заработок, но он был доволен, что нашел хоть такую.

Если бы еще Яков был один! Он мог бы тогда уйти на заработки в города, которые разрастаются, где хороший каменщик, наверно, может заработать на свой хлеб; или еще дальше — по ту сторону океана, в эти новые края, где все богатеют и откуда не возвращаются никогда; но, действуя всегда сообразно только своим желаниям, он женился в девятнадцать лет на француженке, служившей в деревне, хорошенькой девушке по имени Леони Леду: теперь Леони не была уже хорошенькой, более того, она была больна женской болезнью и обречена на долгую неподвижность — она была более чем бесполезна в доме.

Они имели трех детей: Ами, старший мальчуган двенадцати лет, крепкий, как скала, имевший аппетит обжоры, не возвращался домой никогда, не изорвав своей блузы и панталон; маленькая Анна — любимица дедушки — очень спокойная, кроткая, миленькая на редкость со своими волосами цвета конопли и маленьким, худеньким личиком в веснушках, и самый младший Альберт — великое горе родителей — их бремя, их мучение: несчастный был страшно худ, все лицо его было покрыто родимыми пятнами, в восемь лет он не умел еще говорить, сосал свой палец, валялся в грязи, как животное, без всякого сознания, был, одним словом, «юродивый», как говорят в деревне.

С таким семейством будешь прикован к месту, менее свободен, нежели коза на привязи; нет никакой возможности пускаться в путь, подвергать их всех случайностям, быть может отнять у них мать, которая не вынесет переезда, лишений или климата.

Значит, нужно было большой Анне изощряться всеми способами, чтобы добыть хлеба для всех ртов.

И она изощрялась...

Ее старая голова изобретала каждый день новое средство, чтобы заработать несколько су; ее старые ноги никогда не отдыхали. Два раза в неделю, в четверг и воскресение, она, с тяжелой корзиной на согнутой спине, уходила в Нион, ближайший город, за покупками для всей деревни. Летом, чтоб не терять утра, она уходила к двенадцати часам, во время самой страшной жары; она шла на самом припеке, не подумав даже зайти по дороге в трактир, где обыкновенно останавливаются извозчики, чтобы освежиться; она приседала только время от времени на краю дороги под тощей тенью яблони, чтобы отереть лившийся ручьем с ее лица пот. На полпути мимо нее проезжал дилижанс со звоном своих бубенчиков. Вскоре потом появлялось темно-синее озеро под сверкающим небом, Савойские склоны с перспективами колоколен, зеленых лугов, палевых ячменных полей, а над всем этим вершины Альп, — точно высеченные в сказочные времена сильным размахом руками великанов, — и их снежные глыбы, образующие горизонт. Затем в конце изгиба, где дорога начинает круче спускаться, на первом плане появляются три башеньки Нионского замка, а величественный пейзаж, находящийся сзади, служит рамкой для этой бомбоньерки.

В Нионе большая Анна бегала по запутанным, с острой мостовой, улицам, которые то подымаются, то опускаются. Ее знали во всех лавках; когда она входила за покупками, ее просили присесть:

— А! Это вы, тетушка Анна! Как поживаете?... А что нового у вас там, наверху?

Ей предлагали стаканчик легкого вина, и она несколько долее засиживалась, рассказывая деревенские сплетни; дочь священника выходит замуж; Сандик начал запивать; уже начались приготовления к ярмарке, которая будет в сентябре.

При всякой остановке корзина ее наполнялась: были куплены съестные припасы для г-на Парана, богатого собственника, который любит консервы и всякие новинки сезона; стопа бумаги для учителя; книги для г-на Лоранже — известного ватландского писателя, изобразителя деревенских нравов, — одним словом, в корзине помещалось изрядное количество тяжелых предметов, которые можно достать только в городе, так что, когда приходил час возвращаться, корзина порядком оттягивала плечи.

Поэтому на возвратном пути пот лился еще обильнее с лица большой Анны, которая вытирала его поминутно клетчатым платком; она выпрямляла свой гренадерский стан и продолжала путь, полуоткрыв рот, чтобы дышать лучше. Дорога идет все время в гору: склон мягкий, но постоянный, который, продолжаясь долго, заставляет задыхаться и подкашивает ноги... Усталость!.. Что за беда! Жара спала, ветер подувает хорошим свежим воздухом с запахом сева, которое сушится на полях. Однако, уже поздно — с долины подымается тень и ползет по возвышенности «ослиной спины» Юры, однообразная и темная линия которой возвышается там, выше Живрена, а между тем маленькая Анна, у которой здоровья не больше, чем у больного цыпленка, уснет на скамье, возле дома и простудится, как это уже случалось не раз...

Зимою путешествие это было еще труднее: приходилось месить снег, покрывающий все, иногда погружаться в него чуть не до колен; при поворотах холодный морозный ветер заграждал дорогу, хлестал по лицу точно тысячами ударов кнута, пронизывал до костей; а с наступлением сумерек ветви сухих мерзлых деревьев стучат точно кости мертвецов и в темноте слышатся глухие стоны, которые наводят на вас страшные мысли...

Сдавать в наймы обе комнаты на два летние месяцы, ходить в город за покупками, обрабатывать огород, продать козленка, когда он родится, всего этого недостаточно, чтобы прокормить семь душ, даже и тогда, когда дедушка Андрей успеет заработать что-нибудь на своих сапогах, Яков на своей, не всегда случавшейся, поденной работе, особенно же, когда нужно постоянно делать новые блузы этому шалуну Ами, который только и знает, что рвет их, да покупать лекарства для Леони, платить за визиты доктору Дюрье, который приезжает к ним из Трелекса в своем кабриолете, запряженном рыжей кобылой.

Большая Анна, значить, имеет еще и другие источники дохода.

Живут они совсем близко леса: вот этот лес и заключает в себе эти источники, и большая Анна, которая знает его основательно, умеет пользоваться им. Она не ограничивается только тем, что добывает себе там запас дров на зиму: хороших, сухих веток, которые ветер срывает с деревьев и которые так весело пылают и трещат в печке в то время, когда все спит под снегом. Летом она терпеливо собирает душистую землянику, прячущуюся под мхом, чернику и сочную малину, которая, несмотря на тень, хотя и медленно, но все-таки дозревает в лесной тиши.

Маленькая Анна сопровождает ее и щебечет, как птичка в кустарнике; приближаясь слишком близко к обрывам, она заставляет бабушку поминутно звать ее: она очень хочет помочь бабушке, но, увы! слишком отвлекается то дятлом, который стучит по стволу дерева, то мотыльком, крылышки которого вдруг засверкают в луче, проскользнувшем сквозь листья, — и опа не может, как следует, со вниманием собирать ягоды.

Два или три раза хотели взять с собою Ами, но такой лентяй, как он, любящий только заниматься пустяками, все время ворчал, наступал на ягоды или давил их пальцами, при чем трудно было наверно определить — делал ли он это по неловкости или со злости.

Так что бабушка не могла рассчитывать на детей; да кроме того, они портят ей только кровь, ссорясь между собою, при чем Ами, с риском быть пойманным лесным сторожем, ломал ветки бука для того, чтобы колотить маленькую Анну, — и бабушка предпочитала ходить одна собирать ягоды своими старыми сухими руками.

Но это еще не все: проходит земляника, есть осенью ежевика, прячущаяся в защищающих ее шипах; она продается за хорошую цену для сиропов. Затем после дождей дороги испорчены, трава мокрая, но есть грибы, которые покупают аптекари и готовят из них свои лекарства. Есть еще засады для лисиц, которые большая Анна открывает сама, вооруженная топором, и убивает животное; есть также ядовитые змеи, которые она уничтожает, получая за каждую голову вознаграждение. И все это дает ей лес.

Самое доходное ремесло большой Анны, которым она занимается зимой, когда она ничего не может получить из лесу, — это «бойня», т.-е. она уходит в город, куда ее приглашают убивать свиней и делать из них всевозможных родов колбасы.

Большая Анна совсем не чувствительна: она слушает без всякого волненья крик бедного животного, истекающего кровью, — этот пронзительный, отчаянный крик с интонацией детского голоса. Затем, подкатив рукава, она проводит день или два в том, что сечет свежее мясо и начиняет различного рода кишки по всем правилам искусства, очень сложного.

Да! Нужно браться за все, чтобы иметь возможность прокормить своих...

Недели, месяцы проходят — улучшений никаких.

Зрение Андрея с каждым днем слабее: пришлось приобрести очки, большие круглые очки, которые купила ему жена на распродаже в Нионе. Они держатся так смешно на его носе, что дети не могут удержаться от смеха, глядя на него. Тогда дедушка Андрей, который никогда не упускает случая выругаться, начинает сердиться и кричать, утверждая, что за его время дети не смеялись, когда родители их надевали очки.

Ами бездельничает. Нет возможности выучить его какому-нибудь ремеслу — учение стоит слишком дорого. Дедушка Андрей учит его делать сапоги, но без всякой надежды выучить, лишь бы занять его; да еще посылают его собирать по дорогам в тележку навоз, который покупают хозяева для унаваживания. И большая Анна с грустью видит, как он растет — делается сильным, здоровым, но неспособным заработать на себя... Ах, Господи! Что с ними будет, когда ее не станет?!...

И так Ами не был годен ни к чему серьезному; его посылают время от времени в школу, но он учится плохо, несмотря на то, что он старше своих товарищей; учитель, которому он не приносит никогда ни свежих яиц, ни колбас, ни овощей, говорит, что он осел с дурными наклонностями. И это должно быть правда, потому что он водит дружбу с самыми скверными, негодными мальчуганами, которые приходят за ним даже к дому и бродят в ожидании его вокруг «Пилильни».

Самым любимым удовольствием этих молодцов, у которых ум был направлен только на злое — это схватить Альберта, этого бедного «юродивого», унести его на некоторое расстояние от дома и заставлять его заучивать самые скверные слова, которые он потом бессознательно повторяет. Когда же несчастный, утомившись, или по упрямству, отказывается повиноваться, они его толкают, бросают в кусты изгороди, тянут за волоса, качают в крапиве и наслаждаются нечленораздельными криками, его бессильным гневом, ударами кулаков, которые он, не попадая ни в кого, дает вокруг себя до тех пор, пока какой-нибудь сердобольный прохожий не отнимет его из их рук.

Или же, предводимые самим Ами, они забирались на лужок и катались с криком по склону, идущему к ручью, вытаптывая траву так, точно по ней прошел град или туча саранчи. Нужно было деду Андрею бежать с вилой на защиту своего сена, и он за ухо приводил своего внука домой.

Тогда большая Анна выходила из себя и страшно кричала, не обращая внимания на умоляющие взгляды печальных глаз Леони, у которой была слабость к своему негодному сыну. Впрочем, у нее дело почти всегда кончалось одними только словами, но Яков, вернувшись вечером после тяжелого дня работы и долгой ходьбы, сразу догадывался, что произошло, и задавал Ами хорошую трепку; при первом же ударе, скверный мальчик начинал реветь так, точно его резали; подымался страшный шум в стареньком доме, нарушая покой людей, живущих у них на даче, и на другой день они жаловались, говоря, что переехали в деревню не для того, чтобы слушать крики по ночам.

Только маленькая Анна старается быть полезной. Ей уже тринадцать лет, она помогает бабушке во многих тяжелых работах. Когда комнаты наняты, она убирает их в то время, когда постояльцы дышат свежим воздухом утром перед домом под большим грушевым деревом в ожидании кофе. И нужно видеть, с каким усердием ворочает она тяжелые для нее тюфяки, обливаясь потом.

И у нее составился план, который она беспрестанно повторяет:

— Через четыре года, когда я совсем выросту, я поступлю на место в Женеве...

Всякий раз, когда она говорит это, большая Анна задумывается серьезно: работать, как вол, целую свою жизнь, как работала она, и все для того только, чтобы видеть своих детей уходящими на службу к другим, между тем как жизнь была начата недурно: был собственный дом, поле, была надежда разбогатеть, — тяжело это, так тяжело, что помириться с этим она не может!..

Маленькая Анна качает головой с рассудительным и в то же время упрямым видом. Несомненно — нужно оставаться дома так долго, как только возможно; но, если отец не зарабатывает почти ничего, если мать больна, один брат юродивый, другой — никчемный, то выходит, что нельзя — вот и все. И нужно уметь покориться тому, что есть.

Как-то весною, в начале года, на который очень надеялись, над семьей стряслось большое горе: при взрывании части скалы, в Якова попал осколок камня. Его понесли прямым путем на носилках; несшие его спотыкались о камни, попадавшиеся на тропинках, или же, не имея силы более нести, они опускали его на землю, но раненый, несмотря на сотрясения, на страдания, не издал ни звука.

Когда шествие остановилось у их дома, большая Анна была занята развешиванием белья на изгороди. Она не вскрикнула, но побледнела и подняла руки к небу, как бы прося пощады.

Все начали плакать, кроме дедушки Андрея, который угрюмо глядел на своего сына, лежащего на носилках, бледного, как сушившееся белье, в кротких глазах которого загоралась лихорадка. Он помог перенести его на кровать, угостил вином людей, принесших сына, и потом, как только они ушли, отправился в свой сарай и засел с отчаянием за шитье сапог.

У Якова была сломана правая рука, а может быть и внутри было что-нибудь повреждено, не знали только где, потому что доктора, при всей своей науке, не могут, однако, видеть, что делается в середине. Каждый день кабриолет доктора Дюрье, запряженный рыжей кобылой, появлялся перед их домом.

Когда старый врач нашел, что ампутация необходима, он потребовал консилиума, чтобы не брать на себя ответственности: нужно было пригласить доктора из Ниона; у этого эскулапа было много пациентов иностранцев. Он был очень занят и, недолго думая, положил резолюцию — сделать ампутацию.

Яков не согласился, чтобы его усыпляли, но, не будучи в состоянии выдержать страдания, он потерял сознание и не чувствовал, как ему отрезали руку.

Мать держала бинты с лицом неподвижным, мертвенно бледным. Леони плакала на своем кресле; из соседней комнаты слышен был скотский смех Альберта, который забавлялся гнездом сороки, которое принес ему Ами.

Впрочем, операция удалась как нельзя лучше. Довольно скоро доктор Дюрье позволил ему встать, и выздоровление пошло быстро.

Тогда Яков снова начал, на этот раз поневоле, свою праздную жизнь, не имея теперь даже возможности помогать толстому Фридриху. Он по целым часам сидел под грушей, положивши свою единственную руку на колени, и смотрел на пустынную дорогу, по которой, с длинными промежутками, появлялись то ломовой извозчик, то воз с дровами, то крестьяне, идущие на работу с инструментами на плечах; рабочие здоровались с ним, он провожал их глазами и когда они скрывались за поворотом, он бросал на окружающую пустынную деревню взгляд бесполезного возмущения.

Иногда какой-нибудь старый товарищ останавливался ненадолго возле него и, чтобы развлечь его, рассказывал ему о жатве, о том, что говорят в деревне, в газете. Г-н Лоранже, отправляясь на охоту за птицами для своей зоологической коллекции, всегда обращался к нему с несколькими ласковыми словами. Время от времени священник присаживался к нему на полчаса; в первые месяцы выздоровления синдик прислал ему шесть бутылок старого вина, чудного янтарного цвета, которое «могло бы воскресить мертвого». Все жалели его. Видя, что всем жалко его, он еще больше страдал.

Нужно было платить доктору Дюрье и в аптеку за лекарства, и за бифштексы, которые были необходимы для восстановления сил больного — так и не осталось ничего от сбережений большой Анны, от денег, собранных урыванием от самого необходимого, добытых потом, падавшим на мостовую, на худосочную почву огорода, на лесной мох, не осталось ничего из этих нескольких желтых монет, бережно запрятанных в старый чулок.

Старуха чувствовала себя совсем прибитой от такого неожиданного удара; без сомнения, Яков зарабатывал немного, но и те небольшие деньги, которые он зарабатывал, были все-таки кое-что, а теперь и этого не будет. А кроме того — видеть его медленно шагающим вокруг дома, мрачного, с отрезанной рукой, — есть от чего прийти в отчаяние. Несмотря на все это, приходилось еще поддерживать его нравственно — он раздражался, выходил из себя, делал из мухи слона, видел везде злые намеки: если отец, без всякой задней мысли, садясь за стол, заговорит о том, как жизнь трудна, Яков уходил немедленно с криком, точно сумасшедший: «Если не работаешь, так и есть не нужно, да?.. Ты это хочешь сказать?..»

Отец пожимал плечами:

— Да нет же!.. Нет!..

Но Яков ничего и слышать не хотел; мать должна была выходить за ним с горшком супа в руках, повторяя: «Слушай — все же понимают, что ты в этом не виноват»...

Ей же приходилось успокаивать его и тогда, когда он, прочитав «Горный Курьер», начинал изливать свою злобу на богатых и развивать теории, могущие заставить вздрогнуть лес.

Кроме всего этого, бедная женщина переживала еще много скверных минут, когда нужно было платить проценты или налоги. И ее при этом постоянно мучила одна мысль, которую она один раз высказала Фридриху, уходя в Нион с корзиной на плечах: «Несчастье никогда не приходит одно, и это меня очень беспокоит!»..

Старый базелец усердно кивал своей, точно из дерева вырубленной, головой, так что его черная трубка в зубах медленно отбивала такт.

А она продолжала:

— Много горя доставляет мне семья! А этот негодный Ами, который мог бы уже помогать нам, по целым дням только и делает, что бегает по улицам. Ах! Счастливец вы — дела ваши идут хорошо и» вы не имеете никого!...

Тут пильщик, не вынимая трубки изо рта, сделав усилие, ответил ей со своим ужасным выговором:

— Да, тетка Андре, дела идут верно... И я не имею никого... верно... Но верно и то... что не весело, когда не имеешь никого... можно соскучиться...

— Правда! Жизнь ни для кого не усыпана розами! — сказала Анна и ровным шагом пустилась в путь.

Толстый Фридрих, знавший ее молодою, любезной, со светлыми волосами, розовыми щеками, белыми руками, которые она показывала, развешивая белье, смотрел на нее теперь, как она уходила вся в морщинах, как печеное яблоко, согнувшись, точно ее корзина весила несколько пудов.

И одна мысль начала медленно зреть в мозгу немца, перенесенного в чужой край, оглушенного шумом текучей воды и «Пилильни», раздававшимся по всему лесу: «вот тут близко живут люди, усердно работающие, но не могущие, при всем своем желании, свести концы с концами; эти люди имеют мальчика в возрасте, когда он может уже заработать кусок хлеба, сильного, хорошо сложенного, с которым они не знают, что делать, и который только портится, не имея занятий; лесопильня же идет настолько хорошо, что еще один работник не будет лишним... Его останавливало только одно соображение старого эгоиста: ему страшно было, что его привычки отшельника будут нарушены... Этот мальчик будет все ходить за ним, кружиться вокруг него, как волчок, будет расспрашивать его о тысяче вещей и нужно будет — хорошо, или худо — объяснять ему... А между тем тетка Андре не в состоянии тянуть далее — это ясно!

И добрые чувства взяли-таки верх у него. И вот однажды он остановил большую Анну, когда она уходила в Нион, и сказал ей торжественным тоном:

— Слушайте, тетка Андре, я хочу поговорить с вами... Он казался очень смущенным, вынул даже свою трубку изо рта, так что старуха встревожилась:

— Ах, Боже мой! Что случилось, Фридрих?

Тогда он начал объяснять дело маленькими прерывистыми фразами:

— Вот что, тетка Андре!,.. Мне пришла мысль... Если это только удобно вам, конечно, я возьму вашего Ами... В помощь себе... Я буду кормить его... Дам ему пять франков в неделю... для начала, конечно... Что скажете вы на это?...

Дорога в этот день показалась короткой тетке Анне; в ее голове зароились сладкие мечты, и она шла, строя воздушные замки, подымавшиеся до меланхолического осеннего неба, покрытого мелкими белыми облачками. Старый базелец не имеет семейства: там, где-то на его родине, Бог знает где, есть только отдаленные родственники, которые, без сомнения, и не думают уже о нем.

Возможно, что он полюбит малого, который, несмотря на все свои недостатки, может быть милым мальчиком, если захочет. Он заинтересует его своим делом и оставить его ему в наследство, когда он «уйдет» или же когда ревматизм будет часто удерживать его в постели. А «пила» не плохо устроилась в лесу, в каких-нибудь двух милях от Ниона; если она до сих пор не приносит много дохода, то это вина Фридриха, который даже в наиболее бойкое время не хотел брать более одного работника и упорно держался своего обычного скромного производства — такая мысль может засесть только в глупую голову немца, как гвоздь в старый дуб. Но, управляемая с умом человеком деятельным и предприимчивым, «Пила» может расшириться. Тогда к ней будут обращаться все большие купцы в окружности, и другим «Пилам» станет тогда плохо.

Большая Анна была так занята своими мечтами, что слишком заспешила со своими покупками и забыла купить для жены синдика чулочной шерсти, несмотря на то, что та дала ей даже образчик.

Ей так хотелось скорее вернуться домой с доброй вестью, что она едва согласилась выпить стаканчик вина. На возвратном пути, идя легкой походкой, не обращая внимания на свою тяжелую ношу, она снова обратилась к своим мечтам: наверное, Ами станет более серьезным при таком хорошем деле, поймет, что он поддержка семьи, что он должен кормить калеку-отца, больную мать, слабоумного брата, а когда он будет зарабатывать много, также и она — бабушка, столько лет бегавшая для всех, сможет оставить свою корзину, протянуть свои ноги у печки и кончить свою старость среди всех своих, счастливо живущих, как сыр в масле, после стольких лет невзгод и испытаний.

Погода прояснилась; солнце только-что зашло за гору, на которой еще играли радужные цвета. Большая Анна заметила, что верхушка старой груши начала желтеть. Подходя к дому, она услыхала хорошо ей знакомые резкие крики: мальчишки опять дразнили «идиота», который качался по земле и бил ее ногами. Этот негодяй Ами снова привел их, а отец, загнав его в угол, бил его своей единственной рукой так сильно, что спина мальчика звучала, как барабан.

— Оставь его, — сказала большая Анна, добежавши запыхавшись к ним. — Нужно его простить сегодня, — он уж поумнеет.

Она подняла Альберта, а так как он продолжал все кричать, она шлепнула его несколько раз:

— Замолчи... Не режут же тебя!...

Затем она передала им весь свой разговор с Фридрихом. Как раз в этот день обед был лучше, чем обыкновенно: была курица с рисом, которая уже не неслась и продать которую было совершенно невозможно. Ами получил лучший кусок: нужно подкармливать мальчика теперь, когда он будет зарабатывать на свою жизнь, и все говорили о его счастье, как о вещи вполне решенной. Даже Яков просветлел:

— Нужно будет, чтобы Ами переменил инструменты, — сказал он... теперь изобретены машины, которые действуют куда лучше, чем те, которые держит толстый Фридрих.

Но большая Анна наморщила брови:

— Хорошо, хорошо... Об этом будем говорить позже! А теперь пусть он зарабатывает деньги с инструментами такими, какие там есть!

Такое замечание, однако, не остановило старика Андре, и он вслух высказал свои мечты;

— Из Ами выйдет важный промышленник... Он будет синдиком, возможно, что его выберут в «Верховный Совет». Почему бы нет?.. Он не хуже других...

Тем временем Ами попросил себе еще курицы, хотя он стал совсем красным от еды. Он держал себя важно, но сохранял хмурый вид вследствие полученного наказания, и время от времени тер бока, бросая на отца злобные взгляды.

Однако, горе состояло, главным образом, в том, что Ами не имел ни малейшей охоты к работе: утром бабушке нужно было стаскивать его за ноги с кровати, чтобы он вставал; вечером он так жаловался на усталость, точно он один перепилил все деревья в лесу. Тогда мать, баловавшая его с детства, жалела его, говорила ему нежные слова и вызывала этим гнев Якова.

И притом, нет никакой возможности узнать, доволен ли им толстый Фридрих, или нет.

Яков часто заходил к нему, разговаривал с ним, жестикулируя своей единственной рукой, с беспокойством следил за ним, во не мог вывести базельца из его обычной молчаливости. Когда в разговоре упоминалось имя Ами, он поворачивался спиной и исчезал между кучами серой коры. Только два или три раза большая Анна уловила брошенный им на Ами взгляд, который не предвещал ничего доброго. Она уже не смела рассчитывать на будущее и когда Леони говорила ей голосом больной женщины: — «когда Ами будет богат...» — она уже ничего не отвечала ей.

Однажды в субботу вечером Ами вернулся поздно, говоря, что Фридрих посылал его по делу в Трелекс. Когда же спросили его о деньгах за неделю — которые он до сих пор отдавал им регулярно, — он в замешательстве, покраснев до ушей, засунул руку в карман, и кончил тем, что вынул монету в два франка, бормоча, что остальные он потерял дорогой.

— Ты лжешь! — крикнула ему бабушка.

А Яков, побледнев от гнева, ринулся на него и, стиснув зубы, повторял:

— Что ты сделал с этими деньгами, говори? Что ты с ними сделал?..

Видя угрозу, мальчик не испугался. Он подался назад и ответил:

— Эти деньги мои — я их зарабатываю.

Мысль эта никогда бы не пришла ему самому в голову — без сомнения, это влияние его испорченных товарищей, с которыми он водил компанию. Но Яков сразу остановился, взглянув на старую Анну, которая, в свою очередь, посмотрела на Андрея.

— Как бы там ни было, а то, что он говорит — верно, — сказал старый сапожник, поразмыслив минуту.— Он не стоит вам теперь ничего... Если он захочет оставить своих родителей — это его право!..

И все замолчали, при чем все их воздушные замки рушились один за другим.

— Вот как теперь настало на белом свете, — сказала наконец старая Анна, — ни на что нельзя теперь рассчитывать, даже на собственных детей!..

Ами встал и, посвистывая, руки в карманах, вышел с видом полного равнодушия.

С тех пор Ами исчезал всякий раз, как получал свое жалование. Уходя в деревню, он спускался в ров, тянувшийся вдоль дороги; делал он это для того, чтобы не проходить мимо своего дома, скорее рискуя быть укушенным змеей, только бы не отказаться от своих развлечений. Он шел прямо в трактир, проходил гордо под веткой сосны, качавшейся от ветра, ударял кулаком по столу, звал таким способом трактирщицу, приглашал своих приятелей и курил сигары, разрезывая их пополам, совсем как взрослый. Его не видели до вечера понедельника, не зная, где он ночевал. И никто ничего не говорил ему.

Если бы дело было только в том, что он зря выбрасывал деньги за окно, как говорил дедушка Андрей... Но кроме этого он доставлял еще и большие неприятности семье.

Однажды дядюшка Плантен, которого магазин был напротив дома священника, пришел к ним, чтобы сказать, что Ами увивается за его дочерью Розой, девчонкой, у которой еще «молоко не обсохло на губах»! И он еще сказал им, что это чистый срам, что родители должны смотреть лучше за своими детьми, что он выломает ребра негодяю, если он будет продолжать торчать по воскресениям целыми часами перед его лавкой.

Но Ами только посмеивался над заявлениями дядюшки Плантена: у него были ноги, которые, при случае, несмотря на свою лень, он умел употреблять в дело; поэтому, точно для того, чтобы дразнить доброго человека, он продолжал ходить взад и вперед перед лавкой в то время, как Роза, оживленная, быстро двигалась между всевозможными предметами, которые она продавала, лукаво опускала глаза и делала вид, что не замечает его.

Но плутовка хорошо видела его! Он ей даже нравился своим смелым видом, пушком своих усов, которые начинали уже пробиваться, так нравился, что однажды г. Лоранже застал их целующимися за школой и дал им препорядочный нагоняй.

У Ами были также неприятности и с полевым сторожем, поймавшим его на месте кражи плодов в чьем-то саду. Только вмешательство г. Лоранже избавило его от очень скверных последствий этого. Яков уже не бил своего сына — побои не служили ни к чему, он ограничился только тем, что сказал:

— Вот ты делаешься и вором!.. Ты кончишь плохо — увидишь!...

Всякий раз, как поступки Ами огорчали всех в доме, маленькая Анна, со своим рассудительным видом, повторяла свой припев:

— Ты видишь сама, бабушка, нужно мне искать места, иначе не поправить нам наших обстоятельств здесь... Матери делается все хуже и хуже... Тебе никто не помогает!.. Нет, нужно непременно...

Большая Анна не говорила уже «нет». Она делалась стара настоящим образом; ее седые волосы стали совсем белыми; спина горбилась все больше и больше; на дороге в Нион ей приходилось все чаще и чаще останавливаться и отдыхать; зрение тоже слабело: аптекарь не брал уже у нее грибов, потому что, не доглядев, как следует, она уже два раза навлекла на него неприятности. Нужно было смириться.

И вот осенью маленькая Анна взяла место няни к детям в одном женевском семействе за пятнадцать франков в месяц.

Тогда в доме, где было двое больных и один слабоумный, настало полное уныние.

Дедушка Андре, в сущности любил только свою внучку, только она одна умела развеселить его; теперь, расставшись с нею, он каждый день забирался в сарай и там портил свою работу. Леони слабела, лежа в постели, которую она уже не покидала.

Яков, измученный всеми неприятностями, бродил по лугу, или смотрел подолгу на лягушек, которые, испугавшись его прихода, прыгали в пруд, служивший шлюзом для «Пилы». Он не искал больше общества: когда, сидя под грушей, он замечал на повороте товарищей, он спешил войти в дом. Время от времени г. Лоранже говорил большой Анне:

— Вы должны постараться развлекать вашего сына, тетка Анна... Он слишком скучает... Он кончит тем, что заболеет душевной болезнью.

Бедная женщина подымала руки к небу:

— Только этого недоставало!.. Но, мой добрый господин, что же я могу сделать!

И ни разу Ами не отдал им и половины денег, которые он все тратил в трактире.

Однажды толстый Фридрих остановил большую Анну:

— Тетка Анна, я имею что-то сказать вам.

Старуха вздрогнула: базелец смущен — наверное, он будет жаловаться на Ами — быть может, рассчитает его...

Лесопильщик рассматривал свою трубку, которую он вынул изо рта, и со смущенным видом держал ее между большим и указательным пальцами. Наконец, он пояснил:

— Тетка Анна, я доволен вашим Ами... Это верно — работает он хорошо... Он делает столько, как и взрослый рабочий...

Было заметно, что все это неправда, и ему было трудно это говорить:

— Я ему давал пять франков в неделю... Это недостаточно, конечно... Я ему дам десять... Только... только он истрачивает свои деньги... А вам трудно, конечно... Так я буду уплачивать Вам самим то, что я назначил больше... Не так ли?..

Это была милостыня: старый базелец не мог оставаться равнодушным, видя стеснительное положение хороших людей, единственных, с которыми он сталкивался в продолжение стольких лет и к которым одним он чувствовал нечто в роде дружбы. Ему было больно встречать всегда их озабоченные лица, и он шел им на помощь, — ведь он зарабатывал больше, чем ему нужно. Так уж всегда бывает: надеешься на своих детей, когда прийдет старость; а они, как только смогут летать на своих собственных крыльях, устраивают свою собственную жизнь, забывая ваши заботы; неблагодарные, они заставляют принимать хлеб, который вам протягивают сердобольные иностранцы.

Глаза большой Анны наполнились слезами, когда она благодарила своего соседа; но это были слезы от стыда, и они жгли ей лицо.

Великодушие толстого Фридриха уменьшило на некоторое время заботы о завтрашнем дне, тем более, что маленькая Анна ежемесячно присылала в письме от шести до восьми франков марками, которые Яков ходил продавать в бюро деревенской почты. А письма читала своим болезненным голосом Луиза. Маленькая Анна рассказывала в них о всех своих делах очень подробно: барыня подарила ей платье, фартук... ребенок, которого нужно было всегда носить, становился тяжелым, царапался, как кошка, часто плакал от злости, даже тогда, когда у него ничего не болело... она поссорилась с горничной, которая находит ее слишком простой... она по-прежнему скучает по своим... и это действительно было видно из ее писем, в которых описывался большой город, с его широкими бульварами, вдвое шире, чем их проезжие дороги, с лавками, в которых можно купить все, с парными извозчиками, с великолепными туалетами на улицах, и все же, несмотря на такое множество развлечений, она не забывала ни своих, ни дома.

— Славная она девочка, — говорил дедушка Андрей с радостной улыбкой... — Я всегда говорил, что она славная девочка.

Яков с прояснившимся немного лицом добавлял, делая жест своей единственной рукой:

— Счастье наше, что мы имеем ее, иначе можно было бы усомниться в существовании Бога!..

Но он тотчас же омрачался, когда идиот Альберт, слишком большой для своего возраста, начинал кружиться, положив в рот большой палец, который он сосал, как маленькие дети, хотя уже порядочная борода окаймляла его лицо в красных пятнах. Яков грубо кричал на него:

— Брось свой палец, животное! Тебе не стыдно, скажи?..

В одном из своих писем маленькая Анна писала, что ей нужно сделать себе платье и что на этот раз ей нужны все ее деньги, и не прислала почтовых марок.

Леони прочитала письмо среди унылого молчания.

— Мы рассчитывали на нее, чтобы заплатить хлебнику, — сказала бабушка. — Нужно, значит, обернуться как-нибудь иначе?..

Дедушка Андрей хотел оправдать, внучку:

— А если ей действительно нужно платье, ничего здесь не поделаешь!

Но Яков, который видел всегда во всем дурное, пожал плечами и пробормотал:

— Я вам говорю, что она поступит так же, как и тот, и кончит тем, что будет заботиться о нас не более, как о старых паршивых собаках... Нужно этого ждать... дети все на один лад!.. Почему эта будет лучше, чем другие...

На следующий месяц письмо из Женевы опоздало на три дня и оказалось опять без приложения: маленькая Анна должна была заказать себе шляпу, которая подходила бы к платью.

Дедушка Андрей опустил глаза, совсем сконфуженный.

Яков злобно усмехнулся.

— А что? Не говорил ли я вам?.. На этот раз шляпа... А затем что ей будет нужно? Ленты, косынки, Бог знает что!.. Все, что женщина может напялить на спину... И это в то время, когда здесь почти нечего есть...

Прошел еще месяц, и, когда письмо пришло опять с опозданием, все посмотрели друг на друга прежде, чем открыть его.

— Ну, распечатывай, — сказал Яков своей жене. — Держу пари, что и в нем ничего нет.

Яков был прав, как всегда. Маленькая Анна на этот раз даже не потрудилась объяснить, почему она удержала деньги.

Дедушка Андрей прослезился, но не потому, что не было денег, а потому, что ему показалось, что маленькая Анна уж не та, что была; в ее письме не было уже тех ласковых слов, которые она умела находить и которые согревали сердце дедушки; затем она почти ничего не говорила о себе, заявила только, что она переменила место, и дала свой новый адрес; и бумага пахла хорошо, как пахучее мыло.

Этот запах возмутил большую Анну, и она вскрикнула:

— Ну, что, если она там плохо кончит!.. Боже мой, Боже!

— Что же это мы наделали?

Вместо того, чтобы утешить ее, Яков сказал ей глухим голосом:

— Для нас, мужиков, город не годится: он забирает у нас все, до наших дочерей включительно, которые забывают о нас.

Г. Паран, богатый собственник, интересовался маленькой Анной потому, что он знал ее со дня ее рождения; часто, отправляясь на охоту, останавливался у большой груши, чтобы осведомиться о маленькой Анне, и, когда дед Андрей рассказывал ему, какая она хорошая, он очень был доволен. Когда же он узнал, что случилось потом, он вполне согласился с мнением Якова.

— Нет, город не годится для жителей деревни — они должны оставлять при себе своих дочерей, которые всегда могут найти себе работу в деревне... Нужно жить там, где родился, как деревья в лесу... Но люди все везде одинаковы — они только и думают о том, чтобы «возвышаться» вместо того, чтобы принимать ту судьбу, какую дает им Провидение... И выходит, что земля не имеет достаточно рабочих для обработки ее... а между тем нет лучшего занятия, как занятие земледельца с тех пор, как Бог предпочел жертву Авеля, а не Каина!

Все эти прекрасные слова наконец вывели из себя дедушку Андрея.

— Да, совершенно верно, вы правы! Лучше оставаться там, где родился, там так же хорошо, как и в другом месте, можно на старости лет околеть с голоду!

И г. Паран, предвидя, что настанет время, когда, рано или поздно, попросят у него помощи, избегал с тех пор останавливаться под большой грушей.

Не взирая на всевозможные беды, семья Андрея все еще кое-как держалась—так бывает в лесу: полусгнившие, деревья не поддаются силе ветра оттого, что они тесно стоят один возле другого. Но в конце концов последним ударом был для них отъезд Ами.

Парень ушел в Лозанну отбывать воинскую повинность, и здесь он закутил. В казарме свел знакомство с городскими молодыми людьми, имевшими достаточно денег в карманах. Они говорили ему, что они добывают их легко, не изнуряя себя лишним трудом, и пользуются ими на славу. Можно было бы предположить, что они знают все ремесла, а между тем они утверждали, что не занимаются никакими.

— Когда у тебя есть ум, — говорили они, — можно обойтись и без науки!

И они исправно платили за выпитые бутылки вина и пива в трактирах, где прислуживают хорошенькие девушки.

Поэтому неудивительно, что семь недель его военной службы, несмотря на «раз, два», на форсированные марши и т. п., оставили у Ами чудесные воспоминания. Вернувшись домой, он уже не мог примириться с своим положением. Работать, как вол, шесть дней в неделю с этим базельцем, который никогда не открывал рта, чувствовать себя презираемым своими, которые не понимали его достоинств, не иметь другого удовольствия, как пьянствовать по воскресениям в трактире, где важные здешние господа смотрят на тебя косо — разве это жизнь? И его начала преследовать мысль об отъезде. Сначала он намеревался исчезнуть, не сказав никому ни слова, чтобы избежать споров; но «нечто», что́ все-таки было в нем, не позволило ему сделать этого; и он сообщил своим родителям о своих планах как-то вечером, когда все собрались в кухне, не имевшей другого освещения, как только сухие ветки, пылавшие в печке.

Он говорил, опустив глаза и так быстро, как только мог, чтобы кончить как можно скорее.

Оба старика не произнесли ни слова, только большая Анна склонила голову, точно ударили ее обухом. Леони начала тихонько плакать, как женщина, привыкшая к страданиям и не делавшая никогда из-за них шума. Один Яков рассердился:

— Я знаю, почему ты хочешь уходить! — крикнул он... — Ты не можешь тут развернуться!.. Тебя стесняют, ты боишься нас... Ну, так и убирайся, коли хочешь уходить!.. Отправляйся, куда хочешь!.. Чтобы мы не слышали о тебе!.. По крайней мере, ты будешь повешен где-нибудь в другом месте, так как ты кончишь плохо, я говорю тебе!..

Леони, рыдая, шептала: — О! Не говори так, Яков, не говори так!.. И ей казалось уже, что она видит своего любимца, своего Вениамина, который был такой хорошенький, когда был маленьким, которого она так баловала до своей болезни, она видит его проходящим мимо дома среди двух жандармов, скованным по рукам, как те мошенники, которых арестуют на границе.

Несколько дней позднее Ами уходил с узлом платья на палке, за спиной с провизией хлеба, колбасы и пятнадцатью франками в кошельке, который дал ему дед.

Хотя было и неблагоразумно, но Леони хотела непременно встать, чтобы проводить его немного. «Кто знает, увижу ли я его?» — говорила она. Оба старика провожали его, дед Андрей вел его под руку. Яков же, пожелав холодно хорошего успеха своему сыну, вернулся сейчас домой.

Падал первый снег. Так как не было ветра, то обнаженные ветки деревьев казались словно в белых ножнах. Луга, изгородь, дорога — все было белое, и все было окутано глубокой печалью... Медленно шли четыре человека.. Они скользили, как тени, под хлопьями снега, и уныние от тишины, от зимнего холода проникало до глубины их душ.

Леони пробрала дрожь; в это время она позабыла все проступки сына и любила его всей силой своей великой любви. Большая Анна и дед Андрей прощали ему так же, как и она, и чувствовали, что уходящий юноша был кусочком их живого тела, который отрывался; смутно, не говоря ни слова, они думали о прошлых временах.

Внизу подъема они остановились под большой сосной:

— Твоей матери нельзя идти дальше, — сказала большая Анна.

Леони хотела протестовать: — Нет, нет, я не устала, я чувствую себя очень хорошо!..

Но дед Андрей, в свою очередь, сказал:

— Нет — это будет неблагоразумно... Подумай, как будем мы тебя лечить, если ты еще больше заболеешь!..

И они обняли Ами, который, вопреки своему эгоизму, чуть не плакал. Затем они еще постояли несколько минут под сосной, следя за ним глазами до тех пор, пока он, обернувшись к ним два раза, не скрылся за поворотом.

Когда они проходили мимо «Пилы», они заметили Фридриха, который едва передвигал свои одеревенелые от болей ноги, скорбившегося и снова одинокого.

Вернувшись домой, Леони, в порыве внезапной нежности к Альберту, хотела его обнять, но он, которого никогда никто не ласкал, начал так кричать, точно его избивали.

Весною семья не имела ни гроша на уплату процентов. Кроме того, еще не было уплачено аптекарю за лекарства для Леони. Аптекарь требовал свои деньги каждую неделю, да и пекарь не хотел печь им их хлеба, пока они не заплатят за прошлое время. Они, наконец, решили продать толстому Фридриху окружавший пруд клочок земли, который ему всегда хотелось приобрести, чтобы чувствовать уже себя совсем дома. Это было, как говорил Яков, начало конца, первая жертва, приносимая нищете, которая затем возьмет остальное — кусок за куском... Дед Андрей чуть не плакал, подписывая купчую у нотариуса, и большая Анна должна была утешать его...

Она одна поддерживала семью. По-прежнему ходит она в Нион; но она уже не в силах носить наполненную корзину, и Яков сопровождает ее и тащит корзину своей единственной рукой.

Все ее жалеют; ее дом называют госпиталем большой Анны; добрые люди стараются ободрить ее рассказами о своих несчастиях и говорят ей в утешение:

— Что делать, тетка Анна! Нужно покоряться, если ничего другого сделать не можешь.

И она покоряется, выпрямляя как можно лучше свой разбитый стан, находя время от времени добрые слова для Якова, который, чем дальше, все более и более погружается в свои мрачные мысли; для Леони, которая уже совсем не встает и угасает в своей постели; для своего старого мужа, глаза которого почти совсем ослепли. И так, ходя от одного к другому, она думает о том, что крыша портится и не на что поправить ее, что, так как необходимо продавать козлят по мере того, как они родятся, не будет кем заменить козу, когда та состарится...