На дворе бушевала вьюга. Снежные вихри взлетали у самых окон и ударяли в стекла точно пригорошнями песку.

Но маленькой Нелли не было дела до вьюги. Она сидела на своем любимом месте в торфяной корзине возле очага и смотрела на огонь, который точно ласкался к большому котлу с картофелем и мягкими синими языками обвивался вокруг темных комьев торфа. В кухне было темновато. Стенная лампочка без колпака давала мало света и от времени до времени посылала к потолку тоненькую струйку дыма; в темных углах сверкали только красноватые отблески огня, отраженного медными кастрюлями.

Нелли была десятилетняя девочка, такая худенькая, что казалась сделанной из тонких костей, обтянутых только кожей.

У нее было какое-то старушечье и поразительно серьезное лицо. Нельзя было себе представить, чтобы это лицо могло улыбаться. И все в нем было некрасиво, кроме глаз — больших, серых, с расширенными зрачками и с такими черными бровями над ними, что, казалось, эти брови были намалеваны углем. Пепельного цвета неровные старушечьи волосы, заплетенные на затылке в жиденькую косичку с черною тесемкой на конце, совсем не вязались с прекрасными бровями, вследствие чего странное лицо девочки становилось еще более странным.

Нелли принадлежала к тем злополучным детям, рождение которых следовало бы отмечать в графе »несчастных случайностей«. Ей самой всегда казалось, что она лишнее существо на свете и что всем она попадает под ноги, как помеха. И бедняжка старалась искупить эту вину тем, что держалась очень тихо, никогда не играла и почти не разговаривала.

Других детей во дворе не было; для работы она была еще слишком мала, а в школу ее не посылали, потому что было слишком далеко. Служанки научили ее читать и дали ей старый катихизис, с которым она не расставалась. Но попадалось ей и другое чтение: обрывки газет, стишки и дешевые книжки, которые прислуга приносила с собою с рынка. Потом, прочитав сказку или происшествие, она начинала мечтать и мысленно пересочиняла ту же сказку по своему. Ведь она делала это молча; кому же могло это помешать?

Теперь она сидела перед огнем со своим катихизисом на коленях и смотрела на кипевший котелок и на закоптелую стену позади него. По ее желанию из котелка вместе с паром могла явиться прекрасная царевна, затем раскрылась бы стена, и позади нее оказался бы заколдованный дворец, в котором сверкали бы тысячи огней и самоцветные камни; там были и бархат, и серебро, и золото, а царевна взяла бы Нелли за руку и повела ее во дворец, после чего стена могла снова закрыться и...

В передней послышались шаги и кто-то стал шумно околачивать снег с сапогов. Нелли догадалась, что это вернулся из лесу Нильс, ездивший за дровами. Он уже разговаривал о чем-то с кухаркой Бертой, и сейчас он должен войти.

Нелли любила Нильса. Во первых, при нем Берта делалась особенно ласкова и приветлива; во вторых, он был такой веселый. Когда хозяина и самой »матери« не находилось поблизости, он устраивал, бывало, целые представления: делал кукол из двух концов шали, заставлял их кивать, кувыркаться и драться и умел говорить разными голосами за каждую; глядя на »комедию«, служанки и рабочие хохотали до упаду, а Нелли, стыдившаяся смеяться, прижимала обе руки к губам и едва сдерживалась от смеха.

В базарные дни Нильс всегда привозил что нибудь для Берты, причем Нелли нередко доставались леденец или новая сказка. Поэтому она привыкла радоваться его возвращению, как чему-то хорошему.

Теперь он вошел в кухню в сопровождении Берты, которая поставила на кухонный стол подойник с молоком и, обернувшись, посмотрела на Нелли с лукавой усмешкой. Нильс тоже ухмылялся и тоже поглядывал на девочку.

В руках у него был только его туязок, тот самый туязок, в котором он брал с собою в лес обед. Чему же они смеялись? Наверное опять какие нибудь штуки! A-то, может, в туязке что нибудь особенное?

Нелли почувствовала, что от любопытства у нее разгорелись уши, и в душе ей было уже весело. Но ее тревожили их усмешки.

А что если в туязке спрятано что нибудь для нея?.. Нет, это было невероятно!

Она устыдилась своей мысли и покраснела пуще прежнего. Притом ей становилось неловко под лукавыми взглядами Берты и Нильса, которые ничего не говорили и продолжали улыбаться. Тогда она сочла необходимым притвориться, что читает — раскрыла катихизис и низко склонилась над ним.

Берта приготовилась цедить молоко, но продолжала поглядывать на девочку. Это становилось невыносимо!

Но вот Нильс ударил свободной рукой по туязку и обратился к Нелли.

— А нука ка, сказал он, — угадай, что у меня здесь спрятано.

Нелли взглянула на туязок, но тотчас же опять потупилась и ничего не ответила. От внутреннего волнения у нее шумело в висках, но ей было совестно выказывать свое любопытство.

— Ну? поторопил он ее.

— Я не знаю...

Она прошептала эти слова очень тихо, и все ее худенькое тельце съёжилось от охватившей ее застенчивости.

— Почем ты знаешь, может быть это для тебя! поддразнивал Нильс.

Она подняла на него взгляд, который мог возбудить смех и слезы, такой он был серьезный и торжественный, и в то же время полный мольбы, чтобы над ней не подшучивали. Она видела, что туязок был плотно увязан старым передником. Значит, в нем что-то было... Но ведь могло оказаться, что ее лишь дразнят!

— Ну, успокойся, это тебе, сжалился над ней Нильс. — Только угадай, что это?

Ее красивые глаза блеснули радостью, но лицо осталось серьезно. Однако она вылезла из своей корзины и в нерешительности остановилась возле очага.

Между тем Нильс поставил туязок на край стояла, а Берта начала цедить молоко.

— Что же ты не подойдешь посмотреть? сказала она.

Нелли бросила свою книгу в корзину и приблизилась к столу, но Нильс обеими руками закрыл верх туязка и сказал смеясь:

— Нет, угадай сперва!

Она с изумлением заметила, что под передником в туязке что-то шевелилось, но угадать, что в нем было, она никак не могла.

— Я не могу! пробормотала она дрожащим от волнения голосом, и на глазах ее выступили даже слезы, так она боялась, чтобы ее радость не оказалась напрасною. Неужели они смеются над нею?

Нильс со смехом посмотрел на нее. Он достаточно насладился ее волнением и не хотел продолжать ее муки. Поэтому он развязал тесемку и открыл перед девочкой туязок.

Невольно она всплеснула руками от восторга и точно замерла перед туязком: в нем сидело живое существо, один вид которого наполнял ее сердце невыразимым восхищением. Она стояла со сложенными руками и смотрела во все глаза. Никогда она не воображала, что может случиться что нибудь подобное, что ей дадут такую прелесть. Никогда ее мечты не рисовали чего нибудь столь прекрасного.

Эта красивая головка с бархатной мордочкой! Эти большие, черные глаза, точно ягоды можжевельника, но гораздо больше и красивее!.. А какой пышный хвост! И маленькие уши с кисточками на концах! Таких хвостов и ушей не бывает даже у самых красивых собак!

И эта прелесть принадлежит ей!

Она угадывала, точно по вдохновению, что это была белка. Но не просто какая нибудь белка, а ее, ее собственная белка! У нее было уже готово даже имя для зверька...

— Курре! проговорила она с нежностью.

О, Курре! Ея Курре!

Какие у него были забавные лапки — точно руки с кривыми узловатыми пальцами, как у очень старых людей! Ей хотелось громко ликовать и прыгать от восторга. Но по привычке она оставалась тиха и только, вся красная от волнения, сильнее сжимала сложенные руки и не отводила от белки восхищенного взгляда.

— Что же, хочешь ее? спросил Нильс.

Благодарить она не была в силах и только взглянула в усмехавшееся обветренное лицо склонившегося над ней рабочего. Но он удовольствовался этим ответом и самодовольно переглянулся с Бертою, которая посмеивалась над молочным ситом.

Затем Нильс погладил голову девочки, и тем дело было окончено. У Нелли был Курре, объявленный ее неотъемлемой собственностью!

Зверек был привязан тряпочкою к одному ушку туязка и двигался довольно свободно, как цепная собака. Он вовсе не трусил и держал себя как дома. Не без нахальства поглядывал он на людей, подымал кверху мордочку и поводил усиками. Затем он без церемонии повернул публике спину и стал отыскивать цельный орех среди скорлупок, валявшихся на дне туязка; очевидно, Нильс насыпал туда орехов. В конце концов, Курре отыскал орех, уселся на задние лапки и, внимательно осмотрев орех со всех сторон, принялся прогрызать в нем дыру.

Пока он грыз, Нильс рассказал — как удалось его поймать и как он был посажен в туязок.

— Только в туязке ему жить неприлично! сказал Нильс в заключение. — На чердаке есть сломанная клетка. Ты можешь пересадить его в эту клетку.

— Спасибо! проговорила Нелли тихо.

— Берта, посвети мне! Сходим за клеткой сейчас.

Берта взяла фонарь и охотно пошла вслед за Нильсом.

Когда они вышли, Нелли оперлась локтями на стол и снова стала рассматривать белку. Ей просто не верилось, что это живое создание могло быть ее собственностью.

Это было гораздо лучше сказок, потому что в сказках ничего не было действительного, а Курре она могла даже трогать.

И если он, действительно, ее собственность, то никто не утопит его... Во всяком случае, топят только котят, а не белок же!

Но ей надо было удостовериться, что все это не сон, и, осторожно протянув палец, она погладила головку Курре между самыми его ушами, но Курре оказался неласков. Он издал гневный храп и нетерпеливо отстранился, точно оскорбленный запанибратством девочки. Дело в том, что он только что добыл из прогрызенной скорлупы ядро ореха и с наслаждением ел его, когда приблизился к нему назойливый палец Нелли.

Но она не поняла этого. Ее привела в восторг нежность его шерсти... Такой нежный... нежнее бархата... и теплый!

А что, если погладить его по спинке?

Она вторично протянула руку, но зверек опять отстранился и снова издал не то храп, не то свист, которым он, очевидно, предупреждал, что не любит излишних интимностей.

Какой он был милый и подвижной! Непременно надо взять его на руки и приласкать!

Она попыталась сделать это, но Курре быстро обернулся и укусил ее в палец. И она смущенно отдернула руку, находя наказание вполне заслуженным. Не было сомнений, что в предстоявшей дружбе Курре намеревался командовать.

Пришлось удовольствоваться разглядыванием зверька. Между тем он съел свой орех и стал искать другой, но ничего не нашел и тогда точно с досадой посмотрел на новую хозяйку, которая ничего не давала. Затем, убедившись, что орехов больше не будет, он встряхнулся всем тельцем так, что скорлупки полетели во все стороны, съежился в маленький комок, прикрылся хвостиком до самых ушей и приготовился спать.

В жизнь свою Нелли никого не целовала, никого, кроме котят, которых уносили топить. Но Курре ей ужасно хотелось поцеловать. К сожалению, не было надежды, что он позволит это, и потому она только с умилением смотрела на него.

Он спал, сладко спал...

Можно было потерять рассудок, так он был обворожителен!

На следующее утро первая мысль Нелли была о Курре, который своевременно был пересажен в клетку. Сломанное место клетки было обвязано тем же передником, в котором был принесен туязок.

Сама »мать« — это была не мать Нелли, так как девочка не знавала родителей, а мать хозяина хутора, в котором приютили девочку — разрешила поставить клетку в углу горницы. Там она и стояла.

Когда Нелли пришла, Курре был давно проснувшись и выплясывал в углу клетки нечто в роде figuré, подвигаясь то взад, то вперед.

Во время завтрака девочка с восхищением поглядывала на него, а он продолжал плясать.

— Вот как — тебе подарили белку, сказал ей дедушка.

Опять-таки это не был дедушка Нелли, и она не знала толком — кому в доме он приходился дедом. Но все его называли так, и Нелли делала, как другие.

Когда-то он был »капралом«. Нелли не могла объяснить, что это было за звание. Но она знала, что этим объяснялась привычка дедушки носить огромные седые усы и тщательно брить бороду.

У него была отдельная комнатка, в которой красовались одна полка со старинными книгами и другая — с целой коллекцией трубок. Нелли часто заходила в эту комнату, потому что старику нравилось, когда она бывала там, и, чтобы приманить ее, он позволял ей перебирать разный хлам, который собирал в особый ящик, и давал ей куски сахару. Тем не менее она побаивалась дедушки. Он был такого огромного роста и такой тяжелый, что половицы скрипели, когда он ходил по комнатам. Кроме того от него сильно пахло табаком, а когда он говорил, Нелли всегда казалось, что вот-вот он рассердится.

Ей бывало тоже страшно, когда он брал ее на колени, в особенности если на нем бывала его овчиная шубейка, от которой пахло, как от только что вернувшейся со двора собаки. Затем у него была привычка то и дело подходить к шкафику и выпивать глоток из какой-то бутылки, а по вечерам он бывал красный, как рак, и говорил без умолку. Все это смущало Нелли, так как за глаза люди смеялись над дедушкой.

Впрочем, дедушка был добрый и ни разу еще не сердился, хотя казалось всегда, что он собирается рассердиться. Случалось, что он рассказывал интересные сказки, а иногда он даже пел замечательные песни. Нелли это нравилось, но когда он пел, она стыдилась за него, потому что у него был такой смешной, разбитый голос. Впрочем, одну песенку он пел хорошо:

Эту песню она слушала всегда с одинаковым удовольствием, хотя кончалась она так печально, что иногда у девочки выступали слезы на глаза. В таких случаях ей не было уже страшно сидеть на коленях дедушки, и она прятала лицо в его шубу, несмотря на то, что та пахла дождливой погодой.

Теперь, на вопрос дедушки о белке, Нелли ничего не ответила и только подумала, что иметь белку не то, что слушать песни! Иметь белку — было настоящее счастие!

Между тем Курре надоело плясать и он выдумал новую шалость: вскарабкавшись по клетке туда, где сломанная сторона была увязана передником, он начал выискивать разорванное место, чтобы выбраться из клетки, и вскоре отыскал прорешку. Материя стала поддаваться, и Нелли замерла в ужасе. Что если он вырвется? Нельзя было даже предвидеть все беды, какие тогда случатся!

К счастию, в это время встали из-за стола батраки, взялись за шапки и служанки стали прибирать посуду.

— Нильс! шепнула Нелли, хватая клетку и проталкивая рукой обратно в клетку головку белки, которая уже высунулась наружу. — Нильс, он вылезает!

— Надо прибить дощечку! ответил батрак.

— Ах, сделай это! Пожалуйста! попросила она с такой мольбой, точно дело шло о ее жизни.

— Мне некогда, ответил он. — Обратись к дедушке. В самом деле! Она и не подумала о дедушке...

Заткнув дыру, на сколько это было возможно, она побежала к дедушке. Тот охотно согласился исправить клетку и тотчас же пошел на двор выбрать дощечку, а Нелли поспешила назад в горницу.

Но там уже случилось несчастие!

»Мать« стояла среди комнаты и с громким криком размахивала руками, а вырвавшийся таки из клетки Курре выплясывал на ее спине самый воинственный танец, вспрыгивая по временам ей на плечи и без церемонии помахивая хвостом перед ее лицом. Чертенок чувствовал себя прекрасно на широкой спине старухи и не обращал ни малейшего внимания на ее вопли.

— Курре, Курре, что ты делаешь! вскричала Нелли в ужасе, но он притворился, что не слышит.

Тогда она бросилась вперед, схватила его руками и понесла к клетке. Он издал негодующий свист и стал кусаться так, что кровь потекла по рукам девочки. Но она не выпустила его из рук, стойко перенесла боль и водворила-таки беглеца в клетку. Она больше всего боялась, чтобы »мать« не велела его убить и нисколько не сердилась за то, что он ее покусал.

Между тем мать опустилась на лавку и с трудом переводила дух.

— Уф!.. Господи! бормотала она. — Я, которая... уф!.. Я, которая так боюсь мышей!.. О, Боже мой!.. Лучше бы три крысы плясали на моем теле, чем этот бесенок! Ну, если он еще раз вырвется, я велю Бойке взять его... Так и знай!

Бойко был дворовая собака.

Нелли молча увязывала клетку; услышав ужасную угрозу она с недоверием взглянула на хозяйку и лицо ее приняло более старческое выражение, чем когда либо.

— Если этот зверь останется здесь еще одно мгновение, я велю его выпустить в лес! прибавила мать. — Можешь тогда идти за ним туда!

Девочка почувствовала леденящее душу отчаяние. Расстаться с Курре? Никогда!

Она не сказала ни слова, молча подняла клетку в охабку и молча же понесла ее из комнаты. Клетка была тяжела, и в сенях пришлось отдыхать. Затем она вынесла клетку на двор, уселась с нею возле стены и горько заплакала. Она считала себя выгнанной из дому, потому что расстаться с Курре ей и в голову не приходило.

— Вот тебе раз! Что случилось? вскричал дед, подходивший с дощечкой и гвоздями.

Ему было сообщено о »несчастии«.

— Утри слезы! сказал дед. — Он может жить в моей комнате.

Таким образом, случилось, что Курре был помещен у дедушки.

Для Курре и маленькой хозяйки настали красные дни.

Он был порядочный лакомка и любил перемену в пище. Когда ему давали что нибудь новое и особенно вкусное, он вскрикивал от радости, и этот ликующий крик любимца приводил Нелли в восхищение. В особенности он любил миндаль; это было для него самое вкусное... Но миндаль, к несчастию, дорог, а денег у Нелли бывало не много.

Правда, она стерегла летом гусей и за это получала пятьдесят эре1 в лето. Столько же она зарабатывала от проезжих, открывая ворота на почтовой дороге. Но этого было мало, и потому всякие лакомства, какие ей давали, она приберегала для Курре и очень огорчалась, когда что нибудь не приходилось ему по вкусу.

Таким образом, у нее явились заботы. Но это ничего не значило! Она перенесла бы что угодно, ради своего Курре!

Однако, несмотря на любовь к нему она его побаивалась. Он вырос большой и стал очень ручной, но кусался иногда по прежнему.

Большую руку деда он любил и никогда не трогал. Но едва приближалась к нему худенькая ручка Нелли, он тотчас же кусал ее. Впрочем, она и не думала обижаться. Она не теряла надежды, что когда нибудь он будет ласковее к ней. Ведь радовался же он, когда она подходила к клетке с чем нибудь вкусным! При том, разве она не была его хозяйкою и разве он мог не оценить ее заботы о нем?

Она была попрежнему молчалива, но чувствовала себя вполне счастливою и была убеждена, что Курре не менее счастлив.

Нильс умел подражать голосам разных зверей. Однажды он научил Нелли кричать, как белки кричат в лесу, когда призывают друг друга. Девочка была очень довольна. Теперь она заговорит с Курре на его собственном языке и обрадует его!

Она побежала к клетке и крикнула по беличьи. Курре тотчас же ответил тем же звуком.

В это время в комнату вошли дед и старый школьный учитель, приезжавший иногда в гости к деду. Нелли захотела похвастаться своим уменьем и вторично крикнула по беличьи.

— Этого не надо делать! сказал учитель. — Надо же пожалеть зверка. Он и так страдает в одиночестве, а ты еще напоминаешь ему о свободе.

Нелли замолчала и в смущении посмотрела на Курре. Тот топтался на одном месте, оглядывался во все стороны и от времени до времени покрикивал, прислушиваясь, не ответят ли ему...

Нелли молча вышла из комнаты. Теперь она была глубоко огорчена своим поступком. Она обманула своего Курре! Она растравила его тоску по лесу! И теперь только она поняла, что он был далеко не вполне счастлив.

Итак, он тоскует по другим белкам; ему недостаточно ее любви! О, как горько ей было сознавать это, и в то же время как бы ей хотелось утешить его! Но главное, заставить его забыть о белках, о которых она же ему и напомнила...

Настала опять зима и Нелли пришлось ходить в школу, несмотря на расстояние. Свободного времени стало меньше и о Курре пришлось, главным образом, заботиться деду. Девочка могла заходить к нему только по вечерам, но тогда зверек бывал сонный и, если его тревожили, становился сварлив. Стоило ей приблизить к нему палец, чтобы он обозлился! Но деду он во всякое время позволял делать с ним все, что тому было угодно. Так, старик совал его иногда за пазуху и застегивал затем шубу; а Курре чувствовал себя превосходно и по целым часам спал у деда на груди.

Потом приходил школьный учитель, и старики начинали пить тодди. Они становились все румянее и разговорчивее, курили и спорили, а Курре продолжал спать за пазухой, и никто не обращал внимания на девочку, тихонько сидевшую в углу и думавшую о своем любимце.

Учитель постоянно говорил, что, будь на свете справедливость, он сделался бы знаменитым человеком, так как он написал несколько книг, хотя ему не удалось их напечатать. После его смерти, правда, небось, выйдет.

Тогда дедушка ударял кулаком по столу и восклицал:

— Еслибы мне не помешали учиться, я был бы офицером!

Нелли не знала, что означало слово »офицер«; она и не заботилась об этом. Ее мучила мысль, что Курре сидит за пазухой деда и более любит деда, чем ее. Выходило, точно у нее отняли Курре.

Она стала молчаливее, чем когда либо, и точно охладела к Курре.

Иногда дед догадывался, в чем дело и старался ее утешить.

— Ведь это твоя, а не моя белка! говорил он.

Но что в этом было утешительного, когда Курре не хотел ее знать и явно предпочитал деда? И это, несмотря на все ее терпение, несмотря на долгие заботы о нем!

Дедушка стал к ней ласковее, чем прежде. Но Нелли не оценила этого.

— Не трудно быть ласковым, когда пользуешься дружбой Курре! думала она и охладела даже к деду.

Он старался сблизиться с нею, сочинял новые сказки и песни. Но теперь ей ничего не нравилось, и она уже ни за что не хотела сидеть у него на коленях.

По воскресеньям дед пытался иногда развеселить Нелли, угрюмость которой огорчала его. Он вынимал Курре из клетки, брал его за передние лапки, как за руки, и заставлял его прыгать на столе. Потом он посылал его »воровать табак«. И Курре делал все, что от него требовал дедушка, не выказывая ни малейшего признака неудовольствия. Но стоило Нелли протянуть палец, чтобы он огрызнулся на нее...

Нелли начинала ненавидеть деда и совсем охладела к белке.

Перед весной дед сообщил ей печальную новость, что Курре прихварывает. Это известие не произвело на нее ни малейшего впечатления. Она уже не заходила в комнату деда. Они с Курре могли довольствоваться друг другом! Она не спросила даже, чем Курре болен.

Через несколько дней, однажды утром, когда Нелли была одна в кухне и чистила картофель к супу, к ней вошел дедушка.

— Нелли, сказал он печально, — Курре околел!

Сказав это, старик скорчил гримасу и вдруг заплакал.

— Он околел ночью, прибавил он, немного успокоившись. — Я оставил его пока в клетке... Голова у него вся распухла... такая странная...

Он опять заплакал.

Но Нелли оставалась бесчувственна. Ей не было жаль Курре и она нисколько не сочувствовала горю дедушки. Тем не менее она согласилась идти с ним хоронить белку.

— Я сочинил песенку на смерть Курре! жалобно сказал дед.

Нелли не поинтересовалась даже выслушать и песню.

Курре был обернут в чистый носовой платок, которого не пожалел на этот случай дедушка, и они понесли мертвую белку в сад. Там и закопали ее.

Даже в последнюю минуту Нелли не заплакала!

Но надо и то сказать, что их было трое... Стало быть один в этом союзе был лишний!

Около 27 копеек.