В третий день до февральских ид, в год консульства Евстафия и Агриколы. (11 февраля 421 года н.э.)

Холодно. Духота, идущая от раскаленной печи, заставила ночью приоткрыть окно. А теперь, когда наступил рассвет, Марк сильно пожалел о своей неосмотрительности. Ноги свело ледяной судорогой, пальцы превратились в две сосульки, а грудь заполнил надрывный кашель.

— Проклятье! Не хватало еще простыть, — проворчал он, сделав над собой немыслимое усилие. Он встал и закрыл проклятое окно, а сам нырнул под одеяло, пытаясь надышать там хоть толику тепла.

Инсула просыпалась. Слева завозились мать с отцом, привычно поминая святую Агнессу и больную поясницу. Справа раздался могучий зевок зятя Сергия. Он переехал к жене, когда наступил положенный срок. В Риме нет формальностей в виде штампа в паспорте или венчания. Отцы ударили по рукам, дочь собрала приданое и вошла в дом мужа. Здесь получилось наоборот. Вошел Сергий, потому что Лета наотрез отказалась переезжать в старый дом, гниющий от жадности хозяев. Да и туалет на этаже — неплохой аргумент. В общем, сон Марка теперь был неспокоен. За стеной еженощно возились молодожены, стремясь поскорее исполнить мечту Марцеллы. Она уже давно видела себя бабушкой.

— Сергий, вставай! — послышалось за стеной. — Пора тебе!

— Встаю, — промычал тот. — Сегодня-то помогать придешь?

— Даже не думай, — увильнула от работы в пекарне Лета. — У меня дел знаешь сколько? Телега целая! Я же всей семьи счетовод.

— Ладно, я сам, — покорно ответил Сергий, из чего Марк сделал вывод, что парень он, в общем-то, неплохой, и его сестру любит.

По всем обычаям Сергий имел право загнобить жену в пекарне, и никто бы слова не сказал. Но Лета вертела им как хотела, потому как была куда хитрей. Здоровенный парень залез под сандалию жены в первый же день совместной жизни и, судя по всему, чувствовал себя там вполне комфортно. Марк подобного поведения не одобрял, но кто он такой, чтобы давать взрослым людям непрошеные советы.

Захлопали двери, зашуршала вода по трубам, застрекотали бабы в очереди к туалету, перемывая кости соседкам. Утро началось, как всегда, и ничто не предвещало новостей, пока с улицы не раздалось это:

— Люди! Люди! Радуйтесь, люди! Август наш Гонорий сиятельного Констанция в пурпур облек!

— Когда? — спросили из окна напротив.

— Третьего дня! — ответил глашатай. — Сегодня гонец прискакал из Равенны! Три защитника теперь у Рима! Радуйтесь, люди…

Захлопали ставни, впуская в дома февральский холод, и Марк открыл окно снова. Уж больно вести важные. В Риме третий император, если считать константинопольского Феодосия. Это тебе не комар чихнул. Марк обратился к памяти человека будущего, но там зияла непроглядная пустота. Не знал он ни про какого императора Констанция, хоть убей. Всегда думал, что после ничтожества Гонория на трон взойдет еще большее ничтожество Валентиниан, который окончательно прогадит все, что можно. Марк по неграмотности Валентиниана сыном Гонория считал. Ан нет, он его племянник, а сыном приходится означенному Констанцию.

— Если я, будучи человеком умеренно образованным, ни про какого императора Констанция не слышал, — Марк проводил глашатая продолжительным взглядом, — значит, Констанций этот вскорости помрет, не успев совершить ничего значительного. Влияние моей скромной персоны на развитие событий переоценивать не стоит. Столько бабочек я еще не затоптал.

Изумленный гомон разбудил всех, кто еще спал, но Марк снова нырнул под одеяло, проклиная про себя ленивых подмастерьев. Утро уже, а печи холодные. Вот он им задаст!

Не пора ли снова съездить в Равенну? — задался он вопросом. Да, надо бы заглянуть при случае. Давненько я не распускал хвост перед одной исторической личностью. Пора бы озвучить еще одно пророчество. Скажу, что и этот император не жилец. Получается, нас ожидает резкая убыль императорского поголовья, причем довольно скоро. Ну так себе вестник из меня…

А что я вообще помню? — задался Марк вопросом, понемногу согреваясь. Печи внизу погнали по каменным каналам долгожданное тепло. Полководец Бонифаций будет править Африкой, которая в очередной раз восстанет против Рима. Обычное дело, она каждые десять лет так поступает. Бонифаций призовет туда вандалов Гейзериха в качестве союзников и даст им для переправы корабли. Это станет страшной ошибкой, потому что германец захотел сам царствовати и всем володети. А ведь Гейзерих сейчас даже не король вандалов-асдингов. Он брат короля, рожденный от наложницы, и его никто в расчет не берет. А вот Бонифация здесь знают. Он великий герой, самого рекса готов Атаульфа в поединке ранил. В армии его на руках носят. В отличие от Аэция, про которого в Риме толком даже не слышали.

Нет, не поеду пока в Равенну, решил Марк, мужественно покидая постель. А то предсказывать смерть очередного императора как-то некомильфо. Аэций от меня убегать будет, когда увидит. Надо что-то беспроигрышно-позитивное напророчить. Тогда будет толк. Только вот я не знаю ничего позитивного. В Западной империи царит перманентный бардак, и никакого просвета в нем не ожидается. Великий Рим с сотнями тысяч человек висит на тоненькой ниточке африканских зерновозов.

— И как только она оборвется, тут начнется такое… Бр-р-р, даже думать страшно.

Он вскочил и с постели и побежал умываться. В Латеранском дворце тоже начинают работу с рассвета. Господин dispensator pauperum, распорядитель вспомоществования бедным, не может опаздывать на службу.

— Господин, — Марк склонил голову перед архидьяконом.

— Садись, Марк, — махнул тот рукой. — Ты уже не в гостях. Докладывай.

— Я очень осторожно изучил все обстоятельства, святой отец, — начал Марк, — и выяснилось вот что. В Остию приходит около пятнадцати миллионов модиев зерна в год. Если считать по три либры хлеба на человека в день, это дает примерно четыреста тысяч ртов. Часть зерна уходит на другие нужды, часть теряется, а часть приходит не через Остийскую аннону. Поэтому точной цифры всё равно не получить. Я бы считал, что в Городе и пригородах от четырехсот до пятисот тысяч человек.

— Немало, — потер виски архидьякон. — Сейчас церковь кормит три тысячи… А тут полмиллиона.

— Все это зерно может идти только водой, — продолжил Марк. — Посуху такой объем зерна не привезти нипочем, да и нет его в Италии. Пока нет…

— А может быть? — остро взглянул Целестин.

— Может, — ответил Марк. — Но небыстро. В Италии много заброшенных земель, а еще больше земель, которые дурно управляются. Убогие клочки обрабатывают нищие колоны, а у них ни вола нет, ни навоза от этого вола. Они от безвыходности на двуполье переходят. Год зерно сеют, год под паром держат поле.

— Я это и без тебя знаю, — поморщился Целестин. — Италия разорена. Сколько в Городе получателей бесплатного хлеба и мяса?

— Шестьдесят пять тысяч, святой отец.

Губы архидьякона шевельнулись. Видимо, он впал в искушение матерной ругани. Август Гонорий изволил принять закон, согласно которому пять месяцев в году раздавалось по пять фунтов свинины на человека. Сейчас зима, и тысячи отъевшихся на желудях хрюшек гнали из Лация и Самния в Рим, превращая Аппиеву дорогу в нечто невообразимое.

— Что предлагаешь? — спросил Целестин.

— Пока непобедимый август не поручил церкви управление анноной, — ответил Марк, — я предлагаю заняться ее виллами. Нужно показать, как вести дела. И начать с земель Лация, близких к Риму. У нас есть поместья в Крустумерии и по реке Кремера. Это всего десять миль к северу от Рима. Предлагаю начать с них.

— Одно дает неплохой доход, — удивленно посмотрел на него архидьякон. — В Крустумерии очень хорошая земля. А вдоль Кремеры земли скудные. Там не вырастить доброго зерна. Это же Ватиканское поле! Тамошним вином брезгуют даже бродяги из катакомб.

— А мы будем растить капусту, лук и чеснок, господин, — ответил Марк. — Рим съедает несметное количество лука. Выйдите на улицу и вдохните аромат толпы. Я устрою там хороший полив, и мы будем отправлять овощи баржами.

— Делай, — обреченно кивнул Целестин. — Кстати, ты знаешь, что префект уже утвердил магистров виков? И тебя среди них нет.

— Мне это и не нужно, — уверил его Марк. — Магистром стал мой отец, и все эти люди будут подчиняться приорам.

— А приоры — тебе, — понимающе усмехнулся архидьякон.

— Мы не скажем об этом сиятельному Петронию Максиму, — Марк сохранил серьезное лицо.– Субура останется оплотом церкви, а не префектуры.

— Какой же ты наглец, — укоризненно покачал головой архидьякон. — И откуда в тебе дерзость такая?

— Все мы по образу и подобию божьему созданы, господин, — смиренно опустил голову Марк. — Теперь по поводу управления. Все земли в этих областях предлагаю собрать в крупные имения, как было раньше.

— Мы же их колонам раздали! — изумился архидьякон. — Старых латифундий больше нет, Марк. Нет рабов, нет латифундий.

— Товарищества, господин, — пояснил Марк. — Нужно объединить людей в товарищества. Дать ссуду, чтобы они купили волов. Такая община на сто семей сможет вырастить куда больше, чем сто семей колонов. Общие волы, но свои коровы и козы. Брать с них треть урожая, и не больше. Пусть продают излишки зерна за серебро. Пусть продают сыр и покупают своим бабам платки и бусы. И тогда бездельники из города сами побегут за сытой жизнью.

— Не побегут, — покачал головой архидьякон. — Ты молод, Марк, и плохо знаешь людей. Бездельнику нужно немного. Он будет голодать, но все равно не пойдет работать. Потому что он бездельник.

— Согласен, — Марк на мгновение растерялся, сознавая глубину этой простой истины. — Таких будем выселять на Сицилию и Сардинию. Это острова. Оттуда, даже если захочешь, не убежишь. А потом я бы вернул беглых колонов из катакомб.

— Как? — наклонился вперед Целестин. — Они же разбойники.

— Дайте им прощение, бросовую землю и освобождение от налогов на пять лет, — сказал Марк. — Дайте на десять! Они все равно ничего не платят. И тогда эти люди вернутся к труду. Мы сделаем на своих землях товарищества зажиточных крестьян, господин. Они получат деньги в руки и будут похваляться этим на рынке у городских ворот.

— Я тебе не верю, — обреченно заявил архидьякон. — Я опять тебе не верю, Марк. Наверное, я слишком стар и не поспеваю за мыслью молодых. У меня нет вопросов по снабжению дьяконий. Они работают, как водяная клепсидра. Забирай все земли Лация. До конца года они твои. Но потом тебе придется держать ответ перед его святостью.

— Года мне не хватит, господин, — ответил Марк. — Я намерен переделить все земли и засеять их иначе. Я тут недавно прочел трактат Колумеллы. Он утверждает, что если высадить после зерна чечевицу, бобы и вику, то плодородие почв восстанавливается быстрее. Я хочу внедрить четырехполье вместо двуполья…

— Иди с глаз моих! — не выдержал архидьякон. — После прогулки голой шлюхи по ночной Субуре я поверю во все что угодно. Даже в плодородие бобов. Делай что хочешь, но если подведешь, Марк, его святость с меня голову снимет, а тебя заставит возместить все убытки. Тебе ведь имущество бедных доверено! Докладывай мне о каждом шаге. Ты не получишь ни нуммия, пока не докажешь, куда пойдут эти деньги.

Тяжелый денек выдался, думал Марк, поглядывая на три десятка мужиков, с урчанием поглощающих пасту. Термополий закрыт, и по центру его установили стол, за которым собрались магистры виков и приоры. Рим куда меньше, чем раньше, но районов в нем по-прежнему четырнадцать, и в каждом по сорок восемь магистратов. В Субуре таких тридцать два человека. По закону они подчинялись куратору IV района, а по факту — Марку и людям, которых здесь называли старшими.

— Выпьем, почтенные, — поднял кубок Марк. — За вас. За то, чтобы, как в прежние времена, люди сами решали, что делать на своих улицах.

— Выпьем, — с охотой сказали магистраты, опрокинув в себя кампанское вино, привезенное из поместья Меммиев.

— Вопрос имеется, Марк, — пекарь Курций тоже попал в число магистров. — Скупщики краденого волнуются…

— Стой! — поднял руку Марк. — Почтенный Курций. И вы, уважаемые мужи! Когда хотите произнести вслух слова «воровать», «грабить», «краденый» или что-то подобное, подумайте дважды, нужно ли их произносить. И если все-таки нужно, подойдите позже. Такие разговоры не ведутся за столом, только один на один. Иначе получится, что вы, люди, облеченные доверием самого префекта, укрываете преступников.

— И то, правда, — растерялся пекарь. — Прости, Марк. Я позже подойду, а то скупщики краденого волнуются…

— Рвань в Субуру идет, — подал голос Евтохий, торговец тканями с Длинной. — Прознали, что у нас безопасно, и повалили. Инсулярии руки потирают, а мы волнуемся, Марк. Как бы опять разбой на улицах не начался. Новые людишки не хотят наших порядков признавать.

— Если не хотят признавать, им здесь незачем жить, — ответил Марк. — Или живут, как в Субуре заведено, или пусть в свое Заречье уходят. Расскажите им, что тут с непонятливыми варнаками случилось. Можем повторить.

— Инсулярии против будут, — поднял голову Ремигий, сам, по совместительству владелец инсулы. — Новые аренду платят, покупают хлеб, в термополиях едят. Краденое, опять же, сдают…

— Да чтоб вас всех громом поразило! — рявкнул Марк. — Не сбор магистратов, а воровская сходка. Держите себя в руках, почтенные. У вас в руках закон. Проведите перепись по своим домам. Каждый инсулярий пусть покажет своих жильцов. Кто такой, где живет, чем занимается. Буйных помечайте особо.

— Да как это сделать-то? — охнул кто-то.

— В Субуре живет двадцать пять-тридцать тысяч человек, — пояснил Марк. — Тысяча лавок и мастерских, триста домов. По десять инсул на каждого. За три месяца управитесь. Родился — записали. Умер — вычеркнули. И чтобы ни один новый человек без вашего разрешения в Субуре не селился.

— Поссоримся с богатыми, Марк, — поморщился Венаций. — Они сейчас серебро считают и радуются. А если мы новым людям начнем препоны чинить, инсулярии хозяевам жаловаться пойдут. С прокураторами великих семей договориться можно. А вот со всякой мелочью… С теми, кто этаж-два в аренду взял, не договоришься. Эти за нуммий удавятся.

— Если вдруг ссора с сенаторами будет, отступим, — ответил Марк после раздумья. — Но ненадолго. Найдем, как буянов угомонить. Каменоломен много, братья, на всех хватит. А с мелочью… Я подумаю, как поступить. Почтенный Ремигий, останься, прошу. Нам с тобой обсудить кое-то что нужно.

— Ох, ты! Дождь прошел! — удивились люди, распахнув двери термополия. — И сильный какой!

И впрямь, по Субуранскому спуску неслись веселые потоки, смывая ослиное дерьмо и сор. Эти воды добегут до форумов, где их примет в себя Большая Клоака, которая всё выбросит в Тибр. После таких дождей воздух в Субуре становится свеж.

Между Марком и Ремигием царил шаткий мир. Откупщик услышал, что Марк не имеет интереса к бывшим домам Меммиев, но особенного доверия к его словам не испытывал. Флавий Виктор принес весть, что эти дома перепродали в очередной раз. И больше около них не появлялся ни сам Ремигий, ни его люди. Концы спрятали в воду.

— По поводу мелких собственников и арендаторов, — начал разговор Марк. — Не кажется ли тебе, почтенный, что нужно немного почистить Субуру от этой швали?

— Чего ты хочешь? — прищурился откупщик. — К этим людям гладиаторов не пошлешь. Некоторые и сами послать могут.

— Мы же в Риме, — усмехнулся Марк. — У тебя есть деньги, и у меня есть кое-что полезное.Предлагаю прогнать отсюда всякую мелочь, а добытое честно поделить.

— Говори, — осторожно кивнул Ремигий. — На хорошее дело денег найду.

— У нас есть деньги, голоса людей и закон, — пояснил Марк. — Не нужно слать костоломов туда, где справится адвокат. Мы их прижмем через суд.

— А ты взрослеешь, — усмехнулся вдруг Ремигий. — С чего начнем?

— Марк! Марк! — в термополий ворвался бледный от гнева Сергий.

— Ты видишь, я разговариваю! — возмутился Марк.

— Крыша! Дождь! — выпалил Сергий, у которого тряслись губы. — Я сколько раз им говорил, чтобы крышу чинили! А они ни в какую! У меня два модия лучшей муки залило. Ее теперь только в плебейский хлеб класть! И тесто пропало!

— Вот видишь, Марк, — назидательно поднял палец Ремигий. — Старые боги посылают нам свои знаки. Вот с этого дома и начнем…

— Согласен, — кивнул Марк, в голове которого крутилась дурацкая фраза: куртка кожаная… тоже три.

Это тело на лошади не ездило никогда. Непривычное седло и отсутствие стремян только усугубило ситуацию. Марк взобрался на смирную кобылку, которую ему дали в приходе у Соляных ворот, и втиснул седалище в четырехрогое седло.

— Штаны бы! — промычал он, расправляя складки длинной туники. — Ну почему в Галлии можно штаны и меха, а в Риме за это конфискация имущества положена.

Античная верховая езда непривычна до ужаса. Кобылка ему досталась мелкая, отчего ноги свисали почти до земли. Зато седло оказалось очень мягким и глубоким, а рога буквально обхватывали бедра, не давая вылететь на полном скаку. Толстая попона укутывала конские бока, защищая ноги. Впрочем, на этом достоинства данного способа передвижения заканчивались. Совершенно иная посадка, иная работа спины и ног. Десять миль до поместья в Крустумерии Марк проделал за пару часов, после чего сполз с седла, будучи не в силах свести бедра. Это седло еще и шире, чем те, что были в его прошлой жизни.

— Как будто на шпагате посидел, — простонал Марк. — Хороша будет походка у господина диспенсатора. Надо пройтись немного, на местности осмотреться. Может, заодно и ноги отойдут. А то я на перекормленную утку похож.

. Крустумерий — древний город Лация, разрушенный еще в незапамятные времена. Теперь так называют местность на левом берегу Тибра, по которой протекает речушка Аллия. Ничтожный ручеек, где курице по колено, славен только эпическим поражением римлян, полученным от галльского вождя Бренна. Того самого, что породил фразу «горе побежденным». Все это промелькнуло в голове Марка словно молния и исчезло без следа, ибо ничто здесь не напоминало о тех славных временах. Просто еще одно сонное итальянское захолустье, слегка оправившееся после разорения готами.

Ничего нового он для себя здесь не увидел. Бывшая латифундия на две тысячи югеров, распаханная клоками. Как он и думал, колоны от безысходности перешли на двуполье. Господский дом — правильный квадрат под новенькой крышей. И здесь готы порезвились, пустив красного петуха. Вокруг рассыпались крестьянские хижины, около которых выросли молодые сады. Убогий виноградник, полсотни олив и каменное колесо пресса. Коза, объедающая чахлый куст, стадо гусей и мальчишка с хворостиной. Он развлекается очищением собственного носа и разглядыванием извлеченного оттуда содержимого. Означенное содержимое, видимо, имело немалую ценность, потому как на приезжего пацан не обратил ни малейшего внимания. Зато его малолетние братья и сестры, напротив, лошадкой заинтересовались. Одежда им по возрасту не полагалась, а потому они не лезли на холодную улицу и выглядывали из приоткрытой двери. Только влажные глазенки сверкали на чумазых рожицах. Топятся здесь по-черному. Тоска…

Вилик, коротенький плотный мужичок лет сорока кланялся, как заведенный, бдительно зыркая из-под кустистых бровей. Визит столичного начальства — всегда беда для людей на местах. Приезжают небожители, говорят глупые вещи. Деревенские, как водится, кивают, поддакивают и подливают до краев. А когда начальство уезжает, тут же выбрасывают из головы все благоглупости, услышанное от чужаков, и погружаются в привычную тишину.

— Господин диспенсатор, мы ждали вас, — умильно улыбался управляющий. — Извольте отобедать.

— Отобедаем, почтенный Анфим, — не стал кривляться Марк. — Но потом. Сначала хозяйство покажи. Если есть что показывать.

— Да не особенно, господин, — вилик сбросил маску услужливого дурака, и в глазах его появилась настоящая тоска. — Земли много, людей мало. А скота еще меньше. Тут земля отменная, только руки приложить надо.

— Я к тебе за этим и приехал, Анфим, — Марк доверительно взял вилика под локоток. — Твое имя теперь сам папа знает. Надеется на тебя. Ты же не хочешь его доверие обмануть?

— Папа? Имя мое? — вилик проглотил слюну. — Да чем провинился я? Стараемся ведь!

— Это ты стараешься? — Марк показал на пустые поля. — Когда сеяться будешь?

— Через месяц, господин, — торопливо ответил вилик. — Ячмень посеем и бобов немного. Урожаи хорошие. Тысяч десять модиев соберем. Может быть… Если господь попустит…

— Я решил здесь все по-другому устроить, Анфим, — сказал Марк. — Твое дело, помогать мне или на другую виллу поехать.

— А что господин тут сделать хочет? — растерялся управляющий.

— Землю хочу поделить на четыре поля, — пояснил Марк. — Озимая пшеница, яровой ячмень, бобы и пар. И менять их по очереди.

— Так для этого колонов с земли согнать надо, — не понял вилик.

— Не надо сгонять, — терпеливо продолжил Марк. — Я хочу, чтобы они вместе работали. Я дам скот, плуги, мастеров, если понадобится. Товарищество. Понимаешь?

— Не совсем, господин, — признался вилик. — А делить урожай как?

— Кто сколько наработал, тот из общего урожая и получит.

— Взбунтуются людишки, — поморщился управляющий. — Предки, конечно, не дураки были, когда большие хозяйства устраивали. Да только здесь раньше рабы землю обрабатывали. А сейчас нет их, рабов. Куда выгодней землю в аренду отдать и собирать оброк.

— Двадцатая часть со всего — твоя, — повел рукой Марк. — Епархия даст все, что нужно. Но в долг. Отдавать будете зерном, сыром и маслом.

— Подожди, господин, — остановился вилик. — Ты сказал, моя двадцатая часть? Давай тогда с самого начала.

Ну вот, подумал Марк. Когда речь заходит о собственном кармане, воспринимается совершенно по-другому. А ведь он хотел все на тормозах спустить. Не выйдет. Я ведь ему не соврал. Его имя и впрямь папа знает.

— Если с самого начала, — заявил Марк, — то я хочу сделать здесь самую богатую виллу Италии. С самыми богатыми крестьянами и с самым богатым виликом. Ты, Анфим, согласен богатым стать или мне беглого из Галлии на твое место поставить?

— Согласен, — торопливо ответил тот. — Не надо никого ставить. Если скот дадите, можем на четыре поля поделить. Это запросто, господин. А без скота никак. Потому и держим половину под паром. У нас озимая пшеница хорошо пойдет. Полбу еще можно, на зимних-то дождях. А потом ячмень. Он летом зреет. Сухо у нас летом… И вику посеем, и горох с бобами. Хорошо будет, господин. Осталось только колонов уговорить. Но это я сам. Вы туда, господин, не лезьте, а то они перепугаются насмерть. Темный народ, из рабов бывших. Неграмотные все. Им что святой Петр, что Юпитер. Они на всякий случай всем молятся.

— Ты хотел узнать, как делить урожай? — посмотрел на него Марк.

— Это, господин, самое главное, — признался Анфим. — Каждый свой клочок имеет и с него треть отдает. А тут непонятое что-то…

— Эта земля принадлежит церкви, — пояснил Марк. — Она будет в аренде у товарищества. Ты — у этого товарищества голова. Твоя двадцатая доля в доходах. Остальное делят между собой, по справедливости. По дням работы.

— Да мне не посчитать такого, господин, — несмело ответил вилик.

— Я научу, — махнул рукой Марк. — Если все получится, заработаешь много денег, Анфим. Если не получится, поедешь в самый глухой угол под Аквилею. Туда, где на всю виллу три старика-колона, и каждый день набег гуннов ждут.

— Избавь бог от такой напасти, господин, — перепугался управляющий и нарисовал крест на лбу. — Не губите, ради Христа. Не отсылайте меня. Я все сделаю как надо.

— Если все сделаешь, — усмехнулся Марк, — тащи седельную суму. Видишь, из нее ярмо торчит?

— Странное ярмо, господин, — несмело сказал вилик. — На вола нипочем не налезет.

— Это для лошади, — пояснил Марк. — Лошадь на треть быстрее пашет. А это ярмо ее не душит. Оно на плечи давит. Примерь!

Очумевший от услышанного управляющий подошел к лошади Марка и надел на нее хомут. Отошел подальше, посмотрел, потом снова подошел. Попробовал надавить. Тупое недоумение сменилось изумлением, а потом на лице появилась робкая улыбка. Кажется, до него дошло.

— Странное ярмо, господин, — признался он. — Но правда ваша. Лошадь оно душить не будет. Только я молю! Не надо лошадей. Волов дайте. И тяжелые плуги. Лошадь, она капризная, ее кормить дороже. Может, и хорошая затея ваша, но Христом богом прошу: дайте волов. Не то у меня колоны разбегутся. Мне и так непросто придется, господин.

— Вот как? — разочарованно протянул Марк. На этот проклятый хомут он убил два месяца и уйму денег.

— Если дадите волов, все по вашему слову сделаем! — умоляюще смотрел на него управляющий. — Их колоны нанимают на соседней вилле. А те немалую цену ломят. Зерном потом отдаем. Потому у нас народ тощий такой. Пока всем заплатишь, себе не останется ничего.

— Сколько волов нужно? — спросил Марк, и тут же получил ответ.

— Двадцать пар и четыре в запас.

— Триста пятьдесят солидов! — присвистнул Марк.

— И плуги еще, — напомнил Анфим. — Двадцать штук. Мы тут сохами пашем. Если дадите, колоны даже голоса не поднимут. Мне тогда и людишки не нужны будут. Своими силами управимся.

— А если еще коров дам? — прищурился Марк. — По одной на семью? Отдавать будете сыром и бычками с приплода.

— Господин шутит? — несмело поинтересовался вилик. — Может, он еще и свиней даст? Мы тогда колбасами вернем. У нас и дубрава неподалеку имеется. Желуди там отменные.

— Коптильню поставишь? — прищурился Марк.

— Из камня сложим, — кивнул тот и умоляюще показал в сторону дома. — Отобедать извольте, господин. Мне бы присесть. А то ноги не несут.

— А пойдем, — милостиво ответил Марк. — Все поподробней обсудим.

Вторая вилла впечатление производила еще более унылое. И причиной тому были почвы, которые на правом берегу Тибра каменисты. Неподалеку добывали туф, а хороших урожаев зерна здесь не видали никогда. Ватиканское поле — поганое место.

Здешний господский дом стоял неподалеку от Фламиниевой дороги, а потому частенько принимал паломников, изрядно загадивших его интерьеры. В триклинии, библиотеке и спальнях теперь хранили инструмент и семенное зерно. Странновато было видеть все это на фоне мозаик и облупленных фресок, когда-то очень красивых.

Вилик с семьей занимал пару комнат из полутора десятков. На своего соседа за рекой он походил едва ли. Был он повыше и обладал длинным носом, похожим на неизвестный тут баклажан. К изумлению Марка, этот понял все сразу и особенно упрямиться не стал. Упоминание двадцатой доли в доходах включало в этих людях какую-то волшебную кнопку, делая их совершенно неузнаваемыми. И даже первоначальный скепсис куда-то пропадал, порождая неиллюзорную надежду на обеспеченную старость.

— Если воду подведете, господин, — заявил управляющий. — Мы вас луком и чесноком завалим. Зерно у нас плохо родит.

— А если всю землю под овощи отвести? — посмотрел на него Марк. — Хлеб из Крустумерия привезем.

— Не пойдет, — управляющий с сожалением покачал головой. — Не сейчас. Если сразу такое устроить, меня колоны на вилы поднимут. Могу сказать, что оброк будут овощами платить. Зерно только для себя посеют. На еду. А потом, когда дело пойдет, можно и отказаться от зерна. Только привезите нам запас и в амбары сложите, иначе народ не поверит.

— Если скотину дать, расплатитесь?

— Расплатимся, господин, — уверенно кивнул вилик. — Скота побольше дайте. У нас река рядом. Луга хорошие. Зерно там не растет, но коров вырастим.

— Свиньи?

— Лучше козы, — ответил управляющий. — У нас кустов много, а желудей совсем нет. Козий сыр у нас отменный. Попробуете сегодня. Так что по воде? Откуда возьмем?

— Подъемное колесо построим, — ответил Марк.

— Так ручеек же мелкий, — вилик неприлично выпучил глаза.

— Запруду поставим, — пояснил Марк. — Там карпа разведешь. А на огороды деревянными желобами воду подадим.

— Желоба, значит… — задумался вилик. — Должно сработать, господин распорядитель. Осенний лук уже посажен, чеснок тоже. Можно, конечно, подсадить весной, но без воды от этого толку не будет. Посохнет. Давай в этом году готовиться будем. Пока купим скот, пока подготовим грядки, пока воду проведем. Волы и коровы паровую землю удобрят, а уж осенью посеемся от души. У нас, ежели весна сухая, лук совсем плохой, мелкий. Но если вода будет, мы и второй, и третий урожай снимем. И капусту посеем. Ее можно рекой прямо в Эмпориум везти. А на зиму в горшках засолим и опять в Рим отвезем.

— Люди нужны? — поинтересовался Марк, и получил ожидаемый ответ:

— Если хотите здесь овощи на продажу растить, два десятка понадобятся. Лук — это вам не зерно. С ним возни куда больше. Можно баб с детьми. Детей в пастухи определим.

— А горожан возьмешь? — прищурился Марк. — Тех, кто вообще никогда за стену не выходил.

— Только если на пробу, — помялся вилик. — Одну семью, ну две. Деревенская жизнь, она лени не терпит, господин. Если в Риме человек рожден, он отродясь не работал, как у нас заведено. Он бесплатный хлеб от августа получал и на скачки ходил. Ненавидим мы городских за это. За что им счастье такое? Ведь в десяти милях живем!

— Не все в Риме бездельники, — усмехнулся Марк. — Я пекарь, почтенный. Ты думаешь, я не знаю, что такое до кровавого пота работать? Я бесплатный хлеб только во сне и видел.

— Простите, господин, — буркнул вилик, опустив голову. — Не подумавши, сказал.

А ведь в его словах есть сермяжная правда. Рим столетиями порождал профессиональных бездельников, привыкших довольствоваться малым. И впрямь, куда девать лишних горожан? В более позднее время они все убежали в деревню, но это уже от полной безысходности. А пока над ними не каплет. Вон, даже мясо бесплатно дают. Крестьянин в Лации и Кампании о таком только мечтать может. Он мясо пару раз в год видит.

Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра, вздохнул Марк и достал из седельной сумы многострадальный хомут.

— Посмотри, — показал он его управляющему. — Это ярмо давит на плечи лошади. Оно не душит его.

— Оставьте мне его, господин, — задумался вилик, когда надел хомут на кобылу Марка. — Лошадей у меня нет, они тут без надобности. Но есть мулы. Для мула это ярмо великовато, но мы его подгоним. Я опробую и вам доложу.

— Я раз в две-три недели приезжать буду, — обрадовал его Марк, и вилик изобразил неописуемое счастье.

— Изволите отобедать, господин? — спросил он.

Марк соизволил.

Двадцать тяжелых плугов по два солида за штуку! — думал он, засыпая в выделенной ему комнате. А еще мотыги, лопаты и бороны. Сердце Марка заныло в сладком предвкушении. Кажется, он загрузит денежным заказом кузницу соседа Петра. А тот, как водится у порядочных людей, поблагодарит за заказ толикой малой. А еще он выкупит у этих людей излишки зерна по хорошей цене. А еще…

Дверь скрипнула, и в комнату вошла женщина лет двадцати. Миловидная, с толстой смоляной косой, скорее всего, уже овдовела. Украшений на ней нет никаких, даже самых простых. Толстый, грубый плащ домашней работы не скрывает высокой груди. Она подошла к постели Марка и смущенно остановилась рядом.

— Меня вилик прислал, — сказала она. — Тюфяк взбить, подушку поправить… Если господин не побрезгует…

— Ты красивая, — приподнялся на локте Марк, чувствуя, как по жилам побежала кровь. — Иди ко мне, милая. Я тебя не обижу. Еще и силикву подарю. Купишь себе платье.

— Да? — расцвела вдовушка и мигом сбросила плащ, а за ним и хитон. Она нырнула под покрывало и прижалась к Марку жарким, упругим телом. — Тогда я тебя сейчас от всей души приласкаю, молодой господин. Целая силиква, ишь ты! Иди ко мне.

Никита! — вспомнил внезапно Марк, отвечая на ее жадный поцелуй. Он же у нас гуртовщик. Вот кто продаст мне волов, коров и свиней. А ведь у церкви в одном только Лации шесть вилл. В ближайшее время объеду их все. Ей-богу, мне нравится моя новая работа. Я чувствую в ней серьезные перспективы. Лишь бы у апостольского престола хватило денег на все мои затеи. Надо действовать быстро, пока в Латеранском дворце не очнулись.

Марк стоял в Юлиевой базилике, скрываясь за колоннами. Он уже успел посетить известный ему дом на Авентинском холме и передать скромный дар господину викарию. Потому-то сегодняшний суд напоминал трагическую встречу лягушки с асфальтовым катком. В роли лягушки выступал прокуратор семейства, сдающего в аренду чердак инсулы. Той самой, где в старой отцовской пекарне работал зять Сергий. Марк лениво забрасывал в рот жареный фундук, вслушиваясь в зычный глас закона.

— Флавий Виктор, изложи свое дело.

— Уважаемый господин, — адвокат поправил тогу, спавшую с плеча. — Я представляю жильцов дома на Субуранском спуске. Их жалоба гласит, что арендодатель не исполняет свои обязательства. Их вещи пропали, господин! И это уже не в первый раз.

— Из-за чего пропали вещи?

— Небрежение в содержании дома. Там плохая крыша, и она течет. А еще там гниют балки из-за протечек. Вот реляция архитектора. Он осмотрел дом.

— Да, этот дом требует серьезного ремонта, — послышался голос викария. — Каковы ваши требования?

— Мы просим возмещения убытков, господин. А пекарь Сергий требует не только возмещения стоимости пропавшего теста и муки, но и дров, и стоимости хлеба, который из этого теста и муки мог быть выпечен. Также он требует возмещения оплаты своим работникам, которые месили тесто и мололи муку. Помимо прочего, господин, обращаю ваше внимание, что пекарь Сергий несет повинности перед анноной. И этот хлеб был предназначен для раздач горожанам, которые милостью непобедимого августа Гонория получают вспомоществование. Таким образом, мы просим наказать арендодателя не только за порчу имущества, но и за преступное небрежение, из-за которого страдает хлебное снабжение Рима. А еще дом приходит в негодность. Гниют доски и балки перекрытий. Он того и гляди рухнет!

— Ответчик!

— Да, господин.

— Почему этот дом находится в таком состоянии?

— Семья, интересы которой я представляю, господин, не согласна с тем, что обязана в одиночку нести бремя ремонта. Мы пытаемся договориться с остальными…

— Суд это не интересует, — отрезал викарий. — Вы могли подать отдельный иск, но не сделали этого. В результате вы подвергли опасности жизни людей, их имущество, и ухудшили работу анноны.

— Просим отложить суд, господин. Мы придем к соглашению.

— Иск подан против того, кому принадлежит крыша. И я обязан вынести решение. Ты готов в кратчайшие сроки… Скажем, за две недели привести имущество в надлежащий порядок и представить его нотариям префектуры.

— Н-нет, господин, — запнулся прокуратор. — Семейство владельцев сейчас пребывает в своем имении. Мне нужно испросить их разрешения. А таких денег у меня нет. На моих этажах сейчас никто не живет. Я не получаю ни нуммия аренды.

— А где живут эти люди?

— Они переехали в другие дома, господин. Им так приказали.

— Кто приказал? Ты хочешь выдвинуть обвинение? У тебя есть доказательства?

— Нет, господин.

— Так может быть, они съехали потому, что им на голову льется вода?

— Как прикажет господин, — понурился прокуратор. — Мне нечем доказать свои слова.

— Суд постановил, — викарий Альбин торжественно выпрямился в своем кресле. Владельцу надлежит в течение пятнадцати дней привести крышу в исправность и представить ее архитектору префектуры. Поскольку промедление угрожает хлебному снабжению, пекарю Сергию дозволяется произвести необходимый ремонт своими силами. Все разумные расходы — на лес, черепицу, плотников и известь — подлежат взысканию с собственников отдельным иском. Нотарии пусть внесут смету в протокол.

Ну каково! — восхитился Марк изобретательностью викария. Арендатор не должен чинить чужое имущество, но может! Суд ведь постановил: во имя непрерывности хлебного снабжения я разрешаю тебе войти в чужое владение, исправить крышу и взыскать издержки.

— Красавчик!

Марк бросил в рот последний орешек и вышел на улицу. Ни к чему ему лишний раз показываться на глаза прокуратору. Тот и так знает, кто разогнал всех квартирантов. А ремонт крыши начнется уже завтра. Рабочие ее разберут. В постановлении суда не указано, сколько времени должен делать ремонт пекарь Сергий. Срок предписан только собственнику.

— Что дальше, Марк? — проскрипел Ремигий, который наслаждался представлением на другой стороне зала.

— А дальше мы разбираем крышу, — сказал тот, — и из дома разбегаются остальные квартиранты. Туда ни одна сволочь не заселится, пока я не разрешу. И если хозяева захотят сами сделать ремонт, задушим их судами. Будем осматривать каждое бревно и каждую доску. Через день будет приходить комиссия из префектуры и писать новую реляцию. Если хозяева заупрямятся, ночами разберем перекрытия и полы. Это наш район, Ремигий. На улицах стоит наша стража.

— Страшный ты человек, пекарь, — перекрестился откупщик. — И где научился такому? Ведь почтенного отца сын!

Правду ему сказать? Как расселялись аварийные дома в топовых локациях? Как в строго отведенные законом часы включалась запись дрели. Как подселяли в подъезд наркоманов. Как просто пугали жильцов… Так ведь не поверит.

— Самое страшное будет потом, — пообещал Марк. — Мы этот дом сдавать не будем. Мы его продадим по квартирам. Верхние этажи уж точно. На небольшие клетушки порежем и продадим.

— А деньги есть у людишек? — засомневался откупщик.

— Если человек половину найдет, ты на вторую ипотеку дашь, — уверил его Марк. — А квартира — залог. Если на десять лет ипотека, тебе за это время две таких квартиры выплатят. Это ведь та же аренда по цене. Мои разносчики будут орать на улицах: Купи себе спокойную старость! Или: Утри нос своему инсулярию. Стань хозяином сам! Или еще какую-нибудь глупость.

— Спаси, господи! — откупщик даже вспотел. — Так это же дважды заработать можно.

— Конечно, — кивнул Марк. — Но не дважды, а трижды. Дом ремонта потребует. Так что придется товарищество организовать. Оно тоже понемногу денежки собирать будет.

— Мелкие каморки задорого продать можно, — задумался Ремигий. — Пусть даже по пятнадцать солидов… А сколько их на этаже! Допустим, дюжина… Первый этаж — пекарня. Остается пять… Если нижние этажи по двадцать пустить… Больше тысячи солидов получается. Осталось только дом выкупить да инсулярия нанять.

— Сергий, зять мой, инсулярием станет, — ответил Марк. — Первый этаж сестре подарю. Ты уж учти это, когда делить будем.

— Договоримся, — махнул рукой откупщик, в потом спросил. — Еще один этаж не хочешь надстроить? Сделаем потолок пониже, а цену опустим. А?

— Можно, — кивнул Марк. — Высоту нужно измерить. Если в шестьдесят футов по высоте уложимся, то почему бы и не надстроить.

— Уложимся! — загорелся идеей Ремигий. — Вместо чердака — этаж. А покрыть косой кровлей, как у тебя. И дешевле, и комнат больше.

Одуревший от счастья откупщик побежал к себе, а Марк лениво побрел на Аргилетум, к лавке с чебуреками. Зоя никак не могла покинуть ее, и у нее для этого имелась весьма веская причина. Ночное дефиле породило такой поток мужского внимания, что она всерьез копалась в женихах. Находились и такие, кого не слишком смущал преклонный возраст невесты, наличие детей и отсутствие пары зубов. Она породила неизвестное в Риме явление, именуемое хайпом, и теперь наслаждалась его плодами. Надо сказать, сытая жизнь, отсутствие тревог за будущее и наличие наемных рабочих пошли ей на пользу. Зоя ведь красивая женщина, а годов ей чуть больше тридцати. Она изрядно посвежела, а кожа вновь стала гладкой, чему весьма способствовал здоровый сон и всяческие отвары, которые в Риме готовят с незапамятных времен.

— Как ты? — спросил Марк, подходя к окошку, где приодевшаяся соседка выдавала клиентам заказы. — Замуж не вышла еще?

— Пока нет, но думаю, — призналась она. — Я столько слышу про то, какая я красивая, что уже сама в это верю. Теперь абы за кого не пойду. Мне достойный муж нужен. Тот, кто обо мне заботиться будет.

— Тьфу! — расстроился Марк, в очередной раз осознав несложную истину: люди не меняются. Куда бы ты ни провалился, женщина остается женщиной.

Он перешел через дорогу, в книжную лавку, и горделивый Малх положил перед ним лист бумаги, на котором собственноручно написал «Отче наш». Чернила больше не расплывались.

— Как? — спросил Марк, убирая лист бумаги за пазуху.

— Клей из рогов и копыт, — пояснил сириец. — Им бумагу покрыл и высушил. Только после этого чернила расплываться перестали. Сначала пробовал из разваренного зерна клей, но тогда твою бумагу мыши жрали. Запах-то вкусный. Это не все, Марк. Зайди!

Марк сделал шаг в пыльную глубину лавки, и сириец с заговорщицким видом достал деревянную доску с вырезанными буквами, намазал ее чернилами, а потом аккуратно приложил еще один, чистый лист. Пригладил его осторожно и отдал. Марк взял лист двумя пальцами за уголок и восторженно выдохнул. Получилось.

— Вот она, ксилография (1) твоя, — порозовел Малх. — А я не верил. Это же ведь теперь можно всю мудрость веков на дерево перенести.

— Никому ни слова! — Марк приложил палец к губам. — Никому ни слова, иначе все твои труды пойдут прахом. Сделай еще два таких.

Марк помахал листами, пытаясь высушить, а потом аккуратно сложил и пошел домой. Епископ Бонифаций должен это увидеть.

* * *

Личные покои архидьякона Целестина знакомы Марку до последнего камня. Этому дворцу лет двести. Его подарил епископу Рима император Константин, и с тех пор тут почти ничего не изменилось. Лишь старинные фрески с нечестивыми картинами заштукатурили да мозаику кое-где подновили. За множеством лет из нее камушки начали вылетать. Голые стены с крестом, горы свитков на стеллажах и склоненная макушка архидьякона. Это стало для Марка привычным зрелищем. Он им по долгу службы любовался ежедневно, и не по разу.

— Приемлемо, — сказал Целестин, захлопнув диптих. — Расходы большие, но все по делу. Цена на скот и плуги честная. Есть, конечно, сомнения по поводу запруды твоей, но, думаю, и это дело верное. Ватиканское поле — дрянное место, но для овощей лучше не придумать.

— Так что, дадите денег? — Марк ушам своим не верил. Думал, погонит его архидьякон с такими бюджетами.

— Дадим, — кивнул тот. — Ты думаешь, я не знаю, сколько нужно в захудалую виллу вложить. Я уж, грешным делом, подумал, ты сейчас захочешь господский дом ремонтировать. Думал, захочешь запустить руку в церковный кошель. Ты не таков, отрадно.

— Не таков, — выдохнул Марк с превеликим облегчением. — Могу приступить? У меня еще четыре виллы…

— С остальными обожди пока, — поднял руку Целестин. — Давай-ка посмотрим, чем твоя затея здесь закончится. Я ведь умом понимаю, что крупное хозяйство выгодней. Ну что там колон убогий сможет сделать! Ему ведь порой даже пахать нечем. Деревянной сохой землю ковыряют, без железного наральника.

— Так я их объеду пока, святой отец? — предложил Марк. — Разберусь по месту, запишу, что нужно.

— Объехать можешь, — кивнул Целестин. — Но денег больше не дам. Тут у тебя на тысячу солидов. Ты думаешь, казна церкви бездонная?

Откровенно говоря, Марк именно так и думал, но в очередной раз благоразумно промолчал. Он положил перед архидьяконом лист бумаги с отпечатанным текстом молитвы.

— Это что? — удивился тот. — Не папирус, не пергамент. И писец умелый писал. Буковка к буковке.

— А так? — Марк положил второй лист, а рядом с ним третий.

— Быть этого не может, — озадачился архидьякон. — Почему буквы одинаковые? Так не бывает. У писца то рука дрогнет, то лихость неуместная нападет, то уныние. Даже один человек по-разному пишет.

— На доске молитва вырезана, святой отец, — признался Марк. — Потом чернилами намазали и приложили.

— Ага, вижу, — ответил Целестин, покрутив листок и так и этак. — Тут смазано немного. Тут не прокрашено. А что за папирус чудной? Не видел такого никогда.

— Сам сделал, — соврал Марк. — Но ведь суть в другом, святой отец. Библию печатать можно. И будет она одинакова по всему миру, без вставок схизматиков, без неверного перевода. Та, которую блаженнейший папа благословит. А руками и вовсе предлагаю запретить ее переписывать. Во избежание ошибок.

— Нехорошо мне, — Целестин смотрел на Марка остановившимся взглядом. — Да ты хоть понимаешь, что сделал-то? Да если бы такое монах сотворил, его бы святым признали. Иероним из Стридона Библию на латынь перевел. Мы столько лет бьемся, чтобы его перевод признали. Схизматики к каждому слову придираются.

— А тут не придется биться, святой отец, — уверил его Марк. — Рукописный кодекс двадцать солидов стоит, а этот будет стоить солид… Полтора! Любой священник его купит. А если греческий текст сделать и на восток отослать…

— Здесь сиди! — рявкнул Целестин и выбежал из собственного кабинета.

Архидьякона не было долго, едва ли не час. У Марка даже спина заболела. Неудобные стулья — орудие праведников, которым умерщвляют плоть. Марк слово себе дал, что непременно займется этим вопросом. Не так уж сложно набить конским волосом деревянную конструкцию и обтянуть ее кожей. Сам волос только дорог. А уж найти столяра и окрашенную кожу — тьфу! В Субуре этих красилен столько, что не продохнуть от них. Его размышления прервала дверь, открывшаяся с пушечным грохотом.

— За мной иди! — рявкнул Целестин и понесся по коридорам дворца подобно молодому жеребцу. Он даже на поклоны встреченных по дороге не отвечал, что на него совершенно непохоже. Господин архидьякон в искушение гордыни не впадал.

— Он ждет! — кивнул Целестин, и Марк вошел в знакомые покои, где работал самый могущественный человек Рима.

— Присядь, Марк, — повел рукой Бонифаций. — Я уже старик, не хочу задирать голову.

Марк несмело примостился на стуле и почтительно уставился на нагрудный крест епископа. Смотреть в глаза такой особе — неслыханная дерзость. И он шкурой чуял, что сегодня не стоит шутить. Этих людей очень сильно зацепило.

— Силы апостольского престола невелики, — начал разговор папа. — Даже в самом Риме немного праведных христиан, подобных тебе. Африканские епископы своевольны и буйны. Прелаты Галлии вообразили, что голос Рима для них пустой звук. Они считают себя князьями и ведут себя соответственно. С женами живут, и уже начали по наследству епископское достоинство передавать. На Востоке все еще сложнее. Четыре из пяти патриархов именно там. Нестроение великое в церкви. Любой голосистый дьякон может собрать толпу и собственное учение провозгласить. С этим нужно бороться. Сколько тебе нужно времени, чтобы сделать… пусть евангелие для начала?

— Сколько дадите, ваша святость? — поднял глаза Марк.

— До мая, — ответил папа. — В июне в Карфагене пройдет церковный собор. Это собрание африканских епископов, и нас туда не звали. Но с таким подарком…

— Вы все получите к сроку, ваша святость, — ответил Марк. — А точнее, епископы Африки получат целую телегу одинаковых кодексов. Мне понадобится…

— Неважно, — поднял слабую руку папа. — Целестин доволен твоим старанием в имениях церкви. Обсуди денежные вопросы с ним.

— Да, ваша святость, — Марк встал и приложился к руке. — Позвольте удалиться?

Через четверть часа он снова сидел в покоях Целестина, обсуждая будущую книгу. Если папе денежные вопросы были неважны, то господину архидьякону — очень даже. Он сражался за каждый солид, подобно льву.

— Резчиков нужен десяток, святой отец, — загнул палец Марк. — Ученый монах, который проверит каждую букву. Он тоже жрать попросит. Мне бумагу изготовить надо. Переплетчик умелый, кожевенник…

— А художник?

— Не успеем, — с сожалением покачал головой Марк. — И так ведь дело неслыханное. А времени почти нет. Сделать бы это.

— Хорошо, — кивнул Целестин. — Снова меня гордыня обуяла. Ты отдашь церкви рецепт своего папируса.

— Да с чего бы это, святой отец? — возмутился Марк. — Книги печатайте сами, а бумага моя! Я думал, ночей не спал…

— На святом денег заработать хочешь? — потемнел лицом архидьякон.

— Не гневайтесь, господин, — поднял руки Марк. — Я ведь торговый человек. Ну хоть какую-нибудь малость на жизнь подбросьте! Я ведь стараюсь. Отдайте подряды на инструмент для вилл. И долг простите. Там немного совсем…

— Немного? — возмутился архидьякон. — Да там двести пятьдесят солидов!

— Хорошо, не прощайте, — робко согласился Марк — Вы ведь мир перевернете с бумагой моей. Может, хоть долю мне дадите? Я десятую часть возьму от доходов мастерской.Все настрою, отлажу и вам передам. Всего десятая часть, господин! С какой-то несчастной мастерской!

— Десятая? Хм… — растерялся Целестин. — Да и немного вроде просишь. Ладно, забирай. Ты, Марк, жадный, как меняла-грек. Стыдно таким быть.

— Мне завтра стол накрывать на полсотни человек! — возмутился Марк. — Вы думаете, дешево рексом Субуры быть? Да я народу кормлю больше, чем любая диакония. Мне деньги нужны, святой отец. Или я скоро сам в очередь за бесплатными бобами встану.

— Ладно, не плачь, — отмахнулся архидьякон. — Это не пристало мужу. Сказал дам, значит, дам. Какая-то несчастная мастерская… На Ватикане куча ненужных сараев есть. И целая свора молодых послушников. Пусть работают.

— Я подготовлю договор, святой отец, — медовым голосом произнес Марк. — В нем укажу, что священные тексты только эта мастерская печатать сможет. А блаженнейший папа к нему свою печать приложит. Вы же не против?

1 Самый старый известный образец книгопечатания на основе ксилографии (древописания) относится к первой половине 8 века. Найден в храме Пульгукса, Корея.

Почтенный Стабий умер ночью. Он словно чувствовал что-то несколько последних дней. Исповедовался, а потом позвал Марка и попросил клятву на кресте, что тот похоронит его достойно и закажет заупокойные службы. Марк поклялся, а рано утром услышал жалобный плач старухи-рабыни, что осталась на всем свете одна.

— Упокой господь твою душу, — сказал Марк, глядя на умиротворенное лицо старика. Он перекрестил его и пошел было на выход, но рабыня бросилась ему в ноги.

— Не гони, господин! — всхлипывала она. — Богом молю! Некуда мне идти. Одна я.

— Да я и не знаю, что с тобой делать, — растерялся Марк, который как-то и не подумал, что эта седая, сморщенная тетка тоже теперь его собственность. Он ведь даже имени ее не помнил.

— Все умею, хозяин, — тетка подняла на него умоляющие глаза. — И ем мало. Я ведь в господском доме рождена. Дальше рынка и не ходила никуда. Помру на улице.

— Ну… ладно, — озадачился Марк, который в роли рабовладельца никогда не был. И что делать со старухой, решительно не представлял. — Грамоту знаешь? Нет? Счет? На пальцах, понятно… В лавку тебя не посадишь… Ладно, тело хозяина пока омой и к похоронам приготовь. Останешься в моем доме, придумаю для тебя какую-нибудь работу.

— Да чего тут придумывать, господин, — радостно застрекотала старуха. — Я прибираться буду. Не к лицу матери и сестрам такого человека черной работой руки марать.

— Ладно, иди к матушке, — с облегчением выдохнул Марк. — Она будет добра к тебе.

— Спасибо, господин, — обняла его ноги рабыня и подняла глаза. — Под кроватью хозяина ларец. Там его деньги и свитки какие-то. Вот!

Она сняла с шеи изящный ключик на медной цепочке и протянула ему.

— Ты могла всё себе забрать, — удивился Марк.

— Могла, — невесело улыбнулась старуха. — Покойный хозяин так и предлагал. Бери, говорил, на несколько лет хватит. А на кой-мне? Я, кроме меди, ничего отродясь в руках не держала. Увидят лихие люди золото, зарежут. Не знаю я вольной жизни и не хочу ее. Боюсь даже.

— Тебе свободу дали по завещанию, — удивился Марк, развернув первый свиток. — Ты теперь либертин, вольноотпущенник… Фрина. Так ведь тебя зовут?

— Так, господин, — кивнула старуха. — Порви эту грамоту ради Христа. Не нужна мне воля эта. Хозяин это сделал, если вдруг ты плохим человеком окажешься. А я смотрела за тобой. Лучше у такого, как ты, рабой быть, чем, не умея плавать, в воду нырнуть.

— Не могу, развел руками Марк. — Если хозяин дал тебе волю, ты свободна. Хочешь жить в этом доме, живи. Я не прогоню тебя.

— Спасибо, хозяин, — обрадовалась рабыня. — Буду господа молить за тебя. Забирай все, твое это. А я к госпоже Марцелле пойду. Пусть мне службу по дому даст.

Рабыня вышла, а Марк запустил руку в ларец. Тяжелый кошель, в котором нашлось двадцать солидов золотом и серебром, купчая на склад и три расписки по займу. Оказывается, у покойного должники имелись. Неудивительно, что он долг не взыскал. Старику в последнее время на все плевать было. Сядет, бывало, на скамеечку, нальет винца и слушает, как бабы песни поют. А потом даст денег какому-нибудь мальчишке и погонит в лавку за медовыми пирожными для всех. Прижимистый торговец к концу жизни стал непривычно щедр, даже в церковь немало отнес. Марк это лучше других знал. Он выглянул в окно.

Фюить! Через три удара сердца чумазый постреленок преданно ел его глазами.

— Иди в Заречье, — сказал Марк, — в попине со львом найди Берта. Если он не там, все равно найди. Потом придешь в термополий и поешь от пуза.

Мальчишка убежал, а Марк отнес ларец к себе в комнату. Хорошая работа, затейливый ключ. Такой немалых денег стоит. Развернул долговые таблицы. Ничего особенного. Пять солидов, двенадцать и четырнадцать. Лихва терпимая, имена незнакомые. Какие-то залоги указаны. Он не станет с этим связываться. Передаст в коллекторское агентство «Берт и пацаны». Пусть разбираются.

Германец пришел через час. Марк устранился от устройства похорон, отдав эту работу матери. Она и пир устроит, и плакальщиц наймет, и могильный камень закажет. А сам Марк сидел за домом, гоняя костяшки на счетах. Он проверял баланс за январь, и нашел его весьма приемлемым. Поток денег с долей по всей Субуре шел в семейную кассу тоненькими ручейками. Только ручейков этих было уже так много, что Лета взяла в помощь Фаусту. Тринадцатилетняя непоседа покапризничала, но смирилась. Обе девки к труду с малых лет приучены. Даже мысли нет бездельничать.

— Здравствовать, старший, — раскинул руки Берт. — Сегодня радостный день? Старик, наконец, подох?

— Я не радуюсь чужим смертям, — поморщился Марк и пододвинул к нему кучку монет. — Это у него нашлось под кроватью. Я вычел то, что твои люди в долг наели. И что сам Стабий потратил. Квартира, еда…

— Хм… — обрадовался Берт. — Мог бы не отдавать. Правду говорят о тебе, старший. Ты справедлив к людям.

— Я верю в судьбу, Берт, — поднял глаза Марк. — Обман своих всегда вернется.

— В Фортуну веришь? — удивился Берт, без счета сгребая монеты в кошель. — Ты же христианин. Не положено тебе.

— Забудь, — махнул рукой Марк. — Пойдешь к Виктору. Половину склада на тебя оформит. А вот это, — он пододвинул долговые расписки, — тоже с ним обсуди. На тридцать один солид долгов, да лихва к ним. Я не вникал.

— Долги — это хорошо, — оскалился Берт. — Подкормлю парней. Работа сейчас совсем плохая. Много босяков от вас набежало. Говорят, ты в Субуре грабить не велишь.

— Не велю, — кивнул Марк. — И тебе советую с этим заканчивать. Аренда со склада пойдет, вот и деньги на жизнь. И с долгами: Виктор сказал, ты едва палец не отрезал человеку. Не делай так. Не стоит оно того.

— Ты, старший, христианин, — взгляд Берта заледенел. — Я этих сопливых бредней не понимаю. Мое имя Гундеберт, сияющий в битве. Я богам своего народа молюсь. Им кровавые жертвы угодны. Водан — бог-воин. Он врагов убивал, а не прощал.

— Решай сам, — хмуро посмотрел на него Марк. — Ты у меня долг купил, а я его продал. Дальше не мое дело.

— Решу, — поднялся Берт. — Твою долю занесу, как всегда.

— Да что же здесь столько отморозков, — горестно вздохнул Марк, с костяным звуком закрывая таблицы. — Ну да ладно. С волками жить, по волчьи выть…

Книжник Малх колебался недолго. Его лавка на Аргилетуме приносила сущие нуммии, поток которых уменьшался с каждым годом. Люди, пропитанные идеями распятого бога, старых книг читать не хотели, а новых для них еще не написали. Полученного с торговли едва хватало на аренду лавки, налог и съем конуры на пятом этаже. На еду хватало не всегда. Вот поэтому, когда рекс предложил возглавить новую мастерскую, Малх согласился сразу. А что ему терять-то? Того и гляди в красильню придется идти с такими продажами. Детей-то надо кормить. А у него их трое.

Поначалу Малха напугала та простота, с которой он получал все необходимое. Его привели к самому господину архидьякону, а тот приставил к нему некоего Льва, который по щелчку пальцев покупал потребное. Нужен большой котел? Получи. Нужны льняные тряпки, старые паруса и веревки — по всем церквям кинули клич, и их повезли телегами. Нужно сидеть и резать все это в мелкое крошево? Возьми десяток послушников. Пусть умерщвляют плоть свою праведным трудом. И так во всем. Чего бы Малх ни захотел, он ни в чем не знал отказа. И это пугало. Ведь у всего есть цена. А здесь цена — будущая жизнь. Или он успеет до восхода Плеяд (1), или нет. Если успеет, его судьба станет совершенно иной. А если нет, ему найдут замену. Так пояснил Марк, и книжник-сириец не на шутку воспылал усердием.

Умелые столяры делали доски из бука и дуба, выглаживая их до зеркального блеска. Скоро догадались, что резать нужно поперек волокон. А еще немного погодя перешли с дуба на кипарис. Оттиски получались лучше. Искусные каллиграфы готовили образцы, в которых дьякон Лев лично проверял каждую букву, безжалостно отправляя на переделку, если что-то было не по нраву. Марк настоял, чтобы предложения отделялись точками по замыслу Аристофана Александрийского. А еще настоял, чтобы слова в строке разделялись. Дьякон Лев на него ругался страшно, но Марк до самого блаженнейшего папы дошел, и тот благословил. Его святость к старости стал слабеть глазами, а так читать намного удобнее.

Целый десяток лучших резчиков корпел над досками. Они летели в огонь, ежели хоть малейший завиток не соответствовал великому замыслу. А потом сириец рискнул и заказал художникам картины для будущего кодекса. Их тоже вырежут на доске. Это Марк посоветовал. Он сказал, если успеют, вставят рисунки в новую книгу. А если не успеют, то и ладно. Этого никто не обещал. А ведь Малх понял, что затеял хитроумный рекс. Лучше пообещать меньше и дать больше. Тогда благодарность великих и вовсе не будет знать границ.

Малх потерял аппетит и почти перестал спать…

Прим сидел за домом, щелкая орехи. Вечер. Холодно. Он завернулся в толстый плащ, и сидевшая рядом Фауста завернулась тоже. Сидит, носом хлюпает и потягивает горячее травяное варево из термополия. Ей с вином нельзя, а Приму можно. Он по всем законам взрослый муж.

— Будешь? — Прим протянул Фаусте плошку.

— Давай, — согласилась та и бросила в рот миндаль. — А я тебя слушала вчера. Бабы сказали, повысили тебя. Ты теперь не чтец, а экзорцист. Того и гляди аколитом станешь.

— Ты в Латеранскую базилику пришла? — удивился Прим. — Зачем? Ваша семья к Пуденцию ходит.

— Дурак, — почему-то обиделась Фауста. — Сам догадайся.

Прим догадался. Фауста ему нравилась. С того самого времени, когда от стражи в сарае его прятала. Сама ведь могла под плеть попасть, но воровала для него еду, не сказав даже брату. Он ей тоже по сердцу. Парень это чувствовал. А раз так, толпы женщин, обступающих его после проповеди, Фаусте понравиться никак не могли. Бабы ревнивы все как одна. Слава богу, Приму хватало ума не связываться с прихожанками. Это Марк ему подсказал. Если подобное случится, всему конец. Курятник ему этого не простит. А такого исхода своей карьеры Прим допустить не мог. Обожание толпы, восторженно раскрытые рты и боязливые пальцы, которые тянулись, чтобы прикоснуться к его одежде — это пьянило юношу куда сильнее, чем женская ласка.

— И…что? — покраснел Прим.

— Что «и что»? — почему-то рассердилась Фауста. — Мне лет сколько? Я состариться должна, пока меня замуж позовут?

— Да тебе тринадцать всего, — растерялся Прим. — Марк тебя не отдаст. Вон, на сестру посмотри. Сергий сколько ждал!

— И ты жди, — с абсолютной уверенностью заявила Фауста. — Или не хочешь жениться на мне? Так и скажи.

— Да нет, хочу, — промямлил Прим, который к такому разговору был не готов. — Да только не отдаст тебя Марк за меня. У меня ведь нет ничего.

— Я сама все устрою, — Фауста ткнула его в бок острым кулачком. — Ты не бойся, Прим. За меня хорошее приданое дадут. За Лету пекарню отдали, и теперь им еще и целый этаж в инсуле подарят. Я подслушала недавно. Орехов насыпь мне! И плащом своим прикрой. Холодно же.

* * *

Потерянную сестру Марк нашел за домом, за родительским столиком. Она сидела едва ли не в обнимку с Примом, укрытая его плащом, и трескала орехи. Личико ее излучало такое довольство, что у Марка сердце защемило. Не наделали бы глупостей. Позору не оберешься.

— Здравствовать, старший, — Прим поспешно вскочил, отодвинувшись от Фаусты подальше. Лицо его почему-то стало виноватым.

— И тебе, — обнял его Марк. — Как твои занятия с учителем Евагрием? Что там? Стал уже волком?

— И волком, и барашком, и даже кающимся грешником, — белозубо улыбнулся Прим. — Ох и нравится мне это, старший! Ты бы знал. Господин пресвитер доволен мной.

— Ну, хорошо. Раз так, и я доволен, — Марк сделал короткий жест рукой.

Прим понял его и тут же испарился, оставив брата наедине с сестрой. Марк сел рядом, набросил на девчонку собственный плащ и обнял ее за тонкие плечики.

— Все не выбросишь его из головы? — спросил он. — Скажи, маленькая, ты кем своего мужа видишь? Значительным человеком или тем, кто до конца жизни другим кланяется.

— Раньше я и не думала о таком, — Фауста хлюпнула холодным носиком. — Кого мать с отцом дадут, тот и муж. И раз мы пекари по роду, то с чего бы это мужу моему значительным человеком быть. А теперь… Теперь достойного мужа хочу, Марк. Ты ведь все можешь.

— Приму суждено больших высот достичь, маленькая, — Марк обнял ее еще крепче. — Ну, выйдешь ты за него замуж, поживешь в любви лет пять-семь. А потом он дьяконом станет. А дьякону нельзя с женой спать. А пресвитеру тем более. Придется или разводиться (2), или жить с тобой, как с сестрой. Так церковь предписывает. Два года назад в Карфагене собор прошел. Так там опять про это особо упомянули. Дьяконов и пресвитеров велено извергнуть из сана, если они с женами плотски живут.

— А в Александрии не так! — вызывающе посмотрела не него Фауста. — И в Газе, и в Константинополе, и даже в Ахайе. Я точно знаю!

— Мы не в Ахайе, — мягко возразил Марк. — Мы в Риме, сестра. Тут свои порядки.

— Уехать можно, — на ее глаза навернулись слезы. — В Александрию. Империя большая.

— И кем он там будет? — спросил у нее Марк. — Дьяконом до самой старости? Даже так поди еще место найди. Он там никому не нужен. Ни родни, ни знакомых. Высоких постов без помощи не получить. А жить как там будешь? Даже язык чужой. На латыни только указы префекта издают. Народ в Александрии по-гречески говорит. А чуть за стену отойди, там уже египтяне на своем разговаривают. Они нас не любят. Там еще есть такие, кто крокодилам вместо бога поклоняются. Помнишь, на игры крокодилов привозили? Вот таким.

— Страх какой! — Фауста торопливо перекрестила лоб. — Так что же делать мне, братец? Люблю его, просто сил нет.

— Да выбрось ты пока эту любовь из головы, маленькая, — прижал ее к себе Марк. — Тебе тринадцать. Ты дитя еще.

— Не дитя я! — удивилась Фауста. — У меня женская кровь идет. Я могу рожать, значит, взрослая.

— Вот проклятье, — ругнулся Марк.

Понимание того, почему родители решали, за кого идти их дочерям, раскрылось перед ним в полной мере. Доверить девчушке тринадцати лет ее собственную судьбу? Да ни за что. Безумие это.

— А ты с чего взяла, что любовь и брак — это одно и то же? — строго спросил он. — Любовь бывает быстротечна, маленькая. А семья, она до самой смерти. Это имущество общее, это дети, которых поднять нужно. Это сыновья, которых нужно ремеслу научить. Это дочери, которых нужно за хороших людей выдать. Не за смазливых мальчишек, а за таких, кто грудью защитит, если что.

— Давай я тогда за Галла выйду, — прыснула вдруг Фауста. — Или за Купидона. А, нет… Зоя мне глаза выцарапает.

— Зоя и Купидон? — у Марка даже глаза расширились. — Точно знаешь?

— Точнее не бывает, — кивнула Фауста. — Мне Хлоя сказала, ей Мириам, а той Евфимия. Евфимия слышала, как они ночью шептались.

— Да как она из своего окна могла слышать? — не выдержал Марк. — Да еще и ночью!

— Это же Евфимия, у нее муха не пролетит, — со знанием дела ответил Фауста.

Невысокий мужичок в кожаных кальцеях, заляпанных дорожной грязью, зашел за инсулу и начал вертеть головой. В его руках закрытая табличка с печатью. Спросил:

— Ты Марк, прокуратор семейства Меммиев? Мне сказали, он тут.

— Я Марк.

— Письмо тебе, — гонец протянул табличку. — Деньжат дашь? Я его от самой Капуи берег. Масло к тебе на склад привезли.

— Без кошеля я, — сказал Марк, взламывая печать. — Зайди в термополий, спроси Криспа. Он накормит.

— Благодарствую, господин, — обрадовался гонец и исчез. А Марк прочитал:

'Флавий Меммий Руфин, славнейший муж, Марку, сыну Тита, прокуратору, здравствовать.

Давильня для масла, о которой мы с тобою говорили, поставлена и уже испытана. Работает она хорошо, и выход масла оказался много выше того, что получали ранее. Поэтому твой совет не оказался пустым, а принес нам пользу, как и подобает совету усердного и почтительного слуги. Распорядись, чтобы все счета по этому делу были оплачены и мне переданы.

Новые колоны, присланные из Рима, приступили к работе. Годных из них едва ли половина. К деревенскому труду они непривычны, и лишь утомляют мой слух жалобами. Пока их удерживает страх голода и закон, который сделал их рабами самой земли. Я велел тут же занести их в списки имения, и теперь не дозволю оставить его без моего ведома. Впредь городских жителей не присылай. Предпочитай им селян, привычных к полю.

Славнейшая госпожа Валерия Евдоксия с дочерями приедут в Рим к мартовским календам. Позаботься, чтобы им были оказаны услуги, которых они потребуют, и чтобы они без нужды не тратили времени в лавках. Реши, к кому следует обратиться за хорошими товарами. Также устрой, чтобы в своих покупках они не нуждались, но ограничь их расходы семью солидами. Средства же от продажи масла положи на депозитум, и новую таблицу в запечатанном виде с госпожой пришли. Также передай с ней отчеты по продажам товара нашей виллы.

Обо всем прочем доложишь при встрече. Будь здоров.

Флавий Меммий Руфин, славнейший муж'.

— Ага, — задумался Марк. — Ожидаемо. Не любят горожане на земле работать. А с другой стороны, все лучше, чем голодная смерть. Значит, славнейшие дамы приедут в столицу, дабы развеять скуку. И на все про все у них семь солидов. Имею по этому поводу самые нехорошие предчувствия…

1 Восход Плеяд в первой половине мая означал открытие полного судоходства на Средиземном море. В это время дули попутные ветра, и путь из Остии в Карфаген мог занять всего несколько дней.

2 В V веке развод официально существовал, но уже не был актом свободного волеизъявления, как раньше. Ключевой тенденцией под влиянием христианства стало ограничение развода и попытка сделать его возможным только при наличии веских оснований.

По одежке встречают во все времена. В этом времени тоже. Потому-то роскошный алый плащ с вышивкой стал серьезным расходом, на который Марк после некоторых раздумий все же пошел. Кожаные кальцеи, синяя далматика, пояс, украшенный серебром, и вот этот плащ. Вилик разоренного в дым имения у подножия Альбанских гор был сражен насмерть красотой господина распорядителя неимущих.

— Тут у нас готы прошлись, — управляющий, бодрый старичок лет шестидесяти, виновато повел рукой. — Дом хозяйский сожгли. Мы и не стали восстанавливать. Некому это сделать. Госпожа наша померла, а виллу церкви завещала. С нас оброк требуют, а чем его давать, не знаю, господин. У меня людей и половины не осталось. Кто сбежал, кто с голоду помер, а кого и побили смертно.

Да, тоска, думал Марк, оглядывая почерневший прямоугольник на месте дома. Остатки стен и черепицы лежат неопрятной кучей. То, что уцелело, колоны разобрали на кирпич. Вот же он, в кладке деревенских хижин, прижавшихся к подножию горы.

— Под чем земля? — спросил Марк.

— Виноградники, господин, — развел руками вилик. — Есть бобы, овощи и лук. Пастбище небольшое имеем. А зерна совсем мало. Горы тут.

И впрямь, каменные террасы, обращенные на юго-запад, взбирались по холмам огромными ступенями. Им несколько столетий, и готы их не тронули. Да и зачем бы? Они выпили вино, сожгли дома и ушли. Лоза заросла без хорошего ухода, а кое-где казалась больной даже на непросвещенный взгляд Марка. Он вопросительно посмотрел на вилика, и тот виновато опустил глаза. Эта семья управляет имением очень, очень давно. Ему самому больно это видеть.

— Что тебе нужно, Карин, чтобы привести все в порядок?

— Люди, — не задумываясь ответил тот. — У меня тысяча югеров, из них пятьсот под виноградниками. Только туда сотня работников нужна. А у меня всего полсотни. А ведь еще пашня какая-никакая… Скот…

— Что сможешь своими силами сделать?

— За лето если только старую лозу обрежу, господин, — признался тот. — Да и то не всю… Треть скорее. Некем просто.

— Если на пять лет освобожу от оброка, найдешь людей? — спросил Марк. — И треть вина ваша?

— Допустим, — осторожно ответил вилик.

— И лично твоя двадцатая часть, — добавил Марк.

— Найду, — решительно кивнул управляющий.

— Я клочками не хочу в аренду виноградники раздавать, — заявил Марк. — Собирай народ в товарищество и обрабатывайте совместно. Что нужно от меня?

— Мотыги, лопаты, ножи для обрезки, — загнул пальцы вилик. — Быки… десять упряжек. Мулы, чтобы вино возить. Телеги. А виноград только совместно и можно обработать, господин. Невыгодно его по пять-шесть югеров раздавать. За лозой, как за малым ребенком ходить надо. Без хозяйского глаза она болеет. Вот как сейчас.

— Скот дам только к осени, — прикинул Марк запросы управляющего. — Инструмент быстро найду. Если обрезку винограда проведете, мне легче будет денег для вас просить.

— Проведем, господин, — кивнул вилик. — Лозу сильно обрезать придется, но за три года омолодим виноградники. Вина сначала немного будет, зато хорошего качества. Тут работы страсть сколько. Но если без оброка пять лет, позову людей. Многие устали по лесам бегать. Придут.

— Виноград, я смотрю, на кольях растет, — обратил внимание Марк. — Почему шпалеры не используете?

— Почему не используем? — обиделся вилик. — Знаем шпалеры. Нешто мы варвары какие, добрый господин! Из обрезков лозы делали раньше. Если рук будет хватать, снова сделаем. Они у нас выше в горах. Там лучшие лозы.

— Пресс для вина нужен?

— Да и не смел просить, господин, — не поверил своему счастью вилик. — Мы тогда трех сортов вина будем делать. И для всякой швали тоже, из выжимок. Не знаю только, кто такую дрянь пить будет…

— Я знаю, — уверил его Марк. — Я дешевого вина целое море продам. Долии (1) в порядке?

— Две под замену, текут, — вздохнул Карин. — Готы, сволочи дикие, как вино выпили, гадили туда, а потом камни бросали. Треснули горшки… Убил бы негодяев. Этим долиям цены нет. Их еще мой прадед заказывал.

— Заменим, — пометил себе Марк. — На следующий год можно перенести?

— Можно, — согласился управляющий. — Справимся. А вот потом уже нет. Лоза в рост пойдет.

— Ты получишь мандат, Карин, — заявил Марк. — Освобождение от оброка я заверю печатью дипенсатора римской епархии. А теперь обедать…

* * *

— Ты обезумел, Марк? — лицо архидьякона пошло багровыми пятнами. — Ты нас пятилетнего оброка лишил! Да как ты посмел?

— Как больную лозу увидел, так и посмел, господин, — спокойно ответил Марк. — Инструмент нужен сейчас, скот и пресс к концу лета. Вино уже в этом году дадут. Немного, но хорошего качества. Что вы эти нуммии считаете, когда мы теряем солиды? Место отличное, виноградники целы. К ним нужно руки приложить, и снова вино пойдет. Вы когда, святой отец, в последний раз вино из Лация пили.

— Давненько, — признался Целестин, которого понемногу отпускал гнев. — Все больше из Сицилии и Кампании. Здешних вин почти не осталось. В запустении виноградники.

— Некем обрабатывать землю, господин, — наклонился к нему Марк. — Люди нужны. Пусть возвращаются из лесов и болот. Все будет больше, чем ничего. Понемногу расплатятся за скот, за плуги и мотыги. А потом потечет серебро и золото в патримоний святого Петра.

— Патримоний, — Целестин посмаковал это слово, а потом улыбнулся. — Как правильно сказал. Наследие рода… Хм… Патримоний святого Петра! До чего точно. Блаженнейшему скажу, ему тоже понравится.

— Ну а раз понравится, — развил успех Марк, — то и нужно к этому относиться, как к наследию предков. В отдаленных местах монастыри ставить. Пусть трудом плоть смиряют, а заодно виноград растят. Среди монахов не все калеки немощные. Труд, он облагораживает, святой отец.

— Хм… пожалуй, — согласился Целестин. — Есть такие места, где и вовсе людей не осталось. Пустоши дикие там, где нивы плодоносили. Особенно на севере, где Радагайс буйствовал. Если бы не Флавий Стилихон, варвары уже всей Италией владели бы. Спаси, господи, его душу! Предостойнейший был муж, хоть и вандал по отцу. Ума великого и храбрости невероятной. Он спас нас всех, а завистники погубили его.

— А за что его казнили? — спросил Марк. — Ведь он и правда был хорош.

— Понимаешь, сын мой, — поморщился архидьякон. — У нас есть два вида вельмож. Первые считают, что Рим велик вам по себе, а все варвары — грязь под ногами, немытые дикари. Даже те, кто за нас проливает кровь. А вторые считают, что варваров нужно к нам привлечь, земли им дать и даже в Сенат ввести.

— А разве старые императоры так не делали? — удивился Марк. — Разве галлы, иберы, фракийцы и египтяне — римляне?

— Я это понимаю, — кивнул архидьякон. — И многие понимают. Но после казни Стилихона говорить об этом небезопасно. Я-то не боюсь, я священник. Но в Равенне ты не найдешь никого, кто станет обсуждать это с тобой всерьез. Подумают, ты доносчик. Августу Плацидию за это недолюбливают. Она ведь вдова рекса Атаульфа. Ее всегда окружают знатные готы.

— Вот оно ка-ак… — задумался Марк. — Спасибо за науку, святой отец. Пойду. Сделайте милость, дайте приказ отцу-казначею. Пусть инструмент для альбанской виллы оплатит. Волов и пресс, так и быть, пока не прошу.

— Иди, — махнул рукой архидьякон. — Посмотрю твою реляцию. Если там немного, дозволю. Ты и так едва стройки церкви не остановил. На два имения столько золота спустил, что можно еще один Латеранский дворец построить.

— Почтительно прошу меня простить. Но не спустил, а в дело вложил, святой отец, — поправил его Марк. — То золото сторицей вернется. Что толку от простого металла? Его есть нельзя. А коров и коз можно.

— Да знаю я! Иди уже. Дьяконы благословляют тебя. Два раза в неделю теперь твою марциану выдают вместо ежедневного хлеба. Лентяи этакие! Ну ничего, я им найду занятие.

Марк поклонился и вышел, размышляя об услышанном. Идея союза с варварами витает в воздухе, но пока антиварварская партия настолько сильна, что даже сокрушила Стилихона и казнила его жену. А она была племянницей императора, на минуточку. А потом они вырезали семьи собственных воинов-федератов, после чего Рим пал.

— Дебилы… — Марк не стал продолжать известную фразу. — Кто же теперь к вам пойдет? Кто согласится селиться среди римлян? Варвары запомнили эту резню. А напыщенные сенаторы получили в награду за глупость королевство готов в Аквитании, бургундов на Рейне и свевов в Испании… Да что же мне делать с этой полумертвой империей? Я ведь молод. Если малярия в могилу не сведет, до дружеского визита вандалов точно доживу. И тогда конец всему, что я делаю сейчас.

* * *

В Риме нет обычая давать названия лавкам. Не было здесь и привычных магазинов с полками, как не было ценников. Марк снял пустующую таберну на форуме Траяна и посадил туда семью торговцев из Лугдунума. Он давно хотел это сделать, но все подходящего человека не было. Как говорил один его знакомый в прошлой жизни: как только мне попадается нормальный водитель, я тут же покупаю новую фуру. За полторы тысячи лет люди изменились мало, а потому лавка «Gaudia Feminea», «Женские радости», открылась гораздо позже, чем Марк этого хотел. К ужасу торговца, продавцами хозяин сделал жену и дочерей, а его самого назначил на должность Institor (2) и поручил снабжение.

Лавка огромная, из трех помещений. И, в отличие от многих других, здесь есть все — от тканей до аравийских ароматов. Но не они составляли основной ассортимент. Главным товаром здесь стали безделушки, от числа которых разбегались глаза. Женские сумочки, от крошечных до огромных, кошельки, гребни, зеркальца в красивой оправе, шкатулки, зонты, веера из слоновой кости и страусиных перьев. Марк ввел в ассортимент и мыло, но понимания не встретил. Мылом пользовались ремесленники после грязной работы, а приличные люди шли в термы, где мазались маслом и счищали грязь стригелем.

Отдельную комнатку занимала примерочная с дамским бельем. Марк после недель мучений получил нечто, слегка похожее на бюстгальтер. И теперь он возлагал на этот товар немалые надежды. По крайней мере, мать и Зоя, ставшие фокус-группой, новинку опробовали и признали ее годной. Правда, первый десяток образцов забраковали. Сказали, что натирает.

— Да как же это, хозяин? — угрюмо сопел Модест, беглый лавочник из Аргентората. — Я столько лет тканями торговал. Неужто мне с таким товаром не справиться!

— Ты нужного обхождения не знаешь, — отмахнулся Марк. — Матрона или девушка не станет перед тобой раздеваться. И сокровенным с тобой не поделится. А с другой женщиной поделится. Это важно, если хочешь, чтобы покупатель возвращался. Жена твоя — женщина воспитанная и добрая. Ей сердце откроют. Она и посоветует, и нужный товар подберет. А ты с мастерами работай. Товар меняй все время. Думаешь, бабы любят, чтобы у них такой же веер был, как у соседки?

— А разве нет? — захлопал глазами лавочник.

— Спроси у жены.

— Олимпиада, душа моя! — повернулся торговец к супруге. — А как женщине лучше? Чтобы у нее одной какая-то вещь была? Или чтобы как у всех?

— Конечно, чтобы у нее одной, — решительно кивнула его жена. — За такое она даже приплатит.

Олимпиада немолода, весьма заурядна внешне, но удивительно приятна в общении. Две дочери очень похожи на нее. Марк не один месяц искал такую семью, просеяв сотни беженцев. Толковый, разворотливый муж и обаятельная жена. То, что нужно для дамского магазина.

— Я понял, хозяин, — признал поражение торговец. — Не повторяемся. Маленькие партии, быстрая смена товара. Все заказываем в Субуре, иначе всякая сволочь будет таким же торговать.

— Молодец! — хлопнул его по плечу Марк. — Сначала получаете четверть, а когда отдаете все вложенное в товар, ваша половина. Доволен?

— Да, хозяин, — кивнул Модест. — Шкурой чую, хорошее дело будет. И вывеска эта чудная… Тоже хорошо. Непривычно только.

— Привыкай, это Рим, — сказал Марк. — Открываемся завтра. Я пошлю мальчишек на форум. Они кричать будут про подарок первым ста покупательницам.

— А зачем покупателям что-то дарить, хозяин? — не понял торговец. — Они платить должны, а не даром получать.

— Ты привыкнешь, — вздохнул Марк. — Дарим какую-нибудь безделку. Например, простую заколку для волос.

— Да, хозяин, — Модест даже вспотел. — Я непременно привыкну.

— Отдаешь заказы только моим людям, — предупредил его Марк. — Кожевенники с Бузинной улицы. Если что-то не нравится, говори сразу. Если мастер кожу портит, или стежки грубые, в шею его. Из таких очередь стоит.

— А по этим твоим сумкам для сисек… — смутился вдруг торговец. — Я не понимаю в этом ничего. Я про такой товар и не слышал даже. На кой-они нужны? Строфиум все носят. Обматывают грудь полотняной лентой, и все.

— Э-э-э…

Марк немного растерялся, потому что правильно объяснить смысл этого устройства не мог. Но раз оно есть, значит, зачем-то нужно.

— Ты сам в это не вникай. Пусть жена твоя с моей матушкой дела ведет. Женщины лучше с этим справятся.

— Да, хозяин, — покорно кивнул торговец, для которого смысл бюстгальтера так и остался темен.

А Марк, насвистывая, пошел домой. Строить мануфактуру он не стал. Зачем? Мастерские Субуры дрались за его заказы. Они и стали его мануфактурой, разбросанной по сотням домов. Люди сами несли ему образцы, выдумывая порой крайне неожиданные вещи. А тут и матушка Марцелла очнулась от спячки. Молодая еще женщина безумно устала от непривычного безделья. В пекарню ее больше не пускали, а есть медовые пирожные и пить вино целый день не станешь. Она взмолилась, чтобы и ей какое-нибудь дело дали. Так Марк поручил ей изготовить бюстгальтер. Он и не догадывался, до чего это сложная штука. Почти как ракету в космос запустить.

Таберна Виктора — сразу за форумом. Скоро приедет семья сенатора, а раз так, нужно срочно разобраться со вторым участком на Целии. С тем самым, где небольшой рынок. Евдоксия непременно потребует ответа. Получится крайне неудобно, если его не дать.

— Старший!

Франк выскочил из-за стола, где, высунув язык, переписывал какой-то документ. Он бросился к Марку и обнял его. Тот погладил девятилетнего мальчишку по вихрастой башке. Как ни крути, а он им всем отца заменил. Потому и относятся к нему соответствующе.

— В грамматическую школу скоро пойдешь. Я оплачу, — сказал Марк, отчего удостоился изумленного взгляда юриста-помощника, сидевшего тут же, у двери Виктора.

— А потом в правовую школу устрою, — злорадно добавил Марк, с удовлетворением замечая, как расширяются зрачки беглого адвоката. Он решил добить его. — В лучшую, если стараться будешь.

— Я буду, старший! — уверил его Франк. — Там четыре года надо учиться. Первые два институции Гая проходят. Так я их уже учу.

— Молодец. Хозяин у себя?

— Один, — кивнул Франк, уселся за стол и снова начал писать.

Кабинет Виктора понемногу заполнялся дорогущей мебелью, первым признаком преуспевающего юриста. Сам адвокат читал какие-то свитки, откладывая их вправо. Перед ним лежала восковая табличка, где он делал пометки острой палочкой. Марк обнял его и спросил.

— Участок на Целии. Что с ним?

— Не нашел концов, дружище, — поморщился Виктор. — Ты не велел у торговцев спрашивать, а в префектуре не знают ничего. Если и есть какой-то договор, то он у табеллиона лежит. А там его сроду не найти. Нужно жалобу подавать на захват земли.

— Ну, готовь, — кивнул Марк. — От моего лица, как прокуратора благородного семейства. Посмотрим, куда цепочка потянется.

— Я по новому дому все четыре сделки оформил, — сказал Виктор. — Первый этаж целиком Павел забрал. Три квартиры осталось. Второй этаж и одна на четвертом.

— Угу, — кивнул Марк.

Он пожадничал, поставив за квартиру на втором этаже цену в двести пятьдесят солидов, и покупатели пугались. Он уже подумывал, не упасть ли, но пока денег на стройку хватало.

— На Берта обрати внимание, — Виктор напрягся, словно чего-то боялся в своей же лавке. — Позавчера человека без пальца на сделку привел. Не пропасть бы нам с ним.

— Ну, дура-ак, — выдохнул сквозь зубы Марк. — Вот ведь угораздило меня связаться. Псих. Садист. Эсэсовец. Немчура отмороженная!

— Ты это на каком языке сейчас сказал? — удивился Виктор.

— На языке венедов, — поднялся Марк. — Есть такое племя за Дунаем, вместе с гуннами живет. Венеды весьма искусно бранятся. Латынь — слишком бедный язык, чтобы выразить обуревающие меня чувства, дружище. Поговорю с этим дурнем. Если что-то совсем плохое увидишь, пришли Франка. Я разберусь.

— Старший! Старший! — С улицы забежал чумазый малец и протянул ладошку. — Раб на Спуск пришел, тебя искал. Благородная Валерия Евдоксия к себе зовет. Приехала она.

1 Долии — гигантские кувшины для вина и масла, вкопанные в землю. Такой кувшин мог вмещать до трех тысяч литров. Весьма дорогая вещь, одна из самых ценных на вилле. Настолько, что в случае появления трещин долию не меняли, а ремонтировали свинцовыми скобами, а потом замазывали известью.

2 Institor — ключевая фигура в римской торговле, профессиональный управляющий, которому владелец поручал ведение своего бизнеса. В отличие от простого приказчика, institor был наделён широкими полномочиями и нёс юридическую ответственность за свои действия. Именно институт инститоров позволял римской знати и состоятельным предпринимателям вести масштабную торговлю, не участвуя в ней лично, что было обусловлено традиционным пренебрежением аристократии к коммерции.

Молчание затянулось. Марк пришел, как был, в нарядной далматике и богатом плаще. И теперь семейство Меммиев разглядывало его с недоумением, близким к кататоническому ступору. Первой в себя пришла Флора.

— Матушка, не кажется ли тебе это странным? Все наши прокураторы начинают резко богатеть, а мы при этом беднеем.

— Прошу заметить, госпожа, — Марк едва сдержался, чтобы не послать ее подальше, — благосостояние вашей семьи при мне только выросло. А что касается одежды… Я был на службе. Не могу же я показаться в Латеранском дворце, одетый, как последний босяк. Вдруг святой епископ увидит. Стыда не оберешься.

— Служба? Епископ? — Валерия Евдоксия растерялась, а Флора закрыла рот и смотрела непонимающе. — А что тебе понадобилось в Латеранском дворце? Ты же пекарь.

— Я служу в епархии, госпожа, — пояснил Марк, — и занимаю должность распорядителя вспомоществования бедным. Я снабжаю римские диаконии, и мне поручено управление частью церковных имений. А от повинности пекаря я освобожден императорским рескриптом.

— Во-от ка-ак? — Евдоксия смотрела на Марка совершенно иначе. — Как ты смог это сделать? Я не слышала, чтобы кто-то вышел из своей коллегии. Это ведь запрещено.

— Префект Петроний Максим подал прошение в императорскую канцелярию, — ответил Марк, но, судя по лицам высокородных дам, им понятней не стало. Напротив, они еще больше запутались.

— Ну, пусть так, — Валерия Евдоксия потерла виски. — Ты готов передать мне отчеты по продажам зерна и деньги?

— Завтра вы все получите, госпожа, — уверил ее Марк. — Выручку от вина и масла я разместил на депозитум под одну пятнадцатую долю в год. Таблицу я вам принесу.

— Хорошо, — Евдоксия величественно кивнула. — Завтра мы хотели бы посетить рынки и лавки. Устрой все, достойный Марк.

Семейный ужин Олибриев и Меммиев поначалу проходил в полной тишине. Олибрии едят за столом, так принято в их доме. Малютка Цезония, непривычная к такому, не могла усидеть на месте. Ей жутко неудобно, и рабыням приходится то и дело подносить ей блюда. Девочка сама не дотягивается. Валерия Паулина и ее муж не могли понять, почему так задумчивы их родственницы, и почему кусает губы Флора. Наконец, та не выдержала.

— Он лжет! Он обворовывает нас!

— Ты говоришь про вашего прокуратора Марка, дорогая Флора? — Олибрий Пизон, хозяин дома, недоуменно посмотрел на племянницу. Вытянутое лицо его вечно сохраняло скорбное выражение. А сейчас он и вовсе укоризненно качал головой.

— Про него, — зло выплюнула девушка. — Он одет… Он лучше многих сенаторов одет. Откуда у него столько денег? Как он на службу попал? Ведь пекарь, ничтожество…

— Милая, — сенатор Пизон отставил в сторону кубок. — Ты весьма поспешна в своих оценках. Марк со Спуска кто угодно, только не ничтожество. Он простолюдин, поднявшийся из грязи, и при этом весьма влиятельный человек. Многие высокородные его терпеть не могут, но ему благоволит сам папа. Вам повезло, что он ведет дела семьи.

— Влиятелен? — подняла бровь Евдоксия. — Он ловкий пройдоха, Пизон. Но называть его влиятельным…

— Ты не все знаешь, любезная Евдоксия, — мягко поправил ее Пизон. — Тут многие так думали, но после того как он умиротворил Субуру, переменили свое мнение. Сам префект прошел по тамошним улицам в компании папы Бонифация. Ночью. Без охраны. А перед ними шла голая женщина, увешанная золотом. И ее не тронули! После такого уже никто в Риме не считает Марка ничтожеством. Его называют рексом Субуры. Ни один важный вопрос не решается там без его воли. Ни один человек не может заселиться в инсулу, если его люди не дадут разрешения.

— Ты сейчас пошутил, Пизон? — Евдоксия не донесла до рта кусок мяса.

— Даже не думал, — покачал головой сенатор. — Мой собственный прокуратор недавно жаловался, что человеку из Заречья не позволили снять комнату в моем собственном доме. Не обольщайтесь на его счет, благородные. Ваш прокуратор без раздумий зарежет, если понадобится. Когда он берется за дело, убитых везут телегами. Спроси у Турция Галликана. Четверо его рабов погибли в беспорядках.

— Не может быть! — воскликнула Сабина, закрыв в испуге рот.

— Поинтересуйся, дорогая племянница, что у твоего прокуратора лежит в сумке на ремне, — лениво ответил сенатор. — Там находится одна занятная штучка. И я клянусь тебе, он не раз пускал ее в ход. У Марка со Спуска хорошая репутация, с ним охотно ведут дела. Но он с необыкновенной свирепостью установил порядок в Субуре. Не забывайте об этом, когда увидите перед собой юнца, играющего вам на кифаре.

— Тогда зачем ему мы? — прошептала Сабина, а потом прикусила губу и уткнулась в блюдо с тушеной уткой. Больше она не произнесла ни слова.

Рассветный луч ударил в закрытые веки, и Марк со стоном перевернулся набок. Он не выспался. Ворочался полночи, пока не успокоился. Ну, Флора, ну сука! В воровстве его обвинила. А Сабина это слышала. Он ведь ее едва не проел глазами. Девушка расцветает на глазах. В ней нет желчной стервозности старшей сестры, и нет непосредственности сестер младших. Она ведет себя с таким спокойным достоинством, что у Марка даже сердце замирает. Он ведь из-за нее не стал переодеваться. Решил хвост распустить. А толку? Чуть вором не ославили.

— Пора, — поднялся он и пошел к рукомойнику, стоявшему в углу. Еще одно новшество, которое он никак не запустит в производство. Руки не доходят.

Он нажал на шток и ополоснулся прохладной водой. Теперь зубы почистить. Надо сказать, зубы у римлян неплохие. Потому как уход есть. И специальные палочки, и подобия щеток, и даже пасты на основе толченых раковин, меда и смол. Для отбеливания зубов использовали… та-дам!.. стоялую мочу. Ей же полоскали горло. Марк настолько далеко в вопросах гигиены не заходил. У него собственная зубная паста была. Смесь из белой глины, оливкового масла, пыли из прокаленной скорлупы и мирры. Классная штука. Вся семья теперь пользуется. Марк придирчиво посмотрелся в зеркало, выдохнул в ладошку и остался собой доволен. Жених хоть куда!

Утро на службе пролетело незаметно. Он буквально расшвырял документы, подбил складские остатки и с удовлетворением отметил, что на следующий месяц зерна хватит. А раз так, то и беспокоиться нечего. Он пек хлеб и сушил пасту, порой подкидывая заказы пекарям Субуры. Даже Захарию иногда доставалось. Пусть порадуется старик. Работа, над которой его предшественник корпел целыми днями, занимала у него час-другой. Все же знание бухучета и арабские цифры изрядно экономили время. А раз так, чего высиживать…

— Господин диспенсатор! — в кабинет просунул голову гонец епархии и протянул таблицу. — Письмо вам из Крустумерия.

— Письмо, ишь ты! — удивился Марк и разломил печать.

'Флавию Марку, распорядителю вспомоществования бедным, от Анфима, вилика Крустумерийской виллы. Здравствовать.

Господин! Пишу, как ты велел, не скрывая ни доброго, ни дурного. По твоему распоряжению мы приняли двадцать пар волов да четыре пары запасных, тяжёлые плуги, бороны, мотыги и прочий кузнечный инструмент. Всё записано на восковых табличках при свидетелях. Коров также получили и разместили по дворам. За это благодарят тебя даже те, кто прежде роптал.

Но с товариществом вышла беда. Я трижды собирал колонов у старого амбара и объяснял им твои слова: что земля останется церковной, что треть урожая пойдёт церкви, а остальное люди разделят между собой по справедливости. Они слушали молча, а потом начался крик. Каждый держится за свой клочок сильнее, чем за собственную жену. Один говорит: «Я землю от отца получил». Другой кричит: «Сосед ленив, а есть будет из моего мешка». Старики вовсе твердят, что так жили их деды, и что менять ничего нельзя.

Хуже всего то, что сбежали две самые крепкие семьи. У каждого было по три взрослых сына и лучшие волы по всей округе. Ночью собрали пожитки, а утром мы нашли пустые хижины. Говорят, ушли на соседнюю виллу к Валериям, где всё осталось по-старому, и никто не требует складывать урожай в общий амбар. Догонять я их не посмел. Без твоего слова не хочу начинать вражду с сенатором. Теперь люди ещё больше испугались. Одни шепчут, что церковь хочет снова сделать их рабами. Другие говорят, будто общий хлеб — хитрость, чтобы потом отнять у всех землю разом.

Я, господин, не отступаю. Пахоту начали, плуги показали себя на диво хорошо. За один день они проходят столько, сколько старая соха едва осиливала за два. Люди сами это увидели и теперь спорят меньше. Но я не знаю, как сломить их недоверие.

Прикажи: держаться ли прежнего замысла, или пока оставить каждому его участок, объединив только волов и плуги. Мне кажется, к общему хозяйству люди еще не готовы, а вот общие упряжки возьмут хоть завтра.

Да хранит тебя Господь. Анфим, вилик Крустумерийской виллы'.

— Во дела! — Марк откинулся на спинку стула. — Из хороших новостей только одна: меня теперь величают Флавием. Остальное — полное дерьмо. Еще и две крепких семьи сбежали к сенатору. Тот убьется насмерть, но не выдаст. На преступление пойдет, чтобы колонов получить. Только хрен им, а не мои колоны. Самому нужны.

Он взял чистую таблицу и начал писать.

'Анфиму, вилику Крустумерийской виллы, Марк, сын Тита. Здравствовать.

Письмо твое получил и рад, что ты написал правду, а не стал украшать дела ложью. За это хвалю. Управляющий, который скрывает беду, хуже вора.

Прежде всего знай: за бегство колонов тебя не виню. Немедленно иди к соседям и потребуй вернуть людей церкви. Если через три дня вилик их не возвратит, составь реляцию, и я обращусь к корректору провинции. Закон в этом деле на нашей стороне.

Беглых пожури с христианским милосердием и никак не наказывай. Не станем спешить с переменами. Не создавай товарищество из земли. Поля пока остаются у каждой семьи прежние. Никто не потеряет свой участок. Общими будут только волы, плуги и бороны. С этого дня заведи две восковые таблички. На первой пиши, какой семье и на сколько дней выданы волы. На второй — сколько дней каждая семья трудилась на общих работах: чинила дороги, чистила канавы, строила амбар или помогала соседу молотить. Пока не считай урожай по труду. Пусть люди сначала привыкнут считать дни.

Коров не отбирай и не меняй между дворами. Каждая семья отвечает за свою. Осенью примешь сыр и телят, как мы условились. Двухгодовалый приплод пойдет в счет уплаты долга. Корову за корову, вола за вола, козу за козу, свинью за свинью. Остальной приплод колоны оставят себе.

Еще одно. Собери людей прямо в поле. Пусть увидят, сколько земли тяжелый плуг проходит за день. Человек скорее верит длинной борозде, чем длинной речи. Если кто станет кричать, будто церковь делает их рабами, ответь только одно: рабу не дают коров и не позволяют излишки продавать за серебро. После этого не спорь, пусть сами убедятся в твоей правоте. Позволь времени и нашей справедливости излечить их гнев.

К середине марта пришли мне сведения: сколько югеров успели вспахать и сколько семей согласились пользоваться общими волами. Тем же, кто кричит громче всех, коров и свиней не давай. Награди излишком скота того, кто тебя поддержал.

Да укрепит Господь тебя и людей твоих.

Марк, распорядитель имущества бедных'.

— Ну, как-то так, — перечитал он и запечатал таблицу перстнем. — Отдам в канцелярию, они отправят. Такое вот у нас прогрессорство, с четырехпольем, блекджеком и прочими радостями. Все побежали в светлое будущее, аж волосы назад. Пойду. Пора развлекать скучающих деревенских барышень.

В этот раз семейство Меммиев пошло за покупками пешком. Не было у родни столько носилок, да и само передвижение ножками не являлось чем-то позорным. Напротив, при наличии достойной свиты, семья знатных женщин вполне могла сходить и в лавку, и в церковь. Живодерский Оппиев закон, запрещавший матронам передвигаться иначе как в повозке, в Риме давно забыт. Свита у Меммиев вполне достойная. Пятеро рабов и управляющий с кошельком. Платить самой особе такого ранга все еще неприлично.

— Куда пойдем, госпожа? — поинтересовался Марк. — Есть улица Сакра, где сидят ювелиры. Есть улица Туска. Там дорогие ткани и благовония, и она недалеко.

— Новая лавка на форуме Траяна! — завопил какой-то мальчишка, пробежавший рядом. Увидев Марка, он сделал страшные глаза и заорал во всю глотку. — Женские радости! Первым покупательницам подарок! Там есть все! Ткани! Веера! Мази и ароматы! Низкие цены в честь открытия! Все в одном месте!

Вот зараза, подумал Марк. Перестарался пацан. Я же сам их послал. Целая сотня по Риму бегает и орет за миску карбонары.

— На форум Траяна! — оживились девушки, и Валерия Евдоксия величественно кивнула.И впрямь, чего время терять, если все в одном месте.

Рабы шли впереди, раздвигая толпу, а весело щебетавшие девчонки жадно оглядывали все вокруг. По дороге от Авентина чего только не увидишь. Улица ведет вдоль громады Великого Цирка — он прямо у подножия холма — потом мимо амфитеатра Флавиев, который Марк привычно звал Колизеем, а потом мимо храма Венеры и Ромы. Гигантское здание, необыкновенно красивое, вырвало всеобщий вздох. Тут только мраморный портик длиной в две сотни шагов. И, несмотря на возмущение священников, храм всего лишь закрыт на замок. Ни один камень его не тронут. Даже жертвенники на месте. Говорили, что последние жертвы здесь приносили ещё при императоре Грациане.

— Орешки пинии! — воскликнула вдруг Цезония. — Я хочу! Марк, купи орешки!

Марк послушно развязал кошель и достал медь. Мешочек орехов перешел в руки рабу. Есть в дороге для девушки из знатного рода немыслимо.

Они остановились у статуи божественного Траяна. Его храм находится здесь же, и он тоже закрыт. Зато построенный ими форум шумит, как море в непогоду. На втором этаже царит немалая толчея. Десятки женщин выстроились в очередь, чтобы попасть в лавку, над которой висит вывеска: «Женские радости». Валерия Евдоксия разочарованно остановилась.

— Дочери мои. Для нас унизительно идти туда, где столько черни.

— Ну, мама! — простонали девчонки.

Их голоса прозвучали так жалобно, что Марк отвернулся. Видеть четырех котов из мультика про Шрека было свыше его сил. Даже Флора не вызывала у него сейчас неприязни. Девушка восемнадцати лет, приехав в столицу из глухой деревни, не может попасть в модный магазин. Что сравнится с этим горем? Марк пожалел ее в глубине души. Он стоял молча, надеясь, что пронесет. Не пронесло. Первой сориентировалась Летиция.

— Марк нас проведет. Да, Марк?

Он повернулся и посмотрел на Сабину. Она едва заметно кивнула, и юноша глубоко вздохнул. Деваться некуда.

— Если госпожа пожелает, мы туда сходим. Там есть отдельная комната для высокородных дам. Вас никто не побеспокоит, а товары принесут, чтобы показать.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Евдоксия. — Ты там бывал?

— Это моя лавка, госпожа, — ответил Марк.

— Твоя? — в унисон воскликнули пять голосов, а пять ртов образовали целую цепочку из букв О.

— Да, моя, — раздраженно ответил Марк. — Простите, высокородные. Я предлагаю пойти в другое место.

Все равно ведь узнают рано или поздно. И тогда подумают, что он привел их туда тратить деньги из-за собственной выгоды.

— Нет уж, мы туда сходим, — заявила Флора, с завистью провожая взглядом счастливицу с пышным веером из страусовых перьев. — Думаю, ты не станешь наживаться на нашей семье, Марк.

— Не буду, госпожа, — ответил тот. — Вы получите лучшие цены.

— Сумка у тебя на поясе, — сказала вдруг Сабина. — Что там у тебя? Покажи!

— Это не ваше дело, госпожа, — насупился Марк.

— Я прошу, — сказала вдруг девушка.

Марк неохотно расстегнул поясную сумку, с которой никогда не расставался, и достал кастет. Взгляды сенаторского семейства остановились, а раб, стоявший рядом, испуганно охнул и сделал шаг вперед.

— Ты этим… — едва слышно спросила Сабина, не отрывая взгляда от смертоносных шипов. — И много?

— Один раз, госпожа, — сухо ответил Марк. — В тот день он спас мне жизнь. Можете прикоснуться ко мне, я сейчас в кольчуге. Заказал ее после недавних беспорядков. Если бы я в тот день не надел защиту, был бы уже дважды мертв.

— Но это же Рим! — не поверила Евдоксия. — Неужели здесь так опасно?

— Негодяев хватает, госпожа, — ответил Марк и застыл в ужасе. Сзади послышался голосок Летиции.

— Божественный Траян! Прими мою жертву.

Девчонка забрала у раба мешочек с орешками и бросила горсть перед статуей.

— Летиция, немедленно прекрати! — возмутилась Евдоксия. — Этого нельзя делать! Дай сюда эти дурацкие орехи.

— Да что же вы натворили, госпожа! — простонал Марк. — Вы в публичном месте языческую жертву принесли. Уходим! Быстро! Пока нас не заметили.

Не вышло. Их заметили. Прохожие, с затаенной ненавистью наблюдавшие за семейкой небожителей, уже орали во весь голос:

— Стража! Стража!

— Сюда! Оскорбление величия!

— Идолопоклонники жертвы приносят!

— Святотатство на форуме!

— О боги! — белыми губами прошептала Евдоксия. — Почему они кричат про оскорбление величия? Ведь все так поступают.

— Поступают все, но за закрытыми дверями, а не на форуме, — хмуро ответил Марк. — За публичное жертвоприношение полагается смерть.

— Смерть? — побледнела Евдоксия. — Мою девочку казнят за горсть орешков? Что ты такое несешь, Марк! Она просто дитя. Нас не могут казнить. Мы же Меммии! Мы и есть Рим!

— Закон приравнивает такое преступление к оскорблению величия, — сказал Марк. — И он не делает различий между рабом и сенатором. Вы этого не знали, благородная госпожа? Летиции уже тринадцать. Она понимала, что делала, когда оскорбила особу императора. Если дойдет до суда, нам придется очень плохо. Я не адвокат, госпожа, но дело скверное. Мужайтесь, я не представляю, как выпутаться из всего этого…

Их привели в префектуру. Хватать на улице девицу из семьи сенаторов никому и в голову не пришло, но и отпустить ее не могли. Серьезнейшее преступление, как ни крути. И, любезно пояснили стражники, взятку они не возьмут. Штраф на должностное лицо за сокрытие подобного — тридцать фунтов золота. Слишком многие услышали сказанное. За стражей увязалось несколько зевак, охотно давших показания, и теперь у Марка оставалась только одна возможность.

— Почтенный слуга императора, — сказал он какому-то писцу, принимавшему жалобу. — Дело это весьма серьезное. Оно подсудно только префекту или викарию, как высшим судьям. Время позднее. Отпустите девицу под надзор родственников. Она будет пребывать в доме отца и явится на суд, как только поступит вызов. Я прокуратор благородного семейства, и я лично отвечу за это.

— Да, так сделать можно, — кивнул нотарий. — Не бросать же высокородную девицу в тюрьму. Я еще в своем уме, почтенный. Передаю Меммию Летицию под custodia libera, свободную стражу. До вызова суда она обязана пребывать в доме отца. А ты готов стать тем, кто доставит означенную Меммию Летицию всуд?

— Готов, — кивнул Марк. — Я живу на Субуранском спуске, дом с дельфином.

— Жди вызова, Марк, сын Тита, — ответил нотарий. — Это дело будет рассмотрено без проволочек. Давненько у нас дочери сенаторов величие императора не оскорбляли. Вот шуму будет…

— Ты хочешь сказать, что дело моей дочери вынесут на публичный суд? — Меммия Евдоксия побледнела как полотно.

— Непременно, госпожа, непременно, — радостно оскалился нотарий. — И вам сильно повезет, если дело закончится просто огромным штрафом. У меня пять свидетелей, и все они готовы дать показания. Закон гласит: «Если же кто-либо осмелится принести жертву или совершить гадание по трепещущим внутренностям, то, будучи обвиненным по примеру преступлений против величия, пусть он получит соответствующее приговором наказание».

— И какое наказание за это положено? — прошептала Евдоксия, которая так и не смогла поверить тому, что недавно сказал ей Марк.

— Для низших — смерть на арене или сожжение, — любезно пояснил нотарий. — Для благородных сделана поблажка. Им полагается конфискация имущества и усекновение головы мечом.

— Уходим, — тихо произнес Марк. — Немедленно уходим, госпожа.

Семья сенатора вышла на улицу, напоминая собой тени. Даже Флора всхлипывала и глотала слезы, и у нее для этого имелась веская причина. Родители активно подыскивали ей жениха, но если сестру признают виновной, всему конец. Семья потеряет честь, а ее дочери никогда не найдут достойных мужей. Для рода Меммиев это катастрофа. Первой не выдержала Летиция. Она разрыдалась прямо на ступенях базилики, не обращая внимания на шипящую в ухо мать. Девочка ревела в голос, широко раскрыв рот, не замечая нитей слюны, потянувшихся с губ.

— Прекрати немедленно! — встряхнула ее Евдоксия. — Ты позоришь семью. Перестань плакать и веди себя достойно. Ты совершила глупость, Летиция. Ты ввергла нас в большую беду.

— Но ведь дома мы так часто делаем, — непонимающе заявила Цезония, и Марк снова застонал.

— Да замолчите вы уже! На Авентин! Быстро!

— Да что моя сестра такого сказала? — непонимающе захлопала глазами Сабина. — Почитание старых богов не запрещено.

— Запрещено приносить им жертвы, — шепнул Марк. — Если донесут, ваш дом и землю конфискуют. Все так делают, но никто не кричит об этом в центре Рима.

— Юнона, помоги нам, — выдохнула Сабина и схватила Цезонию за руку. По ее лицу прокатилась одинокая слезинка, которую девушка смахнула украдкой.

— Идем немедленно, — выдохнула Валерия Евдоксия. — Родня не бросит нас в беде. Если нужно, мы до императора дойдем.

В доме Олибриев они оказались уже через четверть часа. А еще через четверть часа, после того как Евдоксия рассказала о произошедшем кузине, там начался сущий бедлам. Судя по звукам, что донеслись до Марка, спасать непутевую родню здесь никто не рвался.

— Ты обезумела, Евдоксия? — завизжала сестрица. — Оскорбление величия? И ты просишь нашей помощи? Да мы и близко к этому делу не подойдем!

— Ты бросишь меня в беде? — изумилась Валерия Евдоксия. — Но ведь наши матери были родными сестрами. Мы знакомы с рождения! Паулина, что с тобой?

— Ты и твой вечно умирающий муженек — язычники, — со злостью выплюнула Паулина. — Деревенщина замшелая! Живете, как будто на дворе времена августа Константина. Вы совершили преступление и тянете нас за собой! Пизон, почему ты молчишь? Скажешь что-нибудь или нет?

— Да, дорогая, — послышался голос хозяина дома. — Я не думаю, что лезть в это дело — хорошая идея. Имя Олибриев будет опозорено. Валерия Евдоксия, тебе лучше покинуть наш дом. Тебе здесь больше не рады.

— Но куда же я пойду? — растерялась та, а потом растерянно сказала. — Можно, конечно, к Валериям Северам заехать…

— Они сейчас на побережье, в морских купальнях, — злорадно заявила Паулина. — Не лезь к родственникам, Евдоксия. Не тяни нас на дно! Мы и так без денег Мелании потеряли всю свою силу. Аниции и Симмахи окончательно уничтожат наш род, если узнают, что кто-то из нас оскорбил императора. И вообще, ты не одна из нас! Ты из Меммиев. Я тебя знать не знаю!

— Моя дочь никого не оскорбляла! — закричала Евдоксия.

— А конституция императора говорит обратное!

Паулина визжала так, что все четыре девушки заплакали. Суровая правда начала доходить до них во всей своей красе. Закон жизни прост: падающего — толкни.

— Спаси меня, Марк, — ревущая в голос Летиция обхватила парня за талию.- Я не хочу умирать! Я бою-юсь!

Марк смотрел на девушек, перепуганных насмерть. Да что же делать с ними? Бросить и откреститься, как это сделала родня? Спасти? А как? Марк посмотрел на плачущую навзрыд Флору, на Сабину, которая еще держалась, и на Цезонию, которая мало что понимала, но ревела за компанию. А ведь именно так это и происходило веками, понял вдруг он. Впавшие в немилость небожители в мгновение ока становились изгоями. Сенаторов казнили, имения отбирали, а такие вот девицы, не поднимавшие ничего тяжелее кубка с подогретым вином, оказывались один на один с этой жизнью. Их сторонились, как прокаженных. Конфискации — давняя и почитаемая в Риме традиция. В иные годы они становились основой государственного бюджета.

— Помоги, Марк, — сказала вдруг Сабина. — Умоляю, спаси нашу сестру.

— Достаточно ли я хорош для этого? — хмыкнул невесело Марк. — Даже сенаторы боятся лезть в это дело. Я ведь всего лишь пекарь. Да, госпожа Флора?

— Спаси Летицию, Марк, — Флора подняла на него залитые слезами глаза. — Я всеми богами клянусь, я больше не скажу ни слова против тебя. Я буду почитать тебя, как своего родственника.

— Осталась только госпожа Валерия Евдоксия, — вздохнул Марк. — Если и она скажет, что желает того же, я попробую.

— Я согласна, Марк. Нам никто не поможет. У меня больше нет родни.

Немолодая, но все еще красивая женщина постарела лет на десять. Породистое лицо осунулось, под глазами залегли тени, а плечи согнулись под тяжестью навалившихся невзгод.

— У меня будет одно условие, высокородные дамы, — сказал Марк. — Пока вы под моей защитой, вы исполняете каждое моё распоряжение. Иначе я не отвечаю за вашу жизнь. Какими бы глупыми, странными и неподобающим не казались вам мои слова, вы делаете. Если нужно будет их пояснить, я поясню, но позже.

— Согласна, — кивнула Сабина.

— Зачем это? — возмутилась Флора. — Не собираюсь я тебе подчиняться. Мало ли чего ты там захочешь!

— Да, это звучит как-то странно, — согласилась Валерия Евдоксия. — Высокородные не могут подчиняться пекарю.

— А мы больше не высокородные, матушка, — невесело возразила ей Сабина. — Наш прокуратор сказал, что Летиция будет сидеть под арестом в доме отца. Но мы никуда не поедем, потому что так он хочет выиграть время. Он спрячет нас. Так, достойный Марк?

— Именно, госпожа, — поклонился тот. — Вы идете и переодеваетесь в простые платья без пурпура, снимаете украшения и распускаете прически. Вы беженцы из Галлии, поместье которых разорили багауды (1). Да, у вас остались замашки богачек, но на самом деле вы нищие. Вы живете у меня из милости, как и еще пара семей.

— Нищие, живущие из милости? — Флора улыбнулась сквозь слезы. — Мама, да нам даже не нужно притворяться. Пойдем, надо спешить. Если я останусь в этом проклятом доме еще четверть часа, будут судить двух твоих дочерей. Одну из них за убийство.

— Вы! — Марк подозвал обоих рабов. — Грузите вещи на повозку и везите на улицу Длинную. Найдете там Севера. Скажете, я послал. Пусть всё спрячет, а вам даст кров и еду. Вы живете у него, как наемные слуги. Работайте в пекарне и держите рот на замке.

— Да, господин, — сказали рабы, пугливо поглядев на хозяйку. Та кивнула.

— Тогда переодеваемся и уходим, — удовлетворенно заявил Марк. — У вас слишком нарядные сандалии, но это мы исправим позже.

— Как ты спасешь мою дочь, Марк? — всхлипнула Евдоксия.

— Понятия не имею, госпожа, — честно ответил пекарь. — Собирайтесь. Нам нужно уходить. Ради богов, которых почитаете, скажите родне, что вы уезжаете на виллу в Кампанию. Пусть все считают, что ваша дочь там. Так мы выиграем дней десять. Может, за это время я что-нибудь придумаю.

Субуранский спуск встретил Сабину шумом и вонью. Узкая улица пахла необычайно резко. Гуннские пирожки выбили из нее голодную слюну, но девушка гордо отвернулась. Не к лицу высокородной есть уличную еду. Следом пришел запах помоев и свежего хлеба, а за ними порыв ветра бросил в лицо тяжкий дух соседней красильни. Пахли бредущие мимо ослы, пахли люди, и отнюдь не аравийскими смолами, все больше луком и чесноком. Пах термополий, к которому они подошли. Целые клубы ароматов вырывались из его настежь раскрытых дверей.

Какой-то бродяга вышел оттуда, ковыряя в зубах ногтем, а потом приподнял хитон и помочился в стоявшую рядом амфору-уринал. Сабина покраснела и отвернулась. Нет, в Риме она видела такое не раз, но привыкнуть все равно не могла. Не было у них на вилле подобных порядков.

Следом за запахами пришли звуки. Их было много, и все они казались чужими. Перекрикивались бабы через улицу, визжали полуголые дети, игравшие прямо на дороге, из термополия доносился грубый хохот простонародья. Все говорили громко, никого не стесняясь, и махали руками, словно дрались. Над Субурой стояло тяжелое облако шума, утихавшего лишь после заката.

— Марк! — завизжала какая-то молодка из окна. — Да кто это с тобой? Ой, да это же…

— Евфимия! — крикнул Марк. — Закрой рот и спустись ко мне! Сейчас!

Невысокая крепенькая бабенка лет восемнадцати оказалась перед ними через пару минут. Один малыш шел за ней, вцепившись в платье, а второй лежал у нее на руках и сосал грудь. Она жадно разглядывала гостей, и Сабина вспомнила ее. Она видела эту женщину, когда ехала здесь на носилках.

— Евфимия! Это мои гости из Галлии, — многозначительно произнес Марк. — Они недавно в Риме. Ты их никогда не видела и ни с кем не обсуждаешь.

— Ни с кем, Марк! Богом клянусь, — жарко прошептала та, кого назвали Евфимией.

— Даже с Мириам! — поднял палец Марк, и та на глазах сникла. Видимо, означенная Мириам входила в какую-то отдельную, особо доверенную часть людей.

Фьить! Странно знакомый русоголовый мальчишка встал перед Марком и оттарабанил, как по заученному.

— Все понял, старший. Знать их не знаю, ничего у них не крал. Своему тупому косоглазому брату скажу два раза, чтобы понял.

— Молодец, — потрепал его по головке Марк. — Институции Гая выучил?

— Не все, — Франк шмыгнул носом. — Но скоро выучу. Я побежал? А то мальчишки на орехи играют.

— Я тоже хочу на орехи играть, — с тоской проводила его взглядом Цезония. — Мама, а мне тут нравится.

— Как же тут мерзко, — прошептала Флора и горестно вздохнула. — Если мой будущий муж узнает, что я была здесь, он разорвет помолвку.

Они поднялись на второй этаж, и Марк открыл дверь в квартиру. В двух небольших комнатках еще стоит слабый запах смол, кто-то любил жечь их в жаровне. Полы устелены коврами из Персии и Константинополя, есть резной столик и ложе. Бронзовые вазы в углу и крест дорогого дерева на стене.

— Тут мило, — довольно кивнула Евдоксия. — Только ложе одно. Как же мы будем спать?

— Вы — на кровати, госпожа, — ответил Марк, — а вашим дочерям принесут тюфяки и подушки. Я не рассчитывал, что вы воспользуетесь моим гостеприимством. Теперь о правилах. Форика и вода — дальше на этаже. Еда — в термополии. Тамошнего копо зовут Крисп, я его предупрежу. На людях вы обращаетесь ко мне по имени. И упаси вас бог сделать две вещи: помянуть вслух языческих идолов и что-то мне приказать. Вам будет прислуживать свободная женщина. Ее зовут Фрина.

— Я поняла, Марк, — величественно кивнула Евдоксия. — Мы достойно перенесем выпавшие на нашу долю тяготы.

— Тяготы? — прищурился Марк. — Да вы понятия не имеете, что такое тяготы, госпожа. Вы беженка из Галлии, и точка. Вы разорены дотла. Вас будут называть не Domina, «госпожа», просто mulier «женщина». Ваших дочерей назовут puella, девушка. Не вздумайте возмутиться и показывать здесь свой характер. Богом заклинаю! Это плохо закончится.

— Я поняла, — вздохнула жена сенатора.

— А можно мне на улицу? — взмолилась Цезония. — Мамочка, я очень хочу!

— Меммия Цезония, ты сошла с ума? — Евдоксия пошла багровыми пятнами. — Не пристало дочери сенатора играть с голытьбой.

— Мы сейчас и есть голытьба, мама, — напомнила ей Сабина. — А если Марк нас не вытащит, станем ей по-настоящему. Нас разорят штрафами и отнимут землю. Наш род покроется бесчестьем.

— Да, госпожа, — стараясь сохранить серьезное лицо, кивнул Марк. — Пусть ваша дочь поиграет с детьми. Это не вызовет подозрений. Только пусть сначала разуется. Девочки ее возраста ходят в Субуре босиком.

Семейство Меммиев в унисон вздохнуло и сделало скорбные лица. Воистину, свет не видывал лишений, выпавших на их долю.

Терпомолий на закате всегда полон народу. Марк сидит за загородкой вместе с Ремигием. Напротив — прокураторы пустующего дома, в котором сделали новую крышу. Все трое получили распоряжения у своих хозяев. Они готовы договариваться.

— Мы даем за дом четыреста солидов, — сказал Марк. — Тогда мы не станем подавать в суд за кровлю. Жильцы не станут требовать возмещения ущерба. Просто отдадим деньги и распрощаемся.

— Этого мало, — засопел один из гостей. — Шесть этажей за четыреста? Да только первый стоит сто пятьдесят!

— Стоит, если там есть арендатор, — согласился Марк. — А пока там нет никого и ничего, кроме гнилых балок.

— Это ты выгнал людей! — обвиняюще выставил палец прокуратор.

— Обратись в суд, — улыбнулся Марк. — Да, люди покажут, что съехали из твоего дома. Как можно жить без крыши?

— Это ты ее разобрал! — заорал прокуратор.

— У меня есть декрет викария, — парировал Марк.

— Вам дали хорошую цену, почтенные, — проскрипел Ремигий. — Никто не купит этот дом дорого. Кому нужна инсула без арендаторов? Даже пекарь готовит свой хлеб в чужой печи. А за крышу вы отдадите еще сто солидов.

— Да не могли вы потратить такие деньги! — побледнели прокураторы.

— А у нас все документы есть, — усмехнулся Марк. — А еще архитектор ждет, когда же я позову его на осмотр несущих балок. Несколько штук из них внушают мне опасения.

— Пятьсот, — переглянулись прокураторы.

— Четыреста десять.

— Четыреста девяносто…

Их разговор прервал восторженный возглас гладиатора Галла, который пришел за своей вечерней порцией карбонары.

— У нас новые шлюхи⁈ Девочка, да ты сладкая, как медовый пирог! Под кем работаешь? Дядя Галл сегодня помнет твои сиськи.

Вслед за этим раздался истошный визг, переходящий в ультразвук. Марк выскочил в зал и увидел необыкновенное зрелище. Семейство Меммиев чинно ужинает, усевшись за каменной столешницей. Позади них стоит компания скалящихся гладиаторов, и при этом Галл жадно щупает славнейшую госпожу Меммию Флору. В огромных глазах девушки читалось: этого не может быть, это происходит не со мной…

— Почтенные! — крикнул Марк. — Они не шлюхи, а честные женщины. Это семья куриалов из Паризия. Они мои гости. Галл, прекрати трогать девушку. Видишь, ей это не нравится.

— Не шлюхи, да? — расстроился Галл, но груди Флоры отпускать не спешил. — Жаль! Хорошие девки, мягенькие. И мамашка у них ничего такая. Старовата, правда, но в полцены сойдет. Если передумаете, милашки, только скажите. На свежее мясо у нас всегда спрос есть.

— Много тут таких недотрог было, — презрительно хмыкнул Гектор. — Сначала ломались, как писцовы дочки, а потом или в красильню шли, или в лупанарий. В Медном переулке сейчас такая шлюха работает, из богатеньких. Оголодала, как миленькая ноги раздвинула.

На Меммию Флору было жалко смотреть. В ее глазах застыл испуг, а губы тряслись мелкой дрожью. Она нервно поправляла платье, словно пыталась стряхнуть с себя следы чужих рук. Марк смотрел на высокородную госпожу, которую прилюдно облапал бывший гладиатор. В его голове крутилась навязчивая мысль: а ведь ради таких моментов стоит жить…

'Карин, сын Лампадия, вилик Альбанского имения, почтенному Марку, сыну Тита, диспенсатору, здравствовать.

Колоны уже вышли на пахоту. Земля после дождей хороша, но рук ныне не хватает. Я поговорил с соседями: люди готовы работать у нас подённо за хлеб и зерно, а кто пожелает — за установленную тобою плату вином и маслом. Думаю, сейчас так будет выгоднее. Колонов нельзя надолго отрывать от своих наделов, а держать лишних людей ради нескольких недель работы нет смысла. Подёнщиков же можно взять на пахоту, потом отпустить и снова собрать к прополке и сбору винограда.

Виноградник после зимы в порядке. Лозы обрезаем, террасы поправили. Верхняя канава ещё забита илом; велел очистить её до следующего дождя. У мельника сломался жернов, поэтому зерно пока возят в соседнее селение. Овцы начали ягниться. Сена хватит до новой травы, если весна не затянется.

Напиши, одобряешь ли такой порядок.

Карин, вилик Альбанского имения'.

Марк отложил таблицу и задумался. Ни слова про товарищество крестьян. Напротив, мягко, но настойчиво проталкивается мысль, что поденщики выгоднее. Может, это и так, требуется осмысление. Нигде идея с сельскохозяйственным кооперативом не взлетела. Крестьяне заскорузлы, как недельная портянка. Их жизнь не подразумевает экспериментов. Потому как сегодня ты экспериментируешь, а завтра взял и с голоду помер.

— Значит, придется промежуточные формы изобретать, — вздохнул Марк. — Допустим, волы и дорогостоящий инвентарь останутся церковными, но крестьяне будут за них платить. А как платить? Зерном? Кто ухаживать за скотом будет, если он церковный? А если вол помрет, чей убыток? Нет, не пойдет…

Куцего жизненного опыта реципиента не хватало, а память человека прошлого оказалась ожидаемо пуста. Марк двадцать первого века вырос в городе, и представление о деревенской жизни получал только во время визитов к бабуле. От тех визитов он помнит густой, не слишком приятный запах парного молока и процесс изготовления домашней колбасы, копченной на яблочных пнях.

— Да что я грущу? — сказал Марк потолку. — Есть старинный обычай у всех чиновников. Помнится, матушка рассказывала, как им велели заполнить форму отчета, но самой формы не дали. Наивные провинциалы послали ту, что придумали на ходу. А в головной конторе посмотрели, да и выбрали наиболее удачную. Вот и я поступлю так же. Ну чем я хуже? Вилики куда лучше знают, что делать. Начнем с Крустумерия.

'Марк, сын Тита, диспенсатор, Анфиму, вилику в Крустумерии. Здравствовать.

Я доволен твоими стараниями, Анфим. Землю колонов пока делить не станем, не время. Но коли пахота прошла удачно, собери людей и спроси, а хотят ли они дальше пользоваться волами и плугами церкви. Если хотят, то церковь готова передать их товариществу для выкупа. Сроком на пять лет. Если не хотят, напиши, тогда все это альбанская вилла получит. А ежели они знают, как иначе пользоваться общими волами, пастбищами и чужими плугами, доведи мне. Я внимательнейшим образом это рассмотрю…'

Я не буду думать об этом сегодня, вздохнул Марк, я подумаю об этом завтра. Сегодня у меня на повестке пять сумасшедших баб, которые впервые в жизни узнали, что мир не крутится вокруг их особ. Всю голову сломал, но что с ними делать, не знаю…

Сабина сидела у окошка, приглядывая за маленькой сестрой, визжащей от восторга. Игру в орехи юная госпожа освоила вмиг, а уличных мальчишек она не боялась, потому что в медный нуммий их не ставила. Кто она и кто они? Сабина жутко завидовала младшей сестре. Им с Флорой мать категорически запретила выходить из дому, а уж Летиции — тем более. Они так и сидели в пропахшей ладаном квартире и рукодельничали, как и положено благородным дамам. Ткать тут не на чем. Флора и Летиция сучили нить, а Сабина вышивала платок. Женщины из простонародья ткут ради хлеба. Благородная матрона — ради добродетели. Женщины Субуры… У Сабины даже слов не находилось, чтобы описать их вульгарные манеры.

— Да провались ты, дура, лихоманкой побитая! — голосила уже знакомая ей Евфимия.

— Сама дура! — визжала баба с пятого этажа соседнего дома. — Убей тебя гром! Лопни твои глаза завистливые, болотная ты жаба!

— Я жаба? Да на себя посмотри!

Такое тут случалось регулярно, что, впрочем, совершенно не мешало этим же бабам через час обсудить идущего под их окнами прохожего. Впрочем, основной темой для разговоров здесь был роман известной всей Субуре шлюхи Зои и бывшего гладиатора Купидона. Почтенные замужние дамы гадали, а возьмет ли означенный гладиатор ее в жены или бросит. Евфимия считала, что нипочем не возьмет. А Мириам, что жила напротив, предполагала обратное. Она подслушала, какие охи и вздохи раздаются за дверью, и пришла к выводу, что Зоя к своему ухажеру неравнодушна. Данный вывод Мириам сделала, потому что рядом с означенной Зоей живет давно, и вздохи ее различает в мельчайших деталях. Когда соседка с клиентом притворялась, вздыхала совсем не так. Не иначе, влюбилась.

Сабина сидела пунцовая от стыда, но не пропускала из бабьей болтовни ни словечка. К Евфимии и Мириам присоединилось еще несколько соседок, отчего девушка узнала столько скрываемых обычно подробностей, что ей захотелось лечь на тюфяк и спрятать голову под подушку. Но ей велено приглядывать за маленькой сестрой… Почему-то Сабина не попросила Флору сменить ее, а мужественно сидела у окошка и слушала субуранские сплетни развесив уши.

— Матушка, — спросила вдруг Сабина. — А разве публичную женщину могут в жены взять? Это ведь позор.

— Почему нет? — ответила Евдоксия. — Муж гладиатор — позор не меньший. Они равны в глазах людей. Они оба «бесчестные», отбросы. Гладиатор не может упрекнуть ее прошлым. Его собственное прошлое не менее грязное. Он бывший раб, предназначенный на убой.

— Здесь все такое необычное, матушка, — вздохнула Сабина и выглянула в окно, чтобы посмотреть, как там сестра. Она уже знала, как зовут детей, что играли под окном. Служанка Фрина ей все рассказала.

— Промазал! — хохотала босоногая Цезония. — Ну, сейчас я покажу вам, олухи!

— Ты за языком следи, мелочь? — опасно сверкнул глазами Симеон, сын грузчика Зенона. Такой же крепыш и тугодум, как отец, он был силен, но не слишком ловок.

— Эй, эй! — втиснулся Франк. — Не трогай ее. Это старшего гости.

— Пусть рот на замке держит, — засопел Сименон. — А то не посмотрю, что гости, огрею от души.

— Бе-бе-бе!

Цезония показала здоровяку язык, взяла у Франка камень, прицелилась и запустила его по плитам мостовой. Камень прошуршал и выбил орехи за границу круга.

— У меня три! Три! Ну разве ты не олух? Косорукий олух!

— Все, конец тебе, наглая лягушка! — побагровел Симеон и поднял кулак

Цезония не двинулась с места, глядя на него без малейшего страха. Она до самого конца не верила, что с ней может такое случится. Ведь тогда здесь всех накажут.

— Уходи! — Франк перехватил руку товарища и хмуро посмотрело на девочку. — Тут с тобой играть не будут.

— Но я хочу, — топнула та босой ножкой. — Играйте! Я велю!

— Беги домой, — шепнул Франк. — Богом прошу. Поколотят ведь.

— Меня? — захлопала глазками Цезония. — Поколотят? Да ты хоть знаешь, кто мы?

— Знаем, — захохотали мальчишки. — Голодранцы из Галлии. Нищие! Из милости в церкви приют получили. А еще строите из себя недотрог. Думаешь, Марк вас до старости кормить будет? Твои сестры и мать скоро в лупанарий пойдут. Вот мы посмеемся!

Цезония покраснела, кусая губы, но когда брошенный комок ослиного дерьма испачкал ее платьице, заревела в голос и бросилась в дом. Злой хохот уличных мальчишек раздался ей вслед. Еще один комок дерьма догнал ее у самой инсулы и ударил промеж лопаток.

Сабина оставила вышивку и бросилась к двери. Она перехватила младшую сестру, которая хотела уже разораться на весь дом, и закрыла ей рот ладонью.

— Тихо! — шепнула Сабина. — Ты забыла, что мы тут делаем? Ты хочешь, чтобы твою сестру казнили, а нас выгнали на улицу? Замолчи! Юноной тебя заклинаю.

— Он меня ударить хотел! — неверяще всхлипнула девочка. — И платье испачкали! Скажи Марку, пусть их накажет.

— Но почему он должен их наказать? — прикусила губу Сабина.

— Если попросишь, он все сделает, — хлюпнула носом Цезония. — Если бы не ты, он бы нас бросил, как тетка Паулина.

— Да ты с чего это взяла? — густо покраснела Сабина. — Не говори глупостей!

— Где Фрина? — Цезония сняла платьице и бросила его на пол. — Пусть постирает. А Марк в тебя по уши влюбился. Когда разговариваем, только на тебя и смотрит.

— Глупая девчонка! — не на шутку разозлилась Сабина. — Марк наш прокуратор. Он исполняет свой долг. Не может слуга влюбиться в госпожу!

Флора сидела на тюфяке, бросив вышивку, и обнимала Летицию. Девочка прижималась к старшей сестре, то и дело начиная плакать, а та шептала ей на ухо что-то успокаивающее. Они не разлучались все время, что прошло после той злосчастной жертвы. Даже спали обнявшись. Флора пыталась отвлечь сестру от тоскливых мыслей, но получалось у нее слабо. Летиция могла улыбнуться, услышав какую-нибудь милую чепуху, но то и дело срывалась на рыдания.

— Она права, — негромко сказала Флора, поглаживая Летицию по волосам. — Марк с тебя глаз не сводит. И заботится о нас тоже из-за тебя.

— Ты говоришь нелепые вещи, Флора, — недовольно заявила Валерия Евдоксия. — Это совершенно невозможно. Но если наш прокуратор способен на такую наглость, ему не следует больше видеть Сабину. Как только все закончится, мы уедем в Капую. И все будет по-прежнему. Вы выйдете замуж за равных.

— Дай-то боги, матушка, — кивнула Сабина и тоже взяла в руки работу. — Я не хотела бы стать женой кого-то из низших. У меня от одной этой мысли дрожь по телу идет. Эти люди — грязь. Даже если наш прокуратор смеет смотреть на меня с вожделением, я потерплю его взгляды ради сестры. Он неглуп и полезен. Летиция, будь добра, позови служанку. Пусть постирает платье и принесет ужин в комнату. Нам не следует есть в компании мужланов.

— Карбонару хочу, — заявила Цезония, надевая чистое платье. — Это вкусно!

На закате изрядно холодает. Прямо в беседку принесли подогретого вина с закусками, но Марк лишь рассеянно пригубил. Флавий Виктор, напротив, кубок осушил вмиг и поплотнее закутался в плащ. Его пробирало до костей.

— Я думаю, нужно упирать на малоумие и возраст, — сказал он. — Мы никак не можем сказать, что ей двенадцать?

— Не можем, — отрезал Марк. — Слишком многие знают эту семью. Ей тринадцать, и точка.

— Можно подать петицию императору с мольбой о снисхождении, — подкинул мысль Виктор. — Девица признает вину и просит ее помиловать в честь предков-консулов. Штраф наложат, и на этом все закончится. Правда, штраф будет чудовищным по размеру. Императорский фиск (1) очень любит такие процессы.

— Выплата штрафа закончится продажей их имения, — поморщился Марк. — Они разорятся, а я потеряю немалые деньги. Мы оставим эту твою мысль на самый крайний случай. Если уж совсем никак.

— У меня закончились мысли, — признался Виктор. — С точки зрения закона я не вижу никакой лазейки. Ты, конечно, можешь перекупить свидетелей. Но если их возьмут на пытку…

— А их возьмут? — вскинулся Марк. — А то я бы перекупил.

— Дело об оскорблении величия, — горестно вздохнул адвокат. — Когда увидят, что они одновременно изменили показания, непременно возьмут.

— Подкупить судью? — буркнул Марк, а потом сам себе ответил. — Не получится. Не полный же он дурак…

К беседке подошла Фауста, а вместе с ней Прим. Лицо девочки излучало довольство, как и всегда, когда объект ее воздыханий находился рядом. Прим подошел к старшему и обнял его.

— Как мать? — спросил Марк

— Хорошо, — хмыкнул Прим. — Давно ее такой не видел. Смеется, шутит. Купидон за ней хвостом вьется. Говорит, она красивая. Мать уже к дентифексу (3) ходила. Хочет зубы вставить.

— Откуда у нее деньги такие? — изумился Марк. — Это два солида, не меньше.

— Купидон сам за нее заплатит, — улыбнулся Прим. — Говорит, как ее на Длинной в ту ночь увидел, влюбился без памяти. Так и сказал: дай, Зоя, снова отведать твоих плодородных чресел. А то в прошлые разы не распробовал.

— А она? — подавился смешком Марк.

— А она ни в какую. Не дам, говорит. Но когда Купидон сказал, что новые зубы ей сделает, дала.

— Понятно, — улыбнулся Марк. — Счастья им.

— Мы не за этим пришли, — Фауста толкнула локтем жениха. — Он придумал, как девчонку Меммиев вытащить.

— Да ты откуда об этом знаешь? — растерялся Марк.

— Но ты же сам в расход записал: покупки Меммиев — семь солидов, — непонимающе посмотрела на него девочка. — В тот же вечер приходишь домой со сворой зареванных баб, а в Латеранской базилике обсуждают, что девица Меммиев публично жертву идолу принесла. Ты меня за дуру держишь, Марк?

— Нет, — Марк обреченно переглянулся с Виктором. — Ты не дура, сестра. Надеюсь, ты никому не сказала.

Фауста только гордо фыркнула и снова ткнула Прима локотком.

— Им креститься надо, Марк, — прокашлялся Прим. — Тогда это будет не жертва идолу, а бесовское искушение. Благородная семья решила к господу обратиться, а нечистый дух безгрешное дитя под руку толкнул, рассыпав орехи.

— А то, что она вслух про жертву сказала? — не поверил Марк.

— Тоже бесовское искушение, — спокойно ответил Прим. — Я посвящен в чин экзорциста при Латеранской церкви. Нас учат, что Нечистый до последнего за души язычников борется. Искушениям подвергает, и тем не дает им христианскую веру принять.

— Прим!!! — заорал Марк, восторженно хлопая его по плечу. — Светлая твоя башка! Пустая, но светлая! Молодец!

— Допустим! — скептически посмотрел на них Виктор. — Какое, однако, наглое вранье. Но я готов выстроить на нем защиту. Я ведь адвокат, только и делаю, что вру. Это моя работа. Да, нужно немедленно их крестить. Это смягчит наказание, но не избавит от него. Преступление совершено, друг мой. Ответственность в этом случае наступит не за почитание демонов, а за нарушение императорского эдикта.

— Беги к отцу Филиппу, — приказал Марк Приму. — Скажи, что я его прошу. Пусть немедленно откроет церковь. А потом беги к Северу.

— Зачем? — непонимающе посмотрел на него Прим.

— У него рабы Меммиев и их повозка, — пояснил Марк. — Завтра они возвращаются в Капую. Там живет умирающий сенатор Флавий Меммий Руфин. Я дам им письмо, а они привезут его сюда.

— Зачем тебе понадобился умирающий сенатор, дружище? — Виктор непонимающе посмотрел на Марка, когда Прим и Фауста ушли.

— В этом городе любят театр, — мечтательно улыбнулся Марк. — Я устрою такое представление, которого Рим долго не забудут. Ни одна сволочь не посмеет обвинить это семейство. Я сохраню свои деньги, а ты выиграешь громкий процесс, о котором услышат даже в Равенне. Да что там в Равенне! В Константинополе услышат.

— Не понимаю, о чем ты, — обреченно махнул рукой Виктор. — Никакое крещение не искупит оскорбления особы императора.

— Потом поймешь!

Марк выскочил из беседки, взбежал на второй этаж, прыгая через ступеньку, и постучал в дверь бывшей квартиры Стабия. Дверь открыла Фрина.

— Добрый вечер, хозяин, — поклонилась она, и Марк поморщился. Старуха так и не бросила своих рабских привычек.

— Сходи к матушке, — сказал ей Марк. — Нам с высокородными нужно поговорить.

— О чем ты хотел поговорить? — величественно взглянула на него Евдоксия. — О том, что здешняя чернь оскорбляет моих дочерей? Или о том, что мы боимся выйти на улицу? Что любой грузчик может назвать нас публичными женщинами?

— Он не грузчик, госпожа, — вежливо поправил ее Марк. — Галл — бывший гладиатор. Я уже отругал его. Он больше так не будет.

— Гладиатор? — Флора побледнела. — Грязный гладиатор трогал мое тело! Великие боги! Дайте сил. Мне конец. Если люди узнают, никто замуж не возьмет. Это же позор…

— Я пришел обсудить не это, — качнул головой Марк. — У вас появился небольшой шанс, госпожа. Если вы сделаете так, как я скажу, то возможно… Я подчеркиваю, возможно, юная Меммия Летиция останется в живых, а вы сохраните свою виллу.

— Говори, — Евдоксия опустила вышивку на колени.

— Вы креститесь, — заявил Марк. — И вы пишете письмо мужу, чтобы он приехал сюда. Он должен сделать заявление в суде.

— Нет! — возмутилась Евдоксия. — Я не стану креститься.

— Я согласна! — сказала Летиция, умоляюще глядя на Марка.

— Нет, не хочу, — произнесла Сабина чуть погодя.

— Хм, — сморщила носик Флора. — Я тоже согласна. У христианки больше выбор женихов. Мне, говоря откровенно, надоели насмешки родни, мама. Я чувствую себя еще большей деревенщиной, чем есть на самом деле.

— Вы готовы отринуть богов своей семьи? — Евдоксия окинула дочерей неверящим взглядом.

— Раз Марк говорит, что это поможет, я их отрину, — Летиция, вытерла красные от слез глаза и вызывающе посмотрела на мать. — Где твои боги? Где? Прилетел Пегас и унес меня на Олимп? Или Юпитер поразил префектуру молнией? Эти боги ничего для меня не сделали, мама! Я не стану за них умирать. А если новый бог поможет, я буду приносить жертвы ему.

— Хм… — Марк скептически посмотрел на знатное семейство. — Какая экспрессия! Знаете, а так даже лучше. Госпожа Меммия Летиция и госпожа Меммия Флора примут крещение сегодня до рассвета. Вы и госпожа Меммия Сабина останетесь в вере предков. Но ваш муж должен немедленно приехать сюда. Я принес табличку и стило. Вы напишете то, что я скажу.

— А если я не стану этого делать? — бледная Евдоксия сложила руки на груди. — Мой муж болен. Он не может приехать.

— Нет, мама, ты напишешь, — Летиция встала рядом с Марком и вцепилась в его руку. — Или я расскажу всем, что наш отец притворялся. А еще признаюсь на суде, что мы каждый день приносим жертвы ларам (2). Тогда штрафом не отделаешься, наш дом и землю конфискуют. Если мне суждено умереть из-за твоего упрямства, то остаток жизни ты проведешь в нищете.

Все утро, сидя на службе, Марк зевал. Поспать ему не удалось ни минуты. Первую половину ночи он уговаривал отца Филиппа, а когда все-таки уговорил, оставшуюся половину они наставляли в вере обеих высокородных девиц. Такое скоропалительное крещение было делом неслыханным, и пресвитер на Марка изрядно обиделся. Люди после оглашения неделями готовились к таинству, и обычно крещение приурочивалось к Пасхе. А тут… В общем, Марк использовал все свое красноречие, избегая упоминания женихов Флоры и спасения жизни Летиции. В этом случае он гарантированно получил бы отказ. Отец Филипп на такую сделку не пошел бы нипочем. Рабы на повозке Меммиев покинули город с рассветом. Они везли письмо к сенатору от его жены, и кое-что должны были передать ему на словах.

— Уф-ф, ну и ночка выдалась, — поморщился Марк. — Вздремну малость.

— Отец казначей велел зайти, — в дверь просунул голову какой-то послушник, напрочь лишив Марка радости сна.

— Иду, — сказал Марк.

Покои отца казначея располагались этажом ниже. Сухонький мужичок лет сорока сидел, обложенный свитками и таблицами. Тонзуру монахи в это время еще не носили — просто коротко стриглись — но отец Гермоген предвосхитил этот обычай. Он был обладателем внушающей почтение лысины, имея лишь куцый венчик из волос на затылке и висках. Марку он благоволил за подаренные счеты и за цифры, которые позволили этому весьма неглупому человеку отринуть суицидальные мысли и привести свои дела в относительный порядок. Четыре правила арифметики и таблицу умножения отец Гермоген освоил за месяц.

— А, Марк, — улыбнулся он. — Чего за жалованием не заходишь? Гордыня обуяла? Я все еще в календы приготовил.

— Да все труды непомерные, отец Гермоген, — повинился Марк. — Давайте жалование, желаю! Дети голодные дома плачут.

— Зачем врешь? — не понял шутки казначей. — Ты ведь не женат. На-ка, получи.

Он аккуратно выложил столбик из серебряных монет, а рядом с ним еще один, и еще. Три солида серебром. Следом он достал кусок бумаги, на который поставил печать.

— Пять модиев пшеницы, вино и масло, — протянул он бумагу и похвалился. — Сварили твой новый папирус братья. Я теперь себе codex accepti завел. Смотри!

Отец казначей достал внушительных размеров том. Это «книга полученного», главный расходный документ. Он аккуратно раскрыл его и записал: «Марк, сын Тита, диспенсатор имущества бедных. Содержание за март получено».

— Вы бы, отец казначей, — со знанием дела посоветовал Марк, — заставляли людей печать приложить. А у кого печати нет, пусть рукой пишут, что свое содержание получили. Вдруг кто-то вас в небрежении обвинит. Скажет, что не брал ничего, а запись ваша ложная.

— А-ах! — Гермоген схватился за сердце, глядя на Марка с непередаваемым ужасом. — Моя запись ложная? Да как ты мог про меня такие слова сказать? А ну, прикладывай печать немедленно! Господь милосердный, помилуй нас, грешных. Да как же я сам не догадался!

Сделал гадость — в сердце радость. Окрыленный Марк покинул отца Гермогена, с тоской перелистывающего кодекс, и пошел к себе в кабинет. Работы у него, по современным меркам, было немного, и справлялся он с ней за час-другой. Распишет зерно, учтет полученные хлеба и пасту, и все на этом. Подведомственные деревни распрекрасно жили и без него, а посетить оставшиеся виллы Лация он не мог ввиду объективных причин. Семейство Меммиев, один из главных источников его дохода, в данный момент сидело на втором этаже дома с дельфином, перессорившись вконец. Флора и Летиция теперь христианки, а Сабина, Цезония и Евдоксия остались язычницами. А уж сказанные Летицией слова оскорбили высокородную матрону так, что она не желала разговаривать с собственной дочерью, передавая ей приказания через служанку. Учитывая, что все пятеро находились в одном помещении, Марку даже показываться там не хотелось. После их отъезда он всерьез подумывал эту комнату освятить.

— Вздремну, — снова сказал он сам себе, но едва смежил усталые очи, как в дверь опять просунулась голова монашка-посыльного.

— Господин архидьякон к себе требуют!

— Да что за день сегодня! — расстроился Марк. — Поспать не дают. Каторга какая-то!

Отец Целестин пребывал в задумчивости. Марк прикинул свои возможные прегрешения и успокоился. Не за что на него сердиться. Деньги у церкви он не ворует, а откаты за поставки по меркам здешних коррупционеров — такая мелочь, что о ней и говорить не стоит. Марк на их фоне просто бессеребренник.

— Садись, — рассеянно кивнул Целестин. — Как твои идеи насчет передела земли?

— Плохо, святой отец, — признался Марк. — Пока смогу людей переломить, не один год пройдет. Пытаюсь волов в общественную собственность передать. Угрожаю, что заберу. До земли нескоро дело дойдет. А может, и вовсе никогда не дойдет.

— Отрадно, что не врешь, — кивнул архидьякон. — Идея твоя смелая, и даже чрезмерно. Ты слишком далеко вперед смотришь, Марк. Не все таковы, как ты. Людям присуща косность. Они не любят нового. Но…

— Но? — наклонился вперед Марк, жадно вслушиваясь в слова этого весьма опытного человека.

— Но смысл в твоих идеях есть, и немалый, — продолжил архидьякон. — Только ты не тем путем пошел. По-другому сделаем. Помнишь, я говорил, что на севере пустоши великие. Так вот, у святой церкви там земель немало. И весьма добрые те земли. Думаю я на одной из вилл монастырь устроить, и братьев-подвижников туда отрядить. Я найду тех, кто деревенский труд знает. У нас хватает старых воинов. Они найдут там свой покой.

— Это хорошая мысль, господин, — согласился Марк. — А есть ли такие виллы, где дом на высоком месте находится? Чтобы монастырь одновременно и защитой мог служить.

— Есть, — ответил архидьякон. — В горах на севере. Между Комо и Медиоланом. Там на холме каструм стоит. Солдаты выход с перевала охраняют.

— Это Альпы? — поморщился Марк. — Далековато, разорят. А что-то поближе?

— Есть и поближе, — согласился Целестин. — Бывшая вилла одного из захудалых Анициев. Мы ее по завещанию получили. Это место называется Старые Фалерии (1). Высокое плато, с трех сторон окруженное речушками. Внизу протекает Трейя. Она впадает в Тибр.

— Грузы по ней можно возить? — оживился Марк.

— Нет, — покачал головой Целестин. — Мелка. Зато мельницу поставить можно.

— Ora et labora, святой отец, — сказал Марк, внезапно вспомнив девиз ордена бенедиктинцев. — Они будут молиться и работать. А я сделаю все необходимое.

— Ох и умеешь ты удивить, — благосклонно кивнул Целестин. — Вроде мальчишка, а до чего голова светлая! Молись и трудись! Вот бы Валерии Мелании такое сказать. А то сидит в монастыре, что на ее золото построено, а сама пальцем о палец за всю жизнь не ударила. Займись этим, Марк.

— Мне бы пару недель в Городе побыть, святой отец, — опустил глаза Марк.

— Из-за своей выгоды семью язычников защищаешь? — нахмурился Целестин. — И не совестно тебе?

— Там не все язычники, — поднял глаза Марк. — Меммия Летиция, которую в жертвоприношении обвиняют, крестилась. И старшую сестру к тому сподвигла. Преступление ее — искушение Нечистого.

— Вот как? — Целестин уставился на Марка немигающим взглядом. — Я об этом не знал. Так ты защищаешь знатную девицу-христианку? Из семьи упорных язычников?

— Именно, святой отец, — кивнул Марк. — Дозвольте пока в Риме остаться. Ведь казнят девчонку. Ей страшно, плачет ребенок день и ночь. Ей всего тринадцать.

— Богоугодное дело, — пожевал губами Целестин. — Не представляю, правда, как ты ее спасешь. До меня слухи доходят, что этой семье конец. Сенатор при смерти, жена — злостная язычница, а дочь персону императора оскорбила. Думается мне, девицу эту казнят, сестер ее на скорую руку замуж выдадут, а мужа и жену Меммиев обложат таким штрафом, что им едва на прокорм хватит. Та девица в живых может остаться, только если сам август Гонорий ее помилует. Но после обвинения жизнь ее кончена. Разве что плотник замуж такую возьмет.

— Я буду стараться, святой отец, — сказал Марк. — Скоро суд.

— Хорошо, благословляю, — кивнул Целестин. — Только не верю, что кто-то сможет императорский фиск обыграть. Уж прости, Марк, ты много удивительных вещей сделал. Только вот там, где можно у людей золото отобрать, наша власть пощады не знает. Императорская казна пуста.

Сенатор Меммий Руфин прибыл в Рим незамедлительно, и на второй этаж дома с дельфином был водружен силами нескольких мужей. Сам он ходить не мог, ибо умирал. И только когда дверь была закрыта изнутри на засов, а окно — ставнями, он поднялся на ноги и с мучительным стоном потянулся.

— Рассказывай, Марк. Что вы тут натворили? Письмо моей жены отдает безумием.

— Все написанное в нем — правда, господин, — ответил Марк. — Я разговаривал на днях с архидьяконом Целестином. Даже до него донеслись слухи, что дело плохо. Госпожу Летицию ждет смерть, а на вас наложат такой штраф, что имение придется продать. Ах да! Забыл! Ваших дочерей выдадут замуж. И, как вы понимаете, отнюдь не за сенаторов.

— Замолчите! — прикрикнул Меммий на своих женщин, заревевших в голос. — Наш прокуратор говорит правду. Так всегда поступали с опальными семьями. Продолжай, Марк. У тебя ведь есть мысли, как этого избежать?

— Только надежда, господин, — подчеркнул Марк. — Только надежда. Я принесу белила и краски. Когда скажу, вы должны стать тем, кем притворялись столько лет. Для живого мертвеца вы выглядите слишком упитанным и загорелым. Вы готовы креститься?

— Ради дочери? — невесело усмехнулся тот. — Конечно, готов. Я на все ради них готов, хотя они этого не ценят. Если бы я столько лет не жил взаперти…

— Тогда ждите, — сказал Марк. — Я все устрою. Мы должны успеть до суда.

— Слышали? Слышали? — мужичок с плетеной корзиной на спине орал, стоя на форуме. — Сенатору Меммию при начале конца видение было! Будто бы, если благословит его святой епископ, смерть от него отступит!

— Да ты что такое говоришь? — не верили люди.

— Врет, собака, — говорили другие.

— Я вру? — верещал разносчик. — Да вот же несут его в Латеранскую базилику! Он язычник! Демонам эллинским поклоняется!

— Язычник благословения епископа просит? Да что же это делается, люди!

И впрямь, через Аргилетум и форумы двигалась немалая процессия. На носилках лежал бледный как мел мужчина, сложивший руки на груди. Впереди него шел известный всему Риму сладкоголосый чтец Прим, бледный не менее умирающего. Мальчишка крестился каждые три шага, пугливо поглядывая на носилки. Нес сенатора Марк со Спуска, Север с Длинной и еще четверо уважаемых мужей. Причем Север тоже умудрялся креститься, перехватывая носилки одной рукой.

— Одежда богатая.

— Да он же сенатор, ослиная твоя башка. Ему в рванине ходить, как у тебя?

— Бледный какой!

— И впрямь помирает!

— Я за ними. Страсть до чего охота посмотреть, что дальше будет.

Толпа дошла до самой Латеранской базилики и окружила ее плотным гомонящим кольцом. Люди все прибывали, потому что странные вести прокатились по всему Городу от порта до Соляных ворот. А носилки занесли в базилику, где немедленно раздались молитвы. Внутрь пока что никого не впускали. Не далее, как через час толпу от храма отогнали стражники, а у ступеней базилики остановился возок, из которого, опираясь на посох, вышел епископ Бонифаций. Он благословил людей, и те повалили в храм вслед за ним.

Носилки с сенатором Меммием стояли у алтаря, окруженные дьяконами и пресвитерами. Даже отец Филипп был здесь. Он шептал что-то настоятелю Исидору, а тот изумленно округлял глаза и всплескивал руками.

— Он хочет креститься? — прошептал Исидор.

— Ему было видение, — ответил Филипп. — Ангел явился во сне и сказал, если он хочет жить, должен принять крещение из рук епископа Рима.

Пресвитер Исидор недоверчиво уставился на него, а потом зашептал молитву. В этот момент папа Бонифаций подошёл к носилкам. Шум в базилике стих. Даже дьяконы перестали переговариваться. Меммий открыл глаза.

— Святой отец, — прошептал он.

Бонифаций наклонился к нему.

— Ты знаешь, куда тебя принесли?

— В дом Божий.

— А знаешь, чего просишь?

— Я хочу умереть не так, как жил, — прошептал он после долгого молчания.

По толпе прошёл тихий ропот. Бонифаций посмотрел на Марка.

— Ты говорил с ним?

— Да, святейший отец.

— И что ты ему сказал?

— Только то, что Господь принимает всякого, кто приходит к нему с чистым сердцем.

Меммий с трудом поднял руку.

— Не он меня привёл, — сказал сенатор. — Я сам попросил.

— Ты поклонялся демонам? — строго спросил Бонифаций.

— Да. — Меммий закрыл глаза. — И приносил им жертвы.

— И ныне отрекаешься от них?

— Отрекаюсь.

В базилике стало так тихо, что было слышно, как жужжит одинокая муха.

— А Христа исповедуешь?

— Если Он примет такого, как я. — Меммий снова открыл глаза.

Бонифаций выпрямился и провозгласил.

— Христос принимает не только достойных. Он делает достойными тех, кто приходит к нему. Принесите воду.

Один из дьяконов поспешил к боковой двери. И тут снаружи донёсся гул. Толпа снова кричала. Люди требовали показать сенатора, спрашивали, умер ли он, правда ли, что епископ может отвести от него смерть. Бонифаций поморщился.

— Видите, что делает ложная молва?

Он посмотрел на Меммия.

— Сегодня тебя принесут сюда язычником, а вынесут христианином. И люди скажут, что епископ исцелил тебя.

— А разве нет?

— Это решит Господь, — Бонифаций впервые улыбнулся.

— Тогда крестите меня, — Меммий снова закрыл глаза.

Пресвитер Филипп держался за нагрудный крест, губы его шевелились в молитве. Дьякон вернулся с сосудом, и Бонифаций начал чин. Меммий отвечал едва слышно, но говорил уверенно и твердо. Когда вода коснулась его головы, он вдруг закашлялся. Тело его содрогнулось, и все вокруг бросились к нему.

— Назад! — резко сказал Бонифаций. — Это Враг борется за его душу!

Меммий зажмурился. Несколько мгновений он тяжело дышал, а потом открыл глаза.

— Воды, — прошептал он. — Враг ушел. Он испугался.

Дьякон поднёс чашу. Меммий выпил. Стоящий рядом пресвитер Филипп смотрел на него, не веря своим глазам. Он переглянулся с настоятелем Латеранской базилики.

— Ему лучше, — неверяще произнес Исидор, глядя, как Меммий Руфин медленно поднимается на носилках.

— Тише, — ответил Бонифаций, но было уже поздно.

Весть покатилась от человека к человеку, а потом вышла наружу. Снаружи вдруг раздался крик:

— Исцелил! Святой епископ прогнал нечистого духа!

— Исцел-и-ил!

Следующий полдень Марк встретил в покоях папы Бонифация. Он стоял на коленях, а старец охаживал его посохом по спине и плечам. Губы епископа дрожали от гнева, а глаза полыхали таким огнем, что Марк уже представлял, как судья приговаривает его к ссылке на рудники. Хотя нет… Какие тут могут быть рудники! Марк уже видел себя бегущим от голодной львицы под улюлюканье толпы. Епископ Рима был в ярости.

— Ты лжец! Святотатец! — папа задохнулся и сел в кресло, держась за сердце. — Негодяй! Опять твои проделки! Мне сказали, этот Меммий притворялся больным, чтобы претором не стать. Ты во что меня втравил?

— Ничего не знаю об этом, святой отец, — бубнил Марк, опустив глаза. — Я с сенатором всего два раза в жизни встречался. И он тогда на кушетке лежал. Богом клянусь, я даже не видел, как он ногами ходит.

— Не видел? — не поверил тот.

— Не видел! — соврал Марк, обливаясь потом. — Если и притворялся, то мне об этом не говорил. Он в триклинии лежал. И в библиотеке лежал. Ко мне в дом его на руках внесли. Спросите кого угодно. Вся улица это видела. Я с ним письмами общаюсь, а документы жене отдаю. И вообще, может, те люди врут? Пусть повторят свои слова, когда епископ Рима чудо совершил.

— Никто теперь этого не скажет, — успокоился вдруг папа. — Не посмеют. Ну ты и наглец, Марк. Цель оправдывает средства? Так ведь ты говорил?

— Я говорил, что цель оправдывает средства, если это ведет к спасению души, ваша святость, — ответил Марк, не поднимая глаз. — Души спасены, но я к этому не имею никакого отношения. Это вы их спасли и отец Филипп. Вы язычников к богу обратили, не я.

— До чего же ты изворотливый негодяй, — вздохнул папа устало. — Ведь хотел тебя в шахту сослать, а сегодня семья Турциев Флакков о крещении просит. И в Городе церкви полные. Оглашения идут одно за другим. На Пасху несколько сотен крестим.

— Я тут ни при чем, блаженнейший, — бубнил Марк, отчаянно потея под плащом. — Это ваша святость нечистый дух посрамила. Вы же сами слышали, сенатор сказал, что дьявол испугался. Не будет же такой человек лгать.

— Я уже и не знаю, кому верить, — совершенно растерялся епископ. — Может, и впрямь, врет Аниций Басс. Негодный ведь человечишко, хоть и жертвует много.

— Мне о том неизвестно, господин, — сипел Марк пересохшим горлом. — Я пекарь, человек маленький. Мне не пристало судить великих.

— Это верно, — согласился епископ. — Низшим пристало проявлять смирение. А меня, видно, нечистый дух искушает. Впадаю в гнев без причины. Иди с богом, Марк, но на всякий случай пару месяцев не попадайся мне на глаза. Не то искушение гнева постигнет меня вновь, и тогда уже не отвертишься. Поедешь камень рубить.

Марк вышел из покоев епископа, впервые в жизни ощутив смысл выражения «ватные ноги». Он кое-как добрел до своего кабинета и рухнул в кресло. Он получил жалование вином, и один кувшин оставил здесь, на всякий случай.

— Кажется, этот случай наступил. Почему прокураторам не дают молоко за вредность? У нас, оказывается, очень опасная работа.

Марк открыл кувшин, принюхался и сделал могучий глоток.

— Сицилийское. То, что нужно для снятия стресса.

А ведь до восхода Плеяд осталось меньше двух месяцев. Марк смотрел на горы листов и несчастного книжника-сирийца, превратившегося в бледную тень. Он понимал: если делать эту работу последовательно, не успеть нипочем. А потому приказал изготовить нужной толщины кодекс из чистых листов и заказал к нему обложку.

Дьякон Лев, с которым пекарь то и дело схватывался не на жизнь, а на смерть, в этот раз спорить не стал. Согласился для разнообразия. Марк невольно вздрагивал, когда общался с этим парнем. Он ведь понимал, кто перед ним. Будущий великий папа, один из столпов христианской церкви. Марк поначалу надеялся, что это не он. Но нет. Других Львов в епархии не наблюдается. Он такой один. Первый, кого назовут папой римским. Дико харизматичный малый, приехавший в Город откуда-то из Тусции, обладал кипучей энергией и острым умом. Образование будущий епископ получил посредственное, даже греческого не знал. Зато за словом в карман не лез, и этим словом мог размазать по стенке, вгоняя ленивых послушников в оторопь. Они его как огня боялись. Марк, откровенно говоря, тоже его опасался. Встречаются в жизни люди, чье превосходство ощущаешь мгновенно. Лев как раз из таких.

— Ты, Марк, думаешь так время выиграть?

— Надеюсь, святой отец, — почтительно ответил Марк. — Наделаем переплетов по одному образцу, а когда все листы сошьем, просто соберем кодексы.

— Толково, — улыбнулся вдруг Лев. — Знаешь, твоя мысль разделять слова была хороша.

Уф-ф, выдохнул Марк, когда Лев отошел. Неужто похвалил? Из сурового и амбициозного дьякона такие слова нужно клещами вытаскивать. Это сейчас ему чуть больше двадцати. А что дальше будет?

Марк взял за уголок лист из Матфея и невольно залюбовался. А ведь красиво вышло. Буковка к буковке, аж читать приятно. А еще он заказал рисунок. «Тайная вечеря». Она вышла лишь слегка похожей на ту, что он запомнил.

— Святой отец! — позвал дьякона Марк. — А как ты считаешь, может, нам стоит единый канон при изображении господа и святых создать? Не просто картины из жизни, а святые образы, единые для всех. Не дело, что приезжает человек в другие города, и видит Христа или святую Деву разными. Ведь так сомнения в души закрасться могут.

— Ты! — глаза Льва расширились. — Ты… Да ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

А он на редкость здоровый малый, с тоской думал Марк, слушая, как хрустят его кости. Дьякон Лев полез обниматься, а когда закончил, унесся туда, где работали оба приданных им художника.

— Ну, вроде бы и с этим задружил, — вытер вспотевший лоб Марк. — Уф-ф…

Месть — невероятно сладкая штука. Флавию Меммию Руфину, славнейшему мужу, велели прибыть в суд, а раз так, он должен выглядеть лишь немногим лучше, чем тот живой покойник, которого пронесли по улицам Рима. Привести его в нужное состояние можно было только одним способом: все пять дней, что прошли до суда, Марк его не кормил. Стакан поски в день, и все. К назначенному дню сенатор изрядно спал с лица, растеряв здоровый деревенский румянец, ходил, пошатываясь, и говорил еле-еле, потому что в последний день ему не дали даже воды. Меммий Руфин едва ворочал языком, а умело наложенные под глазами тени посрамили бы всех не верящих в его тяжкий недуг. Марк ему даже посох выдал, на котором сенатор очень достоверно повисал, пройдя десяток шагов.

— Ну как? — прохрипел Меммий.

— Так себе, — скептически ответил Марк. — Скажу госпоже Флоре, пусть еще теней наложит. Аниций Басс нажаловался его святости, что вы все эти годы притворялись, чтобы не тратиться на игры. Я едва не поехал в каменоломни. Папа был в ярости.

— Сволочь этот Басс, — выдохнул Руфин. — Его прадед нажил состояние на украденных у казны деньгах. Кто его просил болтать?

— Вы должны выглядеть убедительно, господин, — серьезно посмотрел ему в глаза Марк. — На кону жизнь вашей дочери и родовая земля. Фиск уже потирает руки.

— Я знаю, что такое фиск, — зло оскалился сенатор. — Не тебе рассказывать мне о жадности этих негодяев. Да как же Летиция могла сделать такую глупость!

— Она дитя, — мягко поправил его Марк. — Пойдемте, господин. Повозка вас ждет.

— Что мне нужно будет говорить в суде? — спросил сенатор, когда он, Марк и дрожащая от страха Летиция ехали к Юлиевой базилике. По какой-то непонятной причине девочка села рядом с Марком и вцепилась в его руку так, что у него побелели пальцы. Руфин заметил это, но не сказал ничего. Только нахмурил лоб и уставился в окно.

— Очень надеюсь, что ничего не придется говорить, господин, — ответил Марк. — Но если такое случится, можете ссылаться на болезнь. Говорить за вас будет адвокат и свидетели.

— Свидетели? — вопросительно посмотрел сенатор. — А что скажут они?

— Правду, — усмехнулся Марк. — Но ту, которая нужна нам.

На форумы конным повозкам дороги нет. Сенатору пристало прибыть к суду на носилках, но Марк настоял, чтобы они шли пешком, и при том быстрым шагом. К концу пути сенатор Меммий должен представлять из себя воистину душераздирающее зрелище. Они вышли из кареты неподалеку от лавки Зои и пошли к Проходному форуму, причем через пару сотен шагов Меммий начал покачиваться и виснуть на посохе по-настоящему. Бедняга не голодал в своей жизни ни дня.

Появление их троицы вызвало в Юлиевой базилике настоящий фурор. По обе стороны длинного зала теснились любопытные: сенаторы в белых тогах с широкими пурпурными полосами, нотарии с восковыми табличками, городские чиновники, дьяконы, пресвитеры и простолюдины, которым удалось протиснуться в переполненный зал. Бледный как смерть Меммий, обливающийся потом, еле передвигающий ноги, вызвал сочувственные вздохи по всему залу. И сенаторы, и клир, представителей которого здесь было немало, загудели, живо обсуждая неслыханное зрелище. Муж из знатнейшей языческой семьи спасен от смерти крещением и теперь может ходить. Меммий добрел до кресла, которое ему услужливо уступили, и рухнул в него, уронив посох.

Переигрывает, — подумал Марк и всунул сенатору в руку кувшинчик с сильно разбавленным вином. Уже можно.

— Как ты, славнейший Руфин? — около Меммия возник масляно улыбающийся мужчина в одеянии с широкой пурпурной полосой.

— Куда лучше, чем неделю назад, — прохрипел тот, вытирая губы. — Думал, помру, а теперь вот прошел пешком через весь форум. Надеюсь, через неделю смогу сыграть в мяч. Спасибо святому епископу. Спас меня.

— О-ох! — понеслось по всему залу, где акустика сделала слышным каждое слово. — Чудо! Чудо великое папа сотворил!

Всё, они поверили, с удовлетворением думал Марк, разглядывая раззявленные рты и вскинутые вверх брови. Меммий не актер, он не смог бы сыграть. Зато люди в этом времени невероятно суеверны, чем Марк цинично и воспользовался. Стыдно, а куда деваться? Не отдавать же на казнь тринадцатилетнюю девчушку. Вот она стоит, опустив голову к полу. Летиция в белоснежном платье до земли, с крестом на груди, и без малейших украшений. Рядом с ней крутится Флавий Виктор, повторяя что-то. Летиция покорно кивает.

Курульное кресло, стоявшее на возвышении, занял судья. Сам префект Города, Петроний Максим, будет вести это дело. Он ещё молод для столь высокой должности, сухощав, тщательно выбрит и неподвижен. На его лице живут только его глаза.

Перед ним стоит Меммия Летиция. Волосы покрывает тёмный платок. Чуть поодаль расположился ее отец и Марк в белой далматике, перетянутой выложенным серебром поясе. На него поглядывают сенаторы, все больше неприязненно.

Нотарий ударил жезлом по мрамору.

— Дело о публичном жертвоприношении идолу августа Траяна. Обвиняемая — Меммия Летиция, тринадцати лет, дочь сенатора Флавия Меммия Руфина.

Петроний Максим поднял взгляд.

— Девица Меммия, ты осознаешь, где находишься и почему?

— Да, господин, — звенящим голоском ответила Летиция. — Я на суде префекта, куда попала по собственной вине.

— Начинайте, — кивнул Максим.

Первым выступил торговец маслом. Тот самый, что заорал о святотатстве.

— Клянусь Христом, господин, эта девица бросила орехи и сказала: «Прими мою жертву, божественный Траян…»

— Ты уверен, что это были ее слова? — спросил нотарий.

— Да, господин, — угодливо поклонился тот. — Я стоял рядом.

Виктор вышел вперед.

— Сиятельный префект, будет ли дозволено защите задать вопрос свидетелю?

Префект кивнул.

— Почтенный, слышал ли ты голос означенной девицы Меммии Летиции?

— Да, господин. Только что, — подтвердил торговец.

— Она говорит высоким голосом?

— Да, она же девица.

— А как она говорила в тот день?

Свидетель замялся, а потом решительно ответил.

— Не так она говорила. Ей-богу, не так!

— А как? — спросил Виктор

— Грубый у нее голос был. Будто мужской. Я тогда ещё подумал, что она простыла.

По залу пробежал шёпот. Второй свидетель, праздный зевака, толкающийся на форумах, повторил почти то же самое.

— Слова были её, сиятельный, а голос… не её.

— Ты хочешь сказать, что слышал двух людей? — спросил адвокат.

— Нет, господин. Будто другой человек говорил.

Третий свидетель, старик ветеран, нахмурился.

— Мне показалось, она захрипела. Никогда не слышал такого у молодой девушки.

Петроний Максим не изменился в лице.

— Нотариям. Записать дословно. Ни одной буквы не пропустить.

Префект посмотрел на девушку.

— Меммия Летиция. Ты признаёшь, что бросила орехи к ногам идола?

— Признаю, господин.

— Кто велел тебе это сделать?

Она долго молчала, кусала губы и теребила крест. Наконец, ответила.

— Никто, господин.

— Тогда зачем ты это сделала?

Девочка подняла дрожащие руки.

— Я ела орехи… и вдруг… меня будто кто-то толкнул.

В базилике стало тихо.

— Кто тебя толкнул? — префект явно растерялся, да и по залу покатился изумленный гул. Даже пресвитеры крестились в испуге. — Ты видела человека?

— Нет, — Летиция покачала головой. — Рука сама поднялась. Я хотела удержать её… не смогла. А потом из груди вырвались слова. Я слышала их так же, как слышите вы. Но я не хотела их говорить.

— Ты поклоняешься Траяну?

— Нет!

— Ты приносила ему жертвы прежде?

— Никогда, господин. Но раньше я поклонялась старым богам. Я призывала из милость и клялась их именами.

Петроний Максим немного подался вперёд.

— Девица Меммия. Суд спрашивает тебя в последний раз. Это была детская шалость или умысел?

— Если солгу — казните меня, — Летиция горько расплакалась. — Это не было моей волей.

Флавий Виктор снова вышел вперед, а рядом с ним встал пресвитер Исидор.

— Суд дозволяет свидетельствовать пресвитеру Латеранской церкви, — произнёс Петроний Максим.

— Наше Писание говорит, — прокашлялся пресвитер, — чем ближе человек подходит к купели, тем яростнее искушает его Враг. Я не утверждаю, что суд обязан видеть бесов. Это дело Церкви. Но я свидетельствую: перед вами не злонамеренная язычница, решившая принести жертву идолу. В тот момент она приняла решение, из-за которого Враг пытается погубить ее руками закона.

В базилике повисла звенящая тишина. Петроний Максим ответил:

— Святой отец, суд не рассматривает дьявола как подсудимого. Суд рассматривает поступок человека. Но твои слова будут внесены в протокол как свидетельство о жизни обвиняемой.

— Церковь ходатайствует за девицу Меммию, — заявил Исидор. — Дьявол своими когтями вцепился в эту семью. Он едва не погубил славнейшего сенатора Руфина. Он до сих пор держит в своих объятиях его жену и двух дочерей. То, что совершила сия девица — преступление. Но не она виновна в нем, а тот, кто подбил ее на это. Весь город уже узрел чудо, сиятельный. Вот сидит ее отец, еще недавно умиравший во тьме заблуждений. Теперь он жив, и он христианин. Не позвольте Дьяволу погубить невинную душу.

Петроний Максим долго смотрел на восковые таблички. Потом встал, и гул мгновенно стих. Он заговорил негромко, и потому весь зал невольно подался вперёд.

— Меммия Летиция. Суд установил, что ты собственной рукой совершила запрещённое законом жертвоприношение у общественной статуи. Следовательно, деяние, в котором тебя обвиняют, доказано.

Сенатор Меммий опустил голову и обхватил ее руками. Летиция задрожала так, что Марк бросился к ней и поддержал под локоток. А префект продолжил.

— Вместе с тем суд принимает во внимание возраст, отсутствие прежних проступков, показания свидетелей о необычном состоянии обвиняемой и свидетельство римской церкви. Посему суд не назначает телесного наказания, не назначает работ или денежного штрафа. Суд считает, что это дело выходит за рамки его власти. Меммия Летиция передаётся на попечение и под стражу Церкви. Она будет пребывать под надзором епископа и проходить наставление в вере столько, сколько его святость посчитает достаточным.

Петроний Максим сделал паузу и обвел зал тяжелым взглядом.

— Если же подобное повторится, нынешняя милость будет принята судом как отягчающее обстоятельство. Дело окончено.

Летиция всхлипнула и бессильно повисла на руках Марка и Виктора. Сенатор впервые за всё заседание позволил себе закрыть лицо ладонью. Марк бросился к нему.

— Уходим! Быстро, славнейший! Не дай бог, ещё заплачете. Если краска потечет, нам всем конец.

— Почему ее не оправдали? — шепнул сенатор.

— Да что вы, господин! — Флавий Виктор подал ему посох. — Наш префект — весьма трезвомыслящий муж. Оправдать того, кто оскорбил особу императора, не может себе позволить даже он. Он передал это дело церкви. Только папе Бонифацию это по силам. Думаю, блаженнейший теперь ни в чем не откажет вашей семье.

Меммии собирались в обратную дорогу. Их приглашали погостить знатнейшие семьи Рима, но сенатор отказал всем. Марк смотрел на этих людей и только головой качал. Получается, до этого дня он не знал их совсем. Высокомерный деревенский бездельник, никчемный рантье, оказался настоящим мужиком, который ради дочерей готов на все. Флора, которую Марк считал ядовитой гадиной, смотрела на него с теплотой, невиданной ранее. Оказывается, она очень любит Летицию. Они весьма близки. Хотя… Вряд ли она от этого перестала быть ядовитой гадиной. Просто перестала кусаться.

Валерия Евдоксия не разговаривала ни с Флорой, ни с Летицией. И даже с собственным мужем общалась сквозь зубы. А Сабина и вовсе обливала Марка ледяным равнодушием, отворачиваясь каждый раз, когда он смел на нее посмотреть. А ведь он почему-то думал, что нравится ей. Но нет, ему показалось. Да и Летиция рассказала кое-что. Оказывается, брезгуют их превосходительство чернью.

А раз так, то и хрен с тобой!

Марк скрипнул зубами, заставив себя не смотреть на девушку. Он не мальчишка, а красивых мордашек в Риме хватает. Найдет не хуже.

— Где остановится госпожа Летиция? — спросил Марк, когда за девушкой прислали нарядные носилки с балдахином. — Ведь ей нельзя покидать Рим.

— Я попросил Деция Альбина, — махнул рукой сенатор. — Моя дочь поживет у него. А потом, когда уже будет можно, он отправит ее домой. До свидания, Марк. Жду тебя летом, после урожая. Мое затворничество окончено, увы. Теперь, как ни крути, придется вести жизнь, достойную высокородного. А это большие деньги.

Семейство Меммиев погрузилось в повозку, и раб ткнул мулов острой палкой. Колеса загрохотали по камням Субуранского спуска, а рядом с каретой побежали счастливые мальчишки, гордые тем, что забросали дочь сенатора ослиным дерьмом. Застрекотали кумушки в окнах, обсуждая неслыханные дела. А Марк посмотрел карете вслед, сплюнул и процедил:

— Пожалуйста.

Спасибо, по уже сложившейся традиции, ему опять никто не сказал.

Марк развернулся и пошел в переулки. Там, в мешанине инсул есть неплохая столярная мастерская, делающая особый заказ. Невысокий сарай под черепичной крышей встретил его стуком молотков и отборной бранью. Здешний столяр Авгур, увидев Марка, прикрыл фонтан матерного красноречия и приложил руку к груди. Чуяло сердце старого мастера, что сможет заработать на новом заказе. А потом он заработает еще больше.

— Закончил? — спросил Марк.

— Тебя ждал, — столяр оскалил пеньки гнилых зубов. — Смотри! Так делаю?

Каркас кресла был уже готов. Гнутая спинка, резные ножки и подлокотники. Все это привычно. Упругое сиденье собирали из переплетения кожаных полос, прибитых к раме железными гвоздями. Столяр натянул на раму сырые ремни и, упершись коленом, затянул последний так, что тот запел.

— Кожа высохнет, еще туже стянется, — пояснил тот и позвал невысокого смуглого мужичка. Марк знал его. А если бы и не знал, то по запаху мог бы догадаться.

Кожевенник принёс мешок длинного конского волоса, полотно и войлок, вырезанный по форме сиденья. Войлок положил вниз, а потом распушил пальцами конский волос и разложил его крест-накрест. Слой за слоем, слой за слоем… Почти в ладонь толщиной. Сверху положил еще лист войлока и укрыл бордовой кожей. Ее он прибил бронзовыми гвоздиками к раме. Потом мастер взял иглу длиной почти с ладонь, проткнул сиденье насквозь и стянул его льняной вощёной нитью. Кожа над волосом осела аккуратными впадинами.

— Истинное чудо! — перекрестился столяр. — И вроде несложная работа, а до чего же хорошо вышло… Кожа подсохнет, разгладится. Сам на нем сидеть будешь?

— Папе Бонифацию подарю, — покачал головой Марк. — Он на меня сейчас очень зол.

— Да зачем ты мне это сказал? — столяр схватился за сердце. — Нам же еще спинку делать! У меня же руки теперь трястись будут!

— Слушай внимательно, Авгур, — приобнял его Марк. — Такие кресла делаешь только ты, и только вместе со мной. Пока люди разгадают их секрет, не один год пройдет. Ну, я на это надеюсь… А мы с тобой за это время много денег заработаем. Ты делаешь, я продаю. Заработок пополам.

— Согласен, — протянул руку мастер.

Ну вот, подумал Марк, глядя, как на его глазах обшивают спинку. Если блаженнейший за это кресло мои шалости не простит, я полностью разочаруюсь в людях. Царский ведь подгон…

Жизнь понемногу входила в колею. Внимания высокого начальства Марк пока избегал, несмотря на то что дар его был принят весьма благосклонно. С рассвета и до полудня он трудился в Латеранском дворце, потом шел в бани, обедал и дремал, как у приличных людей принято. А уж потом шел в беседку за дом, где торчал едва ли не до полуночи. Что-то в последнее время народ пер, как лосось на нерест, не давая продыху рексу Субуры. Шли даже из других районов, особенно те, кто видел его в зале суда. Отблеск случившего чуда падал и на Марка тоже. Замшелые язычники, лишь слегка покрытые тончайшей амальгамой христианства, начали считать его отмеченным богами… богом… высшими силами, в общем. Люди циничные и умные комбинацию Марка раскусили, и его хитроумию отдавали должное. Болезнь, если можно так выразиться, сенатора Меммия Руфина для многих никакой тайной не была. Тут такие задачки на раз щелкали. Но, пока не пойман, не вор.

Небольшая стайка просителей клубилась перед домом, у термополия. Во двор ходили по одному, ибо разговоры с рексом велись без лишних ушей. О чем просишь — твое дело. Ни единого слова, услышанного здесь, Марк наружу не выпускал. Ведь порой слышал такое, чего не доводилось слышать и пресвитеру Филиппу на исповедях. Первой подошла женщина лет двадцати с небольшим. С ней двое детей-погодков. Они держатся за ее юбку. Женщина поклонилась, как бы невзначай выставив напоказ свое развесистое богатство, спрятанное под штопанным платьем.

— Говори, — сказал Марк.

— Я Фелита, господин, — начала женщина. — Вдова. Муж по осени от лихорадки помер. Из Форума Юлия пришли сюда. Это на севере, в горах. Как алеманы начали окрестности грабить, так и ушли. Совсем жизни не стало.

— Чего просишь? — нетерпеливо посмотрел на нее Марк. Выслушивать историю ее перипетий не хотелось, он слышал подобное сотни раз. На улице еще десяток человек стоит.

— Я в дьяконии четвертого округа еду получаю, — торопливо заговорила баба, почуяв его нетерпение. — Мало еды дают. Говорят: молодая, здоровая, работать иди. А у меня дети!

— Правильно говорят, — удивился Марк. — Церковь немощных опекает. А насчет детей… Дети твои, тебе их и кормить. Или мужа себе найди, чтобы заботился о тебе, или сама работать иди. Сказано в Писании: в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

— Скажи им, чтобы больше давали, — поджала губы просительница. — Тебя послушают. А надо мной глумятся только. Голодаем ведь.

— В деревню поедешь? — спросил Марк. — Там голодать не будешь. И мужа найдешь быстро. Там на чужих детей не смотрят.

— Избавь бог! — перекрестилась баба. — Я лавочника жена была. Деревенской жизни совсем не знаю.

— Еще ребенок есть? Кормишь? Могу кормилицей в богатый дом устроить.

— Нет молока, господин, — покачала головой женщина. — Был младенец, с мужем вместе помер.

— В странноприимный дом пойдешь? Стариков немощных обихаживать.

— Да ты что! — перепугалась баба. — Лучше утопиться сразу. Вшей только и наберешься там. И лихоманку какую подцепишь.

— Ясно, — потер виски Марк. — Завтра иди в церковь Пуденция. Спроси дьякона Евгения. Возьмешь у него шерсть, будешь пряжу сдавать. На эти деньги еды купишь.

— Я, господин, не работы просила, — обиженно посмотрела на него беженка. — Я просила еды.

— Кто не работает, тот не ест, — отрезал Марк. — Иди, женщина. Позови следующего.

Просительница ушла, бормоча что-то не слишком приятное, а перед Марком предстал мужчина лет тридцати. Худой, носатый, с короткой бородкой, покрывающей смуглое лицо неровными клоками. Одежда добротная, но поношенная. И туника, и плащ явно видали лучшие времена.

— Слушаю тебя, — кивнул Марк.

— Я, господин, верное дело знаю, — быстро заговорил гость. — Меня Мирон зовут. Я из города Оэя (1), что в Триполитании. Купец я из старой семьи. Дело мое такое: можно вложить солид, а через год получить десять.

— Пошел вон! — почернел Марк. — Если узнаю, что еще раз в Субуре появился, с жерновом на шее плавать будешь! Проваливай, мошенник!

— Не гневайся, господин! — купец даже глаза зажмурил в страхе. — Богом прошу, выслушай! Я золотым песком занимался. Знаю, как привезти…

— В Гараму ходил? — мигом остыл Марк. — Зачем врешь? Не дает золотой песок такой прибыли.

— В Гараму, — обрадовался купец. — Господин знает африканскую торговлю? — он на мгновение замялся. — Я про десять солидов сказал, чтобы меня выслушали…

— Ну и зачем тебе я? — усмехнулся Марк. — Раз дело выгодное, сам торгуй.

— Я и торговал, — горестно вздохнул Мирон. — Да только доблестные воины, охраняющие нас от набегов бандитов австуриан, куда хуже, чем те бандиты. Ограбили меня, когда африканский Лимес прошел. Туда нужно сильным караваном идти.

— Ты за пески ходил? — наклонился вперед Марк. — До травяных равнин?

— Н-нет! — купец смотрел на Марка с плохо скрываемым ужасом. — Да ты откуда про это знаешь? Гараманты путь туда никому не открывают. Они от оазиса к оазису караваны ведут. Только им и ведомо, где воду добыть. Без них в пустыне верная смерть.

— У них золотого песка много? — спросил Марк. — Или придем в Гараму, а его пригоршня, а остальное — баранина, ячмень и финики?

— Да откуда… — купец замолчал в растерянности. — Можно с их царем договориться. Он с племенами эфиопов (2) дружит. Те за хороший товар золота привезут. Только это небыстро. Золото это моют в реке, что стекает с высокой горы. А гора стоит на спине огромной черепахи. Она плавает в Океане, а к берегу подходит дважды в год, когда на небе восходит кровавая луна…

— Да прекрати! — захохотал Марк. — Не повторяй чужие бредни, купец. Ты торговцев корицей наслушался? Они любят рассказывать, как ее из гнезда гигантской птицы добывают. Не верь лгунам, Мирон. Золотой песок племена эфиопов друг другу по цепочке продают.

— Да вроде надежный человек мне эту тайну поведал, — смутился Мирон. — Но господин прав. За песками единого царя нет. Те дороги в беспорядке. Племена друг с другом дерутся все время. А где-то золото добывают, и не знает никто. Можно в Гараме склад сделать, и оттуда торговать. Тамошний царь небогат. Его поля затягивают пески. Но если он почует выгоду…

— Сам за пески не хочешь сходить? — прищурился Марк. — Сильный караван с проводником пройдет.

— Я бы прошел, господин, — признался Мирон. — Но, думается мне, гараманты не пустят. Не стоит желать несбыточного. Даже если на то золото сесть, можно с одной ходки третью часть зарабатывать.

— М-да… — Марк подпер щеку кулаком. — Значит, с трех солидов один, а не десять с одного.

— Зато ходок будет не одна, господин, — пояснил купец. — Золото опасно копить. Царь Гарамы и его вельможи могут алчностью воспылать.

— Обычное дело, — кивнул Марк. — Что туда повезем?

— Тонкая посуда — это главное, — со знанием дела заявил Мирон. — Там страсть до чего римские горшки любят. Гараманты не умеют тонкие стенки лепить. И расписывать, как наши гончары, тоже не умеют. Но из Рима далековато везти, можно из Карфагена и Лептис Магны…

— Возят из Рима посуду, — перебил его Марк. — И много возят. Отсюда до Триполитании — десять дней плыть. Ветра-то попутные. Это даже быстрее, чем из Карфагена тащить.

— Господин опять прав, — смутился купец. — Просто мне привычней из соседних городов товар везти. Тут я никого не знаю. Еще гараманты оружие возьмут, тонкие ткани, стекло и украшения. Тамошние бабы, если богатые, с ног до головы ими увешаны. А еще — золотое стекло (3). Это сам царь купит. Для них такая посуда — роскошь немыслимая.

— Семья есть? — спросил Марк, и купец кивнул.

— Жена, дети, матушка старая, — пояснил он. — Они дома сидят, пока я остатками состояния пытаюсь на жизнь заработать.

— Привезешь их сюда, — сказал Марк. — И, если с собой людей будешь брать, их семьи тоже привози. У вас мой товар, у меня ваши дети.

— Заложники? — на лице Мирона промелькнула недовольная гримаса, но тут же пропала. — Справедливо, господин. Вы меня не знаете. До зимних штормов привезу.

— Когда в следующий раз приедешь, — сказал Марк, — сделай подробную роспись. Сколько товара и какого возьмешь, сколько людей и верблюдов понадобится, сколько охраны. Сколько заработать думаешь и какую за то долю попросишь.

— Бог прислал меня сюда, — купец шумно проглотил набежавшую слюну. — Только теперь и поверил, что не пустой у нас разговор. Спасибо, господин. Все сделаю по твоему слову. Через месяц домой поеду и вернусь сразу.

— Стой! — позвал его Марк. — Месяц тут будешь? Иди в термополий. Спроси Криспа. Скажешь, я велел накормить. Жить пока будешь у меня. Как раз комната на втором этаже освободилась. Платить ни за что не надо, ты мой гость.

Ошалевший от счастья Мирон поклонился и ушел, а остальных посетителей Марк разбросал не заметив. Мысли его были очень, очень далеко отсюда. Транссахарский путь уже есть, но как торговая артерия не работает. Это только арабы сделают. А чем хуже гараманты? У них начался затяжной кризис. Даже их виртуозное умение добывать и сохранять воду уже не помогает. Урожаи падают. Они поклоняются Танет, госпоже пустыни, но пустыня наступает на них. Марк эту информацию по крупицам собирал от моряков, менял, африканских купцов и паломников.

— Гараманты беднеют. Значит, будут сговорчивей, — сказал Марк и пошел вниз по Спуску. Там, через два дома, вовсю суетились строители, приводившие в порядок старую отцовскую инсулу.

Марк остановился, придирчиво оглядывая свое новое владение. Сергий, увидев его, вышел из пекарни, белозубо улыбаясь. Они обнялись.

— Дымоход сделал? — спросил Марк.

— Всю печь переложил, — гордо выпятил грудь Сергий. — Как у тебя! И под базальтовый. До чего ровный жар дает! Аж сердце от радости замирает.

— Где жена? — спросил Марк. — Не помогает в пекарне?

— Да ноги ее там не было, — хмыкнул Сергий. — Но я не в обиде, старший. Она счетоводом у тебя трудится и в школе преподает. Мне так даже выгодней выходит. Кому тесто месить, я и без нее найду.

— Хозяин! — из дому выскочил Косьма, чья отборная брань минуту назад раздавалась с третьего этажа. — Здравствовать тебе!

— Что делаете сегодня? — спросил Марк, заходя в подъезд. Они тут непривычно расположены, позади дома, чтобы лавочникам не мешать. Сергий, снедаемый любопытством, пошел за ними.

— Полы скоблим, — ответил Косьма. — Свежие будут. Гнилые доски кое-где меняем. Лестницы пришлось перебрать целиком. Очень неудобно выйдет, если поубиваются люди.

Запах. Марк остановился, втянув в себя ароматы прежней жизни. Мыши, моча, въевшаяся намертво копоть, раздирающая горло, и немытая старость. Так пахнет любая инсула, отстоявшая больше пяти лет.

— Вонь уберем хозяин, — уверил его Косьма. — Не всю, конечно… Если полностью убрать захочешь, нужно штукатурку отбивать. А господин Ремигий не велел. Нечего, сказал, деньги тратить.

— Как от этой вони избавиться? — поморщился Марк.

— Дело знакомое, хозяин, — замахал руками строитель. — Серой окурим, уксусом вымоем все. А когда проветрится, побелим заново и еще раз окурим травами. Лавр и можжевельник.

— Добро, — кивнул Марк и повернулся к Сергию. — За домом присматривать нужно. Инсулярием пойдешь?

— Нет!

— Три солида в год.

— Да!

Люблю конкретных людей, думал Марк, пожимая руку зятю. Он вышел на улицу и зацепился взглядом за яркое пятно. Это женщина. Молодая, вызывающе красивая. Нарядное платье, крупные бусы и прозрачный платок на голове. Она замужем, и она ждет его. Ведь он сам ее позвал. Красотка, увидев, что ее заметили, многообещающе улыбнулась.

В беспощадной и продолжительной борьбе за право греть постель Марка победила Проба, смазливая вертлявая молодка лет двадцати. Муж ее трудился матросом и против побочного заработка жены не возражал. Так ведь даже выгодней получается. Ты на полгода в плавание ушел, а твою семью есть, кому кормить. Мечта, да и только! Пример Асты, вышедшей замуж с неплохим приданым, породил в дамах Субуры от шести до шестидесяти невероятный любовный пыл. Они табунами ходили у дома с дельфином и вздыхали, томно поглядывая на окна второго этажа. Под собственными окнами Марк свою новую пассию и углядел. Поманил пальцем в момент гормональной интоксикации, и та уже через минуту прыгнула к нему в постель. В процессе прыжка разбитная бабенка успела согласовать все ожидаемые от своего легкомыслия блага. Цинично? Возможно. Но Марка это полностью устраивало. Она решала его проблемы, а он — ее.

— Эй, не спать! — хлопнул он Пробу по круглой заднице. — Домой иди, к детям.

— Ага! — зевнула та, показав полный набор хороших еще зубов. — Пойду. Горяч ты, старший. Муж попыхтит на мне немного, да и заснет. А ты чуть до дыр меня не протер.

До чего же она хороша, задумался Марк, разглядывая дерзкую грудь, не испорченную даже родами, и безупречные изгибы стройного тела. Всегда полуголодная, поэтому и держит такую форму. Как только у женщин Субуры появляются деньги, они перестают проходить в дверь. Здесь это приветствуется. Пышных любят больше.

Жила бы в мое время — Марк жадно лапнул ее за зад — цены бы себе не знала. Перебирала бы ухажеров, отсеивая нищебродов. А тут замужем за матросом, и довольна своей участью. Не ждет, что ее муж станет банкиром и олигархом. Она просто не представляет, что жизнь может быть какой-то другой. А ведь она даже красивей Сабины. Только недалёка, криклива и вульгарна, как и все простолюдинки. Читать и писать не умеет, и дальше рынка никогда не ходила. И разговаривать с ней не о чем. Вот я и не разговариваю. Сабина! На кой-черт я ее опять вспомнил? Выбросить из головы и забыть, как страшный сон.

Проба надела платье, подвязала поясок и схватила монетку в полсиликвы, приготовленную Марком. Это много, хотя монетка с ноготок мизинца. В Субуре за такие деньги можно пять шлюх взять, а если старых, то и все десять. Женская ласка в Риме не стоит почти ничего. Ее цена — два хороших хлеба. А тут и денег дают, и кормят от пуза, и подарки дарят. То бусы, то платье. Если даже раза два в неделю полежать, раздвинув ноги, то больше мужа заработать можно. А уж если три раза позовут… Проба старалась изо всех сил, потому как впереди замаячила сытая жизнь.

Дверь за женщиной закрылась, а за стеной послышалось невнятное бормотание и крики матери. Отец снова пьян. Марк поморщился. Он не понимал, что с этим делать, но старый пекарь уверенно спивался. Началось все достаточно безобидно, но последние дни у него словно резьбу сорвало. Он начинал с утра и заканчивал к вечеру. Тогда его отрубало, и он спал неподвижно, как колода.

Марк оделся и пошел в родительскую спальню. Открыл дверь и скривился. Тяжелый дух ударил ему в нос. Тит не только пил без просыпу, но и в термы больше не ходил. И, судя по пятнам на стенах, в туалет не ходил тоже.

Мать сидела на кровати и беззвучно плакала, уткнувшись в ладони. Худенькие плечи тряслись, а она всхлипывала, размазывая слезы по морщинистому лицу. Как будто полиняла, превратившись из цветущей женщины в прежнюю старуху, изможденную непосильной работой.

— Ма, ну ты чего? — спросил Марк. Он отодвинул отцовские ноги и сел рядом.

— Пьет, — всхлипнула Марцелла. — Без остановки пьет. Который день уже. Я сначала думала, ничего страшного. Пусть порадуется. А он…

— А почему пьет? — спросил Марк, который за перипетиями последних дней с родней почти не общался.

— Человеком себя больше не чувствует, — Марцелла вытерла слезы и посмотрела на сына тоскливым взглядом. — Теперь везде ты. А его нет нигде. Чуть что не так, к тебе идут. И пекари, и дочери. А недавно Фауста сказала, что не отец ее замуж выдавать будет, а брат. Он тогда и запил. Получается, зря жизнь прожил, раз теперь для своих детей пустое место.

— Да чтоб меня! — простонал Марк. — Вот я дура-ак!

— Не дурак ты, Марк, — вздохнула Марцелла. — Ты у меня страсть до чего умный. Только молодой еще. Не видишь людей вокруг себя. Как будто на коне несешься, а по дороге топчешь всех. Даже собственного отца стоптал и не заметил.

— Я исправлю, матушка, — обнял ее Марк. — Я все исправлю. Скоро уеду, все дела в пекарнях на него оставлю. Больше вообще не подойду к ним. Богом клянусь! И с Фаустой поговорю. Он уже утром в себя придет, обещаю.

— Да как же? — не поняла Марцелла. — Он ведь на ногах не стоит. С рассветом снова вином зальется.

— Я все устрою, — ответил Марк. — Обещаю, матушка. Не будет больше такого. Вот прямо сегодня и устрою…

Феодор объявился в доме затемно, часа за два до восхода солнца. Управляющий пекарней колотил в дверь, будто за ним гналась банда плагиариев.

— Господин Тит! Господин Тит, беда! — кричал он, перепугав всю лестницу.

С третьего этажа кто-то сонно выругался и посоветовал пекарю провалиться к Плутону вместе со своей бедой. Немного погодя тот же, но уже более осмысленный голос посоветовал провалиться в Инфернум, прямо в объятия к Сатане.

Марк, спавший чутко, выглянул первым.

— Что стряслось? — спросил он зевая. — Печь развалилась?

— Хуже, господин, — Феодор нервно комкал в руках подол туники. — Хлеба поставить не можем. Тесто не тесто, зерно не зерно.

— И что не так с зерном? — поднял бровь Марк.

— Оно… не такое, — развел руками управляющий. — Я его в жернова пустил, а там не мука, а дрянь какая-то. Тесто липнет, как смола, не поднимается, да и хрустит на зубах, будто песку туда намешали. Три замеса испортили.

Тит спал тяжело, хмельным, беспамятным сном, но, услышав слова «тесто не поднялось» вышел в коридор, держась за стенку. В глазах его понемногу появлялась осмысленность. Марцелла всполошилась, зажгла лампу, запричитала было, но Марк остановил ее одним взглядом.

— Отец, — потряс он старика за плечо. — Отец, в себя приди. Беда у нас. Двести хлебов к рассвету нужны, а зерно пришло такое, что никто в толк взять не может, что с ним делать.

— Чего? Какое зерно? — Тит с трудом разлепил опухшие веки.

— Помоги, хозяин, сделай милость, — робко подал голос Феодор. — Мука как будто с песком выходит, тесто не держится. Всю голову сломали, да вот к тебе пришли. Больше не к кому.

Тит долго молчал, тер лицо ладонями, будто пытался стереть с него неделю пьяного угара.

— Может, полба? — спросил Тит, махнув матери рукой. Та принесла кувшин поски, и Тит припал к нему, выпив чуть не половину. — А зерно-то само видел? Не с колоском ли еще, в скорлупке?

— Так и есть, господин, — закивал Феодор. — Смесь пшеницы и полбы. В оболочках зерна, будто орешки. У нас мастера полбу раз пять за жизнь и видели. Ты сам знаешь, из Африки только пшеницу везут. Полба больше на кашу идет, да Галльским легионам на хлеб.

— Ну вот тебе и весь песок, — Тит сплюнул, с трудом переставляя негнущиеся ноги. — Дурьи вы головы, полбу не мелют в оболочке. Она не как пшеница голая, что от колоса сама отваливается. Полбу на гумне обмолотили только, а зернышко в своей скорлупке так и осталось. Оттого она и хранится хорошо, не плесневеет по дороге. А в жернова так пихать — все равно что орехи со скорлупой на муку молоть.

— Да что же делать, хозяин? — растерялся Феодор. — Выручай!

— Вот олухи! — Тит зигзагами пошел к лестнице, отталкиваясь от стен. — Мало колотушек от отцов получили. Пойдем, покажу, пока вы весь запас не испортили.

В пекарне старый мастер первым делом велел натаскать зерна к печи, туда, где уже разожгли огонь.

— Рассыпать тонким слоем, — командовал трезвеющий на глазах Тит, — да ворошить время от времени, чтоб не подгорело. Пусть погреется, но не жарится. Скорлупка от тепла хрупкой станет, отставать начнет.

— А если пересушить? — спросил Марк.

— Пересушишь — хлеб горчить будет, — пояснил Тит.

Пока зерно грелось у пода, Тит отправил подмастерье за старой деревянной ступой, что без дела валялась в углу вместе с окованным железом пестом. Марк и не подозревал, что в хозяйстве такое вообще есть.

— Этой штукой я в детстве полбу для каши толок, пока отец мой пекарней заправлял, — пояснил Тит, засыпая в ступу первую порцию прогретого зерна. — Не молоть, а толочь полегоньку, чтобы скорлупу сбить. Смотри, как делаю.

Работа пошла медленно и муторно. Отсеянную полову по указке Тита провеивали на широком лотке, подбрасывая вверх. Легкую шелуху уносил ветер, а тяжелое зерно падало обратно на холстину. Его толкли, просеивали, снова толкли, но с каждой партией на сите оставалось все меньше жестких плёнок, а внизу — все больше чистого зерна.

— Вот теперь и под жернова можно, — удовлетворенно кивнул Тит, зачерпнув горсть очищенного зерна и пропустив сквозь пальцы. — И мука пойдет ровная, без соринки, и тесто поднимется как надо. Полбу мять долго не след, и месить нужно нежнее. Хлеб из нее выйдет плотный и темный. Такой солдаты пекут.

К тому времени, когда над Субурой забрезжили серые предрассветные лучи, первая партия ровного, ноздреватого хлеба уже отправилась в печь.

— Ну, — Тит вытер руки о фартук и с вызовом посмотрел на сына, — доволен моей работой, господин распорядитель?

— Доволен, отец, — ответил Марк. — Тут лучше тебя никого нет. Ты мне только скажи, почему пекарню бросил? Видишь, что тут творится без тебя? Зерно негодное приняли, с полбой работать никто не умеет. Еще немного, и все прахом пойдет.

— Я? Бросил? — растерялся Тит и глупо захлопал глазами. — Да не бросил я… Думал…

— Феодор! — скомандовал Марк. —. Ко мне больше не лезь. Я завтра уезжаю, все дела с хозяином Титом решай. Видишь? Мне до него как до неба.

— Да, господин, — Феодор едва скрыл зевоту. Он сегодня почти не спал.

На следующее утро Марк сел на знакомую уже кобылку и поехал в Тусцию. Нечего разъяренному начальству глаза мозолить. Да и отец без него в себя придет. Марк отдал проклятое седло в переделку, приспособив к нему нечто, похожее на стремена. Так ехать стало куда легче. Даже спина, вынужденная балансировать, теперь почти не болела. Марк привык к мерному ходу своей коняшки.

На месте он оказался уже через два дня. Он, несколько телег и приличных размеров стадо. Десяток коров и столько же волов. Гнали следом и двух молодых бычков. Их пустят на племя. Вол лишен плотских радостей. Он нужен только для работы.

— Однако! — крякнул Марк, увидев чудо природной фортификации.

Гора, где стояли старые Фалерии, не слишком высока, но ее склоны совершенно отвесны, как будто их ровняли киркой. С трех сторон она окружена ручьями, а наверх ведет узкая тропа, которую и дорогой не назвать. На вершине уже копошилось тридцать монахов, выбравших для себя уединение деревенской жизни. Они поставили длинный сарай, в котором все вместе и поселились. Руководил ими отец Доминик, бодрый мужчина лет сорока с прокаленным солнцем лицом. По какой-то странной причине он так и не снял солдатский платок, из чего Марк сделал вывод, что отец настоятель весьма непрост. Такой носят, чтобы доспех шею не натирал. И если этот дядька выжил и сохранил здоровье, воспринимать его нужно исключительно всерьез. Впрочем, на платок никакого внимания здесь не обращали. Униформы у монахов еще нет. Они носят грубые хитоны, подпоясанные веревками

— Диспенсатор Марк? — склонил голову настоятель. — Архидьякон Целестин сказал, ты поможешь устроить нам монастырь.

— Благослови, святой отец, — поклонился Марк. — Устроим так, что все бесы взвоют. Лет за пять храм построим, библиотеку и кельи для братьев. Только тебе тяжко придется.

— Я трудов не боюсь, — монах смотрел удивительно светлым взглядом, весьма необычным для профессионального душегуба.

— Тут две деревушки колонов, — показал в сторону Марк. — Придется их в чувство привести.

— Это я могу, — улыбнулся отец-настоятель, и Марк вдруг успокоился. Этот сможет.

— Архидьякон сказал, у тебя толковые мысли есть, как хозяйство обустроить, — испытующе посмотрел старый солдат.

— Есть, — кивнул Марк. — Сначала найдем здешнего вилика. Он расскажет, какая тут земля и под чем. Сможешь ли ты, святой отец, сделать так, чтобы здесь, как в легионе стало? Полный порядок и справедливость. Чтобы тот, кто трудится, получил положенное, чтобы лентяй получил вразумление, а тот, кто немощен — еду и кров.

— Я всю жизнь об этом мечтал, — совершенно серьезно посмотрел на него монах. — Чтобы люди по божьим заповедям жили. Честно трудились, молились господу и любили ближних.

— Тебе понадобится крепкая палка, — захохотал Марк.

— Я же бывший примицерий (1), — непонимающе посмотрел на него монах. — Я с ней не расстаюсь. Как иначе вразумить лентяев?

— А если я пришлю людей из города? — встрепенулся Марк.

— Горожанин — дерьмовый солдат, — поморщился настоятель. — Он ленив, избалован и слаб. Скулит на марше, как побитая шлюха, зато грабить идет первым. Но, если нужно, пришли немного. Я постараюсь унять искушение гнева. Приму это, как еще одно испытание от господа.

Имение в три тысячи югеров пребывало в полнейшем запустении. Клочки обработанных полей разбросаны без всякого порядка, как без порядка высажены молодые сады. Хижины колонов поставлены, как бог на душу положит. Будто бросил пахарь зерно щедрой рукой. Как легло, так и легло. Марк смотрел на происходящее с тоской. А ведь здесь и впрямь людей ломать придется. Не получится эти клочки сохранить. Они вспаханы кое-как, а между ними раскинулись заросшие травой пустоши.

— Переделить придется, — сказал он, когда тягостное молчание затянулось.

— Недовольны люди будут, господин, — недобро зыркнул Авзоний, здешний вилик.

— Люди эти — рабы земли, — спокойно ответил Марк. — Если уйдут, их плетью высекут и вернут назад. Не забывай, почтенный, что и ты сам колон. Если твое усердие покажется недостаточным, из виликов тебя сниму. Моей власти для этого хватит.

— Чего хочет уважаемый господин распорядитель? — вилик тут же опустил взгляд к земле. То ли чтобы почтение показать, то ли чтобы спрятать злой блеск глаз. Он тут много лет царь и бог был. Ему монастырь, как нож в сердце.

— Господин распорядитель хочет имение в порядок привести, — пояснил Марк. — Чтобы земля была распахана, чтобы правильный оборот трав велся. Чтобы пар с зерном не чередовали, как германцы дикие.

— У нас через пару месяцев уборка, господин, — все так же, не поднимая головы, произнес вилик. — Куда прикажете оброк сдать?

— В монастырь, — ответил Марк. — И отцы выйдут на помощь крестьянам.

— Да? — вилик изумился так, что посмотрел Марку прямо в глаза. — Это хорошо. Нам руки нужны.

— А еще вот что есть.

Марк подошел к повозке, где лежали мешки, и вытащил оттуда косу-литовку, откованную по его заказу. Безумно дорогая сталь сделала ее неподъемной для деревни. Но Марк не удержался, тратил-то не свои. Одну косу он смог в расходах замотать. Для мастерских Субуры отковать подобное — тьфу! Дольше хороший металл искали.

— Это чего такое? — осторожно спросил Авзоний. — На косу похоже.

— Коса и есть, — кивнул Марк. — Смотри.

Он поплевал на руки и провел по заросшему травой лужку. Косарь из него, говоря откровенно, так себе. Всего-то пару раз в жизни и косил. Но первый проход получился на загляденье. Широкий и ровный. Отец настоятель даже в искушение ругани пришел. Но не по наущению Нечистого, а от внезапно накатившего восторга.

— Пусть бог видит, господин, — вилик облизнул пересохшие губы. — Мы серпами работать привычны. Но если отцы с такими косами в помощь придут, мне куда легче будет с людьми говорить. Только думается мне, косить пшеницу не выйдет, зерно осыплется. А вот сена заготовить — милое дело.

— Серпы я тоже привез, — обрадовал его Марк. — Коса у меня одна. Слишком дорогая штука. Скажи еще колонам, что мельницу на реке поставим, — пообещал Марк, и вилик перекрестился в испуге.

— Мы всё больше каши едим, господин, — пояснил он свой испуг. — Хлеб у нас нечасто бывает.

— Сколько земли пустует?

— Треть точно, — понурил голову управляющий. — Прощения прошу, господин. Ни скота, ни плугов добрых. Не можем возделать больше.

— В этой телеге, — показал Марк, — семена вики, чечевицы и люпина. Волы теперь есть, они монастырские. Распашите пустоши под травы и засейте. Плуги вот-вот привезут. А еще привезут ячмень. Успеете досеять.

Вилик ушел хлопотать, а настоятель вопросительно посмотрел на Марка.

— Не сильно спешишь, распорядитель? Как бы не взбунтовался народ.

— А ты их успокой, — усмехнулся Марк. — Добрым словом и крепкой палкой. Вас тридцать человек, справитесь с деревенщиной. Но твоя правда, святой отец. Начни с малого. Освойте пустоши. Я дам инструмент, скот, семена и саженцы. Луну с неба достану, пока епархия платит. Но если толку не будет, закончится твое Царство божие не начавшись. Все долги вернуть придется, а потом давать зерно. На этом имении земельный налог висит. И он немалый.

— Чего-о? — растерялся отец Доминик. — Это же монастырь! Какой налог?

— Земельный, — пояснил Марк. — Церковь за свою землю как все платит. Не знал? Теперь знаешь. А нам еще огромный город кормить.

— Рим? — удивился Доминик. — Туда же из Африки зерно возят.

— То-то народ все время бунтует, — усмехнулся Марк. — Я пекарь, святой отец. Я про хлеб все знаю. Чуть непогода или мятеж в Карфагене, голод в Риме начинается. У тебя Тибр рядом. Зерно рекой в Эмпориум пойдет.

— Я трудов не боюсь, — спокойно ответил настоятель. — И братья мои не боятся. Молись и трудись. Нас этими словами святой епископ благословил. Ты делай свое дело, распорядитель, а мы будем делать свое.

— Может, устав понемногу напишешь? — испытующе посмотрел на него Марк. — Как именно нужно молиться и трудиться?

— Сам, наверное, не осилю, — задумался монах. — Я ведь не книжник, в легионе служил. Но есть братья, которым это по силам. Я знаю, что такое порядок, и они — как составлять слова. Напишем с божьей помощью. Только время понадобится.

— Я сюда самых толковых крестьян пошлю, — сказал Марк. — Попадаются среди беженцев виноградари, дети управляющих из Галлии, заводчики мулов и прочий полезный люд. А ты через месяц-другой напиши, что еще нужно.

— Напишу, — ответил настоятель. — Пойдем, время молитвы настало.

— Ах да! Это тебе, святой отец.

Марк подскочил к телеге и вытащил оттуда небольшой колокол. Он с натугой поднял его одной рукой и ударил билом. Чистый, тягучий звук разнесся над долиной. На обветренном лице старого воина появилась мечтательная улыбка…

— А скажи-ка, распорядитель, — не сдержал любопытства Доминик. — А что за петли у тебя такие чудные под седлом болтаются.

— Чтобы ногами упираться, — ответил Марк. — Хочешь прокатиться?

— А давай, — улыбнулся вдруг монах.

Кобылку быстро взнуздали, набросили на нее попону и седло, а потом затянули подпругу. Доминик дал круг по полю, привстал на стременах, а потом взмахнул рукой, рассекая воздух. Он остановился рядом с Марком, резко дернув повод, и соскочил на землю лихо, как мальчишка.

— Ну, распорядитель Марк, удивил, — сказал он, растерянно улыбаясь. — Удобно ведь. Провалиться мне, до чего удобно… Нам бы такие, когда германцы Лимес прорвали. Э-эх…

Будущие монастырские крестьяне смотрели волком. Даже в том, что им предлагают коров в рассрочку, они видели какой-то подвох. С чего, мол, они должны сыр с творогом отдавать, а потом еще и двухлетка подрощенного. Несправедливо! Марк догадывался, кто мутит воду, но пока ничего не предпринимал. Боялся нарушить и без того хрупкий баланс.

Одет здешний народ бедно. Домотканные хитоны, подпоясанные веревкой, и обуви — ни на ком. Бабы замученные, постаревшие до срока. Лица их сожжены солнцем дочерна. Те, кому восемнадцать, выглядят на тридцать. Те, кому двадцать пять — на сорок. Быстро снашивается деревенская баба. Родила первенца в пятнадцать, и с того времени в непрерывных трудах. Вот они стоят и смотрят на Марка со страхом в глазах. На руках — младенцы, а дети постарше держатся за грязный подол. Лет до семи-восьми они здесь бегают голышом. И девочки, и мальчики. Кромешная, убогая нищета царит северней Рима. Сюда часто доходили шайки германцев, а после них шли откупщики, снявшие с этих людей шкуру вместе с мясом. Не понять, кто хуже. В Италии еще недавно колоны платили подушный налог, но теперь, когда их превратили в servi terrae, рабов земли, за них платит хозяин. Это их положение не улучшило ничуть, только оброк вырос.

— А на кой-нам пустоши распахивать? — вышел вперед один из крестьян. — Не было уговора такого. Мы, сколько могли, столько и взяли земли. И с того третью часть отдаем.

— Да! — зашумел народ. — За что горбатиться нам?

— Так сегодня там травы растут, а в следующем году на той земле запашка пойдет, — крикнул Марк. — Земля отдохнула, а трава плодородие восстановит. Вы же больше зерна получите, а коровы бока наедят.

— А то наше зерно будет или этих вот…? — прищурился колон и показал на монахов. — Мы тут некрещеные, молодой господин. В распятого бога не верим. Живем, как отцы и деды заповедали. И земля эта наша уже сколько лет. Вот запашем мы еще, а как урожай делить будем?

— Ага! — снова зашумел деревенский люд. — Нас и так то на ремонт дорог гонят, то солдат на постой приведут! Так еще и пахать чужую землю!

— Заплатим за каждый день! — поднял руку Марк. — Зерном с урожая!

— А сколько зерна? — жадно насторожились крестьяне.

— Треть модия в день, — ответил Марк. — И еда ваша.

— Не пойдет, — заорали колоны. — Мало!

— Тогда расходитесь по домам, — сказал Марк. — Живите, как жили раньше. Ни волов, ни железных плугов вам не видать. Коровы останутся в монастыре. Святые отцы сами их обиходят. Скоро свиней и коз пригонят. Их вы тоже не получите. А на работы поденщиков наймем. По соседним деревням полно голодных. Прибегут.

— Да ты не спеши, господин, — нерешительно загомонили колоны. — Давай поговорим.

— Не о чем мне с вами разговаривать, — сказал Марк. — Кто хочет получить скот, пусть поклонится отцу Доминику. Он решит, кому дать, а кому нет. Я недоимки проверю и все до зернышка взыщу. Кнутом, если понадобится. Чего уставились, деревенщина неумытая? Не хотите по-хорошему, будет по-плохому. Пошли вон!

— Круто ты с ними, — покачал головой настоятель, когда шумная толпа колонов потекла прочь от монастырской горы. — Сделал бы так в войске, тебя бы на копья подняли.

— А мы с тобой не в войске, — повернулся к нему Марк. — Куда колона не целуй, у него везде жопа. Пусть меня ненавидят, а к тебе жаловаться идут. Я — сволочь из Рима, сытый бездельник. А ты — святой подвижник, который вместе с ними землю пашет. Я удивлюсь, если через год из них половина не крестится.

— Вон чего ты затеял, — протянул Доминик. — Думаю, сработает.

— Уже вечером прибегут зад тебе лизать, — зло усмехнулся Марк. — Смотри не продешеви. Смутьянам скот не давай.

— Да ты не то будешь меня учить, как с солдатами обращаться, пекарь? — хлопнул его по плечу отец настоятель. — Я полусотней командовал, когда ты еще мамкину сиську сосал.

— А Бонифация знаешь? — спросил вдруг Марк. — Не папа который…

— Встречал, — кивнул монах. — Он чуть старше меня, повыше и покрепче. Знаменитый воин. И человек неплохой. Пошли на молитву…

Самые хитрые из колонов прибежали в монастырь сразу же после заката, и тот горлопан, что мутил народ, в первых рядах. Марк сидел на бревне и смотрел на булькающую в котле кашу. Вдалеке раздавались едва слышные голоса. Резкий, отрывистый Доминика, и угодливый, просящий кого-то из крестьян. Марк хмыкнул. Он давно перестал удивляться людям. Взял ложку и попробовал густое варево. Не дошла. Марк подумал немного и бросил в котел несколько ломтиков сала. Так сытнее.

А ведь для этих мест и бронзовый котел — немалая ценность. Тут все больше крупу в горшок засыпают и ставят томиться. Зато и зубы у местных куда лучше, чем у горожан. Нет каменной крошки, что сыплется в муку с жерновов. Тень какая-то мелькнула в сумраке. Это Доминик закончил прием гостей и подошел к Марку.

— Садись, святой отец, — повел рукой тот и показал на бревно рядом. — Каша вот-вот поспеет. Ну что, на всех соседей донесли?

— Ох, едва в искушение смертоубийства не впал, — признался Доминик. — До чего же гнусный народ. Чтобы корову получить, на любую подлость готовы.

— Только не говори, что ты и смутьяну корову дал! — повернулся к нему Марк.

— Самому первому, — усмехнулся монах, доставая ложку. — Я слышал о тебе, Марк. Ты толков на редкость, но молод, и деревенский люд плохо знаешь. Этот горлопан теперь за меня будет. А соседи углядят у него корову и ненавидеть начнут. А если он даже и захочет их на что-то нехорошее подбить, слушать уже не станут. Еще и бока намнут. Потому как завидуют.

И впрямь, закручинился Марк. До чего же я прямолинеен еще. Как пацан. И вроде непростую жизнь прожил, а людей понимать так и не научился. Поэтому и словил в свое время пулю. М-да…

— Завтра поеду в Рим, — сказал, дуя на огненную кашу. — Ты пиши мне, святой отец. Я в лепешку расшибусь, но все нужное достану. Мы тут с тобой рай земной построим, даже если вся эта сволота против будет. Не они в раю поживут, так дети их.

— Напишу, — ответил Доминик и сунул ложку в рот. — Пересолил!

— Влюбился, наверное, — буркнул Марк и задал вопрос, который терзал его очень давно. — А скажи, почему в войске аркбаллисты не используют?

— Да почему не используют? — прошамкал он, пережевывая кашу. — Есть, но мало. Толку от аркбаллисты немного. Убойная сила — почти как у хорошего лука, а со стрелами морока, их отдельно делать надо. Лучник куда быстрее стреляет. А еще он в лес пошел и стрел себе нарезал. У гуннов половина запаса в колчанах — простые деревяшки. На наконечники никакого железа не напасешься. Нет, Марк, лук куда лучше, чем аркбаллиста.

— Так лучника учить долго! — выдал Марк неубиваемый аргумент, прочитанный на каком-то форуме.

— Да кто их учить будет? — недоуменно посмотрел Доминик. — Мы готовых лучников нанимаем.

Вот и лопнул очередной миф, расстроился Марк, который тему арбалета проштудировал досконально и понял, что сделать его раз плюнуть. Оказывается, в армии, покорившей большую часть обитаемого мира, служат не полные идиоты. Напротив, здешние магистры, легаты и трибуны — люди предельно рациональные и опытные. Им этот опыт кровью столетий дался.

Римская аркбаллиста — это арбалет и есть, только с деревянным луком. И мастера для этого имеются, и конструкция замка-ореха известна, и даже сталь на дуги можно найти. В Норике такое железо добывают. Редкая и очень дорогая штука. Марк намучился, пока косу сделал. Так что с арбалетом все просто. Прямо как с продукцией одного известного автозавода. Можно сделать? Можно. А зачем?

Уехать на следующее утро у Марка не вышло. Вилик, сияя слащавой улыбкой и непрерывно кланяясь, попросил остаться. Ибо у него важнейшая новость имеется.

— Говори, Авзоний, — спустился Марк со своей коняшки.

— У нас соседняя вилла продается, господин распорядитель, — заговорщицки шепнул вилик. — Добрая вилла, урожайная, на пятьсот югеров. Прямо к нашей земле примыкает. Клином в пашни вдается. Если купить ее, одна польза будет.

— А сколько просят? — заинтересовался Марк.

— Сущие нуммии! — уверил его вилик. — Я сам не знаю, краем уха слышал. Хозяин старый, хочет на покой уйти. Если хотите, я провожу. Тут недалеко совсем.

— Поехали, — кивнул Марк. Тут ведь и впрямь недалеко. Пару миль, не больше.

Деревенское стадо, что пополнилось пригнанным недавно скотом, меланхолично объедало траву на берегу Трейи, крошечной речушки, впадающей в Тибр. В саму Трейю впадали два совсем уже небольших ручейка. Все это великолепие, напрочь непригодное для запашки, заросло сочной молодой травкой. Коровы, волы, бычки и козы паслись вперемешку, а босоногие мальчишки, приставленные к ним, занимались единственно важным для них делом. Они забрасывали удочку, желая спроворить себе обед. Как догадался Марк, при наличии удочки детям здесь еда не полагается.

— На пар попозже погоним, господин, — опередил вилик его вопрос. — Уж больно трава хороша. Грех такой пропадать. Молоко с такой кормежки страсть до чего жирное выходит. Это куда лучше, чем стерню объедать.

— А у вас олив совсем мало? — признал очевидный факт Марк. — Почему?

— Земля не та, господин, — ответил вилик. — Холода по весне бывают, прямо когда олива цветет. И туманы. Низина же. У нас все больше зерно, репа и лук с чесноком. Вода есть, лук хороший растим.

— Тут, за Трейей, — сказал вилик, когда они перешли вброд речушку, — стало быть, и есть соседская земля. Если взять ее, господин, речка с обеих сторон наша будет. Тут трава на загляденье просто. Коров с козами развести можно будет.

— Далеко еще? — спросил Марк минут через двадцать пути.

— Да вон же господский дом! — вилик ткнул куда-то вдаль.

Авзоний показал на старую виллу, взобравшуюся на крутой холм. Это Тусция, тут кругом горы. Сколько столетий эту землю пашут, а камень после зимних дождей все равно наружу лезет. Их крестьяне руками с полей убирают. Марк жадно впился взглядом в виноградники, облепившие холм. Тут южная сторона, солнца больше.

— Сюда готы не дошли, что ли? — удивился он.

По странной прихоти судьбы дом этот не пострадал в бедствиях последних лет. Хотя, как показалось Марку, небольшой пожар ему бы точно не повредил. Приземистый квадрат, покрытый замшелой черепицей, даже издалека не выглядел жилым. Крепкие на вид ворота распахнуты настежь, а левая створка уныло висит на одной петле. Стены, когда-то аккуратно побеленные, давно облезли под зимними дождями.

— Это она, — Авзоний зачем-то стянул с головы войлочный колпак, — вилла Прокулиана. Здешний хозяин Прокул — правнук старика. Сам уже немолод, едва ходит. Хотя… Куда ему ходить-то.

Марк бросил взгляд по сторонам. Виноградник некогда разбили с умом — ровные шпалеры, правильные промежутки, — но лозы одичали, расползлись, где-то повалились под собственным весом, не подрезанные уже который год. Оливы стояли скособоченные, обвисшие дурными побегами. Ни одна ветка не знала ножа садовника лет пять, а то и все десять. На токах, где полагалось сушить зерно, грязь и бурьян в человеческий рост.

Марк подъехал поближе и заглянул внутрь двора. Господский дом оказался не так уж плох — крыша цела, стены крепкие, но внутри пахнет сыростью и запустением. Бассейн в атрии давно пересох. Только грязная жижа плещется после последнего дождя. На плитах двора темнеет сухое бурое пятно, будто там разлили что-то, да так и не смыли. Может, вином плеснули, а может, зарезали кого и поленились прибрать.

Людей вокруг не видно, а разбросанные как попало хижины колонов пусты. Что-то цепляет взгляд…

— Всходов нет! — понял Марк и повернулся к вилику. — А куда люди подевались?

— Нет людей, господин, — развел руками Авзоний. — Разбежались все. Тут не приписанные колоны были, они вольными арендаторами числились. Не сошлись с хозяином, поднялись и ушли к соседу. А тот и рад. Сами знаете, рабочие руки везде нужны.

— Как же он налог за землю платит? — изумился Марк. — Экзакторам все равно, есть у тебя крестьяне или нет.

— Никак не платит, — развел руками вилик. — Вот и продает виллу. Его долги с других декурионов (1) взыскали. Вроде и богатые люди, а все равно рабы своей же земли. Друг за друга платят, если кто в беду попал.

— Авзоний? — раздался дребезжащий старческий голос. — Чего надо? А ты кто такой, паренек? Я тебя не звал!

Местный посессор (2) оказался худым, желчным стариком. Ему лет шестьдесят, он тощ и согнут, словно кочерга. Лицо испитое, сморщенное и жутко недовольное. Как будто гости оторвали его от чего-то важного.

— Да вот, господин Прокул, — поклонился вилик. — Господин Марк, самому епископу служит. Хочет виллу вашу купить.

— Не хочу купить, а готов это обсудить, — поднял руку Марк. — Что за толк голую землю покупать?

— Цена хорошая, — недовольно буркнул старик. — Вот тебе и толк. Хочешь обсудить, иди в дом, парень. Не хочешь — проваливай.

Марк спрыгнул с лошади и вошёл следом за виликом в прохладный, пропахший мышами атрий. Чудно, а что тут мыши едят, подумал он, осматривая здешнее запустение. В доме явно не убирались очень давно. На полу — сор, под которым едва проглядывали каменные плиты. На стенах — закопченные фрески, остатки былой роскоши. Когда-то это была крепкая итальянская вилла, небольшая, но доходная. Тут хорошие земли.

Прокул уже сидел на колченогом стуле, укутав ноги дырявым плащом, хотя день выдался тёплый. Перед ним стоял кувшин с вином.

— Ну, — прохрипел старик, не предлагая гостю сесть. — Говори, зачем явился. Только быстро, у меня на долгие разговоры времени нет. Дел полно.

— Хочу знать, сколько просите за виллу, — сказал Марк, присаживаясь без приглашения на свободную скамью. Какие у этого человека были дела, он догадаться не смог.

— Пятьсот солидов, — прищурился старик. — Золотой за югер. Дешевле не найти во всей Тусции, парень.

Марк на секунду замялся. Цена хороша. В два, а то и в три раза ниже, чем он ожидал услышать. Урожай в этих местах сам десять — сам двенадцать. А в лучшие годы брошенное в землю зерно и пятнадцать зерен могло дать. Но такое случалось нечасто.

— А урожай в прошлом году какой был? — спросил Марк. — Я гляжу, поля пустые стоят.

— Плохой год, — коротко бросил старик, отхлебнув из кувшина. — Недород. Со всеми бывает. Особенно когда не сеяли.

— А в позапрошлом?

— Тоже не задался, — Прокул уставился на Марка с противной усмешкой. — Земля отдыхать должна, парень. Не всякий год пашут.

Издевается, сволочь, понял Марк, но спросил.

— А колоны почему разбежались? Мне вилик сказал — не сошлись с хозяином. Ты хозяин, почтенный. В чем ты с ними не сошелся?

— Людишки — дрянь неблагодарная, — старик поморщился, будто от зубной боли. — Я их кормил, поил, а они чуть что — в бега. Вольные были, удержать не мог. Закон такой.

— А приписанные остались?

— Две семьи, — старик махнул рукой в сторону холма. — Они меня и кормят.

— А документы на землю в порядке? Купчая осталась?

— В порядке, — Прокул ответил без тени улыбки. — Дом наш испокон веков, ещё прадед мой им владел. Покажу папирусы. При августе Максенции покупали.

— Долги у тебя есть? — спросил Марк, и Прокул покачал головой. — А граница с монастырской землёй прямо по ручью проходит?

— Прямо по ручью, — подтвердил Прокул, и в его голосе Марк не почуял ни капли лукавства. — Ближе соседа не найдёшь. И олива у меня хорошо родила раньше. Тут получше место. У тебя низина, а в ней гнилые туманы случаются.

Марк встал и подошел к маленькому окошку, откуда виднелся знакомый склон холма, спускавшийся к руслу Трейи. Речушка петляла серебристой змейкой, завлекательно поблескивая в утренних лучах.

— Если я эту землю возьму, у меня будет сплошной клин от виллы до самого монастыря?

Вот это Марка и подкупило больше всего остального. Он представил, как два куска земли срастаются в один, как через год-два тут будут не разрозненные пятна, а крепкое хозяйство: зерно с одной стороны холма, оливы и виноград с другой, общие амбары, общая дорога до Тибра. Голова закружилась не хуже, чем от вина. Да если эту сделку архидьякону предложить, зубами вцепится. Поди еще, найди землю по такой цене.

— Беру, — сказал он раньше, чем успел додумать до конца. — То есть… хочу взять. Сначала адвокат проверит все. Если земля чистая, я ее куплю.

— Чистая земля, парень, — проскрипел Прокул. — Чище не бывает.

Старик посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Не каждый человек на покупку в полтысячи солидов так сразу согласится. Марк, окрылённый близостью сделки, протянул руку, и Прокул ее пожал.

Марк попрощался, вышел из дому и вскочил на лошадку. Авзоний кланялся ему, как заведенный, скалясь застывшей, будто приклеенной к лицу улыбкой.

А чего это вилик довольный такой? — подумал Марк, поворачивая в сторону Америнской дороги. Впрочем, он выбросил из головы и деревенского старосту, и его улыбочку. Эта вилла просто идеальна, и у него имеются на нее большие планы…

Только к концу своей пламенной речи Марк осознал, что Виктор смотрит на него с участием, как на хворого ребенка. Явно дает выговориться и подбирает слова, чтобы не обидеть. Настроение в связи с этим устремилось к нулю, а фонтан красноречия мгновенно иссяк. Впрочем, Марк уже успел изложить другу идею насчет виллы в Тусции и теперь приготовился принять ушат ледяной воды на свою восторженную голову.

— Я очень надеюсь, друг мой, — аккуратно произнес Виктор, — что ты не подписал инструментум и не дал задаток по этой сделке. Иначе это будет очень печально.

— Не дал, — удивленно посмотрел на него Марк. — А чего ты опасаешься? Земля прекрасная, рядом имение церкви. Я буду растить пшеницу для своих пекарен и давить вино для своих же термополиев. Это же золотое дно.

— Имение принадлежит декуриону Новых Фалерий? — спросил Виктор и сам ответил. — Декуриону! Значит, оно обременено кучей повинностей. Содержание дорог, водопроводов, общественных зданий, и даже розыск беглых колонов — все это лежит на плечах городской курии. Это весьма разорительные обязанности, я тебя уверяю. И это не богатая и спокойная Сицилия. Тусция, Марк! Там готы прошлись, и народу совсем мало. На этом имении может висеть огромный долг.

— Цена хорошая, — упрямо уставился на него Марк. — Любой долг можно погасить.

— Откуда ты знаешь, что оно не заложено? — усмехнулся Виктор. — Потому что некий Прокул так сказал? Такие вещи надо проверять. А проверить бывает сложно, если сделка прошла у частного табеллиона. Оглянись! Видишь горы таблиц? Все это сделки, о которых никто и никогда не узнает, если не придет именно ко мне.

— Можно проверить, — заупрямился Марк. — Сколько табеллионов в Фалериях? Один?

— Можно, — согласился Виктор. — Но и это не главное. Ты не имеешь права купить эту землю без декрета курии города Фалерия Нова. Она должна разрешить эту сделку, а если ты купишь ее без такого декрета, тебя или заставят взять обязанности предыдущего хозяина, или добьются отмены сделки. Ты можешь остаться без виллы и без денег, пока будешь судиться. В некоторых случаях курия имеет право потребовать эту землю себе. У нее, а не у тебя преимущественное право на нее.

— Это еще почему? — возмутился Марк.

— Потому что эта земля несет повинности, как и ее хозяин, — терпеливо пояснил адвокат. — Ни один городской совет не согласится с тем, что какой-то умник из Рима будет зарабатывать, пока они чинят за свой счет дороги. К тому же ты пекарь!

— И что? — не понял Марк. — Я не могу владеть землей?

— Можешь, — кивнул Виктор, — но не той, что обременена повинностями декуриона. И пекарь, и декурион несут наследственную общественную службу. Нельзя перейти из одного состояния в другое. Это противоречит закону. Если купишь такое имение, соседи начнут доказывать в суде, что ты обязан войти в курию. А потом в суд придет магистр гильдии и заявит, что не может тебя отпустить из Рима, потому что ты обязан печь хлеб.

— И что тогда? — нахмурился Марк.

— Не знаю, — честно ответил Виктор. — Не было еще такого. А если и было, я про такое не слышал. Судья задаст тебе вопрос: как ты, пекарь, будешь печь хлеб, что предписывает тебе закон, и одновременно выполнять повинности декуриона?

— Э-э-э…- растерялся Марк.

— Думаю, судья отменит сделку, — продолжил Виктор. — Но, допустим, он ее не отменил. Представь, тебя обязали исполнять повинности декуриона. Тебя будут бесконечно вызывать в Фалерии. Ты даже не представляешь, какой праздник случится по этому поводу. Городской совет напьется на радостях. У них новый член, еще не ощипанный до мяса, и он возьмет на себя чужие недоимки. Да они благодарственные жертвы Юпитеру принесут. Совмещать жизнь провинциального декуриона, пекаря и служащего епархии невозможно.

— Проклятье! — расстроился Марк и пробормотал. — Теперь я понимаю, почему Рим пал. Дело вообще не в варварах, оказывается.

Он поднял голову и спросил.

— А откуда тогда у церкви столько земли?

— Большая часть — подарки императоров, — пояснил Виктор. — Или сенаторов, а они освобождены от куриальных обязанностей. Даже если церковь и получала такую землю, о которой ты рассказал, то путем немалых ухищрений. Все же у епископов Рима есть такие возможности, которых нет у нас с тобой.

— Хорошо, — попрощался Марк со своей мечтой. — А если епархия купит эту виллу?

— Почти наверняка не станет. Курия немедленно заявит, что теряет своего плательщика. Такие покупки проходят только с согласия властей, а епископу не нужен подобный спор. Император может дать иммунитет на эту землю, но городской совет завалит его жалобами. Они будут требовать уменьшения повинностей, и будут в своем праве.Поэтому императоры ужасно не любят подобные сделки.

— То есть выхода нет? — загрустил Марк.

— Есть, — Виктор откинулся на спинку кресла, — но не слишком привычный. Я предлагаю эмфитевзис.

— Ты предлагаешь… чего? — Марк даже рот приоткрыл.

— Эмфитевзис, — пояснил Виктор. — Это не покупка, а вечное наследственное право пользования землёй. Старые юристы называют это долгим наймом. Новые — почти собственностью. Мне все равно, о чем они спорят. Для тебя важно другое: курия не сможет сказать, что Прокул вывел землю из своего состояния. Вы платите ему большой единовременный взнос и канон, ежегодную плату, а заодно покрываете его повинности. Он так и остается декурионом, но вилла в вашем полном распоряжении.

— Вон чего… — просветлел Марк.

А почему в двадцать первом веке такой сделки нет? — подумал он. Продвинутые все-таки ребята эти римляне (1).

— А когда старик помрет? — спросил Марк.

— Договор будет действовать до тех пор, пока вносится плата и не ухудшается состояние земли и построек, — оскалился Виктор. — Остается только одна опасность. Эмфитевзис защищает тебя от наследников, но не от прежнего кредитора. Если на вилле висит ипотека, однажды туда явится ростовщик с ликтором из префектуры и скажет: «земля моя, проваливайте». И вы уйдете, потому что его право старше.

— Значит, надо проверить землю, — уверенно заявил Марк, но Виктор мягко сказал:

— Друг мой, дам тебе совет. Пусть решение о покупке будет принято не тобой. Просто обмолвись, что по соседству продается хорошая земля. И посетуй, что ничего не понимаешь в этом деле. А еще скажи, что себе купил бы, но не смеешь наживаться на церковной должности.

— Гениально, — выдохнул Марк и обнял Виктора. — С меня подарок за подсказку. У тебя будет кресло, как у самого папы. Только цвет другой сделаем, чтобы он не обиделся. Твои клиенты сознание потеряют, когда увидят.

— Значит, солид за югер? — отец Целестин пожевал губами. — Весьма завлекательно даже без колонов. Людей найти можно…

— Я в этом ничего не понимаю, господин, — поднял руки Марк. — Я пекарь. Знающие люди говорят, у куриала землю только с помощью эмфитевзиса можно купить.

— Да это любой дурак знает, — отмахнулся Целестин, и Марк опустил голову, густо покраснев. — Обременения нет на этой земле? Задолженностей по повинностям?

— С его слов, нет, святой отец, но я не проверял.

— Я займусь этим, — кивнул архидьякон. — Не верю я в слишком выгодные предложения, хотя случалось и не такое. Если этот Прокул уже немолод, и не имеет наследников, возможно, он просто хочет покоя.

— А… простите за вопрос, господин, — робко спросил Марк. — Его святость еще гневается на меня?

— Не говорит ничего про тебя, а это плохой знак, — ответил Целестин. — Но кресло твое ему понравилось. Говорит, отрада для его больной спины. Но на всякий случай не попадайся ему на глаза. А, кстати, когда ты провиниться успел? Сам блаженнейший молчит, а ведь заслуги твои велики. Первый кодекс Лев уже ему представил.

— Да так, — туманно ответил Марк. — Сенатор Аниций Басс что-то наврал ему про Меммиев, а папа разгневался на меня.

— Бывший консул? Этот может, — согласно кивнул Целестин. — Весьма подлый человек. У них вся семья такая. Опутали государей своей родней. Скоро половина земли в империи им принадлежать будет. Они и в Константинополе весьма сильны.

— Я, святой отец, вот что предлагаю. — Марк быстро перевел разговор на другую тему. — Ватиканское поле и вилла в Фалериях много капусты могут давать. А ее солить можно. Беднота зимой за милую душу сожрет. И хранится она долго, хоть до весны. Это не хлеб, который черствеет.

— Давай попробуем, — к удивлению Марка, архидьякон согласился. — Блюдо это постное. Почему бы и не дать людям. Нет в нем греха. Делай, Марк.

— Господин! — в дверь постучался монашек-посыльный. — Его святость диспенсатора Марка к себе требует.

— Господи, помоги мне!

Марк утер пот со лба, а Целестин сверлил его недоверчивым взглядом, пытаясь разгадать, чем же провинился этот парень.

— Иди, раз зовут, — сказал Целестин. — Покажись потом, а то на тебе лица нет. Как будто за спиной стая волков бежит.

Марк пошел по коридору в сторону покоев епископа. Они на втором этаже половину левого крыла занимали. Там и рабочий кабинет, и личная молельня, и библиотека, и даже спальня. Марк папу дураком не считал и понимал, что этот разговор неизбежен. Он к нему был готов. Заходить в такие кабинеты без козыря в рукаве — чистое безумие, особенно когда использовал человека подобного уровня втемную.

— Что нас спасет? — бормотал он. — Только быстрота и натиск. Безумие и отвага. Никакой пощады врагу! Давим без остановки.

Он вошел в приемную и спросил секретаря с дьяконской перевязью:

— Как его святость сегодня?

— Суров, — ответил тот, разматывая папирусный свиток. — В искушении гнева пребывает. А почему, не пойму. Как гонец из Капуи прискакал, так и ходит черный, словно туча.

— Помилуй меня, господи!

Марк вытер пот со лба и перекрестился. Увидев огромные глаза дьякона, понял свою ошибку. Перекрестился он по православному обычаю — слева направо, размашисто, от плеча до плеча. И впрямь, не бывает атеистов в окопах под огнем. Тут речь о его судьбе идет, не меньше.

Он вошел в знакомый до боли кабинет. Тут же плюхнулся на колени и опустил голову. В Риме не принято подобное. Так только кающиеся грешники поступают, что просят благословения. Папа молчал, не подал руки для поцелуя, как обычно, и даже посохом не огрел. А вот это совсем плохо. Марк торопливо заговорил.

— Покаяться хочу, святой отец. Снимите камень с моего сердца. Ведь вы, как пастырь, не можете мне в такой милости отказать. А когда исповедь примете, решите, что со мной сделать. Грех мой велик, я любое наказание приму.

— Говори, — изумленно посмотрел на него папа.

Он явно растерялся. Марк отвлек его от уже принятого решения. Изможденное лицо заиграло морщинами. На нем появилось недоумение.

— Я вашу святость обманул, — заявил Марк. — Я знал, что сенатор Меммий лгун, и я соврал, чтобы дочь его спасти.

— И чтобы доходы не потерять, — с неприятной усмешкой заявил Бонифаций. — У тебя доля со всего, что Меммии растят. Разве не так?

— Не без этого, — признался Марк. — Но и девчонку жалко было. Ее ведь даже родня бросила. Казнили бы.

— Не притворяйся еще большим дураком, чем ты есть, — проскрипел Бонифаций. — Смерть ей не угрожала, и ты это знаешь. Штраф наложили бы на эту семью. Император не станет рубить голову знатной девице. Он бы ее помиловал. Ты же сделал так, чтобы Меммиев вообще осудить не могли. Август Гонорий — весьма благочестивый государь. Он уже услышал, что церковь чудо сотворила, и возрадовался. Слава богу, никто не посмел ему правду сказать. Ведь по всей Италии молва о чуде идет. Даже Аниций Басс рот закрыл. Ты, негодяй, из-за ничтожной выгоды меня в свое мерзкое вранье втянул. Едва посмешищем не сделал!

— Свою выгоду не отрицаю, господин, — заявил Марк, благоразумно не упоминая, что выгода вполне ощутимая. — А еще вторая дочка Меммиев мне нравится. Она попросила сестру спасти. Я ей ни в чем отказать не могу. Как дурачок становлюсь.

— Закончил исповедь? — неприязненно посмотрел на него папа.

— Нет, господин, — произнес Марк. — Милости прошу. Я свой грех сознаю и готов за него заплатить. У всего есть своя цена, даже у лжи епископу. Моя цена такова: посланник апостольского престола языческое царство в христианство обратит, и епархию там устроит.

— Что-о? Да ты обезумел? — папа неприлично раскрыл рот, глядя на Марка остановившимся взором.

— Я когда-то обманывал? — поднял голову Марк.

— Только этим и занимаешься, — усмехнулся вдруг Бонифаций, с кряхтением вставая из-за стола. — Ты же прямо сейчас каешься мне во лжи.

— Разве я нарушал свои обещания? — поправился Марк. — Царство Гарамантида примет крещение в течение двух лет. Там будет епархия. А епископы Карфагена и Александрии пусть идут в задни… Ай!

Бонифаций подошел к нему, и крепкий посох стукнул прямо по спине. Удар. Еще удар. Папа колотил его, не жалея сил, но у Марка отлегло от души. Если бьет, значит, простит. Примета верная.

— Не смей, негодяй, святых отцов срамными словами хаять! — назидательно заявил Бонифаций, закончив пастырское вразумление. — Ты мальчишка, наглый плут. Думал, я не узнаю про Меммиев? Да всей Капуе ведомо, что он притворяется. Мне тамошний епископ все подробно написал. Как ты царство в христианство обратишь? Или опять не скажешь?

— Почему? — поднял глаза Марк. — От вас у меня секретов нет, господин. Торговля. Гарамантида понемногу умирает. Ее поля поглощает песок. Они молятся демонице Танет, госпоже пустыни. И они сейчас злы на нее. Если мы дадим им источник дохода, они наши с потрохами.

— А у тебя такой источник есть? — спросил папа, выплеснув первый гнев.

— Есть, — кивнул Марк. — Гараманты на торговом пути сидят, но он почти мертв. Если этот путь оживить, для всех польза будет. И для церкви, и для казны августа.

— И для тебя? — уточнил папа.

— Хотелось бы немного заработать, — скромно опустил глаза Марк.

— Знаешь, — папа сел за стол и откинулся на мягкую спинку. — Я ведь с учетом заслуг хотел тебя всего лишь от должности отставить и заказов диаконий лишить. Сначала еще думал из Рима тебя изгнать, но тут дьякон Лев первый кодекс принес и с ним образ Богоматери. Сказал, ты его надоумил. А теперь ты мне предлагаешь целое царство крестить. И не где-нибудь, а в Ливии. Под самым носом у… Впрочем, это тебя уже не касается… Да, искушение немалое. Скажи, тебя пример Юлия Матерна вдохновил? Он тоже за золотом и слоновой костью ходил.

— Кого пример? — глупо заморгал Марк.

— Неглуп вроде, — укоризненно покачал головой папа, — а Клавдия Птолемея не читал. Почитай на досуге. Римский купец прошел Гарамантиду, прошел великие пески и добрался до страны Агисимба. Увидел там огромное озеро с бегемотами и множеством птиц. Это во времена августа Домициана было.

— Прощения прошу у его блаженства, — ответил Марк. — Не знал про такого купца. Все дела не дают книги читать.

— Дела! — презрительно отмахнулся папа. — Наслышан я про твои дела. Гордыня тебя обуяла, Марк. Власть судьи себе присвоил. Правишь людьми, будто назначен августом.

— Ну и кому от этого плохо? — Марк осмелел до того, что поднял глаза. — У меня на районе полный порядок. Беженцы сыты, вдовы и сироты тоже. Разбойный люд тихо сидит. В Субуре сейчас спокойней, чем на Палатине.

— Знаю, — кивнул папа. — И префект знает. Потому и не трогает тебя. Ты не всесилен, мальчик. Тебя просто терпят. Перейдешь черту, тебе конец. Как только возомнишь о себе слишком много, в тот же день от тебя мокрого пятна не останется. Помни об этом, когда задираешь нос перед голодранцами Субуры.

— Да, господин, — Марк снова опустил голову. — Спасибо за науку, господин.

— Отпустил я тебе твой грех. Искупи трудом свои проступки. Устроишь еще раз что-то подобное, сошлю в шахту, так и знай. У тебя два года. Не исполнишь обещания, забудь о церковных заказах. В коллегию тебя верну и заставлю за все пропущенные годы урок сдать. Убирайся отсюда, бестия (2).

— Вопрос имею, господин, — набрался наглости Марк. — Я отцу Доминику кампануллу (3) отлил, чтобы братьев на молитву собирать. Он ей весьма доволен.

— Епископ Нолы Павлин так делает, — кивнул папа. — На Востоке по доске палкой колотят, в Египте в трубы трубят. Колокол благозвучней, конечно.

— Если дозволите, я такую кампануллу около Латеранской базилики поставлю. Верующие звук услышат и поймут, что на молитву пора.

— Хм…- задумался папа. — Дозволяю, но церковь не станет за этот колокол платить. Искупи малой жертвой свой грех. Я, конечно, сомнения имею, что обычай этот приживется, но попробовать стоит. Если что, переплавим. Все, иди. А не то снова в искушение гнева впаду. Помрешь у своей печи.

— Приживется, блаженнейший, не сомневайся, — буркнул Марк, закрыв дверь спиной. Ему хотелось сползти прямо на пол, ноги совсем не держали. — А я заработаю нуммий-другой. Невелик труд в бронзу побольше олова добавить. Пока остальные не догадались, надо с медниками поговорить. Может, кто-нибудь продаст половину своего дела. У меня еще нет доли в литейной мастерской! Это просто возмутительно!

Долю в мастерской медника Марк все-таки купил. Не все они процветали. Были и такие мастера, что откровенно перебивались с хлеба на воду. Работать с металлом умели, а продавать свой труд — нет. Так и копошились по мелочи, пытаясь заработать на грошовых заказах. Эта покупка стала той соломинкой, что переломила хребет верблюду. Марк внезапно понял, что у него в голове все плывет. Он начал путаться в именах, бизнесах и цифрах. И даже сестры никак не могли ему помочь. Они всего лишь считали…

— Смотри, брат, — Лета положила на стол гроссбух, честно купленный Марком в собственной мастерской на Ватикане. — Мы с Фаустой не поспеваем уже. Нам помощь нужна.

— И вам тоже? — удивился Марк.

— Мне больше всех, — подчеркнула Лета. — Мне скоро не до цифр будет.

— А почему? — глупо посмотрел на нее Марк.

— Потому что я замуж вышла! — разозлилась девушка. — Мне рожать в начале зимы.

— Да? — промямлил Марк, который, как оказалось, не только делами отца не интересовался, но и делами сестры тоже. — Не подумал как-то. Может, из своей школы толковую девочку приведешь?

— Мальчика, — пояснила Лета. — Его зовут Дион. Сирота египтянин, с александрийского корабля сошел. Толков необыкновенно.

— Тащи его сюда, — сказал Марк. — И Секунда Зоиного тоже возьму. Хватит ему чебуреки жарить. У меня уже в голове все путается.

— С чего начнем? — деловито спросила Фауста. — Три термополия, магазин женских радостей, пекарни, кузня, аренда комнат, лавка с гуннскими пирожками, стекольная мастерская, ткацкая…

— Ткацкая! Я же там со сделки не был!

Марк даже за голову схватился. Купил долю и забыл. А если быть точным, не купил, а поручился за мастера по налоговым недоимкам и забрал за это половину. Собственно, большую часть своих покупок он совершал именно так. Либо закрывал какие-то обязательства, либо давал гарантию по долгу, либо просто решал проблемы идущего ко дну человека. Впрочем, деньгами за доли он платил тоже, но редко и неохотно. Деньги проглатывал строящийся дом на Целии, причем делал это с аппетитом голодной акулы.

— Красильня, — беспощадно продолжила Фауста. — Столярная мастерская, кожевенная, доля в печати книг, а теперь еще и медник. Брат, ты спятил? На тебя скоро половина Субуры будет работать.

— Горшечная мастерская понадобится, маленькая, — горестно вздохнул Марк. — И не абы какая, а та, что расписную посуду с тонкими стенками делает.

— Ну, точно, спятил, — растерянно переглянулись девушки. — А ведь скоро зерно Меммиев пойдет. За зерном — вино, а за вином — масло. Там тоже работы хватает, братец.

— А диаконии? — всхлипнула вдруг Фауста. — Все через нас идет. И готовый хлеб тоже. Не жалеешь собственных сестер! Я уже и забыла, когда просто на лавочке сидела. Мне четырнадцатый год. Замуж скоро. Молодость-то проходит! Мы с Летой день и ночь с цифрами. Первые счеты уже в переделку отдали, на них костяшки лопнули.

— Найму помощь, — сдался Марк. — Ведите своего египтянина.

— И вообще! — заявила Лета. — Хватит уже людей в отцовской беседке принимать. Он ее построил, чтобы с матерью пирожные есть. А как ни выглянет, ты в ней сидишь. Имей совесть! Свой таблинум заведи. Пусть туда люди приходят. И дела тоже там будем вести, а не в спальне. Милуюсь с мужем, а сама на гору старых таблиц смотрю и вспоминаю, не пропустила ли чего. Я, между прочим, в постель совсем не для этого ложусь.

— Может, таберну какую снять? — задумался Марк, и девочки одновременно кивнули.

— Мы ее уже нашли. В доме, где Евтихий зеленью торгует. У него сосед помер, а лавка сдается.

Ну вот, думал Марк. Уже до собственного офиса дорос. С приемной, секретаршей и кофейным аппаратом. Кстати, небольшое угощение и вино надо поставить. Это народу понравится…

— Марк! — позвала его Лета. — Мы по делам пришли. Ткацкая мастерская ни нуммия не дала до сих пор, а в термополии на Патрициев выручка упала. Хозяин клянется, что народ не идет, но я почему-то думаю, что он этот… как ты тогда сказал… Крыса он! Вот!

— Ма, солнце встало. Я на службу пошел.

Зоя зевнула, поднялась с кровати и критически оглядела сына. Он совсем взрослый. Секунду стукнуло четырнадцать… Нет, тринадцать. Или не стукнуло? Зоя даже под пыткой не вспомнила бы, когда и кого родила. Этот вроде бы рожден зимой. Или в начале весны… Нет, зимой, она рожала в холод, у жаровни. Или такая весна холодная приключилась? А неважно. Важным было то, что ее сын одет в новенькую тунику, подпоясанную кожаным поясом с бронзовой пряжкой. И то, что на ногах у него крепкие сандалии, а на боку — сумка с восковой таблицей, как у настоящего нотария.

— Красавец! — восхитилась Зоя, в порыве чувств обняв сына.

— Мам! — попытался вырваться тот. — Хватит уже. Я теперь не мальчик из лавки. Я актор (1) самого рекса. Понимать надо! Еще на людях обниматься полезь. Засмеют.

— Да уж, — утерла слезу Зоя. — Счастью своему не верю. Один сын в церкви служит, другой в настоящую школу ходит, третий целым актором стал. Знать бы еще, что это такое… Гунна бы к делу приставить, а то бегает с мешками на плечах и ножи бросает. Тьфу!

— Так старший велел, — насупился Секунд. — Не тебе об этом судить.

Зоя захотела отвесить сыну затрещину. Уже и руку подняла, но не решилась. Мальчишка смотрел на нее взглядом взрослого мужа. Он даже не думал прикрыться, как делал раньше. Что-то в его глазах появилась такое, отчего рука Зои бессильно упала.

— И впрямь, — грустно хмыкнула она. — Не бабье это дело. Моя забота теперь выручку из лавки сдавать. Сплю до обеда, как сенаторша какая.

— Тебе сон на пользу, ма. Ты у меня красотка, — уверил ее Секунд и убежал, не подставив щеку для поцелуя. Совсем взрослый.

Зоя села у окошка, рассеянно слушая болтовню Евфимии и Мириам. Она теперь в доме Евфимии жила, потому как из старой инсулы выселили всех. Там ремонт идет. Они с Купидоном в одной комнате поселились, а дети — в другой. Купидон с ночи по делам ушел. Сказал, что ненадолго. Склад ограбят в Заречье, и сразу вернется. Потом отоспится и пойдет с Гунном в развалины, будет учить сына ножом работать.

Она взяла полированное бронзовое зеркальце и критически взглянула на себя. Да, немолода, четвертый десяток идет. Но от сытной еды, долгого сна и регулярной любви она похорошела, сбросив лет семь. Подтянулась обвисшая было кожа, и пропала мелкая сеточка на щеках, превратившая ее в старуху. Ей лет двадцать пять на вид. Те двадцать пять, что у дорогой шлюхи, а не те, что у замученной работой пекарши или крестьянки. На нее снова мужики оборачиваются. И улыбаться она стала. Новые зубы из слоновой кости выточены, и прикручены намертво золотой проволокой. Масткр-дентифекс уверил, что если ими не кусать, долго простоят. Она и не кусает, бережет свою новую красоту. Даже хлеб есть бросила, кашу лопает. Зоя оскалилась, придирчиво осмотрела зубы и осталась довольна.

Она села у окошка и прислушалась к досужей бабской болтовне. Может, и ей найдется что сказать. Почтенные матроны понемногу начали принимать ее в свой круг. По крайней мере, уже не гонят…

А Секунд в это время уже пересек мешанину переулков и выскочил на улицу Патрициев. Старший сказал, в Субуре когда-то сам Юлий Цезарь жил. Тот, в честь которого базилика названа, где Прима судили. Секунд без понятия, кто это, но раз такую красоту отгрохал, важный человек был. Сейчас в Субуре знать не селится, а улица эта застроена привычными инсулами. Где в пять этажей, где в шесть. И везде живет рабочий люд. Термополий в середине Патрициев стоит. Один из нескольких, что на этой улице. Римляне, как бы бедны ни были, жрать себе не готовили. Да и негде им готовить. Сгоришь к демонам.

Кабатчик только открылся, а потому скучал, меланхолично помешивая в долии чечевичную кашу. Посмотрел критически, а потом убавил углей под горшками. Не приведи бог, еще пригорит.

— Здравствуй, почтенный, — вежливо обратился к нему мальчишка.

— Чего хотел? — копо мазнул по нему равнодушным взглядом. — Есть будешь?

— Позже, — ответил Секунд и достал из сумки крошечный деревянный диптих, меньше ладони. Развернул его и показал надпись на воске. — У меня мандат от Марка. Вот его печать. Читай, уважаемый.

— Податель этого, именуемый Секунд, действует от моего имени и по моему поручению.

Копо прочитал написанное и немало озадачился. Переводил взгляд с таблички на мальчишку, ничего не понимая.

— И чего тебе надо? — спросил он.

— Я у тебя посижу до закрытия, — Секунд умостился за стойкой и достал из сумки таблицу побольше. — Посчитаю, сколько народу придет в термополий, запишу, сколько заплатили.

— Да ты спятил, щенок? — копо даже пятнами пошел. — Ты мои деньги считать будешь? А ну, проваливай!

— Это не только твои деньги, копо, — свирепо оскалился Секунд. — У тебя компаньон есть. Или забыл?

— А-а-а… — кабатчик застыл, переваривая неожиданную новость. — Ну да… есть. Марк половину у меня выкупил. А я продал, стало быть…

— Значит, ты мне все до нуммия покажешь, — мило улыбнулся ему Секунд. — Сначала я выручку твою посчитаю, а потом закупки. А если не покажешь, я сюда снова приду. А со мной придут очень неприятные люди, которых ты хорошо знаешь. Понял меня, задница ослиная?

— Понял…- проглотил слюну копо. — Не надо ни с кем приходить. Я понял, о ком ты, паренек. Мне от Марка нечего скрывать.

— Эй, копо! — к стойке подошел клиент. — Марцианы дай.

— Пустая — пять, карбонара — десять, — хмуро ответил тот. — Подождешь, любезный? Марциану варить надо. Впрок я ее только в полдень готовлю.

— Нет, спешу, — передумал гость. — Тогда мне миску бобов, жареную рыбу, улиток и поски с медом.

— Вино сегодня отменное, — посоветовал кабатчик.

— Тогда вина, — согласился клиент. — Да не сильно разбавляй!

Секунд прилежно раскрыл адверсарию (2) и сделал первую запись.

Мальчишка-египтянин на умника не походил никак. Ему лет пятнадцать, и походил он скорее на бродягу. Смуглый, почти черный, худой, как смерть, с пронзительными, неожиданно цепкими глазами. Он зыркнул и опустил взгляд.

— Звал, хозяин? — спросил парень.

— Я тебе не хозяин, — удивился Марк.

— Я у кожевенника работаю, — сказал египтянин, так и не подняв глаз. — Это и твоя мастерская тоже.

— А, вон ты откуда, — догадался Марк. — Не видел тебя. Сестра сказала, ты из Александрии. Зачем сюда приплыл и как в школу попал? Кто отец?

— Отца парабаланы убили, люди епископа, — шмыгнул носом Дион. — А в школу меня наставник Евагрий взял. Он мою семью знал. Мы на одном корабле сюда приплыли.

— А кто отец? Чем занимался?

— Философом был, — ответил паренек. — За это и убили его. Всех убили. Мать, сестру, братьев. Я один уцелел. Меня тогда дома не было.

— А философа Гипатию знал? — неожиданно для самого себя спросил Марк, и египтянин кивнул.

— Учился у нее, но недолго. Сам знаешь почему.

— Кожевенник ворует у меня? — прищурился Марк.

— Этот человек мне дал кров и хлеб, — ровным тоном произнес мальчишка. — Я про него слова худого не скажу. Не нравится такой ответ, хозяин, прогони меня прочь. Другого не будет.

— Ко мне работать пойдешь? — спросил Марк, слегка опешив от неожиданности. Живущим в Субуре была ближе философия «умри ты сегодня, а я завтра».

— Если возьмешь, пойду, — решительно ответил паренек.

— Помощником нумерария (3) будешь, — сказал Марк. — На первый год положу жалование в три солида, и моя еда. Получишь две перемены одежды и сандалии. Если проявишь себя, нумерарием станешь. Согласен?

— Да, хозяин, — паренек едва не танцевал от счастья. — Я не подведу. Вот увидишь!

— Иди к хозяйке Лете, она в курс дела введет и поможет комнату снять.

— У меня своя комната будет? — мечтательно улыбнулся парень, сразу перестав быть похожим на загнанного в угол зверька. — Спасибо хозяин! Дай тебе здоровья боги!

— Что-о? — взгляд Марка остановился. — Ты некрещеный, что ли? Быстро в церковь Пуденция! К отцу Филиппу подойди, скажи, что я просил срочно крестить. Чего так смотришь, Дион? Выбирай: новая жизнь или старые боги.

Бывшую лавку, торгующую шерстью, освободили от старой мебели, покрасили и обставили заново. Места здесь оказалось немного, но Марк выкроил себе кабинет с крошечной приемной, а для сотрудников поставил длинный стол и стеллажи для документов. Горы старых восковых таблиц рассортировали по бизнесам, а новые цифры записывали в журналы-ордера, которые сводили в неизменные римские Codex accepti et expensi, Книгу прихода и расхода. Главным счетоводом была Лета, Фауста и Дион ей помогали.

На место секретаря, толкаясь локтями, лезла Проба, любовница Марка. Женским чутьем она почувствовала, что это за место такое. Но тот, подумав, посадил в приемную Секунда. Парень оказался расторопным и неглупым. Две трети посетителей он отсеивал сам, разбрасывая их с эффективностью шара для боулинга. Большая часть людей и впрямь, шла с вопросами пустяковыми, которые мог решить даже мальчишка, хоть немного знающий дела. Кого-то Секунд отправлял в мастерские на работы. Кому-то объяснял, почему отказано в проживании в благословенной Субуре. Иногда даже матерно. Кому-то растолковывал, как встать на довольствие в диаконии. Или напротив, растолковывал, почему это невозможно.

Марк впервые за много месяцев вздохнул с облегчением. Теперь он принимал в день человек пять-семь, и то не всегда. Его дожидались только самые упорные, или те, чье дело Секунд решить сам не мог. Как, например, сегодня.

Женщина лет тридцати пяти сидела перед ним, нервно сминая подол. Она пугливо поглядывала на резной стол и мягкое кожаное кресло, собираясь с мыслями. Руки натруженные, с короткими обкусанными ногтями. Она то теребит платье, то добела сцепит пальцы в замок. Глаза красные, плакала много.

— Я в нужде, господин, — сказала она наконец. — Сын у меня. Шестнадцать ему. Он постыдным ремеслом зарабатывает. Конкубин (4), с важным человеком плотски живет. Так уж вышло… Сама знаю, что грешник…

— От меня чего хочешь, женщина? — ледяным тоном спросил Марк. — Ты закон знаешь. Он преступник, ему костер грозит. Когда август Феодосий свою конституцию принял, толпа мужские лупанарии разгромила, а кинедов (5) вытащила на улицу и живьем сожгла.

— На него донести грозится один человек, — всхлипнула вдова. — Он сам мальчиков любит. Домогается, требует, чтобы сын любовника бросил. Если донесет, сам знаешь, что будет.

— Знаю, — кивнул Марк. — Преступление тяжелое. Твоего сына возьмут на пытку. Он признается, и его отправят на костер. А того, с кем он жил, даже пальцем не тронут. Виноват тот, кто мужскую природу презрел и стал бабой. Закон велит казнить «на глазах у народа, в назидательном пламени».

— Несправедливо это, — заплакала вдова. — Почему только мой мальчик виновен? Помоги ему, добрый господин. Поговори с негодяем этим. Он тебя послушает.

— Ты с ума сошла, женщина? — недоуменно посмотрел на нее Марк. — Мне, если честно, плевать, кто с кем спит. Люди разные бывают, я им не судья. Но за конкубина я вступаться не стану. Могу только совет дать.

— Дай, господин, — женщина подняла на него молящий взгляд.

— Если он не приписан к гильдии, пусть садится на корабль и уезжает. Немедленно.

— Куда? — перепугалась женщина.

— В Константинополь, — пояснил Марк. — Там этот закон не спешат исполнять. Андрокойты платят налоги, как все уличные девки. Греки, они… Греки, в общем.

— Да как же…- всхлипнула просительница.

— Уходи, — Марк показал на дверь. — Больше мне тебе сказать нечего.

Плачущая мать ушла, и Марк вышел на улицу. Внезапно захотелось свежим воздухом подышать. Там диво до чего хорошо. Весна в разгаре, а недавний дождик смыл запах помоев, которые отдельные несознательные граждане все еще выливали на дорогу.

— Ну и работенку я себе нашел, — хмыкнул Марк. — Чего только не услышишь…

— Ты тот, которого в Субуре зовут рексом? — перед ним стоял незнакомый чумазый мальчишка в драном хитоне.

— Я, — кивнул Марк. — Чего надо?

— Меня Берт послал. Помощи просит.

— А что с ним случилось? — недоуменно посмотрел Марк.

— Ну, — мальчишка глубокомысленно почесал грязный нос, — когда я Берта видел, его стража связанным вела. В этот раз он кого-то не того зарезал.

Подвалы префектуры оказались не готовы к приему целой банды отпетых зареченских душегубов. Чиновники побледнели, увидев добрые лица будущих подопечных, замахали в испуге руками и отправили их туда, где обычно и содержался до суда подобный люд. Мамертинская тюрьма, принимавшая в своих стенах апостола Петра, давно превратилась в церковь, а больше тюрем в Риме так и не построили. Не нужно просто.

В казармах городских когорт нашлось подходящее помещение, без окон и с крепким запором. Удобств там не было никаких. Спали заключенные на голой земле, а гадили в углу. Временные неудобства искупались лишь быстротой правосудия. Обычно таких преступников судили в течение нескольких дней, превращая их кончину в развлечение для взыскательной римской публики. Впрочем, могли и в шахту отправить, коли там требовались рабочие руки.

Марк с корзиной на плечах стоял у ворот казармы, а рядом с ним суетился дьякон Евгений, взятый в качестве отмычки. Марку было очень стыдно за то, что использует доброго старика, но увидеть Берта как-то иначе он просто не смог. А причина для встречи у него весьма веская. Если бандита возьмут на пытку, и он Марка сдаст, церковной карьере конец. Папа такого терпеть не станет, выгонит взашей.

— Чего тебе, святой отец? — удивленно посмотрел на них стражник.

— Милостыню несчастным узникам принесли, — заявил отец Евгений, тыча в Марка, который держал корзину с хлебом.

— Это кто здесь несчастный? — искренне удивился солдат. — Сволота зареченская? Которые архонта синагоги пытали? Может, ты спутал их с кем-то?

— Да нет, — поджал губы Евгений и посмотрел на Марка многообещающим взглядом. — Мы к ним. Узники же. Им умирать скоро. Может, исповедуется кто, душу очистит.

— Ну, проходите, — пропустил их воин и ткнул рукой. — Вон там префект стражи сидит. Если он дозволит, вас впустят.

— Отведай моего хлеба, доблестный, — Марк протянул свежайший секундариус, и стражник чиниться не стал. Вырвал горячий еще хлеб и впился в него зубами.

Марк обхватил корзину покрепче и пошел вслед за дьяконом, который двинулся прямо к префекту городских когорт. Вернулся старик совсем скоро, и не один. Префект дал сопровождающего. Через пару минуту они подошли к сараю, рядом с которым скучал целый наряд. Все же внутри сидит дюжина разбойников, у которых руки по локоть в крови. Тут глаз да глаз нужен.

Пока отпирали замок, Марк осмотрелся. Квадратный двор с множеством дверей, звук молота, бьющего по наковальне. Тут свой оружейник. Склады для продовольствия и инвентаря, один из которых освободили для узников.

— Заходите, святые отцы, — сказал стражник. Он принял Марка за церковного привратника-остиария. Обычно они таскали милостыню, одеваясь при этом, как миряне.

Тяжелый дух немытых тел и испражнений ударил из затхлого мрака. Марк поморщился и остановился. Не видно ничего. Он со света в темень зашел, глаза привыкнуть должны. Закованные разбойники сидят вдоль стены, смотрят недоверчиво, звенят цепями. Берт крайний. Лицо разбито в кровь и распухло до того, что Марк его только по соломенным волосам и узнал. Он прошел вдоль ряда узников и дал каждому по хлебу. Пока отец Евгений утешал пару христиан, Марк присел около Берта и зашептал.

— Главе синагоги пальцы отрезал! Ты совсем дурак?

— Он деньги не возвратил в срок, — зашептал тот в ответ. — Пять солидов! Это из того долга, что ты мне продал.

— Да в задницу их! Помереть за пять золотых решил?

— Один раз долг простишь, уважать перестанут, — Берт упрямо сверкнул глазами. — Кто знал, что он три сотни своих приведет. Дружные ребята эти иудеи. Я сказал своим без боя сдаться. На тебя надежда была.

Он испытующе посмотрел на Марка и добавил.

— Мои про тебя не знают. И никто не узнает…

— Слушай внимательно, — едва слышно проговорил Марк. — Признайся в пытках, покайся. Плачь, если понадобится, в ногах валяйся. Не строй из себя любимца Водана. Я денег дам, вас отправят в Африку. Побудете в каменоломнях, а оттуда я выкуплю. В Африке такой беспорядок, что это раз плюнуть.

— Когда выкупишь?

— Через год-два. Раньше никак. Потом вам придется уйти из Римских земель. Тут оставаться нельзя, это для вас смерть. Получишь свою долю за склад оружием и припасами.

— А куда я уйду? И что я там делать буду? — непонимающе посмотрел Берт.

— На меня будешь работать, — усмехнулся Марк. — Станете богатыми людьми, а не грабителями из портовых закоулков.

— Вон чего! — Берт довольно оскалился. — На тебя работать! Теперь верю тебе, старший. Ты своего нигде не упустишь.

— Я вас в рабство продам, — продолжил Марк. — Цена ваша невелика, но половина ее тоже будет ваша.

— Ты меня в рабство продашь и мне же половину денег вернешь? — хмыкнул Берт.

— Ну мы же партнеры, — непонимающе посмотрел на него Марк. — Это твоя доля. Половину за склад и по полтора солида за голову. Больше никак. Такие, как ты, недорого стоят.

— Согласен, — шепнул Берт. — Иди, Марк. Теперь даже под свинцовой плетью не сдам тебя. Скажу, что у покойника Стабия долг купил. Воданом клянусь.

— А я Иисусом клянусь, что вытащу и к денежному делу приставлю, — ответил Марк.

Он снова прошел вдоль ряда варнаков, сверливших его недоверчивым взглядом, и дал им еще по хлебу. Узники хватали хлеба и с урчанием рвали их зубами. А ведь его тут знали. Марк это сразу понял. А еще он понял, что они догадались о цели его визита. Двое улыбаются и шепчут что-то соседям. Из дюжины негодяев, что ходили под Бертом, шестеро — дезертиры из римлян, трое — германцы, а еще трое — беглые рабы, родом неизвестно откуда. То ли сирийцы, то ли арабы с палестинского Лимеса. Сразу и не понять. Рваные хитоны обнажили выжженные клейма на плече, а такое украшение еще заслужить надо.

— Пойдем, Марк, — сказал вскоре отец Евгений. — Я свой долг пастыря исполнил. И ты, я смотрю, тоже…

— Я отслужу, святой отец, — опустил голову Марк, когда за ними захлопнулась тяжелая дверь. — Должен теперь тебе.

— Пошли уже, горе, — вздохнул дьякон. — Людям помогай, не мне. Мне господь поможет. Ты хоть понимаешь, с кем связался? Дал бы тебе подзатыльник, мальчишка малоумный. Да вот нельзя, ты же у нас целый диспенсатор. На службу сейчас?

— На службу, святой отец.

'Доминик, недостойный слуга Господень, настоятель монастыря в Старых Фалериях, Марку, сыну Тита, диспенсатору вспомоществования бедным. Здравствовать.

Пишу тебе, как обещал, обо всём, что у нас творится, не тая ни доброго, ни худого, ибо ложь пред Господом и пред людьми — грех равный.

Сев начался в срок, и волы твои, слава Христу, выдержали пахоту хорошо. Земля, что пустошами лежала, оказалась тяжела. Она давно заросла сорной травой, но плуги её взяли. За неделю распахали больше, чем прежде колоны за месяц сохой ковыряли.

Не обошлось, однако, без ропота. Люди здешние сердцем прикипели к своему клочку, а к чужому скоту доверия у них нет вовсе. Иные говорили в открытую: «Не наши волы, не наш и плуг. Надорвём скотину чужую — с нас же и взыщут». Другие шептались тайно, что монастырь, дав им скот в пользование, потом отнимет и последнюю землю. Авзоний, вилик, старался их урезонить, да сам я к ним не раз выходил. Иным довольно было слова, иным — палки, а третьим — того, что соседи уже коров получили и в убытке не остались. Я еще коров обещал, так ты сделай милость, изыщи.

Хуже вышло с посевом вики и чечевицы на землях залежных. Ты писал, что зерно после них родит лучше, но народ здешний в такое не верит. Говорят: «Отцы наши сеяли пшеницу да ячмень, а вика — трава сорная, скотине только годится». Один старик, самый упрямый, кричал на сходе, что монахи хотят их голодом уморить, отдав добрую землю под негодную траву. Я терпел долго, потом сказал прямо: кто сеет вику, тому в этом году зерна церковного больше дастся, а кто упрямится — пусть сеет что хочет, только своими силами и на своем наделе. После этого немало отступилось от ропота, а иные и сами пришли просить семян. Отраднее всего то, что дело мало-помалу движется. Те, кто поначалу боялся монастырских волов пуще Врага, теперь сами просят их на день-другой сверх очереди. Косу твою здесь уже прозвали монашьим чудом, и не одна семья приходила поглядеть, как я её в руках держу.

Пришли, коли будет твоя милость, ещё немного семян вики и люпина. Трое из здешних просят для себя, а мне отказать им не с руки, покуда доверие едва народилось. И пришли, если сможешь, толкового человека, что знает толк в мельничном деле — жернов у нас один, и он уже стар. Травы у нас добрые, так сыр вышел на загляденье. Угости отца архидьякона, и сам вкуси. Еще хочу такую же косу, будем сено заготавливать. А если еще и борону дашь с железными зубьями, колоны наши рты закроют навсегда. Две бороны дай, а лучше три.

Молюсь о тебе и о деле твоём каждый день. Бог даст, к осени сам увидишь, что труд наш не пропал даром.

Да хранит тебя Господь. Доминик, недостойный настоятель обители в Старых Фалериях.'

Марк заглянул в корзину, в которой ему передали сыр, достал его и понюхал.

— Хорош, — улыбнулся он, схватил корзину и пошел в сторону покоев архидьякона.

— У себя? — спросил Марк у секретаря, и тот махнул рукой.

Отец Целестин, как водится, сидел, опустив макушку к Книге расхода и прихода, водя пальцем по бумажной странице. Мастерская понемногу заработала, выдавая на-гора первую продукцию. Правда, шла она пока на свои же нужды, и Марк от этого не получил ничего, ни нуммия. Но не унывал, надеясь на будущее.

— Чего тебе? — не поднимая головы, спросил Целестин.

— Первый сыр из Фалерий прислали, святой отец, — Марк поставил корзину на стол. — Извольте отведать.

— И отведаю, — оживился тот, достал нож и лихо отхватил немалый кусок. Прожевал и довольно прищурился. — Вкусный сыр. Одобряю.

— Десять коров нужно, — выпалил Марк. — И мельницу поставить. Ну, и инструмент по мелочи. Косы, бороны…

— Да как я тебе столько дам? — возмутился Целестин. — А остальные виллы?

— А остальные обождут, — хладнокровно ответил Марк. — Пока толк только в монастыре и вижу. Лучше на него все потратить, чем виллам Лация отдать.

— Может, ты и прав, — Целестин замолчал, теребя в задумчивости мочку уха. — За одним большим хозяйством и пригляд проще. Виллу Прокула я покупаю. Не нашел наш адвокат залогов. А повинности перед курией из цены вычтем. Взамен старик хорошую плату за эмфитевзис получит, и в своем доме жить будет до самой смерти. А как немощен станет, то и уход.

— Как прикажет господин, — склонил голову Марк. — Вам виднее. Тогда тем более стоит туда коров дать. Пока колонов нет, сделаем там общественное поле. Пусть люди испробуют, как вместе землю пахать.

— Согласен, — улыбнулся Целестин. — Когда читаю отчеты с Кампанских вилл, хочу туда не коров, а стражу с палками послать. А иногда и палача с плетью.

— Приведем в чувство, святой отец, — пообещал Марк. — Мне в Кампанию по делам нужно будет. Я заеду, проверю их. Дозволите мельницу в Фалериях поставить? Я в тамошнем пруду еще и рыбу разведу. А монастырь за помол свою долю возьмет.

— Ставь, — кивнул Целестин. — Людное место будет, там же дорога рядом. Где монастырь, там странноприимный дом. Пригодится мельница. В следующем году Доминик начнет церковь строить. Но на это я денег уже не дам. Из своих пусть.

— Спасибо, святой отец! — обрадовался Марк. — Сейчас же в Фалерии отпишусь. Пойду я!

— Стой! — скомандовал Целестин. — Напиши, чтобы он еще под десяток семей дома построил. Есть кого послать. А сыр оставь. Я им его блаженство угощу. Ладно, не смотри на меня так. Так и быть, отрежь себе кусок. Меньше! Вот наглец! Еще меньше! Вот так…

Привычные вечерние посиделки с Севером в этот день не задались. Обычно он, как подопьет, хвалился благочестием жены и радовался успехами дочери. Марк знал по дням, как его крестница кушала, какие звуки издавала и сколько пеленок пришлось постирать. А уж когда она сама села, Север напился на радостях. Ничего важнее для него в этой жизни не было. Он даже драться бросил, проявляя несвойственное для него миролюбие. Марк понял почему. Есть теперь африканскому отморозку, для кого жить. Но сегодня он хмур, и даже выпитый кувшин не мог развязать ему язык. Север отвечал односложно и неохотно.

— Да что с тобой, брат? — не выдержал Марк. — Я тебя обидел чем? Ты только скажи.

— Да дела в пекарне плохие, — опустил плечи Север. — Один раб помер, второй кровью харкает. Две печи у нас, а что с того толку! Только урок большой. Коллегия задушила уже. В этом месяце зерна вообще не дали, а урок потребовали. Сказали, сами купите в счет повинности. В таблицах поставили долг, и все. Вчера не было долга, а сегодня есть. Вот как так можно? Попробовали оспорить, так префект анноны даже слушать не стал. Тоже говорит, что у нас повинность. Хрисаргир, мол, не платите, так давайте хлеб.

— У меня половина доходов пекарни Децимы, — сразу все понял Марк, — а денег я туда ни нуммия не вложил. Нет у меня больше доли. Дарю крестнице.

— Не приму, — замотал башкой Север.

— Ты Писание забыл? — встряхнул его Марк за плечи. — Книга Бытия! «Тогда Исав сказал: 'У меня много, брат мой; пусть будет твоё у тебя».

— Спасибо, Марк, — прослезился Север и полез обниматься. — Децима молится за сына, плачет день и ночь. Долю пекарскую проклинает. Если опять перебой с зерном случится, нас аннона до костей обглодает. Стонут все. Писцы и весовщики поборами разорили, а теперь и урок из своего зерна сдавать требуют. Совсем совесть потеряли.

— Так уже было раньше, — хмуро ответил Марк. — Аннона говорит, что за хлебное снабжение Города отвечает пекарь. За это ему привилегии положены.

— Это какие еще привилегии? — не поверил Север. — Я кроме повинностей и не видел ничего.

— У нас место в Сенате есть, — загнул палец Марк. — Туда Либерий ходит, сидит на лавочке в дальнем углу. Пекарей в армию не берут, не заставляют дороги чинить, солдат к нам на постой не ставит. Куриалы, к примеру, обязаны опекунство над детьми других куриалов брать. А мы от этого законом освобождены.

— Чего-о? — изумился Север. — Я должен благодарить за то, что чужих детей не кормлю?

— Таков закон, — развел руками Марк. — Видишь, сколько нам благодеяний отсыпали. А мы всего лишь отвечаем за выпечку хлеба. Иногда своим кошелем.

— Разве не аннона за это отвечает? — Север ушам не верил.

— Она лишь принуждает людей исполнять свой долг, — грустно покачал головой Марк. — Нас, перевозчиков зерна, портовых грузчиков. Все мы ее рабы. Еще ни разу купленное нами зерно не вернули. Думаю, когда оно поступит, его спишут на расход, а деньги украдут.

— Хоть в петлю лезь! — Север обхватил голову руками. — Сдохнем скоро у этих печей. Раньше бесплатно пекли, а теперь еще из своего зерна. Проклятая жизнь.

— Децима хотела уехать, — Марк сел рядом и обнял друга за плечи. — Мое предложение в силе.

— Ты хочешь ее пекарню купить? — изумленно посмотрел на него друг.

— Да ни за что! — замотал головой Марк. — Теперь нипочем не возьму пекарню, которая входит в аннону. Чуть наладятся дела, люди успокоятся, и тогда ее продать можно будет. Сто солидов ее цена, да рабы еще, если живы останутся.

— А как ты это сделаешь? — растерялся Север. — Онисим по роду пекарь. И куда мы денемся с деньгами?

— Как — мое дело, — терпеливо ответил Марк. — А куда вы? В Африку поедете. Онисим перестанет быть пекарем. Это я обещаю. Поговори с женой. Если согласна, я все устрою.

— Когда? — жадно спросил Север.

— Полгода-год, — ответил Марк. — Надо будет тебе замену в школе подыскать.

— Ритор Евагрий куда лучше, чем я, — махнул рукой Север. — Он привычен отроков учить, а я все время в искушение гнева впадаю. Найдем умника. Их много без работы мается.

— По рукам? — протянул ладонь Марк.

— По рукам, — решительно кивнул Север. — Даже на душе легче стало. Хоть какой-то просвет появился. А что я в Африке делать буду?

— Ты точно не будешь проедать деньги за пекарню, — ответил Марк. — Найду тебе дело. Пока не скажу какое. Слишком много еще звеньев в одну цепочку собрать надо. Наливай, дружище. Выпьем за твою новую жизнь.

Флавий Виктор тщательно полировал фразы, которые скажет на суде. Расследование по поводу участка Меммиев на Целийском холме подошло к концу и выяснилось вот что: рынок на заброшенной земле построил покойный прокуратор Гай Меммий, и построил на законных основаниях. У него имелось письмо с печатью покойного сенатора Руфина-старшего, где тот жаловал ему это право за верную службу. А теперь, когда прокуратора зарезали, в наследство вступил его сын, тоже Гай. Он-то аренду и собирал.

Самым дрянным в этой ситуации оказалось то, что инструментум был поддельным. Адвокат чуял это печенкой, но доказать не мог. Старый сенатор помер, как и свидетели, чьи печати стояли на этом письме. Потому-то и защиту Виктору придется строить на совершенно иных основаниях. Покойный прокуратор не пользовался услугами законника, когда готовил свою подделку, а потому кое-чего не учел. Видимо, побоялся привлечь знающего человека. Украсть землю сенаторской семьи! Да ни один табеллион не пропустил бы такого. А ведь римские адвокаты не зря учатся столько лет. В их работе весьма много тонкостей.

Дело слушал princeps officii, глава канцелярии префекта. Тяжба шла о доходах с городской собственности, а не о преступлении, а потому не требовала более высокого судьи. Базилика в этот час вполовину пуста. Народ на форуме привлекали вещи поважнее, а тут — обычная свара из-за лавок. То ли дело знатная девица, оскорбившая императора. Это хотя бы соседям рассказать можно. А тут что рассказать?

Родню покойного Гая Меммия представлял немолодой адвокат по имени Дидим — сухой, обстоятельный, привыкший тянуть время. Рядом с ним, едва не вцепившись друг в друга, сидели вдова Гая и двое взрослых сыновей.

— Почтенный судья, — Дидим начал первым. — Дело это простое до крайности. Мой доверитель имеет все права вести дела на этой земле. Вот письмо покойного Меммия Руфина-старшего, отца нынешнего сенатора. Он его собственной печатью скрепил. В нём ясно сказано: Гаю Меммию дозволяется возвести лавки на пустыре и получать доход с них. Гай так и поступил. Лавки эти — его законное приобретение, а после смерти — наследство его детей. Мы просим суд подтвердить их право и отказать сенатору Меммию Руфину в необоснованном притязании.

Он протянул табличку писцу, тот передал её судье. Судья бегло взглянул на печать, хмыкнул и отложил в сторону.

— Флавий Виктор, ты выдвинул обвинение. Что скажешь на это? Ты будешь настаивать, что это письмо — подделка?

Виктор вышел вперёд, неторопливо расправив складки тоги.

— Почтенный судья, я не стану доказывать, что это письмо подделано. Пускай адвокат Дидим торжествует. Я готов признать документ подлинным, каким он его и представил.

По рядам родни Гая пробежало радостное оживление. Дидим насторожился и даже растерялся немного. Слишком легко ему уступали то, за что он готовился биться насмерть.

— Если дозволите, я прочитаю последние слова письма, — попросил Виктор. — После этого суду все станет ясно. Итак, уважаемый судья, покойный сенатор написал: «…доход с них при жизни твоей получать себе».

— Продолжай, — усмехнулся чиновник, устроившись поудобней в курульном кресле. Нотарии, ведущие рядом протокол, спрятали улыбки.

— Вот и всё дело, судья, — Виктор развёл руками. — «При жизни твоей». Не «тебе и наследникам твоим», как-то полагается писать всякому, кто дарует право, способное пережить дарителя. Это разница известна любому нотарию: одно дело — собственность или эмфитевзис, где прямо пишут ei heredibusque eius, «ему и его наследникам», и совсем другое — личная милость, данная конкретному человеку на срок его жизни. Такую милость закон не отличает от простого узуфрукта или прекария (1). А узуфрукт, почтенный судья, со смертью пользователя прекращается. Он не наследуется! С тем же успехом можно было бы наследовать чужую должность.

— Это домыслы! — вскинулся Дидим. — Сенатор Меммий имел в виду…

— Что он имел в виду, спросим у него самого, если почтенный Дидим укажет мне способ опросить покойника, — невозмутимо продолжил Виктор. — Пока же перед нами лежит текст, а не намерения. И текст этот не даёт наследственного права. Более того, почтенный судья, истинное вещное пожалование такого рода полагается вносить в городские записи через магистрата, defensor civitatis, или через курию. Пусть почтенный Дидим предъявит такую запись хоть по одной из этих лавок.

Дидим промолчал. Записи, разумеется, не было. У семьи есть только эта таблица, десятилетие пролежавшая в семейном сундуке.

— Стало быть, — заключил Виктор, — даже приняв это письмо как подлинное, я прошу суд признать: право, о котором говорит документ, умерло вместе с Гаем Меммием. Дети не могут наследовать то, что было пожаловано лично их отцу. А сам пустырь, равно как и всё, что на нём возведено, принадлежит славнейшему сенатору Флавию Меммию Руфину. Закон гласит: superficies solo cedit, «простроенное на земле следует земле». Также мой доверитель требует взыскать все, полученное в виде платежей после смерти Гая Меммия.

Судья побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, глядя то на притихшую родню Гая, то на спокойного Виктора.

— Суд находит слова истца обоснованными, — произнёс он наконец. — Письмо устанавливает право личное и пожизненное, не переходящее к наследникам. Записи о пожаловании вещного права в делах курии не обнаружено. Посему лавки на Целийском холме, равно как доход с них, признаются собственностью сенатора Флавия Меммия Руфина. Наследникам Гая Меммия надлежит в течение пяти дней передать управление арендаторами законному владельцу либо его доверенному лицу. Исчисленную арендную плату, полученную незаконно, выплатить владельцу.

Адвокат Дидим открыл было рот, но тут же его закрыл. Возразить было решительно нечего. Вдова Гая тихо всхлипнула, один из сыновей побледнел и что-то зашептал ей на ухо. Виктор же поклонился, поправил упавшую с плеча тогу и двинулся к выходу. За ним следовал мальчишка-помощник, не пропустивший из этого процесса ни единого звука.

Виктор пока не уходит. У него еще одно слушание. В базилику как раз ввели дюжину скованных цепями разбойников…

— Не прощаюсь, брат, — Марк обнял Берта, пока проплаченная стража старательно отворачивалась в сторону. — Богом клянусь, вытащу вас.

Бандиты довольно загудели и, кивнув на прощание, пошли на корабль, позвякивая цепями. Они не верили до самого конца. Берт хлопнул Марка по плечу.

— Бывай, старший, — оскалил он крупные желтоватые зубы. — Я уж думал, отбегался.

Берт тоже поднялся на борт и полез в трюм. А Марк взгромоздился на лошадь и двинулся в сторону Портовых ворот. Ему на юг, по Аппиевой дороге, вместе с караваном неаполитанских паломников. Правильно, зачем плыть два дня на корабле в полном комфорте, когда можно неделю добираться на лошади. Всего-то нужно пересечь Понтинские болота, кишащие малярийными комарами и бандитами. Не слать же гонца, когда диспенсатор может сам развести письма епископам Капуи, Таррацины и Фунд.

Смирная кобылка, полученная Марком в церковной конюшне, на Буцефала не тянула никак. Сам он тоже непохож на рыцаря Круглого стола, как непохож на Дюрандаль висящий на боку клинок. Это обычный однолезвийный тесак длиной в локоть, которым, при определенном навыке можно отрубить кисть руки. Марк таким навыком не обладал, но убойную тяжесть клинка оценил. Это же то, что позже назовут лангсаксом. Впрочем, германцы называли этот ужас ножами и резали ими мясо. Марк же молил бога, чтобы не пришлось пустить его в ход, а такая вероятность была. На дорогах пошаливали, а в болотах особенно. Он, немного подумав, заказал нечто, что сам называл баклером. Небольшой щит, размером с тарелку, вызвал у компании гладиаторов гомерический хохот. Устоять с таким против мечника или умелого копейщика — нечего и думать. Но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не померло.

— Вот дерьмо, — поежился Марк, увидев, что состояние дороги начинает ухудшаться. — Болота скоро.

И впрямь, этот участок виа Аппиа в хорошие времена чинили без остановки. Тут сыро, вода стоит высоко, и дорогу то и дело подмывает. Воздух здесь влажный и тяжёлый, словно одеяло из мокрой шерсти. Марк невольно втянул его ноздрями. Пахнет стоялой водой и гнилью. Когда-то здесь была земля, размеченная на квадраты, осушенная каналами, но сейчас от стараний императоров древности не осталось и следа. Болота снова взяли своё. Они смыкались над старыми дренажными рвами, затягивая их илом.

Слева от дороги, на небольшом, едва выступающем из воды бугре, Марк разглядел крошечную деревушку. Несколько убогих хижин, сплетенных из ивняка и обмазанных глиной. Крыши, покрытые тростником, потемнели от времени и непроходящей сырости. Это место — котловина, окруженная возвышенностями и отрогами гор. Воде просто некуда деться, она так и стоит здесь.

Станция Forum Appii — место остановки. Марк вытер со лба липкий пот, смешанный с испариной тумана. Здесь есть постоялый двор, приземистое здание с облупившейся штукатуркой. Внутри кто-то громко кашлял — надрывно, с хрипом. Марк передёрнул плечами. У путника есть выбор: либо пробираться по залитому водой тракту, рискуя свернуть шею на мокрых камнях, либо пересаживаться в лодку и плыть каналом Деценновий, который местные перевозчики используют, чтобы обходить размытые участки дороги. Он видел эти узкие, плоскодонные посудины, скользящие среди высокого, в человеческий рост, камыша. Этот канал вырыли столетия назад, и по нему отводили воду. Он идет к Таррацине, к самому побережью. Там болота заканчиваются. Впрочем, канал, идущий параллельно дороге, давно не чистили. Его тоже затягивает илом, он зарос осокой, понемногу превращаясь в такое же болото, что и все вокруг.

Из хижины на холме вышла женщина. У нее землисто-бледное лицо с темными кругами под глазами. Тут все такие. Болотная лихорадка начинается в июле, когда мелкие здешние лужи прогреваются до самого дна. Тогда вылетают тучи комаров, от которых нет спасения. Люди здесь долго не живут, лихорадка беспощадна. Земля вокруг, хоть и выглядит чёрной и жирной, не родит ничего путного. Полба, которую пытаются сеять на сухих участках, вырастает хилая, с пустыми колосьями. Здесь есть рыба и птица — несметные стаи уток. А еще в Понтине добрые травы. Этим местные и живут.

Воздух полон тысячами голосов. Это лягушки. Их хор стоит над водой, над каналом и дорогой. В этот гвалт вплетался тонкий, пронзительный писк. Тучи комаров, мелких и злых. Они пока не слишком опасны, да и Марк натерся ароматическими маслами. Не то, чтобы это отпугнуло комаров, но, возможно, они предпочтут ему других путников. Марк зашел в комнатушку, плотно закрыл дверь и завернулся в плащ.

— Гнилое место, — прошептал он, слушая противный звон в ухе. — Побыстрей бы проскочить. Сабина… я опять ее увижу…

Вилла Меммиев встретила его наливающимся зерном на полях, цветущими садами и свистом кнута. Вилик порол кого-то из колонов.

— Беглый, — пояснил воскресший из мертвых сенатор Руфин. — Из тех, кого ты прислал. Дрянь, а не работник. Из двух десятков трое сбежали, одного поймала стража. Вдовы еще держатся. Они с детьми, им деваться некуда. Но проку от них пока немного. Когда еще подрастут.

— Не желаете прикупить плуги, господин? — спросил Марк. — Ваше состояние это позволяет.

— Уверен? — в углах рта сенатора появились горькие складки. — Ты хороший парень, Марк. Я благодарен тебе за все сделанное. Но мое состояние висит на тончайшей ниточке. И она вот-вот будет перерезана. Пойдем в дом. Нам надо обсудить дела. Ты же привез отчеты?

Они пришли в библиотеку, где молчаливая рабыня поставила перед ними вино. Марк протянул таблицу. Меммий Руфин раскрыл ее и погрузился в раздумья.

— Ты уже готов выплатить мою долю с дома на Целии? — изумился он. — Разве он построен?

— Нет, господин, — покачал головой Марк. — Но продано достаточно, чтобы я мог расплатиться с вами. Свою долю я заберу из последней оставшейся квартиры. И деньги за участок тоже лежат у аргентария. Вы же говорили, что госпожа Флора выйдет замуж в конце лета. Деньги на приданое готовы. Ваша доля с дома получилась чуть больше, чем я думал. Триста шестьдесят солидов.

— Вот как? — обрадовался сенатор. — Отрадно. Я сговорил Флору за одного из Кассиодоров (2). Это семья из Брутия, они недавно перебрались в Италию с востока. У них вилла в пяти днях пути отсюда.

— Второй участок на Целии, — Марк положил мешочек, приятно звякнувший золотом. — Гай Меммий построил там небольшой рынок и сдал лавки в аренду. Теперь он ваш. Дюжина лавок по шесть солидов в год. Там хороший район, бойкое место.

Сенатор с шумом втянул в себя воздух, глядя на кошель, как на ядовитую змею. На лице его появилась такая тоска, что Марку даже жалко его стало.

— Сколько лет? — глухо спросил Руфин.

— Восемь, — Марк понял, о чем он. — Мы смогли вернуть аренду только за последний год.

— Пусть Плутон мучает твою душу, Гай, — прошептал сенатор. Он помолчал, а потом посмотрел на Марка. — Знаешь, что такое gleba senatoria? Я плачу два фунта золота в год только за то, что я сенатор. Сто сорок четыре солида! Еще непонятно, сколько я должен приносить в виде обязательных даров в Равенну. Я едва не опозорил свой род, притворяясь столько лет живым мертвецом, а он забирал себе мои деньги. Ненавижу!

Меммий Руфин обхватил голову руками и застонал. Этот неглупый, здоровый мужик готов был сорваться.

— Так вроде наладилось все, господин, — непонимающе посмотрел на него Марк.

— Нет, ты не понимаешь, — Руфин утопил пальцы в волосах. — Вот теперь-то все стало по-настоящему плохо. Знаешь, что нас ждет в январе?

— Э-э-э… нет, — признался Марк. Он почему-то подумал, что упоминать Новый год не стоит. Его тут не праздновали.

— Тридцать лет правления нашего непобедимого августа, — с горечью ответил Меммий. — А это деньги, Марк. Большие деньги. Все сенаторы обязаны… Не могут, а обязаны проявить щедрость. А учитывая, что это юбилей, сумма должна быть весьма значительной. Прошлое празднование едва не пустило мою семью на дно. Ты же понимаешь, кто будет оплачивать развлечение римского плебса?

— Понимаю, — загрустил Марк.

Да, неприятно… На поступления от Меммиев он рассчитывал. Не запредельно большой заработок, но и совсем немалый. И ведь дело даже не в доле с продаж, а в хорошей цене на кампанское зерно. Оно лежит на его собственном складе, и ему плевать на африканские зерновозы. Простой пекарь за такую возможность правую руку отдаст.

— Знаешь, сколько сенаторских семей уже разорилось за последние двадцать лет? — исступленно говорил Руфин. — Имена не поместятся на твоих таблицах. Теперь они платят семь солидов только за то, чтобы носить пурпурную полосу на тоге. Это означает, что взять с них больше нечего, они нищие. А меня ждет претура. Много лет я уклонялся от этой чести, но это неизбежно, как восход солнца. Если придется дать игры, они обойдутся в несколько тысяч солидов. И это будет что-то весьма убогое, едва достойное того, чтобы я не потерял лицо.

— Отказаться от претуры нельзя? — спросил Марк.

— Нет, — покачал головой сенатор. — Это сопряжено с потерей чести. А мне нужно выдать замуж дочерей… Хотя бы двух…

— А Летиция? — удивился Марк. — Она уже вошла в возраст.

— Летиция поедет в Палестину, — отмахнулся Руфин. — Хорошей партии для нее я все равно не найду. Кому нужна девица, побывавшая под судом? Хорошее приданое помогло бы, но я его дать не смогу. Остается какой-нибудь худородный комит. Ну уж нет! Пусть лучше идет в монастырь. Валерия Мелания позаботится о ней. Она троюродная сестра моей жены, и не откажет в такой малости. Эта… наша родственница вывезла на восток почти все деньги Италии. Она сидит на сундуках с золотом, пока солдатам не платят жалование.

— Так что думаете делать, господин? — спросил Марк.

— Занимать, что же еще, — горько усмехнулся сенатор. — Занимать, чтобы утонуть в долгах. Претура меня похоронит. Я не смогу расплатиться.

— Бежать не думали? — ровным голосом спросил Марк.

— Бежать? — изумился тот. — Куда?

— В Африку, — сказал Марк. — Тамошние сенаторы не несут таких повинностей.

— Допустим, — задумался Руфин. — Но как? Я не могу продать имение. Это сенаторская земля, и за нее надо платить. Если я умру, и мои дочери разделят наследство, они все равно будут отдавать положенные два фунта золота. Таков закон.

— Я могу это устроить, — уверенно ответил Марк. — Вы уедете в Африку и проживете там в спокойствии и достатке. Без визитов в Равенну и без претуры.

Марк сохранял полнейшую невозмутимость, но ему это далось большим трудом. Сердце так и норовило выпрыгнуть из груди.

— Даже если виллу продать, — парировал Руфин, — что я буду делать с такой кучей денег? Неужели есть дураки, что продают сейчас землю в Африке? Благословенное место, где нет варваров, а сборщики налогов берут взятки не стесняясь. Порази меня молния! Весь этот разговор — безумие! Ушам своим не верю. Я договариваюсь с пекарем о судьбе собственной семьи.

— С вашим прокуратором, господин, — поправил его Марк. — Мой долг устраивать дела моего доверителя.

— Что ты хочешь за это, Марк? — прямо спросил Руфин. — Я почему-то верю, что ты способен на это. Ты весьма изворотлив в делах. Но я понимаю, что такие услуги стоят дорого. В сказку про долг прокуратора поверит только Цезония. Хотя нет… Не поверит. Она уже пожила в Субуре. Итак, твоя цена?

— Сабина. Она становится моей женой.

Небо разверзлось, и ударила молния? Нет, не разверзлось и не ударила. Вообще ничего не случилось, кроме повисшего в библиотеке тягостного молчания. Лицо сенатора на мгновение окаменело, а потом между бровей пролегла глубокая складка.

— Значит, это все-таки правда, — выдавил он из себя наконец. — Флора говорила мне, что ты неподобающе смотрел на ее сестру, но я не верил. Неописуемая наглость с твоей стороны. Да что же творится на этом свете! Один прокуратор разорил меня, другой требует дочь в жены. Сердце говорит, что я должен прогнать тебя взашей, а разум говорит обратное. В любом случае сейчас об этом не может быть и речи. Как бы ни были худородны Кассиодоры, даже намек на подобное приведет к разрыву помолвки. Я пока не скажу нет, ты получишь ответ до конца лета. Мне нужно хорошенько все обдумать. Кстати, если выедешь прямо сейчас, успеешь в Капую до заката. Советую поспешить.

Обед Меммиев проходил в непривычной тишине. Робкие попытки то одной из женщин, то другой начать разговор натыкались на рассеянное молчание сенатора. Разговоры понемногу прекратились. Семейство поело в полной тишине и собралось уж было разойтись, как вдруг Меммий Руфин произнес:

— У меня сегодня случился презабавный разговор, мои дорогие. Марк принес нам немало денег. Оказывается, покойник Гай ограбил нас многократно. Наш новый прокуратор вернул семье землю на Целии и рынок на ней. Мы будем получать с него арендную плату.

— А почему ты его не позвал? — удивилась Евдоксия. — Он достоин присутствовать на нашем обеде. Ведь это отличная новость!

— Я рассказал ему про беду, которая нас ожидает, — поморщился сенатор. — Хотел услышать, что скажет этот пройдоха. Ты знаешь, дорогая, он предложил довольно интересное решение. Оно могло бы нас спасти.

— Какое? — впилась в него жадным взглядом Валерия Евдоксия.

Сабина тоже заинтересованно повернула голову. Лежащая рядом Флора пребывала в своих мыслях, а Цезония по обыкновению кормила дрозда.

— Он предложил нам переезд в Африку, — пояснил сенатор. — Он реализует наше имение, а нам купит другое. Не сказал как, но по его тону я понял, что решение есть.

— Так давай соглашаться! — взвизгнула Евдоксия. — Сенаторы живут там в роскоши и неге. Они не устраивают игр и не посещают двор! Ты что, отказал ему, Руфин?

— Нет, не отказал, — глухим голосом произнес сенатор. — Но и соглашаться не стал. Он попросил за эту услугу Сабину. Он хочет жениться на ней.

— Ты не отказал⁈ — вскрикнула девушка. — Что значит, не отказал? Я не стану женой пекаря!

Сабина разрыдалась, а лежащая рядом Флора захохотала в голос. Она каталась по ложу, держась за живот, пока плачущая сестра не начала колотить ее кулачком.

— Ну прекрати, больно же! — возмутилась Флора и злорадно добавила. — А вы мне не верили. Да наш прокуратор в нее влюблен по уши!

— Почему Флоре достался богатый сенатор, а мне — пекарь из Субуры? — плакала Сабина. — Я не стану его женой! Нипочем не стану. К судье пойду. Я оспорю этот брак!

— Судья откажет тебе, — тихо сказал Меммий. — Ты вправе отказаться от замужества, если отец принуждает тебя к браку с недостойным человеком. Марк низкородный, но отнести его к недостойным нельзя. Я не отказал ему, девочка моя, потому что просто не вижу иного выхода. Нашей семье грозит разорение.

— И ты решил откупиться мной? — закричала Сабина. — Я что, корова? Ты хочешь наслаждаться жизнью на африканской вилле, пока я буду нюхать помои под своим окном. Да как ты можешь так поступать со мной?

— Ну что ты, сестра, — счастливо улыбающаяся Флора нежно погладила ее по голове. — Наш Марк совсем не урод, он довольно умен, и при деньгах. Соглашайся! Ты привыкнешь к запаху мочи. Глядишь, и тесто месить научишься.

— Я выйду замуж только за равного, — ледяным тоном произнесла Сабина, брезгливо отбрасывая ее руку. — Ты, отец, столько лет вколачивал это в нас, что на меньшее я не согласна. Выдашь меня за низшего — со скалы прыгну, так и знай.

— Не прыгнешь, — прыснула Флора.

— А ты…- Сабина вскочила с ложа, заливаясь слезами. — Ты! Ты негодная сестра, Флора. Возвращайся в Субуру, там тебя ждут ласки гладиаторов. Ты дрянь! Не зря тебя приняли за публичную женщину. Вот я расскажу твоему жениху. Пусть посмеется!

— Я тебе лицо расцарапаю! — Флора пошла пятнами, став ужасно похожа на мать.

— Замолчите немедленно! — стукнула кулаком Евдоксия. — Какой позор!

Сабина упала на ложе и уткнулась лицом в ладони. Плечи ее задрожали в беззвучном плаче. Флора презрительно фыркнула и отвернулась от сестры.

— Ну что же, — вздохнул Меммий. — Идите отдыхать. Я буду думать, где раздобыть денег на игры. Нужно найти не слишком жадного ростовщика.

— Не нужно никого искать, — всхлипнула Сабина, утирая слезы. — Я поняла, что он задумал. Этот человек хочет поменять нашу виллу на землю церкви. Он вхож к папе.

— Но ведь церковная земля не подлежит отчуждению, — изумился сенатор, а потом добавил совсем тихо. — Только если это нарушает интересы бедных. Марк докажет, что такой обмен выгоден, и папа ему поверит. Недалеко от нас имения церкви. Их все можно объединить в одну латифундию.

— Тебе пора ехать в Рим, отец, — дрожащим голосом заявила Сабина. — Ты давно не навещал Летицию. Она по тебе очень соскучилась.

Флора понимающе смотрела на сестру, и на ее губах заиграла гаденькая улыбочка.

— А вот если бы наш прокуратор имел титул vir clarissimus, — промурлыкала она, — ты бы не стала угрожать судом. Уже побежала бы выбирать платок матроны. Ведь для тебя важна только твоя спесь и соблюдение приличий. Да, сестрица?

Меммий Руфин в растерянности переводил взгляд с одной своей женщины на другую. Злорадное лицо Флоры, багровое, искаженное гневом — Валерии Евдоксии, пунцовое от смущения — Сабины.

— Юпитер…- прошептал сенатор. — Порази меня своей молнией! Проклятье… Я еще не знаю, кто мечет молнии у христиан. Этот мир окончательно сошел с ума? Меммия Сабина! Да как ты могла даже думать о подобном!

— А ты? — недобро посмотрела на него дочь. — Как ты мог продать свое дитя какому-то пекарю, отец? Поезжай в Рим. Ты теперь тоже вхож к епископу. Если я хоть что-то поняла из случившегося, папа Бонифаций будет счастлив избавиться от нашей семьи.

— Подожди, Сабина! — поднял руку изумленный сенатор. — Правильно ли я понимаю, если бы наш прокуратор получил низшее сенаторское достоинство, ты пошла бы за него замуж?

— Пошла бы, — с каменным лицом ответила девушка. — Да, это унизительно для потомка консулов. Но на таких условиях я согласилась бы спасти честь нашей семьи. Он уже весьма небеден, и богатеет на глазах. Не вижу ни одной причины, почему бы ему перестать богатеть и дальше. Он умен, куда умнее многих высокородных бездельников. Кассиодоры тоже из новых людей, им нужна знатная девица, чтобы разбавить дурную кровь. Они просто не знают, что кровь нашей Флоры еще дурнее. У меня нет особенного выбора, отец, мы бедны. Женихи из семей Анициев и Никомахов, как сам видишь, не толпятся у ворот нашей виллы. Впрочем, этот разговор не имеет смысла. Из пекарей сенатором не стать.

Марк в прошлой жизни бывал в Италии и прекрасно помнил, что приезжим с юга в Риме даже квартиры не сдают. Теперь-то он понял, что все началось отнюдь не вчера. Благословенная земля, без особенных усилий дающая десять зерен на одно посеянное, сформировала весьма специфический менталитет. Люди на юге живут неспешные и ленивые. А еще — дремучие, как вятский лес, и суеверные, как пользователи астрологических прогнозов. Колоны все до единого неграмотны, и учить их никому даже в голову не приходит.

Убогое итальянское захолустье навевало на Марка тоску. Тут никогда ничего не происходит. Тут не бывает новостей. Тут вообще не знают, что такое новости. Последним событием в этих местах был дружеский визит Алариха. После него в Кампании почти не осталось скота, а поголовье колонов сократилось вполовину. Люди или разбежались, или умерли с голоду, когда готы сожрали их запасы и семенное зерно. Они ведь шли именно здесь, по Аппиевой дороге.

От уцелевших веяло такой затаенной ненавистью, что Марку даже не по себе стало. Все эти люди — кто угодно, но только не римляне. Деревенский люд здесь — либо потомки недобитых самнитов, либо внуки недавних рабов, привезенных со всех концов света. Даже местный говор сильно отличается от латыни севера. Победоносные легионы столетиями гнали пленников на латифундии. В Кампании живет пестрая смесь из потомков германцев и галлов, иудеев и даков, пергамцев и пунийцев. Настоящих римлян и греков тут исчезающе мало. Они по большей части селились на побережье. Потомки рабов до сих пор ненавидят потомков победителей.

— Вот так и живем, господин диспенсатор, — повел рукой вилик.

— Да уж, — крякнул Марк.

Он с пригорка разглядывал виллу, приложив ладонь ко лбу. Немалая долина, что раскинулась между Капуей и виллой Меммиев, разделена на бестолковые клочки. Где-то наливается спелой желтизной озимая пшеница, где-то зеленеет ячмень. На паровых землях пасутся немногочисленные коровы и чуть более многочисленные козы. Сложенные из камня хижины без окон окружены садиками и оливами. Окрестные склоны заняты виноградом. Он, как и почти везде, просто привязан к палкам или ползет по стволам деревьев. Шпалер здесь не знают, а если и знают, то использовать не хотят. Тут думают так: деды так не делали, а значит, и нам не нужно. Незачем поступать как-то иначе. Ведь им была известна эта истина, тоже доставшаяся от дедов.

— Господин диспенсатор изволит дать какие-нибудь распоряжения? — умильно улыбнулся вилик.

Он куда умнее остальных, и прячет за поклонами звериный оскал. Тут воруют, Марк видел это по отчетам. Но пока это не его дело. Он всего лишь распорядитель милостыни римской епархии. Не распорядитель ее имущества. Этот вилик ему не подчиняется. Вот поэтому Марк ответил:

— Нет, любезный. Ты прекрасно справляешься со своими обязанностями. Я просто заночую и завтра отправлюсь дальше.

— Извольте отобедать, господин, — не на шутку обрадовался вилик. — Я поселю вас у одной вдовы. Она молода и красива. Господин останется доволен.

Войско марширует в доспехах только в идиотских голливудских фильмах. На самом деле нести их на себе жутко утомительно, а иногда еще и жарко. Свою короткую кольчужку Марк вез в седельной суме, полагая, что в случае чего облачится в мгновение ока. Так он считал только по неопытности, а как известно, самонадеянность наказуема. Это он осознал, когда небольшой купеческий караван, бредущий по Аппиевой дороге через Понтинский округ, атаковал какой-то сброд.

— К оружию! — истошно заорал какой-то приказчик, но упал, получив камнем по голове.

— Да провались вы! — выругался Марк, глядя, как из камышовых зарослей лезут полуголые мужики с ножами и палками. Здесь заросли обнимают дорогу с двух сторон, бродяги перекрыли ее и спереди, и сзади.

Он не успевал нацепить кольчугу. Едва смог вытащить тесак и надеть на кулак щит. Плоская железная тарелка зацепилась за что-то в сумке, и это чуть не стоило Марку жизни. Лошадка спасла. Она жутко перепугалась раздавшихся воплей, мгновенно вышла из состояния меланхолии и рванула вперед. Марк едва не вылетел из седла, зато внушительных размеров дрын, летевший ему в голову, угодил прямо в конский круп. Лошадь завизжала и понесла, сбив с ног какого-то бедолагу. Тот уже примерился, как бы ухватить ее за узду.

А ведь неплохая штука — рогатое седло, подумал Марк, разваливая тесаком ключицу какого-то бродяги. Плотно бедра обхватывает, иначе вылетел бы как пить дать. Нет, римляне точно не дураки. А мне драпать надо. Я ведь ни разу не герой. Опять человека убил! Да что за жизнь…

Марк единственный во всем караване ехал верхом, а потому он, недолго думая, пошел на прорыв самым трусливым образом.

— Держи его! — завизжал какой-то щербатый малый с сероватым лицом.

Он размахнулся дубинкой, и Марк кое-как отбил удар щитом. Он даже не подумал атаковать, проскочил мимо. Впереди еще двое. Ему не так много врагов досталось. Бродягам интересны груженные зерном мулы, а не одиночный всадник. Тощий мужик выставил перед собой острый кол, и Марк резко рванул повод. Лошадь заржала обиженно, но послушно ушла в сторону. Бродяга бросился к нему, Марк отмахнулся тесаком, и тот завыл. Удар рассек ему висок, походя смахнув половину уха.

Второй ткнул настоящим копьем, и Марк упал на переднюю луку седла. Острие завязло в плотной ткани плаща и лишь скользнуло по спине, прочертив кровавую рану.

— Н-на! — взмахнул ножом Марк, и этот бродяга тоже отстал. Сел прямо в грязь и зарычал, зажимая разрубленный бицепс.

Все, вырвался! Марк остановился в сотне шагов. Решил посмотреть, что происходит у его попутчиков. У купцов дело шло из рук вон плохо. Они бились как звери, но нападавших оказалось куда больше. Да и умелые люди среди разбойников нашлись. Мечник с круглым щитом — явный дезертир. С ним двое с германскими копьями-фрамеями. Бродяги окружили купцов, забросали камнями и закололи. Первый раненный Марком умирал, марая кровью плиты дороги. Второй перевязал голову тряпицей, а третий зубами затянул повязку на плече. Рядом с ними стонали еще трое, сраженные купцами. Не жильцы. Возчиков и слуг перерезали в считаные мгновения, а несколько разбойников бросились к Марку с самыми добрыми намерениями. Первый из них кинул камень, но расстояние оказалось слишком велико.

— Хороший бросок, висельник, — крикнул Марк, отбив летевший прямо в голову булыжник.

— Иди на крест! — оскалился тот.

Укрытый щитом кулак занемел от удара. Марк повернул коня, отъехал еще на сотню шагов и снова остановился. Не спеша, перемотался полотном, надел кольчугу, да так и стоял, глядя на растерянных разбойников. У них лошадей нет, а бегать впустую этим людям явно лень. Они, судя по выбранному ремеслу, в принципе люди ленивые. Разбойники подошли поближе, но напасть не смогли. Как только расстояние становилось небезопасным, Марк просто отъезжал подальше.

— Эй! — растерянно крикнул один из них. — Ты трус? Иди и дерись!

— Во тебе! — Марк щедро показал собеседнику полруки.

— Тогда чего ждешь? Проваливай отсюда! — вперед вышел крепкий мужик с таким же землистым лицом, как и у всех, кто живет на болотах.

— Да вот, любопытно стало, — признался Марк. — Не могу понять, чего вы в этой заднице забыли. Земли в Италии полно. Вы же от лихорадки дохнете, как мухи. Зачем вам это? А?

— Тут экзакторов нет, — оскалился мужик. — И виликов нет. И солдат нет. Лучше от лихорадки дохнуть, чем от плетей откупщика. Так понятно, богатый паренек?

Вот ведь подлость! Марк поморщился. Кончики тростника слева многообещающе шевелятся, словно змея ползет. И ползет она прямо к нему, чтобы ужалить исподтишка. Ну да ничего, минута еще есть. Марк вздохнул, залез в седельную суму и сунул руку в ременную петлю. Гасило — отличная штука для всадника. Дешево и сердито.

— Я пекарь, — ответил Марк. — Знаю, что такое до кровавого пота работать.

— Был тут у нас пекарь, — вожак оскалил гнилые зубы. — Умер по осени. А ты жалуйся страже сколько хочешь. Сюда все равно никто не пойдет.

Проклятье! Спина разгорается огнем. Полотняная повязка напиталась кровью и прилипла. Пора заканчивать этот балаган.

— Скажи, — крикнул Марк. — Тут зерно растет? Чем можно человеку, кроме разбоя прожить?

— Тебе это зачем? — подозрительно прищурился вожак. — Ты кто такой? Сборщикам податей донести хочешь?

— Я Марк со Спуска. Меня уважают в Риме. Спроси у людей в Заречье. Если ты знавал Циклопа, я был последним, с кем он дрался.

— Так эта сволочь сдохла⁈ — расцвел в улыбке вожак. — То-то я думаю, давно его не видно.

— Я этого парня знаю, старший, — рядом с вожаком встал еще один бродяга. — Не видел никогда, но имя слышал. Марк со Спуска — пекарь, хозяин Субуры. Серьезный человек, хоть и молод.

— Берта из Заречья знаешь? — крикнул Марк, и бродяга озадаченно кивнул. — Ну вот, видите, до чего мир тесен.

— Чего тебе надо, Марк? — настороженно спросил вожак. — У нас тут своя жизнь. Мы редко в Город ходим. Только когда хорошая работа подвернется.

— Ничего мне от вас не надо, — сказал Марк. — Я просто домой иду. Скажи, что тут есть? Зерно растет?

— Плохо, — ответил вожак. — На пригорках только. Трава хорошая, скотину можно водить. В заводях рыбы много. Угорь есть. Кое-кто в Рим таскает, продает. Все спросил?

— Не все, — усмехнулся Марк. — Мечник где?

Вожак побагровел, засопел свирепо, а несколько его людей сорвались с места. Двое подобрали камни. Они вот-вот полетят. Марк уже увидел, как дрожь тростника вплотную приблизилась к нему. Он подъехал в краю зарослей, туда, где показался давешний дезертир. Тот с ревом полез из высокой травы, укрываясь щитом. Только вот слишком медленно полез. Ноги вязли в чавкающем иле, а размахнуться длинной спатой не давал камыш.

— Н-на!

Свистнул кистень. Ремешок перегнулся через край щита, и бронзовая гирька ударила мечника прямо в темя. Раздался костяной хруст, и тот упал лицом вниз. Следом через заросли уже пробирались его товарищи, а вожак и его люди с ревом неслись вперед. Марк не стал подбирать оружие, хоть и жалко было до ужаса. Он ударил кобылу пятками и поскакал на север. Камни засвистели совсем рядом, а один ударил в спину, отчего в голове вспыхнул фейерверк боли.

— Уби-ил! — изумленно воскликнул кто-то.

— Да как он это сделал? Щит же…

— Бывайте, смертники! — Марк повернулся и величественно помахал рукой одуревшим от такого поворота разбойникам. — Я спросил, чего хотел. Потом договорим, если не сдохнете. Не прощаюсь…

Петроний Максим, не скрывая зависти, разглядывал мягкое кресло, в котором сидел папа. Необыкновенная роскошь. И сидеть в нем удобно. Он прикажет сделать себе такое. Говорят, их продают на рынке Траяна. Можно испытать, потрогать, а потом заказать размер и цвет. Удивительно, до чего торгаши могут додуматься!

— Присаживайся, Максим, — проскрипел Бонифаций. — Не встаю такой персоне навстречу. Ты уж прости старика.

— Да что вы, блаженнейший, — оценил шутку префект, подошел поближе и поцеловал морщинистую руку. — Вы хотели меня видеть?

— Хотел, — кивнул папа. — Что слышно в Равенне?

— Ничего хорошего, — поморщился префект. — Август Феодосий не признает нашего господина Констанция братом. Гневается император Констанций. Дело к войне идет.

— Безумцы, — горестно вздохнул Бонифаций. — Варвары, словно волки, рвут Рим со всех сторон, а они братоубийство затеяли.

— Зато август Феодосий жену себе нашел, — хмыкнул вдруг Петроний Максим.

— Сам? — не поверил папа. — Или августа Пульхерия поспособствовала?

— Августа, конечно, — расхохотался префект. — В Константинополе правит женщина. Это все знают. Пришла к ней с просьбой некая Афинаида. Язычница, дочь ритора из философской школы. Ей братья долю в наследстве не отдали. Вот она августе в ноги и упала. И так свою просьбу изложила, что госпожа наша в умиление пришла. Говорила эта просительница так, что заслушаешься. Ведь ученого ритора дочь. Посмотрела на нее госпожа и возрадовалась. Та Афинаида благонравной девицей оказалась, ни одним мужем нетронутой, а еще ума необыкновенного и красоты неописуемой. В общем, у императора Феодосия скоро свадьба…

— Ушам своим не верю, — крякнул в изумлении папа. — Вот так вот с улицы зашла и императрицей вышла? Язычница? Да как августа Пульхерия на такое пошла? Она ведь христианка, благочестивейшая из женщин.

— Крестилась та Афинаида, — махнул рукой префект. — Евдокия теперь. Но ведь вы меня звали не для того, чтобы дворцовые сплетни послушать.

— Наш разговор о хлебе помнишь? — посуровел папа. — Ты назвал цену, и я согласился. В сентябре заканчивается твоя магистратура, а после император назначит тебя префектом претория (1) Италии. Он уже дал согласие. Юний Палладий скоро покинет свой пост.

— Хорошо-о…- выдохнул Петроний Максим. — Очень хорошо, святой отец. Тогда и я свое слово выполню. Вы заберете себе аннону.

— Я пока не хочу забирать аннону, — поправил его папа. — Я хочу надзирать за ней. Слишком много несправедливостей творится, Максим. Тессеры у негодных людей, когда неимущие не могут получить хлеба. Пекарям не дают зерна, но требуют с них урок. Они у меня рыдали, просили помощи. Вот прямо здесь, в этих покоях. Почто твой префект анноны беззаконие творит?

— Нет здесь беззакония, святой отец, — голос Петрония заледенел. — Ни один закон не нарушен.

— Зато справедливость нарушена, — поднял палец епископ. — Вам, молодым, свойственна легкость в делах. Вся власть зиждется на справедливости. Когда ее нет, люди бунтуют, а царства приходят в запустение. Почитай священное Писание. Там много об этом. Слуги негодные губят государей своим небрежением.

— Надеюсь, блаженнейший знает, что делает, — поднялся Петроний Максим. — Аннона не первое столетие Рим кормит. Стоит ли трогать то, что работает?

— Всему свое время, — ответил папа, — и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Почитай Екклесиаста, Максим. Просветляет.

— Зачем⁈ Тебе не только спину зацепили, но и голову?

Архидьякон Целестин смотрел на Марка, как на умалишенного. Господин распорядитель неделю провалялся дома. Рана воспалилась, пока добрался. Но, как только смог встать, наложил повязку с мазями, обмотался чистым бинтом и пошел на работу. Те идеи, что он обдумывал, валяясь на животе целую неделю, обрушились на многострадальную голову архидьякона подобно водопаду.

— Брошенные земли, — повторил Марк. — Сотни тысяч югеров. Да, из них большая часть — болота. Но ведь и пастбищ хватает, и рыбных заводей. Я, святой отец, по Аппиевой дороге проехал до Капуи и назад. Ее кое-где совсем размыло. Вброд переходить пришлось. Если бы не лошадь, я бы лодкой до Таррацины поехал. Там ведь добрые земли когда-то были, я остатки каналов видел.

— Да хоть знаешь, сколько это стоит? — рявкнул Целестин. — Август Траян последний, кто Понтинские земли в порядок смог привести. Тысячи рабов каналы копали, чистили их. Там ведь яма! Лепинские горы и высокий берег моря не дают воде уходить. Южнее Рима еще в древности леса вырубили, вот вода и потекла. Не сможет церковь такие расходы понести. Не сможет!

— Да хоть немного-то можно попробовать, — взмолился Марк. — Это земли императора. Если он их церкви подарит и иммунитет от налогов даст, можно многое сделать.

— Что ты сделаешь? — скептически смотрел на него архидьякон. — Кем? Сам пойдешь канавы рыть? Забудь про осушение той земли. Таких денег ни у кого нет.

— Можно разбой прекратить, — загнул палец Марк. — Поставить одного вожака, дать ему бенефиций. Остальных он сам перережет. А за это будет скот пасти и рыбу ловить. Там хорошие травы и рыбные ловли.

— Да ты точно спятил! — уверился архидьякон. — Иди, Марк, лечи рану. Лихорадка еще не отпустила тебя. Кстати, ты с Меммием Руфином виделся?

— Конечно, святой отец, — удивился Марк. — Я заехал к нему на виллу.

— Да я не об этом! — отмахнулся Целестин. — Он у блаженнейшего вчера был. Просил имение на церковную землю в Африке поменять. Ну, каков хитрец!

— Да неужели? — промямлил Марк, которого словно пыльным мешком по голове ударили. — Не знал, что он в Риме. И что его святость решил?

— Склонен согласиться, — понизил голос Целестин. — Это не отчуждение из корысти, а мена во имя интересов церкви. Постановление Лаодикийского собора не будет нарушено. Хотя, скажу тебе по секрету, имение велел отдать лучше, чем у Меммиев сейчас. Не в Триполитании или Нумидии. Ты осмотрел капуанские виллы? Можно там латифундию устроить?

— Можно, господин, — уверенно ответил Марк. — У Меммиев вилла крепкая, я хорошо знаю ее доходы. Соседние две управляются хуже. По-моему, вилики слишком много воруют.

— Вот и я так думаю, — горестно вздохнул Целестин. — Ты готовься, Марк. На вилле Меммиев еще один монастырь устроим. Его святость приказал обмен как можно скорее произвести. Даже и не знаю, к чему спешка такая.

— Юбилей и претура, — хмуро пояснил Марк.

— Ах вот оно что-о…- протянул архидьякон. — Теперь-то мне все понятно… Не с доходами Меммиев игры в Риме устраивать. Они его дотла разорят. Ну до чего, однако, хитрый человек…

— Сам удивляюсь, — процедил Марк. — Под Капуей еще несколько подходящих вилл есть, господин. Если их тоже поменять, все владения церкви в одно сольются. Тогда и воров-управляющих можно в шею погнать.

— Если попустит господь, — архидьякон перекрестил лоб и погрузился в изучение бумаг. Марк знал его повадки. Это означало, что разговор окончен.

Последующий рабочий день прошел как в тумане. Марк свел запасы на складах и в пекарне, изучил отчеты о выдаче милостыни, удивляясь, что цифры не уменьшаются. Как ни пристраивай людей на работу, а сирот, калек и вдов все больше становится. Идут за хлебом увечные воины, а к осени прибегут голодные дети, чьи родители померли от малярии. А ведь это цветочки еще. Марк знал, что произойдет дальше с той землей. Через сотню лет от худо-бедно работающих каналов не останется и следа, а вся Понтина превратится в гигантское болото, кишащее комарами. Хорошее такое болотце, размером тридцать миль на пятнадцать. С ней только Муссолини справится.

— Я не стану думать об этом сегодня, — вздохнул Марк. — Я подумаю об этом завтра. А сенатор хорош. Обскакал меня. Будет мне урок. Опять себя самым умным посчитал. Домой пойду, полдень уже.

Домой он не попал. Как только он вышел из Латерана, к нему бросился раб Меммиев. Марк знал его, в прошлый раз именно он управлял повозкой. Раб поклонился и произнес.

— Господин, сенатор просит вас прийти к нему. Он совсем недалеко. В доме Дециев на Большом Целии.

— Пошли, — хмуро кивнул Марк.

И впрямь, от Латеранского дворца до Целия рукой подать, четверть часа неспешной ходьбы. Впрочем, быстрая ходьба Марку сейчас недоступна. Рана ноет.

Сабина, думал он. Тут полный облом. О ней можно забыть. Меммий именно поэтому и не принял моей помощи. Разгадал замысел и все сделал сам. Так мне и надо. Нечего было про Африку говорить. Нужно было пообещать, что сниму его с крючка, и все. Вот ведь я дурак. Теперь главное, виду не подать, что он меня обошел. Порадуюсь за него, а потом долго и в подробностях буду рассказывать, что сделаю с его имением. Скажу, что в спальне келью для кающихся грешников устрою. Нет, карцер для ленивых колонов! Пусть его корежит.

— Детский сад, — вздохнул Марк, понимая, что ничего подобного не скажет. — Лицо каменное. Говорю мало. От всей души поздравляю с приобретением.

На Большом Целии знать селилась с незапамятных времен. Вокруг заколоченного храма Клавдия — несколько кварталов, где жили богатейшие семьи Рима. Марк увидел носилки, окруженных рабами с палками. Матроны ехали к кому-то в гости.

— Мы пришли, господин, — сказал слуга, когда они подошли к крепким воротам, обитым позеленевшими бронзовыми накладками.

Марк прикинул, сколько такая красота простоит в Субуре, и вздохнул. Недолго простоит. Четверо оголтелых Зоиных сыновей до сих пор работают по меди. Специализация у них такая. А тут хоть бы кто спер! На каждом перекрестке день и ночь дежурят сильные наряды городских когорт.

Таблион дома Дециев оказался куда роскошей, чем даже у Валерии Паулины. Марк робко водил глазами по сторонам, пока раб пошел за хозяином. Приемная домуса богатого сенатора оказалась непривычно большой, метров под сто квадратных. Тут при желании можно хороший прием дать, что, видимо, иногда и делалось. Мраморные колонны держали балки кессонного потолка, собранного из потемневших брусьев. Марк знал это дерево. Кипарис. Такой потолок сам по себе целое состояние стоит, а ведь здесь еще и свежие фрески, которыми покрыты стены, и необыкновенной красоты мозаика на полу. Павлины, фламинго, сцены охоты… Самые мелкие камушки едва ли больше ногтя мизинца. У Марка даже сердце сжалось. Только сейчас он начал понимать, какая пропасть пролегает между простым пекарем и небожителями империи. А ведь Деции даже не входят в пятерку великих семей. Они и рядом не стояли с Анициями, Кейониями, Никомахами, Петрониями и Симмахами. И это приемная, даже не дом…

— Здравствовать тебе, Марк!

Сенатор вошел в таблион, сияя благодушной улыбкой. Он румян, сыт, и от него попахивает хорошим вином. Обедать изволил славнейший. Меммий сел на кресло и жестом пригласил Марка сделать то же самое. Необычно. Значит, разговор пойдет долгий и почти личный. Не положено пекарям в присутствии такой персоны сидеть. Только по распоряжению хозяина, и только в знак особой милости. Значит, Меммий не станет договор со своим прокуратором разрывать. Ну хоть это радует. Мысли эти молнией промелькнули в голове Марка. Он скроил подобающую физиономию и самым почтительным произнес.

— Поздравляю славнейшего. Я слышал, вы уезжаете в Африку. Приказано устроить монастырь на месте вашей виллы.

— Да, я предложил папе обмен, и он согласился, — небрежно махнул рукой Меммий. — Видишь, от кое-каких бед я могу спасти себя сам.

— Я весь внимание, господин, — заявил Марк. — Прощения прошу, но ни новых денег, ни новых отчетов у меня для вас нет. Я немного болел.

— Я слышал от его святости, — кивнул сенатор. — Вы попали в засаду, и тебя ранили. Купцы выжили?

— Нет.

— Как же ты смог спастись? — удивился сенатор.

— Бог бережет меня, — ответил Марк.

— Почему не поехал по Латинской дороге? — не понял Меммий. — Зачем так рисковать?

— Несколько писем в Таррацину нужно было завезти, — пояснил Марк. — А это совсем в другую сторону.

— Пусть боги… бог позволит тебе выздороветь побыстрее, — сенатор соорудил на холеной физиономии сочувствующее выражение, но вышло у него плохо. На здоровье Марка ему плевать. Меммий немного помолчал, а потом заявил:

— Я готов дать ответ на твою необыкновенно наглую просьбу, Марк. Он таков: я не скажу тебе нет. Более того, я дам согласие на брак своей дочери. Ты много сделал для нашей семьи, и мы готовы в знак благодарности даровать тебе свою милость. Но у меня будут условия.

— Слушаю вас, господин, — Марк в изумлении откинулся на спинку кресла и не сдержал стон. От таких новостей он совсем забыл про рану. Она едва зажила.

— Первое, — пожевал губами сенатор. — Ты должен получить сенаторское достоинство.

— Сейчас это невозможно, — прикинул Марк. — Мне понадобится время. Пару лет.

— Это не может быть достоинство, купленное за подношение, — нажал сенатор. — Мою дочь не должны считать женой разбогатевшего пекаря. Да, я не требую чина spectabilis или illustris. Достаточно clarissimus. Ты должен получить кодициллию, императорскую грамоту, за заслуги перед троном… Впрочем, высокий церковный чин, дарующий такое право, тоже подойдет. Не будем желать несбыточного.

— Усыновление другим сенатором рассматривается?

— Это выполнимо, — задумался Меммий. — Но сделать такое простым соглашением, как в старые времена, уже не получится. Нужен эдикт императора. Добиться его можно, но такая сделка не в твоих интересах.

— Почему? — удивился Марк.

— Деньги, — любезно пояснил сенатор. — Ты входишь в новую семью, и твое имущество целиком входит в патримоний отца. Таков закон. Ты готов смириться с тем, что собственником всего, что имеешь, станет малознакомый человек? Не думаю, что ты получишь эмансипацию. Новый отец не выпустит из своей власти состоятельного сыночка. Впрочем, такой путь неприемлем. Это умаление чести моего рода.

— Тогда мне понадобится три года, — сказал Марк подумав. — За два могу не управиться. Господин согласен ждать?

— Если будут выполнены последующие условия, то согласен, — кивнул Меммий. — Итак, второе. Моя дочь не будет жить в Субуре. У тебя должно быть состояние не меньше десяти тысяч солидов и домус в хорошем районе…

— На Целии мне не позволят селиться, — перебил его Марк. — Да мне это и не по средствам. Где-то в районе вашего рынка — да, возможно, но там везде инсулы. Покупать разрушенный домус на Авентине или Виминале я сам не стану. Предлагаю Циспий или Оппий. Я не хочу уходить из Субуры, а моя улица идет в ложбине между этими холмами.

— Циспий или Оппий? — задумался Меммий. — Да, это возможно. Там живут высокородные. Третье условие: приданого не будет. Я не дам ни нуммия.

— Не рассчитывал даже, — хмыкнул Марк. — Имя — ваше приданое.

— Ты все потребное купишь сам, — жестко заявил сенатор, — и передашь мне до свадьбы. Сумма приданого должна быть не менее трехсот солидов. Моя дочь получит не меньше старшей сестры. В брачном договоре будет указана сумма ее содержания, а также имущество, которое позволит ей прожить безбедно в случае вдовства.

— Согласен, — кивнул Марк.

— Тогда это все, — Меммий с интересом разглядывал человека, который готов принять то, что лично он считал совершенно невыполнимым.

— У меня тоже есть условия, — произнес Марк. — Если моя жена не будет проявлять должного почтения, я разведусь с ней, и все договоренности становятся недействительными. Я не желаю годами выслушивать, какое благодеяние мне было оказано.

— Справедливо, — кивнул сенатор. — Ты имеешь право это требовать. Но в случае развода она должна получить достойное содержание. Мы оговорим его сумму.

— Я дам содержание, — кивнул Марк, — если ее поведение в браке будет безупречным. В случае измены или публичного позора она уйдет ни с чем.

— Я хорошо воспитал своих дочерей! — возмутился Меммий. — Сабина — дева знатнейшего рода. Она скорее отравит мужа, чем опозорит его.

— Это восхитительно, — изобразил восторг Марк. — Условие второе: госпожа Меммия Сабина должна сама желать этого брака и выразить свое желание мне лично. На нее не окажут давления.

— Согласен, — снова кивнул сенатор.

— Нам дозволено встречаться до свадьбы. Я хочу узнать свою жену поближе.

— Будут дозволены встречи в присутствии матери, — ответил после раздумья Руфин.

— Я могу писать ей? — спросил Марк.

— Можешь, но только с условием, что я читаю письма первым и решаю, стоит ли их отдавать дочери.

— Договор? — Марк протянул руку, и сенатор после некоторого раздумья ее пожал. — Не уезжайте несколько дней, я пришлю своего адвоката. Мы заключим договор о предстоящей сделке. Там будут указаны все существенные условия и взаимная неустойка при отказе от исполнения. Не беспокойтесь, я внесу пункт о неразглашении. Если у меня ничего не получится, ни одна живая душа не узнает, что к вам сватался пекарь. Госпожа Меммия Сабина сможет выйти замуж за кого хочет.

— У тебя рана разошлась! Кровь на спине, — воскликнул сенатор, когда Марк подошел к двери. — Чем тебя так?

— Копьем, — ответил Марк. — Они слишком быстро выскочили, не успел надеть кольчугу. Приду домой и перевяжу получше. Здравствовать, сенатор. И госпоже Летиции мой поклон.

Можно я буду вас папой называть? Это Марк хотел спросить на прощание, но в очередной раз проявил благоразумие. Необычная вроде бы ситуация на самом деле проста, как день. Меммий, обжегшись один раз, не желает терять толкового и честного прокуратора. Вот поэтому и ставит заведомо невыполнимые условия. Пройдет три года, и он потребует неустойку. А если Марк справится, Меммии тем более ничего не теряют. Сбывают с рук засидевшуюся в девках дочь, да еще и приданое за нее не дают. За триста солидов эта жадная семейка воробья в поле загоняет.

Тяжел путь наверх, ох тяжел, вздохнул Марк. В одиночку его никак не осилить. Нужна соответствующая жена. Даже Аэций кичится родом матери, но скромно молчит о происхождении отца. Магистр Гауденций — провинциал, низкородный вояка из Фракии, сделавший головокружительную карьеру в армии. Зато его сын считается полноценным аристократом, и никто ему в лицо низким происхождением не тычет.

— Вот что это сейчас было? — бормотал Марк, шагая в сторону дома. — Я сватался или покупал Газпром? Да нет, с Газпромом было бы проще. Его один раз купил, и он твой. А тут все будет куда сложнее. Вот просто шкурой чую.

Зоя стояла у окошка, слушая трескотню соседок. Она завлекательно изогнулась, и тут же получила ровно то, что хотела. Сзади послышалось похотливое сопение, а жадная рука начала мять ее сдобные прелести. Зоя лениво хлопнула по руке, но не слишком сильно. Игриво скорее.

— Ох и крепкая у тебя задница, жена, — выдохнул Купидон, пролезая под подол платья. — Как у справной кобылы. Ты у меня огонь. На других баб не смотрю уже.

— А ты что, смотрел? — повернулась к нему Зоя, уставив руки в бока. — Ах ты, похотливый воробей (1)! А ну, пошел в койку. Ты у меня больше из дома с полными яйцами не выйдешь!

— Не-не-не! — поднял перед собой руки Купидон. — Сдаюсь. Я что-то не выспался сегодня. Мне только потрогать.

— То-то же, — сжалилась Зоя и снова высунулась в окно, подставив ласкам свои самые заманчивые места.

Там, прямо на тротуаре, четверо ее сыновей играли в кости, по нуммию за кон. Они ее не видели, а потому болтали без умолку, делясь перипетиями пришедшего дня. Зоя слушала и медленно зеленела. Оказывается, пока она наслаждалась нечаянной поздней любовью, ее дети как-то незаметно повзрослели. И они совсем не спешили делиться с ней подробностями своей новой жизни.

— Ну, пошли! — скомандовала Фауста, закончив обниматься с Примом.

Тот, распаленный ее жадными поцелуями, свирепо хрипел, прижимая к себе худенькое девичье тельце. Фауста — как веточка, хоть уже четырнадцатый год идет. Вместо завлекательных бабьих выпуклостей — два прыщика на груди. А все равно, горяча.

— Пошли к отцу! — потянула Фауста за руку. — Он не откажет, я знаю.

— Марк не велел жениться, — поморщился Прим.

— Разрешит, — уверенно заявила девчонка. — И вообще, он мне не отец.

— А мне как отец, — хмуро ответил Прим. — Лучше любого отца.

— Ты меня не любишь? — залилась слезами Фауста. — Ну так сказал бы. Чего голову морочишь? Чуть до греха не дошли. Кто узнает, позору не оберешься. Я тогда вообще никогда замуж не выйду. Скажут, что порченная.

Она посидела, похлюпала носом и заявила:

— Он не жениться тебе не велел. Сказал, что тебя судьба великая ждет. Что дьяконом станешь, а может, и целым пресвитером. А раз так, то нельзя нам будет вместе спать. Можем как брат с сестрой жить. Так я согласна. Кувырки в постели — не главное в жизни. Главное — семья.

— А что, — не поверил Гунн, слушавший рассказ брата с приоткрытым ртом, — если дьякон, даже к шлюхам нельзя?

— Нельзя, — обреченно кивнул Прим. — Из сана извергнут.

— Да в задницу такую службу, — хмыкнул Секунд. — Хотя Фауста — девка правильная. И не дура, как иные бабы. Франк, не спи! Тебе бросать.

— Ну и зачем тебе это? — обнял Фаусту Прим. — Ты хорошая. Ты себе еще мужа найдешь. Если мне придется церкви служить, то как нам жить потом?

— Я сразу детей тебе рожу, а дальше, как бог даст, — решительно заявила девчонка. — Я взрослая уже, иных в двенадцать замуж выдают, а мне четырнадцать летом. Нет, осенью… Да нет, летом. Мамка сказала, тепло было. Ну что, идешь?

— Пошли, — решительно встал Прим.

Они выскочили на улицу и не сговариваясь, взяли друг друга за руки. Прошли, прожигаемые насквозь понимающими взглядами соседок. Но теперь им было плевать. Прим сжал тонкие пальцы Фаусты и понял, что все остальное неважно. Как будто всегда эту руку держал. Они вошли в жаркую сутолоку пекарни, где и увидели Тита. Он, голый по пояс, громогласно указывал мастерам, чтобы хлеб вынимали. Потому как подошел.

— Чего вам? — повернулся он к дочери. Заметил сцепленные руки и сел на скамью, потеряв силу в ногах. — Что, уже? Прибью…

— Не было у нас ничего, господин, — упрямо посмотрел на него Прим. — Она не такая, чтобы без родительского позволения с мужчиной лечь. Отдай ее за меня. Я ее никогда не обижу. И работой морить не буду. Я сейчас экзорцистом в церкви, стипендию (2) получаю, хлеб, масло и вино. Года три-четыре пройдет, до аколита дорасту. А там, глядишь, и дьяконом стану. Она всегда будет сыта.

— Марка нет, — растерянно промямлил Тит. — Он опять в Капую поехал.

— Марк мне не отец, — заявила Фауста. — Прости меня, батюшка. Глупая я, не подумавши иногда говорю. Молю тебя, дай мне счастливой быть. За Прима замуж хочу. Знаю, что недолгое счастье у меня будет, но я каждым денечком наслаждаться буду. Сколько попустит господь. А дальше стану мужу своему служить, как верной жене пристало.

— Да я смотрю, вы уже и руки сцепили (3), — обреченно вздохнул Тит. — И губы у обоих распухли. Первый поцелуй, стало быть, тоже был… Ладно, зятек, пусть Зоя зайдет… Если она согласна… А с чего бы это ей несогласной быть? Хм-м… Да и кому ее согласие нужно? Отца нет, года у тебя взрослые. Сам можешь свою судьбу решить. Согласен я.

— По рукам! — протянул ладонь Прим, и Тит пожал ее. Сделка состоялась.

— Угощение надо выставить, отец, — сказала Фауста. — И музыкантов. И факелы чтобы несли, когда меня в дом мужа поведут. И приданое за меня хорошее дай. Я ничем не хуже Леты.

— Так у тебя что, жена скоро будет? — Франк открыл в изумлении рот. — Дотоптала тебя все-таки Фауста. Зверь-девка, не упустит своего. А я-то думал, у меня день дерьмо был.

— А у тебя что случилось? — повернулись к нему братья. — Ты же у нас умник, в настоящую школу ходишь.

Грамматическая школа (4), в которую ходил Франк, босякам не по карману. Тут нет сыновей сенаторов, все больше дети чиновников и богатых купцов. К небожителям учителя ходят на дом. Здесь нет никого, кто жил бы в Субуре, и кто хотя бы раз в жизни был по-настоящему голоден. Франк сильно выбивался из общей массы. Он ведь сын шлюхи, не знающий своего отца. Он нищий по сравнению с этими людьми, и после занятий ему приходится бежать на службу. Флавий Виктор уже начал платить кое-что, но взамен и требовал немало. Франка ждала гора таблиц, которые нужно переписать начисто.

Друзей в школе у него не было. Да их и быть не могло. Щуплый девятилетний мальчик с замашками уличного воришки не вписывался в этот круг. Ему бы сидеть тихо и подлизываться к богатеньким ученикам, занимая подобающее место. Но нет. Как и многие, кто неистово мечтает выбраться из грязи, Франк непрерывно доказывал, что умнее всех. И на его беду, у него это стало получаться. Сюда ведь берут с одиннадцати лет, но он прошел в девять, потому что прочитал наизусть Энеиду. Господин учитель даже всплакнул от умиления, и в школу Франка зачислил без разговоров. Читать и писать тот умел, а уж счет знал получше наставника. Новые цифры, ползущие из Латеранского дворца в диаконии и купеческие лавки, в грамматических школах пока не прижились. Надменные педагоги считали кощунственным менять то, что установлено великими.

— Ученик Квартус! Квартус! Я к тебе обращаюсь!

— Да, магистр, — вскочил Франк, который и впрямь задумался. А еще он так и не научился откликаться на собственное имя. Оно ему было чужим. Он Франк, и точка.

— Что я сейчас сказал? — строго посмотрел на него наставник. — Можешь повторить?

— Как прикажет магистр, — кивнул Франк. — Вы вошли в класс и сказали: «здравствовать вам, отроки». А потом приказали развернуть свитки с Илиадой. Потом вы велели Новату не вертеться, а Никию — не ковырять в носу. Потом подняли Агафона и приказали ему прочитать первый стих. Он сказал: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… Простите, господин учитель, мне все слова повторить? С самого начала урока? Я могу.

— Да ты наглец! — побагровел учитель. — Выйди вон!

Франк пригорюнился и покинул класс под смешки учеников. Они корчили ему рожи, шипели, а кое-кто и вовсе шлюхиным сыном назвал. Франк тайком показал «постыдный палец», закрыл за собой дверь и сел рядом, жадно развесив уши. Вдруг интересное что-то будет.

— Скука, — пригорюнился он, вслушиваясь в нестройное мычание, которое должно было означать декламацию текста. — Они тупее Гунна. Я думал, у меня брат глупый, а он и не глупый вовсе. Просто учиться не хочет. А читает не хуже этих олухов.

— Чего, правда? — изумился Гунн, который бросил кости на каменные плиты тротуара. — Вот прямо так и подумал?

— Пусть я умру! — перекрестил лоб Франк. — Ты у нас грамотей, оказывается.

— Вот скажи мне еще раз что-нибудь обидное! Поколочу, так и знай, отродье германское. У меня десять. Нуммий с тебя.

— Вот ей-богу, Гунн не хуже! — пробормотал Франк. — А Прим и Секунд так и вовсе. И чего эти говнюки так кичатся? Дерьмо ослиное! Сами без отцов ложку до рта не донесут. На улицу их, бронзу из развалин воровать. Посмотрел бы я на них…

Урок окончился, и ученики повалили из класса, весело переговариваясь. Новат, сын богатого купца, недобро глянул на Франка и встал напротив, засунув большие пальцы за пояс. Он старше на три года, выше на локоть и вдвое тяжелее. Сытые щеки и выпирающее пузо просто кричат о достатке семьи. А еще он одет нарядно. У Новата дорогой пояс, с серебряными бляхами. Франку такого нипочем не купить. У него кожаный, со скромной медной пряжкой.

— Ты что, босяк, самый умный? — угрожающе посмотрел на него Новат.

— Да уж поумнее тебя, — лениво ответил Франк.

— Я тебе бока намну! — зарычал купеческий сынок.

— Проваливай, толстяк, — отмахнулся мальчишка. — Бить не буду, я сегодня добрый.

— Иди сюда! — Новат схватил Франка за тунику и притянул к себе так, что у щуплого мальчишки ноги от земли оторвались.

— Ну, и что дальше, хряк? — лениво спросил Франк. — На место меня поставил, а то я тебя к лекарю отправлю.

— Вот сволочь! Голодранец!

Новат возмутился и наотмашь хлестнул Франка по щеке, аж голова дернулась. Стоящие вокруг одобрительно заорали, подбадривая товарища. Но купеческий сын вдруг отбросил Франка в сторону и завыл, держась за глаз. А тот брезгливо вытер палец о стену, неспешно расстегнул пояс, многообещающе улыбнулся и хлестнул одноклассника медной пряжкой. Хлестнул раз, второй, третий… Тот истошно орал, прикрывая руками лицо, но безжалостные удары сыпались один за другим.

— Что ты делаешь? Остановись! — послышался возмущенный голос учителя. — Квартус! Немедленно за мной!

— Живи, говнюк! Повезло тебе.

Франк перестал хлестать купеческого сына и послушно пошел вслед. Избитый Новат остался позади. Он плакал, размазывая слезы по сдобному лицу и тоненько взвизгивая. Грамматик и Франк отошли в закуток, где горой лежали пыльные свитки и стоял горшок с недоеденной кашей. Старик показал Франку на скамью. Садись, мол. Тот послушно сел, застегивая пояс.

— Ты что себе позволяешь? — зашипел учитель. — Как ты посмел!

— Он меня оскорбил, а потом ударил, — спокойно ответил Франк. — Я защищался.

— Он сын уважаемого купца, а ты сын проститутки! — продолжил шипеть грамматик. — Я тебя из милости сюда взял, потому что способный. Ты должен смирение проявлять, а не дерзость.

— Так мне стерпеть надо было? — удивился Франк.

— Несомненно, — кивнул грамматик. — Кто он и кто ты!

— А кто я? — зло глянул на него Франк. — Что закон говорит, магистр? Дети не наследуют бесчестье матерей. Я рожден свободным, зарабатываю уважаемым ремеслом. Чем я хуже этой свиньи?

— Жизнь сложна, мальчик, — покровительственно посмотрел на него учитель. — Ты еще мал, ты ее не знаешь. Твоя мать — ничтожество, шлюха. Так помни свое место.

— Я не знаю жизнь? — лицо Франка налилось кровью — А ты сам ее знаешь? Ты на улице хотя бы день проживешь? Ты за объедки когда-нибудь дрался? Ты от охотников за рабами бегал? Тебя мясники за голую кость били? Да ты ничего о жизни не знаешь, старик. Моя мать — ничтожество? А ты сам кто? Когда голод в Риме, кого за ворота гонят, шлюх или риторов (5)? Что, понял, где твое место? То-то же.

— Убирайся отсюда! — ледяным тоном заявил грамматик. — Сначала я хотел предложить тебе принести публичные извинения, но теперь вижу твою дерзость. Убирайся! Денег тебе не вернут.

— Еще как вернешь, — пообещал Франк. — Иначе… Вернешь, в общем. Даже не думай за мой счет поживиться. Я тебе глаза вырву, старый козел.

Он вышел из кабинета, изо всех сил хлопнув дверью, подошел к Новату, одиноко стоящему в сторонке, и негромко сказал:

— Нажалуешься, приду с братьями. Уши тебе отрежем и сожрать заставим. Если понял, кивни.

Новат послушно кивнул, глядя на Франка с затаенным ужасом. Тот отвесил увальню пинка и погрозил кулаком.

— У-у, баран! Из-за тебя новую школу теперь искать. Мне старший голову оторвет.

— А и правда! Давай этой сволочи уши отрежем, — загорелся Прим, ставя на тротуар стакан с костями. Поднял его и поморщился. — У меня пять.

— Давай, — не раздумывая, согласился Гунн. — Чего он нашего брата обижает? Только мы этого мелкого говнюка бить можем.

— Ты чего затеял, Прим? — непонимающе посмотрел на старшего брата Секунд. — Нельзя тебе уши резать! Отец Исидор заругает.

— Ты, брат, не знаешь ничего, — покровительственно похлопал его по плечу Прим. — Я Священное Писание все прочел. Нет там такого. Есть «не убий», «не возжелай чужого осла» и «не прелюбодействуй». А про отрезанные уши там ничего не написано. И вообще, Иисус Навин — любимец господа, а он людей в печи живьем бросал. Но то, правда, грешники были. Их можно.

— Не, ну печь — это слишком, — поморщился Секунд. — Да и уши резать не стоит. Берт вон резал, теперь на рудниках киркой машет. И то потому, что старший в суд занес. Так бы на арену пошел, народ веселить…

— Не пошел бы, — со знанием дела ответил Гунн, тряся стакан с костями. — У меня семь. Львов в цирке больше нет. На прошлых играх всех побили, а новых не везут. Дорого. Теперь или голову рубят, или плетью секут. Десять ударов флаггеллой, и мяса на спине как ни бывало. Бараньи кости туда вплетают и крючья бронзовые. Вот ведь зверье в префектуре у нас. Не приведи бог попасться. Бр-р…

— Одиннадцать! Давайте купцу ребра переломаем, — осмотрительно предложил Секунд, сгребая выигрыш. — Тут главное — не увлечься, а то еще убьем к демонам. Если с холодной головой к делу подойти, этот дерьмоед жив останется и полгода в постели пролежит. А мы с вами порадуемся, братья…

— А грамматику точно надо уши отрезать, — уверенно заявил Гунн. — Он про мамку плохое сказал.

Чудовищный по силе удар мокрым полотенцем едва не сбил Гунна наземь. Он прикрыл глаза и застонал. Мальчишка увидел самое страшное, что только может быть в жизни: разъяренную маму. Второй удар снес на дорогу тщедушного Франка, а Секунд и Прим просто сжались в комок, прикрыв головы руками. Сопротивляться они и не думали.

— Быстро в дом! — закричала Зоя, хлеща их без остановки. — Я вам сейчас устрою! Ну, думала, дал господь счастья под старость лет. Думала, выросли мои олухи! Размякла, нюх потеряла! А ты чего скалишься, Купидон? — заорала она, увидев в окне хохочущего мужа. — Я сейчас приду, и тебе достанется! За что господь карает меня дурнями!

— Так их, Зоя! — завизжала из своего окна Мириам. — Так их! Они лавку с медью обнесли в Заречье. Третьего дня видела, как деньги делили.

— При-им! — заверещала Зоя. — Негодяй такой! Тебе же нельзя!

— Да я не крал, ма! — раздался из подъезда жалобный голос. — На стрёме стоял… А-ай! Да чего дерешься? Сама же сказала, братьев не бросать.

— Жениться нельзя, дурак! Демоны с ней, с лавкой!

Все оставшееся до ночи время Субуранский спуск наслаждался отчаянными Зоиными воплями, свистом ремня и клятвенными обещаниями сыновей. Люди останавливались, благоговейно слушали, крестились и шли по своим делам. Кому повезло жить напротив, высовывались из окон, радуя себя редкостным по накалу страстей зрелищем, орешками и вином. Кому повезло меньше, сели на стулья, взятые в термополии. Крисп заботливо обнес всех чашами и разлил. Люди слушали, со знанием дела считая удары и отмечая достойную всяческого уважения стойкость Зоиных сопляков. Никто из них не плакал и не просил пощады. Лишь обещали, что не пойдут больше воровать, но делали это не слишком уверенно. А еще обещали, что бить какого-то Новата не станут, а тем более резать уши господину учителю… Хотя этот Новат — говнюк, а учитель еще хуже.

— До чего же хорошо у нас в Субуре, — сказал вдруг Крисп, собирая мелочь за вино. — А люди! Люди какие замечательные!

— И не говори, сосед, — прогудел грузчик Зенон. — Благословенное место. На Палатин его не променяю. Свадьба, значит… Вот Марк приедет, гульнем.

Не так уж много вещей оказалось у целого сенатора. Пара сундуков и несколько корзин. В них поместилась вся жизнь славнейшего Флавия Меммия Руфина, отбывающего в свое новое имение. Папа Бонифаций не стал жадничать, дал хорошую виллу в Карфагенской Африке, в дне пути до порта.

— Я пока обживусь на новом месте, Марк, — напутствовал сенатор своего прокуратора. — Госпожу и моих дочерей привезешь следующей весной, как взойдут Плеяды. Раньше не нужно, не рискуй. Я приведу в порядок документы на собственность, подготовлю дом, вникну в дела…

— Да, господин, — кивнул Марк, изо всех сил стараясь не расхохотаться. — Госпожа, ваши дочери и оставшиеся вещи будут доставлены в целости. Посажу их на корабль в Неаполе. Они мигом домчат в Карфаген.

Он понял, в чем дело. Устал сенатор от своего курятника. Хочет немного порадоваться свободе. Может, рабыню для утех себе купит. Женщины ливийцев бывают сказочно красивы.

— Флора скоро уедет в Бруттий, к мужу, — продолжил Меммий. — Приданое выплачено, договор подписан. Нечего ей тут торчать. Проведем пир, введем в дом, и она останется там навсегда. А Летиция поедет в Палестину, к тетке Мелании. Это вопрос решенный.

И тут на приданом сэкономил, подумал Марк. Беда все-таки с этими девками. Одно разорение. А ведь ничего в наших отношениях не меняется, мелькнула здравая мысль. Как приходил корабль с зерном и маслом, так и будет приходить. А я через Павла буду деньги переводить в Карфаген. Там тоже менялы есть. Или теперь все изменится? Он ведь может и сам продавать… А вот это плохо… Зерно по оптовой цене — немалое подспорье для пекарни.

— Как господин хочет дальше вести дела со мной? — почтительно спросил Марк. — Для африканской виллы прокуратор не нужен. Остается рынок на Целии, и его аренда. Так то работа пустячная.

— Я думал об этом, — сенатор потер пальцами виски. — Купцы-фрументарии могут забрать зерно прямо с виллы. Но мне видится, отвезти его в Рим будет куда выгодней. Я не стал бы заниматься этим, но у меня есть ты, Марк. А у тебя есть пекарни. Я рассчитываю выручить хорошие деньги сам, а не кормить каких-то купчишек.

— Весьма разумно, господин, — с облегчением вздохнул Марк. — Так вы выиграете треть, если не больше. Я продам ваше зерно по честной цене и переведу деньги в Карфаген. Вам нужно будет определиться с менялой.

— Неподалеку виллы младших Кейониев, — махнул рукой сенатор. — Я поговорю с ними и напишу. В этом сложности не вижу. Менялы почти не возят золото через море, только восковые таблички. Кстати… Ты можешь воспользоваться правом встречи с Сабиной. Госпожа и ее дочери сейчас ткут.

Марк не заставил просить себя дважды. Он пересек атриум и встал перед дверью, за которой услышал женские голоса. Марк нервно оправил одежду, пригладил волосы и вошел в комнату.

Тишина. Абсолютная, непроницаемая тишина, вязкая и липкая, как болтушка из овсяной муки. На него смотрели пять пар глаз. Восторженные — Цезонии, тоскливые — Летиции, задумчивые — Сабины, язвительные — Флоры и презрительные — Валерии Евдоксии. Она слабости мужа не одобряла и даже не думала этого скрывать.

— Славнейшая госпожа. Славнейшие девы, — поклонился Марк. — Здравствовать вам.

— Садись, Марк, — чарующим голоском пропела Флора. — Ведь ты почти что наш родственник.

— Надеюсь им стать, госпожа, — без тени улыбки заметил Марк. — Сенатор выставил кое-какие условия, но мне они кажутся выполнимыми.

— Вот как? — шитье легло на колени Евдоксии. — Ты, пекарь, вот так легко станешь носителем чести?

— Не легко, — ответил Марк. — Но в этой жизни нет ничего невозможного. Нужно просто понять, как это сделать. Для меня неважно, кем родился человек. В этом нет его заслуги. В доме на Целии продано две квартиры на втором этаже. Знаете, кто их купил? Сенаторы. У них нет больше земли и денег на подобающее жилье. Они из тех, кто платит семь солидов в год за право носить тогу с пурпурной полосой.

— Многие знатные сейчас разоряются, — поморщилась Евдоксия. — Им невместно заниматься торговлей. Прилично жить лишь с земли. Что делать тем, чьи имения уничтожили варвары?

— Идти работать, — хмыкнул Марк и понял, что ошибся. Даже Цезония смотрела на него с возмущением. Марк исправился. — Я имел в виду службу. Во дворце требуются знающие люди, и в армии тоже, и в церкви. У меня подарок для госпожи Сабины, — спохватился он и вытащил из сумы кодекс.

— Евангелие? — изумилась девушка, пролистывая страницы. — Мне? Но зачем? Как красиво написано! И читать легко. Это делал искусный переписчик. И папирус странный. Никогда такого не видела

— Это не писал человек, — пояснил Марк. — Буквы вырезали на доске, намазали чернилами и приложили к листу. Вам будет интересно это прочесть. Нагорная проповедь посильнее, чем любая трагедия.

— Жаль, что великих трагиков нельзя так издать, — вздохнула Сабина. — В театрах идут одни пантомимы. Такая гадость! Как жаль, что больше не ставят пьес.

— Марк, наверное, любит пантомимы, — воткнула шпильку Флора, не поднимая глаз от своей вышивки. — Полуголые актрисы, неприличные сценки…

— Я не люблю пантомиму, — возразил ей Марк. — Отвратительное зрелище, и греховное, к тому же. Но если госпожа Сабина пожелает, в театре Помпея поставят трагедию. Сейчас у нас июнь? Скажем, в сентябрьские иды.

Девушка заморгала в растерянности. Флора и Евдоксия оцепенели, и даже Летиция подняла на Марка заплаканные глаза. Видимо, девчонка недавно рыдала от счастья, что проведет остаток жизни в монастыре.

— Ты шутишь? — выдавила из себя Сабина. — Трагедий давно не ставят. Это не дозволено.

— Не шучу, — посмотрел ей в глаза Марк. — Если вы пожелаете, в театре Помпея дадут трагедию без похабных кривляний. Так что? Вы этого хотите? Старую трагедию поставить не разрешат, придется написать новую. Героиню будут звать… Пусть Лютеция, как город в Галлии. Ее искушал нечистый дух, но она осталась тверда в вере. У нее будет сестра Сабиниана, красивая и добрая девушка…

— У нее будет одна сестра? — уголки губ Сабины тронула улыбка, а в глазах заплясали веселые чертики.

— Конечно, нет, — уверенно кивнул Марк. — Будет еще и старшая, но, правда, не такая достойная и красивая. И у нее будет скверный характер…

— Этот человек оказал нам услугу, мама, но его дерзость переходит все границы. — Флора в раздражении бросила работу. — Мне, жене сенатора, нечего делать рядом с этим пекарем. Тут воняет кислым тестом и подгоревшей коркой. Фу!

Валерия Евдоксия вышла вслед за дочерью, выговаривая ей что-то во дворе, а Марк заговорщицки шепнул, приложив ладонь ко рту.

— Она будет уродливая. А если захотите, даже горбатая или одноглазая. Я лично подберу актрису.

Сабина расхохоталась в голос, но потом собралась и ответила, сохраняя достоинство.

— Почтенный Марк, если ты сумеешь дать такое представление, я обязательно его посещу.

— А я нет, — всхлипнула Летиция. — Я уеду в Палестину. Меня даже за трибуна отдать не хотят. Им легче избавиться от меня, чем умалить свою честь.

— Необязательно принимать постриг, госпожа, — обратился к ней Марк. — Можно жить послушницей и вернуться, если что-то изменится. Просто не давайте священный обет. Пока не станете девой, посвятившей себя Господу, вы вольны найти супруга. Хотя… Насколько я знаю, и с этим не так строго (2). Монашки частенько убегают и выходят замуж.

— Правда? — пораженно посмотрела на него Летиция и горячо заговорила, пугливо поглядывая в сторону матери. — Вытащи меня оттуда, Марк. Молю! Мне некого попросить, никому не нужна больше. Я ведь тоже дочь Меммиев, ничем не хуже этой задаваки. Только спаси! Не хочу состариться в келье. Тебе нужна знатная жена? Я уже согласна. Если Сабина за тебя не пойдет, я пойду!

— Почему это не пойду? — ревниво вскинулась Сабина. — Пусть Марк выполнит договор, и я буду покорна воле отца.

— Только поэтому? — прищурился Марк. — В договоре написано, что вы должны изъявить свою волю. Госпожа Летиция ее изъявила…

— Я ее изъявлю после представления, — Сабина гордо встала и пошла к двери. — Если ты сумеешь его устроить, я поверю, что для тебя нет ничего невозможного.

Марк тоже вышел в атриум, прожигая жадным взглядом ладную фигурку. Осталось написать пьесу, поставить и получить позволение занять театр. Денег, конечно, будет стоить. Билеты в Риме не продают, и даже подобная мысль никому не может прийти в голову. Театр бесплатный, и точка. Как закат, рассвет и морской прибой. На кого бы повесить расходы? Страсть, как не хочется из своего кармана платить…

— Диспенсатор Марк? — сзади послышался густой голос. — Я тебя везде ищу. Ты уже принял здесь дела?

— Отец Симеон? — повернулся он к низенькому, почти квадратному мужчине в грубом хитоне. — Да, принял. Эта половина дома остается у хозяев до весны. Архидьякон Целестин дозволил им здесь проживать. Ваша — вторая половина. Там, где сейчас лежит зерно, и стоят телеги. Пойдемте, я покажу вам виллу. Тут есть пресс для масла. Он совсем новый. А потом мы с вами посетим еще два имения. Они в получасе пути, и они тоже ваши. Советую взять посох покрепче. Тамошние вилики — отъявленное жулье…

На свадебный пир пришлось изрядно раскошелиться. Фауста ревниво следила, чтобы ее праздник обошелся не меньше, чем у сестры. А Лета занималась ровно тем же, только с обратной целью. Как старший нумерарий, она стояла на страже благосостояния семьи. Сказала, удавится, но любимая сестра ни на нуммий больше не получит.

Марк вздохнул и устранился от этой ситуации. Свадьбой занимались мать и отец. А он размышлял, как бы устроить театральное представление и не потратиться на него. Получалось, никак. Если и есть более верный способ, чтобы уничтожить любую репутацию, то Марк его не знал. Человек, продающий билеты в театр, не вызвал бы у римлян ничего, кроме гадливости.

А пир продолжался. Фауста и Прим уже и руки сцепили в присутствии уважаемой женщины. И поцелуй подарили друг другу. И огненного цвета платок-фламмеум Фауста надела. Осталось немного. Скоро гости, сидевшие на улице, все выпьют и съедят, а потом поведут молодых в мужнин дом. А точнее, на второй этаж старой инсулы. Квартира стала частью приданого Фаусты. Слева жила Лета с мужем, а справа будут жить молодые. Марк загрустил. Весь заработок с дома ушел на приданое сестрам. А ведь он так на него рассчитывал…

— Чего грустишь? — рядом сел отец, который в честь праздника напился, как не напивался давно. Он едва на ногах стоял. — Ты ведь, Марк, сам не понимаешь, что сделал для меня. Я такое приданое за дочерей дал, что вся Субура завидует. Я дал, не ты! Мне теперь до конца жизни почет.

— Ты чего, отец? — обнял его Марк. — Мы же семья. Я люблю их.

— Любишь, да, — согласился Тит и снова присосался к кубку. — Много видел братьев, кто так любит сестер? Я вот ни одного. Ты святой, Марк. Я точно знаю. У меня тоже есть дар тебе. Мне больше нечем тебя отблагодарить. Только этим…

Тит встал, покачиваясь, и зычно гаркнул.

— Люди! Люди! Слушайте! Я Тит, пекарь с Субранского спуска, желаю установить справедливость. По законам августов всё, чем владеет мой сын — часть патримония.

Он повел рукой.

— Это всё моё, хоть моего тут и нет ничего. Желаю собственному сыну честь оказать. Отпущу его по древнему обычаю! Виктор! Ты где? А, вижу! Ты закон знаешь. Сможешь все сделать?

— Манципацию? — степенно поднялся адвокат. — Смогу. Кто здесь самый уважаемый человек? Отец Филипп! Вы!

— А чего делать надо? — удивился пресвитер, который с аппетитом уминал жареного поросенка, благо день не постный. Им с дьяконом Евгением на двоих поставили, но старичок малость перепил и теперь клевал носом.

— Мне нужно пятеро свидетелей, — вышел из-за стола Виктор, — и один держатель весов. Есть весы? Тащите из пекарни. И что-нибудь медное нужно.

— Виктор! — изумленно смотрел на друга Марк. — Да ты чего делаешь-то?

— Отделяю тебя от отца, — ответил адвокат. — Согласно старому закону.

— Ему тоже лет пятьсот? — усмехнулся Марк, еще не веря в происходящее.

— Обижаешь, — Виктор и правда обиделся. — Куда старше. Он из Двенадцати таблиц. Его еще Нума Помпилий принял.

— А поновее ничего нет (2)? — подозрительно уставился на него Марк.

— Нет, — развел руками Виктор. Он повернулся к удивленным свидетелям. — Сергий! Ты весы будешь держать. Нужен кусок меди. Монета не подойдет. Франк, тащи. Я же знаю у тебя есть. Ты недавно лавку обнес.

Собрание грохнуло смехом, отец Филипп поморщился, как от зубной боли, а Франк побежал за медяшкой, которую еще не успел пристроить в литейную мастерскую.

— Итак! — заявил Виктор. — Присутствующий здесь Тит изъявил желание продать в рабство своего сына Марка. Такое право у него есть.

— Эй! Эй! — занервничал Марк. — Может, не стоит?

— Так надо, — сквозь зубы ответил Виктор и повернулся к пресвитеру. — Святой отец, готовы ли вы купить этого благонравного юношу?

— А что? И куплю, — усмехнулся пресвитер. — Парень крепкий, будет мешки таскать. Или на виноградники его продам.

Марка даже пот пробил. И вроде шуточная церемония, а страшно до ужаса. А вдруг что-то не так пойдет. Тит вышел вперед, послушал, что Виктор прошептал ему на ухо и громогласно заявил.

— Я, пекарь Тит, передаю своего сына Марка, как товар, во власть постороннего человека. Передаю присутствующему здесь Филиппу посредством меди и весов.

— Я, Филипп, принимаю.

Пресвитер бросил на весы отломанную дверную ручку, и Тит ее взял.

— Плата получена! — торжественно произнес Виктор.

— Свидетельствуем, — подтвердили гости.

Пресвитер выдержал издевательскую паузу, но потом сказал с явной неохотой.

— Я, Филипп, по собственной воле отпускаю принадлежащего мне Марка.

Парень выдохнул с облегчением.

— Люди! — крикнул Виктор. — Свидетельствуйте! Означенный Марк был продан собственным отцом и отпущен на волю хозяином.

— Свидетельствуем, — хором заявили пятеро едва стоящих на ногах гостей.

— Согласно закону, — Виктор помолчал немного, — Марк, сын Тита, снова подпал под власть отца.

— Чего-о⁈ — возмутился Марк. — Опять? Да как так-то?

— Ты должен быть продан трижды, — спокойно пояснил адвокат. — Только тогда отец теряет над тобой власть. Женщинам легче. Их можно продать лишь один раз. Таков закон.

Вот подстава, думал Марк, глядя на ехидное лицо отца и пресвитера. Для них это игра. А у него нервы! Поджилки по-настоящему трясутся, и пальцы мелко-мелко дрожат.

— Дело сделано! — крикнул Виктор, когда Марк был отпущен на волю в третий раз. — Я, Флавий Виктор, адвокат, внесенный в матрикул префектуры Рима, заявляю, что закон исполнен. Марк, сын Тита, вышел из-под власти отца. Он имеет право владеть имуществом и распоряжаться им.

А до этого, получается, не имел? Марк покрылся ледяным потом. А ведь отец и впрямь сделал ему царский подарок. Признал состоятельным мужем. Подарил самую настоящую свободу. Теперь он не смеет давать ему приказания, что для римского общества вещь неслыханная. И Марк не отвечает по его долгам, если таковые будут. Неужели старый пекарь понял, что враги могут ударить с его стороны? Он понял это куда быстрее, чем собственный сын, не видящий под ногами земли. Марк сидел совершенно опустошенный, обнимая за плечи вдрызг пьяненького Тита, когда раздались голоса.

— Все съели и выпили!

— Так чего сидим? Надо мужа и жену проводить с честью!

— Да! Им уже миловаться пора!

— Зажигайте факелы!

Молодые встали, а за ними поднялись гости. Два мальчика взяли Фаусту за руки, а третий зажег факел из ветвей боярышника. Позади жениха и невесты встали люди с прялкой, веретеном и шерстью. Гомонящая толпа доведет их до дверей, увитых лавром и смазанных маслом. Надо бы волчьим жиром, но с ним в Риме напряженка. Повыбили в округе волков. Впрочем, и масло сойдет. Прим поднимет Фаусту на руки и перенесет через порог. Не приведи бог споткнуться при этом, примета плохая. Фауста зайдет в свой новый дом, где ее посадят на овечью шкуру и отдадут ключи. Потом старшие женщины поднесут молодым огонь и воду. Когда те коснутся их, станут единой плотью, мужем и женой.

Марк даже всплакнул от умиления, а отец с матерью и вовсе ревели в голос обнявшись.

— Диспенсатор Марк, — послышался голос сзади. — Отец Целестин к себе требует.

— Сейчас? — изумился Марк. — Ночь на дворе. И я сестру замуж выдаю.

— Я уже и так ждал, когда тебя из рабов освободят, — усмехнулся гонец. — Ну и поел заодно. Прямо сейчас в Латеран иди. Святой отец не говорит, в чем дело, но чернее тучи сидит. Не иначе, беда какая-то приключилась.

Марк оказался на месте через полчаса. Во дворце пусто. Лишь в покоях папы тускло горят окна. Гонец с факелом провел Марка по коридорам и почтительно открыл дверь в кабинет архидьякона. Тот поднял глаза. Целестин исхудал еще больше, а на лице пролегли глубокие морщины.

— Проходи, Марк, — слабо махнул он. — Беда у нас. Так всегда бывает, когда Нечистый искушает алчностью. Я поддался ей и получил наказание.

— Да что случилось-то? — вопросительно уставился на него Марк.

— Вилла Прокулиана в Тусции, — горько усмехнулся архидьякон. — Там, где монастырь Доминика. Я приобрел эмфитевзис на эту землю и расплатился за него сполна. Эта вилла оказалась продана, Марк. Старик Прокул сбежал, а покупатели грозят судом. Наше право младшее.

— Покупатели? — похолодел Марк. — Их что, не один?

— Покупатели, ты не ослышался, — горько кивнул архидьякон. — Их трое, и у каждого на руках оформленная по всем правилам купчая. Все они приобрели землю в один день. Ровно на день раньше нас. Если это выйдет наружу, папа будет в ярости. Какие-то негодяи гонят церковь с честно купленной земли. Какой позор!

— Я займусь этим, господин, — Марк встал покачиваясь. — Я займусь этим завтра. Сегодня, прошения прошу, слегка пьян…

Оказывается, Виктор неплохо ездил на лошади. Неудивительно. Из диких мест в Рим приехал, из Лондиния. А про Купидона и Гунна говорить нечего. Городской мальчишка освоился с лошадью на удивление быстро. Наверное, кровь предков сказывалась.

— Скажи, друг мой, — спросил Марк, убаюканный мерным ход своей кобылки, — как эта деревенщина смогла облапошить столько народу? И чем нам это все грозит?

— Облапошить она смогла потому, — вышел из сонного забытья Виктор, — что кто-то толковый ей помогал. Сложно найти четырех покупателей без постороннего вмешательства. Тем более, когда ты годами не выезжаешь дальше Фалерий.

— Ну, как нашли одного, я уже знаю, — свирепо выдохнул Марк. — Видишь, кто со мной едет? Этот помощник нам все расскажет.

— Если хочешь беззаконие творить, — занервничал Виктор, — то меня не впутывай. В мгновение из матрикула вылечу. Знаешь, сколько желающих туда попасть?

— Как он смог это провернуть? — напомнил Марк свой вопрос.

— Облапошить можно легко, — пояснил Виктор. — Главное, покупателя найти. Потом время потянуть придется. Затем нужно инструментум курии подделать и там написать, что эта земля повинностей не несет, потому что во времена Ромула и Рема получила императорский иммунитет. А потом необходимо приехать в Рим и провести сделки у разных табеллионов.

— Почему именно на день раньше? — спросил Марк и сам ответил. — Потому что уже была назначена сделка с отцом Целестином. Он за одну поездку управился.

— Я тебе больше скажу, — продолжил Виктор. — Он мог с теми тремя в разные дни купчие подписать. Но подписал в один, чтобы они передрались в суде. И с церковью, и между собой. Чтобы дело еще запутанней стало. Чтобы хоть какое-то время не до него было. Думаю, он в тот же день сел на корабль и уплыл из Италии. А куда? Да одному господу богу известно. Думаю, он еще и следы запутал. Сначала в Александрию или Карфаген, а оттуда — в Афины, Антиохию или в Константинополь. Да, скорее последнее. Город огромный. Затеряться легче легкого. Хотя и Антиохия немногим меньше.

— Как можно заставить людей ждать? — спросил Марк.

— Много возможностей, если цена хорошая, — пожал плечами Виктор. — Например, сказал, что дозволение на сделку у консуляра получал. Или что ипотека висела, и он ее гасил. Если подумать, десяток причин найти можно, и все до одной убедительные.

— Слушай! — Марк впал в некоторое недоумение. — Так получается, отец Целестин давно об этом знает. Все три покупателя поехали прямо из Рима в свое новое владение. Почему он мне сразу не сказал?

— Стыдно ему было, — понизил голос Виктор. — Пробовал сам разобраться, но не вышло. Тот адвокат, что он нанял, это дело почти проиграл.

— Проиграл? — изумился Марк. — Как он мог проиграть? Кому? Инструментум поддельный. Их право можно оспорить, хоть оно и старшее.

— Ты не понимаешь, — невесело усмехнулся Виктор. — Старшее право не у них, а у курии. Биться придется с ней, потому что она может оспорить все сделки с землей, на которой висит повинность. И увы, друг мой. С точки зрения закона наше место… как ты там говоришь… возле Клоаки. Нет! Прямо в ней.

— Почему? — тупо спросил Марк.

— Да потому что декурионы захотят доходами этой виллы закрывать свои собственные траты, — медленно, как неразумному ребенку, объяснил адвокат. — Курия имеет право истребовать эту землю себе, и я пока что не вижу ни одного способа, как этому помешать.

Вилик стоял на коленях, облизывая разбитую губу. Купидон с учеником получили приказ не оставлять следов, но Гунн еще срывался, как молодой волчонок, почуявший кровь. Купидон, доживший до сорока лет, работал куда чище.

Марк пока что внимания на управляющего не обращал. Он смотрел на плотину, которой ударными темпами перегородили Трейю. Работа эта несложна, потому что в речушке курица брюха не замочит. Русло сначала отвели в сторону, а на старом месте сложили каменную стену высотой в рост человека. Здесь верхнебойное колесо будет, и зарыбленный пруд заодно. Подённая плата зерном порождала в колонах невиданный трудовой энтузиазм.

— Думаю карпа привезти, святой отец, — показал Марк на будущий прудик. — Скот рядом пасется. Карп навоз любит. От него трава в пруду растет. Мякина, зерно заплесневевшее, гнилая ботва, все в дело пойдет.

— Это хорошо, — удовлетворенно кивнул настоятель. — Подкормлю народец. Голодно в деревнях. Спасибо за коров, Марк. Бога буду молить за тебя.

— Больше пока скота не дам, — Марк развел руками. — Все, что на Лаций выделено было, на тебя потратил. В следующем году монастырь в Капуе буду поднимать. Денег не жди.

— Ну, хоть бороны дашь? — поджал губы Доминик. — И я еще отару овец хотел.

— Инструмент дам любой, — пообещал Марк, который костьми ложился, но собственную кузню заказами загружал. — А вот скот теперь сами разводите.

— Что с соседней виллой? — Доминик кивком показал на вилика. — И зачем Авзония побил? Провинился мой управляющий?

— А он больше не управляющий.

Марк присел рядом, на корточки, и поднял за подбородок лицо бывшего вилика. Тот сопротивляться не смел и в ужасе жмурил глаза.

— Слушай внимательно, дерьма кусок, — медленно произнес Марк. — Я задаю вопросы — ты отвечаешь. Отвечаешь быстро и правдиво. Если говоришь правду, получаешь вразумление легкой плетью и идешь работать в поле. Виликом тебе больше не бывать. Если почую ложь, отдаю тебя в префектуру. Тебя подвергнут бичеванию, заклеймят и сошлют в рудники. Даже не думай, что сможешь солгать палачу. Не было пока таких людей, кто бичевание тяжелой флагеллой выдержал. Понял?

— Да, господин, — прошептал вилик. — Пощадите, господин.

— Прокул тебя нанял, чтобы виллу продать?

— Да.

— Сколько заплатил?

— Десять солидов, господин.

— Ого! — восхитился Доминик. — Вот и овцы у нас теперь есть. А я горевал.

— Про остальных знаешь? — спросил Марк.

— Нет, господин, — Авзоний отчаянно замотал головой. — Ничего больше не знаю. Да и зачем бы господину Прокулу мне о том говорить? Он сказал вас к нему привести, чтобы все как бы само собой вышло.

— Знал, что он обмануть хочет? — спросил Марк. — Ну? Говори!

— Догадался, — неохотно ответил Авзоний. — Все знают, что у него дела совсем плохие. Вот-вот бы землю отняли, а он пахать бросил. Несложно понять…

— Последний вопрос, — Марк встряхнул его за плечи. — Отвечаешь честно, получаешь наказание и возвращаешься к жене. Врешь — везу тебя в римскую префектуру. Когда я с виллы уходил, ты улыбался. Почему?

— Думал, вас со службы погонят за такое упущение, господин, — пискнул вилик и зажмурил глаза. — Уж больно зол на вас был. Простите меня, господин, дурак был, позавидовал чужому золоту. Жена ждёт, дети малые… не отправляйте к палачу, я правду сказал! Не губи-ите-е!

Взрослый мужчина, некогда гроза этой земли, разрыдался, размазывая слезы по лицу. Он подполз на коленях к Марку и обнял его ноги. Так поступали только провинившиеся рабы, и стоящие рядом гадливо отвернулись.

— Купидон! — Марк повернулся к гладиатору. — Десять ударов, не калечить.

Когда свист плети и вопли прекратились, Купидон подошел к Марку. Тот достал из сумы запечатанную табличку и отдал гладиатору.

— Поедешь с Гунном в Равенну, вручишь трибуну доместиков Флавию Аэцию. Уточни сначала, не стал ли он комитом. А то эти столичные ребята уж очень обидчивые…

Зачем он послал письмо в Равенну? Посчитал, что в огонь нужно периодически бросать дрова. Никаких новостей у него для Аэция нет, но путем некоторых умозаключений Марк сделал вывод, что гражданская война между востоком и западом не случится. Уж очень вяло шли приготовления. Они саботировались на всех уровнях. Причиной этого был не только ужас всей чиновной своры, но и то, что сам Констанций перессорился со всеми вокруг. И с Гонорием, и с сенаторами, и собственной женой. Впрочем, у них ничего не поменялось. Галла Плацидия его по-прежнему терпеть не могла. Раз точного предсказания дать нельзя, Марк решил напустить побольше тумана.

Курия городка Фалерия Нова была убога, как и сам городок. Крошечная базилика, по совместительству суд и все прочие учреждения, давно не видела ремонта. Стены ее облупились, и даже кирпич кое-где покрошился, вымытый зимними дождями. В городке живет пара тысяч человек и, к несчастью, он стоит на Америнской дороге, что означало следующее: ремонт этой дороги идет за счет курии. И солдат, что частенько перебрасывают на север и с севера, кормить приходится горожанам. Постой — разорительная повинность, от которой нет спасения.

Марк сочувственно цокнул языком. Тусция когда-то была очень богата, но теперь не может выбраться из разорения. Она бы и рада, но императорские чиновники не дают. Взыскание недоимок идет в Риме с неукоснительной точностью и свирепой эффективностью. То, что от этого люди банально мрут, в Равенне не волновало никого. Бабы еще нарожают. Блеск двора, дань варварам и постоянные войны требовали уйму золота. Меньше всех платили самые богатые люди. В дальних провинциях potentiores, «сильные» отдают сущие нуммии, проводя ложную оценку своих земель. А кое-где, на фронтире, и вовсе гонят прочь откупщиков и экзакторов. Таким «магнатам» дешевле кормить собственную стражу, чем делиться с кем-то. Но здесь, между Римом и Равенной, плеть сборщика гуляла без остановки. Сдержать ее было некому.

Флавий Антоний, глава здешних декурионов, оказался мужчиной лет сорока пяти. Болезненно-бледным, с нездоровым цветом лица и унылым, как старая дева, от которой сбежала последняя кошка. Декурион непрерывно кряхтел и крестился через слово. Видно, недавно принял христианскую веру. Она понемногу ползла и сюда. Даже церквушка здесь есть, переделанная из частного дома.

— Марк, сын Тита, диспенсатор, — прочитал он мандат. — А ты, почтенный, видимо, новый адвокат?

— Флавий Виктор, почтенный, — поклонился тот.

— А что было непонятно твоему предшественнику? — декурион неприятно скривил губы. — Те бедолаги, что купили землю по поддельным таблицам, могут просто идти на все четыре стороны. Курия своего декрета на эту сделку не давала. Они уже проиграли. А вы купили эмфитевзис у беглеца и мошенника. Что же, мне жаль. Вы потеряли деньги.

— Ты хочешь поссориться с церковью, уважаемый Антоний? — немного нажал Виктор.

— Я вынужден поссориться с церковью, — парировал тот. — Не хочу, но вынужден. И если надо, к самому префекту претория на суд пойду. Мы эту землю не отдадим. Это patrimonium curiale, наследие курии.

— Церковь готова компенсировать свою часть повинностей, — тихо сказал Марк.

— А круговую поруку она на себя возьмет? — зло оскалился декурион. — А недобор налогов с нашего округа оплатит? Ну, что замолчал, господин диспенсатор?

— Все можно обсудить, — эту фразу Марк произносил тогда, когда аргументов у него не оставалось.

— Что можно обсудить? — завелся Антоний. Он понемногу переходил на крик. — Что ты знаешь о жизни декуриона? Знаешь, сколько семей состояло в курии пятьдесят лет назад? Втрое больше, чем сейчас. Этих семей больше нет. Кое-кто землю пашет и пасет скот, а остальные сгинули без следа. Ты когда-нибудь лишал свою дочь достойного замужества? Просто потому, что тебе нужно было выплатить приданое, а ты вместо этого отдаешь недоимки за негодяя Прокула? Ты продавал рожденного в твоем доме раба? Ты видел, как эти люди рыдают и валяются у тебя в ногах? Не видел? Тогда что ты вообще знаешь о нашей жизни?

— Я пекарь, — сквозь зубы сказал Марк, — раб своей печи. О повинностях знаю все.

— Тогда не мне тебе объяснять, — ответил декуорион, нахохлившись, словно мокрая птица. — Курия заберет эту землю себе и отдаст в аренду. Так хоть немного снизим бремя налогов. Вы все равно не сможете владеть землей с куриальными повинностями. Ваш декурион сбежал.

— Мы наймем декуриона, — вмешался Виктор. — Он будет представлять наши интересы. Это законно.

— Да, это законно, — неохотно согласился Антоний. — Но ничего не меняет. Нам невыгодно отдавать вам эту землю. Член курии в бегах, и мы можем истребовать имение по закону.

Марк переглянулся с Виктором, и тот едва заметно покачал головой. Все, тупик. У него нет законного решения.

— Можете истребовать, — согласился Марк, в голове которого понемногу зрела идея. — Но я предлагаю другое. Крышу.

— Что? — одновременно переспросил и Антоний, и Виктор.

— Крышу, — Марк сложил ладони домиком над головой. — Святая церковь станет крышей для курии Фалерий. Такой, через которую даже капля дождя не попадет на ваши несчастные головы.

— Поясни, почтенный, — растерялся декурион. — Не пойму, о чем ты.

— Сколько членов курии ушло под покровительство могущественных семей? — спросил Марк.

— А-а-а… вот ты о чем, — догадался Антоний. — Ты предлагаешь то же покровительство, но от церкви. Продолжай…

— Когда вас будут беззаконно обременять повинностями, — пояснил Марк, — церковь, которая тоже будет вынуждена их нести, вмешается. Сравни свои возможности, почтенный Антоний, с возможностями епископа Рима. Даже консуляр провинции Тусция и Умбрия вынужден будет склонить свое ухо к его словам. И не просто склонить, а почтительно внимать.

— Допустим, — осторожно кивнул декурион. — Звучит разумно. А что делать с теми, кто уже… ушел под крышу к сильным семьям?

— Они будут платить, как все, — уверил его Марк. — Наша крыша крепче. Видишь, почтенный, ты уже выиграл. А еще пять солидов в год причитается лично тебе за исполнение обязанностей декуриона этой земли. Мы нанимаем тебя вместо бежавшего Прокула. Церковь готова платить канон в курию. Тратьте эти деньги на недоимки, на новые налоги, на прокорм солдат. Мне все равно. Пусть курия истребует землю у беглого декуриона и подпишет эмфитевзис с церковью.

— Я хочу услышать это от папы, — заявил Антоний, нервно сцепив пальцы в замок.

— Нет, — жестко ответил Марк. — Его святость не занимается подобной ерундой. Он пишет письма с осуждением пелагиан. Ему не до нашей суеты. Тебя примет архидьякон Целестин. Он второй человек после блаженнейшего епископа.

— Пять солидов мне, — задумался декурион. — Мы подпишем инструментум, чтобы меня не обвинили в мздоимстве. Все равно я не стану забирать их себе, потрачу на ремонт дороги.

— Весьма достойно с твой стороны, — Марк протянул руку, и декурион Антоний ее пожал. — Господин архидьякон примет тебя в любое время. А присутствующий здесь адвокат Флавий Виктор составит новый договор эмфитевзиса. Ты подпишешь его в покоях самого архидьякона.

— Согласен, — кивнул Антоний. — Я поговорю с остальными декурионами и поеду в Рим. Не думаю, что они будут против, если вы заставите платить тех, кто этого не делает сейчас. Крыша! Какое хорошее слово! Мне нравится. Главное, чтобы не протекала. Ха-ха…

Примикирий нотариев Иоанн передал Аэцию несколько таблиц.

— Развези все, трибун, — сказал начальник императорской канцелярии, вытирая потную лысину. — Гонцам не могу отдать. Дело важное, пошли надежных людей из доместиков. Верхние две отвезешь сам.

— Да, светлейший, все будет исполнено, — коротко поклонился Аэций и вышел из его покоев.

— Господин, господин, — подбежал к нему дворцовый раб. — Вас двое людей спрашивают у ворот. Говорят, письмо из Рима привезли. Человек из Субуры прислал.

— Да чтоб тебя! — выругался трибун.

Он зашел к себе, положил таблицы на стол и задумался. Пойти или нет? Кто-то втягивает его в игру? Вроде бы нет. Пока все идет так, как странный пекарь и предсказал. Он получил повышение, а впереди маячит еще одно. Август Гонорий намекает, что сделает его комитом доместиков. Не обещает, нет! Дает понять, что это возможно. Величайшая честь командовать охраной императора. А ведь сам государь сдает. Он не стар, но водянка делает его почти калекой. Гонорий ходит с трудом, он отекает и порой дышит, как загнанный конь. Аэций сделал выводы и теперь вьется около августа Констанция.

— Пойду, — решил трибун и закрыл за собой дверь. — Послушаю. Не убудет от меня.

К его удивлению, у ворот стоял крепкий мужик со свирепой мордой, посеченной шрамами, и мальчишка-степняк. Явно гунн, сын знатного отца, но одетый как римлянин. Очень странная пара. Старший молча протянул табличку, и Аэций жадно сломал печать.

«Гроза на востоке рассеется без следа. Могучий дуб падет».

— Что это значит? — Аэций так растерялся, что сказал это вслух.

— Не могу знать, господин, — развел руками мужик. — Я всего лишь гонец. Что-то передать в ответ?

— Да, передай, — медленно произнес Аэций, до которого дошла суть написанного. — Если этот человек продолжит и дальше донимать меня, я отправлю его к палачу. Передай слово в слово.

Аэций развернулся на пятках и вошел во дворец. Быстро, пока никто не видит, сунул письмо в пламя светильника. Он держал его там, пока все буквы до единой не стекли расплавленными восковыми каплями. Аэций выдохнул с облегчением. Теперь-то никто не узнает. Надо быть полным дураком, чтобы вести дела с тем, кто предсказывает смерть августам. Даже если этот человек оказывается прав. Особенно если этот человек оказывается прав.

Может, надо было донести? — задумался он. Нет, не стоит. Я уже не донес в прошлый раз. Не приведи бог, кто-то узнает. Дело об оскорблении величия возбудят тут же. Колдовство ведь против священной особы. Избавь господь от такого несчастья!

Сентябрьские ноны, в консульство Агриколы и Евстафия (5 сентября 421 года н.э.)

Латеранский дворец гудел, как пчелиный улей. Страшная весть прилетела из Равенны. Август Констанций три дня назад умер. Как это случилось? Почему? Никто не знал. Он правил всего семь месяцев, и с его смертью Запад остался без защитника.

— А, с другой стороны, войны не будет, — сам себе сказал Марк, откидываясь в кресле. — Удивительно даже. Жена его ненавидит, Восток не хочет войны… А он взял и помер в самый разгар приготовлений (1). Как, однако, вовремя… А что это означает? Это означает, что начинается несусветный бардак, потому что людей с таким авторитетом в армии просто нет. Грызня неизбежна. Ну и как я могу на это повлиять? А никак! Меня теперь даже Аэций избегает. Хотя с дубом получилось красиво. Если бы он то письмецо кому-то отдал, меня бы уже на костре сожгли. А раз он не отдал, то… Сам придет, не удержится. Народ тут дремучий и суеверный. Он не захочет такого ресурса лишаться. Ждем-с…

Марк взял несколько листов бумаги и погрузился в чтение. С Эсхилами и Софоклами в Риме всегда было туго. Ювенал и Плавт с их сатирами — величайшие римские писатели. Жанр трагедии умер. Даже старых пьес, продержавшихся в репертуаре целое тысячелетие, уже не показывали. Театром теперь называлось кривляние мимов под нестройное бренчание и гул разнокалиберных дудок. Марк как-то раз сходил на такое представление, но вызвало оно только омерзение. Пошлые ужимки мимических актрис казались ему не менее отвратительными, хотя, положа руку на сердце, по сравнению с некоторыми поп-звездульками из прошлой жизни, здешняя богема выглядела почти приличными людьми.

С литераторами нужного калибра в Риме сейчас не то чтобы туго. С ними в Риме никак. Совсем никак. Их просто нет. В Городе полно образованных людей, и среди них хватает тех, кто искренне любит творчество великих трагиков. Но написать… Таких Марк не нашел. Он поделился своей бедой с книжником-сирийцем, который уже приступил к изготовлению Псалтыря, и тот, к его удивлению, вызвался сам. После того как Малх увидел печатную книгу, его горизонты весьма раздвинулись. И теперь немыслимое уже не казалось ему невозможным. Сириец очень начитан, куда лучше пекаря из Субуры. Но его творчество…

Марк хмыкнул, правя какую-то особенно заковыристую фразу. Он в свое время в театр похаживал, а потому несообразности немедленно бросались в глаза. Цель создать шедевр недостижима. Ни сил, ни времени, ни таланта для этого просто нет. Зато стартовые позиции уникальны. Сделай хоть что-то приемлемое, и это взлетит. Не с чем ведь сравнить. Люди здесь довольно наивны, привычны к экзальтированным проявлениям чувств. Пантомима их к этому приучила. А потому даже излишне пафосные фразы могут зайти на ура.

Денег на постановку дала епархия. После возврата виллы Прокула отец архидьянон, не глядя, подмахнул расход на повышающую благочестие римлян пьесу. Даже вопросов задавать не стал. Посмотрел только на Марка с подозрением, перекрестился и пробормотал что-то вроде:

— И откуда ты такой взялся? Я Филиппа спрашивал, к причастию ходишь. Значит, не от нечистого духа разумение твое. Делай, если во славу господа!

Так у Марка появилось двадцать солидов, труппа мимов, активно переключившихся на церковные мистерии, и бывший владелец книжной лавки, который научился читать раньше, чем ходить. Эту пьесу они рождали все вместе, потому что, к удивлению Марка, никакими отбросами мимы не были. Они долго учились своему ремеслу, а показать эмоции без слов куда сложнее, чем с ними. Актеры нутром почуяли золотую жилу. Слишком много их, и слишком туго богачи тратят деньги на зрелища. Мимам с каждым годом все сложнее и сложнее заработать на жизнь.

— Чересчур… Чересчур…

Марк подчеркнул пару мест в тексте. Переборщили с экзальтацией. Он же делал упор на страданиях благочестивой девицы, искушаемой Сатаной. Нужно именно страдание, а не вопли на сцене.

Марк отложил в сторону пьесу и взял таблички с письмами. Новый монастырь на вилле Меммиев понемногу набирал обороты.

'Марку, распорядителю, недостойный настоятель Симеон. Здравствовать.

Прежде, чем писать о делах, хочу вознести хвалу господу нашему Иисусу Христу, за святую обитель, основанной на земле, дарованной славнейшим сенатором Флавием Меммием Руфином.

Хочу донести тебе, достойный собрат, что предоставленная нам половина дома очищена от скота и припасов. Там устроены кельи и молельная комната. Житницы полны, братия трудится в мире, и того довольно, чтобы возносить хвалу Господу. В имении Меммиев дела идут как должно, чему способствует помощь госпожи Валерии Евдоксии и здешнего вилика. Он муж опытный, благонравный, и держали его весьма жестко. Пресс для масла исправен, скоро пустим его в работу. Господь благословит хорошим урожаем олив. Так знающие люди говорят. Пресс для вина уже заканчивают. Я приказал по твоему совету гончару амфоры с тремя клеймами лепить. Недостойно будет доброе вино и убогие выжимки под одним именем продавать.

Но пишу тебе не о радостях, а о печали, которую утаить не смею. Ибо сказано у апостола Луки: «раб же тот, который знал волю господина своего и не делал по воле его, бит будет много».

О двух имениях, что приписаны к обители нашей и лежат в получасе пути, спешу донести худые вести. Вилики тамошние, коим вверено было хозяйство до моего прибытия, оказались людьми алчными и лукавыми. Привыкли они к безнадзорной жизни, ведут себя, как иные сенаторы.

В имении, что ближе к реке, недостача зерна составила добрую четверть. Управляющий клянется, будто истреблено то зерно мышами, но амбар я осмотрел. Там мышей столько же, как и везде. И кошки живут. Думается мне, нипочем мышам столько не съесть. Весенний приплод скота и вовсе не считан. Колоны шепчутся, что часть его продана на сторону, а деньги присвоены. Думается мне, считан тот скот, потому как вилики на слабоумных не походят ничуть. Напротив, весьма хитры, и дела хорошо знают.

В другом имении, что за холмом, дело обстоит иначе. Вилик, пользуясь моею неопытностью в делах, взимал с колонов сверх положенного, оставляя себе разницу, а я расспросами ему не докучал. Люди же, доведенные до отчаяния поборами, грозят побегом с земли, а иные хотят жаловаться судье. А такое для святого апостола стало бы позором немыслимым.

Признаюсь тебе, брат мой, как настоятель я довольно искушен в делах духовных. А вот разумением счетоводства не умудрил господь. Потому-то смиренно прошу твоего присутствия и помощи. Прошу заменить обоих виликов надежными людьми, ибо доверия к ним не испытываю. Одними увещаниями сих людей не вразумить. Потребна рука твёрдая и суд справедливый. Прочее же все донесу тебе на словах, когда сподобит Бог свидеться. Посох, о котором ты упреждал, взял я крепкий, но, увы, оказалось, что мало и его.

Храни тебя Господь и святой Петр во всех путях твоих. Недостойный Симеон'.

Марк подумал немного, постукивая пальцами по столу. Ехать в Капую, чтобы набить морду вороватым управляющим? Потерять дней десять. А ради чего? Чтобы полюбоваться на кислую физиономию будущей тёщи? Нечего там пока делать. Он встал и пошел в покои архидьякона. Требовалось его согласие.

— Заходи! — махнул Целестин, поднимая голову от таблиц. — Чего тебе, Марк?

— У меня просьба, господин.

Марк протянул письмо, и тот погрузился чтение, шевеля губами. Целестин тоже слабел глазами, а, если быть точным, его постигла возрастная дальнозоркость. Буквы вблизи он видел плохо, а потому читал так, будто ему не хватало длины рук. Марк хорошо знал начальство. Он уже по губам понимал, что оно впало в искушение матерной брани. А плохое зрение приятности в общении не добавляло. Целестин, вынужденный целыми днями работать с документами при тусклом свете, мучился головными болями так, что иногда стонал. Эту тайну Марку поведал отец-секретарь, сидевший у входа в покои.

— И что думаешь делать? — Целестин хмуро посмотрел на Марка.

— Могу сам поехать…

— Ты мне тут нужен, — отрезал архидьякон. — Опять в драку по дороге ввяжешься.

— Могу надежных людей послать, — возликовал про себя Марк. Он на это и рассчитывал. — Они виликов в чувство приведут, а украденное возвратят до нуммия.

— Что за люди? — оживился Целестин.

— Бывший гладиатор и его приемный сын, — пояснил Марк.

— Да ты не то решил своих ручных душегубов в святую обитель послать? — потемнел лицом архидьякон. — Это про них Доминик писал?

— Про них, — кивнул Марк, и Целестин задумался.

— Посылай, — горестно вздохнул он, не найдя другого решения. — Но чтобы без крови. Пусть убеждением действуют.

— Может не помочь, — намекнул Марк. — Отец Симеон уже посох обломал. Если сможем, обойдемся без крови, святой отец. Люди опытные.

— Без крови? — неприязненно посмотрел на него архидьякон. — Как в Субуре у тебя две седмицы назад? Снова нашли человека в отхожей яме.

— Я его не топил! — поднял перед собой ладони Марк. — У нас народ сам разбойный люд изводит. Дружный в Субуре народ.

— Поклянись, что не ты этого человека убил, — подозрительно посмотрел Целестин.

— Богом клянусь, святой отец! — Марк перекрестил лоб. — Я вообще никого за последнее время в отхожей яме не топил. Ножом резал, голову проламывал, но не топил. Да я исповедался уже за те грехи. Мне отец Филипп их отпустил.

— Поклянись, что это не твоему приказу их утопили! — стреляный воробей Целестин уставил на Марка палец.

— Попробуйте вот это, святой отец.

Марк движением фокусника достал из кармана лупу размером в ладонь и протянул Целестину. Всего лишь полированная стеклянная линза без оправы. Сделать такую несложно. Стекло в Риме варили, хрусталь добывали. И то, и другое умели полировать, и полировали.

— Это что такое? — недоверчиво посмотрел Целестин.

— Через линзу письмо почитайте, — посоветовал Марк.

— Господь пусть благословит тебя! — возопил Целестин, наставив лупу на текст. — Погоди! Я ведь об этом читал… Плиний в «Естественной истории» упоминал, что шлифованные драгоценные камни и стеклянные шары могут огонь разжигать! И Нерон богопротивный на бои гладиаторов через изумруд смотрел. Да как ты, субуранский босяк, до такого додумался?

— Довольно обидные слова ваши, святой отец, — хмуро засопел Марк. — Я уж думал вас от мук избавить, зрение вернуть. Но, наверное, не стану теперь. Это испытание вам от Господа. Кто я такой, чтобы с ним спорить.

— А ты…- голос архидьякона внезапно сел, — ты можешь…?

— Могу, — кивнул Марк. — Но я босяк, не положено мне такое разумение.

— Не горячись, Марк, — Целестин смотрел на него растерянно, с какой-то неловкостью. — Ты же знаешь, сколько святых отцов глазами маются… И даже папа… Прости, ради Христа… В искушение гордыни вошел… Епитимью на себя наложу. Грех мне.

— Не все могу, — признался Марк. — Но ваш случай прост. Через месяц будете с письмами, как раньше работать.

— Это колдовство? — завороженно смотрел на него архидьякон. — Признайся, Марк, колдовство? Если так, лучше ослепну, чем приму дар Нечистого.

— Это отполированное стекло, святой отец, — показал на лупу Марк. — Оно, правда, дрянное. Но для вас найдем самый чистый хрусталь. Мастер будет раз в несколько дней приходить. Нужно пробой кривизну линз для каждого глаза подобрать. Как закончит, сможете читать, как в молодости.

— Иди с богом, Марк, — расчувствовался архидьякон. — Я за тебя молитвы вознесу. Посылай своих душегубов. Пусть в казну обители найденное сдадут.

— Пятая доля, — поспешно сказал Марк.

— Десятой будет достаточно, — горестно вздохнул Целестин, который даже в такие моменты деловой хватки не терял. Он подошел к окну, поймал солнечный зайчик и попытался собрать фокус. Сказал:

— Чует мое сердце, эти негодяи много у нас украли.

Вечер Марк встретил у себя в приемной, где повара из термополия накрыли стол на пятерых. Купидон, выслушав предложение, сказал, что один нипочем не поедет, потому как боится. Марк услышанному слегка удивился и позвал всех. К назначенному часу гладиаторы заявились и оживленно загомонили, увидев порезанную колбасу, хлеб, рагу, тушеную утку и вино. Вести серьезные разговоры натощак не принято, а потому Марк терпеливо ждал, пока гладиаторы, рыча и чавкая, прикончат все, что стояло на столе. Они с шумом влили в себя по кубку вина, налили по второму, а потом Купидон обстоятельно заявил.

— Тут, старший, вот какое дело. Ремесло коактора (2) нам знакомо. Мы им кормимся. Но ехать в деревню в одиночку — затея безумная. И дорога непроста, и люди там — дерьмо. У этих виликов родни и должников больше, чем волос на голове. Они тебе все что хочешь пообещают. Ноги тебе целовать будут. Накормят досыта, напоят допьяна и собственную жену в постель сунут. А ночью дубьем забьют и закопают так, что сроду не найти. А когда из префектуры кто-нибудь приедет пропавших искать, скажут, что не видели ничего. Не будет их никто пытать. Нет такого закона.

— Да?

Марк изрядно растерялся и почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Неправильно он ведет себя иногда с людьми, ох неправильно… Надо срочно уровень гормонов понизить.

— Все верно наш брат говорит, — кивнул Галл. — Такая вот деревенская сволочь — самая трудная добыча. Хитрые, как крысы. Он тебе украденное выдаст, а потом выяснится, что тайников у него не один, а три. А еще есть лавка в городе, на дальнего родственника записанная, и вклад у менялы.

— И что же нужно с такими делать? — заинтересовался Марк.

— Это тонкая наука, старший, — степенно облизал пальцы Галл. — Но вообще, самый лютый враг богатой деревенщины — другая деревенщина, только бедная. Если умело людишек стравить, можно на пенечке сидеть и ждать, когда они друг друга сами порвут. Можно, конечно, запытать сволоту, но ты же сам сказал, чтобы без крови.

— Разве мы без понятия, старший? — прогудел Гектор. — На новых жрецов работаем. Тут нужно тонкое обхождение иметь. Огнем прижигать и пальцы резать — это для сопляков бессмысленных. Таких, как Гунн.

— Кстати, как он? — спохватился Марк.

— Кинжалом уже неплохо работает, из слабого лука бьет, — ответил Купидон. — Меч и копье только начали учить, хиловат. Но дротики мечет отменно. Глаз хороший. Года через три-четыре боец будет из лучших. Умирает наука боя, умирает… Когда приберутся старики, которых мастера учили, одна глупая солдатня и останется. А она, кроме как в строю копьем бить, не умеет ничего. Такого один на один даже Гунн на марциану порубит.

— Да, горе, — совершенно искренне вздохнул Галл.

— Значит, хотите мастерство гладиаторов сохранить…- Марк задумчиво покрутил пустой кубок в руках. — Я подумаю, как это сделать.

— Никак этого не сделать, — удивленно посмотрели на него гладиаторы. — Как дурака Телемаха (3) толпа забила, бои запретили навсегда.

— Если что-то нельзя, но очень хочется, то можно, — уверил их Марк. — Вы поезжайте пока. Я мандат от епархии дам, вдруг стража привяжется. Уж больно у вас рожи страшные. У Севера в школе заберете двух мальчишек. Они постриг согласились принять. Нумерариями в той обители станут.

Гладиаторы обняли его и пошли на выход. На улице, ожидая, когда Марк освободится, уже гомонила труппа актеров. Им обещаны еда и деньги. Марк кормил их перед каждой репетицией, и мимов просто разрывало от старания. Они репетировали ежевечерне, горячо споря над каждой фразой, жестом или гримасой. Презираемые в Риме люди всей душой любили свое дело. Эту истину Марк осознал совсем недавно.

— Клодия, пышка! — Марк услышал шлепок по мягкому и довольный визг. — Заходи сегодня вечерком, отсыплю нуммиев.

— И зайду, мой воробушек, — игриво проворковала прима, которой досталась роль Сабины. Она, как и все актрисы, приторговывала телом.

— Здравствуйте, господин!

Мимы, зайдя в кабинет Марка, робко поклонились. Они покосились на угол. Там, в мешках, сложен реквизит. Марк махнул рукой. Разбирайте, мол.

— Лютеция! — начал он репетицию. — Роль выучила? Помнишь, что не нужно рожи корчить?

Вперед вышла тощая голенастая девчонка и покаянно кивнула. Похабные привычки так быстро не истребить.

— Сабиниана! — повернул голову Марк. — У тебя вообще четыре реплики. Ты скромно молчишь и все время красивая. Сделай умное лицо, дура. Ты же дочь сенатора. Я сказал, умное! Да, уже похоже… Подмигнешь кому-то в первом ряду, пеняй на себя. Я буду следить.

— Дух-искуситель! У тебя новая маска с рогами. Надевай. Еще будет черный плащ. Огонь изо рта научился выдувать?

— Не получается, господин, — смущенно ответил мим. — Вы приказали нафту найти, так ее нет нигде. Хорошее облако огня дает мучная пыль, если ее через пламя с силой пропустить. Но изо рта ее не выдуть никак.

— Секунд! — крикнул Марк, а когда мальчишка появился, дал команду. — Сбегай на Длинную. Там живет грек, который розовую воду делает. Мне сказали, у него даже трибикос есть, который Мария Иудейка (4) придумала. Возьми кувшин вина. Скажи, чтобы перегнал. То, что горит, плотно закупорь и мне принеси.

— Можем начинать, господин? — робко спросил мим.

— Начинайте, — махнул рукой Марк.

В его голове билась единственная мысль. Спирт! Как я мог забыть про спирт! Ну вот и кто я после этого…

Сентябрьские иды, в консульство Агриколы и Евстафия (13 сентября 421 года н.э.)

Перегонка спирта оказалась не такой простой затеей, как Марк себе представлял. Примитивный куб делал вино лишь крепче, но гореть оно не хотело нипочем. Грек-парфюмер, блестя пьяненькими глазами — а он пробовал полученное — уверил Марка, что все потребное сделает. Только перегонять придется многократно. Марк его правоту признал, и сел рядом, добросовестно пробуя каждую партию. В тот вечер они лишь напились вдрызг, но проклятое вино гореть не хотело. Юные алхимики отключились на пятой перегонке. Увлеклись малость.

Спирт покорился лишь на следующий день. Марк подготовился, принес основательную закуску и горшочек с квашеной капустой. Капуста пригодилась после седьмой перегонки, когда полученное можно было уверенно опознать как чачу. После восьмой перегонки разлитая на столе лужица впервые дала синее пламя, и Марк отложил дальнейшие испытания, потому как и в этот раз лыка не вязал. Парфюмер, впрочем, тоже.

Они продолжили днем позже. Десятая, и последняя перегонка дала градусов пятьдесят, и это стало пределом для убогой античной алхимии. Впрочем, Марк пометил себе в памяти, что надо сделать змеевик с охлаждением и, спотыкаясь, побежал на репетицию. Время поджимало. Выступление уже завтра.

Театр Помпея не знал такого столпотворения уже двадцать лет. С рассвета к портику стекались носилки, повозки и толпы пешего люда, а охрипшие глашатаи разводили руками: мест больше нет, ожидайте следующего представления. Следующего представления, впрочем, никто пока не обещал. Деньги Марк истратил почти до конца. А за то, что не истратил, был готов отчитаться перед епархией до последнего нуммия. Он кое-как внес в расходы питание для артистов, на что отец Целестин, получивший свои очки, махнул рукой. Архидьякон сидел в первом ряду и двигал их на носу туда-сюда, читая партитуру. Не приспособился еще. Мимов, этот похабный люд, святой отец всей душой не любил, а потому ожидал от них какой-нибудь непременной пакости.

Марк стоял за дощатой перегородкой и смотрел в щель на заполнявшийся амфитеатр. Сердце колотилось, как у мальчишки перед первым свиданием. Хотя, если вдуматься, свиданием все это и было. Просто очень, очень дорогим. Приглашенная им девушка сидела во втором ряду, с матерью и сестрами.

Зрители рассаживались по чину, как и заведено со времен божественного Августа. Четырнадцать первых рядов мраморных скамей, спешно очищенных от многолетнего мусора, застелили полотном и подушками. Их заняли сенаторы, щеголяющие в тогах с широкой пурпурной полосой. Рядом с ними уселись жены, увешанные драгоценностями. Все как одна со сложными прическами. Настоящие короны из кос, усиленных шиньонами, переплетены лентами и жемчужными нитями. Дабы неописуемая красота, на которую знатная дама потратила полный день, не осталась незамеченной, головы матрон прикрыты тонкими, прозрачными платками. Невероятно дорогой шелк, привезенный с востока — у каждой второй.

Чуть выше расположились священники, городские чиновники и богатые купцы, за ними теснился простой люд, а на самом верху толклись женщины и совсем уж отчаянная беднота. Рабов в театр не пустили вовсе, и у входа уже случилось несколько драк. Тут даже свободным места не хватило, хотя гигантская каменная чаша вмещала двадцать тысяч человек.

Марк отыскал взглядом семью Меммиев. Они одеты куда скромнее прочих матрон. О шелках и речи нет. Лен и тонкая шерсть. Валерия Евдоксия сидела прямо, с каменным лицом, а по бокам от нее — Флора в платке замужней дамы и Цезония, вертевшая головой по сторонам и разглядывавшая толпу с нескрываемым восторгом. Сабина, в темно-синем платье, в массивных золотых серьгах, то сцепляла пальцы в замок, то складывала их на груди. Она девица, ее голова непокрыта, а волосы распущены и убраны золотыми заколками. Марк вздохнул. Все же понятие нищеты у сенатора и пекаря немного отличаются.

Служитель у входа на сцену ударил жезлом в медный диск. Гул стих не сразу — Риму приходится заново учиться театральной тишине — но постепенно тысячи голосов слились в один нетерпеливый выдох. На помост вышел Малх в белой тунике и поднял руки.

— Высокородные сенаторы и граждане Рима! Милостью блаженнейшего епископа Бонифация, во славу господа нашего, дозволено представление, коего Город не видал многие годы. Не пантомима, но истинная трагедия! История девы Лютеции, дочери знатного рода, и того, кто явился искусить ее веру.

По рядам пробежал изумленный ропот. Кто-то из сенаторов переглянулся и саркастически хмыкнул, кто-то из простолюдинов охнул в предвкушении, а женщины наверху зашикали друг на друга, требуя у соседей заткнуться. Кого-то, судя по звуку, пришлось вытащить прочь. Марк с удовлетворением прислушался к протестующим воплям. Охрана в театре тоже обошлась недешево. Там все свои, из Субуры.

Занавеса в театре нет, и на сцене вместо него использовали легкие ширмы. Их унесли, и взорам зрителей предстали две девушки за прялкой. Тощая Лютеция с длинной белоснежной столе и рядом с ней Сабиниана. Хорошенькое личико актрисы густо накрашено. Она опустила глаза, не слишком умело перебирая нити. На ее лице отчетливо читалась скромность и некоторые признаки интеллекта. Высокое достижение для той, кто днем пляшет в похабных пантомимах, а ночью греет постель любому, кто отсыплет горсть меди.

— Сестра, — тихо заговорила Лютеция, — слышала ли ты, что вчера на форуме сказал тот странствующий проповедник? Он назвал наших богов пустыми истуканами, а единого бога — распятым и воскресшим.

— Замолчи, — испуганно оглянулась Сабиниана. — Если отец услышит, он тебя высечет, а проповедника сошлет на рудники. Такие речи в нашем доме не дозволены.

— Но я не могу забыть его слов, — Лютеция пафосно прижала руки к груди. — Он сказал, что даже раб перед этим богом равен господину, а женщина — мужчине. Разве не прекрасно это, сестра?

Валерия Евдоксия в первом ряду недовольно поджала губы, но настоящая, живая Сабина подалась вперед, не отрывая глаз от сцены. Декорация сменилась. Из-за занавеса вышел мим в гриме сурового старца — отец Лютеции. Голос его загремел на весь амфитеатр.

— Дочь моя, ты предалась безумию! — взревел он, грозно потрясая посохом. — Ты позоришь наш род перед богами предков! Я выдам тебя за старого Гнея, у которого гноятся глаза и трясутся руки, если ты не забудешь эти бредни!

— Лучше смерть, отец, — Лютеция упала на колени, — чем вера в демонов!

— Я тебя высеку, негодная! — заревел отец. — Я закую тебя в железо! На хлеб и воду посажу! Не за сенатора Гнея, за лавочника у меня пойдешь! За пекаря!

— Я не отступлюсь, — едва слышно произнесла Лютеция, но ее голос разнесся по всему театру. Акустика здесь просто бесподобная.

Получилось довольно убедительно. На галерке заголосила какая-то женщина, ей вторили еще две. Кто-то из мужчин в задних рядах выкрикнул одобрительное:

— Вот это девка!

А еще один:

— Посохом ее! Посохом! Отца ни во что ставит!

Целестин, глядя на это, крестился и качал головой, но глаз от зрелища не отводил. Отец в бешенстве удалился, свет масляных плошек, расставленных вокруг сцены, притушили, и по амфитеатру прошел смутный гул ожидания. Все знали, что дальше явится Сатана. Он уже несколько раз многообещающе выглядывал на сцену. Марк только скрипел зубами и показывал ему кулак. Это было не по плану.

Из клубов мучной пыли, которую выдули через трубки, выступила фигура в черном плаще и рогатой маске. Дух-искуситель обвел зал пустыми глазницами, и по рядам пробежала дрожь. Даже сенаторы примолкли. Раздались всхлипывания, многие женщины закрыли глаза ладонями.

— Дитя, — голос актера был вкрадчив и сладок, — зачем тебе бог, который позволяет бить своих слуг плетью и морить голодом? Взгляни на меня. Я дам тебе все богатства мира, красоту вечной юности и любовь всех мужей. Только пожелай, и все это твое.

Из-за спины искусителя выступил статный юноша в позолоченных доспехах. Лютеция протянула к нему руку, и весь амфитеатр ахнул разом. Несколько человек заорали:

— Ты чего, девка? Он врет!

— Не верь ему!

— Да соглашайся ты! Богатства же дает!

— Мне бы кто дал!

Марк из-за кулис покосился на Сабину. Та сидела, вцепившись пальцами в край скамьи, и на щеках ее блестели слезы. Плакала не она одна, плакала половина верхних рядов, всхлипывали матроны, и даже сенаторы нет-нет, да и утирали глаза уголком тоги. Марк удивлялся. Пронять этих людей оказалось легче легкого. Они не так пресыщены зрелищами. Для них происходящее на сцене — истинное чудо. Хотя, если быть честным, Марк оценивал игру актеров на нетвердую тройку. Они привыкли заламывать руки и делать пафосные жесты. Изобразить спокойное достоинство знати для них невероятно сложно.

— Нет! — Лютеция отшатнулась и упала на колени. — Господи Иисусе, укрепи меня! Не хочу я ни золота, ни юноши из своей мечты, если ценой тому — предательство веры!

Дух-искуситель отшатнулся, будто получил удар. Он прикрыл лицо руками и издал трубный рев.

— Глупая девчонка! — зарычал он. — Ты выбираешь нищету и позор!

— Я выбираю истинную веру, — твердо ответила Лютеция, поднимая крест, вырезанный из дерева. — Изыди, Сатана, нечистый дух! Я спасу свою душу!

И тут искуситель, поняв, что посрамлен, а власть его над девицей кончилась, откинул голову назад и с диким ревом выпустил изо рта длинную струю пламени. Служка предусмотрительно поднес ему фляжку и лучину. Огонь с гулом взметнулся к небу, и театр взорвался испуганным криком. Кто-то из женщин на галерке завизжал так, что заглушил на мгновение и актеров, и хор. Один толстый сенатор во втором ряду вскочил на ноги, опрокинув соседский кувшин с вином, а мальчишка у входа заорал во все горло: «Чудо! Чудо!» — за что немедленно получил подзатыльник.

Искуситель, грозя кулаками, отступил в клубы мучного дыма и пропал, будто провалился сквозь землю. Его прикрыли еще одним рядом ширм. Лютеция медленно поднялась с колен.

— Сестра, — обратилась она к молчаливой Сабиниане, — я не выйду замуж ни за старого Гнея, ни за кого другого. Отныне я невеста Христова. Уйду в обитель, где встречу мир, которого не найти во дворце отца нашего.

Сабиниана шагнула вперед и впервые за всю пьесу проговорила длинную фразу. Марк специально придержал ее реплику до самого конца, чтобы удар пришелся сильнее.

— Иди, сестра, — произнесла Сабиниана, и голос актрисы дрогнул от настоящих слез. — Я останусь здесь, среди языческой мерзости и суеты, а ты обретешь то, чего не купишь никаким золотом. Благословенна ты среди дев.

Они обнялись и заревели в голос, а театр содрогнулся под гром рукоплесканий, каких Марк не слышал в этом городе ни разу. Хлопали сенаторы, забыв о достоинстве, хлопали простолюдины, сбивая ладони, хлопали даже те немногие пресвитеры, что пришли посмотреть на представление.

— Да уж, — облегченно выдохнул Марк. — А ведь эти люди и не знают, сколько было косяков. Да и пьеса, положа руку на сердце, дерьмо…

Он повернулся к актрисам и показал кулак.

— Я тебе велел руки не заламывать и не корчить рожи? Зачем корчила? А ты, Клодия! Я тебе сказал, дура, на прялку смотреть! Почему не научилась нитку челноком прогонять?

— Да зачем мне это, господин? — актриса глупо хлопала густо накрашенными глазами.

— Да затем, что в первых рядах жены сенаторов сидят, — рыкнул на нее Марк. — Они лучше любой ткачихи ткут. Они тебе верить должны! Верить, поняла?

— Какой успех! — всхлипывал посрамленный Сатана, не веря своим глазам. — Деньги на сцену бросают! Деньги!

Пока труппа ползала на коленях, собирая медь и мелкое серебро, Марк стоял рядом с семейством Меммиев, ожидая ответа.

— Достойный Марк, — ровным голосом, без малейших эмоций, произнесла Сабина. — Я обещала дать свой ответ, и я его даю. Я, Меммия Сабина, дочь славнейшего мужа Флавия Меммия Руфина, исполню приказ отца без принуждения и по собственной воле. Жду, что и ты исполнишь обещанное в срок.

Семья Меммиев повернулась и пошла на выход. Никто из них больше не сказал ни единого слова, в отличие от остальных женщин, живо обсуждающих необыкновенное зрелище. Марк задумчиво смотрел им вслед.

— Нет, ну я, конечно, знал, что с любовью здесь туго. Брак — это сделка семей, а не чувства. Судя по всему, меня только что милостиво признали перспективной партией. Дело за малым: поднять денег, построить дом и получить сенаторскую тогу. Богом клянусь, это сделать куда легче, чем пробить броню этой девчонки. Но и это вопрос времени. Как показала довольно-таки посредственная пьеска, люди здесь в манипуляциях неискушенные.

Интересно — Марк потер виски — может, и впрямь, стоило на Летицию согласиться. Она хорошей женой стала бы. М-да… Делишь быт с женщиной, она рожает тебе детей, а ты, обнимая ее, думаешь о другой. Нет, не хочу. Мерзко это, противно. Для этих людей — нет. Для меня — да. Такой вот я смешной чудак. Лучше сделаю, как должен, а там будь как будет.

— Ну, Марк! — рядом встали архидьякон Целестин и пресвитер Филипп. — Опять удивил. Закоренелые язычники плакали! Неужто в Риме снова театр будет дозволен! А когда новое представление?

— Мне это больше неинтересно, святой отец, — открестился Марк. — Я все, что хотел, получил. Пусть другие с мимами мучаются. Они хоть каждый день играть будут. У меня своих дел полно.

— Так он что, на церковные деньги дочку Меммиев охмурял? — недоуменно спросил у Целестина Филипп.

— Несомненно, брат мой, несомненно, — с удовлетворением кивнул тот. — Двадцать солидов у меня выпросил, негодник. Он ее чуть взглядом не спалил. Дева красивая, хоть и язычница. И что, Марк, пойдет она за тебя замуж? Ты должен был ее в самое сердце поразить.

— Пойдет, но только когда сенатором стану, — брякнул тот и немедленно пожалел о сказанном. Он же обещал не разглашать…

Святые отцы растерянно переглянулись, а Филипп даже присвистнул, что в его исполнении казалось форменным ребячеством. Он пристально посмотрел на архидьякона.

— Диспенсатор — должность важная, брат Целестин, но для этих людей — вроде слуги.

— Диспенсаторами в богатых домах раньше рабы были, — недовольно поморщился тот. — Даже если экономом епархии его назначить, как на Востоке принято, не поможет. Власть и деньги огромные, а чести в том нет. Тоже слуга, хоть и всей церкви.

Эконом? — мелькнула в голове Марка мысль. Власть и деньги? Да еще и огромные? Так я согласен послужить. Согласен! Не убудет от меня. А как бы попасть туда, чего еще нет? Да, задачка…

— А если defensor ecclesiae? — спросил Филипп.

— Не сумеет, — покачал головой Целестин. — Ни образования нет, ни нужных знаний. Дефенсор в императорских судах церковь защищает. Это адвокат из лучших. Он вторую ступень сенаторского звания получает, но только по выслуге лет. Та дева состариться успеет.

— Неужели других путей нет? — загрустил Филипп. — Ну, помоги ты ему, брат! Видишь, мается паренек. Он ведь из-за нее постриг не принимает.

— Только прямое пожалование императора по ходатайству папы! — развел руками Целестин. — Если август за заслуги кодицилию даст, вот тебе и сенаторское звание. Больше никак.

— А что сделать надо, чтобы это ходатайство получить? — напрягся Марк.

— Да что его святости пообещал, то и сделай, — усмехнулся Целестин. — Нужно крестить языческое царство и подарить блаженнейшему очки. Мои ему не подходят, он теперь с твоей линзой мается. Как ты понимаешь, Марк, крещение царства пока подождет, очки куда важнее. Брось все и займись…

Дома Марк оказался через полчаса. Сидел в кабинете, потягивая отходы перегонки вина, и размышлял, не запустить ли что-то вроде граппы. Делают ее из ферментированного виноградного жмыха. Минусов в этой идее не наблюдается…

— Старший, — в кабинет заглянул Секунд. Этот парень изрядно нервничал. — Тут к тебе человек. Говорит, ты его знаешь. Куратор Афраний.

— Кто? — Марк закашлялся и начал колотить себя по груди, стараясь протолкнуть застрявший в горле напиток.

— Прогнать?

— Веди, — махнул Марк. — Ну и денек…

Обширная туша вплыла в кабинет и изобразила нечто, похожее на приветственный поклон. А лицо господина куратора изобразило невероятное счастье от созерцания бывшего пекаря. Афраний был так сладок, что Марк почувствовал себя потерянным и только что обретенным сыном.

— Господин куратор? — Марк вышел из-за стола. — Присаживайтесь. Какими судьбами? Вина?

— Не откажусь, — не стал ломаться тот, с осторожностью устраиваясь на жалобно скрипнувшем стуле. — Я бы хотел поговорить с вами, почтенный Марк. Знаете, я ведь с самого начала слежу за вашими успехами. И я впечатлен, если быть честным. Небывалый взлет, совершенно небывалый. У меня к вам предложение.

— Слушаю, — налил ему Марк.

— Вы, наверное, уже знаете, — Афраний пригубил из кубка, — что наша святая церковь вскорости берет под свое покровительство хлебные раздачи. Многие уже понимают, к чему это приведет. Часть чиновников со временем останется не у дел. Я предлагаю вам свою службу. Я знаю аннону как никто другой. Я работаю в ней двадцать лет.

— Почему вы думаете, что я не справлюсь? — Марк сложил руки на груди.

— Я так не думаю, — усмехнулся Афраний. — Напротив, после сегодняшнего представления я окончательно убедился, что вы справитесь со всем, за что беретесь, почтенный Марк. Но кое-что вам все же не по силам.

— И что же? — недоуменно посмотрел на него Марк.

— Грязь, — жестко ответил Афраний. — Вы не захотите брать на себя грязь. В Городе шестьдесят пять тысяч человек получают вспомоществование хлебом, маслом и мясом. Многие из них получают милость императора незаконно. Вам придется отнять ее. Но тут и начинается самое сложное. У вас хорошая репутация в Субуре. Она будет разрушена, когда вы начнете отбирать у людей хлеб и гнать их за стену. Я избавлю вас от душевных терзаний.

Марк сидел оглушенный это простой правдой. Проклятый чинуша прав. Он насквозь прав. Если сделать то, что придется, ему будут плевать в лицо. Люди на родной улице отвернутся от него. Неужели эта жирная сволочь изучила его лучше, чем он сам? Получается, да. Афраний предложил услугу, которой нет цены.

— Чего вы хотите, куратор? — спросил Марк.

— Вашу должность, — жестко произнес Афраний. — Я сделаю все, что нужно, пока вы будете делать нечто еще более важное, чем раздачи хлеба оборванцам. Я наслышан о новых монастырях, и о том, как там сейчас ведутся дела. Впечатлен. Понимаю, для чего это нужно. Если церковь снизит зависимость от африканского зерна и возьмет на себя снабжение Рима, она станет всемогуща. И ведь все к тому идет. И я, почтенный Марк, догадываюсь, чьих это рук дело. Видел сегодня, как с вами разговаривает сам архидьякон Целестин, первый человек римской епархии.

— Второй, — поправил его Марк.

— Первый, — укоризненно улыбнулся Афраний. — Папа стар и немощен. Вам ли этого не знать. Вы сможете попросить у архидьякона любую должность, и он вам ее даст. А я… А я возьму на себя всю грязь, которой вы так боитесь.

— Договор, — протянул руку Марк. — Я займусь этим завтра. Сегодня я слегка устал…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.