Утром я отпросился у Сазонова по семейному делу. Тот отпустил без лишних вопросов.

Аню я забрал из дома, и извозчик повез нас в Новый город. День стоял серый, с поземкой. У управления дороги, как всегда, толклись люди в шинелях, а через квартал, на чистой улице с каменными домами, нашлась и вывеска: «Присяжный поверенный А. М. Розенталь. Ведение судебных дел». Дом был солидный, лестница метеная, и медная табличка на двери начищена — для человека, продающего надежность, это тоже реклама.

Письмоводитель, молодой человек с холодными руками, принял у нас верхнее платье и спросил, как доложить. Я назвался. Ждать пришлось недолго.

Розенталь оказался человеком лет сорока пяти на вид, плотным, с короткой темной бородой, тронутой сединой, и в очках со стальными дужками. Кабинет у него был под стать табличке: шкаф со Сводом законов, полки с делами в картонных папках, на столе порядок, из окна виден угол управления КВЖД. Он усадил нас, сел сам и приготовился слушать. Именно приготовился: положил перед собой лист, взял карандаш и замер.

Я рассказал все с самого начала, без украшений: кто такая Анна, как она приехала, чем болела, как я ее лечил и чем, как нас венчали и где. Дойдя до средства, я на секунду задумался — и рассказал все как есть: состав в точности не установлен, изготовление мое собственное, к общему употреблению не допущено, вводилось под кожу тяжелой больной. Врать юристу — то же, что врать врачу: себе дороже, а вскроется на самом интересном месте.

Розенталь слушал не перебивая, только карандаш время от времени касался листа. Когда я закончил, Аня положила перед ним конверт.

— Вчера вечером нам привезли вот это.

Он вынул листы, прочел. Потом, не говоря ни слова, перечел второй раз, уже медленнее, и по тому, где останавливался его взгляд, я видел, что читает он не слова, а параграфы за ними. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, снял очки и протер их платком.

— Ваш батюшка, Анна Николаевна, проконсультирован очень хорошо. Я бы сказал — у лучших людей.

— То есть это не пустые угрозы? — спросил я.

— Пустых здесь почти нет. Есть трудноисполнимые. Это разные вещи, и я предлагаю разобрать их по порядку, чтобы вы понимали, где у вас крепко, а где тонко.

Он надел очки.

— Начну с крепкого, его меньше.

Он отделил от письма верхний лист и отложил в сторону.

— Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает — на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.

— Наследство пусть оставит себе, — сказала Аня.

— Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. — Розенталь произнес это без улыбки. — Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы — замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать — приказал бы.

Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.

— Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь — не ваш возраст. Козырь вот здесь.

Он развернул письмо и постучал карандашом по строке.

— «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

— Заражение крови, — сказал я. — Тяжелое. За несколько дней до того — операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании — но слаба.

— Вот. — Розенталь записал что-то на листе. — А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом — с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

— Я была в полной памяти, — сказала Аня. — Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.

— Я вам верю, Анна Николаевна. Беда в том, что спрашивать буду не я. Консистория затребует бумаги и станет опрашивать свидетелей, а у вашего отца, судя по этому письму, достанет возможностей позаботиться, чтобы разбирали дело не в Харбине и не те люди, которые чем-либо обязаны вашему мужу. Он, собственно, об этом прямо и пишет, вот, в конце. Это не слог обиженного отца. Это слог человека, которому объяснили процедуру.

— Положим, он этого добьется, — сказала Аня. — Признают, что венчание незаконно. Что тогда?

— Тогда, Анна Николаевна, все возвращается на исходные места. Брака нет — нет и замужней женщины. Есть несовершеннолетняя дочь графа Батурина, состоящая под родительской властью до двадцати одного года. И вот тогда он в полном своем праве: определить ваше местожительство, истребовать вас к себе, а всякого, кто станет между вами и им, преследовать законом. Поэтому за брак вам следует держаться так, как держатся за перила над водой. Это не оборот речи, это юридическое существо вашего дела.

Аня ничего не ответила.

— А священник? — спросил я.

— Священнику разбирательство обеспечено при любом исходе. Брачный обыск, разрешения, само венчание больной вне обычного порядка — если граф подаст, духовное начальство обязано будет проверить каждую мелочь. Пусть ваш отец Павел трижды прав и в итоге полностью оправдается — само дело он получит: объяснения, запросы, вызовы. Для приходского священника это годы нервов.

— Он венчал нас по совести, — тихо сказала Анна.

— Не сомневаюсь. Но разбирать будут не совесть, а бумаги. — Розенталь перевернул лист письма. — Дальше. Уголовное преследование, о котором граф пишет, — вещь тоже не выдуманная. Статьи о похищении незамужней женщины для вступления в брак из Уложения никуда не делись, и жалоба родителей по ним имеет собственный вес.

— Она приехала сама, — сказал я. — Через полмира, одна.

— Знаю. И вы это, вероятно, докажете. Вопрос — где и когда. Возбудить дело и доказать вину — разные ступени. Для первой довольно жалобы и настойчивости, а настойчивости вашему тестю, полагаю, не занимать. Дальше — следствие, допросы, переписка между ведомствами. Оправдательный конец такого дела наступает нескоро и поэтому радует мало.

Он помолчал, снова взял письмо.

— А вот это, господа, самое серьезное место во всем письме. Скажу вам прямо, Вадим Александрович: Синода бойтесь во вторую очередь. В первую бойтесь медицинского начальства.

— Почему?

— Врачебное управление в министерстве недавно перестроили, теперь этими делами ведает главный врачебный инспектор, и надзор поставлен строже прежнего: врачебная деятельность, аптеки, лаборатории — все под ним. Теперь смотрите, что напишет граф. Врач ввел его семнадцатилетней дочери, находившейся в тяжелом состоянии, вещество неизвестного состава. Действующее начало не установлено. Концентрация не установлена. Изготовление кустарное, домашнее. Введение — под кожу, то есть путь наиболее ответственный. — Розенталь поднял на меня глаза. — Было? И сильная реакция на лекарство?

— Был жар и озноб после первого укола. Это ожидаемое действие, оно проходит.

— Для вас — ожидаемое действие. Для чиновника из врачебного управления — «сильная реакция после введения неизвестного вещества». Почувствуйте разницу. Медицинский совет, когда рассматривает новые средства, спрашивает о составе, способе приготовления, дозировке, испытаниях. Что вы ответите про состав?

— Правду. Что состава в точности не знает пока никто, а действие измерено и записано.

— Вот именно. — Он положил письмо. — Поймите меня верно: я не сужу, спасли вы жену или нет. По-человечески я вижу перед собой живую и, простите, на редкость ясно мыслящую госпожу Дмитриеву. Но проверяющему это придется доказывать — и доказывать будете вы, по всей форме, с бумагами, пока ваша работа стоит. И вот тут я обязан сказать вам главное. — Розенталь снял очки.

— Чтобы уничтожить вас, Вадим Александрович, вашему тестю даже не нужно выигрывать. Ни единого дела. Достаточно, чтобы дела начались. Вас на время расследования отстраняют от госпиталя. Требуют истории болезни. Запрещают применение вашего средства — до выяснения, разумеется, но выяснение имеет свойство длиться. Вызывают объясняться: сперва здесь, потом выше. Параллельно консистория спрашивает о венчании, а следователь — об обстоятельствах приезда вашей супруги. Все разом, и длиться это будет месяцами.

Я слушал и думал. Больные в отделении. Мещеряков. Наблюдения, партии, ведомости Гринберга, статья. Все это висело теперь на одной жалобе одного человека.

— И последнее, чтобы картина была полной, — сказал Розенталь. — Пока вы муж и жена, увезти Анну Николаевну силой нельзя, я говорил. Но если граф добьется возбуждения дела — все равно какого, духовного или уголовного — и вызова вас в Петербург или в консисторию, положение переменится. Вас могут обязать явиться для разбирательства. Это не «домой под конвоем». Но рассчитывает он, думаю, именно на то, что по существу выйдет так: вы там, госпожа Дмитриева здесь.

— Утешительно, — сказал я.

— Я не утешитель, я поверенный. — Он собрал листы письма. — Итог такой. Ваш тесть не всесилен. Уничтожить ваш брак росчерком пера он не может, забрать дочь силой не может тоже. Но он богат, упорен и — это хуже всего — действует не выдумками, а в пределах порядка, который в самом деле существует. С таким противником можно спорить. Нельзя одного: делать вид, что его нет.

— Что вы советуете? — спросила Аня.

— На сегодня — немногое. Письменно графу не отвечать вовсе: он письменного ответа и не требует, а всякая ваша строка станет бумагой в деле. Полковнику, когда решите, несколько слов, вежливых и коротких, без объяснений. Дальше: соберите и держите под рукой все, что касается венчания и болезни. Метрическую выпись, имена поручителей, скорбный лист с подписями врачей — все, из чего видно, что больная была в сознании и запись сделана по форме. Предупредите священника, чтобы его книги были в порядке: пусть проверит сам, раньше чужих. И живите, как жили. Если начнется — а я не поручусь, что не начнется, — идите ко мне прежде, чем объясняться с любым начальством. Первые объяснения портят дела чаще, чем первые ошибки.

Я спросил, сколько должен за совет. Он назвал цену умеренную, для конторы с такой табличкой даже скромную, и, принимая деньги, прибавил, что дела духовного суда ведет с меньшей охотой, чем гражданские, но вести будет, если понадобится: такие дела, сказал он, попадаются поверенному раз в десять лет, и упускать их грех.

На улице мороз стоял тот же, а день будто потемнел. Аня взяла меня под руку, и полквартала мы прошли молча.

— Он умеет, — сказала она наконец. — Отец. Даже за десять тысяч верст умеет сделать так, чтобы у людей испортилась жизнь. Сейчас понимаю, что воевать придется долго и скучно, бумагами. — Она сжала мой локоть. — Ничего.

Извозчик довез нас до Пристани к сумеркам. Во дворе у поленницы стоял человек, и я узнал его раньше, чем рука дошла до кармана с браунингом: Черепанов.

— Вадим Александрович, добрый вечер. На два слова.

— Я поднимусь, — сказала Аня и пошла к лестнице, не оглядываясь: порядок этот она знала уже не хуже меня.

Черепанов подождал, пока наверху стукнет дверь.

— Велено передать: господин Ли просит вас сегодня к семи. Там же, где всегда.

— Понял. Буду.

Он тронул шапку и ушел за угол, в сторону лавки. Я постоял, послушал двор — тихо, только у Ковалева внизу двигали что-то железное — и поднялся к себе.

— Ужин будет к твоему возвращению. И, Вадим… — Она помедлила. — День сегодня такой, что я скажу это. Возвращайся, пожалуйста.

— Всегда возвращался.

— Вот и продолжай в том же духе.

Браунинг я переложил в карман сюртука и вышел.

Наблюдателя я приметил через два квартала — знакомый парень в ватной куртке, все тот же неторопливый шаг по другой стороне. До угла Фуцзядяня он довел меня честно, а там отстал: дальше начиналась земля, где меня встречали и без него.

Войлочная дверь подалась туго, китаец у входа глянул сквозь меня и повел вниз, за дощатую перегородку. Чайник уже стоял на столе, и пар из носика шел тонкой струйкой — заварили только что, к моему приходу.

Ли поднялся мне навстречу, обозначил поклон и указал на табурет. Сел, разлил чай — сначала мне, потом себе, все как всегда.

— Точны, доктор.

— Служба приучила.

— Помню. — Он отпил глоток и пододвинул ко мне сверток. — Это за прошлое дело. Мы платим за сделанную работу.

Сверток я убрал во внутренний карман и отпил чаю. Торопить Ли было бесполезно, да и незачем: по тому, как он молчал, я уже понимал, что позвали меня не за расчетом.

— Вы знаете мост через Сунгари, — сказал он.

— Видел, как все. По нему я в Харбин и приехал.

— По нему все приезжают. И все, что нужно вашей армии, приезжает по нему же: снаряды, мука, люди, медицина. Один мост. Другого нет.

Он говорил спокойно, как о погоде, и я так же спокойно кивнул. Но по спине побежали мурашки. Ой, как не нравится мне все это.

— Осенью, до ледостава, наши люди работали у моста, — продолжал Ли. — Под основание одного из быков, под водой, уложен заряд. Хороший заряд, уложен правильно. Взорвать его тогда не успели — по причинам, которые вас не касаются. Заряд лежит и ждет. Вода ему не вредит.

— И при чем тут я?

— Сейчас объясню. — Он долил мне чаю. — Зимой через реку ездят по льду, вы это знаете. Переездов два. Общий — в стороне от моста, крюком: берега почти везде крутые, удобные съезды только у моста, вот дорогу для всех и отвели подальше от поста, в обход. А вторая дорога идет у самого моста, вдоль него, там, где съезды. По ней пускают не всех: военных, чиновников, врачей. На въезде пост, спрашивают бумаги. Ваши бумаги там подходят.

— Подходят, — мрачно согласился я. — Дальше.

— Вы поедете через реку этой дорогой. В санях, с кучером. Кучер будет наш человек — он приехал издалека, специально для этой работы, русской речи почти не знает, поэтому говорить на посту будете вы: врач едет по надобности, кучеру говорить не положено. При нем будет предмет. По дороге, в нужном месте, он опустит его на лед. Предмет прожжет лед и уйдет на дно, к основанию быка. Через положенное время он взорвется, и от него взорвется то, что уложено осенью. Вас в этот час на реке уже не будет. От вас нужны сани, ваши бумаги и спокойное лицо. Больше ничего.

Я держал пиалу и смотрел, как оседают чаинки. Прожжет лед. Стало быть, начинка вроде термитной, и делал ее не кустарь. Человек, привезенный из Японии ради одной поездки. Заряд, уложенный под водой еще до ледостава. Это не список из канцелярии и не порванный провод. Это мост, по которому идет все.

— Почему я? — спросил я. — У вас люди есть, вы сами сказали.

— Потому что вас пропустят. Наших людей на ту дорогу не пускают. Вас проверять не станут. Врач на военной дороге — обычное дело, врачей там ездит по десятку в день. И потому, что вы показали себя человеком, который делает, что говорит. Мы это ценим. Такое дело абы кому не предлагают.

— А если на посту захотят посмотреть сани?

— Смотреть будет не на что. В санях поедет врачебная кладь — ваша, настоящая: сумка, ящик с бинтами, что возите обычно. Врач едет за реку по врачебной надобности.

Ли посмотрел на меня поверх пиалы.

— Вы задаете правильные вопросы, доктор. Продолжайте задавать их себе, когда поедете.

— Когда?

— Скоро. День вам назовут. До того живите, как живете: служите, лечите, ходите с женой по лавкам.

Он сказал это без насмешки, просто перечислил.

— Теперь о том, что после. После такого дела вам оставаться здесь нельзя, мы это понимаем. Своих людей мы не бросаем. Вас и вашу супругу вывезут — путь готов, надежный. Англия — союзница Японии. Там вы будете жить спокойно, под другим именем или под своим, как захотите. Врач с вашими руками нужен везде, а средства у вас будут такие, что можно и не служить. Считайте это платой. Другой такой работы вам никто и никогда не предложит.

— Я понял, — сказал я.

— Беретесь?

Я отпил чаю. Спешить с ответом не полагалось, да Ли и не ждал спешки.

— Берусь. Сделаю, что от меня зависит. Ехать, показывать бумаги я умею. Остальное — дело вашего человека, и за него я не отвечаю.

— Большего от вас не требуется. — Ли поднялся. — Готовьтесь и ждите. И вот еще что, доктор. Дело это — последнее. После него мы в расчете полностью, и никто никогда ни о чем вас больше не попросит. Думайте об Англии. Говорят, хороший климат.

Он ушел. Я досидел сколько полагалось, допил остывший чай и выбрался наверх, в мороз. Фуцзядянь жил своим вечером: дымили жаровни, орал зазывала у съестной лавки. Никому здесь не было дела ни до петербургского графа, ни до моста, ни до меня.

Извозчика я брать не стал. До Пристани дорога длинная, и я решил пройтись.

* * *

Утром было все, как обычно. У Мещерякова температура держалась под тридцать семь, отделяемое уменьшалось, он изрядно ожил, ему не нравилось, что нога болит, короче, явные признаки выздоровления. Я записал все, велел Ситникову готовить перевязку и вышел во двор.

Жандарма Ракитина я нашел у конторы. Со времени истории с японцем его люди жили при госпитале постоянно, к ним привыкли, как к мебели. Стоит себе и стоит.

Этот был немолодой, с тяжелыми морщинами на лбу, я уже давно знал его в лицо.

— Голубчик, — сказал я. — Передайте Андрею Платоновичу: он нужен мне сегодня, срочно, пусть бросает все. И на людях ко мне не подходит вообще. В конторе, на втором этаже, в конце коридора есть кабинет, где лежат старые бумаги, туда никто не заглядывает. Я буду там с двенадцати. Запомнили?

— Так точно. С двенадцати. Сейчас же отправлю за ним.

Ракитин приехал как раз к двенадцати.

Кабинет был холодный, мрачный, пыльный, вдоль стен стояли полки с пачками накладных. Ракитин огляделся и положительно оценил выбор места коротким кивком.

— Слушаю, Вадим Александрович. Раз такие предосторожности — значит, было продолжение.

— Было.

Я рассказал все.

Ракитин выслушал молча, ни разу не перебив. Потом достал папиросу, размял, посмотрел на нее и убрал обратно в портсигар.

— Мост, — сказал он наконец. — Стало быть, мост. А ведь сходится. Теперь все сходится.

— Что сходится?

— По осени было одно дело. У моста заметили непонятные движения. Лодки, которых там быть не должно, люди на берегу, где людям делать нечего. Никого не поймали, но охрану усилили, а заамурцам, которые мост стерегут, дали предписание: всякая лодка, которая под мостом задерживается дольше положенного и не реагирует на крики, получает пули. И через неделю они застрелили человека. По бумагам китаец, по лицу — я видел лицо — скорее японец. Лодка его крутилась у быков в сумерках, на окрик он не ответил. История вышла мутная: родственников не нашлось, хозяина лодки не нашлось, объяснений, зачем он там плавал, не было никаких. Дело закрыли.

Ракитин отвернулся и снова поднял на меня глаза.

— Не было объяснений до сегодняшнего разговора. А теперь смотрите, как ложится. Заряд уложили осенью, взорвать не успели. Чжао с его бандитами такую работу не сделает: бросить ящик в реку он может, а подвести заряд у охраняемого моста — это совсем другое. Похоже, диверсанта заамурцы и застрелили. Вся затея если не пропала, то приостановилась, причем до зимы.

— Никакой Англии не будет. После дела нас с Анной застрелят, здесь же. Это проще и дешевле, — сказал я, переведя разговор немного на другое.

Вопрос этот почему-то меня очень интересовал.

— Возможно. Скажу больше: скорее всего. Если бы вы работали с японской разведкой напрямую, шанс бы имелся. У них, надо отдать им должное, есть понятие о чести: своих агентов они вытаскивают. Но вы для них не свой агент. Вы человек Ли, а Ли — бандит, и Чжао бандит, и вся цепочка между вами и Токио — бандиты. А теперь поставьте себя на их место. Дело сделано, доктор больше не нужен. Живой доктор — это свидетель, который, попадись он, выдаст всю цепочку. Мертвый доктор — это законченная история. Всего-то надо потратить несколько патронов.

— Да, вы, наверное, правы.

— Скрывать такие вещи и убеждать в том, что никакого риска, глупо.

— Тогда, может, всех сейчас и взять? Не откладывая дело в долгий ящик?

— Нет, не выйдет. Потому что известны не все. — Ракитин прошелся вдоль полок. — Главного нет. Механика. Человека, которого привезли из Японии ради этого дела. Я не знаю его лица, имени, не знаю, где он живет. Возьмем сегодня Ли с Чжао — механик скроется, а заряд останется лежать, где лежит. И потом они попробуют снова, уже без вас, а как — придумают. Терпения у них много.

— Хорошо. Тогда так: я сажусь в сани, кучер при мне, при кучере бомба. В эту минуту берете всех разом, с поличным.

— Красиво. Я и сам об этом думал. Но вот где план ломается. Возьмем мы всех, положим. Механик с предметом у нас, Ли у нас, все у нас. А заряд — под быком. Под которым? Быков там не один и не два. Пока мы его ищем — а искать это водолазной работой, и водолазов тут хорошо если пара сыщется. Основной заряд неизвестно где. Думаете, японцы не попробуют в третий раз? Каким-нибудь хитрым способом, которого мы с вами сейчас не видим? Слишком многое на кону, чтобы рисковать.

Я молчал.

— И что же делать?

— Думать. А когда все кончится — будем надеяться, что кончится хорошо, — вам с Анной Николаевной в Харбине оставаться нельзя. Немыслимо. Кого-то мы возьмем, но всех не возьмет никто, а те, кто останется, будут знать, чья это работа. Уедете в Петербург, и уедете быстро. Очень быстро, ни с кем не прощаясь — на это не будет времени. Поэтому начинайте готовиться к отъезду сейчас. И думайте, на кого оставите отделение. Только, разумеется, никому ни полслова. Ни преемнику, ни Сазонову, пока я не скажу. Для всех вы служите здесь до конца войны.

Он вышел первым. Я выждал десять минут, глядя на пачки накладных за тысяча девятьсот первый год, и пошел к себе через двор, обычным никуда не спешащим шагом.

Ну что же. Оставаться в Харбине на всю жизнь я и не собирался — госпиталь этот временный, как вся здешняя война. Вопрос был не в том, уезжать ли, а на кого оставить. И ответ, в сущности, один: Гольдин. Больше некому, да и не нужно никого другого. Потянет. Месяц назад я бы еще подумал, а теперь — потянет. Близкое общение с госпожой Стрелецкой сделало из него другого человека: он выучился спорить, настаивать и не краснеть перед начальством, а руки и голова у него всегда были хорошие. Будущее в медицине у него есть, и не только у операционного стола — из него выйдет хороший организатор. Надо будет оставить ему все: записи, ведомости, порядок партий, каждую мелочь на бумаге — как что делается и почему именно так. Сесть и написать. Хотя он практически уже все знает.

А Семен? Что если взять Семена с собой? Человек надежный, даже проверенный. Лабораторное дело он освоил, считай, полностью. В Петербурге такой человек будет мне нужнее, чем здесь. Захочет ли? Скорее всего захочет: семьи у него нет, родни в этих краях нет, держать его тут нечему. Спрошу. Если откажется — рекомендацию напишу такую, что его оторвут с руками

Значит, Петербург. Но… Вернувшись, мы своими ногами придем в вотчину Аниного папеньки — в город, где у графа Батурина связи в каждом ведомстве и где он нас будет ждать. И начнется. Хотя справиться с нами ему будет не так просто, как ему кажется. Закон, как объяснил Розенталь, наполовину за нас. Знакомств я на этой войне нажил столько, что иному чиновнику на две карьеры хватит, даже ордена заработал. И все-таки выходило пятьдесят на пятьдесят. Папенька костьми ляжет, чтобы вышло по его. Такие люди не умеют иначе: для них уступить — хуже, чем проиграть.

Из этих расчетов меня вывел стук ведра.

В дверях перевязочной стоял санитар-китаец Сюй. Тот самый, который проверял Мельникова на мертвость. Сейчас он держал ведро с углем и кланялся.

— Уголь. Топить.

— У нас топлено, — сказал Савельев от стола. — Ты чего приперся?

— Моя перепутал. — Сюй заулыбался, закивал, попятился. — Моя пойдет.

И ушел, шаркая. Как мне показалось, нарочито. И язык он коверкает специально. Гораздо лучше он знает русский, чем притворяется.

— Развелось их, — проворчал Савельев. — Ходят и ходят.

После перевязок меня поймал в коридоре Гольдин.

— Вадим Александрович, двенадцатая партия по титру лучше всех, Гринберг подтвердил. Я к вечеру перепишу таблицу начисто… — Он посмотрел на меня внимательнее и осекся. — А что вы такой хмурый? Все же хорошо. Мещеряков на ногу пойдет, мазь работает. Мы с вами, между прочим, делаем науку, которая будет жить дольше нас. Радоваться надо!

— Я не хмурый, Яков Наумович. — Я взял у него ведомость. — Показалось вам.

— А, ну если так, — он мгновенно успокоился. — Тогда таблицу я вам завтра к обходу положу.

Вечером я пересказал Ане весь разговор с Ракитиным.

— Значит, уезжаем, — сказала она.

— Да. Когда — неизвестно, но скоро. Счет пойдет на дни.

— Если надо — поедем. Я начну разбирать вещи заранее, понемногу, чтобы никто не заметил. И вот что, Вадим. Семена надо взять с собой. Если согласится.

— Я сегодня думал о том же самом.

— Разумеется, думал. — Она чуть улыбнулась. — Своих не бросают. Кстати, эту фразу я услышала от господина Ли, в твоем пересказе. Хоть какая-то от него польза.

Потом улыбка исчезла.

— А в Петербурге придется воевать с папенькой. Ты ведь это понимаешь? Сказать про него «упрямый» — значит ничего не сказать. Он двадцать лет не разговаривает с родным братом из-за межи в имении. Из-за межи, Вадим. А тут я.

— Кстати, о папеньке. — Я вспомнил утро. — Человек от Вельяминова не появлялся?

— Приходил днем. Справлялся, не будет ли ответа. — Анна разгладила скатерть ладонью. — Я ответила, как советовал Розенталь: передайте полковнику — благодарю, не поеду. Он кивнул и ушел. Но я днем написала настоящий ответ.

— Розенталь просил графу письменно не отвечать. Каждая строка станет бумагой в деле.

— Я помню. — Она достала из ящика сложенные листы. — Поэтому я писала очень осторожно. В этом письме нет ни одного слова, которое работало бы против нас. Пусть подошьют к делу, я не против. И потом… — Она помедлила. — Отцу я хочу ответить сама. Не через полковника, не тремя словами через денщика. Он написал мне — я напишу ему. Прочти.

Я взял листы.

'Папа.

Письмо твое я получила и прочла. Отвечаю сразу на главное, чтобы тебе не пришлось искать ответ между строк: я не поеду. Я не оставлю мужа. Решение это окончательное, и никакие средства, которыми ты грозишь, его не переменят.

Теперь о том, что ты, судя по письму, понимаешь неверно.

Из Италии я уехала сама. Одна, тайно, никому не сказав. Вадим Александрович Дмитриев не знал о моем отъезде ничего. Он не звал меня, не присылал мне ни денег, ни писем, не устраивал моей дороги. Он увидел меня в Харбине уже тяжело больной, без памяти, и первое, что он для меня сделал, — спас мне жизнь. Если ты намерен обвинять его в моем похищении, тебе придется сперва объяснить, каким образом похищенная сама, тайно от похитителя, проехала несколько тысяч верст.

О венчании. Я знала, что делаю. В день венчания я была в полной памяти и ясном сознании, это могут подтвердить священник, врачи и сестры, бывшие при этом. Никто меня не принуждал и не уговаривал. Я хотела стать женой Дмитриева до болезни, хотела в тот день и хочу теперь. Если духовные власти пожелают меня спросить, я повторю это им — под присягой, перед любым церковным начальством, где угодно. Ты можешь оспаривать бумаги, разрешения и действия священника. Но тебе придется оспорить меня саму. Я там была, папа. Я помню венчание. Я сказала «да», потому что хотела этого.

Ты, вероятно, воображаешь, что я живу в нищете и скоро сама запрошусь домой. Расстрою тебя: у нас маленькая квартира, мы не богаты, хозяйство я веду сама, и вместо штата прислуги у нас одна приходящая помощница. Еще я помогаю мужу вести медицинские записи. Мне этого достаточно. У меня нет двенадцати лакеев, и, представь себе, я от этого не страдаю. Впервые моя жизнь принадлежит мне, и я счастливее, чем была на Английской набережной или в Италии.

О моем муже. Этот человек дважды спас мне жизнь. Он военный врач, он лечит раненых, которых другие лечить отказались, и рискует положением ради способов лечения, которые действительно спасают. Его уважают врачи госпиталя и помнят солдаты, которых он поставил на ноги. Больше я его защищать не стану: он в этом не нуждается.

Теперь подумай, что будет, если ты исполнишь свои угрозы. Дело перестанет быть семейным в тот же день. Будут свидетели — их много, от Одессы до Харбина. Будет поднята моя история болезни, будут опрошены врачи и священник, будет установлено все то, что я написала выше. И все это почти наверняка попадет в газеты, потому что ты человек слишком известный, чтобы такое разбирательство осталось частным. Ты грозишь опозорить нас. Опозоришься ты.

Я не хочу этого, и потому предлагаю тебе просто: оставь нас в покое. Не хочешь считать Дмитриева зятем — не считай. Не хочешь мне писать — не пиши. Хочешь лишить меня содержания и наследства — лишай, я принимаю это заранее и спокойно: я выходила замуж не ради твоих денег и жить на них против твоей воли не собираюсь. Твой главный рычаг не работает, папа. Прими это и остановись, пока еще можно остановиться без огласки и без стыда.

Я не отрекаюсь от тебя. Я не перестала быть твоей дочерью оттого, что стала женой. Я не хочу превращать тебя во врага и надеюсь, что когда-нибудь мы сможем говорить друг с другом по-человечески. Но знай: если ты заставишь меня выбирать между мужем и твоим требованием, я выберу мужа. Всякий раз. Не заставляй меня воевать с тобой — эту войну ты проиграешь, и проиграешь публично.

Я люблю тебя. Но вернуться не могу и не хочу.

Анна Дмитриева'

Я дочитал и еще раз посмотрел на последнюю строку. Не «Анна», не «твоя дочь». Анна Дмитриева. Всю ее жизнь он читал под этим почерком «Анна Батурина» — на тетрадях, на записках, на поздравлениях к именинам. Подпись била точнее любой фразы в письме.

— Отправляем?

— Завтра. Вместе.

Назавтра после службы мы поехали в почтово-телеграфную контору в Новом городе. Очередь стояла небольшая: два приказчика с пачками накладных, дама с посылкой, унтер с денежным переводом. Письмо Аня подала в окошко сама и попросила заказным. Чиновник взвесил, наклеил марки, пристукнул штемпелем и выдал расписку — серую бумажку с номером, которую Аня аккуратно убрала в сумочку, как убирают квитанцию на сданный багаж. Десять тысяч верст, три недели пути. Где-то в Петербурге, на Английской набережной, это письмо ляжет на стол среди прочей почты, и утро одного немолодого упрямого человека будет испорчено всерьез и надолго.

— Все, — сказала Аня на крыльце. Выдохнула, как вынырнув из воды. — Теперь чаю. Горячего и с чем-нибудь вкусным.

Кафе нашлось тут же, через улицу, — маленькое, на шесть столиков, с запотевшим окном и печкой в углу. Хозяйка, полная дама в вязаной кофте, принесла чайник, к нему сливки и тарелку с пирожными. Народу было немного: два железнодорожника у окна да старик с газетой.

Хвост я заметил еще у почты — молодой китаец в ватной куртке, из тех самых, примелькавшихся. Через минуту после нас он вошел в кафе, сел за столик у двери, спросил чаю и стал греть руки о стакан. На нас он посматривал — не грубо, вполглаза, поверх стакана, но посматривал.

— Наш? — тихо спросила Аня, не поворачивая головы.

— Наш.

— Ну и пусть смотрит. — Она выбрала пирожное, самое большое, с кремом, и подвинула тарелку мне. — Пусть смотрит сколько хочет и докладывает кому положено. Пусть видит, что мы счастливы.

И она налила чаю — сначала мне, потом себе.

* * *

Утром я снова послал жандарма за Ракитиным. Встретились с ним в том же кабинете с бумагами.

Я все рассказал. Про деньги, Англию, обещанную кучу денег, попытку оставить Аню в заложниках и мой ожидаемый отказ.

— Правильно отказались, — сказал Ракитин и потер подбородок.

— От чего, от взрыва моста? Еще не отказывался. Представляете, спокойная жизнь в Лондоне, клубы, скачки, охота на лис или чем там еще занимаются?

Ракитин хмыкнул.

— Шутить изволите, батенька… Получается у вас хорошо!

Потом посерьезнел.

— Не волнуйтесь, вас и здесь не забудут. У нашего отечества память, конечно, так себе, но если постоянно напоминать, то оно вспомнит того, кто ему помог. Неблагонадежность оно с вас сняло? Вот, уже хорошо. Само поставило, само сняло, не прошло и полгода. Большое ему спасибо! А теперь шутки в сторону, давайте ближе к делу.

— Завтра, значит, — продолжил он. — Успеваем. Теперь вот что. Помните человека на лодке, которого заамурцы застрелили осенью? Не то китайца, не то японца? Я вчера поднял дело, с планом моста. Лодка его крутилась у третьего быка, считая от нашего берега. Стреляли по ней там же. И до этого вспомнили, что странные вещи творились именно там — то лодка какая-то задержится, хоть и ненадолго, то человек за борт упадет, и его долго вытаскивают, то еще что-то. Теперь ясно, почему все так было. Все к одному. Заряд лежит у третьего быка, больше ему быть негде. Он, к тому же, ключевой, из-за глубины его сложнее всего отремонтировать. Если б мне было такое поручено, я бы взорвал именно третий. Поэтому делаем так. За третьим быком, с вечера, ляжет засада. Ваш возница останавливается, приносит груз — его берут. С поличным, с бомбой в руках, живого, тепленького. А следом, той же ночью, — Ли, Чжао и прочих, всю свору. Адреса известны, списки готовы, люди расписаны. Этой ночью в Харбине будет весело и шумно.

— Что мне делать, когда ваши его возьмут?

— Ничего. — Ракитин поднял палец. — Сидеть в санях и не шевелиться. За оружие не браться, не вставать, не кричать. Не дай бог стрельба — валитесь на снег и лежите, пока не позовут по имени. Как окликнут «Вадим Александрович», после этого вставайте. Много людей в засаде не будет, чтобы не привлекать внимание, потому что за мостом наверняка следят, но достаточно, чтоб схватить диверсанта.

— Заамурцы на посту знают, кого пропускают? А то еще застрелят и меня, и его на подходе? Вот будет весело.

— Нет. Не знают. Тех, кто стоит на берегу, будем использовать втемную. Заамурцы — люди толковые, крепкие, но простые, слишком большой риск, что взглядом выдадут то, что знают о вас. И заменить их на своих я не могу.

— А если он остановится не у третьего быка?

Ракитин помолчал. Его лицо стало мрачным. Совсем мрачным. И очень быстро.

— Тогда плохо. Тогда брать его придется вам. Одному, на льду, в тот момент, когда он встанет и пойдет класть. Надо понять, где уже заложена взрывчатка. Живым, если получится. Хотя если не получится — как получится. Пристрелите его к чертям, вот и все. Вы же с оружием поедете. Не рискуйте. Ставить людей у каждой опоры я не могу. Такую толпу на реке однозначно заметят.

Однако, подумал я.

— Ладно, деваться некуда. Лучше уже не придумаем. Но поставьте на тот вечер хотя бы человека у моей квартиры. Пока я на реке, Аня в доме одна.

— Тоже нельзя. За вашим домом смотрят их люди. Один новый человек во дворе — и Чжао отменит все. Простите, доктор, но тут я тверд. Надежда на вашего Семена: он в доме и с оружием. Да и брать мы их начнем раньше, чем кто-нибудь успеет добежать до вас. Возьмем всех разом, никто и рыпнуться не успеет. И когда все пойдет, около вашего дома наши люди появятся.

— У планов есть свойство идти вкривь и вкось.

— Есть такое. — Ракитин развел руками. — Тут уж ничего не поделаешь. Но с этим можно только смириться. А теперь последнее. Как только все кончится — в ту же ночь на вокзал. Не через неделю, не утром, а сразу. Билеты и необходимые бумаги будут у меня, об этом не думайте. Вещи держите собранными, жену — готовой. Петербург, доктор. Пора. Жаль с вами расставаться, но жизнь такая штука. Сазонову, Гольдину и остальным я все объясню, насколько это возможно. Они поймут. Думаю, что еще с ними увидитесь.

— Хорошо, — вздохнул я. — Жена будет готова. Гольдин тогда заберет из квартиры все лабораторное оборудование… и вещи, какие не увезем. Им со Стрелецкой пригодятся. Особенно кровать.

Ракитин улыбнулся, кивнул, надел фуражку и вышел. Я выждал десять минут и пошел работать.

Вечером, дождавшись, когда ординаторская опустеет, я сел писать письмо Гольдину.

Оно вышло длинное. Я изложил все, что не успел и уже не успею сказать вслух. Как вести партии дальше, что записывать, чего остерегаться, о чем договариваться с Гринбергом и как держаться с начальством, когда меня не будет рядом. Написал, что пусть забирает посуду, банки, журналы, все хозяйство, включая отличную кровать, для себя и для работы, что уехать меня вынуждают обстоятельства, объяснить которые я не вправе, что отъезд этот срочный и что просить прощения за него я не буду, потому что виноватым себя не считаю.

Отделение теперь его. Пусть лечит людей — это он умеет, а остальному научится, как научился обращаться с женщинами. По крайней мере, с одной из них.

Перечитывать я не стал: начнешь перечитывать — начнешь переписывать. Конверт я заклеил, подписал и отнес жандарму, охраняющему японца.

— Просьба к вам. — Я отдал конверт. — Через два дня, не раньше, передайте доктору Гольдину в собственные руки. Через два дня, запомнили?

— Так точно, через два. — Он посмотрел на надпись, убрал письмо за пазуху и ничего не спросил. Наверное, его давно отучили спрашивать лишнее.

Дома, когда Пелагея Фоминична ушла и мы остались одни, я сказал:

— Завтра. В девять вечера. А ночью, если все сложится, на вокзал и в Петербург. Ракитин обещает все устроить.

Аня выслушала это, подумала и засмеялась.

Смех вышел немного натянутый.

— Нет, ты подумай. Я только привыкла к Харбину. Выучила, где какая лавка, поняла наконец, как правильно топить эту плиту. И вот пожалуйста — собирайтесь, Анна Николаевна. Ну да ладно. Петербург так Петербург. Там хотя бы не нужно объяснять извозчику дорогу на пальцах.

— Я позову Семена. Разговор будет еще и с ним.

Семен пришел, встал у двери. Я показал на табурет, он сел.

— Мы с Анной Николаевной уезжаем. В Петербург, скоро, может быть — завтра ночью. Причин не спрашивай, их я объяснить пока не могу. Предлагаю ехать с нами. Место тебе найдется, работа тоже — та же самая, что здесь, но условия, скорее всего, будут получше. Подумай.

Думал он очень недолго. Половину секунды.

— Чего тут думать, Вадим Александрович. Меня здесь ничего не держит: ни родни, ни кола. Где вы с лабораторией, там и я. Поеду.

Я с благодарностью развел руками.

— Тогда слушай дальше, и очень внимательно. Завтра с вечера будь здесь, в этой квартире, с Анной Николаевной. Револьвер при себе. И будь готов ко всему. Даже к тому, что придут убивать. Я не пугаю. Говорю, что есть.

— Понял.

Его лицо не поменялось.

Я внутренне даже содрогнулся. Такой застрелит, и пульс не ускорится, сердце продолжит стучать ровно-ровно. Хорошо, когда этот человек за тебя… а если против… плохо, и очень.

— Револьвер чищен, патроны есть, — добавил Семен. — Дверь запру. Мимо меня не пройдут. Кого надо — всех застрелю, дело нехитрое.

— Верю, — согласился я. — Теперь иди отдыхай. Завтра день будет длинный.

Он ушел к себе, а мы с Аней до полуночи собирали вещи. Рассказывать об этом нечего, их не так много. Думали, брать ли самовар. Но в конце концов самовар остался Харбину. Пусть Гольдин забирает. Хочет — домой, хочет — в ординаторскую.

Следующий день в госпитале прошел как всякий другой, не считая моего мрачного ожидания вечера. Виду я, конечно, не показывал. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Обход, перевязки, у Мещерякова дело шло, тьфу-тьфу, совсем на лад, он уже интересовался, дадут ли ему костыли, чтоб ходить хотя бы с ними. Госпиталь жил, не подозревая, что этой ночью решается и его судьба: пойди дело вкось — мост взлетит, и все, число раненых умножится вдвое, потому что воевать будет нечем, все снабжение армии через Сунгари.

Однако Гольдин что-то все-таки углядел.

— Вадим Александрович, вы какой-то невеселый. И вчера, и сегодня. Случилось что?

— Показалось вам, Яков Наумович.

— Ну хорошо, — пожал плечами Гольдин, выяснив, что я не слишком хочу откровенничать.

К полудню в отделение зашел жандармский унтер с папкой — расписаться в бумагах по арестованному, обычное дело, никто и головы не поднял. Подавая перо, он сказал вполголоса, глядя в папку:

— Велено передать: все в силе.

Я кивнул, расписался и вернул перо. Все в силе. Ну что же. Раз в силе — значит, в силе.

До конца дня я успел несколько раз пройти отделение из конца в конец — не прощаясь, прощаний я не признаю, а так… запомнить. Все-таки много чего здесь произошло. Потом отчитал Малахова за плохо вымытую посуду и оставил Ситникову назначения на два дня вперед, чего никогда не делал. Ситников удивился, но записал. Если кто-нибудь потом вспомнит эту мелочь и поймет, что здесь что-то не так — на здоровье. Понимать тут уже поздно. Сходил к Сазонову, ко всем, с кем здесь общался — просто сказать пару слов, посмотреть на людей. Как бы не поминайте лихом, извините за предстоящее бегство. По-другому, увы, нельзя.

Дома меня ждали собранные вещи у стены и Аня в дорожном платье, со спокойным лицом и немного неспокойными руками: она третий раз перекладывала что-то в чемодане, и я сделал вид, что не замечаю.

Я собрался и сам. Кольт лег в правый карман шинели, браунинг — в карман сюртука, нож Стрижака — в левый карман. Медицинскую сумку я приготовил еще с утра. Все настоящее. Врач едет к роженице, у врача все взаправду. Даже суровое выражение лица. Мы, врачи, к сантиментам не склонны.

— Вооружен до зубов, — сказал я, похлопав по карманам.

Анна не улыбнулась. Подошла, поправила мне воротник.

— Семен уже здесь. Мы будем ждать.

— Вернусь — и сразу на вокзал. Все будет хорошо.

— Да уж, пожалуйста, пусть так будет.

До Фуцзядяня я дошел пешком, не торопясь, и по дороге в отражении витрины последний раз проверил себя со стороны. Вроде нормально все, врач идет по вызову, сумка в руке. Врач решил немного пройти пешком.

Слежки за собой не заметил. Может, ее не было, а может, стали лучше прятаться.

К девяти я пришел во второй проулок от угольных рядов. Дом с крашеной дверью нашелся сразу; во дворе, у распахнутых ворот сарая, стоял возок — глухой, с поднятым верхом. Китаец с внешностью «без возраста» молча и безразлично откинул ткань, я сел, и мы поехали. Куда, я скоро перестал понимать: возок кружил переулками, сворачивал, останавливался и трогался снова. Такое впечатление, что меня возили, как посылку, которой не положено знать адреса.

Кончилось это у береговых складов. Возок встал в проезде между штабелями леса, где ветер с реки гонял снежную пыль.

Приехали. Там ждали розвальни, запряженные невысокой лошадью, и человек при них.

Новый возница поднял фонарь, и я его рассмотрел. Крепкий, широкий в кости. Похож на борца. Ватная куртка обтягивала мощные плечи. Лицо спокойное, обветренное. Японец? Возможно, но на китайца-возчика все-таки похож. По-русски он не сказал ни слова, да и вообще не сказал ничего: посветил мне на сани, махнул рукой — садитесь! — и пошел к лошади.

Вот ты какой, неведомый диверсант. Да, думаю, все-таки японец. Офицер, скорее всего. Есть что-то армейское в движениях. Уверенность и фатализм.

В санях, у ног, стоял ящик. Большой, дощатый, с веревочными ручками, и на боку его наспех, широкой кистью, был выведен красный крест.

Мы выехали из проезда, и появилась река.

Мост я видел много раз, но ночью, с низкого берега, он выглядел иначе. Верста железа на каменных быках, ферма за фермой, черное на сером небе, и редкие огни. С обоих берегов по льду ходили лучи прожекторов — медленно и лениво. На самом мосту горели кое-где фонари, и от этого света темнота между быками казалась только гуще. Тень от каждой фермы лежала на льду широкой черной полосой.

Основной переезд остался в стороне, ниже: там, поодаль от моста, тянулась через реку цепочка огоньков, оттуда доносило скрип и голоса. Наша дорога, отмеченная вешками, шла к самому мосту, к пологим съездам, и была пуста.

У съезда стояла караулка и деревянная рогатка, загораживающая дорогу. Невысокий заамурский унтер с фонарем вышел навстречу. С ним двое с винтовками.

— Кто едет?

— Врач Красного Креста. За реку, на выселки, к жене дорожного мастера. Роды тяжелые, послано за мной.

Я показал бумаги.

Унтер посветил на них, потом снова на меня — долго и внимательно. Его фонарь прошелся по саням и остановился на ящике.

— Что в ящике?

— Перевязочное и инструмент. Открыть?

Секунду он думал. Секунда была длинной.

— Не надо, ваше благородие. — Он махнул своим: — Пропусти!

Рогатка отъехала, и полозья заскрипели по накатанному льду. Я глядел прямо перед собой и думал: предупрежден унтер все-таки или нет? Как-то странно он смотрел. Может, Ракитин обманул меня, сказав, что втемную будут использовать заамурцев? Унтер знает, а солдаты — нет?

Но разве такой человек, как Ракитин, может обмануть⁈ Куда катится мир, если нельзя доверять даже жандармскому подполковнику.

Хахаха. Очень смешно.

В общем, обстановка складывалась напряженная. И вокруг моста, и в моей душе.

Дорога шла вдоль моста, саженях в тридцати от быков. Вблизи они оказались громадными — каменные острова, вмерзшие в реку, и над каждым уходило вверх черное железо. С дороги было слышно, как мост живет: где-то наверху позвякивало на ветру. Лед под полозьями отзывался скрипом, где-то далеко, у другого берега, он ухнул — от чего, непонятно, наверное, проснулся огромный речной монстр, спавший с доисторических времен, и звук покатился под мостом, как по трубе. Возница правил не спеша, лошадь шла шагом, и со стороны мы никаких подозрений не вызывали.

Я считал быки. Первый. Второй.

У третьего мне показалось, что в черной тени, у самой кладки, шевельнулось что-то живое. Шевельнулось и слилось с камнем. Может быть, человек прижался к ребру быка. Может, скользнула тень от прожекторного луча. Возница тоже смотрел по сторонам — спокойно, по-хозяйски, и по тени третьего быка его взгляд прошел так же, как по всему остальному.

Сейчас, думал я. Сейчас он натянет вожжи, сани встанут, он возьмется за ящик — и из тени выйдут люди Ракитина, и на этом моя часть кончится.

Сани не встали.

Третий бык проплыл мимо и стал уходить назад, и с ним уходила назад засада и весь стройный ракитинский план.

Значит, не третий.

Я мысленно выругался.

Потом еще раз.

Теперь это было мое дело.

Четвертый бык. Я передвинул руку в карман шинели и положил ладонь на кольт. По-русски японец понимает? В принципе, кольт между лопаток понять должен. Пальнуть в воздух, вернуть револьвер к его спине и ждать, пока прибегут обещанные жандармы с заамурцами.

Но где спрятан заряд, черт побери? Или не дожидаться выяснения этого? Ракитин, так тебя и растак, сам потом занимайся, устанавливай, как хочешь. Запишись на курсы плавания, оденься потеплее и лезь под воду. Моя работа все-таки лечить людей, а шпионские игры — дело второе, так сказать, тихое вечернее хобби, и не надо требовать от меня лишнего!

Пятый бык. Лед гудел, прожектор с дальнего берега прошел по нам, подержал на санях свой мертвенный белесый свет и ушел дальше. Возница сидел вполоборота ко мне, спина у него была спокойная, будто он всю жизнь только здесь и ездил.

На полпути к шестому быку он что-то сказал, будто выругался, и натянул вожжи.

Что за черт? Такое впечатление, будто что-то случилось с лошадью. Последние метры она действительно едва ковыляла и прихрамывала. Очень вовремя. Или японец сам решил здесь остановиться? Но куда он тогда понесет бомбу — к пятому быку или к шестому?

Лошадь стояла. Возница слез, подошел к лошади, наклонился, будто проверял ее ногу. Снова выругался и несильно, но зло, ударил лошадь ладонью по спине.

Затем направился ко мне. Как-то растерянно посмотрел в лицо и развел руками, будто хотел что-то сказать. Виноват, проклятая кобыла повредила ногу, или что-то такое. Сейчас узнаю, говорит ли он по-русски. Может, скажет что-то важное?

И как же мне лучше сделать. Кто бы подсказал.

Наверху, на мосту, загрохотал очередной поезд.

Японец подошел ко мне совсем близко, спина у него ссутулилась, как у слуги, не угодившего барину. Он снова виновато взмахнул руками.

Почти так же, как до этого, но с одним отличием — в правой ладони показался маленький, будто игрушечный револьвер.

Наверное, вытащил его из рукава. Как фокусник или прошедший долгую подготовку профессиональный убийца. Лицо — спокойное и непроницаемое. Человек выполняет свою работу.

Он резко потянулся револьвером ко мне, стволом вперед, и за ту долю секунды, когда дуло приближалось, я понял его замысел: пока едет поезд, выстрелить в упор, прижав ствол. Так не будет ни вспышки, ни грохота.

* * *

В возке сидел жандармский офицер, молодой, с тонкими чертами лица, его я однажды мельком видел в госпитале. Он на минуту вышел наружу, чтобы узнать, что произошло, и вернулся.

— Едем на вокзал. Поезд на Петербург будет через три часа с небольшим, билеты для вас взяты. Анну Николаевну, вашего человека и вещи доставили туда же. По Харбину пошли задержания.

Затем он помолчал и сказал немного другим тоном. Вынужденным, что ли. С оттенками извинения.

— Андрей Платонович просил передать вам большой привет, если вы вдруг окажетесь живы. Сообщаю сказанное начальником дословно.

Опять помолчал и задумчиво добавил:

— Вся наша служба очень ценит тонкий юмор Андрея Платоновича.

И еще после паузы:

— Хотя поначалу было нелегко.

Я стянул перчатку и посмотрел на правую кисть. Кожа у основания большого пальца покраснела и немного саднила, как после очень горячей воды, но не больше. Перчатке пришел конец: обуглилась и полопалась. Дешево отделался. Без перчатки и без распоротого шва я бы сейчас разглядывал собственное мясо. Господа, делайте зарядку по утрам и никогда не стреляйте из кольта 45-калибра из неразрезанного кармана и без толстой кожаной перчатки!

Возок катил темными улицами. Где-то в стороне Фуцзядяня постреливали — редко, по два, по три выстрела, и перекликались свистки. Город этой ночью перетряхивали, как перетряхивают старый тюфяк.

На вокзал меня ввели со служебного хода, мимо багажных весов, и открыли дверь в комнату при конторе начальника станции — с казенным диваном, столом под зеленым сукном и жарко натопленной печью.

Аня поднялась мне навстречу. Дорожное платье, шубка на стуле, лицо спокойное, но осмотрела внимательно — цел ли. У стены, возле сложенных чемоданов и корзины, невозмутимо стоял Семен. Судя по его выражению лица, о том, что все будет хорошо, знали двое — господь Бог и Семен.

— Ты вернулся, — сказала Анна. Хотела сказать еще что-то, но то ли не решилась, то ли не смогла.

Она взяла мои руки в свои, и сразу нашла ожог. Повернула кисть к лампе, посмотрела, тронула край покраснения пальцем.

— Чем это?

— Пороховыми газами. Ерунда. Дома… — я усмехнулся на этом слове, — в поезде смажу, и через день заживет.

— Смажу сама, а ты в это время будешь говорить, что я все делаю не так. — Она отпустила руки и посмотрела мне в лицо. — Расскажешь, что произошло?

— Расскажу. Ничего страшного не случилось.

И мысленно добавил — почти не случилось.

Семен молча принес кружку чая — где успел раздобыть, бог его знает, он всегда все успевал, и так же молча вернулся к вещам. Спрашивать он не стал ни о чем. Мне кажется, он о многом догадался по моей распоротой и прожженной шинели.

За чаем Аня рассказала про свой вечер, хотя он был очень прост — беспокойное ожидание неизвестно чего, а затем после начала стрельбы в Харбине во двор въехали двое саней и увезли ее и Семена на вокзал.

Через четверть часа в дверь постучали, и унтер внес шинель — новую, интендантскую, моего роста.

— Велено передать, ваше благородие. Ваша, сказано, с изъяном.

Изъян и вправду имелся: дыра пониже кармана, с рваным обгорелым краем, и пахла шинель порохом так, что вся моль в округе разбежится. Я переоделся; старую унтер аккуратно свернул и унес. Неужто приобщить к делу?

Аня попросила меня в новой шинели повернуться спиной и боком.

— В ней ты даже симпатичней.

Ракитин пришел через час. Вернее, влетел: шинель нараспашку, фуражка в руке, и глаза у него блестели злобно и весело.

— Ну, доктор…

Он пожал мне руку, поклонился Анне. Попросил Семена выйти.

— Докладываю, поскольку вам двоим — можно, а больше пока никому. Чжао взят. Дома, тепленьким. Санитар ваш, Сюй, который приходил в мертвецкую проведать, не помер ли Мельников, тоже взят. По списку идем дальше. Ночь будет долгой и с приключениями.

— А Ли?

Ракитин чуть помедлил.

— Ли живым сцапать не удалось. Выхватил револьвер — и, надо сказать, успел выстрелить первым. Не попал. Больше ему стрелять не дали.

Он развел руками.

— Жаль. По совести скажу: очень жаль. Ключевая фигура. Но деваться было некуда. Хорошо хоть никого не застрелил. Вас, Вадим Александрович, неподалеку от выезда с моста уже ждали. Ни в какую Англию везти явно никого не собирались.

— К утру вся их компания будет у нас, — продолжал Ракитин. — А дальше начнется настоящая работа, и она надолго. Главное теперь не эти, а канал связи с японцами.

— Заряд под быком остается лежать, — сказал я. — И под каким, непонятно.

— Да, остается. Либо пятый, либо шестой. Но место теперь примерно известно, охрана утроена, пойдут водолазы. Примем все меры.

Он виновато посмотрел на меня.

— Вы сегодня все сделали как надо, Вадим Александрович. Лучше, чем как надо. Я, когда услышал стрельбу, признаться, не был ни в чем уверен. Приятно ошибиться.

— Он не оставил мне выбора, — пожал плечами я. — Хотелось живым, но не вышло. Сам виноват.

— Все верно! — Ракитин прошелся по комнате.

— Теперь о скучном. Для госпиталя вы с завтрашнего дня откомандированы в распоряжение в Петербург. Бумага уже заготовлена, Сазонов получит ее утром, с нарочным. Формулировка казенная, ни к чему не обязывающая, и расспрашивать по ней никто никого не станет: на этой войне людей откомандировывают каждый день. Так что вы не сбежали, доктор, вы убыли по предписанию. Почувствуйте разницу и пользуйтесь ею с чистой совестью.

— А если Сазонов начнет задавать вопросы?

— Сазонов? — Ракитин фыркнул. — Глеб Ермолаевич задаст один вопрос: на кого оставить отделение. Потом сам на него и ответит: на Гольдина, потому что больше не на кого.

Тут он был прав, сказать нечего.

Ракитин надел фуражку, спохватился, снял ее.

— Да, чуть не забыл главное. Представление на вас я напишу на этой же неделе. Орден вам положен, и не спорьте со мной: за такое дают, и дают не глядя.

Он в очередной раз усмехнулся и повернулся к Ане.

— Анна Николаевна, мужа берегите. Впрочем, кому я это говорю…

— Постараюсь, Андрей Платонович. Спасибо вам. За все.

Наверное, она имела в виду свадьбу. Потому что едва ли благодарила за то, что ее муж участвовал в мероприятиях со стрельбой по поимке вражеских диверсантов.

— Увидимся в Петербурге. — Он опять пожал мне руку, крепко и коротко, забыв, что она немного пострадала. — Я там бываю по службе, и буду непременно. Забегу чаю выпить, если пустите.

— Пустим. И будем рады.

— Знаю, потому и напрашиваюсь. — Он шагнул к двери и уже с порога обернулся. — Все, бегу. Ночь, повторю, сегодня будет очень длинная, но времени в ней нет совсем. Зато интересная! Люблю, когда что-то происходит! Счастливой дороги, доктор. И удачи в Петербурге.

Дверь за ним закрылась, и в комнате осталась тишина и запах печного тепла.

Я сел рядом с Анной и подумал про тех, с кем не простился и уже не прощусь. Гольдин получит мое письмо. Сазонов скажет что-нибудь короткое и ядовитое. Левицкий удивится. Стрелецкая не удивится ничему и потребует от Гольдина ответов, которые он дать не сможет. Отец Павел перекрестит вслед. Тут ничего нельзя было поделать, и я почти перестал об этом думать.

Поезд подали к первому пути, и на перрон мы вышли, когда посадка уже шла. Ночной вокзал жил вполсилы: редкие фонари, пар от паровоза, носильщик с нашими чемоданами, дежурный по станции, козырнувший мне так старательно, что стало ясно: его предупредили.

Вагон первого класса стоял в середине состава. Да, именно первого! Совсем не второго! Ракитин не сэкономил на билетах. Проводник, седой, важный, в тужурке с галунами, посмотрел билеты, посветил фонарем на список и повел нас по ковровой дорожке коридора. Вопросов он не задавал.

Семену досталось двухместное купе для прислуги — в этом же вагоне, у тамбура; второе место пустовало, и до самой Маньчжурии, по словам проводника, подсаживать туда было некого.

— Устроюсь, Вадим Александрович, — сказал Семен, оглядев свое хозяйство. — Гляди-ка, и звонок проведен. Понадоблюсь — звоните, я сплю вполуха.

— Знаю, как ты спишь. Отсыпайся, заслужил.

Наше купе было в полтора раза шире обычного, и сделали его для людей, которым неприятно помнить, что они в поезде. Стены обшиты полированным красным деревом, потолок обтянут светлым линкрустом с тисненым узором, широкий диван — малиновым плюшем, на окне двойные суконные портьеры с золотыми кистями. Вся мелочь — ручки, крючки, рамка багажной сетки — литая, латунная, начищенная до сияния. Под потолком горел матовый электрический плафон, у изголовья дивана нашлась отдельная лампа для чтения. После харбинской квартиры с плитой, которую надо было уметь топить, это выглядело почти неприлично.

Анна провела ладонью по плюшу и села.

— У отца в кабинете кресла обиты таким же. — Она сказала это крайне задумчиво. — Постараюсь не считать это дурным знаком.

Лязгнуло, вагон качнуло, перрон за окном тронулся назад. Огни вокзала прошли мимо и кончились, застучали стрелки, и Харбин стал уходить — пакгаузы, водокачка, черные ряды крыш, редкие окна.

Скоро под колесами загудело железо, и звук стал другим — гулким, мостовым. Мы шли через Сунгари — по тому самому мосту. Быки я на этот раз не считал. Раз едем, все целы. Внизу лежал серый лед с оспинами прожекторного света, и где-то на нем, между пятой и шестой опорой еще темнело пятно. Анна нашла в полутьме мою руку — здоровую, левую — и держала ее, пока мост не кончился и стук не сделался опять обыкновенным.

— Ну вот, — сказал я. — Скоро Петербург.

— Три недели — это у тебя «скоро»?

— Скоро! Ты и не заметишь!

Она улыбнулась, а я думал о том, что нас в этом Петербурге ждет. Ждет папенька с врачебным управлением, с прошениями, написанными лучшими юристами, а может, и не только с прошениями: судя по письму и по полковнику-курьеру, ждать от графа Батурина можно чего угодно. И еще один вопрос: очень злые люди, которым не дали взорвать мост, станут ли они искать доктора, который им это устроил? Харбин от Петербурга далековато. Для почты — месяц. Но для мести расстояний, как известно, не существует.

А еще очень любопытно, что за револьвер был у японца. Какой-то очень редкий. Надо будет спросить у Ракитина, когда увижу его. Револьвер ведь приобщат к делу.

Проводник принес чай — два стакана в тяжелых подстаканниках, сахар, лимон, печенье на тарелке с вензелем дороги.

— Я хочу продолжить тот разговор, — сказала Аня, грея ладони о стакан. — Который был в кондитерской. Про институт.

— Да, конечно.

— Тогда это были планы на после войны. Красивые и далекие, как Петербург. А теперь Петербург — вот он.

Она поставила стакан.

— До девятнадцати лет мне почти два года, Вадим. Два года. Я не хочу их пересидеть в гостиной. Я умею делать перевязки, я немного работала в твоей лаборатории и вела записи. Я видела столько, сколько их курсистки увидят к третьему курсу. И что же — два года вышивать?

— Вышивать не дам, не надейся. — Я отпил чаю. — Что-нибудь придумаем. И не из таких ситуаций выкручивались. Все будет хорошо.

— Верю, — улыбнулась она. — И еще вот что. Про институт отцу знать не нужно. Узнает — и в его прошениях появится еще один пункт: дочь не только увезли и обвенчали, ее еще и толкают в курсистки. Это, может, и пустяк… особенно на фоне того, что уже случилось, но пусть он узнает потом, когда менять что-либо будет поздно.

— Ты начинаешь рассуждать, как Ракитин.

— Я рассуждаю, как дочь своего отца. — Она пожала плечами. — Его школа. Он семнадцать лет учил меня, как устроены люди его круга, и не догадывался, против кого я это применю.

Потом она поднялась, открыла саквояж и выложила на столик стопку книг. Латинская грамматика, истрепанная по углам. Учебник анатомии. Хирургия.

— Это я не сдала в багаж нарочно. — Она села и накрыла книги ладонью. — Путь долгий, делать нечего. Будешь учить меня медицине. По-настоящему, с самого начала, как студентов учат. Успеем много.

— Учить буду. — Я взял верхнюю книгу, взвесил в руке и положил обратно. — С костей и начнем, с завтрашнего утра: анатомию учат от скелета. А вот насчет того, что делать в пути нечего, ты, Аня, ошиблась.

— Да? — она хитро посмотрела на меня. — А знаешь, ты прав!

Аня отставила стакан на дальний край столика, встала и повернула ключ в двери. Потом подняла руки к воротнику и начала расстегивать платье.

— Ты очень-очень прав.

* * *

Лекции наши шли своим порядком, но с некоторыми особенностями.

Однажды Анна закрыла тетрадь, отобрала у меня учебник, положила его на полку и деловито начала снимать с меня рубашку. Возражений у меня тоже не нашлось, и плечевое сплетение мы в тот день так и не закончили.

Дальше это повторялось с завидным постоянством. Аня занималась жадно и всерьез, но лишь до той минуты, пока не решала, что на сегодня науки довольно, а мы женаты, и купе заперто изнутри. Спорить с этой логикой было трудно, да я и не пытался.

Один раз, впрочем, попробовал. Мы дошли до костей запястья, до всех восьми, и мне хотелось закрепить познания. Поэтому, когда тетрадь захлопнулась, я пробурчал что-то вроде того, что учение должно быть главным, что настоящий студент сперва учится, а потом позволяет себе остальное, и что с таким прилежанием на экзамене можно поплыть.

Сказал и поплатился.

— Хорошо, — подозрительно легко согласилась Аня, поворачивая ключ в двери. — Учение прежде всего. Тогда продолжай.

— Что продолжать?

— Лекцию. Кости запястья, ты остановился на ладьевидной. Я слушаю очень внимательно. Раздевайся, иди ко мне, но не забывай про лекцию. Сам сказал, что это главное.

Я понял, во что вляпался, но отступать было уже некуда.

Собрав всю волю, я в процессе рассказывал про ладьевидную и полулунную, потом про трехгранную.

Маловероятно, что кто-то кроме меня еще читал лекции таким срывающимся голосом. И вообще я продержался недолго. На какой-то минуте лекции образовался перерыв, не предусмотренный программой.

Аня потом долго не могла успокоиться. Она лежала, уткнувшись мне в плечо, и всякий раз, отсмеявшись и затихнув, начинала снова.

— Трехгранная, — стонала она в подушку. — Господи. Видел бы ты свое лицо. Тебе надо выступать с этим публично.

— С публичными выступлениями придется подождать, — сказал я. — Программа рассчитана на одну слушательницу.

Про Байкал нас предупредили за сутки: паромы зимой не ходят, озеро переезжают по льду, на той стороне ждет другой состав. Кругобайкальская дорога, пробитая в скалах, была, по словам кондуктора, забита воинскими эшелонами так, что пассажирские через нее не пускали вовсе: все для фронта, а господа пассажиры уж как-нибудь по старинке, лошадками.

Станция Байкал встретила нас ветром. Поезд подполз к тупику, рельсы кончились, и дальше лежало озеро — белое до самого края, где оно сходилось с серым небом. У пристани, вбитый в лед по ватерлинию, стоял паром-ледокол: черная железная громада, четыре трубы, ни дыма над ними. Старый знакомый. Осенью он вез меня на восток по черной воде, и та ночь мне до сих пор изредка снилась. Теперь он стоял смирно, как замороженный, и до весны никуда не собирался.

На перроне и вокруг началось то, что бывает всегда, когда триста человек разом выгружают из тепла на мороз. Носильщики тащили чемоданы, ямщики орали, генеральша требовала начальника станции, путеец в золотых очках стоял над своими чемоданами, как часовой. Ветер с озера пробирал через шинель, будто ее и не было. Семен с Пантелеем взяли наш багаж в оборот: Семен считал места и никого к ним не подпускал, Пантелей грузил, и через полчаса, пока прочая публика еще суетилась, у нас был крытый возок с тройкой, а за ним багажные розвальни.

В возке лежало сено. Нас с Аней одели дополнительно в меховые шубы. У Ани из нее остались видны одни глаза. Семен уселся на розвальни, свесив ноги, рядом с ним Пантелей, и наш маленький караван — впереди еще пять или шесть саней с нашими попутчиками — выехал на лед.

Дорога по льду была расчищена от снега и накатана до блеска. Лошади шли быстро, но возок все одно мотало и вело юзом на раскатах, и первую версту Аня держалась за меня обеими руками, но потом освоилась.

Смотреть было на что. Верстах в двух правее, параллельно нашей дороге, по льду шли рельсы. Настоящий путь, со шпалами, уложенный прямо на озеро, и по этому пути лошади — я насчитал в одной упряжке двенадцать голов — шагом, с хрипом, тащили товарный вагон. Паровозы на лед не пускали: тяжелы. Вагоны через озеро возили конной тягой, по одному, и вереница их растянулась по белому полю до самого горизонта, как обоз. Аня смотрела на это долго.

— Расскажу в Петербурге — не поверят, — сказала она.

— В Петербурге много чему не поверят. Привыкай отбирать, что рассказывать.

Лед под дорогой был толщиной в полтора аршина, но вел себя как живой. Раза два за переезд где-то в глубине ухало и потом долго катилось под нами гулом, от которого лошади прядали ушами, а у меня внутри что-то нехотя сжималось, сколько ни объясняй себе про толщину и прочность льда. У становой щели — трещины шириной сажени в полторы, с водой, парившей на морозе, — дорога сужалась к деревянным мосткам, и возки переезжали их по очереди, шагом, под руководством мужика в тулупе, который командовал переправой, как фельдфебель. В разломе, под краем льда, вода стояла темная, и смотреть в нее не хотелось.

А потом дорога вошла в торосы, и с полверсты мы ехали будто по разобранному городу: голубые глыбы в человеческий рост и выше громоздились по обе стороны, солнце к тому часу продралось сквозь тучи, и лед в изломах горел зеленым и синим, как бутылочное стекло. Аня вертела головой, пока не заслезились глаза от блеска.

На середине озера, верстах в двадцати от берега, стоял барак. Длинный, бревенчатый, поставленный прямо на лед, с дымом из трех труб. Его тут так и звали, Серединой. Внутри было жарко до одури: железные печи раскалены докрасна, у стойки продавали кипяток, чай, пирожки и водку, и народу набилось — не продохнуть. Ямщики, солдаты с ледовой дороги, наша вагонная публика вперемешку. Мы просидели там с полчаса, отогревая лица. Аня пила чай, держа стакан обеими ладонями. Семен с Пантелеем у стойки съели по три пирожка с рыбой, а от водки Семен отказался сам и Пантелею не дал, сказав, что на льду пьяному делать нечего, замерзают на льду как раз веселые. Пантелей вздохнул, но послушался.

Генеральша и тут успела узнать у сидельца за стойкой все: сколько лошадей утопло за зиму, и что на прошлой неделе у щели провалились розвальни с мукой, мужика вытащили, а муку нет. Я слушал вполуха и думал, что человеку, который поставил кабак на середине замерзшего моря, надо отдать должное: коммерцию в России умеют.

Вторая половина пути прошла легче: ветер зашел нам в спину, лошади почуяли берег и прибавили. Западный берег вырастал понемногу — горы, черный лес, дымы над станцией. К берегу мы подъехали в сумерках, отсидев в санях часов пять, и я, вылезая, не сразу разогнул спину (преувеличиваю для красоты рассказа).

У перрона ждал состав, протопленный, с желтым светом в окнах. После пяти часов на льду вагон первого класса показался мне лучшим изобретением человечества, о чем я и сказал Ане. Она ответила, что лучшим изобретением человечества будет горячая ванна в Петербурге, а вагон пусть считается вторым.

Забегая вперед — в этом споре она оказалась права.

О том, где мы будем жить, разговор зашел на подъезде к Петербургу.

— Твоя квартира на Суворовском ждет тебя, — сказала Аня. — Ты платил вперед, сам рассказывал. Вот и поживем там, пока не разберемся со всеми вопросами. Я, между прочим, там бывала и ничего страшного не увидела.

— Ты бывала в каморке под крышей. С тех пор я разбогател на целую квартиру рядом, но сути это не меняет.

— И что не так с квартирой?

— С квартирой все так. Она честная, теплая, и я в ней прожил довольно долго. Но только представь бумагу, которую напишет твой отец: дочь графа Батурина увезена в доходный дом на Суворовском, в жилье при плесневой лаборатории, муж — нищий лекарь без положения. И ведь не соврет ни словом, вот что обидно. Мы с тобой можем жить хоть в бараке, нам не привыкать, но лучше этого не делать в том числе и по этой причине.

Она подумала, сморщила лобик и кивнула.

— Тогда гостиница. Приличная, но без золота напоказ.

— Есть «Франция» на Большой Морской. Тихая, старая, без шика. Там, насколько я знаю, останавливается профессура.

— Откуда ты знаешь про «Францию»?

— Извеков когда-то селил там пациентов из приезжих. Пациенты были довольны. Больше ничего хорошего про Извекова сказать не могу, но гостиницу он выбирать умел.

В Петербург мы приехали утром. Николаевский вокзал оглушил после трех недель дороги: носильщики, свистки, крики. Аня на перроне на секунду остановилась, взяла меня под руку и сжала пальцы. Я не спросил, о чем она подумала. Тут и спрашивать было нечего: не знает, чем встретит ее этот город.

«Франция» оказалась примерно такой, как я и ожидал: тяжелая дверь, швейцар с бакенбардами, тишина, натертый паркет и запах воска. Никакой позолоты — дуб, сукно, медь. Я взял двухкомнатный номер во втором этаже, окнами на Большую Морскую: спальня и гостиная, в которой можно было принимать гостей и разложить бумаги. Восемь рублей в сутки. Недешево, но относительно статусно и комфортно. Дорогой граф Батурин, твоя дочь живет в хороших условиях.

При номере нашлась и комната для прислуги — узкая, с окном во двор-колодец, с железной койкой. Дверей у нее было две: одна в общий коридор, другая, внутренняя, прямо в нашу прихожую. Семен обошел свое хозяйство, обе двери открыл и закрыл, проверил, как ходят ключи, и остался доволен.

— Правильно устроено, — сказал он. — Вы позовете — я услышу. А с коридора запираться буду на ночь. Город чужой, порядки надо заводить сразу.

— Город как раз мой, — сказал я. — Но порядки заводи. Пригодятся.

Ванная комната при номере была отдельная, с котлом для нагрева воды, и Аня, увидев ее, замерла в дверях. Потом обернулась, притянула меня за отворот кителя и сказала на ухо, что ванна просторная и что оценивать это ее свойство мы будем не поодиночке. Ее прогноз сбылся в тот же вечер.

* * *

На следующий день с утра я оставил Аню разбирать вещи под охраной Семена, вышел на Большую Морскую и взял извозчика на Суворовский.

Петербург без меня не изменился нисколько, и это отчего-то успокаивало. Невский жил своей жизнью: конки, вывески, городовые на углах. Война была где-то далеко, в газетных столбцах. Я ехал и ловил себя на том, что смотрю на все это, как приезжий, и что харбинская привычка — отмечать, кто идет следом и кто стоит без дела у ворот, никуда не делась.

Дом на Суворовском стоял, как стоял: тот же облупленный фасад, арка во двор. У поленницы во дворе колол дрова незнакомый дворник — на месте выгнанного Федора, стало быть, уже второй или третий.

Аграфена Тихоновна была прежняя. Взгляд был все тот же — суровый, хозяйский.

— Господи, — сказала она и перекрестилась. — Вадим Александрович. Живой.

— Живой, Аграфена Тихоновна. Здравствуйте.

— А я уж, грешным делом… — Она не договорила и махнула рукой. — Ну, слава богу. Целый вернулся? Не ранен?

— Целый. Врачей, знаете, берегут.

— Так уж и берегут, рассказывайте. — Она отступила в сторону. — Да что мы на лестнице. Идемте, самовар поставлю.

За чаем я рассказал ей то, что рассказывал теперь всем: фронт, отряд, потом госпиталь в Харбине. Про все остальное — про то, чем я занимался в Харбине помимо лечения, я говорить не стал. Аграфена слушала, подперев щеку, качала головой и под конец сказала то, чего я ожидал:

— Исхудали вы там. Кормили-то хоть?

— Кормили. Аграфена Тихоновна, у меня к вам дело. Я женился.

Она поставила чашку.

— Вот те раз. И кто такая, позвольте узнать?

— Узнаете, я вас познакомлю. А пока — дело: с квартиры я съезжаю. Жить будем в другом месте. За вещами пришлю человека на днях, он все упакует, посуду лабораторную заберет особо, я ему объясню.

Новость о моем возвращении тем временем разошлась по дому сама собой: пока мы пили чай, в дверь заглянула Полина Андреевна, всплеснула руками и сообщила, что карты ей еще на прошлой неделе показывали дальнюю дорогу и казенный дом; за ней явился слесарь Прохор, пожал мне руку своей клешней и сказал «с прибытием»; на лестнице кланялась незнакомая кухарка Смородиных. Дом гудел, и в этом гуле было что-то до того мирное, что уходить не хотелось.

Николай явился последним. Он вошел, встал в дверях и оглядел меня с ног до головы, как оглядывают лошадь.

— Вернулся, — сказал он. — Я ж говорил, что вернешься.

— Говорил, — согласился я. — А еще ты говорил: приедешь — расскажешь, как там и что.

— И расскажешь. — Он уселся напротив. — Все расскажешь, по порядку. Мне тут газеты читать — только расстраиваться, они там половину врут, а какую половину — не разберешь. Хотя, думаю, от правды я расстроюсь еще больше.

Я рассказал ему то же, что Аграфене, но гораздо подробнее. Николай слушал жадно, переспрашивал про оружие и про японца — какой он в бою, задавал множество всяких вопросов.

Потом я стал прощаться. Николай увязался проводить. На улице он придержал меня за рукав.

— Погоди. Разговор есть, не для всех.

Я остановился. Николай оглянулся на дверь.

— Дня три назад приходили тут двое. Тебя спрашивали. По виду — рвань, но не простая: одеты в чистое, а глаза каторжные. Я такие глаза на Кавказе видал у абреков. Спрашивали, не объявился ли доктор Дмитриев, не писал ли, не ждут ли его. Я говорю: ничего не знаю, уехал доктор на войну, и поминай как звали. Тогда старший дает мне пять рублей и говорит: как объявится — в тот же день оставишь записку. И адрес назвал: Таиров переулок, трактир, спросить буфетчика Лукьяна, ему в руки. Мол, еще пять рублей получишь.

— Таиров переулок, — повторил я. Он за Сенной, место из тех, куда приличный человек не пойдет.

— Он самый. Я пятерку взял, чтоб не сомневались, а записки, сам понимаешь, никакой не будет. — Николай посмотрел мне в лицо. — Ты только скажи, Вадим: это по старым твоим делам или по новым? Мне знать не надо, что за дела. Мне надо знать, ждать их обратно или нет.

— Не знаю, Николай Степанович. Честно — не знаю. Но узнаю.

— Узнавай. — Он помолчал. — Ты вот что. Если они еще раз явятся — тебе весточку куда подать?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Спросить доктора Дмитриева. Только сам не ходи, пошли мальчишку с запиской.

— Ладно. Мальчишку пошлю. А ты там поосторожней, что ли.

Он подробней описал мне приходивших, мы простились. Извозчика я брать не стал, пошел пешком.

Двое с каторжными глазами. Пять рублей вперед, пять после. Значит, не полиция и не охранное: тем платить незачем, у них дворники дармовые. Наняты. Кем — вот вопрос, и ответов на него у меня набиралось до неприличия много. Папенька с его прошениями и с деньгами, на которые нанимается любая сволочь, — раз. Очень злые люди, которым я не дал взорвать мост — два: для мести, как известно, расстояний не существует. И, наконец, кто-то третий, о ком я пока не знаю, — три. Старых долгов за мной в этом городе тоже осталось порядочно.

Ждали меня здесь раньше, чем я приехал. За три дня до поезда. Стало быть, знали, что еду.

Об этом стоило подумать всерьез. Я поднял воротник и пошел быстрее.

* * *

Переулок оказался таким, каким я его себе представлял, только уже. Дома в четыре этажа стояли очень близко. Снег между ними чернел. Из подворотен тянуло помоями. Утро тут, судя по всему, начиналось поздно: ставни на половине окон были закрыты.

Трактир нашелся легко: вывеска с чайником, две ступени вниз, дверь на блоке с гирей. Внутри было темно, тесно и тепло. Низкий потолок в копоти, столы под клеенкой, у стены полка с чайниками, и за стойкой — буфетчик. Тот самый, его назвали при мне по имени.

Надеюсь, у тех двоих нет моего фото. Хотя какая разница, я вооружен, пусть делают, что хотят. Пусть попробуют. Быстрее все разрешится.

Я взял столик у окна, спросил чая, калач и стал смотреть.

Лет пятьдесят. Плотный, в поддевке, с гладко расчесанными волосами, лицо плоское и спокойное. Глаза маленькие, и они не бегали, как пишут в романах, а стояли на месте. Меня он осмотрел внимательно. Что решил, не знаю, но чай мне подали быстро и без вопросов.

Посетителей было немного. Двое извозчиков хлебали щи. В углу, спиной ко всем, сидел человек в пальто приличном, но явно с чужого плеча и пил водку, не закусывая. Потом вошел парень лет двадцати, подошел к стойке, положил на нее сверток в тряпке и сказал негромко: «Лукьян Матвеич, вот». Буфетчик, не глядя на сверток, опустил его под стойку и ушел за дверь. Парень тоже вышел, наверное, для общения с буфетчиком. Через минуту то же самое проделал с узлом в платке мужик в рваном армяке, только он ничего не клал на стойку, а просто взглядом попросил «аудиенции», и ему не было отказано.

Все понятно. Скупщик краденого.

Я неспешно пил чай и посидел еще, разглядывая калач. Никого, похожего на людей, которых мне описал Николай, не появилось. Спрашивать о них Лукьяна Матвеича было как-то неинтеллигентно. Поэтому я расплатился и вышел.

Установить, откуда тут растут ноги, сам я сейчас не мог. Здесь нужен был человек, который знает эту публику получше. Такой человек у меня был, и звали его Татаринов.

Идти к нему не хотелось. Придется рассказывать историю с начала: Харбин, Аня, граф, и, хочешь не хочешь, часть того, о чем я решил молчать. Но выбирать не приходилось. Ходить по городу с кольтом в кармане и ждать, когда на тебя нападут, было плохим планом.

До Офицерской я доехал на извозчике.

Здание сыскной полиции стояло на месте, никуда не убежало, не сдвинулось ни на метр. Казенный фасад, широкие ступени, городовой у дверей, застегнутый на все пуговицы. Внутри казенные запахи, по лестнице с чугунными перилами бегали вверх и вниз люди с папками, и на скамьях вдоль стен ждали просители с тревожными лицами.

Дежурный, молодой, тщательно причесанный, выслушал меня и посмотрел в книгу.

— Дмитрий Алексеевич в Москве, по служебному делу. Уехал позавчера.

— Когда вернется?

— Не могу знать. Недели через две, если ничего не случится. А случается всегда.

Ой, как не вовремя, подумал я и оставил ему записку: доктор Дмитриев вернулся из Харбина, просит увидеться, гостиница «Франция». Чиновник положил ее в ящик стола и окончательно потерял ко мне интерес.

На улице я постоял, прикидывая. Две недели — долго.

Оставался Лыков. Он следователь, а не сыщик; ему по должности положено допрашивать тех, кого уже нашли, а не искать самому. Но больше идти за помощью некуда.

Окружной суд на Литейном: желтый камень, колонны, герб, сквозняк на парадной лестнице. Кабинет на втором этаже с окнами во двор.

Лыков сидел за столом, но первое, на что я обратил внимание, был не он, а комната. Шкаф с делами стоял полупустой. На полу вдоль стены лежали папки, перевязанные шпагатом, стопками, как готовят их в дорогу, и на каждой стопке лист с надписью.

Он поднял голову, снял пенсне, посмотрел на меня и медленно встал.

— Дмитриев. Живой.

— Живой, Петр Андреевич. Здравствуйте.

Он обошел стол и пожал мне руку.

— Записку вашу я получил. И, признаться, уже не думал, что увижу вас здесь.

Он кивнул на стул.

— Садитесь. Рассказывайте. Впрочем, нет, сперва я. Чтобы вы понимали, куда пришли.

Он сел, достал папиросу, закурил и показал на папки на полу.

— Ухожу. Подал прошение об отставке, заканчиваю дела, передаю преемнику то, что могу передать. Скоро буду свободен.

— Из-за чего?

— Из-за девятого января. Вы, я думаю, знаете, что было. В Харбине про это писали?

— Почти нет. Хотя я газеты не особенно читал. Некогда. А люди в Харбине тем, что так далеко от них, мало интересуются.

Лыков стряхнул пепел.

— Я не революционер, Вадим Александрович, и не студент. Мне пятьдесят пять лет, я служу этой власти тридцать лет и вел для нее дела убийц, растратчиков и бомбистов, вашего в том числе. В тот день я сидел здесь, вот за этим столом, и решил, что дальше без меня.

Он помолчал.

— Заметьте, я не из тех, кто кричит «палач». Государь стрелять не приказывал, я это знаю. Его вина другая. Он не удержал. Окружил себя людьми, которые докладывают ему то, что он хочет слышать, и, по моему разумению, не вполне понимает, что происходит в столице и в стране. А раз не понимает…

Лыков развел руками.

— Тут я ничего поделать не могу. Могу только не участвовать. Это немного, но это то, что у меня есть.

Сказать мне ему на эту тему было пока нечего.

— Ну вот, — произнес он. — Теперь вы.

Коротко рассказать не вышло. Объяснил, что вернулся из Харбина, что неблагонадежность с меня снята. Что женился — в Харбине, в госпитальной палате, на дочери графа Батурина, той самой, из-за которой Извеков когда-то выгнал меня на улицу. Что она приехала на войну сама, сестрой милосердия, свалилась с заражением крови, и я ее вытащил, а потом мы обвенчались без ведома ее родителей, потому что ждать, пока ей исполнится двадцать один, ни она, ни я не собирались. Что граф в бешенстве: письмо с угрозами пришло в Харбин вместе с курьером-полковником. В письме — все очень юридически грамотно: врачебное управление и уголовная статья о похищении, все по пунктам. И что за три дня до моего приезда на Суворовском появились двое, по виду каторжные, платили за записку о докторе Дмитриеве и оставили адрес в Таировом переулке.

Про Ракитина, китайских бандитов и прочее я не сказал ни слова. Лыков слушал, курил и в нужных местах кивал; при словах «дочь графа Батурина» он поднял брови, но не перебил.

— На Таиров ходили сами? — спросил он.

— Сегодня утром. Чаю выпил.

— Узнаю вас. — Он усмехнулся. — Ну и как вам буфетчик?

— Скупщик и наводчик. При мне двое приходили, один со свертком, пока я пил чай.

— Похоже на правду. — Лыков затушил папиросу. — Теперь по существу. С графом Батуриным я не знаком, и, скажу вам откровенно, не жалею. Но слышал. Вспыльчив до того, что в свое время в одном присутственном месте бросил чернильницей в столоначальника. Дело замяли. Деспот в доме. Судился с соседями по имениям из-за всякой ерунды и доводил тяжбы до Сената. С родным братом…

— Не разговаривает двадцать лет из-за межи. Знаю.

— Вот. Способен на многое, Вадим Александрович.

— Значит, вы допускаете, что он мог нанять таких бандитов?

— Он — не мог. У него для этого есть люди. Цепочка в несколько звеньев. Граф про этот переулок и не слышал никогда, но деньги его туда дошли. А может, чьи-то еще.

Он посмотрел на меня поверх стола.

— Вы ведь наверняка не все рассказали.

— Было несколько конфликтов в Харбине, но я не думаю, что идет оттуда.

— Ясно. Так чем вам помочь?

— Подскажите, как установить, кто эти двое и кто их все-таки нанял. Полицию я в это дело звать не хочу, да и о чем тут разговаривать — преступления-то нет, ну пришли двое, и что с того. Может, за медицинской помощью явились, формально другого не докажешь.

Лыков подумал недолго.

— Есть человек. Корнеев, Алексей Петрович. Служил у нас в сыскной лет двенадцать, до того, как там сменилось начальство и половина старых ушла, кто куда. Вывески он не держит, но кому надо, те его знают.

Он вытащил визитную карточку, обмакнул перо и написал несколько слов на обороте.

— Отдадите ему это. Сколько он с вас возьмет, не знаю, я его услугами по своей должности не пользовался. Но верить ему можно. В его ремесле это редкость.

На карточке был адрес: Николаевская, дом двадцать девять, квартира восемь. Я убрал ее в бумажник.

— Спасибо, Петр Андреевич.

— Не за что пока. — Он поднялся проводить меня до двери. — И не тяните.

— Понимаю.

Он открыл дверь.

— Заходите сюда еще где-то с месяц. После ищите меня в Парголове, буду удить рыбу и читать газеты, от которых меня будет тошнить. Очень бы хотелось познакомиться с вашей женой.

До Николаевской я тоже дошел пешком. По дороге я дважды останавливался у витрин, и оба раза за спиной никого не оказалось.

Дом оказался обыкновенный, доходный, с чистой парадной, швейцаром внизу и медными номерами на дверях. Третий этаж. На двери квартиры восемь — табличка «А. П. Корнеев», и больше ничего: ни «частный сыск», ни «справки», ни часов приема. Я позвонил.

Открыла немолодая женщина в переднике, взяла карточку Лыкова, ушла с ней и через минуту вернулась.

— Пожалуйте.

Кабинет был маленький и такой аккуратный, что хотелось проверить, живут ли тут. Письменный стол с бюваром. Шкаф с папками, все корешки надписаны одним почерком. На стене висел план Петербурга, утыканный булавками. На полке справочники: «Весь Петербург» за несколько лет подряд, адресные книги, что-то по торговым домам. Ни ковра, ни картин, ни семейных карточек. Комната человека, который приходит сюда работать и больше ни за чем.

Корнеев поднялся из-за стола мне навстречу. Лет пятьдесят, среднего роста, сюртук серый, пробор, гладкое лицо без особых примет. На сыщика из романов он не походил ничем. Скорее на столоначальника.

— Садитесь, доктор. Рассказывайте, что случилось, и рассказывайте по порядку.

Я рассказал по порядку. Кто я, откуда приехал, где жил до войны. Что женат на дочери графа Батурина, что брак заключен в Харбине без согласия отца, что отец добивается его расторжения и не скрывает этого. Что на моем прежнем адресе за три дня до приезда появились двое, кого искали и что оставили. Описание, которое дал мне Николай, я передал слово в слово: старший — лет сорока, широкий, рыжеватый, с рубцом через верхнюю губу, говорит тихо и на «ты»; второй моложе, худой, молчит и смотрит по сторонам. Одеты в чистое, а глаза каторжные.

Корнеев слушал, не записывая.

— Адрес на Суворовском графу известен?

— Известен.

— Откуда?

— Жена нашла его когда-то у отца на столе. Прошлой осенью.

— Ясно, — ответил Корнеев. — Таиров переулок место известное, и Лукьян Матвеевич тоже. Больше туда не ходите. Он вас запомнил. Теперь о том, что я сделаю. Первое: справки по графу. Кто ведет его дела, кто при доме, и прочее. Его дочь некоторых деталей может не знать, папа ей их точно не докладывал. Второе: Лукьян. За ним поставлю слежку. Это дело знакомое, простое и эффективное. Рано или поздно он встретится с этими двумя, а может, и еще с кем-то интересным.

— Условия у меня простые, — продолжал Корнеев. — Три рубля в день, плюс расходы: извозчики, чай в нужных местах, и прочее. Расходы по счету, счет вы увидите. Вперед — двадцать пять рублей.

Я выложил деньги. Он открыл конторскую книгу в коленкоровом переплете, записал число, мою фамилию и сумму, промокнул и написал на отдельном листе расписку: получено от доктора Дмитриева В. А. двадцать пять рублей в счет наведения справок по частному делу, число, подпись.

— Где вас искать?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Но это временно. Буду подыскивать квартиру, как найду — сообщу.

— Да, сообщите сами, не письмом.

Он закрыл книгу

Мы простились. Женщина в переднике проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.

Домой я ехал на извозчике.

Корнееву скорее всего нужна неделя или две. За это время сидеть в гостинице и ждать было бы глупо, да и денег гостиница ест по восемь рублей в день. Нет, нужна квартира. Не на Суворовском и не на Английской набережной, а где-то посередине между ними. Три комнаты, как насчитала Аня когда-то в Харбине за чаем, и отдельный кабинет.

Дальше — Тверская. Беликов. С Харбина мы обменялись одной депешей. Теперь надо ехать к нему, и возвращаться на работу. Пока что ординатором-палатным надзирателем, иных вариантов нет.

Дальше — Красный Крест. Бумага из Харбина откомандировала меня в распоряжение ведомства, а из него надо было уволиться по всей форме, с документом на руках, потому что без документа для любой канцелярии я дезертир.

И главное. Военно-медицинская академия. Свидетельство о снятии неблагонадежности лежало в столе. Хорошее, на качественной бумаге, с печатью, и с ним я мог теперь войти в те двери, из которых меня выставляли. Можно ли теперь экстерном и в какие сроки — это все предстояло выяснять.

На Большой Морской горели фонари. Я расплатился, кивнул швейцару с бакенбардами, поднялся к себе и постучал условным стуком, три и два.

Аня открыла сама.

Минута-другая ушла на поцелуи и обнимания.

— Ты уставший. Тебе надо поесть, — сказала она.

— Надо. — Я стянул шинель. — Целый день на ногах, поесть было некогда. Но сперва я бы искупался.

— Тогда иди в ванную. Я принесу тебе туда еду сама.

Затем она посмотрела на меня немного насмешливо.

— А если ты не против, приму ванну с тобой. Я как раз собиралась. Подвинешься? Много места не займу, обещаю. Не против?

— Совершенно не против, — ответил я. — Отличная идея. Я даже очень за. Можешь и никакой еды не приносить, просто приди сама.

* * *

До Инженерной я дошел пешком, с двумя традиционными остановками у витрин. За спиной никого не оказалось.

У дома номер четыре был тот же муравейник, что и осенью, только за это время он разросся и стал двигаться в обе стороны. Тогда все грузили и отправляли; теперь у крыльца стояли почти такие же подводы с ящиками, но рядом с ними разгружали крытый фургон. Санитарные поезда шли в Петербург, и часть их груза оседала здесь, в управлении, на пересчет. Бегали курьеры, кто-то по-прежнему требовал освободить проезд, в глубине души понимая бесполезность своих требований.

Внутри толпа была другая. Осенью в коридоре стояли добровольцы. Теперь вдоль стены сидели женщины в черном и не в черном, с бумагами на коленях, и по лицам было видно, что бумаги эти — запросы о без вести пропавших и ответы на запросы, которых лучше бы не получать. Между ними ходили врачи с Востока, обветренные, с загаром, какого в Петербурге не бывает, и по их лицам я понял, что не один такой умный: увольняться приехали многие.

Канцелярию отдела личного состава я нашел там же, в конце коридора. Дверь та же, комната та же, стол с папками до потолка тот же. За ним сидел другой человек. Молодой, лет тридцати, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, с усталым, но спокойным лицом. Он услышав фамилию, открыл толстый журнал, повел пальцем по странице, нашел.

— Дмитриев Вадим Александрович. Зауряд-врач. Харбинский сводный эвакуационный, ординатор. — Он посмотрел на поля страницы, где напротив моей строки стояли какие-то пометки, синим и красным, и лицо у него изменилось.

— Так. Вы по увольнению?

— По увольнению.

— Не волнуйтесь, сейчас все сделаем, как надо. — Он придвинул мне чистый лист и перо. — Пишите прошение. Форма простая, я продиктую.

Я написал под его диктовку одну фразу: прошу об увольнении меня от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста по домашним обстоятельствам. Число, подпись. Он промокнул, взял лист и вышел. Что было написано на полях журнала, я прочесть не сумел. Впрочем, догадаться было нетрудно. Ракитин в Харбине сказал: придете, назовете фамилию, и все. Выясняется, что он знал, что говорил. Кто-то заранее позаботился, чтобы доктору Дмитриеву в этой канцелярии не задавали вопросов.

Чиновник вернулся через несколько минут с готовой бумагой. Приказ был короткий: зауряд-врача Вадима Александровича Дмитриева, состоящего ординатором Харбинского сводного эвакуационного госпиталя Российского общества Красного Креста, согласно поданному им прошению, уволить от службы в учреждениях Общества по домашним обстоятельствам. Подпись, печать. Выписку он вручил мне, сам приказ оставил себе.

— Свидетельство о службе получите через неделю, оно идет отдельным порядком. Все.

Я поблагодарил и вышел в коридор. Вот я перестал быть служащим Красного Креста. Шинель и прочее, как я понимаю, остались у меня на память.

В коридоре я остановился. Оставалось еще одно дело.

— Скажите, — спросил я у чиновника, догнав его в дверях, — надворный советник Борщов здесь по-прежнему служит?

— Николай Тимофеевич? Служит. Только не здесь, он теперь заведующий отделением снабжения учреждений Общества на Дальнем Востоке.

Он сказал это с почтительной интонацией, даже с небольшой завистью. Пробился господин Борщов в большие люди, жизнь удалась.

— Второй этаж, в правом крыле. Вы сейчас к нему хотите?

— К нему.

— Там очередь, — предупредил он и пошел дальше.

Очередь действительно была. Она начиналась за поворотом коридора, у двери с новой табличкой, и шла вдоль стены.

Господин с кожаным чемоданом-выставкой, из которого торчали никелированные ручки, — поставщик инструмента. Провизор в потертом сюртуке, с пачкой накладных, перевязанных шнурком: ему нужно отправить медикаменты, а медикаменты без бумаги не едут. Дама в сером, с крестом на груди, с папкой — от общины сестер милосердия, и папка была толстая. Служащий железнодорожного вида. Человек в форменной тужурке, который то и дело вынимал из портфеля список и проверял его, будто список мог измениться, — госпитальный представитель, наверное. Купец в шубе, абсолютно спокойный, ему ждать не привыкать. Молодой врач. И в самом конце, у окна, женщина в трауре, немолодая, с прошением на коленях. Вдова служащего Общества, о выплате. Она сидела не шевелясь, глядя в стену.

Дверь не открывалась. За ней было тихо.

В приемной, за небольшим столом у двери, сидел секретарь, молодой, с прямым пробором.

— Николай Тимофеевич сегодня чрезвычайно занят. Запишитесь на прием, я найду вам день на той неделе.

— Я лучше вас знаю, насколько он занят, — сказал я и взялся за ручку.

— Позвольте, туда нельзя!

Я вошел.

Кабинет был просторный, светлый, с двумя окнами на двор и с ковром. У окна за большим столом сидел Борщов. Я узнал его не сразу, хотя видел перед собой тот же крупный нос и те же залысины. Осенью это был бледный человек с воспаленными глазами. Теперь Борщов был в новом вицмундире, который сидел на нем лучше старого, хотя сам он стал шире на полпуда. Перед ним стоял стакан в серебряном подстаканнике, сахарница, блюдце с лимоном. Господин Борщов изволил пить чай.

Он поставил стакан и с удивленным презрением посмотрел на меня.

— Что такое? Я, кажется, никого не звал.

— Не звали. — Я прошел к столу. — Вы меня не узнаете, господин Борщов?

Он смотрел и пытался вспомнить. Не получалось, но я помог.

— Ноябрь прошлого года. Зауряд-врач Дмитриев, по личному предписанию его высочества. Вы тогда сказали, что закон один для всех. А потом у вас телефон зазвонил.

Он вспомнил. Побледнел, сжался.

Погоди бледнеть, подумал я. Вот как я скажу тебе, зачем пришел, тогда и побледнеешь. С полным на то основанием.

Я вынул письмо, развернул и положил перед ним. Сам сел на стул напротив.

Он не стал читать. Он и так знал, что там написано. Он молча смотрел на серовато-синий лист с гербом, потом на меня, потом опять на лист, и покрывался пятнами.

— Это… это внутренняя переписка. — сказал дрогнувшим голосом. — Она не подлежит… Вы не имели права…

— Вскрывать пакет? Не имел. Вы мне это объяснили. Я и не вскрывал: печать цела, спросите у заведующего распределением в Харбине, он расписался в получении. — Я пожал плечами. — А бумажки, как видите, внутри не оказалось. Бывает. Дорога длинная, восемь тысяч верст.

— Что вам нужно?

— Пока думаю. — Я откинулся на спинку стула. — Хочу показать его высочеству. Он, помнится, интересовался, как в его канцелярии исполняют его предписания. Обещал, в случае чего, отправить в Манчьжурию.

Дальше случилось то, чего я не ожидал. Борщов поднялся, вышел из-за стола и пошел ко мне. Пара шагов, и ноги у него подогнулись. Он едва успел ухватиться за край стола.

— Вадим Александрович. Ради бога. Ради всего святого. Не надо к его высочеству. Он меня… он сразу же… Вы не знаете, какой он. Он подпишет. А у меня здоровье. Грудь слабая, катар, доктора запретили сырость. Я не доеду. Я в Сибири не доеду до места.

Судя по лицу, мозг лихорадочно искал ответ на вопрос: упасть его владельцу на колени или это будет чересчур.

— Не надо падать, — сказал я.

Он выпрямился, держась за стол.

— Так. Слушайте, что будет. К его высочеству я пока не иду. Пока. Письмо остается у меня. Мало ли что.

Я забрал лист, сложил и убрал в портфель.

— А теперь про сегодняшний день. У вас в коридоре много людей. Вы их примете. Всех. Сейчас.

— Но порядок приема… запись… секретарь…

— Порядок сегодня будет такой. Я сяду вот сюда, к стене, и посмотрю, как вы работаете. А потом я уйду. Принимайте людей, я вам не помешаю совершенно. Пусть люди думают, что я один из служащих в этом здании или вроде того.

Он посмотрел на меня, на дверь, опять на меня. Потом крикнул секретаря.

— Просите. По очереди. Всех!

Я отошел к стене и сел.

Следующие несколько минут я наблюдал за работой человека, который очень боится. Оказалось, что заведующий отделением снабжения умеет работать. Поставщик инструмента вышел через пять минут с подписанным заказом. Провизору Борщов сам продиктовал сопроводительную, чтобы не переделывать. Даме от общины подписал все, что лежало в папке, не читая. Служащему нашел вагоны, для чего пришлось послать секретаря куда-то, и тот вернулся с ответом через три минуты, а не через неделю. Госпитальному представителю белье не дал, белья не было, но написал на его бумаге две строки и назвал склад, где можно взять хотя бы половину. Врач ушел с требованием на инструменты и с таким лицом, будто ему выдали Георгия. Купец получил свое, не сказав ни слова.

Вдову он принял последней, потому что она вошла последней. Прошение ее он читать не стал, спросил только фамилию мужа и год, потом что-то отметил на полях и сказал, что деньги будут выданы в кассе с понедельника. Она не поблагодарила. Встала, поклонилась и вышла.

За дверью стало пусто. Секретарь заглянул, доложил об этом и в очередной раз с недоумением посмотрел на меня. Я поднялся.

— Спасибо, господин Борщов. Я еще зайду. Мало ли какие вопросы придется решать. У меня, знаете, много дел в Петербурге, и некоторые пойдут через ваше ведомство.

— Заходите, — со скрытой ненавистью сказал он. — Буду очень рад вас видеть.

Чай у него на столе остыл, и лимон в блюдце подсох. Я вышел мимо секретаря и по лестнице спустился в коридор, где женщины в черном по-прежнему ждали своих ответов. Тут я ничего сделать не мог. У меня в бумажнике лежало одно письмо, а не десять из разных кабинетов.

В академию я ехал на извозчике и по дороге решил пока не пользоваться знакомствами. Лучше они пригодятся для чего-нибудь другого. Не выйдет — тогда пойду другим путем.

Академия стояла на своем месте, тоже никуда не убежала, за оградой, длинная и желтая. В канцелярии я нашел ту же дверь и того же человека. Кувшинников не изменился нисколько: сухощавый, в очках, в вицмундире, лет пятидесяти, за столом, на котором лежали три стопки бумаг, каждая под своим пресс-папье. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидел, что он вспоминает. Он вспомнил быстро. Сухо улыбнулся.

— Аттестат, — сказал он. — Гимназический, с отличием. Вы хотели пойти на лекаря с улицы, и я вам не советовал подавать прошение.

— Не советовали. Я и не подал.

— Правильно сделали. Но что-то изменилось?

— Побывал на войне.

Я сел без приглашения и стал выкладывать на его стол бумаги, одну за другой, в том порядке, в каком они лежали в портфеле. Приказ о зачислении зауряд-врачом. Предписание в распоряжение главноуполномоченного. Удостоверение о службе врачом отряда подполковника Лихарева в устье Ляохэ, с печатью отряда. Приказ по Харбинскому сводному госпиталю о назначении заведующим вторым хирургическим отделением, гнойным, на двести коек. Отзыв главного врача Сазонова, на двух листах, очень хороший. Копия акта комиссии статского советника Державина о лечении гнойных больных препаратом из плесени. Телеграмма инспектора Мезенцева о том, что мой труд о тифе принят управлением и передан в ученый комитет. Охранное свидетельство Комитета по техническим делам на дыхательную трубку и дыхательный мешок. Оттиск статьи из «Русского врача». И последним — свидетельство о том, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет. К документам у меня были заверенные выписки.

Кувшинников читал все. Не пролистывал, а читал, с первой строки до подписи. Дочитав, он сложил бумаги в стопку.

— Любопытно, — сказал он. — Очень. Я, признаться, за тридцать лет службы такого набора не видел. И сразу скажу, чтобы вы не питали иллюзий. Это не гарантия. Конференция может допустить вас к испытанию на степень лекаря, а может не допустить. Постановления на этот счет нет, есть практика, а практика, как вы знаете, людей со стороны не жалует. Бумаги ваши прочтут, и, может быть, прочтут даже с интересом. Но интерес может еще ничего не значить.

— Понимаю.

— Тогда садитесь и пишите прошение. Тогда я вам не советовал. Теперь — советую. Отказать могут и теперь, но обстоятельства изменились, и очень.

Он придвинул мне лист гербовой бумаги и стал объяснять. На имя начальника академии, Александра Ивановича Таренецкого. Начальник сам направит, куда положено. Титул полностью. Изложение обстоятельств коротко: гимназический аттестат такой-то, служба в Красном Кресте по военному времени такая-то. Выписки из документов. Просьба одна: о допущении к испытанию на степень лекаря при академии. Без объяснений, отчего я не учился, где положено, и без ссылок на устав, которые в этой канцелярии, по его словам, действовали на людей, как красная тряпка на быка.

Я писал под его взглядом и ловил себя на том, что рука идет тяжело. Опись документов заняла чуть ли не полстраницы. Кувшинников проверил ее по стопке, пункт за пунктом, поставил на прошении номер и число и убрал все вместе в папку, на которой написал мою фамилию.

— Куда переслать ответ?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Если перееду, сообщу.

— Сообщите. — Он положил папку на левую стопку, под пресс-папье. — Когда будет ответ, сказать не могу. Неделя, месяц… Кто знает. Но быстро не ждите и не приходите справляться, здесь этого не любят.

— Коль будут не рады, не приду.

— И еще. — Он помедлил. — Я не вправе давать вам советов, я делопроизводитель. Но если будете подключать знакомых, смотрите, чтоб не навредить. Некоторым не нравится, когда на них давят.

Тут он был очень прав. Мысли у нас сошлись. Я поблагодарил и вышел. Теперь, наверное, надо заехать к Корнееву. Может, появились какие-то новости, хотя так быстро я их не ждал.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. План Петербурга на стене со вчерашнего дня обзавелся новыми булавками, хотя я не считал.

Корнеев поднялся навстречу, указал на кресло и начал без предисловий.

— Дело пошло быстрее, чем я рассчитывал, доктор, и не потому, что я хорош, а потому, что люди попались известные. По вашему описанию их узнали в первый же день. Рубец через губу и рыжина — это Сысоев, Ефим, сорока трех лет, лужский мещанин. Судился дважды. Первый раз за разбой на Шлиссельбургском тракте, отбыл. Второй раз за то же в Петербурге, но тут его оправдали за недостатком улик. С тех пор живет, как живут такие: нигде не служит, но на что-то кормится. Второй, молодой, — Тюрин, Яков, двадцати шести. Судим за грабеж, отбыл, ходит при Сысоеве третий год. Сам по себе он ничто. Что скажет старший, то и сделает.

— Где они сейчас?

— Сысоев снимает угол на Разъезжей, у одной вдовы. Тюрин живет там же. Из дому выходят днем. Теперь второе, и это важнее. За Лукьяном я поставил людей, как обещал. Вчера в пятом часу он вышел из трактира, взял извозчика, что для него редкость, и поехал на Знаменскую. Дом двадцать один, квартира во втором этаже, дверь с медной дощечкой. Пробыл четверть часа и вернулся к себе. Сегодня утром я справился о жильце. Мельгунов Аркадий Степанович, сорока девяти лет. По учетам значится как доверенный по делам графа Батурина. При графе, как я выяснил дополнительно, лет пятнадцать. Ведет его дела по имениям, по дому, по всему, что не касается света. Такие люди бывают при каждом большом доме. Вот и тут нашелся.

Он замолчал и неотрывно посмотрел на меня.

— Вам эта фамилия известна, доктор?

— Нет. Но я могу узнать. Сегодня же.

— Узнайте. Важно понимать, что это за человек.

— Наблюдение не снимайте, — сказал я.

— Можно. И еще, доктор. Мы теперь знаем, кто эти люди, но не знаем, что им велено. Записку у вашего соседа они спрашивали не для того, чтобы поздравить вас с приездом. Пока вы для них не объявились. И не объявляйтесь! Не ходите на Суворовский, не ходите к Сенной, и, если можно, не ходите вечером пешком.

— Мне это уже говорили, — сказал я. — Спасибо, что повторили.

Женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Аня ждала меня в гостиной.

— Ну что?

— Двоих установили. Оба судимые, оба живут на Разъезжей, оба ждут, пока доктор объявится.

Я снял сюртук, вынул из кармана браунинг и положил на стол.

— А буфетчик, у которого они оставили адрес, вчера ездил на Знаменскую. К человеку по фамилии Мельгунов. Аркадий Степанович, сорока девяти лет, доверенный по делам графа Батурина. Аня, кто такой Мельгунов? Это его люди выясняют, приехали ли мы из Харбина.

Она не ответила. Она стояла у стола, держась рукой за спинку стула, и смотрела не на меня, а на браунинг. Потом села.

— Аркадий Степанович, — сказала она. — Господи.

— Кто он?

— Это совершенно страшный человек, Вадим.

* * *

Утром я взял портфель с харбинскими документами и поехал в больницу на Тверской.

У ворот стоял Прохор в тулупе и, увидев меня, снял шапку, надел, снова снял.

— Вадим Александрович. Батюшки. А мы…

— Что вы? Живой, Прохор.

Из-за дровяного сарая с лаем выкатился Рыжик, увидел, кто пришел, замолчал на полдороге и остаток двора проехал на брюхе, виляя всем телом. Бирка на обрезке веревки так и болталась у него на шее. Следом вышел Бандит, сел в двух шагах и смотрел, как я глажу Рыжика. Шрам у него на бедре зарос широкой полосой без шерсти. Хороший шрам, чистый.

У прачечной курил Григорий Иванович. Он посмотрел на меня, посмотрел на портфель, бросил окурок и пошел навстречу, вытирая руку о передник.

— Здравия желаю. Сказать всем, что вы вернулись?

— Не надо. Сам.

Я поднялся по лестнице и открыл дверь ординаторской.

Лебедев сидел у подоконника с папиросой, Веденский писал. Оба подняли головы. Лебедев вынул папиросу изо рта, посмотрел на нее и положил в пепельницу.

— Явился, — сказал он, как ни в чем не бывало. — А мы тут прикидывали, представят вас к какой-нибудь награде посмертно или обойдется.

— Обошлось, Николай Сергеевич.

Веденский вскочил и полез обниматься, чего за ним раньше не водилось. Лебедев подошел следом, пожал руку, оглядел с ног до головы.

— Загорели. Похудели. В остальном тот же. — Он повернулся к двери и крикнул в коридор, не стесняясь: — Александр Павлович! Дмитриев!

Беликов вошел сразу, в халате. Остановился на пороге. Протянул мне обе руки.

— Вадим Александрович. Ну вот. Ну вот и вы.

Больше он ничего не сказал, и не надо было. Через пять минут в ординаторской сидели все: прибежал Кулагин, заглянул Зайцев, коротко поздоровался, будто не виделись пару дней. Григорий Иванович принес самовар. Лебедев достал из шкафа стаканы, а из другого шкафа, где по описи лежали бинты, бутылку.

— Рассказывайте, — сказал Беликов.

Я рассказал. Отряд Лихарева, устье Ляохэ, фанза с брезентом под накатом. Потом Харбин, сводный госпиталь, второе хирургическое, гнойное. Мазь на двадцати четырех тяжелых, из них семнадцать пошли на поправку, и комиссия Державина, которая это записала.

— А уехали почему? — спросил Лебедев. — Вас там на отделение посадили. С таких мест уезжать…

— Был конфликт с ворами-поставщиками, их повязали, причем повязали бы и без меня, но у них я оказался виноватым во всех бедах. Случилось покушение, стреляли. Слава богу, мимо, а я вот попал. Ждать второго не хотелось, и начальство мое не настаивало: отпустили с бумагами и с благодарностью, лишь бы подальше. Из Красного Креста я уволился вчера.

Лебедев хмыкнул.

— Поставщики. Это вам, доктор, не бомбисты. Бомбист хоть за идею стреляет, а эти за деньги.

— Вот именно. — Я открыл портфель и вынул документ.

— А это, Александр Павлович, вам. Хотя и не только.

Он прочел свидетельство жандармского управления, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет.

— Значит, снято, — сказал он.

— Снято.

— Слава богу. А академия?

— Прошение подано. О допущении к испытанию на лекаря. Делопроизводитель сказал: не раньше чем через неделю будет ответ, и лучше пока не спрашивать и не торопить. Что решит Конференция, никто не знает.

— Решит, — уверенно сказал Веденский. — С такими бумагами не могут не решить.

— Могут, Борис Михайлович. Все могут. Расскажите лучше, что у вас.

Дальше рассказывал в основном Кулагин.

Плесень жива. Мазь идет на гнойных, лечили сотни человек. Внимание метод привлек, множество врачей приходило учиться. Медицинский совет на все пока ответил: наблюдения заслуживают внимания, продолжать разрешено, для общего употребления данных недостаточно. Боятся пустить на всю страну. В кривых руках вырастет что-нибудь не то, и придется отвечать.

— То есть почти что как было, так и есть, — подытожил Беликов. — Лечим, потому что помогает. Метод пока официально не разрешен, есть дозволение наблюдать. Иван Павлович по-прежнему в аптеке не держит и держать не будет.

— Не буду, — подтвердил Зайцев. — Пока в фармакопее нет — нельзя.

Я вынул из портфеля копии: гринберговские посевы, титры по партиям, ведомости державинской комиссии. И отдельно, на нескольких листах, способ с лунками: посев стафилококка на агаре, лунки в слое, фильтрат в лунки, через сутки линейкой измерить прозрачное кольцо.

— Это чтобы можно было сравнивать партии, — сказал я. — Не на глаз, а числом. Пока препарат не мерится, для чиновника его нет. С сывороткой такое прошло. Пройдет и с этим, только не сразу.

— Не сразу, — согласился Беликов. — Годы, Вадим Александрович. Готовьтесь к годам.

— Нет, я хочу быстрее. Ждать так долго меня не устраивает.

Веденский тем временем достал из своего стола тетрадь и раскрыл передо мной. Столбики цифр, помесячно, с прошлого декабря.

— Трубки идут четвертой партией. Мешки пошли с января, «Треугольник» отливает по чертежам Шварца, берут земства и торговые дома. Отчисления вот. — Он показал пальцем на итог. — Я ничего не трогал. Все на счету.

Я посмотрел на итог и посмотрел еще раз. Такого я не ждал.

Четыреста рублей в месяц на каждого, если так пойдет дальше. Врач в городской лечебнице о таком жалованье читает в газетах. Пять копеек с трубки. Кто бы мне сказал об этом в октябре, когда я ходил с ведром карболки в руках.

— Ну, а теперь о деле. — Беликов постучал карандашом по столу. — Вы вернулись. Диплома у вас по-прежнему нет, и, пока Конференция думает, для управы вы не врач. Значит, как раньше. Палатный надзиратель по бумагам, врач по существу, восемьдесят рублей из фонда. Я понимаю, что после вашего гнойного отделения это смешно.

— Не смешно. Мне нужно место, где меня знают и где можно работать, пока идут бумаги. Другого такого места в городе нет. Согласен. Только дайте несколько дней: я живу в гостинице, надо найти квартиру, перевезти жену и все, что осталось на Суворовском. Через неделю выйду.

— Через неделю, — повторил Беликов. — Договорились.

Лебедев налил по второй, и на этом деловая часть кончилась. Дальше спрашивали про японца, какой он в бою, прям как сосед Николай, про Байкал, про все остальное. Когда спросили про мост через Сунгари, я вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

Постепенно успокоился. Тут я дома. Все стояло на своих местах, и мне этого, оказывается, очень не хватало.

Квартирное бюро я нашел на Невском, в первом этаже, за стеклянной дверью с золотыми буквами. Внутри стойка, три конторки, на стене план города (не утыканный булавками, как у Корнеева), и полки с толстыми книгами, где, надо думать, лежал весь Петербург, разложенный по этажам и ценам.

Чиновник, немолодой, в дорогом пиджаке, выслушал меня и раскрыл книгу.

— Не далее четверти часа пешком от Таврического сада. Пять-шесть комнат, со службами, желательно отдельный кабинет. Первый или второй этаж?

— Лучше второй или третий. Водопровод обязательно. Электричество. И во дворе одно-два помещения, которые можно снять отдельно. Не жилые. Для научных занятий.

Перо остановилось.

— Каких занятий, позвольте?

— Медицинских. Я врач.

Он посмотрел на меня поверх книги, что-то про себя решил и стал листать дальше. Потом выписал на бланке три адреса, с ценами и фамилиями управляющих, взял рубль за справку и сказал, что лучше не тянуть, квартиры разбирают.

— А флигель?

— Насчет флигеля, — сказал он, — справляйтесь на месте. В книгах у нас такого не пишут.

Смотреть поехали втроем: Аня, я и Семен на козлах рядом с извозчиком. Семен смотрел по сторонам так добросовестно, что извозчик дважды оглянулся, не потерял ли чего пассажир.

Первая квартира была на Кирочной, в старом доме с чугунным навесом над подъездом. Восемь комнат, лепнина, зеркала в простенках, паркет. Управляющий водил нас, как по музею, и все время говорил «изволите видеть». Видеть было трудно: окна выходили на узкую улицу, дом напротив стоял в четырех саженях, и в полдень в гостиной горела лампа. Аня прошла по анфиладе, остановилась в последней комнате, посмотрела на потолок, на зеркало, на себя в зеркале.

— Здесь как в склепе, — сказала она мне тихо. — Дорогом.

Я был того же мнения. Мы поблагодарили и уехали.

Вторая, на Захарьевской, стоила вполовину дешевле, и понятно почему. Три комнаты из шести смотрели во второй двор, узкий и глухой, как колодец, и стена напротив была так близко, что на ней читались трещины в штукатурке. Черная лестница воняла кошками. Семен молча покачал головой. Согласиться с ним было нетрудно.

Третья была хорошая. По-настоящему: третий этаж, шесть светлых комнат, водопровод, электричество, ванная. Аня прошла по ней дважды, и по лицу ее я видел, что она уже расставляет мебель. Но во дворе не было ничего. Управляющий развел руками: дворовый флигель жилой, весь занят, сараи под дрова, и нежилых помещений в доме не имеется.

— Возьмем? — спросила Аня на лестнице. — Лабораторию можно где-нибудь рядом.

— Рядом это через улицу, с банками под мышкой, два раза в день. Будем иметь эту в виду, но посмотрим еще.

Извозчика мы отпустили и пошли пешком, потому что до Таврического было близко и хотелось пройтись. Свернули на Тверскую. Впереди, за лечебницей, улица выходила к саду, и на углу стоял дом, огромный, новый, в шесть этажей, с круглой башней на углу, и штукатурка на нем еще не успела потемнеть. Аня остановилась.

— А это что за дом?

— Не знаю.

У ворот на доске, за стеклом, висело объявление: сдается квартира. Обыкновенное, каких в городе тысячи.

— Здесь, — сказала она. — Пять минут от твоей лечебницы. Пойдем спросим.

Швейцар в подъезде был молодой, в новой ливрее.

— Здесь квартира сдается?

— В третьем этаже, ваше благородие. Шесть комнат со службами. Жилец в Москву переехал, по службе, почти месяц пустует. Изволите смотреть? Я за управляющим пошлю.

Управляющий, Кузьма Егорович, оказался человеком лет сорока, в пиджаке, с ключами на кольце и с манерой говорить только тогда, когда спрашивают. Он повел нас по парадной лестнице, широкой, с чугунными перилами и электрической лампой на площадке, отпер дверь и отступил в сторону.

Квартира была пустая, и оттого казалась больше. Передняя с вешалкой и зеркалом. Гостиная в три окна на Тверскую. За ней комната поменьше, угловая, с окнами на две стороны. Дальше еще три. Кабинет у входа, отдельно, с окном во двор, чтобы посетители не шли через дом. Кухня большая, плита, кран над раковиной. Ванная с медным котлом на дровах. Ватерклозет. Комната для прислуги у кухни, узкая, с окном. Черный ход. Электричество во всех комнатах. Печи кафельные, я потрогал одну, теплая: управляющий, оказывается, велел протапливать раз в неделю, чтобы стены не отсырели. За весь день это был первый управляющий, который так делал.

Аня неспешно ходила по комнатам. Я шел за ней, но не рядом, и не вмешивался. Она открывала двери, стояла посреди пустых комнат, смотрела в окна, трогала подоконники.

— Столовая будет здесь, — сказала она в угловой.

— Почему?

— Потому что здесь солнце утром. Окна на восток. Завтракать надо на солнце, а обедать все равно где.

Я не спорил. Она прошла дальше, открыла следующую дверь, комнату в одно окно, с печью в углу, и постояла на пороге.

— А это моя.

— Что твоя?

— Комната. Спальня наша. А эта моя. Стол, книги, тетради. Здесь я буду заниматься, и сюда я буду закрывать дверь, когда мне нужно будет побыть одной.

Я посмотрел на нее, на комнату, на печь в углу.

— Хорошо, — сказал я. — Твоя.

Кузьма Егорович, стоявший в передней, сделал вид, что не слышал.

— А во дворе у вас ничего отдельно не сдается? — спросил я.

— Смотря что вам нужно.

— Две комнаты. Нежилые, непременно. Светлые. Чтобы вода была поблизости и вход отдельный.

Он подумал, снял с кольца один ключ и взвесил на ладони.

— Есть мастерская. Во втором дворе, в нижнем этаже. Часовщик сидел, съехал в прошлом месяце, хозяин еще не решил, под что ее. Две комнаты, вход с черной лестницы и со двора. Пойдемте, покажу.

Мы спустились по лестнице, которая шла от нашей кухни, прошли первый двор, арку, второй двор, и он отпер дверь в углу, у водосточной трубы.

Первая комната была шагов восемь на шесть, с одним большим окном во двор, в мелкий переплет, каким остекляют мастерские. Пол каменный, плитка. Печь голландская, в углу. Вдоль стены остался длинный верстак часовщика, крепкий, дубовый, привинченный к полу, с дырками от тисков. Раковина с краном. Я открыл, вода пошла. Вторая комната, за перегородкой, была меньше, с окном поуже, с печью той же, и в ней часовщик, судя по крюкам на стене, держал не то склад, не то спал.

Я стоял посреди первой комнаты и видел ее готовой. Верстак под чашки и склянки. Полки на той стене. Ящик со льдом и солью у окна, где холоднее. Спиртовки на плитке. Вода в трех шагах. И дверь на двор, а двор второй, глухой, и в него никто не ходит без дела.

Семен, обойдя обе комнаты, остановился в дверях меньшей.

— Тут жить можно, — сказал он. — Печь исправная, окно на двор, дверь крепкая. Я и здесь буду, и там буду. Через лестницу две минуты.

— Только ход проверь. И замки.

— Проверю. — Он уже проверял: качнул дверь, посмотрел на петли, на засов. — Засов надо новый. Этот на честном слове.

Кузьма Егорович назвал цены. Квартира тысячу сто в год, контракт на год, задаток за месяц вперед, дрова хозяйские. Мастерская пятнадцать в месяц, с водой, отдельным контрактом, с тем условием, чтобы без огня опасного и без запаха на весь двор.

— Огонь будет спиртовой, а запаха не будет, — сказал я. — Разве что от дынь.

Он не спросил, при чем тут дыни. Хороший управляющий.

Я вынул бумажник и отдал задаток. Кузьма Егорович написал расписку на колене, обещал контракт к завтрашнему дню и ушел проверять что-то во дворе.

Аня стояла посреди пустой мастерской, там, где будет стол, и оглядывалась. Потом взяла меня за рукав.

— Когда переезжаем?

— Как только купим мебель. Пара дней.

— Долго.

Потом решительно встряхнула головой.

— Значит, столовая на восток. Моя комната с печью. Твой кабинет у входа. Семен внизу. И до лечебницы пять минут пешком.

— Четыре, если не заходить в булочную.

— Четыре, — согласилась она.

* * *

Обустраивались еще два дня. Наверху этим командовала Аня, и командовала так, что мебельщики, привезшие кровать, спросили у меня в передней, не из немок ли барыня. Внизу все решал я. Верстак Семен отскреб до желтого дерева, вымыл содой и протер спиртом, и он оказался лучше любого стола, какой можно было купить. Прочный и не качался. Над ним я велел столяру из соседнего двора набить три полки, сосновые, простые, без всякой красоты. У окна, где от стекла тянуло холодом, поставили ящик, который тот же столяр сколотил по моему рисунку: двойные стенки, между ними войлок, внутри жестяная коробка. Семен сходил на Неву, договорился с мужиками, которые пилили лед у Литейного моста, и в тот же вечер к дверям мастерской привезли первые глыбы. Лед, соль, крышка. Ледник был готов.

Пенициллин делается и в больнице на Тверской — но здесь будет свое, под рукой. Здесь будем экспериментировать и делать другие вещи. Если не будет мешать папенька кое-кого и прочие ненужные персонажи, ух я и развернусь!

Спиртовки встали на плитке у раковины. Посуду перемыли, прокипятили и расставили по полкам, как в Харбине, только просторнее: чашки отдельно, колбы отдельно, пробирки в штативах. Аня спустилась к нам, заявила, что верстак поставлен неудобно, потому что свет падает справа, а надо слева, и, узнав, что верстак привинчен к полу, замолчала и развела руками.

Семен обжил вторую комнату за вечер. Койка, стол, табурет, лампа на гвозде, полка. Револьвер он повесил в кобуре над койкой, на другой гвоздь. Новый засов на дверь во двор поставил сам, толстый. Потом обошел двор, посмотрел на арку, на окна первого этажа, на дворницкую, и вернулся с докладом: двор глухой, ходят через него дворник, кухарки из третьей и пятой квартир и мальчишка из мелочной лавки, а по ночам не будет ходить никто.

— Ночью я здесь, — сказал он. — Днем в лаборатории, а как Анна Николаевна выходит, при ней. Кузьма Егорович мне обещал показать, где во дворе ход в подвал. Проверю.

— Проверь. И спать ложись. Тебе надо отдохнуть.

— Вадим Александрович, не волнуйтесь. Я отдыхаю на ходу.

В квартире наверху к концу второго дня стояло все, что должно было стоять. Гостиная в три окна на Тверскую вышла пустоватой: стол, стулья и полка с книгами. Столовая на восток, как было велено. Кабинет у входа: письменный стол, шкаф, кушетка для осмотров, умывальник. Табличку на дверь я закажу, когда будет что на ней написать. Фразу, отличающуюся от «палатный надзиратель». Спальня. И ее комната, в одно окно, с печью в углу.

В первый вечер она вошла туда, поставила лампу, села к столу, разложила тетради. Потом встала и закрыла дверь. Я слышал из гостиной, как щелкнул замок. Потом дверь открылась опять.

— Работает, — сказала Аня из комнаты. — Я проверила.

— Что работает?

— Дверь. — Она вышла в гостиную. — Я проверила. Она работает. Можешь входить.

Ночью я лежал в новой кровати, в новой квартире, и слушал дом. Он был чужой, каменный, с электрической проводкой в стенах, и звуки в нем другие: где-то далеко хлопнула парадная, прошли шаги по лестнице, за окном проехал извозчик. Аня спала. Браунинг лежал на стуле у изголовья, там, где ему полагалось находиться ночью всегда. Все тихо и спокойно. Еще бы избавиться от ощущения, что эта тишина может быстро закончиться. Счастье хрупко.

В лечебницу я пошел на другой день, к девяти, пешком. Дорога заняла четыре минуты, я посчитал. У ворот сидели двое нищих, мужик с костылем и баба с закутанной головой. Такие у всякой больницы есть, они кормятся с посетителей и с выписанных. Мужик протянул шапку. Я дал пятак и прошел во двор.

Я снова поговорил со всеми, написал заявление, посмотрел, как растет пенициллин (рос он хорошо и правильно, все было очень «по уму»), и пошел назад. Баранов (наш смотритель) затащил меня к себе и полчаса пытал, почему я не остался в Харбине, ведь такая высокая должность и перспективы. Мои слова выслушивал недоверчиво, но осознав, что правды не дождешься, отстал, чему я был несказанно рад.

Я вернулся домой. На кухне стояла Аня, в переднике поверх платья, с закатанными рукавами, и смотрела на плиту, как на врага. В кастрюле кипело. Часть того, что кипело, не так давно выплеснулось на плиту. Семен был внизу, у себя. Судя по всему, приготовление еды было связано с некоторыми затруднениями.

— Не говори ничего, — сказала Аня.

— Я не говорю.

— В Харбине у нас была плита, с которой я справлялась. Здесь плита другая, и она со мной не согласна. — Она откинула волосы со лба тыльной стороной руки. — Обед будет. Когда-нибудь — точно.

— Аня. Так не пойдет!

— Что не пойдет?

— Все не пойдет! Ты не должна тратить время на приготовление обедов, ужинов и прочего, разве что иногда, если вдруг найдет желание. Нужна женщина. Приходящая, как там. К семи утра, до обеда, и вечером на час.

Она молчала. Начала мешать в кастрюле, хотя мешать там было нечего.

— Я знаю, что нужна, — сказала она наконец. — Я который день это понимаю. И который день не хочу.

— Почему?

— Потому что была Глаша. — Она положила ложку. — Глаша меня любила. Глаша носила мне лекарства, скрывала твои визиты, врала отцу в глаза. И Глаша проговорилась. Одно слово, случайно, не со зла, и все. Я не про то, что она была плохая. Она была хорошая. Просто в доме, где есть чужой человек, все, что говорится, рано или поздно выйдет за дверь. А теперь сам знаешь, что происходит. Мельгунов не будет ждать, пока проговорятся. Он купит. Сто рублей, двести, тысяча… у отца деньги есть, а значит, есть и у него. И человек сделает все, что ему скажут.

— Купить можно кого угодно. Дворника. Швейцара внизу, он молодой и ему точно нужны деньги. Кузьму Егоровича, у которого ключи. Всех не проверишь и всех не уволишь. От этого не спасаются тем, что в доме нет чужих. От этого спасаются тем, что в доме нечего подслушать. Все, что не для чужих ушей, мы с тобой говорим при закрытой двери и когда нет посторонних. Бумаги в кабинете, кабинет запирается. Остальное пусть слушают. Что я пью чай и что ты учишь анатомию? На здоровье.

— И кто ее выберет?

— Ты. Как в Харбине. Семен даст объявление, к нам придут, ты посмотришь. Если что, мы ее проверим через Корнеева. Да, даже таким образом.

— Господи. — Аня села на табурет напротив. — Кухарку проверять сыщиком.

— Делать нечего. Иначе не получается.

— Хорошо. — Она посмотрела на кастрюлю, потом на меня. — Пусть. Приходящая. Не живущая здесь. И выбираю я. И если я скажу «нет», то нет, без объяснений.

— Договорились

— И еще. — Она поднялась и сняла кастрюлю с огня. — Обед сегодня ты все-таки будешь есть. Из принципа.

Обед я ел. Капуста в нем была, и еще что-то, и я сказал, что в отряде Лихарева кормили хуже, что было чистой правдой, но почему-то ее не утешило.

Семен, вернувшись со льдом, выслушал задачу и переспросил только одно: как в Харбине? Как в Харбине, сказал я, слово «приходящая» жирно. Он кивнул, взял у меня рубль и через час вернулся с квитанцией из конторы «Нового времени»: четыре строки, в завтрашний номер, отдел предложений. Опрятная, непьющая, приходящая, жалованье помесячно. Адрес не наш, а конторы, до востребования, так посоветовали в редакции, и Семен совет принял.

— Раньше чем послезавтра не придут, — сказал он. — Газету еще прочесть надо.

Я это уже слышал, только в другом городе.

К Корнееву я поехал в четвертом часу, на извозчике, с сотней рублей в бумажнике.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. Булавок на плане прибавилось, и я увидел новую там, где ей полагалось быть: на Тверской, у Таврического сада, и рядом еще одну. Корнеев, стало быть, знал мой адрес раньше, чем я успел его сообщить. Я удивился, но не слишком. Потом сообщил свой адрес вслух, для порядка, и он кивнул, не записывая.

— Дом с башней. Знаю. Пять минут до лечебницы.

— Четыре.

— Тем хуже. — Он сел. — Садитесь, доктор. Деньги потом, сперва дело, потому что дело изменилось.

Я сел.

— Сысоев с Тюриным на Разъезжей, из дому выходят, Лукьяна пока не посещают. Но за эту неделю Сысоев два раза ездил на Тверскую. На извозчике, туда и обратно, четверть часа на месте, оба раза утром, около восьми. Мой человек ехал за ним, и то, что он видел, стоит ваших денег. Сысоев выходил у Таврического, шел пешком до лечебницы, останавливался у ворот и говорил с нищими. Не подавал, а говорил. С мужиком на костыле, второй раз с бабой в платке. Потом уезжал.

Я молчал.

— После этого я поставил человека на ворота, — продолжал Корнеев. — И вот что он увидел. Картина одна и та же. Утром, с половины восьмого до девяти, у ворот сидит мужик с костылем. Врачи приходят, служители, посетители с передачами. Он смотрит. В девять уходит, и до вечера у ворот никого. В шестом часу приходит баба, сидит до семи, пока не разойдутся, и уходит. Остальное время у ворот пусто, ни нищих, ни калек. Для лечебницы это странно, доктор. У лечебницы нищие стоят весь день, там кормятся. А эти стоят по расписанию, и расписание у них странное.

— Все понятно, — вздохнул я.

— Дальше еще веселее. Мужик ходит без костыля. Мой человек видел, как он уходит: до угла хромает, за углом костыль под мышку. Это нанятые для слежки люди. Кто-то решил, что если вы не появились на Суворовском, то это не значит, что вы не вернулись в город.

— Сегодня утром я прошел через ворота в девятом часу, — сказал я. — И дал ему пятак.

Корнеев ничего не ответил, только развел руками.

— Так, — сказал он. — Теперь они знают.

— Да.

— Печально, хотя рассчитывать на то, что ваше появление удастся скрыть, было бы наивно. Они ждали вас на Суворовском, как говорится, «на дурака»: приедет, объявится, соседи скажут. Вы не объявились. Тогда кто-то из них сообразил, что доктор Дмитриев, если он в Петербурге, возможно будет не там, где живет, а там, где работает, и что работает он на Тверской, это известно. Скорее всего это решил не Сысоев, а тот, кто им платит.

— Разумеется, — проговорил я. А что еще тут скажешь?

— Мне нужно еще одно, — добавил я. — Знать, где сейчас граф. В Петербурге или за границей. Жена уехала из Италии, семья оставалась там. Вернулся он или нет, я не знаю, а разница большая.

— Большая, — согласился Корнеев. — Если граф здесь, Мельгунов ходит к нему с докладом и получает распоряжения. Если граф в Италии, Мельгунов получает телеграммы. По телеграфу подробностей не спрашивают. Пишут: узнайте. Или: примите меры. А какие меры, человек решает сам. Узнаю. Это просто. Дом на Английской набережной, там дворник, швейцар, поставщики, прислуга ходит в лавки. Дома хозяин или нет, на такой улице видно за день. Скажу послезавтра вместе с остальным.

— Спасибо.

— Запишу в счет. — Он закрыл книгу и посмотрел на меня так, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. — Доктор, дам вам совет, за который денег не возьму. Вам нужен адвокат.

— Юридических разбирательств пока нет, хотя вы правы.

— Будут. Не сегодня, так через месяц. То, что происходит сейчас, происходит не просто так. Адвокат нужен заранее.

Он помолчал.

— И не самый дорогой. Самые дорогие берут деньги за фамилию. Клиент платит не за ум, а за то, что о нем скажут в суде: у него такой-то. Жаль, пользы от этого очень немного. Нужен умный, грамотный, не ленивый и, самое главное, порядочный. Порядочность в этом ремесле важнее ума.

— Почему?

— Есть великая адвокатская тайна. Заключается она в том, что чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Чем больше у человека бед, тем больше он отдаст, чтобы от них избавиться. Поэтому иные поверенные из одного дела делают три и тянут, пока у клиента есть чем платить. Непорядочный вас не предаст, нет. Он просто устроит так, что вы будете должны ему до старости.

Корнеев чуть двинул губами, что заменяло ему улыбку.

— У вас такой есть? В смысле, порядочный?

— Нет. В Харбине был, толковый, судя по беседе. Но Харбин далековато по карте.

— Вот именно.

Он вынул из ящика стола лист, написал несколько строк и подал мне.

— Ольхин, Сергей Федорович. Присяжный поверенный. Бассейная, дом семь, квартира три, принимает с пяти. Скажете, что от меня и от Лыкова. Он нас обоих знает, по разным поводам.

— Каким?

— Со мной работал, пока я служил. С Петром Андреевичем воевал: тот вел следствие, Ольхин защищал. По-моему, оба друг друга уважают, а это в суде редкость.

Он встал.

— Если пойдете сейчас, застанете. Народу у него по вечерам много, но вас он примет.

Женщина в переднике заперла за мной дверь. Я посмотрел на часы: без четверти пять. В принципе, успею.

Дом на Бассейной был обыкновенный, каменный, в пять этажей, с лавкой в нижнем этаже и чистой лестницей. На двери в третьем этаже висела табличка: «Присяжный поверенный С. Ф. Ольхин. Прием ежедневно, кроме воскресений, от пяти до восьми». Ни позолоты, ни фамилии крупными буквами.

Открыл письмоводитель, старик с плохо выбритым подбородком и в нарукавниках. В передней на стульях уже сидели двое: женщина в сером с папкой на коленях и молодой человек купеческого вида, который держал шапку в руках и смотрел в пол. Я назвался, сказал, от кого, и старик ушел с этим за дверь. Вернулся через минуту.

— Сергей Федорович примет вас после этих двух. Подождите.

Ждал я минут двадцать. Женщина вышла спокойная, купец с красными глазами, видимо, очень расстроенный. Потом позвали меня.

Кабинет был небольшой и весь в бумагах, но в бумагах, разложенных по порядку: на столе стопки, на полках папки с надписанными корешками, на подоконнике кассационные решения Сената в бумажных обложках, стопкой, и верхняя раскрыта на закладке. Из мебели стол, два кресла для посетителей, шкаф со Сводом законов. Никакого ковра.

Ольхин встал мне навстречу. Лет сорока, высокий, худой, слегка сутулый. Чисто выбрит, коротко стрижен, с едва заметной сединой, в пиджаке. Глаза внимательные. Руку пожал коротко и крепко.

— Садитесь. Корнеев с Лыковым вместе — это редкость. Алексей Петрович вас прислал, значит, дело того стоит. А Петр Андреевич, стало быть, вам покровительствует? Я против него в суде стоял раз десять. Он ведет следствие так, что защите работы почти не остается. Уходит, говорят.

— Уходит.

— Жаль. Хороших следователей меньше, чем хороших адвокатов, а хороших адвокатов совсем мало.

Он придвинул чистый лист.

— Рассказывайте. С начала и ничего не пропуская. Что вам кажется неважным, я решу сам.

Я рассказал. В очередной раз за месяц. Кто я. Что было до войны на Английской набережной: посыльный с лекарством, дочь графа, скандал, циркуляр Извекова и неблагонадежность. Война, Харбин, Аня в госпитале с заражением крови, венчание в палате. Письмо графа с полковником. Что говорил в Харбине Розенталь: статья о похищении, врачебное управление, и что самое опасное из трех — последнее. Что я зауряд-врач без диплома и служу в городской лечебнице палатным надзирателем, а лечу как врач, под Беликовым. Что прошение в академию подано и ответа нет. Что за три дня до нашего приезда на Суворовском появились грабители с фамилиями Сысоев и Тюрин, что след от них ведет к Мельгунову, а от Мельгунова к графу, и что с сегодняшнего утра они знают, что я вернулся в Петербург.

Ольхин слушал и писал. Не все подряд, а в отдельных местах, быстро, сокращениями. Два раза он перебил. Первый раз, когда я сказал про венчание.

— Метрическая выпись у вас на руках?

— На руках.

— А скорбный лист? История болезни жены, с подписями врачей, где сказано, что больная была в сознании?

— Жена собирала по списку, который дал Розенталь.

Второй раз он перебил, когда я дошел до врачебного управления.

— Розенталь прав, — сказал Ольхин. — Только я поставлю это выше, чем он. А вот врачевание без права на то — статья простая, и разбирается она быстро. Скажите мне честно, как своему адвокату: вы лечите в лечебнице сами?

— Оперирую. Веду больных. По бумагам все делают другие.

— Хорошо, — вздохнул Ольхин, давая понять, что хорошо это как раз не очень.

Он посмотрел на исписанный лист, потом на меня.

— Теперь о том, чего вы от меня ждете. Дела пока нет. Нет прошения, нет жалобы, нет повестки. Доверенность на ведение дела делается у нотариуса, когда есть дело. Сейчас мы с вами подпишем условие, обычное, письменное: я принимаю на себя ведение ваших дел, вы платите задаток, дальнейшее по каждому делу отдельно. Задаток сто рублей. Больше не возьму, потому что пока не за что, а меньше не возьму, потому что дело будет, и я хочу, чтобы вы это понимали.

— Условие подпишу сейчас. Деньги завтра с утра, с собой столько нет.

— Завтра так завтра.

Он составил бумаги, прочел вслух, я подписал, он тоже. Письмоводитель принес книгу и внес туда число и фамилию. Один экземпляр отдали мне.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь ждать. — Ольхин откинулся в кресле. — Ход последует, доктор, в этом я не сомневаюсь. Я слышал о графе Батурине. Знаком не был, но слышал. Такой человек не остановится оттого, что дочь написала ему письмо. Он двинется. Куда, я не знаю. На месте его поверенного я начал бы с врачебного управления, потому что это быстро и бьет по вам, а не по дочери. Но у него есть еще Мельгунов, а Мельгунов не поверенный. Что сделает Мельгунов, вам скажет Корнеев, не я.

— Что делать мне?

— Ничего. Служить, лечить, ждать ответа академии. Если придет бумага, любая, из любого места, вы не отвечаете на нее ни строки. Ни объяснений, ни оправданий, ни «я вам сейчас все расскажу». Берете бумагу и везете ко мне. Если придут спрашивать без бумаги, из любого ведомства, отвечаете одно: обращайтесь к моему поверенному, Ольхин, Бассейная. И молчите. Молчание в таких делах тоже показание, и обычно самое лучшее.

Он взял со стола визитную карточку, перевернул и написал на обороте.

— Здесь адрес, где я живу. Шестая Рождественская, от вас пешком четверть часа. Прием у меня здесь до восьми, а после восьми ищите там. Если понадобится ночью — поднимайте, поднимусь. Бумаги приходят днем, полиция приходит утром, а люди, которых нанимают такие, как ваш Мельгунов, часов не выбирают. Я не хочу узнать о том, что с вами случилось, из «Петербургского листка».

Я взял карточку. Обычная, без вензелей, и на обороте адрес.

— Спасибо, Сергей Федорович.

— Пока не за что. Благодарить будете потом, если будет за что.

Он поднялся.

— И вот еще, доктор. Корнеев вам наверняка сказал: чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Он всем это говорит, кого ко мне посылает.

— Сказал.

— Так вот, это правда. Но не про меня, хахаха. Потеря репутации — иногда потеря очень большая. Он открыл дверь.

— До завтра. Деньги можете прислать с вашим человеком.

* * *

p.s. Судя по всему, уже получил и возвращается.

В окружной суд меня ввели с парадного, как посетителя. Сквозняк на лестнице стоял тот же, что и когда я поднимался к Лыкову. Его кабинет был в другом крыле, за поворотом, и по дороге я невольно посмотрел в ту сторону. Ольхин шел рядом и, не поворачивая головы, сказал вполголоса:

— Петр Андреевич здесь, в здании. К нам он не выйдет, и правильно сделает. Ему не нужно, чтобы про вас говорили, что у вас рука в суде. Я скажу ему после. Все, что нужно, он узнает сегодня.

Кабинет Терехова походил на лыковский, только шкафы доверху забиты бумагами. Стол, два стула, окно во двор. Писарь сел сбоку с чистыми листами.

— Присутствие поверенного при следственных действиях законом не предусмотрено, — сказал Терехов Ольхину. — Я вас не гоню, Сергей Федорович. Но вы не мешайте.

— Помолчу, пока будет о чем молчать.

Терехов записал день, час, мое имя, звание, возраст, вероисповедание, место службы. Потом отложил перо.

— Вадим Александрович, организовывали ли вы отъезд Анны Николаевны Батуриной от родителей с целью вступления с нею в брак?

— Нет.

— Переписывались ли вы с нею во время ее пребывания за границей?

— Получил одно письмо. Не ответил.

— Знали ли вы о ее намерении приехать на театр военных действий?

— Нет. Узнал, когда ее привезли в госпиталь без памяти.

Он записывал.

— Один свидетель показывает, что в октябре прошлого года вы передали ему пятьдесят рублей и поручили содействовать Анне Николаевне в случае ее отъезда от родителей.

В октябре прошлого года я был в Петербурге.

— Кто это?

— Вы утверждаете, что не делали этого?

— Именно.

Терехов сделал пометку.

— Другой свидетель показывает, что слышал ваш разговор с Анной Николаевной, в котором вы условились: если граф увезет ее, она должна попытаться вернуться к вам.

— Это ложь.

Вот это да, подумал я. Мельгунов нашел лжесвидетелей. Не зря его граф так ценит. И верно говорила Аня, что он страшный человек.

— Прошу занести, — сказал Ольхин. — И прошу предъявить обвиняемому протоколы допросов этих свидетелей. И допросить их в его присутствии, поскольку показания противоречат его показаниям прямо.

Терехов дописал строку и только потом поднял голову.

— На настоящей стадии следствия я вправе этого не делать, поэтому не делаю. Свидетели будут допрошены дополнительно, когда я сочту нужным. — Он посмотрел на Ольхина. — Вы молчите, Сергей Федорович.

Ольхин замолчал.

Протокол Терехов убрал в папку. Потом некоторое время занимался другими бумагами, перекладывал, что-то сверял. Не тянул время, а думал, и решение ему, похоже, не нравилось. Или он хотел, чтобы я так подумал. Наконец он взял чистый лист.

— Вадим Александрович, по имеющимся в настоящее время сведениям я не нахожу возможным оставить вас без меры пресечения.

— Какой именно?

— Взятие под стражу.

— На каком основании? Даже если посчитать правдой всю ту ахинею, что говорили так называемые свидетели, у меня постоянное жительство, служба, семья. Куда мне скрываться⁈

— Это принято во внимание, — сказал он без всякого раздражения. — Но. Первоначальная квалификация дела серьезная. Имеются два показания о предварительной организации отъезда. Требуется проверить документы и допросить других свидетелей, в том числе за пределами Петербурга. Часть лиц еще не допрошена, и на них возможно воздействие. И, наконец, характер вашего участия следует установить окончательно. До тех пор вы содержитесь под стражей.

Он писал, пока говорил.

— Где моя жена?

— Этого дела я не веду.

— Она арестована?

— Мне известно лишь, что Анна Николаевна доставлена по отдельной жалобе к мировому судье.

Он дописал, промокнул и позвонил в колокольчик. Вошел человек в серой шинели, с ключами на поясе. Терехов встал.

— Постановление о взятии вас под стражу. Распишитесь в том, что объявлено. Копия следует с вами.

Я расписался.

Ольхин встал.

— Вадим Александрович, ничего не подписывайте без меня. Ни объяснений, ни признаний, ни ходатайств. Я буду у вас, как только допустят. Об Анне Николаевне узнаю сегодня же. — Он повернулся к Терехову. — Разрешение на свидание я испрошу письменно.

— Испросите.

— Следуйте, — сказал служитель.

Коридор. Лестница вниз, потом еще одна. Двери, в которых он поворачивал ключи не глядя, как поворачивают дома. Потом коридор кончился, и мы вошли в крытый переход, длинный, с окнами в один ряд. За окнами мелькнул двор с сугробами, стена и в просвете кусок Шпалерной с извозчиком. Еще одна дверь, железная.

Звуки изменились. В суде слышались голоса за стенами, шаги по паркету. Здесь звук стал другой: железо, ключи, гул большого пустого пространства, в котором каждый шаг отдавался наверху. Я перешел из суда в тюрьму, не выходя на улицу, минут за пять.

— Сюда.

Приемная. Дежурный за конторкой, с книгой, толстой, как у бухгалтера. Служитель подал ему постановление. Дежурный прочел, поднял глаза.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Да.

Он записал в книгу, сдающий расписался, принимающий расписался. Затем вещи. Часы. Бумажник, деньги в нем пересчитали вслух. Связка ключей, три штуки, с Аниными ярлыками. Дежурный повертел ярлыки, но ничего не сказал, записал: ключей три. Все это ушло в холщовый мешок с номером, и мне дали расписаться еще раз.

Обыскивал другой, в углу, за загородкой. Карманы, сюртук, жилет, подкладку прощупал. Ботинки снять, показать, надеть. Делал он это без интереса, как санитар, который в сотый раз стелет койку. Одежду оставили мою.

Наверх меня вел надзиратель, шел впереди, не оглядываясь. Лестница железная. Дальше галерея, узкая, с решетчатыми перилами, и с нее видно вниз, во весь пролет, и вверх, где такие же галереи и такие же двери, одинаковые, с номерами и глазками. Кто-то шел этажом выше, и шаги отдавались прямо над головой.

Надзиратель остановился.

— Сто сорок вторая.

Ключ повернулся.

— Входите.

Я вошел. Дверь закрылась, и ключ повернулся еще раз, теперь снаружи.

Камера узкая, вытянутая, шага четыре в длину, два в ширину. Железная кровать у стены, откидная, с тюфяком. Стол у окна, привинчен. Табурет. Умывальник в углу. Труба отопления вдоль стены, теплая. Окно высоко, под потолком, в решетку, за ним серое небо. Под потолком электрическая лампа без абажура. Чисто. Тот, кто строил это здание, знал, что делает: здесь ничего нельзя сломать и не за что зацепиться.

Я сел на кровать. Часов не было, и время сразу перестало существовать: сколько сейчас, полдень или второй час, я не знал. В двенадцать ее вызывали к мировому. Значит, сейчас она там. Сидит на стуле перед чужим человеком, отвечает на вопросы, и рядом с ней маленький круглый Шергин. Розенталь говорил: по жалобе родителей заключение на несколько месяцев. Но никто, включая его, не верил, что до этого дойдет. Отец хочет заключения для своей дочери. Ну что же, дорогой папенька, наши пути еще пересекутся.

Анну привезли в помещение мирового участка без четверти двенадцать. Шергин приехал следом, на извозчике, и встретил ее у дверей, так что в комнату они вошли вместе. Она сказала секретарю, что защиту ее поручает присяжному поверенному Шергину, и секретарь записал.

Дело слушалось при закрытых дверях как семейное. Никакой публики, никаких газетчиков. Комната небольшая, с портретом на стене и столом под обязательным зеленым сукном. За столом мировой судья, худой, седой, в очках, в форменном сюртуке. Сбоку секретарь. У окна поверенный графа, присяжный поверенный Стахеев, гладкий, лет сорока пяти, с папкой на коленях. И свидетель. Он сидел у двери на стуле, в чистом пальто, с шапкой в руках, и когда Анна вошла, отвернулся к стене.

Она узнала его сразу. Аким, старший лакей. Он подавал ей пальто, когда ей было шесть лет. Теперь он глядел в угол, в пол, на шапку в своих руках, куда угодно, и по лицу было понятно: ему стыдно, а сделать он ничего не может. Или не хочет. Разница невелика.

— Ваше имя? — спросил судья.

— Анна Николаевна Дмитриева.

— Урожденная Батурина?

— Да.

— Возраст?

— Семнадцать лет.

— Супруг?

— Вадим Александрович Дмитриев, врач.

Секретарь сверил метрическую запись о рождении и выпись о венчании. Судья посмотрел на выпись, снял очки, надел.

— Защиту ваших интересов ведет присяжный поверенный Шергин?

— Да.

— Приступим.

Жалобу графа огласил секретарь. Она была короткая и составлена грамотно. Дочь находилась под родительской властью. Отношения ее с Дмитриевым отец запрещал прямо и неоднократно. Несогласие с браком выражал недвусмысленно. Разрешения не давал. Дочь это знала. Тем не менее вступила в брак. Просит применить закон.

Стахеев поднялся и говорил недолго. Ни одного лишнего слова. У него была записка графа. В записке граф запрещал дочери всякие сношения с Дмитриевым и добавлял, что пишет это сверх сказанного на словах, чтобы она могла обдумать все в одиночестве и не ссылалась потом на горячность разговора.

Был свидетель, готовый показать, что граф говорил дочери прямо: этот человек не может быть ее мужем. Было подтверждение, что отъезд в Италию последовал за скандалом и имел целью прекратить отношения. Была метрическая запись о браке. И не было главного: письменного согласия отца. Ни в каком виде.

— Обвиняемая знала волю отца, — сказал Стахеев. — Сознательно ей воспротивилась. Затем самостоятельно преодолела расстояние в несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который отец желал предотвратить. Это не минутная вспышка, господин судья. Это продолжительное и обдуманное неповиновение родительской власти.

Он сел. Аким у двери не пошевелился.

Судья повернулся к Анне.

— Вам было известно, что отец против вашего брака с Дмитриевым?

— Отец ничего не знал о нем, кроме того, что кто-то вылечил меня, когда лучшие врачи Петербурга были бессильны. Он посчитал, что я увлеклась им. И все.

— Вы знали, что согласия он не даст?

— Я не спрашивала его о таких вещах.

— Но согласия на брак он не давал?

Анна помолчала. А что тут скажешь.

— Нет.

— Тем не менее вы вступили в брак?

— Да.

— Почему?

И она рассказала Харбин. Приехала на войну сестрой милосердия. Работала в Красном Кресте. Заболела, заражение крови. Была при смерти. Ее снова лечил Дмитриев, они встретились случайно. Когда стало лучше, она сама сказала ему, что хочет венчаться. Не в бреду, в сознании, при священнике и врачах, все они это подтвердят. Хотела стать его женой немедленно, а не через три года.

— Не считала возможным откладывать жизнь неизвестно на сколько, — сказала она. — Вот почему.

Судья записал что-то себе и спросил, не меняя голоса:

— Вы раскаиваетесь в том, что вступили в этот брак вопреки воле отца?

Шергин, сидевший рядом, положил ладонь на край стола, у самой ее руки. Анна видела эту руку и понимала, что она значит, но гордость не позволила ей сказать то, что было нужно.

— Нет, — сказала она.

— Если бы вы снова оказались в тех же обстоятельствах?

— Я снова вышла бы замуж за Вадима Александровича.

Стахеев удовлетворенно наклонил голову.

Заговорил Шергин.

Первое. Брак законен и действителен. Отсутствие родительского согласия его не уничтожает, на этот счет есть прямые разъяснения. Суд разбирает не брак, а только ответственность обвиняемой.

Второе. Обстоятельства исключительные. Война. Харбин. Тяжелая болезнь. Прямая угроза жизни, подтвержденная врачами письменно. Расстояние до Петербурга, при котором испросить согласие было невозможно физически. Чрезвычайное разрешение духовного начальства, испрошенное по всей форме.

Третье. Обвиняемая не совершила ничего постыдного. Не вступила в связь, не обманула, не скрывала брака, не искала выгоды. Она стала законной женой человека, которого выбрала. За это ее и судят.

Четвертое. Ей семнадцать лет. При назначении наказания суд обязан применить правила о несовершеннолетних, по закону тысяча восемьсот девяносто седьмого года: для возраста от семнадцати до двадцати одного года исправительные наказания понижаются обязательно на одну степень, а по обстоятельствам дела и на две.

— Защита просит оправдать, — закончил он. — Если же суд найдет состав доказанным, просит назначить наименьшее наказание из допустимых законом. И заранее заявляю, что о применении правил о несовершеннолетних будет сказано во всякой инстанции, куда дело дойдет.

Стахеев привстал, насколько требовала вежливость, и ответил.

— Граф Батурин не ищет мести своей дочери и не определяет суду меру наказания. Он просит только применить закон. Что касается болезни, то она объясняет поспешность брака. Но не объясняет, отчего Анна Николаевна решила, что родительская воля для нее больше не существует. Обвиняемая только что заявила суду, что не раскаивается и при тех же обстоятельствах поступила бы так же. Предоставляю определение меры наказания усмотрению суда.

— Последнее слово обвиняемой, — сказал судья.

Анна встала.

— Я люблю своего отца и не хотела причинять ему боль. Но я не признаю преступлением то, что стала женой человека по собственной воле. Если суд считает мой брак неповиновением, я не могу изменить того, что произошло. Но от мужа я не откажусь.

Она села. Аким у двери наклонил голову еще ниже, окончательно уставясь в пол.

Судья удалился. Дверь за ним закрылась, и в комнате остались секретарь, поверенные, свидетель и Анна. Никто не разговаривал. Стахеев перекладывал что-то в папке. Шергин сидел неподвижно и смотрел перед собой, и понять по нему нельзя было ничего. Анна думала не о себе. Она думала о том, что сейчас в окружном суде, за две улицы отсюда. Шергин, когда она спросила его перед началом, ответил: узнаю позже.

Прошло минут двадцать. Потом дверь открылась.

Судья сел, надел очки и прочел с листа.

Признать Анну Николаевну Дмитриеву виновной во вступлении в брак против решительного запрещения родителя. Подвергнуть заключению в женском монастыре православного исповедания сроком на восемь месяцев. По распоряжению Санкт-Петербургской духовной консистории местом содержания назначить Староладожский Успенский женский монастырь. Приговор может быть обжалован в мировой съезд.

Восемь месяцев. Она успела подумать только это.

Шергин встал раньше, чем судья договорил последнюю фразу.

— Защита заявляет неудовольствие на приговор. Прошу занести. Защита считает назначение наивысшего срока неправильным, в том числе ввиду несовершеннолетия осужденной и обязательных правил закона тысяча восемьсот девяносто седьмого года, которые судом не применены.

— Мотивы будут изложены в окончательной форме приговора, — сказал судья.

— Прошу до вступления приговора в законную силу оставить Анну Николаевну на свободе под поручительством.

— Поручителей в настоящее время нет. Рассматривать нечего.

Он закрыл дело.

К Анне подошел полицейский чиновник.

— Пожалуйте, сударыня. Карета внизу.

Она встала. Шергин успел сказать ей вполголоса, что будет у нее завтра, что бумага пойдет сегодня же и что ей нужно только одно: молчать и ждать. Она кивнула и прошла мимо Акима. Он поднялся, когда она проходила, как поднимался всегда, когда барышня выходила из комнаты, и держал шапку у груди. Она на него не посмотрела.

Внизу у крыльца стояла закрытая карета с решетчатым окошком в дверце. Чиновник подал руку. Анна села, дверца закрылась, и карета тронулась.

Историческая справка.

Кто-то может подумать, что ситуация нереалистична. Отец-монстр — это из фильмов ужасов. Но нет, подобные события в те времена были нередки. В Петербурге 1905 года сословный гонор значил для старой аристократии гораздо больше, чем личное счастье детей.

Вот лишь несколько примеров.

Дело графини Прасковьи Шереметевой

Прасковья, дочь одного из богатейших людей России, влюбилась в человека, которого семья считала недостаточно знатным, и тайно обвенчалась.

Брат графини, узнав о тайном браке, пришел в такое бешенство, что силой вывез сестру из Петербурга в глухое имение. Ее держали под замком, лишили связи с внешним миром и мужем. Семья использовала колоссальные связи при дворе, чтобы замять дело. Мужа запугали, а Прасковью планировали насильно постричь в монахини. Дело дошло до императора. Только вмешательство самодержца спасло женщину от монастыря.

Великий князь Михаил Александрович и Наталья Брасова

Самый громкий мезальянс начала 20 века (1912 год). Брат Николая II влюбился в Наталью Шереметьевскую (Вульферт), которая не принадлежала к царской крови (дочь московского адвоката).

Императорская семья (как «родители» в широком смысле) пришла в ужас. Николаю II доложили о тайном венчании в Вене.

Государство обрушило на них весь административный ресурс. Михаила уволили со всех военных постов, лишили званий и запретили въезд в Россию (отправили в изгнание). Над его имуществом и капиталами (исчислявшимися десятками миллионов рублей) была учреждена государственная опека. Он не мог распоряжаться собственными деньгами.

Дело Ольги Чертковой

В конце XIX века Ольга Черткова (Гудович) решила развестись со своим знатным мужем из-за невыносимой жизни и уйти к человеку, которого любила.

Муж и его влиятельная родня решили уничтожить ее социально.

Поскольку светского развода не существовало, дело решал Святейший Синод. Семья мужа подкупила свидетелей, наняла сыщиков, которые следили за каждым шагом женщины, чтобы уличить ее в прелюбодеянии. В результате Синод расторг брак, но Ольге было пожизненно запрещено вступать в новый брак (классическая епитимья Синода для виновной стороны). Кроме того, светское общество Петербурга объявило ей тотальный бойкот: перед ней закрылись двери всех салонов, с ней не здоровались.

Вот так-то!

* * *

В окружном суде на Литейном княгиня Гагарина не бывала давно, но здание за это время не изменилось, и люди в нем тоже. Швейцар внизу спросил, к кому доложить.

— Судебный следователь Терехов.

Молодой чиновник, к которому ее проводили, посмотрел в книгу, потом на нее.

— Илья Родионович в отсутствии, ваше сиятельство. Изволили выйти.

— Так найдите его.

Она сказала это негромко, но тон возражений не предусматривал. Чиновник открыл рот, закрыл его и послал сторожа. Потом предложил ее сиятельству подождать в приемной председателя, где мягко. Княгиня ответила, что ей и здесь хорошо, и села на скамью у стены, между просителями. С обеих сторон от нее сразу образовалось свободное место. Мимо ходили люди с папками, останавливались, смотрели, шли дальше. Кто-то, судя по всему, узнал ее, потому что через десять минут по коридору прошел чиновник постарше, поклонился и спросил, не угодно ли чего. Пока нет, ответила княгиня.

Терехова нашли через пятнадцать минут, в прокурорском крыле. Лицо у него было таким, какое бывает у человека, когда он еще не знает, что случилось, но готовится к худшему.

— Чем могу служить, ваше сиятельство?

— Я хочу дать показания по делу доктора Дмитриева. Как свидетель.

— Ваше сиятельство, у меня в настоящее время… — Он посмотрел на часы, на нее, на портфель. — Дела.

Он не договорил. Отказать ей было можно, по закону свидетелей вызывают, а не принимают с улицы. Он это знал. Она тоже знала. Но он посторонился и показал на дверь.

— Прошу.

Кабинет, стол, два стула, шкаф, полный дел. Писаря на месте не оказалось, и Терехов сел писать сам.

— Вы с поверенным, ваше сиятельство?

— Зачем мне поверенный? Вы шутите.

— Я понял. Извините.

Он записал число и час. Имя, звание. Вероисповедание. Спросил про возраст.

— Пишите: достаточный.

Он написал что-то, и она не стала смотреть что. В родстве или свойстве с обвиняемым не состоит. С потерпевшей знакома с ее рождения.

— Расскажите, что вам известно об обстоятельствах отъезда Анны Николаевны Батуриной от родителей.

— Известно все, потому что все это происходило у меня в доме.

И она рассказала, а он записывал, длинно и разборчиво, ни разу не переспросив. Письмо из Италии, отправленное с почтамта во Флоренции, до востребования. Ее ответ, в котором она запрещала. Приезд Анны в Петербург с попутчицей, вдовой действительного статского советника Арсеньевой, которая сдала ей девушку с рук на руки в передней. Два дня уговоров. Община, куда с семнадцатью годами не берут. Санитарный отряд комитета, вольнонаемная помощница, передовая партия, списки, которые она подписывала сама и которые лежат в комитете по сей день. Городской лазарет. Вокзал.

— Деньги на дорогу дала ей я. Из своих. На перроне, в конверте. Больше денег ей никто не давал.

— Известно ли вам, состояла ли Анна Николаевна в это время в сношениях с Дмитриевым?

— Известно, что не состояла. Она не знала, где он и жив ли он. Я это знаю, потому что спрашивала, и не один раз: мне нужно было понять, к кому она бежит. Она бежала не к кому, а от чего. Про доктора она мне не сказала ни слова. Я узнала о его существовании сегодня утром, из письма, которое пришло ко мне из этого самого дома на Тверской. Оно при мне.

Она вынула письмо и положила на стол. Терехов прочел его до конца, как читал все, и на строке «он не знал, что я еду» задержался.

— Позволите приобщить к делу?

— Снимите копию. Оригинал мой.

— Будет снято при вас.

— Теперь о показаниях так называемых свидетелей, — сказала княгиня. — В октябре прошлого года Анна Батурина жила на вилле под Флоренцией, под присмотром отца, матери, горничной и садовника. Дмитриев служил в Петербурге.

Терехов записал.

— И последнее. Граф Батурин все это знает. Он приезжал ко мне сам, когда вернулся из Италии, с предписанием, и я сказала ему в лицо, что дочь его состоит при санитарном отряде моего комитета, куда я ее определила, и находится в пути. Про Дмитриева ни он, ни я не сказали тогда ни слова, потому что Дмитриева в этой истории не было. Так что свою жалобу граф писал, зная, что в ней нет правды. Запишите. Я подпишу.

Он записал. Потом прочел ей протокол вслух. Она слушала, не перебивая, и подписала на каждом листе. Копию с письма сняли при ней. Она забрала оригинал.

У двери княгиня обернулась.

— Я надеюсь, что в этом здании существуют закон и совесть. Если нет, тем хуже для всех, кто здесь служит.

Дверь закрылась.

Терехов сидел за столом. Три листа протокола лежали перед ним, письмо в копии рядом. Он положил локти на стол и взялся за голову обеими руками, чего с ним не случалось, кажется, с университета.

Жалоба графа была составлена хорошо. И вот теперь княгиня, комитет, списки, лазарет, вокзал, попутчица с именем, письмо. И визит самого графа к ней с предписанием, о котором граф в жалобе не упомянул. Свидетели, значит, лгали. Кто-то нашел их, научил и привел, и сделал это грамотно.

Дверь открылась без стука. Лыков входил в кабинеты этого здания без стука тридцать лет и отвыкать не собирался.

— Илья Родионович. Что у тебя по Дмитриеву?

Терехов поднял голову и посмотрел на него так, будто не сразу вспомнил, кто это.

— Дело надо закрывать, Петр Андреевич, — сказал он. — Прекращать, и поскорее. Мне такая головная боль не нужна. Сейчас иду к прокурору.

Скоро я знал в камере все. Сколько шагов от стены до стены, четыре. В какой час гаснет лампа и в какой зажигается. Когда по галерее проходит смена и как по-разному звякают ключи у того, кто приносит еду, и у того, кто выводит на прогулку. Прогулка была четверть часа по кругу, во дворе за стеной, без права разговаривать, и после нее опять четыре шага. В Харбине я оперировал двенадцать часов подряд и не устал так, как здесь от ничегонеделания.

Ольхин добился свидания в первый же вечер. Десять минут, через стол, при надзирателе, который стоял у двери и смотрел в потолок. Ольхин сказал все, что знал, и хорошего в этом не было. Виновна. Восемь месяцев. Староладожский Успенский монастырь. Шергин подал отзыв в тот же час, но съезд соберется не скоро, а до тех пор судья поручителей не принял, потому что поручителей не было. Про мое дело он сказал одно слово: ждем. Терехов свидетелей не назовет, пока не сочтет нужным, и очной ставки не даст. И ничего не подписывать. Это я уже слышал.

Восемь месяцев. Старая Ладога. Я пытался представить себе, как она там, и не мог, потому что ни разу в жизни не был в женском монастыре. Кельи, стены, служба по часам, монахини, которым сказали, что эта девушка наказана за неповиновение родителям.

О Семёне я не беспокоился: он знал, что делать. О лечебнице беспокоился. Слово «полиция» при служителях Семён не произнес, но швейцар в нашем доме к вечеру знал все, а от нашего дома до Тверской четыре минуты.

Ключ повернулся не вовремя. Обед приносили позже, а прогулку я уже отгулял.

— Дмитриев. К следователю.

Тот же коридор в обратную сторону. Железная дверь, крытый переход с окнами в один ряд, за ними двор в сугробах и кусок Шпалерной. Потом паркет, и звук снова стал судейский: бумаги, шаги, голоса за стенами. Пять минут.

Терехов встретил меня стоя. В прошлый раз он сидел. Писарь был на месте, с чистыми листами, но не писал.

— Садитесь, Вадим Александрович.

Я сел.

— Вчера по вашему делу явился свидетель. Весьма важный. Его показания, проверенные мною, полностью опровергают показания, которые ранее были положены в основание обвинения. Ввиду этого я признал дальнейшее производство против вас не имеющим достаточных оснований и представил материалы прокурору. Прокурор согласился с моим заключением. Сегодня утром окружной суд постановил производство по обвинению вас по статье тысяча пятьсот сорок девятой прекратить. Постановление о взятии под стражу отменено. Вы свободны.

Он сказал это стоя, глядя мне в лицо, и подал лист. Я прочел. Печать, подпись, все по форме, как и в прошлый раз, только в другую сторону.

— Кто этот свидетель?

— Княгиня Гагарина. Елизавета Сергеевна. Явилась сама, без вызова. — Он помолчал. — Вы с ней знакомы?

— Нет. Но теперь очень хочу познакомиться.

Аня рассказывала мне про нее в Харбине. Высокая, громкая, назвала дурой и отправила на войну. Про то, что она умеет приходить в окружной суд без вызова и ломать дело за один день, Аня не рассказывала. Наверное, не знала.

— А что же те свидетели, — спросил я, — которые показывали против меня?

Терехов посмотрел в сторону, в окно, во двор.

— Свидетели свидетелям рознь.

Больше он на эту тему говорить не собирался, и я не стал спрашивать. Спросил о другом.

— Что с приговором моей жене?

— Это не в моей компетенции. Дело мирового судьи. Насколько я понимаю, Анна Николаевна остается там, куда направлена по приговору. В монастыре.

— Понятно. А свидание с ней? Кто разрешает?

— Не я. Место заключения назначено, порядок содержания — тоже. Обратитесь туда или через поверенного. — Он взял со стола второй лист. — Копия постановления следует с вами. Вещи получите внизу.

Внизу тот же дежурный с той же толстой книгой достал мешок с номером. Часы. Бумажник, деньги пересчитали вслух, до копейки сошлось. Ключи, три штуки, с Аниными ярлыками: парадная, кабинет, мастерская. Ее почерк на тетрадных клочках. Я расписался, что получил все, и мне открыли дверь на улицу.

Шпалерная. Солнце, мороз, снег, извозчик на углу. После дней под лампой без абажура глазам стало больно. Я постоял на тротуаре, застегивая пальто, и попробовал думать.

Домой. Там бумаги, там Семён. К Ольхину. К Шергину, потому что теперь главное дело у него. В Старую Ладогу, десятки верст по зимней дороге, и что там делать, стоять у ворот? И тут с угла ко мне пошел человек в пальто, и я узнал его раньше, чем разглядел лицо.

— Петр Андреевич.

— Я знал, во сколько вас выпустят, — сказал Лыков. — Терехов сказал.

— Я знаю, что случилось, — продолжил он. — Все. И про княгиню, и про мирового, и про Старую Ладогу. Теперь так. Ваше дело кончено, а ее только начинается, и оно хуже вашего, потому что там не следствие, а приговор. Надо собраться. Вы, Ольхин, Шергин, я. Сесть и решить, как ее вытаскивать. Сегодня.

— Да, — сказал я. — Едем ко мне. Там все бумаги, все, что собирала Аня. И Семён. Там и поговорим.

— Тогда поехали.

Он поднял руку, и извозчик на углу тронул с места. Я сел первым и назвал адрес: Тверская, дом с башней.

На другой день после обеда Варвара вошла в корпус, где Анна меняла повязку Феодоре, и остановилась у двери, не подходя.

— Анна Николаевна. Вас желает видеть господин Мельгунов. От вашего батюшки.

Краснота за ночь не выросла: карандашная черта держалась, и жар упал на полградуса. Анна закончила бинт и только тогда ответила.

— Не желаю.

Варвара постояла и ушла. Мать Аполлинария посмотрела на Анну, но ничего не сказала. Через четверть часа Варвара вернулась.

— Он говорит, что приехал не от себя. Что должен передать вам слова вашего отца и что это его обязанность.

— Пусть передаст письменно.

Варвара опять ушла. Анна вымыла руки и стала вытирать их, медленно, палец за пальцем. Аркадий Степанович не ездит за сто верст, чтобы передать записку, которую можно послать по почте. Значит, ему есть что сказать, и этого отец не захотел доверять бумаге. Видеть его она не хотела. Но узнать, что они придумали, было нужнее.

— Мать Варвара, — сказала она, когда та вошла в третий раз. — Хорошо. Я поговорю.

Приемная для посетителей была небольшая, с одним окном, столом, четырьмя стульями и иконой в углу. Варвара прошла первой и села в дальнем углу, у окна, спиной к столу и лицом к своим четкам. Формально они были не одни, порядок этого требовал.

Мельгунов поднялся, когда Анна вошла. Он был такой, как всегда: черный сюртук, седые волосы назад, светлые глаза, которые не мигали. Перчатки лежали на столе, сложенные одна к другой.

— Анна Николаевна.

Он поклонился. Она не ответила и села. Он сел тоже.

— Вы хотели что-то передать.

— Прежде всего ваш батюшка просил узнать, как вы себя чувствуете.

— Прекрасно.

— Рад слышать. — Он оглядел стол, икону, спину Варвары в углу так, как оглядывают помещение, которое собираются снять. — Его сиятельства сейчас нет в Петербурге.

— Где он?

— По делам. Вернется в свое время. — Он помолчал. — Поэтому говорить с вами поручено мне.

— Разумеется.

Отец не приехал сам. Подал жалобу и уехал. Это было так на него похоже, что она даже не удивилась.

— Николай Александрович не желает продолжать эту войну, — сказал Мельгунов. — Семейную войну, я хочу сказать.

— Он ее начал.

Мельгунов не обратил внимания на это.

— Ваш отец полагает, что случилось достаточно. Вы бежали из дома. Скрывались от семьи. Уехали на войну, чего он вам не позволял и не позволил бы. Вступили в брак без его согласия и без его ведома. Все это его глубоко оскорбило, Анна Николаевна, и я не уверен, что вы способны понять, насколько.

Он помолчал.

— Но вы его дочь. Он готов оставить это в прошлом.

Анна ждала. Сейчас будет условие.

— Анна Николаевна, — сказал Мельгунов мягче, — вам пора взрослеть.

Она посмотрела на него.

— Вам не тринадцать лет. В тринадцать девочки влюбляются в военных, мечтают о побегах и уверены, что мир обязан считаться с их чувствами. Это проходит. В семнадцать пора понимать разницу между тем, о чем мечтают, и тем, как живут.

Она слушала и молчала. Тифозный барак в Чите. Теплушка, в которой она выучилась ставить самовар на ходу. Судна, по три десятка за смену. Булавка, вошедшая в руку у основания пальца, и потом жар, бред и Вадим. Госпитальная палата, венцы в ручищах отца Павла. Все это было у нее за спиной, а перед ней сидел человек в черном и объяснял, что пора взрослеть.

— Продолжайте, — сказала она.

— Ваш отец готов вас простить. Когда неприятный вопрос будет улажен, вы вернетесь домой, и все пойдет, как шло.

— Какой вопрос?

— Ваш брак.

— Что с ним?

— Он не может продолжаться.

— Почему?

— Потому что заключен при обстоятельствах, которые нельзя признать нормальными. Вы были тяжело больны. Вы находились за десять тысяч верст от семьи. Вы всецело зависели от врача, который вас лечил…

— Не продолжайте.

Он продолжил, не изменив голоса.

— Ваш отец не считает, что вы были тогда в состоянии принять взрослое решение. И, простите, никто не сочтет иначе.

Анна положила руки на стол. Она смотрела на них, а не на него.

— Что я должна сделать?

— Для начала перестать сопротивляться.

— Это не ответ.

— Хорошо. — Мельгунов чуть наклонил голову. — Заявить, что не желаете продолжать совместную жизнь с господином Дмитриевым. Не препятствовать духовному разбирательству о действительности вашего брака. По освобождении вернуться в дом родителей. Прекратить всякие сношения с Дмитриевым. Со своей стороны ваш отец отзовет жалобу и употребит все средства, чтобы вы вышли отсюда не через восемь месяцев, а мгновенно.

Вот так. Не примирение. Сделка: свобода в обмен на собственную жизнь, и цена объявлена.

— А Вадим?

— Это уже не ваша забота.

— Ошибаетесь.

— Вопросом Дмитриева ваш отец займется отдельно.

Что значит «отдельно» в устах этого человека, догадаться было нетрудно.

— Аркадий Степанович. Вы в самом деле думаете, что отец поручил вам объяснить мне, что я ребенок?

— Ваш отец считает, что вы совершили детскую глупость.

— Вот именно.

Она помолчала.

— Он до сих пор разговаривает с той девочкой, которой было тринадцать. Ее нет. Она осталась на Английской набережной.

— Вам семнадцать, Анна Николаевна.

— Я знаю.

— Тогда ведите себя соответственно.

Она встала.

— Я советую вам обдумать предложение вашего отца, — сказал Мельгунов, поднимаясь тоже. — Спокойно, не сегодня. Здесь, я полагаю, времени много.

— Я обдумала.

— Так быстро?

— Передайте отцу. Я остаюсь женой Вадима Александровича Дмитриева. Никаких бумаг против него я не подпишу. Согласия на расторжение брака не дам. К отцу не вернусь. — Она сказала это негромко, но Варвара в углу перестала перебирать четки. — Это все. А теперь можете убираться.

Мельгунов посмотрел на нее. С ним, похоже, так еще никогда не говорили. Он взял со стола перчатки.

— Анна Николаевна, не усугубляйте своего положения.

— Мать Варвара, — сказала Анна, — я закончила.

Он был уже у двери, когда обернулся.

— Ваш отец будет крайне огорчен.

— Передайте ему еще одно.

Он остановился.

— Когда он захочет говорить со мной как со взрослым человеком, пусть приезжает сам.

Семён открыл раньше, чем я взялся за звонок. Он, наверное, стоял за дверью с той минуты, как услышал шаги на лестнице. Небритый, серый, с красными глазами. За два дня он, похоже, не спал совсем.

— Вадим Александрович.

— Живой, живой. Это Петр Андреевич Лыков, я тебе про него немного рассказывал. Проходите, Петр Андреевич.

Он посторонился, пропустил Лыкова и сказал вполголоса:

— Про Анну Николаевну я знаю. Валериан Осипович вчера заходил, рассказал.

— Знаю и я. Об этом и будем говорить. Ставь самовар и сейчас понесешь записки.

Я написал их тут же. Ольхину, Шергину, Корнееву: освобожден, дело прекращено, прошу быть у меня к трем, решать по Анне Николаевне. Семён прочел адреса, кивнул и ушел.

Лыков прошел в столовую, встал у окна на восток, где солнца в этот час не было.

Скоро собрались все. Шергин приехал первым, сразу спросил, ел ли я, и, узнав, что нет, отругал. Ольхин вошел с портфелем и с тем же лицом, что на обыске. Корнеев явился последним, минута в минуту, с папкой.

Самовар Семён поставил в столовой, принес из булочной внизу плюшек и баранок, и все это заняло край, а середину заняли бумаги. Копия приговора, которую Шергин добыл в участке. Выписки из Уложения, его же рукой, с исписанными вдоль и поперек полями. Папка Ольхина с моим прекращенным делом. Анина папка, собранная по списку Розенталя: метрическая выпись, скорбный лист, черновик письма отцу. Карандаши, чернильница. Штаб, а не столовая. Аня, увидев, велела бы отодвинуть плюшки от бумаг.

— Начну я, — сказал Шергин. — Приговор обжалован. Отзыв подан в тот же день, съезд его рассмотрит. Но я не хочу, чтобы вы, Вадим Александрович, ждали от съезда оправдания. Отзыв сам по себе ничего не дает. Наказание несоразмерно, тут я буду стоять насмерть: наивысший срок, семнадцать лет, правила о несовершеннолетних не применены. Срок собьют. Оправдать — другое дело.

— Обстоятельства, — сказал Ольхин. — Болезнь, Харбин, война, расстояние, возраст. Все это пойдет в дело, и все это можно использовать. Но основной факт судья установил правильно, и с ним ничего не сделаешь: отец был против, согласия не давал, Анна Николаевна об этом знала. Она сама так и сказала. Дважды.

— Значит, восемь месяцев.

— Нет. Значит, надо ломать саму конструкцию обвинения, а не спорить о сроке.

Лыков отошел от окна и сел.

— Скажу как следователь, — сказал он. — Статья требует одного из двух: либо решительное запрещение, либо брак без испрошения согласия. Обвинение доказало и то и другое, запиской и лакеем. Вам нужно либо доказать, что решительного запрещения именно брака не существовало, а было запрещение переписки, знакомства, чего угодно, только не брака. Либо что согласие было испрошено. Испрошено и не получено совсем не то же, что не испрошено вовсе.

Семён в это время наливал Корнееву чай. Он поставил стакан, отошел к буфету и остановился.

— А прекращение дела Вадима Александровича? — спросил Корнеев. — Оно нам не помогает?

— Ему помогает, — сказал Шергин. — Ей почти нет.

— Объясните.

— Что мы доказали? Что Дмитриев ее не увозил. Что Анна Николаевна действовала сама: сама уехала, сама добралась, сама решила. Для статьи о похищении это оправдание. А теперь посмотрите на ее статью.

— Для Дмитриева это прекрасно, — сухо сказал Лыков. — Для обвинения Анны Николаевны в сознательном неповиновении отцу, наоборот, не слишком. Чем самостоятельнее она действовала, тем сознательнее неповиновение. Княгиня выручила вас и, сама того не желая, притопила ее еще на вершок.

— Замечательное право.

— Я его не писал.

Корнеев раскрыл папку.

— По моей части коротко. Граф выехал из Петербурга дней десять назад. Дворник говорит, в Москву, кучер говорит, в имение. Куда, неважно, важно, что его нет. Жалобу подавал Стахеев по доверенности. Мельгунов ходит между Знаменской и Английской набережной, как ходил. Сысоев с Тюриным сидят на Разъезжей, а от ворот лечебницы сняты: с того утра, как вас взяли, там пусто. Им больше незачем вас ждать. Они дождались.

В дверь позвонили. Семён вышел, коротко поговорил с кем-то в передней и вернулся с карточкой на подносе. Поднос он, видимо, покупал по просьбе Ани, без меня, потому что раньше я его не видел.

— Вадим Александрович. От княгини Гагариной.

На карточке, под гербом, было написано карандашом, крупно, без наклона: «Милостивый государь Вадим Александрович. Узнала, что вы освобождены. Хотела бы видеть вас и переговорить относительно Анны. Е. Гагарина».

— Кто принес?

— Лакей. Ливрейный. В передней стоит.

Я вышел. Лакей был немолодой, в синей ливрее с галунами, и держался в моей прихожей так, как люди из такого дома держатся в чужих: не глядя по сторонам.

— Передайте ее сиятельству, что буду рад явиться в любое удобное для нее время.

— Ее сиятельству было бы удобно теперь, если вы не возражаете.

— Теперь?

— Ее сиятельство изволит ожидать в экипаже. У ворот.

В столовой я, кажется, не сразу нашел слова, потому что Корнеев встал и выглянул в окно. Внизу стояла карета с гербом на дверце. Лыков положил папиросу. Ольхин, который с княгиней был немного знаком, на секунду закрыл глаза. Шергин снял пенсне.

Я знал ее только по Аниным рассказам, и этого хватило.

— Ну конечно, — сказал я. — Ждать под окнами. Кто бы сомневался. — И лакею, в переднюю: — Передайте, что прошу немедленно.

Затем Семёну:

— Чай свежий. Плюшки убери. Пошли мальчишку от швейцара в кондитерскую на углу, пусть возьмет что-нибудь самое приличное, живо.

Через минуту на лестнице послышались шаги, неторопливые и тяжелые, и Семён, успевший вернуться, распахнул дверь столовой и произнес так, будто всю жизнь только этим и занимался:

— Княгиня Гагарина.

Мы встали все пятеро.

Она была такая, как рассказывала Аня: высокая, сухая, прямая, в черном, на вид лет пятидесяти, с лицом, на котором никто ничего не прочтет без ее разрешения. Манто она оставила Семёну, и он, судя по всему, принял его, как принимают знамя.

— Ваше сиятельство, — сказал я. — Боюсь, вы застали нас в сложное время.

Она оглядела стол. Бумаги, стаканы, чернильницу, папиросу Лыкова в блюдце.

— Да, в сложное. Но, кажется, в самое подходящее. Вы обсуждаете Анну?

— Да.

— Тогда, если господа не возражают, я тоже хотела бы послушать.

Господа не возражали. Я представил всех. Лыков, судебный следователь, почти уже бывший. Ольхин, присяжный поверенный, мой. Шергин, поверенный Анны Николаевны. И Корнеев.

— Алексей Петрович Корнеев. Он занимается частными розысками.

— Мельгуновым? — спросила княгиня.

Корнеев, за месяц знакомства ни разу не изменившийся в лице, посмотрел на нее с интересом. С настоящим.

— В том числе.

— Прекрасно. Значит, с вами мне особенно интересно познакомиться.

На диван у стены она не села, хотя Ольхин уже двинулся было его предложить. Княгиня отодвинула стул между Шергиным и Корнеевым и села к бумагам. Семён поставил перед ней чай.

— Продолжайте, господа. Где вы остановились?

Поверенные помолчали. Шергин надел пенсне, снял его и заговорил, глядя в свои выписки, первые минуты так, будто читает вслух в присутствии начальства. Потом до него дошло, что церемоний ей не нужно, и через пять минут разговор снова стал разговором. Княгиня слушала не перебивая и раза два спросила по существу: кто судья и как записано в приговоре про возраст. Шергин показал. Она прочла и вернула.

— Я знаю Николая Батурина тридцать лет, — сказала она. — Знала его, когда он еще не был таким. Так вот, господа, вы обсуждаете не то. Вы обсуждаете срок. Ему не нужен срок. Николай Батурин хочет вернуть ее.

— Для этого посадил на восемь месяцев? — спросил я.

— Именно для этого. — Она повернулась ко мне. — Вы думаете, он рассчитывает, что Анна отсидит в монастыре восемь месяцев? Он рассчитывает на две недели. На три. Ну, на месяц. Что она посидит в келье, посмотрит на стены, поест щей и сломается. Он знает свою дочь такой, какой она была в тринадцать лет, и в тринадцать это, может быть, и сработало бы.

— И что тогда? — спросил Лыков.

— Тогда к ней приедут. Не он, он не поедет. Приедет человек и предложит свободу. В обмен на возвращение домой и отказ от мужа. Все очень просто. Он не палач, господа, он хозяин: он не ломает то, что хочет вернуть. Он запирает и ждет.

Никто не ответил. Я думал о том, что Аня в тринадцать лет и Аня после Читы два разных человека и что отец видел только первую. От этой мысли стало легче. Ненамного.

— Хороших предложений у нас нет, ваше сиятельство, — сказал Ольхин.

— Я вижу. Тогда что есть?

— Остается отзыв, — сказал Шергин. Он начал загибать пальцы.

— Возраст: семнадцать лет, правила о несовершеннолетних, которые судья в какой-то мере обошел. Чрезмерность: восемь месяцев, наивысший срок, за брак, который церковь совершила и признала. Харбин: болезнь, война, десять тысяч верст, врачи, священник, все письменно. И спорность самого запрета: записка годичной давности, черновик, где запрещены сношения, а не брак. Все это я скажу съезду, и срок собьют, я почти уверен. Но для полного разворота дела, чтобы не срок, а оправдание, мне не хватает одного обстоятельства.

— Какого? — спросила княгиня.

— Доказательства того, что перед браком родительское согласие хотя бы попытались испросить. Статья говорит: без испрошения. Если испрашивали, состав рассыпается.

— Телеграф? — сказал Корнеев. — Из Харбина в Петербург телеграмма идет сутки.

— Если существовала телеграмма, — сказал Шергин, — это меняет все. Запрос отцу. Любой. Даже без ответа. Квитанция харбинской конторы, и я иду в съезд другим человеком.

Все посмотрели на меня.

— Не существовала, — сказал я. — Мы не спрашивали. Не о чем было спрашивать, ответ мы знали.

И разговор уперся в стену. Шергин перебирал выписки. Ольхин глядел в стол. Лыков потянулся за папиросой и не взял. Княгиня сидела прямо и молчала.

Дверь открылась. Семён вошел, но не с подносом и не с кондитерской. Руки у него были пустые. Он остановился у порога и стоял. Несколько секунд на него никто не смотрел: слуга у двери, ждет распоряжений.

— Вадим Александрович.

— Да?

— Я знаю, как Анну Николаевну вытащить на свободу.

Стало тихо. Все повернулись к Семёну.

На другое утро Шергин подал прошение с поручительством княгини тому же мировому. Судья принял бумагу и обещал рассмотреть.

Писать Ане я пока не стал. Письмо в монастырь читает игуменья, а Аня и без письма знала, что ее вытаскивают, и не знала только как. Этого ей знать и не следовало.

Телеграммы пришли на следующий день, обе с утра, одна за другой.

Телеграмму Ракитина я развернул первой и прочел стоя, в передней, не сняв пальто, потому что только пришел.

«Подтверждаю, что 19 февраля 1905 года в моем присутствии доктор Дмитриев поручил Семёну Луткову немедленно телеграфировать графу Николаю Батурину, испрашивая родительского согласия на брак с Анной Николаевной. Содержание поручения слышал лично. Ракитин».

Без единого лишнего слова. Он понял все, что я не написал, и ответил так, как отвечают на запрос по службе. Дата, имена, существо дела, подпись. Шергин, когда я показал ему бланк, сказал, что с таким документом он выходит к съезду с другим настроением, и что самого Ракитина надо будет допросить по поручению, но это уже техника.

Вторая телеграмма была короче и без запятых.

«Все поняла негодяи ублюдки сволочи скоты ненавижу буду в Петербурге лично со всеми разберусь Аню вытащим с вами свяжется человек Стрелецкая».

Когда она будет в Петербурге, непонятно. И что за человек со мной свяжется, тоже.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Он появился через два часа.

В передней позвонили. Семён взял револьвер, спрятал его в карман, открыл, поговорил с кем-то и вошел ко мне с задумчивым лицом.

— Вадим Александрович. К вам господин Гиляровский. Владимир Алексеевич.

— Гиляровский?

— Так точно. Владимир Алексеевич.

Гиляровских в России, надо думать, много. Но скорее всего им был именно тот, о ком я подумал. Московский репортер, один из самых известных в России. Легенда.

— Проси.

Он вошел так, как входят в трактир, где его знают. Крупный, широкий в плечах, в пальто нараспашку, с усами, с шапкой в руке. Лет пятидесяти.

— Доктор Дмитриев? Гиляровский. В Москве говорят «дядя Гиляй», можете и вы. Здравствуйте. Ольга Сергеевна Стрелецкая мне друг, а друзей я не оставляю. Она телеграфировала мне в гостиницу, чтобы я вас навестил и посмотрел, что тут делается.

Рукопожатие было такое, что я на секунду подумал о своих пальцах.

— Проходите, Владимир Алексеевич. Семён, чаю.

— Чаю не надо, я на минуту. — Он сел, и стул под ним жалобно скрипнул. — Впрочем, наливай, любезный, раз уж пришел. Я в Петербурге по газетным делам, застрял на несколько дней, и тут телеграмма от Ольги. Она пишет, что вашу супругу заперли в монастырь, а вас в Шпалерку.

Он оглядел меня, столовую, документы на столе.

— Вижу, вы уже выбрались. Теперь займемся супругой. Рассказывайте.

Я рассказал. Коротко: Харбин, болезнь, венчание, Петербург, жалоба графа, мировой, восемь месяцев, Старая Ладога. Про Мельгунова и свидетелей не сказал ничего, про Семёна и телеграф тоже. Про княгиню пришлось, потому что это было уже в деле.

Гиляровский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он откинулся на стуле, и стул опять высказался.

— Живую, молодую, красивую женщину. Венчанную. Отдали в монастырь при живом муже. По жалобе отца. В тысяча девятьсот пятом году.

Он хлопнул себя по колену.

— Вот это материал! Простите, доктор. Для вас несчастье, я понимаю. А для газеты счастье. Первая полоса. И роман об этом можно написать, ей-богу, какой сюжет!

Он достал из кармана записную книжку в потертом кожаном переплете и карандаш.

— Владимир Алексеевич. Подождите.

Он поднял глаза.

— Не надо пока писать.

— Это почему?

— Потому что дело обжаловано и пойдет в съезд. Съезд это те же мировые судьи, только несколько вместо одного, и они не любят, когда на них давят через печать. Появится статья, и они решат, что защита ищет сочувствия в газетах, потому что в законе искать нечего. Стахеев, поверенный графа, скажет им это первым.

Гиляровский подумал. Книжку не убрал, но и не открыл.

— Значит, так, — сказал он. — Я понял. Все правильно. Стрелять пока не требуется. Нужно только громко взвести курок. Чтоб все видели его.

— Именно!

— Понимаю. Тогда сделаем иначе. Когда съезд?

— Пока не назначен. Надеюсь, скоро.

— Я буду. Приеду нарочно, если уеду раньше. Сяду в первом ряду, положу книжку на колено, и ничего не буду писать. Меня в этом городе знают меньше, чем в Москве, но знают. Председатель съезда спросит у секретаря, кто это, и секретарь ему скажет. И они поймут без статьи: если рассудят по совести, я уеду, и никто ничего не прочтет. А если не по совести, эту историю будут читать миллионы. Так?

— Так, да!

— Ну и хорошо. — Он спрятал книжку. — Вы, доктор, правильно меня остановили. Ольгу б не остановили, она бы уже писала. За это я ее и люблю, но в вашем деле это риск.

Он помолчал и спросил уже другим голосом, тише:

— А супруга ваша, она какая? Ольга пишет: Аня. Как о сестре.

— Она в Чите тифозные бараки прошла и санитарный поезд. В Харбине чуть не умерла от заражения крови.

Я подумал, что еще сказать.

— Если при монастыре есть больница, она уже там. Лечит. И, возможно, командует.

Гиляровский засмеялся. Громко, всем телом.

— Она потрясающая! Верю. Такую в келье не удержишь. Ну что ж, тем лучше для газеты, если до нее дойдет.

Гиляровский выпил чашку чая в три глотка и встал.

— Теперь напомните, чтобы я не путал. Монастырь?

— Староладожский Успенский. Женский.

— Вас взяли когда?

Я назвал число.

— Следователь?

— Терехов, окружной суд. Дело прекращено.

— Мировой?

— Шергин знает участок и фамилию. Поверенный жены, Валериан Осипович. Живет на Кирочной.

— Поверенный отца, не к ночи он будь помянут?

— Стахеев.

Он повторил все это про себя один раз, шевеля губами, записывать не стал.

— Я найду Шергина сам.

Он взял мою руку, и я опять подумал про пальцы.

— Держитесь, доктор. Ольге я телеграфирую, что вы живы и упрямы. Это, по-моему, главное.

Он вышел, и мне показалось, что каменная лестница загудела под его шагами.

Народу в зале съезда собралось много.

В первом ряду сидела княгиня Гагарина, в черном, прямая, с сумкой на коленях, и рядом с ней Гиляровский. Он сделал все, как обещал. Записная книжка на колене — как вытащенный из кобуры револьвер, карандаш в руке. Этого хватило. Стахеев, войдя, посмотрел на первый ряд, задержался на нем ошеломленным взглядом. Узнал! Точно, узнал. И перепугался, хотя виду не подал.

У стены стоял Лыков, у двери Корнеев. И еще человек десять, которых я не знал: чиновник в вицмундире, две дамы, трое молодых людей с хитрыми лицами и тоже с записными книжками. Наверное это публика, которую обещал Гиляровский. Откуда он ее взял, спрашивать неудобно.

Мельгунова в зале не было. Графа не было тоже.

Аню ввели через боковую дверь. Впереди судебный пристав, в мундире, с цепью на груди, за ней немолодая монахиня в черном, которая села у стены и сложила руки. Аню посадили отдельно, на скамью, где положено сидеть обвиняемой. Я встал и пошел к ней. Пристав шагнул навстречу и поднял ладонь.

— Нельзя. До окончания.

— Я муж.

— До окончания, — повторил он.

Спорить с приставом было глупо, и я сел. Между нами было шагов пятнадцать и проход. Она смотрела на меня, я на нее. Лицо спокойное. Я знал, чего ей стоит это спокойствие.

Секретарь прочел приговор мирового, потом отзыв защиты. Он читал монотонно и быстро.

Стахеев заговорил первым. Дочь знала волю отца. Отец запретил брак прямо, словами и запиской. Дочь проехала несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который был запрещен. Приговор законен, и оснований его менять нет. Показаний свидетелей со стороны защиты на мировом суде не было, а тут они вдруг появились, что странно.

Вызвали Семена.

Стахеев начал издалека.

— Вы понимаете, что такое присяга?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что за ложное показание под присягой полагается наказание по Уложению? Даже не арест. Тюрьма.

— Понимаю.

— Тогда объясните съезду, отчего вы молчали до сегодняшнего дня. Ваша хозяйка в монастыре. Вы живете с вашим хозяином в одной квартире. Чего вы ждали?

— Боялся, — сказал Семён.

— Чего?

— Того самого. Что скажу, а меня посадят.

— А теперь не боитесь?

— Теперь боюсь. Только молчать хуже.

Председатель попросил изложить по существу, и Семён так и сделал. В Харбине, в госпитале, в день венчания. Вадим Александрович велел идти на телеграф и дать графу Батурину телеграмму, что просит согласия на брак с дочерью. Дал три рубля, бумажкой. Он не пошел. Деньги пропил в трактире у вокзала, каком, не помнит, там их три рядом. Вадиму Александровичу сказал, что отправил. Тот поверил, потому что ему было не до того: Анна Николаевна лежала при смерти.

— Отчего же пришли теперь?

— Оттого, что она в монастыре из-за меня. Я струсил и соврал, а сидит она. Дальше молчать я не мог.

Стахеев пошел по мелочам, как и предсказывал Шергин.

— В котором часу это было?

— Утром.

— В котором?

— Часов в десять. Или в одиннадцать.

— Так в десять или в одиннадцать?

— Не помню. До обеда.

— Где стоял доктор, когда давал вам поручение?

— В коридоре. У палаты.

— Какими словами?

— Слов не помню. Помню смысл: иди на телеграф, дай графу телеграмму, что прошу согласия.

— Кто еще это слышал?

— Господин подполковник Ракитин. Наверное. Рядом стоял.

— Свидетель не помнит ни часа, ни слов, — сказал Стахеев съезду. — Зато помнит подполковника. Прошу занести.

Занесли. Семён стоял и смотрел перед собой. Ни разу не взглянул на меня, и правильно сделал.

Потом поднялся Шергин и подал телеграмму Ракитина. Секретарь прочел ее вслух: число, поручение, «содержание слышал лично», подпись.

Стахеев потребовал отложить дело. Телеграмма не показание. Подполковника надлежит допросить по месту службы, по поручению съезда, под присягой. Что же до свидетеля, то он только что сознался в растрате и в обмане хозяина, и полагаться на такого человека нельзя ни в чем. Госпожа Дмитриева должна оставаться там, где ей определено.

Шергин встал. Говорить ему пришлось долго. Откладывать незачем, сказал он. Телеграмма подтверждает главное в показании свидетеля: было поручение, был день, был приказ просить согласия. Свидетель показал против себя. Человек, который хочет помочь ложью, не сознается заодно в поступке, за который его самого могут судить. И главное. Муж обвиняемой не пытался обвенчаться тайком, не спросив отца. Он распорядился спросить и был уверен, что спросили. Где здесь умысел на неповиновение? Его нет ни у мужа, ни у жены. А без умысла нет и статьи.

Товарищ прокурора (так называлась должность его помощника), молодой, с аккуратным пробором, поднялся и сказал уже коротко. Умысел на сознательное неповиновение родительской власти по делу не доказан. Сомнения, которые возникли, надлежит толковать в пользу обвиняемой. Оставлять приговор в силе он оснований не видит.

Тогда Стахеев сделал то, о чем предупреждал Ольхин.

— Свидетель Лутков перед лицом съезда сознался в присвоении вверенных ему денег. Это преступление, предусмотренное Уставом о наказаниях. Прошу съезд возбудить дело и задержать его теперь же, не выпуская из здания.

Председатель, седой, с усталым лицом, ответил не сразу. Он посовещался, не вставая, и сказал, что съезд рассматривает жалобу Дмитриевой Анны Николаевны и никакого другого дела перед ним нет. Лутков вызван свидетелем, а не подсудимым. Судить его без отдельного производства и без обвинения съезд не вправе. Признание будет внесено в протокол, а вопрос об ответственности свидетеля остается за надлежащими властями, если они найдут нужным им заняться.

Он повернулся ко мне.

— Господин Дмитриев. Имеете что-либо заявить по этому обстоятельству?

— Имею. Деньги, три рубля, мне возвращены. Имущественных требований к Луткову у меня нет и не будет.

Товарищ прокурора добавил, что не видит причин задерживать свидетеля в зале. Стахеев настаивал. Он настаивал до той минуты, пока председатель суровым голосом не сказал «довольно». Тогда он сел, и закрыл папку.

Семёна отпустили. Он вышел в ту же дверь, в которую вошел, и в проходе задел плечом Корнеева. Тот посторонился.

Съезд удалился на совещание. Оно длилось недолго, я не смотрел на часы. Потом дверь открылась.

Приговор мирового судьи отменить. Обвинение признать недоказанным. Дмитриеву Анну Николаевну считать по суду оправданной. Из-под надзора освободить немедленно.

Пристав отошел в сторону. Аня не сказала ни слова. Она взяла мою руку, и с этой рукой в руке мы вышли из зала. Гиляровский шел сзади, шумно дышал и молчал.

Монахиня осталась сидеть у стены. Когда мы проходили мимо, она перекрестила Аню в спину, мелко, будто хотела, чтоб этого не заметили.

…Аня повернулась во сне, рука ушла под одеяло, и стал виден кусочек ее обнаженной спины. Я смотрел на нее и думал не о ней. Папенька и Мельгунов занимали все мои мысли.

Первый раунд они проиграли. Но Батурин не тот человек, который сдается после первого раунда. И Мельгунов при нем не для того держится много лет, чтобы отступать после неудачи. Они не сдадутся. Они уже сегодня, наверное, думают, что делать. Стахеев докладывал графу телеграммой еще из здания съезда, за это я бы поручился.

И места, где нас можно ударить, известны. Самое простое из них — лечебница. Врачевание без права. Палатный надзиратель, который делает обходы и распоряжается ординаторами. Одного заявления в управу может хватить. В лечебнице сидит Баранов, который дружит со всеми, пока все хорошо, и наверняка перестанет, если что-то случится. Стахееву даже покупать никого не придется.

Может, к принцу? Ольденбургский зачислил меня росчерком. Но кто я для него? Врач с медицинским аппаратом, которого он видел несколько месяцев назад четверть часа. С чего ему лезть в драку с графом Батуриным и с судейскими из-за человека, которого он наверняка не помнит по фамилии.

Что там с наградами, которые обещали в Маньчжурии? Бумаги ушли, а куда дошли, неизвестно. Не то чтобы они мне были нужны. Но перед управой, перед судом, перед кем угодно орден в петлице все-таки весит.

Главная ошибка была в том, что мы ждали. Ждали, что сделает граф, что сделает Мельгунов, и узнали, когда уже все случилось. Выкрутились, но с трудом. Второй раз так может не выйти. Надо бить первым. Вопрос, куда и чем.

Как — пока не знаю. А для начала надо хотя бы не подставляться. Отложить выход в лечебницу на несколько дней. А когда выйду, первое время быть надзирателем по-настоящему, как написано в бумаге: простыни, порядок, что там еще полагается. Никаких обходов и распоряжений при посторонних. На операциях разве что подсказывать, а не резать. Невесело, но что делать.

На этом я все-таки уснул.

В лечебницу я пошел к девяти, и у ворот отметил настоящую нищую, старуху с кружкой, а не бабу по расписанию. Рыжик выкатился из-за сарая и проводил меня до крыльца.

В ординаторской были все четверо: Беликов в халате, Лебедев с папиросой у подоконника, Веденский за столом, Кулагин у шкафа.

Я рассказал все и подвел итог — все пока что закончено. Лебедев потушил папиросу, Веденский встал и снова пожал мне руку. Беликов подождал, пока все усядутся.

— Вадим Александрович. По вашему лицу видно, что это не все.

— Да, не все. Александр Павлович, я бы хотел выйти на службу попозже.

Веденский спросил, почему.

— Граф проиграл вчера, — сказал я. — Сегодня он ищет, где отыграться. Самое простое место — здесь. Надзиратель, который ведет больных. Одно заявление в управу, и у всех неприятности.

— Кто станет писать? — сказал Веденский. — Мы все здесь…

— Неважно, кто напишет, — сказал Лебедев. — Важно, кто подтвердит. А такие найдутся, будьте уверены.

Веденский замолчал.

— Поэтому так, — продолжал я. — Несколько дней меня здесь не будет. Потом выйду и первое время буду надзирателем по-настоящему. Простыни, порядок, лед. Обходы делаете вы, распоряжаетесь вы, подписываете вы. Если понадоблюсь у стола, позовете.

— Ничего страшного в этом нет, — сказал Веденский. — Вы преувеличиваете. Ну кто станет проверять…

— Борис Михайлович, — сказал Беликов. — Проверять станут.

Он повернулся ко мне.

— Деньги у вас есть, извините за совершенно бестактный вопрос?

— Есть.

— Тогда ждите дома и не торопитесь.

Аня сидела в столовой, с чашкой, и ничего не делала, что за ней случалось редко. Я сел напротив и рассказал про лечебницу. Она выслушала и кивнула.

— Правильно. И я пока из дому не выйду. Это еще не финал.

— Одна не выйдешь точно.

— Я и говорю.

В передней позвонили. Семён открыл и вернулся с конвертом.

— Посыльный. Расписки не просил.

Конверт был казенный, с угловым штампом канцелярии Императорской Военно-медицинской академии. Внутри лист. Господин Дмитриев приглашается завтра, к десяти часам утра, в комнату номер восемнадцать главного здания на предварительную беседу с членами комиссии, назначенной Конференцией для рассмотрения возможности допущения его к испытанию на степень лекаря. Члены комиссии: профессор Яновский, профессор Турнер, профессор Кравков, профессор Федоров. Явиться с документами.

Я прочел и передал Ане.

— Ну хоть здесь быстро, — сказал я.

— Что это будет?

— Беседа. Посмотрят, соображаю ли я вообще в медицине. Не экзамен, разумеется. То есть завтра решат, стоит ли меня вообще экзаменовать.

В академию я пошел пешком, через Литейный мост, с запасом: опоздать к четырем профессорам значило закончить беседу до ее начала.

Кабинет номер восемнадцать пришлось поискать. Коридор во втором этаже был длинный, с высокими окнами, и по нему ходили студенты в мундирах, кучками и по одному. На меня не смотрели. Штатский в сюртуке в этом коридоре мог быть кем угодно: просителем, поставщиком, чьим-нибудь родственником. Дверь под номером восемнадцать была заперта. Я встал у окна напротив и стал ждать. Браунинг в правом кармане сюртука казался тяжелее обычного. Носить его к профессорам было глупо, но выходить сейчас на улицу безоружным было бы еще глупее.

Они появились через несколько минут, все четверо, со стороны лестницы, и шли не торопясь, разговаривая. Все в форменных сюртуках. Впереди высокий, лет пятидесяти, с седеющей бородой и бледным кабинетным лицом. Рядом другой, помоложе, с острой бородкой и жестким взглядом. Сзади двое: широкий, с окладистой бородой, и самый молодой, лет тридцати пяти, подтянутый, с усами, который на ходу вынул часы, посмотрел и убрал.

Я стоял у окна, меня они не знали, рядом находились студенты, и поэтому услышал, что они говорили.

— Сколько нам потребуется? — спросил тот, что с острой бородкой.

— Если господин действительно нигде не учился, полагаю, недолго, — ответил молодой с часами.

— Двадцать минут? — сказал широкий.

— Не будем говорить заранее, — сказал высокий и достал ключ.

Они вошли. Дверь закрылась. Я подошел к двери. Из-за нее слышно было, как двигают стулья. Потом она открылась, и высокий, стоя на пороге, посмотрел в коридор и нашел меня.

— Господин Дмитриев? Войдите.

Комната была небольшая, с окном во двор и длинным столом. За стол сели все четверо, лицом к двери. Для меня стул стоял по другую сторону. Папку с документами я положил на край стола.

Высокий заговорил первым. Это был Яновский. Терапевт, ученик Боткина, старший здесь по возрасту и, надо думать, по положению. Портреты профессоров я видел на стене в коридоре и как следует изучил.

— Господа, прошение вам известно. Проситель установленного медицинского курса не проходил, однако служил зауряд-врачом на театре военных действий и представляет необычные свидетельства о своей практической деятельности. Прошу определить, заслуживает ли его ходатайство дальнейшего движения.

Он повернулся ко мне.

— Господин Дмитриев. Это не испытание на звание лекаря. Никаких прав результат сегодняшней беседы вам не дает. Мы решим только, докладывать ли о вас Конференции в благоприятном смысле. Вопросы будут задавать все. Отвечайте коротко.

— Понял.

Молодой с усами вынул часы и положил на стол перед собой, циферблатом вверх. Федоров, хирург, самый молодой из четверых, уже два года как со своей клиникой. Широкий с окладистой бородой был, стало быть, Кравков, фармаколог. Значит, с острой бородкой — Турнер.

Начал Турнер. Он не смотрел ни в бумаги, ни на коллег.

— Назовите кости предплюсны.

— Таранная, пяточная, ладьевидная, кубовидная, три клиновидных. Семь.

— Ветви бедренной артерии.

Я перечислил. Поверхностные, потом глубокую артерию бедра с ее огибающими и прободающими, потом нисходящую коленную.

— Где проходит подколенная артерия?

— В подколенной ямке, продолжает бедренную по выходе из приводящего канала. Лежит глубже всего, на кости и на капсуле сустава, вена поверхностнее, нерв еще поверхностнее и снаружи. У нижнего края подколенной мышцы делится на переднюю и заднюю большеберцовые.

— Какие нервы могут быть повреждены при переломе шейки малоберцовой кости?

— Общий малоберцовый. Он огибает шейку снаружи, под кожей. Отломок, гематома, тугая повязка — и стопа повисает.

Турнер продолжал, не меняя голоса. Ранние признаки туберкулезного коксита у ребенка. На что смотреть при врожденном вывихе бедра, когда ребенок идет. Как вправить вывих плеча по Кохеру и в какой момент ждать щелчка. Я отвечал коротко, как просили. На вывихе плеча Турнер впервые посмотрел не на стену, а на меня, кивнул и откинулся на стуле. Больше он не спрашивал.

Федоров пошел по хирургии. Огнестрельное ранение живота, шесть часов, пульс сто двадцать, живот как доска. Я сказал: вскрывать. Не ждать. Каждый час ожидания — это то, что из дырявой кишки успевает вытечь в живот. Ревизия, ушивание, дренаж. Потом он сказал про мою мазь.

— Двадцать четыре тяжелых, семнадцать на поправку, — сказал он. — Это очень интересный результат.

Я скромно кивнул.

Яновский спрашивал терапию. Крупозная пневмония: что слышно в первые сутки, что на третьи, когда ждать кризиса и как отличить его от начала нагноения. Чем плеврит с выпотом отличается от пневмонии при выстукивании и как идет верхняя граница тупости. Я назвал линию Дамуазо, и он согласился. Потом спросил, что я услышу при недостаточности аортального клапана и где буду слушать.

— Диастолический шум, дующий, во втором межреберье справа и по левому краю грудины. В точке Боткина слышно лучше всего. Пульс скорый и высокий. Давление на плечевой артерии большое, и на бедренной, если приложить трубку, можно услышать двойной тон.

— Что еще увидите, не прикладывая ничего?

— Как качается голова в такт пульсу. И как бледнеет и краснеет ноготь, если на него нажать.

— Брюшной тиф, вторая неделя. Что у него с пульсом?

— Медленный не по температуре. И двойной под пальцем, дикротический.

Потом он спросил, что я делаю с пневмонией, когда сердце начинает сдавать, и я ответил: наперстянка, камфора под кожу, вино, а если совсем плохо, то и это не помогает. Он кивнул опять, и я не понял, доволен он или просто отметил.

К этой минуте мне стало казаться, что дело идет хорошо. Час, наверное, прошел, никак не двадцать минут. Турнер молчал, Федоров не смотрел на часы. Я отвечал и чувствовал под собой твердую землю.

Заговорил Кравков. Голос у него был тихий, и за целый час он не сказал ни слова.

— Хлороформ и эфир. Что опаснее для сердца и почему?

— Хлороформ. Он останавливает сердце сразу, в первые минуты, еще до того, как больной уснул. Эфир дольше и грязнее, но убивает дыхание, а не сердце, и его можно успеть остановить.

— Наперстянка. Отчего ее нельзя давать долго?

— Накапливается. Действие не проходит с последней дозой, и на пятый или шестой день больного тошнит, пульс редеет, а потом путается.

— Хорошо. Возьмите перо.

Перо, чернильница и лист лежали на столе с самого начала, и я думал, что это для них.

— Выпишите рецепт. Больная, тридцать лет, бронхит, кашель без мокроты. Микстура с ипекакуаной на три дня.

Я написал. Настой корня ипекакуаны, нашатырно-анисовые капли, сироп, по столовой ложке через два часа. Он взял лист, прочел и вернул.

— Настой из какого количества корня и на сколько воды? У вас написано «настой ипекакуаны», и все. Аптекарь вернет вам это с вопросом. Дальше. Капли у вас в каких единицах? Аптекарь их не отмеряет, а взвешивает. Граммы. И сироп какой? Сироп бывает разный.

Я исправил. Полграмма на сто восемьдесят, капли в граммах, алтейный сироп.

— Дальше. Малокровие у девицы, восемнадцати лет. Железо. Пилюли.

Железо восстановленное я знал и написал, и дозу написал верную. А дальше застрял. Пилюли надо было выписать так, чтобы аптекарь их скатал: с чем скатать, из чего масса, сколько штук. Я написал «тридцать штук» и остановился.

— Массу для пилюль, — сказал Кравков. — Из чего. И слова «сколько потребуется» вы, я вижу, не знаете тоже. А пилюли Бло вам знакомы?

— Знакомы по названию. Состав наизусть не помню.

— Сернокислое железо и углекислый калий в равных частях, — сказал он без выражения. — Их выписывает каждый студент третьего курса. Дальше. Порошок Довера, на прием, десять порошков.

Этот я знал: опий, ипекакуана, сахар. Написал. Кравков прочел и кивнул. Легче не стало, потому что он уже задавал следующее.

— Сулема для промываний. Раствор один на тысячу. Как выписываете?

Я написал. Он посмотрел на лист, потом на меня.

— Ядовитое. Что полагается на рецепте с ядовитым?

Я не знал. То есть я знал, что полагается что-то: пометка, особая графа, что-то, что аптекарь смотрит раньше, чем название. Что именно и где, я не помнил и сказал, что не помню.

— Фаулеров раствор, — сказал Кравков. — Мышьяк. Внутрь, каплями. С чего начинаете и до скольких доходите?

— С трех капель три раза. Довожу до десяти.

— До восьми, — сказал он. — И число капель при мышьяке пишется словами, а не цифрой, потому что цифру подправить легче. Вы этого не знали.

— Не знал.

Он собрал листы, сложил один к другому и положил перед Яновским.

— Вы собирались получить звание лекаря, не умея правильно выписать рецепт?

— Собирался научиться до испытаний, — сказал я, мысленно выругавшись.

Кравков посмотрел на меня еще секунду и повернулся к Яновскому. Яновский посмотрел на Турнера, на Федорова. Турнер чуть повел плечом. Федоров взял часы со стола и убрал в карман.

— Благодарю вас, господин Дмитриев, — сказал Яновский. — Подождите в коридоре. Вас позовут.

Я встал, взял папку, до которой никто не притронулся, и вышел. Дверь за мной закрылась плотно.

Коридор был тот же. Студенты, окна, свет. Я вернулся к окну напротив, где стоял утром, и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Мы просидели там час с лишним, а не двадцать минут. Все было хорошо, пока не начались рецепты. Насколько это повлияет, не знаю. Неужели из-за этого могут не пропустить? Обругал себя — надо было готовиться, а то стал слишком самоуверен. Но теперь только ждать.

* * *

В коридоре я остановился у своего окна и решил постоять. Конференция препятствовать не будет, в этом можно быть уверенным. Не пойдет она наперекор этим четверым, если не случится что-то совсем необычное. Так что все-таки победа. Промежуточная, но сверхважная.

Но мне надо готовиться. Рецептура, пилюльные массы, «сколько потребуется», как ставить пометки на ядовитом, число капель словами, и прочее. Все, что студент проходит на третьем (или на каком?) курсе, мне предстояло вбить в голову за столько недель. Будем учить латынь с Аней вдвоем. Студентов в доме прибыло.

Я пошел обратно пешком, тем же путем, и на мосту перестал думать о комиссии, потому что было о чем думать помимо нее.

Граф с Мельгуновым никуда не исчезли, разве что разозлились из-за неудачи. Они могут продолжить свои атаки, и они продолжат. Закон во многом на их стороне. Врач без диплома лечил дочь и даже руководил отделением в больнице, а перед этим непонятно как стал заурядом. Если покопаться, можно много чего найти. А адвокаты умеют это делать. Им за такое платят деньги.

Надо не ждать. Действовать после того, как что-то случится, оказалось плохой тактикой. Еле отбились. Вполне могло сложиться так, что я сейчас бы находился в тюрьме, а Аня в монастыре.

Нам нужен Ракитин. Бумагу об увольнении из Красного Креста мне выдали за десять минут и не задали ни одного вопроса, и вышло это не само собой. У этого человека (точнее, у его службы) в Петербурге были руки. Просить его о помощи не хочется. Но не просить было бы глупо. Я для него сделал очень много. Хотя и он для меня. Не факт, что без его участия Аня была бы сейчас вообще жива, не говоря уже о том, что роль его телеграммы в вытаскивании ее из монастыря трудно переоценить.

Почтово-телеграфная контора находилась на Литейном. У окошек стояли трое. Я взял бланк, сел к столу под лампой и написал текст три раза, потому что первые два никуда не годились. В первом было слишком много ненужных слов. Во втором слишком много того, что телеграфисту знать не полагалось. Третий я перечитал дважды и понес в окошко.

«Харбин, управление дороги, подполковнику Ракитину. Дело выиграно, Ваша телеграмма решила все. Благодарю. Противная сторона не отступит, средства и связи ее велики. Один не справлюсь. Прошу совета и помощи. Подробности письмом. Дмитриев».

Телеграфист посчитал слова, назвал сумму, я заплатил и ушел.

Аня открыла дверь сама, не дожидаясь Семёна. Она стояла в передней в домашнем платье, с закатанными рукавами.

— Ну что?

— Комиссия постановила ходатайствовать о допуске к испытаниям. Теперь конференция, потом уведомление. Если оно придет, начну сдавать. Всю программу, без изъятий, как взаправдашний студент.

Она ничего не сказала. Просто взяла меня за отвороты сюртука мокрыми руками, притянула к себе и постояла так, уткнувшись лбом мне в грудь.

— У тебя все получилось. Даже не верится. Пойдем обедать.

За обедом я рассказал про Кравкова и рецепты.

Аня засмеялась.

— Будем учиться вдвоем. Я буду спрашивать тебя и сверять ответы по учебникам. И попробуй не ответь!

Я только развел руками. Потом сказал ей, что попросил помощи у Ракитина, потому что иначе никак. Аня подумала и согласилась.

— Но эти люди от тебя снова чего-то попросят, — сказала она.

Мне пришлось снова развести руками.

К Корнееву я пошел пешком, и по дороге встретил толпу.

Люди пели. Много голосов. По площади со стороны Лиговки шла толпа, человек триста или четыреста, рабочие, в пальто, в полушубках, в картузах, шли плотно, посередине мостовой, и над передними рядами качался на палке красный лоскут. Не флаг, а кусок материи, привязанный к палке. Из толпы кто-то швырял вверх пачки листков, они разлетались и ложились на снег. Прохожие жались к стенам. Извозчик у гостиницы стегнул лошадь и уехал подальше.

С другой стороны площади стояла полиция. Цепь городовых от угла до угла, черные шинели, за ними два десятка конных, и в стороне, отдельно, несколько казаков на лошадях. Впереди цепи пристав, в шинели, при шашке.

Я встал у стены, под вывеской. Хорошо бы конечно уйти, но я решил увидеть, что будет дальше.

Пристав что-то кричал. Слова были известные: разойтись, немедленно, именем закона. Ему свистели. Толпа не остановилась и не побежала, а шла как шла, только медленнее, и передние ряды остановились от цепи шагах в двадцати от нее. Потом полетел камень, еще один, потом что-то, что звякнуло.

Городовые пошли вперед. Двое из цепи бросились к палке, один схватил ее, толпа сомкнулась, и на месте, где только что был красный лоскут, стало не видно ничего, кроме спин. Кричали. Кого-то тащили за шиворот, кого-то отбивали.

Выстрел ударил из середины толпы, сухо, как ломают доску. Потом второй, откуда не понять. Я увидел, как городовой вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Еще два выстрела, вразнобой. Затем пошли конные.

Они врезались в толпу с фланга, и толпа рассыпалась. Только что было четыреста человек, и вот их нет: бегут врассыпную, в подворотни, во дворы, на Лиговку, лошади идут через ряды тех, кто еще остался, и шашки у конных наголо. Как я понял, не для того, чтобы рубить, а чтобы видели.

Впрочем, один ударил. Я видел, как он замахнулся с седла на парня, который бросился к нему, и как парень схватился за руку и сел на снег.

Все заняло, может быть, минуту. На площади остались шапки, листки, палка без лоскута, кто-то лежал у тумбы, и вокруг него уже стояли двое городовых. И парень у края мостовой сидел, зажав руку ладонью, и смотрел, как течет сквозь пальцы.

Я пошел к нему. Не побежал. Бежать в такие минуты опасно, могут принять за одного из манифестантов.

— Вставай. Идем.

Он посмотрел на меня снизу, не понимая. Лет двадцать, лицо круглое, пальто тонкое, не по погоде. Рукав на плече разваливался, из-под пальцев текло.

— Я врач. Вставай, кому говорю.

Он встал. Я взял его за здоровую руку, повел к ближайшей подворотне. Конный посмотрел на нас сверху и отвернулся — его это больше не касается. В подворотне было темно, но не слишком. В глубине ворота во двор стояли приоткрытыми. Дальше я его не повел.

— Садись. Сюда, к стене. Руку дай.

Я не стал резать рукав: он и так был разрублен. Рванул по разрубу вверх и в сторону. Рубаха под ним была уже красная, и ее я порвал тоже.

Рана шла по наружной стороне плеча, сверху вниз, чуть наискось, длиной в ладонь. Мышцы не рассечены насквозь, до кости не дошло. Кровь шла густо, но текла, а не била. Значит, артерия цела. Я приложил к ране сложенный вчетверо платок и прижал ладонью.

— Держи вот так. Сам. Сильно, не бойся.

Он прижал. Пальцы у него подергивались.

Индивидуальный пакет лежал у меня во внутреннем кармане с самого Харбина. Мало ли что может случиться, и вот, случилось. Я разорвал оболочку и вытащил бинт.

— Пальцами пошевели. Всеми.

Он пошевелил. Все пять слушались.

— Кисть подними. Вверх, ко мне. Так. Пальцы растопырь.

Поднял. Растопырил. Значит, нерв цел, а он проходит как раз там, где рубили, и мог быть перебит. Я тронул запястье: пульс бился, кисть теплая. Все, что могло быть плохо, было хорошо. Оставалась рана, но ее зашьют.

Я убрал платок и забинтовал. Пятно проступило сквозь марлю, но не поползло дальше. Хорошо.

— Как тебя зовут?

— Кузьма.

— Кузьма, слушай меня. Повязку не трогать, руку держать согнутой, вот так, к груди. Теперь ты сядешь на извозчика и поедешь в Мариинскую, на Литейный, в приемный покой. Скажешь: порезался. Обо что, не помнишь. Там зашьют.

— Заберут.

— Если и заберут, то только потом, а сначала зашьют руку. Если не зашить — смерть. Был бы ты им нужен, уже б забрали.

Он согласно кивнул. Я вывел его на улицу. Площадь опустела: цепь отошла к вокзалу, городовые у тумбы поднимали того, кто лежал, и он, слава богу, шевелился. Нескольких из толпы городовые отвели в сторону, должно быть, увезут для разбирательств. А вот и извозчик. Смотрит на все безо всякого выражения. Мое дело сторона, написано на лице крупными буквами.

— В Мариинскую больницу, в приемный покой. Быстро.

Он скептически посмотрел на парня, на повязку, на мои окровавленные руки. Я дал ему рубль, и на его лице появился энтузиазм.

Повозка тронулась. Я стоял на тротуаре и вытирал руки снегом. У моих ног лежала прокламация, серая бумага, мелкий шрифт, сверху крупно «Товарищи». Поднимать ее я не стал. Городовой на углу проводил меня глазами, ничего крамольного не заметил и потерял ко мне интерес.

…Корнеев поднялся мне навстречу и посмотрел на мои руки. Несколько пятен крови не оттерлись.

— Площадь. Только что. Толпа с Лиговки, полиция, выстрелы, конные. Одного рубанули по руке, я перевязал и отправил в Мариинскую.

— Садитесь.

Он сел сам.

— Убитые есть?

— Один лежал, но потом встал. Стреляли вроде в воздух.

Корнеев кивнул.

— Третья за неделю, — сказал он. — Я, доктор, много лет прослужил в сыскной, и я вам скажу, что думаю, если хотите.

— Хочу, конечно.

— Виноваты обе стороны. Какая больше, какая меньше — уже не так важно. Наверху сидят люди, которым до фабричного никогда не было дела. Сейчас они ждут, пока само пройдет. А само не проходит, и вместо решения на площадь выводят конных. Это одна половина истории. Вторая половина — тот, кто выводит на площадь четыреста человек с красной тряпкой, зная, что на площади их ждут казаки. Он понимает, чем все кончится. Ему и нужно, чтобы кончилось именно так. А страдает в итоге ваш парень с разрубленным плечом, который пришел, потому что все пошли.

— Вы совершенно правы.

— Дальше будет хуже. К осени, я думаю, много хуже.

Он снял с бювара лист.

— Но это не мое дело и не ваше. Сперва коротко об остальном. Граф по прежнему не в Петербурге. Стахеев в своей конторе, Мельгунов ездит на почтамт. Кому он пишет, я не знаю и узнать не могу.

— Графу.

— Вероятно. Теперь о главном.

Я сел прямее.

— Мои люди ходят за Сысоевым и Тюриным который день, — сказал Корнеев. — От лечебницы они сняты, это вы знаете. Мельгунов с ними после съезда не встречался, во всяком случае, мои этого не видели. Лукьян тоже. Что им велено теперь, неизвестно. А вот что они делают, известно.

— Что?

— Работают. По своему ремеслу. Выходят днем, идут куда-нибудь: Сенная, Апраксин, Николаевский вокзал. Стоят. Смотрят. Не на витрины, не на баб. На прохожих. Кто как одет, у кого часы, кто один и кто выпил. Мой человек знает, как это выглядит, он на этом десять лет людей брал. Так смотрит тот, кто выбирает. Позавчера они провожали одного купчика от вокзала до Гончарной, и мой их видел, и купчику повезло, что на Гончарной он вошел в дом.

— Мельгунов им мало платит?

— Или мало, или они такие, что мало будет всегда. Сысоев два раза сидел за разбой, и это только то, что доказано. Человек, который двадцать лет живет разбоем, от этого уже не откажется.

Я подумал.

— Алексей Петрович. А если это использовать?

— Как?

— Подставить им человека. Пусть выберут, пусть пойдут за ним, пусть попробуют. И на этом взять. Не для полиции, для себя. Скрутить, отвести куда-нибудь, где никто не мешает, и поговорить. О Мельгунове, о том, что им велено и кем. Человеку, который только что пытался ограбить и получил по голове, есть о чем поговорить, и есть чего бояться.

Корнеев смотрел на меня и молчал.

— Вы знаете, доктор, что вы мне сейчас предложили?

— Знаю.

— Полиция этим заниматься не станет. Им не до подстав под возможных грабителей. Не до того совсем. Вы сами видели, чем она занята. Кого вы подставите?

— Себя, например, — я засмеялся.

— Хорошая шутка, но нет по многим причинам. В частности, посмотрите в зеркало. На крепкого мужчину такие не нападают. Никогда. Сысоев не дурак, он двадцать лет жив и на свободе именно потому, что выбирает. Пьяного, старого, слабого, купчика с брюхом, барыньку с ридикюлем. Для вашей затеи нужен человек, на которого они пойдут. И одновременно человек, который не испугается и не даст себя покалечить, а то и убить. Таких я не знаю. Я знаю тех, кто не испугается, и знаю тех, на кого нападут, и это очень разные люди.

— Есть у меня одна мысль, — сказал я. — Объясню, когда сам пойму, годится ли.

— Хорошо, объясните, когда посчитаете нужным.

Я заплатил ему, он записал в книгу, вымыл у него в квартире руки (а то нехорошо ходить, как маньяк), и женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Стремянная начиналась через квартал. Я не был здесь давно, но вывеска висела на прежнем месте: усатый атлет с гирей, с которым снег и дождь за это время ничего не сделали. Швейцар другой, молодой. Он посмотрел на меня и спросил, к кому.

— К Жаку. Или к господину Лустало.

— Вы с ними знакомы?

— Да.

Зал был тот же. Гул, пыль в свете ламп, мясистый звук бросков с борцовского ковра, мешки, гири, кто-то считал вслух по-немецки. Я остановился у входа и стал смотреть.

Я нашел его сразу, потому что не найти его было нельзя. Он стоял у канатов, в трико, спиной ко мне, на голову выше всех, кто его окружал, возвышался, как гора, и показывал молодым удар: медленно, с остановкой в верхней точке, так, чтобы видели, где нога. Ноги у него были как у ломовой лошади. Когда-то правая отшибла мне плечо.

— Жак.

Он не услышал. Сказал что-то по-французски, засмеялся, повторил удар.

— Жак!

Тут он обернулся. Секунду смотрел, наморщив перебитый нос. Потом на лице появился восторг, и он пошел через зал, расталкивая учеников, как ледокол.

— Докто-ор!

Он сгреб меня, как мешок, и я напряг мышцы, чтоб ничего не сломалось. Отпустил. Взял за плечи, отодвинул, посмотрел. Потом заговорил по-французски, быстро. Письмо он получил, сохранил, ждал, когда я вернусь с войны.

— Вы живой, — сказал он по-русски, старательно, отделяя слова. — Я боялся, нет. Война.

— Живой. Ты уже лучше говоришь по-русски.

— Нет, пока плохо. — Он развел руками. — Сложные слова.

Про войну он не спросил ничего. Спросил другое, по-французски: научился ли я бить ногой с разворота, как он показывал. Я ответил, что было не до того. Жак понимающе кивнул.

Из глубины зала шел Лустало. Он шел не торопясь, как ходят хозяева. Невысокий, сухой, в жилете поверх белой рубахи, усы щегольские, мягкий кошачий шаг. Тоже узнал. Остановился в двух шагах и протянул руку.

— Вы ртуть, — улыбнувшись, сказал он по-французски. — Которая уходит от ударов. Так вас назвал Жак. Вы были на войне?

— Был.

— Вернулись целым?

— Целым.

— Хорошо. Целые люди тут нужны. — Он оглядел меня с головы до ног. — Похудели. Плечи те же, живота нет, а лицо стало старше. Так бывает. Вы пришли заниматься или по делу?

— По делу. Если у вас найдется четверть часа.

— Найдется, — сказал Лустало. — Идемте.

За раздевалкой у него была комната, маленькая, со столом, двумя стульями и с покосившимся шкафом. Мы сели, Жак прислонился к шкафу, потому что третьего стула не было, и шкаф начал стоять ровно.

Я рассказал. Не все, но довольно много. Про войну коротко, про жену подробнее: кто ее отец, что он сделал, что она сидела в монастыре и что съезд ее оправдал. Про двоих на Разъезжей. Про то, что они ходят за прохожими и что мне пришло в голову сегодня у Корнеева. Я говорил по-французски.

Лустало слушал, положив на стол руки. Жак после моих слов о том, что Аню помещали в монастырь, сжал кулак.

Когда я закончил, Лустало помолчал.

— Граф, — сказал он. — Нанятые люди. Полиция, которой не до вас. Я живу давно, доктор, и ничему из этого не удивляюсь.

Он посмотрел на Жака.

— Ты понял, зачем он пришел?

— Думаю, да, — широко улыбнувшись, сказал Жак.

— И я понял, — усмехнулся Лустало, — но пусть все-таки уважаемый доктор прямо скажет, чего он хочет.

* * *

Аня выслушала все, сидя у стола с разложенными учебниками. На словах «женское платье» она засмеялась в первый раз, на словах «загримировать под девушку» во второй, и смеялась долго.

— Сделаю, — сказала она, когда отсмеялась. — Только я никого никогда в девушку не превращала. Дядю Никиту делала стариком, хотя он и так старик. Софи делала цыганкой. Это другое.

— Здесь нужно, чтобы с десяти шагов в темноте не заподозрили. Не для сцены.

— Тогда легко. — Она встала. — Едем.

В магазине готового платья на Садовой, куда Аня велела везти, потому что помнила, что там одевается прислуга из приличных домов, она взяла дело в свои руки. Приказчица, немолодая, с булавками во рту, спросила, для кого берем. Аня ответила, что для горничной, которая поступает к нам с понедельника.

Взяли темную юбку, суконную, кофту с высоким воротом, пальто на вате, серое, из тех, что носят мещанки, и широкий платок, шерстяной, в котором можно спрятать не только вихор, но и половину лица. Ботинки Аня велела принести три пары. Купили все, на всякий случай.

Грим покупали на Невском, в театральной парикмахерской, где Аня, судя по всему, когда-то бывала. Пудра, румяна, черный карандаш, коробка с чем-то жирным, что кладут на щеки. Она перебирала это на прилавке быстро и уверенно, ничуть не теряясь. Похоже, она действительно разбиралась в этом.

Я принес сверток в зал, и Лустало вышел навстречу сам. Он поцеловал Ане руку.

Аня стояла посреди зала и смотрела. Ковер, мешки, гири, двое на ковре, которые не остановились, потому что им никто не велел, и потом Жак, который показался из-за канатов, вытирая шею, и в ее сторону поклонился так, как кланяются в цирке.

— Как это интересно, наверное, — сказала она мне, когда мы шли к комнате за раздевалкой. — Тренироваться.

— Да, — сказал я, и не соврал.

Платье село. Кофта была в плечах немного велика, но под пальто этого не было видно, а юбка пришлась как раз по росту. Митя стоял перед зеркалом, которое принесли из раздевалки, и то краснел, то фыркал, и Аня сказала ему сесть и не вертеться. Он сел.

Она работала минут пятнадцать. Смягчила брови, чуть подвела глаза, положила румяна так, что щеки стали круглее, чем были, а подбородок ушел в тень. Пудра. Потом платок, низко, по самые брови, концы под подбородок и назад, крест-накрест, как повязывают на морозе. Из зеркала на Митю посмотрела курносая девица лет семнадцати, из мещанок, с круглым лицом и хитрыми глазами.

— Не ходи широко, — сказала Аня. — Шагай короче. Руками не размахивай. Возьми муфту. И не смейся, ради бога. Как засмеешься, все пропало.

Он прошелся по комнате. Первый раз вышло смешно, второй раз лучше, третий — уже кое-как. Жак, стоявший в дверях, сказал что-то по-французски.

— Он говорит, — перевел Лустало, — что от такой девушки он бы держался подальше.

Аню Семён повез домой. Я проводил ее до саней. На прощание она попросила Митю не потерять муфту.

— Не потеряю, барыня. Пусть только попробуют отнять!

Аня и Митя рассмеялись, сани уехали.

На Николаевскую заехали по дороге. Я объяснил Корнееву, что задумал, тот покрутил головой и сказал «ну давайте попробуем». Через минуту он уже стоял в пальто.

— Мои на Лиговке с шести, — сказал он, садясь. — Сысоев с Тюриным вышли из дому в седьмом часу и свернули к вокзалу. Дальше мне доложат.

Он посмотрел на Митю, сидевшего напротив него в платке и с муфтой на коленях, и ничего не сказал. Ему, судя по всему, случалось видеть и не такое.

А Митя тем временем окончательно вошел в роль. Кокетливо улыбался, удивленно моргал. Явно артистическая натура. Решил подурачиться. Того и гляди, заигрывать начнет. Вот этого, пожалуйста, не надо.

Ехали в двух пролетках: мы с Корнеевым и Митей впереди, Жак с Лустало сзади. Жак занимал столько места, что Лустало сидел вполоборота. Я вынул из кармана браунинг и протянул Мите, рукояткой вперед.

— Возьми. Не для того, чтобы стрелять. Показать им, если что.

Он посмотрел на браунинг, потом на меня, и покачал головой.

— Не надо. Я так.

— А вдруг кто-то с ножом?

— Нож — это для того, кто боится. А я не боюсь, доктор. Уберите.

Я убрал, хотя и остался при своем мнении.

За вокзалом извозчики по знаку Корнеева остановились. Из темноты у забора вышел человек в чуйке, в шапке, надвинутой на глаза, и подошел к Корнееву с той стороны саней, где не было фонаря.

— Стоят, — сказал он негромко. — Второй переулок отсюда. Фонарь там не горит. Стоят у ворот, где ломовые. Двоих пропустили, мужика с мешком и старуху. Ждут.

— Давно?

— С полчаса.

Корнеев кивнул ему и повернулся к нам.

— Идти к ним всем нельзя. — Он посмотрел на Жака. — Особенно вам.

Жак развел руками. Что тут скажешь!

— Митя идет один, — сказал Лустало. — Мы стоим за углом. Как только услышим, бежим.

— Услышите, — пообещал Митя.

Он слез с саней, поправил платок, взял муфту обеими руками и пошел вперед по Лиговке короткими шагами, как учила Аня. Со спины это была девушка, которая торопится домой и боится опоздать. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул в переулок, и подумал, что если сегодня все пройдет плохо, я буду виноват в этом больше всех.

Мы дошли до угла и встали в тени. Корнеев с одной стороны, Жак с Лустало с другой, я посередине. Переулок был недлинный, темный, с сугробами вдоль заборов, и в конце его светилось одно окно. Митя шел по нему не спеша. У ворот, где стояли ломовые сани, от забора отделились две тени и пошли следом.

Дальше все произошло быстро.

Неразборчивый возглас (что-то вроде «стой»). Потом крик. Глухой удар, будто уронили мешок. Второй крик, опять что-то уронили, потом еще удар, и еще, и потом тишина, в которой слышались два стонущих голоса…

Мы бежали. Жак обогнал меня на десяток метров.

У ворот лежали двое. Один на боку, подобрав колени к животу, и дышал так, как дышат, когда из легких вышибли весь воздух. Второй на спине, держась за правую руку, и стонал сквозь зубы. Между ними, шагах в трех, валялся нож. Простой, с деревянной ручкой, однако все-таки нож.

А над ними стоял Митя, в платке, сбившемся на затылок, в пальто, и держал в руках муфту.

— Ишь ты, — сказал он, увидев нас, обиженным голосом. — Один и вправду с ножом! На хрупкую девушку! Не стыдно?

И пнул того, что лежал на боку, в спину. Не сильно, но больно.

Наверное, чтоб пристыдить.

Я не стал говорить, что такой метод неэффективен.

Получивший пинок поднял голову. Рыжий, широкий, с рубцом через губу. Сысоев. Он увидел Митю, потом меня, потом за моей спиной Жака, и на Жаке его глаза остановились. Тюрин, молодой, тоже увидел Жака и почему-то перестал стонать.

Наверное, интуиция подсказала, что самое страшное впереди.

Я присел на корточки перед Сысоевым.

— Узнаешь?

Он узнал. Я это видел по тому, как у него дернулась щека с рубцом. Он знал, кого караулит у ворот лечебницы, и знал, кто вышел со Шпалерной.

— Господин доктор, — сказал он тихо.

— Он самый. Ну что, Ефим. Полиция здесь в двух кварталах. Нападение с ножом на прохожего, при свидетелях. Свидетелей четверо, и один из них много лет прослужил в сыскной. Тебе дадут каторгу. Ему, — я кивнул на Тюрина, — лет шесть, потому что молодой. Я ничего не забыл?

— Ничего, — сказал Корнеев сзади.

Сысоев сел. Медленно, потому что еще было больно.

— Господин доктор. Дозвольте с вами наедине. Два слова.

— Руки ему, — сказал Корнеев.

Веревки ни у кого не было. Жак снял с Мити платок, тот самый, шерстяной, и связал Сысоеву руки за спиной так, что узел лег между лопатками, а концы платка он еще обмотал вокруг запястий на два оборота. Сысоев не сопротивлялся. Тюрина Лустало поднял со снега за воротник и поставил к забору, и я мимоходом посмотрел его руку: кисть держал, пальцы шевелились, кость вроде цела. Митя бросил его на мостовую, и парень отделался ушибом. Более-менее целый.

Сысоева я отвел в подворотню, шагов на двадцать, где нас не слышали. Там было темно.

— Говори.

— Мы люди простые, господин доктор. — Голос у него был тихий. — Кормимся как умеем. Мы против вас ничего не хотим. На нас вышли. Мы не искали.

— Кто?

— Помощник от Стахеева. Присяжного. Помощник у него молодой, Гривцов фамилия. Валентин Львович. Худой, бледный, зрачки как булавки. Морфием колется. Мы ему как-то морфий доставали через Лукьяна.

Помощник присяжного поверенного, который сидит на морфии и берет его у скупщика краденого за Сенной. Стахеев про это либо не знает, либо тут какие-то свои договоренности.

— И он привел вас к Мельгунову.

— Не сразу. Только потом Мельгунов сказал, что так долго, через Гривцова, и стал говорить с нами сам.

— Что он вам говорил?

— Про вас все. Где живете, где служите, когда ходите. — Он помолчал. — Господин доктор, вы поймите. Граф ему, похоже, приказал: чтоб брака не было. Любой ценой. Мельгунов так и сказал: любой. А вас в тюрьму.

А Сысоев не дурак, понял я. Простой, университетов не кончал, но очень неглупый. Даже говорит хорошо. Эх, что ж тебя, мил человек, понесло на ту дорогу, по которой идешь?

— Тюрьму я уже видел. Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на меня снизу вверх, и я понял, что сейчас он скажет то, ради чего просился наедине.

— Мы должны были на вас напасть. Вечером, где-нибудь. Яков нападет. Он тупой, господин доктор, ему что скажешь, то и сделает, хоть в Неву прыгнет по осени. А я в стороне. Мельгунов знает, что вы с оружием ходите. Расчет такой: вы в него стреляете. Убьете или раните, все равно. А потом свидетели скажут, что вы стрелять не должны были, что он без ножа шел, только напугать, или уже убегал, а вы его уложили. И на вас дело.

Превышение необходимой обороны, или как оно называется. Ночь, переулок, человек бросается на меня, я стреляю. Двое свидетелей показывают, что ножа не было и что он кричал «не стреляйте». Следователь заводит дело. Как интересно. Ай да Мельгунов, ай да выдумщик.

— Ты, — сказал я, — собирался подставить своего же под пулю?

— Так деньги же нужны, господин доктор.

Он сказал это совершенно без стыда, не сомневаясь. Я подождал, не добавит ли он чего-нибудь. Не добавил.

— Давай дальше.

— Еще про Гривцова. — Сысоев переступил, и снег под ним скрипнул. — Он меня просил как-то: погляди вечером за одним человеком, не пьет ли. Ему, говорит, скоро показания давать, а он выпить любит, мне надо знать. Так и сказал: показания. Я поглядел. Он не пил, я его три вечера видел трезвого. А в первый вечер я ждал Гривцова у трактира на Боровой, и он с этим человеком вышел на крыльцо и дал ему листок. Бумажку. Тот ее взял и стал читать, там же, под фонарем, губами шевелил. И потом, когда я его смотрел, он ее из кармана вынимал и опять читал. Раза три при мне. Боится. Как понимаю, что скажет не то.

— Что за листок?

— Не знаю, господин доктор. Только человек этот три недели ходит и читает одну бумагу. Носит ее в кармане, при себе, я так думаю. И сейчас носит, потому что дело ваше не кончено. Он этого больше всего и боится, что вызовут.

Свидетель по моему делу. Один из двоих, которых Терехов не показал ни мне, ни Ольхину. Октябрь, пятьдесят рублей, «содействовать отъезду». И листок, по которому его учили, что говорить. Наверняка так.

— Кто он?

— Лапшин. Игнат. Помощник у медника, в мастерской на Боровой, дом восемнадцатый, во дворе, где вывеска с самоваром. Там и живет, при мастерской. Долговязый, лет тридцати, борода жидкая, рябой. Ходит в чуйке и в высоких сапогах, левое ухо у него рваное, еще с деревни.

Я запомнил. Записывать было нечем, да и не надо.

— Слушай, что будет дальше, — сказал я. — Полиции сегодня не будет. Ты и Яков идете домой, на Разъезжую, и живете там, как жили. С Мельгуновым не ссоритесь. Если он позовет и скажет делать то, о чем ты мне сейчас рассказал, ты в тот же день даешь знать. Как — скажет вон тот человек в валенках. За это получишь деньги. Я не шучу. Теперь будешь работать на меня. За деньги. Если не дашь знать, а сделаешь, заявление в полицию будет в тот же вечер, и свидетели найдутся. Понял?

— Понял, господин доктор.

— И вот еще. Про меня, про мою жену, про мой дом Мельгунову с сегодняшнего дня ты не рассказываешь ничего такого, чего бы он не знал сам. Ничего нового.

— Понял.

Я развязал ему руки. Платок отдал Мите. Я тихо передал Корнееву содержание нашего разговора. Корнеев подошел к Сысоеву и поговорил с ним. Потом они ушли. Тюрин держал руку, Сысоев шел чуть согнувшись, и на углу Лиговки ни один не оглянулся.

Нож Митя подобрал и протянул мне рукояткой. Я отдал его Корнееву. Тот хмыкнул, но взял.

Расходились у вокзала. Жак пожал мне руку и сказал по-русски, что хорошо, что я вернулся с войны, и что в следующий раз он хочет тоже бить, а не стоять за углом. Я предложил и его нарядить в девушку. Все покатились со смеху.

Лустало сказал, что следующего раза он бы предпочел не иметь. Мите я дал двадцать рублей. Он посмотрел на них с сомнением, потом на Жака, Жак кивнул, и он взял.

— Муфту, — сказал он и достал ее из кармана пальто, помятую. — Барыне отдайте. Я не потерял.

Корнеев остался на минуту у саней.

— Гривцова я знаю, — сказал он. — В конторе Стахеева третий год. Завтра с утра за ним пойдут двое. Про медника с Боровой я тоже посмотрю. Что вы собираетесь делать с этим листком, доктор?

— Не знаю еще.

— Когда решите, скажите мне.

Домой я приехал в двенадцатом часу. Аня не спала. Она сидела в столовой при лампе, в халате.

— Все целы, — сказал я с порога. — Наши все. Те двое тоже, более-менее.

Я рассказал. Про переулок, про Митю с муфтой, про нож. Потом про Гривцова, про морфий, про план со стрельбой. Она слушала, не перебивая, и при словах о превышении обороны положила ладонь мне на руку.

— Это Мельгунов, — сказала она. — Это он мог придумать. Отец не вникает в такое. Он считает, что это ниже его. Он скажет «сделайте», и все. Как это будет сделано, кем, за какие деньги, он не спросит никогда. Он бы и не понял, о чем ты рассказываешь.

— Тем хуже.

— Да, — согласилась она.

Легли мы сильно за полночь.

Телеграмму принесли утром, когда Семён ставил самовар. Я прочел ее, стоя в передней.

«Получил. Помочь можно, не по телеграфу. Человек будет в Петербурге через неделю или две, найдет вас сам, ждите. Лучше подождать, чем просить того, кто не сделает. Ракитин».

Аня прочла через мое плечо.

— О ком он?

— Не знаю. Узнаем, когда найдет.

— Две недели.

— Он прав. — Я сложил телеграмму и убрал в бумажник, к квитанциям. — Будем надеяться, что за две недели граф ничего нового не сделает. А дурак нам так поможет, что потом не разгребем.

Она не спорила.

Письмо из академии пришло на другой день, с утренним посыльным. Конференция Императорской Военно-медицинской академии, рассмотрев заключение комиссии, постановила допустить господина Дмитриева к испытанию на степень лекаря в полном объеме программы. О расписании будет сообщено дополнительно. Явиться в такой-то час в такой-то кабинет такого-то числа. Через восемь дней.

Непонятно, через восемь дней уже спрашивать что-то будут?

Я прочел это два раза и посмотрел на число.

— Как быстро, — сказал я вслух.

— Ты просил быстро.

— Просил… но не ожидал, скажу честно.

— Отвлекусь от всего, — сказал я Ане. — На несколько дней. Граф, Мельгунов, Гривцов с его листком. Все подождет. Иначе плакало мое образование.

— Подождет, — сказала она. — Садись.

Я сел. Аня принесла из кабинета учебник фармакологии.

Пилюльные массы: порошок и экстракт солодкового корня, глицерин, белая глина для тех веществ, которые с солодкой не идут. Я читал, выписывал и через час поймал себя на том, что это уже становится не так скучно. Даже немного испугался.

Так прошел день. И на другой день утром, за чашкой чая я вспомнил про пластырь.

Он лежал в ящике стола с Харбина: лист с описанием. Липкий пластырь, полоска, подушка из одного или нескольких слоев марли или чего-то другого, присыпанная йодоформом, борной или еще каким-то лекарством, сверху чем-то прикрыто. Для мелких повреждений кожи. Внизу листа было выведено «прошение о привилегии», и дальше не было ничего, потому что из Харбина я не знал, как это подать, а потом стало не до того.

Теперь я был в Петербурге, и все стало проще. С дыхательным мешком я эту дорогу уже проходил.

— Надо кое-что закончить, — сказал я.

Описание я переписал набело за час. Аня по моему рисунку сделала чертеж: полоска в разрезе, слои подписаны, в двух проекциях, чисто и без помарок. Прошение написал по образцу, который помнил, и к полудню все три листа лежали передо мной стопкой.

Комитет по техническим делам помещался на Фонтанке, в доме семьдесят шестом, у Чернышева моста, во втором этаже. Лестница, коридор, дверь с надписью. За столом чиновник в вицмундире принял прошение, описание и чертеж, прочел описание от начала до конца, посмотрел чертеж и на минуту задержался на нем.

— Чертеж не ваш? — спросил он, не поднимая головы.

Какой глазастый.

— Это не важно.

— Совершенно не важно, — согласился он и поставил на прошении номер и число, взял пошлину, выписал квитанцию и убрал бумаги в папку. — Охранное свидетельство выдадут по рассмотрении. Срок вам известен?

— Известен. Неопределенный.

— Совершенно верно.

Я вышел на набережную. На все ушло полчаса, и полчаса были потрачены не зря.

Домой я пошел пешком, по Фонтанке, и думал сперва о пластыре, потом о Кравкове, а потом о листке, который Гривцов дал Лапшину на крыльце трактира. Бумага, по которой учили лжесвидетеля. С почерком помощника присяжного поверенного, а то и самого Стахеева. Бумага, которая лежит у рябого медника в кармане чуйки, потому что он боится сказать в суде или на допросе что-то неправильно.

Я понял, что ее надо получить.

План безумный, но другого у меня не было.

* * *

Но по закону Аня отсидела две недели в келье, и сидела бы восемь месяцев, если бы Семён не солгал под присягой. Клин клином. Мне это не нравилось, но деваться некуда.

Вопрос был не в том, делать или нет. Вопрос, через кого. Я перебрал всех, кого знал в Петербурге, и процедура была недолгой. Корнеев исключался: двенадцать лет в сыскной. Просить такого человека устроить грабеж значило оскорбить его, а он этого не заслужил. Лустало с Жаком годились для переулка и для драки, но не для того, чтобы вынуть у человека из чуйки бумагу. Оставался Николай. Отставной прапорщик знал, где в этом городе покупают револьвер без бумаг и как перейти границу без паспорта, и я не верил, что его знакомства этим исчерпывались. А если он таких людей не знает, то идти самому. Попросить Аню наклеить мне бороду и усы, надвинуть картуз и встать в подворотне на Боровой. Мысль была настолько кошмарная, что я оставил ее на самый крайний случай.

Рассказывать ли Ане то, что я задумал?

Вздохнул и рассказал.

Она выслушала, тоже вздохнула и не сказала ничего. Не чувствует ли она вину? Не говорит ли — «из-за меня все это»? Не встретил бы ты меня, дорогой Вадим, жил бы спокойно.

И словами толком не объяснишь, что лучше с такими проблемами, но с ней.

В свой бывший дом я зашел тихо, никем не замеченный, и сразу пошел к Николаю.

Он был дома. Открыл, посмотрел на меня, посмотрел на лестницу за моей спиной и посторонился.

— Заходи. Опять по старым делам?

— Уже по новым!

Комната была та же: стол, шкафчик, койка под серым одеялом, на стене шашка без ножен, которую он не продал, хотя мог бы. Николай сел, показал мне на табурет и закашлялся.

— Рассказывай.

Я рассказал. Про тюрьму и монастырь. Про свидетеля, которого следователь мне не показывает и который носит в кармане бумагу, где написано, что ему говорить. Про то, чей это почерк и что значила бы эта бумага для моего адвоката.

Николай слушал, не перебивая. Когда я закончил, он помолчал и потер грудь ладонью.

— Так бы и сказал. Что ходить издалека? Снять с человека бумагу. Так и говори.

— Да. И заплатить тем, кто снимет. И тебе заплатить.

— Со мной после. — Он поморщился. — А бумагу эту потом куда? Тебе в руки?

— Мне. Через тебя. И еще одно. Пусть берут все, что у него в карманах. Кошелек, часы, если есть, табак. Все. Если у человека пропадает одна бумага и больше ничего, это не грабеж, это ясно от кого пошло. А если пропадает все, это Петербург во всей красе.

— Это они и без тебя знают. — Он посмотрел на меня с интересом. — А ты, Вадим, соображаешь. Не ожидал. Понял, как оно что на этом свете!

— Только чтобы не покалечили. Мне он нужен живой и на ногах.

— Скажу. Как выйдет.

Он встал, снял с гвоздя шинель. Старая, офицерская, без погон, с пятном.

— Ты куда?

— К человеку. Чего тянуть. Сейчас и схожу, пока светло, а ты приходи часа через два. Обещать ничего не обещаю.

— Понял.

— И не жди тут. Аграфена увидит, начнет расспрашивать, а тебе сейчас расспросы ни к чему.

Мы вышли вместе и разошлись.

Боровую я знал плохо. Она длинная, с домами вперемешку, деревянными и кирпичными, с трактирами на углах и с воротами мастерских, за которыми стучали и дымили. Извозчика я отпустил не доезжая, на углу, и дальше пошел пешком, как ходят люди, которым надо в определенный дом и не надо, чтобы это заметили.

Дом восемнадцатый оказался невысоким, в два этажа, с воротами во двор. Над воротами, на кронштейне, висел жестяной самовар, крашеный, в потеках ржавчины, с надписью по кругу, которую я не стал разбирать. Я вошел во двор и обругал себя. Рискованно так ходить. Точно борода бы не помешала. Никакого нападения, разумеется, не жду, но увидит меня месье свидетель по фамилии Лапшин и перепугается. А мне нужно, чтоб ходил вальяжно, ничего не боясь. И бумажку почитывал, не надеясь на память.

Двор был как двор. Поленница, сарай, у сарая ломовые сани без лошади, посередине колодец. В глубине, у стены, дверь с той же вывеской, поменьше, и из-за двери стук молотка по меди: чистый, звонкий, с оттяжкой. Работали.

У колодца баба в тулупе вытягивала ведро. Я подошел.

— Игнат тут? Лапшин?

— Который рябой? — Она мотнула головой на дверь, не выпуская веревки. — В мастерской. Он при ней и живет, сзади, в чулане. А вам чинить, что ли?

— Чинить. Потом зайду.

Я отошел к воротам и встал в проезде, у столба, спиной к улице, как стоят те, кто ждет кого-то из дома. Ждать пришлось недолго. Дверь мастерской открылась, и во двор вышел человек с ведром золы. Долговязый, в чуйке нараспашку, в высоких сапогах. Он дошел до угла сарая, высыпал золу на кучу, постучал ведром по бревну и повернул обратно. Рябой, это было видно издалека. Борода жидкая, рыжеватая, из тех, что растут клочьями. Шапки на нем не было, и левое ухо, когда он повернулся боком, было не такое, как правое: мочка разорвана и срослась криво, будто ее когда-то тянули клещами. Лет тридцати. Все совпадало, вплоть до самого главного, то есть до уха.

Он вошел обратно, и стук возобновился.

Значит, Сысоев не соврал. Ни в адресе, ни в приметах. Мог соврать в главном, в самой бумаге, но зачем бы ему сочинять такое, стоя на снегу со связанными руками, я не понимал.

Корнеев обещал посмотреть Лапшина. Теперь это было почти ни к чему: он существовал, и я видел его сам. А про то, что будет дальше, Корнееву лучше было не знать.

Я вышел на Боровую и пошел, не оглядываясь.

Николай ждал меня у себя, еще в шинели. Замерз, похоже, на улице, теперь отогревался.

— Ну что?

— Сговорился. — Он снял наконец шинель и повесил на гвоздь. — Люди согласны. Двое. Кто такие, тебе знать не надо, и я тебе не скажу, а сам про них знаю столько, чтобы спать спокойно. Полсотни рублей. Половину теперь, половину за бумагу. Так у них заведено.

— А когда?

— Когда выйдет. За ним поглядят. Дня два, дня три. Надо понять, куда он ходит. Если в трактир, и пьяный возвращается, то очень хорошо. Кошелек, часы, все, что в карманах, они оставят себе. Бумагу мне. Я ее тебе.

— А если бумаги при нем не окажется?

— Тогда полсотни пропали, и ты мне скажешь спасибо, что не сто.

— Мне с ними говорить? — спросил я. Спросил и пожалел: не хотел я с ними общаться.

Николай замахал руками так, что снова закашлялся.

— Нельзя! Ты что. Все через меня. Они и знать не должны, для кого это, и не узнают. Ты пойми, как оно бывает. Сегодня они тебе работу делают, честь по чести. А через месяц их городовой за шиворот, за другое, и они в участке всех сдают, кого помнят. Всех. Меня они помнят. Ну и что? Приходил отставной прапорщик, просил снять с медника бумагу. Меня вызовут, спросят, а я знать ничего не знаю. Поди, докажи! Мне терять нечего, ни чина, ни места. Одно простреленное легкое. А тебе есть чего.

Он был прав, и спорить я не стал. Я вынул бумажник, отсчитал пятьдесят рублей и положил на стол: половину им теперь, половину пусть держит у себя до бумаги. Потом отсчитал еще пятьдесят и положил рядом.

— Это что?

— Тебе.

— Не возьму. — Он отодвинул деньги ладонью. — Я тебе не за деньги.

— Знаю. И я тебе не за деньги. Возьми.

— Вадим…

— Николай Степанович. Ты за меня ходишь к людям, к которым я сам пойти не могу. Ты берешь на себя то, что мне на себя брать нельзя. Это работа. За работу платят.

Он посмотрел на деньги, потом на меня, накрыл их рукой, как накрывают карту, и убрал в шкафчик, к штофу.

— Ладно. Только это в первый и в последний раз.

— Посмотрим.

Пока он запирал шкафчик, я думал не о деньгах. О том, что этот человек выручал меня столько раз, сколько я мог припомнить, и ни разу ничего не попросил, а жил при этом на пенсию, которой ни на что не хватало. Простреленное легкое, бесконечный кашель, койка под серым одеялом. Ему нужно место. Не грузчиком и не дворником. Он грамотный, служил, писал рапорты, и голова у него работает лучше, чем у половины письмоводителей, каких я видел. В лечебнице, у Беликова, при канцелярии или при кладовой. Или еще где. Надо подумать.

— Теперь скажи, как его узнать, — сказал Николай. — Чтобы не перепутали.

— Не перепутают. Долговязый, лет тридцати, рябой, борода жидкая, рыжеватая, клочьями. Ходит в чуйке и в высоких сапогах. Левое ухо рваное, мочка порвана и криво срослась. Боровая, восемнадцать, во дворе, где самовар над воротами. Живет при мастерской. Игнат Лапшин.

— Ухо. — Николай кивнул. — Это хорошо, ухо. Ухо — это примета. Понял.

Он проводил меня до лестницы, и на площадке сказал, глядя мимо меня, вниз, в темноту:

— Ты только не думай, что я это одобряю. Я это делаю. Разница!

И важно поднял вверх палец.

— Да, — сказал я. — Я тоже не одобряю.

Дома я сел за стол и вынул из ящика харбинский лист.

Николаю я ничем помочь больше не мог, а ждать, глядя на дверь, было бы глупо. Надо довести дело с пластырем до ума.

«Треугольник». Утеман взял мои трубки, потом взял мешок, и то и другое идет без единого скандала, а Шварц из моей футбольной камеры сделал вещь, которую не стыдно показать медицинским профессорам. Деньги с завода перечисляются. Они — не главное в жизни, но пусть будут.

Завод делал резину и только резину, но пластырь на две трети и есть резина: каучуковый клей на ткани. Марля, порошок и бумага составляли треть, и с их возможностями эту треть можно было наладить за месяц.

Одна полоска с подушкой, как в Харбине, для завода ничего не значила. Заводу нужна серия. Я взял чистый лист и стал писать, чтоб было понятно всем, даже не специалистам.

Первая, самая простая: сухая марля, четыре или шесть слоев, липкие края, сверху защитная бумага. Никакого лекарства. При чистом порезе или ссадине лекарство не нужно, нужно закрыть рану и не трогать. Именно эту повязку станут покупать чаще всех остальных, и делать ее надо в трех размерах: малую, для пальцев, среднюю на все случаи и продолговатую для длинных ссадин.

Вторая с йодоформом. Это была почти та наклейка, что и на войне, только там порошок сыпался на глаз, а здесь доза должна быть одна и та же в каждой штуке, отмеренная и небольшая. Йодоформа много не надо. Его сила и его беда в том, что он всасывается, и человек может получить не заживление, а отравление. Он оставляет желтые пятна, раздражает кожу, и на большую рану его класть нельзя.

Третья с ксероформом. Лучше йодоформа во многом: не растворяется в воде, лежит годами, пахнет слабо. На подушку его можно нанести сухим, порошком. Дороже, но эту повязку возьмут аптеки, фабричные амбулатории, санитарные части. Пропитывать подушку вазелином не надо: жир дойдет до клея, и полоска отвалится в первый же час.

Четвертая для тех, кто работает с водой, грязью и маслом. Снаружи тонкая прорезиненная ткань, внутри сухая марля. Тут Утеману даже думать не придется, прорезиненную ткань его завод катает верстами. Но носить такую повязку можно часы, а не сутки: под ней кожа не дышит и мокнет, и через два дня на месте пореза будет белая размякшая дрянь, которая заживает вдвое дольше открытой раны.

Пятая без подушки. Несколько узких полосок, которые кладут поперек неглубокого пореза, чтобы держать края вместе. Не шов и не замена шву. Только для чистой раны, только после того, как остановилась кровь, и ни в коем случае при укусе, при грязи, при начавшемся нагноении. Закрытая грязная рана хуже открытой.

Потом я подумал о ногах и начал вторую серию.

В Маньчжурии были роты, в которых половина людей хромала, а хромали они не от японских пуль. Стертые пятки, мозоли, пузыри, которые лопаются на втором переходе и к третьему дню становятся ранами. Против этого есть одно средство: заклеить, пока кожа только покраснела и заболела, до пузыря. Прочный липкий пластырь в рулоне, маленькой плоской катушкой, которую можно носить в кармане. Походная лента. Из всего, что я писал в тот вечер, это была наверное самая нужная вещь. К ленте фигурная накладка на пятку и узкая, на палец. И кольцо для сухой мозоли: войлочное, с липким основанием, с отверстием посередине, чтобы мозоль сидела в дыре, а давление сапога принимало на себя кольцо. Оно не лечит. Оно позволяет дойти. Вместо войлока годилась фланель в несколько слоев или вата между слоями ткани. Не резина. Она, в отличие от войлока не дышит, и мягкое кольцо из резины к концу перехода будет мокрым от пота. Хотя пусть Шварц попробует и то и другое.

Последним шел салициловый мозольный пластырь: круг с салициловой кислотой в центре и защитное кольцо вокруг, чтобы кислота не разъедала здоровую кожу. Но к нему будет предупреждение длиннее, чем к остальным, вместе взятым. Только на сухую мозоль. Не на пузырь, не на ссадину, не на трещину. Не накануне похода. Размягчить солдату мозоль и на следующее утро послать его на двадцать верст значило получить на месте мозоли рану. Выдавать через фельдшера, а не класть в ранец каждому.

Аня вошла, когда я дописывал. Она посмотрела на листы, на два столбца, которые у меня получились, и на кривой рисунок пяточной накладки, и села рядом.

— Дай карандаш.

Через десять минут накладка на пятку и накладка на палец лежали передо мной в двух проекциях, а кольцо в разрезе. Она рисовала очень быстро.

— Это тебе для чего?

— Для Утемана. «Треугольник». Знаешь такого?

Если бы она сказала «да, это лучший папенькин друг», осталось бы только схватиться за голову. Но нет. К счастью и к сожалению.

Письмо я написал тут же, короткое. Что у меня есть предложение по новому производству, простому по устройству и много большему по объему, чем трубки и мешки, что привилегия заявлена и что я прошу назначить час, когда Франц Францевич сможет меня принять. Семён отнес его посыльному на угол, а я сел учиться.

Ответ пришел утром, с тем же посыльным, на бланке правления. Три строки, писарской рукой, и подпись Утемана: рад видеть, сегодня в три часа.

На Обводный я поехал на извозчике, с папкой на коленях. В папке лежали описание, чертежи Ани, квитанция Комитета и, в отдельном конверте, четыре пластыря с войны. Марля пожелтела, клей на краях подсох, но полоски были целы, и для того, чтобы показать, чем это должно быть, их хватало.

Сторож на проходной открыл калитку не спрашивая. Во дворе, между гор ящиков с галошами, тянуло серой и сырым каучуком, и этот сладковатый запах я почувствовал издалека. В приемной правления письмоводитель посмотрел в книгу, отыскал мою фамилию и открыл передо мной дверь.

Утеман поднялся из-за стола. Он не изменился за эти месяцы ни на волос: сухой, аккуратный, с цепочкой поперек жилета, с той же бородой, подстриженной так, что казалось, ее подстригают каждое утро. Стол был завален тем же, чем и тогда: обрезками ремней, подошвами, кусками сырой резины. План завода висел на стене за его спиной.

— Приветствую вас, доктор.

— Добрый день, Франц Францевич.

— Садитесь, пожалуйста.

Он показал на стул.

Я рассказал ему о войне, Утеман покрутил головой, повздыхал, задал несколько вопросов, а потом перешел к делу.

— Мешки и трубки идут. Земства берут, торговые дома берут. Интендантство думает, и думать оно будет, я полагаю, до конца войны. Вы обещали что-то большее, чем мешки. Я вам верю, но хочу видеть.

Я открыл папку и положил перед ним конверт. Он вынул наклейки, рассмотрел одну, вторую, потянул за край, посмотрел, как отстает бумага от клея. Потом прочел описание. Он читал медленно, по-немецки шевеля губами на некоторых словах, и не поднимал головы, пока не дошел до конца. Потом взял чертеж, и над ним он сидел дольше, чем над описанием.

— Итак. Марля, каучуковый клей, бумага. Все.

— Все.

— Просто. — Он посмотрел на наклейку у себя в пальцах. — Простите за слово, доктор, но я скажу: гениально. Как галоша. В галоше тоже нет ничего, кроме резины и колодки, а на ней стоит весь наш огромный завод. Покупателей, как мне кажется будет много, и очень.

— Да. Все, кто режется. Кухарка, слесарь, солдат, барыня с ножом для фруктов. В Петербурге в день режутся, я думаю, несколько тысяч человек, и каждый обматывает палец тряпкой. Пусть обматывает этим.

— То есть аптеки…

— Аптеки, фабричные амбулатории, лавки, железные дороги. Армия отдельно.

Я положил перед ним второй лист.

— Здесь серия для ног. Просто и понятно. Если армия это не возьмет, совершит большую глупость.

Он прочел второй лист так же, как первый. На кольце из губчатой резины он поднял голову, хмыкнул и позвонил. Вошел письмоводитель.

— Шварца. Сюда. Немедленно.

Шварц явился через пять минут, в том же сером халате в масляных пятнах, с папкой под мышкой, и пенсне его сидело на носу так криво, будто он его надевал на бегу. Он пожал мне руку, сказал «рад» и сел, отодвинув от себя подошвы и обрезки ремней, чтобы положить папку. Утеман подвинул ему листы и наклейку.

Шварц читал иначе. Он читал, как читают чертеж: с карандашом, делая на полях пометки, и два раза вернулся к началу. Наклейку он рассмотрел на свет, отклеил бумагу, приложил липкой стороной к тыльной стороне левой кисти, придавил, подождал и отодрал.

— Клей плохой, — сказал он. — Аптечный. Тянется. След остается. Так не пойдет. У нас будет иначе: каучук, канифоль, окись цинка, немного ланолина. На каландре, на ткань, как прорезиненную. Это мы умеем.

— Как долго? — спросил Утеман.

— Две недели. Может, три.

Шварц снял пенсне, протер и надел уже прямо.

— Теперь марля. Марля не может идти через цех. Никогда. Там сера, там пыль. Отдельный цех. Отдельные люди. Женщины, с чистыми руками, в чистом. Марля стерилизуется паром до того, как режется, и после.

— Он посмотрел на меня. — Взвешивать. Каждую штуку.

— Именно, — сказал я.

Утеман молчал и слушал.

— Что еще?

— Кольцо, — сказал Шварц и постучал карандашом по чертежу Ани. — Губчатая резина у нас есть. Но резина не дышит. Войлок дышит. Пот. Сделаем оба варианта.

— Посмотрю.

— Тексты, — сказал я. — На каждой коробке должно быть написано, для чего применять можно и для чего нельзя. Особенно на стягивающих полосках и на мозольном пластыре. Эти тексты напишу я. Слово в слово, без сокращений ради места на коробке.

Утеман посмотрел на меня так, как смотрел тогда, когда я отказался делать стенки трубки тоньше.

— Тексты ваши, коробки наши. Согласен. Условия обсудим, когда будут образцы.

— Согласен.

— Тогда мы постараемся побыстрее, — сказал он и встал. — Генрих Карлович, давайте побыстрее. Доктор, вы же будете приезжать смотреть?

— Да, конечно.

— Хорошо.

Он пожал мне руку. Шварц проводил меня до лестницы, провел через цех, где пахло горячим каучуком так, что першило в горле, и на площадке спросил, сколько слоев марли я считаю правильным: четыре или шесть. Я сказал: четыре на малую, шесть на остальные. Он кивнул.

* * *

…Адрес у меня был со вчерашнего вечера. Корнеев прислал его с посыльным. Большой Казачий переулок, дом с аркой, третий от Гороховой, во дворе флигель, четвертый этаж, меблированная комната в квартире вдовы чиновника. Приметы: лет двадцати пяти, высокий, очень худой, лицо белое, как у больного, ходит быстро. Из конторы Стахеева выходит около пяти.

Значит, к пяти надо быть в переулке. Или даже пораньше.

Дом с аркой я нашел сразу. Обыкновенный, в четыре этажа, с лавкой в нижнем и воротами во двор. Двор колодцем, посередине сугроб, у стены поленница. Флигель в глубине, узкий, с черной лестницей, на которой было темно. Я нашел дверь с медной ручкой и дернул звонок.

Открыла женщина лет пятидесяти, в шали поверх платья, с ключами на поясе. Из-за ее плеча выглянул мальчишка и исчез.

— Валентин Львович Гривцов здесь живет?

— Здесь. — Она оглядела меня с ног до головы, как оглядывают человека, который пришел не по ее делу. — А вы кто ему будете?

— По делу. Он мне должен был бумагу составить. Прошение.

— А чего же не в контору? Он в конторе весь день сидит.

— Он передал, чтобы вечером, домой. А передавал через такого человека, который адрес едва вспомнил. Вот я и засомневался, туда ли пришел.

— Туда, туда.

Она явно подобрела.

— Это же вы ему платить будете? За прошение?

— Да.

— Вот и хорошо. Тогда я с него сегодня же непременно потребую! Второй месяц не платит. Второй месяц!

— Не может быть, — сказал я. — Он же помощник присяжного поверенного, не абы кто.

— Может, может! Вот, полюбуйтесь.

Она вынула из кармана под шалью бумажку и развернула. «Обязуюсь уплатить за наем комнаты за январь и февраль сего года двадцать четыре рубля не позднее пятнадцатого апреля. В. Гривцов». И число.

Тот же почерк. Мелкий, с наклоном, с сильным нажимом на прямых. Буква «д» с петлей вверх, как учат в гимназии и как потом никто не пишет, кроме тех, кого выучили в гимназии. «Т» в три палочки. В показании Лапшина эти буквы были такие же.

— Расписки мне пишет, — сказала вдова. — Я ему говорю: мне не расписки, мне деньги. Я вдова, у меня комнаты, а не касса. Он: на днях, на днях. И весь какой-то дерганый. То дома днем лежит, то ночью ходит. Чиновник у меня был жилец, тихий, царство ему небесное. А этот… Странный какой-то.

— Он дома?

— Нет, но скоро должен прийти. Он всегда к этому времени приходит. Передать что?

— Не надо. У меня еще дело тут рядом, я зайду через час. Вы ему пока не говорите, а то он опять уйдет куда-нибудь, а мне за ним бегать некогда.

— Не скажу, — охотно пообещала она. — Только вы уж потребуйте, чтоб он заплатил.

Я спустился, вышел через арку и встал на другой стороне переулка, у чайной, где в окне стоял самовар и никто не смотрел на улицу.

Ждать пришлось минут двадцать.

Из арки вышел высокий человек в темном пальто, в котелке, с портфелем, и пошел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Худой, это было видно даже в пальто. Я подумал, что он идет в аптеку и не ошибся.

Аптека была на углу, с двумя шарами в окне, зеленым и красным. Он вошел. Я шагнул к окну не спеша, как подходят к витрине, и начал смотреть между шарами. Гривцов прошел в глубину, к перегородке, и оттуда появился молодой человек в халате, скорее всего помощник провизора, и они куда-то скрылись. Что происходило дальше, мне видно не было.

Я вернулся к арке и встал в ней, с той стороны, где темнее.

Он шел обратно так же быстро и портфель прижимал к боку локтем. Я шагнул навстречу, когда до него оставалось три шага.

— Валентин Львович.

Он остановился. Посмотрел на меня, и лицо у него стало еще белее, чем было, хотя, казалось бы, некуда. Он узнал меня. Сразу, без сомнений. Я его не помнил вовсе.

— Что вам нужно? — Голос у него был высокий и срывался. — Я вас не знаю. Я позову полицию.

— Вы меня знаете. Вы меня узнали, я это вижу. Так?

Он молчал, потом кивнул. Отрицать очевидное было глупо, и он решил этого не делать.

— Тогда зовите. Вон городовой, на углу. Зовите, и я покажу ему вот это.

Я вынул из кармана листки и развернул. «Показание Игната Лапшина». Он посмотрел, и я увидел, что он их узнал тоже.

— Ваш почерк?

Он ничего не сказал. Его начало трясти.

— А еще, — сказал я, — если заглянуть к вам в портфель, там, наверное, лежит склянка. Или порошки. Полученные сейчас в аптеке на углу от помощника провизора за деньги, без рецепта, без записи в книге. Морфий отпускают по рецепту врача. Тот, кто отпускает иначе, отвечает по закону, и это не штраф. Тот, кто берет, тоже. И это еще не самое худшее. Вы, я думаю, хотите через год-другой стать присяжным поверенным. Совет присяжных поверенных, насколько мне известно, морфинистов в сословие принимает с большим трудом. А я сделаю так, что о вашем пристрастии будет знать очень много людей. Мне это, признаться, будет даже приятно.

Он взял себя в руки. Закрыл глаза, открыл, переложил портфель в другую руку.

— Я все понял, — сказал он. — Только не здесь. Не на улице. Пойдемте ко мне. Там поговорим.

— Пойдемте.

Комната была узкая, в одно окно на двор, и холодная: печь с утра не топилась. Кровать под тонким одеялом, стол, два стула, на столе десятый том Свода законов и стопка бумаг, придавленная чернильницей. На гвозде старое пальто. Больше ничего. Ни ковра, ни занавески, ни картинки на стене. Хозяйка сказала правду: платить ему было нечем. Помощник присяжного поверенного, в уважаемой конторе Стахеева, при таком-то клиенте, как граф Батурин, и живет, как студент, которому не присылают денег. Все, похоже, уходило в аптеку на углу.

Он не снял пальто. Стоял у стола, держась за спинку стула, и смотрел на меня. Портфель положил на кровать.

— Вам нужно сделать укол, — сказал я. — Делайте. Я подожду. Разговор будет длинный, а вы через полчаса не сможете говорить.

Он посмотрел на меня долго. Я отвернулся, разве что наблюдая боковым взглядом, чтоб он вдруг меня не решил зарезать.

Гривцов снял пальто, раскрыл портфель и что-то из него достал.

Через несколько минут он подошел ко мне и сел напротив. Руки перестали дрожать, лицо стало живее.

— Спрашивайте, — сказал он. — Я отвечу.

— Сколько вы работаете на Мельгунова?

— Я работаю на Стахеева. Третий год. Мельгунов ходит к Стахееву по делам графа с тех пор, как я там. У графа много дел. Имения, дом, подряды, векселя. Все это идет через Стахеева, а приносит Мельгунов. Он приносит, а нам платят. Бумаги, справки, выписки, поверенные в мировых. Мне поручали многое.

— Например, писать показания.

Он опустил голову.

— Я знал, кто такой Мельгунов. Все в конторе знают. Но Мельгунов платит. Он мне сказал в первый раз, года два назад: Валентин Львович, вы человек способный, а Стахеев вас не ценит. И дал пятьдесят рублей за бумагу, которая стоила десять. Так и пошло.

— Что вы знаете по моему делу? Давайте все, с самого начала.

Он рассказал. Не сразу и с длинными паузами. Что граф, узнав о венчании, позвал Мельгунова и велел ему разрушить брак. Любыми средствами. Меня, по словам графа, надлежало отправить в тюрьму, потому что я его смертельно оскорбил и оскорбление это ничем другим не смывается. Дальше было все, что я знал: Сысоев с Тюриным, обыск, тюрьма, мировой суд, восемь месяцев, Старая Ладога. А теперь свидетели по уголовному делу, и ему велено было готовить показания, и он готовил.

— А что говорит графиня? Мать Ани? Вы знаете?

Он посмотрел на меня удивленно, будто не ждал этого вопроса.

— Немного. Графиня против. Я это знаю от Мельгунова. Он спрашивал у меня, что будет, если она не захочет подтверждать. Но там я мало что мог подсказать. Одно дело, просто скажет «не помню», другое — пойдет на конфликт с графом. Она не хочет ни суда, ни монастыря, ни того, чтобы брак ломали. Ей не нравится… — Он поискал слово. — Мезальянс. Но она говорит, что теперь ничего не поделаешь, и не надо позорить дочь на всю Россию. Только у нее в этом доме нет голоса. Никакого. Она боится графа. Его все боятся, а она больше всех. Он там не муж, он… — Гривцов не договорил. — В общем, она молчит.

— Что еще Мельгунов делает для графа? Кроме попытки разделаться со мной.

— Многое. У графа пароход, ходит из Петербурга и из Ревеля, грузовой, фрахты. Пароходом занимается Мельгунов целиком.

Пароход меня не интересовал. Не до парохода как-то.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь так. У меня бумага, написанная вашей рукой. Есть расписка вашей хозяйке, той же рукой, любой эксперт скажет, что рука одна. Есть человек, который видел, как вы давали эту бумагу меднику Лапшину на крыльце трактира на Боровой. Есть аптека на углу. Что я со всем этим сделаю, я вам не скажу, потому что еще не решил.

— Вадим Александрович. — Он встал. — Я вас прошу. Я не буду давать показаний. Ни следователю, ни в суде, никому. Не потому что я вам враг. Если я дам такие показания против Стахеева и Мельгунова, я не буду присяжным поверенным. Никогда, ни в Петербурге, ни в Вологде. А больше я ничего не умею. Отец умер, когда я был на втором курсе, я доучивался на гроши, эти три года в конторе, это все, что у меня есть. Лучше я… — Он замолчал и договорил тише. — Лучше я покончу с собой. Я не пугаю вас. Я это обдумывал и раньше.

Я молчал. Он говорил правду, это было видно, и это ничего не меняло.

— И потом, — сказал он. — Вы не знаете Мельгунова. Если он узнает, что я могу дать на него показания, он не будет ждать. Он меня просто убьет. Он страшный человек, Вадим Александрович.

— Я буду думать, — сказал я. — Пока что вы молчите. Мельгунову ни слова о том, что бумаги у Лапшина нет и что вы меня видели. Когда Лапшин к вам прибежит и скажет, что его ограбили, вы ему поверите. Ограбили. Бывает. Это Петербург.

Он кивнул. Потом посмотрел на меня.

— Я могу сделать одну вещь, — сказал он. — Сказать Мельгунову, что свидетель ненадежен. Что Лапшин ведет себя странно. Что он, кажется, не в себе. Что обжаловать нынешнее решение, которое в вашу пользу, и вести его к следователю нельзя: нагородит такого, что подведет всех, и меня, и Стахеева, и графа. Мельгунов мне поверит. Я с Лапшиным работал, я его видел. Он и в самом деле такой. Это заставит Мельгунова остановиться. Не отступить, но остановиться, чтобы подумать.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Скажите.

Он проводил меня до двери. Испуг в его глазах не прошел, разве что стал менее заметным.

Когда я вернулся домой, Семен сказал мне только два слова:

— От Ракитина.

— Что от Ракитина?

— Записку принесли. Рассыльный, с Литейного. Сказал, от подполковника Ракитина, велел в собственные руки. Час назад.

Ракитин в Петербурге? Он написал «человек найдет вас сам», а не «приеду». Или что-то случилось, и он здесь? Я взял конверт. Плотный, серый, без надписи, запечатанный сургучом без печати, просто каплей.

Внутри было пол-листа.

«Милостивый государь Вадим Александрович. Андрей Платонович Ракитин просил меня разыскать Вас, что я и делаю. Если Вам удобно, буду ждать Вас сегодня в девять часов вечера в кофейной Гофмана на Литейном, за столиком у окна, с газетой. Спросите Алексея Сергеевича. Б.».

Никакой фамилии. Кофейная, окно, газета. И «Б».

— Ракитин? — спросила Аня. Она вышла меня встречать вместе с Семеном.

— Нет. Человек от него. Зовет через час, на Литейный.

Я рассказал ей все, что было за день. Про Николая, про расписку, про Гривцова. Она задумалась.

— Потом поговорим. Что скажет этот приятель Ракитина, надо узнать. От этого многое зависит.

Кофейная Гофмана для такого дела подходила: два окна на улицу, шесть столиков, буфет с пирожными под стеклом и шипящая кофейная машина. В девятом часу здесь сидели три человека: две дамы над шоколадом и мужчина у окна с «Новым временем».

Ему было лет пятьдесят. Среднего роста, плотный, с коротко стриженной седеющей головой и подстриженными усами, в хорошем штатском пальто, которое он не снял, а только расстегнул. Лицо крупное, с тяжелым подбородком. В зале Лустало он бы, скорее всего, смотрелся своим. Эдакий постаревший седой борец. Пальто на нем сидело как мундир.

— Алексей Сергеевич?

Он сложил газету, встал, подал руку.

— Беседин. Садитесь, доктор. Кофе здесь приличный, пирожные — я бы не сказал. Возьмите кофе.

Я взял кофе. Беседин подождал, пока девушка отойдет от столика.

— Андрей Платонович просил меня помочь вам, — сказал он. — Очень просил. Мы с ним служили на дороге, в Маньчжурии, в девятьсот первом и втором. С тех пор я знаю о нем две вещи: он не болтает и не бросает тех, с кем дружит или кто ему помог. За вас он поручился. Больше, Вадим Александрович, я о вас не знаю ничего. Расскажите.

Я рассказал. Английская набережная, Извеков, циркуляр. Война. Аня в Харбине, венчание. Письмо графа. Обыск, Шпалерная, мировой суд, восемь месяцев, Старая Ладога, княгиня, Гиляровский, свобода. Мельгунов, Сысоев с ножом в переулке. Гривцов. Про то, как я получил показания Лапшина, я сказал коротко: попали в руки.

Беседин слушал, не меняясь в лице, и только под конец начал крутить головой из стороны в сторону, как человек, у которого затекла шея. Наверное, это у него означало сильные эмоции.

— Мда, — сказал он, когда я закончил. — Мда. С ума сойти. Вот это у вас получилось. Сюжет для романа, иначе и не скажешь! Вам непременно надо попросить Гиляровского, чтобы он это написал. Он умеет.

— Не надо пожалуйста.

— Не хотите Гиляровского, могу познакомить с другим кем-нибудь. Кстати, только что виделся с одним. Михаил зовут. Молодой, но прыткий. Напишет о ваших приключениях как надо! Своеобразно, но хорошо. Нервный только какой-то он стал в последнее время, работает целыми днями, ну да ничего. Жена у него в больнице служит, помогает ему, когда он про медицину пишет. Хотите, познакомлю?

— Пока не надо, — сказал я. — Может быть, потом.

— Как скажете.

Он допил кофе.

— Теперь о деле, — сказал он. — Вы хотите знать, могу ли я помочь. Отвечу так: буду думать, как это сделать, и сразу не отвечу. Голословно я ничего не обещаю, и вы сами, я думаю, не поверите тому, кто обещает решить все проблемы разом. Прийти в окружной суд и потребовать, чтобы следователь прекратил дело, я не могу. Прийти в Синод и стукнуть кулаком по столу — тоже. Не такая сейчас в стране ситуация.

— Понимаю.

— О Батурине я слышал. Лично не знаком. Говорят, что он немного сумасшедший. Не в медицинском смысле, а скорее в другом. Он слишком поверил в себя. В свою звезду. Много заработал, получил все, чего хотел, и решил, что знает все лучше всех. С такими людьми сложно. Сказать ему «отстаньте от доктора» нельзя, он не услышит. Если государь ему это скажет, он и государя, я думаю, не послушает. Так что с ним надо иначе. Как — я подумаю и скажу.

— А Мельгунов?

— Фамилия не на слуху. Но знакомая. Может, где-то она попадалась в учетах. Завтра узнаю. Все завтра.

Он вдруг внимательно посмотрел на меня.

— Вы сказали, у графа пароход, и им целиком занимается Мельгунов.

— Так сказал Гривцов.

— Очень интересно.

— Наверное, завтра я пришлю вам записку, — сказал он, вставая. — Пришлю в любом случае. Если я чего-то еще не узнал и встречу придется отложить — напишу об этом. Спокойной ночи, доктор.

Он положил на стол мелочь за оба кофе, взял газету, надел шляпу и вышел. Через окно я видел, как он перешел Литейный.

* * *

Готовые платья продавали у Гостиного двора, в магазине с двумя окнами, где на подставках стояли безголовые манекены в пальто и сюртуках. Приказчик оценил меня от ворота до сапог быстрее, чем я успел снять шапку.

— Черный или темно-серый? По случаю или на каждый день?

— По случаю. Темный.

Он снял с меня мерку, ушел в глубину и вернулся с тремя сюртуками сразу, перекинутыми через руку. Первый висел на мне мешком. Второй сел. Приказчик обошел меня кругом, одернул полы, пощупал спину и объявил, что как на заказ. Он преувеличивал, но не сильно. Сюртук был черный, тонкого сукна, с шелковыми отворотами. К нему нашелся жилет из того же сукна, белая рубашка с высоким стоячим воротничком и галстук, темный, без рисунка, единственный из десятка, на который я мог смотреть без раздражения.

Приказчик попробовал было предложить к сюртуку пальто, цилиндр и трость, потому что человек, покупающий сразу все, для такого магазина находка. Пальто у меня было, трость мне была нужна как собаке пятая нога, а в цилиндре я себя представил и решил, что лучше пойду в шапке.

— Сапоги при вас хорошие, — сказал приказчик, посмотрев вниз, когда понял, что больше из меня ничего не вытянет.

В Пассаже Аня ходила по галерее быстро, не задерживаясь у того, что ей не нужно. Я шел на шаг позади и разглядывал витрины.

Она выбрала магазин на втором этаже, не самый большой, и там платье нашлось быстрее, чем я ожидал. Темно-синее, похожее на харбинское, но не суконное, а шелковое. Тоже лаконичного покроя, с длинным рукавом и небольшим стоячим воротником, без кружев, без бантов, без всего, что мешает человеку в нем двигаться. Продавщица, полная дама с булавками на груди, увела ее за занавеску, а меня усадила в кресло у зеркала и принесла журнал, который я не открыл.

Через десять минут занавеска отодвинулась.

Платье сидело так, будто его шили на нее. В плечах, в талии, по длине, нигде ни складки. Продавщица обошла Аню, ощупала швы под мышками, отступила и развела руками.

— Ни единого шва трогать не надо, сударыня. Такое бывает раз в год.

— Повезло, — сказала Аня и посмотрела на меня в зеркало. — Иначе бы шить некогда.

Про перчатки и шляпу она решила сама, за пять минут. Перчатки темные, лайковые, шляпа синяя, маленькая, без перьев. Продавщица предлагала другую, с целым птичьим крылом на боку, и Аня посмотрела на крыло так, будто ей предложили надеть на голову курицу.

На обратном пути она молчала, держа сверток на коленях, и только у Таврического сказала:

— Отец говорил, что готовое платье носят горничные. Он был бы поражен.

— Он много чем был бы поражен.

— Да. Не то слово.

Когда приехали домой, Аня развесила синее на спинке стула у окна, обошла его два раза, поправила рукав. Волновалась. Я старался вообще не думать о собрании.

К шести я был одет, и одет плохо. Галстук не давался. Я завязывал его три раза, и три раза он ложился набок, как язык у собаки в жару. Аня вошла в кабинет уже в синем, в перчатках, со шляпой в руке, посмотрела на мои усилия и отобрала галстук.

— Стой прямо. И не дыши.

Она завязала его с первого раза, как будто всю жизнь только этим и занималась, оправила воротничок и отступила на шаг.

— Ну вот. Теперь ты похож на врача, которому дают орден. А не на врача, которого сейчас арестуют.

— Вообще-то, если говорить точно, возможно и то, и другое… Поэтому схожесть объяснима.

Аня вздохнула.

— Тут ты, к сожалению, прав.

Семён принес сапоги. Смотреться в них можно было, как в самовар, и он держал их так, будто нес что-то бьющееся. Сюртук сидел, рубашка не жала, жилет застегнулся на все пуговицы. В зеркале в передней стоял человек, который выглядел прилично. Вот уж, что называется, насколько обманчива внешность, пошутил я, но шутку никто не оценил.

Аня надела шляпу перед тем же зеркалом, повернулась влево, вправо, поправила шпильку и сказала, что готова.

Внизу ждал извозчик. Мы поехали.

В доме номер четыре я уже был. Когда уезжал на войну, и когда уже вернулся. Но, разумеется, не во всех его залах и кабинетах. Сейчас около него не стояли разнообразнейшие телеги, и люди разошлись. Муравейник он сейчас не напоминал.

У подъезда виднелось несколько карет и городовой, который смотрел на приезжающих без интереса. Внутри, в прихожей, двое служителей в форменных куртках принимали шинели и подавали номерки.

За столиком у лестницы сидел чиновник с длинным списком и сверял приглашения.

— Дмитриев, Вадим Александрович. — Он нашел строку, поставил галку и поднял голову. — С супругой. Пожалуйте наверх, во второй этаж. Собрание в большом зале.

Аня поправила перчатки и взяла меня под руку. Браунинг лежал в правом кармане нового сюртука и портил ему линию. Я переложил его во внутренний. Вроде стало получше.

Зал наверху был длинный, с двумя рядами окон, закрытых на ночь тяжелыми шторами. В конце висел портрет императрицы Марии Федоровны, перед портретом стоял стол под зеленым сукном. На столе стояли в ряд футляры, красные и синие, и лежали папки. Перед столом в несколько рядов расставили стулья, и они были заняты больше чем наполовину. Врачи в сюртуках и вицмундирах, несколько офицеров, дамы, два священника, служащие общества с папками под мышкой, которые все время куда-то ходили. Никакой музыки, никаких лакеев с подносами. Собрание, а не бал. Мне это подходило.

А где же господин Борщов? Вот он, собственной персоной! Меня он тоже заметил. Подобострастно улыбнулся, поклонился. Боится, сволочь. Правильно делает.

Княгиню Гагарину я увидел раньше, чем она нас, и только потому, что она была выше всех дам в зале и стояла посередине прохода, как стоят у себя дома. Она повернула голову, увидела Аню, увидела меня и засмеялась. Смеялась она громко, и на нее даже оглянулись.

— Наконец-то! — сказала она нам. — Если бы я не назвала им ваш адрес, вас бы до сих пор искали по всему Петербургу. Они пришли ко мне с вопросом, где живет доктор Дмитриев, представьте себе. Ко мне! Как будто я справочная контора.

— Спасибо, Елизавета Сергеевна, — сказала Аня. — Значит, это вы.

— Я. Кто же еще. — Княгиня оглядела платье, шляпу, перчатки, и ничего не сказала, но в этом молчании было явное одобрение. — Вы, доктор, могли бы и сами уведомить общество, где живете. Уволились и пропали. Они вас искали по бумагам, а в бумагах вы значитесь на каком-то Суворовском.

— Я не знал, что меня ищут, ваше сиятельство.

— Теперь знаете. Идите ко мне, Анна. Отсюда ничего не видно, я вас поставлю там, где видно все. А вы, доктор, садитесь. Вас будут вызывать.

Она увела Аню вперед, к боковой стене, где стулья стояли под углом к столу, и я остался в третьем ряду один. Канцелярия, которая, отчаявшись, догадалась спросить у княгини Гагариной, заслуживала уважения.

Собрание началось с опозданием в четверть часа, что для собрания было почти вовремя.

Из боковой двери вышли несколько человек, и по тому, как встал зал, я понял, кто из них главный. Старик в генерал-адъютантском мундире, с седой бородой, с орденами, шел медленно и не глядя по сторонам, и его пропустили к середине стола. Граф Воронцов-Дашков. Председатель Главного управления. Я знал его по портретам и представлял себе почему-то немного другим. Довольно суровый, даже грозный внешний вид.

Рядом с ним сели двое: полный генерал в мундире военного врача и штатский в вицмундире, лет пятидесяти, лысоватый, с аккуратной бородкой, из тех, кто на всех собраниях сидит с папками.

Воронцов-Дашков говорил стоя и недолго. Общество, сказал он, собрало сегодня тех, кто вернулся с Дальнего Востока, и тех, кто отправлял туда поезда и людей, и сделало это для того, чтобы вручить им то, чем государь и общество отметили их труд. Речей не будет. Он сам не любит речей, а те, кто вернулся с войны, любят их еще меньше.

Потом сел. Зал сел за ним.

Штатский с папками встал и назвал себя: управляющий делами, Вельяминов. Фамилия резанула по уху. Полковник Вельяминов, приходивший к нам в Харбине с письмом графа, был другой человек, и все-таки на одну секунду мне стало неприятно. Потом это прошло.

Первым вызвали врача, вернувшегося из Маньчжурии. Немолодой, с грустным лицом, он вышел к столу и выслушал выписку об ордене Святого Станислава третьей степени. Принял от председателя футляр и грамоту и спокойно вернулся на место. Зал похлопал. Второму, заведующему санитарным поездом, зачитали благодарность Главного управления за образцовое устройство перевозки раненых, и он, тучный, с одышкой, долго кланялся. Я посмотрел на Аню. Она слушала. Про санитарные поезда она знала много. И про образцовое устройство перевозки раненых — тоже. больше, чем все в этом зале, кроме этого человека.

Третьей была сестра милосердия, молодая, в косынке, из Кауфманской общины. Ей зачитали благодарность общества за самоотверженную работу при эвакуации раненых, она вышла, взяла бумагу, сказала «благодарю» так тихо, что услышал только первый ряд, и села, красная до ушей. Аня повернула голову и посмотрела на нее, а потом на меня, и я понял, о чем она думает. О том, что могла бы сидеть на этом стуле, в косынке. Или не сидеть нигде.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал Вельяминов.

Я встал и пошел к столу. Идти было шагов пятнадцать. За это время я успел подумать, что сейчас все и закончится, и что закончится правильно. Ракитин в фанзе у Мищенко сказал ясно: скромный орден, по гражданскому ведомству, за медицину. Орден, который никому не бросится в глаза. Станислав третьей степени и был такой орден. С него начинают. Его дают учителям гимназий и столоначальникам за выслугу.

Вельяминов читал выписку из высочайшего указа. Государь император, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать бывшему зауряд-врачу Российского общества Красного Креста Дмитриеву орден Святого Станислава третьей степени за труды по оказанию медицинской помощи больным и раненым воинам на театре военных действий.

Все так. За медицинскую часть. Как договаривались.

Воронцов-Дашков встал, взял у управляющего красный футляр и лист.

— Поздравляю вас, доктор. Общество благодарит вас за службу.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, сухую и легкую, и я пошел на место. В футляре лежал маленький красный крест с орлами между концами, на ленте с белыми полосками. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она улыбалась. Княгиня рядом с ней хлопала, коротко и громко, как делала все.

Управляющий делами тем временем закрыл папку, положил ее слева и открыл следующую. Я ждал, кого вызовут теперь.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал он снова.

В зале обернулись. Я не встал. Первая мысль была простая: ошибся, взял не ту папку, сейчас поправится. Он не поправился. Он поднял голову, нашел меня в третьем ряду и подождал.

— Прошу вас, доктор.

Я встал во второй раз. Пятнадцать шагов теперь показались длиннее.

Государь император, читал Вельяминов, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святой Анны второй степени с мечами.

За что именно и в каких делах, в выписке не стояло. Стояло только «с мечами», и этому залу хватило. Мечи давали за бой. Врачу Красного Креста мечи не давали, и в зале сидели люди, которые это знали лучше меня. Полный генерал в мундире военного врача посмотрел на меня поверх очков. Кто-то во втором ряду сказал негромко «позвольте», но его не поддержали.

Воронцов-Дашков взял второй футляр, побольше, и вторую грамоту, и посмотрел на меня так, как не смотрел в первый раз. Внимательно.

— С мечами, доктор, — сказал он. — Это не по нашей части. Но вручить велено нам, и я вручаю с удовольствием.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, и на этот раз рукопожатие было чуть дольше. Я взял футляр и лист, повернулся и пошел через зал, и зал хлопал громче, чем врачу из Маньчжурии, и во втором ряду кто-то шептал соседу. Я сел. Два футляра на коленях, красный и красный побольше.

Аня сидела у боковой стены и не улыбалась. Она смотрела на меня, и лицо у нее было удивленное. Княгиня наклонилась к ней и сказала что-то на ухо. Аня кивнула, не отводя глаз.

Дальше вручали еще двоим, я слышал имена и не запомнил их. Потом Воронцов-Дашков встал, сказал, что собрание окончено и что чай подан в соседней комнате, и вышел в боковую дверь первым, не задерживаясь. Ему было под семьдесят, и он знал, что после его ухода люди будут разговаривать свободнее.

Люди и разговаривали. Ко мне подошли сразу, и первым врач из Маньчжурии, со своим футляром в руке, и посмотрел на мои два.

— Коллега. Разрешите узнать, где вы служили?

— Сводный госпиталь в Харбине. До того при отряде, на Ляохэ.

— При отряде. — Он покивал. — Понимаю. С мечами. Понимаю.

Он ничего не понимал, и я ему не помог. Подошел полный генерал, оказавшийся из врачебной части управления, пожал руку и спросил, где я думаю служить теперь. Я ответил, что в городской лечебнице на Тверской, и он посмотрел на меня еще раз, будто хотел спросить, не ошибся ли я лечебницей. Подошли двое незнакомых, поздравили. Заведующий санитарным поездом пожал мне руку с одышкой и сказал, что рад, очень рад, и что молодежь теперь такая, что ему не угнаться.

Я отвечал, кланялся, благодарил, и все это делалось почти без моего участия. Сам я смотрел через головы. Аня с княгиней подошли к стулу, где я оставил футляры и грамоты, и Аня взяла оба листа. Развернула первый, прочла, развернула второй. Читала она долго, и княгиня ей не мешала. Потом Аня сложила оба, держала их в руках так, как держат документы, которые не собираются выпускать, и подняла на меня глаза через зал.

Гагарина добралась до меня первой. Толпа перед ней расступалась сама.

— Ну, доктор. Поздравляю. Про мечи я ничего не знала.

Она понизила голос, насколько умела, то есть немного.

— Если Батурин узнает, что его зять получил Анну с мечами, у него будет припадок. Но пусть будет! Он его заслужил. Поздравляю вас. Обоих.

Она отошла к кому-то из дам, и Аня подошла вместо нее и молча взяла меня под руку. Грамоты она держала в другой руке.

— Поехали домой, — сказала она.

— Чай в соседней комнате.

— Поехали домой, Вадим.

Ехали молча. Аня держала грамоты у груди. На Литейном горели фонари, и было холодно, и она смотрела прямо перед собой.

Дома она сняла шляпу, не снимая перчаток, положила обе грамоты на стол под лампу, рядом одну с другой, и стояла над ними. Футляры она выложила рядом и открыла первый.

— Вот это да, Вадим Александрович, — сказал Семён и, кажется, впервые за все время не нашел, что добавить.

Записку принесли в десятом часу. Звонок, голоса в передней, и Семён с конвертом на ладони, как с тарелкой.

— Мальчишка принес. Ждет ответа.

Конверт без марки, надписан крупно: доктору Дмитриеву, в собственные руки. Внутри четверть листа. Завтра, там же, в три часа дня, если мне удобно. Если неудобно, сообщить с подателем, какое время подойдет. Подпись «Б.», и больше ничего, ни обращения, ни числа.

Я перевернул листок, написал на обороте: в три часа, Д. Отдал Семёну.

— Дай ему гривенник.

А около одиннадцати дня явился уже другой посетитель.

— Вадим Александрович. Священник. Спрашивает вас и Анну Николаевну, обоих. Говорит, по поручению, и бумагу показывает. С печатью.

Он стоял в передней, не раздеваясь, с портфелем в руке. Лет пятидесяти, худой, в очках, борода узкая, седая, аккуратно подстриженная. Плащ-накидка без рукавов, под ней ряса и наперсный крест. Взгляд, я бы сказал, неприязненный.

— Дмитриев, Вадим Александрович?

— Да.

— Священник Феодор Ключарев, Знаменской церкви. Имею поручение Санкт-Петербургской духовной консистории.

Он раскрыл портфель и подал мне лист.

Консистория поручала священнику Ключареву отобрать объяснения от Анны Николаевны Дмитриевой, урожденной графини Батуриной, и от врача Вадима Александровича Дмитриева по делу о законности брака, совершенного в Харбине. Дальше стояло число венчания, название госпиталя и имя отца Павла. И последняя строка, отдельно: проверка производится по распоряжению, последовавшему из Святейшего Синода.

Значит, папенька дошел до самого верха.

— Обычно объяснения отбираются в присутствии консистории, — сказал отец Феодор. — По вызову. В вашем деле сделано исключение. Из бумаг видно, что Анна Николаевна недавно перенесла тяжелую болезнь, и консистория нашла возможным опросить ее на дому. Мне поручено увидеть ее лично.

— Она здорова.

Аня к дверям не подходила, я просил ее подождать.

— Тем лучше. Поручение от этого не меняется.

Отказать было можно. Он не стал бы спорить, записал бы одну строку: муж объясняться отказался и супругу к опросу не допустил. И ушел бы. Но это неправильно. Не стоит так обращаться с Синодом. Негатив ко мне от этого только усилится.

Аня все-таки вышла к нам. Она уже слышала все, и судя по лицу, это ей явно не понравилось.

— Проходите, отец Феодор, — сказала она.

В гостиной он сел к столу, вынул из портфеля несколько листов и чернильницу с завинчивающейся крышкой, поставил ее перед собой и только потом посмотрел на нас обоих.

— Я хотел бы сначала говорить с Анной Николаевной. Одной.

— Разумеется, — сказал я.

Аня взглянула на меня. Я кивнул и вышел в кабинет.

Там я сел за стол и попробовал читать. Не вышло, думалось не о том. Тогда я взял лист и стал писать по памяти историю ее болезни, число за числом. Спрашивать будут именно это. Заражение крови от укола булавкой на перевязке. Трое суток без памяти, жар под сорок, пульс за сто. Потом пришла в себя, сначала с провалами в памяти, затем без них. Дальше несколько дней, и венчание. Голос отца Феодора за стеной был слышен плохо, голос Ани еще хуже.

Он позвал меня минут через сорок. Аня сидела там же, где я ее оставил, спокойная, строгая, с прямой спиной. Лист перед отцом Феодором был исписан до половины, и он положил на него чистый.

— Останьтесь, Анна Николаевна, — сказал он.

Он спросил меня, кто я. Врач Красного Креста, ординатор харбинского сводного госпиталя, заведовал вторым хирургическим отделением. Сейчас пока не работаю.

— Расскажите о болезни. Как есть.

Я рассказал по своему листу. Рана, гнойник, жар, бред. Когда пришла в себя, как быстро возвращалась память, что помнила, чего не помнила. Он спрашивал коротко и по делу, в числах, и дважды переспросил. Один раз про то, сколько дней прошло от бреда до венчания.

— Несколько. Точное число есть в истории болезни. И в свидетельстве главного врача госпиталя, что больная в ясном сознании. Оно подписано в день венчания.

— По вашей просьбе.

— Сазонов подписывает то, что осмотрел сам, и ничего сверх. Он тридцать лет служит, и просить его о лишнем бесполезно.

Отец Феодор поднял на меня глаза. Прежнего взгляда, полного неприязни, в них уже не было. Было другое. Я бы сказал, любопытство.

— Средство неизвестного состава вы больной вводили?

— Вводил. Под кожу. Своего изготовления. Об этом есть мои же записи, я их не прятал.

— Вы понимаете, как это выглядит в деле?

— Понимаю. Выглядит так, что больная жива.

— Вадим, — сказала Аня.

— Что?

— Ничего. Отвечай на вопросы.

Отец Феодор перевел взгляд с нее на меня, обратно на нее.

— Больная просила венчания сама, или вы ее спросили?

— Сама. Я и не думал.

— Он думал, — сказала Аня. — Он только не решался.

— Аня.

— Я говорю, как было. Он лечил. О чем он думал, я видела по лицу. Спросила первой я.

Отец Феодор отложил перо.

— Я вас понял, — сказал он. И помолчал. — Вы понимаете, что я приехал сюда, уже составив мнение? По бумагам оно складывается само. Девица семнадцати лет, только что в бреду, венчана в палате с врачом, от которого зависела. Дальше в этих бумагах написано слово «влияние». Я ехал смотреть на влияние.

Мы молчали.

— Я ошибался, — продолжал он. — Это я и напишу. Я видел женщину, которая думает и говорит свободно. Даже очень… Мужа своего она явно не боится. У вас… как это сейчас называют, современная семья. Своего отношения к этому явлению я сейчас излагать не буду в силу очевидных причин.

— Спасибо, — сказала Аня.

Наверное, поблагодарила именно за то, что не стал говорить о том, что он думает о семьях, в которых женщине дозволяется вот так спорить с мужем. Кстати, не затеяла ли Аня это специально? В очередной раз пришла мысль, что я ее недооцениваю.

— Не благодарите. И если сказать обо всем в целом — решаю не я. Мое дело опросить, изложить и подать. Что будет с этим листом дальше, знает консистория, а над консисторией есть еще инстанции. Но я скажу вам то, чего говорить не обязан, потому что вы должны это знать сегодня, а не через месяц от поверенного.

Он закрутил чернильницу и убрал листы в портфель.

— В деле имеется заключение двух экспертов. Врачей. Эксперты находят, что в день венчания Анна Николаевна по состоянию здоровья и недостаточности жизненного опыта не могла до конца сознавать происходящего и понимать значение своих действий.

— По каким документам? — спросил я.

— По госпитальным. Копии листов, история болезни. Задействованы силы, против которых мой лист в деле стоит немного.

Он встал. Аня встала тоже.

— Отец Феодор. Вы сами что напишете?

— Я уже сказал. Что видел.

В передней Семён подал ему плащ. Отец Феодор надел его, взял портфель, у двери обернулся и коротко поклонился. Дверь закрылась. Семён задвинул засов.

Аня вернулась в гостиную и остановилась у стола.

— Что все это значит, Вадим? — тихо сказала она.

— То, что если два врача пишут, что ты в тот день не понимала, что делаешь, то дальше можно писать что угодно. Что ты и теперь не понимаешь. Что тебе нужен попечитель. Что решать за тебя должен отец.

Она села на подлокотник кресла.

— Значит, теперь я сумасшедшая.

— Теперь ты больная, которую венчали в бреду. Сумасшедшей, наверное, будешь в следующей бумаге. Шучу. Причем неудачно.

— Кто эти эксперты?

— Не знаю. Двое врачей, которых нашел Стахеев и которым заплатил Мельгунов. Как-то так.

Она посмотрела на часы над дверью. Половина первого.

— Ладно, что теперь делать. В три у тебя Беседин.

— Он самый.

— Тогда так. Ты идешь к нему и рассказываешь все, что было сегодня. А я пишу Ольхину. Сейчас, не откладывая.

— Я сам напишу.

— Я тоже это могу сделать. Пусти.

Она уже сидела за моим столом и снимала колпачок с чернильницы.

* * *

Она не смеялась. Слушала, сидя за моим столом, где так и осталось лежать письмо Ольхину, и на слове «Победоносцев» закрыла глаза. Потом открыла.

— Пообещал.

— Да. Беседин говорит, что слово держит.

— Он Победоносцев, Вадим. Он с папой одного поля. Даже знакомы.

Она посмотрела на письмо.

— Ольхину все равно отправлю. Пусть знает про экспертов.

— Отправляй, конечно.

Про поручение я сказал, как велел Беседин: без фамилий. Есть люди, которые везут в город оружие. Есть общество, в котором я должен появиться и лечить одного человека. Что дальше, не знает никто, включая жандармов.

Она вздохнула. Без слов, просто выдохнула и провела ладонью по лицу.

— Значит, опять.

— Опять.

— Ладно. — Она встала из-за стола. — Ты знаешь, что я делала сегодня, пока тебя не было? Я написала Ольхину. А потом села за анатомию, потому что больше делать было нечего, а сидеть и ждать я не могу. И знаешь, что я тебе скажу? Это ужас, Вадим. Полный ужас. Я учу кости черепа. Их двадцать три, и у каждой по три латинских названия, и на каждой по десять отверстий, и через каждое проходит нерв, у которого еще одно название. Я выучила клиновидную. Я ее выучила, я могу нарисовать ее с закрытыми глазами. И тут я открываю следующую страницу, а там решетчатая. И она еще хуже.

— Решетчатая хуже, — засмеялся я. — Хуже нее нет ничего на свете!

— И это только кости! А потом мышцы, а потом сосуды, а потом все, что внутри. И латынь. Скоро все это нужно будет сказать вслух перед комиссией, а они будут смотреть на меня, как на графскую дочку, которая заскучала в гостиной.

Она остановилась посреди комнаты.

— И знаешь что? Я выучу. Просто мне надо было это кому-то сказать.

— Ты правильно все сделала, — я обнял ее. — Я в тебя верю. И верить в тебя очень нетрудно.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня и, кажется, впервые за день улыбнулась.

— Хорошо. А теперь вот что. Я думаю, это надо отметить.

— Отметим. Но что именно?

— Победу над папенькой. Предварительную. Очень осторожно, чтоб не сглазить. Выпить вина. Одну бутылку на троих. Позовем Семёна. Без него бы у нас ничего не получилось. Кто присягнул у мирового, что пропил твои три рубля на телеграмму⁈

Возразить было нечего. Она пошла в столовую, и я слышал, как она открывает буфет и что-то там двигает. Потом стало тихо. Я подождал и пошел за ней.

Она стояла у буфета с бутылкой в руках и плакала. Не в голос. Просто слезы шли, а она стояла и держала бутылку.

— Аня…

— Ничего. Сейчас. — Она поставила бутылку на стол. — Устала держаться. Устала делать вид, что у меня нет эмоций….

Она помолчала, вытирая слезы.

— Я знала, что отец бывает жесток. Я это знала всю жизнь. Но не настолько же. Я все-таки его дочь, Вадим. Не чужая. Он меня на руках носил, я это помню.

Я обнял ее. Она уткнулась мне в плечо.

— И мама. Что думает мама. Каково ей сейчас. Она, может, и не хочет нашего брака. Но того, что делает отец, она тоже не хочет точно. И она сидит с ним за одним столом каждый день. И молчит. Каково ей сейчас. Наверное, хуже чем мне.

— Гривцов говорил. Она против. Она сказала, что ничего не поделаешь и не надо позорить дочь на всю Россию.

— Я помню. Ты рассказывал.

Она вытерла глаза ладонью.

— Это она сказала. А он ее не слышит. Он никого не слышит.

Я держал ее, пока слезы не перестали идти. Потом она отодвинулась, посмотрела на бутылку и сказала уже почти нормальным голосом:

— Кахетинское. Красное. Мы его купили к новоселью и не открыли. Позови Семёна.

Семён поднялся через две минуты и остановился в дверях столовой.

— Вадим Александрович. Что-то случилось?

— Случилось. Кажется, хорошее. Снимай передник и садись.

Он снял, сложил вчетверо, положил на стул у двери и сел на самый край, будто на минуту. Я рассказал коротко: Синод, судя по всему, брак не тронет. Граф проиграл, хотя сам еще не знает. Семён слушал и кивал, и на слове «проиграл» выпрямился.

— Ну и слава Богу, — сказал он. — Анна Николаевна, я за вас очень рад.

— Я тоже, Семён. И это в том числе твоя заслуга.

— Да что вы. Я только ходил, где скажут.

Аня разлила вино, себе немного, мне полстакана. Перед Семёном она поставила третий стакан и посмотрела на него.

— Я же не пью, Анна Николаевна. Вы знаете.

— Знаю. Один глоток.

Кахетинское оказалось легким, кисловатым, с осадком, и пилось как вода. Выпили за победу, не называя ее вслух, чтобы не сглазить. Семён выпил едва-едва и поставил стакан. Потом Аня сказала «за Семёна», и он покраснел до ушей.

Полстакана вина после всех этих нервотрепок действуют, как несколько рюмок водки. Я откинулся на стуле и почувствовал, что впервые за неделю ни о чем не думаю.

— Одного мне жалко, — сказал я. — Что Мельгунов сегодня вечером будет ужинать у себя с целой челюстью. Я бы с большим удовольствием ее сломал. Вот так.

Не вставая, я показал в воздухе свой любимый левый крюк. Коротко, без замаха.

Аня засмеялась. Семён посмотрел на мою руку внимательно, и опустил глаза.

— Бить я так не умею, Вадим Александрович.

— И не надо.

— Не умею. — Он подвинул стакан. — А вот бороться меня учили. В Харбине, еще до войны. Рядом жил японец, прачечную держал. Тихий такой, маленький. Так он по вечерам во дворе показывал мне борьбу, ихнюю, японскую. Жиу-житсу называется. Хвалил меня. Говорил, что у меня понятливые руки.

Я смотрел на него. Аня тоже.

— Семён. А чего ты молчал?

— Так вы не спрашивали.

Я встал. Вино сыграло свою роль. Я обошел стол, взял Семёна за локоть и потянул со стула.

— Вставай. Пойдем.

— Куда?

— Сюда. — Я отвел его на середину комнаты, подальше от стола и стульев. — Покажи на мне. Что ты умеешь.

— Вадим Александрович, ну как же. На вас-то.

— На мне.

— Я вам чего-нибудь поврежу.

— Не повредишь. Аня в случае чего вправит, она уже все кости знает. Ну, почти все. Смелее.

Семён вздохнул, посмотрел на Аню, будто спрашивал разрешения, и сказал «ну хорошо». Потом шагнул ко мне. Он взял меня за отворот сюртука и за рукав, быстро повернулся. Дальше пол ушел из-под ног. Я просто оказался в воздухе, поперек его спины, головой вниз, и увидел под собой ковер и ножку стола.

Аня вскрикнула.

Но он меня не бросил. Подержал секунду, будто взвешивал, и поставил обратно на ноги, аккуратно, как ставят хрустальную вазу. Сам отступил на шаг и стоял, опустив руки, смущенный так, что смотреть было неловко.

— Это самое простое.

Я поправил сюртук и покрутил головой от удивления. Семен поднял меня в воздух так, будто я весил, как Аня.

— Еще, — сказал я.

— Вадим Александрович…

— Еще. Я не сопротивляюсь.

Он показал еще. Бросок через бедро, в конце которого он опять меня поставил на пол, а не бросил. Подножку, когда нога подбивает ногу. Один раз он взял меня за кисть, повернул ее так, что я согнулся и сел на корточки сам, без всякого желания, и тут же отпустил.

— Это на руку, — сказал он. — Дальше делать не надо.

— Верю.

Аня стояла у стола, прижав ладони ко рту, и переводила взгляд с него на меня.

— Семён, — сказала она. — Где ты был раньше?

— Внизу, Анна Николаевна.

Я сел на стул.

— Семён. У тебя страшный недостаток.

Он посмотрел испуганно.

— Какой?

— Ты слишком тихий и скромный. Это надо менять. Немедленно. Значит, так. Сейчас мы едем в магазин и покупаем тебе одежду для зала. Потом едем на Стремянную, к Лустало. Ты хочешь потренироваться сегодня?

— Хочу. Очень.

— Выпили мы немного, до Невского из головы выйдет. Одевайся.

— И я поеду, — сказала Аня. — Дома сидеть не буду!

— Думаю, женщины в зале Лустало не совсем обычны, но для тебя наверняка сделают исключение.

Магазин нашелся на Невском (а разве на Невском может что-то не найтись?). Здесь торговали всем, что нужно велосипедистам, гимнастам и охотникам, и приказчик, молодой, с усиками, обрадовался нам. Я объяснил, что нужно. Он посмотрел на Семёна и вопросов задавать не стал.

Шерстяное трико, черное, до колен. Майка без рукавов. Мягкие туфли на тонкой кожаной подошве, без каблука, какие носят борцы. Пояс. Семён примерял все это за занавеской и выходил показаться с таким лицом, будто его наряжали на смотр. Трико сидело. Туфли жали, взяли на номер больше. Аня велела добавить второе трико, для смены, и приказчик посмотрел на нее с уважением.

Я заплатил. Семён нес сверток под мышкой, прижимая локтем, как будто его могли отнять.

На Стремянной швейцар посмотрел на нас троих, задержался взглядом на Ане и спросил, к кому.

— К господину Лустало.

Зал гудел так же, как в прошлый раз. Лампы, пыль, мешки, глухие удары о ковер. Народу не очень много. У канатов человек десять, на ковре две пары. У стены кто-то выжимал гирю и считал вслух по-немецки. Немецкий язык вообще очень походит для счета.

Жак увидел нас первым. Он стоял у канатов, обернулся и разглядел нас.

— Докто-ор. Мадам.

Он поклонился Ане так, как кланяются в деревне, всем корпусом, и сказал по-французски, быстро и виновато. Что зал — не лучшее место для дамы. Здесь грязно, не прибрано, и одни мужские грубости.

— Не надо прибирать, — сказала Аня по-французски. — Я сяду в углу и не буду мешать.

Лустало шел из своего закутка не спеша, как всегда, в жилете и белой рубахе. Увидел Аню и не удивился, или сделал вид. Подошел, поцеловал руку.

— Мадам. Я не могу вам предложить кресло, у меня их нет. Могу предложить скамью. Вон ту, у стены, она чистая, на ней сидят родители, которые приводят сыновей. Вы, я полагаю, привели мужа?

— Мужа и еще одного человека, — сказал я. — Господин Лустало, это Семён Лутков. Он служит у меня. Я хотел бы, чтобы он позанимался в вашем зале.

Лустало оглядел Семёна с головы до ног так же, как в прошлый раз оглядел меня. Плечи, руки, как стоит. Семён под этим взглядом вытянулся, как перед офицером.

— А он умеет что-то?

— Бороться.

— Вот как. — Лустало не переменился в лице. — Пусть переоденется. Посмотрим.

Аня села на скамью у стены и положила руки на колени. Через минуту про нее забыли все, кроме Жака. Он поглядывал в ее сторону с беспокойством, как на вазу, поставленную на край стола.

Семён вышел из раздевалки в новом трико и в туфлях. Худой, жилистый, с белым рубцом на плече, где его ранили. Рядом с борцами на ковре он выглядел, как сельский учитель среди грузчиков. На него посмотрели без интереса. Лустало сказал что-то по-французски человеку у ковра, коренастому, с бычьей шеей, и тот кивнул.

Сначала Семёна просто взяли в работу. Показали стойку, захват, как здесь принято, попробовали его на ковре в полсилы. Коренастый водил его, как учитель, и Семён слушался, повторял, и было видно, что все это ему не нужно и он это делает из вежливости. Потом они начали потихоньку бороться. Коренастый попробовал его бросить. По-настоящему, не в полсилы. И не бросил, потому что Семён перенес вес тела и бросок не получился.

Вокруг ковра начал собираться народ.

— Еще, — сказал Лустало по-русски.

Коренастый попробовал еще, с другой стороны, и опять ничего. На третий раз он разозлился, полез в захват грудью, но только получилось так, что он шмякнулся на ковер всем весом, и звук был такой, что у стены перестали считать по-немецки.

Стало тихо. Потом кто-то засмеялся, и коренастый, поднимаясь, засмеялся тоже.

— Черт, — сказал он. — Как это ты?

Семён смутился так, что чуть не полез извиняться.

Лустало подошел к ковру. Он не улыбался. Лицо — суровое, и очень.

— Схватку, — сказал он. — Настоящую. Кто хочет?

Захотел рыжий парень, выше Семёна на голову и тяжелее на пуд. Похоже, из приказчиков. Судя по мощным рукам, ходил сюда давно. На ковре стоял уверенно. Они сошлись. Рыжий давил, шел вперед, ловил за руки, и первую минуту Семён только уходил. Потом рыжий вроде поймал Семена, обрадовался, но точно рано, потому что тут же перелетел через него и упал на спину.

Зал загудел. Коренастый хлопал в ладоши, Жак что-то кричал по-французски, и я разобрал только «докто-ор» и «где вы его взяли». Аня на скамье тоже захлопала.

Лустало поднял руку, и стало тише.

— Жиу-житсу?

— Да, — скромно ответил Семен.

— Японец учил?

— Да.

Семен был по-прежнему скромен.

— Я слышал об этой борьбе, — сказал Лустало по-русски, медленно. — В Париже один показывал. Но хуже, чем вы. Приходите. Я буду рад, если вы будете приходить в мой зал. Вы будете учить моих, а мои будут учить вас. Это честный обмен.

— Спасибо, — сказал Семён. Голос у него сел.

Домой ехали втроем на одной пролетке. Семён сидел напротив, со свертком на коленях, и смотрел в темноту. На Невском горели фонари, и шел мокрый снег, который к утру растает.

— Ну что, — сказала Аня. — Теперь вы знаменитость.

— Скажете тоже, Анна Николаевна.

Мы проехали Литейный. Семён помолчал, потом кашлянул и сказал в сторону, в темноту.

— Так это они еще не все видели, что я умею. Там еще душить можно. Руки, ноги ломать. И все такое. Как вы думаете, им это будет интересно?

— Еще как, — помолчав, ответил я. — Как доктор говорю — переломы, это очень интересно.

* * *

Записка от Беседина лежала на столе в кабинете. Принесли час назад. «Сегодня в восемь, кофейная на Литейном, напротив окружного суда, второй этаж. Вас встретит Борис Андреевич Леснов. Он ваш рекомендатель. Записку сожгите». Я сжег ее в печке, что было, наверное, лишним, но почему бы и нет, черт возьми. Так даже интереснее.

В кофейной на втором этаже было пусто, если не считать двух студентов у окна и человека в дальнем углу, который поднялся мне навстречу.

Лет сорока. Среднего роста, худой, сутуловатый, темно-русые волосы уже сильно поредели надо лбом. Короткая аккуратная бородка, небольшие усы. Лицо вытянутое, бледное, с глубокими складками у рта, как у человека, который много лет пьет чай без сахара. Глаза серые, внимательные и не холодные.

— Леснов. Борис Андреевич.

— Дмитриев.

— Знаю. Садитесь.

Он заказал два чая и, пока несли, сказал о себе. Чиновник городской управы, ведает водопроводом, вот уже двенадцать лет. Знает, где в Петербурге вода чистая, а где ее лучше не пить, и это, по его словам, гораздо более секретные сведения, чем все, о чем мы будем говорить.

— Значит, так, — сказал он, когда чай принесли. — «Полярная звезда». Около сорока человек. Собираемся в среднем четыре раза в месяц, в частной квартире. Во главе ложи Досточтимый мастер. Это Михаил Борисович Кольчугин. Есть должностные лица: два стража, секретарь, оратор, казначей. Есть ритуал, есть степени, есть клятва. Для вас все это выглядит, наверное, как игра.

— Пожалуй, что так.

— Для многих это не игра. Имейте в виду. Там есть люди, которые действительно верят, что таким путем можно исправить человека, а потом и страну. Не смейтесь над ними, они этого не прощают.

— Не собираюсь.

— Хорошо. Первый страж ложи, а по-простому, второе лицо после мастера, Александр Павлович Дорн. Тридцать девять лет. Служит в коммерческом банке, заведует отделом иностранной корреспонденции и земельного кредита. Место у него высокое и хорошо оплаченное. На собраниях он порой замещает Кольчугина, ведет часть заседания, смотрит за порядком и первым разбирает кандидатов. А в делах, которые не для собраний, он правая рука Кольчугина. Во всех. Заметьте это.

— Заметил.

— С Дорном у вас будет разговор. Один на один, до того, как ложа станет решать. Он спросит, отчего вы захотели вступить. Спросит, веруете ли, и как. Спросит про службу, про войну, про семью. И обязательно спросит, не связаны ли вы с полицией или с жандармами. Это он спрашивает у всех и смотрит при этом в лицо.

— А что о Кольчугине?

— О Кольчугине скажу немного. Юрист, совладелец страховой конторы, деньги есть. Несколько лет жил во Франции, там и вступил в ложу, вернулся и собрал эту. Говорит так, что его слушают, и люди за ним идут. Что-то у него с правой рукой, он ее бережет, и это, кажется, единственное, что ему доставляет проблемы.

Мы поговорили еще и допили чай. Он расплатился за себя, я за себя, и вышли врозь: сначала он, потом, через несколько минут, я.

Аня сидела в кабинете за моим столом с двумя книгами и тетрадью, и, когда я вошел, встала, не закрыв их.

— Как?

— Нормально. Человек как человек. Через несколько дней будет второй разговор, потруднее.

Ужинали вдвоем, поздно. Семён ушел на Стремянную еще в семь, как ушел бы на службу, и Аня сказала, что он перед выходом полчаса чистил новые туфли.

Она ела мало и все время смотрела в тарелку. Потом положила вилку.

— Вадим. Я бы тоже хотела пойти учиться. Мы говорили об этом еще в Харбине и в поезде. Не ждать, пока мне будет девятнадцать, а сейчас. Я не могу сидеть и учить кости для комиссии, которая пока существует только в моей голове. Мне нужна настоящая.

— Да, буду думать.

— Может, Гагарина нам поможет? Она половину Петербурга знает, а вторая половина знает ее.

— Я подумаю, — сказал я. — Правда подумаю. Не отмахиваюсь. Что-нибудь придумаем!

— Знаю… Спасибо!

Она снова взялась за вилку.

Утром в лечебницу пришел незнакомый человек. Он стоял в ординаторской у окна, в дорожном пальто и с потертым саквояжем, и по саквояжу я понял, кто он, раньше, чем он представился. Земский врач. Из Лужского уезда, тридцать верст от железной дороги, пятнадцать тысяч душ на участке, три фельдшера. Приехал на два дня по делам управы и хотел видеть мазь.

— Мне рассказывал коллега из Гдова, — сказал он. — Он у вас был в январе. Говорит, гнойные раны, которые он вел бы месяц, у вас закрываются за две недели. Я, признаться, не поверил. Но у меня в участке с осени четыре ампутации по поводу флегмон, и все четыре можно было не делать, если бы было чем лечить.

Веденский увел его. Я немного слышал через дверь, как он объясняет, медленно, по пунктам, а земский записывает и переспрашивает: как готовят, как хранят, на что кладут, сколько держат, при какой ране нельзя. Час с лишним. Потом земский ушел с тетрадкой и с двумя банками, которые Веденский выдал ему.

— Это шестой с января, — сказал Веденский, когда дверь закрылась. — Двое из уездов, двое из города, один из военного госпиталя. Все просят одно и то же. Слава пошла, Вадим Александрович. По Петербургу и по окрестностям. А признания официального нет.

— Будем добиваться.

В полдень принесли очередное письмо. Хорошая бумага, конверт с подкладкой, почерк чистый, без нажима, сразу видно, что человек пишет много. Александр Павлович Дорн просит господина Дмитриева пожаловать сегодня в семь часов вечера на Пантелеймоновскую, в такой-то дом, квартиру такую-то, для беседы. Если час неудобен, просит назначить свой.

Я написал на обороте визитной карточки, что буду, и отдал посыльному, который ждал внизу.

Дом на Пантелеймоновской оказался хороший, с зеркалом на лестнице и с ковром до третьего этажа. Дверь открыл лакей, взял пальто и провел в кабинет.

Дорн встал из-за стола. Плотный, чисто выбритый, светловолосый, с проседью на висках, лицо гладкое и спокойное. Руки он держал сложенными перед собой. Говорил негромко.

— Прошу. Садитесь.

Кабинет был из тех, где ничего лишнего: стол, два кресла, шкаф с книгами, на столе лампа под зеленым абажуром и ни одной бумаги.

— Вас рекомендовали в нашу ложу, — сказал он. — Вам это известно?

— Известно. Я просил об этом.

— Почему?

Разумеется, я ждал этого вопроса. И все-таки помолчал, как будто подбираю слова.

— Я врач, — сказал я. — На столе передо мной лежит человек, и я не знаю, кто он. Чин, сословие, вера, деньги остаются за дверью. Там все равны, и никто с этим не спорит. Я к этому привык. А потом я выхожу за дверь, и там опять чины, сословия и все остальное. Там человека ценят не за то, что он есть, а за то, что у него написано в бумаге. Мне сказали, что есть общество, где людей ценят по-другому. Где за одним столом сидят люди разных вер и разных сословий и говорят свободно, и цель у них — становиться лучше. И тогда, может быть, станет лучше и остальное. Если это так, я хочу там быть. Если нет, скажите сейчас, и я не буду отнимать у вас время.

Дорн слушал, не перебивая и не меняясь в лице.

— Это так, — сказал он. — По крайней мере, мы к этому стремимся. Вы веруете?

— В Бога верую. В обряды меньше.

— Это не помеха. Вы служили на войне.

— Врачом отряда, потом заведовал отделением в Харбине.

— Женаты.

— Да.

— Против воли ее отца, насколько я знаю.

— Против. Он оспаривал брак. Меня по его жалобе брали под стражу. Дело прекращено.

— Это тоже не помеха. Скорее наоборот. — Он немного подвинул лампу. — Теперь я задам вопрос, который задаю всем, и прошу ответить на него прямо. Связаны ли вы с полицией или с жандармским корпусом? В любом качестве.

Он смотрел мне в лицо, как обещал Леснов.

— Нет, — сказал я.

Ни один мускул у меня не дрогнул. Мысленно я погрустнел оттого, что в очередной раз приходится врать.

— Хорошо. — Дорн встал. — Ложа рассмотрит вашу кандидатуру и примет решение. Вас известят в ближайшее время. До того прошу никому о нашем разговоре не рассказывать.

— Само собой.

Он проводил меня до дверей кабинета и там остановился. Руки не подал. Видимо, до решения не полагалось.

— Спокойной ночи, господин Дмитриев.

— Спокойной ночи.

Лакей подал пальто, и я пошел домой.

* * *

Домой к обеду я успел. Дверь открыл Семён, и по его лицу я понял, что что-то пришло.

— Казенное, Вадим Александрович. С посыльным, под расписку. Анна Николаевна не открывала.

Аня стояла в дверях столовой с конвертом в руках. Большой, серый, с угловым штампом Главного управления Российского общества Красного Креста. Я вскрыл его тут же.

Внутри лежала одна бумага, на хорошем бланке. Главное управление извещало бывшего зауряд-врача Общества Дмитриева, что всемилостивейшее пожалование ему ордена Святой Анны второй степени, согласно статуту орденов, дает ему право на личное дворянство. Для удостоверения в этих правах ему надлежит явиться в канцелярию Главного управления за выпиской из послужного списка и удостоверением о времени службы. За выдачей же отдельного свидетельства о личном дворянстве он может обратиться в Департамент Герольдии Правительствующего сената, куда и следует представить означенные документы. Подпись управляющего делами.

Я прочел это вслух. Семён стоял в дверях и слушал, не уходя.

— Полезная, наверное, штука, — сказал я и положил бумагу на стол. — Личный дворянин. Хотя, конечно, куда мне до супруги с ее графским титулом.

Я сказал это как шутку. Аня не улыбнулась.

— Значит, так. Ты меня по-прежнему считаешь графской дочкой.

— Аня…

— Нет, скажи. Считаешь? Правда, считаешь?

— Не считаю. Прости. Глупая шутка, дурацкая. Я не то хотел сказать.

Она молчала, и я не знал, что еще сказать. Потом она села за стол и потерла виски.

— Прости ты меня. Не понимаю, что на меня нашло. — Она махнула рукой. — Обедать давай.

После обеда я разложил на столе в кабинете все, что у меня было. Паспортная книжка. Метрическое свидетельство о рождении, старое, на пожелтевшем листе, с печатью консистории. Орденская грамота Святого Станислава третьей степени. Орденская грамота Святой Анны второй степени с мечами. Копия высочайшего указа о пожаловании, та, что выдали вместе с грамотами на Инженерной. Выписка из приказа об увольнении из Красного Креста, полученная в первые дни после приезда. Все это я сложил в портфель.

— Ты сегодня в лечебницу не вернешься? — спросила Аня.

— Вернусь на пять минут. Отпрошусь и поеду. Сначала Инженерная, потом Сенат. Если сегодня не сделать, потом опять будет некогда.

Беликов, когда я сказал ему, зачем отпрашиваюсь, кивнул раньше, чем я договорил.

— Езжайте. Дворянство, даже личное, многое упрощает. Это удобно. Меньше вопросов в каждой канцелярии. — Он посмотрел на портфель. — И в институте, между прочим, тоже. Просить за жену дворянина и просить за жену мещанина это разные прошения, хоть и слова в них одни.

На Инженерной у четвертого дома по-прежнему разгружали фургоны, и по-прежнему кто-то требовал освободить проезд. Женщин в черном в коридоре стало меньше.

В отделе личного состава сидел тот же молодой чиновник в застегнутом вицмундире. Он узнал меня.

— Извещение получили. Хорошо. Сейчас.

Затем принес из соседней комнаты мое личное дело. Тонкая папка с тесемками. Приказ о зачислении, предписания, приказ по харбинскому госпиталю и еще несколько бумаг. Он выкладывал их на стол, сверялся с журналом и писал. Писал он быстро, чисто, без помарок, и я подумал, что за день таких, как я, через него проходит с десяток.

Через полчаса передо мной лежали четыре бумаги.

Заверенная выписка из послужного списка: зачислен тогда-то зауряд-врачом, направлен в распоряжение главноуполномоченного, состоял врачом отряда, затем ординатором Харбинского сводного эвакуационного госпиталя, заведовал вторым хирургическим отделением, уволен тогда-то по домашним обстоятельствам.

Затем я принялся писать. В Правительствующий сенат, в Департамент Герольдии, прошение бывшего зауряд-врача Российского общества Красного Креста Вадима Александровича Дмитриева. Вследствие всемилостивейшего пожалования мне ордена Святой Анны второй степени с мечами прошу пожаловать мне права личного дворянства и выдать установленное свидетельство, а то как-то несерьезно.

Обманываю. Про «несерьезность» я писать не стал.

Он прочел, перевернул лист ко мне и постучал ногтем по слову «пожаловать».

— Вот этого не надо. Вам уже пожаловали. Орден. А дворянство из ордена вытекает само, по статуту, его никто не жалует, оно уже ваше. Просить надо не о пожаловании, а об удостоверении. Иначе в Герольдии решат, что вы сами не понимаете, чего просите, и вернут прошение.

Я перечеркнул, взял второй лист, заплатил за него тоже и переписал. Прошу удостоверить приобретенные мною права личного дворянства и выдать установленное свидетельство. Он прочел еще раз и кивнул.

— Приложения перечислите на обороте, по пунктам. Подлинники вам вернут, копии оставят. Идите сегодня, у них прием до четырех.

Было без четверти два. Я взял извозчика до Сенатской.

Здание Сената: желтое, длинное, с колоннами, с аркой над Галерной, и за аркой второе такое же, Синод. Парадный вход был не для просителей, и извозчик, не спрашивая, подвез меня к другому, со двора, где над дверью висела казенная дощечка с перечнем департаментов.

Швейцар в ливрее с орлами спросил, к какому департаменту.

— Герольдии.

— По какому делу?

— О правах личного дворянства.

Он показал рукой в коридор: прямо, потом налево, вторая дверь, канцелярия, там скажут.

Коридор был длинный, с высокими окнами на одну сторону и с дверями на другую, и вдоль стены на скамьях сидели просители. Их было человек пятнадцать. Старик в отставном мундире с папкой, перевязанной черной лентой. Дама в трауре с двумя мальчиками, у которой на коленях лежал свернутый в трубку лист, судя по толщине, родословная. Господин в хорошем пальто и с очень плохим настроением, который каждые пять минут вставал, подходил к двери и садился обратно. Двое молодых людей, похожих на братьев, с одинаковыми портфелями. Все ждали. Никто не разговаривал.

Я сел с краю. Ждать пришлось минут сорок. За это время в дверь вошли и вышли трое, старик с папкой и оба брата, и по их лицам ничего понять было нельзя. Потом вызвали меня.

Канцелярия оказалась большой комнатой с четырьмя столами, шкафами до потолка и часами на стене. За столами писали. Ко мне вышел чиновник лет пятидесяти, лысоватый, в вицмундире с потертыми рукавами, с лицом человека, которого ничем нельзя удивить. Он взял прошение, сел, показал мне на стул напротив и стал читать.

Читал он медленно. Потом раскрыл приложения и пошел по ним в том же темпе. Паспортная книжка. Метрическое свидетельство. Прочее.

— Указ от такого-то. Уволены такого-то. — Он посмотрел на меня поверх бумаг. — Порядок.

— Мне так и сказали.

— Вам правильно сказали. — Он взял выписку из послужного списка и пробежал ее. — Прежнее состояние?

— Из мещан.

— По какому обществу приписаны?

Я назвал. Он записал.

— Чин имеете?

— Нет.

— По другой награде правами личного дворянства не пользуетесь?

— Станислав третьей степени. Пожалован тем же указом. Насколько я знаю, он тоже дает.

— Дает. — Он сделал пометку. — Но дело строить будем на Анне второй степени, она старше. Станислава впишем. В определении будут названы оба, чтобы потом никто не спрашивал, отчего один пропущен. У нас спрашивают.

Он взял подлинники грамот и стал сверять их с копиями Красного Креста. Сверил. Потом отложил в сторону паспортную книжку и обе грамоты, отдельной стопкой, и подвинул ее ко мне.

— Это вам. Остальное останется в деле.

— Теперь мне следует явиться к губернскому предводителю дворянства? — спросил я.

Он посмотрел на меня с некоторым интересом, как смотрят на человека, который выучил слово, но не знает, что оно значит.

— Не следует. Никуда больше обращаться не надо. Сначала департамент вынесет определение. В родословную книгу вас не внесут, дворянство личное, а книга для потомственных. После определения сведения могут быть сообщены губернским учреждениям, это делается по установленному порядку, без вашего участия. Если захотите, потом сами представите свидетельство в петербургское дворянское депутатское собрание, для местного учета. Захотите, не захотите, дело ваше. Предводитель вам не нужен. Он ничего не решает и отказать не может в том, что вам уже принадлежит.

— Понял.

— Ваша расписка. — Он подал мне копию. — По этому номеру справляться. Думаю, не раньше чем через две недели, потому что теперь будут запросы. В Капитул орденов, о действительности пожалования. В Главное управление Красного Креста, о службе. Две недели. Или три.

— Спасибо.

— Не за что. Следующий.

Я вышел в коридор с расписанным листом в руке. Господин в пальто посмотрел на меня с ненавистью.

Домой я вернулся в шестом часу, положил лист на стол перед Аней и сел напротив. Она посмотрела на него, потом на меня, потом опять на него. Копия моего прошения, на обороте перечень приложений, в углу число, номер, подпись и лиловый оттиск штемпеля, слегка смазанный.

— И все?

— Все. Скорее всего через две недели будет свидетельство.

Семён принес самовар и не удержался.

— Значит, Вадим Александрович, теперь как? Ваше благородие?

— Вроде того! — засмеялся я.

А затем принесли записку от Дорна. Ложа рассмотрела мою кандидатуру. Александр Павлович Дорн просит господина Дмитриева быть завтра в девять часов вечера на Кирочной, дом такой-то, квартира такая-то, спросить его. Судя по всему, не отказ. Если б отказали, не звали б к себе в гости.

Так. Теперь я не только дворянин, но и масон. Столько счастья в один день, с ума сойти, усмехнулся я. Визитку что ли заказать, с мастерком и треугольником.

Дом на Кирочной был из новых, с лифтом, который не работал, и с шикарной лестницей, по которой было приятно подняться и на четвертый этаж. Браунинг я оставил дома. Чуть ли не в первый раз за все время в Петербурге я вышел на улицу без него, и карман казался мне неприятно пустым. Но показывать этим людям, что доктор Дмитриев ходит по городу с пистолетом, незачем. Пойдут расспросы, чего я опасаюсь.

Дверь открыл сам Дорн. Без лакея. В темном сюртуке, застегнутом наглухо, с тем же гладким спокойным лицом.

— Вы точны. Прошу.

Он взял у меня пальто и повесил сам. Потом протянул руку ладонью вверх.

— Часы. Кольцо, если есть. Деньги, ключи, все металлическое. Вам вернут.

Я отдал ключи, часы и мелочь из жилетного кармана, снял кольцо. Он положил все в шкатулку на столике в передней и запер ее.

— Идемте.

Он повел меня узким коридором мимо запертых дверей. Квартира была большая и, судя по коридору, шла чуть ли не вокруг всего двора. В конце Дорн открыл низкую дверь и пропустил меня вперед.

— Здесь вы побудете один. Прочтите, что написано, ответьте, что спрошено, подпишите. Не торопитесь. За вами придут.

Дверь закрылась.

Комната была совсем маленькая, шага четыре на три, и вся, от пола до потолка, обита черным сукном. Окно отсутствовало или его тоже завесили. На столе посередине горела лампа, небольшая, керосиновая, с прикрученным фитилем, и в ее свете виднелся череп. Настоящий, не гипсовый, пожелтевший, без нижней челюсти, с хорошо сохранившимися зубами верхнего ряда. Рядом стояли песочные часы, уже перевернутые, с песком, идущим вниз. Кусок хлеба на тарелке. Стакан воды. Небольшое зеркало на подставке, в котором я увидел свою физиономию, желтую от лампы. На стене, напротив стула, на черном сукне белыми буквами написано: «Если любопытство привело тебя сюда, уйди».

Любопытство меня сюда не приводило. Меня сюда привел Беседин. Поэтому я с полным на то правом сел за стол.

На нем лежал лист бумаги, перо, чернильница. На листе три вопроса, написанные тем же почерком, что и записка. Что человек должен самому себе. Что он должен другим людям. Что он готов оставить после себя.

Песок тем временем сыпался. Как же отвечать.

Самому себе, написал я, человек должен не врать. Хотя бы про то, что он умеет и чего не умеет. Врач, который врет себе, что умеет, убивает людей.

Другим людям он должен то, что умеет.

После себя он готов оставить дело, которое можно повторить без него.

Вроде складно и без особого пафоса. Наверное, это хорошо.

Подписал полным именем и отложил перо.

Песок досыпался до половины, когда дверь открылась. Дорн вошел один, взял лист, прочел, не меняясь в лице, и сложил.

— Ваше философическое завещание. Оно будет храниться в ложе. — Он достал из кармана черную повязку. — Теперь я завяжу вам глаза. С этой минуты вы ничего не видите и делаете только то, что вам говорят. Вопросов не задавайте. Отвечайте, когда спросят.

Он завязал ее узлом на затылке. Стало темно совсем. Он взял меня за локоть и повел.

Мы вышли в коридор, свернули, прошли еще куда-то, и по звуку шагов и по тому, как изменился воздух, я понял, что мы в большой комнате. Здесь были люди. Много. Они не разговаривали, но дышали, и пол под ними поскрипывал.

— Кто идет? — спросил голос впереди. Негромкий, с хорошей дикцией.

— Ищущий, — ответил Дорн. — Мирянин, желающий увидеть свет.

— Пусть идет.

Меня повели. Под ноги попало что-то тяжелое, я споткнулся, Дорн удержал за локоть. Дальше опять, деревянное, вроде табурета, потом что-то мягкое, потом натянутая на высоте колена веревка. И грохот. Справа и слева, со всех сторон, били во что-то железное и стучали палками об пол.

Бедные соседи, подумал я. Если в масоны принимают часто, тяжело им приходится.

Шли мы по кругу. Широкому, шагов в сорок. Я старался не спешить и ставить ногу с носка. Смысл я понимал, читал когда-то: хаос, беспорядок, из которого человек выходит к свету. Но понимать смысл и не свернуть себе ногу о табурет или что там еще подкладывают на пути — разные вещи.

Круг кончился там же, где начался, потому что голос с дикцией спросил снова:

— Кто идет?

— Ищущий. Он прошел первый путь.

— Пусть очистится.

Мне взяли руки и опустили их в ледяную воду. Держали долго, пальцы занемели. Затем вытерли руки полотенцем. Грохот к тому времени стал тише, били уже не со всех сторон, а с одной, и не так усердно.

А может, это соседи стучат в потолок. Товарищи масоны, нельзя ли потише.

Второй круг был легче. Табуретов не было, была только веревка, один раз, и я даже не споткнулся. Дорн вел молча.

— Кто идет?

— Ищущий. Он прошел второй путь.

— Пусть испытается огнем.

К лицу поднесли что-то горячее. Свеча или факел. Потом убрали. Стук почти прекратился, только где-то далеко кто-то один продолжал постукивать, все медленнее и медленнее, и наконец замолчал совсем. Стало тихо. Третий круг мы прошли в этой тишине, и на нем уже не было ничего: ни веревки, ни табуретов. Скукотища.

Меня остановили. Дорн отпустил локоть.

— Ищущий, — сказал голос с дикцией. Теперь он был совсем близко, впереди. — Ты прошел путь от беспорядка к покою. Хочешь ли ты идти дальше?

— Хочу.

— Дайте ему чашу.

В руки мне вложили чашу, глиняную, тяжелую, наполненную до половины. Я сделал глоток. Вода. Обычная. Чашу взяли и через секунду вернули. Я отпил снова. Горечь. Полынь, наверное.

— Ты дал слово идти, — сказал голос. — Первый глоток был легок. Второй горек. Готов ли ты отвечать за данное слово, если последствия окажутся горше, чем ты ожидал?

— Готов.

Молчание. Пол поскрипывал. Потом заговорил другой голос, справа, старше и суше.

— Если брат потребует от тебя поступка, противного твоей совести, что ты выберешь: повиновение или совесть?

— Совесть.

— Подведите его к алтарю, — сказал голос с дикцией.

Меня подвели на несколько шагов. Правую руку взяли и положили на что-то: книга, переплет с тиснением, и поверх нее холодный металл, две ножки, сходящиеся углом — циркуль.

Кто-то говорил, а я повторял за ним. Хранить в тайне все, что увижу и услышу в ложе. Не открывать имен братьев. Не употреблять знания, полученного здесь, во вред кому-либо из братьев и во вред делу ложи. Помогать брату в нужде. В конце речь зашла о том, что со мной будет, если нарушу клятву.

Ничего хорошего, если коротко.

— Снимите повязку.

Дорн развязал узел.

Зал оказался большой, две комнаты с разобранной перегородкой, окна закрыты темными шторами. Горело несколько ламп на стенах и еще три на столе передо мной. На нем лежала книга, на которой только что лежала моя рука, и циркуль поверх нее. Вокруг, вдоль стен, стояли люди. Человек тридцать, даже больше. Все в темных сюртуках, с белыми передниками из тонкой кожи, надетыми поверх, как у мастеровых, только чистых.

За столом, лицом ко мне, стоял человек лет сорока пяти. Среднего роста, плотный в плечах, с черными волосами, зачесанными назад, с проседью, с аккуратно подстриженной бородой. Лицо умное, немного тяжелое, с крупным носом. Он смотрел на меня, не улыбаясь, и я понял, что голос с дикцией был его. Кольчугин собственной персоной.

— Брат Дмитриев, — сказал он. — Ложа «Полярная звезда» приняла вас в число своих учеников. Примите знак ученика.

Он взял со стола белый запон, простой, без украшений, и подал мне. Дорн помог завязать. Потом Кольчугин положил передо мной две пары белых перчаток.

— Одна пара ваша. Вторую вы вручите женщине, которую более всего уважаете.

Я взял перчатки. Вторая пара была маленькая, женская. Аня, неудобно об этом говорить, но ты теперь жена масона.

— Займите место среди учеников. На северной стороне. Ученик слушает и смотрит. Слова ученику не дают, пока он не научился слушать.

Дорн подвел меня к стульям у левой стены, где сидели пятеро, все моложе остальных в зале, и я сел с краю. Люди у стен тоже стали садиться. Обряд кончился.

— Братья, — сказал Кольчугин, когда все сели. — Обряд принятия завершен. Ложа продолжает работы в первом градусе. Слово для зодческой работы предоставляется брату Павлу Норскому.

Из ряда напротив поднялся высокий худой человек лет под сорок, с бледным лицом, длинными пальцами и немного нервной манерой держаться. Он вышел к столу, положил на него рукопись, разгладил ее ладонью и заговорил негромко, поставленным голосом, как читают лекцию в аудитории. Сосед слева, молодой, с редкой бородкой, наклонился ко мне и прошептал, что это приват-доцент, философия права.

Название у работы было длинное: о личности и общественном целом, имеет ли человек право противиться общей пользе.

Человек, говорил он, ничего не создал сам. Ни языка, на котором говорит. Ни знаний, которыми пользуется, они накоплены до него. Ни дорог, ни городов, ни законов, ни армии, которая его защищает, ни школ, ни больниц. Все это ему дано. Он родился в готовое и пользуется готовым. Поэтому мысль о совершенно независимой личности ложна с самого начала. Личность существует благодаря обществу, а раз так, она ему должна.

Я слушал и смотрел на Кольчугина. Он неподвижно сидел во главе стола.

Норский продолжал. Общество, сказал он, постоянно требует жертв, и мы все это признаем. Солдата посылают на войну, не спрашивая. Заразного больного запирают в бараке против его воли. Собственность отбирают под дорогу. Налоги берут силой. Преступника лишают свободы. Значит, общество давно решило, что свобода одного, а иногда и жизнь, могут быть ограничены ради безопасности многих. Об этом даже не спорят. Спорят только о том, где граница.

Здесь он сделал паузу, и я понял, что дальше начнется то, ради чего он вышел.

В спокойные времена, продолжал он, граница проходит там, где ее провел закон, и это разумно. Но бывают времена не спокойные: война, революция, гибель страны. В такие времена обычные нравственные правила перестают быть применимыми, потому что они рассчитаны на другой ход вещей. Если гибель одного спасает сотню, то требование его согласия становится не уважением к личности, а трусостью перед необходимостью.

По рядам прошло движение. Кто-то подвинулся, кто-то посмотрел на соседа.

И последнее, сказал Норский. Большинство людей всегда ставит свое благополучие выше будущего страны, и винить их за это нельзя, они так устроены, но история не спрашивает согласия у тех, через чью судьбу она проходит.

Он свернул рукопись и сел. Аплодисментов не было. Здесь, судя по всему, они не полагались.

Я сидел и думал о том, как несколько образованных людей в белых передниках получили обоснование права решать, кем можно пожертвовать.

Кольчугин поблагодарил Норского и сказал, что братья могут высказаться. Порядок оказался такой: желающий поднимался, обращался не к Норскому, а к нему, к Досточтимому мастеру, и говорил, а Кольчугин давал слово следующему. Спорить между собой напрямую здесь было не принято.

Первым встал старик у правой стены. Седой, грузный, с широкой бородой, в старомодном сюртуке, с медленными движениями. Сосед прошептал: Неверов, присяжный поверенный, из самых старых.

— Досточтимый мастер, — сказал он. — Брат Норский прав в том, что человек должен обществу. Я не стану с этим спорить. Но я хочу задать вопрос, на который в работе нет ответа. Кто именно говорит от имени общества? Государь? Министр? Толпа на площади? Или несколько господ, запершихся в комнате и решивших, что им понятнее ход истории, чем остальным ста миллионам?

Он помолчал.

— Я сорок лет в судах. Я видел, как судят за политику, как ссылают, как вешают. И я не помню ни одного такого дела, в котором обвинение не ссылалось бы на общую пользу. Ни одного. Общая польза была у всех: у прокурора, у губернатора, у тех, кто бросал бомбы. Общество, в котором человек только материал, очень скоро оказывается обществом, в котором несколько человек распоряжаются всеми остальными.

По рядам опять прошло движение. Несколько человек кивнули. Кто-то сказал «верно» вполголоса.

Вторым говорил инженер. Лет пятидесяти, с загорелой шеей. Путеец, шепнул сосед. Он говорил коротко и без вступлений.

— Досточтимый мастер. Я строю мосты. При постройке моста действительно приходится подчинять каждую часть общему замыслу, иначе мост не стоит. Брат Норский сказал бы, что вот и ответ. Но человек не заклепка и не балка. Если мост требует, чтобы при постройке постоянно гибли рабочие, надо менять устройство моста, а не объявлять их гибель законом строительства. Я таких мостов видел. Их потом разбирают.

Многие одобрительно закивали. Послышался легкий шепот.

Потом поднялся Дорн. Он стоял у стола, справа от Кольчугина, и говорил так же, как говорил со мной в кабинете: тихо, без единого лишнего движения, сложив руки перед собой.

— Брат Неверов спрашивает, кто имеет право решать. Вопрос справедливый. Но отсутствие непогрешимого судьи не отменяет необходимости судить. Иногда бездействие приносит больше жертв, чем самый жестокий выбор.

Он сел.

Кольчугин дал слово еще двоим, молодым, из тех, кто сидел рядом со мной. Оба говорили горячо и невнятно, оба за Норского, и оба, как мне показалось, не столько так думали, сколько хотели, чтобы их заметили.

Потом Кольчугин заговорил сам, не вставая.

— Братья. Мы все согласны, что человеческая жизнь драгоценна. Но не будем забывать, что отказ от действия тоже имеет цену. Если из боязни причинить страдание одному мы сохраняем порядок, который причиняет страдание миллионам, разве мы остаемся невиновными?

Голос у него был негромкий, но его слушали. Он говорил о войне, которая ведется бездарно и в которой каждый день кладут людей ради чужого честолюбия. О голоде в губерниях, о котором пишут газеты и который ничем не кончается. О девятом января, о расстрелянных рабочих. О чиновниках, которые могут все и не отвечают ни за что. Выходило, что нынешний порядок сам приносит людей в жертву, ежедневно, тысячами, и никого не спрашивает. А раз так, то тот, кто с этим порядком борется, вправе допустить меньшие жертвы ради прекращения больших. Он не сказал, какие именно. Он вообще ни разу не сказал ничего, за что можно было бы зацепиться. Но вывод был ясен.

В конце Кольчугин объявил, что вопрос остается открытым и к нему вернутся, и закрыл работы. Люди встали, стали снимать запоны, и в соседней комнате, где, как я понял по запаху, уже был накрыт стол, зазвенела посуда. Агапа. Поздний ужин, о котором писал Дорн.

Меня усадили с краю, среди учеников, налили вина. Ели, говорили о постороннем, о ценах, о смете городской думы, о том, что на Неве скоро пойдет лед. Норский подошел, когда подавали второе. Встал за моим стулом, наклонился.

— Вы прошли войну, доктор. Слушали меня час. Неужели вам нечего возразить?

— Сегодня мне велено слушать, Павел Сергеевич, — ответил я.

Он кивнул, соглашаясь, и отошел.

…К физиологическому корпусу я пришел в половине десятого, за полчаса до срока.

Коридор был длинный, с застекленными шкафами вдоль стены. В шкафах стояли приборы: латунные, черные, с винтами, с барабанами, назначения половины из них я не знал. За дверью лаборатории кто-то громко говорил, что надо менять резину. На столах через открытую дверь были видны кимографы с барабанами, закопченными до бархатной черноты, стеклянные трубки, ртутные манометры, резиновые шланги на медных наконечниках. В углу на подстилке лежала собака с фистулой на боку, с воронкой, привязанной бинтом, и грустно смотрела на меня.

Павлов появился без пяти десять. Не вошел, а влетел. В халате поверх сюртука, седой, с большой бородой, с быстрыми светлыми глазами. Не здороваясь ни с кем, он спросил у помощника, готова ли собака. Помощник, молодой, в клеенчатом переднике, сказал, что готова. Павлов на ходу заглянул в лабораторию, кого-то позвал, обернулся и увидел меня.

— Студент? Заходите.

Ну да, вроде того. Студент.

Комната оказалась небольшая, с одним окном, с длинным столом, заваленным лентами закопченной бумаги, и с доской. Помощник вошел следом и сел сбоку. Я подал испытательный лист и бумагу от Конференции. Павлов взял его, мельком глянул и положил на стол.

— Так. Особый порядок. Сроки сокращенные. Ордена. Служба на театре военных действий. Рекомендации.

Он положил бумагу на стол и посмотрел на помощника.

— Это тот самый? Которому решено заменить годы учения несколькими разговорами с профессорами?

Помощник ничего не ответил.

— Никаких поблажек я не прошу, Иван Петрович, — сказал я. — Готов сдавать весь положенный материал.

— Прекрасно, — ответил Павлов с очень заметным сарказмом.

Дальше молчать я не смог.

— Лучше спрашивать меня, Иван Петрович, а не смотреть на мои документы.

Стало тихо. Помощник замер. Павлов выразительно взглянул на меня, и я успел подумать, что сейчас меня попросят выйти и что это будет самое короткое испытание в истории академии.

Но он не попросил. Он сел, показал мне на стул напротив и сказал:

— Да, давайте действительно посмотрим, что вы знаете. Садитесь.

Я сел.

— Поджелудочная железа. Регуляция отделения сока. Начнем с простого. Кислое содержимое желудка поступает в двенадцатиперстную кишку. Что происходит?

— Отделяется поджелудочный сок.

— Через что?

— Слизистая кишки под действием кислоты образует вещество, которое поступает в кровь и возбуждает железу. Секретин, как его назвали Бейлисс и Старлинг.

Какой неприятный вопрос в самом начале. Я знал, что этих англичан здесь читали, и знал, что их опыты Павлову не были приятны. Но не назвать их было еще хуже.

— Следовательно, — закончил я, — нервная система для этой реакции в принципе не требуется.

Вот тут он и взорвался. Не вставая подался вперед и чуть ли не закричал.

— Не требуется! Для опыта на одном отрезке кишки или для живого животного вообще? Позвольте! Вы прочли два английских опыта, выучили новое слово и на этом основании отменяете нервную систему! Пятнадцать лет мы показывали, как эта железа отвечает на вид пищи, на запах, на ложное кормление, когда в желудок не попадает ничего, и это все не требуется? Вы понимаете разницу между тем, что доказали англичане, и тем, что вы сейчас сказали? Они доказали, что есть путь через кровь. Существует. Они не доказали, что нет другого! А вы сидите и объясняете мне работу железы в животном одной модной фразой!

Он ударил ладонью по столу.

— Не вывод мне повторяйте. Поставьте опыт! Вот сейчас, здесь. Как вы докажете то, что вы сказали?

Ой как невесело все складывается, подумалось мне.

— Я выразился неверно, — сказал я не то примирительно, не то смиренно. — Следовало сказать: для возникновения именно этой реакции не обязательно сохранение нервных связей. В целом работа железы регулируется и нервными путями, и тем, что переносится кровью.

— Опыт?

— Отделить участок двенадцатиперстной кишки от всех нервных связей, сохранив кровоснабжение. Перерезать все, что к нему подходит, кроме сосудов. Ввести в просвет этого участка слабую кислоту. Наблюдать отделение сока.

— Как наблюдать?

— Через фистулу протока. Считать капли в единицу времени или собирать в градуированную трубку. До кислоты и после.

— Как вы знаете, что нервы перерезаны все? Что не осталось волокна по ходу сосуда?

— Наверняка не знаю. Поэтому одного этого опыта мало. Дальше: взять слизистую кишки, соскоблить, растереть со слабой кислотой, отфильтровать. Ввести фильтрат в вену животного.

— И?

— И получить отделение сока. Здесь уже никакой нерв не участвует, потому что раздражается не кишка, а кровь.

— Для контроля?

— Ввести в вену ту же кислоту без экстракта. Сока не будет.

— Отчего не будет? Кислота есть, кислота действовала на кишку, отчего бы ей не подействовать на железу через кровь напрямую?

— Оттого, что действует не кислота. Кислота только заставляет слизистую выделить вещество. В крови кислоты в такой концентрации быть не может, ее свяжет, а железа на нее не отвечает. Контроль это и показывает.

— Зачем тогда вообще контроль?

— Чтобы не приписать экстракту то, что сделала кислота.

— Хорошо. Значит, все-таки нервной регуляции нет?

Я помолчал секунду.

— Нет. Опыт доказывает существование химического пути возбуждения железы. Он не доказывает отсутствия нервного пути. Это разные утверждения. Первое опыт подтверждает, второе он вообще не проверяет.

Павлов откинулся на стуле. Помощник впервые за все время поднял голову.

— Вот теперь это ответ, — сказал Павлов. — А прежде была газетная фраза. Из тех, что печатают в обозрениях: «нервная система для пищеварения не требуется». Я такие читал. Их пишут люди, которые не представляют, что они пишут.

Ну хотя бы не закричал, и то счастье.

— Сердце. Иннервация. Блуждающий нерв и ускоряющие. В чем разница действия?

— Блуждающий тормозит. Урежает ритм, ослабляет сокращения, при сильном раздражении останавливает сердце в диастоле. Симпатические волокна ускоряют ритм. И, если позволите, не только ускоряют: есть волокна, которые усиливают сокращение, не меняя частоты. Это ваша работа, Иван Петрович.

Грубая лесть, как оказалось, действует и на нобелевских лауреатов. Я только что доказал это опытным путем.

Павлов слегка улыбнулся и вроде как подобрел.

— Может ли ритм существовать без импульсов из мозга?

— Может. Сердце обладает собственным автоматизмом. Я видел на войне, как у раненого с разрушенным черепом оно билось еще четверть часа.

Честно говоря, к счастью, не видел. Но звучало убедительно.

— Это не опыт. Это наблюдение. Дальше.

— Вырезанное сердце лягушки бьется в солевом растворе часами. Сердце теплокровного тоже, если его питать через сосуды. Нервы не создают ритм, они его изменяют.

— Почему повышение давления в артериях может замедлить пульс?

— Потому что в стенке крупных сосудов, в дуге аорты, есть чувствительные окончания. Растяжение их раздражает, импульс идет по депрессорному нерву в продолговатый мозг, к центру блуждающего нерва, и обратно по блуждающему к сердцу. Сердце урежается, давление падает. Одновременно расширяются сосуды, потому что тормозится сосудодвигательный центр. Рефлекс защищает сердце от лишней работы.

Павлов выслушал и молча вытащил из груды на столе одну ленту. Расправил ее передо мной, придавив концы книгами. Закопченная бумага, и по ней три линии, процарапанные иглами. Верхняя, крупная, с частыми зубцами: давление, ртутный манометр. Средняя, с редкими толчками: отметчик времени, секунды. Нижняя, почти прямая, с одним длинным уступом: сигнал раздражения.

— Читайте. Где началось раздражение блуждающего нерва.

— Здесь. — Я показал на уступ нижней линии. — Ключ замкнут, отметчик поднялся. Через две-три секунды сокращения на верхней кривой стали реже. Вот, между двумя отметками времени было шесть зубцов, стало три.

— Отчего реже?

— Раздражение блуждающего тормозит узел, задающий ритм. Промежутки между сокращениями растут.

— Давление?

— Упало. Сердце выбрасывает реже, артерии не успевают наполняться, среднее давление идет вниз. Здесь оно опустилось примерно на треть высоты кривой. Зубцы стали крупнее, потому что при редком ритме сердце успевает наполниться и выбрасывает больше за один раз, но в сумме за минуту меньше.

— После прекращения?

— Ключ разомкнут, вот. Через несколько секунд ритм вернулся, давление поднялось. И здесь, — я показал, — оно поднялось выше исходного и продержалось так секунд десять. После торможения сердце работает чаще, чем до него. Это известное явление.

— А это?

Он ткнул пальцем в место, где все три линии сразу дали резкий зубец вверх и вниз, короткий, острый, включая отметчик времени.

— Это не физиология. Толчок. Кто-то задел стол или барабан дернулся. Отметчик времени не может дать зубец сам по себе, у него часы. Если дернулись все три иглы одновременно, дернулся прибор.

— Верно. А вот тут?

Он показал на другое место, ближе к концу, где давление дало небольшой провал, плавный, на два-три сокращения, без всякого сигнала на нижней линии и без толчка на средней.

Я посмотрел. Потом посмотрел еще.

— Здесь возможны две причины. Либо действительная реакция: например, животное вздохнуло глубже, и давление колебнулось от дыхания. Либо неисправность в манометре, воздух в трубке, кратковременная утечка. По форме кривой отличить нельзя.

— Выберите одну.

— Не могу.

— Отчего?

— Без журнала опыта выбрать нельзя. В журнале записано, что происходило с животным в эту минуту, было ли дыхание, трогали ли прибор. По одной кривой это может быть и действительная реакция, и ошибка прибора. Если я сейчас назову одну причину, я ее выдумаю.

Он снова подался вперед, и я решил, что сейчас будет второй взрыв. Секунды три он молчал.

— Правильно, — сказал он наконец. — Здесь животное вздохнуло, это записано в журнале. Но вы этого знать не могли.

Он свернул ленту.

— Итак. Возвращаемся к началу. Что управляет пищеварением, нервы или кровь?

— Живой организм пользуется обоими путями. Опыт должен показать не то, какой из них существует вообще, а какой действует в данных условиях. Иногда один, иногда другой, иногда оба.

Он ничего не сказал. По его лицу понять было нельзя, что он думает. Павлов взял испытательный лист и положил перед собой.

Потом он написал. Коротко, одно слово и подпись, с нажимом, так что перо скрипнуло. Помощник подписал следом.

— Физиологию вы знаете, — сказал Павлов, подавая мне лист. — Но отвечаете иногда слишком просто. Отучайтесь от этого.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, без нажима, как говорят человеку, которого больше не экзаменуют:

— И не ссылайтесь больше на свою практику, когда вас спрашивают об опыте. Практика может подсказать вопрос. Ответ дает только опыт. Поняли?

— Понял, Иван Петрович.

— Хорошо, идите.

* * *

…Письмо принесли через полчаса, когда мы закончили со статьей. Григорий Иванович заглянул в дверь и сказал, что посыльный, к Вадиму Александровичу, ждет ответа.

Конверт был хороший, плотный, адрес написан крупно, размашисто, не тем почерком, что у Дорна. Михаил Борисович Кольчугин просил Вадима Александровича, если тот свободен, быть у него сегодня вечером в восемь часов, для разговора. Сергиевская, дом такой-то, квартира такая-то. Ответ с посыльным.

Быстро. Три дня, как меня приняли, и сразу домой, для разговора. Беседин говорил: неизбежно обратится. Я не думал, что так скоро.

На обороте письма я написал, что буду, и отдал Григорию Ивановичу для посыльного.

Дом на Сергиевской был из тех, где живут люди, у которых с деньгами все давно решено. Швейцар с бакенбардами, лестница с ковром, электрический свет на каждой площадке. Во втором этаже дверь открыл слуга, пожилой, в сюртуке, без ливреи, взял пальто и провел меня через две комнаты в кабинет.

Кабинет — большой, в два окна, с высокими книжными шкафами по стенам, с кожаными креслами и с письменным столом, на котором горела лампа и лежали бумаги, много, стопками. В углу, между окном и шкафом, стоял сейф. Темно-зеленый, тяжелый, выше меня, и на дверце вместо замочной скважины я успел заметить два ряда кнопок. Больше я заметить не успел: Кольчугин встал мне навстречу.

— Вадим Александрович. Хорошо, что пришли. Садитесь.

Он был в домашнем сюртуке. Без запона выглядел проще. Юрист с усталым лицом, каких много. Правую руку он держал так же, у груди, и пожал мою левой, не извиняясь, как человек, который давно перестал за это извиняться.

— Здесь мы не в ложе, — сказал он. — Тут я Михаил Борисович, вы Вадим Александрович, и говорить можно свободно. Коньяк, чай?

— Чай.

Слуга принес чай и вышел, и я заметил, что дверь за собой он закрыл плотно, а сам Кольчугин, пока слуга был в комнате, не сказал ни слова.

— Егор, — сказал он, когда дверь закрылась. — Служит у меня двенадцать лет. Сюда без моего слова не входит. Никто не входит. Это единственная комната в доме, где я могу быть уверен, что меня не слушают.

Он спросил про войну, причем с интересом: как в Харбине, что говорят офицеры, правда ли, что армия отходила без приказа. Я отвечал, он слушал, кивал и один раз сказал «так я и думал».

— Вот вы это видели своими глазами, — сказал он потом. — А здесь в Петербурге это читают в газетах, и то не во всех. И продолжают верить, что порядок можно поправить. Прошение подать. Земский собор собрать. Дать конституцию, как в Японии, и все наладится.

Он вздохнул.

— Поправить нельзя, Вадим Александрович. Дом сгнил. Не крыша протекает, а балки труха. Такой дом не ремонтируют. Его ломают, и на его месте ставят новый. А ломать без пыли не бывает. И без жертв не бывает. Кто этого боится, пусть сидит дома и пишет письма в редакцию. Мы с вами, я думаю, не из таких.

— Я видел много крови, — сказал я. — И порядок, который ее проливает зря, никуда не годится. С этим я спорить не буду.

— Не будете. Потому что спорить с этим невозможно. — Он поставил чашку. — Врачи вообще люди трезвые. Они знают, что если не резать, больной умрет. Остальным это надо объяснять, и они все равно не понимают.

Я кивнул. Соглашаться с ним было легко, потому что первая половина того, что он говорил, была правдой, а вторую он не договаривал. Я сидел, пил чай и время от времени говорил «да», «пожалуй» и «это так», и он, кажется, был доволен. Ему нужен был не спорщик, а слушатель.

Потом он замолчал и посмотрел на свою правую руку так, как смотрят на постороннюю вещь.

— Я вас позвал не для этого, — сказал он. — Вернее, не только. Дорн сказал, что вы делаете операции, каких никто не делает. Не знаю, правда ли. Но у меня есть рука, которую смотрело множество врачей, и ни один не помог. Посмотрите и вы. Хуже не будет.

Он положил руку на стол под лампу, ладонью вверх, и я подвинулся ближе.

То, что было видно издалека, вблизи стало только яснее. Под кожей ладони, от середины к безымянному пальцу и мизинцу, шел плотный тяж в палец толщиной, спаянный с кожей. Оба пальца от него были согнуты к ладони, безымянный сильнее, мизинец слабее. Средний согнут чуть. Разогнуть я их не смог, и он поморщился, но не от боли, а от ожидания боли. Контрактура ладонного апоневроза, та, которую описал Дюпюитрен. Штука известная, но безболезненная. Она мешает, уродует кисть, и лечат ее кто чем: йодистым калием, массажем, электричеством, а кто и режет апоневроз.

— Это не болит, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Нет. Не болит. Это мешает, но не болит. Вы первый, кто это сказал. Все пятеро смотрели на эти пальцы, дергали, разгибали, назначали. А болит не здесь.

— Где?

— Вот.

Он поднял указательный палец, здоровый на вид, прямой, с ногтем, как у всех. Разве что ноготь ближе к корню казался чуть выпуклым, и по нему шла тонкая продольная бороздка, которую надо было искать.

— Здесь. Годами. Держу перо, и на пятом слове будто иглу под ноготь. Застегиваю пуговицу и не могу застегнуть. Задену о стол, и на минуту темно в глазах. Помою руки холодной водой, и хожу потом полчаса, дую на палец, как ребенок. Мне сорок пять лет, Вадим Александрович. И ни один из пятерых мне не поверил. Один сказал, невралгия, бром. Другой, мышьяк. Третий, ванны, в Старой Руссе. Четвертый вообще не смотрел на этот палец.

Я взял его руку и повернул к лампе. Под ногтем, у самого корня, чуть в стороне от середины, просвечивало пятно. Синеватое, с булавочную головку, и его легко было не увидеть, если не знать, что искать. Я взял со стола карандаш и стал нажимать тупым концом по ногтю. Кончик. Ничего. Середина. Ничего. Край у корня, справа. Ничего. Край у корня, слева, там, где синело.

Он дернул руку. Лицо у него стало белое.

— Простите, — сказал я. — Надо было проверить.

— Проверили?

— Проверил. Это одна точка. Все остальное здоровое.

Я попросил холодной воды, и Егор принес, все так же не глядя по сторонам. Я велел опустить палец. Кольчугин опустил и вынул сразу, и лицо у него было такое же, как от карандаша.

— Что это?

— Небольшая опухоль под ногтем. Величиной с зерно, может, меньше. Доброкачественная. Такие сидят на нерве и на сосуде и болят от малейшего давления и от холода, годами, а с виду палец нормальный. Поэтому вам и назначали бром. Ее надо убрать. Снять ноготь, вылущить, и все. После этого палец перестанет болеть. Совсем.

Он смотрел на меня и молчал. Потом сказал, медленно:

— Убрать. Вырезать.

— Да. Под кокаином, вы ничего не почувствуете. Четверть часа это займет.

Он опустил взгляд на руку. Я видел, что он хочет согласиться, но это дается ему с трудом.

— Я не переношу боли, — сказал он. — Не переношу совсем. Смешно, да? Хорошо. Режьте. Но у меня условие. Перевязки делаете вы. Сами. Не фельдшер, не сиделка, вы. И здесь, у меня. Я не хочу ходить в больницу. Сама больничная обстановка ужасна.

— Перевязки буду делать я. Но оперировать надо в лечебнице. У вас на столе я резать не стану, это не пустяк. Работу надо делать хорошо.

— В городской лечебнице? В вашей? На Тверской?

— Да. Приходите… — я подумал, — завтра в одиннадцать. Приедете, через час уедете. Перевязки и осмотры потом у вас, каждый вечер, сколько понадобится.

Он думал. Потом кивнул.

— Завтра в одиннадцать. — И добавил тише: — Только чтобы вы. Не кто-нибудь. Вы первый сказали мне, что тут, и я вам доверяю.

Беликову я сказал утром, в двух словах: приезжает мой знакомый, небольшая операция под кокаином, оформить как приходящего.

— Оформим, — сказал он. — Николай Васильевич запишет. Кто режет?

— Кто угодно. Я рядом. По бумагам, то есть.

Беликов посмотрел на меня поверх очков и промолчал.

Кольчугин приехал без четверти одиннадцать, в шубе, на извозчике, лицо бледное-бледное. Егор шел следом и нес плед. В перевязочной я усадил его в кресло, положил руку на столик под лампу и велел смотреть в окно.

— Не буду.

— Будете. Или в стену, но не сюда.

Он отвернулся к окну.

Руку вымыли, потом спиртом, дважды. Карболку точно тут не стоит, она жжет ткань, а мне нужно было, чтобы ложе ногтя осталось живым. Кокаин ввел у основания пальца, с двух сторон, тонкой иглой, и Кольчугин на первый укол сказал «ох», на второй промолчал. Потом мы ждали. Он говорил, не переставая, про Францию, про какой-то бульвар, про кофе, который там правильно варят, и я слушал вполуха и трогал палец иглой. На пятой минуте он перестал чувствовать. Тесьму я затянул у основания, чтобы не заливало кровью, и взял скальпель.

Ноготь я снял целиком. Можно было половину, но под половиной я бы не увидел, где кончается опухоль, а мне нужно было ее увидеть всю. Отделил от ложа, поддел, снял. Ложе розовое, влажное, и у корня, слева от середины, там, где было синее пятно, сидел узелок. Багрово-синий, круглый, с просяное зерно, чуть больше, с четким краем, как ягода под кожей. Я обвел его кончиком скальпеля, не задевая, и вылущил. Он вышел целиком, легко, и я положил его на марлю.

Кулагин смотрел через мое плечо.

— Из-за этого?

— Да.

Ложе я осмотрел еще раз, нет ли второго. Второго не было. Края смазал зеленкой, не заливая, чтобы видно было завтра, что там происходит. На ложе йодоформную марлю, сверху сухую, бинт, снял тесьму. Промокло, я прижал, подержал. Все.

— Готово, Михаил Борисович. Можете смотреть.

Он повернулся. Посмотрел на бинт, потом на марлю, где лежал его ноготь и рядом узелок, и начал падать. Я успел взять его за плечо. Кулагин подал нашатырь. Кольчугин вдохнул, дернулся, сел прямо и долго сидел, глядя в стену.

— Это все? — спросил он.

— Все. Вот то, что вас мучило.

Я показал ему узелок на марле. Он посмотрел на него так, как смотрят на насекомое, и отвернулся.

— Такое маленькое.

— На нерве все маленькое. Через час кокаин отойдет, будет болеть, это нормально, к вечеру стихнет. Порошок дам. Ноготь отрастет за полгода. Палец болеть больше не будет.

— Не будет? Точно?

— Точно.

В дверях Кольчугин обернулся.

— Сегодня. Вечером. Посмотрите руку. Пожалуйста.

— Смотреть особо не на что… но если вы просите, то приду.

— Огромное вам спасибо!

Вечером Егор впустил меня без вопросов и взял пальто. Михаил Борисович в кабинете, сказал он вполголоса, откроет сам, а ему, Егору, туда без слова нельзя.

— Даже с доктором?

— Даже с доктором. Такой порядок.

Кольчугин был в халате, рука на косынке через шею, и за столом у него опять лежали бумаги, только теперь в папке, и папка была раскрыта. Увидев меня, он закрыл ее, взял левой рукой, встал и пошел к сейфу.

— Не обижайтесь. Привычка.

Он встал к сейфу боком. Щелкнуло. Потом еще, и еще, коротко, как взводят курок, и потом глухо стукнуло внутри, будто отошли засовы. Дверца открылась. Тяжелая, толстая, на весь угол. Он положил папку, захлопнул, и внутри стукнуло опять.

— Американский, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Голос у него был довольный, как у человека, показывающего хорошую лошадь. — Новейший. Никакого ключа. Ключ можно потерять, ключ можно подделать, ключ можно вытащить у пьяного из кармана. А тут нажимаешь пальцами, и все. Порядок знаю я один. Ни Егор, ни Дорн. Никто.

— Сильная вещь, — поддакнул я.

— Из Гамбурга везли. Два месяца.

Он сел. Сел тяжело, и я заметил, что он зевнул, прикрыв рот левой рукой, и что глаза у него мутные.

— Вы плохо спали?

— Совсем нет. Я хорошо буду спать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла вялая. — Признаюсь вам, как доктору. Перед вашим приходом я принял порошок. Веронал. Немецкий, новейший, мне его знакомый аптекарь рекомендовал, от бессонницы и от нервов. Я подумал, что вы будете снимать бинт, и что кокаина сегодня не будет, и что я этого не выдержу. Не смотрите так. Я предупреждал, что не переношу боли.

— Веронал не от боли. Он от бессонницы.

— Значит, я буду спать и не почувствую. Это ведь тоже выход.

Спорить с ним было поздно, порошок уже принят.

Мы прошли в комнату, смежную с его кабинетом, маленькую, но с диваном. Столик, на нем графин, стакан, и открытая аптечная коробка, из которой торчали облатки с порошками. Веронал.

Кольчугин сел на диван и подал мне руку.

Я снял косынку и стал разматывать бинт, и на втором обороте увидел, что он не смотрит. Не потому, что отвернулся. Голова его лежала на спинке, рот приоткрылся, и он спал.

Я подождал. Он не проснулся.

Пульс у него был нормальный, полный, дыхание глубокое, лицо не серое. Проспит до утра, и ничего с ним не случится. Я размотал бинт до конца. Марля присохла, я отмочил ее спиртом и снял. Ложе сухое, без красноты, края зеленые, как я их оставил. Положил свежую марлю, забинтовал, надел косынку обратно. Он не шевельнулся. Все, как он просил.

Потом я встал и посмотрел на кабинет.

Мне никто не мешал. Егор за дверью, а Егору в кабинет нельзя. Хозяин глубоко спит до утра.

На столе чернильница, пресс-папье, стопка чистой бумаги, календарь, разрезной нож. Ни одного исписанного листа. Верхний ящик я потянул, он открылся: счета, конторские, страховой конторы, бланки с ее названием, письма о полисах. Второй ящик почти пуст, ни одной бумаги, одни канцелярские мелочи. В третьем — то же самое.

Шкафы. Своды законов, кассационные решения, французские книги в желтых обложках, страховое дело в трех томах, атлас. Я провел рукой по корешкам. Все стояло на месте.

Сейф. Я подошел и посмотрел на дверцу вблизи, не касаясь. Два ряда кнопок, по пять в каждом, с цифрами, латунные, гладкие, одинаковые. Ни одна не потерта больше других. Фабричная табличка с американским названием. Ручка. Все. Закрыт он надежно, однако…

Часы в углу пробили. Я вернулся к столу, взял лист бумаги и написал: рана чистая, признаков воспаления нет, спите спокойно, завтра в восемь вечера приду опять. Подписал и положил под пресс-папье, на видное место. Я вышел, прикрыв дверь.

Егор ждал в коридоре.

— Михаил Борисович спит. Принял снотворное, проснется скорее всего утром. Не будите. Через час загляните в дверь, не входя, посмотрите, что дышит, и все. Завтра я приду в восемь.

— Слушаюсь.

Едва зайдя домой, я отправил записку Беседину. Срочно. Бегом. Можно было бы и завтра, но хотелось бы определиться сегодня.

У Гофмана к этому часу было пусто. Буфетчик что-то протирал и не поднял головы, когда я вошел. Беседин сидел у окна, в пальто, без газеты, и перед ним стояла чашка, к которой он не притронулся.

— Садитесь, доктор. Что-то случилось?

— Ничего плохого. Наоборот.

Я рассказал коротко. Позвал к себе, говорил о сломанном доме и жертвах, потом показал руку. Опухоль под ногтем, я убрал ее сегодня утром на Тверской. Он боится боли и просил перевязки на дому, и я хожу к нему каждый вечер, сколько понадобится. Сегодня он принял веронал и заснул при мне, и я просидел в его кабинете полчаса один. Дальше он, скорее всего, так же будет принимать его.

— И?

— В кабинете ничего нет. Ни одной бумаги, кроме конторских. Все у него в сейфе. Американский, без ключа, кнопки. Он им гордится, как ребенок. Порядок кнопок знает он один, так он сказал. Ни слуга, ни Дорн.

Беседин помолчал, потом нахмурился.

— Я хочу заглянуть в этот сейф, Алексей Сергеевич.

Он посмотрел на меня.

— И как это сделать?

— Есть кое-какие соображения.

На следующий вечер Егор доложил то же самое, только на этот раз Михаил Борисович был в кабинете, за столом, с папкой, и порошок принял только что.

— Одну минуточку, — сказал он мне, — я сейчас.

Он закрыл папку, взял ее левой рукой, встал и пошел к сейфу. Встал к нему боком. Три щелчка. Засовы. Дверца открылась, папка легла на полку, дверца закрылась, и внутри стукнуло опять.

— Не обижайтесь, — сказал он, как и в прошлый раз.

— Привычка! — хмыкнул я.

Он посмотрел на меня с удивлением, потом вспомнил, что сам это говорил, и засмеялся.

Перевязка заняла десять минут. На третий день ложе было еще суше, краснота ушла, и кое-где у краев уже тянулась тонкая розовая пленка. Он заснул, не дождавшись косынки.

Я подождал. Потом я прикрутил фитиль у лампы в комнате, чтобы не светила ему в лицо. Другую лампу, со стола в кабинете, я поднес к сейфу сбоку и низко, чтобы свет шел по дверце вскользь.

Семь кнопок были матовыми. Три блестели. Пятном посередине, там, где палец прижал масло и снял пыль. Два, шесть и девять. На шестерке пятно было смазано вбок.

Я поставил лампу на пол, нажал двойку, шестерку, девятку и повернул ручку. Ручка не пошла. Я вернул ее назад, кнопки выщелкнулись сами, и я нажал их снова, в другом порядке. Второй раз ничего. Третий ничего. Двойка, девятка, шестерка. Внутри стукнуло, глухо, как тогда, и ручка повернулась.

Дверца оказалась тяжелой. Внутри было три полки. Наверху папки, тесемками наружу, штук шесть. Посередине железная шкатулка, пачка кредиток под резинкой и старый револьвер в кобуре, с коробкой патронов рядом. Внизу папка, та самая, сегодняшняя, и рядом другая, потолще, из серого картона.

Я взял сегодняшнюю, положил на стол под лампу, запомнил, как лежала, и развязал тесемки.

Сверху были письма. Два по-французски, одно по-немецки, на хорошей бумаге, без обратного адреса, и я не стал их пока читать. Под письмами лежали листки, сколотые булавкой. Разного размера: половинки писчих листов, четвертушки, одна визитная карточка, оборотом кверху. Я снял булавку и стал перекладывать их по одному.

На каждом было одно и то же. Название парохода, а под ним, кто за пароходом стоит. Контора, город, иногда фамилия. Написано разными руками: одна размашистая, другая мелкая, аккуратная, будто конторская, третья карандашом, печатными буквами, как пишут, когда не хотят, чтобы узнали руку. Некоторые перечеркнуты крест-накрест карандашом или чернилами, и рядом коротко: «отказ», «болтлив», «продан». Я насчитал двадцать девять. Ревель, Гельсингфорс, Або, две шведские конторы, одна датская. Пароходы назывались, как называются все пароходы на свете: «Ольга», «Вега», «Эстония», «Три брата» и так далее.

Я вынул лист и карандаш и начал бегом переписывать. Название, контора, город, пометка, если есть. На двадцать девять записей ушло несколько минут, и за это время из малой комнаты не донеслось ни звука, кроме спокойного дыхания.

Потом я сложил листки в том порядке, в каком снял, и сколол той же булавкой в те же дырки. Положил под письма, завязал тесемки тем же узлом и убрал папку на полку, тесемками к стенке. Дверцу закрыл, и засовы стукнули сами.

Кнопки я протер спиртом, все десять, и дверцу под ними, чтобы ликоподия не осталось ни крошки. Теперь они блестели, как в первый вечер.

Записку я оставил, как всегда. Лист с пароходами лежал у меня во внутреннем кармане, и по дороге домой я разок проверил, там ли он. Дело вышло напряженное, адреналин в теле прямо-таки кипел. Но масоны — вроде бы не якудза, головы провинившимся не режут.

Хотя кто их знает. Может, замуровывают живьем в стену. Вольные каменщики, как-никак.

Беседин прочел список дважды. Первый раз быстро, пробежал глазами, второй медленно, водя пальцем.

— Это они, — сказал он. — Пароходы, с одним из которых хотят договориться. Пароход и за ним хозяин. Все мелкие, все на Балтике, все берут сборный груз и ходят, куда заплатят. Вычеркнутые это те, кто не подошел. Отказал, запросил лишнего, или к нему не смогли подступиться.

Он ткнул пальцем в одну строчку.

— А этот, кажется, просто утонул. Осенью, у Гангута. Наверняка по памяти не скажу, но вроде так.

— Зачем им такой огромный список?

— Ну, как… Оружие в чемодане не привезешь, доктор. Нужен пароход, и такой, где хозяин и капитан либо знают, что везут, либо их можно использовать, как говорится, «втемную». Кто согласится везти винтовки в столицу в разгар войны? Мягко говоря, не всякий. Отсюда список. Они перебирают.

Он положил лист на стол.

— А беда в том, что с кем они в конце концов сговорятся, а какой пароход и откуда он пойдет, неизвестно. У них тридцать вариантов, а со временем может стать и больше.

Он замолчал. За соседним столиком два студента спорили о чем-то своем.

Я смотрел на список и вдруг подумал о человеке, который до января предлагал услуги Гапону.

— Алексей Сергеевич. А если кандидат будет один?

— Что значит один?

— Я знаю того, кто согласится. Не «может быть», а точно. Он не боится ни полиции, ни жандармов, потому что торговался с Гапоном. Деньги он любит больше всего на свете. Вы сами говорили: корысть чистая, как спирт.

Беседин посмотрел на меня.

— Мельгунов.

— У него пароход. Графский. Он им распоряжается целиком, вплоть до фрахтов. Гривцов говорил так.

— Вы предлагаете вписать его в список.

— Тайком. Тридцатым. Записки там разными почерками. Одной больше, одной меньше. Кольчугин не вспомнит, кто ее принес.

Беседин откинулся на стуле и стал крутить головой из стороны в сторону.

— Интересно, — сказал он. — Интересно. А остальных… — Он подумал. — А остальных мы напугаем. Или устроим так, чтобы они отпали сами. И у Кольчугина останется один кандидат. Тот, которого мы держим за все места одновременно, ха. Пароход знаем, хозяина знаем, порт знаем. Идеально.

— Мне нужно знать, как называется пароход и как называется контора. Точно, как на вывеске. Иначе записку не сделать.

— Это мы сделаем прямо сейчас. Подождите меня здесь.

Он надел шляпу и вышел. Через окно я видел, как он перешел Литейный и скрылся за углом. Он вернулся через пять минут, повесил шляпу на крючок и сел.

— Сейчас принесут.

Но сначала принесли еще кофе. Мы пили и говорили о чем-то постороннем. Он спросил про Павлова, правда ли, что тот постоянно кричит, и я сказал, что правда. Он рассказал, что в молодости хотел в медицинскую академию, но не любил латынь и передумал.

Через полчаса вошел молодой человек в штатском пальто, в котелке, с усиками. Пальто ему не помогало: спину он держал, как в строю. Он подошел, поклонился Беседину, подал сложенный листок и вышел, не сказав ни слова и не посмотрев на меня.

Беседин развернул листок, прочитал, затем положил передо мной.

«Батурин и К°. Пароходная и экспедиторская контора. Санкт-Петербург». Контора на Васильевском, на набережной, во втором этаже. Пароход «Северный берег», грузовой, около восьмисот тонн, экипаж двенадцать человек, три пассажирские каюты. Приписан к Петербургскому порту. Ходит Петербург, Ревель, Гельсингфорс, Стокгольм. Распорядитель по пароходу мещанин Мельгунов Аркадий Степанович.

— Видите, — сказал Беседин, — как все просто.

Вечером я сделал записку. Не дома, потому что дома не было образца почерка, а прямо в кабинете у Кольчугина, когда он заснул. Сейф открылся с первого раза: два, девять, шесть. Пароль мне был уже известен.

Печатные буквы, без нажима, чуть косые влево, четвертушка серой писчей бумаги, оборванная по линейке. Оторвал четвертушку по краю папки, чтобы край вышел похожим, и написал карандашом из своего кармана. «Северный берег». Ниже: «Батурин и К°, парох. и эксп. контора, С.-Петербург, Васильевский остр.». Потом «расп. Мельгунов». Сокращать я стал так, как сокращал тот, карандашный: у него было «парох. общ.» и «Гельсингф.».

Получилось похоже. Не одинаково, но похоже, а никто не будет сличать записки в сейфе под лупой. Я вложил ее в середину пачки, между вычеркнутой «Вегой» и невычеркнутой «Эстонией», сколол булавкой, положил под письма и завязал тесемки.

Дверца стукнула. Кольчугин спал.

…Перевязки я делал еще неделю с лишним, каждый вечер, потом через день. Ложе затягивалось, как ему и положено: сначала розовая пленка по краям, потом по всей площади, потом она стала плотнее и перестала блестеть. Я велел беречь палец от ушибов и от грязи. Ноготь пойдет от корня, тонкий, и месяца два будет выглядеть некрасиво.

— Не болит, — сказал Кольчугин в тот вечер. Он держал руку перед собой и трогал палец другой рукой. — Я стучу по нему. Я его мочил в холодной воде. Вы понимаете, что это?

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Чтобы понять, надо почувствовать!

Веронал он бросил через несколько дней, зато начал разговаривать. Много и каждый вечер. Нередко повторяясь. Говорил так много, что хотелось ему предложить снотворного.

Про то, что дом гниет и его не починить. Что все, кто хочет обойтись без крови, обманывают себя, потому что кровь идет и так, каждый день, только не в газетах. Что жалеть отдельного человека, когда гибнет сто миллионов, это не милосердие, а трусость. Что во Франции это поняли сто с лишним лет назад и что там до сих пор живут на том, что тогда поняли. Он говорил хорошо, не повышая голоса, и я кивал в нужных местах. Иногда он спрашивал, что я об этом думаю, и я отвечал, что видел много крови и что порядок, который льет ее зря, мне не нравится. Это было правдой, а больше он и не спрашивал.

Днем я сдавал. Академия шла своим расписанием, через день, а то и подряд, и я привык к тому, что каждое второе утро начинается с Литейного моста. Фармакология, с которой у меня были особые отношения, кончилась через два часа. О рецептуре спрашивали больше, чем о действии лекарств. Патология, внутренние болезни, хирургия, где меня спрашивали мало, а больше смотрели, как я держу инструмент. Акушерство. Гигиена. Каждый раз тот же лист. К концу второй недели в расписании оставался один предмет, судебная медицина, через десять дней, потому что профессор уехал. Один. И я лекарь. Неужели это препятствие будет преодолено. Даже не верится.

По вечерам, когда не было ни Кольчугина, ни экзамена назавтра, я писал статью. Вторую, о пенициллине, и эту я не собирался отдавать под чужую фамилию, потому что до диплома оставалось десять дней, а она могла подождать. Название вышло длинное, длиннее, чем у зеленки: о способе определения силы пенициллиевого фильтрата и о допустимости его применения до установления химической природы действующего начала.

Смысл был простой. Никто на свете не знает, из чего состоит противодифтерийная сыворотка. Ни Беринг, ни кто-либо еще не разложил ее на составные части. И тем не менее ее меряют, отпускают в аптеки и колют детям по всей Европе. Эрлих десять лет назад показал, как мерить силу, не зная состава. Единицами. По тому, сколько яда сыворотка обезвреживает в пробирке против эталона. Я предлагал делать с фильтратом то же самое. Одна и та же культура для проверки, ряд разведений, титр. Для тех, у кого нет термостата и времени, чашка с посевом и лунка, а вокруг лунки прозрачное кольцо, и его можно измерить линейкой. Партия с номером, дата, титр на этикетке. Что не дотянуло до титра, не выдается. Остальное выдается и применяется, как применяется всякое лекарство, у которого есть мера. А что за вещество в мутной желтой воде, пусть выясняют химики. У них на это уйдут годы, и все эти годы люди будут умирать от нагноений, которые можно остановить сегодня.

Так я и написал, только длиннее и вежливее.

— Завтра в десять, — сказал Беликов, когда я зашел к нему в кабинет за подписью. — Принц примет. Явитесь без четверти, вас проведут. Просите коротко, он не любит длинных речей. И не спорьте с ним, если он не спрашивает вашего мнения.

— В прошлый раз я спорил.

— Больше, пожалуйста, не надо.

Особняк на набережной — серый, тяжелый, у самой воды. Чугунные ворота, швейцар в ливрее, мраморная лестница с ковром и с портретами в золоченых рамах, которые смотрели на людей так, будто те им должны. Меня провели в приемную, высокую залу с лепниной, и оставили у стены. Кроме меня, ждали четверо: два офицера, штатский с папкой и священник. За тяжелыми дверями кто-то говорил громко, потом еще громче, потом дверь открылась, и оттуда вышел чиновник в вицмундире, красный, с бумагами, прижатыми к груди. Он прошел через залу, не глядя. Один из офицеров посмотрел ему вслед и вздохнул.

Я ждал сорок минут. Потом в дверях появился адъютант, тот же, поручик, в мундире без единой складки, и сказал: Дмитриев.

Кабинет был тот же. Два окна на набережную, портьеры, карты по стенам, шкафы с приборами и книгами, часы на камине. Стол, заваленный папками, и на нем деревянный телефонный аппарат с ручкой. Принц стоял у окна, спиной к двери, заложив руки за спину, и обернулся не сразу.

Он стал грузнее, чем в прошлый раз, или мне так показалось. Мешки под глазами, красные прожилки, седые бакенбарды, верхняя пуговица мундира расстегнута. Взгляд тот же.

— Дмитриев, — сказал он. — Тот, что с аппаратом. Беликов писал. Докладывайте.

Я доложил. Коротко: Маньчжурия, отряд, Харбин, заведовал отделением. Аппарат работал, испытан на раненых, в грязи, как он и требовал, и ни разу не подвел. Две награды, Станислав и Анна с мечами, вручены в Главном управлении, на Инженерной. Бумага о неблагонадежности с меня снята, там же, на Дальнем Востоке, по ходатайству людей, которые сочли, что она мне мешает. Так что беспокоить его высочество этим уже не нужно.

Он слушал, расхаживая от окна к столу и обратно. На словах о неблагонадежности остановился.

— Сняли без меня?

— Так вышло, ваше высочество.

— Хорошо. Одной бумагой меньше. — Он пошел дальше. — Молодец. Не зря я вас туда отправил. Я, знаете, не всех отправляю не зря. А вы с орденами. И, мне доложили, с женой. Женились там, ха. На войне. Ну и правильно, где же еще жениться. Что вам нужно?

Я сказал. Жена хочет учиться, на врача, в Женском медицинском институте. Ей семнадцать. Принимают с девятнадцати. Она прошла войну сестрой, работала в тифозном бараке, была тяжело больна и выздоровела, готовится к экзаменам сама, и два года ждать не хочет. Я прошу об исключении для нее. Не о зачислении, об исключении из правила о возрасте, чтобы ее допустили к испытаниям.

Он остановился у стола.

— Институт мне не подчиняется. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Он подчиняется министерству, а министерство никому. Но попросить я могу. Просьбы мои пока еще читают. — Он сел за стол, придвинул лист и взял перо. — Давайте я запишу. Имя, отчество.

— Анна Николаевна.

Он записал. Почерк у него был крупный, с нажимом.

— Фамилия ваша, Дмитриева. А девичья? Там спросят, из какой семьи. Для них это важнее, чем тиф.

— Батурина.

Он положил перо.

Не бросил, а положил, рядом с чернильницей, и внимательно посмотрел на меня.

— Дочь графа Николая Александровича?

— Да, ваше высочество.

— Я знаком с графом Батуриным. — Он сказал это медленно. — Давно. И историю с его дочерью я знаю. Причем не от него.

Он откинулся в кресле. За всю аудиенцию он в первый раз сидел и молчал. Часы на камине тикали. Я стоял и ждал. Он смотрел не на меня, а на лист, где были написаны два слова, и думал, и я не имел понятия, о чем. Прошла минута, длинная.

Потом он взял лист, сложил его пополам и положил под пресс-папье.

— Вот что, Дмитриев. Скажите Потапову, как вас найти. Я сообщу, что решил. — Он встал. — А на сегодня все.

— Благодарю, ваше высочество.

— Пока не за что.

Потапов ждал у дверей с блокнотом. Я продиктовал свой адрес. Он записал, не переспрашивая, поклонился и открыл мне дверь.

На извозчике я ехал домой и думал, что все могло быть хуже. Он мог сказать «нет». Он не сказал ничего, и это, по крайней мере, можно было понимать в обе стороны.

…Аня выслушала историю в дверях кабинета. Когда я дошел до «положил перо», она села.

— Он знает папу.

— Так и сказал. Давно.

— Я его видела. Раза два. С отцом, на каком-то приеме, и еще где-то, не помню. — Она положила тетрадь на колени. — Но папа со всеми был, Вадим. С министрами, с великими князьями, с кем угодно. По тому, что они стояли рядом, ничего не поймешь. Друзья они или терпеть его не могут, я не знаю. Я вообще не знаю, с кем отец дружил. Мне кажется, со всеми и ни с кем.

— А про принца ты что знаешь?

— Что он много кричит… почти как Павлов. Что он выгонял со службы людей за один день, а других за один день вытаскивал из беды, и никто не понимал, почему тех, а не этих. Про него говорили, что он справедлив, и говорили, что он сумасшедший, и часто одни и те же люди.

Она посмотрела на меня.

— От него можно ждать чего угодно. Чего угодно, Вадим. И хорошего тоже.

— Будем ждать.

— Будем. — Она открыла тетрадь. — А пока я доучу сосуды нижней конечности. Их, между прочим, столько же, сколько и верхней.

Беседин на этот раз пришел позже меня и не снял пальто.

— Коротко, — сказал он, садясь. — Проследили. Дорн два раза был на Васильевском, в конторе. Один раз Мельгунов сам приезжал к нему на Пантелеймоновскую, вечером, в черном, и пробыл час. Так что, похоже, все случится. Список, я думаю, кончился, остался один.

— Быстро.

— Да. Двое сами, без нас, у них здравый смысл оказался крепче, чем корысть.

Он посмотрел на часы.

— Больше пока ничего. Ждите записки.

Записка пришла на следующий день, но не от него. Егор принес ее сам, без посыльного, в лечебницу, запыхавшись, что для него было странно.

— Михаил Борисович просит вас сейчас. Очень просит. Сказал, дело срочное.

Кольчугин ходил по кабинету, чего я за ним не помнил.

— Вадим Александрович. Я к вам с просьбой, и с такой, с какой ни к кому больше не могу. Дорн свалился. Жар, кашель, доктор велел лежать, и лежать он будет не одну неделю. У меня, между тем, дело, которое не ждет. Дорн должен был ехать в Стокгольм. Пароходом, завтра. Там принять груз, проследить за погрузкой и вернуться с ним, чтобы он дошел целым. Это два дня туда, день там, два обратно. Примерно. Больше ничего. Ехать некому. В ложе есть люди, которым я доверяю, но нет людей, которым я могу доверить это. Вы человек умный и вы человек энергичный, я это вижу. Я заплачу. Пятьсот рублей за пять дней.

Так-так-так. Вот это новость. Покой нам только снится.

— Я не моряк и не приказчик, Михаил Борисович.

— Вам и не надо быть ими. Капитану я напишу, он знает, что от нас приедет человек, и больше ему знать незачем. В Стокгольме вам покажут ящики. Вы посмотрите, чтобы их погрузили. Что грузят — вам не интересно, не надо там ничего проверять. Вот и вся служба. От меня должен быть человек, иначе никак нельзя.

Он помолчал. Потом сказал тише, отвернувшись к сейфу:

— Там очень важный груз. Ничего запрещенного, я вас прошу мне поверить. Но было бы лучше, если бы полиция его не видела. Ни здесь, ни там.

Я помолчал минуту-другую. Деваться, похоже, некуда. В крайнем случае, соглашусь, а потом под каким-то предлогом уйду в сторону. Заболею, как Дорн, или еще что-то. Но для начала поговорю с Бесединым. Как сделать, чтоб меня не увидел Мельгунов. А то представляю себе его глаза…

— Хорошо. Когда?

— Завтра в четыре пополудни. Гутуевский, Морской канал. Пароход «Северный берег».

— Письмо для капитана я вам дам сейчас.

Он сел и стал писать.

— Бумаги были заготовлены на Дорна, но фамилии в них нет: предъявителю сего, доверенному от фрахтователя, поручается сопровождать груз и наблюдать за погрузкой. В судовой роли вас впишут конторщиком, чтобы не спрашивали заграничного паспорта. Фамилию капитану назовете, какую хотите, ему все равно.

Он сложил письмо, но не запечатал, а вложил в конверт вместе с другой бумагой, на бланке какой-то торговой конторы, и подал мне.

— Спасибо, Вадим Александрович. Вы не представляете, как вы меня выручаете.

Я представлял. Возможно, лучше, чем он.

Через час мы сидели в кафе с Бесединым.

— Деваться некуда, — сказал он, дослушав. — Надо плыть. Иначе не погрузят. Там отдают груз только человеку с письмом Кольчугина, и если человек не приедет, груз останется в Стокгольме, а мы останемся с носом.

— А как же таможня?

— Таможню они считают улаженной. Дорн ходил к таможенным, мы даже знаем, к кому. Там берут денег, наверное, больше, чем где-либо в Петербурге. Мы это не трогаем, пусть думают, что все у них хорошо. Дорн, кстати, болен по-настоящему. Лежит, к нему ездит доктор с Литейного.

Беседин немного помолчал.

— На пароходе вас, скорее всего, никто не знает. Экипаж небольшой, ревельские и финны, капитан ходит на нем третий год. К графу и к Мельгунову они отношения не имеют, кроме жалованья. Мельгунов на пароходе не появится, ему незачем, он сидит в конторе и считает фрахт.

Беседин еще помолчал.

— А как пароход вернется, на него зайдем мы. В крайнем случае у нас будет катер, зайдем на него еще в море. Подадите сигнал ракетницей, если что-то пойдет не так. Ее мы вам дадим.

— Хорошо.

— Теперь о вашем лице. Может, вам какую-нибудь бороду все-таки приклеить? На всякий случай. У нас есть специалисты.

— Спасибо, я сам сделаю. Жена наклеит, мне с ней проще.

…Аня открыла коробку с гримом на моем столе и стала раскладывать. Коробка осталась с того вечера, когда она делала из Мити девушку: пудра, карандаши, баночки, клей в пузырьке, креповый волос в пакетах, коричневый и рыжий.

Всего я ей рассказывать не стал. Но что отправляюсь на пароходе на несколько дней, это она знала.

Она усадила меня к зеркалу и велела не шевелиться. Клей пах спиртом и чем-то смолистым. Она наносила его кисточкой, тонко, вдоль челюсти, и прижимала волос ладонью, подержав, пока не схватится. Борода получалась короткая, коричневая. Усы она сделала отдельно, гуще, и опустила концы книзу.

— Не чеши, — сказала она. — И не мочи. Умываться будешь до бровей.

— А есть как?

— Аккуратно.

Семён стоял в дверях и смотрел так, будто ждал, когда можно будет засмеяться.

— Вадим Александрович. Вы теперь как из мануфактурного, старший приказчик. Который на Апраксином.

— Похоже, — сказала Аня. — Я такого и хотела.

Из зеркала на меня смотрел человек, которому я бы не дал в долг. Лицо стало шире, рот куда-то пропал, и к возрасту прибавилось лет десять. Аня отступила, посмотрела, поправила усы у левого угла и села.

— Ты вернешься через пять дней.

— Через пять. Шесть-семь, если не повезет с погодой.

— Возвращайся побыстрее, пожалуйста. Когда тебя нет, мне иногда почему-то становится страшно.

Гутуевский остров начинался за железнодорожными путями, и извозчик дальше таможенных ворот не поехал. Я пошел пешком вдоль Морского канала, мимо пакгаузов, мимо вагонов, из которых грузили мешки, мимо двух больших пароходов под чужими флагами, у которых на палубах кричали по-английски. «Северный берег» стоял дальше, где причал был пониже и погрязнее. Небольшой, черный, с одной трубой и с надписью белым по корме. У трапа стоял матрос в вязаной шапке и грыз семечки.

— К капитану.

Он мотнул головой наверх.

Капитан оказался немолодым, седым, с обветренным лицом. Он прочел письмо Кольчугина, потом бумагу на бланке, сложил обе и вернул мне.

— Хорошо. Вы при грузе. Каюта вторая по правому борту. Отход в четыре, с водой. Фамилия ваша как?

— Соколов.

Он записал ее в книгу.

Каюта была узкая, с одной койкой и с иллюминатором на причал. Я поставил саквояж, пощупал, на месте ли браунинг, и вышел на палубу, потому что в каюте делать нечего, а на причале все-таки есть на что смотреть.

Увы, я оказался очень прав.

С пристани к пароходу шел человек. Не спеша, вдоль воды, обходя лужи. Невысокий, ниже меня на голову, но крепкий, в черном пальто, застегнутом наглухо, в черной шляпе, и из-под шляпы назад были зачесаны седые волосы. Лицо я с этого расстояния не разобрал, да мне и не нужно было его разбирать.

Аня описывала мне его раньше. Всегда в черном, я его в другом цвете не видела ни разу. Седой, зачесан назад, ниже тебя, но крепкий.

Это был Мельгунов. Он шел к трапу.

* * *

Приключения продолжаются! https://author.today/reader/656365