— Конечно, товарищи, — спокойно ответил я, поправляя сумку на плече. — Раз надо — значит, надо.

Мы спустились по лестнице, миновали школьный вестибюль и вышли на крыльцо. Хмурое ноябрьское небо снова начало сеять мелкую, противную изморось. У самого входа стояла припаркованная тёмная «Волга» «ГАЗ-24» без каких-либо опознавательных знаков, но с характерной длинной антенной на заднем крыле. Один из мужчин распахнул передо мной заднюю дверцу автомобиля и слегка подтолкнул в спину, недвусмысленно намекая: садись и не дёргайся. Я уселся на прохладное кожаное сиденье, и мой провожатый с глухим стуком захлопнул дверь. Затем он обошел вокруг и сел рядом со мной.

Второй сотрудник быстро занял пассажирское место впереди, водитель молча крутанул ключ зажигания, и «Волга», мощно и непривычно густо рыкнув движком, плавно тронулась с места. Машина увозила меня со школьного двора в полную неизвестность.

Я решил ехать молча, так как категорически нельзя было начинать любые расспросы. В «Конторе» работали профессиональные психологи — любое лишнее слово они могли истолковать как угодно. Скажем, как попытку оправдаться или прощупать почву. Да кто их знает… Вот и я не знал и решил помалкивать до конца, так сказать, во избежание.

Пока машина неслась по мокрым улицам ноябрьской Москвы, я лихорадочно выстраивал в голове железобетонное алиби. Мозги работали на пределе возможностей, просчитывая самые паршивые сценарии развития событий. «Главное — ни словом не обмолвиться про немцев, — стучало в висках. — Стоит им нагрянуть домой с обыском — и здравствуй, статья за спекуляцию и фарцовку, да ещё и с политическим подтекстом». Вот то-то и оно.

Усилием воли я заставил себя успокоиться и дышать глубже и ровнее. Сейчас нужно было не паниковать, а, наоборот, с холодной головой всё чётко разложить по полочкам: что эти товарищи могли знать и чего они ведать не ведали. Про заграничные вещи дома они, скорее всего, не в курсе, если только кто-то уже не успел стукануть. Хотя кто бы мог это сделать? Ведь я никому не показывал добытые в ресторане вещички, разве что своим домочадцам.

Машина тем временем съехала с Садового кольца и углубилась куда-то вглубь переулков. За окном замелькали фасады исторических зданий, и уже через несколько минут «Волга» плавно притормозила, свернула вглубь неприметного двора и подкатила к неприметным воротам, громко бибикнув.

«Мы на месте», — мелькнуло в голове, и я слегка напрягся, прижав плотнее свою сумку к себе. Здание походило на один из районных отделов КГБ, впрочем, сейчас это было неважно. Водитель проехал внутрь двора и заглушил движок. В салоне воцарилась тишина. Сидящий впереди сотрудник Комитета медленно повернулся ко мне и равнодушным тоном произнёс:

— Приехали. На выход. Сумку можешь оставить в машине.

Дверь кабинета, куда меня отвёл один из конторских, с глухим стуком закрылась за моей спиной, и в замке дважды повернулся ключ. Мой провожатый ушёл, оставив меня в одиночестве. Я огляделся, оценивая окружающую обстановку. Кабинет был небольшим, но чистым и до жути каким-то казённым. Из мебели — только массивный письменный стол, обтянутый классическим зелёным сукном, два видавших виды стула по обе стороны от него и металлический сейф в углу, выкрашенный коричневой эмалью. На столе — прибор для ручек и карандашей, чистый лист бумаги да старая лампа под зелёным абажуром. И больше ничего. Никаких документов, никаких личных вещей. Со стены, прямо над столом, на меня строго смотрел «железный Феликс» в своей неизменной шинели. У меня аж мурашки по коже пробежали от этого взгляда. Бррр!

Я подошёл к стулу для посетителей, но садиться не стал. Опёрся руками о спинку так крепко, что побелели костяшки, и заставил себя сделать глубокий вдох. Паника — это гарантированный проигрыш. «Контора» всегда любила такие интересные приёмчики: запереть человека в четырёх стенах, заставить его помариноваться в собственном соку, пока воображение само не нарисует всё самое худшее. Логика тут простая: пусть объект допроса накрутит себя до одури, испугается до дрожи — и на первом же вопросе выложит всё на блюдечке.

«А вот хрен вам, граждане начальники, — цинично подумал я, разглядывая портрет Дзержинского. — На меня эта ваша психологическая мутотень не действует. Я из другого века и про ваши методы в мемуарах читал неоднократно».

Впрочем, бравада бравадой, а ситуация оставалась непростой, можно сказать, на грани фола. Мозг прагматика лихорадочно заработал, выстраивая линию обороны и отсекая всё лишнее. Итак, что мы имеем на руках?

Первое: школьная сумка осталась в машине. Обыскивать её — пустая трата времени, там ничего нет. Второе: кроссовки «Zeha» и радиоприёмник Stern-Club надёжно припрятаны дома в письменном столе. Сбыть отцовскую пару я ещё не успел, а поэтому о её наличии никто не знает. Если кто-то из этого ведомства решит прямо сейчас устроить там обыск, их непременно найдут — тут даже нет никаких сомнений, и это будет катастрофа. Хотя с чего бы им переворачивать квартиру обычного школьника? Поводом может стать только уголовное дело о спекуляции или, не дай бог, шпионаже, а я пока здесь даже не в статусе задержанного — меня просто попросили «проехать», не уточнив деталей. И это не давало мне покоя.

И третье — этого я опасался больше всего: как только кто-то из сотрудников появится и начнёт со мной беседовать, мне тут же стопроцентно предложат на кого-то из вышестоящих боссов комсомола доносить. Стучать? Ну нет, на это я точно не подпишусь. Это как минимум не в моём характере, а ещё — на хрен оно мне надо. Хотя в любом случае, если разговор зайдёт о вербовке, придётся соображать на ходу. Начнут угрожать, шантажировать или просто бить — тут уж будет не до размышлений. И что тогда делать?

Хотя стоп, — осадил я сам себя. — Хватит придумывать всякую ерунду. Бить, шантажировать… Вот ведь: знаю, как это работает, и сам же повёлся на этот гэбэшный трюк.

Однако время тянулось мучительно медленно. Я уже начал сбиваться со счёта, прикидывая, сколько уже прошло: пятнадцать минут, двадцать, полчаса? В таких кабинетах время почему-то течёт несколько иначе, словно его специально растягивали, чтобы нервы сдали раньше, чем щёлкнет открывающийся замок.

Я уселся на стул и постарался думать о чём-то другом, чтобы отвлечься. Поначалу получалось, если честно, так себе: мысли то и дело сваливались к моим махинациям с ворами в депо, нашим торговым делишкам с Вадиком. Но потом я перескочил на Никонову. Не знаю, что это был за выверт сознания, а я прям захотел её. Ну вот правда, бывает такое: никогда или почти никогда не думал об этой женщине с этой стороны, а тут — на тебе.

И вот, когда я уже начал строить в своей голове планы по покорению комсомольской начальницы, дверь наконец распахнулась. На пороге появился совершенно незнакомый мне суровый мужик в чине не меньше майора — судя по возрасту, на вид ему было около сорока: косая сажень в плечах, серый неприметный костюм без каких-либо знаков отличия, идеально выбритый волевой подбородок и холодные, как арктический лёд, глаза.

Он вошёл в кабинет тяжёлой, уверенной походкой, небрежно бросил на стол какую-то папку и уселся напротив меня. А кто-то снова запер дверь с той стороны.

Этот суровый мужик не стал тратить время на вежливые предисловия, как показывали в кино, на предложенную пачку «Беломора» или обманчиво мягкие улыбки. Он решил сразу начать разговор с жёсткого психологического давления, взять, так сказать, быка за рога.

— Ну, рассказывайте, Алексей, — сдвинув брови, он совсем не по-доброму посмотрел мне прямо в глаза.

Я заставил себя надеть на лицо маску вежливого, слегка недоумевающего и придурковатого комсомольца. Внутренний тумблер прагматика сработал мгновенно: нельзя было идти у него на поводу и облегчать ему задачу.

Сделав паузу — будто пытаюсь сообразить, о чём вообще идёт речь, — я чуть склонил голову набок, чтобы образ довершить. И постарался, чтобы в этом движении читалось не напряжение, а самая обычная, чуть глуповатая растерянность.

— Что рассказывать-то? — удивлённо спросил я, с глуповатой улыбкой уставившись на него в ответ. — Вы хоть поясните. Могу стихи рассказать: вам, кстати, как — Маяковский нравится? Если нет, знаю ещё наизусть Есенина… Ну, помните, про берёзу. Ну а если что — и спеть могу. Откуда ж я знаю, что вам больше нравится: стихи, проза, а может, ещё что-то…

Майор издал короткий, сухой смешок, от которого по кабинету повеяло могильным холодом, и громко хлопнул ладонью по столу.

— Вы мне тут, Гаранин, дурака не валяйте, — ледяным тоном перебил он мой монолог, привстав со стула и приблизив своё лицо к моему. Потом, видимо, подумал, что это лишнее, и подался назад. — О Есенине и Маяковском мы ещё поговорим. Уверяю вас, и споёте нам как миленький! — пообещал мне конторский, снова опускаясь на стул. — Алексей, нам всё известно, так что лучше сами всё расскажите, иначе…

— Да не убивал я Кеннеди! — перебил его я, уже на полную включив дурака. Один хрен: если им что-то надо, они обязательно вытянут это из меня, а так хоть посмеяться напоследок.

На секунду в кабинете повисла тишина.

— Петренко! — громко крикнул он в сторону закрытой двери.

Замок щёлкнул, и на пороге возник детина с пудовыми кулаками. Он был без пиджака — лишь в брюках и рубашке, рукава которой он сейчас подворачивал, недобро бросив взгляд в мою сторону.

«Пипец котёнку», — почему-то промелькнула в голове эта фразочка, и я даже на секунду зажмурился, представляя, как его огромные кулаки гуляют по моей физиономии.

— Представляешь, Петренко, этот комсомолец заявляет, что Кеннеди убил не он. А у нас в деле прямым текстом написано, что президента США убил московский школьник Алексей Гаранин. Так что же нам с ним делать? Не хочет сознаваться ни в какую, мол, «это не я, и лошадь не моя».

— Ну так давайте Пал Палыч я сейчас с ним полчасика поработаю — и он точно во всём признается. И не только в убийстве. Может, ещё ему чего-то сунем? У нас там много глухарей — одним больше, одним меньше, — пробубнил Петренко, подходя ко мне сзади и кладя мне свои огромные лапы на плечи.

Я сидел, вжавшись в стул, и старался не дышать. Шутка про Кеннеди, которая ещё минуту назад казалась такой удачной, теперь таковой мне почему-то совсем не казалась. Эх, не зря же говорят, что нужно держать язык за зубами и молчание — золото.

Дверь кабинета снова распахнулась, и за спиной я услышал до боли знакомый голос.

— Так, парни, заканчивайте эту комедию! — со смехом выдохнул вошедший, проходя к столу и выставляя два стакана чая в металлических подстаканниках — ну, таких же, как в поездах, — на зелёное сукно.

Это был не кто иной, как Семён Иванович — переводчик из «Интуриста», а по совместительству сотрудник госбезопасности.

— Пал Палыч, ну прекращайте этот цирк, право слово. Вам с Андрюхой в театре надо играть, а не в органах служить! Вон какую постановку организовали. Я там за дверью стоял, слушал и чуть от смеха живот не надорвал!

Суровый мужик — а звали его, как оказалось, Пал Палыч, — ещё секунду назад казавшийся мне воплощением сталинских застенков, вдруг преобразился: плечи опустились, черты каменного лица разгладились, и он негромко, басовито рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

А двухметровый великан Петренко, едва услышав знакомый голос старшего по званию, тут же убрал с моих плеч свои тяжёлые ручищи и словно сдулся, сделавшись вдруг не таким уж и грозным.

Я же всё сидел, вжавшись в стул, и пытался сообразить: что это, чёрт возьми, было? Спектакль? Розыгрыш? Они что, сейчас меня самым наглым образом развели? В голове гудела злость, и единственное, что я смог из себя выдавить:

— Да какого хрена?

Когда эти два клоуна наконец покинули кабинет, хлопнув дверью, Семён Иванович пододвинул ко мне кружку с чаем, от которой аппетитно пахло лимоном, и сразу перешёл к делу.

— Ты, Алексей, не злись на них сильно, — примирительно улыбнулся он, усаживаясь на свободный стул и чуть сдвигая в сторону папку которую сюда притащил Пал Палыч и забыл забрать.

Он облокотился на стол и продолжил:

— Им тут целый день без дела скучно сидеть, вот они и чудят. Как только пронюхали, что по моему запросу доставили какого-то школьника, сразу решили попридуриваться. Пал Палыч, кстати, вообще никакой не следователь, а наш водила, простой сержант. Но фактура, сам видишь, — чистый «Бармалей», ух и жути нагнать горазд!

Я, как узнал, что тебя привезли, сразу пошёл в кабинет, но меня прямо по дороге перехватило начальство — пришлось на полчаса задержаться на докладе у генерала.

Комитетчик сделал большой глоток из своей кружки и снова хмыкнул, вспоминая недавний перформанс под дверью.

— Так вот. Представляешь, подхожу я, значит, к кабинету, а у двери стоит младший лейтенант — ну, этот Петренко, — сделал жест рукой Семён Иванович, показывая мне рост того второго мужика, — из дежурки, в общем, — пояснил он. Стоит, значится, он у двери, ухо приложил к створке, слушает ваш спектакль. Он-то, кстати, меня и попросил подождать немного. За рукав меня схватил и шепчет: «Семён Иванович, погодите, там Пал Палыч вашего клиента уже раскалывает! Представляете? Он уже начал сознаваться в убийстве президента Кеннеди!»

Я поморщился, оценив размах фантазии этих двух придурков, а Семён Иванович, ухмыльнувшись, продолжил:

— Знаешь, Лёшка? Я как представил эту картину… Кеннеди-то ещё лет семь назад, в шестьдесят третьем, застрелили. И тут, выходит, ты — в ту пору сопливый октябрёнок в коротких штанишках — пробираешься в Даллас и лично убираешь самого охраняемого человека в Штатах! Я, честно говоря, от смеха чуть чай на паркет не расплескал. А за дверью в этот момент Пал Палыч как гаркнет: «Петренко, зайди!» Петренко мигом пиджак сбросил, мне на плечо его закинул, а сам давай дверь открывать и на ходу рукава рубахи засучивать, чтоб на тебя ещё больше страха нагнать. Я тут в коридоре чуть не родил от хохота, честное слово!

Отсмеявшись, «комитетчик» мгновенно подобрался, и его лицо приобрело привычное, собранное выражение. Он отодвинул кружку в сторону и продолжил:

— Алексей, есть у меня к тебе дело, а точнее — разговор, который не терпит отлагательств. Да и времени, если честно, у меня в обрез. Он бросил короткий взгляд на наручные часы. Забот навалилось, не поверишь, по самые гланды, закопались выше крыши. Так что давай поговорим о серьёзном.

Семён Иванович вздохнул, сделал ещё глоток чая и заговорил тихим, конфиденциальным тоном:

— Слушай расклад, Алексей. Ситуация вокруг Соколова за последние дни развернулась на сто восемьдесят градусов. Его папаша, как только запахло жареным, уже накатал заявление в обкоме по собственному желанию. Иначе сидеть бы им обоим на сухарях, но… — комитетчик многозначительно поднял палец вверх, а потом, будто опомнившись, тут же опустил руку и оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Нашёлся у них сильный покровитель. Кто-то с самого верха, из союзного ЦК, прикрыл его задницу.

— Понятное дело, Игоря это не спасёт, — продолжил он. — Из комсомола его турнут со свистом. Из вашей школы его тоже уберут от греха подальше — переведут в какое-нибудь другое заведение на окраине, пусть он там тихо доучивается. Но там, наверху, очень серьёзно попросили весь этот скандал с немцами замять. Международный престиж, сам понимаешь. Нельзя, чтобы по Москве слухи ползли, будто у нас номенклатурные детки перед иностранцами дебоши устраивают. Потребовали спустить всё на тормозах. Понимаешь?

Я кивнул, давая понять, что не дурак всё понимаю.

Комитетчик пододвинулся ближе и заглянул мне прямо в глаза — Поэтому, Лёха, уговор такой. Про то, что случилось в ресторане «Интуриста» — забудь. Язык за зубами держи и помалкивай, словно вообще ничего не произошло и тебя там рядом не стояло. Официальная версия для школы: Игорь перевёлся по семейным обстоятельствам из-за здоровья отца. Вопросы есть?

— Никак нет, — почему-то по-военному произнёс я, хотя в армии и не служил. «Видать, эти стены так действуют на мой юный организм», — подумал я и сквозь зубы улыбнулся.

— Ну вот и ладушки, — совсем по-простому ответил гэбэшник, чуть смягчив голос. Он поднялся из-за стола, одёрнул пиджак и махнул рукой на дверь:

— Идём, я тебя провожу, а то ещё заблудишься в наших коридорах. Потом твоя мать с меня же голову снимет.

Дойдя до проходной, я вдруг вспомнил, что моя сумка осталась на заднем сиденье «Волги», о чём тут же и сообщил Семёну Ивановичу. Тот коротко распорядился, и уже через пару минут она была у меня в руках. Мы попрощались, обменявшись крепким рукопожатием, и я направился в сторону ближайшего метро.

Шагая по мокрому асфальту, я вертел в голове только одну очень нехорошую мысль: как теперь оправдываться перед родителями? Ведь в любом случае им уже всё доложили. Надо было срочно придумывать какую-то легенду, чтобы они успокоились. Впрочем, что тут придумывать? Расскажу им правду, хоть и не всю. Ведь правду говорить гораздо легче, чем врать!

В вагоне было шумно и тесно, но я этого почти не замечал, лениво разглядывая собственное отражение в тёмном стекле на перегонах. Мозг на автомате прокручивал только что пережитое.

Выйдя со станции, я прибавил шагу. Под ногами хлюпали мелкие лужи, хмурое небо наливалось вечерней синевой. Я уже подходил к дому, как вдруг прямо у своего подъезда неожиданно обнаружил Ленку Лосеву. Она зябко куталась в лёгкое пальтишко, переминаясь с ноги на ногу, и явно караулила именно меня. Едва завидев мою фигуру, она рванулась навстречу. В её огромных глазах читался такой ураган эмоций, что Ленка даже забыла про свою маску снежной королевы.

— Отпустили? — на ходу спросила она, преданно заглядывая мне в глаза.

— А то, — цинично ухмыльнулся я, поправляя на плече сумку. — Таких правильных комсомольцев, как я, за решётку не сажают! Так, чайку попили да поговорили кое о чём. Но тебе, Леночка, о чём мы говорили — этого я сказать не могу, сама понимаешь: государственная тайна. — Я многозначительно поднял палец вверх. — Подписку дал о неразглашении, — ничуть не поколебавшись, соврал я. — Так что спокойно выдыхай, Ленок. Всё в порядке.

Ленка скривила недовольное личико, но не отступилась.

— А я, как увидела, что тебя ведут куда-то два мужика в костюмах, сразу оделась и побежала к тебе домой — сообщить твоим. А у тебя дома только бабушка… В общем, я ей говорить не стала: вдруг с ней что случится, а потом скажут, что это я виновата, — она шаркнула ножкой и застенчиво посмотрела на меня. — Ты, Лёшка, не подумай ничего такого… Это я просто испугалась за тебя. Не каждый день вот так приезжают к школе чёрные «Волги» и увозят обычных школьников, — она шмыгнула замёрзшим носом.

— Да ладно тебе, — поняв, что сейчас ситуация выглядит немного нелепо, я подошёл к ней и положил руку девчонке на плечо. — Я всё понимаю. Я бы, наверно, тоже так поступил. Ты не подумай чего — я, честное слово, не в обиде. Да и, по всей видимости, кроме тебя нашлись товарищи, которые уже сообщили моим домашним. Так что ничего такого в этом нет.

Я чуть помолчал, подбирая слова, чтобы звучать не как взрослый, читающий нотацию, а как парень, который просто раскладывает всё по полочкам:

— Даже директор школы должен был это сделать — это его прямая обязанность: ставить родителей в известность. А то выходит, какие-то люди забирают его подопечного, а он не сообщил родителям. Непорядок. Ему же самому прилетит по шапке из РОНО — это как минимум ЧП.

— Да ну тебя! — она сбросила мою руку со своего плеча. — Я тут переживаю за тебя, стою, мёрзну, жду, а ты как ни в чём не бывало: «Не переживай, Леночка, всё нормально!» А сам ничего даже не желаешь рассказывать! Дурак ты, Гаранин! — она легонько постучала пальчиком по моему лбу, развернулась на сто восемьдесят градусов и неспешно скрылась в тёмном подъезде.

Сначала я хотел было её остановить, но потом решил, что не стоит. Да и держать её на холоде ещё хоть минуту мне совсем не хотелось — я видел, как она замёрзла. А что-то доказывать, расставляя в нашем разговоре все точки над i, не было никакого смысла.

Идти домой мне почему-то совершенно не хотелось. Нет, даже не так: домой хотелось — я и сам, если честно, слегка промёрз. Да ещё после сегодняшних потрясений мне откровенно хотелось есть… Хотя «есть» — неправильное слово. Хотелось жрать.

Но стоило только представить, что меня ждёт дома… Опять начнутся эти расспросы, мамины слёзы… Я только что едва отбился, а дома родители на нервах. Ой, нехорошо всё это. Я своими приключениями точно их в могилу сведу раньше времени… Тьфу-тьфу-тьфу. Постучал я костяшками пальцев себя по лбу. Ну и мысли в голову лезут.

Впрочем, стоять и дальше рефлексировать у подъезда тоже было занятие так себе. И я, тяжело вздохнув, направился домой — словно на эшафот.

Щёлкнул замок, и я, бросив ключи в карман, шагнул в прихожую. Атмосфера дома была наэлектризована до предела. Но, едва завидев, что я вернулся, Ирка с радостным визгом бросилась навстречу:

— Лёшка пришёл! — и крепко обхватила меня за ногу.

Повесив куртку на вешалку, я подхватил мелкую на руки и прошёл в большую комнату. Там, как я и предполагал, меня ждал настоящий допрос. Мама, то и дело вытирая заплаканные глаза скомканным носовым платком, сразу принялась засыпать меня вопросами. Батя же сидел молча. Он бросал в мою сторону взгляды — острые и пронзительные, как молнии, — а в руках держал старый солдатский ремень с тяжёлой латунной пряжкой.

Всё, что меня окружало сейчас, напоминало какой-то бедлам. Мама со своими слезами, бабуля, сидевшая в углу на стуле и крепко сжавшая губы, батя — злой как собака. Ну и ещё сестрёнка, которая сидела у меня на руках, и ей было абсолютно всё равно, что творится в квартире: она дёргала меня за нос и уши, не обращая ни на кого внимания.

— Так, — остановил я весь этот бардак. — Мам, давайте сядем, хоть поужинаем, и я вам всё расскажу. — Я сделал умоляющие глаза. — Ну правда, ничего такого не случилось. Честное комсомольское! То, что вам нарассказывали — уж не знаю кто: завуч или директор, — это полная чушь и чепуха.

Бабушка встала со стула и пошла греть ужин. А я опустил сестрёнку на пол — потому как она, решив, что мне мои уши больше не нужны, крепко так укусила за одно из них.

С кухни послышался бабушкин голос:

— Полина, помоги мне посуду на стол поставить!

Мама, бросив платок на диван, помчалась помогать. Батя всё так же молчал, но в глазах уже не было той злости — скорее надежда на то, что всё разрешится и ему не придётся браться за ремень.

«Какой наивный, — подумалось мне. — Сейчас я уже на полголовы выше него, да и в плечах пошире. И как он собрался меня наказывать? Театр абсурда какой-то».

Я, тоже ничего не говоря, пошёл в свою комнату переодеться в домашнее. Да и о чём сейчас было с ним говорить? Мать, скорее всего, накрутила его, и он поддался на эти их женские уловки.

Вообще женщины — мастера таких трюков и способны любого мужика заставить совершать глупости. Недаром же в царские времена из-за женщин стрелялись на дуэлях, дрались на шпагах и вообще занимались разной ерундой в дворянских родах. Сейчас, конечно, проще: морду могут набить или ещё какую-нибудь гадость сделать. Ведь влюблённый мужик не башкой думает, а чем-то другим…

«Почему-то мои мысли вообще понесло в какую-то другую сторону», — подумал я, натягивая треники.

— Лёша, я тебе кладу… — послышался из-за двери голос мамы.

Я влез в футболку и пошёл мыть руки.

Поначалу все молча стучали вилками по тарелкам — никто не хотел начинать этот неприятный разговор. А мне, если не кривить душой, того и надо было: я действительно проголодался как волк.

Впрочем, насытившись бабушкиными котлетами с отварной картошкой я отставил тарелку в сторону и начал:

— В общем, так, дорогие мои родители. То, что вы там себе нафантазировали, не имеет с реальностью ничего общего.

Мама тут же перебила меня, всплеснув руками:

— Что значит «нафантазировали», Алексей? Нам позвонили из школы и сообщили, что тебя арестовали и увезли на чёрной «Волге» двое сотрудников из той организации, которую лучше вслух не называть!

— Из КГБ, — прямо сказал я. — Но, мам, меня никто не арестовывал — это раз. Наручники на меня никто не надевал — это два. Тот товарищ просто вежливо попросил проехать с ними. Вот и всё. Я понимаю, что у нашего школьного руководства от страха поджилки тряслись за свои тёплые места, вот они вам ужасов и наговорили. Но всё было именно так, как я рассказываю. Честное слово.

— Ну так вот, — продолжил я, сделав большой глоток чая. — Привезли меня, отвели в кабинет, я там посидел полчасика, а потом пришёл мой знакомый, Семён Иванович. И мы с ним просто поговорили.

— Алексей, откуда у тебя вообще такие знакомые? — хмуро вклинился в мой рассказ батя.

— Пап, давай я всё по порядку изложу, а то мы застрянем здесь ещё на час, — и примирительно поднял ладони вверх.

— Молчу, молчу, — буркнул он, подавшись вперёд.

— Познакомились мы с этим товарищем из конторы совсем недавно. Помните, я с райкомом встречал делегацию из ГДР? Ну так вот, там наш бывший комсорг устроил пьяный дебош, а я помог его скрутить и замять скандал. И вроде бы всё затихло, но у этого паренька папаша оказался какой-то крупной шишкой из обкома. Сегодня с самого верха поступила команда спустить дело на тормозах. А поскольку я — непосредственный участник и свидетель тех событий, меня и пригласили на беседу. Попросили держать язык за зубами во избежание, так сказать, лишних проблем.

Я перевёл дух и победоносно улыбнулся:

— Вот, мам, и вся история. Никто меня не бил и не прессовал. Да и зачем им это? Кто я такой? Обычный школьник… Хотя уже не совсем. Тут такое дело: меня сегодня второй секретарь райкома Никонова лично утвердила секретарём школьной комсомольской организации. Вот.

Я многозначительно поднял вверх указательный палец.

Батя аж крякнул, чуть не подавившись котлетой.

Мама с бабушкой молчали, переваривая информацию, и только удивлённо хлопали глазами.

А я встал из-за стола и налил себе ещё чаю — во рту пересохло, пока я излагал им эту отредактированную для их ушей историю. Само собой, умолчал про… ну, вы поняли про что.

Вообще за этот день я вымотался до предела — не физически, а скорее морально. Концерт, назначение, эта поездка, будь она неладна, да ещё расспросы — сначала у подъезда от Ленки, теперь вот дома.

Впрочем, посмотрев на предков, я больше не обнаружил в их глазах переживаний за меня. Теперь мама с бабушкой смотрели на меня с нескрываемой гордостью: ну как же, их Лёшенька, ещё год назад бывший обычной размазнёй, так кардинально изменился.

Бабушка, словно вспомнив о чём-то важном, вдруг спохватилась, вскочила со стула и передала Иринку маме. Поковырявшись в пузатом холодильнике, она удовлетворённо поставила на стол хрустальную розетку с клубничным вареньем брусок сливочного масла и свежий батон нарезного.

Вот же, в прошлой жизни мне так нравилось, когда моя настоящая мама делала мне по утрам перед школой жареные тосты со сливочным маслом и джемом. И вот сейчас я не преминул соорудить себе что-то похожее. Понятное дело, тостов в доме не водилось — да и в магазинах тоже. Соорудив такой импровизированный бутерброд, я сунул его в рот.

— У-у-у… — протянул я и зажмурился от удовольствия.

«Мама, роди меня обратно…» — подумалось мне. «Ну как же это вкусно!»

Утро встретило меня солнечным лучом, нагло пробившимся сквозь щель в шторах и упавшим мне прямо на глаза. Я с трудом разлепил веки и скосился на тикающий будильник. Половина седьмого. Мне бы ещё часик поспать, но что-то так сильно приспичило, что я, спрыгнув с кровати и в одних семейниках, потрусил в уборную. Но в коридоре пришлось притормозить. В прихожей у зеркала стоял батя — в парадном, отглаженном костюме — и яростно начищал деревянной щёткой зимние сапоги.

— Па, ты куда в такую рань нафуфырился? — поинтересовался я, переминаясь с ноги на ногу, стоя возле двери туалета.

— Ты что, Лёх, с луны что ли свалился? Вот на демонстрацию собираюсь, — удивлённо ответил батя, смачно плюнув на щётку. — Сегодня же седьмое ноября. От нашего завода колонну собирают, — услышал я его голос уже из-за двери.

«Вот ведь я тупой баран, — подумалось мне, пока я стоял в туалете. — На такой, казалось бы, очевидной ерунде чуть не спалился…»

Оправившись, я вышел — и тут меня будто что-то щёлкнуло в голове. А может, сходить с ним? Чёрт возьми, это же уникальный шанс — увидеть вживую советскую ноябрьскую демонстрацию! Потолкаться в праздничной толпе, поорать «Ура!», и пройтись прямо по Красной площади мимо Мавзолея и глянуть на живого, ещё не совсем дряхлого Брежнева! Такую возможность упускать было просто преступлением. Я облокотился на дверной косяк и спросил:

— Слышь, пап, а возьми меня с собой? — попросил я отца. — Ну в самом деле, выходной же. Почему бы и нет? — подумал я про себя.

Батя заливисто рассмеялся, окинув взглядом мою полуголую фигуру, но секунду спустя одобрительно кивнул:

— Ишь ты, какой деловой! Ладно, боец, уговорил. У тебя ровно пять минут на сборы. Провозишься дольше — уеду один, ждать не буду.

Я коротко кивнул и вихрем метнулся в свою комнату. Вскользь мазнул взглядом по висевшему за стеклом градуснику: столбик термометра показывал минус пять — ниже нуля. Одеваться надо было потеплее. Чёрт знает, сколько нам придётся торчать на улице, пока колонну завода наконец пропустят на площадь.

Уже через пару минут я стоял одетый — осталось только натянуть обувь, накинуть куртку и нахлобучить на голову шапку. Решив, что время ещё есть, пулей метнулся на кухню, к холодильнику. Отрезал себе пару бутербродов с докторской колбасой и завернул их в газету. Хлебнул водички из графина прямо из горлышка — и бросился одеваться. Запихав бутерброды в батину сумку, мы вышли на припорошенную снегом улицу.

Народу в метро было столько, что вагоны буквально трещали по швам. Вся эта бурлящая масса, пахнущая одеколоном «Шипр» и мокрой шерстью, двигалась в одном направлении — к центру.

На нужной станции мы еле выбрались из вагона — нас прижало к стене, но потом, цепляясь друг за друга, чтобы не потеряться в толпе, мы наконец поднялись наверх.

Центральные улицы уже перекрыли серыми грузовиками и плотными кордонами милиции. Наша заводская точка сбора обнаружилась в одном из переулков неподалёку от Тверской — а точнее, улицы Горького, так она сейчас называлась. Здесь царил жуткий хаос: повсюду громоздились огромные фанерные плакаты с портретами членов Политбюро, высились охапки красных знамён, а мужики из батиного цеха как раз шумно спорили, кому нести тяжёлый деревянный транспарант «Пятилетку — в четыре года!».

— О го, а вот Гаранин прибыл! Да ещё и с подмогой! — зычно хохотнул усатый крепыш в каракулевой шапке, заметив нас. Он хлопнул отца по плечу, встряхнул головой, и с шапки осыпался лёгкий снежок. — Здорово! — пожал он крепко батину руку. — А малец-то твой вон как вымахал — настоящий богатырь. Не то что мои оболтусы!

Батя степенно пожал коллегам руки, с ходу включившись в мужицкие разговоры про план, литейку и какие-то разнарядки. Снегопад тем временем усиливался: крупные хлопья летели прямо в лицо, таяли на ресницах, а ноги в ботинках уже начинали подмерзать. Стоять в этих «отстойниках» до команды начала движения можно было часами.

— Так, братья славяне, — заговорщически подмигнул усатый, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Четверть часа до построения осталась. Морозец прижимает, надо бы превентивно организм изнутри подогреть, а то до Мавзолея стопудово околеем. Петрович, веди контингент!

Вся их весёлая, шумная банда — человек шесть — технично так, почти гуськом перетекла с тротуара вглубь ближайшей подворотни. Я двинулся следом, с интересом наблюдая за отлаженным механизмом советской праздничной конспирации. Мужики рассредоточились за выступом кирпичной стены, надёжно скрывшись от бдительного ока сновавших по улице милицейских патрулей.

Усатый ловким, заученным движением нырнул под полы своей тяжёлой телогрейки и извлёк на свет заветную, запотевшую «поллитрушку» водки с тусклой бескозыркой-пробкой. Из кармана Палыча — ещё одного батиного коллеги — тут же материализовался гранёный стопарик. Послышался характерный, ласкающий ухо советского человека хруст вскрываемого алюминия.

Жидкость с глухим бульконьем пролилась в стекло. Первым, как самый старший, лихо бахнул усатый, смачно выдохнул в рукав и крякнул. За ним — Палыч, затем очередь дошла до бати. Тот привычно закинул стопку, крякнул и закусил куском тонко нарезанного сала, который вовремя выудил из сумки один из мужиков.

И тут усатый, хитро прищурившись, налил четверть стопки и протянул её мне:

— Ну что, Лёха? Скоро, считай, мужик — школу оканчиваешь. Давай-ка, дёрни малёха для сугрева да праздничного настроения. Настоящий рабочий класс простуды не боится! А комсомолу сам бог велел за Великий Октябрь немного пригубить!

Батя промолчал, только посмотрел на меня с лёгким прищуром, словно проверяя: сдрейфит сынок или покажет характер перед мужиками? Он чуть сдвинул брови, но в глазах мелькнуло что-то ещё — не строгость даже, а ожидание: мол, решай сам, ты уже взрослый.

Но не успел я протянуть руку к стопке, как со стороны входа в подворотню раздался тяжёлый хруст шагов по свежему снегу. Прямо перед нами выросли две фигуры в серых милицейских шинелях.

— Так, товарищи демонстранты, — раздался строгий, простуженный голос. — Почему порядок нарушаем? Распиваем в неположенном месте?

Судя по погонам и новой портупее, это был старший лейтенант. Мужики мгновенно замерли. Усатый мужик ловким движением фокусника задвинул недопитую бутылку за спину и примирительно улыбнулся:

— Дык, товарищ старший лейтенант, мы ж не безобразия ради! Исключительно в честь великого праздника, ну и для сугрева. Ноги уже совсем онемели от холода, а нам тут ещё стоять и стоять.

— Значит, говорите, в честь праздника? — повторил офицер, строго оглядывая притихшую компанию. Его взгляд на секунду задержался на свёртке с ароматным салом.

— А может, вы это, того… тоже, так сказать, пригубите в честь Октября? — заговорщически прошептал усатый, подавшись вперёд и протягивая лейтенанту гранёный стопарик. — Вон ведь вижу — сами насквозь продрогли в своих хромачах, а вам тут дежурить ещё ого-го сколько.

Лейтенант замер. Проверил взглядом улицу за спиной, шумно шмыгнул покрасневшим носом и, махнув рукой в тёплой трёхпалой рукавице, крякнул:

— Эх, была не была! Давай, наливай по-быстрому.

Он снял перчатку перехватил стопку и лихо опрокинул её внутрь. Смачно крякнув и утерев губы тыльной стороной ладони сунул в рот пару ломтиков сала. А вслед за ним свою порцию получил и его подчинённый — плотный сержант с роскошными, окладистыми усами, точь-в-точь как у маршала Будённого. Сержант выпил чинно, ухмыльнулся в усы и довольно подмигнул мне.

— Ладно, мужики, — натягивая на руку перчатку, лейтенант снова попытался напустить на себя строгий вид и предупредил всех. — Особо тут не безобразничайте и до визга не напивайтесь. Колонна минут через десять тронется. Давайте, допивайте и подтягивайтесь к своим.

Милиционеры развернулись и бодрым шагом вышли из подворотни обратно на заснеженную улицу.

— Вот же принесла их нелёгкая… — с искренним сожалением буркнул усатый и с досадой плюнул в сторону уходящих милиционеров.

В бутылке оставалось совсем немного — грамм двести, не больше. Работяги быстро употребили горячительную жидкость, хлопнув каждый из единственной стопки по очереди, и наскоро закусили ароматным салом, не тратя времени на разные сантименты. Предлагать выпить мне, само собой, уже никто и не подумал. Полагаю, после незапланированного визита «халявщиков» в погонах им и самим-то было мало.

Принявшие на грудь батины коллеги словно по команде достали курево и дружно задымили. Они стояли, шумно топая ногами, чтобы согреться, и перебрасывались хлёсткими шуточками.

Неожиданно со стороны заснеженной улицы из громкоговорителя раздался хорошо поставленный баритон:

— Внимание, товарищи! Колоннам заводов Первомайского района приготовиться к движению! Начальникам цехов приступить к построению бригад! Повторяю…

Мужики побросали окурки в снег, усатый спрятал пустую тару за кирпичный выступ, и вся бригада во главе с бригадиром торопливо двинулась на выход из подворотни. Стоило нам сделать несколько шагов и миновать арку, как набежавший морозный ветер швырнул в лицо целую охапку снежной крупы, а вместе с ней — оглушительный, раскатистый рёв многотысячной толпы.

На улице разворачивалось грандиозное шествие. Из мощных репродукторов на столбах и где-то далеко впереди одновременно грянули звонкие марши духовых оркестров — от них земля под ногами, казалось, слегка завибрировала. Вокруг колыхалось безбрежное, бушующее море кумача: огромные красные полотнища, шёлковые флаги союзных республик, пушистые разноцветные помпоны и целые леса деревянных транспарантов высились над головами людей.

Рабочие из батиного цеха на ходу встроились в шеренгу, подхватывая транспаранты и флаги. Народ вокруг, несмотря на лёгкий ноябрьский морозец и летящий хлопьями снег, улыбался совершенно искренне. Мужики в каракулевых и цигейковых шапках задорно подмигивали друг другу, женщины в плотных платках и тяжёлых пальто дружно подхватывали гремящее по всей улице раскатистое «Ура-а-а-а!», стоило очередному дикторскому голосу из динамиков прославить советский рабочий класс.

Я шёл бок о бок с отцом, засунув руки глубоко в карманы куртки, и во все глаза смотрел на эту ожившую историческую хронику. Ни один учебник истории из моего двадцать первого века, ни один самый продвинутый цифровой реставратор не могли передать это чистое, бьющее через край человеческое единение. Колонна нашего района, чеканя шаг по заснеженному асфальту, неудержимо приближалась к Манежной площади — сейчас она называлась площадью 50-летия Октября.

Колонна шла размеренно — шаг в шаг, плечом к плечу, будто одно огромное живое существо. Я старался не сбиться с шага, приноравливаясь к этому уверенному ритму. Рядом шагал батя — спокойно, привычно: видно, демонстрации для него были делом обычным, почти будничным. И в этой его невозмутимости я черпал уверенность, невольно копируя его прямую спину и выверенный шаг.

Вдруг Палыч, шедший чуть впереди, резко обернулся, поймал мой взгляд и, перекрывая гул толпы и рёв оркестров, прокричал в мою сторону, размахивая рукой, чтобы я точно его заметил:

— Что, Лёха, нравится? Ты главное, не дрейфь! Ну и не зевай! А то наш парторг ненароком заметит — потом всю смену будет на лекции таскать, рассказывая про сознательность! Да ещё и в стенгазете пропесочит нашу бригаду: вот, мол, какой хреновый пример для молодёжи подаём!

Мужики рядом загоготали. Кто-то хлопнул Палыча по плечу, а другой, щурясь от летящей снежной крупы, прокричал, прикрывая ладонью рот:

— Да ладно тебе парня пугать! Он вон как старается — смотри, какие глаза у него шалые!

Этот обычный смех, прорвавшийся сквозь оркестры и выкрики дикторов, вдруг стёр из головы все мысли о «двадцать первом веке». В эту секунду я был просто обычным мальчишкой в колонне — рядом со взрослыми, которые меня опекали и уже считали почти своим. Я даже невольно расправил плечи, будто хотел показать: «Не ссыте, мужики. Я-то точно не подведу». И тут же, поймав взгляд отца, чуть прибавил шагу, чтобы держаться с ним ровно, не отставая.

Мы миновали какой-то перекрёсток, и пространство будто распахнулось: впереди, за милицейскими кордонами, показалась площадь — огромная, заснеженная. Над ней вздымались алые полотнища. На трибуне уже виднелись фигуры в тёплых пальто — неподвижные, торжественные, словно отлитые из бронзы.

— Почти пришли, — тихо сказал батя и чуть замедлил шаг, когда толпа впереди притормозила. — Сейчас дадут команду — пойдём мимо трибуны. Голову держи прямо и шаг не теряй.

Я кивнул, сглотнул. От волнения и мороза перехватывало дыхание. Где-то совсем рядом рявкнул громкоговоритель:

— Колонна Первомайского района — равняйсь! Смирно! Шагом марш!

И мы пошли ещё ровнее, собраннее. Каждый вдруг подтянулся, выпрямился, стал чуточку выше. Оркестр грянул мощнее, барабаны забили так, что их ритм отдавался в груди. На трибуне кто-то из «небожителей» поднял руку в приветствии, и колонна, как по команде, отозвалась раскатистым «Ура-а-а!».

Я тоже крикнул — громко, почти до хрипоты, — и сам себе удивился. Батя покосился на меня и едва заметно улыбнулся.

Мы двигались мимо трибуны Мавзолея Ленина, и я вдруг поймал себя на том, что больше не думаю, как это выглядит со стороны. Не пытаюсь анализировать происходящее вокруг и разложить всё по полочкам с точки зрения попаданца.

Я просто шёл. Чувствовал, как мороз щиплет щёки, как рядом твёрдо шагает отец, как вокруг гудит, поёт и живёт этот огромный, удивительный мир. И впервые за всё время мне показалось, что я в нём не случайный гость. Я — свой.

На обратной дороге, решив не лезть в самую толчею в метро после того, как демонстранты массово принялись разъезжаться по домам, мы с батей благоразумно отошли в сторонку. Укрывшись от ветра в соседнем дворе, отец расстегнул сумку и достал термос с горячим чаем и мои немного замёрзшие бутерброды, которые я утром так удачно успел нарезать. Мы неспешно перекусили, деля один пластиковый стаканчик на двоих. Горячий сладкий чай с ароматом смородинового листа и слегка задубевшая на морозе докторская колбаса зашли просто великолепно. И только после этого мы спустились под землю.

Вход в метро всё равно пришлось штурмовать с боем — станция была забита народом под завязку. Мы с трудом втиснулись внутрь вагона и так простояли у самых дверей, прижатые друг к другу, несколько остановок, пока в вагоне не освободилось немного места.

Стоило нам переступить порог квартиры и хлопнуть входной дверью, как из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем, вышла мама. Её взгляд скользнул по нашим раскрасневшимся от мороза лицам — и тут же тоном, не терпящим возражений, она скомандовала:

— Так, мальчики, быстро раздевайтесь, мойте руки — и дуйте за стол! Мы с бабушкой уже почти всё накрыли и все ждут только вас.

Как оказалось в гостиной за лакированным раздвижным столом уже собрались гости. Память реципиента услужливо подкинула мне нужную информацию: эту семью Зариповых я знал довольно неплохо. Мы часто отмечали большие праздники вместе — то они к нам нагрянут, проехав через всю Москву, то мы к ним.

У окна расположилась тётя Лена — мамина институтская подруга, интеллигентная женщина в модных роговых очках и с причёской, актуальной в этом сезоне. Чтобы не сидеть без дела, она принялась поправлять на столе приборы и тарелки с закусками, о чём-то своём воркуя с моей родительницей.

Рядом пристроился дядя Ильдар — невысокий татарин с густой седеющей шевелюрой, который на фоне своей супруги выглядел немного субтильно и даже как-то неказисто. Он то и дело пытался расправить плечи и выпятить грудь вперёд, видимо, чтобы казаться немного крупнее, и постоянно зачем-то неуверенно ёрзал на стуле. Как бы дядя Ильдар ни старался, он всё равно смотрелся каким-то придатком на фоне такой статной женщины, как его благоверная. Рядом с ними, тихо положив руки на колени, молча сидела их дочь Эльмира. Прям скромница-красавица.

Прежний Лёха всегда жутко стеснялся Эльки. Стоило ей появиться на горизонте, как он мгновенно бледнел, начинал заикаться и прятать глаза, стараясь незаметно уползти в свою комнату, лишь бы не выдать перед красивой девчонкой собственную подростковую неловкость. Эльмира, прекрасно это зная, частенько над ним беззлобно подшучивала, отчего парень готов был сквозь землю провалиться.

Но сейчас всё было иначе. Циничный взгляд мажора из двадцать первого века сразу отметил, что девчонка чертовски хороша собой: восточные корни наградили её роскошными тёмными волосами, стройной, точёной фигуркой, миндалевидными карими глазами и в меру пухлыми губами. Одета Элька была, конечно, не по последнему писку моды, но импортный приталенный джемпер и аккуратная короткая югославская юбка недвусмысленно намекали, что её семья отнюдь не бедствует. Насколько мне подсказывала память реципиента, тётя Лена работала учителем английского языка и вполне прилично зарабатывала, беря дополнительные часы для подтягивания отстающих. Дядя Ильдар же трудился в каком-то крупном НИИ и занимал должность начальника среднего звена.

Что касается самой Эльки, она явно привыкла быть в центре внимания среди сверстников и сейчас откровенно скучала. Девчонка лениво покручивала на пальце тонкое серебряное колечко, краем уха слушая унылые разговоры взрослых про домашние закрутки и дефицитный хрусталь.

— О, а вот и наши опоздавшие! — зычно поприветствовал нас дядя Ильдар, поднимаясь навстречу и крепко, по-мужски пожимая мне и бате руку. — Олежа, здорово! Замёрзли поди там на параде-то? Садитесь, ребята, быстрее, накатим за праздник!

Батя с удовольствием занял своё место во главе стола, а мама убежала в спальню, чтобы снять фартук и, как полагается, принять праздничный вид. Меня же технично пристроили на единственный свободный стул — как раз напротив Эльмиры.

Едва наши взгляды пересеклись, девица по привычке приподняла идеально выщипанную бровь и окинула меня оценивающим, откровенно кокетливым взглядом, явно приготовившись к очередной порции подколок. Она-то отлично помнила прежнего Лёху — стеснительного, вечно притихшего паренька. Вот только сейчас перед ней сидел парень с совершенно иной осанкой, уверенным разворотом плеч и опасным, цепким прищуром человека, который таких, как она, в своё время таскал к себе в кровать пачками.

— Привет, — мурлыкнула Эльмира, склонив голову набок и застенчиво, но с явным вызовом посмотрев на меня сквозь пушистые ресницы. Она чуть наклонилась вперёд, будто пытаясь разглядеть во мне что-то новое.

— А ты изменился, Алексей. Возмужал прямо. — В её глазах мелькнул неподдельный интерес, а на смуглых щеках проступил едва заметный румянец.

Что уж там она себе нафантазировала — хрен её знает, но мой единственный и не подводивший меня никогда навык — умение виртуозно запудрить девчонкам мозги — сработал словно на автомате, как безусловный рефлекс. Вместо того чтобы, подобно прежнему хозяину этого организма, сидеть и густо краснеть, уставившись в тарелку, я вальяжно откинулся на спинку стула, подмигнул ей и с лёгкой полуулыбкой ответил:

— Привет, Эльмира. Кстати, у тебя не найдётся свободной минуты? Ущипни меня, пожалуйста, — попросил я её негромко, подавшись чуть вперёд.

— Зачем? — опешила Элька и непонимающе захлопала глазами.

— Понимаешь, — вкрадчиво продолжил я, — мне кажется, что прямо сейчас я вижу перед собой ангела.

Эльмира от такой дерзости даже растерялась. Она на секунду замерла, совершенно не представляя, как себя вести и реагировать в этой ситуации, — ведь какой-то новый и непривычный тон ещё недавно смущающегося пацана определённо поставил девушку в тупик. Её румянец мгновенно стал гуще, а в карих глазах вместо прежней снисходительности разгорелся азарт.

Когда мама наконец заняла своё место, дядя Ильдар, улучив минуту, торжественно поднялся, высоко подняв хрустальную стопку с водкой, и произнёс:

— Ну что, товарищи! — зычно провозгласил он, обводя собравшихся взглядом. — За Великий Октябрь! За нашу великую Родину, за рабочий класс и за новые свершения! Ура!

— Ура-а-а! — дружно подхватили взрослые, со звоном сдвигая рюмки над центром стола.

Нам же с Элькой, само собой, вместо алкоголя плеснули в бокалы домашнего вишнёвого компота. Пока старшие шумно выдыхали, тянулись к закуске и обменивались впечатлениями, я решил времени даром не терять и пошёл в решительное наступление.

Отставив в сторону стакан с компотом, я принялся демонстративно, но очень галантно ухаживать за Эльмирой. Спокойно взял общую ложку, придвинул поближе хрустальный салатник и аккуратной горкой положил ей на тарелку столичного салата, а следом — пару ломтиков ароматной сырокопчёной колбасы, ну и бабушкин знаменитый холодец — куда же без него.

Элька сидела, уставившись на свою тарелку буквально выпученными глазами, и не могла вымолвить ни слова, только смешно покусывая губы. На её памяти — да и вообще за всё время, что она себя помнила — ни один парень из её окружения, а уж тем более прежний стеснительный Лёха Гаранин, так красиво и по-взрослому за ней не ухаживал. Её пацаны из десятого класса в лучшем случае могли портфель до подъезда донести или за косичку дёрнуть, а тут перед ней разворачивалось нечто такое, чему она никак не могла дать название.

Спустя полчаса, когда праздничный обед был в самом разгаре, мужчины порядком захмелели. Дядя Ильдар, раскрасневшийся от выпитого, уже вовсю хлопал отца по плечу, доказывая что-то про планы снабжения. Наконец они синхронно отодвинули стулья.

— Дамы, мы пойдём покурим! — заявил отец Эльмиры, и они вместе с моим отцом вышли на лестничную клетку.

Мама, улучив нужный момент, тут же потащила тётю Лену в комнату хвастаться своими обновками. Женщины — что с них взять. Впрочем, тётя Лена хотела взять с собой и Эльмиру, но та скривила такую физиономию, что мать от неё тут же отстала.

Я проводил их взглядом и внутренне усмехнулся. Среди прочих вещей мама стопроцентно собиралась продемонстрировать подруге те самые новенькие кроссовки фирмы «Zeha» из ГДР, ещё пахнувшие настоящей заграницей. Я припёр их домой после той памятной встречи с немецкой делегацией, и теперь они должны были стать главным козырем в разговоре двух давних подруг.

В гостиной мы остались вдвоём. Бабушка, подхватив Иринку, тоже ушла на кухню возиться с горячим. В комнате повисла звенящая, почти интимная тишина — будто весь дом отодвинулся куда-то, оставив только нас двоих. Элька, наконец освободившись от строгих родительских взглядов, тут же расслабилась. Она медленно повернула голову ко мне, и её карие глаза блеснули в мягком свете люстры.

— А ты, Лёшка, сильно изменился, — тихо произнесла она и, будто спохватившись, добавила: — Впрочем, я это уже говорила… Просто не знаю, как на всё это реагировать, — призналась она.

— Есть маленько, — я приосанился, не без удовольствия демонстрируя перемены. — Спортом вот занялся, бегаю по утрам.

— Да вижу, вижу, — она пересела поближе и, не сводя с меня заинтригованного взгляда, легонько потрогала мой бицепс, который заметно выпирал из-под рукава белоснежной футболки.

Правда, побыть наедине нам надолго не дали: отцы вернулись с перекура. Пока их жёны что-то обсуждали за закрытыми дверьми, мужчины быстро накатили ещё по одной — еле слышно чокнулись, чтобы никто не услышал, — и опрокинули по рюмочке.

Впрочем, женщины в спальне задержались ненадолго. Едва дверь открылась, тётя Лена решительно направилась ко мне. На её интеллигентном лице горел неподдельный потребительский азарт.

— Лёша, тут такое дело, — без лишних предисловий заявила она, поправляя модные роговые очки. — Полина мне тут по секрету шепнула, что папке твоему кроссовки малы оказались. Можно мы их посмотрим? Может, моему Ильдару как раз будут? У него нога как раз сорок первого.

Дядя Ильдар при упоминании дефицитной обуви мгновенно перестал жевать салат и выжидающе замер. Элька удивлённо округлила глаза.

— Ну правда, Лёш, — тут же вклинилась в разговор мама, заискивающе заглядывая мне в глаза. — Они же ещё дома? Ты их случайно никуда не отнёс?

Она явно намекала, что заграничный трофей пора пустить в оборот.

— Дома, — спокойно ответил я, поднимаясь и бросая на Эльку многозначительный взгляд. — Куда же я их унесу. Сейчас покажу.

Я развернулся и направился в свою комнату.

В общем, семья Зариповых уезжала от нас довольной и счастливой. Особенно дядя Ильдар — он так и сиял, бережно прижимая к груди свёрток с новыми кроссовками. Мне пришлось отдать их ему почти по себестоимости. Правда тётя Лена, пообещала отдать деньги только с первой зарплаты, но тем не менее червонец сверху я с них всё-таки наварил. Конечно, таким результатом я был не очень-то доволен. В первоначальных планах фигурировала куда более солидная сумма, которую я рассчитывал выручить, но реализовать товар просто не успел — да и некогда, если честно, было. Ну и шут с ними! Всех денег всё равно не заработаешь, а хорошие друзья на дороге не валяются.

Даже Элька, которая, судя по всему, изначально ехала к нам в гости просто ради того, чтобы в очередной раз поиздеваться надо мной, уезжала чертовски озадаченной. Тот робкий мальчишка, которого она знала с самого детства, на её глазах превратился во вполне достойного, уверенного в себе кавалера, который к тому же имел какие-то свои выходы на дефицитные заграничные шмотки. В это время подобные связи являлись чем-то вроде выигрыша в лотерею.

Провожая гостей у двери, я поймал на себе долгий, многообещающий взгляд. Элька явно собиралась продолжить наше знакомство, и это была однозначная победа. Девка поплыла. Впрочем, вступать с ней в близкие отношения в мои планы не входило — да и если вдруг её родители узнают о чём-то подобном, мне точно голову оторвут. Уверен на сто процентов. А оно мне надо? Вот то-то и оно. Поэтому, Эльмира, извини, но нет.

— Видала, мать, как зариповская дочка на нашего Лёху поглядывала? — ухмыльнувшись, выдал батя, едва за гостями закрылась дверь. Он кашлянул в кулак и заговорщически посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Ну ты что, Олег! Тьфу на тебя! Выпил — и всякую ерунду несёшь! — Мама в сердцах размахнулась и наотмашь треснула его мокрым кухонным полотенцем по спине.

— Ну, Поль, а что я такого сказал-то? — защищаясь от её ударов, отец отступил на шаг и поднял ладони в примирительном жесте. — Я вот в его годы уже… — Но, вовремя сообразив, что сболтнул лишнего, тут-же стушевался и поспешно добавил: — Впрочем, это уже неважно.

— Ну и гад же ты, Гаранин! — надув губы, прошипела мама и, швырнув в него мокрым полотенцем, в слезах убежала на кухню.

Бабушка, наблюдая за назревающим скандалом, с укоризной поглядела на отца, тяжело вздохнула и всем видом показала: сейчас самое время пойти на кухню и попытаться извиниться, а там, глядишь, она и простит. Зная отходчивый характер мамы, бабушка ни на йоту не сомневалась: та, конечно же, простит, но сперва заставит искупить вину — скорее всего, мытьём посуды.

— Ну а ты чего тут встал? Уши греешь? — посмотрела на меня бабушка, уперев руки в бока. — Сходил бы лучше мусор выкинул да с Иркой погулял, пока на улице светло. Она целый день дома сидит — дуреет от скуки и капризничает. А на улице вон сколько снегу-то намело!

Подхватив в одну руку санки, в другую — мусорное ведро, мы с сестрой вышли на улицу. Мороз тут же хватанул за щёки, а на крыльце под ногами приветливо захрустел первый снег.

Выйдя на улицу, я заметил Мишку — он как раз проходил мимо нашего подъезда вместе со своей мамой, тётей Наташей. Было сразу ясно, что они возвращаются из продуктового магазина. Мишка, с недовольной физиономией и слегка запыхавшись, — как примерный сын — тащил увесистую авоську килограмм на десять, сквозь ячейки которой отчётливо проглядывали клубни картофеля.

Я поздоровался с ними и уже хотел шагнуть к помойке, чтобы выбросить мусор, но Мишка, глянув на меня, на сестру и санки, мгновенно оживился. Глаза загорелись, и он тут же обернулся к маме, умоляюще заканючил:

— Ма, можно я с Лёхой погуляю? Ну пожалуйста!

Тётя Наташа вздохнула, но разрешила при этом добавив:

— Ладно иди, только ненадолго. И смотри, шапку не потеряй, как прошлый раз!

— Лёха, только ты никуда не уходи, я ща мигом! — бросил мне приятель, обернувшись, и они свернули к своему подъезду.

Я остался ждать его у крыльца, но не прошло и пары минут, как Мишка пулей вылетел из подъезда, на ходу поправляя съехавшую набок шапку, и подбежал к нам.

— Миха, ты постой тут пару минут, присмотри за сестрой, — попросил я, передавая ему верёвку от санок. — Сейчас мусор выброшу, — пнул я легонько ногой полное ведро с очистками, — и сразу же пойдём гулять.

— Ага! Давай, дуй! Одна нога здесь, другая там! — цыкнув зубом согласился Мишка и тут же принялся развлекать Ирку.

— Эй, мелкая, хочешь фокус-покус покажу? — Он вытащил из кармана конфету, спрятал за спиной, а потом протянул два зажатых кулачка. — Угадай, в какой руке конфета!

У Ирки моментально загорелись глаза при виде конфеты и она не раздумывая, стукнула по одному из кулаков. Что было дальше, мне уже не удалось увидеть.

Я кабанчиком метнулся в сторону местной помойки, высыпал мусор и, грохнув металлической крышкой так, что сидевшие на деревьях голуби от страха взлетели вверх, рванул обратно. Поднявшись по лестнице, поставил ведро в прихожей и замер под удивлённым взглядом бати, который как раз вышел из кухни.

— Алексей, на улице холодно! Долго не гуляйте, а то Ирка простудится — потом кто с ней по поликлиникам будет таскаться? — прочитал мне наставление поддатый батя.

Я согласно кивнул и тут же побежал вниз.

Выскочив из подъезда, я тут же услышал звонкий визг сестры:

— И-го-го! Лошадка, давай быстрее!

Мишка вовсю носился по двору, словно заправский конь, таская за собой санки с довольной Иркой. Он тяжело пыхтел, раскраснелся, но не останавливался. Мелкая же, намертво вцепившись в поручни, звонко смеялась на весь двор, совершенно не боясь плюхнуться на снег, и получала от этой гонки самое настоящее удовольствие.

— Миха, я всё! — крикнул я приятелю и жадно вдохнул морозный воздух. — Ну что, куда пойдём? Может, на горку?

Мишка расплылся в довольной улыбке и передал мне верёвку от санок:

— Ага! — ответил он, чуть отдышавшись. — Ладно, погнали!

И мы дружно двинулись в сторону парка. Правда, то, что мы именовали «парком», на самом деле парком не было — это был самый настоящий лес, начинавшийся метрах в пятистах от нашего дома. На его опушке прятались довольно длинные пологие овраги, с которых мы каждую зиму до посинения катались на санках и картонках. Порой мы с пацанами пропадали на этих склонах целыми днями, возвращаясь домой под вечер насквозь мокрыми, но абсолютно счастливыми.

Серое ноябрьское небо сегодня расщедрилось: пушистый снег валил вовсю, заметая тропинки, стирая следы прохожих и оставляя на земле чистый белый лист. Морозный воздух отлично прочищал голову от событий последних дней. Я даже поймал себя на мысли, что все мои планы и задумки на будущее будто ушли куда-то на второй план.

Пока Иринка с визгом скатывалась с небольшой горки, мы с Мишкой, стоя по щиколотку в снегу, болтали о разных пустяках. А потом он вдруг спросил:

— Лех, расскажи, куда тебя возили? Интересно же. Ну, вчера, после концерта. Видел бы ты, как наша завуч засуетилась! — поджав губы, он почесал замёрзший нос. — Представляешь, директор бледный как мел, Зойка молчит, словно в рот воды набрала… А тебя на самом деле туда возили? И чего они от тебя хотели-то? — засыпал меня вопросами Мишка.

— Да расслабься ты, — цинично ухмыльнулся я, стряхивая снег с его пальто. — Вот вы все напридумывали себе чёрт знает чего, а потом ещё и поверили в свой бред. Ну вот, что вы за люди такие? Да, проехался я с ними, поговорили мы недолго, ещё чайку с лимоном попили — и всё. Именно так и было, честное комсомольское! Потом я просто поехал домой. Представляешь, вчера подхожу к подъезду, а там замёрзшая, как сосулька, стоит Лосева и Лосева и тоже начинает донимать меня вопросами. А мне же и рассказать-то ей нечего! Вот такие пироги! — я по-приятельски хлопнул Мишку по плечу.

— А… — многозначительно протянул толстяк и разочарованно нахмурил лоб.

Он-то, скорее всего, жаждал услышать от меня закрученную детективную историю про погони, перестрелки и пытки в застенках — ну или ещё какой-нибудь бред, который сам себе нафантазировал. А тут такой облом: посидели, попили, разъехались. Вот ведь смешной народ.

— Слышь, — протянул Мишка, понизив голос, чтобы не услышала карабкающаяся на гору Иринка. — А чего это Лосева вчера у твоего подъезда мёрзла? Признавайся, вы с ней что… мутите?

«Вот действительно, а оно тебе надо? — цинично подумал я, лениво стряхивая с рукава налипший снег. — Мутим мы или нет, твоё-то какое дело? А может, у толстяка на Ленку свои виды имеются, а я и не в курсе? Интересненько».

Хотя что тут такого — мы ведь с детства знаем друг друга, дружим, если можно так выразиться. Хотя я, если честно, в бескорыстную дружбу между мужчиной и женщиной никогда не верил, ибо она почти всегда заканчивается постелью. Впрочем, о чём это я? Нравится тебе девчонка — так подойди и поговори с ней, окажи знаки внимания, и глядишь — что-то и выгорит. Ну серьёзно, а как по-другому?

Правда, Мишка для Лосевой, грубо говоря, совсем не её типаж. Ему бы сбросить лишний вес да малость спортом заняться, а то с такой комплекцией взаимности от представительниц слабого пола ему не видать как своих ушей.

Однако свои умозаключения я Мишке озвучивать не стал — да и зачем? Он должен до всего этого дойти сам, как говорит моя бабушка, своим умом. А если не сообразит — значит, сам себе злобный Буратино и жизнь его ничему не учит. Впрочем, что этот пятнадцатилетний пацан вообще знает о жизни? Правильно — ничего.

— Да ну тебя. Скажешь тоже, «мутите», — равнодушно отмахнулся я, помогая подползшей к вершине оврага сестрёнке втащить санки на ровную площадку. — Да и времени у меня сейчас на глупости не будет. Ты же сам понимаешь, Миш, что за новым комсоргом школы обязательно установят пригляд. — Я многозначительно поднял указательный палец вверх. — Именно оттуда.

— Никонова? — как-то сразу притих и озабоченно уточнил он.

— А то. И наверняка не только она — скорее всего, найдутся и другие товарищи, готовые при случае потрепать мне нервы. Вот поэтому я уже твёрдо решил: с понедельника ты, я, Ленка, Зоя и весь остальной актив расшибёмся в лепёшку, но сделаем так, чтобы ни одна проверка даже косо не смела посмотреть в нашу сторону. Соображаешь?

— Угу, — понимающе кивнул Миша.

— Ну вот, а то всё «мутите» да «не мутите». — Я легонько ткнул приятеля кулаком в плечо. — Как там в песне пелось? «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки…»

— А девушки потом, — подхватил он культовую строчку из знаменитого фильма, и на его лице снова появилась привычная широкая улыбка.

На улице постепенно начало смеркаться, и мы втроём начали собираться домой. Мишка всю дорогу без умолку причитал о том, что нам теперь придётся буквально жить в школе, потому как дел с понедельника будет по самые гланды. Он азартно предлагал собирать макулатуру с металлоломом и рисовать каждую неделю стенгазеты, а я молча тянул санки с довольной сестрой и думал о своём.

Всё, что он перечислял с таким восторгом, по сути было унылой обыденностью любой советской школы. Ну ведь правда же! Тоска зелёная. Не иначе. А мне, как человеку из будущего, хотелось предложить что-то своё — ну или не своё, а просто чью-то технично сворованную готовую идею. А почему бы и нет? Ну вот серьёзно, кто мне запретит? Впрочем, делать это тоже надо было с умом. Так, чтобы это было не как у всех — оригинально, нестандартно и в то же время железобетонно соответствовало духу времени, так чтобы даже у Никоновой не возникало никаких лишних вопросов.

Мозг человека, который видел и знал гораздо больше, чем всё моё нынешнее окружение, старательно набрасывал варианты. Школьный радиоузел с популярными шлягерами на переменах, голосовые поздравления именинников, а может, закрытый дискуссионный клуб… Варианты были неплохими, но, если честно, в данный момент мне казалось, что всё это немного мелковато. Не то, в общем.

Впрочем, пока я думал, мы дотопали до нашего дома. Мишка попрощался с нами и, шмыгнув носом, пошёл к своему подъезду, а мы с Иринкой, стоя на крыльце, ещё долго отряхивались, сбивали с полозьев прилипший снег и только потом поднялись на свой этаж.

А дома меня ждали тепло, ужин и мягкая кровать.

Из гостиной доносились торжественные звуки музыки: родители устроились на диване и смотрели по телевизору праздничный «Голубой огонёк». С экрана Муслим Магомаев своим роскошным баритоном пел про бескрайние синие моря, а следом дикторы в стотысячный раз прославляли партию и трудовые подвиги советского народа.

Бабушка, как всегда, суетилась на кухне, накрывая стол и расставляя тарелки. Ужин вышел на славу — вкусный и сытный. На горячее была отварная картошка — её щедро полили сливочным маслом. Рядом лежали сочные, поджаристые домашние котлеты: сок из них брызгал при первом же нажатии вилкой. Хрустальная салатница с оливье довершала картину — салат был заправлен дефицитным майонезом «Провансаль». Да-да, именно дефицитным.

Как рассказывала мне когда-то бабуля, майонез, который сейчас стал практически незаменимым ингредиентом на столах советских граждан, в начале своего появления был не по нраву многим. Люди откровенно не понимали, как и куда его использовать. Ещё в те годы, до войны, некто Анастас Микоян привёз в Советский Союз технологию производства этого соуса после поездки в США.

Спустя несколько лет, перед самой войной, на прилавках книжных магазинов появилась «Книга о вкусной и здоровой пище». Иметь её у себя дома считалось чем-то вроде правила хорошего тона для любой советской хозяйки. Если верить бабушке, в книге даже содержались цитаты самого Сталина. Именно там появились первые рецепты с майонезом — например, рецепт салата из дичи, прародителя современного оливье. Благодаря такому, как это в моё время называли, агрессивному маркетингу соус очень быстро стал популярным в советском обществе. И вот уже сейчас на майонезе держатся три кита советского праздничного стола: оливье, селёдка под шубой и мимоза. Ну и мясо по-французски — куда же без него!

Ах да, на столе ещё красовалась тарелка с ровно нарезанными колечками краковской колбасы, а рядом лежали ядрёные солёные огурчики прямо из банки и бородинский хлеб. Вкусно!

Когда застолье закончилось, посуду вымыли, а разомлевшие от еды домашние разбрелись по своим углам, я ушёл к себе. Бабушка укладывала не желавшую спать и капризничающую Ирку, родители шёпотом о чём-то переговаривались под тихий бубнёж телевизора. В квартире наконец воцарилась тишина.

Это было идеальное время, чтобы побыть наедине с собой и подумать, как жить дальше. Закрыв дверь в свою комнату, я упал на кровать и принялся дальше накидывать в голове идеи школьных мероприятий, однако, если честно, всё равно ничего путного придумать так и не смог. Почему-то в голову лез только «Камеди Клаб» с его пошлыми шуточками про педиков и юмор ниже пояса, но такое в это время даже представить себе сложно как воплотить в жизнь. Я полежал ещё немного, а затем встал и подошёл к письменному столу, выдвинул нижний ящик и аккуратно извлёк из-под стопки тетрадей небольшой свёрток.

В руках я держал мой новенький транзисторный радиоприёмник. Он пах дорогим импортным пластиком. По меркам 1970 года вещь казалась фантастической: компактная, стильная, с длинной телескопической антенной и чёткой шкалой коротких волн.

Я снова улёгся на кровать, выдвинул блестящую антенну до упора и крутанул ручку настройки. Из динамика тут же раздалось характерное плотное шипение эфира. Кстати, сейчас в СССР КВ-диапазон нещадно контролировали: стоило наткнуться на русскоязычную речь «Голоса Америки» или Би-би-си, как комнату заполнял утробный, завывающий гул советских глушилок.

Но политическая пропаганда меня не интересовала от слова совсем. Я хотел музыки. И потому принялся аккуратно, по миллиметру, смещать стрелку по шкале. Я прорывался сквозь треск и шум помех, пока наконец динамик не выдал чистый, пронзительный и невероятно качающий гитарный рифф.

Это было легендарное «Радио Люксембурга» — главная музыкальная мекка всей европейской молодёжи. Глушилки на музыкальных частотах работали не так эффективно, и сквозь лёгкое шуршание атмосферных помех в моей комнатке заиграл плотный, сочный звук качественного западного рока. По вражескому радио крутили Led Zeppelin, The Beatles и ещё что-то незнакомое мне.

Я откинулся на подушку, зажмурился и поймал себя на глупой, но довольной улыбке. Боже, как же мне, человеку из 2025 года, не хватало этого нормального, привычного ритма и качественного саунда среди бесконечных маршей и задорных комсомольских песен!

Лёжа в темноте, я лениво покачивал ногой в такт безупречному ритму — и внезапно понял: вот оно. Идея вмиг сформировалась в моей голове.

Мозг моментально выдал безупречную номенклатурно-маркетинговую схему. Школьная дискотека! Точнее, официально это должно называться «Молодёжный вечер современной эстрадной песни» или как-то так. В это время само слово «дискотека» ещё толком даже не прижилось (первые танцевальные программы под пластинки с ведущими-диджеями появятся в Прибалтике и Москве только лет через пять), а значит, я буду первопроходцем. Впрочем, идея была, если честно, сыровата. Да и нужно было пройтись по всем инстанциям, чтобы такое воплотить в жизнь, но если нам удастся это сделать, все остальные школы будут нам завидовать.

Я открыл глаза и уставился в потолок. За окном занималось утро, а в голове окончательно рассыпалась вчерашняя, как мне казалось, гениальная мысль.

Идея с танцами была откровенно неудачной. Нет, вечером, под влиянием момента, она виделась мне почти идеальной. Но сейчас, на свежую голову, стоило лишь мысленно представить, сколько кабинетов придётся обойти ради какой-нибудь бумажки с разрешением, — и шансы провести в школе хоть что-то подобное стремительно катились к нулю.

В ГК ВЛКСМ и РОНО сидели люди старой закалки — непробиваемые для любых новшеств. Против этой глухой бетонной стены из догм и правил были бессильны и моё хвалёное обаяние, и нестандартное мышление человека из будущего. Да и Никонова с её авторитетом, скорее всего, не смогла бы помочь. Что уж говорить о прочих партийных и комсомольских функционерах: от одного слова «танцы» у них кривились физиономии и сводило челюсти.

Но даже если бы, предположим, случилось чудо, оставалась вторая, куда более приземлённая проблема — репертуар. Репертуар, Карл! Для нормального танцевального мероприятия нужна лёгкая, забойная, динамичная музыка. Чтобы под неё хотелось двигаться, а не стоять у стенки, хлопая глазами.

Я принялся перебирать в уме всё, что крутили по местному радио и можно было купить на пластинках в магазине «Мелодия». Безжалостный анализ показал: репертуар популярных нынче коллективов — и наших, и зарубежных — для танцев совершенно не годился. Под одних исполнителей можно было только маршировать на демонстрации, под других… Впрочем, ладно. Не получится — ну и шут с этой дискотекой.

Эту идею я отложил на подкорку. Когда-нибудь, лет через десять, я обязательно к ней вернусь. А пока…

Я со вздохом повернулся на другой бок, уткнулся головой в подушку, закрыл глаза и снова уснул. Ну а что? На календаре — воскресенье, на улице — снег и слякоть. Спешить утром было совершенно некуда. А вот днём… Днём я планировал зайти в гости к Валентине. Совсем забегался с этими комсомольскими делами и позабыл о ней.

Поспать в выходной до обеда не удалось. Разбудил меня умопомрачительный запах, тянувшийся с кухни. До одурения вкусный. Так могли пахнуть только пышные бабушкины оладьи. Она всегда готовила их по какому-то особому рецепту, доставшемуся ей то ли от дальней родственницы, то ли вообще… Впрочем, сейчас это было совершенно не важно. Желудок мгновенно отозвался требовательным урчанием, напрочь прогоняя остатки сна.

На часах было уже начало десятого. Я нехотя поднялся с кровати. Первым делом спрятал портативный транзистор обратно в ящик письменного стола — как говорится, от греха подальше. Натянул треники с вытянутыми коленями и отправился в коридор совершать утренний моцион.

На кухне уже звенела посуда — похоже, вся семья решила позавтракать вместе. Ополоснув лицо прохладной водой и наскоро почистив зубы пастой «Жемчуг», я толкнул хлипкую дверь.

Кухня была залита мягким утренним светом и до краёв заполнена шумом. За столом, накрытым клеёнкой в цветочек, уже сидели родители. Отец, страдавший от похмелья после вчерашних посиделок в честь праздника, уныло шуршал газетой, то и дело прикладывался к кружке с холодной водой и тяжело вздыхал — всем своим видом показывая, как ему сейчас плохо. Бабушка, главная кулинарная волшебница нашего дома, ловко поддевала ножом очередной пышный оладушек со шкворчащей чугунной сковороды и отправляла его в общую гору на большом блюде, стоявшем посреди стола.

— О, вот и Лёха явился! — глухо буркнул отец, потирая виски. На лице его читалось тяжкое страдание. Он покосился на маму и в очередной раз затянул заезженную пластинку:

— Слышь, Поль… Можно я до ларька сбегаю, пивка кружечку глотну. Чисто полечиться, понимаешь? Голова раскалывается, мочи нет. Не ради пьянки же, исключительно здоровья для!

Мама тут же нахмурилась, с грохотом поставила на стол чашку с чаем и запричитала:

— Знаю я твоё «полечиться»! Опять со своим Колькой на весь день пропадёте. А мне потом всю ночь дышать твоим перегаром! Нет бы с дочкой сходил погулять… Так нет же — ему всё у пивнушки с дружком своим отираться!

Я поздоровался со всеми и тихонько протиснулся к своему привычному месту, пока на меня не перевели стрелки. Семейные разборки всегда вызывали у меня странное, щемящее чувство. Для родителей это было обычным делом — покажите мне хоть одну семью, где муж с женой ни разу не ругались. В том-то и дело. Но почему-то сейчас я понимал батю и решил разрядить назревающий скандал.

— Мам, ну ладно тебе, пусть батя дома посидит, отдохнёт перед сменой. Давай я сам до магазина сбегаю — всё равно прогуляться хотел. Возьму бидон, принесу ему пива из бочки. С утра у гастронома очередь небольшая, быстро обернусь. Тем более большинство мужиков в такую холодрыгу вообще предпочитают похмеляться водочкой. Пиво — это всё-таки летняя история: на холоде его пить — сомнительное удовольствие.

— Много ты знаешь, что когда лучше пить, — недовольно заявила мама и вытерла салфеткой губы сестры, испачканные сметаной.

Отец вскинул на меня благодарный взгляд — будто я не про бидон пива говорил, а золотые горы ему пообещал. Он даже кружку с водой отставил в сторону, будто от одной этой мысли ему стало чуточку легче. Мама лишь недовольно фыркнула, скрестила руки на груди, но спорить не стала — видно, устала препираться.

План и правда был неплохой: батя получает своё «лекарство», а я, чтобы два раза не бегать, заодно куплю Валентине шоколадку. Хотя цветы, конечно, лучше. Вот только с цветами в ноябрьской Москве был полный швах. Купить их в это время года — ещё та задачка. Можно, конечно, доехать до магазинов вроде «Мосцветторга» или «Горцветторга», но они далеко, да и не факт, что там вообще что-то приличное осталось после вчерашнего праздника.

Был ещё вариант — рвануть на колхозный рынок. Там-то цветы точно водились: дельцы из южных республик возили их в столицу круглый год. Но цены у них были драконовские. Рынок есть рынок. И, как говаривал мой настоящий отец из двадцать первого века: «На рынке два дурака — один продаёт, другой покупает».

С финансами у меня сейчас было не ахти. Спасибо маме, которая вчера практически за бесценок отдала своей подруге дефицитные немецкие кроссовки. А когда та вернёт деньги — большой вопрос. В кармане сиротливо лежало рублей пятнадцать, не больше.

Тратить последние свободные рубли на букет, который через неделю всё равно завянет, откровенно не хотелось. Хотя, скрывать нечего, советские женщины безумно любили цветы. Мужчины баловали их такими сюрпризами нечасто — и не из-за скупости, а просто потому, что достать цветы в межсезонье было настоящим подвигом.

Пока я в комнате натягивал свитер и брюки, бабушка уже всё подготовила. Она вынесла из кухни алюминиевый бидон с деревянной ручкой и поставила его у зеркала в прихожей. Я быстро накинул куртку, обулся и намотал на шею шарф. Поправив перед зеркалом шапку, я схватил бидон и вышел на улицу.

Ноябрьская Москва встретила меня хмурым небом и пронизывающим сырым ветром. Слякоть серой кашей растеклась по асфальту. Ботинки уныло чавкали, обходя неглубокие лужи. Я поглубже зарылся подбородком в колючий шерстяной шарф и крепче сжал деревянную ручку бидона.

Несмотря на мерзкую погоду, у гастронома вовсю бурлил народ.

Чуть поодаль, у самого забора, желтела та самая бочка на двух колёсах с лаконичной надписью «Пиво». Очередь к ней, вопреки моим утренним надеждам, уже успела собраться. Человек десять хмурых мужиков в помятых кепках и с заиндевевшими носами переминались с ноги на ногу, пряча руки в карманы от пронизывающего ветра. Над очередью висел плотный гул: негромкий мат, разговоры про вчерашнее праздничное застолье да нетерпеливое постукивание пустой тары.

Сначала я хотел встать в очередь у бочки, но мысль о том, как потом придётся таскаться с полным бидоном пива по гастроному в поисках чего-нибудь сладкого, заставила меня тут же передумать. Я решительно развернулся и пошёл прямиком в магазин.

М-да… Ну что сказать. Видимо, после вчерашней праздничной торговли сегодня гастроном выглядел сиротливо и был, откровенно говоря, полупустым. Зато трёхлитровые банки с болгарскими и отечественными компотами, бесконечные ряды рыбных консервов в томате и пирамиды из морской капусты были в изобилии — этого добра здесь всегда хватало.

Зайдя в кондитерский отдел, я принялся разглядывать скудный ассортимент. Точнее, его жалкое подобие: сиротливые соевые батончики, пара сортов безвкусных вафель — и всё. Из шоколада на витрине красовалось только «Вдохновение». Но стоило оно по здешним меркам два рубля десять копеек за стограммовую плитку — что было почти вдвое дороже привычной всем «Алёнки». Обычный рабочий люд такую роскошь без повода себе позволить не мог. За такие деньги можно было купить полкило хорошей «Докторской» колбасы или дважды сытно пообедать в заводской столовой.

По правде говоря, я тоже хотел откупиться от Валентины какой-нибудь «Алёнкой», но не судьба. Впрочем, я решил не жадничать, хотя мне ой как не хотелось переплачивать целый рубль за такое вот «Вдохновение». Но, секунду поразмыслив, я решил: в конце концов, один раз живём (хотя в моём случае эта фраза звучала чертовски некорректно). И направился к кассе пробивать чек.

Выйдя из гастронома, я снова зачавкал ботинками по слякоти и пошёл туда, куда и собирался с самого начала, — к жёлтой пивной бочке. Чуть в стороне от неё кучковались сомнительного вида мужички, а проще говоря, местная пьянь. Держа в обветренных руках литровые стеклянные банки, они «лечились» прямо тут на холоде: громко смеялись, спорили, матерились — в общем, вели себя как обычное быдло.

Я встал в хвост очереди и принялся молча наблюдать за этой колоритной компанией. Но стоило на горизонте замаячить серым шинелям милицейского патруля, как их галдёж разом стих: мужики мгновенно примолкли и попрятали тару за спину.

Наконец очередь дошла и до меня. Тётка в белом халате, натянутом поверх стёганой телогрейки, хмуро оглядела меня и строго спросила:

— Паспорт с собой есть?

— Нету… — честно ответил я и зачем-то шмыгнул носом, на ходу изображая из себя безобидного простачка. — Я это… тётенька, бате полечиться. Он меня послал. Надрался вчера в честь праздника — лежит теперь, стонет, совсем плохо ему…

Сзади из очереди кто-то недовольно крикнул:

— Слышь, не задерживай очередь!

А другой мужик громко обратился к продавщице:

— Да ладно тебе, Зиночка, лютовать, это ж Лёха из соседнего подъезда, я его знаю. Он точно отцу берёт. Сама посмотри на него — разве похож на пьющего человека? — очередь засмеялась.

Я присмотрелся и узнал заступника. Лично я, попав в это тело, с ним ещё ни разу не пересекался, но память моего реципиента чётко подсказала, кто это.

— Здравствуйте, дядь Валер, — вежливо кивнул я ему. — С праздничком вас.

— Ладно, — неохотно буркнула Зиночка и жестом показала, мол, давай сюда свою тару.

Я снял крышку и уже было протянул ей бидон, как вдруг краем глаза заметил что-то на самом дне. Сунув руку внутрь, я нащупал и вытащил хрустящую зелёную трёшку.

«Вот же бабуля, хитрованка!» — восхищённо пронеслось в голове. Всё-таки она мудрая женщина — сунула деньги тайком, чтобы мамка ничего не заподозрила.

Обратно к дому я шёл со всей возможной аккуратностью: бережно переступал лужи и лёд на асфальте, чтобы, не дай бог, не поскользнуться и не расплескать батино пиво.

Я аккуратно прикрыл за собой входную дверь. Но отец, чьё чутьё, наверно, обострилось, как у измученного похмельем человека, уже поджидал меня. Он тут же выскочил с кухни, а глаза его загорелись предвкушением.

— Принёс? — одними губами, почти беззвучно спросил он, преданно глядя на алюминиевый бидон.

— Ага, — утвердительно кивнул я и приподнял бидон. — Держи, — протянул я ему пиво. — Еле донёс, чтоб не расплескать, — посетовал я на погоду и принялся снимать мокрые от слякоти ботинки.

Отец бережно перехватил у меня деревянную ручку бидона. Лицо его мгновенно разгладилось, осанка обрела какую-то стать — или мне это просто показалось, но он будто воспрял духом и победно направился на кухню.

— Ну вот, Полин, а ты ворчала! Смотри, какого сына мы воспитали, он у нас — золото! — раздался его радостный голос. — Отца в беде не бросил!

Из кухни тут же вышла мама, вытирая руки полотенцем. Критически глянув на меня, она недовольно поджала губы.

— А ты, Лёшка, потакаешь пьяницам! — обвинила меня мама, недовольно кивнув головой в сторону кухни. — Он ведь опять сейчас опять нажрётся, а ему завтра утром на смену идти.

Ну а что я мог ей ответить? Ну да, похмелиться надо человеку, но сейчас утро ещё, до смены той ого-го сколько времени. Так что батя спокойно полечится, поспит, а на следующий день будет как огурчик.

Мне ли не знать. У меня был один такой знакомец по институту: он после каждого рабочего дня, проведённого в офисе, покупал себе двухлитровую баклажку пива и дома выпивал её в одно рыло, а на утро, как ни странно, всегда приходил огурцом — чисто выбритый, в отглаженной сорочке. Правда, его через год, насколько я помню, уволили его за пьянку — видимо, не рассчитал мой товарищ силы в борьбе с зелёным змеем. Он тогда, помню, просил меня пристроить его в одну из батиных компаний, но, честно говоря, я тогда не особо хотел просить отца за этого кадра, а после просто забыл.

Но мораль-то в чём? Если не злоупотреблять алкоголем, а мой нынешний батя именно из таких, то и на работе будет всё ровненько.

Впрочем, меня куда-то занесло в воспоминания, и я потерял суть мысли. А мне сейчас хотелось одного, а нет — две вещи: в туалет сходить да горяченького чаю хлебнуть. Я пока стоял в очереди за пивом, неплохо так продрог.

Быстро решив первую из двух насущных проблем, я наконец протиснулся к столу и сел на своё привычное место.

Батя уже извлёк с полки стакан и теперь с трепетом, точно заправский алхимик, наливал себе пенный напиток. Густая белая шапка поднялась над краями, и отец блаженно зажмурился только от одного вида холодного пива.

В этот момент к столу подошла мама. Сначала она молча поставила передо мной кружку с горячим чаем. А затем, со стуком опустив на клеёнку ещё один пустой гранёный стакан прямо перед батей, приказным тоном бросила:

— Мне тоже налей.

У отца от неожиданности едва рука не дрогнула, а я замер с занесённой над оладушком вилкой — и тут до меня дошло: маман-то тоже «болеет»! Вчерашнее праздничное торжество не прошло бесследно и для неё, просто она до последнего держала фасон и не подавала виду.

Вот ведь женщины — удивительные создания. Голова у них устроена совершенно иначе, чем у мужчин, особенно когда речь заходит об алкоголе, порядочности и общественном мнении.

Мужик что? Если ему плохо — он ляжет на диван, включит режим умирающего лебедя, будет картинно стонать на всю квартиру и требовать к себе жалости. Он не станет скрывать своё похмелье: для него это почти легальный выходной.

Женщина — существо принципиально другого замеса. Сколько бы вчера ни выпила, наутро она встанет по будильнику. С головной болью, с тошнотой, но поднимется, накрасит губы, приготовит завтрак, приберёт дом и будет ходить с гордо поднятой головой, демонстрируя абсолютную непоколебимость. Для неё показаться слабой перед собственной семьёй — это крушение авторитета. Хранительница очага не имеет права на слабость. Она будет пилить мужа за перегар, искренне возмущаться его слабохарактерностью, но, когда никто не видит, тихонько разбавит свои страдания тем же самым средством. И сделает это так технично, с таким видом, будто пьёт не обычное пиво из бочки, а элитный нектар.

Мужская логика на этом ломается окончательно: как можно одновременно искренне презирать пьянство в муже и требовать налить себе? Но в этом и есть их великая тайна. Они умудряются сочетать несочетаемое, оставаясь для нас, мужчин, вечной загадкой.

Батя, быстро взяв себя в руки, услужливо наполнил второй стакан. Мама пригубила холодную пену, зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, взгляд её стал заметно мягче.

— Хорошо то как, — выдохнула она, возвращая стакан обратно на стол. — Лёшка, ты чего уставился? Ешь давай бабушкины оладьи и иди с сестрой погуляй хоть часок. А ты, Олег, даже не думай разгоняться. Сказано: ради здоровья — и на этом всё.

На улице стояла та самая мерзкая погодка: вроде холодно, а на градуснике — плюс. Этакая обманчивая оттепель. Мы с сестрой вышли во двор, но радоваться откровенно было нечему: под ногами хлюпала грязная каша из талого снега и воды. Санки брать, само собой, не стали — только бы измучились да полозья об асфальт ободрали.

Иришка, укутанная в серенькое драповое пальто и повязанная крест-накрест колючим шерстяным платком — его бабушка заботливо накинула ей на плечи, — без особого удовольствия плелась рядом. Ей хотелось зимней сказки, а вокруг была сплошная серая сырость.

— Лёша, можно мне хотя бы на качелях покататься? — заканючила она, дёргая меня за рукав куртки.

— Ладно, пошли, — вздохнул я.

Качели на детской площадке выглядели сиротливо: сиденье покрылось тонкой прозрачной коркой льда. Я хорошенько похлопал по нему рукавицей, сбивая наледь, и усадил мелкую. Покачал её пару минут без особого энтузиазма, поглядывая по сторонам. Железные перекладины противно скрипели на всю округу, а от промёрзшей доски у сестры быстро начал подмерзать зад.

— Всё, хорош, слезай, а то простудишься — мне от мамы влетит, — скомандовал я и помог ей спуститься.

Мы ещё немного походили туда-сюда, меряя шагами лужи и разглядывая серые сугробы во дворе. Тоска смертная. Иришка попробовала было скатать снежок, но снег вокруг был настолько мокрым, пропитанным водой, что моментально превращался в грязную ледяную жижу прямо в руках. Даже паршивого снеговика из него не слепить — всё сразу разваливалось.

— Ну что, замёрзла? — спросил я, видя, как у неё покраснел нос.

— Угу, — согласно кивнула Ирка.

— Тогда пошли домой. А что ещё делать? — Я взял её за руку, и мы направились к подъезду.

Она не стала спорить лишь шмыгнула носом.

Квартира встретила нас непривычной для выходного дня тишиной — лишь с кухни доносились едва уловимые звуки: zвяканье крышки о кастрюлю, звон тарелок и шуршание пакетов. Похоже, бабушка как раз варила обед.

Сняв куртку и ботинки, я осторожно, на цыпочках, заглянул в комнату. Родители спали, обнявшись, словно голубки. Видимо, пиво, которое я принёс, окончательно сморило их после вчерашнего праздника. Ну и ладно — пусть отдыхают, завтра им как-никак на работу.

Я помог сестрёнке раздеться, аккуратно повесил её пальтишко и отвёл Иришку на кухню — чтобы та не мешала родителям.

— Лёшка, — негромко окликнула меня бабуля, обернувшись от плиты, — обед будет через полчасика, никуда не уходи. Вон, супчик уже почти готов.

Она поорудовала в кастрюле половником, чуть зачерпнула из неё, подула и сняла пробу.

— А то знаю я тебя! Пропадёшь на весь день, а потом будешь желудком маяться, — продолжила она причитать, ласково поглаживая прижавшуюся к ней Иришку по голове.

— Хорошо, бабуль, — согласился я. От запаха бабушкиных блюд у меня и правда сильно заурчало в животе. — Обязательно дождусь обеда. Обещаю!

Я подмигнул Ирке — пристроившейся рядом с бабулей и вцепившейся в её фартук, — и, тихонько развернувшись, отправился в свою комнату.

После обеда я наконец-то смог ускользнуть из дома.

Быстро натянув джинсы, застегнул куртку и проверил карманы. Всё на месте. Сунув во внутренний карман плитку шоколада, я вышел на улицу.

Пока топал до Валькиного дома, огибая лужи на асфальте, перебирал в голове варианты того, что скажу ей, почему целую неделю не появлялся.

Валентина — она что? Она далеко не наивная старшеклассница, которой можно легко навешать лапши на уши. Ей далеко не пятнадцать и даже не двадцать лет. Она — женщина с прошлым, успевшая, по её рассказам, побывать замужем, пережить развод и прекрасно знающая цену мужским обещаниям. С ней этот номер вряд ли пройдёт. Такие женщины, как она, ложь за версту чуют.

А значит, что? Правильно! Надо сказать чистую правду. Мол, Валя, так и так: назначили меня исполняющим обязанности комсорга школы, и пришлось неделю из кожи вон лезть, чтобы убедить второго секретаря райкома оставить за мной эту должность.

Обычный, обшарпанный подъезд кирпичной пятиэтажки. Лифта, само собой, не было, так что на третий этаж я взлетел по ступеням на одном дыхании. Остановившись перед знакомой дверью, перевёл дух, поправил во внутреннем кармане приготовленную шоколадку и нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались неспешные шаги и чей-то незнакомый голос. Щёлкнул замок, створка приоткрылась — и на порог шагнула Валя. Лицо её было уставшим и неестественно озабоченным. Она тут же шагнула вперёд, почти прижимаясь ко мне, и поспешно прикрыла за собой дверь квартиры. На ней был лёгкий домашний халатик. Валентина явно пыталась запахнуть его поплотнее, чтобы скрыть от моих глаз свои прелести, но натянула ткань так, что очертания её аппетитной фигуры, наоборот, ярче проступили сквозь ткань.

Я замер, совершенно не понимая, в чём дело. Почему она держит меня на лестничной клетке и не приглашает зайти в гости?

Валя испуганно округлила глаза и одними губами, почти беззвучно, выдохнула:

— Муж вернулся…

Не успел я ничего толком сообразить, как дверь за её спиной снова распахнулась. В проёме возник тот самый муж — мужичок лет тридцати, с залысинами на голове, двухдневной щетиной и аккуратным пивным пузиком, уныло выпирающим из-под майки-алкоголички. Классический силуэт, который начинал расти у большинства советских мужиков после тридцати.

— А это что за хмырь? — неприязненно буркнул он, окидывая меня с ног до головы тяжёлым взглядом.

— Так это… по комсомольской линии, — моментально сориентировалась Валя, хотя голос её едва заметно, предательски дрогнул.

Чтобы не скомпрометировать её и не устроить скандал прямо на пороге, я тут же включился в этот спектакль и выпалил уверенным, официальным тоном:

— Да, всё верно. Я из депо пришёл — напомнить товарищу… эм… то есть Валентине, что в понедельник вечером у нас комсомольское собрание. Явка строго обязательна!

Валентина поспешно закивала, будто подтверждая каждое моё слово. Мужик, услышав про депо и мой официальный тон, заметно расслабился — вся его бравада будто разом испарилась.

— А, ну если собрание, тогда ладно, — буркнул он уже совсем равнодушно и скрылся в глубине коридора.

Валентина бросила на меня умоляющий, полный отчаяния взгляд, скривила губы и захлопнула входную дверь прямо перед моим носом. Замок сухо щёлкнул.

Испытывал ли я какие-то чувства к этой женщине? Скорее всего, нет. Или, если быть до конца честным перед собой, нас устраивала эта странная сублимация — такие лёгкие отношения без обязательств. Где-то внутри кольнуло самолюбие: я чувствовал себя слегка оскорблённым и почти преданным. Но долго мусолить эту мысль не стал. Мало ли женщин на белом свете? Таких Валентин по Москве — сотни. И всё же в груди осталось лёгкое разочарование: я ведь так хотел провести с ней время — и не просто за чашкой чая. А тут такой облом.

Постояв ещё мгновение у её двери, я развернулся и поспешил вниз по ступенькам. Все заготовленные речи, все красивые оправдания, что я перебирал в голове по дороге сюда, разбились о банальную майку-алкоголичку её внезапно появившегося благоверного.

Домой возвращаться совершенно не хотелось. И что мне там сейчас делать — вести задушевные беседы с родителями? Да ну, на фиг.

Поэтому, дойдя до остановки, я прыгнул в подошедший троллейбус номер один и поехал куда глаза глядят — а точнее, в сторону центра. В салоне «рогатого» было довольно прохладно, но всё же не так, как на улице. К тому же на город стремительно наползали ранние ноябрьские сумерки.

Я привычно бросил четыре копейки в прорезь, оторвал себе билет и уселся на заднее сиденье у окна. Троллейбус катил по обледенелому асфальту, а я, прислонившись лбом к прохладному стеклу, задумался.

История с Валентиной уже не казалась мне такой обидной — так, лёгкий щелчок по носу. Куда больше сейчас волновало завтрашнее утро. Понедельник в школе обещал быть очень весёлым: меня же, чёрт возьми, забрали сотрудники Комитета прямо после праздничного концерта, на глазах у всей школы! Завтра точно замучают вопросами и учителя, и одноклассники. Директор, небось, до сих пор валидол горстями пьёт. А ведь придётся что-то отвечать.

Благо должность комсорга школы теперь моя — и этим козырём нужно распорядиться грамотно. Я-то прекрасно знал, к какому финалу придёт вся эта советская система через пару десятков лет. Но сейчас, в семидесятом, комсомол — мощнейший социальный лифт, идеальный трамплин для карьеры. Если правильно разыграть карты и особенно не лезть на рожон, можно очень быстро взлететь до райкома, а оттуда и до горкома рукой подать. Главное — играть по правилам этого времени, но думать на три шага вперёд. Отличная, кстати, долгосрочная перспектива.

За этими размышлениями я и не заметил, как троллейбус переехал мост и затормозил у кинотеатра «Ударник». Я бросил взгляд в окно. На сером фасаде ярко выделялись огромные афиши, нарисованные от руки. Главным хитом этой недели была зарубежная картина «300 спартанцев». Очередь в кассу растянулась на всю улицу: люди стояли, кутаясь в пальто и куртки, в надежде купить дефицитный билетик на вечерний сеанс.

Провожаемый завистливыми взглядами мёрзнущей у «Ударника» очереди, наш троллейбус тяжело фыркнул и, отчалив от остановки, покатил дальше.

Выходить и стоять в очереди за билетами не хотелось. Мне, человеку из будущего, этот голливудский блокбастер образца 1962 года вряд ли открыл бы новые горизонты. Куда приятнее было просто ехать в полупустом салоне троллейбуса по вечерней Москве.

Мы переехали Большой Каменный мост. Справа за зубчатыми стенами величественно раскинулся Кремль, а впереди уже открывался вид на проспект Маркса. Город к этому часу окончательно погрузился во тьму — и на полную мощность заработала праздничная иллюминация.

Это было красивое зрелище, совсем не похожее на аляповатую неоновую рекламу моего родного времени. На фасадах монументальных сталинских зданий горели огромные пятиконечные звёзды и серпы с молотами — их собрали из сотен красных и белых лампочек. Тут и там светились гигантские цифры «53»: напоминание о годовщине Октября. Поперёк проспекта покачивались на ветру светящиеся растяжки с лозунгами: «Слава КПСС!» и «Вперёд, к победе коммунизма!». Яркими огнями горели витрины «ЦУМа» и гостиницы «Москва», отражаясь в зеркальных лужах на асфальте. В этом искусственном свете даже ноябрьская слякоть казалась какой-то сказочной, торжественной.

Троллейбус неспешно притормозил на остановке неподалёку от Манежной площади. Я посмотрел на редких прохожих, спешащих мимо праздничных плакатов, и вдруг ощутил странное умиротворение.

Да, Валя оказалась осечкой. Да, завтра в школе ждёт допрос с пристрастием. Но прямо сейчас я ехал по центру столицы — по сердцу великой страны, застывшей на пике своего могущества.

В кармане лежало немного денег, целая плитка шоколада, а главное — абсолютно чистое будущее, которое я волен был строить так, как посчитаю нужным.

Доехав до конечной остановки у Белорусского вокзала, я вышел из троллейбуса. Поездка по вечернему городу помогла окончательно проветрить голову и разложить мысли по полочкам. Пора было возвращаться домой.

Я спустился в метро и спустя час уже стоял у дверей собственной квартиры. И что самое интересное — поспел как раз к ужину. Родители уже проснулись и выглядели вполне свеженькими. С кухни, как обычно, тянуло умопомрачительными запахами. Иришка, едва завидев меня в прихожей, тут же бросилась навстречу.

— Мама, Лёшка пришёл! — радостно пискнула она, уцепившись за мою ногу, и запрыгала на месте.

— Пришёл, пришёл, егоза, — улыбнулся я. — На вот, держи. Это тебе.

Я вытащил из внутреннего кармана плитку «Вдохновения» и протянул сестрёнке. Глаза у Иришки округлились от восторга. Зажав заветную плитку в ладошке, она с визгом умчалась в комнату — хвастаться родителям, какой у неё заботливый брат.

До прихожей долетели родительские голоса. Удивлённый батин бас и одобрительное мамино сопрано. Бабушка, выглянув из кухни, хмыкнула, повертела головой, мол, «Что за шум, а драки нету?», а потом строго велела мне не стоять как столб и поскорее раздеваться, так как ужин почти готов. Не дождавшись моего ответа, она снова скрылась в своей кулинарной обители.

За ужином мы все вместе, под весёлую болтовню и тихое бормотание радио, с наслаждением разворачивали палочки в фольге и уплетали дорогое лакомство, запивая его крепким горячим чаем.

Понедельник начался оглушительно. Ровно в половину восьмого на тумбочке назойливо задребезжал будильник. Я со стоном зарылся лицом в подушку, но, осознав, что лафа закончилась и пора вставать, нехотя скинул одеяло. Натянув треники, я с закрытыми глазами на автопилоте прошлёпал в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Холодная вода быстро разогнала остатки сна, и в голове прояснилось. Этот день, о котором я напряжённо думал всю последнюю неделю, наконец наступил.

Школьная форма, ещё вчера заботливо отглаженная бабулей, аккуратно висела на плечиках в моей комнате. Сегодня мне необходимо иметь безупречный вид, — как-никак первый день в звании комсорга школы. Это вам не хухры-мухры, а вполне себе официальная должность. Да, маленькая, пока неказистая, но на ней я точно останавливаться не собираюсь. Не на того напали.

Я улыбнулся собственной самоуверенности и краем футболки протёр на пиджаке комсомольский значок. Зачем? Да хрен его знает — может, просто на удачу.

Родители к этому времени уже ускакали на работу, бабуля чем-то шуршала в своей комнате, а я, кинув на сковороду пару яиц, по-быстрому сварганил себе яичницу. Быстро всё умяв, начал одеваться.

В процессе сборов глянул в окно — и обнаружил во дворе Мишку Смирнова: он по традиции уже дожидался меня возле подъезда, переминаясь с ноги на ногу. Я накинул куртку, подхватил сумку с учебниками и тетрадями и вышел на улицу.

На дворе по-прежнему стояла ноябрьская сырость, воздух был на редкость промозглым. Мишка, едва завидев меня, помахал мне рукой.

— Здорово, Миш, — протянул я ему руку и удивлённо заметил, что с ним что-то не так. — Ты чего такой смурной? — поинтересовался я, когда мы зашагали по подмёрзшей дорожке, огибая широкие лужи.

Мишка затравленно огляделся по сторонам, словно нас кто-то мог подслушать, а потом негромко так заговорил вполголоса, отчаянно краснея:

— Слушай, Лёх… Ты же парень бывалый. Да и вообще с девчонками как-то так легко общаешься, без разных там… — он помахал рукой, явно подбирая слово, но так, по всей видимости, и не смог сформулировать то самое «без разных там» до конца, поэтому просто плюнул в лужу и продолжил. — Просто тут такое дело, понимаешь, хотел уточнить у тебя кое-что. Ну так, чисто теоретически…

Было видно, что этот разговор даётся ему с огромным трудом. Мишка буквально ломал себя через колено, сгорая со стыда, но подростковое любопытство, замешанное на гормонах, всё-таки перевешивало.

— Как к ним вообще подступаться, чтобы… ну, закадрить? И при этом дураком не выглядеть?

Я с трудом сдержал улыбку. Мой опыт моментально оценил эту классическую подростковую драму.

— Теоретически или конкретно, Смирнов? — я слегка прищурился, глядя на друга. — Имя у твоей «теории» хоть имеется?

— Ну… Светка из параллельного, — Мишка совсем смутился и поглубже зарылся подбородком в шарф. — Нравится она мне, Лёх. Очень. Давно уже. Но я как её вижу — у меня внутри всё цепенеет. Слова из головы вылетают, стою как этот… пень обрубленный. Побаиваюсь я, короче. Вдруг пошлёт при всех или засмеёт? Вот хотел тебя спросить как друга: с какого боку к ней подступиться? Ты же вон… — он не стал озвучивать имён и просто добавил: — ну, в общем, я знаю, ты точно умеешь.

Я посмотрел на друга со смешанным чувством жалости и понимания. Вот же угораздило парня влюбиться. Не хватало ещё, чтобы он сгоряча глупостей каких-нибудь натворил. Знаю я эти подростковые влюблённости не понаслышке. Помню, в моей прошлой жизни, когда я учился на первом курсе, один паренёк из-за неразделённой любви чуть с жизнью не покончил. Еле откачали. В то время мне на такие драмы было фиолетово — там, в будущем, каких только фриков земля не рожала. А тут как-никак друг. Совсем другой коленкор, как говаривала бабушка.

Совет ему нужно было дать обязательно. Только вот какой? Я курсов пикапа не оканчивал, у меня с женщинами всё как-то складывается на интуитивном уровне. Однако, сформулировав в голове какую-то ахинею, я изрёк с видом знатока

— Запомни, Миша, главный секрет, — спокойно начал я. — Девчонки боятся не меньше твоего. Они точно так же переживают из-за каждого прыща на лбу и паникуют, думая, что о них скажут окружающие. Твоя главная ошибка в том, что ты смотришь на неё как на неприступную крепость. А надо — как на обычного человека. Понимаешь?

— Легко сказать — как на человека, — буркнул Мишка, перепрыгивая лужу. — Она же… ну, Светка! И ходит вечно со своими подружками, фиг подберёшься.

— А ты не клейся к ней с банальными комплиментами — это всегда фальшиво звучит, — наставлял я друга, пока мы приближались к школьным воротам. — Найди предлог. Ты вроде в геометрии силён? Вот и предложи помочь с задачкой. Или, раз уж я теперь комсорг, давай я её в какой-нибудь школьный комитет запишу — стенгазету делать или макулатурой заведовать. Окажетесь в одной связке, сможете поговорить. Главное — не сутулься и не лебези перед ней. Женщины уверенных любят.

От такой сугубо практичной раскладки Мишка даже повеселел, и в его глазах зажглась робкая надежда.

— Слушай, а с макулатурой — это ты мощно придумал, — засмеялся мой друг. — Ты, Лёха, голова! Прямо как Карл Маркс, только без бороды, — заговорщически толкнул он меня локтем.

— Сам ты Карл Маркс, — толкнул его в ответ я, когда впереди показалось школьное крыльцо. — Ладно, романтик, не время унывать. Вон, видишь, у дверей Никонова стоит, — негромко сказал я Смирнову. — Похоже, это моя личная «неприступная крепость», и она уже приготовила для меня капкан…

Завидев меня, Никонова плотно сжала губы и демонстративно постучала пальцем по циферблату своих наручных часов. Статус определённо обязывал её держать марку: как-никак, она была не абы кем, а целым вторым секретарём Райкома ВЛКСМ.

— Гаранин, ну наконец-то! — ледяным тоном припечатала она, едва мы приблизились к ступенькам школы. — Идём срочно в кабинет. Нам определённо есть о чём серьёзно поговорить.

Она круто развернулась на высоких каблуках своих заграничных зимних сапожек и быстрым шагом направилась в комсомольскую комнату. Мишка рядом со мной испуганно сглотнул. Я глазами показал ему, чтобы он топал на учёбу, и, поправив лямку сумки, двинулся следом за Никоновой.

Сейчас я прекрасно понимал, зачем она так срочно приехала в школу, — и дело точно было не в отчётах и планах по сдаче макулатуры или металлолома. Её привело сюда то самое пятничное происшествие, когда меня прямо с праздничного концерта бесцеремонно увезли сотрудники «конторы глубокого бурения». Железные парни из КГБ тогда знатно перепугали функционеров из обкома и райкома, которые пришли посмотреть наше выступление.

Теперь Никонова, как куратор нашей школы, естественно, хотела знать, о чём же я беседовал с сотрудниками органов. Не знаю, показалось ли мне или я всё же ошибаюсь, но она явно опасалась за своё тёплое номенклатурное местечко и, скорее всего, пыталась через свои многочисленные связи в горкоме разузнать, в чём причина задержания комсорга Гаранина. Но, подозреваю, там наверху ей дали от ворот поворот — оттого у Светланы до сих пор, похоже, поджилки тряслись от неизвестности. И вот теперь она лично примчалась в школу, чтобы вытрясти из меня все подробности.

Ну-ну, пускай попробует. Посмотрим, что она предложит за информацию, которая, на мой взгляд, не стоила и ломаного гроша.

Дверь комсомольской комнаты с тихим стуком закрылась. Никонова сбросила на стул тяжёлое дефицитное пальто, явно пошитое не на фабрике «Большевичка», оставшись в строгом костюме, и резко повернулась ко мне, нервно сжимая пальцы в кулачки. Взгляд её горел лихорадочным нетерпением.

Я решил не ходить вокруг да около и сразу пошёл в наступление. Спокойно глядя ей прямо в глаза, негромко обронил:

— Если вы хотели поговорить про пятницу, то сразу хочу вас разочаровать. В конторе меня настоятельно предупредили не разглашать содержание нашей беседы кому попало.

Светлана от такого моего захода мгновенно вспыхнула и буквально прицепилась к моим словам. Очень ей что-то не понравилось в моих словах, да и такого тона она явно от меня не ждала. Впрочем, это всё лирика по сравнению с тем, что началось потом.

— Это я-то «кому попало»⁈ — возмущённо, едва ли не срываясь на сиплый фальцет, выдавила она, наступая на меня.

— Да ты понимаешь, с кем разговариваешь, щенок? Я тебе это тёплое место школьного комсорга буквально зубами в Райкоме вырвала! Лично перед первым секретарём за твою кандидатуру поручилась, на блюдечке, можно сказать, принесла! И я после этого — всё равно кто попало⁈

Её лицо пошло нехорошими багровыми пятнами, а в глазах заплескалась ярость вперемешку с отчаянием. Тут-то я и сообразил, что пора идти на попятную. Перегибать палку с этой номенклатурной дамой было себе дороже. Ещё, чего доброго, у неё сейчас глаз начнёт дёргаться или истерика случится? А может, и по морде прилетит, как в прошлый раз, а мне с ней ещё работать и работать.

Я примирительно поднял ладони и поспешил сдать назад, на ходу перестраивая тактику.

— Безусловно, это не относится к вам, Светлана Андреевна, — сделав круглые удивлённые глаза, я попытался погасить её гнев на взлёте. — Просто хотел отметить сам факт того, что разговор, ну вы понимаете с кем, так сказать, был конфиденциальный…

— Какой? — переспросила она, удивлённо изогнув бровь.

— Ну, то есть, не для посторонних ушей, — тут же уточнил я, мысленно сделав себе зарубку впредь следить за языком.

По всей видимости, такие словечки, как «конфиденциальный», пока не в ходу у мелких партийных функционеров. А вот когда они прочно войдут в привычный лексикон — честно говоря, я понятия не имел.

— Ну и словечки у тебя, Гаранин Алексей, — уже более миролюбиво подметила она, усаживаясь на край стола и аккуратно поправляя выбившийся из строгой причёски локон волос. — Как ты там сказал?

— Конфиденциальный, — чётко повторил я.

— Хорошее словечко, хлёсткое, — задумчиво произнесла Никонова, пробуя сей термин на вкус. — Надо будет взять себе на вооружение для… А впрочем, ладно.

Светлана Андреевна на секунду замолчала, но расслабляться, как выяснилось, было рано. Её номенклатурная хватка никуда не делась.

— Ну так о чём разговор-то был? — вдруг снова строго спросила она, оторвав свой аппетитный зад от стола.

Прежде чем я успел выдать какую-то очередную фигню, Никонова резко подалась вперёд. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в мой подбородок, заставив меня приподнять голову. Она приблизилась лицом почти вплотную — я почувствовал терпкий аромат её дорогой парфюмерии и еле ощутимый запах табачного дыма. Сузив глаза, второй секретарь Райкома уже чуть громче рявкнула прямо мне в лицо:

— Отвечай, засранец!

Вот теперь я по-настоящему опешил. Такой откровенной экспрессии и напора от комсомольской фифы в импортных сапожках я точно не ожидал. Она что, насмотрелась советских фильмов про войну, где гестаповцы допрашивают пленных партизан? Выглядело это, скажем так… Я попробовал подыскать, напрягая память, подходящее определение, но, ничего стоящего не приходило в голову, и я бросил это неблагодарное занятие. А отвечать ей что-то надо было, иначе боюсь даже предположить, чего от неё ждать дальше.

— Что, бить будете? — почему-то спросил я, глядя ей прямо в строгие глаза, и неожиданно для самого себя добавил:

— Бейте. И не нужна мне ваша бочка варенья и коробка печенья.

Последнюю фразу я брякнул, скорее всего, зря — просто в памяти внезапно всплыла строчка из детской сказки про Мальчиша-Кибальчиша, которую мне когда-то, в прошлой жизни, читала бабушка. А вот в антураже комсомольской комнаты это прозвучало, прямо скажем, диковато.

Светлана Андреевна от такой моей дури опешила. Её холёные пальчики непроизвольно разжались, отпуская мой подбородок, а сама она сделала шаг назад, уставившись на меня как на умалишённого. Минуту назад она видела перед собой испуганного пацана, которого можно прижать к ногтю подобным наскоком, а теперь на неё смотрел я — с абсолютно холодным, непроницаемым взглядом, несущий какую-то чушь про варенье и печенье.

— Ты что, Гаранин, дурак? — уже без прежнего крика, скорее с искренним недоумением спросила она, нервно одёргивая рукава своего строгого костюма. — Какое ещё, твою мать, варенье? Какое печенье? Ты что издеваешься надо мной? Я тебя серьёзно спрашиваю: куда ты умудрился вляпаться, что за тобой целая «Волга» из комитета приехала?

Я понял, что наступил идеальный момент для контратаки. Шок от моей тупой шутки сбил её спесь, и теперь инициатива полностью перешла в мои руки. Пора было переводить разговор в нужное мне русло, пока второй секретарь Райкома окончательно не пришла в себя.

— А я ведь догадываюсь, почему ты не хочешь рассказывать, — уже спокойно констатировала она.

— Это почему же? — теперь удивился я, потому как совершенно не понимал, чего она там себе нафантазировала в своей, скажем так, миленькой головке. Женщины — они такие женщины, нам, мужчинам, их никогда не понять, так как «думалки» у нас устроены совершенно по-разному.

— Ну, скажем так, — чуть поразмыслив, ответила она. — Предположим. Только предположим, заметь, я этого не утверждаю! Но почему-то мне кажется, что они склоняли тебя к тому, чтобы следить за мной и докладывать туда, наверх, — она ткнула ухоженным пальчиком в потолок, — про все мои, так сказать, делишки.

Я откровенно возмутился:

— Никогда я не был барабанщиком и не собираюсь! Да и зачем мне это надо, вот честное слово? Как вы, Светлана Андреевна, даже подумать о таком могли? — обиженно добавил я.

— Гаранин, каким барабанщиком? — снова возмутилась она. — Что ты за чушь опять несёшь⁈

— Стоп, стоп, — прервал я её зарождающуюся истерику. — Поясню. Барабанщик, он что делает? Правильно — стучит. Так что вы сейчас, пусть и в завуалированной форме, назвали меня стукачом! Обидно, да! — голосом товарища Саахова из «Кавказской пленницы» закончил я свой монолог.

— Вот чёрт! — Светлана Андреевна хлопнула себя ладонью по лбу. — Старею, видать… Такие простые аналогии не считать, а я дурой теперь себя ощущаю.

— Да ничего подобного, — начал успокаивать её я. — Ничего вы не стареете и совсем не… — тут я поймал себя за язык, что чуть не назвал её дурой, и протараторил тут же: — Вы умная, красивая женщина, не побоюсь этого слова — даже чертовски привлекательная! Это просто я живу в таком районе, у нас там частенько подобные словечки среди местных хулиганов проскакивают, вот я и нахватался.

— Чую в твоих словах лесть, но как же это приятно, — Светлана Андреевна смущённо улыбнулась, и её щёки слегка порозовели. — Давненько мне таких комплиментов не говорили…

Она на секунду задумалась, уставившись в окно, — видимо, мысленно вернулась в свои юные годы, вспоминая амурные похождения давно минувших дней.

— Почитай, как с самого института, — тихо вздохнула она, и в её голосе промелькнула искренняя, не номенклатурная грусть. — А сейчас что? «Товарищ Никонова», «Светлана Андреевна»… Официальщина, да и только. И ведь никто даже слова в простоте доброго не скажет. А я ведь, помимо должности, ещё и девочка. Мне тоже хочется слышать хоть иногда приятные слова, а не всё вот это.

Она выразительно кивнула на массивный тройной портрет Маркса, Энгельса и Ленина, строго взиравших на нас со стены комсомольской комнаты.

— Ну да ладно, что-то я снова расклеилась, на лирику потянуло, — Светлана Андреевна резко тряхнула головой, прогоняя минутную слабость.

Я внутренне подобрался. Моё внутреннее чутьё мгновенно просчитало ситуацию: такая резкая смена настроений, скорее всего, была из разряда тонких аппаратных перформансов. Номенклатурная дама просто решила подловить меня на жалости, сыграть в искренность и выудить то, что не получилось взять грубостью.

— Так, Лёша… Алексей, — она выудила из сумочки носовой платок и зеркальце, что-то промокнула под глазом и вкрадчиво спросила: — Ты мне всё-таки расскажешь сегодня, о чём вы там с товарищами из комитета вели беседы? Просто дел у меня на сегодня запланировано вагон и маленькая тележка, а время, как ты сам понимаешь, не резиновое.

Светлана Андреевна со щелчком захлопнула пудреницу, убрала её в сумочку и уставилась на меня. Время дипломатических игр закончилось, комсомольская предводительница явно торопилась.

— А давайте так, Светлана Андреевна, — я вальяжно сел на стул, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу. — Я вам всё честно рассказываю, но вы мне предлагаете что-то взамен.

— Что, например? — удивлённо поинтересовалась она, смерив меня долгим взглядом.

— Ну, например… — я наигранно почесал затылок, делая вид, будто лихорадочно соображаю на ходу. Хотя, честно говоря, этот момент я детально обмозговал ещё в субботу вечером, чётко предполагая, что подобный разговор рано или поздно произойдёт. — Ну, например, вы будете мне должны одно желание, — выдал я свою заготовку. — Как вам такое условие? Я рассказываю всё в подробностях, без утайки, а вы взамен исполняете моё желание.

Никонова крепко призадумалась. Ей явно не хотелось вступать в сомнительные аферы с обычным школьником.

— А вдруг ты попросишь меня сигануть с пятого этажа через окно? — Светлана Андреевна предсказуемо начала торговаться, заходя с каких-то банальностей.

— Ну что вы, это ж дурь какая-то, а не желание, — я пренебрежительно махнул рукой. — Да и зачем мне это, сами посудите?

— Ну да, ну да, что-то я немного перегнула, — она хмыкнула, но тут же пошла на новый таран: — Ну а если ты, например, вдруг попросишь… лечь с тобой в койку?

Выдав этот довод, второй секретарь Райкома попыталась сохранить строгую мину, но её глаза почему-то игриво заблестели. Я внутри себя довольно хмыкнул, а вот комсорг сделал безразличную мину, как при игре в покер.

— Ну, не знаю, — я всё же позволил себе лёгкую ухмылку. — Желание, конечно, хорошее, да и нравится оно мне… Но всё-таки нет. Вот так, шантажом, склонять вас к близости? Ну нет, Светлана Андреевна, это совершенно не в моих правилах.

— А что в твоих правилах? — она с любопытством подалась вперёд. — У тебя же были уже девочки? Ладно, можешь не отвечать, это риторический вопрос. Знаю, что были.

«Интересно, она что, следит за мной? Или какие-то слухи дошли до её ушей? Я, помнится, не так давно приударил за одной десятиклассницей, Танькой Коровкиной, но та, увидев меня в компании с Лосевой, почему-то обиделась, решив, что мы с Ленкой мутим. А ведь это совершенно не так! Только комсомольская работа и ничего больше! Ну а то, что мы с Лосевой поцеловались разок прошлым летом на лавочке в Парке Горького — это вообще не считается.»

Я отбросил лишние размышления и вернулся к реальности.

— Это вопрос непростой, — ответил я, потеребив пуговицу на школьной форме. — Но, по моему глубокому убеждению, чтобы предлагать женщине такое, это надо как минимум заслужить.

— И как же? — Светлана Андреевна изогнула бровь, с интересом ожидая продолжения.

— Нет, я сейчас говорю не о каких-то там рыцарских подвигах, что были популярны в Средние века, — усмехнулся я, заметив, как её номенклатурная броня даёт ощутимую трещину. — Я про то, что для начала люди должны просто нравиться друг другу. Иначе никакие поступки и щедрые подношения не приведут к искренней взаимности.

Я сделал небольшую паузу, давая ей прочувствовать момент, и добавил:

— Впрочем, бывает и совершенно по-другому.

— Это как же? — заинтригованно поинтересовалась она, окончательно забыв про свой статус.

— Ну, есть у женщин одна слабая черта характера — любопытство, — вкрадчиво пояснил я. — Плохо это или хорошо — не мне судить. И вот многие девушки, ради этого самого любопытства или какого-то внутреннего азарта, едва завидев симпатичного мужчину, отчего-то сразу начинают безудержно фантазировать. Порой эти девичьи грёзы уходят далеко за рамки «просто переспать». Они останавливаются разве что на подсчёте того, сколько гостей приглашать с его стороны на свадьбу.

Светлана Андреевна на секунду лишилась дара речи. Моя слегка циничная лекция по психологии из двадцать первого века попала точно в цель. Никонова растерянно моргнула, её глаза округлились, а холёная рука непроизвольно потянулась к воротничку строгой блузки. Лёша Гаранин сейчас разговаривал с ней не как обычный десятиклассник, а как опытный, побитый жизнью мужчина, который читал её мысли как открытую книгу.

«Впрочем, мы отошли от главной темы, да и на географию мне уже давно пора», — подумал я, демонстративно глянув на часы. «Хоть я и комсорг, но откровенно прогуливать уроки… Какому учителю это понравится? А мне, как-никак, ещё в институт поступать после школы, да желательно с военной кафедрой, чтобы не загреметь на два года в армию. Именно поэтому желательно школу окончить с достойными оценками, а не абы как.»

— Ну так что, Светлана Андреевна, вы готовы на одно желание? — поинтересовался я у неё.

— Чёрт с тобой, договорились! — выдохнула она, сдаваясь. — Одно твоё желание — и мы в расчёте. Всё правильно?

Я согласно кивнул и наконец рассказал ей всё без утайки, с интересом наблюдая, как стремительно меняется лицо Светланы Андреевны. Поняв, что волноваться было совершенно не о чем, она выглядела даже немного расстроенной. Её, опытную интриганку в комсомольских кругах, какой-то школьник только что буквально обвёл вокруг пальца.

— Ладно, — с заметным облегчением произнесла Никонова, снимая со стула своё дефицитное пальто. — Проигрывать тоже надо уметь достойно.

Она не торопясь застегнула пуговицы, накинула на плечо ремешок сумочки и подошла ко мне вплотную.

— Целуй, — Светлана Андреевна со снисходительной улыбкой подставила мне свою щёку.

Я, ничуть не стесняясь, смачно чмокнул её в бархатную кожу. Никонова шутливо фыркнула.

— А теперь бери куртку, сумку — и кругом, шагом марш на урок!

Я послушно развернулся к двери, и в этот момент она от души шлёпнула меня ладонью по заднице.

— Давай, давай, иди и не оборачивайся, — засмеялась она игриво. — Я сама тут всё закрою.

Прикрыв за собой дверь комсомольской комнаты, я направился в школьную раздевалку, по дороге озадаченно размышляя: «Что это, чёрт возьми, сейчас вообще было? То „целуй“, то по заднице хлопает… Барыня шалить изволит? Ох уж эти странные замашки комсомольского босса…»

Быстро повесив куртку в гардероб и переобувшись в сменку, я двинулся на второй этаж. Звонок на урок прозвучал уже давно. Поднимаясь по лестнице, я мысленно представлял, какую недовольную мину состроит учительница, когда я бесцеремонно завалюсь в кабинет посреди урока. Впрочем, у меня имелось железное алиби, на которое можно было списать сей казус: против авторитета второго секретаря Райкома обычная школьная учительница вряд ли посмеет даже косо посмотреть в мою сторону.

Всё так и вышло. Стоило мне открыть дверь кабинета географии и вежливо объяснить, что меня по важным комсомольским делам лично задержала товарищ Никонова, как Мария Евгеньевна тут же успокоилась и понимающе кивнула в сторону моей парты.

Я прошёл на своё место, достал из сумки тетрадь, ручку и учебник географии за девятый класс и принялся прилежно слушать монотонный рассказ учительницы. Однако спокойно посидеть мне не дали. Спустя буквально десять минут дверь класса снова приоткрылась. В кабинет заглянула секретарь директора школы и, кивком поздоровавшись с учительницей, громко произнесла на весь класс:

— Мария Евгеньевна, извините. Гаранин, тебя Николай Степанович к себе в кабинет срочно вызывает.

Я поднялся со своего места под прицелом любопытных глаз одноклассников. Мишка Смирнов, сидевший за соседней партой, удивлённо вылупил глаза и дёрнул меня за край пиджака, мол, что опять, но я лишь успокаивающе подмигнул ему и зашагал к выходу.

— Вызывали, Николай Степанович? — вежливо спросил я, сначала постучавшись, а затем осторожно заглянув в приоткрытую дверь.

Директор сидел за массивным столом под портретом Брежнева и выглядел, мягко говоря, неважно. Его обычно гладко выбритое лицо казалось землисто-серым, воротничок сорочки был нервно расстёгнут, а в воздухе густо пахло корвалолом. Одной рукой Николай Степанович судорожно сжимал стакан с мутной водой, а вторая заметно подрагивала, когда он начал убирать в ящик стола алюминиевую банку с валидолом. Сердечко у мужика явно пошаливало, и пятничный инцидент окончательно подкосил его здоровье. Он тяжело, со свистом выдохнул, поставил стакан и уставился на меня затравленным взглядом.

— Заходи, Гаранин, заходи… — глухо произнёс он, промокнув платком капли пота на лысине, хотя в кабинете было довольно прохладно. — Ты присаживайся. Разговор у нас… деликатный. Алексей, ты пойми меня правильно. Я тридцать лет в народном образовании. Школа у нас образцовая, на хорошем счету в Гороно. И тут такое… Прямо с праздничного концерта тебя увозят! Сверху мне уже сто раз звонили, требуют подробностей, а я им что могу ответить? Не знаю, мол, ничего, мне не докладывали? Вот то-то и оно, — хлопнул он негромко ладонью о стол. — Вот скажи мне как коммунисту, Алексей… Чего они тебя забрали? Может, ты что натворил, а мы не знаем? Мы ж не звери какие, если надо — напишем тебе достойную характеристику, тем более ты не самый проблемный ученик в школе. Чего они от тебя хотели-то? Расскажи мне, и вместе подумаем, как быть дальше. Всё же у меня житейского опыта побольше, чем у тебя!

Он подался чуть вперёд, вдумчиво заглядывая мне в глаза и ожидая ответа.

Я цинично хмыкнул про себя, глядя на этого побитого нервами мужичка, и мне даже стало его жалко. Хотя не скрою, первой мыслью было провернуть с ним ту же схему, что и со Светланой, — и стребовать с него за информацию что-нибудь. Но, взглянув на его бледное, осунувшееся лицо и синюшные губы, я тут же отбросил эту идею. Торговаться с пожилым, искренне желающим мне добра человеком, которого вот-вот хватит инфаркт на рабочем месте, было бы последним свинством. Не в моих это правилах.

— Николай Степанович, вы только не волнуйтесь так, — максимально спокойно произнёс я, добродушно улыбнувшись. — Честное комсомольское, вам, вашей работе и тем более репутации школы ничего не угрожает.

— Лично к вам там вообще нет никаких вопросов, — сказал я усевшись на стул прямо напротив него, хотя он не давал мне разрешения садиться. — Всё дело в Игоре и его папаше, — спокойно продолжил я, глядя на замученного лекарствами человека. — Следователь очень попросил меня не афишировать эту некрасивую историю, а лучше всего и вовсе забыть о ней. Там, на самом «верху», приняли решение весь этот скандал с делегацией из ГДР спустить на тормозах. Вроде и было, да жизнь продолжается, а кто, как говорится, старое помянет — тому… Ну, вы сами понимаете. Рассказываю вам, Николай Степанович, всё честно, как на духу. Поэтому дам вам совет: не волнуйтесь вы так, а то на вас, право слово, лица нет.

Директор задумчиво почесал лысину, а потом, взяв стакан, опрокинул его в рот, словно там была не обычная вода, а что-то покрепче.

— Значит, говоришь… спустили на тормозах? — сипло переспросил он уже более спокойным голосом, и было очевидно, что давивший на него груз ответственности вмиг исчез. — Алексей, ты ничего не путаешь? Комитет… и спустить всё на тормозах? Разве такое может быть?

— Ничего я не путаю. Там, как я понял, поступил звонок откуда-то с самого высокого уровня, возможно даже из ЦК. Точно утверждать не берусь, но именно такое впечатление у меня осталось после разговора со следователем. Так что вы тоже, как бы это выразиться поинтеллигентнее, особо не распространяйтесь о том, что я вам рассказал. Не знаю, так ли важна эта информация, но, во избежание неприятностей… — улыбнувшись, я почесал подбородок.

Он со свистом выдохнул — словно сдувшийся воздушный шарик. Поставил стакан на стол и откинулся на спинку стула, прижимая ладонь к груди — туда, где ещё недавно бешено колотилось его больное сердце. По всей видимости, наконец-то валидол начал действовать, щедро подкреплённый такими хорошими новостями.

— Вот ведь… Пронесло, — хмыкнул Николай Степанович, и на его сером лице впервые появилась вымученная улыбка. — Ну вот и здорово. А то ведь я, Алексей, грешным делом подумал, что всё… Конец моей педагогической карьере. Из-за одного оболтуса всю школу бы наказали. В РОНО ведь тоже сидят те ещё людишки. Чтобы прикрыть собственные места — всё на нас спихнут, лишь бы их самих это не коснулось. Представляешь? Вот такие дела.

Он потянулся в карман за платком, протёр в очередной раз свою лысину, а потом посмотрел на меня с глубокой благодарностью — как на человека, принёсшего самые добрые вести.

— Ладно, Гаранин, — спустя миг сказал он уже более официальным тоном, — объявляю тебе устную благодарность. А теперь иди на урок, не дело это — торчать у меня в кабинете.

— Как завещал великий Ленин, — начал он, а я продолжил: — «Учиться, учиться и учиться».

— Вот именно! — теперь рассмеялись мы вместе. — Так что давай Алексей, дуй в класс. И вот ещё что… Если вдруг помощь какая будет нужна — обращайся. Чем смогу, так сказать, помогу.

Попрощавшись с директором, я поспешил обратно на урок географии. Скоро, по моим ощущениям, должен был прозвучать звонок на перемену, а все мои принадлежности остались там.

Я успел зайти в класс как раз вовремя. Едва переступил порог и сел за парту, как через минуту по школьному коридору разнёсся звонок на перемену.

Мария Евгеньевна закрыла классный журнал. Я быстро сгрёб с парты свои пожитки, побросал их в сумку и направился к выходу.

Спустившись на первый этаж, я заметил в бурлящем потоке школьников знакомую фигурку. Это была Зоя Мартынюк — моя заместительница по комсомольской линии. Девчонка очень ответственная, правильная и, в отличие от меня, прожжённого циника, искренне верившая в идеалы коммунизма.

Я прибавил шаг и аккуратно перехватил её за локоть возле питьевого фонтанчика.

— Зой, привет. Дело есть.

— О, привет, Алексей! А я-то думала, что больше тебя не увижу… Да ладно, шучу, — улыбнулась она. — Я ещё в пятницу точно знала, что ты дома и у тебя всё в порядке. Мне Лена Лосева звонила.

— Слушай, Зой, — перебил её я, — организуй сегодня сразу после уроков наш актив в комсомольской комнате. Собери всех, кого сможешь. Разговор будет важный — хочу расставить новые ориентиры по комсомольской работе.

Девушка нахмурила лоб, пытаясь понять причину такой моей внезапной активности, но дисциплина взяла верх. Она согласно кивнула:

— Хорошо, Алексей. Я всех предупрежу. В три часа в кабинете, идёт?

— Идёт, — улыбнулся я, отпуская её локоть. — На тебя одна надежда.

Озадачив заместительницу поручением, я с чувством выполненного долга двинулся по коридору к кабинету химии.

Впрочем, дойти до кабинета химии без приключений мне так не удалось. Возле лестницы мне наперерез решительно шагнула Танька Коровкина. По её надутым, обиженным губам и лицу, пылающему праведным гневом, я сразу понял: сейчас будет скандал.

— Лёша! — ядовитым тоном, но совсем тихо спросила она, чтобы наш разговор не долетел до посторонних ушей. — Поматросил и бросил? Так получается? — Вскинув подбородок и уперев руки в бока, она продолжила: — Ты почему меня игнорируешь? Которую неделю не подходишь, даже не разговариваешь со мной. Я что, для тебя пустое место?

Я мысленно вздохнул и едва заметно закатил глаза. «Да что ж такое… Ну за что мне всё это? Почему именно сейчас? Где я так нагрешил?» — пронеслось у меня в голове.

Да, девчонка она красивая, тут не поспоришь — и правда очень хороша собой. Но, видно, то ли из-за неопытности, то ли по складу характера она оказалась жутко ревнивой и недальновидной — раз решила закатить сцену прямо посреди коридора, на глазах у всей школы. Зря я тогда с ней связался… А ведь из-за неё ещё и драться пришлось.

— О, Танюша, привет, — улыбнулся я во все тридцать два зуба, сделав удивлённое, ничего не понимающее лицо. — О чём ты? Что значит «поматросил и бросил»? — Однако, давай не сейчас, я, честное слово, спешу на урок, да и звонок скоро. Может, вечерком встретимся, поговорим спокойно, обсудим всё? — попытался я миролюбиво сгладить углы, но Коровкину уже понесло во все тяжкие.

— Не понимает он, видите ли! — взвизгнула она на весь этаж и сделала шаг вперёд, с силой пихнув в плечо какого-то пионера, неосторожно вставшего у неё на пути.

— Дура тупая, — покрутил тот пальцем у виска и, дабы не огрести по шее, быстро сбежал вверх по лестнице. Данный казус немного остудил Танькин пыл.

— Так где мы вечером сможем поговорить? — уже более спокойно спросила она.

Я было открыл рот, чтобы назвать место и время, но тут, как назло, сзади подошла Ленка Лосева и, совершенно ничего не подозревая, громко спросила:

— Лёш, а чего ты там задумал после уроков? Расскажи.

Коровкину аж передёрнуло. Мало того что она вбила себе в голову, будто я встречаюсь со своей одноклассницей, так теперь я, оказывается, ещё и замышляю с ней что-то после уроков! Танька больше ничего спрашивать не стала. Со всей дури толкнув плечом опешившую Лосеву, она процедила ей сквозь зубы прямо в лицо:

— Ты за это ответишь, овца!

— Лёш, что это сейчас было? — поинтересовалась Лосева, потирая ушибленное плечо.

— Ой, да не обращай внимания. У Коровкиной, похоже, осеннее обострение, — быстро свёл я всё в шутку и успокаивающе приобнял опешившую Ленку. — Наверно, перепутала тебя с кем-то, не иначе.

Лосева удивлённо проводила взглядом удаляющуюся Татьяну, нахмурилась, но расспрашивать дальше не стала. «Ну вот и ладно», — с облегчением пронеслось у меня в голове.

— Кстати, ты что-то спрашивала? — постарался я плавно перевести разговор в другое русло.

— Ах да. Зоя сказала, что сегодня ты собираешь всех после уроков, ровно в три часа. Мне обязательно быть или можно не приходить? — она сделала жалостливое лицо и добавила: — Сегодня у меня родственница приезжает из другого города, а дома никого. Не стоять же ей два часа под дверью, уставшей с дороги, — мама попросила не задерживаться в школе.

— А, понятно, — кивнул я. — Тогда ладно, Лен, можешь не приходить. Я потом тебе в двух словах расскажу, о чём мы договоримся с ребятами.

В этот момент над нашими головами с грохотом затрещал школьный звонок, возвещая о начале урока. Дверь кабинета распахнулась, и в коридор выглянула учительница.

— Девятый «А», заходим! — поторопила она нас.

— Идём, — кивнул я Ленке и пропустил её вперёд.

Уроки летели один за другим. На большой перемене, когда наш класс дружно направился в столовую, меня в коридоре снова перехватила Зойка.

— Лёш, я всё сделала, — выдохнула моя заместительница, поправляя строгую причёску на голове. — Довела до всех, что сегодня в три часа собрание в комсомольской комнате.

— Отлично, Зой. Спасибо, очень выручила, — я с искренней благодарностью похлопал её по плечу. — На тебя всегда можно положиться. Ты настоящий друг.

Моя заместительница довольно улыбнулась и поспешила по своим делам, а я наконец-то отправился трапезничать. Живот уже вовсю урчал, напоминая о том, что даже столовские котлеты с пюре сейчас будут как нельзя кстати.

Ровно в три часа дня в комсомольской комнате собрались почти все. Не пришли лишь Ленка — она ушла встречать родственницу — и Генка, который остался дома с высокой температурой. Впрочем, это было не так уж важно: основной костяк актива был в сборе.

Когда ребята расселись по местам, я поднялся со стула и начал:

— Друзья, коллеги и товарищи! Вот по какому поводу я вас здесь собрал. У меня есть к вам одно крайне интересное предложение. Давайте придумаем, чем наша школа может выгодно отличаться от всех остальных. В хорошем смысле, разумеется, а не то, о чём ты сейчас подумал, Авдеев.

Я в упор уставился на ухмыляющегося комсомольца. Сидевшие рядом ребята среагировали мгновенно: кто-то толкнул шутника локтем в бок, кто-то показал кулак, а Зоя Мартынюк и вовсе вскочила со своего места и отвесила ему хлёсткий подзатыльник. Парень тут же растерялся и принялся бурчать извинения.

— Ладно, — махнул я рукой, — хватит. Не будем, друзья мои, терять драгоценное время. Поясню, чего конкретно я от вас хочу. Нам нужно придумать принципиально новое мероприятие — такое, которое будет полезно для школы и оставит хорошее впечатление о комсомольской организации. Или, по крайней мере, не бросит на неё тень. И, разумеется, это не должен быть очередной сбор макулатуры или шефство над отстающими пионерами. Всё это слишком тривиально — и вы сами это прекрасно понимаете.

— А «тривиально» — это что? — подняла руку одна из комсомолок, явно не знавшая этого слова.

— Это значит обыденно, скучно, по одному и тому же шаблону, — терпеливо пояснил я. — Когда из года в год проводят одни и те же мероприятия.

Я снова повернулся к притихшему активу: — Так вот, дорогие друзья, жду от вас свежих предложений ровно через неделю. Самые перспективные задумки мы обязательно рассмотрим и вместе подумаем, как их воплотить в жизнь.

— Можно мне? — решительно поднялась из-за стола моя заместительница.

В этот момент в дверь комсомольской комнаты негромко постучали, и на пороге появился не кто иной, как директор школы.

— Ребята, — примирительно произнёс Николай Степанович, делая успокаивающий жест руками, — вы сидите, сидите. Я тут просто на краешке на стульчике пристроюсь — мешать вашей дискуссии не буду.

Я вежливо кивнул директору и жестом показал Зое, чтобы продолжала, а сам сел на своё место.

Приход Николая Степановича оказался как нельзя кстати — его присутствие было мне только на руку.

— В общем, я как-то видела по телевизору одну передачу, — воодушевлённо начала Мартынюк. — Называется «А ну-ка, девушки!». И мне тогда пришла в голову мысль: а что, если провести подобный конкурс у нас в школе? Представляете, какой это будет масштаб? Я могу полностью расписать план мероприятия. Если никто не станет возражать, мы организуем его прямо перед Новым годом.

— Отличная идея! — тут же поддержал я, стараясь закрепить инициативу, и повернулся к нашему гостю: — А вам как такая задумка, Николай Степанович?

Директор негромко кашлянул в кулак, оглядел притихший актив и добродушно ответил:

— Ну, честно говоря, телевизор мне смотреть особо некогда — работы невпроворот. Но если Зоя Мартынюк сама напишет толковый сценарий и в нём не окажется ничего крамольного, то я, скорее всего, такую инициативу поддержу. Комсомолу нужно развивать творческую активность масс.

— Ребята, — директор школы Николай Степанович солидно поправил галстук и подался чуть вперёд, решив тоже внести свою лепту. — А как вам такая мысль: провести у нас новогодний бал-маскарад? По-моему, тоже звучит неплохо?

В комсомольской комнате на секунду повисла звенящая тишина. Комсомольцы опешили и уставились на директора — тот добровольно, без всякого давления сверху, предложил устроить настоящий костюмированный праздник. Это для них было что-то на грани фантастики.

В моей голове в мгновение ока, со скоростью восьмиядерного процессора из моей прошлой жизни, просчитались все выгоды этого неожиданного подарка судьбы. Бал-маскарад! Да это же идеальная ширма для моей задумки. Под новогодние маски, карнавальные костюмы и официальное директорское одобрение можно будет легально протащить и современную аппаратуру, и зарубежные ритмы — замаскировав всё под такую «тематическую программу».

— Николай Степанович, да это просто грандиозная идея! — первым нарушил тишину Мишка Смирнов и бурно захлопал в ладоши. Актив тут же подхватил его порыв, и в кабинете грянули дружные аплодисменты. — Это же совершенно новый уровень для нашей школы!

Директор от такой горячей поддержки заметно расцвёл. На его сероватом лице проступил здоровый румянец, а в глазах заблестело удовольствие. Ему явно льстило, что его предложение вызвало у молодёжи такой неописуемый восторг.

— Спасибо, ребята, спасибо, — улыбаясь, закивал Николай Степанович и выпрямил спину.

— Мне давно пришла в голову эта мысль. Но вот воплощать её, признаться, было откровенно не с кем. Прежнему комсоргу ничего не надо было, а сам я, честно говоря, поостерёгся лезть к нему с таким предложением — не нравился он мне.

Я всегда говорил, что надо уходить от серости и старых шаблонов, как ты, Алексей, верно подметил. Пускай ребята шьют костюмы, готовят маски. А комсомольский актив возьмёт на себя организацию и… хм, музыкальное сопровождение. Как? Справитесь?

— Справимся на все сто процентов, даже не сомневайтесь, — твёрдо заверили его ребята, мысленно потирая руки от предвкушения.

— Значит так, — подытожил я. — Зоя, ты займёшься планом конкурса «А ну-ка, девушки!». Возьми себе в помощь несколько человек. А Мишка пусть отвечает за бал-маскарад. У него уже есть опыт организации подобных мероприятий. В команду тоже набери людей. И главное — про Ленку Лосеву не забудь. И к Новому году, я надеюсь, наша школа прогремит на весь район!

Николай Степанович довольно крякнул, поднялся со своего стульчика у стены и, пожелав комсомольцам успешной работы, неторопливо покинул кабинет.

Едва за ним закрылась дверь, как комсомольская комната буквально взорвалась от возбуждённых голосов. Ребята наперебой затараторили, обсуждая нюансы предстоящих мероприятий.

А я, сидя во главе стола, наблюдал за этим бурным полётом мыслей и не мог поверить, что мой первый день в должности школьного комсорга заканчивается на такой позитивной ноте — да ещё и с личным одобрением директора всех наших начинаний.

Мы с ребятами посидели ещё немного, увлечённо обсуждая предложения Зои и директора школы. Набросав черновой план работы на следующую неделю, комсомольцы начали потихоньку расходиться.

Когда в кабинете я остался один, бегло просмотрел документы, скопившиеся за неделю. Вникать в отчёты совершенно не хотелось — так, мельком пробежался глазами, а потом сунул их в ящик стола: никуда не убегут. И отправился в раздевалку.

Выйдя на крыльцо школы, я сразу заметил Коровкину: она с физиономией бультерьера поджидала меня у ворот, сердито прохаживаясь туда-сюда по подмёрзшей дорожке.

«Вот ведь познакомился на свою голову, — мысленно выругался я, застыв на верхней ступеньке. — И что теперь делать? Мне только скандалов у всех на глазах ещё не хватало. Может, просто жёстко отшить её? Сказать, чтобы даже не подходила, и поставить точку? Но обиженная баба в ярости — страшная сила. Коровкина, может, и недалёкая, но от ревности вполне способна побежать жаловаться Никоновой или директору про „аморалку“ школьного комсорга. На дворе как-никак семидесятый год: тут партийные чинуши за такой „облико морале“ так прижмут, что про комсомол можно будет забыть навсегда. Нет, плодить врагов на ровном месте — не мой метод. Война с этой фурией для меня сейчас совсем некстати. Умнее будет включить дипломатию: проводить её, например, до дома и спокойно всё обсудить, мягко свести к дружескому расставанию. Девка она, конечно, видная, но терпеть её закидоны — нет, уж увольте. Перетопчется».

Сделав глубокий вдох, я нацепил на лицо самую добродушную улыбку, на какую только был способен, и спустился по ступенькам.

— Тань, ну ты чего на таком холоде стоишь? — как можно мягче произнёс я, сокращая дистанцию. — Нос уже вон совсем синий, замёрзла ведь вся. Пойдём, я тебя до дома провожу. По дороге спокойно и поговорим.

Такой заход сбил Коровкину с толку окончательно. Она явно готовилась к продолжению ссоры и держала наготове кучу нецензурных словечек, а тут моё неожиданное проявление заботы разом погасило её боевой порыв. Шмыгнув носом, она поправила воротник пальто и буркнула с недоверием:

— Ну пошли, Лёшка, поговорим.

Мы вышли за школьные ворота и неторопливо побрели по переулку, который потихоньку засыпало хлопьями белого снега. Под ногами тихо хрустели прихваченные морозцем лужи.

— Тань, ты пойми меня правильно, — мягко начал я, заглядывая ей в глаза. — Я сейчас по уши в комсомольской работе, мне откровенно не до амурных дел. Сам, если честно, не ожидал, что после назначения всё так завертится. Теперь свободного времени вообще ни минуты: сверху хотят результатов, а если что устроят проверки…

— Это из райкома что ли? — шёпотом спросила она и картинно испуганно прижалась к моему плечу.

— И из него в том числе, — с видом уставшего человека вздохнул я. — Поэтому очень прошу: потерпи немного, не устраивай мне сцен в школе. Сейчас пойдут лишние разговоры за спиной, а они никому не нужны — ни тебе, ни мне. Договорились?

После этих слов Коровкина как будто растаяла. Ей вдруг стало казаться, что она причастна к чему-то важному, и от прежнего бультерьера не осталось и следа. Желая вернуть мой интерес и окончательно закрепить за собой статус девушки комсорга, она у самого подъезда пятиэтажной хрущёвки резко затормозила.

— Лёш… поцелуй меня, — и сложила губы трубочкой, явно показывая, что простым поцелуем я от неё не отделаюсь.

Впрочем, я не стал этого делать прямо на улице. Хоть на дворе практически никого, но бдительные советские бабушки не дремлют: мигом поднимут шум — мол, посмотрите, чем молодёжь у всех на виду занимается! А то, чего доброго, милицию вызовут. С них станется — они же бабушки, и им можно.

— Идём в подъезд, — тихо шепнул я ей на ухо и, взяв за руку, потянул за собой.

Мы поднялись по бетонным ступеням до четвёртого этажа и остановились возле её квартиры. У дерматиновой двери Танька повернулась ко мне и робко положила руки на плечи. Я наклонился и чмокнул её по-пионерски — целомудренно, без лишней страсти. Но такой сдержанный жест девчонку определённо не устроил. Она скривила мордашку и сама отчаянно прильнула к моим губам.

Стоя на лестничной клетке, мы целовались, а бушующие гормоны в моём теле кричали куда громче здравого смысла. Надо было остановиться, но в голове вдруг всплыла недавняя история с Валентиной: её бывший муж неожиданно вернулся, и я остался тогда ни с чем. Это воспоминание только подлило масла в огонь.

Когда снизу послышались неторопливые шаги, Танька тихо шепнула мне прямо на ухо:

— Идём ко мне. Мать только к шести с завода придёт, у нас ещё куча времени…

Она торопливо повернула ключ в замочной скважине, распахнула дверь, и мы буквально ввалились в тёмную прихожую.

Внутри была самая обычная скромная советская квартира. На стенах — блёклые бумажные обои в мелкий цветочек; кое-где они уже отошли у плинтусов, обнажив серые стыки штукатурки. В углу сиротливо громыхал старенький холодильник «Саратов».

Не отрываясь друг от друга, мы, только скинув обувь, добрались до комнаты и упали на узкую кровать.

Танька словно лань соскочила с кровати в чём мать родила, накинула тоненький халатик — тот, что едва прикрывал её девичьи прелести — и упорхнула на кухню ставить чайник. Нам обоим сейчас нужно было перевести дух после такого бурного марафона.

Я остался лежать на смятых простынях, чуть прикрыв одеялом своё мужское достоинство, и тяжело, прерывисто дышал, уставившись в побелённый потолок.

Спустя минуту она бесшумно впорхнула обратно, приоткрыла балконную дверь и выскользнула наружу. В комнату тут же потянуло ноябрьской свежестью, но вместе с ней принесло горьковатый запах табака.

Когда Танька вернулась, зябко поводя плечами, и аккуратно притворила за собой дверь, я негромко спросил:

— А мать-то твоя знает, что ты куришь?

Она бросила на меня короткий взгляд и усмехнулась:

— Конечно, знает. Мы с ней иногда вечером на кухне откроем форточку и сидим, дымим, обсуждаем свои бабские дела. Ладно, Лёшка, вставай, а то мать скоро с завода придёт.

Искушать судьбу я не стал. Быстро поднялся, отыскал разбросанную в порыве страсти одежду и натянул её на себя. Пригладив пятернёй растрёпанные волосы, пошёл за Танькой на кухню. Там надрывно, на одной ноте, пищал закипевший чайник.

В тусклом свете кухонной лампочки скромность их быта была видна невооружённым глазом. Старенькая газовая плита «Лысьва», вся во въевшихся следах от готовки пищи, облупившийся радиатор под окном, простенький кухонный стол. Всё вокруг говорило о том, как нелегко им живётся вдвоём на одну зарплату матери.

Мы пили обжигающий чай. Девушка расслабилась, растеряв свою привычную спесь, и даже немного разоткровенничалась. Я молча слушал её, машинально помешивая сахар. Я и не подозревал, что своего отца она никогда не видела. Мать, как в народе говорили, «нагуляла» её по молодости, и теперь в одиночку ей приходилось тянуть всё хозяйство на своих женских плечах.

Посреди стола в гранёном стакане болтались две алюминиевые ложки с клеймом «ЗиЛ» — наверняка потихоньку принесённые её родительницей из заводской столовой. В это время подобные мелочи встречались сплошь и рядом, оставаясь, так сказать, обычным делом для простого советского труженика.

Допив чай, я покосился на часы. Стрелки неумолимо подбирались к шести, пора было уходить, но неожиданно в замке повернулся ключ.

Дверь открылась, звякнула связка ключей, и на пороге появилась мать девушки.

Это была уже немолодая женщина с усталым, немного осунувшимся лицом: ранние морщины резко пролегали вокруг глаз и губ — след тяжёлой работы и беспросветного одиночества. Тёмные волосы, тронутые сединой, небрежно прятались под простым шерстяным платком. На ней было поношенное драповое пальто, из-под которого выглядывало серое простенькое платье. В руках она держала сетку-авоську — в ней лежали батон, пакет молока и что-то ещё, завернутое в грубую бумагу.

Паниковать сейчас не было смысла. Да я бы, если честно, не стал. Ну пришла её мать — и что дальше? В голове нарисовалась картина, как я начинаю метаться по квартире, прятаться по шкафам и за занавесками. Какая глупость, — усмехнулся я. Удел трусливых идиотов. Секунду подумав, я решил действовать по-другому: как-никак я не простой школьник, а фигура почти официальная. Так что сейчас мне надо было сыграть роль идейного, образцово-показательного комсомольского лидера.

Выйдя из кухни в прихожую, я нацепил самую искреннюю, открытую улыбку и уверенно пошёл в атаку, пока Танькина родительница не успела включить режим строгой матери:

— Здравствуйте! — произнёс я твёрдо. — Простите, что без приглашения. Меня зовут Алексей Гаранин, я школьный комсорг. Вот, зашёл к Татьяне по общественным комсомольским делам, чтобы более предметно обсудить план мероприятий на следующую четверть.

Танька выскользнула с кухни следом за мной, уже успев застегнуть все пуговицы на своём халатике. Она словно китайский болванчик кивала в такт моим словам, пряча порозовевшие щёки, и выглядела одновременно виноватой и благодарной.

— Анна Петровна, — представилась женщина, протянув мне руку, и сделала страшные глаза на Татьяну, намекая ей, видимо, на то, в каком виде она тут щеголяет с голыми коленками перед представителем… ну, в общем, вы поняли. Девушка окончательно смутилась и юркнула в свою комнату.

Понимая, что это ещё не всё и сейчас мне нужно расположить к себе эту женщину, я подхватил из её усталых рук авоську и помог снять пальто. Женщина благодарно кивнула — видимо, за ней так много лет никто не ухаживал, от чего, как мне показалось, она прониклась ко мне неким доверием.

А идея с комсомолом и впрямь оказалась неплохой. Пока Анна Петровна разувалась и устало проходила на кухню, в голове у меня стремительно складывался чёткий план. Татьяна Коровкина тоже ведь комсомолка — так почему бы официально не привлечь её к общественной работе? Пусть у неё тоже дел будет по горло: тогда её мать сразу поймёт, что я не обманываю её. Да и держать ревнивую девчонку поближе к себе, да ещё под крылом комсомола, — самый верный вариант. Под присмотром актива она точно не учудит ничего лишнего и не устроит мне очередной сюрприз вроде утренней сцены в коридоре школы. Приставлю её к Мишке, пусть помогает ему в культурно-массовых мероприятиях. Ну а что, не всё же мне тащить на своём горбу. Плох тот руководитель, что не умеет правильно делегировать свои полномочия.

В этот момент из комнаты вышла Татьяна. Она уже переоделась в совершенно невзрачный халат, который доходил ей буквально до щиколоток.

Анна Петровна, раздевшись, прошла на кухню и устало опустилась на табурет. Обвела меня усталым взглядом, и её суровый, натруженный взор постепенно смягчился. В семидесятые годы комсомольские дела были чем-то святым и понятным каждому советскому человеку — надёжным, почти неприкосновенным оправданием.

— Комсорг, значит… — глухо выдохнула она, пока дочь складывала продукты в холодильник. — Ну, это дело хорошее, нужное.

— Дочь! — громко позвала она Татьяну. — А чего это ты как не хозяйка одной водой угощаешь гостя? Или тебе что, жалко?

— Ну, мам… — протянула недовольно девушка. — Опять ты начинаешь?

— Что значит «начинаешь»? — строго спросила её мать. — Разве я тебя такому учила? У нас гости в доме, а ей, видите ли, тяжело накормить человека.

Танька смутилась, её щёки снова покраснели.

— Ну-ка тащи сюда сыр, колбаску, сделай нам с Алексеем бутерброды, да и чайку нам с гостем плесни погорячее. А то вымахала вон какая кобыла, а соображалка не работает. Ты давай ещё пообижайся мне. Сказано — ставь на стол, а пока я послушаю Алексея, чем ты там в этой их комсомолии заниматься будешь.

Разговор на кухне плавно перетёк в спокойное, официальное русло. Я уверенно расписал Анне Петровне, какие важные задачи Райком ставит перед школьным активом и как сильно нам поможет исполнительность её дочери. Я, конечно, нёс несусветную чушь, но женщина слушала меня внимательно, не перебивая, устало прихлёбывая обжигающий чай. На её осунувшемся лице читалось явное облегчение: комсомольские дела в семидесятые годы были лучшей гарантией того, что ребёнок занят правильным делом, а не шляется по подворотням. Танька сидела тише воды, ниже травы, преданно заглядывая мне в рот и окончательно смирившись с ролью моей новой верной помощницы.

Когда я закончил свою речь, мать Татьяны неожиданно поинтересовалась:

— Это, конечно, всё звучит красиво, но чем конкретно будет заниматься моя дочь?

Этим вопросом она поставила меня в тупик. Я на секунду задумался и начал импровизировать.

— Знаете, Анна Петровна, — не давая ей усомниться в своих словах, я держал маску спокойствия на своей физиономии. — Ближе к Новому году мы хотели провести конкурс. Называется он «А ну-ка, девушки!». Моя помощница как-то видела его по телевизору и предложила провести его в нашей школе. Сначала я хотел Татьяне предложить поучаствовать в нём. Она девушка видная, но потом меня посетила ещё более удачная мысль. Хочу предложить ей место ведущей этого конкурса. Ну а что? Дочь ваша выглядит на все сто, так сказать, гламурно, — продолжил я.

— Как? — переспросила женщина, отставив в сторону чашку с кипятком.

— Ну… — я попытался подобрать словечки, которые были в обиходе в это время, одновременно коря себя за длинный язык. — В общем, ваша дочь обладает редким даром: когда человек что в жизни, что на фотокарточках получается всегда с выгодной стороны. Если сказать по-простому — она яркая личность. И вот именно поэтому я и хотел сегодня поговорить с ней на эту тему.

Анна Петровна довольно хмыкнула. Нет, конечно, она и без меня знала, что её чадушко кардинально отличается от своих сверстниц как земля и небо. Да и сама она когда-то сводила с ума мужчин штабелями, но это было тогда. А тут приходит какой-то комсомолец и, не стесняясь, заявляет, мол её дочь — писаная красавица. И ведь тут даже не возразишь. А Танька, слушая наш разговор, краснела прикрывая рот ладошкой, чтобы не завизжать от радости.

— Не видела я такой передачи, — наконец тихо проговорила она, осторожно ставя чашку на стол. — Да и телевизора у нас пока нет. Купить его, честно говоря, просто не на что.

Женщина тяжело вздохнула, уставившись на тусклые алюминиевые ложки в стакане, и словно сама с собой поделилась наболевшим:

— Вон мастер у нас в цеху рассказывал: чтобы этот чёрно-белый ящик приобрести, три месяца в очереди простоял — и каждый день после смены бегал отмечаться. И что в итоге? Купил-то наконец, но денег отвалил — почти три моих месячных оклада! Так что, Лёша, мы пока без него обходимся. Жили раньше как-то без этой техники — и дальше проживём.

Я слушал её и глядел на эти натруженные руки с выступающими венами, а в груди что-то сжималось. «Да уж, — зло подумал я, — суровая реальность семидесятых во всей красе». Мой внутренний голос от одной только мысли о этих диких очередях за обычным телевизором забилась в истерике. Но в это время для простых советских людей тут не было ни какой драмы или трагедии — а самая обычная, будничная реальность.

Впрочем, это никак не мешало моим планам. Её мать вкалывает на заводе от звонка до звонка, копейки считает, а Танька тем временем предоставлена сама себе. Так что легально запрячь Коровкину в наши комсомольские дела была хорошей идеей. Девчонка не станет шататься абы с кем, будет, как говорится, при деле, и тем более на виду у всех. А её мать только спасибо мне скажет, видя во мне не какого-то очередного оболтуса, а серьёзного, ответственного человека.

Мы допили чай с бутербродами, и я решил, что пришло время вежливо откланяться. Время неумолимо подбиралось к восьми вечера, а этот сумасшедший понедельник подходил к концу. Да и что говорить — мне уже давно было пора возвращаться в родные пенаты. Мать с отцом, скорее всего, уже волнуются, куда это запропастился их сынок Лёшенька.

Накинув куртку, я вежливо попрощался с Анной Петровной, пожелав ей хорошего вечера.

— Мам, я провожу Алексея, — сказала Танька, взглянув на родительницу в ожидании одобрения.

— Только накинь что-нибудь потеплее, а то отморозишь себе всё на лестнице — там такие сквозняки гуляют. А на третьем этаже вообще кто-то стекло разбил. У меня потом с тобой по больницам таскаться времени нет, — строго проговорила мать и отправилась в свою комнату.

Танька сунула ноги в сапожки и набросила поверх невзрачного халата мамино пальто. Выйдя на площадку, она тихонько спросила:

— Лёш, это правда?

— Ты о чём? — переспросил я и поправил ремень сумки.

— Ну, про то, что я буду ведущей…

— Конечно, правда, — без тени сомнения подтвердил я. — Если я что-то пообещал — значит, точно сделаю. Слово тебе даю.

Она вдруг обняла меня за шею и нежно, с какой-то особенной благодарностью прижалась ко мне всем телом и поцеловала в щёку. Даже сквозь пальто я ощущал изгибы её тела. А приличный такой размер бюста упёрся мне прямо в грудь.

— Люблю тебя, Гаранин, — прошептала она, оторвавшись от моей щеки, и вдруг довольно чувствительно укусила за мочку уха.

— Ой! — дёрнулся я от неожиданности. — На фига?

— Чтобы помнил о своём обещании, — тихо рассмеялась Татьяна, погладила меня по щеке, ещё раз чмокнула уже в губы и, улыбнувшись, скрылась за дверью.

Я вышел из подъезда в ноябрьские сумерки. Крупные хлопья снега медленно опускались на асфальт под светом редких жёлтых фонарей. «Ну и денёк, — подумал я, зябко передёрнув плечами. — Никонова с самого утра прискакала из Райкома, потом задушевные разговоры с директором, экстренный сбор актива и, наконец, на сладенькое — Танька Коровкина».

И чего я на неё так злился ещё днём? Нормальная девчонка. Не без тараканов в голове, конечно, но теперь, после столь неожиданного знакомства с её матерью, я испытывал какое-то странное чувство. Нет, это была никакая не любовь. Скорее, как в знаменитом романе Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили…

Я застегнул куртку до самого подбородка, перехватил поудобнее сумку и пошагал домой.

Вплоть до самой пятницы нам пришлось разбирать документы, оставшиеся от прежнего комсорга. Протоколы и отчёты за прошлый год находились в полном беспорядке. Мой предшественник словно нарочно свалил бумаги в одну кучу и забыл о них. Теперь же они наконец-то были аккуратно подшиты, пронумерованы и разложены по папкам.

Нам с Зоей три вечера понадобилось, чтобы привести в порядок содержимое стола. Ругая Игорька последними словами и споря, в какой папке должно что лежать, мы иногда смеялись над корявым почерком некоторых комсомольцев, пытаясь прочитать их каракули. К концу третьего вечера, хоть наши мозги уже и кипели, но мы всё-таки довели дело до логического конца. И вот результат: впервые за долгое время школа сдала отчёты по уплате членских взносов ровно в срок — день в день.

Впрочем, это было не самое главное. Конец учебной недели вообще начался с неприятного сюрприза, который никак не вязался с нашими комсомольскими планами. Мишка Смирнов явился в школу, но вот вместо привычной жизнерадостной улыбки на лице он продемонстрировал внушительный синяк под левым глазом, который уже налился густым фиолетовым цветом, и сильно распухший нос.

На все расспросы одноклассников он лишь хмуро бурчал что-то невнятное про «подскользнулся», упорно пряча свою физиономию, уставившись в тетрадку. Было видно, что парню до жути неохота рассказывать, как всё произошло на самом деле. Но хранить молчание в нашем классе долго ещё ни у кого не получалось — особенно если за дело бралась такая бойкая девчонка, как Ленка Лосева.

На большой перемене она загнала парня в угол и устроила настоящий допрос с пристрастием. В конце концов мой верный товарищ после недолгих препираний раскололся.

И вот как обстояли дела с самого начала. Оказалось, что Михаил времени зря не терял. Назначенный мной руководителем культмассового сектора, он взял себе в помощницы Светку — ту самую девчонку из параллельного девятого «Б», о которой мы с ним недавно разговаривали. Видная, яркая. Ох, не зря он так по ней сох. Что самое интересное, девушка была натурой творческой. Ей до безумия понравилось возиться со сценариями и помогать Зое во всех её начинаниях. Девушки явно нашли общий язык и быстро сдружились.

Помню, как мой приятель пару дней назад на собрании нашей комсомольской ячейки предложил кандидатуру Светланы, чтобы та выступила музыкальным аккомпаниатором на конкурсе «А ну-ка, девушки!». Как оказалось, девчонка неплохо владела аккордеоном. Я тогда согласно кивнул: живая музыка нам была только в плюс.

И вот теперь, пока шла перемена, мы собрались в кабинете практически полным составом. И девушки, и парни, а наш массовик-затейник начал свой рассказ.

Оказалось, что вчера вечером Миха пошёл провожать свою музу до дома. Романтика, лёгкий снежок, разговоры о высоком — идиллия закончилась не доходя несколько метров от Светкиного подъезда, где их поджидала тёплая компания.

Мишка почесал ссадину на подбородке, шмыгнул в очередной раз носом и, глядя на меня, продолжил:

— В общем, Лёх, подходим мы к её подъезду. Разговариваем… И тут из темноты вываливаются эти трое, — Мишка закашлялся и, морщась, осторожно потрогал свой синяк. — Обычная шпана — та самая, что в каждом дворе, наверно, есть.

— Ну, Смирнов, не тяни, перемена скоро закончится! — перебил его Витька. Глаза у нашего активиста горели, будто он и сам готов сейчас в драке поучаствовать. — Мне сестра про таких козлов рассказывала недавно. Как такие же на той неделе у магазина с местных пацанов из шестого класса деньги трясли?

— Да не мешай ты, — отмахнулся от него Мишка, продолжая свой рассказ.

— Главный там у них какой-то Борька, вроде как Рябой его кличут. Долговязый такой, щербатый, рожа хмурая, а кулачища здоровые. Из его матерных речей я понял только одно: это никто иной, как Светкин бывший. Не смог он, видать, пережить момент расставания, и то что его бывшая девушка теперь встречается с приличным комсомольцем.

Мишка вздохнул, уставился в пол, а потом поднял на меня глаза и продолжил, будто заново прокручивая перед собой всё случившееся:

— Перекрывают они, значит, нам дорогу. Этот придурок встал прямо перед нами, харкнул на снег и цинично так, сквозь зубы, процедил:

— Опа-а, гляньте-ка, кто это у нас тут, а, пацаны? Что, Светка, себе интеллигентика завела? В галстучке, с портфельчиком, деловой какой, я посмотрю! Эй, чучело комсомольское, ты чё тут забыл в нашем районе? — гаркнул он и толкнул меня в грудь. — Деньги есть? А если найду⁈

— Вот же твари! — искренне возмутился наш здоровяк Петька, отвечающий в школьном комитете за спортивный сектор. Он так яростно сжал кулаки, что крупные костяшки пальцев моментально побелели. — Я бы этому уроду самолично башку открутил! Попадись он мне только на узкой дорожке!

— Ну, в общем, — продолжил Мишка, будто и не слыша Петькиного запала, — я, понятное дело, труса праздновать не стал. Сразу Светку спиной прикрыл, попытался спокойно с ними поговорить: мол, мы просто из школы идём домой, ничего такого. Куда там… Эти гады нормальных слов вообще похоже не понимают.

— А Светка что? — взволнованно спросила Ленка, прижав руки к груди.

— Вот и я тогда подумал, что она сейчас заплачет и сбежит, — вздохнул Мишка. — Но нет. Драка вышла быстрой и нечестной. Один из шестёрок Рябого — коренастый такой хрен в засаленной фуфайке — резко зашёл ко мне сбоку и дёрнул за рукав куртки. Я отшатнулся, хотел в ответ ему треснуть, но не успел. Рябой с размаху впечатал мне кулаком прямо в нос. Хрустнуло там что-то, аж искры из глаз посыпались. Я за лицо схватился, кровь хлещет, а следующего удара я вообще толком не заметил — жёсткий такой, прямо в голову. Наверное, с ноги прилетело. Я, честно говоря, тогда и не понял. В общем, просто грохнулся на асфальт.

— Ой, мамочки… — протянула Ленка, прикрыв рот ладонью. — Куда милиция смотрит? А если бы они тебя убили?

— Эти мудаки тут же принялись пинать меня, лежачего, — продолжил наш товарищ. — Я только успевал голову руками прикрывать — думал, всё приехали, сейчас они точно меня прибьют. В голове уже всё шумело, перед глазами плясали тёмные пятна, а удары сыпались и сыпались один за другим.

Тут Мишка вдруг шмыгнул носом и впервые за весь рассказ искренне улыбнулся — будто даже гордость какая-то в нём проснулась.

— И тут, прикиньте, в дело вмешалась Светка! Вместо того чтобы кричать и звать на помощь, она бросилась прямо на этого Рябого. Со всей дури съездила ему сумкой по роже, тут же вцепилась ногтями другому хулигану в лицо, закрывая меня собой. И как заорёт: «А ну назад, гады! Только троньте его — заявку в ментовку накатаю! Тебя, Борька, точно в колонию закроют!»

— Ну, Светка даёт! — восхищённо выдохнул Витька. — Вот это характер у неё! Боевая девчонка!

— Представляете? — развёл руками Мишка. — Я сам в оторопел!

— Не знаю почему, но мудаки не стали связываться с ней, — облегчённо выдохнул Мишка. — А может, просто поднимать шум под окнами пятиэтажки не захотели. Рябой лишь брезгливо сплюнул кровь из разбитой губы, поправил шапку и процедил: «Ладно, хорош. Пошли, пацаны». А перед тем как уйти, ткнул в мою сторону пальцем: «А ты, интеллигент, ещё раз тут покажешься — я тебя, сука, землю жрать заставлю».

Потом они просто скрылись в темноте, будто ничего и не было. А Светка осталась рядом со мной. Плачет, слёзы по лицу размазывает, своим платком пытается кровь из носа остановить и приговаривает: «Тише, тише… Не дёргайся ты так. Они ушли. Всё будет хорошо…»

— И что потом? — нетерпеливо перебил его Петька. — Милицию-то хоть вызывали?

— Не, милицию не вызывали, — покачал головой Мишка. — Светка не захотела, побоялась, что мать её переживать будет. Довела меня до лавки, дождались, пока кровь остановится… А потом я домой поплёлся. Мать, конечно, устроила мне форменный допрос. Я, понятное дело, попытался соврать, мол, с горки грохнулся, но она мне точно не поверила.

— Да уж… — хмыкнул я. — Из тебя, Мишель, конспиратор, так себе. Но всё равно уважаю, что не побоялся и прикрыл собой Светлану. Силен, бродяга! — хлопнул я его дружески по плечу.

А потом повисла минутная пауза.

Ленка первой нарушила тишину. Не словом — просто сжала кулаки и глухо зарычала сквозь зубы. Рядом Зоя тоже пылала решимостью: обидчики должны были ответить за то, что посмели тронуть нашего друга.

Я хмыкнул, на миг представив, как эти худенькие девчонки сцепятся с местной шпаной. Почти смешно… и в то же время совсем не до смеха. Спускать такое было нельзя. Эта категория людей понимает только язык силы, а любые слова для них ничего не значат. И лучший аргумент тут был один: отомстить им так, чтобы они надолго запомнили.

А что нам оставалось делать? Бежать и жаловаться ментам? Мол, спасите, помогите, убивают! Ну уж нет, да и западло это! Вон Смирнов стоит с фингалом на пол-лица и хорохорится, и даже Светка — девчонка вроде всегда такая спокойная, дружелюбная — дошла до того, что тоже начала кидаться на хулиганов. Если сейчас дать слабину и спустить всё на тормозах, эта публика не успокоится. Я знаю таких — сам сталкивался. Ни за что они не оставят Смирнова в покое: будут шпынять при каждой встрече. Семидесятый год на дворе, как-никак! Это, конечно, не лихие девяностые, но и тут слабость не прощают — ни в классе, ни во дворе, ни по жизни.

Честно говоря, я и сам стоял вне себя от ярости и думал, как поступить. Конечно, бить морды хулиганам — это далеко не комсомольские методы, но другого выхода я не видел. Поэтому наконец решился и сказал:

— Значит, так, ребята, этот вопрос слишком принципиальный и его надо решать кардинально. По-взрослому, так сказать. Кто готов на днях наведаться в Светкин двор? Полагаю, там мы эту шушеру точно возьмём за жабры.

— Согласна с тобой, Алексей, — протирая очки носовым платком, сказала Зоя и обвела взглядом всех присутствующих. — Будет совершенно не по совести, если мы не дадим отпор этим негодяям. Что это такое — нападать на одного целой толпой, да ещё в присутствии девушки? Позор! Настоящая подлость. Оставлять такое без ответа просто нельзя.

— Да никто и не собирается оставлять! — тут же перебил её Петька, воинственно тряхнув головой. Глаза у него азартно вспыхнули. — Чего тут думать? Соберемся да накажем их, надаем по первое число! Меня от одной мысли об этих гадах просто корёжит. Накостыляем им так, чтобы на всю жизнь запомнили: связываться с комсомолом — себе дороже!

— Послушайте, ребят… — подала голос притихшая Ленка, осторожно коснувшись пальчиками огромного фингала под глазом у Мишки, отчего тот болезненно поморщился. — Я полностью со всеми вами согласна, проучить их надо. Но вдруг этих хулиганов там будет слишком много и мы не справимся?

— Всё правильно говоришь, Лен, — согласился я с ней. — Просто так, нахрапом, соваться туда не стоит. Надо подготовиться, собрать побольше наших пацанов — так, на всякий случай, если их там действительно окажется не трое. И только тогда спокойно прогуляться до Светкиного двора. Если у кого есть другие предложения — выкладывайте.

Петька начал первым. Его глаза всё так же азартно блестели — видно, парень любил подраться и упустить такой случай было бы обидно. Тем более со шпаной с соседнего квартала намечалась неплохая такая заваруха, которую мои друзья, мягко говоря, недолюбливали. Стычки двор на двор, квартал на квартал в это время случались довольно часто, однако милиция на них реагировала вяло, если вообще реагировала. Дело-то житейское. Помахались пацаны — и разошлись. Главное, все живы, а разбитые носы да синяки — они сами заживут. Вот поэтому местные власти правопорядка и не вмешивались.

— Я наших дворовых пацанов подтяну, с кем в футбол гоняем, — рубанул Петька. — Все крепкие, никто не зассыт, ручаюсь. Как один пойдут. И брательника старшего позову — он в десантуре служил, только осенью дембельнулся. С ним точно накостыляем этим придуркам!

— А я пару парней из секции приведу, — веско добавил Витёк. Он уже пятый год занимался боксом, имел первый юношеский разряд и даже на какие-то соревнования иногда ездил — на ринге помахаться. Впрочем, и друзья у него там были все как на подбор — тоже разрядники, с кулаками которых не каждый бы хотел встретиться. — Такие любого в бараний рог согнут.

Договорились собираться завтра. Точное место и время решили согласовать чуть позже, когда наберем людей для нашей так сказать мести.

— Ну и лады, — подытожил я, обводя компанию взглядом. — Вить, тогда ты, как наша главная ударная сила, займись этим вопросом, в смысле организации, и держи меня в курсе через Зою. Она девушка ответственная и всё передаст мне. Я тоже очень хочу начистить морду этой охреневшей шпане, а то они реально берега попутали!

— Чего они попутали? — спросила Светка, до этого просто молчавшая.

— Оборзели, говорю, они в край, — уточнил я и кивком дал команду своим одноклассникам, мол, пора топать на следующий урок.

По пути в класс я молча усмехнулся. На самом деле все эти пацаны мне были нужны скорее для массовки. Ну, или на случай, если местная шпана решит навалиться толпой. А так — выйди я с этим Рябым один на один — точно бы его разделал под орех, без посторонней помощи. Он бы у меня кровью умылся.

Ещё летом мне довелось с таким же хулиганьём связаться. Правда, тогда они меня в первый раз уработали камнем в голову, и я в больничке оказался. Было жутко обидно, если честно. Зато во второй раз я им преподал урок, кто в этом дворе главный. Кстати, почему-то давно одного пацана из той шайки я не встречал. Пипой его вроде свои звали. Может, уже присел в места не столь отдалённые? Не знаю. Да это и не важно. Но тогда, после второго раза, у нас с местной шпаной образовался некий нейтралитет, и мы даже смогли нормально поговорить с ним без всякой этой показной дворовой шелухи. Он, кстати, оказался вполне себе адекватным пацаном, который учился в местном ПТУ, вроде как на слесаря, а может, и нет, честно говоря, не помню. И вот сейчас ситуация повторилась, только теперь с моим другом.

Впрочем, о чём это я? Ах да. Теперь я стал покрепче телом и даже подрос сантиметров на десять вверх и так же в плечах. Мои занятия спортом и таскание мешков в депо не прошли даром. Да и знания, как постоять за себя, из прошлой моей жизни никуда не делись. Вот как-то так.

Как сообщила мне Зойка уже на следующий день, а это была суббота, общий сбор объявили после уроков у голубятни за старой котельной — в глухом месте недалеко от Светкиного дома, куда даже взрослые заглядывали редко. Уже к трём часам дня у деревянной постройки топтались с десяток крепких парней. Все свои, не раз проверенные в драках: футбольная сборная с Петькиного двора, да ещё его, как оказалось, двоюродный брат Серёга — десантник, который только-только вернулся на гражданку из армии. А вот Витька привёл не двух, а трёх мальчишек. Двое из них не вызывали у меня сомнений — ребята даже на вид выглядели крепкими, а вот третий оказался маловат. Впрочем, я переменил своё мнение об этом парне, когда мой товарищ рассказал, кто это такой!

Этого на вид мелкого мальчишку звали Колькой Соколовым, и был он не абы кто, а чемпион Московской области по боксу в своей лёгкой категории и своего возраста. А отец его был военный, который тоже когда-то занимался боксом и даже участвовал во всесоюзных соревнованиях, где нередко занимал призовые места. Прямо сказать, династия у них. Кстати, Колькой на последних соревнованиях заинтересовались из ЦСКА. Тут, конечно, и его отец скорее всего приложил к этому свою руку. Однако чемпионами, пусть даже области, просто так не становятся. Тут скорее упорный труд с тренером в секции и нужные советы отца, как правильно держаться на ринге, дали такой результат.

— Рад знакомству, — протянул я ему руку. — Меня, кстати, Лехой зовут.

Мальчишка, ничуть не смущаясь, пожал в ответ мою ладонь и как-то по-боевому ответил:

— Да не мандражируй, Лёха, Витька уже придумал план, как мы эту шайку отделаем.

Я заинтересованно посмотрел на Виктора, а тот принялся мне рассказывать, чего он такого надумал.

План оказался прост как три копейки. Ленка дежурит недалеко от Светкиного подъезда. Как только Рябой со своей шайкой появится во дворе, она дает сигнал. В этот момент выдвигаются Мишка со Светкой — на такую приманку эти гады клюнут обязательно. Прикрывает их Колька. Его задача — спровоцировать хулиганов на конфликт и заставить дернуться первыми. Ну а дальше подтягиваемся все мы: быстро скручиваем шпану и оттаскиваем за голубятню, подальше от лишних глаз.

Ребята вышли под тусклый свет одинокого фонаря, раскачивающегося на ветру, — прямо наперерез шайке Рябого. Чуть позади шагал Колька Соколов, показывая всем своим видом, что он не с ними, а сам по себе. Под ногами предательски скрипел снег. Мишка со Светкой держались молодцом, хотя все прекрасно понимали: им сейчас до ужаса страшно, но отступать было уже поздно, да и некуда.

Из-за угла сдвоенных гаражей лениво показалась четвёрка хулиганов. Сам Рябой, в распахнутом драповом пальто и со сбитой на затылок шапкой-ушанкой, о чём-то разговаривал со своими подельниками, на ходу сплёвывая шелуху от семечек прямо себе под ноги.

— Опа, пацаны, гляди-ка, кто к нам пожаловал! — громко, на весь двор, заржал длинный тип с папиросой в зубах, неожиданно увидевший уже знакомую парочку.

Рябой тоже заприметил Мишку со Светланой и медленно так, вальяжно двинулся им наперерез, бросив семечки на землю и засовывая руки в карманы. Его кореша начали обходить ребят со всех сторон, окружая и отрезая тем самым им путь к подъезду девушки.

— Ну что, комсомолец, как я погляжу, фонарь под глазом ещё не прошёл, а ты снова припёрся? Понравилось, что ли, как тебя в прошлый раз мы отмутузили? Решил вернуться за добавкой?

Рябой ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы, и нагло зыркнул на Светку, которая сильнее прижалась к Мишкиному плечу.

— А я ведь предупреждал, чтобы больше тебя в нашем дворе не видел. Так ведь? Значит, сам виноват.

Он достал руки из карманов и начал потирать кулаки.

— Светка, ты же ничего такая деваха, фигуристая, ё*ть. Вот скажи мне, — шмыгнув носом, спросил Рябой, — нафига ты ходишь с этим чучелом?

— Сам ты чучело! — огрызнулся Мишка. — Где хочу, там и хожу, и разрешения спрашивать ни у кого не собираюсь. Понял?

— Костыль, ты глянь, — кивнул Рябой на Мишку, — он ещё нам условия ставить будет.

— Ишь ты, вишь ты, борзый какой, — пробубнил Костыль. — Не даёт честным пацанам с девчонкой пообщаться. Запомни, чучело: я твоё понял, на х*ю помпонил. Ага. Не по-товарищески это, правильно я говорю, пацаны? — потирая подбородок, продолжил он. — Так что? Ты нам позволишь поговорить с твоей кралей там, за гаражами? Мы недолго, так, по паре раз и отпустим. Мы же не звери какие…

Мишка насупился, но так и не нашёлся что ответить — только прижал к себе Светку сильнее.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — подал голос третий хулиган, тот самый коренастый в засаленной телогрейке.

— Ты глянь на него, Рябой, вцепился в свою кралю и отпускать не хочет!

Компания пьяно заржала.

Мишка сглотнул, лицо его в свете фонаря казалось совсем бледным, но, нужно отдать ему должное, он не отступил ни на шаг. Напряжение во дворе можно было буквально потрогать руками. Из засады за голубятней мы видели каждый их жест, а Серёга-десантник уже скинул свой солдатский ремень и начал наматывать его на руку. Я придержал его за плечо и шепнул:

— Ещё рано.

Рябой уже протянул руку, собираясь бесцеремонно ухватить Светку за рукав пальто, как вдруг сбоку, безразлично подпинывая пустую консервную банку, прямо перед хулиганами вырос Колька Соколов.

— Слышь, ты, баклан, хлеборезку свою прикрой и грабли убери от моей сестры! — звонко и отчётливо, на весь двор, резанул его юношеский голос.

Компания хулиганов от такой невиданной наглости слегка оторопела. Рука Рябого так и застыла в воздухе. Вся шайка разом повернула головы в сторону мелкого пацана, который стоял, засунув руки в карманы штанов, и бесстрашно смотрел прямо на эту охреневшую от своей безнаказанности четвёрку.

— Ты чо, сопляк, совсем нюх потерял? — борзый тон Костыля сменился искренним недоумением. — Ты на кого свою пасть открыл? Тебе, малой, что, жить надоело?

— Это вам, шелупонь, жить спокойно похоже надоело, раз к людям посреди двора просто так цепляетесь, — Колька с презрением сплюнул прямо под ноги Рябому и добавил: — Рты свои позакрывали и рассосались по своим норкам, крысы подзаборные, пока зубы целы.

Он явно провоцировал эту компанию, и получалось это у него отменно.

Лицо Рябого от злости мгновенно налилось дурной кровью.

— Ну всё, щегол, считай, что ты отбегался, — прохрипел он, делая шаг в направлении Кольки и занося для удара кулак.

— Борька, прекрати! — испуганно крикнула Светка, понимая, что этот бугай сейчас выместит всю злость на мелком, но её словно никто не слышал.

Рябой шагнул к Кольке, собираясь одним коротким ударом свалить наглого шкета. Но он понятия не имел, что этот «мелкий» — чемпион Московской области по боксу среди юношей. Дворовый хулиган против техничного перворазрядника — исход здесь был окончательно предрешён.

Рябой замахнулся со всей дури, намереваясь снести мелкого пацана одним ударом. Но куда там! Колька даже не шелохнулся. Лишь в последний момент он мягко качнул корпусом влево, уходя с линии атаки, — кулак хулигана со свистом пролетел мимо, рассекая воздух.

А в следующую секунду малец сработал как пружина. Классический, идеально поставленный уклон, за которым последовал взрывной встречный снизу — в печень. Рябой мгновенно согнулся пополам, шумно выдохнув воздух вместе с остатками хмеля. Здоровый лоб, который только что был готов закатать шкета в асфальт, сам получил такой удар, что у него мгновенно перехватило дыхание.

Но Соколов на этом и не думал останавливаться. Не давая Рябому упасть, он тут же, на выходе из уклона, добавил короткий, сухой левый хук точно в подбородок.

Раздался резкий, отчётливый щелчок. Глаза Рябого мгновенно закатились, ноги подкосились, и он мешком рухнул в грязный снег. Вся его компания словно онемела, застыв с разинутыми ртами. Подельники и пикнуть не успели, как их вожака наглухо отключил парень, который был им по плечо.

Этого секундного замешательства нам хватило с избытком. Хулиганы стояли к голубятне спиной, полностью позабыв про тылы.

— Давай! — тихо скомандовал я, делая долгожданную отмашку.

Первым, словно призрак, летящий на крыльях ночи, вылетел Серёга-десантник. Ошарашенный падением вожака, Костыль только успел раскрыть рот, как Серёга с ходу, с отмаши, впечатал ему тяжёлую бляху армейского ремня прямо в челюсть. Раздался глухой, страшный треск. Хулигана буквально снесло с ног, и он рухнул, окропив грязный ноябрьский снег кровью, даже не пикнув.

— Шухер, пацаны, это засада! — дурным голосом завопил коренастый в телогрейке, но договорить ему не дали.

Витька со своими ребятами-боксёрами сработали красиво, чисто по-спортивному. Тот, в телогрейке, попытался сунуть руку в карман — явно за «пером», — но Витька вмиг сблизился и выдал ему классическую двойку: короткий левый в корпус и зубодробительный правый хук в бороду. Гад без звука сложился пополам и ткнулся носом в грязь.

Костыль на удивление быстро очухался от Серёгиного удара и попытался сбежать, но боксёры технично зажали его у забора и принялись охаживать короткими сериями по рёбрам — тот только мычал и закрывал голову руками.

Четвёртый из шайки, сообразив, что дело пахнет жареным, резко крутанулся на пятках, собираясь дать стрекача в темноту между гаражами. Но Петька перехватил его на взлёте. Намотанная на кулак велосипедная цепь с глухим свистом опустилась хулигану на плечо. Он взвыл, потерял равновесие и кубарем покатился по обледенелой дорожке прямо к моим ногам.

Светка стояла ни жива ни мертва, вцепившись в рукав Мишкиного пальто. Сам Мишка тяжело, со свистом дышал, сжимая кулаки. Его до сих пор била крупная дрожь — адреналиновый отходняк после пережитого страха и внезапного, молниеносного разгрома шайки Рябого Борьки. Он смотрел на лежащего в снегу предводителя этих хулиганов и не мог поверить, что этот кошмар наконец-то закончился.

— Всё, пацаны, тихо берём этих гавриков под руки и тащим их к котельной. Только парни, прошу вас, постарайтесь без шума, — скомандовал я и подхватил вместе с Серёгой одного из подонков.

Ребята не сплоховали. Витькины боксёры и Петька ловко подхватили обмякшие тела хулиганов под мышки и поволокли их к голубятне. Место здесь было тихое, да ещё прикрытое от окон пятиэтажек высокой кирпичной стеной.

Рябой и Костыль начали приходить в себя уже у дощатой стены голубятни. Их усадили прямо так, задницами в ледяную лужу. Серёга-десантник встал над ними, демонстративно поигрывая армейским ремнём, а Колька Соколов молча встал рядом, потирая покрасневшие костяшки кулака. Хулиганы переглядывались, утирая кровь и сопли. В их глазах больше не было той спеси — только шкурный вопрос и животный страх перед превосходящей их силой.

Я сделал шаг вперёд, поигрывая деревянной ножкой от табурета, и посмотрел на Рябого. Взгляд у меня в этот момент был не подростка из семидесятых, а человека, видевшего в своей прошлой жизни вещи пострашнее обычных дворовых конфликтов. Но от этого взгляда Рябой тихонечко сжался, не решаясь даже рта открыть.

— Ну что, псы мохнорылые, допрыгались? — тихо, почти ласково приступил к угрозам я. — Думаете, вот сейчас милиция приедет, протокол составит, да райком комсомольское собрание для вас устроит, чтобы пропесочить злостных хулиганов? Не-а. Хрен вам. Не угадали.

Я наклонился ближе к Рябому, оперевшись рукой о колено, и понизил голос до леденящего шёпота:

— Сейчас мы каждого из вас аккуратно свяжем вашими же ремнями, закинем в кузов попутного самосвала — у меня на автобазе подвязки имеются. Отвезём за город, к торфяным карьерам. Знаешь, какие там болота за старой узкоколейкой? Сейчас там подморозило, проехать на самосвале стало проще простого. Затащим вас туда поглубже, мешки на голову накинем — и под лёд. А на дворе, напомню, уже ноябрь месяц. До следующей весны, пока снег не сойдёт и торф не забродит, вас вообще никто не кинется искать. Спишут как без вести пропавших. А знаешь почему? Да потому что вы на хрен никому не нужны. Тупое быдло, возомнившее себя королями района! Понял меня, баклан?

Костыль от этих слов аж икнул и побледнел так, что стал похож на привидение. Рябой затрясся. Из его разбитой губы тоненькой струйкой потекла кровь. И тут он потёк, как неопытная школьница.

— Пацаны… землячки, ну вы чего, вы чего⁈ — слезно, срываясь на бабий фальцет, запричитал Рябой, пытаясь отползти назад и упираясь спиной в полусгнившие доски голубятни. — Ну попутали мы малость, перестарались, не спорю! Мы вашего товарища больше и пальцем не тронем, обещаю! И Светку… Светлану, конечно же, стороной обходить будем, век воли не видать! Не надо карьеров, пацаны! Христа ради, отпустите, у меня маманя болеет, одна она долго без меня не протянет!

— Да мы так… просто пошутить хотели, пообщаться! — шмыгая носом и размазывая грязь по лицу, взмолился Костыль. — Зуб даю, мы в этот квартал вообще больше ни ногой! Вы только не делайте ничего! Прошу!

Шпана, державшая всю округу в страхе, сейчас колотилась от ужаса у наших ног. Похоже, мой блеф с торфяными карьерами сработал на сто процентов. Вот что значит помнить про лихие девяностые! А ведь там арсенал был куда богаче: и утюг на живот, и паяльник на задницу! Впрочем, на дворе начало семидесятых, и о таких «эффективных» приёмах окружающие вряд ли догадывались.

Я присел на корточки прямо перед трясущимся Рябым и легонько похлопал его по щеке ножкой от табурета. Холодное дерево заставило его вздрогнуть.

— Маманя, говоришь, больная? — тихо, с вкрадчивой жестокостью протянул я. — О матери раньше надо было думать, Борис, когда вы всей своей кодлой на моего приятеля напали. А у него тоже есть мама, и она за него переживает. Не так ли? Почему же ты о ней не подумал в тот момент? А? Впрочем, не отвечай — всё равно тебе крышка.

Рябой что-то невнятно промычал — и сразу стало ясно: возразить ему нечего. Он ещё попытался выдавить какие-то оправдания, но слова выходили жалкими и неубедительными.

— Ну вот видишь? — продолжил я, нарочно нагнетая атмосферу. — Тебе и сказать-то нечего. Да и дружкам твоим тоже. А это что значит?

— Что значит? — переспросил Костыль, будто цепляясь за любую возможность хоть как-то отложить расправу над ними.

— А значит это то, что поздно пить боржоми, когда печень отказала. Парни, снимайте с них ремни — вяжите этой швали руки за спиной. Серёга, дуй на угол к проспекту, лови первый попутный бортовой. Скажешь водителю: «От Михалыча с автобазы» — он поймёт.

Рябой, услышав имя какого-то Михалыча (я его, само собой, только что придумал, чтобы нагнать на этих недоносков ещё больше жути), и сообразив, что вязать их начнут прямо сейчас, окончательно сорвался с катушек. Страх перерос в животную ярость загнанной в угол крысы.

— Ах ты, сука комсомольская!.. — истошно взвыл он.

Резко рванувшись вперёд, хулиган попытался боднуть меня головой в лицо и сбить с ног, рассчитывая прорваться сквозь кольцо пацанов. Но не тут-то было. Почему-то я предвидел такую ситуацию и поэтому сразу ушёл чуть в сторону и успел даже поставить ему подножку.

Однако он не упал, а лишь на мгновение оступился и дёрнулся вперёд, но Колька Соколов среагировал ещё быстрее. Как-никак, чемпион области — у него рефлексы были заточены на упреждение любого выпада. Пацан даже руки из карманов вытащить не подумал: просто шагнул в сторону, уклоняясь от летящей на него туши Рябого, и коротко, но от всей души, врезал ему по яйцам.

Борька Рябой только взвизгнул по-бабьи и повалился обратно на снег, больше не помышляя о сопротивлении.

Колька спокойно отошёл в сторону и брезгливо вытер ботинок о штанину одного из хулиганов. На поверженного главаря шайки было жалко смотреть: он скулил, как побитая собака, и катался по земле, держась за причинное место.

— Вот тебе урок на будущее, баклан, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс малец. — Никогда не приставай к людям: за их спиной могут стоять те, кто сильнее и умнее тебя. Усёк? А теперь сиди тихо и не отсвечивай, дыши равномерно пока живой.

Рябой только слабо замычал в ответ, окончательно признавая своё поражение.

— Ладно, не о чем с ними разговаривать. Вяжите эту падаль, парни, да на карьер их отвезём, — бросил я жёстко.

Пацаны тут же вытащили ремни из штанов хулиганов и принялись вязать им руки. Я обернулся и, незаметно подмигнув Серёге-десантнику, громко скомандовал:

— Давай, дружище, сбегай побыстрее на дорогу за грузовиком. Нам ещё грузить их, а потом топить на карьере, да так, чтобы всё было шито-крыто.

Десантник сразу сообразил, что я импровизирую. Скрыв ухмылку от шпаны, он развернулся и зашагал прочь, делая вид, что направляется к дороге.

Тут у Костыля началась настоящая истерика.

— Рябой, сука, это всё из-за тебя! — дурным голосом завопил он, дёргаясь в путах. — Я тебе сто раз говорил: не хрен гадить в своём районе! А ты что? «Да мы тут сила, всех нагнём, если понадобится»… Ну что, нагнул, мудила⁈

— Да заткнись ты, тварь, — промычал из грязи Рябой, отплёвываясь кровью. — Без тебя тошно. Кто ты такой, чтобы мне указывать, паскуда?

В этот момент остальные двое подельников тоже начали наперебой материться и выговаривать своему лидеру свои претензии, а в моей голове мгновенно созрела мысль.

— Петь, постой, — остановил я товарища. — Не вяжи пока Костыля. Я с ним ещё минутку хочу потрещать.

Петька кивнул и оставил хулигана в покое, но замер рядом, чутко присматривая, чтобы тот не вздумал дать дёру.

— Короче, Костыль, — начал я, глядя сверху вниз на валяющегося на земле хулигана. — Жить хочешь?

Вопрос был простой и лаконичный.

— Конечно! — закивал тот, поспешно садясь на задницу и потирая замёрзшие руки.

— Вижу, ты очень сильно недоволен Рябым, — ухмыльнулся я, специально говоря погромче, чтобы остальные двое подельников тоже слышали моё предложение. — Готов его прямо тут отмудохать, так сказать, за всё хорошее?

— А то! — скривив разбитые губы, пробурчал Костыль. — Я этой падле сколько раз твердил: ну вышли мы на дело в другой район, хлопнули по башке подвыпившего мужичка, вытряхнули карманы — и всё, дело в шляпе! Никто нас никогда не срисует. А этому мудаку славы, оказывается, захотелось! Мол, вон я какой самостоятельный, никто мне не указ… Да и этого вашего… как его… Мишку, — подсказал я, — ну да, Мишку вашего, в общем, я тоже трогать не хотел. Тем более он с девахой шёл. Не по-пацански это, неправильно. Но мы тогда поддатые были, нам море по колено, вот и наделали дел… Ты это, пацан, прости, если можешь, — обернулся он к моему приятелю, — не правы мы были.

Услышав этот разговор, зашебуршились и остальные двое подельников. Они наперебой закричали, что тоже хотят присоединиться к Костылю. Наши парни молча развязали им руки, наблюдая за картиной, что же будет дальше, и тут такое началось.

Били они своего бывшего вожака нещадно, вкладывая в удары весь свой шкурный страх перед торфяными карьерами. Рябой сначала орал, матерно обещал всех найти и порезать, потом со слезами просил прощения и умолял перестать его мутузить, но вскоре затих. Видимо, силы окончательно покинули неудачника.

— Ладно, хорош, — сделал я знак рукой хулиганам, останавливая избиение. — Можете валить. И если я ещё хоть раз на районе услышу про вас что-то плохое — пеняйте на себя. А, вот ещё что: забирайте с собой этого ублюдка. Чтобы он нам тут картину своим присутствием не портил.

Хулиганы, заикаясь, ещё раз попросили прощения у замерших в стороне Мишки со Светкой, подхватили под руки своего стонущего главаря и поволокли его прочь со двора.

— Ну, Лёха… — покачал головой ошарашенный Пётр, поворачиваясь ко мне. — Ну ты и спектакль сейчас устроил. Кому расскажешь — никто ведь не поверит!

Когда хулиганы, матерясь, утащили своего уже скорее бывшего главаря, на улице наконец-то наступила тишина. Лишь холодный ветер шумел в голых ветках тополей да поскрипывала ржавая цепь на детских качелях.

Проводив взглядом хулиганов, я повернулся к парням, которые принимали участие во всей этой заварухе. Было невооружённым глазом видно, что адреналин у народа потихоньку спадает, а за ним приходит отходняк. Да и на улице к вечеру прилично так похолодало. Витькины спортсмены, втянув головы в плечи, просто топтались на месте, пытаясь согреть озябшие руки и ноги, а остальные пацаны живо обсуждали только что случившееся, глубоко затягиваясь и пуская в воздух струйки табачного дыма.

— Ребят, каждому из вас от души спасибо за помощь — очень сильно помогли, — негромко сказал я, обводя нашу ватагу благодарным взглядом. — Выручили так выручили, вы настоящие товарищи. Я бы с каждым из вас в разведку пошёл.

Парни загудели. Им было приятно.

— Только у меня есть к вам огромная просьба, — продолжил я, — вы особо не болтайте о том, что сегодня тут произошло. Надеюсь, сами прекрасно понимаете: наши действия это, как бы сказать, не совсем законно. Самосуд. Если хоть что-то до участкового дойдёт, нас всех мигом могут взять за задницы, а потом ещё на допросы к следователю затаскают. Хотя лично я считаю, что мы поступили правильно. Однако есть закон, и против него не попрёшь. Но и хулиганам не дать спуску — тоже неправильно. Они моментально начинают чувствовать свою безнаказанность. Впрочем, дело не в этом. Если вдруг по району поползут слухи, то я даже не представляю, чем всё это для нас закончится! А оно нам надо?

— Да базара нет, Лёх, — кивнул Серёга-десантник, вставляя ремень обратно в шлёвки брюк. — Мы ж всё понимаем, не дураки. Нам-то чё трепаться? Тем паче эта шпана сама себя отмудохала, мы вообще ни при делах.

На его слова все громко заржали, и даже на лице у Мишки я увидел подобие улыбки.

— И тем не менее, парни, я считаю, что должен всех предупредить, так сказать, во избежание, — добавил я очень серьёзно. — Ни мне, ни вам попасть на карандаш к ментам — радости мало. Отмываться потом устанешь.

— Да поняли мы, поняли, — ответил Серёга. — Ладно, дружище, пойдём мы, пожалуй. Пора нам, а то предки опять начнут расспросы, где мы целый вечер болтаемся. Петька, закругляйся давай! — махнул рукой десантник своему брату, который только-только прикурил папиросу и о чём-то договаривался с боксёрами.

Парни постояли ещё немного, а затем, пожав друг другу руки, разошлись.

— Ну и мы пойдём, пожалуй, — подошёл ко мне Витёк. Он по-дружески хлопнул меня по плечу и, ухмыльнувшись, добавил: — Вот уж чего от тебя, Гаранин, я не ожидал, так это того, что ты всё так лихо провернёшь. Мозг! — усмехнулся он и шутливо поправил на моей голове шапку.

Спустя несколько минут мы остались стоять за голубятней втроём — я, Мишка и Светка. Впрочем, до Светкиного подъезда тут было буквально рукой подать, поэтому особо мы не спешили расходиться. Если честно, девчонку до сих пор слегка потряхивало, и ей требовалось какое-то время прийти в себя от только что пережитого ужаса.

— Ну ладно, ладно, Свет, что ты? Успокойся. Всё кончено, мы их умыли, — Мишка неумело пытался приободрить девчонку. Он бережно взял её за озябшие ладони и засунул их в глубокие карманы своего пальто, намереваясь согреть. И, на удивление, это подействовало. В какой-то момент Светка шумно выдохнула, улыбнулась и легонько боднула его плечом: мол, всё, мальчики, я в полном порядке.

Мишка, о чём-то тихо переговариваясь с ней, повёл подругу к подъезду. Я же остался стоять возле скрипучих качелей, переминаясь с ноги на ногу от холода, и наблюдал за ними со стороны.

Наконец парень что-то ей негромко шепнул — мне было не расслышать — и потянул на себя тяжёлую деревянную дверь подъезда, открывая перед ней проход. Светка шмыгнула носом, подняла на него полные искренней признательности глаза. А потом вдруг быстро шагнула вперёд, крепко обняла Мишку за шею, звонко чмокнула в щёку и скользнула внутрь.

Мишка ещё минуты три топтался под окнами, задрав голову и дожидаясь, пока на третьем этаже вспыхнет жёлтый квадрат её комнаты. Только после этого он облегчённо вздохнул, поправил съехавшую шапку и медленно поплёлся ко мне.

Так же молча мы двинулись в сторону нашего квартала. Снег под ногами приятно поскрипывал, ноябрьская темнота окончательно поглотила город, и только редкие фонари освещали пустынную улицу. Мишка долго молчал, засунув руки глубоко в карманы. От избытка бурлящих чувств он то и дело с силой пинал попадавшиеся под ноги обледенелые комья снега. Было слышно только его тяжёлое дыхание.

Наконец, когда мы свернули за угол школы, Мишка остановился и выдохнул:

— Лёх… Честно сказать, я чуть в штаны не наложил. Подумал — что всё. Если вы не успеете, снова огребу от этих гадов по полной. Ещё за Светку сильно испугался… Даже думать об этом тошно. Мне как сегодня так страшно никогда в жизни не было — особенно когда они нас окружать начали. Я ведь, по правде говоря, драться толком не умею, ну ты и без меня это знаешь. А ты… Ты мало того что пацанов собрал, так ещё и этот спектакль у голубятни устроил. Я сначала даже не понял, что всё это шутка. Решил, что у тебя крыша окончательно поехала: взять и притопить хулиганов на карьере! Как ты вообще до такого додумался? Да и не слышал я, что у нас тут где-то рядом есть карьеры…

Я призадумался. Ну вот что я ему сейчас отвечу? Рассказать Мишке про теорию импровизации? Не поймёт он ни фига. Да ему и ни к чему всё это. В этом отсталом времени вообще кругом засада, из меня так и сыплются словечки из будущего, которые я еле успеваю придержать внутри себя, чтобы не ляпнуть чего лишнего. Не поймут. Впрочем, а чего я тушуюсь?

Поправив воротник, я сказал:

— Ну, хрен знает Миш, — Само собой как-то вышло. Я планировал просто подстеречь их тут и вломить по первое число, а как увидел этих гавриков — меня вдруг понесло.

«Ты, Мишка, многого про меня не знаешь», — мелькнула в голове циничная мысль. Там, в моём настоящем времени, люди и не до такого додумывались. Вот если бы ты хоть одним глазком увидел то, что я читал и смотрел в сети, у тебя бы волосы на голове дыбом встали.

Друг — он конечно друг и не станет болтать лишнего, но если кто другой узнает, что я не тот, за кого себя выдаю, даже при одном подозрении — сто процентов упекут в заведение имени Петра Петровича Кащенко, и сидеть мне там в комнате с мягкими стенами до конца жизни. Впрочем, это не факт…

Пока я прокручивал эти мысли в голове, Мишка, расценив моё молчание как готовность слушать дальше, шагнул вперёд:

— Ты мне теперь как брат, Лёха, понял? — с нажимом произнёс он. — По гроб жизни тебе обязан буду. Если бы не ты, вообще не представляю, как бы я жил дальше. Эти ублюдки просто сломали бы нам жизнь.

Мишка протянул мне руку — открыто, крепко, по-мужски. В свете уличного фонаря я заметил, как на его лице, рядом с огромным фингалом под глазом, блеснула одинокая скупая слеза, которую он тут же стыдливо смахнул рукавом.

Я крепко пожал его ладонь и, чуть улыбнувшись, подумал: «Сегодня я защитил хороших ребят, сделал доброе дело. И ради таких вот моментов точно стоило оказаться в этом месте и в это время».

Когда мы наконец свернули к нашему дому, возле заиндевевшей деревянной лавочки, что стояла у подъезда, обнаружились Зойка и Ленка. Как выяснилось, стоило там, у голубятни, завязаться драке, как девчонки по-тихому смылись, не желая смотреть на мордобой. Ленка вообще терпеть не могла все эти пацанские разборки, а Зойка до паники боялась вида крови. Вот они и прибежали сюда, решив дождаться нас с Мишкой возле дома. Подруги зябко кутались в зимние пальто и нетерпеливо переминали сапожками снег под козырьком — судя по их унылому виду, они уже прилично замёрзли.

Едва мы подошли ближе, Ленка коршуном бросилась к нам навстречу.

— Ну наконец-то! Всё получилось⁈ — громко зашептала она, сердито топая ножками. — Мы тут все испереживались, вы что, блин, так долго? Зойка, иди сюда, пришли они!

Притихшая Зойка робко шагнула вперёд. Но стоило ей в тусклом свете уличного фонаря перевести взгляд на физиономию Мишки Смирнова, как она брезгливо закрыла рот ладошкой в шерстяной варежке. Фингал у пацана ещё сильнее расцвёл.

— Ну и рожа у тебя, Смирнов, — пролепетала Зоя, кривя рот. — Вы там никого случайно не прибили?

— Да какой там, Зойка, скажешь тоже! — довольно хмыкнул Мишка, мгновенно расправив плечи. — Видела бы ты, как Рябой получил своё, аж пузыри кровавые пускал! Лёха там такое устроил…

— Ой, всё, заткнись, Смирнов, слышать этого не хочу! — Ленка брезгливо передёрнула плечами. — Мы как увидели, что этот ваш мелкий Соколов Колька кулаками махать начал, так сразу и слиняли. Терпеть не могу, когда мальчишки дерутся. Так что нечего мне тут подробности вашего мордобоя расписывать!

— Да ладно вам, девчата, не шумите, — улыбнулся я, поправляя шапку. — Всё правильно вы сделали. Нечего девочкам там делать. Вы главное — язык за зубами держите, ничего не видели, ничего не знаете, чтобы случайно до классной или участкового слухи не долетели. А то, сами понимаете, что будет дальше. Усекли?

Девчонки заговорщицки переглянулись и согласно закивали. Вечерний мороз всё-таки взял своё, и продолжать разговоры на пронизывающем ветру ни у кого уже не было желания. Всё обсудить можно и завтра в школе.

— Ну что, по домам, — Ленка первая предложила расходиться и потянула на себя дверь подъезда, из которого повеяло теплом. — Мишка, ты это… попроси свою маму синяки чем-нибудь помазать, а то сегодня в школе я как увидела твою разбитую физиономию — чуть не офигела! Или в поликлинику сходи, может, больничный дадут?

— Ну ладно, пока, мальчики! — на прощание сказала она и захлопнула подъездную дверь.

Смирнов что-то пробурчал невнятное вслед Лосевой, обдумывая её последние слова, и, тоже крепко пожав мне руку, пошагал к своему подъезду. Тяжёлая дверь за ним глухо хлопнула, оставив нас с Зойкой наедине.

— Ну что, пошли, моя правая рука? — улыбнулся я, поправляя воротник её пальто. — Провожу тебя до дома. Хоть тут и недалеко, а на улице, вон погляди, уже совсем стемнело. Мало ли какая шпана по переулкам шляется.

— Пошли, — тихо согласилась Зойка, пряча нос в пушистый цигейковый воротник. Она забавно семенила рядом со мной по хрустящему снегу. Мы вышли со двора и двинулись меж тёмными домами, срезая путь через неосвещённый пустырь. Ноябрьская темнота окончательно укутала город, и редкие жёлтые фонари над подъездами отбрасывали длинные, причудливые тени на обледенелую мостовую. В одном месте Зойка поскользнулась, едва не растянувшись на обледенелом асфальте, и инстинктивно ухватилась за мой локоть. Так мы и пошли дальше.

Она шагала молча, то и дело искоса поглядывая на меня из-под вязаной шапочки. В её глазах от недавнего испуга при виде разбитой Мишкиной физиономии не осталось и следа. Теперь в них читалось совсем другое чувство — смесь искреннего любопытства и того самого девичьего восхищения, которое пацаны в этом возрасте ценят превыше всего. А я шёл и думал.

Ну да, сегодня мне повезло разрулить опасную дворовую заваруху и заставить своих сверстников посмотреть на привычного им Лёху Гаранина совершенно другими глазами. Но будет ли дальше мне так везти — это ещё бабушка на двое сказала.

Я аккуратно вставил ключ в замочную скважину, дважды провернул его и тихонько, стараясь не шуметь, приоткрыл видавшую виды дерматиновую дверь.

Стянув зимние ботинки, я на цыпочках прошёл по коридору. В большой комнате мерцал голубоватый экран телевизора — мама с младшей сестрой Иркой как раз устроились на диване. Из динамика доносились знакомые до боли голоса: тётя Валя, Хрюша и Степашка укладывали спать советских детей в самой, наверное популярной, детской передаче этого времени — «Спокойной ночи, малыши!».

На кухне горел свет. Я заглянул туда и обнаружил отца. Разложив на клеёнчатом столе кучу мелких деталек, он увлечённо ковырялся в плате нашего старенького радиоприёмника. В руке батя держал паяльник с деревянной ручкой, от которого в потолок поднималась тонкая сизая струйка ароматного дыма от канифоли.

— А, явился, Лёшка, чего так поздно? — добродушно ухмыльнулся он, не отрываясь от работы — аккуратно припаивая какой-то проводок к плате. — Мы уж с матерью подумали: загулял наш старшенький. Вон ведь какой лоб вымахал! Девчонки, поди, уже заглядываются на такого знатного хлопца, — попытался пошутить отец, однако шуточка получилась так себе. Ни фига не смешная.

Петросянщиной какой-то отдавало от таких шуточек, хотя для семидесятого года это, может, и вполне нормально. Кстати, что-то я про Петросяна и не слышал за всё время, что тут нахожусь. Может, просто я телевизор не смотрю? Ведь я точно помнил, что он ещё в шестидесятых начал карьеру комика. Хотя, может, это и не точно. Да хрен его знает. Нет тут интернета, чтобы набрать в Яндексе или Гугле вопрос — и уже через секунду ты будешь знать практически всё — и то, что надо, и то, что не надо, о любом знаменитом человеке.

Эх, — подумал я, — а ведь пройдет чуть больше десяти лет, и в СССР начнут появляться первые персональные компьютеры. Вот тогда можно будет неплохо так подсуетиться! У меня-то в будущем по информатике всегда пятёрка была, мы с товарищем даже кодили кое-какие программки для смартфонов и не только. А здесь, в семидесятом, пока только гигантские ламповые ЭВМ занимают целые залы в НИИ, а предел мечтаний обычного советского гражданина — это далеко не персональный компьютер, а банальный цветной телевизор «Рубин» и собственный автомобиль «Жигули». И всё! Даже имей ты на кармане хоть миллион рублей, купить на него, по большому счёту, в это время было нечего. Вот так-то.

— Да ладно тебе, Олег, не наговаривай на Лёшку, — в кухню, шаркая домашними тапками, вошла бабуля. Она ласково улыбнулась мне и тут же зазвенела тяжёлой чугунной сковородой по плите. — Голодный небось?

— Как волк, — признался я, почувствовав, как рот моментально наполнился слюной.

— Марш руки мой и за стол садись, — скомандовала она. — А я пока картошечки с котлетой тебе разогрею. Олежа, заканчивай давай, — прикрикнула она на отца по-матерински. — Разложил тут своё барахло, а нашему мальчику поужинать негде.

— Да всё, мам, всё. Вот, последний проводок припаяю и убираю, — покладисто отозвался батя.

Я юркнул в ванную — помыть руки и хоть немного отогреть под струей горячей воды окоченевшие на уличном морозе ладони.

Выйдя из ванной, я в ожидании ужина устроился в уголке на табуретке. Батя, кстати, свои радиодетали полностью убирать не стал, а просто сдвинул их на самый край стола, освобождая мне место. Бабушка ловко орудовала у плиты, и уже через пару минут передо мной стояла тарелка с исходящей паром жареной картошкой и сочной домашней котлетой.

«Адреналин, — подумал я, — очень странный гормон. Никогда не думал, что после него просыпается такой дикий голод». Однако сидеть и рассуждать было не время, и я мгновенно схватился за вилку.

Пока я с аппетитом уплетал ужин, отец продолжал сосредоточенно что-то паять, тихонько ворча себе под нос на барахлящие транзисторы и рукожопых людей, которые собирают приёмники на заводе. А из зала доносился тихий смех Ирки, мамин голос и знакомая музыка из мультфильма.

Когда я доел всё до последней крошки, блаженно вытянул ноги и погладил себя по животу.

— Хорошо-то как! — сказал я отцу. — Бабушка у нас золотые руки.

Он согласился со мной, кивнув и что-то буркнув себе под нос, а я встал и пошёл в свою комнату.

Всё воскресенье я провёл дома. Надо было наконец-то прибраться в комнате, а то на столе уже слоем лежала пыль. Пришлось полистать учебники и сделать домашку, чтобы завтра в школе не ударить в грязь лицом — всё-таки репутацию комсорга портить не хотелось.

Днём заглянул Мишка, звал пойти погулять, но сегодня мне совершенно никуда не хотелось идти. Всю неделю я крутился как юла, погрузившись с головой в школьные дела, и теперь просто мечтал об одном: упасть на кровать, вытянуться во весь рост и лениво заняться абсолютным ничегонеделанием.

Когда я наконец закончил со всеми делами, то достал новенький транзисторный «Штерн», припрятанный от посторонних глаз в глубине выдвижного ящика письменного стола. Тот самый, что мне посчастливилось перехватить у немцев из заграничной делегации. Я устроился поудобнее и принялся плавно вращать колёсико настройки, ловя зарубежную волну.

Нащупав нужную КВ-частоту, я замер. Сквозь вой глушилок, свист и плотный треск атмосферных помех пробивался тяжёлый, невероятно сочный гитарный рифф. Группа «Black Sabbath» выдавала свой свежий, только что вышедший хит «Paranoid». Оззи Осборн запел своим фирменным, слегка безумным голосом, и этот мрачный, скоростной ритм моментально совпал с моим настроением.

Однако спустя каких-то полчаса я, лёжа на кровати с закрытыми глазами, просто отрубился — прямо в одежде, под негромкий аккомпанемент настоящего, запрещённого здесь хард-рока, уносившего меня куда-то далеко-далеко от советских будней семидесятого года.

Утро понедельника началось с обычной суеты, пронизанной ароматами с кухни и очередью в туалет. За окнами ещё только-только светало, но по дому уже сновали домочадцы: бабушка гремела посудой на кухне, собирая на стол завтрак, а Ирка, натягивая тёплые колготки, сонно тёрла глаза.

Я наскоро проглотил тарелку каши, запил чаем и, схватив бутерброд, натянул куртку, подхватил школьную сумку, перекинул её через плечо и, крикнув на ходу: «Мам, я ушёл!» — выпорхнул за дверь.

Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сна. Двор уже просыпался: где-то хлопали двери подъезда, со стороны соседнего дома доносился плач ребятни, не желавшей идти в детский сад, а вдоль тротуара важно вышагивала соседская кошка, явно направлявшаяся на охоту за голубями.

Мишка Смирнов уже топтался у моего подъезда, поёживаясь от холода и то и дело пряча озябшие руки в карманы пальто. Изо рта у него вырывался пар, а шапка была лихо сдвинута на затылок, открывая лохматую чёлку.

— Чего так долго? — буркнул он вместо приветствия, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Я уж думал, ты проспал.

— Да ладно тебе, успеваем же, — отмахнулся я, подходя ближе и хлопнув его по плечу.

Мишка хмыкнул, достал из кармана пустую пачку «Примы» и, задумчиво покрутив её в руках, бросил в мусорное ведро.

Мы подождали ещё пару минут, перебрасываясь ничего не значащими фразами о вчерашнем дне, пока из соседнего подъезда не выскочила запыхавшаяся Ленка Лосева. На бегу она поправляла сползающую лямку сумки, а второй рукой отчаянно пыталась застегнуть молнию на куртке — та, как назло, заела на середине груди.

— Фух… Ну и утречко сегодня! — выдохнула она, наконец совладав с застёжкой и переводя дух. — Мама заставила вчера вечером всю квартиру в порядок приводить, так я про домашку забыла, а потом до ночи учила стих, который задали на литературе! Спала всего ничего…

Мы с Мишкой переглянулись и понимающе усмехнулись: Ленка была известная зубрила, и домашнюю работу у неё на переменах, как обычно, списывали все, кому не лень.

— Героиня труда, — хмыкнул я. — Ладно, двинули, а то на первый урок опоздаем.

Наша компания была в сборе и мы втроём неспешно, двинулись по знакомой дорожке навстречу очередному учебному дню.

Мишка, чуть приотстав, вдруг тронул меня за плечо и, понизив голос, спросил, потерев начавший заживать синяк под глазом:

— Слушай, а вчера… ну это… с Рябым покончено? Думаешь, они больше не появятся?

Я чуть замедлил шаг и, окинув взглядом тихую, сонную улицу, уверенно ответил:

— Не придут, Мишаня. Мы ж их так шуганули, что они теперь другой дорогой Светкин двор обходить будут. Так что забудь и не кипишуй.

Мы двинулись дальше, и вскоре впереди, за поворотом, показалось серое здание школы с облупившейся краской на парадном входе. У дверей, как всегда, дежурили старшеклассники из 10 «Б».

День как день, ничем не отличавшийся от сотен других будней в советской школе. Те же уроки, та же привычная суета на переменах. Тот же въевшийся запах мела, мокрых тряпок и линолеума, смешанный с ароматами столовской выпечки, доносившимися с первого этажа.

Перемена после четвёртого урока выдалась особенно шумной. В коридоре второго этажа, возле расписания, лениво толпились старшеклассники. Кто-то из малявок гонял скомканный лист бумаги, будто футбольный мяч. У окна, греясь возле батареи, стояла стайка девчонок из параллельного. Они перешёптывались и поглядывали на проходящих парней. Сия участь не обошла и меня стороной. Стоило мне появиться в поле их зрения, как шушуканье стало громче, а после того, как одна из девчат что-то ляпнула подругам, послышались смешки. Впрочем, до их девичьих секретов мне не было никакого дела.

Я остановился у соседнего подоконника, перелистывая свежий номер «Комсомольской правды», который мне утром подсунула Зойка. И тут ко мне подошла Танька Коровкина.

— Лёша, — обиженно надув губы, тихо начала она, присаживаясь рядом, чтобы стоявшие неподалёку девушки ничего не услышали. — Ты чего в субботу не пришёл? Я ждала, ждала… Думала, может, случилось чего? Мать на смене до семи вечера работала, времени вагон было. Я даже пирог с капустой испекла, чтобы тебя побаловать. А от тебя — ни слуху ни духу.

Её длинные светлые волосы были заплетены в тугую косу и лежали на плече; она нервно накручивала на палец выбившуюся прядь. В глазах читалась не столько злость, сколько обида и разочарование. Танька явно старалась не показывать вида, но я чувствовал: она и правда расстроилась.

— Танюх, прости, — сказал я, откладывая газету в сторону и поворачиваясь к ней. — Понимаешь, такой день выдался… Честно собирался зайти, а когда освободился — уже поздно было. Ты уж извини, если можешь.

Я говорил, глядя ей прямо в глаза, без улыбки, серьёзно. В голосе звучала та самая собранность, которую в комсомольцах привыкли уважать: не бравада, а спокойная уверенность, будто за каждым словом стоит дело.

Танька помедлила, покусывая губу. Она отнюдь была не из тех, кто легко прощает, да и обиды забывает с трудом. Как-никак первая красавица школы, и цену она себе знает. Но сейчас, увидев, что я не отшучиваюсь, чуть расслабилась и даже позволила себе лёгкую улыбку.

— Если не веришь, спроси у Зойки, — добавил я, чуть кивнув в сторону коридора, где моя заместительница стояла с классным журналом и что-то обсуждала с историком. — Она подтвердит. Честно, Тань, я собирался к тебе зайти в субботу, но всё сорвалось из-за одного чертовски важного дела.

— Ну, допустим, — сказала она наконец с лёгкой хрипотцой в голосе. — Поверила… Но только потому, что ты комсорг, Гаранин. — Она шутливо ткнула меня локтем в бок. — А будь ты простым смертным — я б тебе такое устроила!

Я понимающе улыбнулся и, чуть наклонившись к ней, понизил голос:

— Ладно, Тань. Вот честно: сегодня вечером обязательно зайду, обещаю. Мать твоя до семи на смене, так ведь? Так что жди. Пирог попробую, если ещё остался. Посидим, чайку попьём и… Ну, ты поняла.

Танька слегка покраснела, хотя и старалась этого не показать. Поправила лямку школьной сумки, скользнула взглядом по моему смазливому лицу, потом, будто невзначай, поправила воротник моей рубашки и ответила уже мягче:

— Ладно, Лёшенька, договорились. Но смотри: если опять не придёшь — пеняй на себя. Я хоть и девушка, но спуску не дам. И не посмотрю на то, что ты комсорг.

Я кивнул, хмыкнул, на секунду представив, что именно она мне «устроит», и мы разошлись: она — к подружкам, я — к выходу на лестницу, где Мишка уже махал мне рукой, стоя у перил.

А ведь и правда: кроме комсомольских забот — собраний, учёбы, помощи отстающим — надо было как-то выкраивать время и для своих обычных радостей. Времени вечно не хватало, но эта задача казалась выполнимой. Я даже начал строить некий план в голове, как скинуть с себя часть обязанностей комсорга, распределив их между ребятами… Но тут прозвенел звонок на урок.

Последним уроком в расписании стояла химия, и когда наконец прозвенел долгожданный звонок, весь класс мгновенно пришёл в движение. Вокруг загремели стулья, ребята наспех заталкивали тетрадки в сумки, собираясь поскорее вырваться на волю. Я уже и сам собрал со стола свои школьные принадлежности, собираясь вместе со всеми рвануть к выходу, как вдруг от учительского стола донёсся голос:

— Лёша Гаранин, задержись на пару минут, у меня к тебе серьёзный разговор.

Анна Сергеевна, наша учительница химии, демонстративно поправила очки и принялась неспешно протирать тряпкой исписанную формулами доску. Мишка Смирнов, уже стоявший в дверях и ожидавший только меня, сочувственно развёл руками, беззвучно, одними губами шепнул: «Жду на улице» — и скрылся в коридоре. Остальные одноклассники гурьбой вывалились из кабинета, оставив нас наедине.

Я вздохнул, закинул ремень сумки на плечо и медленно подошёл к её столу, гадая, что же она от меня хочет. Анна Сергеевна аккуратно положила тряпку на край стола, повернулась ко мне и внимательно осмотрела пустой класс. Убедившись, что лишних ушей нет, она мгновенно растеряла весь свой строгий учительский апломб. На её лице появилась заискивающая, почти просительная улыбка.

— Лёша, выручай, — полушёпотом начала она, подойдя ближе. — Мне тут до зарезу нужны дефицитные импортные колготки. Желательно эластичные, тонкие, без швов, ну ты, наверное, понимаешь, о чём я. Поговори со своими знакомыми, как в прошлый раз. А? Очень тебя прошу. У институтской подруги на днях юбилей, вот хотела её поздравить, а с пустыми руками идти ну никак нельзя. Деньги, если нужно, я прямо сейчас отдам, ты только скажи, сколько.

Я мысленно усмехнулся. Вот тебе и комсорг, вот тебе и моральный облик советского педагога — а при упоминании заграничных шмоток ни один из нас устоять не смог. Парадокс?

— Договорились, Анна Сергеевна, обязательно поспрашиваю, — ответил я, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. — Только насчёт цены пока ничего сказать не могу, сам не знаю. Надо с людьми потолковать. Вдруг у них найдётся то, что вам нужно. Я завтра после уроков сгоняю на встречу с ними, а в среду вам сразу сообщу. Но, к сожалению, сегодня поговорить с ними не получится, только завтра. Комсомольские дела, — скривил я озабоченную физиономию.

Учительница понимающе и облегчённо закивала, готовая ждать сколько нужно, лишь бы получить заветный дефицит. Я закинул ремень сумки поудобнее на плечо и направился к выходу из класса, перед этим вежливо попрощавшись с ней.

На самом-то деле лишняя пятёрка, а то и червонец сверху за какие-то колготки мне бы сейчас совсем не помешали. Это дело я любил. Может, матери что прикупил бы или, например, Коровкиной. Но сегодня у меня были дела поважнее спекуляции — я клятвенно обещал Танюхе заглянуть в гости, и нарушать уговор во второй раз было чистым самоубийством. Она — девка горячая, вспыхнет в один миг. Не приди я сегодня, Коровкина непременно устроит такой концерт ревности перед всей школой, что мало никому не покажется. А оно мне надо? Под угрозой стоял как-никак мой авторитет комсомольского лидера. И лишняя головная боль от её капризов тоже была ни к чему.

Впрочем, задерживаться у Татьяны допоздна я, честно говоря, тоже не планировал. Мать её на смене до семи, так что пару часов нам вполне хватит. Заскочу, недолго похулиганим в её постели, снимем, так сказать, напряжение — и надо чесать домой. На завтра физик обещал устроить контрольную, так что кровь из носу нужно успеть освежить знания и полистать учебник. Хватать двойки комсоргу школы в советское время ну никак не полагалось.

По дороге к выходу я решил заглянуть в комсомольскую комнату, расположенную на первом этаже. Приоткрыв дверь, я обнаружил там Зойку. Моя заместительница сидела в полном одиночестве за сдвинутыми столами и сосредоточенно что-то строчила в толстом блокноте.

— О, Зоя, ты ещё здесь? — удивлённо спросил я, проходя внутрь. — Чего пишешь? Надеюсь, не кляузу на меня в райком? — попытался пошутить я.

— Нет, Гаранин, не на тебя и не кляузу, — устало отозвалась она, даже не обидевшись на мою подколку, и развернула блокнот передо мной. — Вот видишь, дорабатываю сценарий к конкурсу «А ну-ка, девушки!». Скоро ведь проводить, а у нас конь ещё не валялся.

Я быстро пробежал глазами по аккуратным строчкам, особо не вникая в девичьи конкурсы с шитьём и чисткой картошки на скорость, но одобрительно кивнул:

— Какая же ты молодец, Зойка. Настоящая палочка-выручалочка. Сегодня у меня времени, к сожалению, в обрез — дела неотложные. А вот завтра я после уроков на часок обязательно задержусь, слово даю, и мы с тобой в две головы, так сказать, отшлифуем этот сценарий до блеска. Договорились?

Зойка возражать не стала. Раз надо комсоргу куда-то идти — значит, надо. Она лишь пояснила, что дома у неё всё равно шумно — младшие братья отвлекать будут, а здесь, в тишине, ей никто не мешает работать.

— Ну, до завтра, — улыбнулся я и аккуратно прикрыл за собой дверь.

В школьной раздевалке дежурила уборщица, ворча на редких опоздавших. Я быстро натянул куртку, переобулся в тёплые ботинки и, подхватив сумку, вышел на свежий воздух.

Мишка Смирнов, как и обещал, переминался с ноги на ногу у ворот. Попросив друга идти домой и меня не ждать, я коротко обрисовал ему планы на завтра, а сам в предвкушении весёлого вечера с горячей девчонкой быстрым шагом направился прямиком к дому Татьяны.

В полумраке, проведя рукой по простыне, я наконец-то нащупал свои семейники, натянул их и устроился поудобнее на краю кровати. Татьяна, забавно сморщив физиономию, наклонилась ко мне и ласково щёлкнула меня по носу.

— А ты, Лёшка-дуралей, приходить ещё не хотел, — певуче сказала она, поднимаясь с постели. Девушка сладко потянулась, очень соблазнительно выпячивая все свои прелести и заставив меня мысленно посетовать на то, что два часа пролетели как-то слишком быстро. Она накинула на плечи лёгкий халатик. Тот самый, за который мать на прошлой неделе устроила ей знатный такой разнос. Мол, неприлично в таком виде по дому разгуливать да молодого человека смущать. Танька тогда при матери послушно переоделась, а сейчас, завязывая кокетливый поясок на талии, победно смотрела на меня сверху вниз. Она прекрасно знала, какое сильное впечатление производит на парней этот её наряд.

— Ладно, натягивай штаны и пойдём на кухню, — Танька обернулась у двери, одарила меня лукавым взглядом и кокетливо крутанула бёдрами, зазывая за собой. — Буду тебя пирогом угощать, как и обещала. А то небось проголодался, — намекнула она на то, что сегодня я буквально без передышки задал ей жару и растратил все силы.

Кстати, я совсем не устал и ещё бы раза два откатал с ней произвольную программу, но скоро уже должна была вернуться с работы её мать. Времени оставалось в обрез: только-только попить чайку и тащить своё туловище домой.

Я усмехнулся, пригладил растрепавшиеся волосы и потянулся к рубашке. Часы на тумбочке у кровати показывали без четверти семь. Время действительно поджимало. А дома мне предстояло ещё подготовиться к завтрашней контрольной по физике, чтобы, как говорится, перед всем классом не ударить в грязь лицом.

Я зашёл на кухню, застёгивая на ходу верхние пуговицы рубашки и затягивая плотнее ремень на брюках, и уселся на колченогий табурет. На плиту она уже водрузила пузатый алюминиевый чайник. Пока он лениво закипал, глухо попёрдывая узким носиком, Танька споро орудовала широким кухонным ножом. Она оттяпала от пирога здоровый кусок и на тарелке с отколотым краешком водрузила его прямо передо мной. В нос ударил густой дух печёного теста и тушёной капусты.

Я взял в руки алюминиевую вилку, собираясь без лишних церемоний набить голодное брюхо, как вдруг Танька пододвинула соседний стул и уселась вплотную ко мне. Она упёрлась подбородком в ладони, преданно глядя на меня. — Лёш, — тихо спросила она, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то совсем непривычное, не девчоночье, а глубокое, серьёзное. — А у тебя есть мечта? Ну, настоящая. Не такая, чтоб план по сбору макулатуры перевыполнить или в институт поступить. А для себя. О чём ты мечтаешь?

От её неожиданного вопроса я чуть не подавился слюной. Мои мысли, ещё мгновение назад занятые её прелестями, завтрашней физикой и расчётом чистой прибыли от проданных химичке колготок, словно споткнулись на ровном месте. Настоящая мечта? У меня как у комсорга школы и подпольного фарцовщика целей было хоть отбавляй. Но вот мечта… Я посмотрел на Таньку, на её кокетливый халатик, на закипающий чайник и понял, что сказать ей правду — значит с головой выдать себя.

— Мечта? — я хмыкнул, аккуратно подцепил вилкой кусок капустного пирога и отправил его в рот. — Есть, конечно, Танюх, — ответил я, жуя и поглядывая на настенные часы. — Хочу деньжат скопить и тебе фирменные колготки без швов подарить на Новый год. Из самой Франции.

Танька на секунду замерла от таких слов, уставившись на меня своими зелёными глазами, а потом обиженно фыркнула и легонько стукнула меня кулачком по плечу.

— Ой, Гаранин, ну и дурак же ты! — в сердцах воскликнула она, забавно надув губы. — Я с ним серьёзно, о высоком, а он опять свои шуточки дурацкие придумывает! Из самой Франции скопит он… Скажешь тоже! Болтун.

Она недоверчиво покачала головой, сердито поправляя полы своего халатика. Танька девчонкой была далеко не глупой и прекрасно понимала, что фирменные французские колготки без швов — это не просто дефицит. Это была несбыточная мечта для обычной советской девчонки, которая могла увидеть подобное разве что в кино. А стоило такое чудо сумасшедших денег — чуть ли не половину маминой зарплаты. Ей и во сне не могло прийти в голову, что её Лёха-ухажёр крутит делишками, узнай о которых у школьного директора инфаркт бы случился.

— Ты бы ещё про путёвку в Париж соврал, — продолжала ворчать она, отворачиваясь к плите, где уже вовсю исходил паром пузатый чайник. — Колготки французские… Их, чтоб ты знал, Лёшенька, даже жёны дипломатов в Москве с трудом достают, а ты — подарю! Ладно, сказочник, пей свой чай, а то остынет.

Я лишь молча хмыкнул, принимаясь за пирог и мысленно потирая руки. Пусть думает, что я шучу. Так оно даже надёжнее — меньше вопросов будет. До прихода Танькиной матушки оставалось всего ничего, а задерживаться здесь я не собирался.

Доев кусок Танькиного капустного пирога, я аккуратно отставил тарелку в сторону, сыто зажмурился и выдал ей самый обезоруживающий комплимент, на какой только был способен:

— Танюх, ну ты просто золото. Золото и прекрасная хозяйка! Я от удовольствия чуть язык не проглотил, честное слово.

Коровкина довольно расплылась в улыбке, растаяв от такой похвалы, а я уже застёгивал на ходу куртку в прихожей. Времени рассусоливать не было. Быстро притянув её к себе за талию, смачно чмокнул на прощание в подставленные губы и, подхватив сумку с учебниками, пулей выскочил на лестничную клетку. Дверь за мной захлопнулась ровно в без десяти семь.

Спустившись на пару пролётов ниже, я аккуратно проскользнул мимо какого-то мужика, который устало поднимался по ступенькам, кашляя на весь подъезд. Я вежливо кивнул ему головой и вывалился на улицу, где уже сгустились ранние ноябрьские сумерки.

Дорога до дома занимала минут пятнадцать, и всё это время в моей голове работал калькулятор. Я бодро шагал по скрипучему снегу, пряча нос в воротник куртки, и прикидывал в уме нехитрую схему. С химички Анны Сергеевны за товар нужно было брать по полной. Французские эластичные колготки без швов у фарцовщиков стоили — рублей двадцать, а то и все двадцать пять. Но если поговорить с Вадиком, возможно, он отдаст мне чуть дешевле, скажем, по червонцу. Химичке я назову цену рублей двадцать пять. За срочность не грех поиметь червонец навара. Вот и получится, что на её деньги как раз заработаю на вторые колготки уже для Таньки практически даром! И Коровкина обомлеет от счастья, поняв, что её парень не обычный болтун. Отличная вырисовывалась комбинация.

С этими приятными мыслями я поднялся на свой этаж и открыл дверь квартиры. Дома уже вовсю кипела семейная жизнь. Из кухни тянуло наваристым борщом, гудел компрессор старенького холодильника «ЗИЛ», а из большой комнаты доносился глуховатый голос диктора.

— Лёшка, ты где шлялся? Опять твои комсомольские заседания до ночи? — донёсся из кухни строгий голос матери. — Мой руки и садись ужинать, отец со смены голодный пришёл.

Я крикнул, что на комсомольском фронте сейчас горячая пора, быстро помыл руки в ванной и заглянул на кухню. Отец в домашней трикотажной кофте уже уплетал борщ, почитывая свежий номер «Правды». Кое-как перекусив для вида (после Танькиного-то пирога в меня мало что лезло), я сослался на дикую усталость и уполз в свою комнату.

Вместо мягкой постели меня ждала суровая реальность. Я с глубоким вздохом выудил из ящика потрёпанный невзрачный учебник физики для девятого класса, швырнул его на письменный стол и неохотно уселся на стул. Завтрашняя контрольная по электродинамике висела над душой, как дамоклов меч. Пересиливая лень и зевоту, я раскрыл параграф о законе Ома для участка цепи и принялся освежать знания, уныло вчитываясь в формулы и схемы, пока за окном тихо падал хлопьями ноябрьский снег.

На следующий день, на большой перемене после третьего урока, мы с Зойкой заперлись в комсомольской комнате, чтобы наконец отшлифовать многострадальный сценарий к конкурсу «А ну-ка, девушки!». Мы спорили и чуть не поругались, вычёркивая скучные поздравления и добавляя туда больше живых конкурсов вроде пришивания пуговиц на скорость. Кое-как приведя текст в порядок, я со спокойной совестью отсидел оставшиеся уроки, а затем, закинув школьную сумку на плечо, поехал в центр города к Вадику — разузнать цены и проверить, есть ли у него в наличии нужный мне товар.

Возле неприметной пятиэтажки, где Вадик обычно хранил своё добро, я неожиданно застал его самого. Мой знакомец и поставщик, облачённый в фуфайку и валенки, с накинутым сверху брезентовым фартуком и в огромных рукавицах, бодро орудовал широкой фанерной лопатой, разгребая скопившийся во дворе снег. При виде этой картины я мысленно усмехнулся: наконец-то всё стало на свои места. Ещё осенью я недоумевал: откуда у простого мужика собственное помещение в центре города для хранения нелегального дефицита? А всё оказалось куда проще и по-советски изобретательно.

Выяснилось, что Вадик официально числился обычным дворником! Вот он и прибрал к рукам сухую каморку в подвале дома под склад. А должность дворника служила ему надёжным прикрытием от участкового и соседей: так он мог и ведомственную жилплощадь получить, и избежать обвинения в тунеядстве — в эти годы за нежелание трудиться на благо социализма можно было легко угодить за решётку.

Заметив меня, Вадик вогнал лопату в сугроб, отряхнул рукавицы и кивнул в сторону подвальной двери. Мы спустились в полумрак его каморки, пахнущей фирменной упаковкой и ржавыми трубами. Он зажёг тусклую лампочку под потолком и подошёл к дощатому стеллажу.

— Чего хотел-то, малой? — поинтересовался он у меня.

— Тут такое дело, — сделав вид, что я стушевался, я начал вешать лапшу на уши фарцовщику. — У мамы день рождения скоро, хотелось бы что-то подобрать для неё, но не очень дорогое. Может, у тебя колготки завалялись? Она как-то говорила, что у них на работе одна фифа хвалилась — мол, из Франции друзья привезли. Тогда этой дамочке все женщины из отдела, где трудится мама, завидовали. Может, у тебя есть что-то подобное? — с надеждой в голосе поведал я придуманную только что историю.

Вадик усмехнулся и с гордостью продемонстрировал мне небольшую картонную коробку, в которой были аккуратно сложены прямоугольные, глянцевые упаковки, от одного вида которых у любой советской женщины подкосились бы ноги.

— Вот смотри, Лёха, настоящая фирма, — вполголоса пояснил он, бережно доставая упаковку из коробки. — Как ни как а французские «Gerbe». Тонкие, эластичные, сидят как вторая кожа. Вещь убойная, девки за них душу продать готовы. Залётным я их толкаю за четвертной, а иногда и за сорок получается спихнуть — смотря насколько клиент при деньгах и как сильно ему горит. Но тебе, по дружбе, готов отдать по закупочной. Тем более для мамы, — усмехнулся он, видимо, прекрасно понимая, что я несу ахинею. — Мама — это святое. Забирай по двенадцать рублей.

Внутри я победно потер руки. Вот же мне повезло, что тогда в депо завёл знакомство с блатными, а если б они меня не свели с Вадимом, то другой фарцовщик меня бы как липку ободрал. Даже не сомневаюсь в этом.

— Вадик, ты только не серчай сильно, — начал я, состроив просительную мину. — У меня сейчас при себе денег нет, пустой я. Можно товар так взять, под честное слово? А денежки я тебе завтра после уроков как штык верну, прямо сюда привезу. Можешь даже не сомневаться.

Вадим хмыкнул, а потом махнул рукой и полез обратно в коробку. — Ладно, что с вас взять, с комсомольцев, — рассмеялся он, перебирая глянцевые пачки и сверяясь с номерами размеров. — На, вот, возьми разные. Вдруг твоей маман двойка не подойдёт, а тройка в самый раз будет? Я же тебе не фокусник Арутюн Акопян, чтобы с ходу угадывать, какой у кого размер.

Он протянул мне две упаковки французского дефицита. По его хитрой физиономии было ясно: в байку про маму он не верил ни на йоту, но портить отношения из-за суточного долга не собирался.

— Значит так, Лёх, — уже серьёзнее добавил фарцовщик, убирая коробку обратно и накрывая её какой-то ветошью. — Завтра жду тебя тут же. Или бабки привезёшь, или товар в целости и сохранности обратно вернёшь. Тебе я доверяю, парень ты проверенный, знаю — не подведёшь.

Я бережно убрал товар на самое дно сумки, а сверху придавил учебниками. Так, на всякий случай.

На следующее утро мы втроём, как обычно, пришли в школу. Ленка с Мишкой пошли на геометрию, а я, оставив куртку в раздевалке, сразу поднялся на второй этаж и принялся прохаживаться возле кабинета химии, поглядывая на лестничную площадку.

Анна Сергеевна появилась минут за пятнадцать до начала урока. Она шла быстрой, деловой походкой, держа в одной руке связку ключей, а в другой — кожаный портфель со стопкой тетрадей, прижимая его к своему строгому шерстяному платью. Заметив меня у дверей кабинета, она на секунду замедлила шаг. В её глазах мигом вспыхнул живой огонёк любопытства, но она тут же напустила на себя строгий учительский вид, чтобы не привлекать внимания проходящих мимо восьмиклассников, и едва заметным жестом велела мне заходить в класс.

— Доброе утро, Анна Сергеевна, — вежливо поздоровался я, когда она на ключ заперла за нами дверь.

— Здравствуй, Алексей, — сдержанно, почти шёпотом ответила она, поспешно поворачиваясь ко мне. — Ну что, принёс? — нетерпеливо спросила она, кладя стопку тетрадей на свой стол, а портфель на подоконник.

— Всё как и обещал, — ответил я и вытащил с самого дна школьной сумки три глянцевые упаковки с настоящими французскими колготками «Gerbe». — Вот, на выбор принёс, а то вы мне точный размер вашей институтской подруги вчера не назвали. Еле уговорил человечка, чтобы он нам навстречу пошёл и одолжил мне товар на время под честное слово.

Анна Сергеевна с придыханием принялась перебирать глянцевые пачки, бережно поглаживая заграничный картон. Глаза у неё лихорадочно блестели. Начисто позабыв про стопку тетрадей и грядущий урок, она долго вчитывалась в иностранные буквы на упаковке, силясь понять, какой размер ей нужен. Впрочем, спустя минуту она вытащила кошелёк и уставилась на меня с немым вопросом: «Сколько?»

— Двадцать пять рублей, — твёрдо объявил я, внимательно наблюдая за тем как её пальцы пересчитывают купюры.

— И это, Анна Сергеевна, лишь по большому блату выторговал для вас такую цену, — без зазрения совести соврал я учительнице. — Слышал, их вообще спекулянты по сорок рублей за упаковку сбывают. Не поверите, с руками отрывают. Дефицит страшный.

Химичка понимающе и часто закивала головой. Спорить о цене на настоящую Францию ей даже в голову не пришло.

Учительница торопливо отсчитала деньги и протянула мне приятно хрустящие новенькие бумажки. Забрав «двоечку», она тут же спрятала заграничный дефицит в свой портфель, словно какое-то сокровище. Я же аккуратно сложил рубли, сунул в карман пиджака, а затем убрал две оставшиеся пачки обратно на самое дно школьной сумки.

На душе было чертовски хорошо. Моя махинация прошла на ура! Я уже предвкушал, как подарю Таньке французские колготки на следующей перемене, и та обалдеет окончательно.

Но додумать эту приятную мысль я не успел. В запертую дверь кабинета химии внезапно принялись ломиться пришедшие на урок восьмиклассники, бесцеремонно дёргая ручку туда-сюда. Анна Сергеевна от неожиданности даже вздрогнула, однако её лицо мгновенно приняло привычный строгий вид. Я же быстро закинул ремень сумки на плечо, готовый выскочить в коридор.

На следующей перемене я улучил момент, аккуратно перехватил Таньку возле питьевого фонтанчика и отвёл её в конец коридора. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет лишних глаз, я быстро расстегнул сумку.

— Вот, держи, Танюха. Я же обещал, — негромко сказал я, протягивая ей плоскую глянцевую упаковку.

Танька скользнула взглядом по заграничным буквам «Gerbe», и у неё буквально пропал дар речи. Она округлила глаза, шумно втянула воздух и чуть не задохнулась от нахлынувшего счастья. Руки у первой красавицы школы задрожали, когда она судорожно вцепилась в мой подарок, пряча сокровище под учебники.

О новогоднем сюрпризе я уже не думал: держать такой дефицит до праздников было выше моих сил. Да и Таньку надо было как-то простимулировать — ведь она вроде как теперь моя девчонка. Впрочем, я ей ничего такого не обещал, и подобное положение дел меня вполне устраивало.

Результат превзошёл все мои ожидания. Уже на следующей перемене Танька произвела настоящий фурор среди одноклассниц. Видимо, переодевшись в девчоночьем туалете, она ухитрилась быстренько стащить свои унылые х/б-шные чулки и натянуть мой подарок. Теперь в коридоре её плотным кольцом окружили девчонки из класса. Они чуть ли не на коленях ползали, заворожённо разглядывая, как идеально, без единого шва, сидит на её точёных ножках импортная французская «фирма».

А Танька, задрав нос, самозабвенно хвасталась перед подружками, кокетливо выставляя ногу вперёд и посматривая на девчат с такой лёгкой пренебрежительностью, будто говорила: «Ну, любуйтесь, неудачницы, вам такое и не снилось».

Стоя у подоконника, я наблюдал за этой ярмаркой тщеславия и тихонько посмеивался над девичьей гордостью своей крали.

— Чего лыбишься, Алексей? — вдруг раздался возле уха голос, и меня чувствительно толкнули локтем в бок.

Я обернулся. Рядом стояла Зойка, сжимая в руках папку с какими-то комсомольскими протоколами. Вид у неё был максимально сосредоточенный.

— Да так, Зой, погода на улице хорошая, — хмыкнул я, не желая делиться с ней своими мыслями.

— Погода у него хорошая… — проворчала заместительница. — Лёш, тебе из райкома звонили. Завтра к двум часам они тебя ждут.

— Никонова? — поинтересовался я.

— Нет, к первому секретарю, — слегка ошарашила меня Зоя. — Так что я собрала тут все бумаги — мало ли что, вдруг разговор там будет серьёзный.

Без четверти два я уже стоял у монументального трёхэтажного здания из серого камня. На фасаде трепетал на пронзительном ветру красный флаг, а чуть поодаль высился неизменный гранитный бюст Владимира Ильича, припорошенный снегом. Я остановился у крыльца, поправил лямку школьной сумки и, пряча руки в карманы куртки, поднял воротник. Мысли в голове крутились с бешеной скоростью. Я строил самые разные предположения относительно этого внезапного вызова. Ну серьёзно: за каким хреном я, обычный школьный комсорг, коих по району, наверное, десятки, вдруг понадобился первому секретарю райкома? К таким людям просто так на ковёр не вызывают. Обычно рядовыми делами нашей братии заправляла Светлана Никонова, ну максимум — завотделом учащейся молодёжи. А тут сам хозяин кабинета.

Внутренний голос подленько нашептал: «Про спекуляцию пронюхали?» Да ну, бред какой-то. Не может этого быть, тем более подобными делишками занимается милиция или ОБХСС, а никак не первое лицо района. Я мысленно тряхнул головой, отгоняя панику, глубоко вздохнул и на ходу напустил на себя вид активиста, до мозга костей преданного делу партии и комсомола. Решительно толкнув тяжёлую, обитую дубовым шпоном входную дверь, я шагнул в прохладный вестибюль, навстречу неизвестности. В кармане пиджака надёжно лежали комсомольский билет, а в руках переданная Зойкой папка с протоколами собраний.

Вестибюль встретил меня тишиной. У входа, за широким столом, восседал вахтёр — грузный мужичок с сутулыми широкими плечами. На его строгом форменном пиджаке висел значок с названием организации, а на шее красовался синий однотонный галстук, никак не подходивший по цвету к рубашке. Редкие седые волосы были прилизаны назад, а лицо, исполосованное глубокими морщинами, хранило выражение настороженности. Форменная фуражка, которую он, по всей видимости, по уставу снимать не должен был, лежала на столе рядышком с гранёным стаканом с остывшим чаем. Его толстые пальцы покоились на раскрытом журнале учёта. Он окинул меня цепким взглядом и строго спросил:

— Ты чего тут забыл, пацан?

— Вызвали, — с придыханием ответил я почти шёпотом и для пущей убедительности приподнял зажатую в озябших руках папку, давая понять вахтёру, что я не просто так с улицы зашёл погреться, а прибыл, так сказать, по официальному вызову. — К самому, — добавил я и даже закатил глаза.

— Фамилия? — буркнул он, заглядывая в свои записи.

— Моя? — решил я немного подразнить этого слишком серьёзного мужика.

— Ну не моя же, — чуть рассерженно отозвался дежурный и уставился на меня, сощурив глаза. Не знаю, кого он сейчас увидел в моём лице, но, судя по его физиономии, никак не меньше шпиона.

— А, понял, — наконец протянул я, суя папку с документами подмышку. — Гаранин, Алексей Олегович. Меня к двум часам вызывали, — протараторил я, мгновенно напустив на себя маску слегка растерянного комсомольца, который впервые попал в подобное высокое заведение.

— Гаранин… Гаранин… — бубнил он себе под нос, водя кончиком перьевой ручки по строчкам в журнале и выискивая нужную запись.

— Ага, — победно отрапортовал он, когда наконец наткнулся на мою фамилию. Поднимая на меня глаза, мужик уже более сдержанно кивнул в сторону широкой лестницы: — Тебе вон туда малой, на второй этаж, и затем по коридору налево.

Я вежливо поблагодарил вахтёра, перехватил поудобнее папку и направился не к лестнице, а в раздевалку. Сняв куртку и запихнув шапку в рукав, я протянул её гардеробщице — шустрой бабуле, которая ловко, словно заправский бармен за стойкой, пододвинула мне металлический номерок. Я только взял его, собираясь опустить в карман брюк, как почувствовал за спиной шлейф дорогого, до боли знакомого парфюма.

— Ах, вот где ты, Гаранин? — раздался строгий голос, и я ощутил, как меня бесцеремонно подхватывают под локоть. — Готов? Идём, время не ждёт.

Я обернулся. Передо мной стояла Светлана Андреевна. Сегодня она была в тёмном деловом костюме-двойке и выглядела гораздо более официально, чем, например, на той памятной встрече с делегацией из ГДР. Прижав папку к себе, я двинулся следом за ней, стараясь не отставать от её стремительного шага.

Мы поднялись на второй этаж, где под высоким оштукатуренным потолком тянулся длинный коридор, устланный толстой тёмно-бордовой ковровой дорожкой. На стенах в одинаковых рамках висели парадные портреты коммунистических вождей. Всех я, само собой, с ходу не вспомнил бы, но память реципиента безошибочно давала подсказки, кто есть кто из членов Политбюро. Вот Брежнев, Подгорный, Косыгин… Их внимательные взгляды с каждой фотографии словно напоминали любому проходящему мимо, кто он и зачем сюда явился, настраивая гостей на исключительно серьёзный лад.

Светлана Андреевна шагала чуть впереди и, не сбавляя хода, не оборачиваясь, заговорила со мной вполголоса — так, чтобы слышал только я:

— Времени в обрез, Гаранин. Слушай внимательно. На носу у нас Новый год, дел, не поверишь, по горло, а тут в середине декабря комсомольский съезд образовался на нашу голову. Но так в горкоме решили, и не нам им перечить. В общем, будет большой городской слёт комсомольцев и лучших производственников на ЗИЛе. Первому секретарю позарез нужен докладчик от учащейся молодёжи. Понимаешь? Не какой-нибудь чтец по бумажке, а чтоб зал загорелся, чтоб слово било точно в цель, сообразил? Чтоб потом перед горкомом краснеть не пришлось. Я твою кандидатуру выдвинула. Сказала, что есть у меня на примете парень боевой, инициативный, с комсомольским огоньком в глазах. Так что теперь ты, получается, под моим крылом, и если провалишь выступление — нам обоим будет несдобровать.

Она резко остановилась у массивной двустворчатой двери, обтянутой чёрной искусственной кожей, на которой поблёскивала латунная табличка «Первый секретарь РК ВЛКСМ». Светлана повернулась ко мне и заглянула прямо в глаза.

— Задача простая: сейчас зайдёшь, первый посмотрит на тебя, поспрашивает. Держись уверенно, не сутулься, демонстрируй комсомольский задор, — она хлопнула меня по плечу подбадривая. — Если утвердит тебя на доклад — для школы это жирный плюсик, и для меня — галочка в горкоме, ну а тебе лично, Алексей, такие перспективы откроются, о каких ты и мечтать даже не смел. Ну что, готов?

Я кивнул.

— Ну тогда не мешкай, заходи.

Я молча сглотнул, на ходу напуская на себя вид целеустремлённого активиста. Что ж, толкнуть речь со сцены для человека с моим послезнанием — задача плёвая. Главное — не переборщить с лозунгами, — ухмыльнулся я и толкнул дверь.

— Я в тебя верю, — прошептала она мне в спину.

В кабинете сразу пахнуло устоявшимся номенклатурным духом: дорогим табаком, полированным дубом и свежей типографской краской от газет. За широким двухтумбовым столом, заставленным телефонами-вертушками и заваленным пухлыми папками, сидел плотный, коротко стриженный мужчина в безупречном сером костюме при галстуке. На краю его стола, рядом с массивной чернильницей, высилась аккуратная табличка из оргстекла: «Серов В. И.».

Он поднял на меня внимательный, оценивающий взгляд и властным жестом указал на свободный стул:

— Проходи, Гаранин. Садись. Светлана Андреевна тут о тебе такие дифирамбы пела… Так что я решил познакомиться с тобой поближе.

Я вежливо поздоровался, прошёл в просторный кабинет по тёмно-бордовому ковру, который приглушал шаги, отчего в помещении стояла какая-то особенная тишина, и присел на край указанного стула. Папку с протоколами аккуратно опустил на колени. Спину держал прямо — как и велела Никонова, — но всё равно чувствовал себя так, будто на меня нацелили дуло пистолета. Неуютно, в общем.

Серов откинулся на высокую спинку кресла, взял со стола ручку с латунным ободком и принялся крутить её в пальцах, не сводя с меня цепкого взгляда. Повисла тягучая пауза, будто он мысленно изучал меня. Казалось, прямо сейчас первый секретарь решает: стоит ли вообще тратить на меня своё время.

— Значит, вот какой ты, Алексей Гаранин, — неторопливо произнёс он. Голос у него оказался густым, с лёгкой хрипотцой, будто от долгого крика или от крепких папирос. — Светлана Андреевна утверждает, что ты у нас парень смышлёный. Но одно дело перед школьниками выступать в актовом зале, а другое — комсомольское собрание на ЗИЛе. Там в зале будет полторы тысячи человек: обычные суровые работяги, мастера цехов, ветераны труда. У них на комсомольские лозунги иммунитет выработан — с первого же слова начнут переглядываться, а к третьей фразе кто-нибудь на задних рядах уже захрапит. Если начнёшь бубнить про «неуклонный рост» и «выполнение встречных планов», тебя просто слушать никто не будет.

Он положил ручку на стол, подался вперёд и скрестил пальцы.

— Скажи мне только честно, Алексей. О чём ты собираешься говорить с этой публикой? С чем ты выйдешь к рабочему классу, чтобы они увидели в тебе, школьнике, не маменькиного сынка, а достойную смену? Ну-ка, удиви меня. Попробуй.

Времени на раздумья не было вообще. Я-то наивно думал, что начнут задавать дежурные вопросы про то, чем мы там у себя в школе занимаемся, да отчёты посмотрят. А тут на тебе — получи, фашист, гранату. Ну и подставила меня Никонова с этим собранием на заводе! Вот кто её за язык тянул? Не могла кого-то другого присоветовать? Или выслужиться решила перед шефом за мой счёт? Ладно, с ней я разберусь позже, и разговор у нас, чувствую, будет очень серьёзным. Впрочем, даже если после провала на моей комсомольской карьере поставят жирный крест — не беда. Я-то прекрасно знаю, что пройдет всего каких-то двадцать лет, и все эти пламенные комсомольские и партийные лидеры подадутся кто куда: одни в большую политику, другие — в бизнес.

Однако, несмотря на мой внутренний скепсис, шестерёнки в голове уже закрутились с бешеной скоростью. Я отлично понимал, как работает ораторское искусство и что советские люди устали от одинаковых штампов. План доклада сформировался в голове практически мгновенно. Тут нужен был тонкий баланс: с одной стороны — не скатиться в откровенную антисоветчину и выдать положенные идеологические маркеры, а с другой — зацепить каждого присутствующего в зале за живое. Так сказать, сыграть на контрастах.

— Так, — Серов коротко кивнул, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнул неподдельный интерес. — А дальше?

— А дальше — самое главное, — я чуть понизил голос, добавляя доверительности, будто делился не планом речи, а чем-то личным. — Я уйду от официального тона. Спрошу прямо со сцены: «Товарищи, а задумывались ли вы, почему именно ЗИЛ называют сердцем советского автомобилестроения?» И сам отвечу: «Не из-за станков и не из-за тысяч сошедших с конвейера грузовиков. А из-за людей».

Я сделал короткую паузу, чтобы мои слова успели осесть у него в голове, и продолжил:

— Я хочу вплести в речь живые примеры. Упомяну пару конкретных зиловских династий — например, слесарей или прессовщиков, у которых сыновья сейчас учатся в школах нашего района и собираются после выпуска пойти по стопам родителей. Покажу, что комсомол — это не просто строчка в протоколе, а живая преемственность между школьной партой и заводским станком. В заключение — короткий призыв к соцсоревнованию, благодарность рабочему классу от лица всей учащейся молодёжи района. Без бумажки, глядя прямо в зал.

Я замолчал, старательно удерживая на лице маску идейного комсомольца, хотя внутри меня, если честно, всё натянулось как струна. Первый секретарь несколько секунд сидел неподвижно, будто переваривая всё то, что мною было сказано. Затем медленно перевёл взгляд на календарь, сиротливо стоявший на столе, словно хотел найти в нём какой-то ответ. И вдруг на его лице впервые за весь разговор промелькнула едва заметная ухмылка — такая, что мне стало даже как-то легче дышать.

— Ну что, орёл, — наконец прервал молчание Серов с видом старшего товарища, какой умеют делать только люди, много лет просидевшие в кабинетах и знающие, якобы, цену не только словам, но и делу. Он неторопливо отодвинул массивную стопку серых папок чуть в сторону, освобождая место для локтей, и подался вперёд. — Как-то гладко ты излагаешь, Алексей, понимаешь. Прям словно по-писаному, хоть и без бумажки. Далеко пойдёшь… если вовремя не остановят, — в этих его словах прозвучала не угроза, а скорее ирония, которую в райкоме расценивали как остроумие.

«Вот ведь какой скользкий товарищ», — подумал я. Вместо того чтобы испуганно заерзать на стуле, я спокойно откинулся на спинку, давая Серову понять, что его аппаратный юмор на меня не действует. Он нахмурился, сделал паузу — которая, по его соображениям, должна была работать на авторитет, давая собеседнику прочувствовать вес момента. Но, видя, что его отработанные годами уловки на обычном школьнике почему-то не работают, успокоился и откинулся обратно на спинку стула. Настроение Серова будто щёлкнуло невидимым тумблером, и он снова заулыбался:

— Замах у тебя, брат, на рубль. Династии, преемственность, живой мост… Это ты, так сказать, верно нащупал. Сейчас, перед съездом, верхам как раз живинка в отчётах нужна, а не сухие цифры. Но ты мне вот что скажи, товарищ Гаранин, — секретарь чуть прищурился. — А если тебя из зала прервут? ЗИЛ — завод ох какой непростой. Рабочий класс у нас, сам знаешь, с характером. Спросит тебя какой-нибудь кузнец, который с сорок первого года всю войну прошёл, прямо из партера: «А ты сам-то, малой, у станка хоть смену отстоял, чтоб тут перед нами речи толкать?» Что ответишь? Снова улыбочку свою комсомольскую включишь?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком, но усилием воли удержал невозмутимое лицо: взгляд остался спокойным, без эмоций. Чёрт, а ведь он чуть не подловил меня! Но внешне я сидел с каменным лицом — ни намёка на панику. Секретарь внимательно проследил за моей реакцией, будто считывал меня, не говоря ни слова, и, видимо, остался доволен тем, что я не поплыл. Он негромко хлопнул ладонью по столу:

— Ладно, не бери в голову, Алексей, шучу я. Но к каверзным вопросам будь готов, на то ты и оратор. В общем, идея у тебя правильная, своевременная. Сейчас как раз любят, когда молодёжь не просто лозунги шпарит по бумажке, а с душой, по-человечески. Давай, дерзай. Смело, так сказать, по-нашему, по-комсомольски.

Он чуть наклонил голову, словно ставя невидимую печать одобрения, и уже совсем буднично добавил:

— Текст выступления в орготдел занесёшь завтра до обеда, пусть опытные товарищи пройдутся по твоей мысли. Поправят, если что. А теперь свободен.

— Ага, — кивнул я, поднимаясь со стула. — Обязательно занесу. До свидания.

Сунув папку с отчётами в сумку, я вышел из кабинета в приёмную. За столом, на котором высилась серая пишущая машинка «Башкирия», теперь сидела женщина. Когда мы с Никоновой только шли к Серову, её место пустовало, но сейчас хозяйка предбанника была на посту. Ей было лет под сорок — тот самый тип номенклатурных секретарш, которые внешне кажутся строгими стражами партийных тайн, но на самом деле имеют безумную тягу к дефицитной заграничной моде. Волосы её были уложены в невероятно пышную, залитую лаком «Прелесть» причёску-бабетту, которая заставляла её держать голову неестественно прямо. На ней был строгий тёмно-синий трикотажный костюм, явно не с фабрики «Красная Заря», а на лацкане поблёскивал комсомольский значок. Из-под манжет выглядывали импортные часы на тонком золотом ремешке — скорее всего, немецкие или даже швейцарские. Губы женщины были накрашены перламутровой помадой, а под закрученными стрелками глаз угадывалась лёгкая усталость человека, который перекладывает бумажки с девяти утра до шести вечера.

Стоило мне прикрыть за собой дверь кабинета Серова, как она мгновенно оторвала пальцы от клавиш машинки. Женщина окинула меня быстрым, оценивающим взглядом, словно пыталась по выражению моего лица угадать, получил я в кабинете нагоняй или, наоборот. Впрочем, на её физиономии не отразилось ни единой эмоции, только длинные ухоженные ногти, покрытые розовым лаком, замерли над клавиатурой в ожидании, пока посторонний покинет её апартаменты.

Я вежливо кивнул ей, перекинул ремень сумки через плечо и направился к выходу, намереваясь заскочить по дороге к Светлане Андреевне, чтобы рассказать, как прошла наша встреча с первым секретарём райкома.

Кабинет Никоновой располагался в самом конце коридора, сразу за дверью с лаконичной табличкой «Второй секретарь райкома ВЛКСМ». В её приёмной, в отличие от серовского предбанника, никакой чинной тишины и в помине не было. За столами тут сидели не строгие машинистки в импортных трикотажах, а комсомольский актив — девчонки-инструкторы из орготдела и студентки-общественницы. Те самые люди, которые были готовы в любую секунду сорваться с места, схватить связку плакатов, стопку брошюр Ленинского зачёта или бланки соцобязательств и улететь по срочным поручениям Светланы Андреевны на другой конец района. Вокруг витал запах свежего клея, фиолетовой копирки, дешёвых духов «Может быть» и какого-то юношеского азарта. На подоконнике под пышным фикусом тихонько мурлыкал транзисторный приёмник «Сокол», передавая последние новости.

— Привет, девчат, — тихо поздоровался я, поправляя ремень сумки. Я молча показал глазами на дверь кабинета второго секретаря, без слов спрашивая: «У себя?»

Одна из девушек — кажется, её звали Людой, я её как-то видел пару раз с Никоновой — оторвалась от перебирания комсомольских ведомостей. Она понимающе улыбнулась, чуть качнула головой и приложила палец к губам, призывая к тишине. Из-за двери как раз доносился строгий голос Светланы Андреевны — кого-то она, по всей видимости, именно сейчас отчитывала. Люда выразительно указала мне на свободный стул у стены, беззвучно одними губами артикулируя: «Обожди несколько минут, скоро освободится». Я послушно сел, вытянул ноги и стал ждать, пока за дверью закончится препарирование какого-то нерадивого комсомольца, мысленно прокручивая в голове всё то, что только что выдал мне Серов. Рядом со мной на стуле высилась распечатанная коробка с новенькими, ещё пахнущими металлом и эмалью юбилейными значками, которые девчонки, судя по всему, фасовали по бумажным пакетам для школьных первичек.

Голос Светланы Андреевны за дверью что-то громко отчеканил, после чего послышался глухой звук задвигаемого стула. Дверь распахнулась, и из кабинета пулей вылетел пунцовый от стыда рыжий парень лет двадцати пяти, на ходу судорожно запихивая бумаги в расстёгнутый портфель. Никонова вышла вслед за ним на порог, сурово поджав губы. Она проводила бедолагу ледяным взглядом, но, заметив меня на стуле, мгновенно переменилась в лице. Её номенклатурная маска едва заметно дрогнула, выдавая затаённое любопытство.

— А, Гаранин… Заходи, — сделала она приглашающий жест рукой и посторонилась, пропуская меня.

Я поднялся, поправил школьный пиджак, накинул ремень сумки на плечо и перешагнул порог её просторного кабинета. Едва тяжёлая дверь закрылась за мной, отрезав нас от приёмной, Никонова повернула ключ в замке. Мы остались один на один.

Она не стала возвращаться на своё рабочее место, а прислонилась спиной к закрытой двери, скрестив руки на груди.

— Ну, давай Алексей, рассказывай не томи уже, — тихо сказала Светлана Андреевна, прищурив глаза. — Серов на тебя не сильно давил? Он согласился, что речь перед работниками ЗИЛа будешь произносить именно ты или ещё думает?

Я мысленно усмехнулся, оценив всю прелесть аппаратных войн этого времени, и мгновенно разложил ситуацию по полочкам. Её сейчас волновало только одно — на носу перевыборы и распределение тёплых номенклатурных местечек. Никонова, опытная карьеристка, так сказать аппаратная волчица, и по всей видимости, метила она на место первого секретаря. В итоге общая картина сложилась предельно чётко.

Выступление на подшефном заводе-гиганте «ЗИЛ» перед многотысячным коллективом рабочих — это вам не какая-то школьная линейка. Это был её личный, тщательно выпестованный замысел. Если бы первый секретарь Серов решил подвинуть её креатуру, то бишь меня, в пользу своего человечка, позиции Светланы Андреевны в райкоме не сильно, но пошатнулись бы. А вот при моём утверждении она получала одни только козыри, хотя мне ещё предстояло как следует выступить перед рабочими и не ударить в грязь лицом.

Прекрасно зная, что я за словом в карман не полезу, Светлана Андреевна сделала ставку именно на меня. Ей за это пойдёт жирный плюс в партийную, как говорили в моё время, карму и весомая галочка от горкома, а мне, как подающему надежды комсомольскому лидеру, видимо, перепадут свои определённого вида плюшки.

— Можете не переживать, Светлана Андреевна, всё прошло как по маслу, — спокойно произнёс я, делая шаг к столу заседаний и бросив сумку на первый попавшийся стул. — Серов полностью утвердил мою кандидатуру. Речь толкать буду я. Улыбнувшись одними губами, я принялся шарить взглядом по кабинету в поисках чистой бумаги.

Никонова облегчённо выдохнула. Напряжение улетучилось, а на её довольно симпатичной мордашке проступил здоровый румянец.

— Но есть одно небольшое условие, — не оборачиваясь, добавил я, отодвигая лежавшие на столе папки, чтобы освободить место. — Первый секретарь потребовал, чтобы текст выступления был готов как можно быстрее. Завтра до обеда мне нужно сдать его в литотдел Райкома. А там опытные товарищи помогут с формулировками и цитатами.

Светлана Андреевна понимающе закивала. Её разум вернулся в привычную колею аппаратного контроля.

— Ну, это как раз в стиле Вадима Ивановича, — дружелюбно подметила она, отходя от двери и усаживаясь на край стола. — Цензура — дело привычное, подстраховаться перед выступлением никогда не лишне. Садись, пиши, Лёш.

Она вытащила из ящика стола несколько листов и, нагнувшись, стала ковыряться в сумочке. Ткань костюма натянулась на её подтянутой заднице, а я поймал себя на мысли, что совсем не прочь бы покувыркаться с этой номенклатурной дамой. Ну да, по меркам моего родного времени она не тянула на топ-красотку, но что-то притягательное в Никоновой определённо было. Ну подумаешь, старше меня на десять лет — как гласит народная мудрость, хрен ровесников не ищет.

— Вот, держи, — и она протянула мне авторучку.

— Ого, ни фига себе, «Паркер»! — присвистнул я.

Светлана Андреевна на мгновение замолчала — видимо, в её голове никак не укладывалось, откуда простой советский старшеклассник знает о существовании таких статусных вещей. Тем более это был подарок отца, который он со своими связями с трудом достал сей капиталистический дефицит. А тут на тебе — обычный школьник выдаёт прямо с ходу. Однако мысли свои она озвучивать не стала и продолжила:

— Ты парень башковитый. Главное, побольше цитат Леонида Ильича накидай из его последнего доклада и сделай упор на обязательства комсомола в новой пятилетке.

— Написать-то я напишу, тут ничего сложного, Светлана Андреевна, — я прямо посмотрел на второго секретаря. — Но раз уж у нас сложилась такая, хм… уединённая обстановочка, не пора бы вам выполнить обещанное желание? Помните или уже забыли?

Никонова на секунду осеклась, её глаза сузились, а щёки заметно порозовели. Не знаю, что она там успела себе напридумывать, но женское любопытство всё же взяло верх.

— И чего же ты хочешь, Алексей? — вкрадчиво спросила она, поправляя выбившийся из причёски локон. — Надеюсь, не бочку варенья и не коробку печенья?

— Берите выше, — ухмыльнулся я, подступая ближе. — Будет достаточно одного поцелуя королевы.

— В смысле? — растерянно моргнула она, явно не понимая, про какую королеву идёт речь.

— В коромысле. Договор есть договор, Светлана Андреевна, — отрезал я и, бесцеремонно перехватив её за то, что находилось чуть ниже талии, одним уверенным движением притянул Никонову к себе.

В первую секунду она инстинктивно дёрнулась назад и упёрлась ладонями мне в грудь, собираясь выпорхнуть из моих крепких объятий, дабы тут же с праведным гневом отчитать наглого мальчишку, так сказать, для проформы. Но весь её запал и статус второго секретаря райкома растаял под моим напором. Почувствовав, как я уверенно держу её чуть ниже талии, Светлана Андреевна шумно выдохнула, и её неприступная крепость окончательно пала. Спустя минуту она уже полностью обмякла, а её дыхание участилось. Никонова неожиданно для меня принялась неловко, так по-девичьи, отвечать на мои жаркие поцелуи, сдаваясь на милость потерявшего всякую совесть комсомольца. Но было видно невооружённым взглядом, что в этих делах она баба совсем не опытная — видимо, всё её свободное время было посвящено не свиданиям с мальчиками, а построению успешной карьеры.

Я без лишних церемоний властно впился в её чуть приоткрытые губы, и она невольно зажмурилась. От неё пахло дорогой французской косметикой и едва уловимым ментолом. Номенклатурная волчица целовалась отчаянно, будто в последний раз — с каким-то голодным, долго сдерживаемым азартом, напрочь позабыв про строго взиравший со стены портрет Ильича. Мои ладони уже вовсю изучали плотную ткань её элегантного костюма, а гормоны в теле орали благим матом, полностью отключая здравый смысл.

Но в самый интересный момент, когда рука нащупала упругую грудь аккурат второго размера, а обстановка в кабинете накалилась до предела, нашу идиллию бесцеремонно нарушили.

Раздался резкий, настойчивый стук в дверь. А потом требовательно задёргалась дверная ручка.

— Светлана Андреевна, вы у себя? — донёсся вопрошающий женский голос снаружи.

Никонова испуганно вздрогнула, словно её ударило током, и резко отпрянула от меня. Её глаза были шальными, дыхание сбилось, а аккуратная строгая причёска слегка растрепалась. Она судорожно прижала ладони к пылающим щекам, лихорадочно пытаясь вернуть себе маску комсомольского руководителя.

— Иду, Людочка, одну минутку! — сипло крикнула она в сторону двери, а затем яростно зыркнула на меня, отчаянно шепча, спешно поправляя воротничок и проверяя пуговицы блузки: — Гаранин, твою ж мать… Засранец, ты что стоишь⁈ А ну быстро садись речь писать!

Я лишь цинично ухмыльнулся, вальяжно отступая к столу заседаний и поднимая с пола случайно упавшую в порыве нашей страсти авторучку «Паркер».

— Всё понял, — успокаивающе шепнул я ей в ответ, многозначительно кивая на пустые листы бумаги. — Уже пишу, Свет. — И нагло подмигнул ей. — Иди поговори, что там от тебя хотят.

Мой мгновенный переход на «ты» заставил Светлану Андреевну на секунду зависнуть у порога. Поражённая такой непривычной для неё наглостью, она смерила меня долгим, обещающим крупные неприятности — или весьма интересное продолжение — взглядом. Затем быстро повернула ключ в замке и впустила в кабинет ту, которая так не вовремя прервала наши комсомольские лобзания.

«Вот же сучка», — подумал я, едва увидев вошедшую.

Это была личная секретарша Серова. Она притащила какие-то бумаги на подпись, но при этом оценивающе поглядывала то в мою сторону, то на растрёпанные волосы Светланы. В её прищуренных глазках явно читалось подозрение. Похоже, эта номенклатурная ищейка с ходу почуяла горячее.

— А чего это вы тут заперлись? — невинно похлопав ресницами, как бы между прочим спросила секретарша Серова, а её цепкий взгляд мазнул по воротничку Светланы.

Этот вкрадчивый вопрос окончательно сбил Никонову с толку. На её лице на секунду проступила растерянность — опытная аппаратчица явно не ожидала такого неприкрытого любопытства от секретарши первого.

Понимая, что моя «королева» сейчас поплывёт и выдаст себя с головой, я спокойно отложил «Паркер» и уверенно вклинился в их разговор:

— Да если честно, Людмила… — я сделал небольшую паузу, демонстрируя полнейшее олимпийское спокойствие, — извините, не знаю вашего отчества. Не поверите, мы тут речь пишем для важнейшего мероприятия, все мозги буквально сломали со Светланой Андреевной, чтобы с трибуны всё звучало монолитно и убедительно. А в кабинет то и дело кто-то заглядывает со своими мелкими вопросами, отвлекая нас от процесса. Вот и пришлось запереться изнутри, дабы не мешали эти просители работать.

Секретарша удивлённо повернула голову в мою сторону, а я вальяжно откинулся на спинку стула и закинул удочку дальше, добивая её, её же оружием:

— Ну, вы сами отлично должны это понимать. Когда Вадим Иванович даёт вам печатать какие-то срочные, особо важные документы, а многочисленные посетители постоянно отвлекают вас дурацкими расспросами — каково вам? То-то и оно. Работа требует тишины и сосредоточенности.

Моя тирада, выданная с интонациями заправского номенклатурного чинуши, заставила секретаршу Серова растерянно моргнуть. Сравнение её секретарской доли с нашей «важной почти государственной миссией» сработало идеально. Моя наглость и уверенность полностью перекрыли любые её подозрения, а Светлана Андреевна, поймав момент, тут же вернула себе строгий, начальственный вид.

— Давайте сюда свою папку, Людмила, — ледяным, не терпящим возражений тоном приказала Никонова. Она решительно выхватила её из рук опешившей секретарши, размашисто, почти не глядя, чиркнула подпись на документах и с сухим стуком захлопнула её.

— И передайте Вадиму Ивановичу: в следующий раз, когда он соберётся посылать вас ко мне, пускай сначала сделает телефонный звонок. И вот ещё что, — Никонова испепеляющим взглядом посмотрела на женщину, — прежде чем задавать при моих подчинённых подобные неуместные вопросы, вам бы не мешало вспомнить про партийную этику и субординацию. Иначе что подумают обо мне рядовые комсомольцы? На этом всё, вы свободны.

Людмила покраснела, неловко переступила с ноги на ногу и, прижав папку к груди, поспешно ретировалась из кабинета. Тяжёлая дверь закрылась, и Светлана Андреевна тут же резко повернула ключ в замке — но на этот раз исключительно из соображений безопасности.

Этот визит номенклатурной ищейки Серова её окончательно отрезвил. Былая расслабленность и чувственный азарт исчезли без следа, уступив место холодному чиновничьему расчёту. Никонова глубоко вздохнула, быстрыми движениями рук поправила причёску у зеркала, одёрнула жакет строгого костюма и повернулась ко мне. Её взгляд снова стал деловым и строгим.

Я вальяжно покрутил в пальцах авторучку «Паркер» и с лёгкой ухмылкой поднялся из-за стола, сокращая между нами дистанцию.

— Ну что, Светик, — вкрадчиво произнёс я, сделав шаг в её сторону, — на чём мы там остановились до того, как нас так бесцеремонно прервали? Кажется, речь шла…

— Хватит, Алексей, поиграли — и будет, — жёстко отрезала она, выставив вперёд ладонь и не позволяя мне подойти ближе. — И давай без фамильярностей! Какая я тебе Светик? Меня вон эта овца чуть с потрохами Серову не сдала, и всё из-за твоих вольностей. Ты парень, конечно, дерзкий и уверенный в себе, и это мне в тебе… хм, импонирует. Но в этих стенах — короче, забудь. Отныне здесь только дело.

— Жаль, — разочарованно вздохнул я, послушно отступая на полшага. — А я уже представил, как мы с тобой на столе…

— Заткнись, Гаранин! — вспыхнула она, и её щёки снова залил густой румянец. — Я тебе уже, по-моему, русским языком объяснила: не смей мне тыкать, и никаких «мы» не будет, даже не мечтай!

Никонова стремительно подошла к своему рабочему столу и вытащила из ящика чистый бланк с официальным гербом ВЛКСМ.

— Да, я помню, что обещала исполнить одно твоё желание. Договор дороже денег, скрывать не стану. Но на этом — всё! — Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть голосу прежнюю ледяную уверенность. — А теперь, Алексей, давай наконец займёмся делом. Речь для ЗИЛа ещё не готова. Что ты завтра понесёшь в литотдел?

— Да ладно тебе, Свет, — тихо произнёс я, переворачивая листок, на котором был набросан скелет будущего выступления. — Чего ты завелась? Подумаешь, какая-то секретарша. Она же нас не застукала голыми в кабинете, когда я тебя… ну, ты поняла.

— Так, сейчас же прекрати свои аморальные инсинуации, Гаранин! — Светлана в сердцах стукнула кулаком по столу. — Это же Райком! — уже тише, почти шёпотом продолжила она. — На нас смотрят вожди! — Она на секунду скользнула испуганным глазами по строгому портрету Ленина на стене. — А ты мне предлагаешь подобное… прямо тут… Гаранин, ты вообще в своём уме? Ты комсомолец или кто?

Никонова решительно выхватила мой черновик, быстро пробежала глазами по неровным строчкам, хмыкнула и отложила листок в сторону.

— Ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь о таких вещах, или у тебя действительно не все дома?

— Ладно, ладно, — я примирительно поднял руки вверх, показывая, что она меня полностью убедила.

Хотя я прекрасно понимал по её глазам и жестам — она вовсе не против нашей близости, но только не здесь, не в здании Райкома. Это напрочь ломало все её представления о партии, комсомоле и… В общем, Светлана, как говорили в моё время, была совком до мозга костей. Это поколение именно так и воспитали. Для них партийные бонзы были чем-то вроде богов, не меньше, и поделать с этим ничего было нельзя. Ну, пока нельзя. Потом-то, в девяностых, они дружно переобуются и бросятся кто куда: кто в коммерцию и фарцовку планетарного масштаба, а кто и ОПГ крышевать. Но до тех времён оставалось ещё два десятка лет, и их надо было как-то прожить — желательно сытым, богатым и здоровым!

— Согласен Светлана Андреевна, давайте и вправду займёмся делом, — подал голос я, вновь переходя на официальный тон.

Мы со Светланой Андреевной окончательно перешли на деловой лад, сели за стол и с головой ушли в работу над текстом выступления. В дверь ещё пару раз стучали, мешая нам сосредоточиться. Сначала заглянула комсомолка с ткацкой фабрики — торопливо пошепталась о чём-то с Никоновой и так же быстро исчезла. Потом пришла помощница с какими-то организационными вопросами, но Светлана, вместо того чтобы вникать в них, велела девчонке сбегать в буфет, принести чаю с пирожными, и протянула рубль. Дверь на ключ она больше запирать не стала: во-первых, не хотела плодить лишние слухи в Райкоме, а во-вторых, чего нам теперь скрываться? Мы ведь делом заняты, да и речь была практически готова.

Без пяти минут пять в кабинет без предупреждения пожаловал сам первый секретарь. Как назло, именно в этот момент мы жарко спорили, куда лучше вставить цитату Леонида Ильича Брежнева, и заметили Вадима Ивановича не сразу.

— Ну-ка, дайте почитать, что вы там насочиняли, — протянул руку Серов, забирая исписанные листки.

Он пробежал глазами по неровным строчкам и остался приятно удивлён.

— А что, неплохо, товарищи! Совсем неплохо, — даже причмокнув от удовольствия, одобрил наши труды Вадим Иванович.

— Всё написано под чутким руководством Светланы Андреевны, — негромко вставил я, как бы невзначай выгораживая свою «королеву» и зарабатывая весомые очки в её аппаратный актив.

Серов удивлённо вскинул брови, оценил мой манёвр и одобрительно кивнул:

— Речь определённо готова. Я сам отнесу её в литотдел завтра утром.

— Но как же так, товарищ Серов? Вадим Иванович, мы хотели ещё кое-что обдумать и, если нужно, отредактировать, — попытался возразить я, но первый секретарь прервал меня властным жестом.

— Не переживай, Алексей. Там есть кому подправить и отшлифовать формулировки, главное — чтобы им было с чем работать!

— Ну хорошо, если вы так говорите, то я ничего не имею против, — согласился я и многозначительно посмотрел на Никонову.

Светлана Андреевна тоже одобрительно кивнула, давая мне понять, что спорить с первым не стоит и специально обученные люди сами доведут текст до ума. Серов бережно убрал черновики в свой кожаный дипломат, попрощался с нами коротким кивком головы и направился к выходу.

Ну а что? Конец рабочего дня. На улице к этому времени уже совсем стемнело — как-никак, вторая половина ноября, и световой день стал совсем коротким.

— Ну, я тоже, пожалуй, пойду домой, — заявил я Никоновой, собирая вещи в сумку.

— Иди-иди, комсомолец, — ласково усмехнулась она.

Едва я поравнялся с порогом, Светлана Андреевна прямо у двери от души шлёпнула меня ладошкой по заднице и задорно рассмеялась — весело, совсем как обычная девчонка. Я довольно хмыкнул про себя: такая Светка мне нравилась гораздо больше — игривая, живая и страстная. Развернувшись, я послал своей партийной королеве воздушный поцелуй, нарисовал двумя пальцами в воздухе сердечко и шагнул в полумрак райкомовских коридоров.

Я вышел на улицу — и в лицо мне тут же ударил свежий поток холодного воздуха. Крупные хлопья снега кружились под жёлтыми дисками фонарей, медленно укрывая город ровным белым покрывалом. Я глубоко вдохнул, застегнул куртку под самое горло и поправил лямку сумки.

Внутри, перекрывая привычный прагматизм, бурлило чисто мужское торжество. В голове вертелась упрямая мысль: теперь я просто обязан затащить эту комсомольскую милфу в свою постель — дело принципа. Оборонительные редуты Никоновой сегодня дали трещину, и упустить такой шанс было бы глупо, по крайней мере с точки зрения моих инстинктов из двадцать первого века.

Правда, оставался один сугубо приземлённый вопрос советского быта: как и, главное, куда её вести? В свою квартиру — ни в коем случае: там постоянно бдит бабушка, да и вообще это было бы слишком опрометчиво. А в гостиницах в это время парочке без штампа в паспорте или командировочного удостоверения ни за какие деньги комнату не выделят. Вот такая, чёрт возьми, засада.

«Ладно, обмозгую это на досуге», — цинично хмыкнул я про себя и торопливо захрустел подошвами по снегу, направившись в сторону автобусной остановки.

На следующий день сразу после уроков я направился к Танюхе. Сегодня в школе она почему-то не появилась, и я решил проведать девушку — не приболела ли там моя зазноба. Но нет, как оказалось, она была абсолютно здорова. Просто в их квартире с самого утра случилась авария — банально прорвало кухонный кран. Её мать из-за такой мелочи решила не брать на работе отгул и оставила разбираться со сломанным краном дочь. Всё же в их семье кормилица пока одна, а Танька что? Ну подумаешь, один день не сходит в школу или пропустит несколько уроков. Не беда. И вот пока Татьяна ждала сантехника из ЖЭКа, время перевалило за полдень.

Это она мне сама рассказала, открыв дверь.

— Да вообще кошмар, Лёш, — Танька устало шмыгнула носом и накрутила на палец прядь волос, стоя босиком на ещё влажном полу. — Представляешь, с самого утра как рвануло! На кухне воды по колено, мать в панике. Я в ЖЭК побежала, там злой с похмелья наш слесарь дядя Вася заявил, что у него «авария на магистрали» и раньше обеда его можно не ждать. Вот, только полчаса назад ушёл. Матерился на всю квартиру, кляня безруких баб, что не могут сами прокладку в кране поменять. Обидно так. Я ведь всё утро с тряпкой в руках воду по квартире собирала. Не дай бог соседей снизу зальём — в жизнь с мамой не расплатимся. И так считай живём от зарплаты до зарплаты.

— Да уж, засада, Танюха, — хмыкнул я, переступив порог её квартиры.

Разулся я в уже знакомой прихожей, повесил куртку на покосившийся рожок вешалки и прошёл внутрь вслед за девушкой, крутя вокруг головой.

В квартире царил знатный бедлам: коврик, что раньше лежал у порога, теперь сох в ванной, а блёклые бумажные обои возле плинтусов ещё сильнее отошли от стен. Но зато с кухни донёсся бодрый свисток закипающего чайника, что меня прямо-таки обрадовало. Видимо, ждала она меня, моя прЫнцесса, готовилась.

Вообще в это время девчонки были какие-то более приспособленные к тягостям или, если быть совсем точным, рукасты, что ли? Пожрать приготовить, прибраться или постирать, пусть и в ручную, для них было как два пальца об… ну вы понимаете, о чём я. Совсем не такие, как те, что там, в моём будущем, — размалёванные куклы с силиконовыми свистками, которые ничего тяжелее хера и смартфона в руках за всю жизнь не держали. Всё их существование выглядело словно один бесконечный сторис. Так вот, о чём я? Ах да.

Именно Татьяна была из таких — про кого классик писал: и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт. Для неё наши отношения, похоже, стали чем-то по-настоящему серьёзным. Хотя сразу оговорюсь: я ей ничего такого не обещал. Впрочем, это детали. Тут дело совсем в другом. Представьте: забегаешь к девчонке после уроков, чтобы сбросить напряжение, а она тебя встречает как родного. Накормит, напоит, сидит напротив, смотрит преданными глазами.

И вот я к чему веду. Боженька одарил её очень привлекательной внешностью, да и голова на плечах имеется, и здесь начинают ломаться все мои привычные стереотипы. При всех своих статях эта деваха не чурается самой грязной работы: вон, руки вечно в цыпках от стирки, а готовит так — ммм, пальчики оближешь. Взять хотя бы тот яблочный пирог, которым она меня в прошлый раз угощала — язык проглотишь!

А родись она в моё время — порхала бы сейчас где-нибудь в Москве на Патриках, обязательно стала бы какой-нибудь блогершей или надменной фифой, которая за каждый свой вздох деньги берёт. И именно это обстоятельство вводило меня в глубокий когнитивный диссонанс.

Возможно, кто-нибудь со стороны скажет: «Гаранин, хрен ли тебе ещё надо? Девка красивая, хозяйственная!» Но я даже там, в двадцать первом веке, ни разу не ловил себя на мысли: всё, Лёха, хорош, нагулялся, пора остепеняться, жениться и заводить спиногрызов. А тут, в семидесятых, такие мысли мне и подавно в голову не лезут. Тут же натуральный клондайк. Вокруг столько симпатичных девчонок — по-советски наивных, привыкших верить каждому слову. Прямо непаханое поле возможностей для такого, как я. Впрочем, меня опять занесло куда-то не в ту степь.

И вот сейчас на кухне передо мной сидела она — первая красавица школы Танька Коровкина. Девчонка устроилась на колченогом табурете, поджав под себя ноги. На ней был всё тот же простенький ситцевый халатик. Длинные, не видавшие южного загара ноги, светлые, собранные в нелепый пучок волосы и огромные зелёные глаза, в которых можно было запросто утонуть. И почему-то мне стало так обидно за неё.

Что она вообще видела в своей жизни? Да если честно — ничего. И так жила половина страны: те, кто даже на море ни разу не бывал, я уже молчу про заграницу.

«Ладно, — осадил я сам себя. — Невозможно всех вокруг сделать счастливыми». Хотя много ли для счастья советским людям надо? Вон как она недавно перед подружками хвасталась импортными колготками, что я ей подарил. И вроде бы какая ерунда, обычный капрон, а сколько было искреннего света в её зелёных глазах.

А на столе, пуская пар, стояли две щербатые чашки с бледной заваркой грузинского чая. На полу раскорячился помятый алюминиевый таз, до половины наполненный грязной водой.

— Ничего к чаю больше нет… — она смущённо опустила взгляд. — Хочешь, бутерброд с маслом сделаю? В магазин сбегать было некогда, сам понимаешь.

— Ладно, Танюха, не переживай ты так, — сказал я, по-хозяйски сжав ладонью её гладкое бедро. — Не в еде счастье.

А потом мягко притянул к себе и уверенно поцеловал в губы.

— Лёш, а ты куда после школы думаешь? — вдруг тихо спросила она, не поднимая глаз. — Наверное, в МГИМО или МГУ? У тебя вон какие связи…

— Не, Танюша, я сразу в десант пойду, — зачем-то соврал я, откусывая от только что сварганенного ею бутерброда со свисающим по краям сливочным маслом. Сейчас мне совершенно не хотелось копаться в вариантах своей будущей учёбы, да и Таньке об этом знать было необязательно. Не за тем я к ней сегодня пожаловал.

— В армию? На два года? — тяжело вздохнула она, и в голосе прорезалась неподдельная тоска.

— Ага, — кивнул я, запивая чаем хлеб с маслом. Звякнула ложечка о край стакана. — Будешь меня ждать, Тань?

Танька не бросилась ко мне на шею с клятвами в вечной верности. И это было абсолютно правильно с её стороны. До гипотетической мобилизации мне оставалось почти три года, так что сейчас в любых обещаниях не было ни малейшего смысла. Всякое может случиться. Месяца через два мы вообще можем разбежаться. Зачем ей давать лишние надежды?

Допив чай, я отставил в сторону чашку и решительно притянул девчонку к себе, усадив на колени. Сейчас мне хотелось её как никогда — прямо вот так, в этом потёртом ситцевом халатике, с нелепым пучком волос на голове, без грамма косметики. Тем более вчерашний облом с Никоновой оставил меня, так сказать, в подвешенном состоянии. Светлана Андреевна, зараза, тогда знатно раззадорила меня в запертом кабинете, а потом, как на зло, приперлась секретарша Серова. Понятное дело, требовать от второго секретаря немедленного продолжения я не мог, и вот сейчас на моих коленях сидела Танюша — вся такая скромная, тёплая и домашняя.

Я обхватил её за упругие бёдра, прижал к себе и задрал край ситцевого халатика, пытаясь просунуть ладонь глубже. Но Танька мягко поймала мою руку. Покраснев до корней волос, она уткнулась лбом мне в плечо и едва слышно прошептала: — Не надо сейчас, Лёш… У меня просто… эти дни начались.

«Да твою ж мать! — мысленно выругался я и резко откинулся назад. Хлипкий кухонный стул подо мной отчаянно скрипнул. — Что за сплошное невезение такое? Второй день подряд девки кидают меня на самом интересном месте! С такой тенденцией мне скоро придётся начать тесную дружбу с Дунькой Кулаковой».

Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять бешено бушующие в теле гормоны, и нацепил на лицо самую понимающую мину, на какую только был способен. Шантажировать, обижаться или давить на неё в такой ситуации было не просто бесполезно, а откровенно глупо — только бы всё испортил и выставил себя эгоистичным дураком. Однако безропотно терпеть дальше и переводить неизрасходованную энергию в комсомольское русло — да ну его нафиг, я же не идиот какой.

Танька, виновато кусая губы, нервно перебирала край ситцевого халатика. В воздухе всё ещё витал густой аромат грузинского чая и едва уловимый, дразнящий запах земляничного мыла. Впрочем, споткнувшись о советское целомудрие, я быстро придумал обходной маневр. Раз уж полноценный марафон отменялся, нужно было переходить к плану «Б», аккуратно расширяя границы её сексуального кругозора. Куда мне деваться? Не уходить же от этой феи несолоно хлебавши.

В общем, пришлось включить всё своё обаяние и аккуратно ввести её в курс дела насчёт так называемой французской любви. Дело понятное: половину рассказа я на ходу присочинил и приукрасил. Это в моём родном двадцать первом веке подобные ласки были делом обыденным, и ни одна девчонка не устраивала сцен с обмороками. А тут передо мной сидела абсолютно неопытная советская барышня, выросшая на строгих идеалах целомудрия.

Само собой, действовать напролом и требовать всего сразу было нельзя — я бы только напугал её и испортил всю малину. Пришлось оборачивать деликатный процесс в красивую, почти романтическую обёртку, преподнося это как высшую степень доверия между мужчиной и женщиной. А куда деваться? Грубый нахрап здесь только навредил бы.

Поначалу Танька стеснялась, а потом, похоже, вошла во вкус. Хотя нет, выражение «вошла во вкус» тут не подходит. Она словно дитя внимательно разглядывала мой прибор, примериваясь. Я подозревал, что так близко она ещё никогда не видела то, что обычно входило в неё во время наших забав. А тут — чистый музей естественной истории. Ей оставалось совсем чуть-чуть, чтобы переступить через остатки своей скромности, и когда мы переместились на жалобно скрипнувшую кровать, она разошлась не на шутку. Тем более всё это оказалось для неё чем-то действительно новым в наших отношениях. Да и ханжой Коровкина явно не была — девчонка всегда с пониманием относилась к нашим «невинным» шалостям.

Когда всё закончилось, Танька, накинув халатик, убежала в ванную приводить себя в порядок, а я остался лежать на смятой постели с приспущенными штанами. Закинув руки за голову, я лениво глядел в потолок. Гормональная буря в подростковом теле наконец-то утихла, уступив место привычному холодному разуму.

«Да уж, — цинично хмыкнул я про себя. — Как всё-таки неожиданно. Оказывается, советские девчонки из семидесятых обучаются прогрессивным техникам любви гораздо быстрее, чем можно было бы подумать. Тут главное что? Всё верно. Найти правильный подход».

В коридоре хлопнула дверь ванной, и она неслышно скользнула в комнату. Щёки её всё ещё горели, а глаза стыдливо блестели счастливыми огоньками. Сама же она при этом упрямо буравила взглядом пол. Танька тихонько присела на край кровати, одёрнув полы халата.

— Лёш… — едва слышно позвала она, положив прохладную ладонь мне на живот.

— А в десантных войсках… там ведь очень опасно, да? Говорят, на прыжках насмерть разбиться можно?

Я внутренне улыбнулся. Девчонка всерьёз поверила в мою шутку про армию и уже мысленно собиралась писать мне письма на призывной пункт. Что ж, пускай она видит во мне героя-романтика — для меня это только в плюс.

— Нормально там, Танюх, как и везде, — я ободряюще подмигнул ей и поднялся, натягивая школьные брюки.

— Лёш, а может, ну её, эту армию? — тихо прошептала Татьяна, вцепившись в моё плечо, словно боясь, что, стоит ей только отпустить, и я тут же растворюсь.

— Ну чего тебе там делать? Лучше в институт поступай… Я бы и сама всё бросила и побежала подавать документы хоть завтра, да только мама твердит изо дня в день: «Иди в ПТУ при ткацкой фабрике — там и стипендия хорошая, и за практику неплохо платят. Одета-обута будешь, а через год на машинке строчить научишься». А мне так тошно от одной этой мысли! Каждый день — строчка за строчкой, строчка за строчкой… Как представлю себе всю эту картину — будто моя жизнь сквозь эту строчку утекает, аж жутко становится.

Девушка на секунду зажмурилась, словно пытаясь прогнать это наваждение: где она в синем рабочем халате стоит в грохочущем цеху под монотонный гул швейных машин, который намертво отбивает стремление двигаться вперёд.

— Я давно мечтаю поступить в институт, Лёш, — Татьяна тяжело вздохнула и обняла себя за плечи. — Учителем русского языка и литературы хочу быть. Читать, объяснять детям, чтобы глаза у ребят загорались, когда про Пушкина или Толстого им рассказываешь… А не сидеть от звонка до звонка на этой чертовой фабрике, ежедневно отмеряя метры сшитого полотна не моё это. Понимаешь?

Молча глядя на неё, я медленно застёгивал пуговицы рубашки. Спасать всех абитуриентов Советского Союза в мои долгосрочные планы точно не входило. Но Татьяна сейчас была для меня уже не просто очередной девчонкой для постельных забав. И бросить её одну барахтаться в этой безнадёге было бы как-то совсем уж по-свински.

Чёрт возьми, откуда только взялась эта не присущая мне жалость? Но когда она вот так сидит рядом — ласковая, тёплая, пахнущая земляничным мылом, — во мне просыпалось какое-то совершенно дурацкое, собственническое желание спрятать её под своё крыло. Прикрыть собой от завода, от советов вечно уставшей матери, от всей этой серой советской действительности.

Нужно было дать ей хотя бы надежду и переключить её мысли на что-то конкретное, осязаемое.

Я потянулся вперёд, накрыл её тонкие пальцы своей ладонью и мягко, но уверенно сжал их.

— Понимаю, Тань. Прекрасно тебя понимаю, — произнёс я ровным, уверенным тоном. — А теперь послушай меня внимательно и выкинь из головы эту дурь насчёт фабрики. Ни на какую ткацкую ты не пойдёшь. А теперь слушай сюда и забудь про эту фабрику. Раз и навсегда. Обойдутся они там без тебя.

Танька удивлённо хлопнула ресницами. Огромные зелёные глаза стали совсем круглыми. Она смотрела на меня так, будто я только что пообещал ей звезду с кремлёвской башни достать.

— Но как же… Лёш? — пролепетала она, шмыгнув носом. — Мама ведь… И денег таких у нас нет.

— С твоей матерью я сам потолкую, если потребуется, — отрезал я. — Анна Петровна зла тебе точно не желает, просто она другой жизни, кроме своего станка, не видела, вот и страхуется по привычке. А насчёт денег — что-нибудь придумаем. Безвыходных ситуаций, Тань, не бывает, а ты девица работящая, к труду привычная. Так что смело подавай документы и ни о чём не думай. С твоей головой любой конкурс на раз-два пройдёшь, я в этом даже не сомневаюсь.

— Ну конечно, подавай документы и ни о чём не думай… Тебе просто говорить, — Танька тяжело вздохнула, подпёрла подбородок кулаком и уставилась в облупившуюся штукатурку стены. Там, под мутным выпуклым стеклом в дешёвой рамке, желтела типографская репродукция васнецовских «Богатырей». — Конкурс — это полбеды. Ты, Лёш, стипендию вузовскую видел? Смех, да и только! На неё даже нормально в столовой не поешь — разве что один гарнир возьмёшь. Студенты знаешь как живут? Если родители кому-то из села осенью мешок картошки да банку солений не пришлют — хоть зубы на полку клади.

А моя мама… — голос её дрогнул и сорвался. Она сглотнула и продолжила тише: — Я же вижу, как она крутится. Ей и так несладко. Она одна всё наше хозяйство на себе тянет: то с этой проклятой абонентской книжкой в тесной кассе ЖЭКа стоять, чтобы свет оплатить, то зимнее пальто мне достанет, потом ещё неделю бегает к портнихе ушивать. Копит-копит, а я те же туфли сношу за сезон… Пять лет моей учёбы она просто не потянет. Не потому что не хочет. Просто надорвётся. А я висеть у неё на шее все эти годы, пока диплом выдадут, не желаю. Вот честно, Лёш, пойду я лучше после школы сразу работать, помогу ей хоть чем-то. Может, хоть на телевизор чёрно-белый накопим…

Я молча смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается несвойственная мне, прагматику до мозга костей, глухая жалость. Танька ведь действительно заслуживала другой судьбы, а не этого бесконечного выживания между очередями за синей птицей и штопкой капроновых чулок на электрической лампочке. Я потянулся вперёд, обнял её за плечи и крепко прижал к себе. Она уткнулась носом мне в шею, шумно и прерывисто выдохнув. От её волос пахло земляничным мылом за четырнадцать копеек, но сейчас этот запах казался мне роднее любых французских духов Светланы Андреевны.

— Слушай меня, глупышка, — тихо произнёс я, поглаживая её по спине. Прямо через тонкую ткань халатика я чувствовал, как она мелко вздрагивает. — Хватит нести околесицу. Ни на какую фабрику ты после выпускного не пойдёшь. Подашь документы в институт, как положено, и будешь там учиться. А я обязательно что-нибудь придумаю. Деньги, Тань — мы это решим. Есть у меня кое-какие мысли, так что голодать точно не будешь. Обещаю.

Она подняла голову. По щеке сползла чёрная дорожка размазанной туши, а зелёные глаза смотрели недоверчиво и испуганно.

— Правда? — дрогнувшим голосом спросила Танька. — Лёш, честное слово?

— Честное слово. Вот увидишь, — уверенно отозвался я и осторожно стёр пальцем тёмную каплю с её подбородка.

Она замолчала. За стеклом медленно кружились снежинки, оседая тонким слоем на подоконнике, будто пытаясь навсегда замести следы сегодняшнего дня.

Достав из кармана носовой платок, я аккуратно принялся стирать тушь с её щеки и чувствовал, как даже на меня давит сплошная безысходность и неопределённость этого времени. В моём родном двадцать первом веке такая девчонка, как она, с её умом и горящими глазами, могла бы выбирать любой вуз, любую дорогу — всё было открыто. Здесь же её горизонт упирался в рёв заводского гудка, синий рабочий халат и заочное обучение в лучшем случае, когда после восьми часов у станка от усталости уже нет сил ни конспекты писать, ни о чём-то мечтать.

— Слушай, Тань, — я пересел поудобнее на край кровати, развернувшись к ней лицом. — Сорок целковых стипендии — это, правда, слёзы. Я вот что подумал… Раз уж ты грезишь институтом, ты поступишь, и у тебя всё получится. Я в тебя верю. А насчёт денег есть у меня одна умная мысля.

— Расскажешь? — она шмыгнула носом, машинально заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

— Репетиторство, Танечка, — обронил я, а мой прагматичный разум мгновенно набросал простенькую, но стопроцентно рабочую комбинацию. — Понимаешь, о чём я? Родители двоечников и оболтусов, особенно из партийных или зажиточных семей, душу готовы продать, лишь бы их чада выпускные экзамены не завалили и в аттестате троек не нахватали. А уж за поступление в приличный вуз они любые деньги отвалят.

— Да кто же ко мне пойдёт? — растерянно захлопала ресницами она. — Я же сама ещё школьница…

— Пойдут, ещё как пойдут, — цинично ухмыльнулся я и аккуратно приподнял её подбородок, чтобы она не прятала взгляд. — Забыла, кто у нас в школе комсомольский вожак? К Игорьку то и дело бегали мамаши с папашами, плакались, прося повлиять по комсомольской линии на их нерадивых отпрысков и подтянуть по предметам. Так вот, организуем шефство. Буду всех этих лодырей и отстающих целенаправленно отправлять к тебе заниматься. Скажу им, что райком и комитет комсомола рекомендуют тебя как лучшего молодого педагога-энтузиаста. И дело в шляпе.

Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью:

— Ой, Лёш… А за это не привлекут? — Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью. — Меня же первый стукач сдаст! Или участковый прихватит за нетрудовые доходы. Насчёт частных уроков ведь строго всё, сам знаешь…

— Какой участковый, Тань? — рассмеялся я, погладив её по раскрасневшейся щеке. — Это у нас будет называться товарищеской помощью отстающим. Просто благодарные родители в знак признательности станут подкидывать тебе… ну, скажем, дефицитные продукты или небольшую материальную помощь «на тетради и канцелярию». Рубль, а то и три за академический час. Несколько таких лоботрясов в неделю — и ты всегда будешь при деньгах, и практиковаться в профессии начнёшь до первого курса. Ну, как тебе расклад?

— Лёш… Мне надо подумать, — едва слышно прошептала она, вставая с кровати и судорожно запахивая на груди тонкий халатик.

— Вот и отлично, — улыбнулся я, заправляя края рубашки в брюки и туго затягивая кожаный ремень. — Ты пока думай. А мне пора.

Стрелки настенных ходиков неумолимо подползали к шести вечера, отсчитывая последние минуты.

— До завтра, Тань. Мама твоя скоро с завода вернётся, ни к чему её смущать. Увидимся в школе, — сказал я, притягивая девчонку к себе. На секунду я зарылся лицом в её светлые волосы, пахнущие земляничным мылом, а затем бережно взял прохладную ладонь и прижался губами к тонким линиям судьбы на её запястье.

Она ничего не ответила, только мелко-мелко закивала в полумраке прихожей, так и не подняв глаз.

Я вышел из подъезда и глубоко вдохнул — холодный ноябрьский ветер моментально выветрил из головы остатки лирики. На улице уже окончательно стемнело. С неба густо сыпал снег, оседая на асфальте рыхлыми пятнами, а редкие жёлтые фонари отбрасывали длинные ломаные тени на облупившиеся стены кирпичных пятиэтажек. Я поднял воротник куртки, перехватил поудобнее лямку сумки и зашагал к виднеющейся на перекрёстке остановке трамвая.

Ждать трамвая пришлось около четверти часа. За это время мои ноги в насквозь промёрзших ботинках превратились в две ледышки. Я уныло топтался на заснеженной остановке, зябко пряча руки в глубокие карманы куртки. Рядом на скамейке, нахохлившись от холода, сидел какой-то мужик в поношенной кроличьей шапке с опущенными ушами, куривший вонючую «Приму» без фильтра. Сизый дым ветром сносило прямо мне в лицо, и я уже собирался плюнуть на всё и отправиться до дома пешком, как сквозь метель показался красно-жёлтый силуэт.

Старенькая «Татра» с натужным железным скрежетом подкатила к остановке. Я дождался, пока со свистом распахнутся гармошечные двери, и поднялся по обледенелым ступенькам в салон. Внутри было холодно, но хотя бы не дул колючий ветер. Опустив руку в карман брюк, я нащупал три копейки, бросил монетку в прорезь аппарата и крутанул тугую рифлёную ручку, оторвав серый билетик. Пару остановок до дома я проехал словно на автопилоте, мечтая лишь о тепле.

Едва зайдя в квартиру, я скинул мокрые ботинки и куртку и сразу же нырнул в ванную отогреваться под струёй горячей воды. После того как я мёрз, стоя на остановке, это было ни с чем не сравнимым удовольствием. Я вышел из ванной обновлённым человеком, и жизнь, казалось, наладилась. Теперь можно было спокойно идти спать, отложив все проблемы на завтра.

На следующий день сразу после урока химии Анна Сергеевна остановила меня у самого выхода из класса.

— Алексей, задержись на пару минут, — негромко произнесла она, выразительно бросив взгляд на меня поверх очков в роговой оправе и кивнула на свой стол.

Я мысленно ухмыльнулся, прекрасно понимая, о чём сейчас пойдёт наш разговор, и вальяжно перекинул лямку сумки через плечо. Ну да, вот она, проза советского дефицита семидесятых: обычный заграничный капрон тут ценился на вес золота — за него и правда могли отдать что угодно.

— В общем, Лёша, — Анна Сергеевна наконец перестала разговаривать со мной как с провинившимся и посмотрела почти умоляюще. — Мои подруги как увидели эти колготки, так прямо с ума посходили. Теперь при встрече только о них и говорят. Девчонки меня уже вконец заездили, вот я сдуру и пообещала у тебя спросить. Нам бы ещё две пары таких же, а? Очень прошу. Ты ведь понимаешь, комсоргу никак нельзя по химии хвосты иметь, хотя у тебя и так твёрдая четвёрка намечается, а можно и улучшить оценку, — загадочно посмотрела она на меня, а потом продолжила: — Ну что, Лёш, поможешь старшему товарищу?

Я чуть не прыснул от смеха, но сдержался. Ситуация выходила просто комичная: пара пар колготок, которые в моём двадцать первом веке стоили копейки и лежали в каждом магазине, тут открывали мне прямой путь к спокойной жизни на уроках химии и хорошей оценке в аттестате. Да и вообще, теперь у меня будет ещё один человек, который за меня заступится.

— Ну что вы, Анна Сергеевна, разве я могу отказать любимому учителю? — сказал я чуть тише и шагнул ближе к столу. — Раз надо — достану. К концу недели попробую всё организовать.

— Ой, Лёшенька, спасибо, очень выручишь! — она вдруг так радостно улыбнулась, будто я ей путёвку в Сочи пообещал. — За мной не заржавеет, ты знаешь. Я уж тебя как-нибудь отблагодарю… Завтра кое-что принесу, ладно? А сейчас иди, нехорошо опаздывать на урок.

Я кивнул, развернулся и вышел из класса. Всё складывалось как надо: директор ко мне нормально относится, в райкоме не придираются, Танька Коровкина вообще моя девушка, а теперь ещё и Анна Сергеевна будет помогать. Жизнь в непростые семидесятые потихоньку становилась всё приятнее и интереснее.

Едва тяжёлая дверь кабинета химии захлопнулась за моей спиной, как из-за ближайшего угла, прямо у стенда с расписанием, вынырнула Ленка Лосева. На ней был аккуратно отглаженный коричневый школьный фартук, а из-под воротничка формы белело симпатичное кружево.

Привалившись плечом к выкрашенной масляной краской стене, она с хитрой, лукавой ухмылкой посмотрела на меня и негромко, но отчётливо произнесла:

— Гаранин, ты что, Анне Сергеевне какой-то импорт сбываешь?

Она явно сказала это в шутку, невинно поигрывая связкой ключей на пальце, но у меня внутри на долю секунды всё напряглось. Прагматичный разум человека из будущего мгновенно напомнил: на дворе семидесятый год, за фарцовку тут можно запросто загреметь.

Впрочем, внешне я ни единым мускулом не выдал своего замешательства. Нацепив самую невозмутимую мину, я вальяжно поправил ремень сумки и посмотрел ей прямо в глаза:

— С чего ты это взяла, Лен? Мы просто обсуждали, что мне нужно сделать, чтобы твёрдая четвёрка в четверти превратилась в законную пятёрку. Вот Анна Сергеевна мне быстренько и рассказала, где взять нужные методические материалы.

— А-а, понятно, — скучным, разочарованным голосом протянула Лосева, сразу потеряв к теме всякий интерес. Она перекинула через плечо косу, перевязанную синей капроновой лентой, и примирительно добавила: — Да ладно тебе, Гаранин, я же просто пошутила.

— Ну и шуточки у тебя, Лосева, — я сделал полшага вперёд, сокращая дистанцию в шумном коридоре. — Знаешь, когда ты мне это сказала, я всерьёз прикидывал, в каком именно пруду тебя ночью утопить, чтобы ты меня ОБХСС не сдала.

Слова эти я произнёс с самым каменным, леденящим и абсолютно серьёзным выражением лица. Эффект получился стопроцентным. Ленка Лосева испуганно моргнула, её фарфоровое личико бледной отличницы моментально вытянулось, а глаза округлились от неподдельного страха. Она явно не привыкла к такому жёсткому юмору от одноклассников.

Выдержав гроссмейстерскую паузу, я наконец весело рассмеялся, разбивая повисшее напряжение:

— Да шучу я, шучу, Лен! Ну прости, вот такой у меня дурацкий юмор.

Лосева с облегчением выдохнула, на её щёки вернулся лёгкий румянец, и она слабо стукнула меня кулачком по плечу.

— Дурак ты, Гаранин. Я ведь чуть со страху не умерла.

Впрочем через секунду она тоже улыбнулась, окончательно оттаивая, и мы под заливистый шум школьного коридора вместе пошагали на следующий урок к кабинету физики.

Звонок об окончании урока едва успел отзвенеть, как школьный коридор наполнился привычным гулом и топотом сотен ног. Я только успел махнуть рукой Лосевой, показывая, что иду вниз, и спустился на первый этаж, направляясь в комсомольскую комнату, как у дверей этой самой комнаты дорогу мне монолитной стеной перегородили три девчонки из параллельного девятого «Б». Впереди всех, воинственно уперев руки в бока, стояла их староста — бойкая и острая на язык Наташка Морозова.

— Гаранин, стой! У нас к тебе, как к новому комсоргу, дело важное есть! — с ходу пошла в атаку Морозова, преграждая мне путь.

— Привет, девчат, — я удивлённо остановился у кабинета, закинув большой палец за лямку сумки держась спокойно, будто ничего особенного не происходит. — Что за шум, а драки нету? Кого опять обидели?

— Нас обидели! — горячо запричитала стоявшая чуть позади девушка, нервно теребя в руках учебник по геометрии. — Мы тоже хотели поучаствовать в конкурсе «А ну-ка, девушки!». Даже репетировали, девчонки из кожи вон лезли. А твоя Мартынюк заявила, что места в конкурсе ограничены, регламент не резиновый, и от каждого класса — строго по три участницы!

— Всё верно, — спокойно пожал я плечами. — Иначе наш конкурс растянется до ночи, и Николай Степанович нас из школы просто выставит. Да и райком за такие эксцессы точно не похвалит.

— Да подожди ты со своим регламентом, Гаранин! — Морозова решительно шагнула вперёд, бесцеремонно ткнула пальцем в плечо третьей девчонки, тихонько стоявшей в сторонке и смущённо разглядывающей носки своих туфель.

— Ты на Катьку Попову посмотри! Ты знаешь, какую она шарлотку умеет печь? Пальчики оближешь! У неё яблоки сочные, тесто воздушное, тает во рту! Она на кулинарный конкурс эту свою шарлотку приготовить хотела, а её из-за твоих дурацких списков даже в заявку не включили!

— Это что же получается — таланты в сторону, а выступать опять будут только избранные, по блату? — вклинилась вторая девушка, которую, если не изменяет мне память, звали Светланой.

Екатерина от таких слов покраснела как рак и попыталась спрятаться за старосту, а я мгновенно оценил ситуацию: девчонки из девятого «Б» устроили бунт из-за своих амбиций. Обиженная женская половина параллельного класса — опасная стихия, способная испортить всю благообразную картинку перед райкомом. Но, с другой стороны, это был отличный шанс укрепить свой авторитет. Шарлотка, говорите? Пальчики оближешь? В голове моментально созрела интересная комбинация.

— Спокойно девчата, не надо горячиться, — я мягко, но уверенно перехватил палец Морозовой, убирая его от плеча Поповой, и заговорщически улыбнулся этой горячей троице.

— Считайте, что Катькина шарлотка спасена. Расширять списки основного конкурса мы действительно не имеем права — иначе весь план пойдёт насмарку. Но у меня есть идея получше. Прямо в фойе актового зала, перед началом конкурса, мы организуем грандиозный комсомольский буфет. Назовём это дело как-нибудь красиво, чтобы и директор, и райком оценили.

Девчонки удивлённо притихли, Морозова даже ресницами хлопать перестала.

— Катюша, — я повернулся к смущённой мастерице яблочных пирогов. — На тебе — самое главное. Пеки свою знаменитую шарлотку, да побольше, штуки три-четыре. И можешь девчонок из класса на это дело организовать. Мы всё красиво оформим и напишем, что это от девятого «Б». Директор Николай Степанович и Светлана Андреевна из райкома лично придут попробовать. Обещаю.

А за такую полезную акцию я добьюсь, чтобы всем девочкам вашего класса вынесли благодарность и дали лучшие места в зрительном зале. Ну, как вам такой расклад?

Староста недоверчиво прищурилась, будто проверяя, не шучу ли я, потом медленно кивнула:

— Ладно, Алексей, ты нас уговорил.

Девчонки медленно переводили взгляд то на Морозову, то снова на меня, и на их лицах расплылись довольные улыбки.

— Ну, комсорг… Ну голова! — восхищённо выдохнула Светка. — По рукам!

— Пошли, девчонки. Катя, на тебе шарлотка, а мы с Наташкой организуем девочек тебе в помощь!

Я проводил взглядом разбежавшихся девчонок, хмыкнул и дёрнул за ручку комсомольской комнаты. Пора было проверить, как обстоят дела у моего надёжного заместителя.

Зоя Мартынюк оказалась на месте. Она сидела за массивным столом и с усердием что-то строчила шариковой ручкой в большой амбарной книге, обложившись бланками отчётов. Услышав скрип двери, подняла на меня глаза, поправила выбившийся локон и устало, но искренне улыбнулась.

— Слышала? — с порога спросил я, присаживаясь на край стола и бросая сумку на соседний стул.

— Ага, — кивнула Зоя, откладывая ручку. — Ловко ты их организовал на хорошее дело, а главное — они ведь даже против не были! Морозова из девятого «Б» обычно за версту подвох чует, а тут ушла довольная, да ещё и Катьку свою за яблоками послала. В тебе, Лёш, прямо какой-то великий организатор пропадает.

— Ну, скажешь тоже — пропадает, — я цинично ухмыльнулся, глядя на её восторженное лицо, и многозначительно подмигнул. — Ничего он не пропадает, Зой. Мы с тобой в этой школе ещё такого наворотим, уж поверь мне. Весь район на ушах стоять будет.

Мартынюк весело рассмеялась, её усталость от бесконечной бумажной волокиты моментально испарилась, а в глазах зажёгся весёлый, идейный огонёк. Мой авторитет в школьном комитете становился незыблемым.

Но стоило мне чуть расслабиться, как Зоя вдруг резко посерьёзнела, будто щёлкнула выключателем, и шумно выдохнула. Лицо её снова стало озабоченным, по-деловому собранным. Она пошарила в куче отчётов на столе, открыла самую нижнюю картонную папку с завязками и вытащила оттуда сложенный вчетверо листок бумаги в клеточку.

— Лёш, тут такое дело… — Зоя понизила голос почти до шёпота и протянула мне листок. — Эту штуку прямо перед твоим приходом подкинули под нашу дверь. Похоже, кто-то из школы решил таким способом свести счёты. Я сначала не знала, стоит ли тебе показывать, но решила: раз ты у нас комсорг — тебе и карты в руки.

Я взял бумагу, развернул и пробежал глазами по строчкам. Текст был аккуратно выведен печатными буквами карандашом — явно, чтобы скрыть почерк. А в содержании сквозила такая ядовитая злоба, что у меня внутри всё напряглось.

«В Комитет ВЛКСМ школы. Сигнализируем, что в нашей образцовой школе укрывается скрытый антисоветский элемент. Руководитель кружка судомоделирования во Дворце пионеров и наш школьный лаборант физики Семён Семёнович Калмыков полностью потерял моральный облик советского гражданина. Мало того, что он систематически собирает у себя на квартире по вечерам старшеклассников под предлогом „дополнительных занятий по электронике“, так ещё и крутит им на трофейном немецком проигрывателе песни и рассказывает антисоветские анекдоты, порочащие партийное руководство! В его лаборантской обнаружены запахи спирта и детали от списанных армейских радиостанций. Это чистой воды подрывная пропаганда и подготовка к идеологической диверсии! Если комитет комсомола не примет меры и не вышвырнет Калмыкова, копия этого заявления пойдёт прямиком в РайОНО и КГБ».

Мой прагматичный разум моментально переварил эту писанину. Внутри всё шевельнулось от недоброго предчувствия. На лаборанта Калмыкова, тихого, нелюдимого мужика лет сорока, который вечно пах паяльной канифолью и сидел безвылазно в своей каморке на третьем этаже, мне до этого момента было почти всё равно. Я его и видел-то пару раз на лабораторных по физике, когда он таскал какие-то коробки с приборами.

— Ну и мразь же у нас завелась… — тихо процедил я сквозь зубы.

Если подумать, Калмыков был единственным в школе, кто реально разбирался в лампах и транзисторах и мог починить любую технику. Мы с Ленкой Лосевой как раз собирались наладить школьный радиоузел, чтобы крутить пластинки на переменах. А без этого скромного мужика вся затея грозила превратиться в прах. А может, кто-то хочет ударить по нашим планам ещё до начала?

— Лёш, что делать-то будем? — испуганно прошептала Зоя, заглядывая мне в лицо. — Ведь если это правда… Семёныча же посадят.

Я быстро взял себя в руки, а в голове моментально нарисовался план действий.

— Так, Зой, давай без паники, — я сложил листок и решительно спрятал его в карман брюк. — Устраивать разбирательство не будем, но и спускать на тормозах нельзя. Поступим тихо, но по-умному.

Я подошёл к двери комсомольской комнаты, выглянул в коридор, где всё ещё гремела большая перемена, и обернулся к Мартынюк:

— План такой. Пока идёт перемена, я бегу на третий этаж к Калмыкову. Покажу ему эту писанину и прямо спрошу, с кем он умудрился крепко повздорить в последнее время. Разберусь на месте. А на тебе — оперативная разведка. Тихонько проверь, у какого класса сейчас был урок рядом с нашим кабинетом. Пообщайся с дежурными или старостами. Поспрашивай ребят, может, кто видел что подозрительное, кто ошивался у нашей двери в последние полчаса. Поняла? Только без шума, Зой. Давай, действуй.

Мартынюк собранно, по-деловому кивнула и пулей выскочила из кабинета.

Я же, не теряя ни секунды, быстрым шагом направился к лестничному пролёту. Поднимаясь на третий этаж сквозь толпу носящихся первоклашек, я лихорадочно сопоставлял факты. Калмыков Семён Семёнович был мужиком нелюдимым, типичным советским технарём-одиночкой, который жил в своём мире канифоли и схем. Кому он мог перейти дорогу настолько сильно, чтобы на него катали донос, да ещё с упоминанием КГБ?

Дверь в лаборантскую физики была приоткрыта. Из узкого проёма тянуло характерным густым запахом паяльной кислоты, канифоли и старого трансформаторного масла. Я без стука толкнул тяжёлую деревянную створку и переступил порог.

Кабинет Калмыкова напоминал берлогу увлечённого радиолюбителя. На длинных стеллажах ровными рядами стояли стеклянные колбы, электрофорные машины, катушки Румкорфа и массивные осциллографы с серыми экранами. Сам Семён Семёнович — худой мужчина лет сорока в поношенном сером халате поверх свитера и в толстых очках — сидел, сгорбившись над монтажным столом. В его руке дымился паяльник с деревянной ручкой, а из разобранного нутра какого-то массивного прибора, явно армейского происхождения, сиротливо торчали пучки разноцветных проводов.

— Семён Семёнович, добрый день, — негромко произнёс я, закрывая за собой дверь на защёлку.

Калмыков вздрогнул от неожиданности, чуть не выронив паяльник, и резко повернул ко мне своё бледное лицо.

— А… комсорг? Алексей? — он близоруко сощурился, поправляя очки пальцем, испачканным чем-то серым. — Ты чего хотел? Урок же скоро… Мне тут прибор к лабораторной настроить надо. Что-то случилось по комсомольской части?

— Случилось, Семён Семёнович. И очень даже серьёзное, — я подошёл вплотную к его столу, вытащил из кармана сложенный листок в клеточку и развернул его прямо поверх толстой тетради со схемами, которую лаборант изучал секунду назад. — Вот, почитайте. Эту штуку нам десять минут назад под дверь комсомольской комнаты подсунули.

Калмыков удивлённо хмыкнул, взял листок своими длинными, обожжёнными припоем пальцами и принялся читать. По мере того как его глаза бежали по аккуратным печатным буквам, лицо лаборанта сильно менялось. Сначала на нём отразилось полнейшее недоумение, затем краска стыда залила его худые щёки, а под конец он побледнел так, что стал белее мела. Рука с листком заметно задрожала.

— Что это… Кто это написал? — сипло, с трудом сглатывая слюну, выдавил он из себя, уставившись на меня шальными глазами. — Алексей… Это же всё враньё! Ну, то есть… да, пацаны приходят ко мне радиоприёмники собирать, я им помогаю, учу схемы понимать и чертить! Но никаких песен мы не слушаем! И тем более антисоветских анекдотов, честное слово! Да меня же выгонят… или сошлют… Господи, да в райком донесут…

— Семён Семёнович, не надо паниковать, — жёстко оборвал я его зарождающуюся истерику, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — Если бы я хотел вас сдать, эта бумага лежала бы сейчас на столе у Николая Степановича или в райкоме у Никоновой. Но она здесь, перед вами. Я её принёс, потому что вы мне нужны живой, здоровый и на свободе — нам радиоузел наладить надо, а кроме вас некому. Так что давайте без лишних слов. Вспоминайте быстро: с кем у вас за последнее время был конфликт? Кому вы наступили на хвост в школе или в районе? Кто вообще мог знать про ваши посиделки с ребятами? Уж больно в анонимке деталей много.

Калмыков лихорадочно задышал, комкая в руке край своего серого халата, и его взгляд заметался по лаборантской, словно он пытался найти ответ среди пыльных приборов.

— Постойте-ка, Семён Семёнович, — я прищурился, внимательно наблюдая за тем, как лаборант нервно мнёт пальцами край серого рабочего халата. — Вы мне зубы не заговаривайте. КГБ, антисоветчина, запрещённые песни… Это всё полная ерунда, чтобы у комитета комсомола и директора волосы дыбом встали. Вы мне лучше расскажите правду. С кем из ваших коллег у вас за последние дни был конфликт?

Калмыков замер, его близорукие глаза за толстыми стёклами очков испуганно метнулись к окну, а затем он густо, до корней волос, покраснел. Рука с зажатым паяльником заметно дрогнула.

— Да нет у меня ни с кем конфликтов, Алексей… — сипло выдавил он, пытаясь спрятать взгляд. — Я человек маленький, тихий. Моё дело — вон, трансформаторы мотать да электрофорные машины к урокам чистить.

— Семён Семёнович, — я сделал полшага вперёд и навалился ладонями на его монтажный стол, нависая над смущённым лаборантом. — Нам хотелось бы в радиоузле аппаратуру настроить для трансляций. Но если вас по какой-то кляузе посадят, наша школа останется без музыки, а вы — без свободы. Из-за каких-то глупых обид я свои планы срывать не намерен. Говорите как на духу, иначе я плюну на всё и больше пальцем о палец не ударю, чтобы вас спасти от тюрьмы.

Лаборант тяжело вздохнул, обречённо опустил плечи и со стуком поставил дымящийся паяльник на подставку.

— С Виктором Михайловичем я сцепился, — тихо, почти беззвучно произнёс он, глядя на пучки разноцветных проводов. — С биологом нашим. Пару дней назад прямо тут, в моём кабинете, чуть до драки не дошло. Он кричал, что сотрёт меня в порошок и из школы выкинет.

Я мысленно присвистнул. Надо же, наш скромняга биолог Виктор Михайлович — мужчина импозантный, всегда пахнущий одеколоном «Шипр» и вечно цитирующий академиков — оказался способен на такую примитивную подлость.

— И что же вы с ним не поделили? — я сдержанно усмехнулся, предвкушая пикантные подробности внутренней школьной кухни. — Лабораторные часы? Или штатив для микроскопа?

— Веронику… — Калмыков покраснел ещё сильнее, став цвета пионерского галстука. — Веронику, повариху из школьной столовой. Ей тридцать пять в этом году исполнилось, женщина видная, одинокая. Я ей… ну, приёмник починить помог, домой заносил. А Виктор Михайлович вокруг неё уже месяца три вьётся, дорогие конфеты «Мишка косолапый» носит. Вот он нас на днях заметил. Сказал, если я ещё раз к ней подойду, он мне устроит такую весёлую жизнь, что до конца дней буду на лесоповале дрова заготавливать.

В голове моментально эта мыльная опера разложилась по полочкам. Ну конечно! Банальная мужская ревность. Учитель биологии просто решил так устранить конкурента, обвинив тихого лаборанта в самом страшном грехе семидесятых — в идеологической диверсии и прослушивании «вражеских песен».

— Понятно. Тут никакая не антисоветчина, тут сугубо личное, — я небрежно забрал листок в клеточку со стола и спрятал его обратно в карман брюк.

— Значит, так, Семён Семёнович. Успокойтесь. С Виктором Михайловичем и его литературным творчеством я разберусь, но это не главное. Комсомол порядочных людей в обиду не даёт. Но с вас — должок. Сегодня после уроков вы открываете школьный радиоузел и ремонтируете там всю систему для подключения колонок. Сделаете?

— Сделаю, Алексей, всё сделаю! — лаборант закивал так часто, словно я ему только что лично подписал амнистию.

В этот момент дверь лаборантской без стука распахнулась, и в кабинет, тяжело дыша и придерживая рукой сползающую повязку дежурного, влетела запыхавшаяся Зоя Мартынюк.

— Лёш! Я всё узнала! — выпалила она с порога, испуганно зыркнув на замершего Калмыкова. — Рядом с нашей комнатой как раз был урок у седьмого «А». Я девчонок на перемене расспросила. Одна из них видела, как перед уроком у нашей двери ошивался…

Она не успела договорить, как я прервал её:

— Отдышись, Зой, всё в порядке, я уже разобрался и понял, откуда растут ноги у этой анонимки.

Уже на следующей перемене мы с Зоей подошли к кабинету биологии. Дождавшись, пока последний зазевавшийся ученик покинет класс, мы решительно вошли внутрь.

Виктор Михайлович сидел за своим столом и перебирал какие-то карточки. При нашем появлении он слегка напрягся. Я молча подошёл к столу, достал из кармана листок в клеточку, развернул его и положил перед учителем.

— Это ваша работа? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Биолог пробежал глазами по строчкам. На его щеках выступили багровые пятна, но он сразу же попытался взять себя в руки:

— Алексей, я не понимаю, о чём ты… Что это такое? Почему я? Мало ли кто мог это написать!

— Виктор Михайлович, а давайте начистоту, — жёстко оборвала его Зоя, шагнув вперёд. — У меня есть как минимум пять свидетелей среди девчонок. Они прекрасно видели, что именно вы крутились перед уроком у дверей комсомольской комнаты и подбрасывали эту мерзкую анонимку.

Учитель по очереди посмотрел на нас, ещё несколько минут пытался упираться и уходить в отказ, но аргументы были слишком весомыми. Видя, что он всё ещё упрямится, я решил зайти с козырей:

— Послушайте, Виктор Михайлович. Если вы не признаетесь сами, мы от лица комсомольской организации школы инициируем товарищеский суд. И я приложу все свои связи в райкоме и горкоме, чтобы он состоялся. А там разговор будет короткий и гораздо серьёзнее — вплоть до исключения вас из партии. Вы, кстати, партийный?

Биолог молча и понуро кивнул.

— Ну вот, теперь сами представьте, чем эта ваша писулька может обернуться для вас, — продолжил я, закрепляя успех. — Если вас даже из партии не турнут за подобные пасквили, то из школы точно попросят уйти по статье с волчьим билетом. Вам действительно это надо? Вы поймите, Виктор Михайлович, мы вам, — я коротко переглянулся с Зоей, — плохого не желаем. Каждый может совершить ошибку. Тем более мне прекрасно известны ваши истинные мотивы.

— Женщины… — обречённо вздохнул учитель, разом как-то сдувшись и потеряв всю свою холёную уверенность. — Всё из-за них. — Он потёр раскрасневшиеся щёки руками.

— Ну вот, видите, это оказалось не так уж и сложно, — победоносно улыбнулась Зоя. — Нас же всех ещё с самого детства учат, что говорить правду всегда легче и приятнее, чем врать и изворачиваться.

Биолог лишь согласно и понуро закивал, разглядывая что-то за окном, явно прикидывая перспективы, как бы выскочить из этой щекотливой ситуации с наименьшими потерями.

— В общем, так, — перебил я Зоины нотации. — Сходите прямо сейчас к Семёну Семёновичу и просто по-человечески извинитесь. Он поймёт, даю вам слово. А потом спокойно поговорите с ним. Уверяю, он вам расскажет, как всё обстоит на самом деле, а не то, что вы себе напридумывали и пытались сначала решить силой, а затем — подлостью. Ладно, Виктор Михайлович, оставляю вам этот шедевр на память. А нам пора.

Я пододвинул листок ближе к нему и кивнул Зое на выход.

— Надеюсь, мы договорились, и эта неприятная история никогда не покинет стены этого кабинета.

— Вы абсолютно правы, Алексей, — тихо ответил учитель биологии, пряча анонимку в ящик учительского стола. — Я прямо сейчас схожу к нему и попрошу прощения.

— Ну вот и замечательно, — сказал я, разворачиваясь к дверце. — Зоя, идём, не отставай! — я аккуратно дёрнул за рукав школьного платья свою помощницу, и мы вышли в гудящий коридор.

Перемена хоть и была длинной, двадцатиминутной, но надо было ещё успеть попасть в столовую, продираясь сквозь толпу второклашек. Тем более что у меня с самого утра в животе маковой росинки не было, и желудок то и дело требовательно напоминал о своём существовании.

Школьная столовая встретила нас гулом голосов, звоном гранёных стаканов, ложек и вилок. Еда уже стояла на столах: дежурный класс успел всё разнести.

Мы с Зоей немного припозднились из-за разборок с учителем биологии, а для школьной столовой это было почти катастрофой: опоздай на пять минут — и твою порцию непременно кто-нибудь слопает.

— Ну ладно, Лёш, после уроков у радиоузла, — на ходу бросила Зоя и поспешила за стол своего класса.

К счастью, Мишка, сидевший почти на углу стола, бдительно охранял мою порцию, грудью закрывая еду от чужих посягательств. Пара парней из нашего класса уже косилась на мою тарелку, но связываться с другом комсорга не рисковали.

— О, ну наконец-то, Лёх! — буркнул Мишка с набитым ртом, когда я плюхнулся рядом на стул. — Твоей жрачке чуть ноги не приделали. Серёга вон облизывался. Где тебя носит?

— Да так, Миш, — не стал я вдаваться в подробности. — Спасибо, что присмотрел, — улыбнулся я.

На тарелке лежали слегка остывшие картофельное пюре и котлета. Рядом — алюминиевая вилка, кусок чёрного хлеба и стакан с компотом, на дне которого плавали яблоки.

Мишка допил компот, бесцеремонно толкнул меня локтем и заговорщически понизил голос:

— Слышь, Лёх, ты сегодня вечером занят?

— А ты чего хотел-то? — озадаченно уставился я на приятеля, жуя кусок котлеты и запивая компотом.

— Понимаешь, Лёх, тут такое дело… — Мишка замялся, оглянулся по сторонам и придвинулся ближе. — Бате моему гитару подарили на работе, на юбилей. А он в ней — ну вообще ни в зуб ногой. Может, зайдёшь к нам вечерком? Хоть объяснишь ему, с какого бока к ней подходить и как играть вообще. А то ведь я вижу, что он очень хочет научиться, а стесняется кого-то со стороны спрашивать. Всё-таки взрослый мужик, должность не последняя, а тут словно первоклассник.

Я улыбнулся, сжимая в кулаке вилку, и задумчиво почесал подбородок. Шестиструнка в эти годы — не просто музыкальный инструмент, а для молодёжи лучший способ стать душой любой компании. Любой пацан с гитарой во дворе — первый парень на деревне. А тут взрослый мужик потянулся к музыке — это точно не для души. «Может, бабу себе завёл на стороне?» — подумал я, хотя какое моё дело, тут же осадил себя. Ну, нашёл и нашёл.

Хотя эта мысль показалась мне совершенно глупой. Видели бы вы Мишкиного отца — сами бы поняли, почему. Какой женщине он приглянется? Толстый, лысый, в очках, да ещё и отдышка у него такая, как у паровоза. Впрочем, опять меня куда-то не туда понесло. Мне-то какое дело, как выглядит его батя?

С одной стороны, вечер у меня и так был забит под завязку: сначала уроки, потом с Калмыковым в радиоузле — надо постоять рядом и проконтролировать, чтобы тот не свистнул какую-нибудь деталь. Шучу, конечно, но постоять всё равно придётся, тут без вариантов. Да ещё и с Зоей надо дела комсомольские обсудить.

С другой стороны, Мишка — мой лучший друг, вон он сегодня мою котлету как охранял. Да и с его отцом портить отношения не хотелось: мужик он нормальный, ровный.

— Надо подумать, Миш, — чуть помедлив, ответил я и прикинул в уме, во сколько освобожусь. — Слушай, а если в половине девятого вечера загляну? Вы спать ещё не будете?

— Да ты что! — рассмеялся приятель, махнув рукой. — Мои в лучшем случае в двенадцатом часу только укладываться начинают. Отец после работы в телевизор как уставится — и смотрит всё подряд, пока вещание не закончится. Так что полдевятого — нормально будет!

— Ну тогда ладно, — я отправил в рот последний кусочек серого хлеба, собрав им остатки подливки с тарелки. — Договорились, Миш, обязательно постараюсь заглянуть к вам сегодня. Так что готовь инструмент, Паганини! — хлопнул я его по плечу и понёс грязную посуду на мойку.

Оставшиеся уроки тянулись со скоростью сонной улитки. Я сидел за партой, подперев голову кулаком, то и дело поглядывая на часы. Стрелка на них двигалась так медленно, словно её изнутри кто-то придерживал за хвост. Мыслями я был где-то далеко — весь в делах и заботах.

По идее, после занятий можно было бы заглянуть к Татьяне, но этот вариант сегодня отпадал сам собой — у неё начались чисто физиологические «каникулы», так что ловить там сейчас было абсолютно нечего. Зато по комсомольской линии хвостов накопилось выше крыши. Бумажной работы в комитете, на которую я в последние дни, признаться, немного подзабил, с каждым днём прибавлялось.

Все эти отчёты для райкома, планы по сбору макулатуры, списки на Ленинский зачёт… Рутина пожирала время тоннами. И если бы не Зойка, которая со всей своей искренней комсомольской отвагой тащила на себе львиную долю этой чертовой канцелярии, мне бы в конце недели пришлось торчать в школе до самой ночи, разгребая эти завалы. Надо будет ей потом какую-нибудь шоколадку прикупить в знак благодарности, что ли.

Ну а сразу после уроков мой путь лежал прямиком в радиоузел, где мы договорились встретиться с лаборантом.

Впрочем, сразу после уроков мы с Зойкой не пошли к радиоузлу, а спустились в комсомольскую комнату. Там нас уже ждал актив из нескольких ребят во главе с моим верным другом Мишкой. Время поджимало.

Я зашёл и, даже не проходя к своему столу под портретом Ильича, прямо с порога взял быка за рога:

— Друзья, у нас на носу конкурс, а, как говорится в народе, конь ещё не валялся. Зой, раздай ребятам сценарий. Пусть завтра же с утра собирают всех участников и начинают репетиции. Ключи от актового зала я утром сам возьму у директора. А вам, ребята, задача — собрать всех отобранных девочек и приступать к прогонам. Миш, вся ответственность на тебе. Ты у нас главный по культурно-массовым мероприятиям, так что отвечаешь головой. А мы после уроков с Зоей придём и проверим, что у вас получается. Может, где поправить что-то нужно, подсказать. Ну а на сегодня всё, никого не задерживаю. У нас ещё дел выше крыши.

Активисты дружно закивали и потянулись к выходу. Когда комсомольская комната опустела, я запер дверь на ключ, повернулся к Зое и кивнул на лестницу.

Мы поднялись на третий этаж, прямо к лаборантской. Нужно было перехватить Калмыкова, пока этот товарищ не свинтил домой под шумок. Ищи его потом свищи по всему городу. А нормальный звук в школе нам сейчас был нужен кровь из носу — без него никакой конкурс было не потянуть. Я даже мысленно поклялся себе, что в лепёшку расшибусь, но этот тихий неудачник сегодня обязательно починит мне радиоузел. Или я не я.

Калмыков обнаружился прямо у дверей своей лаборантской — он как раз закрывал её на ключ. Убегать этот товарищ, к нашему облегчению, даже и не думал. Наоборот, ждал, пока мы с Зоей появимся. У его ног стоял увесистый ящик с инструментами: отвёртки, паяльник, припой с канифолью, изолента и даже тестер. Вид у лаборанта был однозначно решительный.

— А, Алексей! Зоя! — засуетился Семён Семёнович, завидев нас ещё на подходе. — Ну что, пошли, ребята, посмотрим, что там можно сделать, — сказал он, кидая ключ в карман серого рабочего халата.

— Вот это правильный, комсомольский подход, Семён Семёнович, — одобрительно похвалил его я, нащупывая в кармане брюк ключ от радиорубки.

И мы втроём решительно двинулись по опустевшему школьному коридору.

Радиорубка, расположенная в небольшом тупиковом ответвлении коридора, встретила нас тяжёлым, застоявшимся воздухом. Когда я провернул ключ в замке и распахнул дверь, в нос сразу ударил запах старой бумаги, пересохшей изоляции и тонны пыли. Кажется, сюда не ступала нога человека несколько последних лет.

На узком столе сиротливо высилась массивная тумба старого лампового трансляционного усилителя, покрытая таким слоем пыли, что на ней можно было рисовать картины пальцем. Рядом громоздились стопки пожелтевших газет, какие-то коробки с радиодеталями и допотопный перевёрнутый проигрыватель виниловых пластинок. А из каждого угла высовывались мотки путаных, похожих на змей проводов. Пыль, оседавшая здесь годами, ковром покрывала каждый сантиметр пространства.

— Да-а, — Зоя брезгливо прикрыла нос ладонью и закашлялась. — Сюда без уборки мне даже входить страшно.

— Так, друзья, давайте без паники. Сейчас наведём порядок, — скомандовал я сам себе, снимая школьный френч и закатывая рукава рубашки.

— Семён Семёнович, вы паяльник пока в сеть не втыкайте, а то замкнёт где-нибудь, и мы тут все задохнёмся к чертовой матери.

Следующие полчаса я занимался самой неблагодарной работой: нашёл внизу уборщицу и, временно экспроприировав у неё веник, ведро с водой и ветошь, принялся вылизывать каморку.

Я вытаскивал стопки старых газет и прочий мусор в коридор, а Зоя шустро подавала мне влажные тряпки. Я аккуратно протирал панели приборов, чтобы меня вдруг не шарахнуло током, хотя Калмыков заверил меня, что всё оборудование в коморке пока отключено. Но, как говорится, бережёного бог бережёт.

Наконец, когда в радиорубке стало можно работать, а помещение обрело свой первоначальный вид, я облегчённо вздохнул и вытер пот со лба.

— Ну вот ребята, теперь и повоевать можно, — повеселел Семён Семёнович. Он с воодушевлением разложил на чистом столе свой инструмент, щёлкнул тумблером тестера и с головой погрузился в хитросплетения проводов.

Откинув верхнюю крышку усилителя, лаборант принялся сосредоточенно прозванивать контакты, то и дело бормоча себе под нос что-то про «руки из задницы» и «ту самую мать», без которой не начинается ни одно хорошее дело.

Пока Калмыков сосредоточенно копался в потрохах древнего усилителя — то и дело тыкая щупами тестера в потемневшие от времени спайки контактов, — я стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Зоя примостилась на краешке чистого школьного подоконника в коридоре, и мы внимательно наблюдали за происходящим. Из каморки приятно потянуло разогретой канифолью: лаборант уже включил паяльник в розетку.

— Семён Семёнович, — негромко нарушил я тишину, которую прерывало лишь щёлканье переключателя его тестера, — а Виктор Михайлович к вам заходил сегодня?

Калмыков от неожиданности вздрогнул, едва не выронив паяльник, медленно повернул ко мне удивлённое лицо и как-то совсем по-детски заулыбался.

— Заходил, Алексей, заходил… — тихо, словно до сих пор не веря в случившееся, ответил лаборант. — Я как раз ящик с инструментами собирал, думал, вы за мной зайдёте и мы сразу отправимся сюда. Представляешь, Лёш, дверь открывается — и на пороге стоит он. Вошёл, мнётся, портфель к груди прижал. Я, грешным делом, подумал — опять ругаться пришёл, кулаками махать…

Он на секунду замолчал, аккуратно убирая паяльником лишний припой с какой-то детальки.

— А он? — не выдержала Зоя, соскочив с подоконника и подойдя к двери каморки: она прямо сгорала от любопытства.

— А он мне руку протягивает и говорит: «Извини меня, Семён. Бес попутал. Дурак я, анонимку эту идиотскую на тебя накатал, в горком хотел отправить. Прости, если сможешь, больше такого не повторится, обещаю». У меня аж челюсть отвисла, ребята. Мы ведь с ним уже три года в одной школе работаем, и он со мной всегда сквозь зубы разговаривал, как с пустым местом. А тут — извини…

Семён Семёнович благодарно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось искреннее уважение.

— Ну а вы что? — не дала затянуться паузе Зоя: ей явно не терпелось узнать финал.

— Да что я… Сказал, что зла не держу. Пожали руки. Вот такие дела.

Семён Семёнович покачал головой, возвращаясь к работе.

— Вы, ребята, прямо смогли сделать невозможное. Я-то уж подумывал, мне из школы уходить придётся после той записки, а оно вон как повернулось.

— Ну всё, ладно, не отвлекайте меня! Кажется, я нашёл обрыв. Сейчас припаяем этот контур, и можно будет пробовать давать напряжение.

Семён Семёнович аккуратно коснулся жалом паяльника оголённого провода. Каморку на мгновение окутало сизым дымком канифоли. Лаборант отложил инструмент на кусок асбеста, выждал пару секунд, пока припой схватится, и решительно щёлкнул чёрным тумблером на лицевой панели усилителя.

Древний аппарат гулко, утробно загудел. Зелёный глазок индикаторной лампы на панели плавно налился светом. Калмыков крутанул массивную ручку настройки радиоприёмника — в динамиках зашуршало, зашипело, а затем сквозь треск статики прорезался чистый, хрустальный звук. Ещё один ловкий поворот рукоятки — и по коридорам школы поплыл до боли знакомый, нежный голос Майи Кристалинской: «Опустела без тебя земля-а-а…»

— Ну вот, вроде работает! — довольно потёр руки Семён Семёнович. — Вам бы сюда, ребята, ещё катушечный магнитофон поставить — для полного счастья. Но чего нет в школе, того нет, — развёл руками лаборант. — Правда, Лёш, есть другой вариант, — он пристально посмотрел на меня. — Иногда знакомые приносят подобную технику отремонтировать мне на дом. Могу поспрашивать у народа — если кто продавать надумает, недорого.

— О, это было бы просто отлично, Семён Семёнович, — усмехнулся я. — Только откуда у бедного школьного комсомольца столько денег на подобную аппаратуру? Катушечник сейчас — вещь дефицитная и дорогая.

— Моё дело — предложить, — пожал плечами лаборант, собирая отвёртки обратно в ящик. — А там, глядишь, вдруг деньги найдутся!

— Ха-ха! — рассмеялись мы с Зойкой. — Скажете тоже — прям на дороге валяются, только и ждут, пока Лёха Гаранин их подберёт. Кстати, — пришла мне одна идея в голову. — А может, кто из ваших знакомых даст нам просто попользоваться своей техникой? Мы аккуратненько. Нам всего-то один конкурс провести да новогодний бал. И числа тридцатого декабря мы бы вернули всё в целости и сохранности. Как вам такая идея? — уставился я на лаборанта.

— Ничего не обещаю, Алексей, но обязательно поспрашиваю.

— Вот спасибо вам, Семён Семёнович! — вклинилась в наш разговор Зоя Мартынюк. — Это сразу бы решило кучу наших проблем с музыкальным сопровождением. Просто если, как предложил Алексей, кто-то будет нам подыгрывать вживую, всё это будет выглядеть как школьная самодеятельность. А хотелось бы, чтобы все видели: мы, комсомольцы, ребята серьёзные.

— Ой, Зойка, — перебил я свою замшу, — скажешь тоже. Почему это живая музыка — плохо? Мне кажется, наоборот, тут будет присутствовать некий шарм.

— Чего? — переспросили эти двое одновременно.

— Ну как вам объяснить… — я попробовал найти подходящее слово и на мгновение задумался. — Изюминка. Понимаете, о чём я?

— Ну, не знаю, — скептически пожала плечами Зоя. — На мой взгляд, магнитофон всё-таки гораздо удобнее. Но кто я такая, чтобы спорить со своим начальником? — хлопнула она меня по плечу и рассмеялась.

— Ладно, Зой, в твоих словах, безусловно, есть толика правды. Я в принципе не против. Если Семён Семёнович сможет достать нам на время этот агрегат, то сделаем всё по-твоему.

Мы ещё несколько минут пофантазировали, как бы выглядел конкурс с нормальным музыкальным сопровождением, и на этом закончили. Надо было идти домой.

Мы искренне похвалили Семёна Семёновича за отличную работу, пожали ему на прощание руку и пообещали, что от школьного комитета комсомола он может рассчитывать на полную поддержку.

Мы с Зоей вышли на улицу. Вечер уже вовсю вступал в свои права, укутывая школьный двор белоснежным покрывалом. Мы прошли вместе до школьных ворот, а затем, тепло попрощавшись, разошлись в разные стороны.

Сегодня я планировал ещё заглянуть в Вадькин подвал: пообещал химичке достать французские колготки для её подружек. А слово надо держать — иначе уважать тебя никто не будет.

Оставшись один, я вскинул руку и поглядел на часы. Стрелки неумолимо приближались к шести вечера. Я немного подумал и прыгнул в трамвай, идущий до ближайшего метро. Я как раз успевал смотаться до знакомого фарцовщика и уже вечером провести первый урок игры на гитаре с Мишкиным отцом.

До Вадика я добрался уже когда совсем стемнело. Снег под ногами скрипел, мороз заметно усилился, а от дыхания в воздухе тут же повисали белые облачка пара. Я свернул во двор, огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, спустился к знакомой двери подвала.

Постучал условным стуком и прислушался.

Внутри что-то загремело, потом послышалось недовольное ворчание, шорох и тяжёлые шаги. Наконец за дверью щёлкнул замок, и она приоткрылась.

— О, Лёха, ты? — Вадик выглянул наружу и тут же усмехнулся. — Опять за французскими колготками для химички?

— Ага, — согласно кивнул я и прошёл внутрь.

Вадик захлопнул за мной дверь, после чего вернулся к своему нехитрому хозяйству. Его подвал по-прежнему больше напоминал склад какого-то подпольного универмага. Вдоль стен громоздились коробки, ящики и свёртки, накрытые старой ветошью. Что именно находилось под каждым из этих покрывал, с первого взгляда понять было невозможно, да Вадик и не спешил раскрывать все свои секреты.

Он присел на корточки возле одной из стен и снова зашуршал коробками, перебирая их одну за другой.

— Где-то здесь были, — пробормотал он. — Сейчас…

Наконец одна из коробок с глухим стуком выдвинулась наружу. Вадик сдул с крышки пыль, откинул её и начал перебирать содержимое.

Внутри лежало около двадцати упаковок с французскими колготками — разных размеров и, судя по всему, расцветок.

— Вот, выбирай, — сказал он, протягивая мне коробку.

Выбирать, собственно, было из чего, но необходимости в этом не возникло. Анна Сергеевна заранее сообщила мне размеры, поэтому долго копаться не пришлось. Я быстро отыскал нужные упаковки и сложил их отдельно.

— Всё, вроде то, что надо.

Вадик пересчитал упаковки, после чего аккуратно убрал оставшиеся обратно в коробку.

— Смотри только, Лёх, не перепутай там ничего. А то потом химичка придёт и скажет, что я ей вместо французских колготок чулки от бабушки продал.

— Не переживай, разберёмся, — усмехнулся я.

Я убрал дефицит поглубже в сумку, так, на всякий случай, и, перед тем как уйти, обернулся и сказал:

— Короче, дружище, завтра, как получу деньги за товар, вечером, как обычно, привезу и рассчитаюсь.

— Да без проблем, — сразу согласился фарцовщик. — Мне торопиться некуда.

— Тогда договорились.

— Договорились.

Я ещё раз оглядел знакомый подвал, где среди коробок, ветоши и всевозможного дефицита Вадик чувствовал себя почти как хозяин собственного магазина, только вывески над дверью ему явно не хватало.

— Ладно, Вадь, до завтра.

— Давай, Лёха. И смотри там — без приключений.

— Постараюсь.

Я вышел на улицу, плотно прикрыл за собой дверь и вдохнул морозный вечерний воздух. Времени оставалось не так много. Если хотел успеть к Мишкиному отцу на первый урок игры на гитаре, нужно было поторапливаться.

До дома я добрался довольно быстро. Правда, вместо своего подъезда свернул к соседнему — там жил мой друг Мишка. Поднялся на третий этаж и позвонил в дверь.

Прошло с полминуты, прежде чем за дверью послышались шаги. Наконец замок щёлкнул, и на пороге появился Михаил — в домашних трениках и простой майке.

— О, Лёх! — поприветствовал он меня. — А мы уж гадаем с батей, придёшь ты или нет.

Я взглянул на часы и усмехнулся.

— Ну, опоздал, дружище, всего-то на три минуты, а вы уже панику подняли.

— Ага, три минуты, — фыркнул Мишка. — Для некоторых это, между прочим, целая вечность.

— Так где наш ученик? — пошутил я, снимая зимние ботинки и куртку.

— На кухне, где же ещё.

Я надел гостевые тапки и прошёл на кухню поздороваться. Мишкин отец сидел за столом, пил чай, а рядом с ним стоял главный инструмент сегодняшнего вечера — гитара, прислонённая к батарее.

— Мишка, налей другу чайку, — распорядился отец. — Он поди с мороза пришёл, руки у него вон какие холодные, околел поди?

Я был совсем не против горячих напитков. Если честно, мне и самому хотелось сначала немного согреться. К тому же ещё имелось одно неотложное дело. Пока на кухне закипал поставленный на газ чайник, я успел сходить в туалет и помыть руки.

Выйдя, я сразу подошёл к батарее и взял в руки гитару.

Вообще-то обучением игре на музыкальных инструментах я никогда не занимался, но показать взрослому человеку самые простые три аккорда особого труда не составляло. Поэтому начал примерно так же, как когда-то учили меня самого: с постановки пальцев на грифе.

— Вот сюда указательный. Безымянный — сюда. Теперь прижми струну плотнее… Да, вот так. Не торопись.

Мишкин отец внимательно следил за моими руками и старательно исполнял каждое моё наставление.

— А теперь попробуйте провести пальцами по струнам.

Он неуверенно провёл рукой по гитаре. Получилось, прямо скажем, пока не очень музыкально.

— Ничего, — подбодрил я. — Первый раз у всех примерно так. Главное — пальцы правильно поставили.

Постепенно дело пошло. Через полчаса Мишкин отец уже вполне уверенно переставлял пальцы и запомнил те самые три блатных аккорда. Более того, он даже начал что-то напевать себе под нос, пытаясь поймать подходящий ритм.

Правда, вскоре сказалась непривычка. Подушечки пальцев у него заметно покраснели и начали болеть.

— Всё, пожалуй, на сегодня хватит, — сказал он, осторожно отложив инструмент. — А то пальцев завтра вообще не почувствую.

— Это нормально. Через несколько дней точно привыкнете если будете хоть по пол часа в день заниматься.

Я тут же подхватил гитару.

— Давайте-ка теперь я покажу, что из этих трёх аккордов вообще можно сделать.

Устроившись поудобнее, я провёл пальцами по струнам и заиграл знакомую песню «Конь» группы «Любэ».

Выйду ночью в поле с конём

Ночкой тёмной тихо пойдём

Мы пойдём с конём по полю вдвоём

Мы пойдём с конём по полю вдвоём

(Слова Александр Шаганов, Музыка Игорь Матвиенко)

В комнате мгновенно стало тихо.

Мишка и его отец сидели напротив меня с выпученными глазами, словно я только что продемонстрировал какой-то невероятный фокус. Они явно не ожидали услышать от меня ничего подобного.

Я закончил песню и поднял взгляд.

— Ну что?

В ответ — тишина.

Только теперь я заметил, что в дверях кухни стоит Мишкина мама. Видимо, она всё это время слушала меня, а когда я закончил, ещё несколько секунд молчала, будто не знала, что сказать.

Потом негромко произнесла:

— Лёш… а сыграй ещё чего-нибудь?

— А вам песни про любовь нравятся? — поинтересовался я, посмотрев на Мишкину маму.

Та аж в ладоши захлопала, словно я задал совершенно очевидный вопрос.

— Конечно! — воскликнула она. — Ещё спрашиваешь!

А вот Мишка с отцом почему-то одновременно скривили физиономии.

Ну это понятно. Настоящие мужики. Какие ещё сопливые песни про любовь? Им подавай что-нибудь про войну, трактор, рыбалку или, на худой конец, про водку и друзей.

— Ага, сейчас посмотрим, — мысленно усмехнулся я.

Я подстроил немного гитару, перебрал пальцами струны и без лишних слов начал новую песню.

Первые аккорды прозвучали мягко, почти задумчиво.

Домой я вернулся как раз к ужину. Мама, к счастью, не выглядела так, будто собирается объявлять меня в розыск, поэтому я спокойно поел со всей семьёй, ответил на пару вопросов и отправился к себе.

Надо было хотя бы немного позаниматься. Я достал учебник литературы, раскрыл нужный параграф и попытался вникнуть в написанное. Минут через двадцать понял, что строчки начали расплываться перед глазами, а веки стали подозрительно тяжёлыми.

Я ещё раз зевнул, дочитал предложение до конца и наконец сдался.

Учебник отправился на тумбочку рядом с будильником.

Я буквально рухнул на кровать и моментально отрубился.

А утром всё повторилось как обычно. Очередь в туалет, чистка зубов, завтрак, сборы в школу — и вот я уже на улице.

Сегодня я выскочил из дома немного раньше обычного, поэтому Мишки ещё не было. Я остановился у крыльца и машинально посмотрел в сторону соседнего подъезда.

И тут из дверей нашего подъезда появилась Елена Лосева.

— Привет. А ты чего тут стоишь, Лёш? — удивилась она, заприметив меня. — Идём в школу.

— Привет, — поздоровался я в ответ. — Не, Лен, Миху жду. А ты, если хочешь, иди.

— Ну тогда я с тобой подожду его.

— Как хочешь, — пожал я плечами.

Впрочем, не успел я договорить, как дверь соседнего подъезда распахнулась и наружу выскочил он — Миха Смирнов.

— О, ребята, привет! — крикнул он, поправляя на ходу портфель. — Вы меня, что ли, ждёте?

— Вот ещё! — фыркнула Лосева.

— Ну мало ли, — обиженно пробубнил он.

— Так, народ, харэ ругаться, — строго сказал я. — Идём, а то опоздаем на первый урок.

И мы двинулись в школу.

Едва наша компания свернула за угол, Мишка тут же принялся рассказывать Ленке о вчерашнем вечере.

— Ты представляешь, Лосева, — возбуждённо заговорил он, — Лёха вчера к нам домой приходил. Моего отца учить игре на гитаре!

— Серьёзно? — удивилась Лена.

— Ага! Сначала три аккорда ему показал. Батя минут через тридцать офигел — пальцев уже от боли не чувствовал. А потом Лёха сам взял гитару и начал играть.

— И что, хорошо играл? — спросила она, хитро покосившись на меня.

— Вообще круто! — Мишка даже остановился от восхищения. — Да, он здорово играет! И поёт! Такие песни вчера исполнил — заслушаешься.

Я только усмехнулся и продолжил идти.

— А потом мы вообще все ему подпевали, — не унимался Мишка. — Представляешь, даже батя!

— Сомнительное достижение, — засмеялась Ленка.

— Да ну тебя, Лосева. Ты просто завидуешь, у меня до сих пор слова той песни в голове крутятся.

— Какие слова?

Мишка задумался, пытаясь вспомнить строчку, а потом недовольно наморщил лоб.

— Ну из той песни… про любовь. Лёха, ну-ка, как там было?

— Не скажу, — ответил я.

— Ну, Лёх. Чего ты сразу-то начинаешь?

— Да потому что ты вчера сам сказал, что песни про любовь — это фигня, — ответил я, наблюдая за его реакцией.

Ленка рассмеялась.

— А-а-а, так вот оно что! Наш Миша, оказывается, любит песни про любовь.

— Да ничего я не люблю! — тут же возмутился Мишка. — Просто песня хорошая.

— Ну конечно, — протянула она.

— Лёх, ну скажи ей, — обиженно буркнул он.

Мы с Ленкой рассмеялись.

Утро только начиналось, а Мишка уже успел рассказать нашей подруге про вчерашний мини-концерт, который я устроил у него дома.

Похоже, сегодня в школе мой урок игры на гитаре превратится в главную новость класса.

Подходя к школе, я выцепил глазами Мартынюк Зою, которая стояла у входа и явно поджидала меня.

«Прямо день встреч какой-то, — мелькнуло у меня в голове. — Сначала Мишка с Ленкой, теперь Зоя. Осталось только Таню встретить у гардероба и директора школы — и флеш-рояль будет собран».

Я ускорил шаг.

— Что случилось-то? — Подойдя к своей помощнице, я сразу решил расставить все точки над «и», напрочь забыв поздороваться.

— Лёш, у нас через десять дней конкурс, а мы его даже репетировать не начинали! Ты представляешь, что скажут в райкоме комсомола?

За райком я был совершенно спокоен. Никонова точно сильно ругать меня не станет, а первому секретарю вообще можно наплести, что я вовсю готовился к его поручению. В конце концов, это он сам выбрал меня читать речь перед работниками ЗИЛа.

Тут я, конечно, слегка преувеличивал собственную значимость, но в одном Зойка была права: конкурсом действительно пора было заниматься.

А кто у нас отвечает за культурно-массовый сектор? Правильно — Смирнов.

Вот сейчас я его и озадачу по полной программе. А то он всю дорогу до школы без остановки трындел Ленке про моё творчество. Пусть теперь попробует направить свою неуёмную энергию в правильное русло.

Я подмигнул Лене и жестом подозвал Мишку.

— Значит так, Миш. С сегодняшнего дня начинаешь репетиции конкурса «А ну-ка, девушки!». И отговорок я не принимаю. Взялся за дело — доводи до конца. Ибо какой ты комсомолец, если собственного слова не держишь?

— Лёх, ну почему сразу я? — начал было возмущаться Михаил.

— Потому что ты у нас отвечаешь за культурно-массовый сектор.

— Ну да… Отмазаться, значит, не получится?

— Никак.

Мишка тяжело вздохнул, но спорить не стал.

А дальше за него взялась Зоя.

— Значит так, Смирнов. У тебя есть время до следующей перемены. За это время ты должен собрать всех участников и на следующей перемене отвести их к актовому залу. Ключи я сама возьму у директора, Николая Степановича. Всё понял?

Мишка обречённо кивнул.

— Вот тебе сценарий. Ознакомься с ним, распредели роли, и чтобы уже сегодня был результат. Мы с Алексеем придём и проверим, как у вас двигаются дела.

— Вопросы? — жёстко глядя на моего друга, спросила Зоя.

— Всё ясно, — покорно ответил Михаил.

Он забрал у неё сценарий и тут же умчался в школу — переодеваться и оповещать всех участников конкурса.

А участников было, прямо скажем, немало. По три девочки из каждого класса — с седьмого по десятый. Итого целая толпа. Плюс его новая пассия с аккордеоном. Ну и моя выдвиженка.

Тут я невольно улыбнулся.

Танюша Коровкина — в роли ведущей конкурса.

Посмотрим, что из этого сегодня получится.

Найдя глазами химичку Анну Сергеевну, идущую по коридору, я подмигнул ей, давая понять, что товар у меня с собой. Она едва заметно кивнула в сторону класса. Я тут же развернулся на месте буквально на одних пятках и пошёл следом за ней.

В классе мы закрыли дверь и поговорили с глазу на глаз. Я вытащил из сумки две упаковки французских колготок — тех самых, на которых практически не было видно шва. Последний писк моды для женщин в 1970 году.

Анна Сергеевна забрала товар, а я напомнил ей, сколько с неё причитается. Быстро, спокойно, без лишних разговоров. Деловые отношения, ничего личного.

После четвёртого урока и обеда в столовой мы с Зоей заглянули в актовый зал, где как раз шла репетиция.

И первое, что я там услышал, был Мишкин голос.

Причём орал он так, будто не школьный конкурс проводил, а командовал взводом солдат на плацу.

— Ещё раз! Я тебе уже пять раз объяснил! Выходишь на сцену, голову держи выше! Уверенно! Ты же словно на каторгу идёшь!

Девчонка стояла перед ним с таким видом, будто её действительно собирались отправить в тюрьму.

Мы с Зоей переглянулись и поспешили вмешаться, пока Смирнов окончательно не вошёл во вкус.

— Миш, остынь ты, — одёрнул я его. — Это всё-таки просто конкурс.

— Да я ей уже пять раз объяснил! — возмутился он. — Пять раз! Выходить на сцену надо с высоко поднятой головой, уверенно, а она каждый раз выходит, будто её сейчас на эшафот поведут!

— Может, потому что ты на неё орёшь? — спокойно заметила Зоя.

Мишка на секунду задумался, посмотрел на девчонку, потом снова на нас.

— Ну… возможно.

— Не «возможно», а точно, — строго сказала Зоя. — Давай-ка ты попробуешь объяснить ей нормально.

Мишка тяжело вздохнул, явно не желая отказываться от своей методики, но всё-таки согласился.

Я посмотрел на участников конкурса и едва заметно усмехнулся. Похоже, мы оставили Смирнова всего на несколько часов, а он уже успел почувствовать себя тираном. Даже моя Татьяна стояла с широко выпученными глазами, не понимая, откуда у тихого маменькиного сынка, каким всегда был мой друг, вдруг прорезались задатки деспота.

— Как ты? — подошёл я к Татьяне, пока на нас никто не обращал внимания. Все как раз уставились на Мишку Смирнова, который нехотя, но уже гораздо спокойнее внушал девушке из восьмого класса, как правильно выходить на сцену перед зрителями.

— Да в принципе неплохо. Только вон твой дружок лютовать начал, — улыбнулась она.

— Надеюсь, тебя он не пробовал строить, как ту девчонку?

— Ну, Лёшка, ты же меня знаешь. Как на меня сядешь, так и слезешь.

Мы тихонько рассмеялись.

— Тань, слова свои хоть выучила? — поинтересовался я.

— Ой, да что там учить-то, — наморщила она свой миленький носик. — Ничего сложного. Несколько раз прочитала и запомнила.

— Ну и молодец, — похвалил я её.

Татьяна немного помолчала, а потом с хитрой улыбкой спросила:

— Лёшка, ты сегодня заглянешь после уроков? Я снова готова.

Я прекрасно понял, что именно она имела в виду. Её дела женские, судя по всему, подошли к концу, и Танька недвусмысленно намекала, что ждёт меня.

Вот только сегодня у меня действительно никак не получалось.

— Сегодня, Тань, ну никак, — виновато поморщился я. — После перемены еду в райком. Речь, так сказать, доводить до ума.

Я показал ей листок с моими каракулями.

— Я же тебе рассказывал, что меня Никонова, второй секретарь райкома комсомола, подрядила как самого языкастого толкать пафосные речи перед работягами. Так что сегодня вообще никак. Да я и сам не знаю, когда товарищ Серов меня отпустит восвояси. Вдруг ему в голову придёт что-нибудь изменить в моей речи.

Я вздохнул и покрутил листок в пальцах.

— А потом ещё, чего доброго, скажет: «Топай в литературный отдел и проси товарищей, которые пограмотнее тебя в вопросах идеологии, поправить твою речь».

— А может, ничего и не скажет, — предположила Татьяна.

— Это бабка ещё надвое сказала. Правда, я уже читал этот опус Зойке, и она его оценила. Сказала, что всё верно — и с политической, и с идеологической стороны.

Я убрал листок обратно в сумку.

А ещё мне сегодня кровь из носу надо было заскочить к Вадику и отдать ему денежки за колготы.

И вот это было гораздо важнее, чем рвать глотку с трибуны перед плебеями.

Правда, вслух я, конечно же, этого Татьяне сказать не мог. Не поймёт она меня. В её глазах я совсем другой человек. Честный, сильный и благородный.

Как бы позорно это ни звучало для комсомольского активиста, с Вадиком я мог заработать хоть какие-то деньги. А, как говорили в моё время, деньги не пахнут.

Риски, конечно, были немалые. Но тут уж ничего не поделаешь: либо крутишься, либо ходишь, как полный обмудок, одетый с фабрики «Большевичка».

Вот то-то и оно.

Свои мысли по поводу незаконной торговли я Татьяне, разумеется, тоже озвучивать не стал. Ибо не фиг. Меньше знает — крепче спит.

Тем более декабрь уже на дворе. А на Новый год мне очень хотелось сделать достойные подарки своим домашним. Да и той же Таньке хотелось что-нибудь такое подарить — духи или какую-нибудь дефицитную косметику.

Вот и приходилось крутиться, рискуя собственной задницей, лишь бы близкие мне люди были счастливы.

— Жюри оценивает готовность команд, их девиз, эмблему и, конечно, комсомольский задор! Капитан команды «Улыбка», вам слово! — зачитал вслух сценарий конкурса Мишка.

Татьяна вышла на сцену и повторила заученные слова, только гораздо увереннее, чем мой товарищ, да ещё и с такой умопомрачительной улыбкой, что я невольно залюбовался.

Вот не зря я пригласил эту девушку ведущей. Она же просто создана для сцены.

Татьяна дождалась, пока Мишка закончит читать сценарий, и уверенно произнесла:

— Команда «Улыбка», ваш девиз!

Три девочки вышли на сцену и громко, весело прокричали:

— Светить всегда, светить везде — в учёбе, спорте и труде!

После чего дружно отдали пионерское приветствие.

Я довольно кивнул. Пока всё выглядело вполне достойно.

Татьяна тем временем продолжила:

— Команда «Девчата», ваш девиз!

Три следующие участницы вышли вперёд и хором произнесли:

— Девчата советской огромной страны в труде и учёбе отстать не должны!

Я снова довольно кивнул.

Похоже, Мишка всё-таки не зря получил взбучку. Репетиция потекла совсем в другом ключе.

Я посмотрел на Зойку. Она как раз наблюдала за происходящим с внимательным выражением лица.

Я глазами указал ей на дверь.

Зоя сразу всё поняла и кивнула.

Перед тем как выйти, я успел ещё раз подмигнуть Татьяне. Она едва заметно улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй.

«Какая ляпота…» — подумалось мне. И вот от этой самой «ляпоты» мне почему-то ещё сильнее расхотелось выходить на мороз и тащиться в райком.

«Но надо, Федя, надо», — вспомнил я крылатую фразу из какого-то комедийного фильма времён СССР.

— Ладно, Зой, поехал я в райком, — сказал я, натягивая пальто в раздевалке.

— Ну давай. Ни пуха ни пера!

— К чёрту! — ответил я, натягивая на голову шапку, которую в моём времени ни один нормальный парень никогда бы не надел. Потому что называлась она «Петушок».

Вам смешно?

А вот здесь, в начале семидесятых, это совершенно нормальный головной убор. Более того, судя по тому, сколько таких «петушков» мелькало вокруг, тут это чудо дизайнерской мысли считалось вполне приемлемым.

Я ещё раз поправил петушка, тяжело вздохнул и вышел на улицу.

Снега навалило прилично. Идти пешком совершенно не хотелось, поэтому, увидев подъезжающий трамвай, я ускорил шаг и запрыгнул в вагон.

Не хотелось мне сейчас месить ногами сугробы.

Это вам не Москва двадцать первого века, где асфальт чуть ли не шампунем моют, а снег ночью исчезает благодаря целой армии гастарбайтеров и снегоуборочной техники. Здесь, в это время, всё было гораздо проще.

Выпал снег — ну и фиг с ним.

Дворник утром расчистил дорожку, сколько успел, а дальше уже как получится. Рабочий день закончился — значит, закончился. Никто не собирался среди ночи гонять людей по дворам только потому, что сверху опять намело по колено.

Я уселся у окна, посмотрел на заснеженные улицы и невольно усмехнулся.

Вот он — Советский Союз образца семидесятого года.

Никаких тебе круглосуточных сервисов, чистых до блеска дорог и стремления сделать всё идеально.

Зато люди тут как-то живут и совершенно не жалуются.

И, что самое смешное, я постепенно начинал к этому привыкать.

Правда, сейчас привыкать мне предстояло к другому — к райкому и товарищу Серову, который наверняка уже приготовил для меня пару подлянок по поводу моей будущей речи перед рабочими.

Прямо напротив здания райкома, буквально через две остановки трамвая, стоял обычный невзрачный магазинчик с вывеской «Продукты».

И тут мне почему-то захотелось пить.

Вроде зима на дворе, дубак, а жажда внезапно пробила. Впрочем, чего только в жизни не бывает.

Зашёл внутрь и сразу приметил три конусообразные колбы, висевшие тонкими горлышками вниз. Под каждой красовался ценник: «Сок томатный — 10 коп.», «Берёзовый — 8 коп.» и «Яблочный — 13 коп.».

Сначала хотел взять томатного, но потом передумал. Что-то мне не понравилась соль, стоявшая тут же в блюдечке. Она была вся заляпана красными пятнами, и после одного взгляда на это месиво я решил не рисковать и хлебнуть берёзового — самого дешёвого.

Пока стоял в очереди к кассе, а потом ждал, когда дама в белом чепчике нальёт мне сок, взгляд зацепился за кондитерский отдел.

На самом видном месте лежали шоколадки «Аленка».

И что удивительно — никто их не покупал.

Хотя, если честно, шоколад в это время тоже был дефицитом. Не таким, конечно, как индийский растворимый кофе или сырокопчёная колбаса, но порой и его было не достать.

А раз уж подвернулась такая удача, пришлось снова отстоять очередь.

В итоге вышел я из магазина счастливым обладателем трёх плиток «Аленки».

Перебежав дорогу, я вошёл в здание райкома.

У входа сидел старенький вахтёр. Увидев меня, дедок тут же гаркнул:

— Ты куда прёшь?

— К товарищу Серову.

Услышав фамилию, вахтёр уже без лишних вопросов махнул рукой в сторону широкой лестницы.

Но я, понятное дело, сперва заглянул в раздевалку. Неприлично всё-таки ходить в верхней одежде по такому зданию, а тем более заваливаться в кабинет самого главного тут человека.

Впрочем, сначала пошёл я вовсе не к Серову, а к Светлане Андреевне.

Перед посещением большого начальства надо было пошушукаться.

Светлана Андреевна была на месте. Перед её кабинетом сидела уже знакомая мне Люда — то ли правая рука Никоновой, то ли хрен её знает. Я улыбнулся ей во все свои тридцать два и отвесил девушке комплимент.

Указав глазами на дверь кабинета, поинтересовался:

— Светлана Андреевна у себя?

Люда кивнула.

— Войти-то можно?

Людмила снова согласно качнула головой, да так что очки слегка съехали ей на кончик носа. Я не стал заострять на этом внимания, а она просто поправила их и снова принялась что-то писать в тетради.

Я постучался и, когда с той стороны раздалось заветное:

— Входите! — приоткрыл дверь.

— Добрый день, — почему-то произнёс я эти слова с прибалтийским или даже финским акцентом.

На что Никонова только засмеялась.

— А, Лёшка, ты? Проходи, садись.

— Что-то случилось? — поинтересовалась Светлана Андреевна.

— Да вроде пока нет. Вот к Серову, вообще-то, приехал. Речь показать, которую написал для своего выступления.

Никонова на несколько секунд задумалась, а потом спросила:

— Покажешь?

Я вытащил из сумки листок со своими каракулями.

Да-да, именно так мой почерк и выглядел.

А что вы хотели? После института я, наверное, год шариковую ручку в руках не держал. Компьютер и смартфон — наше всё. Не знаю, какой почерк был у того парня, в тело которого я попал, но мой точно выглядел именно так.

Светлана Андреевна взяла листок и некоторое время пыталась разобрать написанное. Судя по выражению её лица, задача оказалась не из лёгких. В конце концов она подняла на меня глаза:

— А прочитать сам сможешь?

— Конечно.

В своём-то почерке я как-никак разбираюсь. Да и, если честно, основную часть выступления я уже зазубрил. Ну не комильфо ведь стоять перед рабочими и впаривать им пафосные речи, читая всё по бумажке. Выглядит это так себе. Особенно когда пытаешься изображать из себя молодого комсомольского активиста, а сам уткнулся носом в листок и запинаешься на каждом втором слове.

Я откашлялся и начал читать.

Говорил достаточно уверенно, стараясь не тараторить и делать там, где положено, соответствующие паузы. Сам текст получился вполне в духе времени: про трудовые подвиги, сознательность молодёжи, роль Коммунистической партии и комсомола, а также про то, что каждый советский человек должен не только добросовестно выполнять свою работу, но и постоянно стремиться сделать немного больше, чем от него требуется.

Особенно ей понравился один мой пассаж:

«Наш народ строит светлое будущее не словами, а своим ежедневным трудом. Под руководством Коммунистической партии, воодушевлённый великими идеями Владимира Ильича Ленина, советский человек каждый день своим трудом приближает торжество коммунизма. И молодёжь здесь должна быть не сторонним наблюдателем, а передовым отрядом строителей нового общества. Комсомол — это школа сознательности, ответственности и товарищеской взаимопомощи. Там, где есть комсомолец, там должно быть движение вперёд, там должна кипеть работа, там, где вчера было трудно, сегодня должно становиться легче, а завтра — ещё лучше».

Ну и дальше в том же духе.

Когда я закончил, Светлана Андреевна немного посидела молча, взяла у меня листок, ещё раз пробежалась глазами по нему и наконец одобрительно кивнула.

— Неплохо. Неплохо, — сказала она. — Особенно мне понравилось, как ты связал трудовые достижения коллектива с задачами, которые ставит перед нами партия. И вот этот момент про Ленина, партию и комсомол тоже хорошо звучит. Есть правильный акцент на преемственности поколений. Ленин заложил основы нашего государства, партия продолжает его дело, а комсомол — это наша молодая смена. Вот это обязательно оставь.

— Значит, не переписывать?

— Думаю, нет. Но я бы добавила немного больше конкретики. Не просто «строим светлое будущее», а показать, что это будущее создаётся вот здесь, руками этих самых рабочих. План выполняют не где-то там, в газетах, а конкретные люди. Вот об этом нужно сказать.

Я задумался.

— То есть добавить больше рабочих подвигов?

— Не подвигов, Лёшка. Примеров. Чтобы человек, который тебя слушает, понимал: речь не о каких-то абстрактных людях, а о нём самом, о его товарищах, о его бригаде. Тогда это будет восприниматься совсем иначе.

Я кивнул.

— Понял.

Светлана Андреевна протянула мне листок.

— В целом хорошо. Серов, думаю, тоже особо придираться не станет.

Я спрятал свои каракули обратно в сумку.

Вот это уже было приятной новостью. Потому что меньше всего на свете мне сейчас хотелось просидеть у товарища первого пару часов, переписывая каждую вторую строчку под очередной виток партийной мудрости.

Мы ещё некоторое время поговорили со Светланой Андреевной о делах комсомольских, о предстоящем конкурсе, на который она пообещала обязательно приехать и даже посидеть в жюри.

В общем, разговор получился вполне душевный, если не считать того, что мне всё-таки хотелось поскорее от Серова отвязаться и наконец отправиться домой. А то засиделся я в здании райкома, как будто приехал не к первому секретарю, а на чаепитие к любимой девушке.

Наконец я понял, что пора заканчивать наш приятный диалог, и поднялся со стула.

— Ну что ж, Светлана Андреевна, тогда я, пожалуй, пойду.

Никонова кивнула, тоже вроде как со мной попрощалась.

Я встал, сделал шаг к двери и тут услышал:

— Алексей, ты ничего не забыл?

Я остановился.

Вот это уже интересно.

Начал машинально проверять карманы. Пиджак — на месте. Брюки — тоже. Ключи есть, ручка… ручка почему-то оказалась в другом кармане, хотя я совершенно точно помнил, что клал её сюда. Листок с речью в сумке. Сумка при мне.

Вроде ничего не забыл.

— Нет, Светлана Андреевна. А что? — не понимая, куда она клонит, поинтересовался я.

Она посмотрела на меня и вдруг едва заметно шевельнула губами. Причём так, чтобы за дверью, не дай бог, какой-нибудь любопытный комсомолец не услышал. Одними губами, совершенно беззвучно она сказала:

«А поцеловать?»

После чего ещё и сложила губы трубочкой, чтобы я дубина бестолковая, окончательно понял, чего ей надо.

Я на секунду даже завис.

Вот же проказница, эта второй секретарь!

И ведь, что самое интересное, отказываться от такого предложения я вовсе не собирался. Я что, идиот? Тем более Светлана Андреевна мне нравилась, чего уж тут перед собой изображать принципиального борца за моральные устои.

Я подошёл к столу, перегнулся через него и быстро чмокнул её в алые губы.

Никонова довольно улыбнулась, а я, подмигнув ей, закинул сумку на плечо и направился к двери.

Ну а дальше меня ждал кабинет товарища Серова.

Надеюсь, у него целоваться не придётся? Шучу, конечно. Первый секретарь всё-таки мужик серьёзный.

До кабинета Серова я добрался без приключений. Секретарша, едва я назвал себя, посмотрела на меня поверх очков, потом на часы и только после этого кивнула:

— Заходите. Товарищ Серов на месте.

Я постучал и, услышав с той стороны разрешение, вошёл.

И знаете, чего я ожидал? Да практически чего угодно, только не того, что увидел. Серов стоял у своего стола и складывал бумаги в здоровенный кожаный портфель. Причём не просто складывал, а делал это с таким сосредоточенным видом, будто от правильного расположения этих бумажек зависела судьба мировой революции.

Увидев, что кто-то вошёл, он поднял голову.

— А, Алексей. Чего пришёл? — улыбнулся мне он.

Я достал из сумки листок и протянул ему.

— Вот, товарищ Серов. Речь написал.

Он взял бумагу, развернул её, пробежался взглядом по моим каракулям и на несколько секунд задумался. Судя по выражению его лица, разобрать написанное мной оказалось задачкой не из простых.

Первый секретарь поднял на меня глаза:

— Может, сам прочитаешь?

— Конечно. Без проблем.

Я взял листок обратно и начал читать.

Вот представьте картину. Стою я перед первым секретарём райкома и с выражением человека, которому доверили донести до человечества истину, зачитываю собственноручно написанную речь о комсомоле, Ленине, партии, светлом будущем и всех тех великих свершениях, без которых, как мне казалось, ни один уважающий себя комсомолец просто не мог прожить и дня.

А Серов в это время собирает портфель.

Я читаю:

— «Комсомол всегда был и остаётся передовым отрядом нашей молодёжи, верным помощником партии…»

Серов одобрительно кивает.

Я переворачиваю лист.

— «Под руководством товарища Ленина молодёжь нашей страны…»

Он хмыкает.

Я продолжаю.

Серов складывает очередную пачку бумаг, на секунду замирает, словно над чем-то задумался, потом снова кивает.

Я уже сам не понимал, что происходит. То ли он действительно внимательно слушал, то ли просто таким образом показывал, что пока не уснул от моих речей. Но останавливаться было нельзя, поэтому я добросовестно дочитал до конца, включая все положенные призывы, почести и прочую словесную билеберду.

Наконец я закончил, опустил листок и поднял глаза.

Серов сидел за своим столом, держа у груди закрытый кожаный портфель. Он поглядел на меня, потом на листок бумаги и сказал:

— А неплохо, Алексей. Очень даже неплохо.

Я даже немного растерялся.

— И что? — осторожно поинтересовался я.

— Что «что»?

— Ничего менять не будем?

— А зачем? — недоумевающе посмотрел на меня первый секретарь. — По-моему, тут всё отлично. И содержание правильное, и акценты расставлены верно, как надо.

Он махнул рукой и сказал:

— Утверждаю.

Я чуть не переспросил, действительно ли на этом всё?

А Серов в этот момент взглянул на часы на руке и поднялся из-за стола.

— Извини, Алексей, время поджимает. Ждут в обкоме, а туда добраться ещё надо.

— Конечно, конечно.

Он взял портфель и направился к выходу, а я так и застыл.

«Ну вот как так? — подумал я. — Я уже себе навыдумывал, что сейчас этот дядька с меня живого не слезет, пока мои писульки не доведёт до идеологического совершенства. Представлял уже, как мы будем часами переставлять слова местами, добавлять Ленина, убирать лишнее и снова добавлять партию, а в конце ещё раз всё перепишем начисто. А тут на тебе — „утверждаю“».

Ну не красота ли? А?

Ведь мне это только на руку. Не придётся до ночи раскатывать по городу, а мне ведь ещё сегодня к Вадику заскочить надо и рассчитаться с ним честь по чести.

Я закинул сумку на плечо и двинулся вслед за Серовым.

Оставалось надеяться, что сегодняшний день больше никаких сюрпризов мне не принесёт.

От Серова я вышел с таким облегчением, будто не из райкома, а с экзамена, на котором заранее рассчитывал получить пару, но каким-то чудом умудрился сдать с отличием. А ведь накрутил себя перед встречей будь здоров. Уже представлял, как первый секретарь сейчас разложит мою речь по косточкам, ткнёт пальцем в каждую неудачную фразу, заставит переписать половину текста, а заодно прочитает небольшую лекцию о том, как настоящий комсомолец должен правильно понимать слова «Ленин», «партия» и «светлое будущее».

А в итоге — несколько минут, пара кивков и короткое:

«Утверждаю».

Вот ведь как в жизни бывает!

Теперь можно было спокойно заниматься своими делами. А главным делом на сегодня был Вадик.

После райкома я сразу отправился к нему. Надо было отдать деньги за французские колготки, которые я так ловко пристроил Анне Сергеевне. Правда, сама Анна Сергеевна их не себе брала, а попросила для своих подруг. В общем, все остались довольны: она с товаром, а я с наваром. В общей сложности получилось слупить с них два червонца сверху.

Для меня, человека двадцать первого века, два червонца казались суммой смешной. Ну что такое двадцать рублей? В моём времени на них точно не разгуляешься, даже обычное мороженое стоит дороже. А вот здесь это совсем другие деньги. Не состояние, конечно, но и не та сумма, которую можно, не задумываясь, вытащить из кармана и спустить за один вечер.

Правда, радоваться раньше времени не стоило. Деньги Вадику я ещё должен был отдать, зато мои два червонца считай точно при мне. И вот тут начиналось самое приятное.

Тратить их пока не собирался. Хотел сначала присмотреть что-нибудь для мамы к Новому году.

До праздника, конечно, ещё оставалось прилично времени, но мне захотелось подготовиться заранее.

В моём будущем с подарками вообще всё просто было: зашёл в магазин, выбрал, что понравилось, расплатился, а если совсем лень — доставку домой закажи.

А здесь попробуй найди то, что действительно хочется подарить. Хорошие вещи просто так на полках не валяются. Что-то дефицит, за чем-то очередь километровую надо отстоять, но чаще всего нужного товара в магазине просто нет, и нет его уже несколько лет, зато продавщица уверенно заявляет, что «вот-вот должны завезти».

Поэтому я решил хотя бы посмотреть, что вообще можно выбрать в закромах Вадима. Может, духи какие-нибудь приличные найдутся. Или косметика на крайний случай. Или ещё что-нибудь, чему мама действительно обрадуется.

Я шагал по заснеженной улице и перебирал в голове варианты, стараясь сразу отмести всякую ненужную ерунду и не залипать на первую же красивую вещь, которая попадётся на глаза.

Потому что себя я знал.

Увидишь что-нибудь прикольное — сразу возникает мысль: «А почему бы и нет? Завтра ещё заработаю».

А потом проходит час, и ты стоишь с пустыми карманами и пытаешься понять: а на хрена я вообще это купил?

Так что на этот раз я решил держать себя в руках. В конце концов, до Нового года ещё надо дожить.

И это я не про себя, а скорее про свой кошелёк. Деньги в моих руках — они как вода: только что были, и снова карманы пустые. Ну не умею я копить. Не научился.

Там-то, в моём времени, у меня вообще с наличностью проблем не было. Набрал предкам — через минуту у тебя приличная сумма на карте. А тут мои новые родители живут от зарплаты до зарплаты, пытаясь хоть какие-то копейки отложить. И вот так практически живёт вся страна. Вы спросите: хочу ли я, как в моё время писали в книгах, спасать СССР?

Отвечаю: а оно мне надо? Да и как я это сделаю? Я не историк, важных дат не помню, и не инженер-конструктор, чтобы заниматься тут прогрессорством.

Я вообще на филолога учился, и если бы не деньги моих предков, то меня, наверно, уже с первого курса выперли как пить дать. Я же был обычным мажором у себя там. Меня интересовали всего две вещи: как у родителей побольше денег взять и девку симпатичную в клубе снять. Ага?

До подвала Вадима я добрался без четверти пять.

Подойдя к двери, постучал условным стуком — три коротких и два длинных — и замер, прислушиваясь. Внутри почти сразу что-то лязгнуло, потом звякнул засов, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель высунулась знакомая физиономия фарцовщика.

Увидев Вадима, я расплылся в улыбке и негромко, но достаточно бодро гаркнул:

— Открывай, Сова! Медведь пришёл!

Фразочка была из популярного советского мультика, и Вадим её прекрасно знал. Правда, юмора моего он не оценил. Видимо, у человека, занимающегося нелегальной торговлей импортными шмотками, чувство юмора постепенно атрофируется.

«Профессиональное заболевание, скорее всего», — подумал я.

— Тише ты, придурок! — тут же шикнул он на меня и выглянув за дверь быстро оглядел улицу за моей за спиной. — Чего орёшь-то?

— Как чего? — я поправил съехавшую набок шапку и состроил обиженную физиономию. — Соскучился.

— Соскучился он… Проходи давай, пока нас кто-нибудь не срисовал.

Я протиснулся внутрь, а Вадим тут же захлопнул дверь и с особым усердием задвинул засов. После чего ещё несколько секунд постоял, прислушиваясь к звукам снаружи.

Ну вот.

Теперь, когда он убедился, что за дверью не стоит дружный наряд ОБХСС во главе с участковым, можно было переходить к нашим маленьким нелегальным делишкам. Правда, слово «маленьким» тут скорее для красоты.

Деньги за товар я принёс, а дальше оставалось только честно рассчитаться и решить, что бы мне такого интересного приобрести для своей родительницы к Новому году. По крайней мере, именно на это я и рассчитывал.

Я расстегнул сумку, достал деньги и принялся отсчитывать Вадику причитающуюся сумму. Купюры легли ему в ладонь одна за другой, после чего он быстро пересчитал их сам. Ну а что? Доверяй, но проверяй. Особенно когда дело касается денег.

— Всё верно, — наконец кивнул он и убрал купюры в карман брюк.

— Слушай, у меня к тебе ещё одна просьба.

Вадим посмотрел на меня с некоторым подозрением и сказал:

— Озвучивай.

Я немного помялся, почесал большим пальцем щёку и начал объяснять:

— Подбери что-нибудь такое, что маме можно на Новый год подарить. Не слишком дорогое, но чтобы вещь нормальная была. Понимаешь, о чём я… ну, чтобы не выглядело так, будто я в последний момент схватил первое, что под руку подвернулось.

— А что именно ты хотел? И денег у тебя сколько? — нахмурился Вадик и присел на край стола, скрестив руки на груди.

Я достал из кармана оставшиеся две купюры и помахал ими перед его носом.

— Вот весь мой капитал.

— Всего двадцатка? — рассмеялся он.

— Ага, — вздохнул я и потёр переносицу.

— Не густо, — с каким-то сожалением посмотрел он на мои купюры.

— Вадим, я же не подпольный миллионер в самом деле. Обычный советский школьник. — Я немного помолчал и добавил: — Ну… или не совсем обычный.

Фарцовщик посмотрел на меня, будто пытаясь понять, шучу ли я сейчас или говорю серьёзно.

— Ладно, — наконец сказал он. — Погляжу, что есть.

Вадик ещё раз окинул меня взглядом, потом хмыкнул и полез в свои запасы.

Коробок у него здесь, похоже, было очень много. Он отодвинул одну, под ней обнаружилась вторая, из второй вытащил какую-то пачку свёртков и, недовольно бурча себе под нос, отложил их в сторону.

— Где же я их… — Вадик почесал затылок и заглянул за деревянный ящик. — Вот ведь точно помню, что были.

— Может, то, что ты ищешь, уже продал? — предположил я.

— Очень смешно, — буркнул он в ответ. — Я что, Лёх, по-твоему, страдаю забывчивостью?

Злить его дальше я не решился, как и вставлять под руку свои комментарии тоже. А то сейчас укажет мне на дверь — и потом пиши пропало.

Вадим достал ещё одну коробку, поставил на стол, смахнул с неё ладонью пыль и принялся копаться. Внутри лежало всякое барахло, на которое я даже смотреть не стал.

— Не, это не та коробка… — наконец сказал он и полез за следующей.

Следующая коробка была с какими-то рубашками, и он опять сказал:

— Тоже не то.

Потом были несколько упаковок нижнего белья.

Наконец он вытащил из глубины очередной коробки несколько аккуратно сложенных вещей и разложил их передо мной.

— Вот.

Я посмотрел.

Ночные рубашки. Немецкие.

Вадик, приподняв палец, видимо для значимости, и добавил:

— Это тебе не хухры-мухры, а Германия.

Но я его сразу обломал:

— Не, не то. Как ты себе представляешь, если я буду дарить маме на Новый год ночную рубашку? Это же зашквар, — невозмутимо сказал я.

— Чего? — не понял фарцовщик моего последнего словечка.

Я лишь отмахнулся — мол, не бери в голову, — и давай искать дальше чего-нибудь стоящего.

Вадик тем временем снова полез в свои коробки и вскоре вытащил несколько небольших наборов косметики. Разложил их рядом на столе, потом добавил несколько помад.

— Вот это пока посмотри, вдруг подойдёт?

Я взял одну коробочку, покрутил в руках.

— А это что?

— Косметика венгерская. Тени там всякие, пудры. Я, Лёх, не особо разбираюсь в этих бабских премудростях, но берут довольно неплохо.

Я покрутил в руках набор, внимательно его рассмотрел и положил обратно на стол.

Если ничего для мамы не найдём, Таньке возьму. Она точно рада будет.

— Сколько? — спросил я копающегося в своём барахле Вадика.

— Ты про косметику?

— Ага.

— Для тебя по семь целковых.

— Понял, — ответил я и взглядом показал: мол, давай ещё ищи, мой верный Мухтар.

Вадик недовольно фыркнул и снова полез в свои кущи.

Через несколько минут он достал небольшую светлую картонную коробочку с причудливыми пятнами-разводами — будто кто-то небрежно стряхнул с пера чернильные капли, и они застыли, сплетаясь в загадочный узор.

— Вот, — сказал довольный Вадик. — Нашёл. Это, Лёха, те самые кляксы, за которые все бабы готовы душу продать. Видишь, тут у меня немного коробка помялась, поэтому никто не купил. Последняя коробка осталась, я даже, если честно, забыл про неё. Бери за два червонца, точно не прогадаешь, — начал он убеждать меня.

А меня и не надо было ни в чём убеждать. Я сразу понял: это именно то, что мне нужно и что подойдёт для подарка маме на Новый год. И пусть даже уголок на упаковке немного замят — для меня это вообще не играло никакой роли. Потому как это была настоящая Франция. Не какая-нибудь подделка и не прибалтийская попытка сделать парфюм, похожий на французский. Это, мать его, Франция.

Вадик осторожно поставил коробочку на стол, я покрутил её в пальцах, а потом открыл.

Внутри лежал небольшой флакон духов.

Я поднял глаза на него.

— Настоящие?

— А то. Climat Lancôme.

Я осторожно понюхал.

Запах оказался отменным.

Я ещё раз посмотрел на флакон и наконец понял, что с подарком маме я определился окончательно.

— Вот это маме, пожалуй, определённо понравится, — восторженно произнёс я.

— Я даже не сомневаюсь, — хихикнул довольный Вадик.

— Двадцать? — спросил я, подняв на него глаза.

Он усмехнулся и, присев на край стола, сделал задумчивый вид, будто думает, продавать ли мне духи или оставить себе.

Я уже мысленно готовился услышать другую сумму, после которой со своими грошами и гордым видом покину этот подвал, а новогодний подарок маме придётся искать в другом месте.

— Ладно, — сказал он, слезая со стола. — Бери за двадцать.

Он протянул ладонь в мою сторону, а я положил на неё два червонца.

— Всё, доволен? — спросил он.

— Ага, — мотнул я головой, осторожно убирая такую драгоценность в свою сумку.

Пока я застёгивал сумку, Вадик достал пачку «Мальборо», щёлкнул зажигалкой и закурил. Запах сигарет мне и в той жизни не особо нравился, а тут я даже закашлялся. Ну а что? В подвале вентиляции толком не было, и мне приходилось дышать этой гадостью.

Ничего, конечно, высказывать ему я не стал. Мало ли, ещё обидится. Да и если посмотреть фильмы, которые показывали по современному телевидению, то я порой замечал, что главные герои, казалось, вообще папиросу изо рта никогда не вынимают. Курили везде: дома, на работе, на улице, в кино, в компании. В эти годы курение было совершенно естественным процессом, и Минздрав курильщиков вообще не гонял и не штрафовал. Даже если рядом дети находились, на это совсем никто внимания не обращал.

Эх… а через каких-то пять десятков лет…

Додумать свою мысль я не успел. Натянув на голову своего «Петушка», попрощался с Вадимом и наконец вышел из подвала на улицу, глотнув полной грудью свежего воздуха.

Вот это другое дело!

Прогоняя из лёгких табачный дым, я глянул на часы. Всего-то половина шестого. Ну, в общем, не так уж и долго я у Вадика просидел в подвале. Зато для мамы какой подарок отхватил!

У-у-у!

Следующие две недели пролетели как-то совсем незаметно. Утром — школа, потом дела комсомольские, а вечером — Вадиков подвал, и уже после на боковую. Вроде бы ничего особенного не происходило, а время почему-то летело со скоростью, которой я от него совершенно не ожидал. Впрочем, когда есть чем заняться, оно всегда так бывает. Пока бездельничаешь, день тянется как резиновый, смотришь на часы через каждые полчаса, а там прошло всего-то минут десять. Стоит только появиться делам — оглянуться не успеваешь, а уже конец месяца на носу. Вот и именно сейчас всё так и произошло.

За последние две недели я успел выступить перед рабочими ЗИЛа. Народ мою речь, кажется, принял довольно неплохо. После того как я закончил, сначала повисла короткая тишина, и я уже начал подозревать, что ляпнул с трибуны что-то не то, а потом кто-то хлопнул, за ним ещё несколько человек, и через пару секунд весь зал заполнился аплодисментами.

Причём не таких, что бывают лишь из вежливости: похлопали, вроде как это положено, и разошлись по своим рабочим местам. Здесь народ отреагировал вполне искренне. Кто-то что-то крикнул из толпы, ему ответили с другого конца зала, потом подключился ещё один голос, и вскоре я уже стоял посреди довольно приличного гама.

Что именно рабочие кричали, я так и не разобрал. Да и какая, собственно, разница? Если люди улыбаются, хлопают и не пытаются запустить в тебя чем-нибудь тяжёлым, значит, выступление прошло достойно. Я улыбнулся, помахал им рукой и на этом счёл свою ораторскую миссию на заводе законченной. По крайней мере до следующего раза.

А вот в школе всё получилось ещё гораздо интереснее. Наша химичка, по всей видимости, всё-таки не удержала язык за зубами и кому-то из педагогов рассказала про наши незаконные делишки с дефицитным товаром. Подробностей я не знал, но, судя по всему, рассказ получился вполне убедительным, потому как вскоре ко мне одна за другой начали подходить учительницы нашей школы. Сначала осторожно, как бы между прочим. А потом уже абсолютно не стесняясь.

— Лёш, а у тебя случайно таких-то, таких-то духов нет?

Потом выяснялось, что нужны не только духи, а ещё разные тени, туши, помады. Причём желательно именно такие, как у той очередной подруги, которой кто-то из знакомых привёз по большому блату из-за границы. Бабы они и в Африке бабы.

Ну а дальше понеслась душа в рай. Ежедневно у меня образовывались списки заказов на всякие помады, пудры, какие-то кремы, баночки и флакончики, названия которых я иногда даже запомнить не успевал. В результате пришлось чуть ли не каждый день наведываться к Вадику в подвал. В итоге перед праздниками, как я понял, мои учительницы скупили у него почти всю парфюмерию и косметику.

Впрочем, Вадик был очень доволен. Ещё бы ему не быть довольным. Деньги я отдавал сразу, без разговоров и попыток выторговать скидку, а покупательницы в лице моих педагогов приходили в восторг от скорости, с которой выполнялись их маленькие дефицитные желания. Вскоре Вадик начал посматривать на меня уже с некоторым уважением. Хотя, если честно, после тех сумм, которые я ему за пару недель заработал, уважение это было вполне заслуженным.

Однако я тоже не в накладе остался. Денег удалось подкопить прилично, и теперь я мог совершенно спокойно думать о новогодних подарках для домашних. Причём уже не в духе «лишь бы что-нибудь купить», а выбрать действительно стоящие вещи. Кстати, для Татьяны я тоже кое-что присмотрел, но пока ей об этом не говорил. Хотелось оставить подарок сюрпризом. В конце концов, если заранее рассказать человеку, что именно ты приготовил ему на Новый год, то это уже получается не сюрприз, а какая-то ерунда.

Хотя, если честно, сейчас все эти мысли были немного некстати, потому что я сидел в актовом зале и наблюдал за тем, как Мишка Смирнов в который раз пытается проверить, всё ли готово.

До начала конкурса оставался примерно час, а мой приятель уже успел несколько раз пройтись от сцены до кулис и обратно. Проверил, работает ли микрофон, потом почему-то проверил его ещё раз, уточнил порядок выхода девушек на сцену, заглянул за занавес и снова вернулся в зал. По всему его виду было понятно: он старается держать ситуацию под контролем. Другое дело, что сама ситуация явно не собиралась поддаваться контролю.

Девчонки тем временем так же готовились к выступлению. Кто-то поправлял школьное платье, кто-то причёску, а кто-то помогал подруге закрепить ленту в волосах. Некоторые смеялись и переговаривались, другие заметно нервничали и в который раз уточняли, когда именно им выходить.

Чем ближе было до начала конкурса, тем тише становились их разговоры. Ещё недавно за кулисами стоял обычный школьный шум, а теперь каждая старалась выглядеть так, будто совершенно не волнуется. Получалось это примерно у половины. Остальные волновались вполне открыто, но делали вид, что просто очень заняты подолами своих платьев.

И только Танька Коровкина сохраняла абсолютное спокойствие. Она вообще выглядела так, будто конкурс придумали специально ради неё, а все остальные сюда пришли исключительно для массовки. Красотка, что тут скажешь?

Я сидел в дальнем углу актового зала и старался Мишке не мешать. Вообще-то мне нравилось смотреть, как он занимается делом. Когда он за что-нибудь брался, то входил в процесс целиком. Мог десять раз проверить одну и ту же мелочь, поспорить из-за какой-нибудь ерунды, потом ещё раз всё перепроверить и только после этого успокоиться. Иногда это даже раздражало, но сейчас я его понимал. Для него конкурс был не просто очередным школьным мероприятием, которое надо провести, чтобы директор потом поставил галочку в личном деле. Мишка действительно хотел, чтобы всё получилось идеально. Перфекционист, мать его за ногу.

Впрочем, судя по выражению его лица, если хоть что-нибудь пойдёт не так, виноватым он первым назначит самого себя.

Я машинально посмотрел на часы. До начала оставалось совсем немного. Подготовка почти закончилась, участницы заняли свои места, последние вопросы были решены, и теперь оставалось только дождаться назначенного времени.

Совсем скоро всё должно было начаться. А пока в актовом зале ещё сохранялась та особенная тишина, которая бывает перед любым школьным мероприятием. Когда вроде бы ничего ещё не произошло, но все уже понимают: дальше отступать некуда.

Ровно в четыре часа Татьяна вышла на сцену. Держалась она так, будто перед ней был полный Кремлёвский дворец, а не актовый зал нашей школы, где половину зрителей она знала если не по имени, то хотя бы в лицо. Подойдя к микрофону, поправила причёску, слегка постучала ладонью по сетке микрофона и посмотрела в зал.

— Раз-раз… Как слышно?

— Слышно! — тут же отозвалось несколько голосов.

— Отлично, — улыбнулась Татьяна, подняла большой палец и сняла микрофон со стойки.

— Тогда начинаем, ребята?

Гул в актовом зале после этого как-то сам собой пошёл на убыль. Ещё минуту назад, пока народ рассаживался по местам, здесь стоял такой шум, что соседям, чтобы поговорить, приходилось кричать практически в ухо. Теперь же даже самые разговорчивые школьные хулиганы притихли и повернули головы к сцене. Кто-то ещё успел скрипнуть креслом, кто-то о чём-то шептался, но и эти звуки постепенно стихли.

На первом ряду сидели учителя, несколько представителей райкома и обкома и, конечно же, жюри. Последних было видно сразу. Сидели они чинно, с серьёзными лицами и таким выражением, будто пришли не девочек на школьном конкурсе оценивать, а принимать государственный экзамен.

Среди них я сразу узнал Светлану Андреевну, нашего директора школы, ну и завуча, куда ж без неё. А вот двух других женщин я раньше никогда не видел. Сидели они с таким видом, что я почти не сомневался: обкомовские. Причём не какой-нибудь там отдел культуры, а люди гораздо серьёзнее. По крайней мере, выглядели они именно так.

Правда, я почему-то подозревал, что к концу конкурса выражения лиц у жюри станут немного другими. Особенно после того, как конкурсантки доберутся до кулинарных и хозяйственных заданий. Одно дело сидеть с серьёзным видом и ставить оценки в бумажке, и совсем другое — пробовать то, что приготовили девчонки. Тут уж никакой обком не останется равнодушным.

За первым рядом уже расселись школьники. Мест, как это обычно бывает, на всех не хватило, поэтому часть ребят осталась стоять вдоль стен, подпирая их спинами и вытягивая шеи, чтобы не пропустить ничего интересного. Впрочем, кого это когда-нибудь останавливало? В школе вообще существовало простое правило: кто первым занял стул, тот и прав, а остальные вполне могут постоять и делать вид, что им так даже удобнее.

Татьяна ещё раз оглядела зал, дождалась, пока последние разговоры окончательно стихнут, и только после этого начала конкурс.

Я сидел сбоку, недалеко от сцены, и наблюдал за происходящим. Мишка сегодня явно был на седьмом небе от счастья. Ещё бы! Столько времени потратил на подготовку, столько раз прогонял с девчонками каждый этап, что теперь, похоже, готов был лично за каждого участника отвечать собственной головой. Причём, зная его, я ничуть не удивился бы, если бы он действительно считал это своей личной ответственностью.

На сцену одна за другой вышли все участницы. По три девушки от каждого класса — седьмого, восьмого, девятого и десятого. Всего получилось двенадцать команд. Встали в ряд и замерли, ожидая начала конкурса.

Я посмотрел на них и невольно улыбнулся. Никаких тебе современных нарядов, конечно, и в помине не было. Большинство девчонок стояли в обычных школьных коричневых платьях, некоторые — в белых фартуках. На воротничках — аккуратные белые вставки, всё застёгнуто, причёски скромные и без всяких попыток превратить школьную сцену в подиум.

У младших волосы были в основном заплетены в косы, у старших — хвосты или простые причёски. Никаких километровых ресниц, маникюра и прочей боевой раскраски. Хотя, если честно, некоторые всё-таки постарались выглядеть наряднее обычного. У одной в волосах красовалась большая белая лента, другая явно минут двадцать перед зеркалом укладывала чёлку, а у нескольких старшеклассниц я даже заметил лёгкий намёк на косметику.

Намёк именно лёгкий. Так, чтобы учительницы не сразу заметили и не отправили умываться. Впрочем, судя по тому, насколько старательно девчонки делали вид, что ничего особенного с ними сегодня не произошло, именно на это они и рассчитывали. Хотя для семидесятого года это уже, наверное, почти вечерний макияж.

Татьяна тем временем объявила первый конкурс.

— Представление команд!

Каждая команда должна назвать своё название, представить капитана и произнести девиз. Оцениваться будут оригинальность, дружность и, конечно, задор!

Девчонки по очереди представились, назвали свои команды и дружно произнесли заранее подготовленные девизы. Где-то получилось громко и слаженно, где-то одна участница начинала чуть раньше остальных, но в целом выглядело всё вполне прилично. Когда последняя команда закончила, Татьяна попросила жюри выставить оценки.

Пять карандашей одновременно заскрипели по бумаге. Жюри переглянулось, что-то коротко обсудило между собой, и через минуту Татьяна уже объявила следующий конкурс.

Дальше всё пошло как по маслу.

Вторым был конкурс на смекалку. Татьяна задавала каждой команде по несколько вопросов, причём ничего особо заумного там не было. Скорее проверяли, кто быстрее сообразит и не начнёт обсуждать очевидную вещь всем классом.

— Почему железный гвоздь тонет в воде, а огромный деревянный корабль не тонет?

Девчонки начали шептаться, а одна из участниц почти сразу подняла руку и ответила. Потом пошёл следующий вопрос:

— Что тяжелее: килограмм ваты или килограмм железа?

Тут зал даже засмеялся, потому что вопрос был из тех, на которые хочется ответить «конечно, железо», а потом уже вспомнить, что килограмм он и в Африке килограмм.

Но настоящий интерес вызвал последний вопрос:

— У вас есть три спички. Как из них сделать четыре, не ломая?

Вот тут девушки зависли уже всерьёз. Несколько человек начали что-то быстро обсуждать между собой, одна участница даже показала руками какой-то вариант, но остальные тут же его забраковали. Наконец одна из десятиклассниц что-то сказала подруге, та кивнула, и через секунду три спички легли на стол в виде римской цифры четыре.

Жюри довольно заулыбалось.

— Правильно! — подтвердила Татьяна.

Зал загудел и захлопал. Видно было, что задачка понравилась не только участницам, но и зрителям.

После третьего этапа команд осталось уже шесть. Остальные, судя по всему, набрали меньше баллов и дальше в конкурс не прошли.

Следующим был хозяйственный конкурс. Вот тут уже стало действительно весело.

На сцену вынесли несколько столов. На каждом лежали иголки, нитки, пуговицы, кусочки ткани и носовые платки. Задача вроде бы простая: за отведённое время пришить пуговицу и аккуратно заштопать небольшой разрез на ткани.

Я смотрел на всё это и невольно думал, что для современных девчонок моего времени подобный конкурс выглядел бы почти издевательством. Представляю реакцию какой-нибудь школьницы: «А иголка зачем? А можно я в Ютубе посмотрю сначала?» Но здесь это было совершенно обычным делом. Более того, девушки действительно умели шить и штопать.

Причём некоторые орудовали иголкой так ловко, что мне оставалось только уважительно кивать. Я бы за такую скорость, пожалуй, ещё и премию им выписал.

Самой младшей участнице, правда, с самого начала не повезло. Она умудрилась уронить пуговицу, потом долго искала её под столом, а когда наконец нашла, обнаружила, что нитка успела запутаться. Девочка покраснела до ушей, пока сидевшие в зале школьники откровенно веселились.

К её чести, она не растерялась. Быстро распутала нитку, сосредоточилась и закончила работу. Причём пуговицу пришила настолько аккуратно, что, когда жюри выставляло оценки, Светлана Андреевна отдельно её похвалила за настойчивость.

Вот тогда зал уже не смеялся. Наоборот, девочка подняла голову и впервые за весь конкурс улыбнулась. Похоже, не зря она всё-таки полезла за этой несчастной пуговицей под стол.

Следующим был конкурс «Хозяюшка».

На столы заранее выставили продукты, приготовленные школьной столовой. Ничего особенного — всё самое обычное, что можно было найти на кухне: картофель, морковь, яйца, зелень, хлеб. Девушкам предстояло быстро и аккуратно приготовить простое блюдо, а потом ещё и объяснить жюри, как его лучше подать.

О заморских салатах, конечно, речи не шло. Да и откуда им здесь взяться? Авокадо в школьной столовой семидесятого года выглядело бы примерно так же уместно, как космонавт на сельском рынке. Поэтому всё было наше, родное и вполне привычное.

Одна команда готовила бутерброды, другая — салат, третьей досталось красиво оформить готовое блюдо, а четвёртой пришлось накрыть стол к чаепитию.

И вот тут произошло неожиданное. Десятиклассницы, которые до этого уверенно держались почти во всех конкурсах, умудрились проиграть восьмому классу. Причём проиграли не из-за какой-нибудь сложной задачи, а, можно сказать, на ровном месте.

Одна из восьмиклассниц так аккуратно и красиво разложила всё на тарелке, что даже директор не удержался.

— Вот это уже готовые хозяйки, — похвалил он девушек, внимательно разглядывая результат.

Девушки сразу засмущались, опустили глаза и улыбнулись. По ним было видно, что похвала директора для них оказалась едва ли не важнее самой оценки.

После хозяйственного конкурса Татьяна дала девчонкам немного перевести дух и объявила музыкальную паузу.

Тут уже в дело вступил аккордеон. Сбоку на сцене всё это время сидела Мишкина девушка. Она вообще была у нас человеком незаметным, но крайне полезным. По моей современной классификации — отвечала за музыкальные перебивки, чтобы зрители между конкурсами не начали зевать и разглядывать потолок.

Пока девушки из оставшихся трёх команд готовились к следующему этапу, она играла какую-то бодрую мелодию, время от времени меняя её на другую. Получалось вполне неплохо. Народ в зале не скучал, а некоторые даже начали тихонько отбивать такт ногами.

Именно в этот момент я вдруг понял одну простую вещь: весь этот конкурс вообще был не столько про то, кто лучше пришивает пуговицы, быстрее отвечает на вопросы или аккуратнее накрывает стол.

Девчонки просто хотели показать себя.

Кто-то был смелее, кто-то страшно стеснялся. Одна прекрасно отвечала на вопросы, но стоило ей выйти на сцену — и она сразу начинала путаться. У другой руки дрожали так, что иголка едва не выпадала из пальцев, зато в другом конкурсе она вдруг совершенно преображалась. А кто-то, наоборот, чувствовал себя перед полным залом так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Предпоследним конкурсом Татьяна объявила творческий.

Здесь всё было куда проще: каждой команде предстояло либо спеть песню, либо рассказать стихотворение — причём такое, которое понравится и жюри, и залу.

Моя принцесса, как я её иногда про себя называл, не давала зрителям расслабиться. Стоило на сцене закончиться одному выступлению, как она тут же подхватывала эстафету: коротко комментировала номер, задавала вопросы залу, просила поддержать участниц аплодисментами. В общем, работала так, будто не школьный конкурс ведёт, а настоящий концерт.

Одна команда из параллельного девятого класса решила не мудрить и ограничилась стихотворением Маяковского. Две другие выбрали песни под аккомпанемент аккордеона. Одна выступила довольно уверенно, у другой в середине песни одна девушка на секунду сбилась, от нервов позабыв слова, но её подруги тут же подхватили, и номер продолжился.

Когда все три команды закончили, Татьяна неожиданно попросила жюри пока не выставлять оценки.

— А теперь давайте решим вместе со зрителями, кто достоин выйти в финал!

Зал сразу оживился. Тут уже никаких карандашей и протоколов не требовалось. Кто-то начал выкрикивать название понравившейся команды, а потом по просьбе Татьяны проголосовали аплодисментами.

В итоге громче всего зал поддержал две команды, исполнявшие песни. Именно они и прошли в финал.

А вот последний конкурс был нашей маленькой изюминкой.

Вы спросите, какой?

Конкурс красоты.

Правда, назвать его так мы не рискнули. Всё-таки местные чиновники до конкурсов красоты ещё морально не доросли. Да и само слово для школьного мероприятия звучало бы слишком уж буржуазно. Поэтому мы назвали финал совершенно безобидно — «Модница».

Звучало почти прилично и никаких подозрительных мыслей ни у кого не вызывало.

Смысл конкурса, правда, оставался примерно тем же. Девушки должны были продемонстрировать наряды, которые их команда заранее сшила своими руками на уроках труда. Причём оценивалось не только то, насколько красиво он выглядел, но и сама работа: аккуратность швов, сложность фасона и то, насколько удачно девушки могли представить свои наряды.

Вот тут участницы уже успели переодеться, и когда сцена снова открылась, я невольно присвистнул про себя.

Конечно, никаких мини-юбок и платьев, от которых у половины зала случился бы инфаркт, здесь не было. Семидесятый год всё-таки. Девушки вышли в лучших нарядах: простых платьях, юбках с блузками. Кому-то шить помогали мамы или бабушки, а у кого-то, судя по всему, и вовсе вся семья принимала участие в создании образа.

Зато сидели наряды на девушках аккуратно, и сразу было видно, что они старались.

Всё скромно, без лишней показухи, но каждая хотела выглядеть красиво.

На сцену по очереди начали выходить девушки. Каждая демонстрировала свой наряд, поворачивалась перед залом, а потом коротко рассказывала, кто и как его шил. Где-то чувствовалась работа мамы или бабушки, где-то девчонки действительно постарались сами. Платья получались разными, но почти все — аккуратными и вполне симпатичными.

Особенно хорошо выступили девушки из десятого «Б». Они не только подготовили наряды лучше остальных, но и держались на сцене уверенно, без привычного девичьего «ой, я стесняюсь, смотрите на меня, но только не слишком внимательно». В семнадцать лет многие из них уже выглядели вполне взрослыми девушками, и мужская часть зала это, разумеется, заметила. Парни старались сохранять серьёзные лица, но получалось у них примерно так же хорошо, как у кота делать вид, что он совершенно не интересуется сметаной на столе.

После последнего выступления девушки вернулись за кулисы, а жюри ещё раз склонилось над своими листками. На этот раз спорили недолго.

Татьяна вышла на сцену с листком в руках и дождалась, пока зал стихнет.

— Ну что, товарищи, конкурс завершён. И теперь мы можем назвать победителей.

Она сделала небольшую паузу, явно наслаждаясь моментом.

— Третье место занимает команда девятого «Б» класса!

Зал зааплодировал.

— Второе место — команда восьмого «А» класса!

Аплодисменты стали громче.

Татьяна улыбнулась и посмотрела на листок.

— А первое место и звание победительниц нашего конкурса «А ну-ка, девушки!» получает команда десятого «Б»!

Десятиклассницы радостно загалдели, начали обниматься, а зал взорвался аплодисментами. Было видно, что результат никого особенно не удивил. Девчонки действительно сегодня выложились по полной.

Когда шум немного стих, на сцену поднялся директор.

Он поблагодарил участниц, жюри, учителей и отдельно — организаторов конкурса за прекрасный вечер. Говорил недолго, но так, как и положено директору: с серьёзным выражением лица и обязательным упоминанием того, что подобные мероприятия помогают воспитывать у молодёжи товарищество, инициативу и правильное отношение к труду.

После него Светлана Андреевна толкнула коротенькую речь, вручила победительницам грамоты от райкома ВЛКСМ и какие-то книги. Какие именно — я так и не разглядел. Сидел я сбоку от сцены, а вытягивать шею, изображая любопытного журавля, не хотелось.

А потом настал мой черёд.

Как комсорг и человек, который последние две недели был ответственным за весь этот цирк, я просто не мог отсидеться в стороне. Пришлось подняться на сцену и сказать несколько слов.

Я поздравил победительниц, поблагодарил всех участниц, Мишку, Татьяну и тех, кто помогал с организацией. Получилось, кажется, вполне прилично. Во всяком случае, никто не засмеялся.

На этом наши двухнедельные мытарства наконец закончились.

Мы с Татьяной вышли из школы вместе. Следом медленно топали Мишка — в одной руке с аккордеоном, а другой он поддерживал свою зазнобу, чтобы та не поскользнулась на высоких каблуках. На улице уже совсем стемнело, а фонари освещали медленно падающий снег.

Выйдя из ворот школы, мы разошлись почти сразу. Мишка со Светланой отправился направо — видимо, мой друг решил проводить её до дома, — а мы с Татьяной свернули в другую сторону. Правда, далеко уйти не успели. Стоило нам отойти от школьных ворот на несколько метров, как она вдруг остановилась. Здесь свет из окон класса до нас уже почти не доставал, и вокруг было достаточно темно, чтобы никто случайно не увидел, чем мы тут занимаемся.

Татьяна повернулась ко мне, сияя от счастья, обхватила меня руками за шею и тихо рассмеялась:

— Ну наконец-то, Гаранин!

После чего сама потянулась ко мне и поцеловала в губы.

Я, разумеется, совершенно не возражал. Наоборот, обнял её чуть ниже талии и притянул к себе. Девушка довольно взвизгнула, ткнулась носом мне в щёку и снова потянулась целоваться. После этих двух недель подготовки она наконец могла расслабиться. Конкурс закончился, команды наградили, а главное — теперь ей никуда не нужно было спешить, ничего срочно доделывать и переживать, что завтра опять придётся тащиться на репетицию до позднего вечера.

Мы так и стояли возле школы, в тени, обнявшись и целуясь, и на несколько секунд я действительно забыл обо всём на свете. Будто никаких больше проблем сейчас не существовало. Только Татьяна рядом, её тёплые руки у меня на шее и какое-то совершенно непривычное ощущение, что сейчас всё именно так, как и должно быть.

Вот только насладиться моментом нам не дали.

Со стороны, куда ушли Мишка со Светланой, вдруг раздался женский визг.

Причём такой, что я мгновенно оторвался от неё и даже сделал шаг в сторону, вслушиваясь в темноту. По спине пробежали мурашки, а внутри неприятно кольнуло.

— Это что было? — тихо спросила Татьяна.

— Сам не пойму, — ответил я и принялся всматриваться туда, откуда донёсся крик.

В темноте пока ничего не было видно, и я предложил Коровкиной пройтись посмотреть. А вдруг кому-то плохо стало или ещё не дай бог чего.

Мы с Танюхой переглянулись и, не говоря лишних слов, направились туда, откуда донёсся крик. Чем ближе подходили, тем отчётливее становилось слышно возню, ругань и приглушённые удары. Судя по звукам, там происходило что-то совсем нехорошее.

А потом мы увидели такое, что у меня внутри всё моментально оборвалось.

Мишка валялся прямо на снегу, а сверху на нём сидел Борька по кличке Седой и методично колошматил его по лицу. Мишка как мог закрывался руками, подставляя ладони и предплечья, но получалось у него из рук вон плохо. Каждый новый удар заставлял его дёргаться и сильнее вжиматься в снег.

А рядом стояли ещё двое парней, которые держали Светку. Один зажимал ей рот ладонью, не давая снова закричать, а второй крепко вцепился в её руки.

Я даже подумать толком ничего не успел.

Просто сорвался с места.

Подбежав к Седому, со всей силы врезал ему ботинком прямо в лицо.

— Ах ты, тварь!

Борька слетел с Мишки и рухнул в снег, тут же схватившись за разбитый нос, а между пальцев почти сразу закапала кровь.

Двое его приятелей отпустили Светку и развернулись ко мне.

«Незнакомые», — подумал я. По крайней мере, раньше я их никогда не встречал. На вид лет по двадцать, может, чуть меньше или больше. В темноте особо не разберёшь, да и, если честно, в этот момент мне было совершенно всё равно, сколько им.

— Ну и чё ты полез, фраер? — процедил один из них и сплюнул на снег.

Отвечать ему я не стал. Быстро стянул с плеча сумку и, пока он не успел сообразить, что я задумал, со всей дури запустил её ему прямо в рожу.

Парень отшатнулся, закрываясь руками, и этого мне хватило. Второму я тут же пробил под дых.

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, схватился за живот и судорожно попытался вдохнуть, но вместо воздуха из него вырвался только сдавленный хрип.

Первый тем временем уже пришёл в себя. С остервенением пнул мою сумку в сторону и выругался.

— Слышь ты, щегол…

Он встал в стойку и двинулся на меня.

Вот тут я уже немного притормозил.

По тому, как он держал руки и переступал с ноги на ногу, было видно, что парень либо занимался боксом, либо даже сейчас ходит на тренировки. В любом случае лезть под его кулаки мне совершенно не хотелось.

Профессиональным бойцом я никогда не был, зато одну простую вещь понимал прекрасно: человек может сколько угодно хорошо работать руками, но если он привык драться кулаками, ногами обычно пользуется гораздо хуже.

Поэтому я решил не геройствовать.

Когда он подошёл ближе, я резко отступил и пробил ногой по бедру.

— Бл*дь!

Парень дёрнулся, но продолжил идти на меня.

Я ударил ещё раз. Потом ещё. Бил по ляжке, стараясь не подставляться под его кулаки. Мои удары сыпались то сбоку, то чуть выше колена.

— Стой, кому сказал сука!

Он матерился, кривился от боли, но всё равно продолжал переть на меня буром.

«Какой упрямый придурок попался», — подумал пятясь назад я. Видимо, решил, что если уж начал, то теперь обязательно должен меня достать. А вот хрен тебе по всей роже.

А тем временем Светка всё-таки отошла от ступора и бросилась к Мишке. Вместе с Татьяной они помогли ему подняться и оттащили в сторону. Мишка держался за лицо, шатался, но на ногах стоял.

Я снова собирался ударить своего противника по ноге, как вдруг сзади раздался испуганный крик Татьяны:

— Лёша! У него нож!

Я машинально обернулся. И едва успел увернуться.

Перед самым животом мелькнуло лезвие. Оказывается, Седой уже успел оклематься и поднялся. Одной рукой он зажимал разбитый нос, а в другой держал нож и теперь явно собирался доказать, что драка может стать значительно интереснее.

Я шарахнулся в сторону, и клинок лишь чиркнул по моему пальто.

Ещё бы немного — и спокойный вечер после конкурса закончился бы для меня совсем другим мероприятием. Причём, судя по всему, уже с участием хирурга.

— Ах ты, мразь…

Я отскочил ещё на шаг и уставился на Борьку. Внутри всё похолодело. Ещё секунду назад я был уверен, что контролирую ситуацию, а теперь между мной и очень неприятными последствиями оставалось буквально несколько сантиметров.

И тут из-за угла неожиданно появились двое мужиков.

На вид обычные рыбаки — именно это я понял первым делом по одежде и ящикам, висевшим через плечо. Видимо, возвращались домой после зимней рыбалки и совершенно не ожидали по дороге нарваться на такое вот представление.

Увидев происходящее, один из них громко гаркнул:

— А ну, молодёжь! Заканчивайте немедленно! А то милицию сейчас вызовем!

И вот тут вся троица словно протрезвела.

Седой что-то зло процедил себе под нос. Один из его приятелей всё ещё держался за живот, а второй бросил на меня короткий, полный ненависти взгляд.

— Я тебе, сучёныш, это запомню, кровью умоешься, — процедил он.

Борька тоже не остался в долгу. Посыпались обещания такого рода, что даже пересказывать их здесь не стоит. В общем, мне пообещали и кишки выпустить, и жизнь испортить, и ещё много чего приятного. Очень содержательный разговор, особенно с учётом того, что пару минут назад я вообще уже забыл о его существовании.

Но самое главное — нож Седой всё-таки убрал.

Наконец вся троица попятилась в сторону темноты, продолжая что-то зло бросать через плечо, а через несколько секунд и вовсе исчезла за углом.

Мужики проводили их взглядом, убедились, что драка закончилась, и, больше ничего не говоря, отправились дальше своей дорогой.

Я выдохнул и только теперь понял, как бешено колотится моё сердце. Руки слегка подрагивали, а в голове всё ещё стоял тот короткий момент, когда перед животом мелькнуло лезвие ножа.

— Лёш… — тихо позвала Татьяна.

Я обернулся.

— Что?

Она ничего не ответила. Только подошла ко мне, уткнулась носом в пальто и вдруг расплакалась. Видимо, всё то напряжение, которое держало её до этого момента, наконец прорвалось наружу. Пока я разбирался с этими уродами, ей было не до слёз, а теперь, когда всё закончилось, нервы просто не выдержали.

Я посмотрел на Мишку, потом осторожно положил ладонь Татьяне на спину и начал успокаивающе гладить её. Она всхлипывала, крепче прижимаясь ко мне, а я стоял и чувствовал себя беспомощно. Утешать плачущих девушек я никогда особо не умел.

Так мы простояли примерно минуту, после чего мне всё-таки пришлось немного отстранить её.

— Всё, Тань. Давай потом поплачешь, а сейчас Мишкой займёмся.

Она быстро вытерла глаза варежкой и согласно кивнула.

Я подошёл к другу и протянул ему руку.

— Давай, братан. Поднимайся.

Мишка ухватился за меня, а я подхватил его под локоть и помог встать. Лицо у него было разбито, губа рассечена, а под глазом уже начинал наливаться приличный синяк.

— Ты как? Нормально? Идти сможешь? — поинтересовался я.

Мишка поморщился, сплюнул снег вперемешку с кровью и попытался усмехнуться.

— Жить вроде буду.

— Ну вот и хорошо.

Правда, «хорошо» было сказано скорее для порядка, а выглядел он так себе.

Кое-как мы добрались до его подъезда. Мишка постоянно спотыкался, поэтому большую часть дороги я практически тащил его на себе. Он пару раз пытался возмущаться, уверяя, что сам сможет идти, но после очередного спотыкания перестал изображать из себя героя.

А дальше, похоже, настала моя очередь исполнять обязанности рейсового автобуса.

Сначала проводили Светку. Потом мне пришлось пройтись с Татьяной, потому как после всего случившегося отпускать её одну я не мог. В итоге я мотался от одного дома к другому, пока не убедился, что все благополучно добрались до своих квартир.

Когда дверь Танькиного подъезда закрылась, я наконец остался один посреди заснеженной улицы.

Несколько секунд я просто стоял и смотрел на свои ботинки. Потом медленно выдохнул, сунул руки в карманы пальто и побрёл домой.

Вернувшись домой, я поужинал, немного посидел с домашними и почти сразу отправился спать. После сегодняшней драки моральных сил уже не осталось. Голова гудела, а перед глазами то и дело всплывал короткий блеск ножа, которым Седой едва не угостил меня в бочину. Поэтому долго ворочаться в постели я не стал и довольно быстро отрубился.

Наутро всё пошло по привычному сценарию. Я умылся, позавтракал, натянул школьную форму и вышел из подъезда. Вот только привычной физиономии Мишки возле дома я не обнаружил.

Постояв немного, поглядывая на соседний подъезд, я ждал, надеясь, что Мишка Смирнов вот-вот выйдет из подъездных дверей, как обычно на ходу застёгивая пальто и проклиная всё на свете за то, что мама его вовремя не разбудила. Но время шло, а он так и не появлялся.

Зато из нашего подъезда показалась Ленка Лосева.

— А что, Смирнова ещё нет? — удивлённо поинтересовалась она, подойдя ко мне ближе.

Я вполне так невозмутимо пожал плечами — мол, фиг его Лен знает.

Мы ещё немного потоптались у подъезда, время от времени поглядывая на окна Смирнова с какой-то надеждой. Мало ли, вдруг он всё-таки решит пойти сегодня в школу, хотя я в этом сильно сомневался. Хотя исключить такую возможность было нельзя. Мы надеялись, что вот сейчас он примчится через пару минут. Но наша уверенность в этом с каждой минутой становилась всё призрачнее.

— Похоже, придётся идти без него, — вздохнула Ленка.

— Похоже на то, — согласился я.

И мы пошли. Умалчивать вчерашние события я не стал. Всё равно когда-то про этот инцидент рано или поздно все узнают, и поэтому я всё честно рассказал Лосевой, как было.

Ленка слушала молча, время от времени хмурясь. Когда я закончил, она ещё некоторое время шла рядом, пиная носком сапога попадавшиеся под ноги комки снега.

— Значит, опять этот придурок объявился, — наконец произнесла она. — Я так понимаю, он вряд ли успокоился?

— Судя по вчерашнему вечеру — он даже не думает об этом.

— Тогда, наверное, снова придётся собирать всех наших ребят? — вопросительно уставившись на меня, спросила Лосева.

Я покосился на неё и, кивнув, ответил:

— Ага, тем же составом пойдём чистить ему рожу.

— Лёш, тогда можно я займусь этим делом? — сжав от злости кулаки, повернулась ко мне Ленка и посмотрела на меня умоляющими глазами. — Нужно один раз нормально с ним разобраться, чтобы он больше даже не думал приставать к кому-нибудь из наших. А то это уже не смешно, — добавила она и воинственно засопела носом.

Я поморщился и подумал: «Эх, Лосева, тебе-то зачем всё это надо? Ты же девочка». Но вслух произносить не стал. Вчера мне совсем не понравилось, как наша драка закончилась. Одно дело — помахать кулаками. Всякое же бывает. Но совсем другое, когда у твоего противника вдруг обнаруживается нож. Тут уже можно и не отделаться обычным синяком под глазом.

— Занимайся, — махнул я обречённо рукой. — Только всё сделайте по уму, Лен. А иначе вместо Седого вы сами окажетесь в кабинете участкового. Это тебе, надеюсь, понятно?

Ленка кивнула и заулыбалась.

— Вот и договорились, — буркнул себе под нос я.

Дальше разговор о вчерашней драке как-то сам собой сошёл на нет. Да и школа уже была совсем рядом.

До неё мы добрались довольно быстро. В коридорах уже толпились ученики: кто-то снимал пальто, кто-то носился по лестнице, несмотря на замечания дежурных и учителей, а возле окон несколько девчонок что-то оживлённо обсуждали. В общем обычное школьное утро, одним словом.

Если не считать того, что я после вчерашнего приключения смотрел на окружающих немного иначе и периодически ловил себя на мысли, что в нашей школе много хороших ребят, а вдруг когда-нибудь они подрастут, свяжутся с плохой компанией и тоже станут такими же, как Седой и его компания. А для этого мне как комсомольскому вожаку надо будет очень сильно постараться, чтобы эти безобидные школьники никогда не превратились в бандитов.

Мы с Ленкой переоделись, и она побежала на второй этаж к кабинету литературы, а я уже по привычке первым делом решил заглянуть в комсомольскую комнату.

На удивление, дверь в кабинет оказалась приоткрыта, а изнутри доносились знакомые голоса.

Я осторожно заглянул и обнаружил там Зойку сидящую на моем месте вместе с Семен Семенычем Калмыковом, нашим лаборантом. Оба они что-то обсуждали громко споря и постоянно перебивая друг друга. Перед ними лежала стопка каких-то бумаг, а рядом красовались несколько коробок с аппаратурой и моток разноцветных проводов.

— Да нет, не пойдёт, как же ты этого не понимаешь, — убеждённо что-то доказывал Семён Семёнович моему заму. — У этого усилителя мощность совсем копеечная. Если в актовом зале его поставить и врубить на полную, всё начнёт хрипеть. Это-то тебе ясно?

— А другого у нас всё равно нет, — возражала ему Зойка и с силой треснула по столу своим миниатюрным кулачком, от чего лаборант от неожиданности даже отшатнулся в сторону, думая, что сейчас ему прилетит по физиономии от этой девушки.

— У нас новогодний бал на носу, товарищ Калмыков. Значит, будем работать с тем, что есть. Мы, комсомольцы, не отступаем перед трудностями никогда! — с пафосом добавила Мартынюк и гордо вскинула подбородок. — Вот!

Я тихо офигевал от этой картины маслом, переводя взгляд с одного спорщика на другого. Самое забавное, что они совершенно не замечали моего присутствия. На секундочку: я только что вошёл в комсомольскую комнату, и вообще-то главный здесь я, а не эти серые мыши.

Похоже, Зойка уже вовсю готовилась к новогоднему балу, а разговор между ними, судя по всему, шёл об аппаратуре — видимо, они хотели сделать так, чтобы на празднике музыка звучала нормально, а не хрипела из колонок, как умирающий патефон.

Ну да. Пока я вчера развлекался с Седым и его компанией, у Зойки жизнь тоже не стояла на месте. Причём, судя по всему, проблемы у неё были куда более миролюбивые, чем мои. Она-то всего лишь готовилась к празднику, а не пыталась разобраться с хулиганами, и её мало интересовало, кто кого одолеет и как потом не оказаться на нарах.

И тут мне даже стало немного завидно.

— Доброе утро, — сказал я громко, моментально прерывая их ругань.

Они одновременно повернулись ко мне.

— Ой, Лёшка! — сразу улыбнулась Зоя. — Ты кстати очень вовремя. Нам как раз нужен ещё один человек, чтобы решить, что делать с музыкой.

— Музыка ваша пока подождёт, — отрезал я, не оставляя никаких шансов продолжить спор об усилителях. — У нас тут дела посерьёзнее нарисовались.

Я подошёл к столу, упёрся кулаками в край и требовательно посмотрел сначала на зама, потом на притихшего лаборанта. Тот сидел смирно и старательно делал вид, что вообще не понимает, почему я буравлю его взглядом.

— Семён Семёнович, — произнёс я медленно, отчеканивая каждое слово, — сейчас я скажу вам одну очень серьёзную вещь. И она не должна выйти за пределы этого кабинета. Понимаете?

Калмыков сглотнул. На шее у него испуганно дёрнулся кадык, после чего он так торопливо закивал, что едва не стукнулся подбородком о грудь.

— Даю слово, — сипло выдавил он. — Могила, товарищи…

— Вот и отлично.

Я удовлетворённо кивнул и повернулся к Зойке.

Та уже смотрела на меня во все глаза. Судя по выражению её лица, проблемы со звуком её теперь интересовали примерно так же, как прошлогодние новости в программе «Время».

— В общем, пока вы тут мирно делили ватты и децибелы, я вчера вечером тоже по-своему развлекался, — сообщил я им как бы невзначай. — С Седым и его шоблой. Слышали про таких?

Зойка резко втянула воздух и прикрыла рот ладошкой.

— В ход пошёл нож, — продолжил я всё тем же будничным тоном, хотя внутри при одном воспоминании о вчерашней потасовке неприятно кольнуло. — Пришлось вмешаться, иначе они бы точно прибили нашего Смирнова.

Зойка медленно опустила руки на стол, а Калмыков как-то незаметно стал ещё сильнее сутулиться.

— Короче, рожи я им вчера начистил знатно. И самого Седого немного приструнил, но ситуация, скажем прямо, крайне скверная.

Я выпрямился и обвёл их взглядом:

— И вот теперь нам требуется с ними окончательно разобраться. Иначе, поверьте, проблемы окажутся куда серьёзнее хрипящих колонок и вашего новогоднего бала.

В кабинете на несколько секунд повисла звенящая тишина.

Кажется, только сейчас до них дошло, что вчера я действительно мог не вернуться.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила Зоя.

— Зой, может давай потом, — сразу остановил я посыпавшиеся на меня вопросы. — С хулиганами уже есть кому заняться. Сейчас нам действительно надо подумать, что делать с новогодним балом.

Зойка недовольно поджала губы, но спорить не стала. А я посмотрел на Семёна Семёновича.

— А что у нас вообще с аппаратурой? Неужели только один усилитель на всю школу?

Лаборант покачал головой.

— Ну, наверно, не только, — немного подумав, ответил он. — В подсобке, что за актовым залом, должен ещё один лежать. Повыше мощностью. Я его сам лично видел.

— Должен? — удивился я.

— Ну а что мне-то, по-твоему, больше всех надо? Я не обязан следить, где что в школе хранится, — хмыкнул Калмыков. — Но вроде год назад был там. Только, скорее всего, сломанный.

— А колонки есть? — перебил его ворчание я.

— Две штуки тоже вроде были. Большие. Насколько помню, тоже нерабочие, — посмотрел на меня лаборант, сунув руки в карманы.

— Тогда чего мы стоим-то? — сказал я. — Семён Семёнович, идёмте глянем. Может, хоть что-нибудь удастся привести в рабочее состояние?

Подсобка находилась за актовым залом. Когда лаборант осторожно открыл дверь, оттуда сразу пахнуло пылью. Я заглянул внутрь и даже присвистнул.

Комнатка была забита буквально до потолка всяким хламом. Тут хранилось всё, чему в школе уже не находилось нормального применения, но выбросить не решались. Старые стулья, свёрнутые декорации, коробки с бумагой, какие-то деревянные рейки, плакаты и ещё фиг знает что.

— И мы должны здесь найти тот самый усилитель? — скептически разглядывая кучу барахла, произнёс я.

— Должны, — как-то совсем спокойно ответил Калмыков и полез внутрь разбирать хлам.

Он ухватился за старую деревянную ширму и потащил её в сторону. Ножки противно заскрежетали по полу, а вокруг тут же поднялось облако пыли.

— Кхм… кхм… — лаборант помахал ладонью перед своим лицом, отгоняя пыль в сторону.

Я тоже закашлялся и прикрыл нос рукавом.

— Отлично. Только вошли, а уже дышать нечем, — хмыкнул я.

— Потерпи, Алексей.

Мы принялись разбирать завалы. Я вытаскивал коробки и ставил их возле двери, Калмыков отодвигал стулья и всякие деревянные конструкции. Несколько раз с верхних полок на нас что-то падало, поднимая пыль, и с каждым таким разом я всё сильнее начинал чесать нос.

— Апчхи! — чихнул я так громко, что сам немного офигел.

— Будь здоров, — засмеялся Калмыков.

— Спасибо.

Я потёр нос тыльной стороной ладони и тут же посмотрел на неё.

— Вот зараза. Руки от пыли стали серыми.

Через несколько минут и со школьной формой случилось то же самое. На рукавах появились грязные полосы, брюки покрылись белёсым налётом, а когда я провёл ладонью по волосам, на пальцах осталось такое ощущение, будто я специально залез головой в мешок с мукой.

— Семён Семёныч…

— Что?

— У вас в лаборантской зеркало есть?

Он обернулся, глянул на меня и расхохотался.

— Да чего там смотреть-то? Уже сейчас могу сказать: ты, Лёха, красавец.

— Очень смешно.

Я потёр пальцем зачесавшуюся щёку, сделав только хуже — размазав грязь по физиономии ещё сильнее.

Наконец мы добрались до очередной коробки. Калмыков дёрнул её на себя, та зацепила соседнюю, и сверху чуть не посыпались какие-то старые папки.

— Осторожно!

Я успел подхватить коробку, а Калмыков придержал всё остальное.

— Вот ведь зараза, — пробормотал он. — Ничего нормально расставить не могли.

— Зато всё в одном месте, — съязвил я.

После ещё нескольких минут возни мы наконец обнаружили в глубине комнаты большой металлический корпус. Я присел, провёл ладонью по крышке и сразу оставил на ней чистую полосу.

— Кажется, нашли.

Я ухватился за него и потянул на себя. Усилитель, собака, оказался слишком тяжёлым. Пришлось вытаскивать его вдвоём.

Раздался скрежет, посыпалась очередная порция пыли, и я снова закашлялся.

— Кхм… Да что ж такое…

— Не дыши, — совершенно серьёзно посоветовал Калмыков.

— Очень полезный совет. А главное — вовремя, — с сарказмом прорычал я.

Наконец усилитель удалось вытащить на свободное место.

Калмыков присел рядом и смахнул ладонью пыль с передней панели.

— Тот самый, — похлопал он по нему.

— А ремонтировать его хоть когда-то пытались? — спросил я, стряхивая осевшую пыль со школьной формы.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему лично купить для нашей школы новую аппаратуру.

— А кому это надо? — уныло спросил Семён Семёнович.

— Ну не знаю… Это так, мысли вслух, — безразлично пожал я плечами.

— Алексей, это же обычная школа. Ты что, не знаешь, как всё у нас работает? — Он поднялся с корточек, отряхнул испачканные руки и продолжил: — Директору сверху технику списать не разрешили. Сказали, мол, оборудование числится на балансе школы, значит, должно быть в наличии. Вот его сюда и снесли, чтобы глаза лишний раз не мозолило. Если проверка придёт — дверь открыли, показали: вот, пожалуйста, всё на месте. И так до следующей проверки.

— А то, что оно не работает, — это разве нормально? — удивился я.

— Так это же школа, а не мастерская по ремонту аппаратуры. Денег на починку сверху никто не выделит. Это я тебе точно говорю!

Я только головой покачал.

— Ладно. Главное — усилитель нашли, — лаборант окинул взглядом дальнейший фронт работ, посмотрел на меня и сказал, усмехнувшись: — Теперь бы нам ещё колонки откопать.

На их поиски ушло всего минут пять. За это время мы окончательно превратились в два ходячих пыльных мешка. Я несколько раз оглушительно чихнул, у Калмыкова от пыли покраснели глаза, а когда он случайно провёл ладонью по лбу, на коже осталась жирная чёрная полоса.

— Выглядим как шахтёры после смены, — со смехом заметил я.

— Да уж… — промямлил Семёнович, кашляя в кулак.

Наконец под старым, затвердевшим от времени брезентом мы обнаружили две здоровенные деревянные коробки. Калмыков хлопнул ладонью по одной из них и довольно кивнул:

— Вот они, родимые, Лёха.

Мы дружно потянули брезент на себя, и в воздух снова поднялось плотное облако пыли, так что я инстинктивно отвернулся, прикрывая нос локтем.

— Всё, хватит, — закашлялся я, отмахиваясь от серой взвеси. — Ещё немного, и новогодний бал останется без музыки только потому, что наши бездыханные тела найдут в этой каморке.

— Ой, да не драматизируй ты так, Алексей, — закашлялся лаборант, вытирая руки о халат. — Подумаешь, какая-то пыль. Тоже мне, бином Ньютона.

Я провёл рукавом под носом и посмотрел на свои руки.

Грязные, пыльные, в мелких царапинах от всяких деревяшек. Волосы и физиономия тоже наверняка выглядят ужасно.

— Вот теперь я точно знаю, Семён Семёнович, чем займусь прямо сейчас, — рассмеялся я, наблюдая за тем, как лаборант пытается очистить свой халат от пыли.

— Это чем же?

— Пойду приводить себя в порядок. Причём, мне кажется, раковины в мужском туалете будет недостаточно.

Калмыков даже растерялся от такого моего заявления и, натянув на себя халат, сказал:

— Не, Лёшка, давай сначала всё это барахло в актовый зал оттащим.

Я вздохнул и ухватился за колонку.

Ну а что поделать? Праздник сам себя не организует.

Всю следующую неделю Семён Семёнович практически жил в актовом зале, пытаясь вдохнуть вторую жизнь в школьную аппаратуру. Судя по его внешнему виду, от прежнего лаборанта оставались только глаза и немного упрямства.

Чтобы дело не встало, мне пришлось пойти на неприятный шаг для моего кармана. Из своих «незаконно заработанных» денег я, скрепя сердце, выделил целых семь рублей на какие-то радиодетали, конденсаторы и прочие транзисторы.

А что оставалось делать? Не побежит же Семён Семёнович покупать всё это на свои кровные, которых у него и без того кот наплакал. Вот именно. А мне денег было хоть и жалко, но, в конце концов, праздник мы готовили не для галочки, а так, чтобы потом об этом событии все вспоминали.

И вложения, надо сказать, себя оправдали. Причём ещё как.

Мало того что Калмыков умудрился заставить советские деревянные изделия выдавать вполне приличный звук, так ещё и Ленка Лосева, которая временно заняла место Мишки Смирнова в культмассовом секторе после всей этой истории с дракой, совершила настоящее чудо.

Откуда она его достала, я даже спрашивать не стал. Просто однажды в комсомольскую комнату внесли катушечный магнитофон.

И не какой-нибудь, а вполне рабочий аппарат «Дельфин-2». Да ещё и с десятком бобин.

Когда я прочитал на коробках для катушек, что на них записано, то на несколько секунд даже офигел.

Там была не только советская эстрада, а также нашлось место и для зарубежной музыки, причём такой, которую в это время ещё надо было умудриться достать.

Когда из динамиков вдруг ударил плотный звук, я даже заслушался.

Вот это я понимаю. Не знаю уж, где Ленка сумела всё это дело нарыть, но после такого сюрприза вопрос о музыкальном сопровождении новогоднего бала можно было считать окончательно закрытым.

Оставалось придумать, как сделать сам праздник интереснее. И вот на очередном собрании актива я решил ради хохмы подкинуть ребятам одну идею.

— Значит, так, друзья, — сказал я, оглядывая всех собравшихся. — Предлагаю сделать бал костюмированным. Пусть все придут в масках. А без маски в зал вообще не пускать. Развернули на входе — и иди гуляй.

На меня уставились так, будто я только что предложил что-то совсем непривычное для них. А я в этот момент мыслями вдруг улетел далеко-далеко.

Перед глазами неожиданно всплыл Венецианский карнавал. Я сам там когда-то бывал, гулял с родителями по улицам среди толпы людей в невероятных масках, слушал музыку, смеялся, фотографировался…

Тогда, правда, я был совсем мелким, лет тринадцать, но почему-то сейчас я всё так отчётливо вспомнил, и тут же настроение у меня испортилось моментально.

К горлу вдруг подкатил тяжёлый комок, дышать стало как-то тесно, а на глаза неожиданно навернулись слёзы. Мама. Отец.

В последние годы мы действительно виделись не так часто, как хотелось бы. Я тусовался в Москве, жил в своей холостяцкой двушке на Садовом, они обосновались в загородном коттедже в Подмосковье. Вроде бы всё рядом, рукой подать, а времени навестить их не хватало. То клубы. То девчонки. То ещё какая-нибудь ерунда, которая в этот момент мне казалась абсолютно неважной.

Родителей я всё время откладывал на потом. Буду через выходные. Заеду на следующей неделе. Позвоню потом. А теперь стою тут перед комсомольцами и лью слёзы, вспоминая свою прошлую жизнь.

Я сглотнул и мысленно дал себе затрещину.

«Ну и хватит, Гаранин. Развёл тут сырость, — жёстко осадил я сам себя. — Что было, то прошло. Раз уж судьба так распорядилась, теперь поменять что-либо было не в моих силах. Надо просто жить дальше».

Я на секунду задумался о времени и мысленно прикинул даты.

Чёрт. А ведь мой батя в этом году даже не родился. До его появления на свет оставалось ещё семь лет.

А моя бабушка — его будущая мать — живёт где-то совсем неподалёку и сейчас наверняка ещё совсем молодая девушка.

От одной этой мысли по спине прошёл холодок.

Вот ведь странная штука получается. Где-то здесь ходит человек, которого я знаю всю свою жизнь, только для него самого я вообще никто. А мне безумно захотелось хотя бы одним глазком на неё взглянуть. Просто издалека. Увидеть, какая она была в молодости. Не подходить, не знакомиться, ничего такого. Только посмотреть. Но, если честно, было немного ссыкотно.

Мало ли что там у этой пространственно-временной дряни вдруг где-то переклинит? Один мой неосторожный взгляд — и бабушка познакомится с кем-нибудь другим, потом родится не мой отец, а какой-нибудь Василий Алибабаевич. Нет уж. Пусть всё идёт своим чередом.

Я тряхнул головой, прогоняя эти мысли, и снова посмотрел на притихших комсомольцев. Все ждали от меня продолжения. Кажется, они даже не догадывались, что за последние две минуты я успел мысленно перебрать в голове сразу несколько поколений.

— В общем, — сказал я, возвращаясь к собранию, — будем делать праздник запоминающийся на всю жизнь. С масками, музыкой, без самодеятельности уровня «балалайка — три струна».

Кто-то в конце моей речи прыснул со смеху. Я тоже усмехнулся.

Идею с карнавальными масками комсомольский актив поддержал единогласно. Даже строгая Зоя не стала возражать. Ну а что тут было возражать? В советских магазинах перед Новым годом этого прессованного картонного добра хватало с избытком. Хочешь — будь Зайцем или Лисичкой, хочешь — Волком, Котом, Буратино, Чиполлино или Доктором Айболитом. Для старшеклассников с чувством юмора имелись Баба-яга, Дед Мороз и Снегурочка. И стоило всё это удовольствие сущие копейки: тридцать-пятьдесят копеек, ну а за особо дефицитную пластиковую маску можно было отдать и рубль, не больше.

Впрочем, большинству ребят даже тратиться не пришлось. У многих эти маски ещё с начальной школы пылились где-нибудь на антресолях, а самые предприимчивые просто прошлись по соседям. Люди в этом времени вообще другие: открытые, совершенно не меркантильные, одолжить маску соседскому ребёнку на один вечер — да вообще без проблем и лишних вопросов.

Ленка тут же вызвалась нарисовать яркую афишу гуашью, чтобы каждый, едва войдя в школу, понимал главное условие: в зал только в маске. Причём режим решили сделать действительно тотальным. Даже пацаны, которых поставили дежурить у входа, должны были стоять при полном параде, чтобы народ не решил, будто правила придумали исключительно для учеников.

Когда я зашёл к директору утверждать план и, как водится, расписал ему всю эту затею с юморком, Николай Степанович сначала хмурился, а потом всё-таки не выдержал и рассмеялся. В какой-то момент он даже слезу смахнул, а затем без лишних разговоров подписал приказ.

Официальное мероприятие назначили на субботу, 26 декабря. К заветной дате школа гудела, как встревоженный улей, но мы успели подготовить абсолютно всё.

Группу комсомольцев-десятиклассников покрупнее Зойка определила в добровольную дружину — следить за порядком. Попутно она припрягла этих лосей к полезному физическому труду: они полностью освободили актовый зал от тяжёлых рядов откидных кресел, перетащив их в коридор и оставив лишь пару десятков штук вдоль стен — для тех, кто решит перевести дух между танцами.

В общем, выглядело всё это так солидно, будто мы не школьный новогодний бал собирались проводить, а открывать районный Дом культуры.

На сцене с комфортом расположился наш реанимированный «звуковой комплекс»: длинный стол, на котором гордо высился Ленкин катушечник, две здоровенные деревянные колонки и мощный усилитель. Из радиорубки мы временно позаимствовали тяжёлые наушники и хромированный микрофон на стойке. Всё это предназначалось для местного «диджея» — термин этот пишу, конечно, в кавычках, в семидесятых такого слова в СССР ещё слыхом не слыхивали, а человека у магнитофона называли просто ведущим. Пока он перематывал катушку и готовил следующую запись, кто-то должен был развлекать толпу в микрофон, объявлять белый танец и проводить конкурсы.

Программу я набросал довольно простую, но проверенную временем. Выбор самой красивой пары карнавала, старый добрый «ручеёк», несколько шуточных конкурсов и для разогрева — «Танец маленьких утят».

Была у меня грешная мысль ради хохмы научить девчонок зажигательной ламбаде, но я вовремя себя остановил. Во-первых, эта песня в мире появится ещё через два десятка лет, а во-вторых… для чопорного советского образа жизни такие откровенные вращения бёдрами выглядели бы уж слишком вызывающе. Абсолютно не по-советски, кто понимает, о чём я.

И вот, ровно в шесть часов вечера, двери актового зала распахнулись. И сказка началась!

Сначала очень осторожно в двери просочилась первая парочка школьников в масках. За ней вторая. А потом народ повалил уже сплошным потоком. Кто-то пришёл Зайцем, кто-то Лисой, кто-то Волком. В гудящей толпе то и дело мелькал длинный нос Буратино, рядом чинно вышагивала Снегурочка, а один особо отчаянный десятиклассник решился натянуть на лицо маску Бабы-яги. Вид у него был настолько нелепый, что все вокруг из последних сил пытались не засмеяться.

В зале вовсю играла весёлая музыка. Семён Семёнович восседал на стуле возле аппаратуры, трепетно поглаживая катушечный магнитофон, и кстати тоже — в маске Кота. Зойка, нацепив картонную Лису, нервно теребила в руках блестящий микрофон, стоя с ним рядышком. Я оглядел всю эту картину и невольно усмехнулся. Однако всё шло как мы и планировали.

Но музыка, маски, всеобщее веселье — это было ещё не главное.

Буквально за день до новогоднего бала я поехал к Вадику отвозить деньги за проданный товар. И совершенно случайно наткнулся у него на кое-что из свежего привоза. Вернее сказать, не обнаружил, а он сам мне похвастался: смотри, мол, Лёха, какую мне красоту на продажу подогнали!

И он не соврал. Импортный женский джинсовый костюм — куртка и брюки. Сначала я хотел прикупить его для мамы. Но вовремя сообразил, что размерчик-то не тот, да и лежит уже для неё подарок, припрятанный поглубже в недрах письменного стола.

В сорок четвёртый размер курточки она, может, и влезла, а вот брюки на бёдрах точно не сошлись бы. Ну а что вы хотите? Мама всё-таки двоих детей родила. Хотя фигурка у неё, надо признать, до сих пор была дай бог каждой. Видимо, природа постаралась. В общем, теперь это не так важно.

Я прикинул в уме и неожиданно понял: на моей Таньке этот костюм сядет как влитой. Да, согласен, дорого, но как представил его на ней — у меня аж верхняя голова моментально отключилась и заработала нижняя. Ну, мужики меня поймут. Так бывает.

Вадик, конечно, долго выкабенивался, заламывая цену, но я насел на него, как саблезубый мамонт на туриста. Популярно объяснил ему, что шмотки беру не ради перепродажи, а исключительно для любимой девушки. И спустя минут пять он наконец-то сдался, скинув цену.

Себе я тоже кое-что прикупил. Нашёл у него отличные классические брюки и венгерскую приталенную рубашку. Вадик ещё пытался всучить мне клёш, рассказывал, что сейчас это самое оно и вообще последняя мода, но я только головой покачал. Может, кому-то и идёт, а мне такой фасон почему-то не нравился даже в прошлой жизни. А в этой тем более такое ни за что не надену.

В конечном итоге мы расстались вполне довольными друг другом. Вадик с бабками, а я с обновками. Как говорится, всё по моде, всё по красоте.

Ой, сколько же было радости в Танькиных глазах, когда я в этот же день неожиданно нагрянул к ней в гости и она примерила мой подарок! А потом ещё до половины седьмого очень нежно и чувственно благодарила меня. Ну вы поняли как. Девочки они такие девочки.

Кстати совсем забыл вот ещё о чём рассказать. До новогоднего бала я успел пару раз заскочить к Мишке домой — вроде как под предлогом уроков гитары для его отца, но по большому счёту просто проведать друга.

Мишка выглядел, прямо скажем, паршиво. Его мать сокрушённо шепнула мне на кухне, что у него сотрясение мозга, но в больницу они его отдавать наотрез отказались. Решили лечить дома, своими силами. И я их прекрасно понимал.

Как раз во время второго моего визита вся семья оказалась в сборе, и отец Михаила, хитро подмигнув мне, сдал сына с потрохами: «Лёх, а ты знаешь, что к нашему-то больному девушка каждый день как на работу ходит. Проверяет его».

Ну тут дело понятное, любовь у них, волнуется за него она. Светлана, кстати, тоже оказалась тут, в комнате Мишки, смущённо покраснев, увидев меня.

Кстати, Мишкин отец к тому моменту уже делал кое-какие успехи на музыкальном поприще. Он даже попытался продемонстрировать мне свои таланты и спел какую-то дремучую дворовую песню своей молодости, безбожно не попадая в ноты, но с колоссальным надрывом.

Естественно, после этого Смирновы всем семейством дружно насели на меня. Требовали, чтобы я сбацал что-нибудь новенькое. Особенно загорелась Светка этой идеей — она-то ещё ни разу не слышала, как я пою. Но здесь я ушёл в глухую оборону и наотрез отказался. Не было у меня сейчас ни времени, ни подходящего настроения устраивать домашний концерт.

— Значит так, — примирительно поднял я руки. — Хотите песен? Приходите к нам в гости на Новый год. Вот там я вам и спою, а если компот будет нужного градуса — может, ещё и станцую. В общем, ждём.

Я прекрасно знал, что наши матери хоть и не числились в лучших подругах, но общались вполне дружелюбно, так что идея общего праздника напрашивалась сама собой. И да, в это время вообще не считалось чем-то зазорным ходить в гости друг к другу и не только по праздникам.

Уже вечером, вернувшись домой, я мимоходом закинул удочку своим женщинам:

— Мам, бабуль, к нам на Новый год, возможно, Смирновы всей семьёй нагрянут. И да, чуть не забыл… Я тоже буду не один. Приду с девушкой.

Ох, что тут началось! У мамы с бабушкой моментально включился режим следственного комитета. Вопросы посыпались на меня со скоростью пулемётной очереди: «А кто она?», «А где живёт?», «А из какой семьи и кто родители?». Я сразу же пресёк эту лавину любопытства, чтобы не тратить время на пустую болтовню:

— Так, дорогие девушки, — улыбнулся я, — отставить допрос. Всё равно не скажу. Придём с Татьяной тридцать первого числа — сами у неё всё и узнаете.

На том и порешили, хотя интригу я закрутил знатную.

Бал катился по привычным рельсам советских школьных вечеров, пока не пришло время конкурсов. И, забегая вперёд, конкурс на лучшую танцевальную пару выиграли мы с Татьяной. А всё потому, что когда Зойка объявила белый танец и зазвучал классический вальс, из всех присутствующих парней его, похоже, умел правильно танцевать только я один.

Откуда умею, спросите? Так у меня там, в будущем, выпускной, как и у всех, был. И нас всех, парней и девчонок, добровольно-принудительно загнали на хореографию. Мы, наверное, полгода трижды в неделю до седьмого пота учились кружиться в правильном ритме. Директору нашей школы тогда стукнуло в голову устроить настоящий выпускной бал в стиле девятнадцатого века.

Скажете, так не бывает? А вот бывает. Не забывайте, кто мои родители. Учился я не в обычной общеобразовательной, а в элитной частной гимназии. Вот так-то.

И сейчас, ведя Таньку в уверенном, красивом туре вальса под завистливые вздохи всех школьных девчонок, я мысленно передал своей бывшей директрисе огромное человеческое спасибо за науку. Поворот, ещё поворот — джинсовая ткань Танькиного костюма мягко шуршала, а её счастливые глаза сияли сквозь маску ярче новогодних гирлянд.

Постепенно к нам начали робко присоединяться и другие пары. Ну, как пары — в основном девчонки с девчонками. Наши пацаны, как и следовало ожидать, вальсировать не умели совершенно и теперь уныло подпирали стены актового зала.

Продолжая кружить счастливую Таньку, я краем глаза заметил, как на паркете появилась неожиданная пара — сам директор школы в маске Деда Мороза и учительница химии Анна Сергеевна. Их стать не могла скрыть никакая карнавальная маска.

Но самое интересное кино разворачивалось на сцене. К Калмыкову, сосредоточенно сидевшему за аппаратурой, подошёл не кто иной, как Виктор Михайлович. Наш учитель биологии, ещё недавно строчивший на лаборанта подлые кляузы, сейчас мирно о чём-то с ним беседовал, а потом он крепко пожал Семёну Семёновичу руку. Более того, ближе к финалу вечера я своими глазами застал сцену, как при полном параде и с маской на лице учитель биологии лихо вытанцовывал с той самой пышной поварихой из школьной столовой, из-за которой весь этот любовный треугольник и начался. Похоже, жизнь у биолога налаживалась по всем фронтам.

Ровно к десяти часам вечера бал подошёл к концу. Уже после того как смолкла музыка, я узнал о небольшом ЧП, случившемся ещё в самый разгар праздника. Зойкины «лоси» — самые крепкие десятиклассники из комсомольского патруля — накрыли в мужском туалете компанию девятиклассников, которые втихаря распивали портвейн.

Чтобы не портить людям праздник, Зойка проявила чисто женскую мудрость и завидную комсомольскую гибкость. Она приказала тихонько вывести нарушителей из школы, пообещав, что после выходных лично проведёт с ними долгую беседу о вреде алкоголя. Пацанов турнули без шума и пыли, так что ни директор, ни присутствовавшие в зале педагоги ничего не заметили.

И вот наконец наступило долгожданное тридцать первое декабря. Мама с бабушкой с самого утра летали по кухне аки пчёлки: тоннами крошили овощи на оливье, возились с селёдкой под шубой и непрерывно гремели кастрюлями. Праздник намечался грандиозный. Буквально накануне родителям на работе через профсоюз выдали заветные праздничные «заказы» с дефицитными продуктами: шпроты, баночку красной икры, сухую салями и даже майонез в маленьких стеклянных баночках. Так что новогодний стол обещал не просто ломиться, а буквально трещать от праздничных яств.

Отец к кулинарным подвигам наших женщин относился с глубоким уважением, но усидеть без дела в четырёх стенах просто не мог. Ближе ко второй половине дня он решил, так сказать, провести генеральную репетицию праздника.

— Я это… Полин, слетаю в булочную за свежим хлебом, пока всё не разобрали! — зычно объявил он из коридора, спешно натягивая пальто, после чего тихонечко прикрыл за собой дверь.

Ушёл он, надо сказать, недалеко. Минут через двадцать я вышел вынести ведро к мусоропроводу и застал красивую картину: батя вместе с соседом с верхнего этажа устроился на лестничной площадке напротив мусоропровода и вовсю причащался «беленькой».

Закуска была разложена прямо на ступеньках, на обрывке газеты «Правда»: аккуратные ломтики розового сала и четвертинка чёрного хлеба. Наш сосед, дядя Юра, заговорщически подмигнул мне и приложил палец к губам, после чего они продолжили тихо и душевно обсуждать международную панораму, ожидая, пока на кухнях закончатся основные баталии. Похоже, праздник у них уже начался.

Я вернулся в квартиру. Из кухни тянуло умопомрачительным запахом запекающегося мяса, а по телевизору как раз начинался художественный чёрно-белый фильм «Два друга». Время неумолимо близилось к вечеру. Скоро должны были нагрянуть Смирновы, а самое главное — моя Танька.

Первой в новогодний вечер на пороге появилась Таня. Я открыл дверь — и на секунду даже дыхание спёрло. Она стояла, слегка припорошённая снегом, в тёмном зимнем пальто, из-под которого виднелся тот самый джинсовый костюм. Из-под пушистой кроличьей шапки выбивались светлые локоны, а на щеках горел румянец. Вид у неё был такой, словно она не просто прошла от остановки, а всю дорогу спешила, боясь опоздать.

— Привет, Лёш, с наступающим, — робко улыбнулась она и протянула мне торт в картонной коробке, перевязанной бечёвкой.

Я взял коробку и тут же передал её бабушке, которая как раз выглянула из кухни вместе с мамой, а сам снова повернулся к гостье.

— Давай, Танюшка, пальто помогу снять. И шапку тоже, — предложил я, потянувшись к её воротнику.

Она чуть смущённо кивнула и позволила поухаживать за собой. Я снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, потом забрал шапку и тут же подал домашние тапочки.

Татьяна сунула в них ноги, и в этот момент дверь распахнулась, впуская отца. Под мышкой он нёс батон белого хлеба, а от самого бати отчётливо тянуло чесноком и «беленькой». Поддатым он, правда, не был — так, слегка хмельным, довольным жизнью и явно уже настроенным на праздник.

Увидев в коридоре незнакомую нарядную гостью, отец расплылся в улыбке и прямо с порога решил проявить гостеприимство:

— О, а у нас гости? — Батя перевёл взгляд с меня на Таню и довольно усмехнулся. — Какая красавица к нам пришла! Полин, ты только погляди — артистка кино! Прямо из телевизора!

— Олег, ну-ка не мели чепуху! — мама, высунувшаяся из кухни, тут же махнула полотенцем и слегка хлопнула его по плечу. — Вон, девушку в краску вогнал. Раздевайся давай, балабол.

— Да я что? Я ничего, — миролюбиво поднял руки отец, но улыбаться не перестал.

А мама с бабушкой тем временем ловко взяли Таню в оборот.

— Танечка, ну что ты в коридоре стоишь, проходи, — хитро заулыбалась мама и махнула ей рукой. — Пойдём к нам, поможешь, а то мы тут завертелись, рук не хватает. Хлебушек надо порезать, шпроты разложить.

— Конечно, — тихо ответила Таня, ещё сильнее покраснев.

И они тут же увели её в свои кулинарные владения.

Я посмотрел им вслед и понимающе усмехнулся. Ага, «помочь с готовкой», как же! Знаю я этот женский манёвр. Сейчас усадят её резать хлеб или чистить яйца и под шумок, как бы между прочим, начнут выпытывать всю подноготную. Супротив такой связки из мамы и бабушки ни один партизан на допросе долго бы не продержался.

Отец, сидя на табуретке и стягивая зимние сапоги, поймал мой взгляд. Заговорщически подмигнул и показал большой палец — мол, молодец, Лёха, хорошую девчонку выбрал.

Потом он поднялся, пристроил сапоги в сторону и отправился в большую комнату. Там его уже ждал любимый телевизор: минут через пятнадцать по первой программе должна была начаться программа «Время».

За столом сразу зазвенели хрустальные бокалы, рюмочки, и мой отец взял слово. Его первый предновогодний тост был по-своему простым, но тёплым — за здоровье, за мирное небо и чтобы следующий год был не хуже уходящего. Мужики дружно ухнули, женщины деликатно пригубили вино.

Танькина мама, Антонина Петровна, поначалу сидевшая скованно и напряжённо, после первой стопочки и пары добрых шуток дяди Игоря заметно оттаяла. Она расслабилась, порозовела и начала тихонько переговариваться с мамой и бабушкой.

Как только все выпили и дружно налегли на салаты, дядя Володя, Мишкин отец, отложил вилку в сторону и требовательно посмотрел на меня через весь стол:

— Лёха, а уговор наш помнишь? Ты же обещал спеть! Ну-ка, давай, не томи народ.

— А вы что, не знаете, как он поёт? — искренне удивилась Мишкина мать. Она непонимающе хлопала глазами, переводя взгляд со своего мужа на моих родителей. — Это как так? Он вам дома ни разу не пел, что ли?

Больше всех, кажется, изумилась сидевшая рядышком Танька — для неё это вообще был культурный шок. Ну, её-то понять можно: я к ней в гости ходил, понятное дело зачем, а не серенады распевать. Пока она возмущённо сопела в мою сторону, батя молча поднялся, сходил в спальню и принёс шестиструнку.

— На, Алексей, — он протянул мне инструмент. — Пой, раз обещал. Мы, Гаранины, всегда слово держим.

Я принял гитару, коснулся пальцами струн и на секунду завис, лихорадочно соображая, что же такого исполнить. В голове лежал пласт из тысяч треков, но, как говорится, нужно было не спалить контору. Пришлось экстренно напрячь мозги, чтобы в тексте ненароком не выскочили какие-нибудь «айфоны», «вай-фаи» или прочие словечки из двадцать первого века.

Вы думаете, это так просто? Как бы не так! Тут даже песни из восьмидесятых далеко не все можно исполнять, так как по смыслу и словам они совершенно не подходят для этого времени. А я вообще-то попаданец из будущего. Вот то-то и оно.

И тут мне на ум пришла гениальная идея. Я решил спеть им вещь из старого кинофильма, который тут ещё даже не то что не вышел на экраны, а вовсе пока не снят. Но с Новым годом этот фильм будет неразрывно связан следующие несколько десятилетий. Вы, наверное, уже догадались, что я про «Иронию судьбы», а не про что-то абстрактное. Сама песня Таривердиева на стихи Аронова уже была написана, но всесоюзную популярность она обретёт только через пять лет.

Я поправил гриф, прижал лады и тихонечко, с мягким перебором запел:

На Тихорецкую состав отправится,

Вагончик тронется, перрон останется.

Стена кирпичная, часы вокзальные,

Платочки белые, глаза печальные…

Когда я взял последний аккорд, в комнате повисла гробовая тишина. Я поднял глаза и обалдел: у всех женщин за столом почему-то синхронно заблестели глаза. И уж поверьте, совсем не от выпитого «Ркацители». Мелодия и эти простые строчки пробили их души насквозь.

— Ну, Лёха… Ну, партизан! — восхищённо выдохнул слегка поддатый батя, качая головой. — И почему ты от нас такой талант скрывал?

Мама тут же строго осадила отца, шикнув на него, а потом повернулась ко мне и совершенно мягким, едва дрожащим голосом попросила:

— Лёшенька… Спой, пожалуйста, ещё что-нибудь. Так, чтобы душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась.

Это был прям вызов. Я задумался, перебирая варианты, и решился на отчаянный шаг. Заиграл красивый, медленный ритм, и полетел над праздничным столом знаменитый мотив Михаила Круга. Правда, строчку про Бога мне пришлось оперативно перекроить на ходу, так сказать, под советскую реальность.

Я закрою глаза, я забуду обиды,

Я прощу даже то, что не стоит прощать.

Приходите в мой дом, мои двери открыты,

Буду песни вам петь и вином угощать…

Все как-то одновременно притихли. Никто даже и не пытался подпевать. Народ просто слушал слова песни, а я даже не думал останавливаться, краем глаза наблюдая за реакцией мамы. Она сидела с открытым ртом и нервно мяла кухонное полотенце.

Я закрою глаза, я обиды забуду,

Я прощу всё, что можно, и всё, что нельзя.

Но другим никогда, знаю точно, не буду,

Если что-то не так, вы простите меня.

Закончив играть, я положил гитару на колени и поднял глаза.

Что тут началось! Едва стихли аккорды, как все сидевшие за столом взорвались такими аплодисментами, что, думал, штукатурка с потолка посыплется. Хлопали, не жалея ладоней. Мама смотрела на меня с такой нескрываемой гордостью, что на её лице прямо читалось: «Видали, какой у меня сын? Завидуйте!»

А Танька, окончательно потеряв всякое стеснение перед родителями, нежно прижалась своим плечом ко мне.

— А ну-ка Алексей, повтори на бис! — зычно потребовал растроганный дядя Володя.

Но тут его дружно осадили все женщины разом. До Нового года оставались считаные минуты, на экране телевизора как раз появились кремлёвские куранты, а шампанское ещё даже не открыли!

— Это мы сейчас быстро, один момент дамы! — рассмеялся дядя Володя.

Он ловко перехватил бутылку, и пробка с гулким хлопком ушла в потолок. Мишкин отец принялся споро разливать пенящийся напиток по бокалам, не обделяя никого из женщин и даже нас, старшеклассников. Только моей младшей сестрёнке Ирке мама налила полный стакан вишнёвого компота, безапелляционно заверив, что это в сто раз вкуснее и полезнее какого-то там шампанского.

Все замерли с бокалами в руках, глядя в голубой экран. И тут вместо привычной заставки в кадре неожиданно появился Леонид Ильич Брежнев — Генеральный секретарь ЦК КПСС собственной персоной. Я невольно всмотрелся в экран.

В моём времени я видел его уже совсем другим: тяжёлым, заметно постаревшим, с той самой знаменитой бровастой физиономией, которую невозможно было ни с кем спутать. А здесь перед нами был ещё относительно молодой, бодрый человек.

Он сидел в своём рабочем кабинете и с выражением читал обращение к советскому народу. Я даже невольно удивился: вот оно, оказывается, как всё было.

За столом воцарилась полная тишина. Даже мужики перестали разговаривать и замерли с поднятыми бокалами.

— Погляди-ка, сам Леонид Ильич поздравляет, — вполголоса заметил дядя Игорь, поправляя очки.

— Слушайте, а ведь это впервые так, да? — негромко спросила тётя Наташа, Мишкина мать. — Ну чтобы вот так, по телевизору, сам руководитель страны всю страну с Новым годом поздравлял?

— Да тише вы, дайте послушать, — шикнула на болтунов бабушка, не отрывая взгляда от экрана.

Брежнев тем временем говорил о прошедшем годе, об успехах советского народа и о задачах, которые предстояло решать в новой, девятой пятилетке.

Я слушал его вполуха. Не потому, что было неинтересно. Просто сама мысль, что я сейчас сижу за праздничным столом в 1970 году и смотрю первый в истории советского телевидения новогодний эфир с Брежневым, казалась совершенно нереальной.

Едва он закончил, изображение сменилось кадрами Кремля и Красной площади.

До полуночи оставались считаные секунды, а дальше пошёл отсчёт курантов.

Три… Два… Один!

По комнате разом, заглушая телевизор, прогремело дружное и оглушительное:

— С Новым годом товарищи! Ура-а-а!

Все повскакали со своих мест. Зазвенел хрусталь. За столом началась весёлая новогодняя кутерьма: мужики крепко, по-медвежьи обнимались и хлопали друг друга по спинам, женщины троекратно целовались в щёки, осыпая друг друга пожеланиями счастья, а Ирка радостно дула в какую-то бумажную дуделку.

Я повернулся к Таньке. Глаза её сияли, а на губах играла счастливая улыбка. Она первая чокнулась со мной своим бокалом, и мы, не сговариваясь, сделали по первому глотку. Под шум общего веселья я незаметно перехватил её ладошку под столом — Танька не отстранилась, лишь крепче и доверчивее сжала мои пальцы.

На экране Спасская башня сменилась кадрами праздничной Москвы, зазвучали торжественные фанфары, и в эфире начался долгожданный «Голубой огонёк» — главное развлечение всей страны в эту ночь. Из динамика полилась задорная музыка, замелькали улыбающиеся лица советских артистов, космонавтов и передовиков производства, сидевших за столиками с серпантином. 1971 год официально вступил в свои права, а впереди нас ждала целая новогодняя ночь, полная ожиданий сказочных чудес.

На экране телевизора тем временем шёл новогодний концерт. Никаких привычных ведущих — только артисты и знаменитости за праздничными столиками, украшенными серпантином, мишурой и бокалами шампанского.

Сначала Дмитрий Гнатюк задорно спел «Маритану», потом на экране появились акробаты, закрутились гимнасты, а следом какой-то ловкий жонглёр принялся подбрасывать в воздух шары. Кукольный театр так рассмешил Ирку, что она чуть ли не сползла под стол от хохота.

Взрослые тем временем не отставали от телевизионной программы и успели ещё пару раз поднять бокалы за наступивший год.

Наконец после выступления Эдиты Пьехи, которую наша бабушка особенно любила, камера сменила план, и на экране появился Муслим Магомаев.

— Ох, какой красавец… — выдохнула тётя Валя, прижав ладонь к груди. — Полин, ты только посмотри, какой мужчина!

— Эка невидаль, — фыркнул дядя Игорь и бросил на жену ревнивый взгляд.

Магомаев запел «Город мой, Баку», и за столом как-то сразу стало тише. То ли действительно все заслушались его голосом, то ли просто решили ненадолго прекратить жевать.

Я совершенно случайно покосился на Таньку.

Она сидела, подперев щёку ладонью, и заворожённо смотрела на экран.

«Ну вот, ещё один конкурент за внимание моей девушки, — подумал я. — И ведь подраться с ним никак не получится».

После Магомаева выступали ещё какие-то артисты советской эстрады. Кого-то я уже видел, кого-то сегодня впервые, но имена и песни вовсе пролетали мимо меня.

А потом настала очередь Эдуарда Хиля.

По фирменной широкой улыбке я узнал его сразу. Вот ведь забавно. Сейчас перед нами совершенно обычный советский певец, а в моём времени этот человек известен уже совсем по другой причине. «Трололо», блин.

Правда, до того самого вокализа, который прославит его в интернете на весь мир, ещё очень далеко. Пока же Хиль вполне серьёзно и очень обаятельно исполнял шуточную песню про зиму.

— О! «Потолок ледяной»! — вдруг завопила Ирка и ткнула пальцем в телевизор.

По комнате прокатился дружный одобрительный гул.

Женщины почти одновременно начали выбираться из-за стола. Только бабушка осталась сидеть, что-то недовольно бурча себе под нос.

А с экрана уже понеслось знакомое:

Потолок ледяной, дверь скрипучая…

Танька с Иркой так разошлись под припев, что даже бабушка наконец перестала хмуриться и улыбнулась. Остальные женщины тоже пустились в пляс, кто как умел.

Дядя Игорь тем временем переглянулся с отцом и дядей Володей.

— Ну что, мужики? По маленькой? — негромко предложил он.

Те, как люди понимающие, молча закивали. Через несколько секунд три рюмки снова оказались наполнены.

Пока жёны кружились под песню из телевизора, мужики быстро отметили Новый год ещё раз, после чего с невинными лицами снова повернулись к своим благоверным.

После танцев запыхавшиеся барышни снова расселись за столом, а мужики, наоборот, потянулись на лестничную клетку покурить.

Мы с Мишкой переглянулись и тоже вышли следом.

— Хоть ноги разомнём, — усмехнулся он.

— Ага, — согласился я.

Курить мы оба не курили — просто постояли вместе, послушали разговоры да подышали прохладным воздухом, изображая из себя полноправных участников этого мужского клуба по интересам. Правда, после тёплой квартиры лестничная клетка показалась мне почти морозильником, а вся компания курильщиков в клубах дыма и пара изо рта напоминала небольшой митинг где-нибудь в Сибири.

Кстати, после той драки Мишка уже вполне оклемался: синяка под глазом почти не осталось, разбитая губа зажила. Если специально не присматриваться, то вроде и не было ничего — разве что при определённом освещении на скуле ещё проступала едва заметная желтизна, последнее напоминание о встрече с Седым.

— Ну, ты как, оклемался? — тихо спросил я.

— Да нормально, — махнул рукой Мишка. — Ерунда.

С хулиганами, кстати, тоже пока ничего не вышло. Ленка вместе с ребятами пыталась их найти, но Седой со своей компанией словно сквозь землю провалились. Видимо, инстинкт самосохранения у местной шпаны всё-таки имелся, хотя после той драки я в этом сильно сомневался. Никто так и не знал, где они сейчас ошиваются. Поэтому решили не устраивать охоту перед самым Новым годом и отложили разборку на потом.

Да и кому сейчас до них было дело? У каждого свои предновогодние хлопоты, а гоняться за Седым в мороз по сугробам как-то совсем не хотелось.

Мужики докурили, ещё немного постояли, пошутили и наконец двинулись обратно в квартиру. Я пропустил всех вперёд, а когда рядом оказался отец, придержал его за локоть.

— Па, можно тебя на минутку?

Он повернулся ко мне.

— Что такое?

Я наклонился к нему и тихо заговорил:

— Тут одна проблема… Я всем подарки на Новый год приготовил, а не подумал, что гостей будет полный дом. Народ может косо посмотреть. Подумают ещё, что я тут перед всеми выпендриваюсь.

— Разумно, — согласился отец.

— Вот и я о том же. Может, ты всё заберёшь? Отнесёшь сумку с подарками в вашу спальню, а дальше по ходу пьесы я там тихонько всё и раздам.

— Ну, партизан, — усмехнулся отец. — Хорошо. Сейчас всё сделаю.

Мы зашли в мою комнату. Я вытащил из-под кровати сумку и передал её бате. Он забрал её и, сделав лицо кирпичом, направился в спальню.

Спустя несколько минут началась раздача подарков.

Первым я вручил отцу то, чего он так долго ждал, — кроссовки Adidas Superstar: белые, с тремя синими полосками. Правда, на внутренней этикетке почему-то стояла маркировка Made in France, а не Germany. Это немного смущало, но я-то точно знал, что кроссовки настоящие и не подделка.

Маме достался Lancôme Climat. Судя по выражению её лица, подарок пришёлся точно в цель.

Бабушку пока решили не посвящать — она так себе конспиратор. Для неё я приготовил набор очень дефицитных сирийских полотенец.

Ирке я купил большого шоколадного зайца, но мама посоветовала отдать его завтра, когда гости разойдутся. Под ёлочку положим — пусть думает, что Дед Мороз постарался.

Оставалась только Танька — и дело в шляпе.

Ей я купил у Вадика набор от Christian Dior. Вручил его тоже втихаря, отозвав Таньку в сторону под благовидным предлогом помочь мне на кухне.

И знаете что? Мама сдала меня с потрохами уже минут через десять! Стоило нам с мужиками, выйти на очередной перекур, как у неё проснулось чисто женское желание похвастаться перед подругами.

Она тут же показала, какой шикарный подарок приготовил ей на Новый год Лёшенька, сынок, и прямо при всех распечатала коробочку. В итоге, когда мы вернулись с лестницы, в коридоре нас встретило плотное амбре.

Вся наша дамская половина, включая Светку и Таньку, оккупировала кухню. И каждая уже успела надушиться из маминого флакона — исключительно для того, чтобы «проверить, подходит ли лично ей этот аромат».

Женщины. Что с них взять?

Тем временем новогодняя ночь продолжалась. Бабушка с Иришкой ушли спать, а батя сделал телевизор потише, чтобы не мешать им. Когда дамы с весёлым щебетом вернулись за стол, отец сунул мне в руки гитару и принялся наполнять опустевшие бокалы.

Нам, школьникам, плеснули «Советского» шампанского, женщины перешли на марочное сладкое вино, а мужики продолжили употреблять «беленькую». В общем все были уже тёпленькие.

Я снова перебрал пальцами струны, задумавшись, что бы им такое сыграть.

И тут в памяти всплыла одна песня из моего будущего.

Группа «Браво» — «Дорога в облака».

Я подстроил гитару, нашёл нужные аккорды и негромко запел:

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.