Мы с Ярославой переглянулись. Ворон же не стал ждать и унёсся куда-то в сторону своих соратников. Лагерь вокруг продолжал бурлить, и теперь стало понятно, почему. Раз в Ярмут приезжал император, то всем не принёсшим клятву ратникам предстояла Церемония клятв. Я развернулся и зашагал к палаткам отряда, Ярослава последовала за мной.

По дороге нас перехватил Соловьёв. Он вышагивал навстречу с колчаном через плечо и издалека замахал рукой.

— Слышали уже? — спросил он вместо приветствия.

— Слышали, — ответил я.

— Весь лагерь на ушах стоит, — Соловьёв мотнул головой в сторону плаца, где толпились ратники в начищенных до блеска доспехах. — Один Ворон бороду подровнял, другой сапоги третий час полирует. Церемония, клятвы, это всё понятно. Только императора ещё две недели не будет, а народ уже при параде.

— Где Иван и Громов? — спросил я.

— Иван у себя в палатке, его сегодня Пантелеймон осматривал, — Соловьёв поморщился при упоминании лекаря. — Даже здесь нашёл и ругался, очень. А Громов ушёл к кузнице, забрать какой-то заказ.

— Собери всех, — приказал я. Времени у нас было в обрез. — Мы выезжаем в Ярмут.

Соловьёв встрепенулся и удивленно поднял брови. Но по моему лицу понял, что сейчас было не лучшее время для вопросов. Поэтому просто отправился выполнять команду.

Из крепости мы выехали уже через пару часов и в полном составе. Зарецкий, который последние дни провёл, зарывшись в ковенские документы, сел на лошадь первым и выглядел довольным, что наконец-то куда-то двигается. Громов ехал рядом с ним, его увесистая сумка с заказом из кузницы теперь висела на бедной лошади. Тоже, похоже, к приезду Императора готовился.

Иван сидел в седле лучше, чем неделю назад, хотя левая рука была ещё в перевязи. Но пальцами он уже шевелил, и по его лицу было видно, что он считает это личной победой.

Дорога до Ярмута заняла остаток дня. К городу мы подъехали, когда солнце уже ползло к горам, и городские стены темнели на фоне закатного неба. Город менялся. На стенах висели свежие знамёна — не только орденские чёрно-белые, но и имперские, с двуглавым орлом. У ворот рабочие обновляли створки и красили петли. Главную улицу от ворот к цитадели кто-то расчистил и выровнял брусчатку, сгребя в стороны грязь и щебень. Ярмут переодевался из военного в церемониальное, и даже вывеска «Усталого кота» выглядела свежее, Мирон постарался.

Я разместил отряд в казарме и направился в город. Мне приезд Императора приносил лишь проблемы, и некоторые из них требовали немедленного решения.

Баня, где укрылись Олаф и Луна, выглядела все так же, как снаружи так и внутри. Ступени, сырой камень, запах мыла и влажного дерева. Я толкнул дверь, обитую железом, и она даже не скрипнула. Олаф, видимо, смазал петли.

За дверью было просторнее, чем я помнил. Олаф передвинул мебель, сдвинул лавки к стенам и освободил центр. Посередине комнаты стояла Луна. Босая, в простом платье, серебристые волосы собраны в пучок на затылке. Её ладони были подняты перед собой, и между ними мерцало золотистое свечение. Олаф стоял в трёх шагах, сложив единственную руку на груди, и наблюдал.

— Держи, — негромко скомандовал Олаф. — Ещё десять секунд.

Луна стиснула зубы. Свечение дрогнуло, но не погасло. Десять секунд прошли, и Луна медленно опустила руки. Золотое свечение угасло, и девушка шумно выдохнула.

— Лучше, — сказал Олаф.

Из его уст это была высшая похвала.

Я прислонился к косяку и подождал, пока они закончат. Луна заметила меня первой — обернулась, и на её лице мелькнуло что-то лукавое.

— Видел? — спросила она. — В два раза дольше, чем в прошлый раз.

— Видел-видел, — спокойно ответил я.

Луна и вправду прогрессировала. Вот только до Императора ей было ещё как до Северного моря. И наверстывать придется долго и усердно.

Олаф, заметив мое выражение лица, только хмыкнул. Однорукий хоть виду и не показывал, но гордился успехами подопечной. Вот только радость долго не продлилась.

— Что случилось? — спросил он, прищурившись.

— К нам едет Император, — сказал я.

Олаф нахмурился.

— Знаю. Утром дошли слухи, — ответил он. — Через две недели, может раньше.

Луна перестала улыбаться. Она смотрела на нас с Олафом и ее лицо становилось все более серьезным. Золотая аура, которая мгновение назад стабильно мерцала, дрогнула и погасла вовсе.

— Отец? — тихо переспросила она. — Сюда?

— Сюда, — подтвердил я. — Принимать клятвы у ратников. И не только клятвы.

Олаф сделал шаг к Луне и положил ей руку на плечо.

— Иди отдыхай, — сказал он ей. — Мы с Тимом поговорим.

— Нет, — возразил я, качнув головой. — Этот разговор для троих.

Олаф посмотрел на меня. Помедлил. Потом убрал руку с плеча Луны и кивнул.

Я закрыл дверь и поставил Полог. Звуки снаружи отрезало, даже шум улиц стих. Олаф сел за стол у стены. Я напротив. Луна забралась на кровать, поджала колени к груди и обняла их руками. Она спрятала босые ноги под одеяло и расправила волосы. Серебристые локоны упали ей на хрупкие плечи. Она молчала, но глаза были внимательными и настороженными.

— Что ты решил? — не стал тянуть Олаф. Он понимал все лучше меня. — По поводу предложения императора.

— Ты хочешь что-то предложить? — поинтересовался я.

Олаф выдохнул и потёр подбородок единственной рукой. У него отросла борода, и вид у него стал совсем диким.

— Я за безопасность Луны готов на многое, — сказал он. — Если понадобится, я увезу её отсюда сам, сегодня ночью, и императору придётся искать нас по всей империи.

— Понимаю, — ответил я. — И именно поэтому мы сейчас разговариваем, а не собираемся.

— Тогда говори, — Олаф откинулся на спинку стула. — Ты явно пришёл не совет просить, ты пришёл что-то сообщить.

Я без лишних слов достал Искру из-за пазухи и положил на стол.

Чёрный гладкий камень в форме пламени лёг между нами. От него шло слабое тепло, и даже в полумраке подвала он мерцал тёмным внутренним светом. Золотая аура Луны дрогнула, инстинктивно потянулась к нему, но тут же отступила.

Олаф замер. Он смотрел на камень, не двигаясь и не моргая, и я видел, как медленно менялось выражение его лица. Удивление, понимание, и затем холодный расчет.

— Что это? — спросила Луна с кровати.

— Искра рода, — ответил я. — Она значит, что род Темниковых восстановлен.

Олаф поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты сделал это сам, — произнёс он.

Я молча пожал плечами.

— Без разрешения императора. Без его помощи. Без его людей и без его ресурсов.

Олаф посмотрел на Искру, потом обратно на меня.

— Ты понимаешь, что это означает, — сказал он медленно. — Император предлагал тебе восстановление рода в обмен на Луну. Ты должен был вернуться к нему с ответом. Вместо этого ты восстановил род самостоятельно, и теперь у тебя нет ничего, чем можно торговаться. Зато есть повод для недовольства Императора.

— Я в курсе, — невозмутимо отозвался я.

— Технически восстановленный род всё равно должен быть одобрен императором, — продолжил говорить Олаф. — Без его одобрения у тебя нет земель, нет статуса, нет казны. Есть красивый камень и слово «Темников», которое пока ничего не значит.

— Для меня, — холодно сказал я, — род Темниковых значит всё.

Олаф отлично уловил интонации моего голоса. Он еще пуще нахмурился и разочарованно покачал головой.

— Значит, — с лёгкой ноткой горечи ответил Олаф, — ты всё-таки принял предложение императора.

— Не ошибайся, однорукий, — возразил я. — Я не служу никому.

Олаф переглянулся с Луной.

Она сидела на кровати, обхватив колени, и её золотые глаза неотрывно следили за разговором. Босая девушка в подвале бани уже однажды изменила ход сражения в Ярмуте.

— Клятва Ордена приносится носителю золотой ауры, — произнёс я. — Император — носитель. Но не единственный.

Я снова посмотрел на Луну. Она поняла всё раньше, чем я договорил. Её пальцы на коленях сжались, и золотые глаза расширились.

— Нет, — сразу же отрезал Олаф и поднялся на ноги. — Никаких Клятв. Лучше я увезу её сам.

Я встал вслед за ним.

— Не забывайся. Я здесь решаю, кто куда едет.

Серая аура Олафа дрогнула и он холодно посмотрел на меня.

— Осторожнее, — спокойно произнёс я. — Я стал сильнее.

— Меня, — невозмутимо ответил Олаф, — тебе всё равно не победить.

Я только усмехнулся.

— С двумя руками — никогда. А вот с одной… — я ухмыльнулся. — Мне нравятся мои шансы.

— Ну почему вы всё всегда решаете вот так⁈ — раздался громогласный голос Луны.

Она неожиданно вскочила с кровати и сделала два шага вперед.

— Никаких поединков, — сурово произнесла она, глядя на меня.

Я только пожал плечами. Выглядела она немного забавно, но такое проявление имперской крови было мне по вкусу.

— А ты, подожди, — Луна повернулась к Олафу. — И дай Тиму закончить.

Мы с Олафом переглянулись под внимательным надзором Луны. И оба сели за стол. Луна снова устроилась на кровати. Её глаза горели золотым.

Я кашлянул и продолжил:

— Я принесу клятву Луне. Конкретную и взаимную, так, чтобы это было не подчинение, а партнёрство. Две клятвы одного типа на одном человеке конфликтуют, это известная вещь, и императору придётся с этим считаться. Вторую клятву он на меня повесить не сможет, не рискнув моей жизнью.

В подвале стало тихо. Только вода капала где-то за стеной.

— Моего отца это не остановит, — возразила Луна. Её голос прозвучал жёстче, чем обычно. — Если понадобится, он найдёт способ надавить. Он всегда находит.

— Пусть давит, — ответил я. — У нас будет клятва, закреплённая золотой аурой. И ещё вот это.

Я постучал пальцем рядом с Искрой рода.

Олаф молчал. Он сидел, и его единственная рука лежала на столе, сжатая в кулак.

— Император тебя за это убьёт, — произнёс он наконец.

— Посмотрим, — ответил я.

— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело, — Олаф покачал головой. — Я двадцать лет служил при дворе. Я знаю этого человека. Он не прощает тех, кто забирает у него его собственность. А Луна для него — собственность, даже если это не нравится ни мне ни ей.

Луна поджала губы, но промолчала.

— Выбор невелик — сказал я. — Либо клятву принимает Луна, либо её принимает император. Служить ему я не собираюсь. Терять голову на плахе тоже.

— Если ты принесёшь клятву Луне, — предупредил меня Олаф, — то станешь мятежником, который связал себя с беглой дочерью императора. И к тебе будут относиться соответственно.

— Возможно. Но я буду жив, свободен и с восстановленным родом, — я смотрел однорукому прямо в глаза. — Остальное — вопрос переговоров. И формулировки клятвы.

Олаф задумался и замолчал. Ему ситуация не нравилась.

— Как звучит Клятва? — спросила Луна.

— Защищаю род Романовых в лице Луны Романовой, — тут же ответил я, — покуда она не причиняет вреда роду Темниковых.

Луна удивленно приподняла брови.

— И все?

— Хочешь добавить что-то от себя? — усмехнулся я.

Луна только крепче обняла колени.

— Может сработать, — подвела итог она. — Клятва честная. Тим защищает Романовых, я не причиняю вреда Темниковым. Это справедливо.

— Это опасно, — сказал Олаф, повернувшись к ней.

— Всё опасно, — ответила Луна, и в её голосе прорезалось что-то дерзкое. — Сидеть в подвале тоже опасно. Отец рано или поздно меня найдёт, и тогда будет ещё хуже. Так у нас хотя бы есть шанс.

Я редко видел Олафа вот таким. Он явно прикипел к Луне, и очень не хотел ставить её под угрозу ещё сильнее.

Вот только прежде чем однорукий успел что-нибудь сказать, Луна выпрямилась. Подняла ладони, и золотая аура вспыхнула — ровная, стабильная и без дрожи. Она держала её десять секунд, пятнадцать, двадцать. Свет заполнил подвал, и тени отступили к углам. Искра рода на столе отозвалась, пульс в ней стал чаще.

Луна опустила руки. Аура погасла.

Олаф тяжело выдохнул. Потом разжал кулак и положил ладонь на стол.

— Технически она готова, — признал он. — Но мне это всё равно не нравится.

— Вариантов лучше у нас нет, — ответил я.

Я встал. Луна встала напротив. Между нами на столе лежала Искра рода, и тень от неё расползалась по дереву стола.

— Что… — запнулась Луна, — мне нужно делать?

Точно. Она же никогда не принимала Клятв, и бастарда вряд ли учили этому.

— Ты всё поймёшь, — успокоил её я. — Просто прими мои слова.

Луна кивнула. Подняла ладони, золотое свечение снова разлилось по подвалу.

— Я клянусь, — мой голос, напитанный чёрной аурой, заставил мебель в подвале задрожать, — защищать род Романовых в лице Луны Романовой, покуда она не причиняет вреда роду Темниковых.

Слова ушли в золотую ауру. По моей груди разлилось тепло, а потом тонкая нить соединила меня с Луной. Глаза девушки горели золотом, и по нити потекла её аура. Клятва легла на аурные каналы и вплелась в них, запечаталась в наших аурах. Нить натянулась и зазвенела, а потом ослабла и медленно истлела.

Луна опустила руки. Свечение погасло. Она пошатнулась, и я подхватил её, не дав ей упасть. Девушка оказалась удивительно легкой.

— Всё, — прошептала она. — Приняла.

Я осторожно положил девушку на кровать и вернулся за стол.

— Теперь Луну нужно увезти из Ярмута, — сказал я. — До приезда императора. Если он её здесь найдёт, будет хуже для всех.

— Куда? — спросил Олаф.

Я знал лучший и пока единственный вариант. По крайней мере, до полноценного окончания войны.

— Белоярск, — отозвался я. — Велес вас примет. Матвей может сопроводить вас до предгорий, дальше по горам сами дойдёте. Громовы остались должны за Белоярск, пора бы вернуть должок. Только выходить нужно как можно скорее. Лучше, сегодня же ночью.

Олаф тяжело вздохнул.

— Белоярск, — повторил он. — Велеса я знаю, он нас не выдаст. Но, Тим, если император тебя прижмёт, а он прижмёт, нас рядом не будет.

— Я справлюсь, — отмахнулся я.

— Ты слишком часто это говоришь, — негромко произнесла Луна. Она уже немного пришла в себя и сидела на кровати. — Когда-нибудь ты не справишься.

— Тогда и поговорим, — ответил я и встал. — Собирайтесь. Я пришлю Громова через час-другой.

Разговор был закончен. Долгих прощаний я не любил, так что снял Полог и вышел из подвала. На улице было уже темно, и Ярмут светился огнями ярче, чем обычно. Город готовился.

Я направился в казарму, искать Громова, вот только столкнулся вовсе не с ним. А с имперским паразитом. С Кнутовым.

Он стоял у входа, в безупречно чистом мундире, со сложенными за спиной руками. Создавалось впечатление, что имперский аудитор безошибочно знал, где меня искать. Притом каждый раз. И находил в самые неподходящие моменты.

— Волк Тим, — дружелюбно поприветствовал меня он. Его тону я не верил ни на йоту. — Рад видеть вас в добром здравии. Я как раз закончил читать доклад инструктора Савелия, ваша работа в предгорьях меня очень впечатлила.

— Рад за вас, — ответил я без какого-либо энтузиазма.

Кнутов лишь чуть склонил голову набок.

— Хорошо ли вы себя чувствуете? — спросил он безупречно вежливым тоном. — Выглядите бледнее обычного.

Я выдержал его внимательный взгляд.

— Дорога утомила, — сказал я. — Ничего серьёзного. Вы по делу или как?

— Нет, — неожиданно ответил Кнутов. — Не буду вас задерживать. Отдыхайте, впереди важные события. Император в городе ожидается менее чем через две недели. Церемония клятв, сами понимаете.

Он слегка наклонил голову, развернулся и пошёл прочь с безупречной осанкой. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста.

Кнутов собирал информацию, и каждая мелочь шла в его невидимое досье. Это было плохо, но не смертельно. По крайней мере пока.

Я объявил об общем собрании своим и, закончив дела, направился к «Усталому коту».

Мирон встретил меня у стойки. Трактирщик протирал кружку и выглядел непривычно серьёзным. В трактире, даже несмотря на поздний час, было несколько посетителей.

— Мне нужна задняя комната, — сказал я. — На весь вечер, без посторонних.

— Само собой.

Мирон убрал кружку и принялся выгонять посетителей. А потом закрыл трактир и зашагал к лестнице.

— Наверху посижу, — пробасил он. — Если что понадобится, зови.

Он зажёг лампу на столе и ушёл наверх, его шаги заскрипели по лестнице. Я остался один в комнате.

Отряд подтянулся в течение получаса. Первым пришёл Соловьёв. Он сел у окна, привычно положив колчан рядом. За ним Иван — протиснулся в дверь, грузно опустился на лавку и пристроил топорик на столе. Ярослава пришла третьей и заняла место у стены. Последним вошёл Громов. Он сел молча, зажав между коленями ножны двуручника.

Четверо. Мой отряд. Все, кто шел со мной со времен первых Испытаний.

Я проверил дверь и повесил Полог. Воздух в комнате загустел, и звуки снаружи пропали. Все четверо это почувствовали, я видел, как выпрямились их спины и посерьёзнели лица.

Соловьёв открыл было рот, но встретил мой взгляд и передумал.

Я сел за стол, положил ладони перед собой и обвёл их глазами. По одному. Ярослава, Иван, Громов, Соловьёв. Я не собирался приносить Клятву императору. И так как это были мои люди, то они заслуживали правды.

— Моё настоящее имя — Тимофей Темников, — без всяких прелюдий сказал я. — Последний из рода Темниковых.

В комнате стало тихо. Соловьёв замер, его рука остановилась на полпути к колчану. Иван перестал жевать сухарь, который успел достать из кармана. Громов не шевельнулся, но его пальцы на ножнах побелели. Ярослава сидела неподвижно и улыбалась, глядя на реакцию остальных. Для неё-то это была не новость.

— Темниковы, — медленно проговорил Иван. — Это те, которые…

— Которых уничтожили, — закончил я за него. — Да. Род вырезали, алтарь разбили. Я — единственный, кто остался.

Я протянул правую руку перед собой и открыл каналы. Чёрная аура выплеснулась наружу, обволакивая ладонь и пальцы. Густая, тёмная, поглощающая свет лампы. В комнате потемнело, и у Громова инстинктивно активировалась зелёная аура. Соловьёв дёрнулся, но удержался на месте.

Я убрал ауру. Свет вернулся.

— Чёрная, — произнёс Иван. Не испуганно, скорее задумчиво, хотя он немного побледнел. — Никогда такой не видел. Думал, ты серый. Как однорукий.

Я только покачал головой. И так как вопросов больше не последовало, то продолжил:

— Кошмары, Изменённые, твари, которые лезли из Разрыва. Всё это результат экспериментов Ковена над алтарём Темниковых. Они использовали силу моего рода для своих опытов. Кошмары питались от осколка нашего алтаря. Изменённые создавались на той же основе.

Отряд слушал меня с каменными лицами. Только Громов заиграл желваками, ведь он в этой войне потерял дом.

— Кто ещё знает? — вдруг спросил Соловьёв.

— Олаф и Луна, — ответил я.

Соловьёв хмыкнул.

— Ещё бы, — весело отозвался он. — Олаф, по-моему, вообще знает всё обо всех.

— Агата и Зарецкий тоже знают, — добавил я. — Они уже слуги рода Темниковых. И лично мои.

Соловьёв снова хмыкнул, но уже в другом тоне. Громов молчал и думал. Ярослава сидела так же, только едва заметно кивнула. И, кажется, только Ивану было абсолютно плевать. Он все так же продолжал усердно жевать сухарь.

— Теперь главное, — произнёс я. — Император будет в Ярмуте меньше чем через две недели. Церемония клятв состоится для всех, кто прошёл Испытания. Это касается каждого из вас.

Я помолчал, давая им собраться с мыслями.

— Если вы принесёте клятву императору, вы останетесь в Ордене. Это хороший выбор. Орден — это защита, статус, жалованье и понятное будущее. Никто вас за это не осудит, и уж тем более я.

Я достал Искру из-за пазухи и положил на стол, рядом с лампой.

Чёрный камень в форме пламени лёг на дерево, и от него по столешнице расползлась тень. Лампа мигнула. Все четверо смотрели на камень, и в комнате стало очень тихо, только пульс Искры был слышен на грани восприятия.

— Это Искра рода, основа для алтаря и артефакт, означающий, что род Темниковых восстановлен, — сказал я. — Я сделал это сам, без разрешения императора и без его помощи. Клятву приносить я не собираюсь. Моя цель — полное восстановление рода Темниковых в силе.

Я обвёл всех взглядом. Четыре лица в свете лампы и тени Искры. Ярослава — спокойная, зелёные глаза неотрывно смотрели на меня. Иван спокойно вытирал руки о штаны. Громов замер. Соловьёв прищурился с поджатыми губами, и на них больше не было и тени улыбки.

— И я предлагаю вам пойти со мной, — спокойно произнёс я. — Не по Клятве или приказу, а по собственному выбору.

Первым, к моему удивлению, заговорил Иван. Он вздохнул, опёрся локтями на колени и спросил:

— А жалованье будет?

Вопрос заставил моих соратников посмотреть на белобрысого, но Иван даже бровью не повёл.

— Не, ну а что такого? — по-простецки заявил он и пожал плечами. — Темников так Темников. Мне, если честно, без разницы, кому служить, Ордену или Тиму. Главное, чтоб с деньгами и без голода, а с остальным справимся.

Соловьёв фыркнул, Ярослава тоже едва сдержала смешок. Иван повернулся к Соловьёву.

— Я серьёзно, — сказал он. — Орденская еда это иногда то ещё наказание, особенно в походах.

— Вань, — осторожно произнёс Соловьёв, — ты же понимаешь, что сейчас речь не про еду?

— Да, я понимаю, — невозмутимо отозвался Иван. — Чёрная аура, древний род, все дела. Только я с самого начала знал, что Тим не из простых. Обычные люди химер не убивают и Волхвов не кладут.

Иван закряхтел, поднялся на ноги и выпрямился во весь свой рост.

— В общем, я это с тобой, Тим, — он замялся, — в смысле, Тимофей, или как это говорится… ваша светлость.

Я только махнул рукой.

— Тим будет достаточно, — успокоил его я. — По крайней мере, пока.

Иван кивнул и грузно сел на место. В простоте Ивана была его надёжность. Ему не нужны были объяснения, политика или интриги, только командир, которому он верил.

— Саша, — обратился я к Соловьёву. — Что скажешь?

Соловьёв скрестил руки на груди и облокотился на стену. Его прищур стал острее.

— Скажу, что ты это давненько планировал, не так ли? — произнёс он, разглядывая Искру рода на столе. — Наверное, с тех пор, как мы из-за гор вернулись. Может быть и раньше.

— Может, и раньше, — не стал спорить я.

— Ладно, допустим, — Соловьёв вздохнул и покосился на рыжую., но Ярослава осталась невозмутимой. — Вопрос у меня один. Что будет с теми, кто пойдёт за тобой? Сейчас ты Волк Ордена. А кем будешь дальше? Дворянином? Изгнанником?

— Главой восстановленного рода, пусть и безземельного, — честно ответил я. — Но это всегда можно изменить.

— Оптимистично, — хмыкнул Соловьёв.

— А что тебя держит в Ордене? — спокойно спросил я. — Ты младший сын без наследства. В Ордене ты Ворон, и Вороном останешься. Через пять-десять лет, если повезёт, дорастёшь до Волка. Казарма и жалованье, которого хватит на новую тетиву и выпивку в «Усталом коте».

Соловьёв прищурился ещё сильнее.

— Или снова будешь с друзьями девчонок по крышам сараев гонять? — совершенно серьёзно спросил я.

Соловьёв только молча погладил живот. Там, где он получил плохую рану при штурме деревни на Испытании.

— Они мне не друзья, — отмахнулся он. — Так, попутчики были. Один уже на юг уехал, второй женился на дочке торговца и бросил Орден. Да и за гонор свой я уже заплатил сполна.

Он вздохнул и немного помолчал. Я же просто ждал ответа.

— По рукам, — широко улыбнулся Соловьёв.

— И стоило из себя невесть что строить, — пробурчал Громов.

Все повернулись к нему. Матвей сидел неподвижно, зажав ножны двуручника между коленями, и его лицо было непроницаемым. Он думал, и думал тяжело. Я видел это по тому, как ходили желваки на его скулах.

— Мне нужно время, — сказал Громов напряженным голосом. — Я не могу принять такое решение один. Мне нужно поговорить с Велесом. И с отцом, когда он вернётся.

— Правильно, — спокойно одобрил его решение я. — Решение за род принимает глава рода, и ты делаешь верно, что идёшь к нему.

Громов чуть расслабился, скулы перестали ходить. Он кивнул.

Соловьёв вдруг посмотрел на Ярославу. За ним Иван. За Иваном, скосив глаза, и Громов.

Ярослава сидела у стены, одна нога закинута на другую, правая рука на рукояти меча. Она молчала и совершенно спокойно и невозмутимо выдерживала внимание соратников. Потом вздёрнула подбородок и сверкнула зелёными глазами.

— Что? — спросила она.

— Ты вроде как ничего не сказала, — заметил Соловьёв.

— А что говорить? — Ярослава пожала плечами. — Я и так всё знала. Уже давно.

Соловьёв хмыкнул. Иван с интересом уставился на рыжую.

— Давно, это когда? — уточнил он.

— Достаточно давно, чтобы успеть привыкнуть, — ответила Ярослава и встретилась глазами со мной. — Я иду с Тимом. У Мельниковых и без меня хватает наследников, а политикой я заниматься не собираюсь. По крайней мере, не сейчас.

— Ну вот и высказалась, — подытожил Соловьёв.

— Доволен?

В голосе Ярославы прозвучал вызов, да и в глазах замелькали знакомые огоньки. К счастью, Соловьёва реакция рыжей нисколько не смутила.

— Вполне, — улыбнулся он в ответ.

Я подождал, пока смешки стихнут, потом заговорил.

— Это не шутки, — произнёс я серьёзно. — Матвей поступил правильно, потому что решение, которое каждый из вас сейчас принимает, касается не только его. Те, кто пойдёт со мной, станут не слугами или наёмниками, а ближниками рода Темниковых. Дальше, кто захочет присоединиться, пойдёт уже по-другому — вассалом или слугой, по заслугам и полезности.

В комнате стало тише. Ближники — это слово, которое несло вес. В старых родах ближники стояли вровень с главой рода, ели за одним столом, сражались плечом к плечу и имели право голоса при принятии решений. Это не титул — это положение. И оно значило больше любой награды Ордена.

— А Агата и Зарецкий? — спросил Соловьёв. — Они в каком статусе?

— Агата и Зарецкий — слуги рода, — ответил я. — По крайней мере, по закону. Но толкового алхимика я просто так не отпущу. Зарецкий себя показал хорошо, но судить пока рано. Он бывший ковенский, и доверие нужно заработать. И у него свои обстоятельства.

Громов кивнул. Это он понимал лучше остальных, потому что сам рос в роду, где слово значило что-то конкретное.

— Мы не просто уходим из Ордена, — произнёс я, обводя отряд взглядом. — Род Темниковых был уничтожен, и я его восстановил. Теперь наша задача — сделать так, чтобы это имя снова что-то значило. Не для императора, не для Ордена. Для нас. Мы будем расти. Каждый из вас станет сильнее, чем сейчас, и я лично об этом позабочусь. Я собираюсь тренировать вас так, что Орден будет завидовать. И мы поднимемся.

Иван ухмыльнулся. Соловьёв задумчиво потёр подбородок. Ярослава чуть наклонила голову, и в её зелёных глазах блеснул огонёк, который я хорошо знал.

— Вопросы? — спросил я.

Но в этот раз, как часто и бывало, вопрос был всего один.

— Когда начинаем? — спросил Иван.

— Уже начали, — спокойно ответил я. — Но пока от вас ничего не требуется. Когда разберусь с алтарём, то будет возможность закрепить ваш статус.

На этом разговор был окончен. Все начали расходиться по комнатам. Когда остальные разошлись, я придержал Громова у двери.

— Задержись, — сказал я.

Соловьёв, выходивший последним, бросил на нас быстрый взгляд, но ничего не сказал и закрыл дверь. Мы сели обратно за стол, друг напротив друга. Громов молчал и ждал. Он привык, что я говорю первым.

— Как Велес? — спросил я. — После Белоярска.

Громов чуть расслабился. Вопрос про семью его не напрягал.

— Выжил, это главное, — ответил он. — Крепость, конечно, потрёпана, да и чинить её сможем начать только после окончания войны. Уж слишком там много снуёт мятежников. Но дядя у меня крепкий, его так просто не сломаешь. Я рад, что он цел. Отец должен вернуться в ближайшие недели, он ещё до войны уехал на юг по торговым делам, и мы пока без вестей. Когда вернётся, я поговорю с ним. Решение о том, куда идти отпрыску рода Громовых, принимает он.

— Правильно, — сказал я. — С главой рода и нужно говорить. Но раз ты всё равно едешь к Велесу, мне нужно тебя попросить об одном деле.

Громов подобрался. Он знал, что я просто так не прошу.

— Олаф и Луна, — сказал я. — Им нужно уехать из Ярмута до приезда императора. Я отправляю их в Предгорья, к Велесу. Он их знает и примет. Мне нужно, чтобы ты их сопроводил.

Громов обдумал это. Про Луну он знал — не всё, но достаточно, чтобы понимать, что речь о чём-то серьёзном. Олафа он знал ещё лучше, с первых испытаний.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня ночью.

— Сегодня ночью, — повторил Громов без особого удивления. — Хорошо. До предгорий я дорогу знаю лучше, чем кто-либо. Должны добраться за несколько дней.

— Меньше чем через десять дней, император будет здесь, — предупредил его я. — Торопиться не надо, но и задерживаться не стоит.

Громов кивнул и поднялся.

— Тим, — сказал он, уже стоя у двери. — Я пока не знаю, что решу. Про себя, про род. Но Олафа и Луну я доставлю в целости и сохранности. Даю слово.

— Знаю, — отозвался я.

Он вышел в Ярмутскую ночь, тихо закрыв за собой дверь. Пока Громов заканчивал приготовления, я навестил Олафа с Луной. Они оба были собраны и готовы к отъезду.

— Ты задержался, — холодно бросил мне Олаф.

Я только усмехнулся.

Однорукий с Луной ехали налегке. Не брали ни книг, ни лишних вещей. И делали правильно. Их задачей было максимально быстро добраться до Предгорий. И сейчас, в период перемирия, у них были все шансы.

Мы дождались Громова без лишних разговоров. Матвей привел лошадей и был одет не в орденскую броню, а в дорожную одежду с простым кожаным нагрудником. И двуручный меч он сменил на пару коротких клинков.

Выезжать решили через северные ворота. Четыре всадника выехали за стены, когда луна еще не повисла над Ярмутом.

Олаф сидел в седле так, будто родился верхом. Единственная рука на поводьях, спина прямая. Он переоделся, больше никакого тряпья. На нём была дорожная одежда, плащ с капюшоном и короткий меч на поясе. Выглядел он совсем иначе, чем в подвале. И опаснее. Серая аура мерцала на кончиках пальцев.

Луна ехала между ним и Громовым. Она закуталась в плащ, серебристые волосы были спрятаны под капюшон.

Мы проехали через спящий пригород улицы и вышли на тракт, ведущий к Предгорьям. Город остался позади, и впереди лежала темнота, прорезаемая только слабым лунным светом.

За окраиной я остановил коня. Дальше мне ехать было не нужно. Со мной остановились и остальные. И только Громов отъехал в сторонку, и тактично дал нам время для разговора.

— Три дня до Велеса, — сообщил я Олафу. — Если что-то пойдёт не так, Громов знает горные тропы, по которым конница не пройдёт.

Олаф просто принял информацию без лишних прощаний или напутствий. Всё было уже сказано. Он просто протянул мне руку, единственную целую, и я крепко пожал её. Ладонь у него была сухая и жёсткая.

— Береги себя, — коротко сказал он.

— И ты.

Луна подъехала ближе. В темноте её лицо было бледным пятном под капюшоном, и только золотые глаза немного поблёскивали.

— Тим, — тихо позвала меня она. — Клятва работает. Я чувствую отметку на ауре.

— Хорошо, — спокойно ответил я. — Значит, всё будет в порядке.

Луна немного помедлила, не решаясь говорить, но потом выпрямилась в седле.

— Ты справишься, — уверенно произнесла она. — Главное, не дай отцу себя сломать. Он это умеет.

— Я тоже кое-что умею, — невозмутимо отозвался я. — Так что посмотрим кто кого.

Луна едва заметно улыбнулась. Потом тронула лошадь и поехала вперёд. Олаф последовал за ней. Громов задержался на мгновение, махнул мне рукой и двинулся следом.

Я смотрел, как три силуэта растворяются в ночи. Стук копыт становился тише, до тех пор, пока совсем не затих.

Я развернул коня и поехал обратно в Ярмут.

Город спал. На стенах дежурили часовые, их факелы мерцали в темноте. Имперские знамёна висели неподвижно, ветра совсем не было. Где-то за горами, за перевалами и равнинами, все еще оставался ковен. А из столицы к Ярмуту направлялся император со своим кортежем и золотой аурой.

У меня была Искра рода, верный отряд и десять дней запаса. Десять дней на то, чтобы подготовиться к встрече с самым опасным человеком в Империи.

Далеко на востоке, за Уральскими горами и за предгорьями, в трёх днях пути от ближайшего мятежного поселения, в каменном доме на склоне холма сидел человек и пил чай.

Дом был хорошим. Два этажа, крытая черепицей крыша, и балкон с видом на долину. С одной стороны горы, далёкие и синеватые. С другой восточные земли и равнина, подёрнутая утренней дымкой. Кто-то разбил перед домом сад, посадил яблони и крыжовник, и сейчас, в конце лета, яблоки уже начинали краснеть.

Марков сидел на балконе, в кресле, закинув ногу на ногу. Чашка стояла на перилах, рядом с блюдцем, на котором лежало печенье. Утреннее солнце грело лицо, и Марков щурился, глядя на долину. Он был одет легко — полотняная рубашка, свободные штаны, босые ноги на деревянном полу балкона. Ни плаща, ни доспехов, ни магических знаков. Маг на отдыхе.

За его спиной, в комнате, стоял молодой человек в ковенском дорожном плаще и нервничал. Это было заметно по тому, как он переминался с ноги на ногу и теребил край свитка, который принёс.

— Докладывай, — сказал Марков, не оборачиваясь.

— Кручинино уничтожено, — голос гонца был напряжённым. — Серый мёртв. Рубин тоже. Орденские ратники вошли ночью, прошли через защитный контур и уничтожили точку за несколько часов. Документы частично изъяты, частично сгорели вместе с домами.

Марков отхлебнул чай и поморщился. Чай уже остыл.

— Дальше, — велел он.

— Мятежники ведут переговоры с Империей, — продолжил гонец, и его голос стал ещё напряжённее. — Василий Стрешнев инициировал контакт с цесаревичем. Перевалы, скорее всего, будут сданы в ближайшие недели. Семён Стрешнев пока против, но поддержки у него всё меньше.

— Всё меньше, — задумчиво повторил Марков и взял печенье с блюдца. Откусил его и с удовольствием прожевал. — А что Булатов?

— Уехал. На юг. Его кавалерия с ним. Куда именно — неизвестно, наши наблюдатели потеряли его за Перекатным.

Марков доел печенье и стряхнул крошки с рубашки. Затем посмотрел на долину. Где-то далеко, за пределами видимости, в глубине восточных земель, работал объект, который стоил дороже всей войны Стрешнева. Работал тихо, методично и без перебоев.

— Это всё? — немного удивленно спросил Марков.

Гонец замялся.

— Магистр спрашивает, — осторожно начал он, — какие будут указания в связи с потерей Кручинино и прекращением поддержки мятежников. Он обеспокоен тем, что имперские ратники вышли на наши маршруты и могут…

— Могут что? — перебил его Марков.

Он наконец повернулся к гонцу. его лицо было маской спокойствия.

— Дойти до нас? Через горы, через три перевала, через территорию, которую они толком не знают? С войском, которое только что закончило одну войну и не готово к следующей?

Гонец разумно промолчал.

Марков снова повернулся к долине. Взял чашку, отхлебнул остывший чай и поставил обратно.

— Передай Магистру, что причин для беспокойства нет, — спокойно произнёс он. — Мятежники выполнили свою задачу. Они оттянули на себя внимание Империи на полгода, и за это время мы сделали всё, что нужно. Кручинино — потеря неприятная, но некритичная. Серый знал немного, Рубин знала ещё меньше. Документы, которые они могли изъять, ведут в тупики, которые мы для этого и оставили.

Марков помолчал, с удовольствием разглядывая яблони в саду.

— Переговоры, значит, — добавил Марков. — Нам это даже удобно. Пока они заняты друг другом, нас никто не отвлекает.

Гонец стоял и ждал. Марков же поднялся из кресла и потянулся. Утреннее солнце падало ему на лицо, и он зажмурился. И только упоминание Магистра заставило Маркова почувствовать холодок на спине и уточнить.

— Ещё кое-что, — сказал он, не открывая глаз. — Человек, который уничтожил Серого. Кто он?

— Из Ордена. Ранг Волк, командир разведотряда. Позывной — Тим. Больше о нём никакой информации нет. Кроме того, что он участвовал в операциях в горах. Наш главный агент был… обезврежен.

— Тим, значит, — повторил Марков, взвешивая новое имя. — Волк, который прошёл через контур Волхва и убил его в ближнем бою. Любопытно. Узнай о нём больше. Не срочно, но и не затягивай.

Гонец кивнул и быстро вышел, явно обрадовавшись, что его отпустили. Его шаги застучали по лестнице и вскоре затихли.

Марков остался на балконе один. Он выплеснул чай в сад и поставил пустую чашку на перила. Затем посмотрел на восток, туда где располагался объект, о котором ни Орден, ни Империя пока не знали.

На его губах мелькнула слабая улыбка.

Он развернулся и направился в дом.

— Пусть играют в царьков, — пробормотал он себе под нос, — пока могут.

Их догнали на рассвете.

Матвей Громов первым услышал стук копыт за спиной. Быстрый, ритмичный, не одна-две лошади, а группа, дюжина или больше. Он обернулся и увидел всадников на холме, который они проехали с четверть часа назад. Далеко, но расстояние стремительно сокращалось.

— Это за нами, — коротко бросил он Олафу.

Однорукий даже не обернулся. Просто хлестнул коня и перешёл на галоп. Луна, ехавшая между ними, вцепилась в поводья и пригнулась.

Тракт шёл через открытую местность, и спрятаться было негде. Слева холмы, справа луг, дальше лес, но до леса было ещё минут десять скачки. Громов гнал коня, чувствуя, как тот начинает тяжелее дышать после ночного перехода. Лошади были уставшие, они ехали без остановки с самого Ярмута, и это было заметно.

Впереди на тракте показался караван. Три телеги, запряжённые волами, десяток людей пешком, тюки и мешки на телегах. Крестьяне или мелкие торговцы, перебирающиеся подальше от линии перемирия. Караван двигался медленно, занимая половину дороги.

— Дорогу! — заорал Громов на ходу.

Возница первой телеги дёрнулся, уставился на троих всадников, несущихся прямо на него, и потянул волов вправо. Телега съехала на обочину, мешки посыпались в траву. Кто-то из пеших закричал, но они уже промелькнули мимо, обдав караван комьями грязи из-под копыт.

Громов оглянулся. Всадники за спиной не останавливались, они обходили караван с обеих сторон. И были уже ближе. Он уже мог различить доспехи — потёртые, разномастные, без опознавательных знаков. Мятежные патрульные, скорее всего, из тех, что ещё не получили приказ о перемирии. Или получили и проигнорировали.

— Олаф, — позвал однорукого Громов. — Десять минут до леса. Не успеваем.

Однорукий на миг обернулся. Серые глаза прошлись по преследователям, прикидывая дистанцию.

— Успеем, — уверенно заявил он.

Но они не успели. И не потому, что не хватило хода.

Просто из-за холма справа, прямо наперерез, вышел пеший отряд. Дюжина бойцов, растянувшихся цепью поперёк тракта. Копья, щиты, кожаные доспехи. Они намертво перекрыли тракт. Кто-то из них поднял руку, жест, означавший «стой». Вот только останавливаться никто даже и не вздумал.

Разбираться, были ли это мятежники или иные преследователи, Громов не стал. У него был приказ командира, и он собирался его выполнить чего бы ему это ни стоило.

Громов не остановился. Он выхватил оба коротких клинка, нагнулся в седле и направил коня прямо в строй. Олаф сделал то же, только с одним мечом в единственной руке.

Первый пехотинец даже не успел поднять копьё. Конь Громова сбил его грудью, бросил вперёд, и Громов на ходу рубанул второго пешего. Клинок пробил ему плечо, и боец отлетел в сторону. Третий ткнул копьём прямо в Громова, но ратник отвёл его удар левым клинком и пинком из седла опрокинул копейщика на землю.

Олаф справа работал иначе. Его конь шёл тяжело, но Олаф управлял им коленями, а единственная рука со стальным клинком мелькала так быстро, что Громов видел только результаты. Один пехотинец упал, держась за окровавленное лицо. Второй отлетел от удара плашмя и кубарем покатился по траве. Олаф эффективно расчищал дорогу.

Луна проскочила в образовавшуюся брешь, припав к шее лошади. Один из пехотинцев дёрнулся к ней, но Громов развернул коня и ударил его навершием рукояти в висок. Пехотинец осел на землю и так и остался сидеть.

Строй развалился за считанные мгновения. Тройка вырвалась на чистый тракт и снова перешла на галоп. Позади кричали, ругались, и пехотинцы поднимались, держась за раны. Ни одного убитого — ни Олаф, ни Громов не стали тратить время на добивание.

Преследователи и не думали отставать. Они объехали своих же бойцов по канавам и обочине, а затем вновь погнали лошадей вперед. Прямо за беглецами. Расстояние стремительно уменьшалось. Триста шагов, двести пятьдесят, двести. Лошадь Луны начала замедляться, уставшая кобыла уже хуже держала ритм.

Громов быстро прикинул расстояние до леса. Триста шагов. Нет, лес не поможет — преследователи догонят и там. Нужно было что-то другое.

— Сворачиваем, — коротко бросил Олаф, махнув вперёд.

Громов посмотрел туда, куда указал однорукий. За поворотом тракт шёл вниз, к мосту через небольшую речку. А за мостом, на пригорке, стояли люди. То ли ратники, то ли дружина, но над ними, на длинном древке, висело знакомое знамя.

Вяземские.

Дюжина всадников в добротных доспехах, и среди них, на крупном сером коне, мужчина лет шестидесяти, с прямой спиной и седой бородой. Дмитрий Вяземский. Граф, маг-Волхв, и человек, который задолжал Тиму Темникову за спасение своего поместья.

Преследователи за спиной увидели знамя. Передний всадник натянул поводья, его конь заплясал на месте. Остальные замедлились. Вяземские были в полной силе, на свежих конях, и их было не меньше, чем преследователей.

Мятежные всадники развернулись. Медленно, без паники, просто поехали обратно. Овчинка не стоила выделки.

Громов доскакал до моста и остановил коня. Олаф и Луна подъехали следом. Лошадь Луны хрипела и роняла пену с губ.

Вяземский подъехал к ним, его серый конь ступал неторопливо.

— Матвей Громов, — сказал он, окидывая троицу взглядом. Ратника с зелёной аурой он явно узнал. — Ваш командир предупредил, что вы можете проехать через мои земли. Хотя, признаться честно, я не ожидал вас так рано и… в таком виде.

— Обстоятельства так сложились, — ответил Громов, тяжело дыша. — Нам нужно укрытие на несколько дней, может дольше. Мятежные патрули заметят нас на тракте, а дорога на север небезопасна.

Вяземский прищурился, глядя на троицу. Его раны уже зажили, и сейчас он даже немного жалел, что боя не сложилось. Если он и узнал Олафа или Луну, то виду не подал. Луна сидела в седле, закутанная в плащ, капюшон низко надвинут на лицо.

— Долг чести для меня не пустые слова, — произнёс Вяземский и развернул коня. — Поехали. Поместье в получасе. Как доберёмся, вас накормят и разместят. И лишних вопросов я задавать не стану.

Поместье Вяземских показалось совсем скоро. Каменные стены, крепкие ворота, дозорная башня. Ремонт после штурма мятежников ещё не закончился — одна стена была подпёрта брёвнами, а главные ворота латались кусками зачарованного железа и светлого дерева. Но место выглядело надёжным. Крепкие стены, маг-хозяин, достаточно далеко от Ярмута.

«На время сгодится», — прикинул Громов.

Лошадей увели в конюшню, дали воды и корма. Олаф сразу осмотрел двор, стены и выходы. Привычка, от которой он не избавился даже здесь. Луна шла за ним, по-прежнему в капюшоне.

— Пойдёмте, — дружелюбно произнес Вяземский, поманив гостей в дом. — В ногах правды нет.

В доме их встретила Анна Вяземская. Чёрные волосы были заплетены в косу, а зелёные глаза внимательно изучали гостей. Она провела гостей в комнаты на втором этаже, распорядилась насчёт еды и воды. Когда Олаф и Громов ушли мыться и переодеваться, Луна осталась одна. Впервые за долгое время.

Анна вернулась через несколько минут с подносом с легкой едой и напитками. Поставила на стол и посмотрела на гостью.

— Вы можете снять капюшон, — спокойно сказала она. — В этом доме чужих глаз нет.

Луна помедлила. Потом подняла руки и стянула капюшон. Серебристые волосы упали на плечи, и золотые глаза встретились с зелёными.

Анна только чуть приподняла бровь.

— Понятно, — произнесла она неожиданно спокойно. — Вам чай или что-нибудь покрепче?

Луна тихо рассмеялась. Впервые за последние несколько дней.

— Чай, — сказала она, и тихонько добавила. — Пожалуйста.

Девять дней до приезда императора я потратил на то, что обещал, а именно на тренировки. Начали мы на рассвете, на заброшенной ферме за городскими стенами, где никто не мог нас увидеть. Здесь сохранилась борозда после моего столкновения с Олафом. Я, как обычно, поставил Полог по периметру, перекрыв звук и аурное присутствие. Начал я с оценки способностей ближников рода.

Начал с Ярославы. Я попросил её выпустить ауру на полную мощность. Жаркая красная аура вспыхнула вокруг девушки, цвет оказался плотным, сама аура — напористой, притом Ярослава держала свою силу уверенно. Здесь не нужно было никаких других тестов, она была на уровне нижнего Волка. Когда я говорил ей, что на тренировках против меня у неё были шансы, я не шутил. Правда, после моей платы частью силы за Искру рода. Тем не менее, война и бои позволили ей вырасти за несколько месяцев больше, чем за долгие годы.

— Вспоминай поединок Глинского и Борислава, — сказал девушке я. — Сейчас у тебя в арсенале Алый клинок, Прорыв, Рывок. Что ещё?

— Контрудар, — ответила Ярослава. — Я начала чувствовать его после Кручинино, но пока владею техникой нестабильно.

— А ну-ка, — сказал я, обнажая клинок. — Покажи.

Я ударил Аурным клинком, и Ярослава с первого же раза смогла преобразовать отдачу и мою собственную ауру в ответный выпад. Он получился немного предсказуемым, потому я просто шагнул в сторону.

— В принципе, для боя против Ворона хватит, а вот выше уже нет, задержка слишком большая, — оценил я. — Контрудар должен идти раньше, чем ты успеваешь о нём подумать, иначе смысла в нём нет.

Ярослава только энергично закивала, запоминая мои слова.

Следующим я направился к Соловьёву. Его жёлтая аура оказалась тоньше и прозрачнее, но при этом он умел концентрировать её и пользовался аурой быстро. Очень быстро. Пик Ворона, почти Волк. Он запустил три Миража одновременно и при этом использовал Призрачный выстрел на средней дистанции. Потолок у него был высокий, жаль, он полжизни потратил впустую.

— Продолжай тренировать миражи, — произнёс я. — Эта техника спасёт тебе жизнь, если кто-то сблизится. Но как только выдастся возможность и будет алтарь, то дам пару техник передвижения и ближнего боя. Думаю, тебе подойдут.

Соловьёв даже не удивился, что я собирался показать ему пару техник, хотя сам жёлтой аурой не владел.

— А сейчас что делать? — усмехнулся он. — Если сблизятся, и Миражи не помогут?

— Тогда беги, — ответил я совершенно серьёзно и без улыбки.

Соловьёв, конечно, хмыкнул, но по виду я понял, что запомнил.

С Иваном вышло всё совсем иначе.

— Показывай ауру, — сказал я ему.

— Нет, — ответил Иван.

Здоровяк стоял с топором в руке, лицо спокойное, брови сдвинуты. И ведь видно было по нему, что ничего показывать он не собирался.

— Вань, — произнёс я спокойно, — мне нужно знать, с чем я работаю. Без оценки я не смогу подобрать тебе тренировку.

— Да знаю я, — буркнул Иван. — Только показать ничего не могу, уж извини. Топор да кулаки, вот и всё. И этого пока хватало.

— Это пока, — подчеркнул я. — Но ты же точно чувствуешь ауру, и она у тебя есть, я это вижу. Просто ты её не используешь.

Иван засопел и отвёл глаза.

— Не хочу, — пробубнил он. — Не готов пока.

Я давить не стал, ломать верных бойцов не в моих правилах.

— Ладно, — подытожил я, — тогда будем работать с тем, что есть, но только после того, как полностью восстановишься.

Иван расслабился и перехватил топор поудобнее. Остаток тренировки он провёл за лёгкими движениями, работая молча и усердно.

После индивидуальных оценок я перешёл к тому, чего Орден на уровне Воронов обычно не учитывал: работе в связке, позиционированию и настоящей системе, где отряды из четырёх-пяти человек решали задачи, рассчитанные на большее количество бойцов. Состав у Воронов частенько менялся, менялись командиры и задачи, а вот у меня отряд оставался одним и тем же. Я показал несколько связок, как пример.

Ярослава и Соловьёв работали парой. Она шла вперёд, а он стрелял поверх головы, при этом периодически я заставлял Ярославу использовать Рывок в сторону, и Соловьёв должен был учитывать перемещение. Сам же я выступал как потенциальный противник, и если я оказывался на дистанции ближе чем десять шагов к Соловьёву, значит, они проигрывали.

Тренировка закончилась тем, что Соловьёв рухнул на пятую точку прямо в траву.

— Ты слишком быстрый, — пожаловался он.

Ярослава только улыбнулась и ехидно произнесла:

— Это он ещё не бьётся в полную силу.

— Ну и утешила, — вздохнул Соловьёв и покачал головой.

Мы отрабатывали связки до полудня. Я начал использовать приёмы, которые Орден назвал бы грязными. Удар в пах при обмене ударами, песок в глаза между аурными техниками, ложные замахи, финты с уходом в техники передвижения. Ярослава осваивала всё быстро, Соловьёв медленнее, Иван наиболее тяжело. Но каждый новый приём он запоминал с первого раза, просто повторить не мог, уж больно был неуклюж.

К вечеру мы все были мокрыми от пота, уставшими, но довольными. Я видел прогресс, месяцы работы вместе позволяли нам рваться вперёд. Через несколько недель таких тренировок этот отряд сможет работать за десятерых. Если, конечно, у нас будут эти несколько недель.

Пока Соловьёв с Иваном отправились к колодцу, Ярослава задержалась и подошла ко мне. Она стёрла пот с рукавом и заглянула мне в глаза.

— Тим, — тихо спросила она, — как у тебя с восстановлением?

— Работаю над этим, — спокойно отозвался я.

Рыжая давить не стала, только мягко коснулась моего плеча. Я крутанул её руку, сделал мягкую подсечку, и рыжая, прямо как Соловьёв раньше, рухнула в траву. Я проследил, чтобы слишком сильно она не ушиблась.

— Ай-яй-яй, — жалобно выдохнула рыжая.

Правда, она улыбалась, а в её глазах мерцали весёлые огоньки.

Я помог ей подняться.

— Иди пей и умывайся, — сказал я. — Пора возвращаться в Ярмут.

Тренировки у нас шли каждый день на том же месте. Иногда у бойцов получалось удивить меня, а иногда они проваливались, но главное, что даже в мирное время мы все продолжали развиваться.

Вот только где-то на третий день пожаловали незваные гости. И пожаловали они не в заброшенную деревню, а в лабораторию Агаты. Я зашёл туда за зельями восстановления для себя и Ивана.

Агата, как всегда, работала за рунным столом, разве что в лаборатории на полках было заметно больше банок с образцами и различных заготовок, притом многое было ковенским, трофейным, или собранным за последние недели.

— Мне бы зелье восстановления, — попросил я девушку, — улучшенные, те, что были в прошлый раз.

— Понравились? — улыбнулась Агата и полезла в ящик у рунного стола.

Я только поморщился, вспоминая вкус зелий.

— Нет, — покачал головой я, — но я их не для вкуса пью.

Агата только слабо улыбнулась и передала мне три флакона. Я убрал в мешок и собирался уходить, когда дверь лаборатории отворилась.

На пороге стоял Арсений Кнутов, а с ним незнакомый мне мужчина. Тощий, в канцелярском мундире, с папкой подмышкой и скучающим выражением лица. Похоже, что один из имперских чиновников.

— Волк Тим, — произнёс Кнутов, войдя внутрь, — как удачно, а я как раз хотел вас разыскать.

— Слушаю, — ответил я, не двигаясь с места.

Чиновник же уже глазел на лабораторию, его особенно заинтересовали полки с банками и колбами Агаты. Он взял папку в руки, достал несколько листов и принялся что-то сверять.

— У нас здесь инспекция, — заявил Кнутов. — Цесаревич Георгий в своё время подписал разрешение на использование склада при Цитадели для нужд вашего отряда, но совершенно забыл про положенную ревизию. Мы бы хотели проверить, всё ли в порядке с документами.

— Документы в порядке, — холодно отозвалась Агата, даже не отрываясь от работы над зельями. — Все расходные материалы и полученные продукты учтены, записаны, а разрешение действительно до сих пор.

— Мне бы хотелось убедиться самому, — Кнутов сделал несколько шагов вперёд, выдвинул табуретку и сел, скрестив ноги. Выглядел он совершенно расслабленным. — Если, конечно, не возражаете. Уверяю вас, это всего лишь формальность.

Кнутов меня совершенно не смущал, он-то как раз действовал как обычно. А вот во взгляде чиновника мне что-то не понравилось. Я покосился на Агату, девушка выглядела спокойной, но в глазах явно читалось раздражение. Кнутов тем временем решил обратиться ко мне.

— Кстати, Волк Тим, — сказал он и прищурился, — я заметил, что вы до сих пор не внесены в списки для Церемонии клятв, как и весь ваш отряд. Это, вероятно, недосмотр канцелярии, но я бы рекомендовал исправить это в течение недели.

— В советах не нуждаюсь, — холодно бросил я. — И не помню, чтобы имперский аудитор являлся ответственным за Клятвы. Полномочий маловато. А если у Борислава или цесаревича возникнут вопросы, они знают, где меня найти.

Кнутов принял мои слова стоически и даже не шевельнулся. Только лицо дрогнуло, едва заметно, но достаточно.

— Разумеется, — с притворной улыбкой произнёс он и встал с табурета.

Чиновник тем временем прошёлся мимо полок, то и дело заглядывая в бумаги. Его раздражение было заметно всё больше и больше, оно было и понятно, всё в лаборатории было и вправду учтено.

Он повернулся к Кнутову и покачал головой.

— Мы закончили, — сказал Кнутов вместо чиновника. — Документы в порядке. Благодарю за содействие.

Чиновник тем временем закрыл папку, и оба мужчины вышли за дверь.

— Какие… — Агата попыталась подобрать слово, явно не желая ругаться, но ничего приличного произнести не смогла.

— Ты права, — согласился с ней я. — Вот только кем бы они ни были, они не дураки, так что будь осторожна.

Я ещё раз проверил зелья и вышел из лаборатории.

Направился я в Архив цитадели. Когда-то я забирался туда ночью, теперь же вошёл через парадный вход, с правом доступа. Стражи пропустили меня, проверив орденский знак.

Мне нужны были прецеденты, когда ратники отказывались от клятв уже после прохождения испытаний. Была, конечно, одна проблема: клятвы обычно приносили сразу. И я очень долго перебирал свитки, пока не нашёл нужные. Их оказалось мало, всего четыре, в каждом по случаю, притом это за последний век. Все четверо ушедших были дворянами, при этом либо главами, либо наследниками родов.

Орден технически никого не держал силой, это было прописано в уставе: до принесения клятвы ратник был свободен в своём выборе, а вот после оказывался связан навсегда.

Четыре случая это, конечно, немного, но достаточно, чтобы удостовериться, что закон работал. Для отряда это означало, что у Ярославы и Соловьёва уход из Ордена должен был пройти без последствий. Они были дворянами и всегда могли сослаться на дела рода. Решение Ивана, скорее всего, даже и не заметят, в конце концов, он так и не показал ауры. Борислав, да и Савелий, конечно, не обрадуются, но закон был на их стороне: нет клятв — нет последствий.

Для меня же всё было намного сложнее. Я, конечно, мог отказаться от клятвы Ордену, но император ехал не только за клятвами. Он направлялся сюда, в Ярмут, за ответом по Луне, и мне точно придётся выпутываться.

Я убрал свитки на место и вышел из архива. На улице уже стемнело, но даже в темноте под светом фонарей я видел развешанные рядом со знамёнами Ордена имперские штандарты. Ярмут, да и Цитадель, готовились к приезду императора. И до него оставалось всего шесть дней.

Мы провели их за тренировками, перейдя к поединкам. А на финальный день, утром, нас в казарме разбудила тревога. Вот только она оказалась не боевой, а церемониальной. Забили колокола. Длинные удары, и непривычный ритм я слышал впервые за всё время в Ордене. Я быстро оделся, захватил клинки и толкнул Громова. Он заворочался и лениво потянулся.

— Давай, собирайся, — поторопил его я. — Сам виноват, что задержался у Вяземских.

Громов поднялся на ноги и взъерошил тёмные волосы, и на удивление молча принялся собираться. Он успешно выполнил своё задание, точнее, почти успешно. До Велеса доставить Олафа с Луной не получилось, но зато они использовали запасной план и пока разместили их у Вяземских. Я был рад, что Александр Вяземский как глава рода к долгам относился серьёзно.

В итоге мы собрались на улице все вместе.

— Готовы? — спросил я.

Соловьёв зевнул.

— К чему? — хмыкнул он. — Будем, как всегда, стоять в строю и молчать.

— Главное не зевай, — предупредил его я, и мы направились в самую гущу ратников.

Нас выстроили двумя рядами по обе стороны от центральной улицы цитадели, образуя живой коридор от ворот до главного здания. В основном здесь выстроились Вороны и Волки, но было и несколько Медведей. Мне попытались втиснуть орденское знамя, но я отмахнулся. Матвей же машинально взял знамя и упёр его в землю, он задумчиво смотрел перед собой.

— У тебя что, там, у Вяземских, зачаровали? — спросила Ярослава и ткнула его локтем под бок.

Только тогда Громов вырвался из мыслей и мотнул головой в ответ.

Мы заняли своё место в строю и принялись ждать. Прошло меньше часа, и за воротами раздались крики и шум толпы. А ещё через некоторое время ворота цитадели распахнулись, и внутрь вошли гвардейцы императора, два десятка, в золочёных доспехах, с длинными копьями наперевес.

— На императора не похожи, — тихо буркнул Соловьёв, за что получил ещё один удар локтем от Ярославы.

Следом на белых лошадях проехало четверо магов. Я точно разобрать не мог, но на вид, по мане, ранг у них был солидный, от пика Волхва до Мудрецов.

В воротах показались имперские знамёна на длинных древках, но перед ними внутрь въехал сам император Александр Николаевич Романов. Ехал он на вороном коне, в полном доспехе, и золотая аура горела вокруг него, заполняя двор цитадели давлением, от которого перехватывало дыхание. Подвеска на груди, под одеждой, похолодела. Мне пришлось активировать свою ауру, чтобы унять неприятное ощущение.

Пальцы сами собой сжали рукоять клинка.

Чуть позади императора ехал Георгий. Его стальная аура также мерцала на доспехе, но, вопреки ауре отца, она скорее успокаивала ратников вокруг. Процессия двигалась медленно и торжественно. Ратники вытянулись, и я заметил, как Иван непроизвольно выпрямляется. Давление золотой ауры заставляло всех подтянуться и встать ровнее, это было присутствие, от которого невозможно было отмахнуться.

Император невозмутимо ехал мимо строя, его лицо казалось спокойным, седые волосы падали на плечи. Император завидел орденских командиров и слабо улыбнулся. Он поднял ладонь, и в строю раздалось несколько восторженных шепотков.

Император поравнялся со мной. Вороной конь продолжал медленно шагать вперёд.

Один шаг, второй, третий.

А затем горящие золотом глаза скользнули в мою сторону. На одно мгновение, не больше. И не было в них никакой теплоты. Несмотря на слабую улыбку, в них читалась лишь безграничная власть.

Церемониальная процессия двинулась дальше. Вслед за императором во дворе появлялись бойцы в чистых доспехах, без единой царапины. Они шли до тех пор, пока не скрылись дальше по улице, ближе к главному зданию.

Ратники, получив команду, начали расходиться, негромко переговариваясь. Кто-то обсуждал доспехи императора, кто-то ауру Георгия, кто-то магов.

Я вернул отряд в казарму.

Вот только мы едва успели расположиться, как меня нашёл гвардеец в позолоченном нагруднике. Он был молодым, лет двадцати пяти, и на его груди красовался императорский герб. Он без лишних слов протянул мне запечатанный конверт.

— От Его Императорского Величества, — отчеканил он, — лично.

Имени он даже не спрашивал, но я принял конверт. Гвардеец развернулся, как на параде, и ушёл, чеканя шаг.

Я нырнул в комнату, внутри на меня уставилось три пары любопытных глаз.

— Ну, — осторожно выдохнул Соловьёв, — что там?

Я вскрыл императорскую печать, заверенную магией. Внутри оказался один-единственный лист с одной-единственной строчкой.

Аудиенция.

Я проснулся утром, до подъёма. Привычка после долгих ночей, проведённых в задачах и походах. В казарме стояла удивительная тишина. Я посмотрел в узкое окно-бойницу, оттуда уже пробивался утренний свет. Снаружи тоже было тихо, особенно по сравнению со вчерашним днём и прибытием императора. Ярмут явно ещё спал.

Я встал, оделся и проверил клинки. Искра рода всё ещё лежала за пазухой, а подвеска холодила кожу. Я выбрался из комнаты, не потревожив Громова. В казарме все ещё спали. Я вышел наружу и первым делом направился в город.

Имперские знамёна здесь висели на каждом втором доме, и кто-то ночью успел растянуть флажки над главной улицей. У «Усталого кота» стояла толпа, и Мирон работал с самого утра. Я заглянул в трактир, чтобы убедиться, что всё в порядке, перекинулся с Мироном парой слов и неторопливо съел завтрак. Выбор пал на кашу с мясной подливкой. Горячая еда дала энергию и окончательно растолкала тело.

Задерживаться я не стал и направился обратно к цитадели. Солнышко приятно грело кожу, даже несмотря на осеннюю прохладу. По дороге я считал посты стражи. Их стало больше, заметно больше.

На перекрёстках стояли гвардейцы в позолоченных нагрудниках, с копьями наперевес. Иногда они проверяли документы у тех, кто выделялся или двигался в сторону цитадели. Работали они профессионально и быстро. Ярмут и так привык к орденской дисциплине, так что имперской охраной его было не удивить, разве что они были чуть жёстче. Меня тоже хотели остановить, но, завидев броню и орденский знак, не стали лезть.

Я вернулся в цитадель, прошёл мимо тренировочных площадок, казарм и мастерских, затем показался архив, и я очутился в самом сердце цитадели. Ещё со входа я заприметил магические барьеры, наслоённые друг на друга, но здесь, вблизи, они казались монументальными. Я видел плетение и понимал, что это, скорее всего, была работа тех самых магов, которые вчера ехали перед императором. Иначе такую охранную систему выстроить было сложно.

Здесь были смешаны сигнальные заклинания, ловушки, обереги и многое другое. Первый барьер я прошёл, предъявив письмо. Второй барьер оказался плотнее, и от него подвеска немного похолодела. Между барьерами стояли маги, все в белых мантиях, но отличающихся от мантии Пантелеймона. У второго барьера меня остановил молодой маг, лет двадцати пяти, с короткой бородкой. Он взял конверт и осмотрел печать.

— При вас оружие, — осторожно проговорил он.

— Я ратник Ордена, — отозвался я. — Оружие при мне всегда.

— На территории императорского квартала оружие запрещено, — произнёс маг совершенно безразличным голосом. — Даже ратникам.

— Интересно, — протянул я, смотря в его спокойное лицо.

— Клинки сдаёте при входе, — тут же сориентировался маг. — Получаете на выходе. Таков порядок.

Несмотря на спокойствие и профессионализм, что-то блестело в глазах мага. Я взглянул на свои клинки, вроде ничего особенного, один — подарок Олафа, второй — трофей. В руках у мага всё ещё красовался конверт с личной печатью императора.

— У тебя в руках вызов от Его Императорского Величества, — холодно произнёс я.

Личный маг едва заметно дёрнулся и переглянулся с коллегой постарше, тот только усмехнулся и пожал плечами. Молодой маг вернул мне конверт.

— Проходите, — пробубнил он, насупившись.

Я в итоге прошёл через этот барьер и следующий. Каждый ощущался немного по-разному, но в целом ничего, кроме дискомфорта или холода, я не ощущал. Уже за барьерами стоял дом. Притом снаружи он казался покрытым дымкой или туманом, но как только я нырнул за третий барьер, то смог разглядеть его.

Это была не совсем штабная изба, а настоящий крепкий дом, хотя явно переоборудованный под прибытие императора. Дом был крепким, каменным, трёхэтажным, окна были застеклены, а крыльцо даже под утренним светом темнело. Раньше здесь, кажется, жил комендант цитадели или кто-то из старших магов. Окна явно поменяли, дом обновили, думаю, внутри тоже поработали неслабо. Уровень императорским не стал, но никто в цитадели богаче не жил.

Здесь же, за этим барьером, суетилась императорская стража, его командиры и прочий приближённый люд, хотя утром вокруг их было не так уж и много. Я заприметил невысокого мужчину с аккуратно подстриженной бородкой и цепкими глазами и сразу же узнал его безупречно чистый мундир.

Он стоял на крыльце дома и смотрел прямо на меня, даже не просто смотрел, а пялился. Камергер императора. Интересно, когда он меня заприметил? Я зашагал вперёд и наткнулся на холодный голос:

— При вас оружие.

Стража по две стороны от входа немного напряглась. Я же только осторожно снял пояс вместе с ножнами и протянул его камергеру. Камергер помедлил и слегка приподнял брови, он явно не ожидал от меня подобного.

— Мне оставить мечи при себе? — спокойно спросил я.

Камергер только качнул головой, и один из стражников забрал мои клинки, выручив пожилого мужчину.

— Вы можете войти, когда будете готовы, — произнёс камергер.

Я на этот раз медлить не стал и, преодолев очередной слой зачарований, вошёл в дом и тут же оказался в гостиной. Комната на первом этаже оказалась большой, даже слишком, и занимала чуть ли не половину этажа. На полу лежал мягкий ковёр, на стенах были развешаны картины, а в камине горел огонь.

Два кресла стояли рядом, между ними стол с чайником и чашками, и у дальней стены был уже письменный стол, заваленный бумагами. Несмотря на утро, свечи в тяжёлых подсвечниках горели, а окна скрывали тёмные шторы, чуть приоткрытые, и сквозь них едва просачивались лучики утреннего света. Комната была обставлена в удивительно похожем стиле с той, где я был в прошлый раз во дворце.

У камина, в кресле, сидел сам Император, Александр Николаевич Романов.

Он не изменился. Те же острые орлиные черты, те же седые волосы, уложенные назад, те же золотые глаза. Одет по-простому, в тёмную рубаху с расстёгнутым воротом, подшитым золотом и темных штанах в цвет. На ногах — мягкие домашние сапоги. Выглядел император как богатый пожилой мужчина у камина.

Только золотая аура выдавала его и заполняла комнату от пола до потолка.

Я поклонился, как положено по этикету. Император лениво повернул голову и посмотрел на меня. Золотые глаза медленно прошлись сверху вниз и обратно.

— Тимофей, — произнёс он. Голос прозвучал довольно тепло. — Проходи, садись. Чаю?

Я прошёл к креслу напротив и сел. Чайник поднялся в воздух сам — золотая аура качнулась, и горячая жидкость полилась в две чашки.

Чай пах очень ароматно, с пряными нотками. Император первым взял чашку и сделал небольшой глоток. Я тоже взял фарфор в руки, но только вдохнул горячий пар и поставил чашку обратно.

— Невкусный? — слабо улыбнулся Александр Николаевич.

— Слишком горячий, — ответил я.

Император сделал ещё глоток и поставил чашку обратно на блюдце. Улыбка медленно истлела, золотые глаза стали внимательнее и жёстче, и я почувствовал, как давление от золотой ауры в комнате усилилось.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал, — произнёс он.

— Знаю, — быстро ответил я.

— Тогда начнём с того, что ты обещал, — Александр Николаевич откинулся в кресле и положил руки на подлокотники. На правой руке у него блестел тяжёлый перстень с гербом. — Ты сказал мне в столице, что сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы найти мою дочь и обеспечить её безопасность. Это были твои слова.

— Да, — подтвердил я.

— И что?

— Я сделал всё, что мог, — произнес я. — Её следы ведут за горы на восточных территориях. Мне не хватило ресурсов для полноценного поиска. Война отнимала людей и время, а после ранений я не мог позволить себе операцию в глубине вражеской территории.

Император молчал. Его пальцы медленно барабанили по подлокотнику, и от каждого удара по дереву золотая аура в комнате чуть вздрагивала.

— За горы, значит, — повторил он. — Интересно.

Поверил он или нет я не знал, но явно сомневался. Я это видел по тому, как сузились его глаза и как чуть приподнялся подбородок.

— Значит, — голос императора стал холоднее, — результатов у тебя нет?

Я достал Искру рода из-за пазухи и положил на стол, между чашками.

Чёрный камень в форме пламени лёг на дерево, и от него по столешнице потянулась тень. Чайник дрогнул, чашки звякнули на блюдцах. Золотая аура императора всколыхнулась, ощетинилась, и давление в комнате стало таким, что у меня зазвенело в ушах.

Император уставился на Искру. Через несколько мгновений пальцы на правой руке дёрнулись, и дверь в комнату открылась. Раздались тяжёлые, размеренные шаги и лязг доспеха. За моей спиной возникло новое давление и новая аура. Уровня Медведя или даже выше. Ратник остановился в двух шагах за моей спиной. Раздался звон ножен, и я почувствовал холод стали за головой.

— Объяснись, — потребовал император. Его голос потерял всякие тёплые нотки. — И хорошо выбирай слова.

Он точно знал, что лежало перед ним.

Холод стали немного приблизился к коже, оборачиваться я не стал.

— Я нашёл место силы в горах, там, где раньше было логово кошмаров, — сказал я. — Ковен использовал силу чёрной ауры, силу моего рода, для исследований и создания монстров.

Я крепко сжал кулаки.

— Когда я уничтожил ядро, сила осталась, она копилась там долгие годы, ещё до моего рождения. Я смог перенаправить энергию и создать Искру рода.

— Без моего разрешения, — уточнил Александр Николаевич.

— Мне представилась возможность, — невозмутимо отозвался я. — Ковен защищал следы на восточных маршрутах, и информация о месте силы могла исчезнуть в любой момент. Ждать было опасно.

Император перестал стучать пальцами по подлокотнику. Говорить он тоже не спешил. Дерево в камине потрескивало.

— Означает ли это, — произнёс Александр Николаевич отчётливо и ясно, — что ты считаешь род Темниковых восстановленным?

Я сохранил спокойствие.

— Это решение, — произнёс я, — за вами.

Император чуть склонил голову набок. Его золотые глаза неотрывно смотрели на меня.

Потом император поднял правую руку и щёлкнул пальцами. За моей спиной раздались шаги, они медленно удалились, дверь негромко закрылась, и давление другой ауры исчезло. Мы снова остались вдвоём.

— Расскажи подробнее, — мягче произнёс Александр Николаевич.

Но выбора у меня не было. Так что я рассказал. Про пещеры, про силу, которая копилась в стенах после уничтожения ядра. Про документы, захваченные у Ковена, которые указали на место. Про ритуал и про то, чего он стоил. Последнее я описал коротко: «Создание Искры потребовало значительной части моей собственной силы.» Император мог понимать это как угодно.

— Ковен, значит, — задумчиво протянул Александр Николаевич. — И ты уничтожил Волхва?

— Не один, — уточнил я. — С отрядом и магом поддержки.

— Всё равно впечатляет, — похвалил меня император.

Он провёл пальцем по краю чашки. Привычный жест, который я помнил по прошлой встрече.

— Ковен на востоке — серьёзная проблема, — произнёс он. — Стрешнев, конечно, тот ещё упрямый болван. И амбиций ему не занимать. Но без Ковена он не продержался бы и месяца.

Император еще раз посмотрел на Искру, лежавшую на столе.

— Есть ещё кое-что, — сказал я. — Когда Искра была создана, во мне пробудилась Родовая клятва, вложенная в алтарь предками.

Александр Николаевич удивленно приподнял брови.

— И как же она звучит? — поинтересовался он.

— Защищать род Романовых, покуда род Романовых не причиняет вреда роду Темниковых, — произнёс я. — Это формулировка, которая пришла вместе с Искрой.

Император долго молчал.

Он сидел неподвижно, и золотая аура вокруг него замерла. Давления, впрочем, тоже не было.

Я не спешил и просто ждал ответа. Спешить сейчас было нельзя, уж слишком многое было поставлено на кон. Чай в чашках тем временем остывал. Я сидел, положив руки на подлокотники и не двигался.

Потом аура шевельнулась. Тонкая золотая нить потянулась ко мне, коснулась груди и начала искать что-то внутри. Я не сопротивлялся, только запер чёрную ауру в ядре, чтобы она ненароком не сожрала нить императора. Нить дёрнулась к ядру, в груди потеплело, и золотое свечение на миг заполнило пространство между нами. А после всё было кончено.

Император моргнул и откинулся обратно в кресло.

— Замечательно, — произнёс он, и на его лице снова появилась мягкая улыбка. Добродушная, даже отеческая. — Древний род вернулся в лоно Империи, ещё и с Родовой клятвой. Это событие, которое заслуживает моего внимания.

Я все еще молчал. Улыбка императора и его слова не значили для меня ничего. Мне нужно было его решение.

— Решение по роду Темниковых и по твоему статусу, — продолжил говорить Александр Николаевич, и его голос стал немного деловитым — будет объявлено на церемонии клятв. Через три дня.

Я ждал продолжения, но его не последовало.

— Можешь идти, Тимофей, — сказал император.

Я встал. Забрал Искру со стола. Поклонился, как положено, и направился к двери. Я открыл дверь и вышел. Золотая аура напоследок потянулась за мной, но за дверь так и не вышла.

Оказавшись снаружи, я увидел ратника. Судя по ауре, того самого, чьё присутствие я чувствовал за спиной. Он был высоким, крепким, с короткими светлыми волосами и голубыми глазами. На его подбородке белел шрам. На нём был имперский доспех, начищенный и без единой царапины, и двуручный меч за спиной. Белая аура тлела в глубине его глаз. Он чем-то напоминал Борислава, только был чуть ниже и сильно моложе.

Он мазнул по мне взглядом без особого интереса.

Камергер проводил меня до внутреннего барьера и вернул клинки. И только попрощавшись с ним, я позволил себе выдохнуть.

Утреннее солнце било по глазам. Барьеры за спиной мерцали, маги стояли на местах, и весь этот квартал, выстроенный вокруг одного человека, жил своей размеренной жизнью.

Я прошёл барьеры обратно, предъявил конверт на постах и вышел из цитадели. На улице всё было так же, как час назад: знамёна, флаги гвардейцы на перекрёстках.

Я направился к «Усталому коту».

Мой отряд уже ждал в одной из комнат на верхнем этаже.

Ярослава сидела у окна, и встретила меня внимательным взглядом.

— Ну? — спросил Соловьёв первым.

Я сел за стол, налил себе воды из кувшина и выпил, не торопясь. Потом поставил кружку.

— Решение императора будет объявлено на церемонии клятв, — сказал я. — Через три дня.

— И всё? — разочарованно протянул Соловьёв.

— Всё. Он не сказал ни да, ни нет.

— Это хорошо или плохо? — спросил Иван и вытянул ноги на кровати.

— Пока не знаю, — ответил я. — Император проверил клятву. Она настоящая, он это видел.

Соловьёв потёр подбородок.

— По крайней мере, ты вышел здоровым и с головой на плечах, — заметил он. — Это уже неплохо.

— Утешил, — хмыкнул Иван.

— А что, — расплылся в ехидной улыбке Соловьёв, — предпочёл бы, чтобы я сказал «мы в беде»?

— Мы всегда в беде, — философски возразил Иван.

Раздался стук в дверь. Мирон принёс еду. Поставил на стол миски, разлил что-то горячее и мясное, и ушёл молча. Мы поели, и разговор потихоньку свернул от императора к вещам попроще.

— Я вчера заходила к Бориславу, — вдруг сказала Ярослава, подцепляя ложкой кусок мяса, — официально уведомить об отказе от клятвы.

— И как он? — спросил я.

— В ярости, — усмехнулась Ярослава. — Даже побелел. Белая аура вспыхнула, стол задрожал, кружка с водой упала. Ещё спросил, уверена ли я. Я сказала, что уверена. Он спросил, связано ли это с тобой. Я сказала, что да.

— И?

— И он сказал, что это моё право, но что я совершаю ошибку. Больше ничего не добавил, — Ярослава вздохнула. — Зато отец не против. Написал, что, раз я иду за тобой, он не будет вмешиваться, но чтобы я знала, что двери дома всегда открыты.

— Думаю, — вспомнил я свое пребывание у Мельниковых я, — это Алексей постарался.

— Может быть, — Ярослава только пожала плечами.

Соловьёв хмыкнул.

— А у тебя как? — спросил Иван и повернулся к лучнику.

— Отцу я написал ещё из лагеря, — Соловьёв отхлебнул из кружки. — Если честно, ему в значительной степени всё равно. Род Соловьёвых небогат, и куда пристроится младший из детей ему почти что все равно. У него нас все равно семеро. Главное, чтоб не сдох просто так.

— Оптимист, — сказала Ярослава.

— Скорее реалист, — поправил её Соловьёв.

Иван тем временем умял вторую порцию похлёбки и вытер подбородок ладонью.

— А меня к Бориславу вообще не пустили, — сообщил он без особой обиды. — Савелий перехватил на входе, спросил, правда ли я ухожу. Я сказал, что правда. Он покачал головой, сказал, что дурак, и отправил восвояси.

— Савелий — практичный человек, — заметил я.

— Это да, — согласился Иван.

Мы посидели ещё с полчаса. Разговор тёк спокойно — о мелочах, о сборах, о том, что взять с собой, а что оставить. Обычные вещи, которые обсуждают люди, готовящиеся к переезду. Только переезд наш был в неизвестность, и за столом это понимали все.

Когда миски опустели, я встал.

— Через три дня — церемония, — сказал я. — Вас там не будет. Собирайте вещи, расплачивайтесь с долгами, прощайтесь с кем нужно. Когда церемония закончится, мы уезжаем. Сразу же.

— Куда? — спросил Соловьёв.

— К Вяземским, — спокойно произнес я. — Оттуда к Велесу. А дальше посмотрим.

Мы разошлись, и три дня прошли быстро.

Ярослава написала ещё одно письмо отцу и отправила с попутным торговцем на юг. Соловьёв перебрал колчан, распродал лишнее снаряжение и купил новую тетиву, про запас. Иван больше молчал и продолжал тренироваться. Громов больше спал. Ему гонка до Вяземских явно далась тяжело. Хотя, судя по задумчивому взгляду, было там что-то ещё.

Агата тем временем потихоньку собирала лабораторию. Не всю, а самое ценное — основные реагенты, инструменты, записи. Остальное пришлось оставить. Зарецкий помогал ей и параллельно дописывал расшифровку ковенских документов.

Я провёл эти три дня в «Усталом коте», за картами и списками. Готовился, хотя к чему точно пока не знал. Император мог вынести любое решение.

На утро третьего дня Ярмут снова зазвонил колоколами. Церемониальный набат, тяжёлый и торжественный, разнёсся по городу. Я надел чистую одежду, проверил клинки, убрал Искру за пазуху и вышел из трактира.

Отряд ждал у входа. Ярослава, Иван, Соловьёв, Громов. Все в дорожном, не в орденском — они уже не принадлежали Ордену. Вещи собраны, лошади осёдланы и привязаны у коновязи.

— Мы подождём здесь, — сказала Ярослава. — Сколько нужно.

Я кивнул и направился в цитадель.

Большой зал цитадели был полон.

Я вошёл через боковую дверь и встал у стены, в тени колонны. Зал был длинный, с высокими сводами и узкими окнами, через которые падали столбы утреннего света. Ряды ратников стояли вдоль стен, выстроившись по несколько человек, и их доспехи были начищены так, что от них отскакивали блики.

В центре зала, на возвышении из трёх ступеней, стоял император. Полный доспех, меховая мантия поверх, и золотая аура растекалась по залу, мягкая, тёплая и давящая одновременно. Рядом, на ступень ниже — Георгий, в стальном доспехе. За ними Борислав, Пантелеймон, несколько магов и советников.

Воронов в зале было меньше, чем я ожидал. Сильно меньше, чем после последнего Испытания. Часть погибла на войне, часть, по всей видимости, решила не приносить клятву, столкнувшись с реальностью. Орден обещал славу и братство, но они не давались легко. Только потом, грязью, и кровью. Своей и чужой. Не все оказались к этому готовы. Волков среди не принесших клятвы оказалось меньше пяти. Я заприметил пару знакомых лиц с собраний цесаревича, но сам остался в тени колонны.

Церемония началась.

Вороны выходили по одному, называли имя и род, если были дворянами. Преклоняли колено перед возвышением и произносили клятву. Формулировки были разными, каждый ратник говорил что-то своё. Золотая аура императора принимала каждую Клятву без промедления. Она тянулась к коленопреклонённому ратнику золотой нитью, касалась груди, и клятва ложилась на аурные каналы и ядро навсегда.

Я стоял у стены и смотрел. Один за другим, Вороны вставали, склоняли голову и уходили в строй, уже связанные не только Орденом, но и Клятвами. Следом пошли Волки, и всё повторилось.

Борислав смотрел на зал, и его лицо было каменным. Белая аура мерцала на кончиках пальцев.

Список подходил к концу. Я считал оставшихся — пять, четыре, три. Последний Ворон встал с колена и ушёл в строй. Зал замер.

Император посмотрел на свиток в руках советника. Потом нашёл взглядом меня. Даже за спинами ратников и в тени колонны.

— Тимофей Темников, — произнёс император. Его голос эхом разнёсся по залу. — Глава восстановленного рода. Подойди.

Шёпот прокатился по рядам. Прозвучало имя, которое здесь не звучало раньше никогда. Темников. Кто-то повернул голову, кто-то уставился на меня, кто-то переглянулся с соседом.

Борислав у стены выпрямился. Его лицо побагровело, и белая аура на руках вспыхнула ярче. Он не знал. Даже сейчас, после отказа Ярославы, после ухода отряда, он не знал, кто я такой. Савелий за его спиной стоял неподвижно, и только его глаза слегка прищурились.

Я оттолкнулся от стены и пошёл вперёд. Не стоило заставлять императора ждать.

Я прошёл через весь зал, между рядами ратников, которые минуту назад принесли Клятвы. Мои шаги отдавались гулким эхом в тишине, и я чувствовал на себе десятки взглядов. Некоторые удивлённые, некоторые откровенно враждебные, но большинство просто ошарашенные.

Я остановился перед Императором. Он стоял на две ступени выше, и его золотые глаза смотрели на меня сверху вниз. Тень улыбки скользнула по его губам, но тут же исчезла.

Императорский голос эхом разнёсся по залу:

— Я принял решение о судьбе рода Темниковых.

Два слова — Тимофей Темников — повисли под сводами зала. Я слышал, как голос Императора эхом расходится по залу. Ему вслед оживились и ратники. Сперва послышался тихий шёпот, потом голоса стали громче, и все взгляды направились на меня. Темниковы. Имя, которое здесь, в Ордене, в последние века не звучало.

Император ждал на возвышении, руки сложены за спиной.

— Подойди, — повторил он.

Я сделал шаг вперед. Теперь я стоял прямо перед постаментом, посреди центрального прохода, между рядами Воронов и Волков, которые несколько минут назад преклоняли колено и отдавали часть себя.

Борислав стоял у правой стены. Я поймал его взгляд краем глаза. Его лицо оставалось багровым, белая аура полыхнула на кулаках и загорелась в глазах. Он не знал. Даже сейчас — не знал. Савелий все так же сохранял спокойствие позади своего командира.

Александр Николаевич Романов смотрел на меня сверху вниз. Он помолчал всего мгновение, придавая моменту вес, и заговорил. Его голос заполнил зал без видимого усилия.

— Род Темниковых — один из древнейших родов Империи. Сильный род, давший стране воинов, защитников и верных слуг короны. Род был утрачен. Сегодня он восстановлен.

По залу прокатилась волна голосов. Обрывки доносились до меня: «Темниковы», «чёрная аура», «запрещена же».

Император поднял руку, и голоса оборвались.

— Тимофей Темников признаётся главой восстановленного рода. Ему жалуется титул барона Российской Империи, со всеми правами и обязанностями, подобающими этому статусу.

Советник за спиной императора шагнул вперёд, спустился по ступеням и протянул мне грамоту. Плотная бумага, тяжёлая имперская печать, золотая лента. Я принял её обеими руками и, как и положено, поклонился.

— Территория, которая будет закреплена за родом Темниковых, — продолжил говорить император, — будет определена после заключения мирного договора с восточными княжествами. Перераспределение земель за Уральскими горами сейчас в процессе. Даю слово, что территория будет достойна имени, которое ты носишь.

Я поднял голову. Император улыбался. Мягко, по-отечески. Та самая улыбка, которую я видел в Москве.

— Благодарю за оказанное доверие, Ваше Императорское Величество, — произнёс я.

Император величаво взмахнул рукой, обозначая, что разговор окончен. Я развернулся и пошёл обратно. На этот раз зал загудел голосами уже без всякого шёпота, настолько громко, что отрывки слов донеслись и до меня:

— Темников? Это которые с чёрной аурой? Она же под запретом!

— Как его не казнили?

— В самом сердце Ордена…

— Это ж Тим!

Ропот голосов продолжался, но я уже не слушал. Савелий проводил меня взглядом до выхода. Борислав же стоял, сжав челюсти, и смотрел перед собой. Уже снаружи, за главным залом цитадели, я остановился и решил взглянуть на грамоту.

Печать была настоящей, с гербом, магическим следом и лентой. Я осторожно вскрыл грамоту, у меня в руках и вправду оказалась бумага, которая делала род Темниковых реальным. И условия территории значились внутри официально.

Вот только условие заключалось в том, что земля доставалась только после решения императора о том, какой кусок восточных земель отдать мне. Что-то внутри ёкнуло. Уж слишком легко прошёл отказ от Клятвы. И ни во время личной аудиенции, ни сейчас, не возникло особенных трудностей. Почти не возникло.

Императоры не раздают титулы и земли без подвоха, особенно Александр Николаевич. Я был готов поспорить, что даже в этой сделке был подвох, и он ещё обязательно всплывёт.

Я свернул грамоту, и печать, как и положено, согласно зачарованию, вернулась на место и оказалась совершенно целой. Я убрал грамоту за пазуху, положив её рядом с Искрой, и вышел из цитадели.

Я дождался, пока церемония клятв закончится и новоиспечённые полноценные ратники не повалят наружу. Правда, среди них нужного мне я не увидел. Пришлось подождать, притом ждать пришлось довольно долго, прежде чем я почувствовал короткий всплеск белой ауры где-то вдалеке.

Борислав нашёлся на тренировочном плацу. Он стоял один на открытом воздухе, с двуручником в руке. Он был совсем просто, в рубаху, штаны и кожаные сапоги. На нём не осталось ни доспехов, ни мундира. По его голове текли капли пота, а белая аура чуть мерцала на кончиках пальцев.

Я подошёл ближе и остановился на краю утоптанной площадки. Некоторое время я молчал, а Борислав и сам не начинал разговора. Только воткнул двуручник в землю, достал тряпку из-за пояса и вытер лицо.

— Я знал, что ты уйдёшь, — неожиданно произнёс он, — с того самого момента, как ты прошёл третье испытание. Такие, как ты, в Ордене обычно не задерживаются. Либо поднимаются выше, либо гибнут. Середины нет.

— Борислав, — произнёс я, но командир только поднял ладонь перед собой.

— Я ещё не закончил, — его голос был абсолютно спокойным. — Ты имеешь полное право уйти, и неважно, Тимофей ты Темников, или Волк Тим. Грамота у тебя в руках, титул при тебе, и формально ты мне больше ничем не обязан.

Командир вытащил двуручник из земли и перехватил его одной рукой.

— Но просто так я тебя не отпущу. Достань оружие.

Я внимательно посмотрел на Борислава. Он занял боевую стойку, расставил ноги чуть шире плеч, и белая аура медленно вспыхивала на его клинке.

— Серьёзно? — уточнил я.

— Хочу увидеть, — заявил Борислав, — насколько крепки твои убеждения. Доставай клинок, Темников.

Меня второй раз спрашивать было и не нужно. Я с большим удовольствием обнажил меч, чёрная аура привычно растеклась по лезвию. Тоньше и медленнее, чем до Искры, но в своей силе я не сомневался.

Я сорвался с места первым, но меч Борислава обрушился на меня сверху вниз огромной тяжестью. Белая аура вспыхнула, отдача прошла по рукам до самых плеч, рёбра отозвались бешеной болью. Борислав давил, белая аура уплотнялась, я ушёл вбок и позволил его клинку соскользнуть, а затем резанул его коротко по рёбрам.

Борислав с лёгкостью отбил мой удар и контратаковал, на этот раз снизу. Он не использовал техник, я тоже. Сталь ударилась о сталь, аура об ауру, двое ратников бились на пустом плацу. Борислав двигался тяжелее, и каждый его удар нёс вес, с которым приходилось считаться. Я был быстрее, но чувствовал, что парировать и контратаковать не задумываясь я не мог.

Ещё несколько обменов, и сталь вновь зазвенела на центре тренировочной площадки. Мы ударились клинками и замерли. Борислав давил сверху, я держал снизу, белая и чёрная ауры встретились и зашипели, в воздух полетели мелкие искры. Серые глаза Борислава не горели аурой и казались мне уставшими. Не от нашего боя, а от чего-то другого.

Борислав первым погасил ауру, я последовал его примеру. Клинки разошлись в стороны, и мы оба опустили оружие. Борислав убрал двуручник в ножны.

— Когда я был Вороном, — заговорил он, — мой наставник рассказывал мне про чёрных ратников. Он говорил, что чёрная аура это не зло и не проклятие. Это инструмент. И зависит он от того, кто его держит.

— Мудрый человек, — заметил я.

— Пьяница, — усмехнулся Борислав. — Погиб в драке из-за чужой жены. Но в случае с чёрной аурой он был прав.

Он помолчал и провёл пальцем по ножнам.

— Тим, — заговорил Борислав, — в новых землях обустраиваться будет непросто. Я не знаю, какую территорию тебе определит император, но его воля точно не щедрость. Ты это понимаешь, надеюсь.

— Понимаю, — ответил я.

— Если понадобится помощь Ордена, напиши мне лично, — Борислав убрал тряпку с плеча и бросил её на ограду площадки. — Я не обещаю армию. Но десять ратников и мага я тебе найду. Как минимум за то, сколько ребят ты спас, разобравшись с Кошмарами.

Он предлагал много. Для Медведя, который только что потерял целый разведывательный отряд, по-настоящему много.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что меня благодарить, — отмахнулся Борислав и тут же выпрямился. — Ты забрал у меня четверых лучших бойцов и алхимика. Когда-нибудь я за это выставлю счёт.

Он протянул мне руку. Я пожал её крепко и коротко.

— Не сдохни, Темников, — произнёс Борислав.

— Постараюсь, — ответил я.

Борислав кивнул, подобрал тряпку и пошёл в сторону казарм. Широкая спина медленно удалялась тяжёлой походкой, а двуручник позвякивал за плечом командира. Борислав больше не обернулся.

Я стоял на плацу один. Клинок всё ещё был в руке, и по лезвию стекали последние искры чёрной ауры. Разговор с Бориславом прошёл удивительно хорошо. Я убрал клинок в ножны и пошёл к «Усталому коту».

Отряд ждал наверху, в той же комнате, где мы всегда собирались. Ярослава у окна, Соловьёв на лавке, Иван за столом с очередным сухарём. Громов у двери, дежуря по привычке. Агата и Зарецкий сидели в углу и о чём-то переговаривались вполголоса.

Я вошёл, достал грамоту и положил на стол.

— Род Темниковых восстановлен официально, — сказал я. — Титул барона. Территория будет определена после заключения мира. Так что пока ждём.

Иван потянулся к грамоте, развернул, посмотрел на печать и присвистнул.

— Красивая бумага, — оценил он. — С землёй даже направления нет? Хотя бы примерно?

— Нет, — покачал головой я. — Узнаем, когда закончатся переговоры с мятежниками.

— Это может быть долго, — заметил Соловьёв.

— Или не очень, — ответил я. — Стрешнев-младший уже обсуждал предварительные условия, перевалы сдаются. Думаю, недели две, максимум три. Может, месяц. Если всё пойдёт гладко.

— И где мы эти три недели будем сидеть? — спросил Иван.

— У Вяземских, — ответил я. — Там сейчас Олаф и Луна, там безопасно и достаточно далеко от Ярмута. Переждём до решения по земле.

Ярослава отвернулась от окна.

— Вяземский согласится принять всю нашу ораву? — спросила она. — Нас уже не трое, нас много, ещё и с лошадьми и обозом.

— Вяземский мне должен, — напомнил я. — И его поместье достаточно большое. Переживёт.

— Анна нас точно примет, — вдруг подал голос Громов.

Все повернулись к нему. Громов чуть покраснел и уткнулся в свои ножны.

Соловьёв открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но Ярослава так посмотрела на него, что он передумал.

— К утру нужно собрать всё, что берём с собой, — продолжил говорить я, пока внимание отряда не рассеялось окончательно. — Лошади, вьюки, припасы. Агата, что с лабораторией?

— Почти всё собрано, — отозвалась Агата из угла. — По крайней мере то, что влезло. Остальное пришлось оставить, я заперла помещение и ключ отдала Пантелеймону. Он обещал присмотреть.

— Зарецкий?

— Документы при мне, — маг похлопал по седельной сумке, стоявшей на полу рядом. — Я, конечно, ещё не всё закончил, — вздохнул он, — но постараюсь в дороге доделать.

Я спорить с магом не стал, раз уж он сам вызывался работать.

— Всё, что не удастся взять с собой лучше сжечь, — предупредил я. — Имейте в виду, что больше в Ярмут мы не вернёмся. По крайней мере, в ближайшее время.

Отряд принял мои слова и разошелся готовиться.

Я же чуть позже спустился в трактир. Мирон привычно занимал своё место за стойкой и протирал кружки. Зал оказался почти пустым, разве что в углу сидела пара незнакомых мне ратников и о чём-то тихо переговаривалась. Я подошёл к трактирщику. Мирон посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Значит, уезжаешь, — сказал он, с почти уловимой надеждой, что ошибся.

— Да, — разочаровал его я, — утром.

Мирон не удивился, просто поставил кружку на стойку и повесил тряпку на плечо.

— Далеко едете? — коротко спросил он.

— На восток, за горы.

Мирон немного помолчал, а затем достал из-под стойки бутылку, плеснул себе мутной жидкости в кружку и выпил всё одним глотком. Он поморщился и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Твой трактир выжил даже посреди войны, — сказал я. — Ты кормил нас почти полгода и не отказывал, даже когда мы притаскивали сюда грязь, кровь и раненых. И не задавал лишних вопросов.

Мирон только улыбнулся и отмахнулся.

— Работа есть работа, — буркнул он. — Вы же не просто так у меня оставались, платили.

Я достал кошель и опустил его на стойку.

Тяжёлый, монет там было достаточно, чтобы покрыть пару месяцев аренды и ещё на ремонт хватило бы.

Мирон посмотрел на кошель. Потом на меня.

— Это лишнее, — произнёс он, и голос у него дрогнул.

— Бери, — сказал я. — Считай это аванс. Когда у меня будет своя территория, мне понадобится человек, который умеет вести трактир. Если захочешь переехать, место найдётся.

Мирон только усмехнулся. А затем посерьёзнел.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Я всегда серьёзно.

Мирон взял кошель. Повертел в руках, прикинул вес, и что-то в его лице переменилось. Он убрал кошель под стойку, налил себе ещё раз, но на этот раз плеснул и во вторую кружку и пододвинул её ко мне.

— За дорогу, — сказал он и улыбнулся. — За счёт заведения.

Я взял кружку. Мы выпили молча. Мирон убрал обе кружки, вытер стойку и ушёл на кухню. Через минуту оттуда послышался стук ножа по доске — он готовил нам еду на дорогу. Хотя я не просил.

Утром я проснулся до рассвета. В комнате было тихо, а через окно сочился серый свет. Я оделся, проверил клинки, убрал Искру и грамоту за пазуху и вышел.

Отряд уже суетился во дворе. Не так, как при боевом выходе — без напряжения, без тревоги. Просто люди, которые собираются в дорогу. Вьючные лошади стояли в ряд, и кто-то перекладывал мешки, подтягивая ремни. У Агаты два ящика не влезали на телегу, и Зарецкий держал их на весу магией, пока она перетягивала верёвку.

— Левее, — командовала Агата, не отрывая глаз от узла. — Нет, моё лево. Вот так. Теперь держи крепче.

— Я и так держу, — раздражённо отозвался Зарецкий.

Соловьёв вышел из «Усталого кота» с мешком в одной руке и свёртком в другой. Свёрток пах свежим хлебом и жареным мясом — Мирон расстарался.

— Еда на два дня, — сообщил лучник, пристраивая свёрток к седлу. — Мирон собрал. Ещё дал бутылку наливки и попросил не пить её до особого случая.

— Какого особого случая? — спросил Иван с интересом, затягивая подпругу одной рукой.

— Он не уточнил.

Иван подумал.

— Значит, — решил он, — выпьем сегодня на привале. Чем не случай?

Ярослава появилась последней. Она вывела свою лошадь из конюшни, проверила упряжь и закинула в седельную сумку что-то небольшое, завёрнутое в ткань. Письмо, наверное, или что-то из дома, из Москвы.

Громов был уже в седле. Его лошадь стояла ровно и спокойно, и сам Громов выглядел так же — спокойный, основательный и готовый ко всему.

Я обошёл колонну, проверяя лошадей, телеги и людей. Ярослава, Иван, Соловьёв, Громов. Агата, Зарецкий. Плюс слуги, которых Агата наняла для ухода за лабораторным скарбом, и возницы для телеги.

Я сел в седло. Подвеска под одеждой была холодной, и Искра рода пульсировала рядом.

— Мирон! — крикнул я.

Трактирщик выглянул из двери. В фартуке и с половником в руке.

— Спасибо, — сказал я.

Мирон махнул половником, развернулся и ушёл обратно на кухню. Дверь «Усталого кота» закрылась за ним, и вывеска качнулась на ветру.

Колонна тронулась. Мы поехали через улицы Ярмута, мимо палаток и казарм, мимо знакомых стен и переулков. Мимо складов, где мы разбили бандитов. Мимо бани, где Олаф прятал Луну. Мимо цитадели, где мы провели пол года. Я невольно обернулся, почувствовав взгляд. Но никого не увидел.

До Северных ворот мы добрались быстро. Стражники пропустили нас без лишних вопросов. Да и даже если бы они возникли, документы были при нас. За воротами дорога шла на северо-восток, по полям и холмам, к предгорьям. Утренний воздух ударил в лицо холодом и свежестью, и я с удовольствием вдохнул полной грудью. Горы виднелись на самом горизонте, отдавая синевой.

Я обернулся.

Ярмут всё так же стоял за спиной, с крепкими стенами, высокими башнями и развевающимися знамёнами. Этот город стал моим пристанищем на полгода. Первым домом с тех пор, как я открыл глаза в чужом теле. Вот только дорога и судьба Рода Темниковых звала меня дальше, на восток. И ничего внутри меня даже не дрогнуло.

Я оглядел отряд и повернулся обратно к горам.

— Выдвигаемся, — коротко приказал я.

Дорога из Ярмута, как и сам город, изменилась с приездом Императора. Мы пристроились к небольшой купеческой колонне, чтобы было легче преодолеть путь.

Первый патруль встретился уже через пару часов пути. Восемь всадников в позолоченных нагрудниках перегородили дорогу и подняли ладони. Явно из гвардии, и работали они куда наглее любых ратников. Впереди колонны как раз шёл торговый обоз, и гвардейцы потрошили его основательно: телеги открыты, тюки развязаны, купец бегал вокруг и что-то доказывал, размахивая грамотами.

Мы подъехали и остановились. Старший гвардеец, лет тридцати, с рыжеватыми усами, повернулся к нам.

— Кто такие, куда следуете? — потребовал он.

Я молча достал грамоту и протянул ему. Гвардеец развернул её, скользнул взглядом по строчкам и наткнулся на печать. Его усы дёрнулись.

— Барон Темников, — прочитал он вслух и тут же выпрямился. — Прошу прощения, ваше благородие. Проезжайте.

Он махнул рукой своим, и восемь всадников расступились так быстро, как могли. Дорога вдруг стала им совсем не нужна. Я махнул своим, и мы двинулись дальше. Купец, который всё ещё стоял у своей телеги с развязанным тюком, проводил нас обиженным взглядом.

Когда мы проехали мимо, Соловьёв нагнал меня и присвистнул.

— Знаешь, — сказал он, — раньше нас бы мурыжили полчаса. Проверяли бы каждую сумку, считали лошадей, спрашивали, кто такая Агата и зачем ей столько склянок. А теперь просто «проезжайте, ваше благородие».

— Статус зачастую работает лучше меча, — ответил я.

— Пожалуй. Мне вот интересно, — Соловьёв поправил колчан, — а если я скажу, что я ближник барона Темникова, мне тоже кланяться будут?

— Попробуй на следующем посту.

— Обязательно попробую.

Ярослава ехала слева и смотрела по сторонам. Держалась она уверенно, и за последний час её рука ни разу не легла на рукоять меча.

Дорога заметно ожила. Навстречу тянулись торговые обозы с юга — купцы почуяли конец войны и поползли обратно, к перевалам и к восточным рынкам, которые полгода стояли закрытыми. Попадались телеги с беженцами, возвращающимися в брошенные деревни: тощие лошади, дети на мешках, женщины с узлами. Одна такая телега застряла в размытой колее, и Иван, не спрашивая моего разрешения, слез с коня и здоровой рукой помог её вытолкнуть. Мужик благодарил и предлагал денег, но Иван отмахнулся и полез обратно в седло.

Мятежных патрулей не было вообще. Ни одного. Полгода они висели на этих дорогах постоянной угрозой, а теперь просто исчезли.

— Странное чувство, — произнесла Ярослава, когда мы миновали третью деревню за день. — Я по этому тракту ездила раз десять и всегда ждала засады. А сейчас еду и не жду.

— Зря, — возразил я. — Война Ордена, может, и закончилась. А вот наша только начинается.

Ярослава только улыбнулась и качнула головой.

— Не создан ты, Тим, для мирного времени, — вздохнула она.

И была права. За полгода тело привыкло к тому, что за каждым холмом может стоять дюжина всадников. Просыпаться и засыпать с клинком стало обыденностью. Хотя, это, скорее, был прошлый я.

До земель Вяземских мы добрались без проблем. К вечеру второго дня показалось их поместье.

Ремонт закончили. Стена, которая стояла подпёртая брёвнами, теперь была выложена свежим камнем, отличавшимся по цвету от старой кладки. Ворота новые, тяжёлые, окованные железом. На дозорной башне торчал часовой и смотрел на нашу колонну.

Ворота открыли, когда мы подъехали на сотню шагов. Дмитрий Вяземский вышел во двор сам — в добротном кафтане, с прямой спиной, а его седая борода была аккуратно подстрижена. Раны, полученные при штурме поместья, зажили полностью, это было видно по тому, как свободно он двигался.

— Барон Темников, — произнёс Вяземский, когда я спешился. — Слухи дошли до нас раньше вас. Поздравляю с восстановлением рода.

Он протянул руку. Я крепко её пожал.

— Благодарю, Дмитрий Александрович. И благодарю за то, что приняли моих людей.

— Ваш соратник и ваша… гостья не доставили никаких хлопот, — Вяземский чуть улыбнулся. — Олаф помогает моей дружине с тренировками, а девушка прижилась в библиотеке. Анна ей рада.

Двор наполнился людьми. Слуги Вяземского забирали лошадей, разгружали телеги, таскали мешки. Наш обоз растянулся от ворот до конюшни, и я видел, как управляющий поместья считает телеги и что-то бормочет себе под нос. Гостей оказалось больше, чем он рассчитывал.

Агата тут же вцепилась в двух слуг, которые попытались снять её ящик с телеги.

— Осторожнее! — прикрикнула она. — Там стекло, а не дрова. Ставьте ровно, и не вздумайте что-то разбить.

— Куда ставить-то, барыня? — растерянно отозвался слуга.

— Пока на землю, а там определимся.

Зарецкий стоял рядом и наблюдал за происходящим без единого порыва помочь. Он вначале попытался, но тоже был послан обратно.

На крыльце появилась Анна Вяземская. Тёмные волосы были заплетены в косу, а одета она была в простое домашнее платье. Она обвела двор взглядом и слегка поклонилась мне.

А потом посмотрела на Громова.

Матвей, который всю дорогу держался невозмутимо, вдруг зачем-то поправил воротник. Потом ремень.

— Матвей Захарович, — произнесла Анна.

— Анна Дмитриевна, — отозвался Громов и поклонился ниже, чем требовалось.

Ярослава немедленно ткнула Соловьёва локтем под рёбра. Тот открыл рот, издал какой-то звук, встретился с ней глазами и не стал ничего говорить. Держался он с трудом, я это видел по тому, как у него дёргался уголок губ.

Олаф вышел из дверей следом за Анной. Он успел немного отъесться, борода отросла ещё больше, но двигался он ровно так же, как раньше.

— Долго, — сказал он вместо приветствия.

— Император не торопился, — ответил я.

— Императоры никогда не торопятся, — Олаф оглядел двор, колонну и новых людей. — Зато у тебя теперь целый обоз. Растёшь.

За Олафом показалась и Луна.

Она изменилась. Не внешне — те же серебристые волосы, те же золотые глаза. Но она вышла на крыльцо без капюшона, при свете дня, и стояла спокойно, не оглядываясь и не сутулясь. Неделя без подвалов и погонь и свобода в поместье Вяземских сделали своё дело.

— Ты жив, — заметила она.

— Как видишь, — ответил я.

Луна только сложила руки перед собой.

— Олаф говорил, что император тебя убьёт, — Луна спустилась на пару ступеней. — Я поспорила с ним на серебряный, что не убьёт. Так что теперь он мне должен.

Олаф издал звук, похожий на короткое ворчание, и полез в карман за монетой.

— А мне ты говорила обратное, — припомнил девушке её слова я.

— Дела давно минувших дней, — тут же расплылась в улыбке Луна.

Я спорить не стал и помог своим разгрузиться. Сам-то я был налегке. А через некоторое время, пока остальные обустраивались в доме, я направился на разговор с Дмитрием Вяземским.

Кабинет Вяземского был на втором этаже. Стол из тёмного дерева находился у окна, книжные полки растянулись во всю стену, а у камина покоились два кресла. На стене висела старая карта восточных территорий, потрёпанная, с выцветшими линиями и правками, сделанными от руки.

Я сел. Вяземский разлил вино в два бокала и протянул один мне. И сел напротив.

— Я слушаю, барон, — произнёс он. — Вы явно хотите поговорить о чём-то не для общих ушей.

Я поставил бокал на стол, не отпив.

— У меня чёрная аура, — сразу же перешёл к делу я.

Вяземский только усмехнулся. Он пригубил вино и поставил бокал на подлокотник.

— Я догадывался, — сказал он.

Я прищурился.

— Барон, я маг ранга Волхв. Я видел вас в бою у собственного дома, когда вы вырезали людей из дружины Глинского. То, что вы применяете в бою, обычной аурой не делается. — Вяземский потёр переносицу. — Я не стал говорить об этом вслух. Не моё дело.

— И это ничего не меняет?

— А что это должно менять, — Вяземский развел руки в стороны и посмотрел на меня прямо. — Вы пришли на помощь моему дому, когда его штурмовали. В то время, как я валялся здесь, внутри, с распоротым брюхом. Вы взяли жениха моей дочери живым, хотя могли его зарубить и уехать. Цвет вашей ауры к этому отношения не имеет.

Он отпил ещё вина.

— Запрет на чёрную ауру это политика, барон. Век назад кто-то из чёрных ратников сделал что-то настолько неудобное для короны, что проще было запретить весь цвет, чем разбираться. Я читал об этом в архивах, но записи там куцые и противоречивые. Магически же чёрная аура не хуже и не лучше любой другой. Просто редкая и неудобная.

Я взял бокал и наконец отпил. Вино было хорошим, терпким и не особо крепким.

— Тогда к делу, — сказал я. — Что вы знаете о землях за перевалами?

Вяземский поднялся, подошёл к карте на стене и провёл пальцем по линии хребта.

— Немного, и информация устарела. Империя туда почти не заглядывала последние лет пятнадцать. Формально земли имперские, фактически там разбросаны мелкие княжества, которые грызлись между собой за пастбища, рудники и переправы. Крупных сил не было ни у кого, поэтому Москве было проще собирать с них налог и не вмешиваться.

— Но это до Стрешнева, — поправил Вяземского я.

— Стрешневы держали регион в относительном порядке, пока не решили, что могут держать его без Империи. — Вяземский поморщился и вернулся в кресло. — Чем это кончилось, вы знаете лучше меня.

— И что произойдёт теперь?

— Теперь будет раздел, — заявил Вяземский и покрутил бокал в пальцах. — Я получаю письма из Москвы, у меня там родня по жене. Бояре устроили резню, политическую, конечно. Хотя за ними станется. Земли режут на куски, и каждый род тянет свой. Кто-то воевал, кто-то поставлял зерно, кто-то давал деньги в казну, и все теперь хотят долю.

— Сколько это займёт?

— Месяц. Может, два. — Вяземский посмотрел на меня поверх бокала. — И знаете, барон, что меня в этом настораживает?

Я сохранил молчание.

— То, что император не спешит. Земли за горами это дыра в казне, а не прибыль. Их нужно осваивать, укреплять, заселять. Умный правитель раздал бы их быстро, чтобы новые владельцы начали работать до зимы. А он тянет.

— Не тянет, — покачал головой я, — а выбирает.

— Может быть, — согласился Вяземский. — Александр Николаевич всегда выбирает. Вопрос в том, по каким признакам.

Он поставил бокал и наклонился вперёд.

— Барон, вам тоже достанется одна из территорий, по-другому при вашем имени и быть не может. Я не знаю какая, но одно скажу точно: подарком она не будет. Император раздаёт восточные земли тем, кто способен их удержать, а не тем, кто ему нравится. Значит, там будет с чем справляться.

— Я на подарок, — невозмутимо ответил я, — и не рассчитывал.

— Вот и хорошо, — Вяземский откинулся на спинку кресла.

— Неторопливость императора даёт мне время, — сказал я Вяземскому. — И я собираюсь его использовать.

Вяземский только усмехнулся и подлил себе вина.

Уже ночью, закончив разговор с Вяземским, я вышел на балкон второго этажа. Поместье спало, только у ворот горели факела часовых, и где-то в конюшне фыркали лошади.

Олаф стоял у перил и смотрел в темноту. Он всегда чувствовал, когда я подхожу, так что оборачиваться не стал.

— Что там у императора? — спросил он.

— Дал титул, дал слово о земле, ничего не потребовал.

— Значит, потребует потом, — заключил Олаф. — И потребует дорого.

— Я знаю.

Мы постояли молча. Ветер тянул с гор, холодный, с запахом снега — зима приближалась.

— Как Луна? — спросил я.

— Лучше, чем я ожидал. — Олаф поскрёб бороду. — Держит ауру устойчиво, до полминуты без срывов. Ещё через полгода из неё выйдет что-то серьёзное, если не сломается по дороге.

— Не сломается.

— Посмотрим. — Олаф наконец повернулся ко мне. — Она за все время в Ярмуте и после ни разу не спросила про отца.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовался я.

— Не знаю, — честно ответил Олаф. — Но она приняла решение и не оглядывается. В её возрасте это редкость.

Он снова отвернулся к темноте. Мы постояли еще немного, глядя на поместье Вяземских и окрестностей. А затем я первым ушёл спать. Утром мне предстояла подготовка отряда к долгой и интересной зиме.

Москва,

месяц спустя

Кремлёвская палата гудела уже третий час.

Длинный стол из тёмного дуба тянулся через весь зал, и вдоль него сидело двадцать пять человек — бояре, князья и думные дьяки, все в тяжёлых парадных одеждах, шитых золотом и жемчугом. Все те из Боярской Думы, кого вопрос земель касался напрямую. Свечи в высоких лампах мерцали, и воздух в зале был спёртый. Кто-то из младших уже украдкой оттягивал ворот.

Император сидел во главе стола. Он говорил за эти три часа от силы четыре раза. Всё остальное время слушал, положив руки на подлокотники, и золотые глаза медленно переходили с одного говорящего на другого. Справа от него, на шаг позади, стоял цесаревич Георгий. За спинами обоих у стены пристроились писари с картами и документами.

— Ваше Императорское Величество, — прогудел князь Мстислав Оболенский, поднявшись со своего места, — род Оболенских снабжал имперскую армию зерном и фуражом восемь месяцев кряду. Восемь! Мы вывезли на восток четыре тысячи возов, из которых полторы тысячи потеряли на разбитых дорогах и от мятежных набегов. Мы просим не милости, а справедливости.

Оболенскому было под семьдесят. Лицо жёлтое, руки в пигментных пятнах, но голос ещё крепкий, и гремел он им не хуже кулака.

— И чего же требует справедливость, князь? — вежливо поинтересовался с другого конца стола боярин Ратмир Тучков.

Тучкову не было и сорока. Тёмные волосы, ухоженная бородка, перстни на трёх пальцах. Он весь вечер молчал и слушал, и заговорил ровно тогда, когда Оболенский выдохся.

— Справедливость требует, — отчеканил Оболенский, — Усежевского уезда. Целиком.

По залу прошёл гул. Усежевский уезд был лакомым куском, и на него метил не только Оболенский.

— В рудники метите, — задумчиво проговорил Тучков. — А не многовато ли, князь? Зерно вы возили за плату из казны, если я правильно помню отчёты. Или казна вам не заплатила?

— Заплатила, — процедил Оболенский.

— Так, может быть, справедливость уже свершилась?

Оболенский побагровел и открыл рот, но император поднял два пальца, и князь сел.

— Никифор, — произнёс Александр Николаевич.

Думный дьяк Никифор поднялся из-за края стола. Худой, лет пятидесяти, с чернильными пятнами на пальцах и глазами человека, который последние три недели спал по четыре часа. Перед ним лежала стопка документов толщиной в ладонь.

— Усежевский уезд, — прочитал Никифор монотонным голосом. — Три рудника, два действующих, один затоплен. Десять поселений, больших и малых, из них четыре сожжены в ходе боевых действий. Требуется восстановление дорог, двух мостов и укреплений в трёх местах. Ориентировочные расходы на восстановление — несколько тысяч серебром.

В зале стало тише.

— Князь, — подал голос Тучков и посмотрел на Оболенского с любезной улыбкой, — я восхищён вашей щедростью. Взять на род такое бремя ради Империи.

Оболенский смотрел в стол.

— Продолжаем, — сказал император.

Бояре еще какое-то время потратили на грызню меж собой. А дальше пошли мятежники.

— Род Стрешневых, — зачитал Никифор. — Глава рода Семён Стрешнев содержится в Ярмутской цитадели под стражей. Наследник Василий Стрешнев принёс присягу и признан главой рода условно, до утверждения Вашим Величеством.

— Утверждаю, — без промедления произнёс император. — Земли Стрешневых сократить до одного удела. Северная часть отходит казне и подлежит разделу. Южная остаётся роду.

— Ваше Величество, — осторожно вставил кто-то из бояр, — не слишком ли мягко? Стрешневы подняли восстание, которое стоило Империи…

— Стрешневы подняли восстание, — перебил император, и его голос не стал громче, но зал замолчал мгновенно, — потому что двенадцать лет никто не заглядывал за Уральские горы. Василий Стрешнев остановил войну, когда его брат хотел её продолжать. За это он сохранит жизнь, род и кусок земли. Дальше.

Никифор перевернул лист.

— Род Булатовых. Глава рода Илья Булатов присяги не приносил, но и военных действий после перемирия не вёл. Местонахождение — южные уезды, точнее неизвестно.

— Земли Булатовых урезать на две трети, — распорядился император. — Право содержать конницу ограничить двумя сотнями всадников. Внести в грамоту особым пунктом: превышение числа считать нарушением клятвы.

— Он клятвы не приносил, Ваше Величество, — заметил Георгий.

— Принесёт, — Император чуть повернул голову к сыну. — Ему некуда деться. Его всадников надо кормить, а без земель кормить их нечем. Он придёт сам, месяца через три-четыре. И тогда примет то, что мы ему оставим.

Георгий чуть склонил голову.

Дальше пошло долгое, скучное и главное. Восточные территории резали.

Никифор зачитывал участок за участком, и на каждый находились претенденты. Никаких княжеств. Никаких крупных владений. Уезды дробились на баронства, изредка на графства, и границы прочерчивались так, чтобы ни один надел не смыкался с другим наделом того же рода. Бояре торговались, спорили, ссылались на заслуги, тыкали в карты пальцами. Император слушал и изредка ронял одно-два слова, после которых спор прекращался.

Он ни разу не сказал вслух, что дробит восток намеренно. Но к третьему часу это понял бы даже слепой.

Время шло, заседание подходило к концу. Никифор дочитывал последний лист, и большинство за столом уже думало об ужине, когда с середины стола поднялся боярин Всеволод Кологривов — тучный, немолодой, с одышкой.

— Ваше Императорское Величество, — выдохнул он. — Дозвольте спросить не касаемо раздела земель.

Император величаво взмахнул рукой. Он и так знал, о чем сейчас зайдет речь.

— Я бы, — нерешительно проблеял Кологривов, — хотел спросить о Темниковых.

Разговоры за столом стихли. Тучков перестал крутить перстень. Оболенский поднял голову.

— Род восстановлен вашей волей, — продолжил Кологривов осторожно. — Никто из нас не смеет оспаривать это решение. Но глава рода, как известно, владеет чёрной аурой. Она под запретом уже больше века. И вот у меня, скудоумного, вопрос: не создаст ли это пример для других? Чёрных ратников в Империи, может, и немного, но один есть. И со временем станет больше. Кто-то из них может решить, что запрет более не действует.

Кологривов сел, вытирая лоб платком.

Тишину нарушил Тучков.

— Вопрос, Ваше Императорское Величество, признаться, не праздный, — заметил он настолько мягко как смог. — Долгие годы запрет держался. И вдруг барон.

Император не торопился с ответом. Он положил ладони на подлокотники и обвёл взглядом стол — медленно, по одному лицу за раз. Дошёл до Кологривова и остановился.

— Тимофей Темников, — произнёс он, — в одиночку уничтожил место, из которого лезли Кошмары. И это в пещерах, в Уральских горах. Он прошёл через магический контур ковенского Волхва и убил его. Он держал правый фланг при Суходолье, когда из Разрыва полезли твари. Вы читали орденские отчёты, боярин?

Кологривов побледнел и промокнул лоб ещё раз.

— Читал, Ваше Величество.

— Тогда вы знаете, что за век запрета Империя не получила ни одного чёрного ратника такого уровня. Ни одного, — Император откинулся в кресле. — Запрет спасал нас от того, чего мы не понимали. Он же лишал нас того, что нам нужно.

— Но пример, Ваше Величество, — рискнул вставить слово Тучков. — Другие увидят и…

— И это меня устраивает, — отрезал император.

Он поднял руку, и в зале стало абсолютно тихо.

— Темниковы будут жить. Посмотрим, как они с этим справятся.

Время в подготовке к переезду в поместье Вяземских текло незаметно. Осень перевалила в зиму, а император еще не вынес своего вердикта.

Сначала пожелтели дубы вдоль реки, потом ударили первые заморозки, потом однажды утром я вышел во двор и увидел, что вершины гор на востоке побелели. Через неделю снег дошёл и до долины. Тонкий слой стаивал к полудню и намерзал обратно к ночи. Поместье Вяземских втянулось в зимний ритм: дрова, скот в стойлах, солонина в бочках, ремонт того, что не успели починить осенью.

Мы прожили здесь уже два полных месяца.

Тренировки я начал на третий день после приезда и не прерывал ни разу, кроме тех дней, когда с гор наносило снежную кашу и стоять на плацу было невозможно. Вяземский выделил нам площадку за конюшнями, широкую, утоптанную, где раньше его собственная дружина отрабатывала строй. Дружину я, к слову, тоже посмотрел — двадцать шесть человек, крепкие, обученные, но без единого ратника выше Волка. Зато магов толковых было достаточно.

С Иваном произошло то, чего я ждал с самого Суходолья.

Плечо у него срослось окончательно к концу первого месяца. Пантелеймон обещал месяц, но Пантелеймон не учитывал, что Иван будет каждый день тайком нагружать руку, вопреки всем запретам. Когда я в первый раз поставил его в спарринг с полной нагрузкой на обе руки, он продержался восемь минут и осел на землю с белым лицом. Через две недели он держался уже полчаса.

А ещё через неделю его аура наконец вышла наружу.

Это случилось не в бою и не на тренировке. Иван колол дрова у избы, здоровенным колуном, и одно полено попалось с сучком. И не раскалывалось, хоть тресни. Он бил по нему раз шесть, потом выругался, размахнулся седьмой раз, и колун вошёл в полено с таким звуком, будто внутри что-то лопнуло. Полено развалилось на четыре части, а вокруг рукояти на мгновение вспыхнуло свечение.

Бесцветное.

Просто возникло искажение воздуха вокруг топорища, как марево над раскалённым камнем. Аура была, я видел её аурным зрением совершенно чётко, и она не имела цвета вообще.

Иван замер с колуном в руках и уставился на свои ладони.

Я стоял в десяти шагах и видел всё. И ничего не понимал.

За две жизни я встречал ратников всех цветов, включая те, которые считались редкими. Синих командиров, фиолетовых дознавателей, одного стального старика, который держал ворота крепости трое суток. Бесцветных не встречал ни разу.

— Ну наконец-то, — сказал я, подходя ближе.

— Это что было? — глухо спросил Иван, не поднимая глаз от ладоней.

— Твоя аура. Ты её полгода прятал, а она сама вылезла.

Иван покрутил ладонь перед лицом, будто ожидая, что свечение вернётся по заказу. Не вернулось. Он опустил руку и наконец посмотрел на меня.

— И какого она цвета? — спросил он.

Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что впервые в жизни увидел собственную силу.

Он знал. Он спрашивал не потому, что не знал, а потому что хотел услышать, что я отвечу.

— А ты как думаешь? — спросил я.

Иван помолчал. Потом пожал плечами, отставил колун и принялся собирать расколотые поленья в охапку.

— Да откуда мне знать, — буркнул он. — Я в этом не разбираюсь.

Врал он скверно.

Я мог надавить. Он бы, скорее всего, раскололся. Только смысла в этом не было. Иван молчал полгода явно не из-за упрямства. Так что я мог подождать. По крайней мере, до того, как мы переберёмся за горы.

Я подошёл ближе, поднял с земли отлетевшее полено и бросил его в охапку.

— Тренируешься со мной с завтрашнего утра, — сказал я. — Отдельно от остальных.

Иван поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Зачем отдельно?

— Затем, что у тебя аура вышла, а пользоваться ты ею не умеешь, — невозмутимо ответил я. — Будем учиться.

Иван молчал несколько мгновений. Потом кивнул и потащил здоровенную охапку дров к избе.

Дальше я взялся за него всерьёз, и первые же занятия подтвердили то, о чём я думал с самого начала.

Иван мог усилить тело и напитать аурой топор, но и то ненадолго и не особо сильно. И на этом всё.

Аура шла из него мощным потоком — по объёму больше, чем у той же Ярославы, — но проходила через каналы неровно, толчками, и большая часть уходила в никуда, не доходя до цели. На простое усиление рук он тратил столько, сколько Ярослава потратила бы на три Рывка подряд.

Ни одна техника у него не получалась. Ни одна. Я перепробовал всё, что подходило по типу: базовое уплотнение, защитное покрытие, простейший аурный клинок. Аура доходила до нужной точки и рассыпалась, так и не сформировавшись.

Так бывало либо у новичков только-только осваивающих ауру, либо при внутренних проблемах с ядром или каналами. Иван и без меня знал, что с ним не так, иначе не прятал бы ауру полгода и не отказывался бы от проверки.

Мы стали работать с тем, что работало. Прямое усиление, тяжёлое оружие, стойка. К концу второго месяца Иван мог держать усиление около четверти часа и бил при этом так, что тренировочный столб пришлось менять дважды. Он просто-напросто отрывал от усиленного магией столба целые куски.

Об его состоянии я собирался вызнать отдельно.

Ядро и каналы не лечатся зельями и не выправляются тренировками. Их можно перестроить, но только через родовой алтарь, и только если знать как.

Алтаря у меня пока не было.

Ярославу я тренировал иначе.

Контрудар она добила за первые три недели. Задержка ушла почти полностью, и к концу месяца она преобразовывала полученный удар в ответный настолько быстро, что я перестал успевать за ней в обмене. Это было хорошо и плохо одновременно: она привыкла бить в ответ, и я стал ловить её на этом, провоцируя предсказуемые контратаки.

— Ты дерёшься реактивно, — сказал я ей после очередного спарринга, где она в третий раз попалась на одну и ту же уловку. — Я бью, ты отвечаешь. Я знаю, куда и когда ты ответишь.

Ярослава стёрла пот со лба и нахмурилась.

— И что делать?

— Учиться навязывать свой бой, — спокойно объяснил я. — Смотри.

Я показал ей Прорыв, технику, которую использовал Глинский. Чёрные ратники подобным не владели, но общие принципы я показать мог. Красная аура не поглощала, как черная, а перегружала, изматывала оппонента. И Прорыв являлся финальной точкой. Концентрированный удар, направленный вперед и способный сокрушать защитные техники и барьеры. Для этого нужно было собрать всю имеющуюся красную ауру в одной точке — на острие клинка, в кулаке или плече — и пробить ею всё, что находится перед тобой.

— Ладно, — уверенно произнесла Ярослава, встав в боевую стойку. — Я попробую.

Она попробовала. И первую неделю у неё не получалось вообще. Вторую неделю она скорее выплёскивала потоки ауры, и не могла их удержать. К концу второго месяца я на собственной шкуре почувствовал, каково это сражаться с красным ратником: чёрная аура текла медленнее, Тёмный шаг требовал вдвое больше концентрации, и в какой-то момент я чудом увернулся от горящего красным Прорыва Ярославы.

— Отлично, — выдохнул я, опустив клинок. — Ещё месяц такой работы, и ты сможешь давить Волков.

Ярослава улыбнулась и рухнула прямо в снег, вытянув ноги.

— А через год? — мечтательно спросила она.

— Посмотрим.

Я немного слукавил. То, что Ярослава только что показала, не было полноценным Прорывом. Аура была сконцентрированной, агрессия холодной, и совсем не походящей на яростный стиль боя Глинского. Наверное, и к лучшему.

Соловьёв в основном тренировался с лучниками из бойцов Вяземского. Многие из них не обладали аурными техниками, зато имели большой опыт охоты и сражений. Соловьёв своей аурой и техниками гордился и сообщал о них всем, кто соглашался слушать.

Ему я показал Слепое пятно. Техника оказалась сложной — она требовала точечного воздействия на восприятие конкретного человека, а не общей иллюзии, к которым Соловьёв привык. Первые попытки заканчивались тем, что жёлтая аура просто накрывала и своих и чужих. Иван, который дважды попал под жёлтую ауру, от души высказался по этому поводу.

К концу второго месяца Соловьёв мог поставить пятно размером примерно в человеческий рост, на три удара сердца, на одну цель. Этого хватало, чтобы стрела пришла оттуда, откуда её не ждали.

— Ты можешь использовать Слепое пятно не только для себя, — подсказал гордому Соловьёву я. — Но и для союзника. И помни, что ратник сильнее или опытнее заметит подобный пробел и будет ждать атаки.

Соловьёв энергично кивал и буквально сиял.

Громов же работал над Живым щитом. У него он уже был, но нестабильный — накрывал одного человека и держался недолго. Мы разбирали механику по частям: как распределять поток ауры, как удерживать связь на расстоянии, как не выжигать себя за минуту. К зиме он спрогрессировал.

Он вообще много тренировался в эти два месяца. Больше, чем требовалось. И я догадывался почему.

Анна Вяземская приходила смотреть на тренировки чаще, чем это можно было объяснить простым любопытством.

Она приносила воду или чай. Просто выходила во двор с кувшином и кружками, ставила на бревно у края площадки и стояла в стороне, наблюдая. Ярослава пила первой, Соловьёв вторым, а Громов всегда почему-то последним, и почему-то именно в этот момент Анна оказывалась рядом с бревном, чтобы забрать посуду.

Однажды Матвей поднимал упавшую жердь от ограды и не заметил, что Анна стоит с той стороны. Жердь пошла вверх, Анна отступила, Громов дёрнулся её придержать, и они на миг оказались вплотную. Слов сказано не было, зато покрасневшие щеки выдавали обоих.

Соловьёв, наблюдавший за всем с крыльца, издал длинный, выразительный вздох.

— Молчи, — сказала Ярослава, даже не глядя на него.

— Я ничего не говорил, — весело заявил лучник.

— Но ты собирался.

— Нет, — покачал головой Соловьёв, — даже и в мыслях не было.

Агата развернула лабораторию в подсобке рядом с поварней. Вяземский разрешил, посмотрев на её ящики и, кажется, решив, что проще выделить помещение, чем объяснять, почему нельзя. За два месяца она превратила подсобку в нечто среднее между аптекой и кузницей: полки, рунный стол, жаровня, вытяжка через дыру в стене, которую пробили специально для неё.

Она восстановила запас зелий, наделала жидкого огня и взялась за трофейные ковенские образцы. Хитин с суходольских тварей, железы, жёлтая жижа из контейнеров — всё это она разбирала месяцами, и результаты мне не нравились.

— Я поняла, как они это делают, — сказала она однажды вечером, когда я зашёл забрать зелья.

— И как?

— Не «как», а «на чём», — Агата постучала пинцетом по банке с мутным содержимым. — Основа раствора явно не алхимическая. Это переработанная аура. Не мана, а именно аура, живая, взятая у ратника. Они вливают её в организм животного, и она перестраивает ткани под себя.

— Сколько нужно ауры на одну тварь? — спросил я.

— Если на Волка… — задумалась Агата. — Столько, сколько есть у среднего Ворона. Целиком.

Я стоял и переваривал это.

— То есть за каждую тварь у Суходолья… — процедил я сквозь зубы, чувствуя как чёрная аура закипает внутри.

— Кто-то отдал всю свою ауру, — закончила Агата. — И жизнь.

Но работала не только Агата. Зарецкий успел освоиться у Вяземских и дописал расшифровку ковенских документов на исходе первого месяца и с тех пор откровенно маялся от безделья. Он перечитывал собственные записи, спорил с Агатой о механике превращений, ходил кругами по библиотеке Вяземского и трижды предлагал мне съездить на разведку в горы, «просто посмотреть».

Каждый раз я отказывал. Перемирие не лучшее время лезть за перевалы.

Луна тренировалась во дворе каждое утро.

Олаф гонял её без снисхождения. Стойки, дыхание, удержание ауры, снова стойки. Она старалась не отставать от моих ратников. Я с интересом смотрел за ней. В ней не было той хрупкости, которой ожидаешь от птицы, запертой в золотой клетке.

Вяземский тоже видел это. Он выходил на галерею с чашкой чая, стоял, смотрел на девушку с золотым свечением вокруг ладоней и изредка вздыхал. Дело было не только в долге передо мной. Вяземский, как и любой дворянин, делал ставку. Высокую, но очень прибыльную.

Он всё понял в первый же день. Золотая аура в Империи одна, и она принадлежит одному роду. Просто Дмитрий Александрович Вяземский был человеком, который понимал, когда лишние вопросы задавать не следовало.

Сам я без дела тоже не сидел. И еще до холодов начал потихоньку присматриваться и прицениваться к набору дополнительных бойцов. Текущий отряд имел все ключевые части в виде ратников, одного мага и алхимика, но обладал важным недостатком. Нас было слишком мало. Даже для баронской дружины. Тот же Вяземский, к примеру, потеряв часть бойцов, смог восполнить их пусть не в качестве, но в количестве со своей земли. Я же должен был прибыть в своё баронство наготове.

Благо, слух о том, что барон Темников набирает людей, разошёлся быстро. Война заканчивалась, мятежные формирования постепенно распускали, имперские полки начали перемещать обратно к столице, и по дорогам ходили сотни мужиков, которые умели только одно. Воевать. Кто-то возвращался в деревни, кто-то шёл в наёмники, кто-то в разбойники. А кто-то шёл туда, где нанимали.

Я кинул клич и разбил проверку бойцов на три дня. Устроить её я решил на том же плацу за конюшнями.

К первому утру у ворот собралось человек пятьдесят.

— Много, — заметил Соловьёв, оглядывая толпу с крыльца. — Ты всех брать будешь?

— Я возьму тех, кто нужен.

Первым делом я объяснил условия. Встал перед строем и сказал коротко:

— Я барон Темников. Я набираю не наёмников. Наёмник служит за деньги и уходит, когда деньги кончаются. Я набираю дружину. Дружинник получает жалованье, кров, еду и место в роду. Взамен он служит роду, а не кошельку. Кому это не подходит, может уходить прямо сейчас, я зла держать не буду.

Ушло человек восемь. Остальные остались.

— Земли у меня пока нет, — продолжил говорить я. — Она будет в ближайшее время. До того времени вы живёте здесь, тренируетесь и получаете половинное жалованье. Когда будет земля, поедете со мной за горы. Кто не готов ехать на восток, лучше уходите сейчас.

Ушло ещё человек пятнадцать. Низкое жалование, отсутствие надела и дорога на восток пугали.

Осталось чуть больше двадцати человек. С этим можно было работать.

Проверял я их лично, по одному. Аура, если имелась, оружие, опыт, руки, глаза. Ярослава сидела на бревне и записывала имена. Иван стоял рядом со мной и подавал деревянный меч тем, кого я решал проверить в спарринге.

Половину я отсеял за час. Люди, которые в жизни не держали ничего тяжелее вил и пришли за жалованьем. Один явился с рекомендательным письмом от какого-то сотника, письмо было поддельным настолько криво, что Ярослава рассмеялась. Двое и вовсе заявились пьяными.

Потом пошли те, кто был нужен.

Первым интересным бойцом оказался мужик лет сорока с обветренным лицом и седеющей бородой. Ростом он был мне по плечо, но коренастым. И стоял так, как стоят люди, привыкшие подолгу ждать на одном месте, не переминаясь и не оглядываясь. Подошёл, встал напротив, посмотрел прямо на меня.

— Имя? — спросил я.

— Прохор. Добрый люд кличет Кистень.

— Аура есть?

Он выпустил ауру без слов. Серая, плотная, ровная. Уверенный Ворон, может, даже чуть выше.

— Где служил? — спросил я.

— Нигде, — отозвался Кистень. — Караваны раньше водил, восемь лет. От Суздаля до Ярмута и обратно, потом на юг. Охрана, разведка, дозоры. Всё как положено.

— Почему не водишь сейчас?

— Хозяин помер зимой, — поморщился Прохор, — а сын его продал дело кому-то в столице. Новые хозяева своих людей привезли. Меня турнули.

Я посмотрел на его руки. Мозоли на правильных местах, старый шрам через тыльную сторону левой кисти — от ножа, судя по краю. Меч на поясе простой, но с ухоженной рукоятью, обмотка свежая. Сапоги старые, зато починенные.

Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего слова. Вольных ратников такого качества я здесь увидеть не ожидал.

— Спрашивать, что ты делал до караванов, не буду, — сказал я.

Прохор чуть прищурился. А затем слегка поклонился.

— За это спасибо, — проговорил он. — Вашмилость.

— Записывай его, — бросил я Ярославе.

Первый человек был нанят. Следом пошли другие бойцы, и большинство из них уходило быстрее, чем успевало представиться. Кого-то я отсеивал из-за гонора, других по способностям. Один заявил, что был десятником у Стрешнева, и на вопрос, в какой сотне, начал путаться. Другие двое и вовсе заявились пьяными.

Они вылетали один за другим, и я уж было подумал, что всех способных людей разобрали или ко мне они идти испугались. Но тогда ко мне прихромал крепкий мужик с палкой.

На вид лет тридцать пять. Широкие плечи, шея как у быка, а вот левая нога сгибалась плохо, и при каждом шаге он переносил вес на палку. Лицо круглое, обветренное, с носом, который явно ломали. На нём была старая имперская куртка без знаков отличия, но выправка никуда не делась: спину он держал прямо даже с палкой.

— Клим Ворона, десятник, — представился он хрипловатым голосом. — Бывший.

— Что с ногой? — сразу же уточнил я.

— Копьём ткнули под Суходольем, — усмехнулся Клим, и от улыбки его лицо стало ещё круглее. — Кость лекари собрали, но криво. Из полка списали.

Я с сомнением присмотрелся к нему.

— Драться можешь?

— А как же. Вот бегать нет, нужно кости заново ломать, — честно сказал Клим. — А в строю я дерусь лучше, чем девять из десяти тех, кто бегает.

— И считать умеешь неплохо, — усмехнулся я.

На мои слова Клим только пожал плечами.

— Давай проверим, — сказал я холодно, — так ли ты хорош, как говоришь.

Я кивнул Ивану. Он подал Климу деревянный меч и щит.

— Иван, — приказал я. — Выбей-ка его из стойки.

Иван ухмыльнулся, взял деревянный двуручник и пошёл на Клима. Ударил он вполсилы, но Иван вполсилы это всё равно больше, чем полная сила обычного человека.

Клим принял первый удар на щит и даже не сдвинулся. Второй удар рухнул на щит, и раздался треск. Но трещало дерево, не кости Клима. В третий раз Иван хмыкнул и ударил вниз, пытаясь подцепить ногу, но Клим сместил вес, и щит опустился ровно туда, куда надо. На четвёртом ударе вокруг плеч Клима мелькнуло оранжевое свечение, и Иван, вложившийся всерьёз, вдруг качнулся, а его удар лишь вскользь прошёл по щиту.

— Довольно, — скомандовал я и подошёл ближе к запыхавшемуся Климу. — Чего сразу не сказал, что владеешь аурой?

— Так меня не спрашивали, — выдохнул он и стёр пот со лба рукавом.

Клим использовал Резонанс, технику, которая сбивает атакующего с ритма. Обычно для её применения нужно обладать достаточным опытом и чувством боя. Вот только аурным зрением ауру Клима я видел совсем слабо. Он сейчас был рангом не выше слабого Подмастерья.

— Да и в аурах я не то чтобы разбираюсь, — виновато произнёс Клим, по-своему восприняв моё молчание. — Просто когда бьют, я кой-чего умею.

— Записывай, — сказал я Ярославе.

Клим расплылся в улыбке.

— Век не забуду, господин барон, — пообещал он.

Вот только в отличие от начала отбора, к полудню не добавилось ни одного кандидата. Ярослава откровенно скучала, а я даже не запыхался за время спаррингов. Народ, увидев, как проходил отбор, даже начал понемногу расходиться.

— На сегодня хватит, — сказал я, оглядывая оставшихся.

Никто из них не решался выйти вперёд.

— А ну-ка, — раздался басовитый голос, — посторонись.

Из-за спин вперёд полезли трое. Судя по всему, они пришли вместе. Им на вид было от двадцати до тридцати зим. Широкие в плечах, довольно высокие, с одинаковыми упрямыми лицами. У всех троих руки были в старых ожогах — кисти, предплечья, у младшего даже на скуле белел давний след от искр.

Старший, с ранней сединой в тёмных волосах, вышел вперёд. Он был выше братьев на полголовы и держал руки скрещёнными на груди.

— Кузнецовы мы, — представился он. — Игнат, это я, Демид, средний, и Первуша, младший. Отцовская кузня в Отрадном, отца похоронили в позапрошлом году, кузню сожгли мятежники прошлым летом. Не за деньгами пришли, барин. Отомстить желаем.

Я присмотрелся к ним аурным зрением и, к своему удивлению, обнаружил зелёные искорки вокруг всех троих.

— Все трое с аурой? — с интересом спросил я.

— Ага, — Игнат почесал затылок. — Только аура слабенькая. У нас в роду у всех такая, отец говорил, от деда пошло. Вот мы в кузнецы и подались.

Они выпустили ауру одновременно. Зелёная, у всех троих, и тусклая. Ранг Подмастерья у старшего, сильно ниже у двух других. Отец их, похоже, обманул. Не хотел, чтоб в бою головы сложили. По-хорошему, Орден бы их принял. Даже сейчас, необученные, они втроём, ещё и вместе с Громовым, могли стать основой защитного построения.

— Что умеете, кроме кузни?

— Мечом махать умеем, — Игнат чуть двинул плечом, и стало ясно, что меч ему был привычнее, чем он показывает. — Не мастера, но крови не боимся.

Средний, Демид, за всё время не сказал ни слова. Он стоял чуть позади и смотрел не на меня, а на кузню Вяземского в дальнем конце двора, откуда доносился стук молота. Смотрел так, как голодный смотрит на хлеб.

— А что с кузнечным делом? — спросил я.

— Так это ж главное, — оживился Игнат. — Подковать, починить, наконечники отковать, кольчугу перебрать. Демид у нас по клинкам лучший, а Первуша с бронёй работает. Мы кузнецы, что надо, — он помялся. — Только кузни у нас теперь нет.

Демид наконец оторвался от осмотра чужой кузни и посмотрел на меня.

Я даже не стал думать.

— Будет вам кузня, — пообещал я и обратился к Ярославе. — Записывай всех троих.

Первуша, самый младший, шумно выдохнул и толкнул среднего локтем. Демид никак не отреагировал, но плечи у него расслабились.

К вечеру первого дня в списке Ярославы было всего пять имён.

А вот второй день не задался с самого утра.

К воротам пришло человек двенадцать, из которых восемь я отправил обратно за четверть часа. Двое годились в обозники, но не в бойцы, и я записал их отдельным списком. Ещё двое ушли сами, когда услышали про восток.

К полудню плац совсем опустел.

— И это всё? — Ярослава отложила перо и размяла пальцы. — Вчера пятьдесят человек стояло.

— Вчера они смотрели, как я гоняю кандидатов, — ответил я. — Сегодня половина решила, что оно того не стоит.

Прохор Кистень, который со вчерашнего дня уже считался нанятым и болтался по двору без дела, подошёл ближе и оперся на ограду.

— Не только в этом дело, вашмилость, — сказал он. — Ваш хозяин, — он мотнул головой в сторону дома, — тоже дружину набирает. У него потерь после штурма много было. Платит поменьше, зато никуда ехать не надо, и земля тут обжитая. Половина вчерашних туда и пошла.

Я ничуть не удивился. Вяземский восстанавливал дружину с осени, и я знал об этом.

— А вторая половина?

— А вторая половина, — Прохор пожал плечами, — послушала, что вы вчера с людьми делали, и решила, что в наёмники спокойнее. Люд у нас простой и ленивый.

Соловьёв, сидевший на бревне с луком на коленях, усмехнулся.

— Значит, оставшиеся это те, кому спокойствие не нужно, — заметил он.

— Значит, так, — согласился я.

Третий день начался так же пусто.

Я успел передумать про весь отбор и прикинуть, где ещё набирать людей, когда к плацу вышел последний кандидат.

Сначала я решил, что мальчишка забрёл сюда случайно.

Он был тощий, невысокий, и выглядел уж слишком молодо — гладкое лицо без бороды, острые скулы, растрёпанные светлые волосы, которые давно не стригли. Куртка на нём была явно с чужого плеча и подвязана верёвкой вместо ремня. За спиной висел длинный лук, ростом почти с самого хозяина, и колчан, в котором болтались три стрелы.

Руки у него были не по возрасту: сухие, жилистые, с чёрными от тетивы бороздами на подушечках пальцев.

— Тишка, — сказал он и не добавил ни фамилии, ни звания.

— Ауры нет? — спросил я, глядя на него аурным зрением.

— Нету, — он ничуть не смутился. — Зато стреляю отлично. Зайца в глаз бью.

Соловьёв, который весь третий день скучал, сразу же встрепенулся.

— Зайца в глаз, говоришь? — с сомнением уточнил он.

Тишка молча снял лук с плеча.

Соловьёв встал, прошёлся по площадке, поднял с земли камень, отнёс его к дальнему концу плаца и поставил на столб ограды. Расстояние вышло шагов в семьдесят.

— Давай, — сказал Соловьёв, вернувшись. — Стреляй своего зайца.

Тишка натянул лук. И выстрелил. Камень улетел куда-то за ограду.

Соловьёв поднял брови, сходил, поставил на столб камень поменьше и вернулся.

— Ну-ка ещё раз.

Тишка снова выстрелил. Результат оказался тем же.

Соловьёв постоял, потом сходил и поставил на столб медную монету. Закрепил так, что она стояла на торце.

Тишка прищурился, поводил пальцами перед лицом, оценивая ветер, и выстрелил третий раз. Монета звякнула и слетела.

Соловьёв присвистнул.

— Без ауры, — сказал он, обернувшись ко мне. — Семьдесят шагов, боковой ветер, в монету. Тим, его надо брать.

— Где стрелял раньше? — спросил я Тишку.

Парень посмотрел в землю и шмыгнул носом.

— Не вздумай врать, — предупредил его я и выпустил немного черной ауры, больше для виду.

— У мятежников, — признался он, не поднимая головы. — В отряде сотника Ращупкина, до самого Суходолья.

Ярослава перестала писать.

— И почему ты пришёл ко мне? — холодно спросил я.

— Дома нет, — Тишка пожал плечами. — Деревню нашу имперцы пожгли по осени, когда мы отступали. Не по злобе, там мятежники засели, они и пожгли вместе с ними. Отец, мать, сестра — все там, — он поднял голову. — Мстить некому, война была. Просто идти некуда, а стрелять я умею.

Я посмотрел на него ещё несколько мгновений. Мыслил он не по возрасту мудро.

— Ты понимаешь, что мы воевали на другой стороне?

— Да сторон и нет уже, — еще раз шмыгнул носом Тишка.

— Неправильно, — усмехнулся я и потрепал волосы пацану. — Есть только одна сторона — моя. И все, кто не с нами, на другой. Понял?

— Понял, — ответил Тишка и поднял голову.

— И что первый, кто назовёт тебя мятежником, получит по морде, — сказал я. — Все вы со дня найма служите роду Темниковых. И никак иначе.

Тишка моргнул. Впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло.

— Записывай его, — сказал я Ярославе., а потом спросил у Тишки. — Еще толковых ребят найти сможешь?

Тишка сразу оживился.

— А как же, — быстро сказал он. — Есть трое. Тоже лучники, тоже без ауры, из наших. Они в Отрадном сейчас, подрабатывают на лесопилке. Если позову, придут.

— Зови, — решительно проговорил я.

Итого за три дня набора у меня получилось нанять шесть бойцов и двух обозников. Негусто, но для начала должно хватить. Кузнецовых со временем нужно будет из боевых перевести, но пока что умелых воинов не хватало. А у них были ауры.

К счастью, Император не торопился. А раз уж пошли слухи про набор, то и люди потихоньку приходили к Вяземским. Два работодателя в одном месте — это был неплохой шанс. Из них я взял пятерых.

Двоих привёл Тишка — те самые лучники из Отрадного, о которых он говорил. Третий, по его словам, устроился на лесопилку постоянно и ехать за горы отказался. Пришедшие оказались чуть постарше Тишки, стреляли похуже, но понимали приказы с полуслова.

Ещё двоих притащил Клим. Бывшие сослуживцы из его десятка, оба списанные подчистую: у одного не разгибалась до конца правая рука, второй остался без трёх пальцев на левой. Драться они могли, стоять в строю тоже, на большее я не рассчитывал. Оба были по уровню Подмастерьями, но с зачатками аур, и я их решил взять. Хотя бы до поры до времени.

Последним взял мужика из деревни неподалёку. Здоровый, тупой как полено, без ауры, зато управлялся с рогатиной так, что чуть не проткнул Ивана на проверке. Иван потом весь вечер ходил довольный и говорил, что его так давно никто не пугал.

Параллельно я тратил деньги.

Лошадей нужно было много. Вяземский в войне держал нейтралитет до последних месяцев. И конюшня у него оказалась неплохой. Несколько лошадей я взял у него, по-соседски, без наценки. Остальных пришлось искать по округе, и вот тут стало заметно, что война сделала с этими землями.

Рынки в ближайших сёлах стояли полупустыми. Скот выбили, зерно вывезли для армии, кузнецы разбежались. За лошадь просили втрое против довоенной цены, и лошадь при этом попадалась такая, что её впору было не покупать, а лечить.

Провизию собирали так же — по мешку тут, по бочке там. Соль, крупа, солонина, сушёная рыба, овёс на лошадей. Всё это грузилось на телеги и складывалось в дальнем углу двора Вяземского, и куча росла медленнее, чем мне хотелось.

К концу второй недели я подбил счёт.

В моём отряде состояло двадцать шесть человек.

Из них боевых восемнадцать, если считать Зарецкого. Ближники — Ярослава, Иван, Громов, Соловьёв. Олаф. Прохор Кистень в разведке. Клим Ворона со своими двумя калеками и деревенским мужиком с рогатиной — это условно строй. Кузнецовы втроём тоже строй, только необученный. Тишка и двое лучников стрелки.

Восемь небоевых. Агата с двумя своими слугами. Луна, которая пока что значилась лекарем. Других просто не было. Двое обозников, конюх и возница.

Я не видел ни одного места, где всё было бы в порядке.

Лучников четверо, если считать Соловьёва. Для отряда такого размера нужно вдвое больше, а лучше втрое, потому что стрелки решают половину боёв ещё до того, как дело дойдёт до клинков.

Тяжёлой пехоты толком не было. Громов, Иван и трое Кузнецовых — вот и весь строй, и трое из пяти в жизни в строю не стояли. Щиты я закупил, но щит без выучки это просто доска.

Конными нас назвать было нельзя. Ратники в седле держались спокойно, Прохор с Климом тоже, остальные как получится.

Не завидовал я нашему конюху и Кузнецовым. Воевать им будет просто некогда.

Но с пробелами я собирался разбираться на месте. Земля, которую даст император, не будет пустой — там живут люди, а среди людей всегда найдутся те, кто умеет обращаться с лошадьми, стрелять из лука и стоять в строю. Дружину и ополчение я доберу там.

Главное было доехать.

Император, правда, не спешил. И я уж было подумал, что так и останусь у Вяземских с отрядом и почти пустым кошельком. Но к концу зимы гонец все-таки появился на пороге.

Имперский всадник, в гвардейском плаще, с кожаной сумкой через плечо и знаком канцелярии на плече. Он въехал во двор поместья на взмыленной лошади, спешился и потребовал барона Темникова.

Я вышел на крыльцо. Гонец достал из сумки пакет, обёрнутый в промасленную ткань, и протянул мне обеими руками.

— От личной канцелярии Его Императорского Величества, — выпалил он. — Требуется ваша подпись о получении.

Я расписался в бумагах. Гонец поклонился и вежливо попросил разрешения покормить лошадь. Вяземский распорядился, и гвардейца увели к конюшне.

Во дворе резко стало тихо. Еще и десяток глаз уставился прямо на меня. Всем было интересно, что там решил Император.

Я развернул промасленную ткань. Внутри лежал всего один свиток. Из плотной бумаги, с тяжёлой имперской печатью на алом сургуче, перевитый лентой.

Я не стал тянуть. Просто сломал печать и развернул грамоту.

«Баронство Озёрполь».

Это, конечно, не всё, что было написано внутри, но дальше уже шли детали. Мои права на землю были заверены, согласно баронскому титулу, а также, согласно пометке, в конверте обязана была прилагаться карта с границами баронства. Вот только карты никакой приложено не было. Либо её забыли приложить, в чём я сомневаюсь, либо не положили намеренно.

Я перечитал грамоту ещё раз, свернул и убрал за пазуху.

— Ну? — не выдержал Соловьёв.

— Озёрполь, — сказал я.

Судя по лицам, название не сказало никому ровным счётом ничего. Поэтому, без долгих раздумий, я направился в дом, а точнее на второй этаж.

Библиотека Вяземских занимала половину второго этажа и уступала в этих краях разве что Орденской. Хотя, Дмитрий Александрович собирал книги тридцать лет, и среди них попадались вещи, которых не держали даже в орденском архиве. Проблема была в другом: восточным землям в этой библиотеке отводилось всего полторы полки.

Я закопался в бумагах и принялся перебирать старые сводки. Примерно там, сидящим прямо на полу, меня нашла Анна Вяземская.

— Ищете что-то определённое? — спросила она, поставив свечу на край стола.

— Озёрполь.

Она подумала, перебирая в памяти содержимое библиотеки.

— Названия не помню, — честно призналась Анна. — Но если это за Уральским хребтом, посмотрите вот здесь.

Она сняла с полки тяжёлый том в потрескавшемся переплёте.

— Описание восточных владений, составленное при деде государя, — Анна невольно улыбнулась. — Отец говорил, что это единственная более-менее полная опись, которая у нас есть.

Опись оказалась старой. Настолько старой, что половина упомянутых в ней поселений давно сменила названия, а другая половина перестала существовать вовсе.

Озёрполь там был. И ему было уделено всего несколько строк:

«Городок Озёрполь на Стылом озере, при устье реки Мутницы. Двор боярский, торг малый, соляной промысел. Приписан к владению Тарусиных».

И всё.

— Тарусины, — я поднял голову. — Знаете таких?

Анна нахмурилась и покачала головой.

— Не слышала. Но это ни о чём не говорит, за горами родов много, и большинство из них мелкие. Спросите отца, он лучше помнит.

— Спасибо, — поблагодарил я Анну.

Сам же еще некоторое время копался в бумагах, но безуспешно. И только потом направился к Дмитрию Вяземскому. И оказалось, что он род Тарусиных помнил.

— Что-то о них слышал, — повторил он, потирая переносицу. — Захудалый род, если это те самые. Держали земли где-то на восточном склоне, никогда ничем себя не проявляли. В думе не заседали, войск не выставляли, дань платили, но частенько с задержкой.

Он помолчал.

— Кажется, они пресеклись лет двенадцать назад. Не то мор, не то кто-то помог.

— И с тех пор земля ничья? — поинтересовался я.

— Императорская, — поправил меня Вяземский. — Формально. Фактически до неё, судя по всему, никому не было дела.

Двенадцать лет без хозяина, такого просто так быть не могло.

Вот только о самом баронстве, даже после разговора с Вяземским, я намного больше не узнал. И решил поспрашивать у нанятых людей. Многие из них были местными, и жили у подножия гор долго. Так что шанс был.

И после доброго часа опросов, мне посчастливилось разузнать о самой дороге к баронству Озёрполь.

Прохор Кистень восемь лет водил караваны, и хотя за перевалы он не ходил, людей, которые ходили, знал предостаточно. Я отправил его на поиски информации. Он расспросил кого-то в Отрадном, потом ещё кого-то, и через два дня пришёл ко мне с ответом.

— Плохо дело, вашмилость, — сказал он, усевшись на бревно у плаца. — Не в смысле земли, а в смысле дороги.

— Говори, — спокойно произнес я.

— Перевалов через хребет много, но все они севернее и все ведут не туда. Чёрный зуб выводит к Кузовке, Лосиный на Белоярский тракт, Перекатный ещё дальше на север, — Прохор почесал бороду. — А Озёрполь лежит южнее всех, в закрытой долине. И туда идёт ровно один проход. Волчий перевал.

— Что о нём известно?

— Купцы им не хаживают, — кашлянул Прохор. — Говорят, узкий, осыпается, зимой закрыт наглухо, а весной по нему течёт всё, что натаяло сверху.

Слова Прохора надежды не внушали. Вот только землю я получил, и ждать, пока весь снег сойдёт придется до середины весны, а то и позже. Столько времени у меня не было.

— И никак иначе не дойти? — спросил я.

— Можно, — вздохнул Прохор, — но мороки много. Если делать крюк по Белоярскому тракту и идти дальше на север, а не на юго-восток. Только там уже чужие земли пойдут, и с ними договариваться надо.

Один проход. Закрытый полгода в году.

Теперь понятно, почему об Озёрполе почти ничего не было известно.

— Ладно, спасибо, — сказал я.

А затем развернул на бревне кусок кожи, на котором сам, по крупицам, чертил то, что удалось собрать. Хребет. Три перевала. Волчий, южнее. За ним долина, озеро и река. Их названия я знал, а вот точного расположения нет. Получилось белое пятно размером с целое баронство.

Прохор стоял и с интересом наблюдал за мной.

— Выходим с началом весны, — сказал я Прохору. — В первый же день, как перевал откроется.

— А если не откроется?

— Значит, — совершенно серьёзно заявил я, — мы откроем его сами.

Ждать весну мы остались у Вяземских. И так получилось, что все три месяца новый барон Озёрполя прожил в гостях.

Людей я добирать больше не стал, потому как и так потратил почти все деньги. Зато успел вымотать отряд тренировками до состояния, когда сил на жалобы даже не оставалось. И ещё я трижды перечитал всё, что нашлось в библиотеке о восточных землях. Немного. Опись при деде государя, две записки путешественников и один старый военный отчёт о походе против сибирских князей.

Зима за Уралом не кончается в марте. Я это знал. Но времени у меня больше не было, а сидеть до июня в чужом поместье, проедая последнее серебро, я не собирался.

Мы выехали в первых числах марта.

Дмитрий Александрович вышел проводить нас во двор, сам, без слуг и без церемоний. На нём был домашний кафтан, борода растрёпана, а в руках он держал свёрток.

— Тимофей, — сказал он и протянул свёрток мне.

Я развернул. Внутри лежала карта. Не та рухлядь, что я собирал по кускам, а настоящая — на выделанной коже, с обозначенными высотами, тропами и водой. Восточный склон гор, от Белоярска до южной оконечности.

— Откуда? — спросил я.

— Из соседского архива. Составлена была одним человеком, который частенько ходил там с обозом. — Вяземский чуть улыбнулся. — Она немного устарела, разумеется. Но горы за годы двигаются не сильно.

Я убрал карту за пазуху, к грамоте.

— Я вам должен, Дмитрий Александрович. — честно признался я.

— Вы мне ничего не должны, — Вяземский махнул рукой. — Это я вам должен и, судя по всему, останусь должен ещё долго.

Он помолчал, глядя, как во дворе нагружают последних лошадей.

— Тимофей, — вздохнул Вяземский, — вам досталась тяжёлая земля. Доля тяжелее орденской лямки.

— Мне не привыкать, — уверенно ответил я.

— Молодые. Ничего вы пока не знаете, — усмехнулся Вяземский. — Но узнаете. И если прижмёт, пишите. Я не пришлю вам войска, у меня их нет. Но чем смогу — помогу.

Он протянул руку, и я её пожал. Вяземский и так с лихвой вернул весь долг за спасение своего рода и поместья. Но спорить я не стал. Только зашагал к своей лошади.

У ворот, чуть в стороне от суеты, стояли Матвей и Анна.

Они не касались друг друга и говорили негромко, так, что слов было не разобрать. Анна что-то передала Матвею в руки. Что-то маленькое, завёрнутое в ткань. Матвей взял свёрток, посмотрел, убрал во внутренний карман и коротко наклонил голову.

Я отвернулся и пошёл проверять обоз.

Не моё дело.

— По коням! — приказал я, заставляя большой обоз прийти в движение. — Выезжаем.

Первые два дня дороги дались легко.

Тракт от поместья Вяземских до предгорий был накатан и почищен, снег с него сошёл почти весь, и колонна шла бодро. Двадцать шесть человек верхом, шесть вьючных лошадей и две телеги, на одной из которых громоздилось хозяйство Агаты, укрытое просмолённой холстиной.

Но на третий день начался подъём, и всё изменилось.

Дорога полезла вверх и сузилась. Снег, который в долине лежал редкими пятнами, здесь всё ещё стоял по колено, а местами и выше. Телеги пошли тяжело, лошади вязли, и к полудню мы прошли меньше, чем за первый час предыдущего дня.

Новые члены отряда быстро определились с ролями, и справлялись они неплохо.

Пока Прохор вместе с Соловьёвым занимался разведкой, Клим Ворона командовал обозом с седла, и у него это выходило лучше, чем я ожидал. Он не орал и не суетился, просто расставлял людей по местам и следил, чтобы никто не толкал телегу с той стороны, где под колесом была наледь. Когда левое колесо второй телеги всё-таки провалилось в глубокую пробоину, он даже не повысил голоса — сказал, кому куда встать, и вскоре телега выехала.

К вечеру третьего дня выяснилось, что Кузнецовы стоили трёх обычных мужиков.

Игнат первым лез туда, где нужно было приподнять и подпереть, а Демид с Первушей подхватывали, не сговариваясь, каждый со своей стороны. Работали они молча и слаженно, как люди, привыкшие втроём работать в кузне. Зелёная аура у них при этом почти не вспыхивала — берегли, и правильно делали.

Тишка на подъёме оказался бесполезен, зато на привалах приносил дичь. В первый вечер и во второй по зайцу, и всё это без единой потерянной стрелы, что для стрелка в горах говорило больше, чем любые трюки с монетами на столбе.

Иван тащил всё, что тащилось. К концу третьего дня он вынес на себе мешок овса, который слетел с вьючной лошади, и на вопрос Соловьёва, зачем он полез за мешком, ответил, что овёс жалко.

А вот с деревенским мужиком с рогатиной вышло хуже. Звали его Фрол, и он был здоров, вынослив и совершенно не приспособлен к лошади. К концу второго дня он натёр себе всё, что можно натереть, к концу третьего слез с седла и заявил, что дальше пойдёт пешком.

— Не дойдёшь, — сказал ему Клим Ворона, наблюдавший за трудностями Фрола.

— Дойду.

— Не дойдёшь. Мы верхом идём, а ты за нами по снегу. К вечеру сляжешь.

Фрол упрямо мотнул головой и пошёл пешком. К вечеру вымотался так, что едва волочил ноги. Так что утром снова сел в седло и всю следующую дорогу молчал.

Я ехал в середине колонны и почти не вмешивался.

Люди притирались друг к другу быстрее, чем я рассчитывал. Общая работа делает это лучше любых тренировок: когда телегу нужно вытащить, никого не интересует, кто где служил полгода назад. Тишка подавал верёвку бывшему имперскому десятнику, десятник принимал и говорил «спасибо», и на этом вся война между ними заканчивалась.

Хуже было с другим. Двадцать шесть человек в горах — это не отряд, это колонна, растянутая на четверть версты, которую в узком месте можно разрезать пополам одним завалом. Я гонял Прохора вперёд, а Соловьёва по гребням, и оба возвращались с одним и тем же: чисто, никого, следов нет.

Хоть в этом нам повезло.

Белоярск показался на седьмой день. И я помнил эту крепость другой. Тогда, когда мы с отрядом выполняли задачу ордена, Белоярск был закрытым, настороженным городком с запертыми воротами и людьми на стенах, которые смотрели на каждого приезжего как на возможного врага.

Сейчас же крепость стала живой и шумной.

Северная стена лежала в развалинах, обрушенная во время штурма. Вокруг развалин стояли строительные леса в три яруса, и по ним ползали люди. Ниже, у подножия, работали каменщики: тесали блоки прямо на месте, и стук молотков по камню разносился по всей округе.

Центральная часть крепости пострадала ещё сильнее. Там, где раньше находилось сердце крепости, теперь торчал обрубок в два этажа, а вокруг него разгребали завал.

Но город жил. Шёл дым из труб, обозы скапливались у ворот, дети играли на улице, открылись торговые ряды. И работа, работа шла везде.

Ворота были распахнуты настежь. Нас пропустили без вопросов — часовой на воротах узнал Матвея издалека и заорал что-то в сторону крепости, и когда мы въехали во двор, там нас уже ждали.

Велес Громов постарел.

Я видел его последний раз меньше года назад, и за это время он прибавил лет пять. Волосы, которые были с проседью, стали белыми почти полностью. На шее, слева, от уха до ключицы, тянулся широкий розовый шрам, свежий и только недавно заживший.

Двигался он при этом всё так же легко. Завидев Матвея, он едва сдержал улыбку.

— Матвей, — сказал он.

Матвей спрыгнул с коня раньше, чем тот остановился.

Обнялись они молча, крепко, и Велес хлопнул племянника по спине так, что у того лязгнули зубы. Потом отстранил на вытянутую руку, оглядел с ног до головы и хмыкнул.

— Подрос, — заключил он.

— У Вяземских хорошо кормят, — отозвался Матвей.

— Оно и видно, — улыбнулся Велес.

Потом Велес посмотрел на меня, и его лицо изменилось и стало более сдержанным.

— Барон Темников, — произнёс он и коротко поклонился. — Рады принять вас в Белоярске. Наша крепость ваш должник.

— Мы оба знаем, что это не так, — ответил я.

— Заезжайте, — не стал возражать Велес. — Места хватит. С жильём мы что-нибудь придумаем.

Отряд разместили в казарме, которая уцелела почти целиком. Лошадей увели, телеги закатили под навес, и через час люди уже сидели за длинными столами и ели горячую похлебку.

Мы с Велесом и Матвеем поднялись на стену.

Отсюда была видна вся картина: строительные леса, обозы, дороги, ведущие к перевалам. По одной из них тянулась вереница телег, гружённых тёсаным камнем.

— Государев указ, — сказал Велес, проследив за моим взглядом. — Признали заслуги рода в обороне перевалов. Прислали денег, мастеров из столицы и камень. Обещали, что к осени стену закончим.

— Справитесь? — спросил я, оценивая масштаб развернувшихся работ.

— Должны. Башню-то починим вряд ли, — Велес поморщился и потёр шрам на шее. — Но не в этом дело. Дело в том, что после войны через Белоярск пойдёт дорога.

Я внимательно посмотрел на Велеса.

— Главный тракт, — Велес показал рукой на север, где за грядой открывался проход. — Императору нужен путь за горы, а Лосиный перевал сейчас самый удобный из всех. Значит, всё, что пойдёт на восток, пойдёт мимо нас. Товары, люди, войска.

Велес нахмурился.

— Двадцать лет на отшибе, — вздохнул он. — Но ничто не вечно.

Матвей слушал, и я видел, как он смотрит на эти леса, на камень, на людей внизу. Он был дома. И дом ему был нужен.

— Есть вести об отце? — спросил Матвей.

— Сокол принёс весть, — обнадёжил Матвея Велес. — Он должен вернуться со дня на день.

Велес подбадривающе хлопнул Матвея по плечу. Я же оставил Громовых одних и спустился вниз. Мои ближники потихоньку располагались в городе, да и остальной отряд тоже обживался.

Мы простояли в Белоярске три дня.

Люди отдыхали, лошади отъедались, Кузнецовы пропали в местной кузне и вылезли оттуда только к вечеру второго дня, перековав нам половину обоза. Агата раздобыла у местного травника два мешка чего-то, что она назвала полезным, а Зарецкий нашёл в разорённой башне обломок рунного камня и три часа ползал вокруг него.

Матвей ходил по городу с дядей. Решение он пока не принял, а я и не давил. Это был его выбор. С ним или без него моя цель не изменится.

Мы продолжили готовиться к дальнейшей дороге. Дни шли, и в один из них на стенах раздались выкрики:

— Знамёна!

— Наши едут!

Крики застали меня во дворе, и я тут же направился к воротам.

Матвей обогнал меня на середине двора. Он не бежал, но шёл так широко, что я едва поспевал, и я видел, как он на ходу вытирает ладони о штаны. Он широко улыбался, явно ожидая приезда отца.

На стене кто-то ещё кричал. Створки уже разводили в стороны, и в проёме показалась дорога, серая от подтаявшего снега.

По ней шли люди. Вот только с первого взгляда что-то показалось мне неправильным. Их было всего пятеро, явно недостаточно для сопровождения главы рода Громовых. И они шли пешком. Лошадей не было ни одной.

Выглядели они скверно.

Впереди двигался мужик с обмотанной тряпьём головой, и тряпьё было бурым и грязным. Он тащил древко копья волоком, упирая нижний конец в плечо. На древке висело знамя рода Громовых, разорванное надвое от верхнего края почти до середины. Ткань обгорела по краю разрыва, и края были чёрные.

За ним шли ещё двое и тянули волокушу.

Её собрали наспех, из двух жердей и куска шкуры, и она царапала по мёрзлой земле с сухим противным звуком, который слышался даже сквозь шум во дворе. На волокуше лежал человек. Лежал плохо, неправильно, накрытый плащом с головой.

Замыкали ещё двое. Один держался за плечо другого и хромал на обе ноги сразу.

Доспехи на всех пятерых были разбиты, с вмятинами и разрезами. У того, что тащил знамя, левый наплечник отсутствовал вовсе, а край кольчуги под ним оплавился и слипся в чёрный ком.

Я знал эти следы. Я видел такие на Суходолье, на своих собственных доспехах, и на телах имперских пехотинцев, которых потом не смогли опознать.

Магия Ковена.

Во дворе стало тихо. Каменщики на лесах перестали стучать, кто-то свесился сверху и смотрел, разинув рот. Работа встала по всей крепости.

Велес вышел из дома и остановился на крыльце.

Матвей шагнул вперёд. На его лице не осталось ни следа от улыбки.

— Где остальные? — тихо спросил он, ища глазами отца.

После вопроса Матвея двор Белоярска ожил.

— Лекаря! — заорал кто-то со стен.

Из казармы посыпались люди, от конюшни бежали конюхи, и через мгновения вокруг пятерых бойцов собралась толпа человек в сорок. Их обступили, подхватили под руки, кто-то совал флягу одноглазому, кто-то тянул хромого к скамье у стены.

Матвей стоял на месте и смотрел на волокушу.

Велес спустился с крыльца и пошёл через двор, и толпа перед ним расступалась сама собой. Он шёл не быстро, но так, что никто не рискнул попасться под ноги.

— Лекаря сюда, живо, — бросил он на ходу. — И воды. Кто может говорить?

— Я могу, — отозвался одноглазый.

Голос у него был сорванный и севший.

— Кто посмел? — сурово спросил Велес.

— Не могу знать, — коротко отозвался одноглазый и поёжился. — Они были без знамён.

Велес кивнул, подошёл к волокуше и остановился.

Двое бойцов, тянувших её, разошлись в стороны. Один опустил голову. Второй смотрел прямо, не мигая, и по его лицу было видно, что он всё уже пережил, там, на дороге.

Велес нагнулся и приподнял край плаща.

Он смотрел долго. Секунд десять, может, дольше. Двор к этому времени затих совсем, и было слышно, как на лесах кто-то отложил инструмент, аккуратно положив его на доски.

Велес опустил плащ обратно и выпрямился. Он не сказал ни слова. Просто повернулся, нашёл глазами Матвея.

Матвей уверенно зашагал вперёд, с каменным ничего не выражающим лицом. Велес перехватил его на полпути — не грубо, но и без всяких церемоний. Взял племянника за плечо, развернул и повёл к главному дому. Матвей не упирался. Он шёл, глядя себе под ноги.

Когда двери за ними закрылись, я остался стоять во дворе. Ко мне подошёл Соловьёв, ничего не спросил и встал рядом.

— Убери людей, — сказал я ему. — Всех. Пусть сидят в казарме и не мешаются. Это дело рода Громовых.

Соловьёв ушёл выполнять приказ.

Сейчас Белоярску было не до гостей. Я дал крепости время. Мне не нужно было заглядывать под плащ, чтобы знать, кто там лежал.

Матвея я разыскал уже к вечеру.

К тому времени во дворе уже со всем разобрались. Раненых унесли, тело забрали в дом, а волокушу оттащили за конюшню. Работа на лесах не возобновилась — мастера сидели у стены и негромко переговаривались, но никто не поднимался наверх.

Матвей оказался на северной башне, на самом верху. Сидел прямо на камне, свесив ноги наружу, и смотрел на горы.

Я поднялся, прошёл по стене и сел рядом.

Солнце уходило за хребет. Снег на вершинах становился розовым, а внизу, во дворе, кто-то гремел вёдрами у колодца.

— Их было двадцать два, — сказал Матвей.

Я молчал.

— Отец, восемь человек охраны, возницы, приказчики, четыре телеги, — он говорил, не поворачивая головы. — Дошло всего пятеро.

Ветер тянул с гор, холодный, и таскал по камню сухую крошку.

— Что случилось? — спросил я.

— Их перехватили в четырёх днях пути отсюда. Днём, на открытом перевале, — Матвей медленно сжал и разжал кулак. — Обоз не ограбили. Ни одной телеги не тронули, товар весь так и остался там.

Значит, не разбойники. Разбойники берут товар и уходят, а тех, кто не мешает, частенько не трогают вовсе.

Матвей повернулся ко мне. Глаза сухие, желваки ходят.

— С ним были ратники и маги, и даже так не справились, — Матвей помолчал. — А на отце ран нет. Ни одной. Прожилки по коже, от груди к рукам. Чёрные. Рот открыт. Как на постоялом дворе у Кручинино, помнишь?

Я быстро сложил всё в голове. Ковенскую работу я помнил хорошо. Значит, сейчас было одно и то же.

— Ковен, — сказал я.

— Богдан говорит, среди нападавших было трое высокоранговых магов в серых плащах, — отозвался Матвей, называя одноглазого бойца по имени. — Остальные без знаков, но в доспехах и при оружии, человек тридцать. И работали слаженно, не как сброд.

Слаженно. С магами. Днём, на открытом перевале, в четырёх днях от Белоярска.

Это был не грабёж. Это была чистка.

— Твой отец вёз что-то, чего не должен был? — на всякий случай спросил я.

— Не знаю, — Матвей помотал головой. — Меха, воск, немного серебра. Обычный обоз. Он всю жизнь такие водил.

Мы посидели молча. Солнце село окончательно, и на горах остался только серый отсвет.

— Велес станет главой рода, — неожиданно сменил тему Матвей. — Он старше, он опытнее, и он нужен Белоярску сейчас. Я противиться не буду.

— Ты в своём праве, — ответил я.

— Знаю, — он снова крепко сжал кулак. — Я пойду с тобой.

Я повернулся к нему.

— Уверен?

— Уверен, — ответил Матвей.

В его лице не было ни сомнения, ни горячности. Только непоколебимая решимость.

— Здесь я буду таскать камни и смотреть, как восстанавливают стены, — сказал он. — Дело, конечно, нужное, но Велес его сделает лучше меня. А те, кто убил отца, сидят за горами. И туда идёшь ты.

Он снова отвернулся к вершинам.

— Мне нужна сила, Тим. Настоящая. В Белоярске я её не получу.

— Велесу уже сказал, что собираешься уходить? — спросил я.

— Вроде как, — ответил Матвей. — Отпускать не хочет.

Я хлопнул его по плечу и поднялся.

— Я с ним поговорю. Как глава рода с главой рода, как и положено.

Матвей только вздохнул. Я оставил его и спустился вниз. Затем дошел до главного дома, где, несмотря на позднее время, почти никто еще не спал. Меня пропустила хмурая стража, а Велеса я нашел в одном из залов, он стоял напротив древнего семейного меча на стене. В тяжёлых ножнах.

Я встал рядом, и мы немного помолчали. Для меня этот клинок никакого значения не имел.

— Я забираю вашего племянника, — сказал я. — Он идёт со мной за горы, в мои земли. Я прошу вашего согласия как главы рода.

Велес какое-то время просто продолжал смотреть на меч.

— Я ещё не глава рода, — заметил он. — Брата не похоронили.

— Верно, — спокойно возразил я. — Но согласие мне нужно сегодня, потому что отряду пора выходить.

Велес усмехнулся, но без всякого веселья.

— Прямой ты человек, Тимофей, — вздохнул он. — Ничего, что я по имени?

— Можно и по имени, — не стал возражать я.

— Это хорошо, — голос Велеса стал мягче. — Я в твоём возрасте ходил вокруг да около и много на этом потерял. Зато у Захара решительности было за двоих.

Велес запнулся и тяжело сглотнул.

— Согласие даю, — заявил он и посмотрел на меня блёклыми глазами. — Матвей единственный сын моего брата, и он у меня один остался. Но здесь, в Белоярске, ему нечего делать. Здесь стройка, подряды и споры с мастерами о цене на камень. Он от этого сгниёт за год. Сталь закаляется только в кузне.

— Он вернётся сильнее, — пообещал я.

— Или не вернётся вовсе, — ответил Велес. — Таков удел ратника. Но если останется, будет жалеть всю жизнь.

Велес коснулся пальцами гарды клинка.

— Он вернётся, — невозмутимо повторил я. — Даю слово.

Я уже собирался уходить, но Велес повернулся ко мне.

— Завтра похороны, — сказал он. — Оставайся.

— Останусь.

От одного дня я ничего не терял.

Ночь я провёл в казарме, с остальным отрядом. Матвей к нам не присоединился.

Захара Громова хоронили на закате следующего дня.

Обычай здесь держали старый, тот, что был до Имперских порядков, и никто в Белоярске не видел в этом ничего дурного. Погребальный сруб складывали с утра, всей крепостью, на плоском холме над ручьём за городской стеной. Смолистая сосна, сухая береста, брёвна крест-накрест, чтобы горело хорошо и высоко.

Тело подняли наверх, когда солнце пошло к хребту. Захар Громов лежал в чистой рубахе, с мечом на груди — старым, но острым. С тем самым, что я видел вчера. Лицо ему прикрыли платком.

Народу пришло много. Весь Белоярск, вся дружина, столичные мастера, которые второй день не притрагивались к работе и пришли стоять со всеми. Мой отряд стоял с краю, отдельно.

Велес говорил недолго.

Сказал, что брат его был человеком слова. Что дом свой держал крепко, земли не терял и людей не бросал. Что четыре раза ходил через горы с обозом, когда все говорили, что не пройти, и четыре раза проходил. Что род Громовых стоял, стоит и будет стоять.

Потом он отступил, и вперёд вышел Матвей.

Лук у него был чужой — сам Матвей стрелком никогда не был, и лук ему подобрали попроще, из городских. Велес поднёс стрелу с обмотанным паклей наконечником, а Богдан, одноглазый дружинник, поднёс факел. Пакля занялась и зашипела на ветру.

Матвей наложил стрелу на тетиву.

Он тянул долго. Плечи держал ровно, спина была прямая, а вот пальцы на тетиве немного подрагивали.

Никто не проронил ни слова. Даже дети молчали.

Матвей выдохнул, и дрожь ушла. Тетива щёлкнула. Стрела ушла вверх и вперёд, прочертила по темнеющему небу оранжевую полосу и воткнулась в бересту у основания сруба.

Огонь взялся сразу.

Он поднялся быстро, загудел и выбросил искры высоко вверх, и на холме сразу стало жарко и светло. Люди стояли и смотрели, а ветер таскал искры в сторону ручья.

Прощались долго, каждый по-своему. Дружинники подходили к огню, стучали кулаком по нагруднику и отходили. Кто-то из городских бросал в пламя горсть зерна. Богдан стоял впереди всех и не двигался вовсе, пока его не увели обратно.

Матвей не отходил, пока сруб не просел и не рухнул внутрь.

Люди начали расходиться, когда совсем стемнело. Сначала городские, потом мастера, потом дружина. Велес ушёл одним из последних, положив племяннику руку на плечо и ничего не сказав.

Матвей остался стоять у догорающих углей.

Ярослава подошла к нему первой. Встала рядом, ничего не говоря, и через какое-то время осторожно обняла его за плечи. Матвей не отстранился, но и не ответил.

Я дал им постоять так немного. Потом подошёл сам.

— Пошли, — сказал я.

Матвей не двинулся.

— Куда? — сухо спросил он.

— Увидишь, — ответил я.

Он всё-таки повернул ко мне голову.

— Тим…

— Не спорь, — я взял его за плечо и потянул за собой. — Здесь ты уже всё сделал. Пошли.

Я вместе с Ярославой потащил Матвея за собой, и скоро мы оказались в месте назначения, у большого трактира.

Трактир в Белоярске был один, и в нём с вечера сидели свои.

Хозяин, узнав, кого мы привели, выставил на стол бочку пива и несколько кувшинов вина и ушёл на кухню, отказавшись брать деньги. Мы заняли дальний угол, где были две скамьи и стол на восьмерых.

Здесь собрались только ближники. Ярослава, Соловьёв, Иван. Я и Матвей. Больше никого — Олаф остался в казарме с отрядом, а посторонним здесь было не место.

Первую чарку налили молча.

— За Захара Громова, — сказал я.

Выпили стоя.

Потом сели, и какое-то время никто не говорил вообще. Соловьёв разлил по второй, Иван крутил в пальцах кусок хлеба, а Матвей смотрел в стол.

— Я его последний раз видел больше года назад, — сказал Матвей неожиданно. — Он в Белоярск заезжал на неделю, потом обратно на юг. Мы с ним поругались.

— Из-за чего? — спросил Иван.

— Из-за ордена, — Матвей взял кружку пива и поставил обратно, не отпив. — Я же наследник.

Он помолчал.

— Он тогда сказал: делай как знаешь. И уехал. И всё.

— Он бы гордился тобой, — без единого сомнения сказал Иван.

Матвей поднял на него глаза.

— Ты его не знал, — возразил он.

— Не знал, — согласился Иван спокойно. — Зато знаю, что отцы всегда сначала ругаются, а потом рассказывают всем подряд, какой у них сын. Мой такой же был. Орал, что я дурак, а соседям хвастался.

Матвей смотрел на него несколько мгновений. Потом взял кружку и выпил залпом.

Дальше пошло легче. Может хмель сделал своё дело, а может Матвею просто полегчало.

Соловьёв начал рассказывать про свои раны и, раз уж Матвей вспомнил испытания, то принялся жаловаться на жуткую рану, полученную из-за меня. Иван вспомнил, как в Кручинино тащил Зарецкого через перевал и как маг всю дорогу объяснял, что его нужно нести иначе.

Матвей сначала слушал молча, потом стал вставлять слово, потом сам рассказал, как в первый раз в Ордене поспорил на серебряный, что выпьет кувшин настойки не отрываясь, и как его потом полдня отпаивали Пантелеймоновым отваром.

Ярослава смеялась вместе со всеми и подливала ему чаще, чем остальным.

К полуночи кувшин сменили на второй, потом на третий. Матвей говорил уже много и не всегда связно, а под конец положил голову на сложенные руки и затих прямо за столом.

— Готов, — заключил Соловьёв.

— И хорошо, — отозвалась Ярослава. — Ему сегодня спать надо, а сам бы он не уснул.

Иван поднялся, обошёл стол, взвалил Матвея на плечо и понёс к выходу без всякого усилия. Мы двинулись следом.

На улице было холодно и очень тихо. Над крепостью висели звёзды, а на холме за стеной ещё тлело красное пятно углей.

Мы выехали на рассвете.

Матвея погрузили в телегу, в солому, и потеплее укрыли его. Он не проснулся, даже когда Иван закидывал его наверх, и по дороге, судя по всему, просыпаться тоже не собирался.

Двор наполнялся людьми и лошадьми. Обозники крепили вьюки, кто-то ругался на подпругу, конюх выводил лошадей по одной.

Олаф стоял у ворот с Велесом.

Они были знакомы давно. Насколько давно, я до сих пор не знал, а спрашивать не стал бы ни у одного из них. Стояли вдвоём, разговаривали негромко, и Велес один раз коротко хохотнул, а потом снова стал серьёзным. Под конец Олаф протянул ему единственную руку, и Велес пожал её обеими.

Я подошёл к телеге проверить, как уложили Матвея.

Луна сидела там же, на мешках, закутанная в плащ по самые глаза. При посторонних она держалась незаметно, и за три дня в Белоярске её видели от силы дважды.

— Он живой? — спросила она, кивнув на Матвея.

— Вроде дышит, — коротко бросил я.

— Это я вижу, — Луна поправила край тёплой накидки, укрыв Матвею плечо. — Я про другое.

Я посмотрел на беловолосую девушку.

— Живым нечего беспокоиться о мёртвых, — спокойно произнёс я. — Им уже все равно.

— Циник, — буркнула Луна.

— Живым, — я схватил Луну за сапог и стянул его, — нужно заботиться о живых.

— Отдай, — выпалила она и залилась краской.

— Забери.

Луна открыла было рот, чтобы ответить, но передумала и надулась.

Я бросил ей сапог обратно.

— Просто в голову всякое лезет, — выдохнула она.

Потом надела сапог и натянула капюшон ниже. К телеге подошёл Иван с последним мешком, и наш с Луной разговор кончился сам собой.

Велес проводил нас до ворот. Обнял Матвея, который спал и ничего не почувствовал, махнул рукой слугам, и мне принесли тяжёлый свёрток.

— Возьмите с собой, — сказал Велес.

Я развернул увесистый свёрток. Внутри лежала кольчуга. Не новая, но добротная, с двойным плетением на груди и плечах, промасленная и вычищенная до блеска.

— Брата, — пояснил Велес. — Она ему уже не понадобится, а Матвею впору будет. Отдайте, когда протрезвеет.

Я убрал свёрток в телегу.

— Передам, — пообещал я.

— И вот ещё что, — Велес понизил голос. — Тех, кто взял обоз, я найду. Не сегодня и не в этом году, потому что у меня стройка, подряды и обязательства перед короной. Но найду.

— Посмотрим, кто раньше, — возразил я.

Велес внимательно посмотрел на меня и прищурился. От него повеяло холодом.

— Тогда пришли мне их головы.

Я кивнул и залез в седло.

Мы тронулись, когда над хребтом только начало всходить солнце. Впереди лежали горы.

Пять дней мы шли на юго-восток вдоль хребта, по тропе между скалами и обрывом, и с каждым днём дорога становилось хуже. Снег глубже, тропа уже, обозные лошади скользили. Дважды пришлось разгружать телегу целиком и переносить груз на руках, а один раз — спускать её на верёвках через каменную ступень в человеческий рост.

Матвей проспал первый день целиком и очнулся только к ночи. Утром второго дня он сел на коня, ни слова не сказав о вчерашнем, и до самого перевала работал наравне со всеми. Кольчугу я отдал ему на третьем привале. Он развернул свёрток, посмотрел, свернул обратно и спрятал. Ничего не сказал. Но после привала ехал уже в подарке Велеса.

Карта Вяземского оказалась лучше, чем я надеялся. Годы неизвестности и запущения ничего не изменили: тропы шли там, где были нарисованы, и три раза карта вывела нас в обход участков, которые с виду казались проходимыми, а на деле кончались осыпью.

Волчий перевал мы взяли на шестой день.

Он оказался именно таким, как предполагал Прохор. Узкий проход между двумя скальными стенами, каменистое дно, по которому текла талая вода, и осыпи с обеих сторон, готовые сойти от громкого крика. Мы шли по нему полтора дня, ведя лошадей на поводу, и я всё это время ждал, что сверху что-нибудь посыпется.

Не посыпалось.

К вечеру седьмого дня скалы разошлись в стороны, и мы вышли на восточный склон. Внизу нам открылась долина.

Она уходила на восток до самого горизонта, замкнутая с севера и юга лесистыми грядами. Снег здесь лежал пятнами, а между пятнами проступала бурая земля. Вёрстах в десяти темнел лес, а за ним, ещё дальше, серебрилось что-то широкое и плоское. Явно озеро.

Отряд остановился на выходе с перевала.

— Всё, что видите, теперь наше, — сказал я.

— Далеко, дико, зато красиво, — отозвалась Ярослава.

— Чего это там тёмное такое, — сказал вдруг Прохор. — На дороге.

Он показывал вниз и левее. Там, у подножия, из-под снега выползала полоса накатанной дороги с колеёй.

А над ней, на холме в стороне, стояла крепость.

До неё было вёрст пять, и в вечернем свете я различал только силуэт: приземистые стены, квадратная башня, ворота, обращённые к дороге. Крепость запирала выход из долины. Всякий, кто спускался с Волчьего перевала, проходил под её стенами.

На башне висело знамя.

— Соловьёв, — позвал я.

Лучник уже закапывал Ясный взор. Постоял, прищурился и присмотрелся к знамени.

— Флаг красный, посередине что-то чёрное, — сказал он через некоторое время. — То ли зверь, то ли птица, отсюда не разберу. Не имперское и не орденское точно.

— Не туда вышли что ли? — спросил Иван.

Вот только ни в грамоте, ни в описи, ни на карте Вяземского никакой крепости у выхода из Волчьего перевала не значилось.

— Спускаемся, — решил я. — Обоз в середину, Соловьёв с Тишкой на фланги, я с Олафом буду впереди. Прохор, дуй на разведку.

— К крепости пойдём? — спросил Клим Ворона.

— Сегодня нет, — отозвался я. — Встанем на привал раньше и посмотрим что там утром.

Спуск занял два часа. К подножию мы вышли в сумерках, и дорога оказалась именно тем, чем показалась сверху. По ней ездили, и ездили часто.

Мы прошли по ней с версту, когда Прохор вернулся рысью.

— Люди, вашмилость, — доложил он. — За поворотом. Десяток, может, чуть больше. Стоят поперёк дороги, с оружием.

— Разбойники?

— Не похожи, — Прохор поморщился. — Одеты разно, но при мечах и копьях, уж очень на заставу похоже. У двоих щиты с тем же знаком, что на крепости.

Я тронул коня.

— Иван, Ярослава, Олаф, со мной, — скомандовал я. — Клим, обоз стоит. Соловьёв, ищи позицию лучникам.

Мы вышли из-за поворота вчетвером.

Перед нами показалась где-то дюжина человек. Они стояли поперёк дороги свободно, без строя, но и без расхлябанности, и оружие держали так, как держат люди, которые им регулярно пользовались. В разномастных доспехах и разномастных плащах. У двоих на щитах и вправду было нарисовано красное поле и чёрная птица.

Из середины вышел мужик лет сорока, с седой щетиной и перебитым носом. Оглядел нас, оглядел колонну за нашими спинами, прикинул число и, судя по реакции, остался доволен.

— Далеко собрались? — спросил он.

— В Озёрполь, — ответил я.

— Все туда собираются, — мужик хмыкнул. — Только дорога тут не бесплатная.

— С каких пор? — холодно поинтересовался я.

— С таких, — мужик широко улыбнулся, показав нехватку двух зубов. — Проезд через землю барона платный. С воза золотой, с всадника пол золотого, с товара по осмотру. Плати и езжай себе.

За моей спиной Ярослава очень тихо положила ладонь на рукоять.

— Здешнюю землю, — произнёс я, — держит барон?

— Он самый. Земля его, и порядок его.

— И как же его зовут?

Мужик посмотрел на меня как на дурака.

— А тебе-то что? Плати да проезжай.

Двенадцать человек поперёк дороги, и ещё сколько-то в пяти верстах за спиной, в крепости.

Я мог положить эту дюжину. Да Иван, Ярослава и Олаф справились бы и без меня, а Соловьёв с Тишкой сняли бы двоих спереди раньше, чем те успели поднять оружие. Вот только за крепостными стенами сидело неизвестное число людей, и если бы они увидели, как их заставу на дороге вырезают, ворота нам бы уже не открыли никогда.

А объезда через долину не было. Я это видел еще сверху, с перевала.

— Вольная дружина, — сказал я. — Наняты до Озёрполя.

Мужик с перебитым носом прищурился и снова оглядел колонну за нашими спинами.

— Наняты кем?

— Купцом Буровым.

Имя пришло в голову само. Феодосий Буров, если я правильно помнил, возил грузы через Уральские горы одиннадцать лет и, скорее всего, работал до сих пор, только очень далеко отсюда.

— И где твой купец? — поморщился мужик.

— В телеге спит, — я мотнул головой назад. — Третью ночь не спал, вчера только лёг. Будить не велел. Сказал, если что случится, я и сам разберусь.

Мужик хмыкнул.

— Ну, тогда сам и разбирайся, — он шагнул ближе и загнул палец. — Значит, так. С каждого воза по рублю. Возов у тебя два. С всадника по пол рубля, а их я насчитал два десятка с лишним. С товара по осмотру, как посмотрю, так и скажу.

Я быстро посчитал. Два рубля за телеги, тринадцать с лишним за людей, и сколько он там еще сдерёт за товар. Это было почти все, что оставалось.

— Богато живёте, — спокойно заметил я.

— Живём как барон велит, — мужик развёл руками. — Не нравится — езжай обратно.

Он двинулся к обозу, и двое его людей пошли следом. Я не стал им мешать.

Первую телегу они осмотрели быстро. Мешки с крупой, солонина, овёс и походное барахло — ничего, на что стоило заглядываться.

Возле второй мужик остановился.

Вторая телега была Агатина. Ящики стояли в четыре ряда, перетянутые верёвкой, накрытые просмолённой холстиной, и Агата сидела на переднем ящике, сложив руки на коленях.

— Открывай, — велел мужик.

Я тронул коня и подъехал ближе.

— Не советую, — холодно сказал я.

— Чего это?

— На ящиках купеческая печать, — я показал пальцем на верёвки. — Вскроешь, и товар пойдёт за половину цены, а разницу Буров вычтет из моего жалованья.

— Мне на твоё жалованье…

— Это первое, — перебил его я. — Второе, там алхимия. Ей воздух вреден. Треснет одна склянка, и мы с тобой оба узнаем, что бывает, когда магическое содержимое выходит наружу.

Мужик посмотрел на ящики без всякого почтения.

— Знахарское барахло.

— Восточное, — сказал я и провёл пальцем в воздухе горизонтальную восьмёрку. — Такое клеймо на верхнем ящике стоит. Хочешь — открывай сам, я тебе мешать не буду. Только людей своих отведи шагов на двадцать.

Он посмотрел на мой палец. Потом на ящики.

Он был не дурак. Дурак давно бы полез в телегу.

— Врёшь, — сказал он, прищурившись.

— Проверь, — холодно процедил я.

Мужик постоял ещё немного, потом плюнул под ноги и отошёл.

— За барахло знахарское три рубля, — буркнул он.

— Полтора.

— Три.

— Купец даст полтора, — сказал я. — Больше у него нет, я его кошелёк своими глазами видел. Хочешь — разбуди и спроси сам. Только он злой спросонья и торгуется лучше меня.

Мужик оглядел мою дружину ещё раз. Двадцать шесть человек, у половины оружие на виду, стоят спокойно, без суеты. Не по зубам мы ему были.

— Два, — сказал он.

— Добро, — согласился я.

Я отсчитал серебро, взвесил кошель на ладони и протянул ему.

Он потянулся забрать деньги, и я задержал руку на мгновение дольше, чем нужно. Метка легла на кожу мужика так, что он ничего не заметил.

Теперь я найду его где угодно.

— А барон-то у вас давно сидит? — спросил я, пока мужик пересыпал монеты.

— Второй год как порядок навёл, — отозвался он, не поднимая головы. — До него тут вообще никого не было. Так что скажи спасибо, что дорога чищена.

Я не ответил, просто развернул коня и махнул своим.

Мы отъехали шагов на двести, прежде чем Иван подал голос.

— Чего не подрались-то? — спросил он с искренним недоумением.

— Потому что за поворотом крепость, а в ней люди, которых мы не считали.

— Деньги жалко, — вздохнул он.

— Вернём, — пообещал я. — С прибытком.

Крепость стояла так, что не проехать мимо было нельзя.

Дорога шла прямо под холмом и делала у подножия широкую петлю, огибая скальный выход. Слева обрыв к реке, справа склон. Стрелок со стены доставал сюда без всякого труда. И наш караван ни за что бы не преодолел это место, если бы мы ввязались в драку.

Я велел ехать медленно, как положено купеческому обозу. И аурным зрением просматривал крепость.

Стены каменные, сложены давно и не мятежниками — кладка старая, ровная и крепкая. Кто-то строил эту крепость всерьёз, ещё при Тарусиных или раньше. Высота саженей пять, местами шесть. В двух местах кладка обвалилась, и провалы залатали брёвнами, грубо, но плотно.

Ворота дубовые, окованные полосами железа. Створки новые, явно ставили недавно.

На башне стояли двое. На стене ещё трое, и это только те, кого было видно.

Три телеги, гружённые мешками, ждали у ворот, пока их впустят. Возницы сидели на краю телег и не выглядели ни испуганными, ни недовольными. Обычная работа.

Значит, снабжение шло изнутри долины. Крепость кормилась с земли, которую держала.

Аурным зрением я ничего не нашёл. Ни следов, ни охранных узлов, ни свечения — камень как камень.

Зарецкий подъехал ближе и заговорил вполголоса, не поворачивая головы:

— По магии там пусто.

— Совсем? — уточнил я.

— Ни контуров, ни оберегов, ни остаточной маны, — Зарецкий чуть двинул плечом. — Обычные стены. Либо мага у них нет вовсе, либо он слабый и ленивый.

Знамя вблизи я наконец рассмотрел как следует. Чёрная птица на красном поле, только птица была нарисована криво, одно крыло длиннее другого, а само полотнище выцвело до розового по краям. Ткань явно дешёвая, крашеная наспех.

Никакой это был не герб. Кто-то придумал себе знак сам и сшил из того, что нашлось.

Со стены на нас смотрели, но не окликнули. Плата была внесена, и до нас никому не было дела.

Когда крепость осталась за спиной, Ярослава подъехала слева.

— Ну и что скажешь? — спросила она.

— Скажу, что стены крепкие, — прикинул я, — ворота новые, и строили это не они.

— И что нам это даёт? — спросила она.

— Пока ничего, — я оглянулся на удаляющийся холм. — Зато теперь я знаю, как она выглядит.

Дальше путь шел без происшествий до тех пор, пока мы не уткнулись в развилку. Я остановил колонну и достал карту Вяземского.

Одна дорога уходила прямо на восток, к Озёрполю. Вторая сворачивала на юг и терялась между холмов.

Южная дорога, судя по карте, вела к деревне у переправы через Мутницу — единственной в долине, обнесённой частоколом. От неё до Озёрполя выходило полдня пути, а до крепости — чуть меньше.

Я свернул карту.

Ехать в город вот так, всем караваном, было нельзя. Двадцать шесть человек с телегами не проскользнут незамеченными: нас пересчитают на въезде, доложат туда, куда положено, и дальше всё будет зависеть не от меня. Прежде чем соваться в Озёрполь, следовало понять, что в нём вообще происходит.

А для этого требовалось место, где можно встать и осмотреться.

— Направо, — сказал я. — В Браневку.

Мы двинулись на юг. Деревня показалась в темноте не огнями, а запахом — дымом и мокрой шерстью, тем запахом, который стоит над всяким жильём, где держат скотину.

Частокол оказался невысоким, в человеческий рост, и латаным в четырёх местах. Ворота были закрыты.

Нас увидели раньше, чем мы подъехали. На частоколе замелькал огонь, кто-то заорал, и когда мы встали в двадцати шагах, над воротами уже торчали три головы и одни вилы.

— Кто такие? — крикнули сверху.

Голос был старый и севший.

— Приезжие, — отозвался я. — Нужен ночлег на всех и корм лошадям. Мы не нахлебники, за постой заплатим.

Наверху пошептались.

— Сборщики что ль? — спросил тот же голос.

— Нет.

Ещё пошептались, на этот раз дольше. Потом заскрипел засов, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы прошёл один человек.

Вышел старик. Лет шестидесяти, борода лохматая, на плечах драная накидка, подпоясанная верёвкой. Левый глаз белый, и смотрел он правым, наклонив голову вбок.

— Ефим я, — представился он. — Староста здешний. А вы, стало быть, откуда будете?

— С перевала.

Ефим пожевал губами.

— С Волчьего, что ль? — он шмыгнул носом. — Так он же закрыт ишо.

— Открылся, — коротко отозвался я.

Староста оглядел колонну, посчитал лошадей, задержался на телегах и снова посмотрел на меня.

Я достал серебряный рубль и показал на ладони.

Глаза у старосты заблестели. Он уставился на монету так, как смотрят на вещь, которую давно не держали в руках, и на миг старик и вовсе забыл, что вообще собирался сказать.

— Заезжайте, — произнес он.

Створка открылась шире.

Браневка оказалась меньше, чем я ожидал.

Меньше двадцати дворов, вытянутых одной улицей вдоль реки. Дома старые, но крепкие, срубы добротные — когда-то здесь жили неплохо. У брода стояли остатки перевоза: массивные опоры в воде, обрывок каната, будка мытника с провалившейся крышей.

Каждый четвёртый двор был заколочен. Не заброшен, а именно заколочен: окна забиты досками крест-накрест, ворота подпёрты.

Скотины почти не было. Пока мы шли по улице, я насчитал двух коров. Здешним этого едва ли хватало.

Мужиков тоже было мало. Зато баб и ребятни хватало, и они высыпали смотреть на нас изо всех щелей, а бабы тут же принялись загонять детей обратно.

Нас разместили в трёх пустых избах на краю деревни и в старом амбаре, куда влезли лошади. Ефим сам провёл и сам показал, где брать воду.

Пока люди устраивались, я сел с ним за стол в его доме.

Изба у старосты была получше прочих: печь целая, стол широкий, на стене висела дедовская рогатина, которую давно не снимали. Жена Ефима, крепкая старушка, поставила перед нами варёную репу, хлеб и кувшин с чем-то мутным, после чего ушла и больше не показывалась.

Разговор пошёл не сразу.

— Значит, торговать едете? — начал Ефим издалека.

— Может, — отозвался я, — и торговать.

— Дык у нас торговать-то и нечем, — он развёл руками. — Раньше через брод ходили, мыто брали, тем и жили. А ныне не ходит никто. Кому охота платить дважды?

— Почему дважды?

— А то, — Ефим налил себе из кувшина, отхлебнул и поморщился. — На дороге раз, у нас другой. Вот и обходят долину стороной, кто по северной дороге, кто вообще не едет.

Я быстро понял что к чему.

— На дороге, это где застава у крепости?

— Она самая, — Ефим кивнул. — Вельча. Ты, стало быть, уже познакомился?

— Заплатил и проехал, — пожал плечами я.

— Ну и умно, — одобрил старик. — Кто платит, тот и едет. А кто не платит, тот и не едет.

Он допил и снова налил себе мутной жидкости.

— Кто в крепости сидит? — спросил я.

Ефим замер с кружкой на полпути ко рту. Опустил её обратно, глянул на дверь, потом опять на меня, и заговорил тише.

— Сотник там сидит, — сказал он. — Себя-то он бароном кличет, и людям своим велит так называть, да только какой он барон. Сотник и есть сотник. Крепость-то у нас давно пустая стояла, мы туда за камнем ходили, за брёвнами, всё растащили, что не приколочено. А позапрошлой осенью пришли. Человек тридцать сперва было, заняли, ворота поправили, стену залатали. Мы думали, пройдут да уйдут. К зиме объявили, что земля теперь баронская, а барон — он. И подать назначил.

— Много берёт? — поинтересовался я.

Старик поставил кружку и посмотрел на меня хмуро.

— Четыре раза в год оброк, — сказал он. — Да только приходят они как захочется. Прошлым летом дважды сверх приходили. Осенью трижды.

Он показал рукой на улицу, на заколоченные дворы.

— Вон, видал? Кузьмины ушли, Тереховы ушли, Малашкины все померли, потому как в зиму без зерна остались. Мужиков наших он к себе забирает, кого приглядит: кто пойдёт, того кормят. А кто не пойдёт, того потом на всю деревню и выместят.

— Сколько у него теперь людей? — спросил я.

— Кто ж их считал, — Ефим пожевал губами. — Полсотни точно. А может, и семь десятков, коли всех собрать. Они ж не в одном месте сидят.

— А где ещё?

— В Озёрполе десятка полтора стоят. Рынок держат, пристань держат, чего с воды придёт, то и ихнее. — Старик стал загибать пальцы. — По дороге застава, там сколько ты видел, столько и есть, они сменяются. Остальные в крепости.

— А Серебово и Храбровка?

Ефим удивился.

— Ты, я гляжу, — прищурился он, — места-то наши знаешь.

— Карту видел.

— А, — старик немного успокоился. — Ну, в Серебово ходят редко, там взять нечего. Соль-то давно не варят, а с огородов много не наскребёшь. В Храбровку раз в год ездят, она далеко, на самом краю, туда и дороги толком нет.

Я налил себе из кувшина. Внутри оказалась брага, кислая и разбавленная.

— И никто не жалуется? — спросил я. — Есть же кому. Империя, Орден.

Ефим засмеялся.

Смеялся он недолго и невесело, и оборвал сам себя, махнув рукой.

— Кому жаловаться-то? — сказал он. — Мы тут два года как под ним живём, и ни одного имперского за это время не видали. Ни писаря, ни сборщика, ни судьи. Раньше хоть изредка кто заглядывал, а ныне будто и нет нас вовсе.

Он взглянул на меня искоса.

— Ты-то с той стороны едешь. Там как? Стоит ещё Империя-то?

— Стоит, — сказал я.

— Ну и слава богу.

Больше он ничего не спросил. И я видел, что он хочет спросить что-то, но боится. Мы доели без особых разговоров, я поблагодарил Ефима за еду и вышел.

Своих я собрал в самой большой из трёх изб, поздно, когда деревня уже спала.

Народу набилось много. Ближники расселись у стола, остальные встали вдоль стен, а Иван занял всю лавку у печи.

Я выложил, что узнал. Полсотни, а то и семь десятков человек, разбросанных по трём местам. Половина в крепости, полтора десятка в городе, остальные на заставах и в разъездах. Стены каменные, ворота новые, мага нет или почти нет.

— Значит, так, — сказал я, когда закончил. — Первым делом смотрим. Три дня, может, четыре, ничего не делаем и никуда не лезем.

Соловьёв приподнял бровь, но промолчал.

— Соловьёв, Прохор, с рассветом уходите к крепости. Близко не подходить. Сядете в лесу на склоне и будете считать: сколько людей выходит, сколько заходит, когда меняется караул, чем возят припасы и откуда. Всё записывать.

— Понял, — кивнул лучник.

— Тишка. Ходи по дорогам, где ходят люди. Мальчишку с луком тут никто не запомнит. Слушай, что говорят, особенно про крепость и про город. Разговоров не заводи, только слушай.

Тишка шмыгнул носом и кивнул.

— Клим. Гоняешь остальных здесь, за частоколом, чтобы с дороги не видели. Строй, щиты, простые связки. Времени мало, но что успеем — то наше.

— Сделаю, — отозвался Клим.

Я закончил раздавать срочные приказы и не стал долго держать уставших людей. Люди начали расходиться. Только Ярослава осталась и дождалась, пока за последним закроется дверь, и повернулась ко мне.

— Тим, — сказала она. — Почему ты не объявился?

— Кому?

— Старосте. Всем, — она подошла ближе. — У тебя грамота с императорской печатью. Ты здесь хозяин. Одно слово — и вся деревня будет знать, кто приехал.

— И что дальше?

— А дальше они за тобой пойдут.

— Не пойдут, — спокойно сказал я. — Побоятся.

Ярослава нахмурилась.

— Смотри, — я показал на дверь, за которой лежала спящая Браневка. — Их бросили, а потом пришёл сотник и стал их грабить. И вот появляюсь я, с бумагой, и говорю: теперь я ваш барон.

— И?

— Для них ничего не меняется. Был один хозяин с мечами, стал другой хозяин с мечами. Только у старого семь десятков, а у нового намного меньше, — невозмутимо объяснил я. — Как думаешь, кому они станут докладывать?

Ярослава помолчала.

— Логично, — признала она. — Но неприятно.

Я поднялся.

— Грамота весит ровно столько, сколько весят люди за твоей спиной. Сотник сидит тут два года и держит долину мечами. Если я сейчас выйду и скажу, что земля моя, мне ответят вежливо, а вечером доложат в крепость.

— А если сначала выбить сотника?

— Тогда бумага и заработает, — сказал я.

Ярослава подумала ещё немного и кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Только Ефим всё равно догадается. Он старый, но не дурак.

— Пусть догадывается, — спокойно отозвался я. — Догадка — не то же самое, что знание.

Ярослава спорить не стала.

Соловьёв с Прохором ушли до рассвета, а Тишка исчез сразу после них, никому не сказав куда.

Остальные обживались.

Клим с утра выгнал всех за деревню, на луг за частоколом, и там до полудня стоял стук деревяшек по щитам и его собственный ровный голос, который повторял одно и то же по десять раз подряд.

Кузнецовы к обеду нашли деревенскую кузню — заброшенную, с провалившимся горном — и полезли в неё, не спросив ни у кого разрешения. К вечеру оттуда пошёл дым. Игнат вышел чёрный по локоть и сообщил, что горн живой, только меха сгнили, и что он их починит за два дня, если ему дадут кожи.

Иван таскал воду.

Он делал это без всякой просьбы: увидел бабу, которая волокла от реки два ведра, забрал у неё оба и понёс. Потом вернулся и принёс ещё. К третьей ходке за ним увязались четверо мальчишек, а к пятой во дворе, где мы стояли, собралась половина деревенской ребятни, и Иван по очереди поднимал их одной рукой над головой, а они визжали от восторга.

Агата сцепилась с бабкой-знахаркой из-за какой-то травы. Спорили они долго и на повышенных тонах, потом бабка увела Агату к себе, и обратно та вернулась только к ночи, довольная, с двумя пучками сушёного чего-то.

Люди притирались к деревне, а деревня к людям.

На второй день, ближе к полудню, с дальнего конца улицы закричали.

— Баронские едут!

Крик подхватили, и по деревне пошёл звук закрывающихся почти одновременно дверей и окон.

Ефим выскочил из своего дома и побежал к воротам.

Всадников оказалось девять. Верхом, при оружии, с двумя пустыми телегами, которые тянулись следом.

Ворота им открыли раньше, чем они успели постучать.

Я стоял во дворе избы, где мы разместились, у поленницы. Меня не заметили — во дворе, кроме меня, было пусто, а сборщики смотрели не по сторонам, а на дома.

Работали они привычно.

Разделились на тройки и пошли по дворам, не по всем, а по тем, которые знали. Выволакивали мешки из погребов, ловили кур, выносили все, что можно. Один вышел из дома с горшком, посмотрел внутрь, ему что-то не понравилось, и он бросил горшок в грязь.

У третьего двора от края завыла баба.

— Ртов развела, — сказал ей сборщик, вытирая руки о штаны, — а кормить нечем. Чего теперь воешь?

Из соседнего двора вышел мужик с топором.

Он даже не замахнулся. Просто вышел и встал, и топор держал опущенным, а руки у него тряслись.

Ефим бегал за сборщиками и что-то говорил, часто и просительно, но его даже не слушали.

Один из сборщиков в это время отделился от остальных и пошёл в нашу сторону, поглядывая на наших лошадей в амбаре, на телеги под навесом, и на лице у него сияло любопытство.

Тот самый мужик лет сорока с седой щетиной и перебитым носом, остановивший нас у крепости.

Он подошёл к воротам двора, положил руку на верхнюю жердь и уставился на меня.

— Гляди-ка, — сказал он с удовольствием. — Купеческая охрана.

Я не ответил.

— А чего это вы здесь встали? — он оглядел двор, посчитал лошадей и прищурился. — Вам вроде в Озёрполь надо было.

— Передумали, — холодно ответил я.

— Бывает, — он облокотился на жердь поудобнее. — А купец-то твой где? Тот, который в телеге спал?

— Нет никакого купца, — сказал я. — И не было.

Улыбка у мужика сползла не сразу.

Сначала он прищурился. Потом посмотрел на амбар, где стояли наши лошади. Потом на телеги. Потом на меня — уже иначе, снизу вверх, разглядывая доспех, клинки на поясе и то, как я стою.

Кровь отхлынула от его лица.

Он открыл рот и набрал воздуха, чтобы заорать своим.

Чёрная аура вспыхнула раньше.

Я ударил его в челюсть навершием клинка.

Мужик рухнул на жердь, обвалил её вместе с куском ограды, да так и остался лежать. Челюсть я ему точно сломал, но говорить он сможет, а больше от него ничего и не требовалось.

— Живыми брать, — приказал я громко. — Хотя бы четверых.

Дверь избы за моей спиной вылетела наружу.

Иван вышел первым, и я его не останавливал. Два дня он таскал местным воду, нянчился с детьми и слушал, как они смеются. А потом увидел, как деревенские дворы выворачивают наизнанку.

Он пролетел двор в четыре шага, снёс плечом остатки ограды и вылетел на улицу.

Ближайший сборщик успел развернуться. Даже успел поднять меч.

Обух топора влетел в его грудину, и сборщика унесло спиной вперёд на пять шагов, в стену сарая. Доски треснули, сборщик сполз вниз и остался сидеть, хрипло хватая воздух ртом. Рёбра ему Иван переломал все.

Дальше стало шумно.

Двое сборщиков во дворе напротив бросили мешки и схватились за оружие, и я видел, как из-за угла на них вышел Клим со своими. Не бегом — Клим бегать не мог. Он просто встал в проходе между дворами, поставил щит, и его люди встали рядом, перекрывая улицу.

Один из сборщиков попробовал прорваться. Ударил в щит, отскочил, ударил снова.

На третьем ударе оранжевое свечение мелькнуло вокруг плеч Клима, и сборщика повело в сторону. Ему тут же приложили древком по затылку.

Ярослава взяла тех, кто был у телег.

Она пошла к ним от амбара, и красная аура вспыхнула на клинке, когда до первого оставалось шагов пять. Противник вскинул топор. Ярослава рубанула его, не останавливаясь. Хлынула кровь, и мужик выронил оружие вместе с пальцами.

Второй боец бросился к воротам.

Стрела одного из лучников Тишки ударила его в бедро с крыши амбара, и мужик завыл и покатился.

— В ногу, как велено! — крикнул сверху лучник Тишки.

Игнат Кузнецов просто снёс своего противника с ног корпусом, а Демид с Первушей навалились сверху и держали, пока тот не перестал брыкаться.

Последний враг оказался умнее прочих.

Он не полез в драку. Развернулся и рванул к воротам, и бежал он быстро, петляя между дворами.

Я использовал Тёмный шаг.

Три шага сквозь тень, и вот я стою перед ним, а он налетает на меня с разбегу. Я поймал его за ворот и приложил спиной о стену колодезного сруба. Кости хрустнули, мужик обмяк, и я опустил его на землю.

Со стороны ворот донёсся глухой удар и короткий вскрик.

Олаф стоял у створок с чужим мечом в единственной руке. У его ног лежал девятый противник, тот, который держал лошадей.

— Живой, — безразлично сообщил мне Олаф.

Я огляделся. От моего удара прошло совсем немного времени. Но в деревне уже стало тихо.

Двери начали открываться не сразу, и открывались осторожно. Люди выглядывали сквозь щели и ставни и не торопились выходить.

Мы разобрались с пленными. Пятеро бойцов лежали или сидели там, где их взяли, и мои люди уже вязали им руки. Четверо остальных не шевелились вовсе. Двоих задел Иван, и с ними всё было ясно ещё до того, как я подошёл посмотреть.

Ефим стоял посреди улицы, в двадцати шагах от меня, и не двигался. Он смотрел то на пленных, то на моих людей, то на меня. Руки у него безвольно висели вдоль тела, и он открывал рот и закрывал, не находя, что сказать.

Я подошёл к нему.

— Ты… — Ефим сглотнул. — Ты чего натворил-то?

— Убрал ваших сборщиков, — невозмутимо отозвался я.

— Так они ж вернутся! — Голос у старика сорвался. — Не эти, так другие, и приведут вдесятеро! Они ж деревню по брёвнышку раскатают, а нам потом до конца дней от сотника спасу не будет!

Он замолчал, потому что понял, что кричит.

Я достал грамоту.

Плотная бумага, свёрнутая трубкой, перевязанная лентой. Я развернул её и повернул печатью к Ефиму.

Ефим уставился на печать. Красный сургуч и двуглавый орёл, которого нельзя было перепутать ни с чем.

Читать, судя по всему, Ефим не умел. Это я понял по тому, как он смотрел не на буквы, а на сургуч. Строки и текст его совсем не интересовали.

— Это ж имперская, — выдохнул он. — Я такую видал годов пять назад, когда писарь приезжал землю мерить. Точь-в-точь была.

— Меня зовут Тимофей Темников, — спокойно представился я. — Барон Озёрполя по грамоте Его Императорского Величества. Эта земля моя, Ефим. И крепость моя, и город, и все три деревни.

Старик шмыгнул носом и уставился на меня.

Вокруг нас уже собирались жители Браневки. Люди выходили из дворов и подходили ближе, и я слышал, как за спинами тихие голоса передают то, что я сказал, дальше по улице.

— А как же сотник? — спросил кто-то из задних рядов.

— Он вор, — уверенно заявил я, — который сидит в моей крепости.

— Так он же сказал, что он тут барон, — подал голос мужик с топором, тот самый, что выходил во двор. Топор он до сих пор держал в руке и, кажется, совсем забыл об этом. — Две зимы назад.

Я поднял грамоту выше, чтобы видели задние ряды.

— С этого дня в баронстве Озёрполь закон один, — спокойно произнес я, — закон рода Темниковых. И воля императора тому свидетель.

Толпа зашевелилась, но никто мне не ответил.

Они не радовались. Я и не ждал, что обрадуются. Для них ничего пока не изменилось, кроме того, что во дворах лежали чужие мертвецы, за которых с них спросят.

— А толку? — тихо проговорил Ефим. — Все уезжали. И писари уезжали, и господа. Всяк, кто приезжал, уезжал.

— Я не уеду, — возразил я. — Это земля рода Темниковых. И вы все теперь люди Темниковых.

А потом я выпустил ауру.

Она вышла наружу густым чёрным маревом, и свет над улицей просел, будто солнце заволокло. Трава под ногами почернела на два шага вокруг, воздух похолодел, и от меня отшатнулись все разом, толпой, чуть не спотыкаясь друг о друга.

Кто-то вскрикнул. Баба в переднем ряду схватила ребёнка и прижала к себе. Я держал ауру пять ударов сердца. Потом убрал. Свет вернулся. Трава, правда, осталась чёрной.

— У сотника семь десятков мечей, — сказал я в наступившей тишине. — А у меня чёрная аура. Он не устоит.

Никто не произнёс ни слова.

Ефим стоял ближе всех и не отступил, хотя побледнел до синевы. Он смотрел на выжженную траву у моих сапог, и его единственный глаз слезился от ветра или ещё от чего-то.

— А говаривали, — выговорил он неверяще, — что таких, как ты, больше нет.

— Один есть, — ответил я. — И он теперь ваш барон.

Старик качнул головой, пожевал губы, а затем медленно опустился на одно колено. Тяжело, по-стариковски, придерживаясь рукой за землю.

За ним начали опускаться остальные. Не все и не сразу, но через какое-то время улица склонилась.

— Поднимайтесь, — скомандовал я. — Работы у нас много, нечего в ногах валяться.

Пленных заперли в пустой избе на краю деревни.

Пока их вязали и вели, мои люди поспрашивали имена, и один из молодых, лет девятнадцати, сдал всех разом, ещё до того, как ему успели что-то пообещать. Он же и указал на мужика с перебитым носом, которого мы взяли первым.

Мышата. Старший над заставой и над этой девяткой.

Его я велел отвести отдельно, в амбар.

Челюсть у Мышаты действительно была сломана. Говорил он с трудом, шепелявя и придерживая нижнюю часть лица ладонью.

Я сел напротив на перевёрнутое ведро и выпустил чёрную ауру — немного, тонким слоем, так, чтобы она стелилась по полу и трогала его сапоги. Зарецкий встал у двери за моей спиной.

— Начнём с простого, — холодно сказал я. — Сколько у Хвата людей?

Мышата покосился на пол, где чернела солома.

— Всё равно убьёшь, — пробубнил он.

— Не убью, — отозвался я, — если расскажешь всё как есть.

Мышата молчал.

Я добавил ауры. Она поднялась выше, до колен, Мышату затрясло мелкой дрожью, и он вжался спиной в стену.

— Шесть десятков, — быстро сказал он. — Может, чуть больше.

— Точнее.

— Шестьдесят два было, когда я последний раз считал, — прошепелявил он и сплюнул розовым. — Теперь пятьдесят три.

Считать научен. Значит, не последний человек у Хвата.

— Как они распределены? — спросил я. — По всем местам, где сидят.

— В крепости три десятка. В городе шестнадцать, они там рынок держат и пристань. На заставе дюжина, мы по трое суток сменяемся, — Мышата опять сплюнул. — Остальные по разъездам мотаются, где придётся.

Сходилось с тем, что говорил Ефим. Пока что.

— Теперь скажи, сколько из этих пятидесяти трёх умеют драться по-настоящему, — поинтересовался я. — Не махать железкой, а именно драться.

Мышата молчал дольше, чем следовало.

Я поднялся, шагнул вперёд и взял его за шкирку одной рукой. Поднял так, что носки его сапог оторвались от пола.

Он побледнел мгновенно, и глаза у него округлились.

— Говори, — сказал я ему прямо в лицо. — Пытать я тебя не стану, потому что от боли врут не меньше, чем от страха. Но если ты решишь тянуть время, я тебя просто отпущу.

— Отпустишь? — прохрипел Мышата.

— К своим. И перед тем как отпустить, скажу вон тем четверым в избе, что ты мне рассказал всё до последнего слова, — я поставил его обратно на пол. — Долго ты после этого проживёшь?

Мышата поправил ворот и посмотрел на меня уже иначе. Соображал он быстро, я это заметил ещё на дороге, когда он не полез в Агатины ящики.

— Десяток нормальных бойцов, — сказал он. — Тех, кто с Хватом с самой войны пришёл. Они воевали, кой-чего умеют. Ещё двое вольных ратников, они при нём вроде как охрана.

— Ранга какого? — прервал его я.

— Не разбираюсь я в ваших рангах, — Мышата поморщился и тут же схватился за челюсть. — Один здоровый, светится синим, когда дерётся. Второй помельче, у того зелёное.

Синяя аура. Больше тактик, а не боец, но если он при Хвате выступает советником, это хуже, чем ещё один клинок.

— Маг при нём есть? — продолжил допрос я.

— Есть, Гнус его зовут, — Мышата хмыкнул и опять поморщился. — Толку с него мало. Раны лечит, огнём немного плюётся, и всё. Хват его держит, чтоб перед людьми похваляться: вот, мол, и маг у нас имеется.

— А остальные сорок с лишним что за люди?

— А остальные так, — Мышата пожал плечами. — Кто прибился, кто с голодухи пришёл, кто из местных за жратву. Дерутся плохо, зато их много, и Хват их вперёд ставит.

Значит, десяток бойцов, двое ратников, один паршивый маг и сорок голодных ртов, которые побегут при первом серьёзном отпоре. Если Мышата не врал.

— Теперь про самого Хвата, — я отступил на шаг назад и сел обратно на ведро. Мышата медленно сполз по стене вниз, на пол. — Кто он такой и откуда взялся?

— Сотник и есть сотник, — Мышата снова сплюнул на солому. — Хвастается, что сотню водил у Стрешнева. Как война кончилась, домой ему стало нельзя.

Я молча смотрел на Мышату.

— Он в первый год, — объяснил он, — деревню одну спалил под Кривичами, вместе с народом. Ему за это петля положена, с прощением или без.

Значит, Хват знал, что сдаваться некуда. Такие дерутся до конца, потому что конец у них один в любом случае.

— Крепость он как взял?

— Да никак, — Мышата поморщился от боли, но говорить не перестал. — Она пустая стояла. Мы шли на восток, куда глаза глядят, а тут крепость и никого в ней. Хват сказал: вот и пришли. Ворота поправили, зиму пересидели, а весной он объявил, что теперь он тут барон.

Я только покачал головой. Но следующие слова Мышаты заставили меня замереть.

— Тарусин, — сказал Мышата.

— Повтори, — резко потребовал я.

— Барон Тарусин, — осторожно выдавил из себя Мышата и тут же принялся оправдываться. — Он сам так велел себя звать. Говорит, что он ихней крови, что род тут прежде был, а он последний, кто остался. Мать, дескать, его отсюда родом была.

— И давно он это придумал?

— Да с полгода как, — Мышата поскрёб щетину и опять поморщился. — Раньше просто бароном звался, и хватало. А осенью, как слухи пошли, что имперцы землю за горами делить будут, он и вспомнил вдруг, что он Тарусин.

Полгода. Почти ровно тогда, когда закончилась война и в Москве сели резать восточные земли на куски.

Хват был явно не дурак. Он готовил себе претензию — не настоящую, так хоть словесную. Наследник пресёкшегося рода, законный владетель, вернувшийся на землю предков. Попробуй такого просто зарубить, если он успел донести свою байку хоть до одного имперского писаря.

Я задал ещё десяток вопросов: про караулы, про смены, про запасы в крепости, про то, откуда возят зерно и как часто. Мышата отвечал на всё, и отвечал бойко.

Слишком бойко.

Он мог говорить правду. Мог мешать правду с ложью так, чтобы я поверил. Но это я проверю, сравню с тем, что принесут Соловьёв с Прохором.

Я поднялся и пошёл к двери.

— Со мной-то что будет? — спросил Мышата в спину, обречённо.

— Зависит от того, сколько правды ты мне сказал, — ответил я, не оборачиваясь.

Я вышел из амбара во двор, и там на бревне сидел Ефим. Он сидел, положив руки на колени, и было видно, что сидел он давно.

— Барон, — сказал он и начал подниматься.

— Сиди, — махнул рукой я и сел рядом. — Ты Тарусиных помнишь?

Старик замер.

— Помню, а как же, — хмыкнул он. — Я при них полжизни прожил.

— Какие они были? — спросил я.

— Дык обыкновенные, — Ефим пожевал губами. — Старый барин, Игнатий Саввич, тот справедливый был, хоть и прижимистый. Сыновья у него два, да дочка. Все померли в один год от болезни, с ними всё и кончилось. Вроде бы где-то младший был. Но поговаривали, что он не от барона.

— А из себя какие?

— Рыжие они все были, — Ефим удивился, но все равно ответил. — Как есть рыжие, и барин, и сыновья, и дочка ихняя покойная. Их в Озёрполе так и звали — рыжие господа.

— А сотник ваш какой?

— Чёрный, — не задумываясь ответил старик. И осёкся. — А вам, барин…

Он не договорил. Единственный глаз у него сузился, и я видел, как он складывает одно с другим.

— Он что, — медленно проговорил Ефим, — Тарусиным себя кличет?

Я по-прежнему молчал, и этого хватило. Старик сплюнул под ноги, длинно и от души.

— Да какой он Тарусин, — Ефим аж привстал с бревна. — Тарусины все рыжие были, отродясь других не рождалось. Это тут всякий скажет, кто постарше. Да у нас в Озёрполе поп есть, отец Николай, так он их всех видывал. У него и книги записные должны быть, ежели не сгорели.

— Хорошо, — сказал я.

Я поднялся с бревна и отправился допрашивать остальных пленных. А позже, как закончил, приказал вытащить одного.

Его выволокли под руки, и он не упирался, а только мелко перебирал ногами. Лет девятнадцати, тощий, с редкой светлой щетиной и заячьей губой. Звали его Сенькой. Из девятерых он был самым бесполезным и самым напуганным, а мне именно такой и требовался.

Ему развязали руки. Ни коня, ни оружия я ему не дал — добежит на своих, тут всего пять вёрст.

Мы вывели его за ворота.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Пойдёшь в крепость и передашь Хвату слово в слово. Справишься или мне искать кого посообразительнее?

Сенька закивал так, что чуть не откусил себе язык.

— Барон Тимофей Темников вступил во владение баронством Озёрполь по грамоте Его Императорского Величества. Всякий, кто держит в баронстве оружие против воли барона, есть мятежник перед короной, — я говорил медленно, чтобы он успевал запоминать. — Хвату предлагается сдать крепость и предстать перед имперским судом. Повтори.

Сенька повторил. Со второго раза смог без ошибок.

Я шагнул к нему и схватил за ворот.

— И добавишь от меня, — сказал я ему прямо в лицо, вкладывая в голос всё, что накопилось за этот день. — Что земля моя. И что я за ней приду.

Сенька тяжело сглотнул. Кадык у него дёрнулся.

Я оттолкнул его от себя.

— Свободен.

Он припустил по дороге так, что только пятки засверкали, и ни разу не обернулся.

Луна подошла и встала рядом, глядя ему вслед. Плащ она накинула на голову, хотя вокруг были только свои.

— Могли бы фору иметь, — заметила она. — Дня три или четыре, пока хватятся.

— Хват бы узнал обо всём послезавтра, — покачал головой я, — когда эти не вернулись бы к сроку. Разница в сутки.

— И ты решил, что сутки не стоят того, чтобы промолчать?

— Не стоят, — я смотрел, как Сенька скрывается за холмом. — Простой люд должен знать, что барон приехал за своей землёй. И его люди тоже пусть послушают. Пусть каждый в своём углу подумает ночью, за кого он держится и зачем.

Позади нас Клим оперся на палку и подал голос:

— А ежели он всех соберёт да сюда приведёт?

— Тогда здесь головы и сложат, — ответил я.

К ночи деревня успокоилась.

Мертвецов вывезли и закопали за околицей, кровь с улицы смыли, а народ разошёлся по дворам и больше не толпился. Ефим ходил из дома в дом и что-то говорил каждому, и после его обхода из окон перестали выглядывать.

Совет я собрал в его избе, когда стемнело. Самого Ефима я оставил — деревня была его, и оказывалась под ударом.

За столом сидели Ярослава, Иван, Громов и Олаф. Карта Вяземского лежала посередине, придавленная кружкой с одного края и рукоятью топора с другого. Ефим примостился на краю лавки и молчал, глядя на карту с заметным почтением.

Я выложил всё, что вытянул из Мышаты.

Разбирали долго. Иван предлагал сесть на дороге и бить разъезды по одному, пока у Хвата не останется людей — способ рабочий, но медленный, а лета ждать здесь я не собирался. Ярослава считала, что надо давить на страх: слухи о чёрной ауре разойдутся быстрее любых гонцов, и часть сброда разбежится сама. Олаф выспрашивал у Ефима про дороги, про то, где можно пройти обозом, а где нельзя.

Ефим отвечал охотно и толково. Дороги он знал все.

Громов заговорил, когда мы уже перебрали половину вариантов.

— Крепость всё равно брать придётся, — сказал он, положив палец на холм с Вельчей. — Она на выходе из долины стоит и запирает перевал. Пока она у Хвата, у нас с Империей связи нет. Ни гонца послать, ни обоз принять.

— На север и на юг дороги есть, — заметила Ярослава.

— Только на севере Саровск, — возразил Громов. — А на юге Малоград, и там свои хозяева. Мимо них ходить — значит с ними договариваться, а они нас не знают и знать пока не хотят.

Олаф покачал головой.

— Крепость каменная, ворота новые, а нас двадцать шесть, — он постучал пальцем по карте, но не по холму, а по озеру. — Штурмовать её нечем и незачем. Город богаче и слабее. Возьми Озёрполь, и у тебя будет всё сразу: люди, деньги, пристань, место, куда встать. А крепость пусть держит Хват.

— И сколько держит? — спросил Громов.

Олаф дёрнул плечом и усмехнулся.

— На сколько запасов хватит, — ответил я вместо однорукого.

Я наклонился над картой и провёл пальцем от Озёрполя к холму с крепостью, а потом обратно, к Браневке и к Серебово.

— Мышата сказал, что зерно им возят снизу, — сказал я. — Своей земли у крепости нет, она на камне стоит. Всё, что они едят, собирают оброком с деревень и везут через город.

Ефим энергично закивал с краю лавки.

— Верно, барон. Всё это через Озёрполь идёт, — подтвердил он. — И наше, и серебовское, и с Храбровки, коли соберут.

— Значит, если мы возьмём Озёрполь, — я постучал пальцем по городу, — крепость останется без ничего. Ни зерна, ни мяса, ни соли. И тогда Хват либо выйдет к нам сам, либо его выведут собственные люди.

Иван крякнул и почесал бороду.

— Мне нравится, — заявил он.

В этот момент снаружи раздался топот.

Дверь распахнулась, и в избу ввалились Соловьёв и Прохор. Оба грязные, мокрые и запыхавшиеся так, будто бежали последние вёрсты наперегонки.

Соловьёв даже не стал брать момент, чтобы отдышаться.

— Тим, — выдохнул он. — Там беда.

— Тридцать человек, — сказал Соловьёв, когда отдышался. — Вышли из крепости вчера к вечеру, пошли на юг по дороге. С обозом идут две телеги. К утру будут здесь, если не встанут на ночёвку.

Он сел на лавку, которую подвинул ему Иван, и вытянул ноги.

— Впереди трое конных, дозором, — добавил Прохор от двери. — Идут не спеша, обоз тянут.

Ефим на краю лавки застыл. Кружка в его руке дрогнула, и он поставил её на стол.

Я развернул карту.

— Выкладывайте всё, что видели, — сказал я. — Даже то, что вам показалось мелочью.

— Ещё до того, как они вышли, в крепость въехали люди из города, — Соловьёв потёр глаза, уставшие от Ясного взора. — Человек восемь или десять, точнее не разобрал, не до того было. Верхом, налегке, без обоза. Значит, из Озёрполя их и вытянули.

— И вот ещё что, вашблагородие, — Прохор отлепился от косяка и подошёл к столу. — Они идут не на приступ. Лестниц нет, таранов нет, больших щитов нет, ничего, чем частокол ломают. Идут как на прогулку, только при оружии. Я такое видал не раз, это они посмотреть идут. Ежели нас тут мало, сомнут. Ежели много, отойдут и доложат.

Разведка боем.

Я посчитал в уме. Тридцать вышло из крепости, восемь-десять пришло из города. Мышата говорил: тридцать в крепости, меньше двух десятков в городе, дюжина на заставе. И большая часть из этой дюжины уже лежали закопанными за околицей.

Всё сходилось до последнего человека. Мышата не соврал ни в одной цифре, и это ему зачтётся.

— Меняем планы, — объявил я.

Дальнейший совет вышел коротким, потому что времени у нас не было.

— Держим деревню, — предложила Ярослава. — Частокол есть, Соловьёв со своими достанут их шагов на сто. Пока лезут, мы половину положим.

— Частокол в человеческий рост, и латаный в четырёх местах, — Громов покачал головой. — Они навалятся сразу в трёх местах, а нас на все три не хватит. И за спиной у нас женщины с детьми. Если хоть один десяток войдёт внутрь, драка пойдёт по дворам, и я не поручусь, чем это кончится.

Ярослава поджала губы, но возражать не стала.

Олаф всё это время смотрел на карту и молчал. Потом ткнул пальцем в дорогу, уходящую на север.

— Выходить надо, — спокойно сказал он. — Встречать их там, где мы выберем, а не там, где им удобно.

Я обернулся к Ефиму.

— Опиши мне дорогу от деревни до крепости, — спросил я. — Всю, от нашего частокола и до самого холма. Где узко, где широко, где обойти можно, а где нельзя.

Старик поднялся с лавки, подошёл ближе и склонился над картой, щурясь единственным глазом.

— Дык вот тут она, господин барон, — он повёл пальцем по карте. — От нас на север идёт, вдоль реки, потом от реки отходит. А вот здесь, за версту от нас, низина. Мы её Волчьей пастью зовём. С обеих сторон холмы лесистые, а меж ними дорога, и узко там до того, что две телеги разъедутся, а три уже никак. Тянется этак шагов двести, а после опять на простор выходит.

— А стороной обойти можно? — уточнил я.

— Верхом никак, — Ефим уверенно мотнул головой. — Склоны крутые, да и лес там частый, ельник сплошняком. Пешему-то можно, ежели неспешно и с оглядкой, а конному нипочём.

Я ещё раз посмотрел на карту, потом на Олафа.

Тот кивнул.

— Годится, — решил я и оглядел всех присутствующих.

Оставалось решить, кто остаётся.

Но перед этим я отдал команду, и Ефим увёл баб и детей в лес, чтобы они не попали под раздачу. Но в Браневке лежали раненые с прошлой стычки, сидели под замком пленные, и оставлять всё это без присмотра я не собирался.

— Олаф остаётся здесь, — объявил я. — С Луной и с ранеными.

Однорукий принял это без единого слова. Луна сразу оживилась.

— Я могу пойти с вами, — сказала она, и подбородок у неё чуть поднялся. — Моя аура может пригодиться, Олаф подтвердит.

— Только нам она не понадобится, — спокойно возразил я.

— Почему? — Луна приподняла брови и сложила руки на груди.

— Потому что туда идут три десятка дезертиров и разбойников, а не имперский полк. Мы справимся своими силами, — я застегнул наплечник и наконец повернулся к ней, добавив мягче. — Золотую ауру в этой долине не видели ни разу. Я не собираюсь показывать её первым же встречным ради тридцати человек, которых мы и так положим.

Луна только вздохнула и сделала шаг ближе.

— А если не положите? — спросила она.

— Тогда сюда придёт человек… двадцать, и они будут очень злые. И вот тогда всё, что ты умеешь, окажется очень кстати, — я кивнул на дом, где лежали раненые. — Ты здесь нужнее, чем там.

Луна немного подумала, потом еще раз вздохнула, отвернулась и пошла в дом, ничего не ответив.

Я же проверил своих людей. Все были в боевой готовности.

Уже у ворот, когда люди строились, меня поймала Агата.

Она раздала всё, что у неё оставалось: Ясный взор Соловьёву, Каменную кожу Ярославе и Ивану, четыре шара жидкого огня мне и Климу. Сумка после этого висела на её плече пустой и плоской.

— Больше делать не из чего, — сказала она. — По крайней мере, пока не найдем место под лабораторию.

— На этот раз хватит, — отозвался я.

Агата помедлила, поправила ремень сумки и посмотрела на меня снизу вверх.

— Вы, главное, вернитесь, — попросила она тихо. — Зелья я ещё сварю, а вот вас варить не из чего.

— Вернёмся, — пообещал я.

Агата, несмотря на жизнь в Ордене, была непривычна к постоянным сражениям. Нужно было найти ей место под лабораторию как можно скорее.

Я отдал последние команды. Мы вышли из деревни за три часа до рассвета, в полной темноте, и до Волчьей пасти дошли за полчаса.

Низина оказалась именно такой, как описывал Ефим.

Дорога вытягивалась между двух пологих лесистых холмов и шла по дну шагов двести, прежде чем снова выйти на открытое место. Склоны заросли ельником и подлеском, крутые, но проходимые пешему. Внизу, на дороге, стоял туман по пояс.

Я расставил людей еще до рассвета.

Соловьёв с тремя лучниками ушёл на левый склон — там ельник был реже и обзор шёл до самого дальнего конца низины. Клим со щитами встал поперёк дороги в самом узком месте, у выхода. Восемь человек, считая двоих его калек и троих Кузнецовых, и задача у них была простая: никого не пропустить и не сломаться.

Ярослава с Иваном засели на правом склоне, в подлеске, шагах в пятидесяти от дороги. Им предстояло ударить во фланг, когда колонна упрётся в щиты.

Мы с Громовым и Зарецким остались за спиной у Клима. Тем, кто прорвётся сквозь стену, деваться было некуда, кроме как на нас.

Прохор с Тишкой и двумя мужиками ушли на дальний конец низины и засели там.

Вскоре небо посветлело, и на горизонте показалось несколько фигур.

Дозорные выехали из тумана шагом, растянувшись цепочкой по дороге. По сторонам они поглядывали лениво, без напряжения — явно люди, которые ездили здесь сто раз и ничего не встречали. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Двое из них упали почти одновременно.

Стрела Тишки ударила переднего дозорного в горло, и он завалился набок, зацепившись ногой за стремя. Второго достал кто-то из лучников с левого склона — в бок, под приподнятую руку.

Третий дозорный успел начать разворачивать коня.

Из подлеска выскочил Прохор с двумя мужиками. Дозорный ударил пятками по бокам лошади, попытался развернуть её, но запутался в поводьях, и этого хватило. Его выдернули из седла и добили на земле.

Лошади, оставшись без всадников, шарахнулись в разные стороны. Две ускакали вбок, в сторону холмов, и пропали в подлеске. Третью, ближнюю, Прохор поймал за узду и увёл в ельник.

А еще через полчаса из тумана донеслись новые звуки.

Сначала зашуршали шаги, много шагов вразнобой. Потом заскрипело колесо, противно и на одной ноте. Кто-то впереди отряда хватовских подал голос, коротко скомандовав не растягиваться, и голос эхом прокатился по низине и утонул в тумане.

Колонна входила в Волчью пасть.

Я лежал в подлеске за спиной у Клима и просматривал их аурным зрением по мере того, как они втягивались.

Впереди шли пятеро с копьями и щитами, авангард. За ними плотной кучей человек двадцать. Дальше две телеги, а замыкали несколько пеших и двое конных.

Один из конных был здоровый, в добротном доспехе, и вокруг него переливалась синяя аура. По сторонам он смотрел внимательно, не как остальные. Синий ратник, о котором говорил Мышата.

Я мазнул аурным зрением по второму всаднику, что ехал рядом. Помельче, и аура у него была зелёная, не особенно сильная, на уровне слабого Ворона.

Оба вольных ратника были здесь.

Колонна дошла до середины низины, когда Клим поднял своих.

Восемь человек встали поперёк дороги и сомкнули щиты. Звук от этого разлетелся такой, что его услышали все, и передние бойцы колонны остановились и попятились.

— Стоять! — заорал кто-то из хватовских.

И тогда ударил Соловьёв.

Первый залп ушёл в командиров. Три стрелы разом — одна в конного с зелёной аурой, две в тех, кто был рядом.

Зелёный ратник успел среагировать. Аура вспыхнула вокруг него плотным облаком, стрела отскочила, не пробив защиту, а сам он свалился с коня и откатился под телегу.

Двое рядом с ним упали и не поднялись.

Синий ратник среагировал ещё быстрее. Он не полез в укрытие. Развернул коня, привстал в стременах и заорал так, что перекрыл весь шум:

— Щиты вверх! Левый склон! Первый десяток вперёд, на строй! Второй назад, к телегам!

И колонна послушалась.

Щиты поднялись, и второй залп Соловьёва почти весь ушёл в дерево.

— Иван! — крикнул я.

Ярослава с Иваном рванули вниз по склону.

Иван шёл первым, набирая ход на спуске, и топор он держал наготове. В бок колонны он врубился так, что ближнего к нему хватовского снесло вместе со щитом и с половиной рёбер.

Ярослава двигалась на два шага позади. Красная аура полыхнула, когда она вошла в толпу, и первый удар она сделала не по человеку, а по древку копья, повернувшемуся в её сторону. Древко перерубила, копейщика достала на развороте, прямо в горло.

Строй хватовских в этом месте сложился.

Но синий уже разворачивал вторую половину.

— Держать фланг! Восьмеро направо! Телеги поперёк дороги, живо!

Обозники начали разворачивать телеги, перекрывая себе тыл. Вольный ратник не собирался прорываться через Клима, он строил закрытый короб, в котором наши стрелки становились бесполезны.

Я сорвал с пояса шар жидкого огня, ткнул большим пальцем в руну и швырнул его в переднюю телегу.

Раздался грохот. Телега занялась вся разом, и пламя плеснуло в стороны, на людей, которые её разворачивали. Двое загорелись сразу и заорали. Третий отпрыгнул, но щит у него прихватило огнём, и он его отбросил.

Зарецкий поднялся из подлеска рядом со мной и махнул рукой.

Огненный шар ушёл во вторую телегу. Доски полетели в стороны, лошадь заржала и рванула вперёд, прямо в собственный строй, волоча за собой горящие оглобли.

Хватовские заметались. Кто-то сбивал с себя пламя, катаясь по земле, кто-то отбегал в сторону от лошади, кто-то просто орал.

Стена щитов пошатнулась.

— Клим! — рявкнул я. — Вперёд!

Клим двинулся короткими шагами, прихрамывая, и его люди пошли с ним, не разрывая щитов. Две стены сошлись и ударились друг о друга, только с одной стороны люди горели и метались, а с другой подходили свежие.

Первого хватовского они просто задавили и прошли по нему. Второго Игнат Кузнецов достал через щель, тычком меча в живот.

Я нашёл глазами синего ратника.

Он был в тридцати шагах, у горящей телеги, и всё ещё командовал. И его слушались — вокруг него сбилось человек десять, и они держались, хотя всё вокруг разваливалось. Его синяя аура растеклась по бойцам, и они увереннее держали строй и не паниковали.

Пока он жив, они будут держаться.

Я использовал Тёмный шаг и вышел из тени в трёх шагах от него. Вот только вольный ратник это почувствовал раньше, чем я ударил. Он развернулся, и его меч встретил мой на середине замаха.

Сработал он хорошо. Первый мой удар он увёл в сторону, от второго увернулся, третий встретил и ответил, и ответил быстро — я едва успел уйти корпусом, и остриё прошло вдоль нагрудника, царапнув железо.

Верхний Ворон, а может, и нижний Волк.

После Искры я и сам просел до середины Волка, и разница между нами оказалась не такой, как мне хотелось бы.

Кто-то из его людей сунулся ко мне сбоку с топором. Я прыгнул в сторону, разорвав дистанцию с синим, и на развороте рубанул нападавшего Чёрным клинком. Аурный снаряд прошёл ему через грудь, и хватовский осел на землю, а потом завалился набок.

Синий это увидел.

— У него чёрная аура! — заорал он.

Я не дал ему командовать дальше, и вложился всерьёз.

Чёрное пламя пошло по клинку, я рванул вперёд и следующий удар синий ратник снова принял на меч. Только меч не выдержал. Клинок треснул поперёк, у самой середины, и обломок улетел куда-то в туман.

Вольный не отступил. Схватил меня за запястье левой рукой, и хватка у него была железная, и он попытался вывернуть мне кисть.

Я ударил его лбом прямо в лицо.

Нос хрустнул, он мотнул головой, и хватка ослабла ровно настолько, чтобы я вырвал руку. Второй клинок вошёл ему под мышку, снизу вверх.

Вольный ратник захрипел и повалился на меня. Я толкнул его, он завалился назад и рухнул на землю.

Синяя аура погасла, и усиление бойцов вокруг, державшееся на ней, погасло вместе с ней.

Как только командир упал, хватовские сообразили, что дело кончено.

Спереди на них шла стена щитов и давила. Сзади горели телеги вместе с теми, кто не успел отскочить. С левого склона одна за другой прилетали стрелы, а Зарецкий добавлял огнём, и каждый его удар выжигал по пятну в толпе.

Оставался правый склон, где дралось всего двое. Туда они и повалили, всей кучей.

Иван встретил первого обухом в грудь, проломив ему грудину. Ярослава достала второго и третьего, но отступающих было слишком много, и они уже не дрались. Они бежали, отпихивая друг друга и не глядя по сторонам.

Часть прорвалась мимо, вверх по склону, и полезла через подлесок.

— Уходят! — крикнул Соловьёв сверху.

Я побежал вперёд.

Тёмный шаг перенёс меня вперед, а затем ещё раз. Наверху, за холмом, начинался редкий лес, и в нём уже мелькали улепётывающие спины.

Один из хватовских бежал последним и всё время оглядывался, поэтому налетел плечом на ствол и потерял ход. Я достал его через десяток шагов — клинок вошёл под лопатку, и хватовский ткнулся лицом в опавшую листву.

Двое других остановились и развернулись, решив драться вдвоём. Ничего умнее они придумать не могли.

Тот, что справа, ударил сверху. Я принял его выпад на клинок и оттолкнул его, а второй в это время сунулся сбоку с ножом. Чёрный панцирь принял лезвие на плечо, и нож соскользнул по нему, не оставив даже царапины на коже. Я перехватил руку с ножом, вывернул и сломал в локте. Мужик бешено заорал.

Первому я вбил клинок в горло, и он захлебнулся. Второго, со сломанным локтем, добил уже на земле.

Ещё один бросил меч и упал на колени раньше, чем я до него дошёл. Этого я оставил в живых.

Но две последние фигуры мелькали на достаточном расстоянии. Они выскочили на дорогу уже на дальнем выходе из низины, там, куда утром убежали лошади убитого дозора. Одну из них они нашли, и второй вскочил позади первого, кое-как, боком, и лошадь пошла на север тяжело, под двойным весом.

Я послал им вслед Чёрный клинок.

Промазал. Расстояние оказалось слишком большим, а они как раз ушли за поворот. Второй раз бросил Чёрный клинок, но он ушёл выше, лишь срубив ветку над дорогой.

Догонять их Тёмным шагом смысла не было. Двое ушедших, пусть и верхом, ничего уже не меняли.

Я вернулся в низину, ведя перед собой того, кто сдался. Всё было кончено. Телеги догорали, дым стелился по дну и мешался с туманом, и дышать было тяжело.

Ушло человек пять или семь, точнее сказать я не мог. Двое от меня верхом, остальные через бурелом, врассыпную. Считать я их не стал, только прикинул по мёртвым телам.

На дороге лежали остальные.

Зелёного ратника нашли под телегой, где он засел в самом начале. Громов стоял над ним и вытирал клинок о полу чужого плаща, и по тому, как он это делал, вопросов не оставалось.

Я оставил с Громовым пленного и пошёл по низине, проверять своих.

Ярослава с Иваном справились отлично. Вражеские бойцы, даже под синей аурой, были им не ровня. Зарецкий старался потушить пламя на одной из телег, чтобы найти что-нибудь полезное из трофеев. Оружие и доспехи его интересовали мало.

Клим Ворона стоял у самого края разбитого строя, опершись на палку, и смотрел вниз. У его ног лежал один из тех двоих, кого он привёл. Мужик, у которого не разгибалась правая рука. Он лежал на спине, рядом валялся расколотый деревянный щит, а в груди у него торчал обломок копья.

Клим не говорил ничего, просто стоял рядом. Я тронул его за плечо и пошёл дальше.

Тишка сидел на земле в двадцати шагах, у выхода из низины, рядом с одним из своих лучников. Того звали Никиткой, и ему было лет восемнадцать. Его достали техникой — кто-то из хватовских вольных ратников, ударил через дорогу, и грудина у парня была вскрыта от ключицы до рёбер, и оттуда толчками лила кровь.

Соловьёв пытался использовать перевязки, но дело было плохо. Он только сурово посмотрел на меня и покачал головой.

Но Никитка был ещё жив.

Он смотрел на Тишку и что-то говорил, вернее, пытался, но выходил только клёкот. Тишка держал его голову обеими руками, наклонившись близко, и повторял:

— Погоди, погоди, сейчас Луна придёт, она чего хочешь зашьёт, ты погоди…

Я подошёл и посмотрел на рану. Тут не помогла бы ни Луна, ни Пантелеймон, ни все зелья Агаты вместе взятые.

— Тишка, — сказал я. — Встань.

— Он же дышит ещё!

Я взял его под мышки и поднял. Он сопротивлялся, но вяло, потому что сил у него уже не было, и когда я поставил его на ноги, он всё равно потянулся обратно.

Я развернул его к себе и хлопнул по плечу. Крепко, один раз.

— Ты всё сделал правильно, — сказал я. — Он бы без тебя лежал тут один.

Тишка хотел что-то ответить, но не смог.

Мимо шёл Прохор, и я толкнул к нему парня.

— Забери его, — приказал я.

Прохор молча обнял Тишку за плечи и увёл.

Я вернулся к Никитке, присел рядом и вынул нож.

Его глаза медленно затухали, а лицо было бледным как полотно. Не думаю, что он что-то видел. Я ударил его ножом и хрип прервался, а глаза окончательно помутнели.

Соловьёв поднялся на ноги и тяжело вздохнул. Я покачал головой. Не ожидал я первых потерь так быстро, но это и была разница между ратниками и обычными людьми.

Ярослава подошла к нам. Меч у неё уже был убран, а правая рука по локоть перепачкана кровью.

— Это чужая, — сразу сказала она и посмотрела на мертвого паренька. — Этот синий ратник тот ещё ублюдок. Если бы не он, вся эта орава разбежалась бы в одно мгновение.

— Он был неплох, — нехотя признал я.

Соловьёв взял тело Никитки и понёс к нашим. Ярослава посмотрела на меня, а потом на дорогу, где догорали телеги.

— Что дальше делаем? — спросила она.

— Собирай людей, — приказал я. — Раненых и мёртвых отправим в Браневку, всех остальных сюда. Мы идём в Озёрполь.

Раненых отправили обратно в Браневку с двумя мужиками из Климовых, а вместе с ними тех пленных, кто мог идти. Первуше Кузнецову досталось копьём в бедро ещё в самом начале, когда стена щитов сошлась с хватовскими, и рану ему перетянули прямо на дороге. На волокушу он лёг только после долгого спора и ругался, что его тащат, как покойника. Братья тащили молча.

Остальные пошли на северо-восток.

Марш вышел злым. Люди после боя, половина в чужой крови, у Ивана бровь рассечена и заплывает, у Клима нога после долгого стояния в строю совсем перестала гнуться, и он ехал, вцепившись в седло. Но шли быстро, потому что каждый час работал против нас.

Дорога тянулась вдоль Мутницы, потом отходила от неё и шла открытым местом. Долина здесь расстилалась широко: пологие холмы, редкий перелесок, поля, которые не пахали многие годы зарастающие сорняком. Справа, далеко на горизонте, темнела гряда, за которой начинались Дикие земли, а прямо по ходу небо становилось всё светлее, там лежала вода.

К полудню впереди заблестело и показался Озёрполь.

Стылое озеро открылось сразу и целиком, серое и плоское, с полосой камыша вдоль ближнего берега. У самой воды поднимался дым — не один столб, а много, вразнобой.

Мы свернули с дороги и поднялись на холм в полуверсте от города, пешими, оставив лошадей в низине. Наверху залегли в кустарнике.

Город лежал внизу как на ладони.

Дворов в нём было меньше сотни — я прикинул на глаз и мог ошибиться на десяток в любую сторону. Стояли они вдоль берега двумя изогнутыми улицами, и между улицами тянулась площадь, широкая и пустая, с несколькими навесами по краю. Явно рынок.

Стен не было. Городок обнесли изгородью из кольев, переплетённых лозой, и изгородь эта в трёх местах просела и завалилась внутрь, и латать её никто не спешил.

У воды стояла пристань. Маленькая, на десяток свай, с двумя лодками и одной плоскодонной баржей, вытащенной на берег кверху днищем. Дальше по берегу лежали сети на кольях, и возле них возились местные.

Ближе к середине города поднималась крыша повыше прочих. Большой дом, крепкий, каменный снизу и бревенчатый сверху. Единственный такой в округе.

— Вон там они и сидят, вашблагородие, — сказал Прохор, лежавший рядом. — Больше негде.

Люди Хвата были заметны и без Ясного взора. Двое стояли у пристани и никуда не торопились. Ещё двое сидели на краю рыночной площади, на бревне, и один из них что-то жевал. Оружие при всех, но развешано как попало.

А на воротах, там, где дорога входила в город, сидели двое мужиков в крестьянском. Ни одного бойца.

— Ворота-то они кому оставили? — Соловьёв даже приподнялся на локтях. — Тим, там мужики сидят. Обычные, с палками.

Я смотрел вниз и не верил.

Городок был бедным, это я видел. Городок был маленьким. Но за ним никто даже не смотрел — ни дозора, ни поста, ни человека на изгороди. Хват вытянул отсюда людей в крепость и не оставил взамен ничего, кроме привычки местных бояться.

— Прохор, Тишка, — сказал я. — Пойдёте внутрь первыми. Представьтесь охотниками, скажете зашли продать мелкие трофеи и купить соли. Тишка, лук не прячь, у охотника лук на виду, это нормально. Осмотритесь и встаньте так, чтобы видеть большой дом.

Прохор кивнул и начал сползать с холма. Тишка последовал за ним.

— Соловьёв, найди себе место снаружи изгороди, откуда достанешь до площади и до пристани. Сигнал я дам. Как увидишь чёрную ауру над камышом — бей.

— Понял, — отозвался Соловьёв.

— Клим, остальные с тобой, — приказал я. — Встанете у дороги, за поворотом, чтобы с ворот не видели. Как услышите шум, входите бегом и занимаете улицы.

Клим прикинул расстояние и хмуро потёр колено.

— Быстро я не побегу, — извиняющимся тоном сказал он, — господин барон.

— Тебе и не надо. Пусти вперёд Кузнецовых, сам иди следом и держи порядок.

Я повернулся к Олафу и Ярославе.

— А мы зайдём с воды.

Ярослава посмотрела на серую гладь озера и поморщилась.

— Холодно ведь, — невесело отозвалась она.

— Зато с воды нас не ждут вообще.

Доспехи мы оставили в низине, у лошадей.

Я снял нагрудник, наплечники и всё, что могло утянуть на дно, и остался в поддоспешнике и с двумя клинками на поясе. Олаф стянул кольчугу одной рукой, ловко, привычным движением — он это делал не первый раз в жизни. Ярослава завязала рыжие волосы в тугой узел на затылке.

К воде мы вышли в версте от города, ниже по берегу, где камыш подступал вплотную.

Вода оказалась именно такой, какой бывает горное озеро в начале весны. Она обожгла ноги через сапоги, потом бёдра, потом добралась до груди, и на этом дыхание сбилось окончательно. Я слышал, как позади втянула воздух сквозь зубы Ярослава.

— Не булькайте, — сказал Олаф вполголоса. — Звук по воде идёт далеко.

Мы пошли вдоль берега, по грудь в воде, прикрываясь камышом.

Дно уходило то вниз, то вверх, под ногами скользили камни, и раз я провалился по горло и едва не потерял равновесие. Камыш шуршал от каждого движения, и приходилось раздвигать его руками, а не переть напролом. Сотню шагов мы прошли небыстро, и к концу этой сотни зубы у меня начали стучать.

У самой пристани камыш кончался, и дальше был открытый берег.

Я поднял руку, останавливая своих, и осторожно приподнялся, выглядывая поверх стеблей.

Двое бойцов стояли на пристани, спиной к воде. Один опирался на копьё, второй сидел на свае и болтал ногой. Между ними шёл ленивый разговор, из которого до меня долетало через слово.

— … Хват… собрать… не стоит…

От нас до них было шагов сорок открытой воды и берега.

Я показал знаком: ныряем.

Ярослава набрала воздуха. Олаф глубоко вдохнул и опустился первым, придерживаясь единственной рукой за кусок затопленной ловушки для рыбы.

Мы прошли эти сорок шагов под водой, отталкиваясь от дна и цепляясь за что попало. Вода была мутной и холодной до звона в ушах. Я вынырнул под самым настилом пристани, между сваями, и вдохнул медленно, чтобы ненароком не хрипнуть.

Над головой скрипели доски и продолжался тот же разговор.

— Куда он нас потащит? Мы здесь нужнее.

Ярослава вынырнула через мгновение, слева от меня, с мокрым лицом и стиснутыми зубами. Олаф вышел последним и без единого звука.

Я поднял руку над водой, между стеблями камыша, и выпустил из ладони клок чёрной ауры. Он поднялся невысоко, на локоть, и растаял.

Больше и не требовалось.

Стрела Соловьёва отправилась в полёт через три удара сердца.

Она ударила того, кто сидел на свае, в основание шеи, и он свалился с пристани в воду в двух шагах от меня, подняв фонтан брызг.

Второй боец развернулся на звук.

Я выскочил из-под настила и поднялся на пристань в один рывок. Он успел развернуть копьё, но я был уже вплотную, и копьё в упор это палка. Клинок вошёл ему под рёбра снизу, и я перехватил его за плечо, чтобы он не грохнулся. Затем мягко опустил тело на доски.

С площади донёсся крик, потом ещё один, и топот.

— Пошли, — сказал я.

Мы вышли с пристани втроём, мокрые до нитки, и город открылся вокруг.

Улица была узкая, между заборами, под ногами чавкала грязь. Слева тянулись огороды с прошлогодней ботвой. У колодца стояла баба с коромыслом и смотрела на нас, разинув рот: трое вооружённых людей, с которых текло, шли от воды посреди бела дня.

Мимо неё мы прошли молча.

На площади уже дрались.

Двое хватовских, что сидели на бревне, успели встать и вытащить оружие, и Прохор с Тишкой навалились на них с двух сторон. Тишка стрелял в упор, шагов с пяти, и влепил бородатому стрелу в бедро. Прохор просто сшиб второго с ног и придавил коленом.

Со стороны ворот бежали Кузнецовы, и мужики с палками разбегались от них в стороны.

Из дверей большого дома выскочили трое.

Первым выкатился рыжий, в кожаном нагруднике поверх рубахи, и заорал что-то, увидев нас:

— Сукины дети! Какого…

Ярослава ушла вперёд рывком, красная аура полыхнула, и она достала его раньше, чем он успел договорить. Рыжий захлебнулся кровью.

Второй мужик, здоровый и в кольчуге, оказался умнее. Он попятился и захлопнул дверь изнутри.

Третий бросился в переулок. Он был не в доспехе, а в простой рубахе, босой, и бежал так, будто его тут все знали. Мужик как мужик, из местных.

Я не успел даже двинуться. Жёлтая вспышка мелькнула над крышами, и бегущий кувыркнулся в грязь на середине переулка и больше не встал. Через несколько мгновений всё стихло.

По итогу, троих взяли на площади, двое лежали на пристани, ещё один в переулке. Оставшиеся заперлись в доме. Тех, кто заперся было немного. Считая по тому, что мы видели, человек семь или восемь. Но дом был крепкий, каменный по низу, с узкими окнами и тяжёлой дверью, и лезть туда в лоб означало положить своих.

Я расставил людей по улицам вокруг и стал ждать.

Озёрполь приходил в себя медленно.

Сначала не выходил никто. Потом стали открываться двери, и люди выглядывали, а увидев вооружённых людей на улицах, закрывались обратно. Потом кто-то самый смелый вышел на крыльцо и остался стоять.

К нам никто не подходил. Местные смотрели на нас так же, как смотрели бы на любых других вооружённых людей, которые пришли и убили тех, кто был здесь раньше. Без радости и без надежды.

Я стоял на площади, мокрый и злой, и понимал, что взять город оказалось проще, чем всё, что будет дальше.

Дверь большого дома приоткрылась только где-то через час.

Оттуда высунули палку с намотанной белой тряпкой и потрясли ею. Потом появился человек, без оружия, с поднятыми руками, и вышел на два шага.

— Хотим говорить! — сказал он.

Я подошёл ближе.

— Говори, — сказал я спокойно.

— Пусть придёт кто из городских, — выпалил мужик и облизнул губы. — Кто-нибудь, с кем дело иметь можно. Через него и сговоримся.

— Так не пойдёт. Дело вы будете иметь со мной, — я шагнул ещё ближе. — Или вам не передали, что барон приехал на свою землю?

— Было дело, — он не стал отпираться. — Только барон у нас в Вельче сидит, а ты кто такой, нам неведомо.

— Скоро станет ведомо, — холодно отозвался я.

Мужик набрал воздуха и заговорил громко, на всю площадь, так, чтобы слышали и наши, и городские:

— У нас в подполе горная руда лежит! Три бочки, и вся заряженная! Полезете — подожжём, и от вашего Озёрполя половина улиц по брёвнышку разлетится! Нам-то помирать всё одно, а вам с городом что делать останется?

По площади прошёл гул.

Из ближних дворов повысовывались головы. Баба с коромыслом, которая так и не дошла до дома, села на землю прямо там, где стояла. Кто-то из мужиков в дальнем конце улицы попятился и потянул за собой сына за рукав. Двое стариков у забора начали быстро креститься на восточную сторону.

Слух о трёх бочках пошёл по городу быстрее, чем мужик договорил.

Он не блефовал. Либо блефовал так, что проверять не хотелось. Заряженная руда в подполе каменного дома посреди деревянного города могла снести всё до самой воды.

— Ищите городского, — сказал он и ушёл обратно за дверь.

Я отправил Соловьёва с Прохором искать того, кого местные назовут сами.

Сам же подозвал Зарецкого:

— Пока будем говорить, присмотрись к дому. Мне нужно знать, есть ли у них заряженная руда.

— Сделаю, — бодро отозвался Зарецкий.

Соловьёв с Прохором вернулись быстро, и не одни.

Человек, которого они привели, шёл сам, без понуждения, и по дороге о чём-то спрашивал Соловьёва. Высокий, худой, лет сорока, в добротном кафтане, особенно по здешним меркам. Лицо длинное, гладко выбритое — редкость в этих краях. Держался прямо и на моих людей смотрел без страха, хотя при этом и без вызова.

Подойдя, он остановился в трёх шагах и поклонился. Не в пояс, но и не небрежно.

— Радим Хлопов, ваше благородие, — раздался мелодичный голос. — Управляющий городским хозяйством, поставлен ещё при прежних господах.

— Тимофей Темников, — отозвался я. — Барон Озёрполя.

Я развернул перед ним грамоту.

Хлопов взял её обеими руками, аккуратно, за края и прочитал. Читал он быстро и глазами, а не по слогам, и на печать посмотрел в последнюю очередь.

Грамотный. И не в первый раз держит имперскую бумагу.

— Настоящая, — сказал он, возвращая грамоту и снова наклоняя голову. — Простите мою прямоту, ваше благородие, но нынешнего дела она не решает.

— Объяснись, — сухо отозвался я.

— В том доме сидят люди, которые служат человеку, называющему себя бароном Тарусиным, — Хлопов сложил руки перед собой. — Он объявил себя владельцем этой земли по праву крови. Собирает подать, чинит дорогу к перевалу, гоняет разбойников. Плохо гоняет, но гоняет.

— Он не Тарусин, — возразил я.

— Возможно, ваше благородие. Я его родословной не занимался и доказательств ни за, ни против не видел, — Хлопов помолчал, подбирая слова. — Но если род не пресёкся и наследник жив, то земля не была выморочной. А значит, канцелярия могла ошибиться. И тогда получается два законных права на одну землю, а такое решает не меч, а имперский суд.

Я молча слушал Хлопова. Говорить, надо признать, он умел.

— Я предложил бы отпустить тех, кто в доме, — осторожно сказал Хлопов. — Пусть уходят в крепость. А после послать в Москву и запросить решение. Полгода, может, год, и всё встанет на свои места, законно и без крови. Город это переживёт.

Он говорил спокойно и разумно, и в его словах не было наглости или подвоха. Он действительно предлагал лучшее, что видел.

Я дал ему договорить и подошёл ближе.

— Хлопов, — сказал я. — Слушай меня внимательно, потому что повторять я не стану.

Он замер.

— Эта земля моя. Моя по праву сильного, и грамота тут только для порядка. Настоящий Хват Тарусин или самозваный, меня не заботит, хотя я уже знаю ответ. Всякий, кто на мою землю покусится, живым из неё не уйдёт.

— Ваше благородие…

— Я не закончил, — прервал его я, не повысив голоса. — Тех, кто сидит в доме, я вырежу. Всех до последнего, с бочками или без. Потом я перекрою дороги, и Вельча просидит без хлеба ровно столько, сколько у Хвата есть запасов, а после его люди сами вынесут мне его голову. А тебя, Хлопов, я отправлю на плаху как подельника мятежника. Именно так это и будет выглядеть в бумагах, и никакой суд с этим спорить не станет.

Хлопов побледнел. Это было заметно даже при дневном свете.

— Если ты рассчитывал усидеть где-то между мной и Хватом, — закончил я, — то не выйдет. Здесь только одна сторона.

Хлопов молчал несколько мгновений, и я видел, как он судорожно соображал.

— Я вас понял, ваше благородие, — сказал он наконец, и голос у него был спокойным, хотя дался ему этот тон непросто. — Дозвольте тогда сделать иначе. Я поговорю с теми, кто в доме, и выясню, чего они хотят на самом деле. Может статься, там не все готовы помирать за Хвата, а знать, чего они просят, вам полезнее, чем гадать.

Это было разумно, и это была попытка остаться полезным.

— Один шанс, — сказал я. — Дальше решаю я.

— Этого достаточно, ваше благородие.

Радим Хлопов поклонился и уже собрался идти, но я его придержал.

— В городе есть храм? — поинтересовался я.

Хлопов не ожидал такого поворота, однако сохранил спокойствие.

— Есть, ваше благородие, — он прочистил горло. — На северном конце, у самой воды. При нём отец Николай, он тут дольше всех живёт.

Я повернулся к своим.

— Никого не выпускать и не впускать, — приказал я. — Если попробуют выйти с бочками — убить всех, не разбираясь.

Ярослава кивнула.

— А переговоры? — спросил Хлопов.

— Переговоры подождут моего возвращения.

Я посмотрел на дом. Изнутри так и не было ни следа движения. Зарецкий тем временем осторожно работал, укрывшись в соседнем переулке. У меня как раз было время, чтобы добраться до нужных бумаг. И Хлопова я собирался придержать.

Я развернулся и зашагал в указанном направлении.

Северный конец города оказался тише южного. Дворов здесь было меньше, они стояли реже, и между ними уже проглядывала вода. Храм я нашёл сразу, потому что перепутать его было не с чем.

Низкий сруб на каменном основании, вросший в берег у самой воды. Брёвна почернели от времени и стали похожи на камень. Перед входом стояли три деревянных столба в человеческий рост, обточенные ветром до гладкости, и на каждом были вырезаны знаки. Руны старше букв.

К столбам были привязаны лоскуты. Много, сотни, разных цветов, выцветших до серого. Ветер с озера шевелил их всех разом.

Дверь была открыта.

Внутри пахло дымом, сухими травами и старым деревом. Свет падал через два узких окна и через дыру в кровле над очагом. Вдоль стен тянулись полки, а на полках лежали вещи: ножи, кольца, детские игрушки, гребни, обломок меча.

У очага сидел старик. Он был очень стар и очень худ, в простой рубахе до пят, подпоясанной верёвкой. Волосы белые, редкие, борода до груди. Руки лежали на коленях, и кисти у него были крепкие.

Когда я вошёл, он повернул голову. Глаза у него были молочно-белые. Оба. Он выглядел так, как и описывал его Ефим.

— Проходите, — сказал старик и указал на лавку у стены. — Садитесь, гость дорогой. Обогрейтесь у огня, с вас вон вода течёт.

Он поднялся с удивительной для его лет лёгкостью и пошёл к очагу, не касаясь стен и ничего не задевая.

— Простите, что не встретил, как подобает, — продолжил он, подкидывая полено. — Я слыхал шум с площади, да ноги мои теперь ходят не так скоро, как хотелось бы. Стало быть, вы от нового барона. Весть-то до нас дошла ещё третьего дня, только я вас так скоро не ждал.

— Я не за беседой пришёл, отец Николай, — отозвался я. — Мне нужна книга с записями о Тарусиных.

Старик выпрямился и повернулся ко мне.

— Что ж, — сказал он без всякого удивления. — Книга у меня есть. Одна такая, и другой не будет.

Он пошёл вдоль стены, ведя пальцами по краю полки, и остановился у дальнего конца.

— Занятно, — проговорил он, шаря на полке. — До вас сюда за ней уже приходили. Года два тому назад, а может, поболе, память моя нынче путает. Человек пришёл, и от него магией веяло. Магией и смертью, я это различаю лучше, чем лица. Я ему показал то же самое, что покажу вам. Он ушёл довольным.

— И вы не отдали ему книгу? — спросил я.

— Нет, — старик покачал головой. — Он и не просил. Смотреть смотрел, а с собой не унёс.

Старик вытащил с полки что-то тяжёлое, обернулся и провёл рукавом по обложке, сбивая пыль.

— Родовая летопись Тарусиных, — объявил он.

Книга была большая, в потрескавшемся кожаном переплёте, с медными углами, позеленевшими от времени. Корешок треснул, и его подшили заново, грубо, суровой нитью.

— Со дня, когда первый из них поставил здесь дом, и до дня, когда последнего снесли на костёр, — сказал отец Николай с заметной грустью в голосе. — Всё, что было, в ней записано. Рождения, смерти, свадьбы.

Он протянул книгу мне.

— Я забираю её как барон этой земли, — сказал я.

— Так и берите, ваше благородие, — старик пожал плечами. — Она ведь не моя. Она этой земли, а земля теперь ваша. Читайте на здоровье.

Я взял книгу. Она была тяжелее, чем выглядела.

Отнёс её к окну, где света было больше, положил на подоконник и раскрыл ближе к концу, где страницы желтели сильнее всего.

Почерк был мелкий, ровный, с наклоном. Я вёл пальцем вниз по странице и читал. И дошёл до последнего поколения.

Пальцы сами сжались на краях переплёта, и старая кожа скрипнула под ними. Чёрная аура шевельнулась внутри и пошла наружу, к рукам, и мне пришлось усилием загнать её обратно.

За спиной отец Николай негромко произнёс:

— Стало быть, вы, ваше благородие, нашли, что искали.

Мне пока было не до разговоров.

Записи шли одна за другой, ровным мелким почерком, и последние страницы были заполнены плотно, без просветов.

Игнатий Саввич Тарусин, глава рода. Женат единожды, вдовец. Сыновья Пётр и Афанасий, оба преставились в один год, весной и осенью. Дочь Аграфена, померла ещё раньше, девицей.

А ниже, отдельной строкой, той же рукой:

«Того же лета рождён младенец мужеска полу, Гордей, рождённый от Игнатия Саввича Тарусина и девицы Аксиньи, дворовой».

И год.

Судя по нему, прошло двенадцать лет с тех пор, как род пресёкся. От того года до нынешнего дня — двадцать четыре, может, двадцать пять лет.

Хвату же, насколько я знал от Ефима, было под сорок.

— Не совсем, — ответил я на повисшую в воздухе фразу Николая. — Старик, что стало с мальчишкой?

Старик у очага подкинул в огонь ветку, и та затрещала, прежде чем он ответил.

— Забрали его. Мать, Аксинья, померла родами, а растила его её сестра, тут же, в Озёрполе. Я его помаленьку воспитывал и грамоте учил, — в голосе Николая прозвучала улыбка. — Смышлёный был, любопытный. Всё спрашивал, отчего вода в озере стылая, а летом всё равно рыба идёт.

Я молчал и не мешал старику погружаться в воспоминания.

— Потом люди приехали, — вздохнул николай. — Той же осенью, как Игнатия Саввича снесли на костёр.

Старик повернул ко мне свои белые глаза.

— Я их не видел, глаза мои к тому времени уже отказали. Но стоял вот тут, у порога, слышал, как они с сестрой Аксиньи говорили. Недолго говорили. Потом дали ей денег, и она отдала мальчишку.

— Кто это был? — спросил я.

— Не назвались, — покачал головой он. — А вот запах я запомнил, ваше благородие. От них пахло так же, как от того, кто через два года пришёл за книгой. Магией и смертью. Одинаково пахло что от одних, что от других.

Я захлопнул летопись.

Гордей Тарусин. Двадцать пять лет. Он был забран двенадцать лет назад, сразу после того, как род пресёкся.

Значит, Хват врал с самого начала, по возрасту он не подходил никак. Но врал он не на пустом месте. Он знал про бастарда достаточно, чтобы сообразить, как этим воспользоваться.

А настоящий наследник моей земли ходил где-то живой. Или не ходил. Двенадцать лет в руках Ковена — это долго.

— Книгу я забираю, — сказал я, сунув летопись под мышку.

— Берите, — Старик кивнул и добавил, помолчав: — Только вот что. Ежели тот мальчонка ещё жив, ему тут никто не обрадуется. Ни Хват, ни вы, ни соседи ваши.

Я поднялся на ноги.

— Плохо это, — вздохнул Николай напоследок.

Я вышел из храма и пошёл обратно к площади.

Зарецкий встретил меня в переулке, в двух дворах от большого дома. Он сидел на корточках у чужого забора, приложив ладонь к земле, и поднялся, когда я подошёл.

— Есть руда. Три бочки, может, четыре, точнее не скажу через камень. В подполе, у северной стены, — он отряхнул колени и добавил, не дожидаясь вопроса: — Но не заряженная. Сырая. След от неё без всплесков, заряженная фонит иначе, её за версту слышно.

— Хорошо, — отозвался я.

— Только руду всё равно взорвать можно, — Зарецкий прикинул в уме. — Растолочь, ссыпать в горку, поджечь чем-то жарким, но с одной лучины горная руда не занимается. Четверть часа работы, может, чуть меньше, если они там все разом возьмутся и знают, что делают.

Меня этот срок устраивал.

— Я всё решу быстрее, — ответил я.

А затем направился к нашему переговорщику. Хлопов ждал меня у самой площади и шагнул навстречу, едва завидев.

— Ваше благородие, я говорил с ними через дверь. Требуют свободный выход всем восьмерым, оружие оставить при себе и трёх лошадей, — он выдержал крохотную паузу. — Иначе руду жечь грозятся.

— А как же иначе, — сказал я и пошёл к дому.

Ярослава перехватила меня на середине площади. Она догнала меня.

— Я с тобой пойду, — сказала она. — Можно? Там восемь человек и бочки под ногами.

— Руда у них сырая, — уточнил я, не сбавляя шага.

— Мне от этого не легче. Ты войдёшь, они захлопнут дверь, и мы будем стоять снаружи и слушать, как ты там дерёшься.

— Именно это и произойдёт, — отозвался я.

— Тим…

— Стоять под дверью можно неделю, — перебил Ярославу я. — Штурмовать в лоб, если внутри есть местные — приговор. Но они не хотят умирать за него, просто не знают, как выйти.

— А если знают и всё равно не хотят выходить? — осторожно спросила Ярослава.

— Тогда я их убью, — невозмутимо сказал я. — На это мне времени хватит с запасом.

Ярослава смотрела на меня ещё мгновение, потом отступила в сторону.

— Хорошо, — вздохнула она. — Только пусть Иван встанет у двери с топором. Лишняя пара рук у входа никому не помешает.

— Пусть встанет, — согласился я и подошёл к двери.

Постучал рукоятью клинка. Трижды, неторопливо.

— Открывайте, — коротко приказал я. — Барон пришёл говорить.

За дверью некоторое время молчали. Потом раздался шорох и заскрежетал засов.

Помещение было большим, но заваленным: лавки сдвинуты к стенам, стол опрокинут набок и подпёрт к двери, на полу солома и объедки. Окна узкие, закрытые ставнями изнутри, и свет пробивался тремя полосами.

Внутри пахло потом, гарью и страхом.

Восемь человек стояли полукругом, и у всех восьмерых было оружие.

Впереди — здоровяк в кольчуге, тот самый, что захлопнул дверь днём. Лет тридцати пяти, бритый череп, густая борода, и в руках он держал секиру на короткой рукояти.

Справа от него, у лестницы в подпол, топтались двое бойцов с зажжёнными лучинами.

Остальные пятеро стояли по бокам, и вот эти пятеро мне и были интересны. Двое из них держали оружие так, как держат его люди, которые взяли его в руки недавно и без охоты. Один был совсем молодой, лет двадцати, в холщовой рубахе без всякого доспеха. Ещё один, сутулый мужик за сорок, с крестьянскими руками.

Явно местные.

Я вошёл, и дверь за мной закрыли.

— Смелый, — бросил здоровяк.

— Занятой, — ответил я и огляделся, не торопясь, остановив взгляд на тех бойцах, что с лучинами. — Чтобы зажечь руду в подвале, вам нужно четверть часа и трое человек внизу, а наверху вас останется пятеро.

Здоровяк не ответил, но я увидел, как один из тех, с лучинами, покосился на лестницу.

— За эти четверть часа я перебью здесь всех, — спокойно продолжил я.

— В расчётах ошибся, — оскалился здоровяк и перехватил секиру поудобнее. — У нас внизу ещё трое.

— Как скажешь, — пожал плечами я.

А затем шагнул вперёд, в середину полукруга, и бойцы невольно прижались к стенам.

— Здесь стоят люди Хвата и люди из Озёрполя, — сказал я громко, чтобы слышали все восемь. — Я знаю, кто есть кто, потому что оружие в руках говорит громче слов. Тем, кто из города: выходите. Сейчас, через эту дверь, без оружия. Вам ничего не будет, вернётесь в свои дворы, и ни один человек вам не припомнит, что вы у Хвата служили. Мне нужны люди, а не покойники.

— А нам чего ждать? — подал голос кто-то из задних.

— Уйдёте пешком в Вельчу, — сказал я. — Без оружия и без лошадей. Расскажете Хвату, что его город взят, а из тех, кого он тут оставил, половина ему больше не служит. Живыми уйдёте. Мне ваша смерть ничего не даёт.

— Складно поёшь, — процедил здоровяк. — Только выйдем мы за дверь, и там нас положат.

— Если бы я хотел вас положить, я бы не заходил внутрь один.

Молодой паренёк в холщовой рубахе шевельнулся.

Он посмотрел на здоровяка, потом на дверь, потом опять на здоровяка, и было видно, как он сомневается.

— Митяй, я домой пойду, — сказал он тихо.

— Стой где стоишь, — приказал Митяй.

— У меня мать, больная — молодой паренёк сделал шаг вбок. — Она с осени не ест толком. Я в дружину пошёл, чтоб пайка была, а не чтоб тут за тебя помирать.

— Я сказал, стой! — прорычал Митяй.

Сутулый мужик с крестьянскими руками положил свой топор на пол. Просто разжал пальцы и опустил.

— И я пойду, — сказал он глухо. — Мне до дому три улицы.

Митяй развернулся к ним, и вот тут он совершил ошибку. Отвлёкся от меня.

Я использовал Тёмный шаг и вышел из тени в шаге от него и перехватил древко на замахе. Секира замерла. Митяй рванул её на себя, но не сдвинул.

Я выпустил ауру.

В закрытом помещении, вплотную, чёрная аура ведёт себя иначе, чем на воздухе. Ей некуда расходиться, и она заполняет собой всё разом. Три световые полосы от ставен погасли. Воздух загустел так, что дышать стало трудно. Солома на полу почернела и свернулась.

Кто-то вскрикнул. Лучина у лестницы упала и потухла.

Митяй отпустил секиру и попятился, но пятиться ему было некуда, за спиной у него была стена.

— Значит, — произнёс я, — решение ты принял.

Митяй всё-таки успел выхватить нож из-за пояса.

Но клинок уже вошёл ему под подбородок снизу, через горло, и вышел выше. Я придержал тело за плечо и опустил на пол.

Второй, из хватовских, с рёвом бросился на меня сбоку с мечом.

Я развернулся, принял его клинок на свой, увёл в сторону и ударил его в грудь ногой. Он влетел спиной в опрокинутый стол, стол проехал по полу, и мужик обмяк.

Убивать я его не стал.

Остальные шестеро стояли и не двигались.

Я убрал ауру. Свет вернулся, полосы от ставен снова легли на пол, и стало видно, как чёрная солома рассыпается в пыль под сапогами.

— Оружие на пол, — приказал л я. — Все.

Оружие зазвенело по камню. А в следующее мгновение я открыл дверь дома, выпуская мужиков наружу.

Первыми вышли трое местных, с поднятыми руками, и на площади их встретил рёв. Местные узнавали своих. Кто-то из женщин побежал через площадь и вцепилась в молодого в холщовой рубахе, и тот вдруг сел прямо в грязь и заплакал.

Четверо хватовских вышли следом, и их я заключил под конвой.

Иван стоял у самой двери с топором и, когда я вышел, он посмотрел на меня с явным разочарованием.

— Быстро закончили, — сказал он.

— Драка была, — отозвался я. — Просто короткая.

— Обидно.

Хлопов подошёл почти сразу. Лицо у него было бледное, а глаза бегали по сторонам.

— Ваше благородие, я, признаться, полагал, что мы простоим здесь до вечера, — слабо улыбнулся он. — А то и до утра.

— Зря, — сказал я. — Вытаскивайте бочки на свет. Мне нужно на них взглянуть.

Хлопов кивнул и позвал людей.

Бочки вытащили из подпола. Их оказалось четыре, как и говорил Зарецкий, и все четыре с сырой горной рудой, серой и тяжёлой.

Зарецкий осмотрел их и сказал, что держать такое в городе нельзя ни дня.

— Утопим в озере, — предложил он. — На середине, где глубже.

— Оставим, — возразил я.

Маг приподнял бровь.

— Она сырая, но не бесполезная, — объяснил я. — Хват в крепости, и рано или поздно нам нужно будет её взять. Стены каменные, ворота новые. Такая руда может пригодиться там, где обычному огню не хватит силы.

— Опасно её держать, — с сомнением проговорил Зарецкий.

— Да, — согласился я. — Но выкидывать полезную вещь просто из осторожности тоже не дело. Найди для неё сухое место подальше от домов и поставь охрану.

Зарецкий подумал и кивнул. Спорить он не стал.

А к закату на площади начал собираться народ.

Я не звал их. Люди сходились сами, по одному, по двое, и к тому времени, как я вышел из большого дома, перед крыльцом стояло человек сорок или пятьдесят. Мужики впереди, бабы за ними, дети между. В задних рядах кто-то держал на плечах ребёнка, чтобы тот видел.

Хлопов стоял справа от крыльца, Ярослава слева. Я вышел вперёд и дал им посмотреть на себя. Мокрая одежда на мне высохла, но чужая кровь на рукаве осталась.

— Меня зовут Тимофей Темников, — мой голос разнёсся по площади. — Барон Озёрполя. С этого дня и до конца моих дней эта земля моя, и вы на ней живёте.

Тишина стояла плотная. Кто-то в задних рядах закашлялся и его тут же ткнули в бок.

— Тех, кто держал здесь порядок от имени сотника Хвата, больше нет. Кто из них был из города, тот пошёл по домам, и я никому не позволю их этим попрекать. Кто был чужим, тот ушёл в Вельчу пешком. Хват останется в крепости, и сунуться сюда больше не посмеет.

По площади прошёл шорох.

— Теперь о том, как будет.

Я оглядел их.

— Подать за этот сезон я собирать не стану. Ни зерном, ни рыбой, ни деньгами. Осенью соберу, и соберу по имперскому уложению, а не по тому, что взбредёт в голову сборщику. Сколько положено, столько и возьму, ни гроша больше.

Мужики впереди зашевелились и начали переглядываться.

— Дороги починю, начнём с той, что на Браневку, потому что по ней с юга на север товары возятся. Пристань посмотрю, и если её можно чинить, буду чинить, потому что городу без воды не жить.

Я сделал паузу.

— И последнее. Мне нужны люди. В дружину, в работу, в дело. Кто может держать оружие — идите к Климу Вороне, он вон стоит, хромой, его ни с кем не спутаешь. Кто плотник, кузнец, лодочник, или иной мастеровой — идите к Хлопову, он вас запишет. Платить буду немного, но лучше, чем без дела сидеть.

Из середины толпы наконец подал голос немолодой мужик в рыбацкой рубахе.

— Хват бы не вернулся, — кашлянул он, — барин.

— Как звать тебя? — спросил я, найдя его глазами.

— Прошка. Рыбак.

— Не вернётся. Даю слово, — ответил я и добавил холодно: — А если и вернётся, то только затем, чтобы я его повесил на воротах.

— Тогда, барин, — решил Прошка после короткого раздумья, — приду посмотреть.

Толпа наконец загудела. Не радостно, но живо, и это было лучше, чем молчание.

Я сошёл с крыльца.

Люди расходились долго.

Я стоял у края площади, у навесов пустого рынка, и смотрел, как они уходят. Хлопов уже устроился за столом под одним из навесов, разложил бумагу и перо, и к нему выстроилась очередь человек в десять. К Климу подошли трое, все негодные, но он записал всех троих.

Ярослава подошла ближе и слабо улыбнулась.

— Ты им многое пообещал.

— Всё это, — невозмутимо сказал я, — я и так собирался делать.

— Мельницу, дороги, пристань, жалованье, — Ярослава загнула четыре пальца. — Казны бы хватило.

Я присел на корточки у края озера, коснулся воды пальцем и попробовал на вкус.

Солёная.

— Деньги в баронстве есть, — сказал я, поднимаясь. — И Хват вот-вот проголодается. Где-то между этим деньги и найдём.

Ярослава посмотрела на воду, потом на меня.

— Хват права на землю письменно не заявил и помощи ни у кого не просил, — сказала она. — Хотя мог бы.

— Он не Тарусин, — отозвался я. — В книге отца Николая я нашёл запись о последнем поколении рода. Сроки не сходятся.

Ярослава заметно оживилась.

— Это же доказательства!

— Почти, — сказал я, и рыжая уловила в моём голосе перемену, потому что нахмурилась.

— Что не так? — спросила Ярослава.

— Наследник рода жив. По крайней мере, был жив когда его увезли люди, от которых, по словам отца Николая, пахло магией и смертью, — я внимательно посмотрел на рыжую. — Знакомо звучит?

— Ковен, — сразу же догадалась Ярослава.

Я кивнул.

Больше говорить об этом сейчас было незачем. Гордей Тарусин, если он ещё жив, находился где-то за пределами моей досягаемости, и искать его сейчас означало бросить всё остальное. Угроза никуда не делась, просто замёрзла, отложенная на потом, как и всё, что не горело прямо сейчас.

А прямо сейчас горело хозяйство.

— Пойдём, — сказал я рыжей.

Мы вернулись в большой дом, который я забрал под себя, потому что другого подходящего в городе не нашлось. Каменный низ, бревенчатый верх, три комнаты внизу и четыре наверху, и всё это ещё три дня назад принадлежало людям Хвата. Соломы и объедков там больше не было, стол поставили на ножки, лавки расставили вдоль стен, но запах гари из-под пола выветривался медленно.

Ярослава прошлась по горнице, оглядела голые стены и хмыкнула.

— Не баронский это дом.

— Другого нет, — ответил я.

Хлопов, закончив с записью людей, принёс книги и документы.

Книг оказалось четыре — толстые, в потёртых переплётах, исписанные разными руками за разные годы. Хлопов разложил их на столе, поставил рядом чернильницу и остался стоять, сложив руки перед собой.

Я открыл первую книгу и стал листать страницы.

Цифры мне ничего не говорили. Столбцы, подсчёты, пометки на полях, сокращения, которые понимал только тот, кто их писал. Я видел систему, но не понимал, где в ней подвох, а подвох в таких вещах был всегда.

Да и, честно говоря, я хоть и был главой рода в прошлой жизни, но всегда предпочитал меч бумаге.

— Ярослава, — позвал я рыжую.

Она пришла, села напротив без разговоров, придвинула к себе книгу и начала читать сразу, с уверенностью человека, который делал это раньше и не раз. Пару минут в горнице было слышно только, как шуршат страницы.

— В казне пусто, — сказала Ярослава наконец. — Совсем. Всё, что собирали, уходило в Вельчу, и Хлопов вёл записи честно, тут не спрячешь. Подводы записаны, даты записаны, кто вёл тоже.

Хлопов, стоявший у окна, только неловко улыбнулся, принимая комплимент.

— По-другому никак, ваше благородие, — сказал он спокойно. — Если бы я начал прятать зерно, следующей же зимой в городе стало бы на десяток дворов меньше.

Ярослава листала дальше, водя пальцем по строчкам, и вдруг остановилась.

Вернулась на несколько страниц назад. Сверила две записи и нахмурилась.

— Погоди-ка, — задумчиво произнесла она.

— Что там? — спросил я.

— Собранное с деревень и отправленное в крепость не сходится, — Ярослава подтянула к себе вторую книгу, ту, что за прошлый год. — Но не сильно. Процентов на пятнадцать, может, чуть больше. Но так из года в год, ровно, как по линейке.

— Недоимки, — подал голос Хлопов от окна. — Часть зерна портится в дороге, часть уходит на прокорм тех, кто везёт. Дороги здесь скверные, ваше благородие, а телеги ещё хуже. Обычное дело.

— Пятнадцать процентов каждый год это не обычное дело, — Ярослава не подняла головы от книги. — Это либо очень плохая дорога, либо халатность.

Хлопов невозмутимо развёл руки в стороны.

— Справлялись как могли, ваше благородие, — обратился он ко мне.

— Я сверю записи, но мне бы помощника, — сказала мне Ярослава. — Дай мне книги на несколько дней. Я пройду по каждому году отдельно и сверю с тем, что помнят в деревнях. Ефим наверняка помнит, сколько с Браневки брали.

— Помощника найду, — пообещал я.

А затем отпустил Хлопова заниматься его прямыми делами — списками желающих в дружину и на работы. Радим поклонился и вышел спокойным шагом, не придав обвинению Ярославы особого значения.

Ярослава проводила его взглядом до самой двери.

— Или я ошибаюсь, — сказала она, когда шаги стихли, — или наш управляющий не так чист, как выглядит.

— Разберёшься — доложишь, — сказал я. — И пока разбираешься, не показывай никому записи. Не факт, что воровал Хлопов.

Ярослава спорить не стала и только тяжело вздохнула.

Следующие пару дней я потратил на то, чтобы оценить Озёрполь и масштаб проблем внутри.

Не как барон, объезжающий владения, с людьми за спиной и с видом хозяина, а как человек, которому нужно понять, с чем он имел дело. Я ходил один или с Иваном, без свиты, и город постепенно переставал казаться чужим. Местные, конечно, косились, но в остальном никакой враждебности не было.

Из плохих новостей, пристань оказалась хуже, чем выглядела с холма.

Свай было десять, но три сгнили у основания и держались на честном слове и на соседних брёвнах. Доски настила прогибались под ногами, а в двух местах их просто не было. Две лодки лежали кверху днищем и требовали смолы и ремонта. Плоскодонная баржа, вытащенная на берег, пролежала там так долго, что в щелях днища уже проросла трава.

У воды работали три семьи рыбаков.

Прошка, тот самый, что заговорил со мной на площади, оказался старшим над всеми тремя. Не по должности, а по возрасту и по тому, что остальные слушали его первым. Ему было под шестьдесят, руки у него были жилистые и все в мелких белых рубцах от лески и крючков.

— Рыба-то есть, барин, — сказал он, перебирая сеть и не глядя на меня. — Озеро богатое, ежели знать, где ловить. Осенью сиг идёт, зимой налим, летом что попроще. С голоду мы не мрём.

— А чего тогда не торгуете? — спросил я.

— Дык некому, — Прошка бросил сеть и выпрямился. — Купцы через нас уже который год не ездят, а сами мы далеко не свезём. Свежая рыба два дня живёт, и всё. Солёную бы возили, да соли нет.

— Не понял, — нахмурился я. — В Серебово, согласно карте, солеварня. Да и вода же в озере солёная.

— Была солеварня, — поправил меня Прошка и тяжко вздохнул. — При старых господах, а нынче там варница стоит порушенная и всё заросло. Я туда сам года три назад ходил, глядел.

Прошка посмотрел на меня искоса, единственный раз за весь разговор.

— Разберусь, — пообещал я.

— Дай-то боги, барин, — сказал он и вернулся к сети.

Рынок оказался ещё скуднее пристани.

Пять навесов, из которых торговали под тремя. Старуха с сушёными грибами, разложенными на холстине. Мужик с точильным камнем и двумя топорами, которые он, судя по всему, продавал уже не первый месяц. И ещё двое, торговавшие одним и тем же — вяленой рыбой и репой. Конкурировать им было не с кем, кроме друг друга, и оба смотрели друг на друга кисло.

Раньше здесь, судя по числу навесов и по вытоптанной земле, стояли рядов пятнадцать.

Кузня стояла на восточном конце, у ручья, и Кузнецовы уже перебрались туда всем семейством. Меха они починили за два дня, горн разожгли на третий, и теперь оттуда с утра до вечера доносился стук.

Игнат вышел мне навстречу, чёрный по локоть и очень довольный собой.

— Работы вагон, господин барон, — сообщил он, вытирая руки о фартук. — Подковы почти у всех сношены, наконечники нужны, обручи на бочках рассохлись. Мы уж и лемех один починили, мужик принёс, чуть не плакал.

— Прибыльное дело, — усмехнулся я.

— Дык чем ему платить-то, — Игнат почесал затылок. — Обещал курицу к осени.

— Записывай всё, что делаешь и кому, — проинструктировал его я. — Осенью разберёмся, кто чем расплатится.

— Это можно.

Игнат помялся.

— Только я это… грамоте неучен.

Я замер. Вот как выходило.

— А братья чего? — поинтересовался я.

— Первуша считать умеет, — гордо заявил Игнат. — Он от деда научен. А курицу уж нарисуем.

Я еще раз усмехнулся.

— Ну давайте, рисуйте. Главное, чтоб запись была.

— У нас железа маловато, — пожаловался Игнат. — Старые запасы Хват вычерпал, а нового взять негде. Пока хоть оружие у хватовских перековываем, но со дня на день все, и его не будет.

Мне добавилась еще одна задача. А к ней и небольшая заброшенная мельница на Мутнице в придачу.

Колесо было цело, жернова целы, механизм смазан — мельник за ним следил, хотя мельница не работала второй год. Молоть было нечего: зерна в городе почти не осталось после двух лет поборов, а до нового урожая было далеко. Да и не сажал никто.

Мельник, сухой мужичок неопределённого возраста, показал мне всё хозяйство и под конец сказал:

— Пустите зерно, барин, и она через день пойдёт. Она у меня в порядке.

Агата тем временем нашла себе занятие быстрее всех остальных. В городе жила бабка-знахарка, и через день после нашего прихода Агата уже сидела у неё во дворе, разбирая какие-то травы с азартом, который у неё появлялся только рядом с тем, что можно разложить на составные части. Бабка сперва шипела на неё, потом стала спорить, а на третий день они вместе варили что-то в котле, и Агата вернулась под вечер довольная и пахнущая полынью.

Город смотрел на нас настороженно, но настороженность эта менялась медленно, день за днём, в сторону чего-то похожего на выжидание.

Никто не верил, что мы задержимся. Слишком много было тех, кто приходил и уходил.

Совет с ближниками я собрал на четвёртый день, вечером, в штабной избе.

Пришли все — Ярослава, Иван, Соловьёв, Громов, Клим. Зарецкий стоял у стены, слушал и в разговор не лез, пока не спросят. Прохор был занят дозорами и набранными людьми.

Я разложил на столе лист, где сам, по вечерам, записывал имена и цифры.

— Считаем, — сказал я. — После Волчьей пасти у нас осталось восемнадцать боеспособных, не считая раненых, которые ещё не встали в строй. Первуша Кузнецов ходит, но воевать ему рано.

— Плюс те, кто из Браневки вызвался, — добавил Клим. — Их всего пятеро.

— С ними поосторожнее, — предупредил я. — Так, чтобы не разбежались с непривычки.

Соловьёв откинулся на лавке и вытянул ноги.

— А тех, что по деревням под замком сидят, использовать не думали?

— Местных можно попробовать переманить, как переманили в доме, — ответил я. — С настоящими хватовскими я бы не рисковал: сегодня они присягнут, а завтра откроют кому-нибудь ворота. И никакими клятвами их не свяжешь.

— Разумно, — согласился Громов.

Мы распределили людей по местам и потратили на это больше часа.

Олаф с частью отряда оставался в Браневке. Оголять деревню, за которой лежал весь мой тыл и дорога на юг, я не собирался — если Хват соберётся и ударит, он ударит именно туда, потому что Браневка слабее города. Хотя с Олафом и Луной мне переговорить было необходимо.

Остальные держали Озёрполь. Караулы на двух въездах, дозор у изгороди, ночная смена. Клим составил расписание и переписал его дважды, потому что первый раз забыл про Тишку, который со своими лучниками не влезал ни в одну смену.

— Что с набором? — спросил я его под конец.

Клим отвечал не оправдываясь, а просто отчитываясь.

— Четверо пришли. Мужик, который в жизни не держал ничего тяжелее топора для дров. Парень с больной ногой, но упрямый, я его взял, пусть на стене стоит. Ещё двое — так, для счёта.

— Годятся хоть на что-нибудь?

— На стену встать годятся, — Клим потёр колено. — Большего пока не найду, господин барон. Народ битый. Две трети мужиков в город и не сунутся, пока не увидят, что мы тут прочно стоим, а не до первого снега.

— Хорошо, — отозвался я. — Продолжай искать.

Когда совет разошёлся, я задержал Ивана.

Он остался, не спрашивая зачем — привык уже, что если я его держу, значит, есть причина.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём, и в горнице стало очень тихо.

— Твоя аура, — сказал я. — Помнишь, я обещал разобраться.

Иван замер. Здоровенные руки легли на колени и сжались.

— Я разбирался. Не до конца — для этого нужен алтарь, а его у нас пока нет. Но того, что я вижу, хватает, чтобы сказать прямо: у тебя повреждено ядро. Каналы кривые, аура через них идёт толчками и половину теряет по дороге.

Иван молчал долго. Лицо у него было такое, будто он ждал этого разговора годами и всё это время боялся его.

— Потому и техник нет, — сказал он наконец.

— И потому ты ешь за троих, а силы всё равно не хватает.

— Мне отец всегда говорил, что я дурной, — слабо улыбнулся Иван.

— Скорее сломанный, — ответил я.

Иван посмотрел на свои ладони, потом на меня.

— И это чинится?

— Через алтарь да, — отозвался я. — Не сразу и не легко. Будет больно, и займёт это не один день. Но я это сделаю.

Иван кивнул. Медленно, один раз, и в этом кивке было больше, чем в любых словах, которые он мог бы подобрать.

Потом поднялся и пошёл к двери. У порога остановился.

— Тим.

— Что?

— Я думал, ты меня выгонишь, когда узнаешь.

— Я же знал ещё в поместье Вяземского, — сказал я. — И не выгнал.

Он постоял ещё немного и вышел.

Мы продолжили обживаться в Озёрполе. Вот только кроме Ивана мне ещё нужно было установить статус для внебрачной дочери Императора. Её положение в Озёрполе было под вопросом. Да и они, вроде как, изначально хотели добраться за горы.

Так что через два дня Олаф привёз Луну из Браневки.

К этому времени город уже жил новой жизнью, пусть и робкой. На пристани стучали топоры — я нанял двух плотников с обещанием заплатить, когда появятся деньги, и они, к моему удивлению, согласились. Хлопов вёл списки, и списки эти росли медленно, но росли. Кузница стучала с утра до вечера, а на рынке под четвёртым навесом появился новый торговец с горшками.

Мелочи. Но из мелочей всё и складывается.

Луна вышла из телеги без капюшона, при свете дня, и оглядела площадь так, будто примерялась к ней.

— Не Ярмут, — заметила она.

— Зато своё, — ответил я.

Мы сели втроём в штабной избе, за тем самым столом, где Ярослава третий день разбирала книги. Сама Ярослава ушла — не из деликатности, а потому что поехала в Браневку сверять цифры с Ефимом.

Вот только поняв куда шёл разговор, Луна оживилась. В её глазах загорелась золотая аура.

— Тим, я обучена всему, что могут знать дворяне, — тут же сказала она. — Езжу верхом, умею считать и писать, даже клинком владеть.

Я покосился на Олафа. Однорукий качнул головой.

— Немного, — поправилась Луна. — Я не буду обузой. И я ничему не разучилась, честно.

— Допустим, — осторожно произнес я. — Что ты предлагаешь?

— Хлопов знает город, но кто он на самом деле, никто не понимает, — Луна положила ладони на стол и подалась вперёд. — Ярослава ведёт учёт, потому что больше некому, а у неё и без того дел хватает. Ты сам в цифры не полезешь, у тебя война под боком.

— Хочешь взять хозяйство на себя, — задумчиво произнёс я.

— Очень, — Луна посмотрела мне в глаза. — Мне нужно дело, Тим, а не убежище. Я полгода просидела в подвале и больше такого не хочу.

Я посмотрел на Олафа. Однорукий сохранял спокойствие и ждал моего ответа.

— Власть в Озёрполе одна, — предупредил я Луну. — Золотая аура не даст тебе привилегий.

— Мне и не нужно, — заверила меня девушка.

Луна в плане нехватки людей была права, и отказать ей только потому, что мне было бы спокойнее держать её подальше от людей и бумаг, было бы глупо. Но уж слишком она выделялась. Если Император узнает про неё, покоя в Озёрполе не будет.

Решение было за мной.

— Книги забирай, — распорядился я. — Разберись сперва вместе с Ярославой, чтобы понимать, где что, потом веди сама. Хлопов подчиняется тебе во всём, что касается хозяйства, но я за всем буду присматривать отдельно.

Луна кивнула, довольная победой, и повернулась к Олафу. Олаф молчал несколько мгновений, глядя на неё.

— Если она остаётся, — коротко сказал однорукий, — я тоже остаюсь.

— Не пойдет, — покачал головой я.

Мой ответ заставил их обоих замереть. И на меня уставились две пары удивленных глаз.

— Не наставником при ней, — уточнил я. — Если идёшь ко мне, то воеводой. Это другая работа, и от старой она отличается сильно.

Олаф негромко выдохнул.

— Понял, — ответил он.

— Не уверен в этом, — я откинулся на спинку стула. — Место у Темниковых нужно заслужить, однорукий. Просто так никто здесь не сидит. Дружины как таковой нет. Из тех, кого наберем, будут крестьяне, рыбаки и торговцы. Но не воины. Их надо привести в порядок, и быстрее, чем я успеваю сам.

Олаф смотрел на меня долго. Потом посмотрел на Луну — коротко, будто сверяясь с чем-то внутри себя, — и наконец кивнул.

— Тряхну стариной, — заверил он меня.

Серая аура коротко вспыхнула в предвкушении.

— С завтрашнего утра Клим тебе подчиняется во всём, что касается строя и обучения, — сказал я. — Ты подчиняешься мне во всём остальном.

— Договорились.

Луна тем временем уже придвинула к себе одну из книг и открыла её на середине, водя пальцем по строчкам с той же уверенностью, с какой это делала Ярослава.

— Клятва держится? — спросил я, пока она не ушла в цифры с головой.

Луна подняла руку и посмотрела на неё, прислушиваясь к чему-то внутри.

— Держится, — улыбнулась она, а затем немного смутилась. — Иногда я её вообще не замечаю, а иногда чувствую отчётливо, будто кто-то дёрнул за верёвку.

— Это когда я использую ауру, — предположил я.

Луна хмыкнула и вернулась к книге, и разговор на этом закончился сам собой.

Луна ушла в цифры и перестала замечать, что происходит вокруг. Я мотнул головой в сторону двери, и мы с одноруким выбрались наружу.

Город затихал, кто-то тащил вёдра от колодца, в кузне стучал последний молоток, а на площади двое моих людей разводили костёр для ночной смены.

— Она остаётся здесь, — сказал я. — Не в подвале и не под чужим именем. Здесь, у всех на виду, за книгами городского хозяйства.

Олаф прислонился к перилам на крыльце единственным плечом.

— Рано или поздно кто-нибудь узнает, кто она, — по-философски подметил он.

— Лучше поздно, — отозвался я. — Купцы начнут ездить, если дела пойдут на лад. Соседи начнут интересоваться, кто у меня в доме сидит и почему у него «дочь» с серебряными волосами. Люди не умеют молчать долго.

— И что ты предлагаешь? — спросил однорукий.

— Не прятать её. Это бессмысленно, город маленький, а она заметная, — я посмотрел на озеро, уже серое в сумерках. — Она будет вести хозяйство, ходить по улицам и разговаривать с людьми. Через месяц весь Озёрполь привыкнет, что она при бароне, и перестанет об этом думать. О том, что видят каждый день, не судачат.

Олаф некоторое время думал над моим предложением.

— Тим, — обратился однорукий ко мне, — ты ведь понимаешь, что если новость дойдёт до императора раньше срока, он не станет ждать, пока ты вырастешь достаточно, чтобы говорить с ним на равных.

— Есть другой вариант, — ответил я. — Но он тебе понравится меньше.

Олаф повернулся ко мне всем корпусом, и по его лицу стало ясно, что он понял, о чём речь.

— Тим…

Договорить он не успел. Со стороны северного въезда донёсся топот, и мы оба схватились за клинки.

Во двор влетел Прохор на взмыленной лошади и соскочил с седла раньше, чем та остановилась.

— Вашблагородие, — выдохнул он, взбегая на крыльцо. — С севера идёт обоз.

Я дал ему миг, чтобы прийти в себя.

— Восемь телег, гружёные, идут тяжело, — Прохор вытер лицо рукавом. — Охраны при них человек двадцать, все конные, все при оружии.

— Куда идут? — спросил я.

— В том и дело, — Прохор наконец кое-как отдышался. — Мимо города они идут. Свернули на старую дорогу, ту, что вдоль гор, и обходят Озёрполь стороной. А дальше по ней только одно место.

Вельча.

— Знамёна чьи? — спросил я, чувствуя как чёрная аура медленно закипает внутри.

— Опиши мне знамёна, — сказал я.

Прохор наконец отдышался полностью.

— Поле зелёное, тёмное, и на нём белая птица. Вроде цапли или журавля, шея длинная, ноги длинные. Я издалека смотрел, вашблагородие, но узор запомнил. И висят они открыто, никто флаги-то не прячет.

Зелёное поле, белая птица.

— Саровск, — понял я.

— Похоже на то, — выдохнул Прохор. — Я по караванным делам таких знамён насмотрелся, только не здесь, а на западных трактах. Зелёное с птицей это северное баронство, точно.

Значит, барон Саровский послал восемь телег в крепость к человеку, которого я осаждал.

Дверь за моей спиной открылась, и на крыльцо вышла Луна с книгой в руках, Олаф тоже подошёл ближе.

— Клим ко мне, Соловьёв ко мне, Ярославу разбудить, если спит, — приказал я, не оборачиваясь. — Всем седлать коней. Выходим сейчас же.

Олаф не стал ничего уточнять. Развернулся и пошёл вниз, и через полминуты со стороны казармы донёсся его голос, поднимающий людей.

Луна прижала книгу к груди.

— Восемь телег это много, — заметила она. — Столько товара не возят из добрых чувств.

— Именно поэтому я и еду смотреть, что там на самом деле, — отозвался я.

Я сбежал с крыльца и пошёл к конюшне. Сборы заняли считанные мгновения. Мы вышли из города десятью всадниками.

Больше собрать я не мог — часть людей стояла в караулах, часть была в Браневке, часть лежала с ранами. Десять против двадцати конных при обозе, и это если считать, что охрана каравана драться будет всерьёз. Хорошие шансы, учитывая, что на нашей стороне есть ратники.

Ехали быстро. Старая дорога шла севернее города, петляла между холмов и выходила к развилке, откуда одна ветка сворачивала к Вельче, а другая тянулась дальше на север, к границе.

До развилки было часа полтора хода. Мы прошли за час.

Обоз мы увидели с невысокого холма, когда солнце уже поднялось.

Восемь телег, гружёных под завязку и укрытых холстиной, медленно ползли по дороге. Впереди ехали шестеро конных, ещё столько же по бокам, остальные замыкали. Порядок держали как следует, дистанцию тоже, и это была не купеческая охрана, которая едет как попало и отвлекается всю дорогу.

Над третьей и шестой телегами висели знамёна. Тёмно-зелёные, с белой длинноногой птицей, как и сказал Прохор.

— Не соврал, — сказал Соловьёв, разглядывая их. — И вправду Саровские.

— Клим, займи позицию поперёк дороги, — распорядился я. — Не в узком месте, а там, где им видно, сколько нас. Соловьёв, своих на склон, чтобы стрела доставала до головы колонны. Не стрелять ни при каких обстоятельствах, пока я не скажу.

— А если они первыми начнут? — спросил Соловьёв.

— Тогда нам говорить будет не с кем, — холодно ответил я.

Мы спустились и встали поперёк дороги в двухстах шагах от идущего обоза.

Нас заметили почти сразу.

Колонна замедлилась, потом встала совсем. Передние конные подтянулись друг к другу и о чём-то заговорили, поглядывая в нашу сторону, а от середины обоза к ним поехал человек на серой лошади.

Он не носил доспех. Был в плаще и добротной шапке.

Я тронул коня и выехал вперёд, оставив своих за спиной.

Он тоже выехал один. Мы сошлись на середине.

Мужик был лет пятидесяти, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой, цепкими глазами и уложенными назад волосами. Он остановил лошадь, снял шапку и коротко поклонился мне, не слезая с седла.

— Доброго вам утра, — голос у мужика был немного хрипловатый. — Игнатий Мясоед, приказчик его милости барона Саровского. Веду обоз по договору, всё по чести, никого не трогаем и ни с кем не ссоримся.

— Тимофей Темников, — отозвался я. — Барон Озёрполя.

Мясоед моргнул. Только один раз, и хотя лицо у него осталось приветливым, но пауза перед следующей фразой вышла чуть длиннее, чем нужно.

— Вот оно как, — выдохнул он. — Слыхал я в дороге, что в Озёрполе перемены. Только слухи, знаете ли, дело такое. Сегодня один барон, завтра другой.

— Сегодня я, — отрезал я. — Завтра тоже.

— Дай-то боги, — приказчик поёрзал в седле и надел шапку обратно. — Ваше благородие, вы поймите правильно: я человек торговый, в баронские дела не мешаюсь. Мне велено довезти груз, я и везу. Куда именно это уж как в бумаге написано, а бумагу не я писал.

— Показывай, что там в бумаге написано, — приказал я.

Он полез за пазуху и вытащил свёрнутый лист, обёрнутый в промасленную тряпицу. Развернул аккуратно, двумя пальцами, и протянул мне, вытянув руку.

Я взял лист. Это оказался договор о поставках. Аккуратный писарский почерк, две подписи, две печати. Заключён минувшей осенью, сроком на два года.

Одна сторона — барон Ждан Векшин Саровский. Другая сторона — барон Тарусин Озёрпольский.

Не «Хват». Не «сотник». Барон Тарусин Озёрпольский, чёрным по белому, с печатью соседнего баронства. Векшин признал самозванца письменно, даже до того, как я вообще узнал, что такое место как Озёрполь существует на карте.

— Договор заключён осенью, — подметил я, не поднимая глаз от листа. — А имперский раздел земель закончился зимой. Твой хозяин подписал бумагу с человеком, у которого на тот момент не было ни титула, ни земли, ни прав.

Мясоед развёл руками в стороны и слабо улыбнулся.

— Ваше благородие, я в грамотах не силён, — оправдался он. — Мне велено везти, вот я и везу.

— Но образован достаточно, — возразил я, — чтобы держать при себе договор и знать, что в нём написано.

Приказчик промолчал, и это было честнее любого ответа.

Я свернул лист и убрал его за пазуху.

— Ваше благородие, — Мясоед всё-таки подобрался. — Это ведь копия для моего хозяина. Мне без неё возвращаться…

— Вернёшься, не переживай, — успокоил я его. — Но с другой бумагой.

Я развернул коня боком, чтобы видеть и его, и его колонну.

— Слушай меня, Игнатий Мясоед, и запоминай, потому что повторять я не стану. Груз я забираю. Изымаю для разбирательств по праву владетеля, потому что он идёт человеку, который держит в моей крепости оружие против меня. Это называется пособничество мятежнику, и по имперскому уложению за это отвечает не только тот, кто везёт товар, но и тот, кто послал.

— Ваше благородие…

— Я не закончил, — оборвал я его, не повышая голоса. — Тебе я дам расписку. В ней будет перечислено всё, что я взял, до последнего мешка, с моей печатью и моей подписью. Если твой барон когда-нибудь докажет, что имел право снабжать Хвата, он предъявит эту расписку в имперском суде и получит с меня всё до последнего рубля.

Мясоед смотрел на меня и быстро что-то соображал.

— А ежели не докажет? — поинтересовался он.

— Тогда расписка будет доказательством, что я его предупредил, — ответил я.

Приказчик кашлянул и погладил бороду.

— Люди мои при оружии, — сказал он наконец, осторожно. — Двадцать человек. Мне за груз перед хозяином отвечать.

Я оглянулся на свой строй.

Всадники стояли поперёк дороги, не двигаясь. На склоне справа, шагах в семидесяти от головы его колонны, поднялся Соловьёв — поднялся ровно настолько, чтобы его увидели, и лук у него был натянут. Рядом с ним встали трое.

Мясоед посмотрел туда. Потом на своих.

— Считай свои шансы сам, — невозмутимо сказал я. — Ты человек торговый, считать умеешь.

Мясоед считал недолго. Он шмыгнул носом и напялил шапку обратно.

— Расписку, стало быть, дадите, — услужливо сказал он.

— И письмо для твоего хозяина в придачу, — отозвался я.

— Людей чать не троните? — спросил Мясоед.

— Лошадей ваших и то, что на вас не трону, — пообещал я. — Пойдёте назад налегке, дойдёте за три дня.

Мясоед вздохнул, притом тяжело, не наигранно.

— Барин мне за это голову снимет, — пробормотал он и покачал головой. — И кричать будет долго.

— Зато вернетесь живыми. Разворачивай лошадей.

Приказчик развернул лошадь и поехал обратно к колонне.

Оружия никто так и не обнажил.

Двое из охраны попытались было спорить с Мясоедом, и один даже положил руку на рукоять, но приказчик что-то сказал ему коротко и негромко, и рука с рукояти убралась. Люди спешились, отвели лошадей в сторону и встали кучкой у обочины, наблюдая, как мои бойцы перегоняют телеги.

Клим расставил своих так, что если бы кто-то передумал, ему стало бы плохо очень быстро. Но никто не передумал.

Расписку я писал на телеге, положив лист на укрытый холстиной тюк, пока Ярослава считала мешки и ящики и диктовала мне числа.

Восемь телег. Сорок два мешка ржи. Двенадцать мешков ячменя. Шесть кулей соли — я отметил это отдельно, потому что соль в баронстве, где стоит брошенная солеварня, стоила дороже ржи. Двадцать полос железа. Четыре рулона сукна и две холста. Бочонок дёгтя, два бочонка смолы.

И два ящика, стоявших отдельно, на последней телеге, под холстиной и под верёвками.

— Открывайте, — сказал я.

Крышку сорвали топором.

Внутри, переложенные соломой, лежали наконечники для стрел. Несколько сотен, уложенные слоями. Гранёные, бронебойные, кованые ровно, одинаково, явно хорошей работы.

Второй ящик оказался тяжелее. В нём лежали заготовки для клинков, штук сорок.

Соловьёв присвистнул и взял один наконечник, покрутил в пальцах.

— Такие в деревенской кузне не куют, — вынес вердикт он. — Это городская работа, и не из дешёвых. Тим, тут на две сотни стрел одного только железа.

Я обернулся к Мясоеду, который стоял в десяти шагах и старательно смотрел в другую сторону.

— В договоре про наконечники ни слова, — сказал я. — Я читал внимательно. Зерно, железо в полосах, соль, ткани. Ни про оружие, ни про заготовки ничего не значилось.

Приказчик молчал.

— Игнатий, — поднял голос я.

— Я вожу, что грузят, ваше благородие, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — И не спрашиваю, что в ящиках, потому что мне за это не платят.

— Но ты знаешь, что в них, — настоял я.

Мясоед наконец повернулся, и лицо у него было усталое.

— И мне от этого лучше не станет ни на волос, — выдохнул он.

Я решил не трогать приказчика, чтобы пока не создавать себе больше проблем. Вот только раз уж эти ящики с оружием в бумагах не значились, то и в расписку я их заносить не стал.

Потом сел писать письмо.

'Его милости барону Ждану Векшину из Саровска.

Я, Тимофей Темников, барон Озёрполя, извещаю вас о нижеследующем.

Сего дня на моей земле мною задержан обоз в восемь телег, шедший в крепость Вельча, которую занимает беглый сотник, называющий себя бароном Тарусиным. Означенный сотник ни грамоты, ни иного права на землю не имеет, а имеет лишь мечи, которыми взял её два года назад.

Груз изъят мною по праву владетеля. Опись прилагается. Люди ваши целы, лошади при них, обиды им не чинилось.

Полагаю, что ваша милость заключала договор осенью, не зная о решении имперского раздела, и что мятежник ввёл вас в заблуждение, назвавшись именем угасшего рода. Полагаю также, что ваша милость, узнав правду, не пожелает продолжать помогать человеку, поднявшему оружие против воли Империи.

Я не ищу с вами ссоры. Мы соседи, и нам обоим полезнее торговать, чем считать убитых.

Приглашаю вашу милость к разговору. В любое время, в любом месте, какое вы укажете на моей земле или на нейтральной.

Тимофей Темников, барон Озёрполя'.

Я поставил подпись и приложил печать.

Ярослава читала через плечо и, когда я закончил, покачала головой.

— Ты дал ему выход, — сказала она. — Всё письмо построено так, будто он невиновная жертва обмана.

— Да, — спокойно сказал я.

— Но он не жертва.

— Разумеется. Он подписал договор с человеком без титула за полгода до раздела, а это значит, что он знал про Озёрполь задолго до того, как узнал я, — я свернул письмо. — Но если я напишу это прямо, он обязан будет ответить силой, потому что иначе потеряет лицо. А так у него есть возможность отступить и сохранить вид, будто его провели.

— И ты думаешь, он отступит?

— Мне всё равно, — спокойно отозвался я. — Но теперь у него есть выбор, а у меня бумага, в которой я предложил мир первым. Если он всё-таки придёт с дружиной, это письмо будет лежать в имперской канцелярии и работать на меня.

Ярослава помолчала.

— Иногда ты меня пугаешь, — сказала она.

— И это, — совершенно серьёзно ответил я, — очень хорошо.

Мясоеду я отдал и расписку, и письмо, и велел везти оба в руки барона Саровского.

Он спрятал бумаги за пазуху, поправил шапку и посмотрел на телеги, которые уже уводили в сторону города.

— Ваше благородие, — сказал он вдруг. — Дозвольте совет.

— Говори.

— Ждан Векшин человек не злой и не глупый. Но он двадцать лет сидел на своей земле и всё это время смотрел на юг, за гряду, на то, что теперь ваше, — Мясоед выдержал паузу. — Он рассчитывал, что при разделе Озёрполь отойдёт к нему.

— Спасибо за прямоту, — ответил я. — Вот только одних расчётов ему больше не хватит.

Мясоед забрался в седло, кряхтя.

— Просто воевать будете вы, — пожаловался он напоследок, — а по дорогам ездить мне. Несподручно.

Он тронул лошадь и поехал к своим.

Обоз мы привели в город без дальнейших проблем.

Восемь гружёных телег, вкатившихся на площадь, произвели больше впечатления, чем всё, что я говорил с крыльца в прошлые дни. Народ высыпал смотреть, и смотрели молча, но интересно было всем.

Разгружали груз и распределяли всё до темноты. Зерно свезли в амбар при мельнице, соль под замок в подвал большого дома, железо отправили Кузнецовым, ткани оставили под опись.

Игнат Кузнецов, когда увидел двадцать полос железа, некоторое время просто стоял рядом с ними без слов.

— Барин, — сказал он наконец. — Этого мне на полгода хватит.

— Не хватит, — возразил я. — Но в ближайшее время будет с чем работать.

Ящик с наконечниками я отдал Тишке. Тот открыл его, взял горсть, перебрал пальцами и просиял так, как не сиял с поместья Вяземских.

— Гранёные, — сообщил он мне, показывая. — Такие кольчугу берут с пятидесяти шагов. У нас таких отродясь не было.

— Не трать попусту, — предупредил его я.

Луна с Ярославой считали всё до ночи и записывали в новую книгу, которую Луна завела в первый же день. Когда я зашёл к ним ближе к полуночи, Луна как раз подводила итог и выглядела при этом слишком довольной для человека, который третий час складывает состав груза в столбик.

— Скажу тебе главное, — заявила она, не поднимая головы. — До осени город не умрёт с голоду. Зерна хватит и на прокорм, и на посев, если сеять сейчас, а ещё останется на прокорм дружины.

— А деньги? — спросил я.

— Денег как не было, так и нет. Но соль стоит дорого, а её тут шесть кулей. Если продать половину проезжим — а проезжие рано или поздно поедут, куда они денутся, — то получится заработать серебро, — Луна наконец подняла глаза. — Иными словами, ты только что перестал быть нищим бароном.

— Ну спасибо, — отозвался я.

— Теперь ты просто бедный.

Луна улыбнулась собственной шутке.

— Но все еще барон, — поправил её я.

А следующим утром я вызвал Хлопова.

Он пришёл быстро, поклонился и встал у стола, ожидая распоряжений.

— Расскажи мне про соседей, — сказал я. — Про всех, кто есть вокруг на три дня пути. Кто, чем владеет, сколько людей, чем дышит.

Хлопов кивнул, будто ждал этого вопроса давно.

— С севера Саровск, ваше благородие. Барон Ждан Векшин, лет пятидесяти или чуть больше. Баронство у него большое, часть земли получил при имперском разделе, но, если верить разговорам, рассчитывал получить куда больше. Мятеж он не поддержал, за это его и не тронули.

— Сколько у него людей?

— Дружина под две сотни, — Хлопов сделал крохотную паузу. — Для баронства это много, ваше благородие. Очень много.

Двести человек. Против моих двадцати с небольшим, и это если я считал не боевых.

— Чем он живёт? — спросил я.

— Лес и пушнина. Земли у него северные, пашня скудная, зато леса богатые, — Хлопов говорил без продыху. — И ещё у него тракт, тот, что идёт от Морозгорода на запад, через его владения. С тракта он и берёт больше всего.

— И чего он тогда к нам лезет… — задумчиво произнес я.

— Соль, — просто сказал Хлопов. — И озеро. Стылое озеро единственное на всю округу, где рыба идёт круглый год. Народ поговаривает, что оно зачаровано. И солеварня, которая при Тарусиных давала соли на всю долину и ещё на вывоз.

Значит, всё сходилось.

— Дальше, — приказал я. — Кто у нас на юге?

— Малоград, — поморщился Хлопов. — Барон Пётр Сомов, молодой совсем, лет двадцати пяти, вступил во владение как и вы.

Хлопов чуть развёл руками.

— Про него сказать почти нечего, ваше благородие, он и сам о себе пока ничего не сказал. Ни с кем не ссорился, ни с кем не сдружился. Дружина у него небольшая, полсотни от силы.

— Он с Хватом дела имел?

— Насколько я знаю, нет, — покачал головой Хлопов. — Хват к нему посылал прошлой осенью, но что там вышло, мне неведомо. Обозов с юга к нам не приходило.

Молодой, недавно получил землю, ни с кем не связан. С таким можно работать. Или он окажется хуже Векшина, потому что молодым всегда надо себя показывать.

— И последнее, — сказал Хлопов. — На землях Малограда, в трёх днях пути юго-западнее, стоит имперский гарнизон. Там раньше просто деревня была, Кузовка, но сейчас встал гарнизон. С чем связано не скажу.

— Имперский гарнизон в трёх днях пути, — повторил я. — И раньше они не сунулись сюда, пока Хват доил всю долину.

— Ни разу, ваше благородие, — подтвердил Хлопов. Управляющий чуть склонил голову. — Они охраняют переправу и тракт, а долина Озёрполя не на тракте. Никому не хочется лезть в свару между баронами, когда не приказано.

Разумно. И бесполезно. Я поднялся из-за стола и подошёл к окну.

— Свободен, — сказал я.

Хлопов поклонился и вышел.

Я постоял у окна ещё немного, глядя, как внизу на площади Кузнецовы таскали железо. Кто-то из горожан помогал за плату, у амбара стояла очередь с мешками.

Мясоед уехал на рассвете. Три дня туда, значит, к концу недели Векшин будет знать всё: что Озёрполь взят, что его обоз развернули, что человек, которого он поддерживал, сидит в осаждённой крепости и скоро сдохнет с голоду.

И что у нового соседа слабая дружина.

Я позвал Клима и Олафа.

— Хват в крепости, — сказал я, когда оба пришли. — Векшин узнает про обоз через три дня, и я не знаю, что он после этого сделает. Может, промолчит. Может, соберёт дружину.

— Двести человек, — уточнил Олаф. — Если соберёт, нам будет нечем ответить.

— Именно.

Я развернул на столе карту и придавил края.

— Поэтому первым делом нам нужны деньги. Не через год, не осенью, а сейчас. Без денег я не найму людей, не починю стены, не куплю железо, когда изъятое кончится. С восемью телегами мы протянем лето, а дальше будет пусто.

Клим потёр колено и покосился на карту.

— В описи, что вы читали, говорилось про соляной промысел, — сказал он. — В Серебово. Только он, может, уже рассыпался вовсе.

— Поеду и посмотрю сам, — я провёл пальцем по карте на север, от Озёрполя к берегу озера. — Соль здесь стоит дорго, без соли рыбу не увезёшь дальше двух дней пути. Пустим варницу и получим и деньги, и торговлю.

Олаф смотрел на карту молча, потом ткнул пальцем в северный край.

— Серебово в двадцати верстах от границы с Саровском, — предупредил он.

— Я заметил.

— И если Векшин решит показать зубы, он начнёт оттуда, — продолжил говорить Олаф. — Не с города, а с деревни, до которой ему ближе всего и в которой у нас никого нет.

— Тем более стоит съездить самому и посмотреть, что там за граница и как её переходят, — я свернул карту. — Хват никуда не денется. У него в крепости хлеба на месяц, и с каждым днём его люди думают о своем командире всё хуже. Я разберусь с ним тогда, когда мы будем готовы.

— А если он выйдет раньше? — спросил Олаф.

— Тогда встретим сталью, — я посмотрел на Клима. — Дороги под наблюдением?

— Обе. Прохор своих расставил, вашблагородие, с крепости мышь не выскочит без того, чтоб мы не узнали через час.

— Хорошо, — похвалил его я. — Держите так и дальше.

Олаф всё ещё смотрел на карту.

— Я возьму небольшой отряд, — сказал я. — Зарецкого, Прохора, Ярославу, Ивана. Соловьёв остаётся здесь, при городе. Ты тоже остаёшься.

— Не хочешь оставлять город без старшего, — понял Олаф.

— И не хочу оставлять Луну одну с бумагами и Хлоповым, — поправил его я.

— Разумно.

Я вышел из-за стола и подошёл к окну. Последнюю телегу как раз откатили пустой, и площадь понемногу пустела.

— Выходим сегодня до сумерек, — решил я. — Пока Векшин ни о чём ещё не знает.

Вышли на рассвете, впятером. Я, Ярослава, Иван, Прохор и Зарецкий. Маг ехал в середине колонны, обвешанный сумками так, что его лошадь шла заметно медленнее прочих, и всю первую версту он что-то бормотал себе под нос, пересчитывая, всё ли взял.

— Если ты забыл что-то важное, назад мы не поедем, — сказал ему Прохор.

— Я не забыл, — отмахнулся маг. — Я просто проверяю.

Дорога на север шла вдоль западного берега Стылого озера и оказалась хуже, чем я ожидал.

Первые пять вёрст она ещё держалась — накатанная, с колеёй, по которой хоть телега пройдёт. Потом началась труднопроходимая местность.

Мокрая низина, где земля под копытами чавкала и проседала, а дорога превращалась в две колеи, залитые бурой водой. Настил здесь когда-то был, я видел старые брёвна, торчащие из грязи по краям, но его не обновляли много лет, и половина брёвен ушла в трясину. Лошади шли осторожно, нащупывая твёрдую землю.

— Телега тут не пройдёт, — заметил Иван, глядя вниз.

— Летом пройдёт, — отозвался Прохор. — Как всё подсохнет. А по весне и по осени только верхом да пешком.

Значит, соль отсюда возить можно будет три месяца в году. Если ещё вообще будет что возить.

За болотами пошёл лес. Старый ельник, тёмный и густой, из тех, в которых даже в полдень стоит сумрак. Дорога сузилась до тропы. Один раз слева, шагах в тридцати, что-то тяжело двинулось в подлеске, и Иван потянулся к топору, но Прохор поднял ладонь.

— Лось, — прошептал Прохор.

— С чего ты взял? — спросил Иван.

— Медведь по весне так не ходит, — отозвался Прохор.

— Двигаемся, — сказал я.

Мы направились дальше и проехали две деревни, если их можно было так назвать.

Первая, четыре двора на опушке, и из этих четырёх жилых всего два. Люди вышли смотреть на нас, и мужик с бабой стояли у забора, пока мы не проехали, но не сказали ни слова. Вторая побольше, восемь дворов у ручья, чуть побогаче, с общим выпасом и тремя коровами на всю деревню.

Там мы остановились напоить лошадей.

Староста, если он у них был, к нам не вышел. Вместо этого подошёл сухой мужик лет сорока в заплатанной рубахе и спросил осторожно, не сборщики ли мы.

— Не сборщики, — заверил его я. — Тимофей Темников, барон Озёрполя.

Мужик оглядел нас, а затем неуверенно спросил:

— А Хват как же, вашблагородие?

— Сидит в Вельче и оттуда не выйдет, — ответил я.

Он подумал над этим какое-то время, но почти сразу же заявил:

— Ну ладно.

И ушёл.

Ярослава посмотрела ему вслед и хмыкнула.

— Вот тебе и присяга новому владетелю, — сказала она.

— Далась мне их присяга, — ответил я. — Мне нужно, чтобы они работали и не разбегались.

Серебово показалось к вечеру, на исходе второго дня пути.

Деревня стояла на северно-западном берегу озера, там, где к воде подступала пологая песчаная коса. Навскидку чуть больше двадцати дворов. Беднее Браневки, и заметно: заборы низкие и латаные, крыши крыты дёрном, а не тёсом, и ни одного дома с подклетом.

Скотины почти не было. Зато лодок у воды лежало много. Восемь или девять, все старые, и половина явно давно не спускалась на воду.

Люди жили огородами и озером, и по ним это было видно.

Нас встретили без страха, но и без особой радости. Скорее с тем усталым любопытством, с каким смотрят на всё новое в местах, где ничего не происходит годами. Мужики побросали работу и подошли. Бабы остались у дворов, но тоже поглядывали на чужаков.

Старостой здесь была женщина. Ей было под пятьдесят, с широкими плечами и красными от воды руками, и звали её Марьей. Она вышла вперёд, вытирая ладони о передник, и оглядела нас без всякого поклона.

— Кто такие будете?

— Барон Темников, — в тон ей ответил я. — Озёрполь мой, Браневка моя, и вы тоже мои.

Марья постояла немного и задала уже привычный вопрос.

— А Хват как же?

— Сидит в крепости, — ответил я.

— Это хорошо, но лучше б вы его изжили совсем. Всем легче станет, — заключила она. — Тогда с чем пожаловали, барин? У нас взять нечего. Хват сюда и не ездил почти, потому как знал: возьмёшь у нас, а мы к весне помрём, и в следующий раз брать станет не с кого.

Мне деловой подход Марьи понравился.

— Мне бы посмотреть на солеварню, — сказал я.

И вот тут в её лице что-то изменилось. Она немного насупилась и поджала губы.

— Ежели велите, барин, то идёмте, — сказала она.

Промысел стоял в полуверсте от деревни, дальше по берегу.

Первым, что я почуял, был запах. Ржавый, металлический, он шёл от самой земли.

Марья вела нас через заросли, и кустарник рос на бывшей дороге, под травой лежала утоптанная колея, которую ещё не успело затянуть окончательно.

— Тут раньше телеги ходили, — сказала она, не оборачиваясь. — Каждый день по три-четыре. Соль в Озёрполь возили, оттуда дальше.

Заросли кончились, и мы вышли к ключам.

Их было пять, и все пять били из земли у самой воды, шагах в двадцати от кромки озера. Сочились, вытекая в углубления, которые кто-то когда-то выкопал и обложил камнем. Рассол стоял в этих ямах мутный, желтовато-бурый, и по краям каждой ямы нарос толстый слой корки. Белой снизу, ржавой сверху. Вокруг ям не росло ничего. Голая земля на десяток шагов, потом чахлая трава, дальше уже нормальные заросли.

Я присел у ближней ямы, зачерпнул ладонью воду и попробовал.

Соль ударила по языку сразу, крепко, с горечью на послевкусии. Намного сильнее, чем в озере.

— Надо же, — удивился я.

— А чего им сделается, — Марья пожала плечами. — Они тут были, когда меня ещё не родилось. Что из земли идёт в земле и остаётся.

— Пойдём, — позвал я за собой отряд.

Мы зашагали дальше по берегу, к варнице. Точнее, к тому, что от неё осталось.

Длинный сруб без окон, шагов двадцати в длину, одиноко стоял на берегу.

Я вошёл внутрь первым.

Стены стояли, почерневшие от копоти изнутри и от дождей снаружи, но крыша просела в середине и провалилась, и через дыру внутрь нападало столько всего, что пол под ногами хрустел.

Внутри было темно и пахло старой гарью. Свет падал через провал в кровле, косым столбом, и в этом столбе висела пыль.

Посередине варницы стоял цырен.

Железная сковорода занимала половину помещения — шагов десять в длину и шесть в ширину, с бортами в две ладони высотой. Она была склёпана из листов, и в местах клёпки железо разошлось. По краям цырен изъела ржавчина, но середина держалась: там металл был толстый и прокалённый до черноты.

Под цыреном был очаг, длинная выложенная камнем яма, но её засыпало обвалившейся кровлей и землёй.

Вдоль стены стояли лари — огромные деревянные короба, в каждый влезло бы по три телеги. Три из шести развалились полностью, доски разошлись и валялись рядом. Оставшиеся три кое-как сохранились, но когда я толкнул ближайший, он скрипнул и качнулся.

От ключей к ларям шли жёлоба на подпорках. Вернее, шли когда-то, а теперь от них остались обломки и трухлявые столбики, а сами жёлоба сгнили и рассыпались.

Зарецкий вошёл следом за мной и остановился, оглядываясь.

— Ну и разруха, — сказал он и тут же закашлялся от пыли. — Но хоть строили на совесть, раз не до конца развалилось.

Иван прошёлся вдоль цырена, постучал по нему кулаком в нескольких местах и прислушался к звуку.

— Середина цела, — сообщил он. — Края менять надо, а дыры Кузнецовы залатают. Железо-то у нас есть.

Ярослава смотрела вокруг с ощутимым сомнением.

— Здесь почти всё сгнило, — заключила она. — Нам бы и плотник не помешал.

— Всех не разыщешь, — вздохнул я.

За спиной у нас скрипнула доска. Я обернулся, но вместо Марьи в дверном проёме, против света, стоял старик.

Он был очень стар и очень сух, ростом мне по грудь, и стоял, опираясь на корявую палку.

Первым, что бросалось в глаза, были его руки. Кисти у него были распухшие в суставах, с потрескавшейся кожей, и пальцы не разгибались до конца, застыв полусогнутыми, как у человека, который всю жизнь что-то держал.

— Кондрат, — сказала Марья, заглядывая внутрь. — Он тут при промысле состоял. Последний, кто остался.

Старик молча вошёл, обошёл меня по дуге и остановился у цырена. Положил на него свою скрюченную ладонь.

— Пришли всё-таки, — вздохнул он и погладил ржавое железо. — Я тут каждый год хожу. Как снег сойдёт, так и хожу. Смотрю, не растащили ли чего. Все, что плохо лежало, разнесли, конечно. Теперь тут и брать нечего, кроме железа, но оно тяжёлое.

Кондрат повернулся ко мне, и я увидел, что глаза у него живые и очень внимательные.

— Барин, — произнёс он, — ты варить снова хочешь?

— Предположим, — осторожно отозвался я.

— Тогда послушай старика, — он склонился в поклоне, — а то помирать мне скоро.

Я кивнул. И Кондрат с кряхтением выпрямился и снова похлопал цырен.

— Рассол из ям берут и жёлобом ведут вон туда, в лари, — Кондрат постучал палкой по гнилой опоре. — Стоит он там дён пять, отстаивается. Грязь оседает, вода сверху сходит, и рассол делается крепче. Раньше не бери, всё одно толку не будет.

Он поковылял обратно к цырену и положил на железо скрюченную ладонь.

— А после сюда его. И топят снизу сутки напролёт, без роздыху. Ежели огонь упустишь, соль сядет комом и пригорит, и весь варок под нож. Потому солевар при цырене стоит и гребёт, а как выдохнется, его меняют. Вчетвером стоим, посменно.

Зарецкий с сомнением смотрел на Кондрата.

— Сутки, — закончил говорить солевар, — а то и поболе.

Маг обошёл цырен кругом, заглянул под него, в засыпанный очаг, и выпрямился.

— А зачем так долго? — поинтересовался он.

Кондрат посмотрел на него, как на дурачка.

— А как иначе справиться-то? — искренне удивился Кондрат.

— Вы топите слабо, — Зарецкий присел на корточки у очага и провёл ладонью над камнем. — Потому что иначе у вас середина выгорит раньше краёв. Дрова греют неровно: под поленом жарко, в сажени от него уже жара и нет. Оттого вы и держите малый огонь долго. Очаг у вас плохой.

— Шестьдесят лет плохой был, — едко заметил Кондрат. — И при барине Игнатии плохой, и при отце его.

— Ну да, — серьёзно ответил Зарецкий. — И держали вы по двадцать человек там, где хватило бы пяти.

Старик стукнул палкой об пол.

— Ты сперва посчитай, сколько тут людей надо, а после уж рассуждай. На один цырен четверо солеваров, и смен две, потому как сутками стоят. Восемь. Двое на ямы, рассол черпать. Двое при ларях. Это двенадцать, и это мы ещё дров не тронули.

— Много дров-то надо? — спросил Зарецкий.

Я их не перебивал. Чувствовал, что Зарецкий спрашивал не просто так. Да и старик при разговоре о своём промысле оживился и даже немного выпрямился.

— Много, милок, — Кондрат ткнул палкой в сторону леса. — На один варок сажень уходит, а варок каждые сутки. Тут кругом на версту голо было, всё свели. Нынче за дровами вёрст за пять ехать. Стало быть, дровосеков десяток, да возчиков с телегами, да кто ещё телеги чинить будет.

Выходило человек тридцать. Каждый день, без перерыва. В баронстве, где у меня двадцать боеспособных людей на всё про всё и ни одного свободного плотника.

— Сколько варница давала при Тарусиных? — спросил я.

Кондрат выпрямился, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на гордость.

— Пудов триста в год, а в добрый год и поболе, — ответил он. — На всю долину хватало, и на вывоз оставалось. Купцы сами приезжали, нам и возить ничего не надо было.

Мы с Зарецким переглянулись.

— Не выйдет у тебя, барин, — сказал старик, повернувшись ко мне. — Я всё как есть говорю, чтоб ты после не серчал.

— Выйдет, — возразил Зарецкий.

Кондрат медленно повернул к нему голову.

— Дрова не нужны, — маг поднялся и отряхнул колени. — Огонь вам нужен не сам по себе. Вам нужен жар под сковородой, ровный и по всей плоскости. Огонь только способ его получить, и способ дурной.

— А иного и нету.

— Рунная плита, — снова возразил маг. — Кладётся под цырен, греет от маны, а не от дров. Такие ставят там, где нужно держать одинаковый жар сутками и где ошибиться нельзя.

— Это где ж такое добро водится? — прищурился Кондрат.

— В лабораториях, — коротко сказал Зарецкий и не стал уточнять, в чьих.

Он постучал костяшками по краю цырена.

— Плита греет ровно. Значит, соль не пригорает, и гребсти над ней сутками незачем — подошёл раз в час, посмотрел, и хватит. Значит, вместо восьми солеваров нужно трое, а то и меньше. Дровосеки не нужны совсем, возчики не нужны, телеги не нужны, да и лес рубить не надо.

— Дурное ты предлагаешь, — упрямо сказал старик. — Не справимся мы за полдня, ой чувствую не справимся.

— Жар будет вдвое выше вашего, — настоял Зарецкий. — И работа быстрее пойдёт.

Кондрат только насупился и уставился на ржавую сковороду.

— Ежели так, — пробормотал он, — то это ж выходит, что варок вдвое короче.

Старик сел на край развалившегося ларя. Сел тяжело, придерживаясь за доски, и некоторое время просто молчал, глядя на свои скрюченные пальцы.

— Врёшь ты всё, — сказал он без всякой злости.

Зарецкий ждал моего слова, пока Кондрат смотрел в пол.

— Что тебе нужно на плиту, — сказал я магу.

— Камень. Плотный, без трещин, лучше из горной породы — в предгорьях такой есть, я видел по дороге. Резать на месте и везти, — он принялся загибать пальцы. — Медь на жилы, серебра немного и чистого. И питание, потому что плита тянет ману, пока работает, а я не бездонный и сутками её держать не смогу.

— Тогда какой в ней смысл?

— Питать её буду не я, — Зарецкий понизил голос, хотя вокруг стояли только свои. — Здесь под землёй много лет идёт солёная вода по одному и тому же руслу. Такое место набирает фон. Слабый, для боя бесполезный, а плиту держать в тепле хватит с избытком. Я привяжу контур к нему и буду подходить раз в несколько дней, и обновлять.

— За сколько справишься? — перешёл к главному я.

Зарецкий вздохнул и почесал подбородок.

— На расчёты уйдёт неделя, не меньше. Камень найти и вырезать это ещё месяц, если дашь людей. Его ещё и сюда доставить надо, — маг развёл руками. — К концу лета, не раньше. И это если всё пойдёт гладко.

Значит, близко к осени, когда я обещал городу собрать подать по уложению и когда положено платить дружине. Я прошёлся вдоль цырена, постучал по нему костяшками в трёх местах, как это делал Иван, и остановился между Зарецким и Кондратом.

— Решаем так, — сказал я. — Плиту делаем. Зарецкий, с завтрашнего дня ты при этом промысле и ни при чём другом. Камень, медь, люди — всё, что попросишь, получишь, а чего не будет, то достану.

Маг кивнул.

— Кондрат.

Старик поднял голову.

— Ты остаёшься старшим над варницей. Он следит за магией, а варишь соль всё равно ты.

Кондрат несколько мгновений молчал и хлопал глазами.

— Руки у меня не держат, барин, — извиняющимся тоном сказал он. — Гребок мне не поднять.

— За тебя поднимут другие, — возразил я. — От тебя мне нужны глаза и голова.

Старик медленно поднялся с ларя.

— Тогда я тебе людей сыщу, — деловито проговорил он. — В деревне двое ещё живы, кто при варнице стоял. Старики, да ведь и дело такое, что не с мечом бегать.

— Составь список, что нужно чинить и кого брать. Через Марью передашь, — приказал я, а затем обратился к Кондрату с Зарецким. — Осенью я приеду сюда вновь и здесь должен стоять промысел. Отвечать будете головой.

Зарецкий тут же полез в сумку за бумагой, не дожидаясь конца разговора. Свою шкуру он любил и берёг.

Мы закончили со всеми делами и уходили уже в темноте. Кондрат проводил нас до самой деревни, хотя ходил плохо и заметно отставал.

У крайних дворов он всё-таки догнал меня.

— Барин, — обратился он ко мне. — Ты ему, колдуну, не больно-то верь.

Я невольно улыбнулся.

— Для того тебя над промыслом и поставил, — успокоил его я.

Старик хмыкнул, вроде бы довольный. Я тронул коня, а через десяток шагов оглянулся. Кондрат всё ещё стоял на дороге и смотрел нам вслед, опираясь на корявую палку.

Дорога назад оказалась короче, как всегда бывает, когда едешь по уже знакомой местности.

Зарецкий всю дорогу что-то считал, шевеля губами, и один раз чуть не свалился с лошади, потому что перестал следить, куда она идёт. Иван поймал его за плечо.

Ярослава подъехала ко мне на выходе из болот, когда дорога снова стала твёрдой.

— Выглядишь довольным, — прошептала она, подъехав вплотную.

— Есть немного, — признался я.

— Только у меня в голове не сходится кое-что, — Ярослава смотрела вперёд, на дорогу. — До конца лета времени достаточно, но работа идти будет совсем близко от границы с Векшиным. А у него дружина. И Хват сидит в крепости, из которой видно всю долину. Ты собираешься три месяца возить камень мимо человека, который может выйти в любой день.

Я не ответил сразу.

Она была права, и права полностью. Промысел, стройка, обозы с камнем, десяток людей на открытом месте — всё это работало только в одном случае: если некому было им помешать.

А помешать было кому.

— Значит, — спокойно ответил я, — к тому времени, как Зарецкий закончит расчёты, Хвата в Вельче быть не должно.

В Озёрполь я вернулся с пониманием главной дальнейшей цели. Вот только по прибытии меня встретил один из людей Клима Вороны.

— Ваше благородие! — бросился ко мне мужик. — Вас искала госпожа Луна.

Я только мысленно отметил уважительное обращение к Луне. Иван тем временем махнул мне рукой:

— Иди Тим. Не дай Боги случилось чего.

Я пришпорил коня и поскакал к центру города. Луна ждала меня в штабной избе, и по тому, как она ёрзала на месте, я понял, что спрашивала она меня не просто так.

Перед ней на столе лежали все четыре книги Хлопова, раскрытые на разных страницах и придавленные чем попало — чернильницей, ножом, собственным локтем. Рядом лежал пятый лист, исписанный её рукой сверху донизу.

— Я всё сосчитала, — сказала она, не поднимая головы.

Я снял пояс с клинками, бросил его на лавку и сел напротив.

— Ярослава ошиблась, — Луна развернула свой лист ко мне. — Пятнадцать процентов, которые она нашла, это недостача в хорошие годы. В плохие доходило до двадцати двух.

На листе было расчерчено пять столбцов. Годы, собрано, отправлено, разница, доля. Разница шла ровной строкой сверху вниз, ни разу не сбившись.

— Грубо воруют дураки, — продолжила говорить Луна, подтягивая к себе вторую книгу. — А Хлопов не дурак, и он оформлял недоимки. Вот, Браневка, позапрошлая осень. Собрано сорок восемь мер ржи, отправлено в Вельчу тридцать девять. В объяснении говорится, что падёж скота, и всё обозначено старостою.

Я придвинул книгу к себе и посмотрел на записи. Внизу, где полагалось быть подписи, стоял крест.

— Ефим ни читать ни писать не умеет, — сказал я.

— Верно, и крест может поставить кто угодно, в том числе тот, кто держит перо, — Луна перевернула страницу. — Дальше веселее. Починка моста через Мутницу, три раза за два года, каждый раз дороже предыдущего.

— Подожди, — припомнил я. — Моста через Мутницу нет, мы вброд переходили.

— Мне то же самое на рынке сказали, — Луна загнула палец. — Ещё крыша амбара была якобы починена, дважды. Замена свай на пристани, о которой на пристани никто не ведает. Гвозди закуплены, а в амбаре гвоздей нет, я смотрела сама.

Она откинулась на спинку стула и потёрла красноватые глаза. По ним было видно, что спала она мало.

— Не хватает двести рублей и мер триста зерна за два года, — вздохнула Луна. — И это по самому осторожному счёту, часть записей я проверить не могу вовсе.

Двести рублей. Больше, чем сейчас лежало во всей моей казне. Я потянулся за третьей книгой, самой тонкой, но Луна накрыла её ладонью раньше.

— Погоди. Я сейчас сама покажу.

Она открыла её на заложенном месте и развернула ко мне.

— Тут отмечены не подати, а городские расходы, — объяснила Луна. — Жалованье сторожам, масло для фонарей, всякая копеечная мелочь. Такие книги обычно никто и не читает.

Её палец лёг на строку.

«В счёт торгового расчёта, по обыкновению».

— Раз в четыре месяца идут вот такие отметки, — сказала Луна. — Восемь раз за два года, суммы от двенадцати до сорока рублей. Ни имени нет, ни за что, ни от кого.

Я перелистнул вперёд и нашёл ещё две такие же записи.

— Если бы он клал деньги себе в карман, он бы вообще ничего не писал, — сделала логичный вывод Луна. — Записывают расходы, когда надо перед кем-то отчитаться.

Восемь выплат за два года. По обыкновению. Не зря я отправил Луну заниматься бумагами, девчонка молодец, справилась просто отлично.

— Позови-ка мне Хлопова, — приказал я.

Радим Хлопов пришёл через четверть часа, и выглядел он как обычно: собранный, спокойный и с приветливым выражением лица. Тот же кафтан, та же прямая спина, тот же ровный поклон в дверях. Он посмотрел на разложенные книги, на исписанный лист Луны, на меня — и не изменился в лице ни на волос.

— Ваше благородие, — подал голос он.

— Садись, — приказал я.

Он сел. Руки положил на колени. Я подвинул к нему лист Луны.

— Двести рублей серебром и три сотни мер зерна. Недоимки, которых быть не должно, — холодно произнёс я. — Закупки, не дошедшие в Озёрполь. Есть что сказать в своё оправдание?

Хлопов взял лист, прочитал внимательно, до конца, и вернул его на стол.

— Счёт ведь примерный, — невозмутимо сказал он и пожал плечами. — Госпожа Луна, например, не заметила закупку холста позапрошлой весной. Там ещё двадцать два рубля. Думаю, таких случаев и наберётся рублей на сто.

Луна медленно опустила перо и нахмурилась. Но Радим никак не переменился от её недовольного взгляда.

— Уверен? — спросил я, приводя чёрную ауру в движение. — И слово мне дашь, что всё так и было?

— Но… кхм… отпираться перед тем, кто всё уже посчитал, дело глупое, — кашлянул Хлопов и чуть развёл руками. — Виноват, ваше благородие. С первого года, как пришёл Хват, мне приходилось крутиться, чтобы Озёрполь жил.

— Рассказывай, — приказал я.

Хлопов помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы собрать мысли в порядок.

— Себе я брал рублей восемьдесят за два года, может, чуть больше, — признался он. — У меня дочь в Долгороде, замужем за мелким торговцем, я ей посылал. Она думает, что это жалованье.

Восемьдесят из двухсот. Значит, оставалось ещё сто двадцать.

— Остальное шло в Саровск, — неожиданно сказал Хлопов. — Его милости барону Ждану Векшину.

Луна дёрнулась. Я же не пошевелился и молча смотрел на Хлопова.

— Началось всё это ещё до Хвата, года три назад, тогда и о мятеже даже слуху не было. Приехал человек от Векшина, не приказчик конечно, а так, помельче. Из тех, кого посылают, когда не хотят светить лицо.

— И ты продал ему город, — сказал я.

— Только сведения, — возразил Хлопов. — Сколько здесь дворов, сколько людей, сколько соли давал промысел и почему встал, кто в деревнях за старших, какие дороги весной проходимы. Всё, что знает управляющий и не знает больше никто.

— Трус, — покачал головой я.

Хлопов не отвёл глаз, только поджал губы.

— Тут ведь много лет не было власти, ваше благородие, — вздохнул он. — Ни господ, ни империи, ни даже захудалого судьи. Город сам по себе, а я в нём один за всё отвечаю и ни перед кем не отчитываюсь. И тут приезжает посыльный барона и даёт выбор — серебро или смерть.

Луна подняла голову.

— И вы решили, — с ощутимым холодом в голосе сказала она, — что торгуете городом ради его же блага.

— Векшин богат, — Хлопов повернулся к ней. — У него тракт, лес и люди. Он бы поставил здесь наместника, дал бы денег на пристань и на дороги, и Озёрполь бы поднялся. Я до сих пор думаю, что для города это было не худшим вариантом.

Хлопов повернулся ко мне и склонил голову.

— Не в упрёк вам, ваше благородие.

— Продолжай, — скомандовал я.

— А потом пришёл Хват, и вот тут я поступил скверно, — не поднимая головы сказал Хлопов. — Когда он занял Вельчу, я написал в Саровск. Не сразу, месяца через два, когда стало ясно, что он не уйдёт. Написал, что в крепости сидит беглый сотник с тридцатью мечами и берёт подать.

Я ждал.

— Векшин молчал три месяца, — продолжил Хлопов. — А после прислал того же человека. И он велел мне свести его с Хватом.

Луна покачала головой.

— Прошлой осенью, в Браневке, на постоялом дворе, которого теперь нет, — сказал Хлопов, не дожидаясь, пока я спрошу. — Я привёл человека, Хват приехал со своими. Меня выставили за дверь, так что о чём они там говорили, я не слышал.

— Зато видел, что было после.

— Видел, ваше благородие, — Хлопов поднял голову и подался вперёд. — До той встречи Хват звался просто бароном, и над этим посмеивались, потому что какой он барон. А через месяц он вдруг сделался Тарусиным и пошёл к отцу Николаю за родовой книгой. До того ему до неё и дела не было.

Я быстро прикинул. Отец Николай сказал, что приходил человек, от которого пахло магией и смертью. Так пахло от ковенской магии. Теперь выходило немного иначе. Если Хват заявился сам, то он мог быть связан не только с Саровском.

— Векшину не нужен был сотник в крепости, — Хлопов выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. — Сотника имперские силы рано или поздно выкурили бы, и земля ушла бы в раздел как выморочная. А наследника угасшего рода не выгонишь, его судить надо, а суд идёт годами. И всё это время земля стоит спорная, и всё это время сосед тихо её подъедает.

Хлопов поправил воротник кафтана и облизал губы.

— Хват думает, что ему подарили титул, — вмешалась Луна. — А ему подарили верёвку.

В избе стало тихо.

Я встал и подошёл к окну.

Договор, подписанный осенью, за полгода до раздела. Обозы с оружием. Двести человек дружины в Саровске. И самозванец, который два года держал долину, не понимая, что держит её не для себя.

— Три недели назад, ещё до вас, от Векшина приехал гонец, — тихо сказал Хлопов мне в спину. — Не тот человек, что раньше, а обычный слуга с письмом.

Я не обернулся.

— Письмо было для Хвата, я его не читал. Но гонец обмолвился, пока ждал лошадь. Сказал, что у его милости в Москве всё готово и что весной что-то начнётся.

Я же смотрел на Озёрполь снаружи.

Внизу, на площади, шла обычная работа. Двое плотников тащили от пристани доски. У амбара стояла телега, и Хлопов, судя по спискам, вчера выдал зерно четырём дворам. Мимо прошла баба с коромыслом.

Всё это могло исчезнуть в течение месяца.

Я обернулся.

Хлопов сидел там же и не двигался. Он не просил, не оправдывался и не пытался меня разжалобить. Он просто ждал, и по нему было видно, что свой приговор он понимал лучше меня.

— По-хорошему, — спокойно сказал я, — тебя полагается повесить. За растрату и за сотрудничество с чужим владетелем во вред своему. Я в своём праве.

Хлопов сглотнул.

— Есть что сказать? — спросил его я.

Я вернулся к столу и встал напротив, возвышаясь над управляющим.

— Я знаю в этом городе всё, — Хлопов стёр со лба капли пота. — Кто сколько должен, у кого сколько земли, где чья межа, кто с кем в родстве и кто с кем в ссоре. У кого корова хворая, у кого дочь на выданье, какая крыша течёт, кто в прошлом году не досеял зерно и почему.

Он постучал пальцем себе по виску.

— Госпожа Луна, конечно, разберёт мои книги за месяц-другой, — он кивнул на Луну. — Но в книгах цифры, а город это люди. И никаких людей в книгах нет.

Луна посмотрела на меня, и я по её лицу понял, что она думает то же самое, что и я.

— Торговаться вздумал? — спросил я.

— Продаюсь, — напрямую заявил Хлопов. — Как продался Векшину. Разница в том, что тогда цену называл я, а теперь решать вам.

Я некоторое время просто стоял и смотрел на управляющего сверху вниз.

— Раз продаёшься, — холодно произнёс я, — то я покупаю.

Хлопов тут же ударился лбом о стол и принялся благодарить меня.

— Спасибо, ваше благородие, век не забуду, служить буду!

— Зря благодаришь, — всё тем же тоном произнёс я, и Хлопов осёкся.

Луна с удивлением посмотрела на меня.

— Стража! — громко позвал я.

В главный зал дома влетело двое мужиков, приставленных сюда как охрана.

— Выволакивайте его наружу.

— Подождите, ваше благородие, — начал оправдываться Хлопов, — я буду полезен… клянусь…

— Будешь, — холодно сказал ему я.

Мужики тем временем схватили Хлопова и потащили его наружу. На улицу первым вышел я. Хлопов бился и пытался отмахнуться руками, но с крестьянской силой ему было никак не сравниться. Луна вышла последней.

— Тащите его к кузне, — приказал я.

Пока мужики волокли его через городскую площадь в сторону вотчины Кузнецовых, народ вокруг с любопытством глядел на брыкающегося Хлопова. Луна подстроилась под мой шаг, и мы шли следом за ним. Девушка не задавала лишних вопросов, только изредка с интересом поглядывала на меня, явно пытаясь догадаться, что я задумал. Когда Хлопова притащили к кузне, он уже изрядно вспотел, тяжело дышал и почти выбился из сил.

— Ваше благородие, — прохрипел он, — пожалуйста…

Его мольбы для меня были пустыми. Из кузни на шум показался Игнат Кузнецов, старший из братьев. Его ничуть не удивило ни моё появление, ни состояние Хлопова.

— Чем могу помочь, вашблагородие? — обратился он ко мне.

— Найди-ка мне калёного железа, — попросил я.

На что Кузнецов только поклонился и скрылся в кузне.

Хлопов же, поняв, что я собирался сделать, впервые за всё время потерял своё спокойствие окончательно.

— Ваше благородие, — со слезами на глазах забился он, — не надо, прошу!

— Ты ведь сказал, что продаёшься, — совершенно спокойно произнёс я. — Вот я и покупаю. За самую справедливую цену — твою жизнь.

Хлопов сопротивлялся, пока в какой-то момент не затих, лёжа в грязи перед кузницей.

Через несколько мгновений в дверях показался Игнат, он держал в щипцах небольшой кусок калёного железа, яркого и горячего. Хлопов, завидев его, снова попытался вырваться, но безуспешно. Игнат подошёл ко мне, но я только покачал головой.

— Я сам.

Я перехватил щипцы, затем приказал мужикам:

— Прижмите-ка его к земле покрепче.

Мужики прижали Хлопова лицом в грязь так, что он едва мог дёргаться.

— Я окажу тебе милость, Радим, — совершенно серьёзно сказал я, — потому как меня ты предать ещё не успел.

Я присел на корточки рядом и сдержал слово. Радим забился, пытаясь вырваться, но не смог. Я же не стал оставлять калёное железо на лице, а прижал его к шее и влил чёрную ауру. Хлопов заорал так, что с соседней крыши в воздух вспорхнули вороны. Запахло палёной плотью. Чёрная аура хлынула к месту ожога, и я поставил на Радиме Хлопове Метку. Я убрал щипцы вместе с куском железа и отдал их обратно Игнату. Хлопов перестал орать и только тихо всхлипывал.

У него на левой стороне шеи теперь стояла Метка, которая была скреплена не только чёрной аурой, но и калёным железом. Такая продержится намного дольше, чем обычно, более того, я сомневался, что Радим знал, как действовала эта техника на самом деле.

— Ты будешь служить мне верой и правдой, — спокойно произнёс я, поднимаясь на ноги, — до тех пор, пока не вернёшь долг жизни. Ты меня понял?

Радим только всхлипывал.

— Ты меня понял? — повторил я, усилив голос аурой.

— Да, — раздался короткий всхлип Хлопова.

Я оглянулся по сторонам. Вокруг собралось несколько зевак и любопытных глаз, но, завидев, что я закончил, все неожиданно нашли чем заняться и начали разбредаться.

— Приведите его в порядок. Если надумает сбежать — рубите голову, она теперь принадлежит мне.

Я развернулся и зашагал к главной избе, за мной снова молча последовала Луна. Мы добрались до главного дома, я открыл дверь и пропустил её вперёд. Мы молча сели в главном зале, так же как сидели до этого. Только взгляд Луны немного переменился, в нём, кажется, появился лёгкий блеск.

Уже к вечеру я позвал Олафа, он был моим воеводой и должен был узнать о текущих угрозах. Однорукий выслушал всё молча, сидя у стены и глядя на стол с картой. Когда я закончил, он только мотнул головой.

— Хват — удобная вывеска, — сказал он.

— Вот только он будет стоить нам слишком дорого, — возразил я.

Мы сидели в избе втроём: я, Олаф и Луна.

— Пока Хват жив и сидит за стенами крепости, — сказала Луна, — у Векшина всё идёт по плану.

— Но если взять Вельчу, — покачал головой Олаф, — Векшин может полезть сам. Чем быстрее добьём сотника, тем быстрее к нам заявится его дружина.

— Не должен, — Луна повернулась к однорукому. — Прийти с дружиной в чужое баронство без причины это открытый мятеж, а барон Векшин мятежа не поддержал. Даже в войну, когда поднялись все вокруг.

— Повод найти не проблема, — махнул рукой Олаф. — Особенно для человека, у которого в руках все карты.

Я сидел во главе стола, сложив руки на груди. Положение Озёрполя мне не нравилось. Куда ни сунься, везде проблемы, и помощи ждать было неоткуда.

— Два десятка человек против двухсот, — сделал логичный вывод я. — Выходить против Векшина нельзя ни при каких обстоятельствах. Но вот сделать так, чтобы и ему действовать расхотелось, можно.

— Что ты задумал? — спросил Олаф.

— Сегодня, — я внимательно посмотрел на Олафа, — я тоже получил в руки одну очень интересную карту.

— Думаешь, он будет тебя слушаться? — Олаф сразу понял о чем я.

Я только пожал плечами.

— Выбора у него нет. Перебежчик однажды, перебежчик всегда. Вопрос только в цене, и я поставил на кон его жизнь.

Олаф только хмыкнул, но спорить не стал. На этом мы и разошлись.

Хлопова привели уже утром, под конвоем, и по нему было видно, что ночь он провёл скверно.

Шею ему перевязали чистой холстиной, но повязка топорщилась на левой стороне, и Хлопов всё время придерживал воротник, чтобы ткань не так плотно задевала ожог. Лицо у него осунулось, под глазами лежали тени. Кафтан он, однако, надел тот же и даже отчистил от грязи как мог.

В комнате сегодня были все те же. Только на этот раз я поставил Ивана снаружи, на всякий случай.

— Садись и бери перо, — приказал я.

Хлопов сел. Руки у него дрожали, но, когда он взял перо, дрожь прекратилась.

Луна разложила перед ним лист и придвинула чернильницу.

— Пиши в Саровск, — продолжил говорить я. — Как писал раньше, теми же словами. И помни, что на тебе чёрная метка.

Хлопов обмакнул перо и вывел первые строки, даже не задумываясь.

— «Его милости барону Ждану Никитичу, нижайший поклон от верного слуги», — проговорил он вслух, не поднимая головы. — Дальше про здоровье и про погоду, ваше благородие. Он такое любит, у него от этого настроение делается благодушное.

— Значит, — отозвался я, — так и пиши.

Перо заскрипело.

Олаф стоял у стены, сложив единственную руку на груди, и смотрел, как выходят строки. Луна сидела рядом с Хлоповым и следила за каждым словом. Сам же управляющий только ловко выводил буквы на бумаге. Да и кроме внешнего вида в нём как будто ничего со вчерашнего дня особо не изменилось. Когда он замер, закончив первый параграф, я дал дальнейшие инструкции.

— Теперь о деле, — сказал я. — Барон Темников сидит в Озёрполе. Людей у него меньше двадцати, дружина набрана из кого попало, половина в жизни меча не держала.

Хлопов записал и остановился.

— Дозвольте поправить, ваше благородие. Векшин про ваш обоз уже знает от приказчика, и приказчик ему наверняка сказал, что ратники при вас настоящие. Ежели я напишу, что все ваши — сброд, он почует ложь.

— Тогда пиши, что при мне четверо ратников, — решил я, — а остальные годны только на строй.

— Вот это хорошо, — заявил Хлопов, и перо снова заскрипело. — Это он примет.

Луна наклонилась и указала на строку.

— Уберите «половина», — попросила она. — Вы никогда не считаете половинами, вы всегда пишете «из двадцати трёх дворов» или «семь возов». У вас точные числа везде, я все четыре книги прочла.

Хлопов посмотрел на неё и медленно кивнул.

— Верно, госпожа, — сглотнул он.

Дальше дело пошло быстрее. Да и Хлопов сам складывал и приукрашивал или преуменьшал очень умело. Про стены, что барон их не чинит, потому что нет ни людей, ни леса. Про пристань, что там стучат топоры, но толку мало. Про то, что из Браневки в город ушли двое мужиков на заработки, а вернулся один. Было видно мастера. Или Хлопов просто очень хотел жить.

Про соль он не написал ни слова. Про Зарецкого и его расчёты тоже. Как и про перевозки камня в Серебово.

— Теперь про обоз, — сказал я.

Хлопов приподнял перо.

— Пиши так, — быстро прикинул я, — барон Темников забрал товар весь и разом, не разбирая, и раздал по дворам почти сразу, потому что кормить людей нечем. Про ящики не упоминай вовсе, будто их и не было.

— Спросит, ваше благородие, — покосился на меня Хлопов.

— Напиши, что железо ушло в кузню и что кузнец жалуется, что мало.

Хлопов записал.

— И последнее, — сказал я. — Про крепость.

Хлопов поднял голову и впервые за всё утро посмотрел мне прямо в глаза.

— Барон Темников крепость обложил, но штурмовать не решается, — продиктовал я. — Людей у него мало, осадных машин нет, и он, похоже, рассчитывает, что сотник сдастся сам. А сотник не сдастся, и к зиме барон точно отступит.

Перо заскрипело в последний раз. Хлопов, закончив, протянул лист мне.

Я пробежался глазами по строчкам, и передал письмо Луне. Она прочла дважды, сверяясь с какой-то старой запиской, которую достала из-под книг.

— Обороты те же, — сказала она наконец. — Почерк тот же. Даже клякса в том же месте, где он всегда сажает, на переходе к новому абзацу.

— Я не нарочно, госпожа, — тихо отозвался Хлопов.

— Значит, тем лучше, — ответила Луна.

Олаф отлепился от стены, взял лист и посмотрел его на просвет.

— Хорошо написал. Главное тут не то, что ты слаб, — сказал он мне. — Главное, что торопиться незачем. Пусть сидит у себя и ждёт, пока новый сосед сгниёт к зиме сам. Осторожный человек такое письмо прочтёт и успокоится на несколько месяцев.

— Больше мне и не надо, — ответил я.

— Увести, — приказал я.

Двое мужиков подхватили Хлопова под руки, но он только дёрнулся. Я махнул рукой, и его держать не стали. У двери управляющий остановился, придерживая воротник, и обернулся.

— Ваше благородие, — обратился он ко мне. — Письма приходят раз в несколько месяцев, но если барон Саровский ответит раньше, ответ придёт на моё имя, и мне надо будет его получить самому. Иначе он заподозрит неладное.

Я недолго подумал.

— Получишь, — согласился я. — Но только при Луне.

Хлопов поклонился, как положено по этикету, и вышел.

— Какой покладистый, — хмыкнул Олаф.

Я проверил Метку, но всё было в порядке. Затем проглядел бумагу, свернул и поставил простую восковую печать.

— Это хорошо, — сказал я. — Потому что времени на него у нас больше не будет.

Олаф с Луной переглянулись.

— В письме есть часть правды, — объяснил я. — Хвату продыха я не дам.

Письмо отправилось с посыльным из местных к месту обмена, как и положено. Я же занялся более насущной проблемой, и перекрыл долину.

Дорога от Вельчи на восток, к городу, закрылась постом Клима на развилке, где шесть человек, сменялись через день. На дороге на юг, к Браневке, встал второй пост, где четверо бойцов. Обе дороги перегородили завалом из срубленных сосен так, что конный не пройдёт, а пеший обойдёт только по открытому месту, где его видно за версту.

Тропы через лес взял Прохор с двумя людьми. Он ходил здесь кругами и знал их все, а на трёх самых удобных выкопал ямы с кольями и завалил лапником. В первую же неделю в одну из них ухнул кабан, и мы ели мясо.

На склоне напротив крепостных ворот, в ельнике, засел Соловьёв с Тишкой и двумя лучниками. Их дело было считать: кто вышел, сколько, куда, когда вернулись и вернулись ли вообще.

А в Браневке стоял быстрый отряд. Я, Ярослава, Иван и двое конных из тех, кого прислал Клим. Оседланные лошади, готовое снаряжение, и человек при них днём и ночью.

Вылазки из Вельчи начались на девятый день.

Первая была наглой. Шестеро вышли утром, открыто, по южной дороге, и пошли к Браневке — видимо, рассчитывали, что деревня не укреплена и что с шестью вооружёнными мужиками крестьяне спорить не станут.

Соловьёв послал мальчишку с вестью, и весть дошла до нас быстро.

Мы взяли их в поле, не доезжая до деревни.

Драки почти не вышло. Иван снёс первого вместе со щитом, Ярослава достала второго, остальные побросали оружие раньше, чем я успел до них добраться.

Четверых оставшихся я велел раздеть до рубах, отобрать оружие и сапоги и гнать обратно к крепости пешком.

— Не понял, — сказал Иван, глядя им вслед. — Мы их что, отпускаем?

— Ага, — по-простому ответил я.

— Тим, они ж вернутся и опять полезут.

— Они вернутся и сядут жрать, — возразил я и развернул коня. — У Хвата за стенами еды максимум на месяц, не зря ж он регулярно деревни обворовывал. А теперь там будут четыре лишних рта, которые ещё и расскажут остальным, как их гнали босиком через поле. Если бы я их убил, у него стало бы просторнее.

Иван обдумывал это всю дорогу до Браневки.

— Хитро, — сделал вывод Иван, а затем скромно улыбнулся. — Мне нравится.

Вторая вылазка случилась через две недели и выглядела уже иначе.

Десяток хватовских вышел ночью, врассыпную, без факелов, и двигался не по дорогам, а через лес. Они не собирались драться — они искали еду, и искали всерьёз, потому что лезли в такие места, куда сытый человек не полезет.

Троих взял Прохор, у своих ям.

Ещё четверых мы поймали на рассвете у брошенной заимки в двух верстах от Серебово, где они рыли прошлогодний погреб.

А трое, судя по докладам, не вернулись ни к нам, ни в крепость.

— Ушли, — сказал Прохор, когда мы считали по головам. — В лес и дальше. Я след видел, они на север двинули, к границе. Догонять?

— Нет, — покачал головой я. — Пусть идут.

Через неделю после этого начали приходить перебежчики.

Первый пришёл один, средь бела дня, по южной дороге, с поднятыми руками и без оружия. Он дошёл до поста Клима, сел на землю и сказал, что больше не может так жить. Его привезли в Озёрполь, накормили и допросили, и говорил он охотно.

— Хлеб кончился на исходе третьей недели, — рассказывал он, держа обеими руками миску и не выпуская её даже когда говорил. — Сперва по полмеры на человека давали, потом по четверти. Потом стали резать лошадей. Их шесть было, теперь две всего осталось.

Ярослава записывала за ним, сидя сбоку.

— Сколько вас там? — спросил я.

— Когда я уходил было двадцать два. Может, чуть меньше, за точность не поручусь, потому как считать нас перестали, — пленный отхлебнул из миски. — Двоих Хват повесил на той неделе.

— За что?

— За разговоры, — мужик поставил миску. — Они у костра говорили, что, мол, сдаться бы и дело с концом, барон вроде не зверь, отпускает же он. А их услышали и донесли. Хват их утром вывел во двор и вздёрнул на башенной балке. И висят они там до сих пор, Хват снимать не велел.

Иван, стоявший у стены, тихо выругался.

— Ещё что-нибудь? — спросил я.

— Гнус слёг, — мужик поскрёб бороду. — Маг наш. Дён десять как слёг и не встаёт. Лежит в башне, к нему только Хват и ходит.

— Заприте пока в подвале, — приказал я, когда пленный закончил есть.

За следующие полторы недели пришли ещё четверо, и все четверо сказали примерно то же самое. Только численность бойцов у Хвата всё уменьшалась: двадцать два, потом девятнадцать и семнадцать. Конины у них осталось на несколько дней. Но Хват из башни носу не показывал.

И только через месяц с небольшим блокады от крепости к посту Клима вышел человек с белой тряпкой на палке.

Его привели ко мне под вечер. Мужик лет сорока, худой так, что кафтан висел на нём мешком, и с руками, которые он всё время прятал за спину, потому что они тряслись.

— Барон Тарусин желает говорить с бароном Темниковым, — отбарабанил он заученное. — Лицом к лицу, в поле, без оружия и без обмана. По десять человек с каждой стороны, не ближе двадцати шагов от стола.

— Завтра в полдень, — сказал я. — Место выберу я.

Мужик только выдохнул и коротко поклонился. Когда его увели, Олаф подошёл к столу и оперся на него.

— Он мог бы прислать это письмом, — заметил он. — А прислал человека, который еле стоит на ногах. Нарочно, чтобы ты его увидел и решил, что у них там всё совсем плохо.

— У них там и правда всё совсем плохо, — возразил я.

— Значит, он хочет, чтобы ты в этом не сомневался, — Олаф выпрямился. — Стало быть, на встрече он будет доказывать обратное.

Место я выбрал сам: небольшое поле в полуверсте от крепости, между дорогой и склоном, открытое со всех сторон.

Стол поставили посередине. Две лавки, никаких навесов. Мои десять человек встали в двадцати шагах за моей спиной, его десять за его.

Сам же Хват пришёл пешком.

Я видел его раньше только издали, на стене. Вблизи он оказался не тем, кого я ожидал.

Лет под сорок, жилистый, среднего роста, с тяжёлыми плечами и короткой шеей. Лицо у него было солдатское: широкое, обветренное, с перебитой когда-то переносицей. Но глаза не солдатские — настороженные, быстрые, они успели оглядеть всё поле, пока он шёл к столу.

Одет он был хорошо. Лучше, чем мог себе позволить сотник: добротный кафтан, крашеный, с серебряной пряжкой на поясе и сапоги из мягкой кожи. Только сидело всё это на нём неловко, как на человеке, который к такому не привык.

И ещё, он не выглядел голодным. Это я отметил первым, когда он сел напротив. Щёки не ввалились, руки не дрожат, шея не высохла. Мужик с белым флагом вчера еле держался на ногах, а этот выглядел так, будто ел досыта не далее как утром.

— Барон Темников, — сказал Хват, усаживаясь. — Наслышан.

— А я о тебе нет, — я сел напротив. — О тебе я узнал случайно, когда получил эту землю.

Хват коротко усмехнулся, без особого веселья.

— Грамота, значица, — Хват полез за пазуху и выложил на стол две бумаги. — У меня тоже кое-что имеется.

Он развернул обе и подвинул ко мне.

Первая бумага была свидетельством о крещении. Приходская запись, заверенная печатью, где говорилось, что младенец мужеска полу, наречённый Хватом, рождён от Игнатия Саввича Тарусина и девицы такой-то.

Вторая — выписка, подтверждающая первую, за подписью какого-то писаря.

Вот только даты не сходились. По этой бумаге ему выходило двадцать шесть лет, а сидел передо мной человек под сорок, и никакие мягкие сапоги или дорогой кафтан этого не прятали.

Да и заверение было не того прихода. Двадцать пять лет назад в Озёрполе стоял тот же храм на берегу, и никакого другого прихода здесь не было и быть не могло.

И бумага была слишком свежей.

Я свернул обе и положил обратно на стол.

— Убедительно, — иронично сказал я.

Хват чуть расслабился, и вот это было его первой ошибкой.

— Я эту землю два года держал, — начал говорить он, подавшись вперёд. — Дорогу к перевалу чинил, разбойников гонял, порядок ставил, когда тут никакого порядка не было. А ты явился с бумажкой, взял город и думаешь, что всё.

Я молча смотрел за тем, как распалялся Хват. Он постучал пальцем по столу.

— Слушай сюда, барон. У меня в крепости припасов достаточно. Солонина, крупа, сушёная рыба, я это два года копил, потому что знал: рано или поздно кто-нибудь придёт. Я могу сидеть за стенами хоть до снега, и ты меня оттуда не выковыряешь.

— Тогда, — спокойно сказал я. — ты и сидел бы в крепости, а не молил о переговорах.

— Что? — насупился Хват.

— Человек, у которого припасов до весны, не выходит разговаривать с тем, кто его обложил, — спокойно произнес я.

Хват молчал, только сопел носом.

— У тебя семнадцать человек, — продолжил я. — Хлеб кончился на третьей неделе, лошадей вы съели, кроме двух, а двоих повешенных ты не велел снимать с балки, потому что тебе нужно, чтобы остальные на них смотрели. Это не припасы до весны, всего лишь страх.

Хват не дрогнул, надо отдать ему должное. Только глаза стали ещё быстрее.

— Мне помощь придёт, — сказал он.

— Из Саровска что ли?

И вот тут он всё-таки дрогнул.

— Векшин тебе не поможет, — заверил его я. — Не потому что не хочет, а потому что ты ему уже не нужен. Ты был нужен, пока земля считалась спорной. А теперь земля моя, у меня грамота, город и три деревни, и спорить не о чем. Помощь идёт тому, с кого можно что-то получить, а с тебя взять нечего.

Хват медленно провёл ладонью по столу. Он посидел молча, потом собрал свои бумаги и убрал за пазуху.

— Тогда так, — сказал он, и голос у него стал жёстче. — Уходи с земли. Подай прошение в Москву, пусть суд решает, кто тут прав. Я подам своё. Имперская власть решит, кто прав, а кто виноват.

— Нет, — ответил я.

— Я не закончил…

— Ты закончил, — я поднялся на ноги. — Слушай теперь ты, и слушай внимательно, потому что второй встречи не будет.

Хват тоже встал.

— У тебя есть один выход, и он простой. Открываешь ворота, выводишь людей, складываешь оружие. Твоим я сохраню жизнь всем до последнего, и кто захочет — пойдёт ко мне в дружину, потому что мне нужны руки, а не мертвецы.

Хват от моих слов только крепко сжал зубы.

— Нет на этой земле никакой иной власти, кроме моей, — закончил говорить я и выпустил чёрную ауру.

Хват смотрел на меня через стол.

— У тебя всего двадцать человек, барон, — возразил он. — Ты не сможешь взять стены.

— Проверим.

Я развернулся и пошёл к своим.

За спиной я слышал, как Хват что-то говорит, но слушать не стал.

— Зря не убил, — сказал Клим, когда я поравнялся со своими.

— Нельзя, — покачал головой я. — Оставшиеся бойцы тогда не сдадутся, а будут драться насмерть. И сам я потом ни с кем за стол переговоров не сяду.

Я посмотрел на удаляющегося к своим Хвата. Мои слова звучали не для его ушей. Я рассчитывал на другое, и мой план удался.

Перебежчик пришёл через два дня после переговоров, ночью. Меня разбудили и сказали, что человек у ворот Озёрполя требует барона и говорит, что дело срочное. Я вышел во двор.

Он стоял между двумя моими людьми, в грязной рубахе, и я узнал его сразу.

Молодой, лет двадцати, в холщовой рубахе. Один из тех, кого я отпустил из главной избы.

— Ты вернулся к Хвату, — холодно сказал я.

— Вернулся, ваше благородие, — паренёк смотрел в землю.

Он поднял голову, и лицо у него было измученное.

— Ну и? Пришёл проситься обратно?

— Нет, — он сглотнул. — Я пришёл сказать, что мы это… ворота откроем.

Я не шевельнулся.

— Нас трое, — быстро заговорил паренек. — Я, Гаврила и ещё один, из местных, он из Браневки родом. Мы третью неделю об этом говорим, только боялись, потому что тех двоих за разговоры и повесили. Ночная стража через ночь наша, вдвоём стоим у ворот. Засов мы с ворот снимем.

Паренек тяжело сглотнул и затараторил быстрее.

— Нам только б знать, что вы придёте, ваше благородие. Потому как если мы откроем, а вас нет, то нас утром повесят.

Я стоял и смотрел на него.

Он был напуган по-настоящему, и всё, что он говорил, сходилось с тем, что рассказывали пятеро до него.

Но пришёл он через два дня после того, как Хват пытался меня уговорить на мир и не смог.

— Уведите его, — сказал я своим. — Накормить, запереть, глаз не спускать.

Когда паренька увели, я остался стоять во дворе один. Если он говорил правду, то Вельчу можно было взять через ночь.

Вот только я не верил в совпадения.

Совет я собрал той же ночью, не дожидаясь утра.

Пришли все ближники. Луна села с краю, у лампы, и слушала молча — она в военных делах не разбиралась и лезть не собиралась, но уходить не стала.

Я выложил всё, что сказал паренёк. Трое, ночная стража, засов, послезавтра за час до рассвета.

Олаф выслушал и покачал головой раньше, чем я закончил.

— Хват два дня назад пытался тебя запугать и обломался, — однорукий подался вперёд. — Загнанный человек после такого делает ровно одно: подсаживает своего и зовёт тебя в ловушку. Это первое, что пришло бы в голову мне, и я не думаю, что Хват глупее.

— Паренёк не врал, — сказала Ярослава. — Я на него смотрела, когда его вели. Он трясся не от того, что боялся, что ему не поверят.

— Он может не знать, что его послали, — возразил Олаф. — Хват ему наплёл, что ворота надо открыть, а сам сидит за ними с семнадцатью мечами.

— С семнадцатью, из которых половина не ела уже пару недель.

— В поле, может, от них толку и не будет, — хмыкнул Олаф. — А в воротах, где их свои же сзади подпирают, встанут все.

Ярослава положила ладонь на стол.

— Ждать нельзя, — рыжая обратилась ко мне. — Хлопов написал в Саровск, что ты слаб и крепость не берёт. Векшин это проглотит на месяц, может, на два, а потом пришлёт человека посмотреть своими глазами. И этот человек увидит, что ты обложил Вельчу и ждёшь.

— Пусть увидит, — еще раз возразил Олаф.

— Тогда письмо перестанет работать, а второго такого у нас нет.

Иван всё это время сидел, подперев подбородок кулаком, и наконец подал голос:

— А чего гадать-то. Пошли и посмотрим.

Олаф повернулся к нему.

— Соваться отрядом нельзя, — покачал головой Олаф.

Я постучал костяшками по столу, и все замолчали.

— Ждать нельзя, — сказал я. — Но и идти в чужие ворота по чужому слову — глупость. И весь отряд здесь и правда не нужен.

Я подвинул к себе лампу.

— В ворота не полезем. Я зайду в крепость за час до срока, один, через стену. Посмотрю своими глазами: стоят ли эти трое у ворот, спят ли остальные, где Хват и сколько людей при нём.

Олаф прищурился.

— Опасно.

— А когда было по-другому? — спокойно ответил я. — Если там ловушка, я уйду тем же способом, каким пришёл, и никто и не узнает, что мы были внутри.

Ярослава переглянулась с одноруким.

— Если все, как и говорил паренёк, — продолжил я, — тогда ворота открою я сам, изнутри. И не буду зависеть от того, хватит ли смелости у трёх мужиков, которые третью неделю не ели хлеба.

Ярослава медленно кивнула.

— Кого берёшь? — спросил Соловьёв.

— Тебя, Ярославу, Ивана и Громова, — перечислил я. — И половину бойцов. Всех нанятых уже здесь оставим в Озёрполе.

Олаф хмыкнул, и на этот раз одобрительно.

— Клим со своими встанет у ворот снаружи, — объяснил план я. — Внутрь не входить, пока я не крикну. Тишка с лучниками — на склон напротив, оттуда бьют по стенам, если кто на них полезет.

— В темноте я стреляю хуже, — предупредил меня Соловьёв. — Но Ясный взор подсобит.

— В крепости будут костры, и в башне будут окна, — ответил я. — Мне нужен человек, который снимет то, до чего я не дотянусь сам.

Соловьёв покрутил в пальцах стрелу и убрал её обратно в колчан.

— Тогда я возьму с собой шумовые наконечники.

Следующий день ушёл на подготовку, и прошёл он тише, чем любой день до него.

Клим отбирал людей для наружного заслона, Тишка перебирал стрелы и что-то ворчал про сырость, Кузнецовы точили всё, что им приносили.

Луна поймала меня во дворе под вечер, когда я проверял подпругу.

— Ты ведь понимаешь, что если тебя там прирежут в темноте, то всё это, — она обвела рукой город, — закончится за неделю.

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь первым? — спросила она.

— Именно поэтому и пойду первым, — невозмутимо ответил я.

Луна постояла рядом ещё немного, потом молча ушла в дом. У неё и самой навалилось работы.

Но больше разговоров не было, все взялись за дело. Времени и так не хватало.

Мы вышли к назначенной ночи, за три часа до рассвета.

Стену я перелез там, где кладка обвалилась и её залатали брёвнами.

Бесформенная тень держалась тяжело — я не пользовался ею с Кручинино, и после Искры она давалась хуже прежнего. Аура растекалась по коже неровно, и раз в несколько минут приходилось подтягивать её заново, чтобы контур не проступил.

Зато на стене не было никого. Ни на этом участке, где я забрался, ни на соседнем.

Я спустился во двор по мокрым от прошедшего накануне дождя ступенькам, и прижался к стене конюшни.

Крепость спала, и спала она неправильно.

Двор был завален мусором, которого никто не убирал: обломки телег, ветошь, тряпки. Кости лежали кучей у самой конюшни, крупные, конские, обглоданные дочиста и уже пожелтевшие. Запах стоял такой, что дышать приходилось ртом.

Конюшня была пуста. Я заглянул внутрь: стойла на дюжину лошадей, и в двух дальних стояли две последние клячи, худые до рёбер. Остальное место занимали люди — спали вповалку на соломе, потому что в казарме, судя по всему, ночью было прохладно.

Костры во дворе горели мелкие, в три полена, и у каждого сидело по одному человеку, который клевал носом.

Часовые стояли через одного. Я насчитал четверых на всю стену.

И на башенной балке, над двором, висели два тела.

Их не сняли, как и говорили перебежчики. Верёвки уже потемнели, и тела раскачивались от ветра, медленно.

Я двинулся вдоль стены к воротам.

Трое мужиков стояли там, где обещали.

Паренька в холщовой рубахе я узнал сразу, хотя видел его две ночи назад и в темноте. Рядом топтался мужик постарше, плечистый, с копьём, и ещё один, совсем молодой, который всё время оглядывался на двор.

Они не переговаривались. Они ждали и лишь изредка оглядывались по сторонам. Не было тут никакой засады, только страх.

Паренёк раз за разом касался засова и отдёргивал руку.

Я постоял в тени, глядя на них, ещё минуту.

Точно не ловушка.

А потом поднял взгляд на башню. И в башне горел свет. Это было плохо, оттуда было видно округу, да и свет был не обычным, а магическим.

Я дал черной ауре передышку, а затем вновь накинул Бесформенную тень. Обошёл двор по краю и подобрался к башне со слепой стороны, там, где не было окон.

Свет шёл из бойницы второго яруса. Неяркий, от зачарованной лампы или от очага, и он не двигался.

Я прижал ладонь к камню и прислушался чёрной аурой.

Аурное зрение сквозь стену работает плохо, но живое от мёртвого отличает, особенно со следами аур или магии. Внутри было пятеро. Четверо сидели, один ходил — я чувствовал, как его пятно смещается вдоль стены и обратно.

Пятеро не спят за час до рассвета, когда весь гарнизон валяется вповалку в конюшне. Здесь было что-то не то.

Трое перебежчиков уже у ворот, они-то явно честны. Хват не знает, что они собираются сделать — иначе он бы уже их повесил на балке. Но был еще маг, Гнус. И если это он, а зачарованному пламени быть в крепости больше было неоткуда, то он что-то чует и потому сидит наверху с четырьмя людьми и не ложится.

Я отступил от башни и вернулся к воротам.

План менялся на ходу.

Сначала ворота, потом башня. И башню надо брать быстро, пока Хват не успел собрать вокруг себя тех, кто спит внизу.

Я вышел из тени в трёх шагах от паренька.

Он шарахнулся и чуть не заорал. Я поймал его за плечо и зажал рот ладонью.

— Тихо, — одними губами прошептал я. — Засов отпирай.

Он закивал, вытаращив глаза.

Втроём с остальными они сняли брус за несколько мгновений. Дерево скрипнуло, и я услышал, как на стене шевельнулся часовой.

Створка пошла наружу, и в проёме уже стояли мои. Иван вошёл первым и сразу влетел вправо, к стене, где просыпался часовой.

Топор он даже не поднимал высоко — просто ткнул обухом снизу, и мужика унесло с лестницы во двор, и звук был такой, будто уронили мешок с мукой.

Второй часовой успел заорать. Но вот больше ничего — стрела Соловьёва вошла ему под ключицу, и крик оборвался на середине.

Но крепость уже начала просыпаться.

Из конюшни полезли люди. Не строем и не порядком, а как вылезают из тёплого спросонья: полуодетые, кто с мечом, кто с ножом, кто вообще без ничего.

— Громов, дверь конюшни! — рявкнул я.

Матвей пошёл туда, не сбавляя шага.

Зелёная аура вспыхнула плотным облаком, и он встал в проёме конюшни один, перекрыв его целиком своим щитом. Первого противника он принял на щит и вбил обратно внутрь. Второй попытался пролезть сбоку и получил навершием в лицо.

Из конюшни ударили копьём. Громов принял древко на щит, перехватил его левой рукой и дёрнул на себя вместе с копейщиком, и тот вылетел наружу и покатился по мусору.

— Держу! — крикнул Матвей.

— Ярослава, к нему, — скомандовал я.

Красная аура полыхнула поперёк двора, и первый, кто выскочил мимо Громова, лишился руки выше локтя. Ярослава не останавливалась — прошла вдоль стены конюшни, отрезая тех, кто вылезал через боковое окно.

Кто-то из хватовских додумался швырнуть в неё головню из костра. Ярослава увернулась, головня попала в кучу ветоши у стены, и ветошь занялась.

Я не стал оставаться во дворе и метнулся к башне.

Тёмный шаг пронёс меня через двор, напрямую, но мне поперёк вылезли трое хватовских бойцов.

Первого я взял Тёмным шагом, неожиданно вышел у него за спиной и с чавкающим звуком вбил клинок ему под лопатку. Второй развернулся и успел поднять меч, и я принял удар на второй клинок и приложил его лбом в переносицу. Что-то хрустнуло, кровь брызнула на землю. Он осел.

Третий драться не полез. Он бросил нож, мимо, и лёг на землю лицом вниз, и я через него просто перешагнул, быстро оглушив его рукоятью.

У основания башни меня догнал Клим. Я не ожидал увидеть его здесь, ведь бегать он не мог. Я только удивленно посмотрел на него.

— Барон, там у пролома движение, — он тяжело дышал, и палку где-то потерял. — Кто-то к стене идёт, да с огнём.

Я обернулся.

У южной стены, там, где кладку залатали брёвнами, мелькнул свет. Ровный, синеватый, и двигался он слишком уверенно и неестественно. И напоминал зачарованное пламя в башне.

Значит, Гнус был не внутри. Вот только маг не дрался.

Он шёл вдоль стены, не торопясь и почти не оглядываясь на драку во дворе, и на ходу бросал огонь.

Первый заряд ушёл в амбар у северной стены, и амбар занялся сразу, потому что внутри лежала солома. Второй — в кучу мусора у конюшни, и там пламя встало стеной поперёк двора, преградив путь моему отряду.

Третий он бросил в крышу казармы.

Он жёг не для того, чтобы кого-то убить. Он рвал двор надвое, отсекая моих людей от башни, и делал это так спокойно, что было ясно: план он продумал заранее.

Никакой он был не при смерти. Он две недели лежал и не вставал ровно для того, чтобы про это узнали снаружи.

Огонь от казармы перекинулся на конюшню.

Люди внутри заорали, и те, кто ещё не вылез, полезли разом, и Громов не удержал проём от горящих людей и пламени. Его снесли вместе со щитом — просто задавили массой, и Матвей откатился назад.

Ярослава помогла ему отойти.

— Соловьёв! — заорал я через двор. — Маг!

Лучник был на стене, у ворот, шагах в восьмидесяти. Я видел его силуэт на фоне зарева.

Гнус тоже его увидел.

И вот тут маг совершил единственную ошибку за всю ночь: вместо того чтобы уйти в тень, он поставил щит.

Щит от стрелы. Хороший, плотный, он даже засветился.

Шумовая стрела сорвалась с тетивы и лопнула в двух шагах от Гнуса, и хлопнуло так, что у меня заложило уши через весь двор. Щит от звука не спасает.

Маг схватился за голову и повалился на колени, и щит погас.

Вторая стрела прилетела ему в бедро и пригвоздила к земле.

— Взять живым! — крикнул я. — Он нужен живым!

Двое из Климовых бойцов уже бежали туда.

Я же ворвался в башню.

Узкая винтовая лестница шла вверх, ступени в полтора локтя мелькали под ногами, потолок был такой, что клинок вверх не поднять. Тёмный шаг здесь не работал — для него нужна дистанция, а тут на три шага вперёд стена с обеих сторон.

Дверь на второй ярус была подпёрта изнутри.

Я подлил черной ауры в мышцы и вынес её с одного удара плечом, вместе с косяком.

Тот, кто стоял за дверью, ударил копьём от бедра, снизу вверх, и наконечник скользнул по моему Чёрному панцирю. Я перехватил древко левой рукой и потянул на себя так, что следом за копьем ко мне вывалился один из бойцов. Я рубанул его напитанным аурой клинком, и по лестнице вниз покатилось уже холодеющее тело.

Я ворвался в комнату и нырнул вниз. Над головой пролетел арбалетный болт.

— Сука! — раздался хрипловатый голос Хвата.

Я ушёл Тёмным шагом в сторону.

Передо мной была небольшая квадратная зала, посередине стол с лампой, у стены — очаг, в котором ещё горело дерево с рунами. Двое стояли слева, двое справа, и они знали, что мы придём, потому что стол был опрокинут набок и подпёрт к дальней стене.

Хват стоял за столом на одном колене, перезаряжая арбалет.

Он был в том же кафтане, что и на переговорах, только теперь поверх него сидела кольчуга.

— Взять его! — коротко рявкнул Хват своим.

Вот только ратников среди бойцов Хвата не было.

Мой клинок прошёл сквозь сталь оружия и доспехов как масло. Пол и стены окрасились алым. Арбалетный болт просвистел прямо над ухом и в дальнем конце комнаты снова раздалась ругань Хвата.

— Убейте его!

Аурный клинок я бросить не мог, Хват был мне нужен живым, да и карты раскрывать было незачем.

Я сошёлся с двумя оставшимися хватовскими бойцами в ближнем бою. Два клинка против двух. Ушёл в сторону и его бойцы оказались слишком близко друг к другу. Сократил дистанцию, принял атаку на клинок и отрубил первому бойцу руки на подшаге. Он заорал, но я тут же заткнул ему рот сталью.

Второй, к его чести, бросился вперёд, но силы были неравны. Клинки столкнулись, рука у хватовского почернела от моей ауры за одно мгновение, и он заорал и выронил меч, и я добил его в горло.

Остались мы с Хватом.

Он отбросил арбалет и теперь стоял за опрокинутым столом. В руке у него был меч, но он не бросился на меня.

Он ждал. Я шагнул вперёд, и он ударил — не в меня, а по лампе на краю стола.

Лампа полетела в мою сторону, разбилась о стену, и горящее масло плеснуло мне на левое плечо и на руку. Я отшатнулся, сбивая пламя, и в этот момент Хват прыгнул через стол.

Он был быстрее, чем я ожидал.

Первый его удар я пропустил — клинок прошёл по нагруднику и соскользнул. Второй я принял, и от удара у меня зазвенело в запястье, потому что бил он тяжело, всем телом.

Он работал коротко, локтями, коленями, навершием. Один раз навершие прилетело мне в скулу, но Чёрный панцирь принял его на себя. В следующий миг я поймал клинок Хвата ладонью, у самой гарды, и сжал.

А потом ударил его лбом в лицо.

Хват отлетел спиной на опрокинутый стол, и проехался по полу, но его меч остался в моей руке. Хват попытался встать. Я подлетел к нему и вбил сапог ему в грудь, придавив к полу.

В комнате пахло горелым маслом и кровью.

У двери, привалившись плечом к косяку, стоял добравшийся до меня Иван. Со двора доносился треск, крики и гул пожара. Конюшня и амбар горели уже вовсю.

Хват лежал подо мной и дышал тяжело, глядя вверх. Я направил острие клинка ему на горло. Он не стал отпираться. Просто разжал пальцы, хотя меча в них уже и не было, и выставил ладони перед собой.

— Сдаюсь, — прохрипел он.

Я не убрал ногу.

— Твои внизу ещё дерутся.

— Плевать, — Хват мотнул головой. — Они не за меня дрались.

Я прислушался. Крики во дворе действительно стихли. Остался только пожар. Я снял ногу с его груди и отступил на шаг, держа клинок наготове. Хват медленно сел. Потрогал разбитое лицо, посмотрел на кровь на пальцах и сплюнул на пол.

— Говорил ведь, что крепость у меня заберёшь, — сказал он. — А я тебе не верил.

— Зря, — спокойно сказал я.

Хват поднялся на ноги, держась за край стола, и посмотрел на меня.

— Ты ведь думаешь, что я самозванец, — усмехнулся Хват.

— Я это знаю, — возразил я. — Даты в твоей бумаге не сходятся, печать тоже.

— Знаешь, — не стал спорить он и вытер кровь с губ тыльной стороной ладони. — Только я тебе вот что скажу, барон.

Хват выпрямился.

— Я, может, и самозванец. Вот только я единственный знаю, где настоящий Тарусин.

Я сделал шаг к Хвату.

Он не отступил. Даже оскалился шире, вытирая кровь с подбородка, и по его лицу было видно, что он уже посчитал свою цену и остался доволен счётом.

— Ты меня не тронешь, барон, — сказал он. — Тебе надо знать, где настоящий Тарусин, и знаю это только я. Значит, мы теперь потолкуем по-иному. Мне нужна жизнь, а к ней…

Я ударил его в челюсть.

Бил я в перчатке и вполсилы, потому что убивать его сейчас в мои планы не входило. Голова у Хвата мотнулась, глаза закатились, и он сложился на пол рядом с опрокинутым столом.

— Свяжи, — приказал я Ивану. — И тащи вниз.

Иван перешагнул через тело одного из хватовских, подхватил самого Хвата за шиворот и встряхнул, будто мешок с репой. Затем связал и закинул на плечо.

Снаружи в бойницу тянуло гарью.

Вниз по винтовой лестнице мы спускались в дыму. Он шёл снизу, из проёма на первом ярусе, и шёл густо — горела не башня, но всё, что стояло вокруг неё, и двор затягивало так, что на четыре шага впереди уже ничего не было видно. Иван тащил Хвата на плече и кашлял.

Мы вывалились наружу, в пекло. Двор горел почти весь. Конюшня превратилась в один сплошной костёр, и от неё занялась стена казармы, а от казармы поленница у колодца. Амбар у северной стены уже рухнул внутрь себя и теперь просто тлел, выбрасывая вверх искры.

Люди метались в дыму, и не разобрать было, кто мой, а кто хватовский.

— К воротам! — заорал я.

Громов возник справа, весь в саже, и с ходу поставил зелёный щит поперёк потока жара, идущего от казармы. Мы прошли за ним, как за стеной.

Ярослава вела перед собой двоих хватовских: безоружных, обожжённых, и один из них держался за лицо.

У самых ворот дорогу перегородило.

Надвратная пристройка, деревянная, пристроенная к каменной арке кем-то из прежних хозяев, прогорела и сложилась. Балка — толстая, в обхват, — рухнула поперёк прохода и лежала, охваченная огнём по всей длине.

Под ней лежали двое. Я узнал обоих сразу. Плечистый мужик с копьём, который стоял у засова вторым. И тот, совсем молодой, что всё время оглядывался на двор. Они не успели отойти. Балка накрыла их обоих, и то, что осталось, уже нельзя было вытащить.

Третий сидел в двух шагах, у самой створки, и смотрел на них. Паренёк в холщовой рубахе. Он был жив, и на нём не было ни ожога — просто сидел и смотрел, и не двигался, когда я подошёл.

Иван, не останавливаясь, свалил Хвата на землю, шагнул к балке и упёрся в неё плечом. Он надавил. Балка сдвинулась на пядь, посыпались угли, и Иван отдёрнул руки.

— Не надо, — коротко сказал я.

Ярослава подхватила паренька под мышки и вытащила наружу, и он не сопротивлялся.

Мы вышли в ворота последними. Снаружи, на склоне перед воротами, собралось всё, что осталось от обеих сторон.

Клим построил своих полукругом и держал в середине хватовских из тех, кто выбрался и сдался. Их была дюжина, все в саже, и половина сидела на земле, потому что стоять уже не могла.

Двое волокли Гнуса.

Маг был жив. Стрела у него так и торчала из бедра, обломанная у самого древка, и за ним по траве тянулся тёмный след. Он не отбивался и не пытался колдовать. Он смотрел в небо и что-то шептал. То ли молился, то ли прощался с жизнью.

Соловьёв слез со стены последним и сразу сел, потому что Ясный взор уже отпускал и глаза у него слезились.

Я обернулся к крепости. Она горела вся. Над двором стоял столб дыма в полнеба, и снизу его подсвечивало красным. Крыша казармы провалилась ещё пока мы шли, и сейчас оттуда рвануло искрами так, что в толпе шарахнулись.

Но стены стояли. Камень не горел, ворота были целы, и башня тоже. Только внутри не оставалось почти ничего. Я взял крепость и не получил ничего, кроме камня.

— Ярослава, — сказал я. — Хвата и мага в Озёрполь, под охраной, сейчас же. Не вместе, порознь и разными телегами.

Она кивнула и пошла распоряжаться.

— Клим. Гони людей за водой к ручью, со всем, что есть под рукой: вёдра, бадьи, шлемы. Тушить не надо, всё равно не потушим. Надо, чтобы огонь не перекинулся на надвратную и на башню, там камень треснет от жара.

Хромой ушёл, опираясь на подобранную где-то новую палку. Или даже ту же, я разбираться не стал.

— Соловьёв, отправь кого потолковее в Серебово. Пусть везёт Зарецкого, и побыстрее.

Лучник поднялся, вытирая глаза рукавом.

Я отдавал команды, понимая, что до приезда мага здесь спасать было нечего. Зарецкий приехал к рассвету и привёз с собой Олафа — тот как раз был в Серебово, смотрел, как возят камень.

Маг слез с лошади, посмотрел на пожар и выругался так, что стоявший рядом Клим одобрительно хмыкнул.

Потом Зарецкий полез в сумку и принялся работать.

Тушил он долго, до самого полудня. И маны потратил столько, что побледнел, и напоминал себя прежнего, когда мы впервые встретились.

Ничего эффектного в этом не было. Он не гасил пламя одним движением и не обрушивал на крепость воду с небес. Он ходил вдоль огня и что-то делал с воздухом — я видел, как пространство рябит над камнями, — и там, где он проходил, пламя оседало и переставало перекидываться дальше.

Пламя догорало в яме, оставшейся от конюшни. К полудню перестало гореть и там.

Мы поднялись на стену с Олафом, когда дым уже пошёл на убыль. Внизу разбирали завалы. Мужики, которых пригнали из Озёрполя ещё ночью, растаскивали обгорелые балки крюками, а двое бойцов Клима ковырялись в том, что осталось от амбара, выбирая всё, что не сгорело до конца.

Насчитали у Хвата девять убитых. Может, десять. Из-под конюшни вытащили не всё и, судя по всему, не всех.

Олаф прошёлся вдоль зубцов, потрогал кладку и заглянул в бойницу.

— Камень добрый, — сказал он. — Кладка старая, но стоит крепко. Ворота новые, петли добрые. Башня цела.

— И стены высокие, — добавил я, глядя вниз. — Вот только внутри ничего.

— Отстроить за лето дело нехитрое, — задумчиво протянул однорукий. — Казарма да конюшня, брёвна с горы возить полдня.

Он опёрся о зубец.

— А вот сколько сюда людей надо, чтобы просто держать, это разговор другой. Четверо на воротах, минимум десяток по стенам посменно, остальные на хозяйство. И это только держать, а не воевать.

Я смотрел вниз, на выжженный двор. Столько людей у меня не было и не появится, если не платить вдвое, а то и втрое против нынешнего. А платить и так было нечем.

— Место хорошее, — подвёл итог Олаф. — Я бы такое не отдал.

— Я и не отдам, — ответил я.

Однорукий повернул голову.

— Я его продам, — закончил я и пошёл к лестнице.

Содержимое из крепости вывозили три дня. Брать там было почти нечего. Хват за два года не нажил ничего, кроме оружия и запасов, которые он проел ещё в блокаду.

Взяли, что нашли: полторы дюжины мечей и копий, десяток щитов, из которых половина годилась только на дрова, две бочки просмолённой пакли, кузнечный инструмент из подвала, который огонь не тронул, и железные скобы, выдранные из обгорелых балок.

Мужикам из Озёрполя я платил за работу зерном из того, что взял у Мясоеда, оттого и работали они охотно.

Обратно в город пришли на четвёртый день.

И я не стал откладывать решение вопроса по крепости. Сел писать в тот же вечер, один, и просидел над ним дольше, чем над любой бумагой за последний год.

Дело было не в словах. Слова я знал. Дело было в том, что я собирался провернуть передачу крепости Ордену. И если Борислав меня и знал, то остальные, кому придется принимать решение, могли и не знать.

Написал я в итоге коротко и даже не особенно приукрашивал.

'Медведю Бориславу, командующему орденским гарнизоном Ярмута.

Крепость Вельча на Волчьем перевале взята мною и находится под моей рукой. Стены каменные, кладка старая и добрая, ворота новые, башня цела. Внутренние постройки выгорели и требуют основательного ремонта и восстановления.

Крепость запирает единственный проход из долины Озёрполя в имперские земли. Всякий, кто идёт этой дорогой, проходит под её стенами.

Держать её мне нечем, и я этого не скрываю. Потому предлагаю Ордену занять крепость Вельчу своим гарнизоном и владеть ею на срок, покуда стоит род Темниковых. Земля остаётся моей, крепость остаётся вашей, и распоряжаться в ней Орден будет по своему разумению.

Взамен прошу следующего.

Первое. Постоянное сообщение через перевал. Орденские гонцы ходят до Белоярска и обратно, и с ними ходят мои письма.

Второе. Обучение моих людей при гарнизоне, по нескольку человек за раз, за плату или отработкой.

Третье, и главное.

За восточной границей моего баронства лежат земли, куда Империя не заглядывала долгие годы. Ковен там сидит, и сидит давно. Всё, что я узнаю о них, Орден получит от меня. Но одного меня мало. Гарнизон в Вельче даст Ордену то, чего у него сейчас нет вовсе: глаза на восточных землях и базу для дальнейшего расширения.

Долина Озёрполя граничит с Дикими землями. Если Орден хочет знать, что там происходит, лучшего места ему не найти.

Тимофей Темников, барон Озёрполя'.

Я перечитал, поставил подпись и приложил печать.

План был довольно простым и в чём-то перекладывал мою собственную проблему с восстановлением крепости на Орден, за что Ордену, впрочем, компенсировалось сполна. Как и мне впоследствии. На согласие я не рассчитывал, скорее на торг.

Наутро письмо ушло с обозом до Кузовки, а оттуда орденской почтой в Ярмут. Ответа раньше чем через несколько недель ждать было нечего, и я пока отложил все мысли об этой сделке. Сам же направился в подвал, где держали Хвата.

Его я держал в дальнем углу, на соломе, за дверью с засовом. Его кормили раз в день, не били. Разбитое лицо у него за эти дни прошло, и он выглядел почти прилично.

Он поднялся, когда я вошёл. Не встал, а именно поднялся — медленно, с достоинством человека, который знал себе цену.

— Пришёл, значит, барон, — приветствовал меня Хват.

— Говори, — коротко бросил я и сложил руки на груди.

Хват не заставил себя ждать. Видно, обдумывал это всё время, пока сидел.

— Первое, что нужно. Это слово, что не повесишь меня и имперским не сдашь. Второе, из этого подвала меня нужно переселить наверх, в горницу с окном, и чтоб дверь не на засове. Третье, кормить как человека, а не как собаку. Четвёртое, через год отпустишь на все четыре стороны, дашь коня и тридцать рублей серебром.

Он выдержал паузу.

— И тогда я тебе всё выложу. Где настоящий Тарусин, у кого он, как его зовут и как его найти.

Я в этот момент почти восхитился его наглостью.

— Нет, — коротко ответил я.

Хват непонимающе моргнул.

— Чего?

— На всё сразу нет, — спокойно уточнил я. — На каждое требование по отдельности тоже нет.

— Барон, ты не понял…

— Я понял лучше твоего, — прервал его я не повышая голоса. — А вот тебе, Хват, предстоит усвоить урок.

Он открыл рот, чтобы ответить. Но я развернулся и зашагал к выходу.

— Тарусин тебе пригодится, — заговорил Хват. — Никто не ведает, где он. Только я один. Без меня тебе никак. Слово даю.

Я обернулся уже за дверью. Хват стоял все там же и выжидающе смотрел на меня.

— Слово твое не стоит ни гроша, — ответил я.

Я закрыл тяжёлую дверь и задвинул засов.

— Ладно, подожди, — раздался голос с той стороны.

Вот только я не стал слушать Хвата и приказал сторожам:

— Не кормить. Поить раз в три дня. Не одумается — сдохнет на этой соломе.

Два сторожа молча кивнули головами. Я же зашагал наверх.

— Барон, подожди! Барон!

Хват что-то кричал мне вслед, но было поздно. Он расколется, это был лишь вопрос времени. Хват переоценивал свои знания. Даже если Тарусин и существовал, то он сейчас интересовал меня в последнюю очередь. Наверху меня ждало дело поважнее: родовой алтарь.

Место я искал с самого приезда в Озёрполь. Большой дом отпадал сразу. Он стоял там, где до меня сидели чужие, и он был штабом, а не родовым домом. Алтарю такое не годится. Родовой дом строят вокруг алтаря, а не наоборот.

Подсказал Ефим, приехавший из Браневки по своим делам.

— Ты, барин, спроси у отца Николая, — сказал он. — Он тут помнит то, чего уж никто не помнит.

Я послушал совет и направился к старику. Он выслушал меня у своего очага и долго перебирал пальцами край рукава.

— За вторым порядком дворов, к северу, — сказал он наконец. — Где нынче бурьян по пояс. Там под травой камень лежит.

Я молча слушал его.

— Ничей нынче, — Николай повернул ко мне белые глаза. — А прежде, говаривают, был Тарусиных. Там у них место стояло. Дом сгорел ещё при деде Игнатия Саввича, и отстраивать не стали, перенесли жильё к воде. А камень-то и остался.

— Спасибо, — поблагодарил его я.

И пошёл смотреть место в тот же вечер.

Бурьян там стоял стеной, выше пояса, и пришлось выкашивать шагов на двадцать в каждую сторону. Под ним лежал круг тёсаного камня.

Плиты были подогнаны вплотную, без единой щели, и между ними не проросло ни травинки, хотя вокруг росло всё подряд. Шагов десять в поперечнике, ровный круг, и камень под ладонью был тёплый, хотя солнце уже село.

Я положил руку на центральную плиту. И почувствовал. Не ману и не ауру. Что-то глубже, в самой породе, живое и очень старое. Искра в кармане отозвалась толчком.

— Здесь, — решил я.

Ритуал я начал на рассвете. Круг выкосили и вычистили до последней травинки. Вокруг встали свои — Олаф, Ярослава, Громов, Соловьёв, Иван, Агата, Зарецкий. Луна стояла с краю, у самой кромки бурьяна. Посторонних не было.

Я вышел в центр и достал Искру. Она лежала на ладони, чёрная, гладкая, в форме языка пламени, и пульсировала так же ровно, как в тот день, когда я вынес её из пещер.

Долго же она ждала. Я опустился на колено и приложил её к центральной плите. И влил чёрную ауру.

Первые удары сердца ничего не происходило. Потом камень под ладонью потеплел, и Искра вошла внутрь. Провалилась, как проваливается монета в воду. А от неё по плите побежали волны.

Тонкие, чёрные, они прошли до края камня, перекинулись на соседний, и разошлись дальше. За несколько мгновений весь круг покрылся узором, и узор этот был не случайный — он шёл кольцами, от центра к краю, восемь колец одно в другом.

Бурьян по кромке почернел и осыпался пеплом. Потом узор засветился. Как светится раскалённое железо в темноте: красным в глубине черноты. Свет прошёл по линиям от центра к краю разом, ударил в границу круга и вернулся обратно. Земля дрогнула. Я подлил ещё чёрной ауры и из центральной плиты вверх пошёл камень.

Он поднимался медленно и был непроглядно чёрным. Таким, что на него было трудно смотреть, потому что глаз не находил на нём ни одной тени. Монолит, без стыков и без швов, будто его не вырастили, а достали целиком откуда-то снизу.

Он поднялся мне до пояса. Затем до груди. А следом в мой полный рост. В центре, в самом камне, застыла Искра. Свет по кругу медленно угас. А алтарь остался, и от него во все стороны пошло то, чего я не чувствовал двести лет.

Земля стала моей. Не по грамоте и не по праву меча, а по-настоящему — я ощущал её границы, как ощущают собственные пальцы: до Браневки на юге, до Серебово на севере, до Вельчи на западе.

И только когда ритуал закончился, я почувствовал, как по груди разлилась волна тепла. Звуки вернулись, моё сердце билось часто, а одежда промокла от пота. Я обернулся к своим.

— Тим, — донесся до меня шёпот Ярославы. — У тебя глаза чёрные. Целиком.

— Так и должно быть, — раздался мой собственный голос.

Один за другим, мои ближники стали подходить к алтарю. Не каждый осознавал, что только что произошло, но каждый имел право здесь находиться. Заслужил трудом и кровью.

И только Олаф, когда подошёл, положил ладонь на чёрный камень, и серая аура сошлась с чёрной, хотя в утреннем свете они почти не различались.

— Служу роду Темниковых, покуда золото едино с тьмой, — сказал он.

— Я принимаю твою клятву, — ответил я.

В ауре Олафа появилась черная отметка. Родовая клятва.

После слов однорукого вокруг повисла тишина. Соловьёв удивлённо посмотрел на Громова. Ярослава слегка приподняла брови.

— Вы же не думали, — усмехнулся Олаф, обращаясь к остальным. — Что собрались здесь просто так?

Я в очередной раз убедился, что не зря назначил его воеводой.

Вот только пауза долго не продлилась. Вторым двинулся Матвей, и говорил он за себя, потому что права говорить за род Громовых у него не было. Его клятва была без условий.

— Принимаю, — ответил я.

Соловьёв третьим. Жёлтая аура вспыхнула вокруг его пальцев, и он, поднимаясь, буркнул, что речей произносить не умеет и произносить не будет. Иван положил ладонь на камень четвёртым, и бесцветное марево вокруг его руки на мгновение стало гуще.

Агата и Зарецкий присягнут позже как слуги рода, для них все это было формальностью.

Ярослава подошла последней.

Она опустилась на колено, положила ладонь рядом с моей и подняла на меня зелёные глаза.

— Я не могу клясться за род Мельниковых, — сказала она. — Я не глава и не наследница, и обещать за отца не стану.

— Знаю.

— Поэтому клянусь за себя, — красная аура полыхнула и сошлась с чёрной. — Служу роду Темниковых, пока во мне есть дыхание. Что до рода Мельниковых, то отцу я напишу сама, и пусть он решает своей головой.

— Принято, — отозвался я.

Отметка в ауре Ярославы оказалась сильнее всех остальных.

Когда всё закончилось, я отпустил остальных, направившихся отмечать, и оставил у алтаря Ивана. Он сел прямо на плиту, спиной к столбу, и вытянул перед собой руки ладонями вверх, как я велел. Мне предстояло исправить его недуг.

— Будет больно, — предупредил я.

— Потерплю.

Я положил ладонь на алтарь и обжёг его ядро чёрной аурой. Иван захрипел, но я не остановился.

От ядра шли каналы, и они были кривые. Выросшие не так с самого начала. Один уходил вбок и обрывался, не дойдя до плеча, и всё, что по нему шло, уходило в никуда. Второй закручивался петлёй у самого сердца. Третий разветвлялся там, где ветвиться не должен.

Иван всю жизнь дрался, имея четверть того, что в нём было, а то и меньше. Я начал с того, который обрывался.

Чёрная аура пошла от алтаря через меня и дальше, внутрь, и я повёл её по каналу, выпрямляя. Это было похоже на то, как река точит камень, только намного быстрее.

Иван не закричал. Вцепился обеими руками в края плиты так, что камень заскрипел, но держался. На втором часу он начал проваливаться в небытие, и я вытаскивал его обратно, потому что без сознания тело перестаёт держать ауру.

На третьем у него из носа пошла кровь. Хуже всего далась петля — она лежала у самого сердца, и там нельзя было ошибиться ни на волос.

Я закончил, когда над озером высоко висело солнце

Четыре канала я оставил как есть: трогать их было опаснее, чем не трогать. Остальные шли прямо, от ядра к рукам, к ногам и к голове. Ядро я перековал в жаре чёрной ауры.

Перед глазами бегали черные точки. Я смахнул с лица пот.

— Всё, — сказал я.

Иван лежал и дышал часто, лицо у него было серое. Но он открыл глаза и поднял руку перед собой. Аура вышла легко, без усилия, и она загорелась вокруг кисти плотным слоем чёрного цвета.

Его аура была не такая, как моя. Моя жрала свет и делала вокруг темноту, а вокруг Ивана как будто находилось раскалённое железо, которое вдруг сделалось видимым.

Он смотрел на свою ладонь и молчал.

— Поднимись, — приказал я.

Иван, вопреки усталости и боли, рывком встал на ноги. Но тут же опёрся на алтарь.

— Мне чёрная аура досталась по праву крови. Тебе за заслуги и верность. Не замарай её.

Иван поднял вторую руку. Аура засветилась и вокруг неё. Он некоторое время неверяще смотрел на неё.

— Спасибо, — по-простому сказал он, посмотрев на меня.

— Рано благодаришь, — немного осадил его я. — Работы тебе предстоит много. Тебе придётся учиться владеть чёрной аурой с нуля.

Иван взмахнул руками и наружу вырвалась чистая чёрная аура. Столько, что даже я немного удивился.

— Но с этим мы что-нибудь придумаем, — усмехнулся я. — А пока что, пошли в кузню.

— Зачем? — удивился Иван.

— Затем, что старое оружие твоей новой ауры просто не выдержит.

Кузня гудела. Кузнецовы работали все трое: Игнат у горна, Демид с молотком у наковальни, Первуша перебирал у стены вываленное грудой трофейное железо из Вельчи.

Я быстро описал кузнецам проблему, Иван подошёл к груде оружия и стал выбирать. Копьё он взял первым, покрутил, ткнул в воздух пару раз и отложил.

— Не то. Мне надо бить.

Двуручный меч он поднял, примерился, сделал замах и чуть не снёс стойку с инструментом. Демид молча отодвинул стойку подальше.

— Не моё, — тяжело вздохнул Иван.

Двуручный топор он держал дольше всего. Покачал, перехватил, ударил по чурбаку. Чурбак развалился. Иван посмотрел на топор с явным сожалением.

— Лёгкий какой-то, — сказал он. — Раньше в самый раз был, а теперь как палка.

Он попробовал ещё несколько видов оружия, но впустую.

Я смотрел на всё это и понимал, что из трофейной груды ему ничего не подойдёт. Всё это ковали под обычного человека. С его силой ауры и отсутствием техник ему нужен был вес. Много мощи на рукояти, чтобы аура, которую теперь некуда девать, уходила в удар. Если добавить к этому одну защитную технику и тренировать только её, то Иван снесёт всё чистой аурой. И большего ему будет не нужно.

— Молот, — заключил я.

Все трое братьев обернулись разом.

— Боевой, двуручный, с длинным бойком и противовесом на обухе. Такой, чтобы обычный человек его даже с земли не поднял.

Игнат посмотрел на Ивана. Потом на груду железа и братьев. Кузнецовы неожиданно отошли в угол и начали совещаться.

Совещались они негромко, но азартно. Демид что-то доказывал, рисуя пальцем в воздухе, Первуша мотал головой и показывал руками какую-то длину, Игнат слушал обоих и хмурился. Потом Демид толкнул Первушу в плечо, Первуша толкнул в ответ, и Игнат дал подзатыльники обоим.

Вернулись они через несколько минут.

— Сделаем, барин, — сказал Игнат, скребя затылок. — Только железо нужно доброе. С обоза что пришло, оно на подковы да на обручи, а на молот не пойдёт, оно рассыплется на третьем ударе.

— Часть с обоза была получше остальной, — быстро припомнил я.

— Была, — согласился Игнат. — На один молот, ежели не жалеть, хватит. Только его ещё и укрепить надо, а мы не колдуны.

Я задумался. Оружие Ивану было нужно как можно скорее. Толковый молот можно было купить в Ордене, или заказать со временем, но тренироваться нужно было как можно скорее. Зарецкого из Серебово отвлекать было нельзя.

Впрочем, был у меня еще один незанятый колдун, умеющий обращаться с пламенем.

Гнуса держали в одной из изб на северной окраине деревни. Сидел он под замком и со стражей у двери. С пробитым бедром в сыром подвале он протянул бы недолго, а мёртвым он мне был без надобности.

Когда я вошёл, Гнус сидел на лавке у окна, вытянув больную ногу вдоль стены. Нога была перетянута свежей повязкой. Выглядел он совсем не так, как я ожидал от человека с его именем: он был лет сорока, худощавый, с аккуратной бородкой и залысинами. Руки у него были чистые, ногти подстрижены. Такому человеку пристало сидеть в городской управе и вести бумаги, а не поджигать крепости. Гнус, завидев меня, тут же дёрнулся, чтобы встать.

— Ваше благородие, — поприветствовал он меня.

Но я только махнул рукой.

— Сиди. И лучше расскажи, как ты попал к Хвату.

Гнус потёр колено здоровой ноги.

— Нанялся, ещё позапрошлой осенью, в Долгороде. Хват тогда искал мага, а я искал место, — он поморщился, устраиваясь поудобнее. — Я поспрашивал своих, ну мне и сказали, что в Озёрполе при дворе нет никого сведущего. Придворный маг у барона звучит недурно, если тебе за сорок и ты всю жизнь чинил чужие обереги за полтину.

— И идея тебе понравилась, — отозвался я.

— Какая уж тут идея, ваше благородие, — Гнус почти усмехнулся. — Какая может быть идея у сотника, который занял чужую крепость. Я не дитя, я понимал, к кому иду.

— Тогда почему две недели изображал больного?

Гнус посмотрел на меня долгим взглядом и решил не вилять.

— Да просто понял, во что влез, — он опустил ладонь на перевязанное бедро. — Про вас в крепости говорили с зимы, а после того, как вы взяли город, стало ясно, что у вас грамота и что за вами стоит закон. Я маг пусть и посредственный, ваше благородие, но не дурак. Вот и слёг.

— И чтобы наверняка, — сказал я, — поджёг мне полкрепости.

— Так это уже когда вы вошли, — Гнус развёл руки в стороны. — Тут уж я не выбирал. Хват стоял у меня над душой третий час, да и бежать некуда было.

Я подошёл ближе и облокотился на подоконник.

— Ты сейчас складно говоришь о том, как всё понял, — спокойно произнес я. — Но говоришь ты это только потому, что Хват проиграл.

Гнус промолчал.

— Взял бы он мой город, и ты бы дальше служил ему, лечил его людей и жёг мои деревни. И объяснял бы себе, что выбора не было.

Маг на какое-то время задумался. А затем тяжело вздохнул.

— Так оно, пожалуй, и есть, — согласился Гнус без всякой обиды. — Я не герой, ваше благородие, и никогда им не был. Я ищу, где потеплее, и ухожу оттуда, где стало холодно. Врать вам мне смысла нет.

Я посмотрел на мага. Он был рангом Адепт, не выше. И в его возрасте это означало, что потолка он достиг. Вот только говорил он без лжи, и пламенем управлял отменно. Вот за это я его и не тронул. Пока что.

— Тогда слушай, что будет дальше, — решил я. — Пока бедро заживает, ты работаешь на меня.

— Это я могу, — отозвался Гнус.

— В Озёрполе мага не было давно, и помощь нужна. Обереги на амбары, чтобы зерно не гнило. Воду в колодцах проверить. Печи в кузне и в поварне проверить, потому что они дымят и кто-нибудь однажды угорит. Рыбакам подскажешь, если умеешь. Если не умеешь — научишься.

Гнус медленно кивнул.

— И кузня отдельно, — добавил я. — С огнём ты управляешься лучше, чем с людьми, это я видел. Кузнецовы куют молот, и им нужен кто-то, кто укрепит железо. Вот ты и укрепишь.

Гнус посмотрел на свою ногу, потом на дверь с засовом.

— А потом? — осторожно спросил он.

— Посмотрим, сколько ты наработаешь, — я оттолкнулся от подоконника. — Я жизнь тебе не дарю, а даю возможность отработать.

Он подумал ещё немного и кивнул. Я же подошёл ближе и использовал чёрную ауру. Гнус вздрогнул и побледнел, но не дёрнулся. Я поставил на него Метку.

— Не делай глупостей, — предупредил его я. — Я третьих шансов не даю.

Гнус тяжело сглотнул и еще раз кивнул. А я вышел из избы. На улице уже смеркалось, и воздух был свежим. Площадь была пуста, только у коновязи горел фонарь, и два окна большого дома ещё светились.

Я прикрыл глаза. До меня от южного края Озёрполя донесся стук. Неровный, в три такта: шаг, удар палки, шаг.

Клим пересекал площадь наискось, срезая, и вбивал новую ясеневую палку в землю так, что было слышно от самой избы. За ним, отставая на десяток шагов, двое местных мужиков тащили под руки кого-то.

Тот, кого они тащили, переставлял ноги кое-как, но, судя по тому, как висел между ними, делал это по привычке, а не по своей воле.

Клим дошёл до меня первым.

— Господин барон, — выдохнул он. — Беда.

— Что на этот раз?

Хромой мотнул головой в сторону тех, кто отставал.

— С южной дороги пришёл мужик, пешком, — ответил Клим. — Караульный его сперва за бродягу принял, а тот и говорить-то толком не мог.

Мужика затащили в ближнюю избу.

Там с ним провозились почти час. Обмыли, дали воды, перевязали ноги, они у него были стёрты до мяса, и он этого, судя по всему, не замечал. Когда закончили, я выгнал местных. На шум и возню пришла Луна и заглянул Матвей.

Только потом притащенный мужик смог говорить. Звали его Фомой. Лет тридцати, по призванию плотник.

— Из Храбровки я. И три ночи назад, — сказал Фома. — Или четыре, я со счёта уж сбился…

Он сидел у печи, обхватив ковш с водой обеими руками, и всё время смотрел в пол.

— … собаки заголосили разом, все по деревне. Так они не воют ни на волка, ни на медведя, я такого за тридцать лет не слыхал. А потом смолкли. Все сразу.

Луна стояла у стены и записывала.

— Батька мой встал, вышел во двор, и я за ним. Темень, ничего не видать, только от леса шум идёт, будто ветром деревья гнёт, а ветра-то нет, — Фома шумно отхлебнул из ковша. — Батька мне говорит: беги за Куприянычем, он староста наш. Я и побежал.

Он замолчал надолго.

— И пока я бежал, — поморщился он, — чужие уже были в деревне.

— Много их было? — спросил Громов от двери.

— Я видел, как они через изгородь шли, — Фома облизнул губы. — Люди в плащах, с фонарями закрытыми. А между ними двигались твари, ваше благородие. Всякие. Я таких отродясь не видал и не слыхал, чтоб такие водились.

В избе стало очень тихо.

— Дальше я к старосте добежал, а у старосты уже двери сорваны. Напрочь сорваны, с петлями, и лежат во дворе.

— Быстро добрались, — заметил Клим.

— Испугался я, — Фома сглотнул. — Сам Куприяныч в двух шагах лежит. И на нём ни раны, ни пореза, ни синяка. Лежит на спине, рот разинут, глаза открытые. И по нему чернота идёт, тут вот, от груди к рукам, тонкими прожилками, как трещины по льду.

Громов очень медленно выпрямился. Я не смотрел на него, но почувствовал, как в избе стало тяжелее: зелёная аура пошла у него сама, без спроса.

— Я в лес кинулся, — продолжал Фома, — и до утра просидел в овраге.

Фома затих, но времени на промедление у нас не было.

— Говори, — приказал я. — Что там утром было.

Плотник поднял голову.

— Все по дворам лежат, — тихо проговорил он. — Кто в дверях, кто посреди двора, кто на крыльце. И все как Куприяныч, ни у одного ран не видно.

Он снова отхлебнул из ковша и вдруг сжал его так, что дерево скрипнуло.

— Ваше благородие… Только я говорю «все», а на самом-то деле вовсе и не все. Потому как полдеревни исчезло.

Луна, стоявшая у печи, повернулась к нему.

— Как это — исчезло?

— А так, госпожа. Не было их там. Ни живых, ни мёртвых.

Я подошёл ближе.

— Что ещё из деревни исчезло?

Фома моргнул, соображая, о чём его спрашивают.

— Да ничего, — сказал он наконец. — В том и дело, что ничего. Ни зерна, ни скотины, ни утвари. У нас закрутки в погребах с прошлого года стоят, так они и стоят. Куры по дворам бегают. Корова у Матрёны мычала недоеная, а самой Матрёны нет.

Он опустил ковш на колени.

— Батьки моего нет. Сестры с мужем нет. Соседей нет, и детей ихних нет. А сундуки полные.

Почерк был знакомым. Слишком знакомым. Я хлопнул Фому по плечу.

— Молодец, что бросился сюда.

А затем я вышел из избы, и Громов выскочил следом раньше, чем закрылась дверь.

— Тим. Я с тобой.

Я обернулся. Даже в темноте на его лице читалась решимость, а глаза у Матвея горели зелёной аурой.

— Хорошо, — ответил я. — Я никого оставлять и не собирался.

Матвей коротко кивнул и зашагал к конюшне, не дожидаясь других слов.

Собрались быстро. Я взял Громова, Ярославу, Соловьёва и Прохора — больше никого. Малый отряд идёт быстрее, а ехать предстояло всю ночь.

Ивана я оставил. Он спорил недолго, потому что сам понимал: ауру он получил накануне и пока не знал, что с ней делать, а лезть с таким в лес, где ходят твари, было глупо. Но вид у него, когда я сказал ему остаться, был такой, будто его лишили жалованья за полгода.

Зарецкого трогать я тоже не стал. Он сидел в Серебово над своей плитой, и вытаскивать его еще раз было нельзя.

Луна вышла наружу, проводить нас. Она ничего не спрашивала. Просто стояла у коновязи, кутаясь в плащ, и смотрела, как мы седлаем лошадей.

Я подтянул подпругу и повернулся к ней.

— Хлопов пишет в Саровск в конце месяца, — сказал я. — Про Храбровку там не должно быть ни строчки.

— Не будет, — заверила меня Луна.

Она помолчала, разглядывая мою руку на седле.

— Вас пятеро, Тим, — мягко произнесла она.

— Мы туда не драться едем.

— Так всегда говорят, — слабо улыбнулась Луна.

Я сел в седло.

Луна отступила на шаг и подняла голову.

— Возвращайся, — сказала она.

Я только кивнул. И мы рванули к Храбровке. Гнали мы всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только чтобы дать отдышаться лошадям.

Храбровка лежала ближе, чем Браневка, и намного ближе, чем Вельча, — прямо на восток, на самом краю долины. Одним броском без ночёвки туда доходили, если не жалеть коней.

И коней я не жалел. Каждый час работал против меня. Фома шёл сюда три дня. Если те, кого увели, ещё были живы, то каждый час уводил их дальше.

За Озёрполем ещё тянулись поля, которые не пахали года три, а потом кончились и они. Дальше начался лес, и он был не такой, как на западе долины. Западный ельник был тёмный, но живой: птицы, следы, бурелом, в котором кто-то возится. Здесь лес стоял тихий. Я обратил на это внимание к полудню и потом уже не мог не замечать. За полдня пути мы даже не услышали ни одной птицы.

Прохор ехал впереди и всё чаще спешивался, разглядывая землю. На одном из привалов он долго стоял, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, и вглядывался в подлесок так, будто искал там что-то знакомое.

— Пусто, вашблагородие, — сказал он, когда я подъехал. — Ни следа, ни помёта, ни лёжки. Я третий час смотрю.

Я пригляделся к подлеску.

— Звери просто так с места не снимаются, — согласился я.

— Их что-то согнало, и явно не вчера, — Прохор отряхнул колени. — Тут месяца два никого нет, а то и поболе.

Мы тронулись дальше. И Храбровка открылась перед нами прямо рассветом. Мы подошли к ней с юга, и я придержал коня в сотне шагов от крайних дворов, потому что въезжать в деревню галопом было незачем.

Изгородь лежала. Не сломанная в одном месте, как ломают, когда лезут, а положенная на протяжении шагов сорока. Колья вывернуты из земли вместе с комьями грязи и лежат наружу, будто изгородь просто продавили чем-то тяжёлым и широким.

Мы въехали через пролом. Первое, что бросалось в глаза — двери.

Их срывали. Почти во всех дворах двери валялись на земле или у крыльца вместе с петлями, а кое-где и с кусками косяка. Одну отбросило шагов на десять и воткнуло углом в землю.

И деревня была цела. Ничего не сожжено. Ни одного разбитого окна. Заборы стоят, огороды стоят, колодец на месте, и у него стоит полное ведро с водой, подёрнутой пылью.

— Осматриваемся, — приказал я.

Прохор соскочил с лошади у первого двора и спустился в погреб.

— Закрутки, — сказал он, вылезая. — Ряда три, все целые. И бочка стоит непочатая, я крышку поднял.

Соловьёв объехал деревню по кругу и вернулся.

— Скотина разбрелась по выгону, — доложил он. — Коров штуки четыре, ходят сами, одна еле идёт, вымя раздуло. Куры по дворам. Собак нет ни одной, ни живой, ни мёртвой.

Тел мы нашли много. Лежали они как придётся. Кто-то на улицах, кто-то в домах. Я осмотрел одно из них.

Оно лежало у крыльца третьего двора, под рогожей, которую кто-то набросил уже после. Я откинул рогожу. Старик лет семидесяти, в исподнем. Ни раны, ни царапины. Рот раскрыт широко, как раскрывают, когда пытаются вдохнуть и не могут. И по коже шла чернота. Тонкие ветвящиеся линии уходили от середины груди к плечам, потом по рукам, до самых кистей.

Я видел это раньше. Во дворе сгоревшего постоялого двора на дороге к Кручинино. Ковенская школа, сказал Зарецкий тогда. Рабочий инструмент, быстрая ликвидация, без шума и без следов борьбы.

Я обернулся. Громов стоял в трёх шагах и смотрел на тело. Лицо у него было каменное.

— Ковен, — сказал я вслух.

Живых мы искали до полудня. Сами они не вышли. Ни один.

Первого нашёл Соловьёв — по звуку, в подполе избы на дальнем конце. Мужик забился в угол между кадками и, когда над ним подняли доску, начал биться и кричать так, что его пришлось держать вдвоём.

Вторую, старуху, нашли на чердаке хлева, под сеном. Она не кричала. Она лежала и смотрела вверх, и её выносили на руках, потому что идти она отказалась.

Третьего, мальчишку лет восьми, вытащили из-под крыльца старостиного дома. Он просидел там четверо суток, в двух шагах от того места, где лежал Куприяныч, и выходить не хотел до того сильно, что Ярославе пришлось лезть под крыльцо самой.

Четвёртым оказался мужик с перебитой рукой — руку он сломал сам, когда прыгал из окна.

Больше никого мы не нашли.

Разговаривать с ними было нельзя.

Мальчишка молчал вообще. Старуха повторяла одно и то же, про свою дочь, которой не было в деревне уже два года. Мужик из подпола смотрел на нас так, как смотрят на тех, кто пришёл добивать, и на каждое слово отвечал, что ничего не видел, и что его дома не было, и что он тут вообще не живёт.

Их отпоили, накормили и оставили в покое на какое-то время.

А я пошёл смотреть деревню сам.

Пятнадцать дворов. Двери сорваны в одиннадцати. В четырёх целые, и в двух из этих четырёх вообще никого не искали — окна закрыты изнутри, и вокруг следов нет.

Значит, шли не подряд. Шли по тем дворам, которые выбрали. Я обошёл все одиннадцать. И к середине обхода понял, что мне не даёт покоя. Всего два тела. Одиннадцать дворов, из которых людей вывели. И два тела на всю деревню. Оба — старики. Обоим под семьдесят, и оба лежали там, где их застали, с раскрытыми ртами и чернотой под кожей. Остальных увели живыми. Всех до единого.

Это был не набег. Набеги берут, что плохо лежит, и режут тех, кто мешает. Здесь не тронули ни зерна, ни скотины, ни утвари, потому что за зерном и не приходили. Приходили за людьми. И знали, какие люди им нужны, а какие нет.

К вечеру трое из четверых заговорили.

Сидели они все вместе, в одной избе, потому что врозь их разводить было бесполезно, и говорили, перебивая друг друга и сбиваясь.

— Со стороны леса шли, через выгон…

— Через пролом! Они изгородь-то…

— Фонари у них, а светят вниз, в землю, вот так вот. Я гляжу — света много, а не видать ничего.

Мужик с перебитой рукой показывал здоровой, как они несли фонари.

— Сколько их было? — спросил я.

Тут они разошлись совсем. Мужик из подпола говорил, что десятка два. Старуха — сотня, не меньше. Мужик с рукой сказал, что считать не считал, а по звуку было, будто идёт обоз.

Про тех, кто шёл между ними, говорил каждый своё.

Старуха видела из-за ставни что-то на четырёх ногах, ростом выше человека в холке, и божилась, что оно было без шкуры.

Мужик с рукой уверял, что видел длинное и низкое, у самой земли, и что оно двигалось не так, как ходят звери.

Мальчишка, который до сих пор не сказал ни слова, вдруг подал голос из угла.

— Их всех увели. За руки, и никто даже голоса не подал, — он шмыгнул носом.

И больше не сказал ни слова.

Потом мужик из подпола подтвердил слова пацанёнка. Он видел это из-под досок, через щель. Местных построили на улице. Человек в плаще прошёл вдоль строя, указывая пальцем, считая по головам. Потом их увели через пролом, на восток.

— А дед Куприяныч не пошёл, — сказал мужик. — Он вышел и стоял. И его не повели. К нему один подошёл, положил руку вот сюда, на грудь, и всё.

Закончив расспросы, я вышел на улицу. В направлении, указанном мужиком, аурным зрением хорошо виднелся след. Он уходил на восток, и найти его мог бы и слепой.

Через пролом в изгороди, через выгон, через полосу кустарника — и дальше, в лес, широкой полосой шагов в десять. Трава была примята и так и не поднялась за пять суток.

Я присел у самой кромки деревьев и посмотрел аурным зрением. След был и здесь. Не тот, что оставляют сапоги, а другой: тонкая мутная взвесь, висящая над землёй, как висит пыль в луче света. Она держалась вдоль всей полосы и уходила в лес.

Мана. Чужая, старая, оставленная не нарочно.

Я поднялся.

— Прохор, — сказал я. — Остаёшься здесь.

Разведчик нахмурился.

— Вашблагородие…

— Обойдёшь всё вокруг деревни, на версту в каждую сторону. Ищи тех, кто ещё прячется, и ищи свежие следы, которые уходят не на восток. Может, кто ушёл в другую сторону и ещё жив.

Прохор помолчал, потом кивнул.

— И четверых этих с места никуда не пускай, — добавил я. — Соберёшь всех, кого найдёшь, и жди нас.

Дальше мы поехали вчетвером. И лес вокруг становился всё хуже. Начал попадаться сухостой. К середине дня мы вышли к участку, где не было ни листа: ельник стоял серый, хвоя осыпалась вся, и стволы на ощупь были как мел.

Мёртвая полоса тянулась версты на полторы, и след шёл прямо через неё.

Первые следы я нашёл у ручья, на сырой глине.

Отпечатки лежали кучно, десятка полтора, и все они были одинаковые: ровная подошва без гвоздей, городская работа. Такие сапоги не мастерят в деревне и не носят охотники.

— Городские, — подтвердил Соловьёв, присев рядом. — И идут ровно, нога в ногу.

Я прошёл вдоль ручья дальше и остановился.

Рядом с сапогами в глине был вдавлен другой след. Глубокий, на два пальца, и размером с два моих кулака. Четыре опоры, что-то среднее между копытом и лапой, с тремя широкими пальцами и без когтей.

Ярослава подъехала и посмотрела через моё плечо.

— Изменённые твари, — процедила она сквозь зубы.

Таких следов вдоль полосы было много. Но останавливаться или замедляться было нельзя. Мы двинулись дальше. И с каждым мгновением бешеной гонки приближались всё ближе и ближе к восточной границе баронства.

К холму мы вышли на исходе второго дня. Он был невысокий, поросший тем же сухостоем, и с него открывался вид на равнину. Лошадей мы оставили внизу, меж деревьев, и поднялись пешком, а на самой вершине залегли в сухой траве.

Внизу, вёрстах в трёх, лежал Пястов.

Он был больше, чем я думал. Ефим говорил про заброшенное поселение, и я представлял себе десяток изб. Здесь стоял почти город: улицы читались по линиям фундаментов, у реки виднелись остатки чего-то каменного, и в середине торчали три стены, которые когда-то были башней.

Всё это заросло лесом. Деревья поднялись прямо из улиц. След как раз уходил туда. Я видел его отсюда, сверху: полоса примятого кустарника шла с холма вниз, через пустошь, и терялась среди развалин.

Соловьёв закапал Ясный взор и долго молчал, всматриваясь.

— Костры, — сказал он наконец. — Восемь или девять, у башни. Горят хорошо, и кто-то за ними ходит.

— Людей сколько? — спросил я.

— Много. Полсотни точно, а может, и вдвое.

Я использовал аурное зрение. И едва не отдёрнулся. В глазах вспыхнуло, в голову ударила тупая боль, и мне пришлось проморгаться.

Над Пястовом стояла мана. Плотным, тяжёлым слоем, какого я не видел ни в ковенской лаборатории, ни в пещерах у Сизого Кряжа. Она заполняла развалины целиком, до самой земли, и поднималась над ними, и границы у неё не было.

Я такого не встречал за две жизни. Но где-то там, среди этой мути, сидели сорок с лишним человек из моей деревни.

Я повернулся к своим.

— Спускаемся к лошадям. Обойдём с севера, по реке, там кустарник гуще. Подойдём на версту и посмотрим, что у них с дозорами.

Громов молча проверил ремни на щите.

— Мы не полезем внутрь, — добавил я. — Посмотрим, где держат пленных, и вернёмся за людьми.

Ярослава кивнула и начала подниматься на колено.

И тут что-то в Пястове вспыхнуло.

— Лежать! — рявкнул я.

Все вжались в траву.

Свет шёл от развалин, от того места, где торчали три стены башни. Сначала это было похоже на костёр, который вдруг раздули мехами: белое пятно, разгорающееся изнутри.

Свет поднялся над башней и встал в воздухе, шагах в ста над землёй. Белый, без пламени, без дыма, и от него на развалины легли резкие тени.

Мана вокруг Пястова дрогнула и потекла. Вся разом. Прямо к свету.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: тяжёлый слой, который стоял над городом неподвижно, поплыл вверх и внутрь, как вода уходит в воронку, и потянул за собой всё, до чего дотянулся. Воздух над пустошью пошёл рябью. Сухостой на склоне под нами затрещал.

Свет начал принимать форму и превращаться в тонкий разрез. Затем он начал становиться все больше и разрастаться в стороны. И рваные края разреза поползли в стороны. От них во все стороны пошла рябь.

Над равниной пронеслась волна маны. Порыв ветра добрался и до нас.

Низкий гул пошёл по земле. Я не слышал его ушами, а чувствовал зубами и костями черепа. Трава под ладонями завибрировала.

И я понял, на что смотрел.

Прямо над Пястовым, на восточной границе баронства вспыхнул первый Разрыв.

Шестой том завершен. Спасибо, что читаете!

Седьмой том уже доступен здесь: https://author.today/reader/627717/6294288

Если вам нравится серия, то не забывайте ставить лайк и добавлять продолжение в библиотеку.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.