Останься в моей памяти Как лучшее что было когда-нибудь Останься в моей памяти Как главный человек И пусть плывут кораблики В разные стороны куда-нибудь Та самая секунда превращается в года

Александр Эгромжан и Людмила Соколова, "Это было красиво"

Хасан

— Я просил привести мою жену! — рычу я, глядя на женщину, которая вошла вместе с врачом. — Мне нужна моя жена!

Я не хочу смотреть на них. Стиснув зубы до боли в челюсти, поворачиваю голову и мажу взглядом по белой, безликой стене. Белизна режет глаза. Грудь учащённо поднимается и опускается с присвистом. Писк мониторов становится громче, навязчивее. Он бьёт по вискам, сливаясь с пульсацией в них же.

— Хасан, милый, я твоя жена!

Её плач кажется мне фальшивым, а всё происходящее — тщательно отрепетированным фарсом. Я знаю, что попал в аварию, но не помню, как. Пролежал в коме месяц и, наконец, очнулся.

Очнулся для чего? Чтобы сойти с ума? По крайней мере, именно так я сейчас себя чувствую. Женщина бросается к кровати, касается моей руки холодными и влажными пальцами. Я дёргаю руку и убираю её.

— Я тебя не знаю. Я тебя в первый раз вижу! — хриплый голос срывается. Писк в ответ учащается, становится слишком громким и частым, сливается с гулом в ушах.

— Хасан, послушай меня, мы уже семь лет женаты, у нас есть сын — Омарчик. Ты сам его назвал, ты был так счастлив, что у тебя, наконец, родился наследник.

Кто эта сумасшедшая? Что она от меня хочет? Её слова — бессмысленный набор звуков.

— Я не знаю, кто ты. Мою жену зовут Айла! У нас три дочери! Мне нужна Айла. Приведите Айлу. Где она?

Я смотрю на врача и появившуюся в дверях медсестру. Мои глаза полны мольбы и ярости, но врач смотрит не на меня, а на неё.

— Кто такая Айла? — спрашивает незнакомку доктор.

И тогда женщина всхлипывает, опускает голову, говорит тихо, но я различаю слова:

— Его бывшая жена. Они развелись семь лет назад.

Нет. Это ложь.

Сердце колотится бешено, в висках вспыхивает острая боль, будто череп сейчас треснет.

— Врёшь! — кричу я, срываясь.

Мониторы визжат, руки и ноги трясутся, и я не в силах это остановить — моё тело меня не слушается

— Вам лучше уйти, — говорит врач женщине. — Он не должен волноваться.

— Но я его жена, — возражает она.

— Выйдите сейчас же, — настаивает врач, пока я, снова стиснув зубы до боли, смотрю в потолок и дышу сквозь нос. Вокруг меня кружат медсестры, я не понимаю, что они говорят друг другу и какие указания даёт врач, но в какой-то момент я ловлю его строгий, встревоженный взгляд и спрашиваю:

— Какой сейчас год?

— 2026, — отвечает сходу.

Я чувствую острый укол в ягодицу.

— Не может быть. Не может быть, — повторяю бессвязно, потому что у меня в голове совсем другие цифры. — Приведите мне мою жену, я люблю её. Только её люблю.

— Приведём. А пока давайте успокоимся, — отвечает врач, а может, мне всё это показалось. Голоса вокруг становятся глухими, лица расплываются, и веки тяжелеют, после чего тьма накрывает с головой.

Я блуждаю по ней совершенно бессмысленно, долго или нет — не знаю, ведь времени здесь не существует. И вдруг где-то впереди появляется огонёк — тусклый, живой, дрожащий, как свеча на ветру.

Я цепляюсь за него, как за последнее, что ещё имеет смысл, и иду к нему, с усилием преодолевая расстояние. И когда я, наконец, протягиваю руку и дотрагиваюсь до него, он вдруг резко исчезает, а я открываю глаза.

Сначала вижу дверь палаты. Потом чувствую мягкую и тёплую ладонь на своей ладони. Боже, какое знакомое, родное прикосновение, как мне его не хватало.

Повернув голову, слабо и устало улыбаюсь, вглядываясь в её лицо: в эти чёрные глаза, родинку на щеке, губы, по которым так хочется провести пальцами.

— Ты пришла, Айла, — шепчу. — Моя Айла.

Моя жена смотрит на меня, и в её глазах нет той паники и страха, что были у той женщины. Но… нет и того, чего я ждал и всё ещё жду. Нет тепла, нежности, трепета, который был, кажется, только вчера. Её глаза — такие же красивые, какими я помню их, но уже как будто другие. Без света, искорок и ласки. Это пугает меня, потому что я знаю: моя жена не умеет притворяться, все её чувства я мог считать на раз-два, потому что она их никогда не скрывала, не играла в игры и не притворялась.

— Да, Хасан, — она поглаживает мои пальцы. — Девочки попросили приехать.

Горло дерёт от боли, во рту сухо и вязко, отчего слова выходят медленно.

— Почему они попросили? Где ты была? Почему здесь сидела какая-то сумасшедшая? Она сказала, что моя жена…

Я вглядываюсь в неё. Уголки её губ дрожат, и я знаю это её выражение крайней задумчивости. Когда она сидит в своём кабинете перед компьютером или читает книгу.

— Айла, отвечай.

Она отводит взгляд, смотрит в окно. Её плечи чуть поднимаются в тяжёлом, глубоком вдохе.

— Врачи просили не беспокоить тебя.

— Похер мне на всех! — вырывается у меня. Боль пронзает голову от крика, но я не могу молчать. Страшнее этой пустоты в её глазах — ничего нет. — Отвечай, Айла. Почему ты не пришла сразу?

Она медленно поворачивается ко мне. Смотрит прямо. В её глазах нет ни злобы, ни боли, но она произносит тихо:

— Потому что, Хасан, мы уже семь лет в разводе. Потому что семь лет назад ты вычеркнул меня из своей жизни и женился на своей любовнице.

Дорогие читатели — мои постоянные и новенькие — приглашаю вас в новинку, где будет много неожиданных поворотов, эмоций, слез и стеклышка. Все, как мы любим!

Останься в моей памяти Как друг и враг истории Титаника Останься в моей памяти Как лекарь и палач

Александр Эгромжан и Людмила Соколова, "Это было красиво"

Айла

За несколько часов до…

— Мам, я прошу тебя, пожалуйста, приезжай, — просит меня старшая дочь Медина. Голос её дрожит, отчего я понимаю, что всё серьёзно, и мне страшно, что сейчас она скажет то, чего я все эти недели так боялась услышать, что его больше нет.

— Папа? — с нажимом спрашиваю.

— Мне позвонила Сауле, — называет имя его новой жены. Той, которая выгнала меня из больницы, когда я приехала узнать, как он. Хасан был на операции, я прилетела, чтобы поддержать своих девочек, а она сказала, что мне здесь не место, ведь я ему больше не жена и вообще никто. Потом девочки начали с ней ругаться, да и я в долгу не осталась — за словом в карман никогда не лезу.

Но тогда я уехала, потому что просто не смогла справиться с эмоциями. Потому что боялась, что выйдет врач и вынесет приговор. После такой аварии не выживают, а он сумел. И я благодарила за это Аллаха, потому что, несмотря ни на что, несмотря на его предательство, несмотря на то, что я научилась жить и справляться без него, он был моей первой и самой большой любовью, отцом моих детей.

— Мама, Сауле говорит, он требует, чтобы пришла ты, — шепчет Медина.

— Я? Он сошёл с ума? — хмурюсь, сильнее надавливая на корпус мобильного.

— Он не узнаёт её, мам. Похоже, папа думает, что сейчас девятнадцатый год.

— Девятнадцатый, — эхом отдаются слова.

Тот самый год, когда он всё разрушил. Когда наша семья перестала существовать. Семья, которую мы строили больше двадцати лет и в которой родили троих прекрасных дочерей.

И вот однажды он пришёл домой чуть раньше обычного. Я была одна и готовила ужин, а Хасан стоял в холле, не разуваясь, ждал, пока я выйду к нему.

Он даже не снял пальто. Ключи бросил на тумбу громко, и я сразу поняла, что он не в настроении. За двадцать лет, что мы провели вместе, я научилась считывать, сглаживать, смягчать.

Но в тот день всё было по-другому. Даже воздух казался другим.

— Айла, нам нужно поговорить, — сказал он и не посмотрел мне в глаза.

— Говори, — ответила я, вытирая руки о полотенце, которое принесла с собой из кухни.

Он всё-таки разулся, прошёл в гостиную, сел. Я пошла за ним, но стояла в ожидании и нетерпении. В последний раз он так себя вёл, когда в больнице после операции скончалась его мама. Он никогда не плакал, но боль выходила вот так — со злостью. И я в тот момент ждала каких-то плохих новостей и действительно их получила.

— У меня есть другая, — сказал он ровно.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Слова будто повисли в воздухе, не находя во мне отклика. Подумала ещё: «Если это шутка, то очень плохая». Мы смотрели друг на друга, а я ничего не могла ответить, будто онемела.

Это говорил мне человек, с которым я познакомилась в свои двадцать. Он был студентом юрфака, я училась на пиарщика. Мы, как две противоположности — слишком серьёзный Хасан и неформалка Айла, — притянулись друг к другу на квартирнике, проболтали весь вечер и всю дорогу до моего дома. И теперь он признался, что у него другая.

— И? — спросила я и тут же вздрогнула, не узнав своего голоса. — Что ты хочешь?

Он поднял голову, посмотрел наконец прямо.

— Я хочу быть с ней. Я ухожу.

— Кто она?

— Ты её не знаешь, — поморщился, подал корпус вперёд и, положив локти на колени, сцепил руки в замок.

— КТО. ОНА? — надавила я. — Как ее зовут? Сколько ей лет?

— Я на допросе? — свёл брови к переносице.

Да, в последнее время не всё было гладко, мы переживали кризис в отношениях, но я думала, что всё пройдёт. Ведь так бывает у сорокалетних, разве нет?

Он не собирался говорить о своей любовнице, но потом я всё-таки узнала, что она — двадцативосьмилетняя тележурналистка, которой он давал интервью по одному громкому процессу. После него он ещё несколько раз выступал на телевидении в качестве эксперта, и я им очень гордилась. Откуда я знала, что всё так закончится?

Когда он упрямо молчал, я думала даже не о себе, а о наших девочках. О том, что Медина скоро прилетит на каникулы из Праги, что нам с Руфиной надо выбрать платье на выпускной, а Алиюша — ей тогда было всего десять — поедет в Турцию на танцевальный конкурс.

— Ты подумал о девочках? — спросила я. — Что ты им скажешь?

Хасан отвёл взгляд, и этого хватило, чтобы понять всё. Он, конечно, о них не думал, когда изменил.

В тот момент я не плакала, не умоляла, не задавала больше вопросов. Я просто кивнула.

— Хорошо. Тогда уходи.

Он явно ожидал другого, но пошёл за чемоданом, собрал то, что смог унести, и ушёл до прихода Руфины и Алиюши со школы.

И тогда я сорвалась, о чём сильно жалею, но почти ничего не помню.

Через несколько месяцев после нашего развода он женился. А через несколько лет я научилась дышать без него.

— Мама, ты меня слышишь? — вопрос Медины вернул меня в наши дни. — Ты сможешь приехать?

— Я не уверена, что это поможет, — поджав губы и прикрыв глаза, я очень стараюсь не заплакать. Я не могу этого сделать. Пусть я и счастлива, что он жив и очнулся, но я не могу. — Я не могу.

— Мам, пожалуйста, — всхлипывает Медина. — Просто посиди с ним рядом. Ему вкололи успокоительное, он спит. Дядя Батур договорился, тебя спокойно пропустят.

— А его жена?

— Сауле истерит опять. Но дядя Батур поставил её на место.

Батур — старший брат Хасана — никогда не одобрял его уход из семьи и поддержал меня вместе со своей женой. Но… родная кровь есть родная кровь, и вскоре они приняли новую невестку, которая родила Хасану сына. Единственного мальчика после трёх девочек.

Я согласилась поехать в больницу, потому что мне ещё позвонила Руфина. Алия — ей уже семнадцать — отстранилась сразу же. Ей пришлось тяжелее всех. Предательство отца стало для нее трагедией. Ни на какой конкурс она тогда не полетела, потом забросила танцы, стала плохо учиться, огрызалась на каждом шагу. Если бы я была православной, я бы, наверное, перекрестилась, потому она, наконец, успокоилась.

Каких нервов мне стоил её переходный возраст! И ведь Хасана не было рядом, потому что Алия не хотела с ним общаться. Из троих она единственная бойкотировала его, не приняв ни новую жену, ни единокровного брата.

Обо всём этом я думаю, поглаживая его ладонь. Я не имею на это права, так как давно уже всего лишь бывшая жена. Но никто не узнает о том, что я делаю, потому что доктор вышел, а с его нынешней женой я не пересеклась.

Осторожно, чуть дыша, я тяну руку к его лицу, покрытому синяками и ссадинами. Он поседел и сльно оброс и, и хорошо бы его побрить, ведь раньше у него не было бороды. Я вдруг поняла, что очень давно его не видела. Кроме детей у нас нет точек соприкосновения. Я не хотела бередить старые раны, а он казался счастливым в новой семье, с новой женщиной и сыном.

И теперь я, как воришка, сижу рядом с ним и краду время той, другой, прокручивая в голове моменты из нашего общего прошлого и событий семилетней давности. Я вдруг отчётливо понимаю, что мне здесь не место и будет лучше, если я уйду.

Но внезапно Хасан, будто услышав мои мысли, просыпается, медленно открывает глаза, внимательно смотрит на меня и улыбается.

— Ты пришла, Айла. Моя Айла.

Сто лет он так не говорил. «Моя Айла» — отголосок прошлой жизни. Это сильно меня ранит, но я не подаю вида. Сейчас я сошлюсь на то, что должна позвать врача, и выйду из палаты. Но вместо этого я поглаживаю его пальцы и отвечаю:

— Да, Хасан. Девочки попросили приехать.

— Почему они попросили? Где ты была? Почему здесь была какая-то сумасшедшая? Она сказала, что моя жена…

Он вглядывается в моё задумчивое лицо, которое выдаёт меня с потрохами.

— Айла, отвечай.

Отведя взгляд, смотрю в окно и тяжело вздыхаю.

— Врачи просили не беспокоить тебя. Тебе нельзя волноваться.

— Похер мне на всех! — говорит грубо. — Отвечай, Айла. Почему ты не пришла сразу?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него без злости и боли. Остальное он поймёт сам потом.

— Потому что, Хасан, мы уже семь лет в разводе. Потому что семь лет назад ты вычеркнул меня из своей жизни и женился на своей любовнице.

— Я не мог. У меня никогда не было любовницы, Айла, — смотрит на меня ошарашенно, всё ещё пытаясь убедить меня и себя в том, что ничего не было.

— Хасан, — говорю с ним как равный с равным, потому что мы всегда так делали. Говорили в лоб и без обид всю правду. Моя мама потом считала, что мой муж просто устал от моей рациональности и захотел, чтобы ему заглядывали в рот и прыгали на задних лапах. — Ты попал в аварию, тебя прооперировали, у тебя черепно-мозговая травма. Я говорю правду. Мне незачем тебе врать. У тебя другая жена и сын, очень похожий на тебя.

— Это… — его губы дрожат. Он поднимает голову к потолочным лампам. — Это неправда. Этого не может быть. Я этого не помню. Совсем ничего.

— Что ты помнишь? Какое у тебя последнее воспоминание?

Он закрывает глаза, сжимает челюсть до хруста, а его кадык движется вверх-вниз. В его голове крутятся шестерёнки, но он не отвечает. Опустив глаза вниз, вижу, как он с силой сжал кулак.

Хасан напрягает память, но не может вспомнить и в отчаянии стучит кулаком по кровати.

Листайте дальше, там классные визуалы!

Я терпеливо жду, пока Хасан соберётся с мыслями. Мне больно смотреть на него сейчас и видеть беспомощность, которая ему не свойственна, потому что он никогда не был слабым. Он просто не позволял себе этого.

С тех пор как я вышла за него замуж, он был главой нашей семьи, той самой каменной стеной, за которой я чувствовала себя в безопасности. Единственный мужчина среди четырёх женщин. Сколько раз его, да и мои родственники говорили, что для такого мужчины, как Хасан, нужен наследник, но сам он никогда об этом не заикался и говорил, что отцы трёх дочерей автоматически попадают в рай. Поверье такое.

Когда эта стена рухнула, я почувствовала себя невероятно слабой, уязвимой, никому не нужной. Как будто мне больше не на кого было опереться. Ночами я проводила рукой по холодным простыням, вспоминая, как он лежал рядом. Обнимая его подушку, представляла, что обнимала его. Я винила себя за то, что не обратила внимания на перемены в нём гораздо раньше, когда мы ещё могли поговорить и всё исправить.

После развода мы разговаривали через адвокатов. Я закрылась от него, чтобы только не начать кричать, плакать и истерить. Он, всё-таки чувствуя вину, отстранился, чтобы она — эта самая ядовитая, мерзкая, справедливая вина — не съедала его ещё больше.

Хасан сам юрист, первоклассный специалист в области корпоративного права. Конечно, его команда сработала чётко. Дом, который мы строили вместе, остался мне, он обязался платить алименты на младшую дочь, а старшей и средней покрыть расходы на дальнейшую учёбу.

Наши встречи за последние семь лет можно по пальцам пересчитать. Все были связаны с девочками. Я перестала ходить на посиделки к его родственникам, потому что туда он теперь приходил со своей новой женой.

— Я всё-таки позову врача, — встаю со стула, но Хасан вдруг ловит мою руку, сжимает слабыми пальцами запястье.

— Нет, Айла. Не уходи.

Опускаю на него глаза, и душа болит от того, как он смотрит на меня. Я очень давно не видела такого взгляда и даже испугалась его. В нём был страх, растерянность и далёкая нежность, знакомая мне и вместе с тем забытая.

— Прошу тебя, останься со мной. Я… люблю тебя.

Этим признанием он делает только хуже, потому что нет у него больше любви ко мне. Это фантом, который развеется, как только он все вспомнит. Он ведь когда уходил на прощание сказал: "Прости, но я давно не люблю тебя".

Но какая-то неведомая сила тянет меня назад. Я не сажусь на стул, но встаю рядом, протягиваю руку и дотрагиваюсь до волос, что спадают на лоб. Убрав их назад, я провожу кончиками пальцев по виску, как делала это раньше.

И он это помнит — я догадываюсь по изменившемуся взгляду и вздоху.

— Хасан...

— Я помню, как мы праздновали десятилетие Алии, — говорит он вполголоса. — У нас дома. Она хотела торт с какими-то куклами.

— Ей уже семнадцать, — уголки губ дрогнули в улыбке, — и она уже давно не играет в куклы.

— Как же так? Ей семнадцать. Почему я ничего не помню?

Я не могу сейчас ему сказать, что наша младшая дочь фактически выросла без него, потому что он после бойкота он не боролся за нее, отстранился и упустил.

— Сильная травма головы, так сказал врач. Перед тем как я к тебе приехала, я успела прочитать. Ты знаешь, в Италии у одного мужчины был похожий случай. В 2019 его сбила машина, когда ему было 63. После комы он очнулся и забыл почти 40 лет жизни, то есть он считал себя 24-летним.

— Мне порадоваться, что я забыл только семь? — упрямо усмехнулся.

— Порадоваться, что ты жив.

— Айла, — он вновь касается моего запястья и держит его так, будто боится, что я уйду.

Дверь в палату резко открывается. Повернув голову, я вижу, как входит врач, вслед за ним — Сауле. Она меняется в лице, когда замечает нас. Теперь я точно здесь третья лишняя, потому что по закону все вопросы с докторами обсуждает жена пациента. Я Хасану никто.

— Ну как наши дела? Вижу, вы успокоились, — бодро произносит доктор, подходя к Хасану с другой стороны.

— Тебе лучше уйти, — Сауле смотрит на меня ледяным взглядом. Мы никогда не выясняли с ней отношения, но между нами всегда была эта холодная война.

— Уйдёшь ты, — раздражённо бросает Хасан своей жене, отчего она вмиг меняется в лице и только хочет возразить, как вдруг врач очень жёстко обращается к нам:

— Выйдите все. Мне нужно осмотреть пациента.

Я спешу на выход первой, делая вид, будто не услышала, что Хасан зовёт меня. Надо скорее уехать отсюда, сбежать в реальный мир, который я построила после развода. В тот мир, где я — не жена Хасана, где он не смотрит на меня с любовью, как раньше.

В салоне авто смотрю на свои дрожащие руки, которые даже руль не удержат. Понятия не имею, как успокоиться, потому что одна короткая встреча перевернула всё внутри и разбередила старые раны.

В сумке звонит телефон, но я перевожу вызов по блютусу на дисплей. Нажимаю на руле кнопку и слышу:

— Айла, привет!

Приятный баритон мужчины звучит глубоко и мягко, без резкости. Сначала я услышала его голос на Международном девелоперском форуме в Алматы. Он, как финансовый аналитик и руководитель крупного рейтингового агентства, был одним из спикеров. Я выступала в тот же день как глава пиар-службы ведущей в стране девелоперской компании.

Во время кофе-брейка он подошёл ко мне познакомиться, и закрутилось.

— Арман, — я бы хотела сейчас улыбнуться, но мысли о бывшем муже не дают покоя.

— Ты в дороге, я отвлекаю?

— Нет, всё нормально. Но я действительно выехала по делам, — не договариваю, конечно, хотя он знает, что отец моих дочерей в коме. Был в коме.

— Сегодня всё в силе? Встретимся?

— М, — поджимаю губы, — я очень надеюсь, но давай чуть позже ещё созвонимся.

— Без проблем. Не буду отвлекать, — он выдерживает паузу и затем говорит на тон ниже. — На самом деле я просто позвонил, чтобы услышать твой голос. И сказать, что я очень жду вечера.

Его слова заставляют меня улыбнуться.

Арман понравился мне с первой встречи. Он присылал на работу шикарные букеты, красиво ухаживал и не давил на меня. До него я ни с кем не встречалась. И спустя несколько месяцев после нашего первого свидания я всё-таки разрешила себе перейти на другой уровень.

Вот так после развода я всё-таки впустила в свою жизнь другого мужчину. Второго в моей жизни. Сегодняшняя встреча с Арманом снова пройдёт на его территории, потому что я не привожу его домой. Но разговор с Хасаном выбил меня из колеи, и я снова погрузилась в болезненные воспоминания.

И давайте посмотрим на наших красивых героев. Кого же выберет Айла?

Тепло разливается от точки, где его лоб прижат к моему плечу, ленивой волной. Дышу медленно, в такт его тяжёлому, ещё не успокоившемуся после оргазма дыханию. Моё тело — невесомое и довольное — всё ещё помнит его ласки и смелые поцелуи.

Коснувшись губами плеча, Арман поднимается, ловит мой взгляд и улыбается. Он целует меня не спеша, а я нежно провожу пальцами по его щекам, ощущая под кожей колючую щетину, которая ему очень идёт.

Потом Арман перекатывается на свою сторону и тянет меня к себе, обнимая. Его пальцы медленно скользят по моей руке, вызывая щекочущие мурашки.

Мне рядом с ним так хорошо и спокойно, словно не было напряжённого разговора с Хасаном и встречи с Сауле, словно они — просто часть прежней жизни. Прошло достаточно времени, чтобы отпустить боль. Я позволяю себе верить в это.

— Не хочу тебя отпускать, — говорит Арман.

Я усмехаюсь и провожу ладонью по волосам на его груди.

— Может, мне тебя украсть на одну ночь? — добавляет он, чуть улыбаясь.

— У меня дома дочки. Надо ехать.

Он целует меня в макушку — очень ласково, так, что сердце мягко отзывается.

— Давай на выходные уедем в горы? Снимем дом?

— Это хорошая идея. Но в эти выходные я не могу. У нас тимбилдинг… как раз в горах.

Он разочарованно вздыхает, и я понимаю его. Мы ещё не проводили выходные вдвоём — только привыкаем друг к другу. Девочек я уже с ним познакомила, и они отнеслись к нему хорошо. Даже бунтарка Алия. В конце концов, они сами говорили, что мне пора ходить на свидания.

У Армана двое взрослых сыновей, они живут отдельно. Его жена умерла несколько лет назад от рака. Мы не спим в их супружеском ложе, потому что он переехал в другую квартиру, отдав прежнюю старшему сыну и невестке, младшему тоже помог с жильём. Арман знает причину моего развода — я её не скрывала.

Мне нравится, как развиваются наши отношения. Мы не спешили, много разговаривали, не бросались в пучину страсти, как случилось у нас с Хасаном. Там была первая любовь, первый большой взрыв и бешеная химия. Арман же — степенный, умный, мудрый в повседневности и при этом удивительно пылкий и темпераментный в постели. Он пробудил во мне забытые эмоции, заставил вспомнить, что значит быть желанной женщиной.

Через час я собираюсь домой. Арман, прислонившись бёдрами к высокому комоду из тёмного дерева, наблюдает за мной.

Пару раз встречаюсь с его тёплым, одобрительным взглядом и не испытываю ни малейшего стыда, поправляя лямки бюстгальтера перед ним. В свои сорок семь, после трёх родов, я могу позволить себе гордиться своей фигурой, и его восхищение — лучшее тому подтверждение.

Когда я надеваю тёмно-синее, облегающее платье, он отталкивается от комода и встаёт за моей спиной. Его пальцы, такие уверенные и нежные, тянут бегунок молнии, а губы касаются моего обнажённого плеча, заставив меня снова прикрыть веки.

— Я должна тебе кое-что сказать, — говорю я в этот момент. — Не хочу скрывать, чтобы потом не было недомолвок.

— Уже боюсь, — шутит он.

Повернувшись, поднимаю на него глаза.

— Мой бывший муж вышел из комы.

— Это хорошая новость, — Арман слегка дёргает бровями. — Я правда рад.

— Я сегодня была у него. Он сам попросил.

Арман кладёт ладонь мне на предплечье и гладит его — медленно, успокаивающе.

— Так. Зачем попросил?

— У него проблемы с памятью. Из-за травмы. Он думает, что мы с ним всё ещё женаты.

Вижу, как меняется его лицо. Мягкость уходит, черты заостряются, взгляд темнеет, сосредотачивается на мне, пытаясь прочитать между строк. Молчание затягивается.

— И ты сказала ему правду? — голос ровный, но в нём появляется металлический оттенок.

— Его нынешняя жена пыталась. Он ей не поверил. Пришлось сказать самой.

— Мне жаль, — отвечает он. Слова звучат правильно, благородно. Но я вижу тень в его глазах. — Если нужна помощь с чем-то…

— Всеми вопросами занимаются его жена и моя старшая дочь. Я не лезу в их дела. Просто хотела, чтобы ты знал.

Арман смотрит на меня долгим, испытующим взглядом. Ищет, быть может, сомнения или ностальгию, но видит лишь усталость и решимость жить дальше. Напряжение спадает с его плеч. Он выдыхает.

— Понятно. Спасибо за доверие, — говорит теперь уверенно и, взяв моё лицо в ладони, целует в губы. Я трактую его напористость по-своему: кажется, он ревнует к прошлому и сейчас показывает мне свои намерения, даёт понять, что не будет делить меня с прошлым.

Домой без пробок я добираюсь за полчаса. Во дворе стоит машина Медины, хотя она не собиралась приезжать. Насторожившись, еду дальше, открываю пультом ворота в гараж и паркуюсь там. В этом доме мы с Хасаном всё сделали по уму, чтобы отсюда сразу попадать домой, а не идти через двор, особенно зимой.

Оказавшись в холле, я слышу разговор трёх сестёр на кухне. Снова отчитывают младшую.

— Ты не права. Ни разу не права, — говорит Руфина — средняя. Ей двадцать четыре, и она тоже юрист — пошла по стопам отца. — Ты хоть понимаешь, что он мог умереть, а ты даже в больнице ни разу не появилась?

— Что ты ко мне пристала? — огрызается младшая. — Тебя он хотя бы любил, помогал тебе, пока ты в универе училась, на работу устроил. А мне он кто? Что он для меня сделал за эти семь лет?

— Ты сама не захотела с ним общаться, — отвечает Руфи.

— Зато вы предали маму и прекрасно общаетесь с его новой женой.

— Мы не предавали маму, — повышает голос средняя. — Мама мудрая женщина и никогда не запрещала нам видеться с папой.

— Мама мудрая, — по интонации Алии не могу понять, то ли она меня защищает, то ли ей опять что-то не нравится. — Мама сильная. Мама простила, что об неё вытерли ноги. Только ни одна из вас не видела маму такой, какой видела её я. Медины не было в стране, ты, святоша Руфина, сбежала к ажеке (бабушке), якобы готовиться к экзаменам.

— Ажека тоже хотела тебя забрать, но ты сама отказалась, — парирует Руфина.

— А кто был бы с мамой, пока ей было плохо? — возражает Алия. — Ни одна из вас не слышала, как она плакала ночами в кровати. Думала, что я сплю. А нифига. Я всё слышала. Сидела под дверью их спальни и тоже плакала, потому что ваш любимый папочка нас бросил. Зажимала уши ладонями и плакала, а мама даже этого не слышала. Она даже этого не помнит.

У меня подкашиваются колени, и я прислоняюсь спиной к стене. Я правда мало что помню. Я так хотела, чтобы мама забрала к себе девочек, но Алия заупрямилась, наотрез отказалась и вцепилась в меня. И я оставила её дома, но фактически не была с ней, а проживала своё горе. Я не думала тогда, что моя маленькая девочка может всё услышать. Очнулась только через пару недель, когда на кухне загорелось полотенце — я оставила его рядом с плитой и чуть не устроила пожар.

Несколько секунд на кухне царит молчание, после которого Медина ударяет по столу и громко рявкает:

— Хватит сраться. Я не понимаю, почему вы вдвоём никак не найдёте общий язык?

Медина собирается сказать что-то ещё, но я вхожу на кухню, и она замолкает. Обвожу взглядом девочек. Как они выросли за эти семь лет. Всякое было: и слёзы, и ссоры, и истерики, и сложный переходный возраст Алиюши, когда она однажды покрасила волосы в кислотно-розовый. Я думала, убью её. Но мы справились. По крайней мере, я так думала.

— А вот и мама, — хмыкнула младшая, скрестив руки на груди. — Как там дядя Арман?

— Алия, — Медина снова делает замечание.

Я ставлю сумку на стул, прохожу мимо младшенькой, подхожу к холодильнику и открываю его.

— Дядя Арман прекрасно, — достаю прохладную бутылку минералки. — Передавал вам привет. Что у вас за собрание?

— А вот твои старшие дочери, — Алия театрально разводит руками, — заставляют меня к папеньке идти на поклон. Считают меня бессердечной маленькой сучкой.

— Алия, — строго смотрю на неё исподлобья, — я предупреждала тебя по поводу мата. И перестаньте уже ссориться. Медина права: вы сёстры, родные люди, а как кошка с собакой.

Дочка снова скрещивает руки на груди и дёргает подбородком. Как же мне хочется подстричь ей чёлку, которая уже прикрывает глаза. Но лучше к ней с такими советами не лезть.

— Алиюша, посмотри на меня, — прошу я её мягко, потому что орать смысла нет, она просто сбежит. — Я считаю, что тебе всё-таки нужно навестить папу. Ему сейчас очень тяжело.

Она смотрит и закипает.

— А тебе не было тяжело, когда он бросил тебя одну?

Да, с ней и раньше было непросто, а теперь всё ещё сложнее.

Как всегда, у всех свои характеры. Вот такие разные три сестры: Руфина (в костюме), Медина и Алия

Хасан

Сегодня с меня сняли какие-то датчики, но по-прежнему литрами вливают растворы. Лечащий врач говорит, что я родился в рубашке, потому что двигательные функции после такой аварии не нарушены, а значит, я смогу быстрее восстановиться.

Руки и ноги меня сейчас волнуют меньше всего. Больше — этот чёртов провал в памяти и грёбаный скачок во времени.

Вчера вечером попросил медсестру принести мне зеркало. Она нашла какое-то маленькое, круглое, протянула мне, и я ужаснулся, взглянув на себя.

Нет, там было моё отражение, но я помню себя другим: без бороды, с чёрными волосами и, конечно, без следов аварии, которую я тоже не помню. С психу швырнул это зеркало в дверь, и оно вдребезги разбилось.

Прибежал дежурный врач, отчитал не меня, а бедную медсестру, которая ни в чём не виновата. Я что-то орал про то, что сейчас 2019-й, а все вокруг продолжали успокаивать и суетиться вокруг меня, настаивая на том, что сейчас 2026.

Я же, стиснув зубы и сжав кулаки, так сильно напрягся от бессилия и отчаяния, что у меня поднялось давление. А мне выть хотелось от этой беспросветной реальности и беспомощности, потому что после ухода Айлы ко мне пришла та женщина, что назвалась моей женой, и начала показывать фотографии.

Много фотографий. Самых разных. Мы с ней на пляже. Я обнимаю её за талию. Снимок из ЗАГСа, где я надеваю ей кольцо на палец. Второй — она беременна, и я, чёрт возьми, снова её обнимаю.

— Я знаю, ты не узнаёшь пока, — плача, она коснулась моей щеки своей ладонью, а я демонстративно повернул голову к стене. В этом месте меня касалась Айла за несколько минут до неё. — Хасан, врач говорит, что память может вернуться. С тобой будет работать реабилитолог, нейропсихолог…

— Как мы познакомились? — спросил я её, всё так же глядя на стену.

— Ты приехал к нам в студию. Я тебя пригласила через твою помощницу. Ты вёл тогда громкое дело по рейдерскому захвату завода. О нём тогда много говорили, и ты согласился дать интервью именно программе, на которой я работала.

— То есть тебе? — хрипло уточнил я. В голове стоял густой белый туман, сквозь который я не в силах был пробраться.

— Да, — всхлипнула Сауле. — У тебя было всего полчаса, но интервью продлилось дольше. И после него я сняла с тебя петличку — это микрофон такой маленький — и мы встретились взглядами.

Бред. Я никогда не заглядывался на других женщин. Я любил свою жену — Айлу. С того самого момента, когда на квартирнике увидел, как она танцует в кругу других девушек. Это было так давно, но даже несмотря на травму я это помню.

— Дальше?

— Когда ты выиграл дело, я снова договорилась об интервью. На этот раз ты попросил приехать в твой офис, — она молчала и плакала, а я уже себя ненавидел, потому что понимал, почему она не продолжила. — После этого интервью ты позвонил мне первый.

Прикрыв веки, шумно выдохнул через нос, пытаясь воссоздать картинку. Нет, я так и не могу вспомнить ни её, ни те события, о которых она говорит. Для меня это сродни пересказу какого-то пошлого бульварного романа, в котором я, по иронии, главный герой.

— Хасан, любимый, пожалуйста, посмотри на меня, — она сжала моё плечо, и мне всё-таки пришлось обернуться.

В её глазах стояли слёзы, которые меня совершенно не трогали. Она была чужая, далёкая, не моя. Я ничего к ней не чувствовал и вообще не понимал, как я мог потерять голову от этой женщины. Как?

— Посмотри, это Омар…

Она вытащила из стопки фотографию, на которой я обнимал мальчика. Взяв у неё снимок, я присмотрелся к нему и уронил, будто он обжёг меня. Малыш на фото был похож на меня в детстве. Он сидел на моих коленях и улыбался вместе со мной. А я выглядел… счастливым.

— Сколько ему?

— Пять. Он не сразу у нас родился, но мы старались. Он спрашивает, когда ты вернёшься домой. Он очень скучает по папе…

Она заплакала сильнее, и в эту секунду в палату вошла старшая медсестра и сказала, что у меня процедуры. Мысленно я поблагодарил женщину за то, что она прервала нас.

Внутри, за рёбрами, адски печёт и болит от того, что я предал жену. Я не знаю, как жить с этим осознанием, и я совершенно не понимаю, как вообще жил все эти семь лет, осознавая, что обидел её.

Этим утром у меня снова были врачи и интерны. Всем интересен мой случай, но меня до оскомины достали их сочувствующие, любопытные взгляды, словно я мартышка на выгуле.

Говорят одно и то же: состояние стабильное, необходима реабилитация, консультация психотерапевта. Я с мрачным видом их слушаю и отвечаю на вопросы.

— Вы помните ковид? — спрашивает какой-то молокосос в белом халате.

— Что? — ещё сильнее хмурюсь.

— Коронавирус в 2019, — мямлит он. — Пандемия, локдаун в две тысячи двадцатом?

— Что это?

Эти желторотики переводят удивлённые взгляды с меня на врача, а он с деловым видом поправляет очки и вздыхает:

— Эпидемия коронавируса началась в 2019 году в Китае и быстро распространилась по всему миру. В том числе пришла и к нам. Погибло много людей, и…

— Нет, я не помню.

Больше меня не беспокоили, а после тихого часа дверь в палату снова открылась, и на пороге появились мои девочки. Аллах, как выросли! Медина, Руфина и моя младшенькая — Алиюша.

Дорогие мои! Знаю, обещала вам в первую неделю каждый день, но хочу завтра взять выходной. Продолжим в понедельник. Спасибо вам за понимание! Хороших выходных!

— Пап, — первой ко мне бросается Руфина.

Сердце на мгновение замирает, а потом бьётся чаще от облегчения и радости. Как она изменилась со школы! Совсем другая стала, почти женщина, а глаза всё такие же, узнаваемые до боли. Обнимает меня, целует, папочкой зовёт, как раньше. В груди теплеет. Значит, с ней у меня всё хорошо. Впрочем, она всегда была ближе ко мне, говорила, что хочет стать юристом, как я. Это я помню.

— Руфи, — глажу её по волосам. — Кызым, красавица. Изменилась.

Её пальцы на моих щеках, а в глазах стоят слёзы. Что она скажет мне сейчас о тех семи годах? Я жду этого со страхом, который холодит душу. Жду удара.

— Папочка, слава Богу, ты очнулся. Мы так за тебя боялись. Чуть с ума не сошли.

— Здравствуй, пап, — рядом оказывается Медина — старшая и больше других похожая на Айлу, только волосы черные и прямые, как и у нее когда-то. Она училась за границей. А теперь… красивая, уверенная девушка с глазами, как у своей мамы. Такими же, в которые я когда-то мог смотреть часами. — Ты нас напугал, конечно. Как ты себя чувствуешь?

Дочь гладит меня по руке, а я только хочу ей ответить, но перевожу взгляд с неё на младшую, которая стоит, скрестив руки и прислонившись к стене у двери. Она смотрит на меня исподлобья, как маленькая обиженная девочка.

У меня даже вспыхнул в памяти эпизод, когда Алие было года три-четыре, и она точно так же стояла у стены в нашем доме. Айла не разрешила ей выходить во двор и смотреть на первый снег, потому что у неё была температура. Помню её надутые губки, огромные, полные слёз глаза. Помню, как взял её на руки, отогрел своим смехом и пообещал слепить снеговика, как только она выздоровеет.

Какая всё-таки память жестокая, бессердечная штука. Воспоминания последних семи лет заблокированы, но другие, ранние, прорастают, как цветы сквозь асфальт.

— Алиюша, а ты не подойдёшь? — спрашиваю мягко.

Хочу протянуть к ней руку, но только поднимаю её, как она тут же падает назад. Бесит эта немощность. Ненавижу.

— Алия, пожалуйста, — просит её Медина.

Я наблюдаю за девочками. Они обмениваются быстрыми, странными взглядами — целый молчаливый диалог, от которого у меня сжимается сердце. А я не могу понять, что всё это значит.

Закатив глаза и оттолкнувшись от стены, Алия подходит к изножью кровати. Останавливается там, как у черты. И тут — ещё один шок, удар под дых. Она уже совсем не ребёнок. Не та десятилетняя девочка с тоненькой шейкой, которую я сажал на колени, обнимал и дурачился, пока она не хохотала, зажмурившись. Передо мной стоит почти незнакомая девушка.

Что случилось? Откуда этот лёд? Почему я больше не вижу в её глазах того самого блеска, того безудержного восторга, когда она кричала: «Папа пришёл!»? Почему она такая холодная и отстранённая, будто между нами не семь лет, а пропасть?

— Алиюша, — хрипло начинаю я, цепляясь за прошлое, — ты школу заканчиваешь, да?

— Да, — нехотя отвечает.

— Я говорил маме, что помню, как мы праздновали твой день рождения дома. Торт с куклами.

— А больше ты ничего не помнишь? — спрашивает она, снова скрестив руки и пытаясь отгородиться от меня.

Я молчу, вижу, как переглядываются Руфина и Медина. Что-то не так, есть подвох, но они не договаривают, только сверлят друг друга глазами.

— Что происходит между вами, девочки?

— Видите, я говорила, что это плохая идея, — усмехается младшая. — Я лучше подожду вас в коридоре.

И только она разворачивается, как я окликаю её:

— Алиюша. Почему ты уходишь? Я… — во рту горечь, а в горле ком, который трудно сглотнуть, — что-то сделал?

Она застывает, медленно, неохотно оборачивается и смотрит на меня. Не с обидой, а с холодной злостью, от которой меня чуть не подбрасывает на кровати от ужаса.

Я никогда её такой не видел. В моих воспоминаниях Алия была солнечным зайчиком, милой девочкой с пухлыми щёками, чёрными косичками и в розовом платьице. Сейчас на ней мешковатые, грубые штаны, широкая чёрная футболка с черепом и надписью "Металлика", а еще большие наушники на шее. Волосы собраны в небрежный хвост, густая чёлка закрывает лоб и брови.

— Я пришла, потому что мама попросила, — пожала она плечами с убийственным равнодушием. — А мы с тобой…

— Алиюша, иди, подожди нас в коридоре, — почти шипит разволновавшаяся Руфина, хватая сестру за локоть.

— Нет, пусть договорит, — прошу я, останавливая среднюю дочь жестом. — Алия…

— Что «Алия»? — равнодушно бросает мне, отчего я сжимаю пальцы в кулак.

— Папочка, тебе нельзя волноваться, — Руфина касается моего плеча, но я уже не обращаю на неё внимания.

— Алия, мы же договаривались, — намекает на что-то Медина, но все эти тайны мне порядком надоели, и я, сцепив зубы, спрашиваю:

— Почему ты так себя ведёшь?

Моя дочь меняется в лице и глядит на меня, как на врага. И, может, я списал бы это на подростковый возраст и бунтарство, но нет — здесь что-то ещё, что-то глубокое и неправильное.

— Все хотели, чтобы я тебя навестила, потому что ты чуть не сд… умер. Я навестила. Вижу — всё хорошо. Мне надо ехать на английский.

— Я тебя обидел? — задаю вопрос в лоб. — Я что-то сделал?

Она кусает губы и вновь одаривает меня взглядом исподлобья.

— Ты же уже знаешь, что сделал. И что ты не сделал, — пожимает плечами. — А я зря пришла всё-таки.

— Почему?

— Потому что я без тебя выросла, — громко отвечает она. — Ты забил на меня, когда ушёл к любовнице. Мы с тобой не общаемся.

Алия говорит это слишком решительно, чтобы я мог усомниться. Ещё одна страшная, горькая правда моего прошлого — или настоящего. Я запутался. Я уже ничего не понимаю.

— Это правда? — перевожу взгляд с Руфины на Медину. — А вы?

— Мы общаемся, — спокойно ответила старшая дочь. — Пап, Алия подросток, она у нас немного бунтарка. Мы не подумали. Вернее, мы думали, что…

— Они думали, что я увижу папу в больнице, расплачусь, и мы с тобой обнимемся и воссоединимся, как в дешманской дораме.

— Пап, — слышу голос Медины, но всё моё внимание сосредоточено на Алие. Как же она изменилась? В ней больше нет детской наивности, искорок в глазах, безусловной любви и восхищения. И это ужасно пугает.

— Я рада, что ты жив, папа, — уголки её губ дрогнули то ли в улыбке, то ли в ухмылке. — Я, наверное, правда подожду в коридоре.

Она быстро разворачивается и бежит к двери.

— Алия! — кричу ей вслед, но она закрывает за собой дверь.

Что я сделал за эти семь лет? Почему я потерял младшую дочь?

Айла

Войдя в переговорную, закрываю за собой дверь и, улыбнувшись подчинённым, прохожу на своё обычное место. Во время больших собраний здесь обычно сидит генеральный, а руководители отделов — по разные стороны от него.

Команда у меня небольшая, но все активные и креативные. Я в меру строгий, в меру добрый босс, который всегда ищет золотую середину, но спуска не даёт.

— Давайте начнём, — говорю я, опуская на стол ежедневник. — Времени не так много.

На экране загорается презентация о международной выставке в Астане на следующей неделе. Даты, логотипы, схема павильона. Скользнув взглядом по знакомым пунктам, думаю, что командировка выпадает на конец недели, а значит, в выходные меня не будет. От мимолётной мысли о домике в горах украдкой улыбаюсь.

— По выставке, — начинаю я, — основные дедлайны у нас без изменений. Монтаж за день до открытия, заезд команды утром. Важно, чтобы в первый же час всё было идеально. Помним, да, что первый день — это точка максимального эффекта? СМИ, блогеры, партнёры делают обход именно в первый день. Посетители приходят свежими и мотивированными.

Кто-то кивает, кто-то записывает. Я уже знаю сильные и слабые стороны каждого подчинённого, а двое из них даже помнят, как я неделю не выходила на работу после ухода мужа, а потом взяла отпуск. Как меня не уволил генеральный — большой вопрос.

— Теперь тимбилдинг, — перевожу тему и смотрю на Руслана, который у нас отвечает за организацию. — Как дела?

— В целом всё готово, — говорит уверенно. — База в горах подтверждена, размещение, питание, трансфер — всё окей. Программа тоже собрана. Есть один момент…

Я приподнимаю бровь, но молчу.

— Немного подвёл ведущий, — продолжает он. — В последний момент зарядил выше, сказал, что у него на этот же день есть предложение по другой цене.

— Звездит, — хмыкаю я. — Значит, ненадёжный.

— Да, мы же уже утвердили смету, поэтому от его услуг отказались, но нашли замену, — он кладёт передо мной папку. — Человек с опытом, отзывы хорошие.

В комнате на секунду становится тише. Я чувствую, как кто-то напрягается, будто ждёт моей реакции.

— Хорошо, — открываю папку и просматриваю портфолио. Мне надо утвердить его у заместителя генерального. — Нет так нет. Молодцы, что быстро среагировали.

Руслан заметно выдыхает.

— Спасибо, Айла.

— Вы все хорошо поработали, — добавляю я, оглядывая сотрудников. — Правда.

Закончив собрание, возвращаюсь к себе и работаю над докладом генерального на предстоящем форуме в Южной Корее. Переводчик прислал его утром, но мне нужно проверить сверху и отдать ребятам для презентации.

Ближе к обеду смотрю на часы и понимаю, что девочки так и не отзвонились, хотя я попросила их набрать меня, как только они выйдут из больницы.

В тот миг, когда я как раз хочу им сама позвонить, мой телефон оживает где-то под бумагами. Мне требуется несколько секунд, чтобы отыскать его я сдвигаю папки, задеваю край ежедневника, роняю скрепку. На дисплее неизвестный номер. Я не люблю такие звонки, потому что либо это мошенники, либо робот от сотового оператора, предлагающий новые тарифы и акции.

Но в этот раз я не сбрасываю вызов, а принимаю его. Не знаю почему.

— Алло?

В ответ тишина и через пару секунд тяжёлое дыхание, которое я узнаю даже спустя семилетний разрыв.

— Айла… это я.

Хасан. Я тянусь за ручкой, чтобы хоть чем-то занять пальцы.

— У тебя новый телефон? — спрашиваю я и сама удивляюсь, насколько бесцветно звучит мой голос. Девочки говорили, что папин телефон разбился во время аварии.

— Юра привёз, — говорит он о своём друге и партнёре. Мы дружили семьями, но потом перестали, хотя с его женой мы всё ещё поздравляем друг друга с днём рождения и Новым годом.

Я чуть приподнимаю подбородок, разворачиваюсь в кресле и смотрю в окно на белоснежные пушистые облака, плывущие по синему небу.

— И дал тебе мой номер?

— А у меня не было твоего номера? — в его голосе слышится удивление. Настоящее или хорошо сыгранное — не знаю.

Я безрадостно усмехаюсь.

— Нет, почему. Был. Просто я не помню, когда ты в последний раз мне звонил.

Молчание. Большим пальцем я поднимаю и опускаю крышку на ручке. Щелчок. Ещё один. Внешне я действительно нервничаю, но с бывшим мужем стараюсь разговаривать спокойно.

— Хасан, — прерываю тишину. — Зачем ты звонишь? У меня много работы.

— Девочки у меня были. Почему ты не сказала, что мы с Алией…

Я закрываю глаза на секунду. Ну вот, он постепенно начал узнавать правду о последних семи годах.

— Я не успела тебе сказать. Пришла твоя жена.

Пауза, которую никто из нас не стремится заполнить.

— Алиюша показала характер? — спрашиваю я тихо.

— Она ненавидит меня.

— Нет, — говорю сразу. — Не ненавидит. Обижена сильно, но в ней нет ненависти.

Он молчит, а потом неожиданно спрашивает:

— Ты можешь приехать?

Я напрягаюсь, разворачиваюсь к столу и кладу ручку по центру открытого ежедневника.

— Зачем?

— Я хочу тебя видеть, — знакомая хрипотца вызывает во мне странные чувства. — Очень хочу.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок.

— Твоей жене это не понравится, Хасан. Она всё-таки ночевала в больнице, пока тебя оперировали, подписывала все документы на твою операцию.

Он не отвечает сразу.

— А ты? — наконец, спрашивает.

Я сжимаю подлокотник с несвойственной мне силой. Память подсовывает картинки, которые я не просила: полутёмная спальня, мужское дыхание рядом, тёплые руки Армана, пока Хасан лежал в коме. Я искренне переживала за него и молилась, чтобы он выкарабкался. Но я не поставила свою жизнь на паузу и продолжала встречаться со своим мужчиной.

— А я спала дома, — отвечаю я.

— Приезжай, Айла, — снова говорит он. — Мне сейчас плохо. Я не могу… без тебя.

Я снова закрываю глаза, чувствуя совершенно ненужный, запоздалый укол ностальгии в самое сердце. Как мы любили друг друга, поддерживали, строили по кирпичикам свою семью и дом, где должны были встретить старость вместе. Как я ждала семь лет назад, что он позвонит и скажет, что не может без меня, что я нужна ему. Я и только я. И ведь тогда я готова была его простить и принять, потому что очень любила. Безумно. Двадцать лет так просто не вычеркнуть. Но он сумел.

— Айла, пожалуйста. Мне нужно… мне нужно увидеть тебя. Понять.

— Понять что? — не сдержавшись, спрашиваю слишком резко.

— Понять, что тогда случилось между нами.

В дверь стучат, и я на этот раз тоже спасаюсь бегством, вздохнув с облегчением, что у меня есть веская причина прервать разговор.

— Хасан, я сейчас на работе, ко мне пришли.

— Приедешь?

— Нет. Не могу, — говорю тихо и затем намеренно громко: — Войдите!

— Что у вас там случилось? Почему не позвонили? — спрашиваю старшую дочь, которой я набрала сразу после разговора с Хасаном.

— Ты уже знаешь? Папа сказал? — вздохнув, уточняет она и начинает рассказывать, как всё было. Мне остаётся лишь качать головой и признать, что я ошиблась. Не надо было просить Алию навестить отца. Не сейчас.

— Да. Всё-таки я поторопилась. Она не была готова, а я её не послушала.

— Папа очень расстроился, давление поднялось, и нас попросили уйти.

— Я надеюсь, вы не ругали Алиюшу?

Медина молчит, и по этому молчанию я понимаю: они с сестрой всё-таки налетели на младшую. В этом есть и моя вина, потому что в этом вопросе я встала на сторону старших. Мне казалось, если Алия навестит Хасана, её сердце постепенно начнёт оттаивать. Но, видимо, ещё не время. Значит, нас сегодня ждёт ещё один непредсказуемый разговор о её сложных отношениях с отцом.

— Зачем? — прикрываю глаза и касаюсь ладонью лба.

— Мам, нам кажется, ты слишком с ней сюсюкаешься. Она, конечно, младшая, но наглеть-то уже не надо.

Сейчас я могла бы ввернуть фразу из разряда «будут свои дети, тогда посмотрим», но вместо этого меняю тон:

— Медина, давай не будем, пожалуйста. Когда вам с Руфи было по десять, у нас была семья. И у вас был папа. Не воскресный, а настоящий. И не забывай, что потом сделал ваш отец.

— Но она сама отказалась с ним общаться! — возражает Медина. — Сколько раз он приезжал и стоял у ворот, а она не выходила.

— Ты знаешь эту историю с его слов. А я видела её изнутри, — повышаю голос. — Я прекрасно помню, как однажды отпустила Алию с отцом, а на встречу пришла его любовница. И как она вела себя со слов Алиюши? Полезла обниматься к вашему папе, будто сто лет его не видела. Хотя это должен был быть день Алии с отцом. Так что не говори того, чего не знаешь.

Я замолкаю и чувствую, как сердце сбивается с ритма. Старшие обижаются на меня за то, что я ношусь с младшей, но что мне делать, если именно ей досталось больше всего в силу возраста.

— Извини, мам, — тихо говорит Медина. — Я не подумала об этом. Просто… Алия совсем никого не слушает. Мы с Руфи не были такими в её возрасте.

— Не были, — соглашаюсь, смягчившись. — Но и условия у вас были другие. Вы знали вашего папу совсем другим человеком.

Она хочет продолжить, но нас прерывают: звонит внутренний телефон. А это может означать только одно — шеф вызывает.

Попрощавшись с дочерью, кладу трубку и сразу принимаю вызов по стационарному. Так и есть: генеральный ждёт отчёт по подготовке к выставке.

К концу рабочего дня я чувствую приятную усталость, но у меня есть ещё одно незавершённое дело. Я думала об этом весь день после его внезапного звонка, прокручивала в голове все «за» и «против» и всё-таки решила съездить в больницу. С пяти до семи приёмные часы. Он сказал, что Сауле уже приходила и что он попросил её сегодня не приезжать. Не уверена, что она его послушает, но всё же мне хотелось внести ясность в наши с ним отношения.

Вернее сказать, что у нас больше нет никаких отношений. За семь лет мы отдалились друг от друга, как в море корабли. И то, что мне его безумно жаль, и то, что я молилась Аллаху, чтобы он выжил, и то, что я коснулась некогда любимого лица, ничего не значит.

После совещания прошу шефа отпустить меня сегодня пораньше: мне нужно в больницу. Он человек понимающий, знает, что мой бывший муж попал в аварию, поэтому спокойно отпускает.

Я благодарю его и выхожу, чувствуя неожиданное облегчение. Не только потому, что меня отпустили, а потому, что теперь пути назад уже нет.

В пять вечера я выхожу из офиса. Город сегодня удивительно сговорчивый: пробок почти нет, светофоры словно подстраиваются, и я доезжаю до Городской клинической больницы в центре за двадцать минут. Будто сама судьба не даёт мне лишнего времени на раздумья и задний ход.

Но правда в том, что я думаю о нём, о нас, о дочерях слишком много. Прокручиваю в голове, что скажу, как он может себя повести и куда свернёт наш разговор. В последний год нашей семейной жизни мы часто ссорились. Я много раз возвращалась мыслями к тому времени и никак не могла понять, когда между нами пробежала чёрная кошка. Да не просто пробежала, а будто легла в нашей кровати, отдалив нас друг от друга. Я чувствовала, что он охладел, но списывала всё на кризис среднего возраста. А потом появилась Сауле.

На входе в больницу надеваю бахилы и иду к лифту. Отделение, где лежит Хасан, на третьем этаже. Я добираюсь туда быстро и уже через пару минут иду по коридору до конца. У бывшего мужа платная палата, о которой договорился его старший брат сразу после того, как Хасан вышел из комы.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, но дверь открывается раньше. Из палаты выходит медсестра с лотком из нержавеющей стали, на котором поблёскивают использованные шприцы и ампулы. Мы едва не сталкиваемся, поэтому я отступаю на шаг, пропуская её. На моё приветствие она кивает и уходит, освобождая мне путь.

Набравшись смелости и глубоко вдохнув, я вхожу в палату, но дальше порога не иду.

Хасан лежит, приподнявшись на подушках. Он смотрит на меня так, будто ждал, что я всё-таки передумаю и приеду. Его тёмные глаза, всегда такие выразительные, сейчас кажутся особенно внимательными, не замутнёнными болью или лекарствами. И в них нет той пустоты и равнодушия, с которыми он смотрел на меня после развода.

Сейчас Хасан смотрит так, как раньше, в самом начале нашего пути. Во взгляде двадцатиоднолетнего студента была любовь, нежность, обожание. Во взгляде Хасана семилетней давности только пепел от прежних чувств и скука.

— Ты пришла, Айла. Я тебя ждал.

Мне становится душно. Я не сдвигаюсь с места, застыв на пороге, как на краю пропасти.

— Я пришла поговорить, — сжимая ручку сумки, чувствую, как холодная кожа скользит под пальцами. — И расставить все точки над «i».

Сделав нерешительный шаг вперёд, останавливаюсь в паре метров от кровати, сохраняя дистанцию. Хасан буравит меня взглядом, от которого хочется скрестить руки на груди, отвернуться, спрятаться. Но я выпрямляю спину и расправляю плечи.

— Я отвечу на все твои вопросы о прошлом. И расскажу, как мы живём сейчас. Но с одним условием.

Хасан шумно, с усилием вздыхает и запрокидывает голову на подушку, уставившись в потолок.

— Условия? — произносит он с горькой усмешкой.

— Да, — подтверждаю я, не позволяя себе смягчиться. — В моей сфере это называется «работа по бартеру».

Он медленно опускает голову, и его глаза снова ловят мои. В них — смесь обиды, усталости и упрямства, которое я знаю слишком хорошо.

— Что за условия?

— После того как я тебе всё расскажу, ты перестанешь мне звонить и сосредоточишься на своей реабилитации… и на своей семье.

Он морщится, словно от внезапной боли.

— Ты и девочки — это и есть моя семья, Айла. Моя. В моей голове нет другой.

— Боже, какой же ты упрямый. До сих пор, — вырывается у меня. В голосе звучит давно забытое раздражение. Взяв себя в руки и понизив тон, продолжаю: — У тебя другая семья, Хасан. Жена и маленький сын. Он сейчас нуждается в отце как никогда.

Я вижу, как смысл моих слов доходит до него с опозданием. Он инстинктивно пытается от них отгородиться, отрицать. На его лицо ложится тень.

— Ты отдалился от Алии, когда она была маленькой. Ты пропустил кучу важного в её жизни. И она тебе этого не простила. Не совершай такую же ошибку с сыном. Он ещё мал. У тебя есть шанс начать с ним с чистого листа. Но для этого тебе нужно быть там, с ним. А не в прошлом, которого уже нет.

Он молчит, глядя на скомканное одеяло и тяжело дыша. Возможно, в этот момент он пытается примерить на себя образ отца чужого, незнакомого мальчика или отчаянно цепляется за призрак нашей семьи, потому что это единственное, что осталось у него в памяти.

— Я не прошу тебя забыть нас, — говорю я мягче, но не теплее. Просто констатирую. — Я прошу тебя отпустить. Чтобы мы все могли жить дальше. Чтобы ты смог жить дальше. Это и есть моё условие. Примешь его — я останусь и расскажу. Нет — я развернусь и уйду. И это будет наш последний разговор.

Тишина длится недолго. Хасан поднимает на меня глаза и хрипло говорит:

— Хорошо. Говори. Я принимаю твои условия.

— Расскажи, как всё было на самом деле? — просит охрипшим голосом и смотрит в глаза. Я сижу рядом на стуле, положив руки на колени. Больше я не совершу ошибку, не подойду к нему и не проявлю ненужную ласку.

— Ну как всё было? — горько усмехаюсь, потому что возвращаться в болезненные воспоминания не хотелось, но это единственный выход заставить Хасана жить дальше в новых реалиях. — Однажды мы с тобой перестали слушать, слышать и понимать друг друга. Девочки подросли, Алиюше было почти десять, и всё, о чём она думала, — это её танцы.

— Она до сих пор танцует?

— Нет, — мотаю головой. — Она бросила вскоре после твоего ухода.

Хасан поджимает губы, вновь чувствуя себя виноватым, а я продолжаю:

— Мы с тобой отдалились не сразу. Это я потом уже анализировала. Всё начиналось с каких-то мелочей. Сначала тихо, потом всё громче и острее. У тебя появилось сложное, громкое дело. На кону были большие деньги и репутация. Я с головой ушла в работу, потому что у нас запустился новый масштабный проект и начались частые командировки в столицу. Это было ближе к концу восемнадцатого года. В какой-то момент я вдруг поняла, что в разлуке мы перестали разговаривать по телефону перед сном, как раньше. Ты помнишь, когда ты улетал в командировки, ты всегда звонил по вечерам?

— Пожелать тебе и девочкам спокойной ночи, — кивает он. — Они разбегались по комнатам, и мы…

— И мы говорили ещё час или два, пока глаза не слипались. И не только говорили…

Чёрт, это воспоминание лишнее. У меня просто вырвалось, а он внезапно вспоминает, заставляя покраснеть. Мы шептали друг другу всякие глупости, но вспоминать о них сейчас не стыдно, а больно.

— Так вот, пару раз позвонила я, а следующим вечером ты не позвонил. И потом тоже. Когда я вернулась домой и спросила тебя об этом, ты списал всё на работу, и я тебя поняла. Дома мы тоже стали меньше разговаривать и чаще раздражаться друг на друга. Меня, честно, стало бесить, что все проблемы по дому ты начал откладывать или просто о них забывать. Я сама вызывала мастеров, когда что-то ломалось, или когда полетел бойлер, например. Ты ругался, что я слишком нетерпеливая и бегу впереди паровоза. Мол, ты сказал «решу», значит, решишь. Только ты не решал, и я бесилась от этого ещё больше.

— Нас «съел» быт? Спустя двадцать лет? — задаёт резонный вопрос, ведь он не съел нас даже тогда, когда мы жили в пятиэтажной хрущёвке, когда поженились. Мы снимали однушку с кухней в шесть квадратов и были счастливы.

— Чёрт его знает, — хмыкаю. — Просто мелкие обиды нарастали, мы оба их проглатывали. Мы настолько срослись, сплелись друг с другом, что думали: всё само как-то рассосётся. Но нет. Этот снежный ком становился только больше, и потом, анализируя, я поняла, что мы перестали разговаривать, как раньше. Нам стало проще молчать. Вечером ты уходил в кабинет и продолжал работать над делом. Я смотрела с девочками сериал. А ночью…

Остановившись, поднимаю на него глаза.

— Что ночью? — заостряет на этом внимание.

— Ночью мы перестали, — прочищаю горло, — нет, не совсем перестали, но делали это редко, без той страсти, что была у нас раньше. Ласки стали… обычными, привычными. Мы как будто занимались любовью по методичке. А когда ругались, то ты уходил спать в зал. А ругаться мы стали часто.

— У нас же был уговор, что мы спим в одной кровати, даже когда ругаемся? — не понимает он.

— Был… да сплыл, — развожу руками. За показным равнодушием скрывается ранимая душа, которой вновь приходится вспоминать те маленькие трагедии, которые вылились в большую катастрофу. — Я же говорю, всё происходило медленно, постепенно. Я думала, у нас есть время всё наладить, хотела предложить тебе семейную терапию, но ты меня опередил.

Хасан приподнимает брови, не понимая, о чём я. Тем временем мы дошли до самого главного.

— Ты ушёл, — объясняю я, и его взгляд мгновенно темнеет. — Просто пришёл однажды домой и сказал, что у тебя другая. Ты с ней был к тому моменту уже какое-то время. И странно, что я не замечала. Но, наверное, ты просто хорошо заметал следы.

— Когда это случилось? — сдавленно спросил он.

— В июне 2019. Перед выпускным Руфины. Ты сказал, что любишь её, а меня уже нет. В один день ты просто собрал чемодан и ушёл к Сауле.

— А ты?

— А это уже личное. Об этом я говорить не хочу.

Но он понимает. Сейчас он прекрасно понимает, что сделал мне очень больно. Да и тогда тоже, скорее всего, понимал. Не бесчувственная же скотина. Но он просто решил закрыть на всё глаза. У него началась вторая молодость с женщиной, моложе меня на двенадцать лет. Классическая измена.

— Алиюша обиделась на меня тогда, — говорит он, уже смотря не на меня, а в пустоту. — Что я сделал тогда? За что она ненавидит меня?

Это труднее всего объяснить, потому что я знаю только то, что видела и вижу. Я не могу залезть к ней в душу или прочитать мысли. Алия действительно не похожа на Медину и Руфину, с которыми было проще даже в подростковый период. Наша младшая дочь — необычная девочка с бунтарским характером и добрым сердцем. Просто это сердце тоже заштопано так рано.

— Вы общались первое время, хотя она и была очень обижена. Она… — поджимаю губы, подбирая слова, — как бы тебе объяснить? Она тонко чувствует. Ты этого тоже не помнишь, но Алия начала рисовать. Сюжеты у неё, конечно, специфические, — усмехаюсь, вспоминая её мрачные рисунки карандашом, — но она бесспорно талантлива. После развода мы определили время, когда ты сможешь её навещать или забирать.

— Я стал воскресным папой?

— Да, — киваю. — Если ты хочешь по-честному, то она не хотела идти, брыкалась, скандалила, плакала. Я думала, что поступаю правильно, толкая её к тебе. Не хотела, чтобы ты думал, будто я настраиваю её против тебя. Хотя… потом ты так и сказал. Но, — вздыхаю, — в одно из воскресений ты повёл её в кафе, и туда пришла твоя… девушка. Тогда вы ещё не были женаты. Алиюше не понравилось, что она влезла в ваш день. Потом ты вышел в туалет, а когда вернулся…

— Алия что-то натворила?

— Да, — хочется улыбнуться, хотя смешного в этом мало. То, что сделала Алия, было криком души. — Она вылила молочный коктейль на голову Сауле и обозвала её плохим словом. Очень плохим, чтоб ты понимал.

Хасан закрывает глаза ладонью и о чём-то думает, пока я молчу. Видно, что пытается вспомнить, но у него не выходит, и он от этого бесится ещё больше.

— Почему Алия так поступила? Сауле ей что-то сказала? Ты знаешь?

— Знаю, но тебе не понравится. Тогда, по крайней мере, виноватой оказалась Алия. Ну и я тоже.

Убрав ладонь с лица, он повернул голову в мою сторону и спросил:

— Что было? Добей меня, расскажи ещё, каким я стал мудаком.

Завтра продолжим и Айла еще кое-что расскажет Хасану, что его шокирует. А пока хочу рассказать тем, кто только подключился. У меня есть второй аккаунт, где я не пишу про Казахстан. Сегодня там хорошая скидка на книгу "Сладкая женщина грозного босса", которая уже скоро закончится.

https:// /shrt/K10_

А еще недавно я начала историю "Наследница моего отца". Там все запутанно, эмоционально и горячо. Добро пожаловать!

https:// /shrt/2ch0

— Ну, начнем с того, что меня там не было, поэтому я говорю только то, что рассказывала Алиюша и что я сама помню. Когда ты вышел в туалет, между ними случилась словесная перепалка, и Сауле назвала ее невоспитанной и посоветовала смириться с тем, что ее папа, то есть ты, — жестом указала на него, — теперь не любит маму, а любит ее. И если она хочет и дальше видеться с папой, то лучше ей не выпендриваться, а подружиться. Алиюша резко встала, подошла к Сауле и вылила на ее голову молочный коктейль.

Останавливаюсь. Мы смотрим друг на друга пристально. В его глазах шок, а я даже не знаю, правильно ли поступаю, говоря о его жене такие вещи. В прошлый раз я, конечно же, встала на защиту своего ребенка и тоже наговорила всякого. Но сейчас, когда страсти улеглись, не выглядит ли это сведением счетов?

— Ты взбесился, отчитал ее и не поверил ей. После этого вы вернулись домой, и ты еще и на меня налетел.

— За что? — он уже, кажется, измучен моим рассказом.

— Ты подумал, что я настраиваю Алиюшу против Сауле. Мы сильно поругались, и Алия в сердцах сказала, что… — беру еще одну паузу, потому что все эти слова с трудом выходят.

— Что ненавидит меня? — заканчивает он, а я с удивлением гляжу на него.

— Ты вспомнил? Хоть что-то? — во мне загорелся луч надежды, что, возможно, мой рассказ хоть как-то подействует на него.

— Нет, — разочарованно мотает головой. — Но нетрудно догадаться. Значит, она из-за этого отдалилась?

— Это было лишь началом. Но ты знай, что я никогда не настраивала детей против тебя. Я пыталась с ней поговорить, но она вбила себе в голову, что, предав меня, ты предал и ее.

Опять между нами воцарилось молчание. Угрюмый Хасан поворачивает голову в другую сторону и подносит кулак к губам. Его плечи трясутся, он сдерживает слезы, как может, ведь мужчины не плачут. Я видела его таким дважды, когда один за другим ушли его родители.

Порыв толкает меня подняться и подойти к нему. Он сейчас и так уязвим, а я добавила. Испытываю ли я при этом удовлетворение от того, что бывший муж наконец меня услышал и понял? Нет. Он ведь не помнит тех поступков и обидных слов. Не помнит, как любовь и страсть к молодой девушке застилали ему глаза.

Жалко ли мне его сейчас? Жалость вообще плохое чувство. Скажем так, я ему сочувствую. Вернуться с того света и ничего не помнить — это страшно. Оказаться в реальности, которую ты отвергаешь, — жестоко.

— Хасан, — касаюсь пальцами его плеча, — я попробую поговорить с Алиюшей. Не обещаю, что она сразу оттает. Но если ты хочешь наладить отношения, то я помогу.

— Почему ты так добра сейчас? Почему ты меня не ненавидишь за то, что я сделал? — обернувшись, он ловит мой взгляд и смотрит в глаза с отчаянием.

Глядя на него, я легонько улыбаюсь. Нет, не злорадствую, а скорее грущу о том, что он понял все слишком поздно.

— Потому что у меня все отболело. После твоего ухода я прошла через ад и, можно сказать, переродилась. Мне потребовалось время, чтобы признать, что так, как раньше, уже не будет.

Хасан берет меня за руку и сжимает пальцы.

— Я так хочу домой, Айла. Ты не представляешь, как. В наш дом, который мы строили вместе, ругались, когда выбирали материал для лестницы. Я помню это.

— Это теперь не твой дом, Хасан, — с горечью опускаю его с небес на землю. — После развода ты оставил его мне и девочкам. Ты не живешь там уже семь лет.

— Я это понял уже, — с болью проговаривает он. — Но я хочу вернуться туда, в наш дом. Я не знаю ничего, что было после. Я помню только наших девочек, тебя. Я все еще люблю тебя. Я не могу понять, как все это могло случиться?

Его пальцы давят на мою кожу, словно он пытается удержать меня и остаться в том мире, который есть в его сохранившихся воспоминаниях.

— Ты разлюбил меня, Хасан. Мы с тобой очень редко общались в последние годы. Ты жил своей жизнью, а я своей, — чувствую, настало время сказать правду. — У меня есть мужчина, Хасан. Я больше не одна.

— Как мужчина? — опешил он, но не отпустил. — Какой мужчина? Ты вышла замуж, Айла?

— Нет, — отвечаю мягко, — я пока не вышла замуж, но мы встречаемся несколько месяцев, и у нас все хорошо.

Его глаза становятся чернее ночи, темнее тучи. Когда мы только начали встречаться с Арманом, девочки проговорились, что сказали об этом папе. Мол, у мамы появился ухажер, и она похорошела. По их словам, Хасан отреагировал спокойно и сказал, что рад за меня. Тогда я еще раз убедилась, что все делаю правильно, что чувства умерли окончательно. По крайней мере, его точно.

— Кто он? — хрипит непривычно грозно.

— Пересеклись по работе. Его зовут Арман, он твой ровесник. И это все, что ты должен знать.

Я легонько дергаю руку, но он не отпускает и все еще сжимает запястье.

— Хасан, отпусти меня.

— Ты спишь с ним? — в нем вдруг появляется прежняя твердость. — Да?

— Да, — отвечаю резко, глядя прямо в его глаза. — Я с ним сплю. Точно так же, как ты спал все семь лет со своей женой. Отпусти.

Выдергиваю руку и отступаю на шаг, растирая запястье. Оно будто горит от его прикосновения.

— Ты не можешь, — вновь мотает головой, как заведенный. — Ты же моя жена. Моя. Моя, — кричит с хрипом.

— Нет, Хасан! — говорю в сердцах. — У тебя семь лет другая жена, маленький сын. Тебе еще его поднимать, о нем заботиться. Смирись с тем, что ничего, как раньше, уже не будет.

— Нет! — как и в мой первый визит, он бьет кулаком по кровати, не желая принимать действительность.

— Я не буду с тобой спорить — это бесполезно. Я просто уйду. Помни про условия. Больше не звони мне.

В больнице я просыпаюсь каждый раз одинаково, будто выныриваю не из сна, а из стоячего зловонного болота. Меня снова мучает горькая сухость во рту и неприятная боль в глазах от света. Потом появляется тупая, давящая на виски боль, словно кто-то невидимый сжимает голову стальными ладонями.

Врачи говорят, я родился в рубашке. Руки-ноги целы, двигательные функции не пострадали, после операции и комы мой организм демонстрирует чудеса.

Мой организм, но не моя голова.

Оттого каждый раз, просыпаясь, я чувствую сначала безграничную пустоту, а затем дикое отчаяние.

Я потерял всё: любимую женщину, семью, младшую дочь, дом. Я — не я. Не тот, что был раньше. В моей памяти мне всё ещё сорок, я полон сил и энергии, у меня есть статус, репутация, идеальная жизнь. Сейчас я понимаю, что после выписки вернусь в квартиру, которую не знаю, к жене, которую не люблю, к сыну, к которому у меня нет никаких отцовских чувств. Это страшно.

Дверь в палату открывается бесшумно, и на пороге появляется высокий, крепкий доктор в белом халате и очках. Я узнал его, потому что он уже заходил до этого и рассказывал о моём диагнозе. Невролог Даниил Владимирович садится напротив меня и смотрит изучающе.

— Опять давление подскочило? — понимающе спрашивает он. На вид ему чуть больше сорока.

— Жена приходила. Бывшая, — угрюмо отвечаю.

— Поругались?

— Не совсем. Просто узнал, почему мы развелись и моя младшая дочь не хочет меня видеть.

— Так, — он поправляет дужку очков. — Давайте договоримся, что до выписки вы не будете просить их приезжать. Сейчас нам важно поставить вас на ноги и выписать в добром здравии. Для этого вам нужно спокойствие. У вас серьёзная черепно-мозговая травма. Не надо себя нагружать.

— Умом я это понимаю. Но как мне жить? Весь этот бред про «смириться» не работает. Как будто Бог меня наказывает за прошлое, заставив забыть всё плохое, что я сделал.

— Я человек не сильно верующий, но то, что с вами происходит, вполне можно объяснить научно, и мы с вами это уже обсуждали. Ваша амнезия связана с повреждением или дисфункцией структур, ответственных за обработку и хранение информации в мозге, включая гиппокамп, части лимбической системы и некоторые области коры головного мозга. Видите, все взаимосвязано, — он демонстративно соединяет пальцы в замок, — и всему есть логическое объяснение.

— Почему именно последние семь лет?

Врач хмыкнул, вздохнул и задумался.

— Да, пожалуй, это то, что я не могу объяснить. В моей практике были случаи, когда люди не помнили моменты до травмы или последние месяцы, год, два. Были и такие пациенты, которым пришлось учиться заново кушать, ходить и так далее. Вы знаете, есть один медицинский случай, — он снова поправил очки. — В Канаде 29-летняя женщина пережила остановку сердца, и несколько минут кислород не поступал в мозг. Двадцать один день пролежала в коме, а когда очнулась, то думала, что ей пятнадцать. А у неё ведь тоже было трое маленьких детей, которых она не узнавала. Поэтому ваш случай не уникальный, но не менее интересный.

— Память может вернуться? — спрашиваю я, цепляясь за этот вопрос, как за край пропасти.

Доктор не отвечает сразу, что, конечно, меня пугает.

— Частично — возможно, — объясняет он наконец. — Фрагментами. Образами. Иногда через сны, запахи, знакомые места. Но я обязан быть с вами честным: полностью восстановить последние семь лет, скорее всего, не получится.

— То есть я… — мне катастрофически не хватает воздуха. — Я так и останусь без этой жизни?

— Вы будете жить дальше. Но без иллюзий, что всё можно вернуть назад. Ваша задача сейчас — не вытаскивать память силой.

— А если я буду стараться?

— Давление может ухудшить состояние. Вызывать тревогу, агрессию, депрессию. Мозгу нужна безопасность.

Безопасность. А как чувствовать себя в безопасности, когда ты не знаешь, кто ты?

— Что мне делать? — спрашиваю я в отчаянии.

— Восстанавливаться постепенно. Неврологическая реабилитация, работа с нейропсихологом, никакого давления со стороны близких, знакомство с вашей текущей жизнью поэтапно. И время. Много времени.

Я киваю. Потому что больше ничего не остаётся.

— И ещё, Хасан, — добавляет Даниил Владимирович. — Очень важно принять: даже если память не вернётся, вы можете выстроить отношения заново. С сыном, с женой, с близкими. С самим собой.

С собой… это самое сложное.

После ухода доктора я уставился в потолок, чувствуя, как невидимые, сильные ладони снова сжимают виски. Закрыв глаза, пытаюсь силой воли пробить эту непроходимую стену.

Вспомни хотя бы что-нибудь.

Темнота под веками заколебалась. Появились обрывочные вспышки, как при плохом приёме сигнала.

Зимний вечер. За окном темнота и редкие вспышки фейерверков. В гостиной пахнет мандаринами, хвоей и свежим пирогом с яблоками и корицей, который готовила Айла. Ещё я слышу громкую, весёлую музыку и смех своих девочек.

Я напрягся, цепляясь за этот образ.

Алия. Маленькая, лет десяти. Не в мрачной чёрной одежде, а в каком-то блестящем розовом платьице. Она отплясывает посередине комнаты, размахивая маминым шарфиком и кривляясь, а Медина, приехавшая домой на каникулы, снимает её на телефон и смеётся. Руфина, моя умница, сидит рядом на диване, что-то живо обсуждает со мной. Она говорит: «Пап, я точно решила. Юридический. Как ты». И в её глазах — гордость и ожидание одобрения.

Новый год. Проводы 2018-го, встреча 2019-го. Это было на самом деле.

А где же в этих воспоминаниях Айла?

Я встаю с дивана, прохожу на кухню. Она стоит у плиты, помешивая соус в сотейнике. На ней домашний фартук, волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Я молча подхожу сзади, обнимаю её за талию, припадаю губами к шее. Она слегка вздрагивает, но не отстраняется. На секунду замирает, потом её рука ложится поверх моей.

Тепло. Тихо. Аромат её духов, смешанный с запахом еды. И чувство, что ещё можно всё решить, что ничего не потеряно.

Воспоминание такое яркиое и реальное, что я забыл как дышать. В нём не было ссор и недопонимания, о которых рассказывала Айла. Хотя, судя по времени, мы уже тогда отдалялись. Может, пытались всё-таки спасти нас?

Где в этом идеальном воспоминании — трещины? Я их не видел. Может, мозг, как лукавый редактор, вырезал всё плохое, оставив только открытку, по которой теперь я тоскую?

Дверь в палату открылась, прервав мои болезненные мысли. Я повернул голову и замер.

В дверях стоит маленький мальчик в ярко-голубой футболке со Спайдерменом, джинсах и кроссовках. Его большие, тёмные глаза, точь-в-точь мои в детстве, широко распахнуты от волнения.

— Папа! — звонко кричит он и, не раздумывая, бросается к кровати.

Моё сердце от неожиданности колотится быстрее. Я сразу понимаю, что это и есть мой сын.

Он подбежал вплотную, уцепился маленькими ладонями за металлический поручень кровати и задрал голову, разглядывая меня с неподдельным, жадным интересом.

— Папа! А ты в порядке? Мама сказала, ты больной, но уже почти здоровый!

За ним неспешно входит Сауле. Моя… жена. На её лице привычная, осторожная улыбка, но глаза смотрят на меня с немым вопросом и усталой грустью. К ней у меня был целый клубок чувств, в котором было трудно распутать нити. Жалость — потому что я обрёк её на эту ситуацию, чувство вины и та самая «тихая ненависть». Не к ней. К тому, что она олицетворяла. К тому выбору, который сделал другой Хасан — тот, чьи воспоминания я потерял.

Я опускаю голову, чтобы лучше видеть сына. Он действительно красив. Черты лица — мои. Взгляд — живой, умный, полный доверия. Он радуется мне просто потому, что я — его отец. В его мире ещё нет сложностей, обид, семи лет молчания.

— Омар, мы же договаривались, осторожней! — предупреждает его Сауле.

— Привет, Омар, — выдавливаю я.

— Тебе больно? — серьёзно спрашивает он, нахмурив бровки.

— Немного.

— Я тебе принёс, — он шарит рукой в кармане куртки и вытаскивает конфету. — Держи.

Я протягиваю руку, и он кладёт мне на ладонь карамельку. Моя кисть, взрослая, с проступающими венами, выглядит гигантской рядом с его маленькими пальцами.

— Спасибо, — шепчу я, превозмогая душевную боль, потому что я смотрю на этого мальчика, вижу его открытое сердце и… ничего не чувствую. Ни той умиротворяющей нежности, что нахлынула при воспоминании о дочерях, ни отцовского инстинкта. Есть лишь пустота и осознание чудовищной несправедливости по отношению к нему. Он меня любит, а я его не знаю.

— Омар, папе нельзя сейчас конфеты, — мягко говорит Сауле, подходя ближе. — Здравствуй, Хасан. Как самочувствие?

— Нормально, — бурчу я, отводя взгляд от её глаз.

— Доктор говорил, что тебе нужен покой. Мы ненадолго. Омар очень просился.

— Папа, а когда ты домой? — не унимается мальчик, карабкаясь уже на край кровати. — Мы с тобой динозавров не достроили из Лего!

Лего. Динозавры. Ещё один обломок чужой жизни, в которой я был отцом, который играет с сыном. Я ничего об этом не помню, а он — да.

— Скоро, сынок, — автоматически отвечаю, используя штамп, за которым не было ничего.

Сауле смотрит на меня, и в её взгляде что-то загорается. Вероятно, она надеется, что я вспомню или уже вспоминаю. Омар рассказывает ещё что-то об игрушках, о том, как мы ездили в горы и я катал его на лошади. От потока информации начинает болеть голова. Сауле это видит и говорит сыну:

— Омар, давай папа отдохнёт. Мы завтра снова придём.

— Но я хочу сейчас! — заныл мальчик, и его нижняя губа задрожала.

— Омар, пожалуйста, пойдём домой, — настаивает Сауле, интонационно расставляя нужные акценты.

Он послушно, но неохотно сползает с кровати.

— Выздоравливай, папа.

— Постараюсь, — отзываюсь я, и это единственная честная фраза за весь их визит.

Сауле уводит его за руку, прикрыв дверь. Я остаюсь один, держа в руке смятую конфету — символ сыновней любви, которую я не могу принять, потому что не чувствую себя его отцом.

Я смотрю на дверь, за которой только что был мой сын, и вижу перед глазами другую картину — кухню, Айлу у плиты, смех дочерей из гостиной. Прошлое, которое мой мозг сохранил как эталон счастья. И настоящее, которое кажется чужим, плохо поставленным спектаклем.

Врач советовал не вытаскивать память силой. Но как не пытаться, когда единственное, что осталось от тебя самого, — это призрак у плиты на кухне семь лет назад? А всё, что есть сейчас, — это конфета от мальчика, которого ты должен любить, но не любишь. И мать его ты тоже не любишь и не знаешь.

Зажмурившись, сжимаю конфету до хруста фантика. В висках стучит с новой силой от невозможности примирить эти два мира.

Дорогие мои! Завтра у нас выходной. Вернусь в четверг. В конце недели ожидается горячая глава-воспоминание. А пока посмотрите на Айлу и Хасана 7 лет назад.

Неделю спустя

Айла

Признание ошибки всегда даётся тяжело, особенно когда дело касается детей. В тот же вечер я закрылась с Алиюшей в её комнате и извинилась за то, что надавила на неё. Она не была готова к встрече с отцом, поэтому всё пошло наперекосяк.

Алия, хоть и дулась, но поняла меня. Возвращаясь назад, я понимаю, что она не уехала тогда к бабушке не потому, что была сильно привязана ко мне. Нет, она была привязана, но самое главное — моя девочка не хотела оставлять меня одну в большом доме. Днём я ещё держалась и ездила на работу, но ночью срывалась. Думала, тихо, как мышка. Но нет, мой ребёнок всё слышал. Возможно, поэтому милая, добрая, забавная девчушка так изменилась. В этом и я тоже чувствую свою вину.

Сегодня утром я встала пораньше, чтобы сделать девочкам завтрак. Обычно они обслуживают себя сами и даже вместе готовят ужин к моему приходу. Однако я улетаю в командировку в Астану на четыре дня, поэтому решила их побаловать.

Дочери живут со мной, но Медина, возможно, скоро выйдет замуж. По крайней мере, она подозревает, что её парень хочет сделать ей предложение. Я думаю об этом, когда разбиваю одно яйцо за другим в сковороду. Тут же пищит тостер, выплёвывая два хрустящих, золотистых куска хлеба.

— Мам, — на кухне появляется всё ещё сонная младшая. Она зевает, потягивается и подходит ко мне, чтобы поцеловать, — доброе утро.

— Доброе утро, жаным, — принюхиваюсь и вздыхаю, — зубы не чистила ещё, что ли?

— Я пришла на запах еды, — хмыкает она.

— Иди умывайся и за стол. Сегодня не со мной, а с Мединой поедешь в школу.

— О боже, — цокает и закатывает глаза Алия.

— Алия, — смотрю на неё фирменным материнским взглядом, — пока меня нет, они за тебя отвечают. Слушайся их и никаких выкрутасов. Я всегда на связи. Если узнаю…

— Мам, — не даёт мне договорить, — всё нормально будет, честно. Это же не первая твоя командировка.

— Да, — усмехаюсь, — напомнить тебе, что было в прошлую?

А то, что у неё отключился телефон, и старшие сёстры не могли отследить её по геолокации. Оказалось, она уехала на другой конец города кататься с одноклассниками со снежных горок.

— Это случайно вышло.

— Руфи с Мединой чуть раньше времени не поседели, — напоминаю ей. — Поэтому в этот раз, пожалуйста, держи телефон включённым всегда. Не ссорьтесь и спокойно меня дождитесь.

— Ладно, я тебе клянусь, — сдаётся дочь. — Можешь спокойно ехать.

Если честно, я немного слукавила. Выставка пройдёт с четверга по субботу, но в третий день мне уже быть там необязательно. Этот день я хочу провести наедине с самой собой. Может, погуляю по городу, схожу в СПА в отеле и просто посплю.

Вскоре спускаются Медина с Руфиной. Завтрак к тому моменту уже на столе: яичница, сосиски, тосты с вареньем и мёдом, горячий чай. Даю им по ЦУ, то есть ценные указания, на ближайшие дни. Затем они собираются: старшие — на работу, младшая — в школу. Я провожаю их, а сама бегу готовиться к поездке. Машина заедет за мной через два часа.

Звонок Армана застаёт меня в дороге. Я хотела позвонить ему из аэропорта, но он меня опередил.

— Ты читаешь мои мысли? — улыбнувшись, смотрю в окно на проплывающую мимо вереницу автоцентров.

— Я прикинул, что ты как раз сейчас или едешь, или уже в аэропорту, — его тембр глубокий, грудной, очень приятный, ласкающий слух.

— Еду как раз.

— Где остановишься?

— М, — задумываюсь, вспоминая название отеля, — в «Шератоне».

— А, знаю, — хмыкнул Арман. — Напиши мне, когда у тебя обратный рейс, я тебя встречу.

— Это необязательно, — возразила я.

— Просто напиши. Я хочу тебя встретить, — настаивает он и последние слова говорит на тон ниже. Я понимаю подтекст. Мы и так встречаемся пару раз в неделю, а последние дни я была очень занята на работе.

— Хорошо, — мои губы растягиваются в спокойной улыбке, — отправлю.

Первый день выставки прошёл успешно. Команда справилась отлично, руководство довольно предварительными итогами, а я, отдав последние распоряжения на завтра, наконец-то могу выдохнуть. В номере отеля тихо, бесшумно работает кондиционер. Скидываю туфли на высоком каблуке и постанываю от удовольствия — ну наконец-то. Опустившись на край кровати, я падаю на неё с чувством приятной усталости.

Звоню домой. Первой берёт трубку Руфина, докладывает, что всё в порядке, ужин был, Алия дома, за уроками. Слышу на заднем плане голос Медины. Потом говорю с каждой и, убедившись, что всё действительно хорошо, вздыхаю с облегчением.

Мысли о Хасане до сих пор всплывают в голове, но я стараюсь их отгонять, не думать и не вспоминать его. Всё-таки до его аварии у меня это получилось, и я всё-таки смогла переключиться. Но сейчас невольно думаю о том, как он, справляется ли с новой реальностью, смирился ли с тем, что я больше не приду?

На второй день я позволяю себе немного расслабиться и делегирую часть обязанностей подчинённой, зная, что она справится. Сама же больше общаюсь с коллегами из других компаний, впитываю новые идеи. Проходя мимо зеркальной стены, вдруг останавливаюсь и ловлю своё отражение: женщина в элегантном костюме, с уверенной осанкой, с деловым, но не жёстким выражением лица. А ведь я сильная. Я всё это пережила, выстояла и нашла в себе силы быть счастливой снова. Это осознание придаёт ещё больше сил.

Вечером мы с командой устраиваем небольшой неформальный ужин. Я смеюсь над их историями, слушаю планы молодёжи, позволяю себе выпить бокал вина и расслабиться.

И всё бы ничего, но звонок Хасана застаёт меня врасплох.

Приехав в отель, я первым делом иду в душ, смыть накопившуюся за день усталость. Выхожу в тонкой ночной сорочке и халате, небрежно накинутом на плечи. Волосы влажные, кожа ещё тёплая и пахнет миндальным маслом, которое я нанесла на тело.

Телефон лежит на столе и вибрирует слишком настойчиво. Я беру его, даже не успев подумать зачем. Принимаю вызов и подхожу к окну, глядя на огни небоскрёбов, мерцающие вдали.

Хасан всё ещё в больнице. Я легко представляю его: угрюмого, злого, застрявшего в собственной беспомощности, которую он всегда ненавидел больше всего.

— Почему ты звонишь? — спрашиваю тихо. — Мы же договорились, ты обещал.

На другом конце провода пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Я никак не могу привыкнуть, — наконец говорит он. — До сих пор… никак не могу принять.

— Ты должен принять и смириться. Возможно, память вернётся к тебе после реабилитации. Кто знает, ведь человеческий организм полон загадок.

— А если я не хочу? Если я не хочу, чтобы она возвращалась? — вздыхает бывший муж. — Да и доктор говорит, что память не вернётся полностью, только обрывками. Но знаешь, что интересно?

— Что? — прикусываю губу и прикрываю глаза. Надо было наорать на него, что ли, а не стоять и слушать его.

— Вспомнил наш последний Новый год, маленькую Алию в платье, тебя на кухне. Это поистине прекрасные воспоминания. Милые сердцу, но вместе с тем болючие, потому что это действительно был наш последний Новый год вместе.

— Не сыпь мне соль на рану, Хасан. Не надо.

— И ещё я помню, — не останавливается он, — вернее, это ты мне напомнила, когда приходила в последний раз, — признаётся вполголоса.

— Не понимаю, о чём ты, — качаю головой.

— Ты сказала, когда я уезжал в командировку, мы всегда звонили друг другу вечером. А ты помнишь, какой у нас был первый раз?

Нет, вот только не надо вытаскивать эти наглухо заколоченные воспоминания. Я не хочу сейчас уноситься в прошлое…

Дорогие мои! Завтра будет флэшбэк, отправимся на 13 лет назад. Готовьте, как говорит Марья Коваленко, огнетушители.

Тринадцать лет назад

Дом утопал в ночи и тишине. Старшие закрылись в своей комнате, откуда не доносилось ни звука. Младшенькая только уснула, и, поцеловав её, я осторожно вышла из детской.

Как говорится, город засыпает, просыпается мама, которая хочет пожить для себя. Мне было тридцать четыре. В прошлом году мы, наконец, закончили строительство дома, я вышла на работу, отдав Алиюшу в сад. Я старалась находить тот самый work-life balance, то есть балансировать между семьёй, домашними хлопотами и работой. Получалось более или менее, хотя иногда, как все, я испытывала чувство вины, что не всем уделяю должного времени.

Хасан улетел в командировку на неделю. Я весь день крутилась, как белка в колесе, и выдохнула только когда они, наконец, пошли спать. Когда Хасан уезжал, он всегда звонил нам вечером, чтобы пожелать спокойной ночи. Этот день не был исключением. Мы немного поговорили с ним, а потом я объявила отбой.

Войдя в спальню, я мягко закрыла дверь. На прикроватной тумбочке горела лампа, её шелковистый, тёплый свет окутывал комнату. Я сняла домашнее платье и пошла в душ. В спальне мы сделали отдельную ванную для себя, потому что так удобнее, особенно в доме с тремя девочками. Выключив воду, я услышала мелодию, которая у меня стояла на Хасане. Обычно он не звонил ночью, потому что я либо засыпала, укладывая Алию, либо отдыхала после суматошного дня.

Но он позвонил.

Я успела только надеть трусики и накинуть шёлковый халат, что висел на крючке. Быстро перевязав ремешок, я поспешила в комнату и успела принять вызов.

— Да?

— Спишь? — от его уставшего, но такого родного голоса в груди защекотало.

— Нет. Только из душа вышла, а дети спят.

Я села на край кровати, на той стороне, где он спал. Шёлк халата скользнул, открывая колено.

— Хорошо, — пауза наполнилась его ровным, глубоким дыханием. — А я вот не могу уснуть.

— День был тяжёлым?

Хасан всегда много работал. В тридцать пять он уже был совладельцем юридической фирмы. Надо ли говорить, что я очень им гордилась?

— Был. Но я просто скучаю, — признался муж, будто впервые уехал от нас надолго.

— Я тоже, — прошептала я и внезапно осознала в этот момент, что скучала не просто по мужу, партнёру, отцу наших детей, а по мужчине. Ну что такое чуть за тридцать? Самый смак. — Очень соскучилась по тебе.

— Что на тебе сейчас? — внезапно спросил он, и я вздрогнула, потому что его тон сделался низким, интимным, словно он не сидел в номере за сотни километров, а был за моей спиной и шептал это на ухо.

— Халат, — сглотнула, слегка зардевшись.

— А под ним? — настаивал он, потихоньку сводя меня с ума.

Я медленно провела ладонью по шее и запустила её под мягкую ткань.

— Ничего, — добавила ещё тише, чувствуя жар.

На другом конце провода он резко вздохнул.

— Докажи, — потребовал Хасан, и я распознала в его голосе хриплый оттенок желания, который я знала так хорошо. Вот только мы никогда не делали этого по телефону. — Сфотографируй и пришли мне.

— Хасан, — шёпотом воскликнула я, показывая, что смущена и возмущена. — Ну что ты ещё придумал?

— Айла, пожалуйста. Я хочу видеть тебя. Очень.

Любопытство толкало меня на безумие. Больше я не спорила, почувствовав внезапный азарт.

— Чтобы сделать селфи, надо прервать звонок.

— Хорошо, я сам перезвоню.

Связь разъединилась, и я дрожащими от волнения пальцами приложила смартфон к губам. Это был мой муж, человек, который тысячу раз видел меня обнажённой и знает каждую частичку моего тела, ведь к тому моменту мы были вместе почти пятнадцать лет.

Поднявшись к кровати, я встала перед зеркалом в дальнем углу комнаты, куда падала тень. Чуть спустив прохладный шёлк, я выставила кадр так, чтобы было видно лишь изгиб плеча, линию ключицы, начало груди, где халат расходился. Снимок получился нечётким, таинственным, полным теней и намёков. Отправила.

Молчание на другом конце провода длилось целую вечность. Но он снова позвонил, когда я вернулась на кровать. Прижав телефон к уху, я услышала его глубокое, раскалённое дыхание.

— Боже, — наконец отозвался Хасан. — Ты невероятна.

— Меня там даже не видно, — кокетливо сказала я, опьянённая его реакцией и внезапной властью, которую получила над ним в эту секунду.

— Что надо, я увидел, — улыбнулся он. — А теперь ложись.

Я послушно легла на подушки, чувствуя, что мы переходим на совершенно новый уровень.

— Закрой глаза, — сказал он, и я подчинилась. — Представь, что это мои руки сейчас скользят под твоим халатом.

Я тихо ахнула, когда мои пальцы, следуя его инструкциям, распустили поясок и легли на живот. Но в моём воображении это была его ладонь — сильная, чуть мозолистая, широкая.

— Они идут выше, — его голос стал властным и возбуждённым. — Очень медленно. Чувствуешь?

— Да, — облизнула пересохшие от волнения губы. Моя рука поплыла вверх, а кожа покрылась мурашками.

— Я касаюсь твоей груди. Беру её в ладонь. Ты чувствуешь её вес?

Я кивнула, забыв, что он не видит. Мои пальцы накрыли набухшую грудь и сжали её.

— Чувствую.

— А теперь я целую твой сосок. Сначала просто губами. Потом провожу по нему языком.

Словно под гипнозом, я коснулась затвердевшего, ноющего бугорка пальцами. В этот миг острое, сладкое наслаждение пронзило меня, ударив прямо в тот самый пульсирующий центр между ног. Я закусила губу, чтобы не застонать громче.

— Хасан, — позвала я его, уже теряя связь с реальностью.

— Тихо. Лежи и чувствуй. Теперь моя рука идёт дальше. Вниз. По твоему животу. По этому шраму от нашей Руфи, — его голос дрогнул от того, что и эта деталь, это воспоминание, связанное с нашими детьми, сделало всё в тысячу раз более пронзительным.

Его слова направляли меня. Я следовала за ними, как за проводником в темноте. Пальцы пробежали по телу вниз и замерли под кружевными трусиками, где я ощутила горячую влагу от того безумия, которым мы занимались.

— Ты тоже делаешь это? — спросила я, едва дыша.

— Да, — ответил он не сразу, но глухой стон его выдал.

— И как?

— Охрененно. Я представляю тебя. Твою кожу. Твой запах. Ты трогаешь себя?

— Да, — зажмурившись, прохрипела я, задев чувствительную точку внутри.

— Не торопись. Я хочу всё контролировать, слышать каждый твой вздох.

Хасан говорил, а я следовала за ним, став рабыней его голоса.

Он просил ласкать себя так, как ему хотелось, диктуя ритм, силу, места. Он шептал, как хочет меня и что будет делать, когда вернётся. Его собственное дыхание срывалось, в трубке слышался лёгкий стон, когда я описала, каким представляю его в ту минуту.

Мы были ещё молоды и горели. Это была наша первая игра на расстоянии, открывшая дверь в новый, неизведанный мир нашей близости. Не было неловкости, только восторг, желание, волна взаимного возбуждения, нараставшая с каждой секундой.

Яркий оргазм стал не просто физическим освобождением. Это был взрыв на расстоянии, нечто совершенно новое и удивительное. Я сильно прикусила губу, чтобы не закричать и не разбудить дочерей. Пребывая в эйфории, я вдруг услышала в трубке его низкий, сдавленный стон и поняла, что он тоже финишировал.

Мы молчали несколько минут, просто дыша в такт.

— Спокойной ночи, любимая, — наконец сказал он устало и нежно.

— Спокойной ночи. Возвращайся скорее, — прошептала я с улыбкой на губах.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к тихому биению сердца, к отголоскам удовольствия в каждой мышце. За окном спал город. Спал мой дом. А я будто только проснулась.

Ииии....мы читаем и не осуждаем)))) А еще вот вам арты

Наши дни

— Айла, ты меня слышишь?

Его голос, только что такой живой и молодой в памяти, теперь звучал из трубки хриплым, надтреснутым эхом. Воспоминания растворились, оставив во рту горький привкус предательства. Того мужчины, что звонил мне тринадцать лет назад, больше не существовало. По крайней мере, в последние годы, когда ему до меня не было никакого дела.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю ровно, всё так же стоя у окна. — Зачем вытащил это? Чтобы мне стало больно? Или чтобы самому поныть?

— Мне просто невыносимо одиноко в этой палате, — признаётся Хасан, взывая к моей эмпатии. Но я больше не могу позволить себе жалеть его в ущерб собственному спокойствию. — Я вспомнил, как мы могли… как было между нами. Я скучаю по тебе.

— Хасан, мы договорились, — напоминаю ему спокойно. — Ты обещал оставить меня в покое и вернуться к своей семье. Разве то, что ты делаешь сейчас, — это «оставить в покое»? Ночной звонок, ненужная ностальгия… Это просто чистой воды эгоизм.

— Я не могу просто вычеркнуть тебя! — в его голосе появляется отчаянная злость. — Ты для меня не бывшая жена, ты — моя жена! В моей голове мы не разводились! Как мне с этим жить, Айла? Почему ты меня не понимаешь?!

— Я понимаю, что тебе сложно, но я не могу носиться с тобой, как с ребёнком, Хасан. Семь лет ты прекрасно жил с новой женой. Моложе меня, возможно, красивее, интереснее, лучше в постели. Тебе было неинтересно, как я подыхаю от тоски по прошлому, как не могу встать с кровати, потому что всю ночь проплакала по тебе. Тогда ты меня не пожалел, как я пожалела тебя, когда ты очнулся. Так почему, скажи мне, я должна делать это снова? Ты вспомнишь эти выпавшие из твоей памяти семь лет — и всё, я снова тебе буду не нужна. Я больше не хочу страдать, Хасан! Пойми это и отпусти меня!

После моей тирады он молчит и тяжело дышит, как и я. В тишине раздаётся твёрдый, уверенный стук в дверь, заставляя меня насторожиться. Время позднее, и я ничего не заказывала в номер.

— Айла? Ты всё ещё там? — голос Хасана звучит уже фоном.

— Подожди, — бросаю небрежно по дороге к двери. — Кто там?

— Я.

Всего одно слово и я сразу по голосу понимаю, кто за дверью.

— Арман? — поворачиваю замок.

В трубке слышится резкий, напряжённый вдох.

— Кто такой Арман? — требовательно спрашивает Хасан.

Открываю дверь и вижу его в холле. На нём чёрные джинсы, футболка и кожаная куртка — ну да, в Астане же холоднее, чем у нас сейчас. Красивый, бесспорно. И смотрит на меня так, будто я раздета.

О Боже, я ведь и правда только в сорочке и халате. А ещё я прижимаю к уху телефон, и на связи у меня бывший муж.

— Привет, красавица, — сдержанно улыбается он. — Можно войти?

— Конечно, — пропускаю его в номер. — Как ты здесь…

— Сел в самолёт и прилетел к тебе, — опережает меня, наклоняется и целует в щёку.

В этот момент на другом конце провода раздаётся сдавленный, полный негодования и боли голос:

— Айла? Что у тебя там происходит? Кто такой Арман?

Его слова кажутся мне слабым зовом из другого измерения. Или из прошлого, которое настойчиво цепляется за мою ногу, пытаясь удержать.

Арман, вероятно, услышал приглушённые звуки из трубки. Его взгляд становится внимательнее, он шёпотом извиняется, что прервал разговор. А я так же тихо отвечаю: «Ничего страшного» — и говорю уже в трубку:

— Я надеюсь, мы всё решили и вы меня поняли. Доброй ночи.

— Ничего мы не решили. Айла, кто к тебе пришёл?

Я уже не слушаю его и завершаю вызов, нажав на красную кнопку. Вот и всё. Туман в голове рассеялся, прошлое осталось в прошлом.

Наконец, придя в себя, я улыбаюсь, протягиваю руку и касаюсь ладонью холодной чёрной кожи на его груди.

— Вот это сюрприз.

Арман накрывает мою ладонь своей, переплетает наши пальцы и виновато вздыхает.

— Прости, ты говорила, что хочешь последний день провести одна, но я тебе всё испортил. Просто страшно по тебе соскучился.

— А где твои вещи?

— Оставил их в номере и сразу к тебе. Не ожидал, что ты встретишь меня вот так…

— Я собиралась ложиться спать, — мягко говорю я, всё так же глядя ему в глаза.

— Я могу уйти, если ты устала?

Арман заводит руку за мою спину, надавливает ладонью на поясницу, требовательно привлекая к себе. Он возбужден — это нетрудно догадаться. Да и я в его объятиях снова растворяюсь, забываю обо всём и чувствую к нему такое же притяжение, как и он ко мне.

В свои сорок семь я не идеальна, но хорошо ухаживаю за лицом и телом. Сейчас, после душа, на мне нет макияжа, и видны все шероховатости кожи и мелкие морщинки. Но я знаю, что он видит именно меня — со всеми следами после родов, материнства, пережитой боли. Он хочет именно эту женщину, которая младше него всего лишь на год, а не на двенадцать лет.

— Нет, не уходи, — шепчу уверенно, и он склоняется надо мной и целует.

Сейчас именно так для меня и выглядят зрелые отношения. Не вспышка страсти, не бегство от одиночества и не попытка доказать что-то себе или прошлому. А спокойная уверенность в том, что рядом с этим мужчиной мне не нужно быть другой. Моложе. Лучше. Идеальнее. Мне достаточно быть собой.

Его ладони медленно скользят по моим плечам. Халат падает на пол, его куртка летит вслед за ним. Мы помогаем друг другу, не спеша, смеясь тихо, будто делим общий секрет.

Но, оказавшись на кровати, я вновь вспоминаю бывшего мужа. Приказываю себе не думать о Хасане, когда Арман, нависнув надо мной, покрывает поцелуями шею и плечо, а я, закрыв глаза, обнимаю его.

Забудь Хасана. Забудь его голос в трубке. Его давно нет в твоей жизни. Он — только прошлое.

Головокружительный удар удовольствия от прикосновения его языка к соску пронзает насквозь, вытесняя все мысли. Застонав, я вцепляюсь пальцами в его волосы — не чтобы направлять, а чтобы удержаться в этом водовороте ощущений.

«Живи настоящим», — говорю я себе, когда Арман целует мой живот, спускаясь ниже. Зарывшись пальцами в чёрные, с редкой проседью, волосы, я запрокидываю голову, закрываю глаза и, улыбаясь, прислушиваясь к ощущениям. Как хорошо с ним. Всё по-другому, но прекрасно.

Хороших выходных, мои дорогие! Утром проснулась с радостной новостью — наш Михаил Шайдоров взял олимпийское золото! Вся страна гудит! А ведь он алматинский парень)))) Ура!

А, вот вам еще арты. Хороший ты мужик, Арман.

Хасан

Физически я почти в норме. Слабость отступала с каждым днём, и я уже мог неспешно прохаживаться по палате от окна к двери и обратно. Десять шагов туда, десять — обратно. Похоже на ритуал. Каждый шаг — попытка уйти от самого себя, от каши в голове. Но куда уйдёшь в четырёх стенах? Ноги работали, тело восстанавливалось, а вот голова оставалась пустой и одновременно переполненной воспоминаниями о детстве, юности, жизни с Айлой.

Я смотрю в окно на больничный сквер. Очень хочется вырваться из больницы, но пока меня не собираются выписывать.

За спиной открывается дверь. Обернувшись, вижу своего друга и партнёра Юру. Мы вместе на юрфаке учились, потом судьба нас раскидала по разным конторам, а после тридцати мы открыли свою фирму. Лучшее решение в нашей жизни. Это я помню.

— Ну, брат, живее всех живых! — дойдя до окна, он похлопал меня по плечу. В другой руке он держал серую папку, на которую я сразу обратил внимание.

— Спасибо, — буркнул я без энтузиазма, отходя от подоконника. Эйфории от того, что хожу, у меня не было. Была только злость на мозг, который саботировал всё. Другие скажут, что я зажрался, но мне плевать.

Юра, увидев мой гнев, перестал улыбаться.

— Слушай, Хасан, я хочу тебе помочь. Честно. Но не знаю, как. Может, найдём другого невролога? Какого-нибудь светилу, профессора? Или нейрохирурга? Кто этим вообще должен заниматься?

Я махнул рукой, опускаясь на край кровати.

— Меня ведёт хороший врач. Умный. Честный. Он не обещает чудес. Может, что-то и всплывёт обрывками. А может, и нет.

— Но…

— Но ничего, — перебиваю его. Мой взгляд снова падает на папку в его руках. — Собрал?

Юра молчит, взвешивая что-то в уме. Потом кивает и протягивает её мне. Он ставит стул напротив койки, садится на него, наблюдая, как я открываю досье.

Внутри — несколько листов в прозрачных файлах. Всё аккуратно и по пунктам, как мы любим. Я пробежался по напечатанному глазами. Имя, возраст, профессия, краткая биография.

Арман Исаев. 48 лет. Вдовец. Двое взрослых сыновей. Директор рейтингового агентства «Аналитика-Консалт».

— Понятия не имею, зачем тебе это, — говорит Юра. — Вы же с Айлой до аварии редко пересекались. Чисто ради детей — на выпускной Медины и Руфины. Да и всё.

— Она сказала, — я откашлялся, — что я знал о нём и никак не отреагировал.

Юра тяжело вздохнул.

— Так и есть. Тебе дочка проговорилась, а потом мы с Ирой столкнулись с ними в «Навате». Это уже я тебе рассказал.

— И какая она была? — за грудиной больно колет. Значит, всё было у неё серьёзно уже тогда.

— Спокойная, улыбалась, смеялась.

— Смеялась, значит, — задумчиво произношу, думая о ней.

— Ты, кстати, тогда сказал, что рад за неё.

— Я не мог… — я сжал край папки. — Не верю. Не верю, что это сказал я. Не мог я быть таким равнодушным.

— По-моему, ты сейчас слишком зацикливаешься на том, чего уже не изменить. И на том, чего не помнишь.

Оставляю его слова без ответа и продолжаю листать досье. В конце — стопка фотографий, которые сделал наш человек в столице. Мы давно с ним сотрудничаем, и он нас никогда не подводил. Я вытаскиваю их в нетерпении.

На первой они выходят из отеля. Она в тёмном, элегантном платье, сверху накинут лёгкий плащ, развевающийся на ветру. Волосы тоже треплет ветер. Он — тот самый Арман — в чёрной куртке, держит её за руку. Идёт чуть впереди, а затем, обернувшись к ней, улыбается. Потом открывает перед ней дверь чёрного седана.

Вторая серия снимков из салона, вид через окно. Её красивый профиль, улыбка, задумчивый взгляд.

Потом я дохожу до фотографий из ресторана. Снято скрытой камерой, осторожно, временами чуть размыто. Они сидят за столиком друг напротив друга. Бутылка вина, бокалы, еда. Она что-то ему рассказывает, жестикулирует и смеётся. Губы растянуты в широкой, беззаботной улыбке. А он смотрит на неё с таким нескрываемым восхищением и желанием, что мне становится не по себе.

«Будто раздевает, — проносится в голове. — Нет. Хуже. Будто уже раздел, узнал наизусть и теперь не может дождаться, когда снова её возьмёт».

И тут же воображение рисует картинки: Айла, моя Айла в чужих объятиях. Она принимает ласки другого мужчины, целует его, отдаётся ему.

Взбесившись, я комкаю эту фотографию в ладони, но бумага тяжело поддаётся. Резким движением швыряю комок на кровать, а он отскакивает и падает на пол.

Остальные снимки я уже смотрю мутными глазами. Они идут по ночной улице. Он обнял её за плечи, притянул к себе. Наклонился и поцеловал в висок. А у неё на губах всё та же спокойная, счастливая улыбка.

— Сука, — вырывается у меня сквозь стиснутые зубы. Я швыряю папку на кровать. Снимки разлетаются по покрывалу, некоторые падают на пол.

Юра не вздрагивает. Только качает головой, глядя на этот беспорядок.

— Хасан, брат, остынь. Отпусти её. До аварии тебе, честно, не было до неё никакого дела. Ты жил с Сауле и сыном. Да, у вас с ней не всё было гладко в последнее время. Но ты оставался с ней.

Я поднимаю голову и буравлю его взглядом.

— Что значит «не всё было гладко»? Она мне ничего не говорила.

— Хасан, — начинает он и снова замолкает.

— Что ты знаешь? — требую ответа. — Мы с ней ругались? Я что-то тебе говорил до аварии? Говори!

Юра оборачивается. Его лицо усталое и печальное.

— Ты не то чтобы жаловался. Но было видно, что что-то не так. Ты всё время был на взводе, раздражённый, уходил с головой в работу, в новые дела. Говорил, что дома душно. А про тот вечер в ресторане… Ты выпил лишнего и начал допытываться, что за мужик был с Айлой. А я толком-то ничего не знал. И тогда ты сказал: «Надо пробить его».

— Я пробил?

— Нет. Я тебя спрашивал, но ты сказал, что решил не лезть в её жизнь.

— Когда это было? — насупившись, ищу ответы.

— За месяц до твоей аварии.

Айла

Солнце заливает ресторан сквозь огромные панорамные окна, играет на гранях бокалов и хрустальных люстрах, скользит по белоснежным скатертям. Запах свежемолотого кофе и выпечки обволакивает, создавая уютную, приятную атмосферу посреди рабочего дня.

Моя подруга Юля сидит напротив, делает первый глоток латте, оставляя на белоснежном ободке чашки след от помады. Мы дружим двадцать пять лет, с тех пор, как обе были молодыми специалистами в одной фирме, и видели друг друга во всех возможных состояниях: влюблёнными, беременными, уставшими, счастливыми, раздавленными. Сегодня она смотрит на меня поверх чашки с тем особенным выражением, которое появляется, когда я собираюсь рассказать что-то действительно стоящее.

— Ну, давай, колись, — говорит она, отставляя чашку. — Я же вижу, что-то не так.

Я ставлю чашку с чаем на блюдце и, коснувшись ручки, покручиваю её.

— Хасан звонил, когда я была в Астане.

— В смысле? — Юля настораживается. — Из дома или из больницы?

— Он всё ещё в больнице. Врач сказал, что память о семи годах вряд ли вернётся полностью, но он изводит меня воспоминаниями о том, как мы жили раньше.

— О как! — хмыкает она. — Захотел той теплоты, которую когда-то не ценил? Об этом надо было думать раньше.

— Да, но пока он мне всё это рассказывал, в дверь постучали. И это был Арман.

Глаза Юли становятся размером с блюдца под чашками.

— Арман? Тот самый Арман? Он что, прилетел в Астану? К тебе в номер?

Я киваю. Юля откидывается на спинку стула и выдыхает с чувством глубокого удовлетворения.

— Ух ты! Вот это поворот! И что Хасан? Слышал?

— Слышал, — качаю головой. — Спросил, кто такой Арман. Пришлось быстро закругляться.

— И он… — Юля подаётся вперёд, понизив голос до шёпота, — взбесился, да? Такой человек, как Хасан, не мог это просто проглотить.

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличной.

— Наверное. Но я уже не несу за это ответственность, Юль. Правда. Я сказала ему всё, что думаю. Семь лет он прекрасно жил без меня, и я не обязана быть его жилеткой только потому, что у него провал в памяти.

— Молодец. Правильно. Границы — наше всё. — Она делает ещё глоток кофе и хитро прищуривается. — А теперь давай про Армана. Ты мне так и не рассказала толком. Как он? Как вы?

Я задумываюсь, подбирая слова. Внутри разливается то самое тепло, которое появляется каждый раз, когда я думаю о нём. Не взрывное, не обжигающее. Устойчивое.

— Он очень хороший, — признаюсь наконец. — Внимательный. Чуткий. С ним интересно разговаривать. Он читает, много знает, анализирует. И при этом умеет слушать. По-настоящему. Не делает вид, а действительно слышит.

— Влюбилась? — спрашивает Юля тихо, без нажима.

Я веду плечом, задумчиво глядя в окно, где по улице гуляют люди. Пожилая пара медленно идёт, держась за руки. Мужчина что-то говорит, женщина улыбается.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Мне с ним хорошо. Очень хорошо. Но я бы не назвала это любовью. По крайней мере, не той любовью, которую показывают в кино. Не той, что была у нас с Хасаном в начале. Безумной, всепоглощающей, когда без человека дышать не можешь. Мы в таком возрасте, Юль, когда уже не теряют голову. И, наверное, не верят в ту любовь, что показывают в фильмах.

Юля вздыхает, помешивая ложечкой напиток.

— Эх… — произносит она с какой-то тёплой, уютной грустью. — Вот у нас с Колей четверть века вместе. Четверть века, представляешь? И страсти поутихли, конечно. Куда деваться? Сейчас он храпит по ночам — я ухожу в зал на диван. Я храплю — он уходит в зал. Иногда мы встречаемся посреди ночи на кухне и расходимся: каждый в свою каюту. Романтика, да.

Я прекрасно понимаю, о чём она. И хотя Юля улыбается, в её глазах мелькает тень.

— И знаешь, — продолжает она, — я иногда думаю: а это вообще нормально? Может, мы уже просто соседи по квартире? Вместе едим, но спим в разных комнатах и раз в месяц ходим в кино. Может, от любви ничего не осталось? Боже… — она тяжело вздыхает. — Я даже не помню, когда в последний раз у нас был секс.

Последнее слово она произносит совсем тихо, и её щёки покрываются румянцем.

— Юль, не повторяй моих ошибок. Пожалуйста.

Она замирает, вопросительно глядя на меня.

— Я много анализировала после того, как Хасан ушёл. Когда боль утихла и появилась возможность думать. Я прокручивала нашу жизнь снова и снова, как заезженную пластинку, пытаясь понять, где мы свернули не туда. И знаешь, что я поняла? Дыма без огня не бывает. Мы разучились слушать друг друга. По-настоящему. Не перебивая, не готовя в голове контраргументы, пока говорит другой. Разучились быть командой, входить в положение, ждать.

Я перевожу дыхание, сглатываю ком в горле и продолжаю:

— И самое страшное — мы разучились выбирать друг друга. Любовь умирает не за один день. Но он раньше понял, что разлюбил меня, и ушёл к другой.

Юля смотрит на меня, и в её глазах блестят слёзы.

— Ну не надо, Юль, — я касаюсь её руки. — Вы прекрасная пара, и многое ещё можно исправить. И, кстати, я читала исследование: раздельный сон сейчас очень популярен и даже укрепляет отношения. Только не молчите. Говорите о храпе, о диване, о том, что бесит и что радует. И главное — выбирайте друг друга каждый день.

Юля моргает, но слеза всё-таки скатывается по щеке. Она быстро смахивает её и усмехается.

— Господи, Айла, пришли пообедать, а ты мне тут сеанс семейной терапии устроила. — Она шмыгает носом. — Ладно. Я поняла. Сегодня куплю вино и скажу Коле, что люблю его. Даже если он опять заснёт под телевизор.

— Скажи, — улыбаюсь я. — И пусть храпит. Это лучше, чем тишина в спальне.

Мы немного молчим. Тишину нарушает официант — ставит перед нами тарелки. Мы приступаем к обеду, переключаясь на другие темы.

— Знаешь, а я рада, что у тебя появился Арман, — неожиданно говорит подруга. — Ты снова улыбаешься.

— Я и раньше улыбалась, — смеюсь.

— Не так, как сейчас.

Девочки, глава будет завтра

После обеда и разговора с подругой я сижу за столом, просматриваю отчёты, но мысли рассеянные. Неделя была изматывающей. Делаю глоток уже остывшего кофе, когда в дверь осторожно стучат.

— Айла, — в кабинет заглядывает Анель, наш администратор с ресепшена. — Вам только что доставили.

Она вносит огромный букет кремовых пионов, молочно-белых роз и нежной зелени. Нетрудно догадаться, от кого он.

— Ого, — забираю у неё цветы. — Спасибо, Анелечка.

— Не за что. Кто-то очень старался.

Я улыбаюсь, но ничего не отвечаю. Поняв намёк, она упорхнула, оставив меня одну. Ставлю коробку на подоконник и провожу пальцами по нежным лепесткам. Внутри вижу карточку, снимаю её с прищепки.

«Я всё ещё надеюсь на выходные в горах. А.»

Тихо смеюсь, приложив карточку к губам и смотря в окно на сквер у бизнес-центра. Вспоминаю наши выходные в столице, где мы вместе обедали, гуляли, и Арман в какой-то момент по-хозяйски обнял меня за плечи, притянул к себе и поцеловал в висок. Этим он будто хотел заявить свои права на меня. И, кажется, он всё-таки слышал в трубке недовольный, громкий голос моего бывшего мужа, но ничего не сказал.

Вернувшись к столу, беру мобильный и набираю Армана. Он берёт со второго гудка.

— Не отвлекаю?

— Ты меня никогда не отвлекаешь, — кажется, доволен, что позвонила.

— Я получила цветы. Очень красивые.

— И? — намекает. — Как думаешь, послание сработало?

На секунду прикрываю глаза.

— Пожалуй, да. Выходные в горах — это хорошая идея. Наверное, отель, а не гостевой домик. Давай запланируем на следующей неделе. На прошлой меня почти не было дома. Хочу побыть с девочками, особенно с младшей.

Он молчит несколько секунд, а потом отвечает:

— Я рад, что ты наконец решилась. Выбирай отель.

Вот так и появляются общие планы на уик-энд помимо встреч двух любовников на мужской территории. Тихо и не спеша мы переходим на новый уровень отношений.

Вечером я забираю цветы домой, ставлю их на переднее сиденье и пристёгиваю ремнём, чтобы не упали при резком торможении или на поворотах. До дома добираюсь по пробкам, в семь тридцать. Ещё светло, тепло, и за горизонт медленно опускается красное солнце. Значит, завтра будет жарко.

Остановившись у ворот, нажимаю на маленький пульт от ворот, но ничего не происходит. Пробую ещё раз — опять упрямо стоят.

— Вот чёрт, опять! — в нетерпении давлю на круглую кнопку, будто моя злость хоть как-то растормошит систему.

Бросив его обратно в карман между сиденьями, качаю головой и внезапно вспоминаю…

Это было после Нового года, где-то в конце февраля 2019 года.

Я точно так же приехала домой, валил сильный снег, настроение было на нуле из-за того, что у меня нашли воспаление бартолиновой железы и предложили операцию. Небольшую и нестрашную. Просто эстетически это некрасиво, и, когда я впервые поднесла зеркало к влагалищу и увидела, что у меня там, чуть не упала. Интимная жизнь от этого обычно не страдает, но мне не хотелось, чтобы Хасан туда смотрел, и я сказала ему, что продолжим после операции.

Уже тогда мы ругались. А тот факт, что надо было сейчас в холод и снегопад выходить и открывать ворота, меня добил. Кто-то скажет, что я зажралась. Нет, просто выдохлась и из-за гормонального сбоя была на взводе.

Я позвонила Хасану. Он долго не брал трубку, а когда взял, грубо и резко бросил:

— Что?

Меня задел его тон, поэтому я выпалила:

— Я когда просила тебя сделать ворота? Почему они до сих пор не работают? Сколько можно?

— Ты же знаешь, у меня сейчас много работы — сложное дело. Я занят. У меня голова другим забита.

— Я предлагала вызвать специалиста. Ты опять начал возмущаться, что я через тебя перешагиваю. А ворота всё равно не работают.

— Айла, честно, ты зачем сейчас позвонила? Чтобы снова поругаться? Ты не понимаешь, что я занят?

— Я понимаю, что ты занят! — поджав губы, я медленно выдохнула. — Я тоже работаю, а не играю в игрушки. Но можно было просто сделать ворота! Неделю они не работают.

— Давай не будем начинать, — пробасил он. — Это ни к чему хорошему не приведёт.

— Тогда я сама найду на OLX мастера и вызову.

— Делай, что хочешь.

И он бросил трубку.

Я сидела в машине и задыхалась не столько от злости, сколько от ощущения одиночества. Как будто я всё это время просила не починить ворота, а просто чуточку внимания, которое в последнее время приходилось выклянчивать — такой занятой был.

Возвращаюсь в реальность. Сейчас не зима, а начало мая. И столько воды утекло.

Выйдя из машины, хлопаю дверью и иду к воротам, чтобы открыть их вручную. Девочек ещё нет дома: Медина предупредила, что встречается сегодня с парнем, а Руфи заехала за Алией, у которой репетиция вальса перед линейкой. Она в силу характера противилась, но классная попросила её не отбиваться от коллектива.

— Айла!

Оборачиваюсь на женский голос и столбенею. По залитому вечерним светом тротуару идет Сауле.

Первая мысль — что за галлюцинация? Нервы, усталость, перегрузка. Но нет. Вторая жена Хасана приближается ко мне — худая, напряжённая, с зажатой под мышкой серой папкой.

Сердце ухнуло вниз. По позвоночнику пробежал холодок, не имеющий ничего общего с вечерней прохладой.

— Что ты здесь делаешь?

Она остановилась, не решаясь приблизиться, но и не собираясь уходить. Её глаза — воспалённые, с красными прожилками, с тем особенным блеском, который бывает у людей на грани нервного срыва, — смотрят на меня с такой смесью ненависти и отчаяния, что мне становится не по себе.

— На, — дрожащей рукой протягивает мне папку. — Это тебе.

Я не беру, а просто смотрю на неё холодно. Внутри закипает раздражение.

— Что это?

— Открой и посмотри, — цедит сквозь зубы.

Я всё-таки вытягиваю папку из её дрожащих пальцев и открываю её.

Фотографии: одна, вторая, третья. Мы с Арманом выходим из отеля в Астане, держась за руки. Он открывает передо мной дверь машины, улыбается. Я сажусь в салон. Дальше — ресторан, мы сидим друг напротив друга, я что-то рассказываю, жестикулирую, улыбаюсь. А он смотрит на меня с восхищением.

Внутри всё клокочет вовсе не от стыда, а от злости.

— Откуда у тебя это? — спрашиваю я, листая досье на Армана и не поднимая глаза на Сауле.

— Я нашла это у Хасана в тумбочке, когда он ушёл на процедуры. Он следит за тобой и твоим любовником. Ты понимаешь, что это значит?

Вот оно что. Хасан играет грязно, лезет в мою жизнь, которую я имею право строить так, как хочу.

— Нет, не понимаю, — закрыв папку, качаю головой. — Просвети меня.

— Ты крадёшь его у меня, — её голос срывается. — До аварии у нас всё было хорошо, мы любили друг друга. Мы были красивой семьёй. Он даже не вспоминал о тебе никогда! Я согласилась, чтобы ты пришла к нему ради его блага. А ты подложила свинью. Что ты ему наговорила? Почему он отталкивает меня? Это месть такая? Ты решила залезть в нашу семью и разрушить её?

— Сауле, остановись, — строго осаждаю её. — Я не лезу в вашу семью. Я не звоню ему. Это он звонит мне. Я не виновата, что он забыл вас и помнит меня. Это не моя вина!

— А чья? — кричит она. — Моя? Ты ему звонишь! Ты к нему приходишь! Он только о тебе и думает! А я? Я его жена! Я родила ему сына! Я семь лет с ним жила! А ты кто? Ты прошлое! Ты никто!

— То, что я никто для него, объясни это ему, окей?! — рявкаю я. — У меня своя жизнь! И в этой жизни есть мужчина, который меня любит. Поэтому иди домой, к сыну.

Её губы кривятся в улыбке.

— Ты специально строишь свою жизнь у него на глазах! Чтобы он видел, что потерял! Чтобы мучился!

— Ты сумасшедшая, — качаю головой. — Когда же вы оба от меня отстанете, а?

В этот момент на дороге показался белый RAV4 Руфины. Она затормозила прямо посреди улицы и через пару секунд выбежала из салона вместе с Алией.

— Мам? — Руфина бежит ко мне. Её взгляд мечется от меня к Сауле. — Что происходит? Что она здесь делает?

— Не лезь, Руфина, — Сауле воинственно скрещивает руки на груди. — Это касается меня и твоей матери.

— Меня тоже касается, — Руфина встаёт рядом со мной, почти загораживая меня собой. — Это моя мама. И если вы с отцом хотите что-то выяснять — выясняйте без неё.

Сауле недобро усмехается.

— А ты прям рада, да? Я знаю, что до аварии ты ему сказала про любовника матери. Думаешь, я не знаю?

Руфина бледнеет, но не отступает. Она всегда была больше папиной дочкой, всегда продолжала с ним общаться, пошла по его стопам.

— Это не твоё дело, о чём я говорю со своим отцом. И вообще, идите сами разбирайтесь. А маму не трогай.

— Не забывай, — Сауле повышает голос, переходя на крик, — что я его жена! А она, — тычет в меня указательным пальцем, — уже никто!

— А ты кто? — вдруг подаёт голос Алиюша.

Мы все поворачиваем головы. Она всё это время стояла чуть поодаль, но теперь шагает вперёд. Глаза и щёки горят, и я узнаю этот её воинственный вайб.

— Ты кто такая, чтобы приходить к нам домой и орать на мою маму? — Алия почти вплотную подходит к Сауле. — Пошла отсюда нахрен, шалава!

— Алия! — одёргиваю её, но уже поздно.

— Закрой рот, дрянь невоспитанная! — кричит на неё Сауле и пихает ладонями в грудь.

Алия двигается с такой скоростью, что я толкаю к младшенькой рядом стоящую Руфину, которая быстро встаёт между ними и оттесняет сестру назад, а я сама хватаю Сауле за локоть.

— Пусти! — кричит Алиюша, пытаясь вырваться. — Пусти, я сказала!

— Тихо, успокойся! Мама сама разберется, — останавливает ее Руфина.

Перед глазами красная пелена, и мир уже предстаёт совсем другим. Я заношу руку и со всей силы, на которую только способна, бью её по лицу.

Звонкая пощёчина разнеслась по улице. В ушах страшно гудит, и я даже не замечаю, что на улицу вышли соседи.

Сауле отшатывается, схватившись за щёку. Её зрачки расширились от шока. На коже проступил красный след от моих пальцев.

— Сама закрой свой поганый рот, — рычу я, нависая над Сауле. Голос сел, стал хриплым и чужим. Никогда не думала, что он может так звучать. — Ещё раз тронешь моих детей — живьём закопаю.

Я тычу пальцем ей в лицо так сильно, что она отшатывается на шаг.

Сауле смотрит на меня, прижимая ладонь к щеке.

— Пошла отсюда.

— Сука, — сквозь зубы цедит она. — Ненавижу тебя.

— Взаимно.

— Кто сука, а? Сама ты сука! Пошла ты! Да пусти меня, — снова кричит Алиюша, пока Руфина держит её в цепком кольце объятий.

Сауле пятится к своей машине, спотыкается о камень и едва не падает. Но мы с девочками смотрим, как она заводит мотор и резко трогается с места.

Всё стихает, только Алия, как птица в клетке, рвётся на свободу.

— Мам, — зовёт Руфина.

Я оборачиваюсь и иду к ним. Обнимаю обеих, прижимаю к себе, целую каждую в лоб. Мы чувствуем на себе взгляды соседей. Они, наверное, сейчас думают: «А такая семья тихая была». Вот это концерт мы им устроили.

— Мам, — шепчет Алия мне в плечо. — Ты крутая. Реально крутая.

Я смеюсь сквозь слёзы, но меня всё ещё трясёт от этой встречи. Об остальном я подумаю позже.

Спасибо всем, кто остался! Я очень это ценю!

Хасан

— Кто дал тебе право приезжать в мой дом и оскорблять моих детей?

Сауле, переступившая порог палаты, замирает и смотрит на меня, не моргая. Она всегда приезжает утром, и я ждал её, сидя в кресле в углу палаты.

— Хасан, они первые! — дрожащим голосом защищается она. — Они на меня набросились! Кричали, оскорбляли! А эта твоя Алия — она меня толкнула! Я защищалась!

— Врёшь, — громко говорю я, встав на ноги слишком резко. — Ты рылась в моих вещах. Забрала папку. Приехала к моей бывшей жене. К моим дочерям. И ты думаешь, я поверю хоть одному твоему слову?

Она бросается ко мне в слезах, хватает за руку и прижимается мокрой щекой к моей ладони.

— Я не рылась... я нашла случайно. Меня тоже можно понять...

Я с силой выдёргиваю руку и опускаю её. Она отшатывается, глядя на меня с таким шоком и обидой, будто я ударил её.

— Что я должен понять? — обрываю я. — Ты думаешь, после этого я смогу тебе доверять?

Сауле всхлипывает, вытирая слёзы дрожащими пальцами. А я теряю контроль, грозно нависаю над ней, и она сжимается, как мышка.

— Я вообще тебе не доверяю, — говорю я, чеканя каждое слово. — Ты для меня — чужая женщина. Я не помню тебя. Не помню нашу свадьбу. Не помню, как родился наш сын. Я смотрю на тебя и вижу пустоту. А теперь ещё и это.

— Айла ударила меня, — жалуется она. — Алия назвала сукой. И ты даже не защищаешь меня.

— Ты получила по заслугам. Тронула мою дочь — получила от моей жены. Всё честно.

— Я твоя жена! — кричит, срываясь на визг. — Я, а не она! Семь лет мы с тобой, Хасан! Я сына тебе родила! Я сидела у твоей кровати, пока ты был в коме! А она? Она приходила всего один раз, и ты уже готов променять нас на неё?!

— Не ори на меня, — рычу на Сауле, и она прикусывает губы. — Ты взрослая женщина. Ты не имела права туда ехать. Не имела права трогать мою дочь. И если ты ещё раз приблизишься к Айле или к моим девочкам, я обеспечу тебе запрет на приближение. Статья 165. Слышала такое?

Молчит, обнимает себя за плечи.

— Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое. Чтобы дала мне время разобраться в себе и своей голове. А ты только и делаешь, что напираешь, шпионишь, роешься в моих вещах. Ты думаешь, после этого я буду относиться к тебе по-другому?

Сауле мотает головой, снова берёт мою руку, прижимается губами к моей ладони и целует её. Это было так неожиданно, что я на секунду растерялся.

— Хасан, пожалуйста, — шепчет между поцелуями. — Не отталкивай меня. Я люблю тебя. Я всё для тебя сделаю. Только не уходи. Не бросай нас. Омар плачет по ночам, спрашивает про тебя. Я не знаю, что ему говорить. Я не знаю, как жить дальше.

— Не надо, — хриплым от гнева голосом требую я и опускаю руку. — Не надо так. Это не поможет.

Она закрывает ладонями лицо и рыдает, громко всхлипывая.

— Я не знаю тебя, Сауле. Я смотрю на тебя и не чувствую ничего. Ни любви, ни ненависти. Ты для меня — чужая. И чем больше ты давишь, тем чётче я понимаю, что не могу вернуться в дом, о котором ты говоришь.

Убрав ладони от лица, она смотрит на меня с отчаянием, которое меня не трогает. Я сказал правду: я действительно ничего не чувствую.

— Что мне делать? — спрашивает она шёпотом. — Как мне вернуть тебя?

Я не нахожу ответа. По крайней мере, сейчас у меня его нет. Сев на кровать, я опускаю голову и качаю ею, избегая зрительного контакта с ней. Всё сильнее чувствую, что проживаю сейчас не свою жизнь, а ночной кошмар, из которого нет выхода. Я будто в плену новой реальности, из которой нет выхода, как бы я его ни искал.

— Иди домой, — говорю устало. — К сыну. Он тебя ждёт. И подумай о том, что ты делаешь.

Она стоит ещё несколько секунд и буравит меня взглядом, в котором сплелись злость и любовь. Мне нечего ей сказать, поэтому, развернувшись, она выбегает из палаты, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь один и ложусь на кровать, прижав ко лбу кулак. В груди пустота и холод. Нет ни жалости, ни любви, ни нежности к женщине, которая только что ушла. Нет.

Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить хоть что-то, хотя бы один момент с ней: улыбку, прикосновение, запах.

Боль в висках пульсирует. Я делаю глубокий вдох и выдох и вскоре проваливаюсь в мир размытых пятен и далёких голосов. Тьма сгущается, но вскоре рассеивается, и я вижу её — Сауле.

Она сидит в кресле напротив, в тени, которую отбрасывали погасшие лампы. Молодая, в строгом, но подчёркивающем фигуру платье, с гладко зачёсанными назад волосами, открывающими высокий лоб и большие тёмные глаза.

— Отлично, — говорит она, улыбнулась и чуть прикусыват губу. — На этом всё. Не будем вас больше задерживать, Хасан Халимович.

— Да, мне уже пора, — я встаю, поправляя манжеты.

Она поднимается с кресла и направляется ко мне. Я смотрю, как она идёт — плавно, с кошачьей грацией, которая плохо вязалась с образом строгой журналистки. Подходит почти вплотную.

— Извините, интервью затянулось, — она смотрит мне в глаза. — Вы просто так интересно и понятно рассказываете. Я увлеклась.

Я усмехаюсь, чувствуя себя польщённым, но стараясь не показывать этого.

— Стараюсь.

Она приближается, и в нос мгновенно ударяет запах её духов — сладкий, необычный, с нотками ванили и жасмина. Не такой, как у Айлы. Совсем другой, чужой, щекочущий нервы.

— Я сниму вашу петличку.

Её рука тянется к маленькому микрофону, прицепленному к лацкану моего пиджака. Я смотрю на её тонкие, с аккуратным маникюром пальцы и чувствую, как от каждого случайного касания к ткани моего пиджака по телу пробегает мелкая дрожь.

Журналистка снова поднимаетна меня взгляд из-под пушистых чёрных ресниц, и нечто тёмное, потаённое шевелится в груди — то, что я никогда, ни под каким предлогом не выпускал наружу и держал под тысячей замков.

Нас окутываеет черным туманом, пропадают огни, очертания предметов, наши фигуры. Остается только непроглядная тьма. В полете над пропастью я вдруг отчетливо слышу голос Айлы, что зовет меня:

— Хасан...Хасан...

Прерванный полет. Удар о землю. Я открываю глаза и не сразу понимаю, где я Но потом все встает на свои места: я вернулся в палату, где заснул после ухода Сауле. Вспоминаю слова врача о том, что прошлое будет приходить вспышками, эпизодами, иногда в сновидениях. Значит ли это, что я только что побывал там — в той самой точке, где все изменилось?

Три недели спустя

Хасан

Из больницы меня забирает Медина. Она помогает мне собраться, разговаривает с лечащим врачом, который передаёт ей выписку, затем берёт под руку и ведёт к лифту, держа в руке сумку с моими вещами.

Весеннее солнце слепит глаза, машины сигналят на парковке, люди спешат по своим делам. А я смотрю на свою старшую дочь и не могу поверить, что это та самая девочка, которую я когда-то учил кататься на велосипеде.

Она ведёт меня к кроссоверу, у которого стоит высокий, широкоплечий парень. Увидев нас, он улыбается и протягивает мне руку.

— Здравствуйте. Алишер.

— Здравствуйте, — пожимаю его ладонь и разглядываю. Лицо открытое, рукопожатие крепкое.

— Пап, это Алишер, мой молодой человек, — чуть стесняясь говорит Медина. — У меня машина на СТО, и Алиш вызвался помочь.

Одного взгляда на Медину хватает, чтобы понять, что она влюблена.

Из всех девочек она больше всех похожа на мать. Те же глаза, тот же разрез губ, та же линия скул. Когда я смотрю на неё, то вижу молодую Айлу. Ту, в которую влюбился двадцать с лишним лет назад.

Айла… Несколько недель назад она позвонила с телефона Медины и ясно дала понять, чтобы я больше ей не звонил и не писал.

— Я узнала, что ты заказал слежку за мной. Ты переступил черту. С этого дня между нами не будет никаких разговоров и встреч, — сказала она холодным голосом.

С того дня она заблокировала меня.

Квартира, куда меня привезли, оказалась небольшой, но уютной. Двухкомнатная, с хорошим ремонтом, на восьмом этаже нового ЖК. Из окон открывается вид на горы.

— Это твоя квартира, — говорит Медина, оставляя ключи на комоде в прихожей. — Ты сдавал её последние два года. Жильцов мы предупредили, они съехали на прошлой неделе.

Я прохожусь по комнатам, но у меня не возникает никаких эмоций и ассоциаций.

— Чемодан с твоими вещами в спальне, — говорит Медина, когда я захожу на кухню. — Сауле передала. Мы встретились с ней у въезда в ваш посёлок. Его забрал Алишер, а я сидела в машине. Я даже смотреть не могу на твою жену, — резко говорит дочь, открывая холодильник. — Извини, пап, но после того, что она устроила маме…

— А Алия как? Она знает, что меня выписали?

— Знает, но мама запретила нам давить на неё после последнего раза. Поэтому мы не взяли её с собой.

Я молчу. Что я могу сказать?

Через полчаса приезжает Руфина с пакетами из магазина и ресторана. Они с Мединой хлопочут на кухне, чтобы меня покормить, я же смотрю на них в лёгком шоке. Только вчера они были школьницами, а теперь одной — 26, а другой — 24.

— Спасибо, девочки, — говорю я, когда они собрались уходить. — Вы. не представляете, как много это для меня значит.

Руфина обнимает меня крепко и гладит по спине. После этого Медина целует в щёку и говорит:

— Мы будем приезжать, проверять тебя. Если что-то понадобится, звони нам.

Несколько дней я просто существую. Привыкаю к новой обстановке, пытаюсь запомнить, где что лежит. Приезжал брат, рассказал мне о прошлом то, что я уже и так знал. Конкретнее: все были в шоке, когда я бросил Айлу, потому что мы были идеальной парой. О трудностях в нашей семье Батур не знал, поэтому наш с Айлой развод для всех стал громом среди ясного неба.

Сауле звонит каждый день и просит вернуться домой. А в моей голове есть только один дом, куда вход мне заказан. Она плачет в трубку, просит пожалеть сына, который скучает и постоянно спрашивает обо мне.

На четвёртый день я решаюсь поехать к ним в таунхаусный городок. Оказалось, я купил его, когда родился Омар. На въезде охранник останавливает машину и заглядывает через водительское окно в салон. Когда видит меня, расплывается в улыбке, здоровается, называет уважительно Хасан-мырза. Я здороваюсь в ответ, но не узнаю его.

Таксист оставляет меня у таунхауса с серым фасадом, высокими окнами, небольшим палисадником. Я ничего не чувствую к этому месту. Оно для меня чужое.

Поднявшись по лестнице, нажимаю на кнопку и жду. Сауле открывает дверь и, увидев меня, улыбается, не веря своим глазам. Мы не виделись с того дня, как я выгнал её из палаты.

— Хасан, — шепчет она. — Наконец-то ты приехал.

— Здравствуйте, — говорю сухо. — Я хотел увидеть Омара.

Она опешила от моей холодности, но быстро взяла себя в руки.

— Да, конечно. Он ждал тебя. Проходи. Он играет на заднем дворе, я позову.

Внутри просторно и уютно. Я иду по холлу, разглядывая обстановку. Дорогая, со вкусом и размахом, но ничего для меня не значащая. Ноль. Никаких эмоций и воспоминаний. Белое пятно в череде слайдов из моей прошлой жизни, где у меня была жена и три дочери.

Дойдя до консоли у стены, я встаю перед большим круглым зеркалом и вижу в отражении уставшего, осунувшегося мужика. Хотя в моих воспоминаниях мне сорок, и я полон жизни и энергии. Опустив глаза, вижу фотографию в серебристой рамке, на которой запечатлены Омар, Сауле и я. Мы улыбаемся, мы счастливы. Я обнимаю Сауле за плечи, она прижимается ко мне. Омар сидит у меня на коленях и смеётся. Идеальная семья, красивая картинка, но ничего на неё не отзывается.

— Папочка!

Через весь зал ко мне бежит Омар. Маленький, в яркой футболке, с растрёпанными волосами. Ставлю фотографию на место и наклоняюсь, чтобы поймать сына. Он обнимает меня за шею и говорит с придыханием:

— Папочка! Ты пришёл! Я так скучал! Ты меня больше не бросишь?

— Я буду приезжать к тебе чаще, — вырвается у меня сквозь ком в горле.

Сегодня один из тех тёплых майских дней, когда солнце льётся мягким золотом, скользит по крышам, свежей листве и серому асфальту. В воздухе стоял тонкий аромат цветущей сирени и тюльпанов, а лёгкий ветер перебирал прозрачную листву деревьев. Дыхание весны возвращало меня к жизни, которую я перестал понимать, но которую решил всё же упорядочить.

Я стою за забором школы в тени раскидистого дуба и чувствую себя преступником, сталкером или шпионом в дешёвом детективе.

Я выведал у Руфины, когда заканчиваются уроки у Алии и где находится её школа. Руфи ответила, что она точно подумает на неё, но всё же дала мне всю информацию. Я приехал за полчаса, боясь опоздать, боясь, что мы разминёмся и я не смогу сказать ей то, что эти дни прокручивал в голове.

От старших дочерей я узнал, почему Алия перешла в другую школу, хотя училась в дорогой частной, которую закончили Медина с Руфиной. Оказалось, её буллили, а она не молчала и лезла в драку. Одну девочку, например, оттаскала за волосы прямо в столовой. В итоге Айла забрала её оттуда.

— А что я сделал? — спросил я тогда Медину.

Она тяжело вздохнула, не желая продолжать, но я надавил.

— Ты сказал: «Если Алия не умеет себя вести, то никакой частной школы ей не надо».

— А она?

— Ей было пофиг, пап. Ей было двенадцать, и ей было плевать на твоё мнение. Но я помню, как мама плакала, когда ты это сказал.

Я закрыл глаза. Ещё один грех. Ещё одна рана, которую я нанёс, даже не заметив.

Вскоре прозвенел звонок, и двери школы быстро распахнулись. Во двор высыпала толпа ребят, от мала до велика. Я вглядываюсь в каждое лицо, боясь пропустить её, но, наконец, вижу свою Алию.

Она выходит из школы под руку с какой-то девочкой. Они о чём-то оживлённо болтают, и Алия смеётся. Смеётся! Я никогда не видел, чтобы она смеялась. В больнице она была колючей, злой, закрытой. А здесь — обычная девчонка.

Потом её окликают. Я напрягаюсь, потому что толпа на секунду скрыла её из виду. А когда люди расступаются, я вижу мальчика в синем пиджаке и очках. Он подходит к Алие и протягивает ей тетрадку.

Алия берёт её и внезапно смущается, опускает голову, убирает волосы за ухо. Такой наивный, трогательный, девичий жест, и мне до сих пор трудно поверить, что ей уже семнадцать. Мальчик что-то говорит ей, она кивает, прячет тетрадь в папку, которую с самого начала прижимала к груди. Потом они прощаются, и Алия шагает с подругой к воротам. Оказавшись за ними, они поворачивают направо и идут вниз по улице.

Я выхожу из тени и следую за ней.

— Алия!

Обернувшись, дочка хмурится и, не остановившись, идёт дальше.

— Алия, пожалуйста, подожди, — прошу я, догоняя.

— Ты зря пришёл, — бросает она через плечо. — Я спешу на английский.

— У тебя английский в другое время. Я узнавал.

Она резко тормозит и шумно выдыхает. Другая девочка с любопытством переводит взгляд с неё на меня и обратно.

— Это твой папа? — спрашивает она.

— Да, — бубнит недовольно.

— Пожалуйста, кызым, — я стараюсь говорить мягко. — Давай поговорим. Пять минут. Я прошу.

Алия раздумывает, потом поворачивается к подруге:

— Подожди меня там, у магазина.

Девочка кивает и отходит, то и дело оглядываясь на нас. Алия разворачивается ко мне и смотрит исподлобья, закрываясь своей папкой. Глаза такие же грустные, как тогда в больнице, только теперь рядом нет сестёр, лишь мы вдвоём у школьного забора. Солнце на несколько секунд скрывается за облаком, мимо нас идут люди, а я любуюсь тем, какой младшая дочь стала красивой.

— Что? — бросает нетерпеливо.

Протягиваю руку, чтобы коснуться её плеча, но она дёргается, будто током ударило.

— Не надо, — предупреждает она жёстко.

— Если бы мы могли поговорить, — начинаю я. — Просто поговорить. Я не прошу меня сейчас простить или понять. Я просто хочу… Я просто хочу, чтобы ты знала: мне жаль. Я ничего не помню из того, что между нами было, но я хочу это исправить.

— Не надо, — повторяет она. — Я правда очень спешу.

— Хорошо, — киваю разочарованно. — Скажи тогда, когда мы сможем поговорить? Хотя бы встретиться.

— Я готовлюсь к экзаменам, — Алия смотрит куда-то в сторону, фиксируя взгляд на проезжающей машине. — У меня нет времени.

Молчу, потому что слова кончились. Стою перед ней и понимаю, что когда-то был для неё героем, а теперь стал никем, чужим человеком, от которого она хочет только одного — чтобы он исчез.

В кармане брюк нащупываю круглую жестяную банку, вынимаю её и протягиваю Алие.

— Что это?

— Я вспомнил, что это были твои любимые леденцы. Ты всегда их просила. Когда мы ходили в магазин, ты тянула меня за руку к полке и говорила: «Папа, купи!»

Алия смотрит на коробку в раскрытой ладони, и губы её едва уловимо дрожат. Она поджимает их и отводит взгляд.

— Я больше их не люблю.

Ложь. Я знал, что это ложь. Она любила их. Она просто не хотела брать ничего от меня.

Пару секунд я смотрю на неё, а потом убираю коробку обратно в карман.

— Хорошо, — сдаюсь. — Иди, дочка.

Знаю, что она ничего не ответит. Так и происходит. Она бежит к подруге, которая уже перешла дорогу и ждёт её на перекрёстке. Я же смотрю ей вслед, и сердце больно сжимается в стальных тисках. Моя девочка, моя маленькая дочь ненавидит меня. Видимо, я сильно её обидел тогда. В какого же монстра я превратился?

Я уже хочу развернуться и уйти, но замечаю на асфальте белый лист. Он выпал из её папки, когда она убегала.

Подойдя ближе, я наклоняюсь и поднимаю его. Это рисунок дракона. Чёрный карандаш, тонкая штриховка, невероятная детализация. Дракон сидит на скале, поджав под себя длинный хвост. Чешуя прорисована с такой тщательностью, что я будто чувствую её текстуру пальцами. В глазах дракона — мудрость и печаль. Они будто смотрят прямо в душу.

Это сделала моя дочь? Та самая Алия, которую все считают трудным подростком, бунтаркой, потерянным ребёнком? Она гениальна. Она талантлива так, как я даже представить не мог.

САУНД К ГЛАВЕ MONA — ВОИН И ДРАКОН

Дорогие девочки и мальчики! Если что у меня есть ТГ канал "Лия Султан. Истории о любви". Там больше артов, саундов и просто ламповая атмосфера для тех, кто любит литру.

Также хочу напомнить, что если вы ищете что-то кардинально другое, то на моем втором аккаунте Эмма Власова сейчас пишется роман "Наследница моего отца", там тайная страсть, любовь, наследство. Очень откровенно)) https:// /shrt/7kj5

Когда мы въезжаем во двор моего дома, тьма уже мягко опустилась на город. Круглые наземные фонари на участке уже горят, и их тёплый свет ложится золотистой дымкой на лобовое стекло.

Сидя на пассажирском сиденье, я поворачиваю голову и смотрю на профиль Армана, который сейчас паркует машину. Чёткая линия скул, прямой нос, тёмные брови, под которыми внимательный, собранный взгляд. В нём есть что-то особенное, от батыров из казахских эпосов, которые были на иллюстрациях книг, что я читала девочкам. Та самая мужественная красота — не слащавая, не вычурная, а сильная, спокойная, как горы и степь.

Иногда мне кажется, что если бы его одели в доспехи, посадили на коня и поставили на фоне бескрайнего неба, картина была бы завершённой. И ветер трепал бы его волосы, и солнце отражалось бы в стали, и он смотрел бы вдаль так же сосредоточенно, как сейчас.

Он чувствует на себе пристальный взгляд, реагирует на него, встретившись с моими глазами, и улыбается.

— Что?

— Спасибо, что помог с машиной, — говорю мягко. — Так неожиданно заглохла. Я даже растерялась.

— Не переживай, — Арман берёт мою ладонь, переплетает наши пальцы и подносит к губам. Чёртовски приятно. — Ребята отличные, разберутся.

— Так приятно чувствовать мужское плечо рядом, — вырывается у меня.

Он усмехается, тянет меня к себе и целует. Кто сказал, что под пятьдесят не бывает бабочек в животе и чувства лёгкости и полёта от того, что губы красивого мужчины касаются твоих, от того, что он держит твоё лицо в ладонях и хочет?

— Пойдём, — шепчет он, касаясь лбом моего лба.

Уже дома я ставлю сумку на пуф, снимаю пиджак, мы разуваемся. Из зала появляется Алия, как всегда в своей оверсайз-футболке и мешковатых чёрных штанах.

— Привет, дядя Арман! — произносит легко.

— Привет-привет, — отвечает он так же просто.

Я наблюдаю за ними с любопытством. Мне так важно, что младшенькая спокойно относится к новому мужчине в моей жизни. Без напряжения, демонстративной холодности и истерик.

— У меня, представляешь, машина не завелась, — рассказываю я, улыбаясь. — Я позвонила Арману, и он помог.

— О-о-о, плюсик вам в карму, — кивает Алия.

Арман смеётся.

— Спасибо.

— Вы голодные? Мама утром готовила курицу.

— Мы поели в ресторане. Но! — хлопаю в ладоши. — Сестра привезла из Бельгии шоколад, а я его ещё не открывала. Поэтому пойдём пить чай.

— А пойдём, — поддерживает Арман.

Через несколько минут мы уже сидим втроём за круглым столом на кухне. Разлив чай по фарфоровым пиалушкам, я ставлю заварочный чайник на деревянную подставку. Протягиваю пиалу Арману, и, когда он её берёт, наши пальцы соприкасаются, как и взгляды.

Вечер у нас тихий, приятный. Арман спрашивает мою дочь о дальнейших планах, и она рассказывает, что собирается поступать в Академию искусств.

— Я хочу рисовать мультфильмы, — признаётся она, откусывая кусочек шоколада. — Или иллюстрации к книгам. Знаю, сейчас всё это может искусственный интеллект, но, понимаете, в нём нет души, потому что воображение индивидуально, разве нет?

— Ты очень здраво рассуждаешь, — хвалит Арман. — Мама показывала мне твои рисунки на телефоне. У тебя настоящий талант, Алия. Я не шучу.

— Да ладно, — она отмахивается, но я вижу, как вспыхивают её щёки. Ей приятно.

— Я серьёзно.

В этот момент хлопает входная дверь.

— Мама! Мам! Ты дома? — звонкий голос Медины разносится по всему дому.

Я встаю и выхожу в холл.

— Боже, что ты кричишь? Что случилось?

Старшая дочь стоит в холле, сбрасывая туфли. Она сияет так, что, кажется, своей улыбкой может осветить темноту за окнами. В руках у неё огромный букет цветов.

— Мам! — она бросается ко мне, чуть не сбив с ног. — Алишер сделал предложение! Смотри!

Медина протягивает руку, и я вижу кольцо. Тонкое, изящное, с небольшим бриллиантом, который переливается в свете лампы.

— Ой, какое красивое! — выдыхаю я. — Жаным (каз. — душа моя), поздравляю!

— Я выхожу замуж! — она подпрыгивает на месте, как маленькая девочка, и я смеюсь, обнимая её.

Из кухни выходят Арман и Алия.

— О, дядя Арман, здравствуйте, — Медина чуть смущается, заметив его.

— Поздравляю, Медина! — Арман подходит и обнимает её легко, по-дружески.

— Спасибо, — Медина сияет.

Я стою рядом с ними и думаю о том, как быстротечно время, как оно бесценно. Кажется, только вчера Медина родилась, и мы привезли её из роддома в съёмную квартиру. А скоро она станет женой.

Когда-то мы с Хасаном говорили об этом. Сидели на кухне, пили чай. Он тогда сказал:

«Представляешь, Айла, пройдёт время, и наши девочки одна за другой будут приходить к нам и говорить, что выходят замуж».

Я засмеялась, сказала, что до этого ещё далеко — пусть сначала школу закончат.

А он обнял меня и тихо ответил:

«Ничего не далеко. Жизнь пролетит — не заметишь».

И вот она пролетела.

Только сегодня первым мою дочь поздравляет не отец.

Я глубоко вдыхаю, глядя на сияющее лицо Медины, понимая, что жизнь не обязана быть такой, какой мы её планировали. Она меняется, иногда ранит, потом исцеляет и даёт новую опору.

Дорогие друзья! Следующая глава в четверг

Несколько дней спустя

Я сижу за столиком у окна в ресторане уже десять минут, а пальцы всё ещё сцеплены в замок. Подушечкой большого пальца безостановочно поглаживаю левую ладонь — нервное движение перед неизбежным. Майское солнце заливает улицу, люди спешат по своим делам, и жизнь кажется такой обычной и нормальной. А у меня в душе, как всегда, полно противоречивых чувств.

Официант подходит с чашкой латте, которую ставит передо мной. Смотрю на тонкий рисунок на белой пенке — банальное сердце, а приятно.

— Рахмет, — благодарю, улыбнувшись.

Парень кивает и уходит, а я поднимаю чашку и делаю глоток. Горячий кофе немного обжигает язык и отвлекает от того, что происходит внутри.

Итак, наша первая встреча с Хасаном почти за месяц. Если бы не обстоятельства, я бы никогда не позвонила ему. Но Медина выходит замуж, и кудалык, то есть сватовство, — дело серьёзное. Здесь нужны оба родителя. Так принято. Так правильно. Даже если между нами всё сломано.

Я смотрю прямо и замечаю движение у входа. Хасан входит в ресторан.

Сначала он поворачивает голову направо, потом налево, и его взгляд останавливается на мне. Мимолётная остановка сердца и перезапуск. Глубокий вдох и выдох. Это ничего не значит.

Хасан идёт ко мне, и я замечаю в нём разительные перемены. Нет, он не сбрил бороду — она всё та же, аккуратная и ухоженная. Но выглядит он лучше, чем в больнице. Свежее и крепче. На нём тёмно-синий деловой костюм, рубашка без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты. Он вышел на работу. Я понимаю это сразу.

Хасан подходит к столу, и моя кожа мигом холодеет и покрывается мурашками от того, как он на меня смотрит — внимательно, изучающе, с неприкрытым восхищением. Он снова пытается воскресить то, что было в прошлой жизни.

— Привет, Айла, — глубина его голоса с лёгкой хрипотцой давит на виски. — Ты прекрасно выглядишь.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Спасибо, — отвечаю ровно. — Ты тоже неплохо.

Он садится напротив. Кладёт телефон на стол, а следом — сплетённые в замок руки. Точь-в-точь как я минуту назад. К нему подходит официант, и он заказывает просто чашку чая.

— Я рад тебя видеть, — произносит он. Уголок его рта медленно взлетает.

Подавив в себе раздражение, я вздыхаю перед тем, как начать.

— Хасан, не очаровывайся, пожалуйста. Ты же знаешь, зачем мы встретились.

Он моргает, чуть откидывается на спинку стула, и в его глазах — лёгкое разочарование. Но он быстро берёт себя в руки.

— Хорошо, — кивает. — Ты права. Давай к делу.

Дело у нас серьёзное — свадьба старшей дочери, которая пройдёт в несколько этапов. Первый — это кудалык, сватовство. По казахским традициям сторона жениха приезжает к родителям сватать невесту. Они обмениваются подарками — а именно богато наполненными сумками, что называется «коржын», пожеланиями, после чего проходит обряд «сырға салу» — будущая свекровь наденет невесте золотые серьги. Далее мы будем готовиться к проводам — «кыз узату», а родные жениха — к большой свадьбе.

Несмотря на то, что мы с Хасаном давно в разводе, гостей должны принимать вместе. Поэтому мне пришлось переступить через себя и позвонить ему.

— Ты уже думала, где проведёшь? — спрашивает он.

— В доме. Место позволяет. Можно расставить столы на лужайке, если погода будет хорошая. Если нет, то зал и столовая позволяют всех разместить.

— От меня что требуется? — он чуть подаётся вперёд.

— Я хотела спросить, кого ты будешь звать со своей стороны? Мама Алишера сказала, что от них будет пятнадцать человек. Значит, и с нашей надо столько же, плюс-минус.

Хасан задумывается. Смотрит куда-то в сторону, прикидывает.

— Я подумаю. Брат, конечно, будет. С женой. Тёти и дяди, — он переводит взгляд на меня. — А кто с твоей стороны?

— Мама, — начинаю перечислять. — Сестра с мужем. Тётя с дядей. Двоюродные сёстры. Юля, конечно. Ещё…

— А отец? — перебивает он.

Я замираю. Ах да, он же не знает.

— Папа умер четыре года назад.

У Хасана округляются глаза.

— Как? — выдыхает он. — Айла, я… я не знал.

— Не перенёс операцию на сердце, — говорю я спокойно, потому что эту боль я уже пережила. — Скончался в реанимации.

Хасан молчит. Я вижу, как он пытается переварить эту информацию и как меняется его лицо.

— Мне… я… — он запинается. — Иманды болсын*.

— Спасибо, — киваю я.

— Я не помню, — говорит он тихо. — Совсем не помню.

— Ты приезжал на похороны, — отвечаю я. — Спасибо тебе за это. Я тогда не ждала, что ты придёшь, но ты пришёл. Помянул отца.

Хасан хмурится, пытаясь вспомнить. Я вижу это напряжение на его лице, эту попытку пробиться сквозь туман в голове.

— Итак, — возвращаю я разговор в нужное русло, — мы планируем провести кудалык в субботу через две недели. Сторона Алишера ждёт своего «бас куда» — старшего брата его отца. Он сейчас не в стране, а они его очень уважают и не хотят приезжать без него. Но это нам на руку, есть время подготовиться, всё закупить.

— Хорошо. Я тебя понял. — Он делает паузу. — Я возьму расходы на себя.

— Предлагаю расходы поделить. Нам ещё кыз узату делать, там тоже будут затраты.

— Айла, — он смотрит на меня с лёгкой усмешкой. — Ты всё такая же упрямая.

— Я реалистка, Хасан, — отвечаю твёрдо. — Я знаю, что у тебя дорогостоящая реабилитация. Маленький ребёнок, который требует внимания и денег. И ты сейчас не ведёшь дела полноценно.

Его лицо мрачнеет. В глазах появляется почти детская обида.

— Я не бедствую, спасибо, — говорит он угрюмо.

Вздыхаю, чувствуя, что мы свернули не туда.

— Не надо обижаться, — говорю я мягче. — Я просто констатирую факт. В любом случае, мы обговорили с кудаги (сватьей), что не хотим устраивать базар-вокзал. Всё будет в национальном стиле, с уважением к традициям, но без ненужных подарков. Никаких отрезов ткани, кожаных курток и костюмов, которые потом никто носить не будет. Чисто символически. Я думаю просто сделать конверты с деньгами и всё. Мама Алишера со мной согласилась.

— Как скажешь, — соглашается он. — Когда планируете узату?

— В конце июня.

— Ясно.

Он замолкает, задумчиво смотрит в окно и приходит в себя только тогда, когда официант ставит на стол чашку чая.

— Вот это и случилось.

Я не понимаю.

— Что?

Он переводит взгляд на меня.

— Помнишь, как мы говорили об этом? — спрашивает без улыбки. — Сидели на кухне в старом доме, пили чай, говорили о том, что время пролетит незаметно и в будущем наши девочки одна за другой покинут дом, а мы останемся вдвоём.

Я молчу, потому что помню каждое слово. Потому что совсем недавно сама вспоминала этот эпизод.

Хасан глядит на меня с тоской, запоздалой нежностью и сожалением. Протянув руку, он накрывает мою ладонь своей.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, теряемся во времени. Призраки прошлого должны оставаться в прошлом, поэтому я медленно, но решительно вытягиваю кисть.

— Я помню, — отзываюсь я тихо. — Жаль, что ты не помнишь всего остального.

Несмотря на то, что его снова больно задевают мои слова, я приказываю себе не жалеть его.

— Давай закончим с вопросами, — предлагаю я деловым тоном. — Мне нужно возвращаться на работу, — жестом зову официанта.

— Я оплачу, — останавливает он меня. — А по гостям скажу вечером. Расходы, как скажешь, давай поделим.

— Договорились.

Мы обсуждаем ещё пару деталей: время, меню, кто будет встречать гостей. Говорим сухо, по делу. Через десять минут я встаю.

— Мне пора.

Он тоже поднимается.

— Айла, — останавливает меня. — Спасибо, что позвонила.

— Я сделала это ради Медины. В любом случае, у нас ещё две девочки.

— Да, — соглашается он.

— Напиши мне, когда решишь. Пока.

Прохожу мимо него и иду к выходу, понимая, ощущая, что он провожает меня взглядом до самой двери. Но я так и не оборачиваюсь.

На улице солнце слепит глаза. Я дышу полной грудью и на секунду закрываю глаза.

— Всё хорошо, — шепчу я себе. — Ты справилась.

Завожу мотор и выезжаю со стоянки. В зеркале заднего вида мелькает ресторан, где остался Хасан. Я отгоняю мысли о его руке на моей ладони. О его глазах. О его голосе, который всё ещё задевает потайные уголки души.

Но это фантомные боли, а реальность совсем другая.

В моей жизни есть Арман, есть девочки и любимая работа. Есть планы, в которых нет Хасана. Даже если его память застряла где-то между нашими лучшими годами.

*«Иманды болсын — это казахское выражение соболезнования, используемое при известии о смерти человека. Буквально переводится как «пусть будет с верой» (или «пусть обретет иман»), что означает пожелание усопшему покоя, спасения души и защиты веры перед Всевышним.

Хасан

Сегодня я на том же месте в тот же час: под старым дубом, который укрывает меня от дождя.

Он начался внезапно и безобидно, а теперь усилился и настойчиво барабанит по листьям надо мной. Они спасают, но не полностью, и капли всё равно находят лазейки, падают на голову, стекают за воротник пиджака.

Я специально уехал из офиса в обед, чтобы посмотреть на дочь. Снова попробовать поговорить, сделать ещё один шаг над пропастью, что зияет между нами.

Школьные двери резко распахиваются, и вскоре двор превращается в муравейник. Я всматриваюсь в каждое лицо, и сердце колотится неестественно быстро.

И вот я вижу её.

Алия выходит из школы вместе с той же девочкой, что и в прошлый раз. В одной руке у неё сиреневый зонт — яркое пятно в серой дождливой мгле. Волосы собраны в высокий хвост, рюкзак висит на одном плече, и она что-то оживлённо рассказывает подруге. Та смеётся.

Выйдя за ворота, они поворачивают направо. Туда же, куда и в прошлый раз.

Я иду за ними. Дождь тут же начинает хлестать по лицу, но я не замечаю. Иду за ними, стараясь не бежать, но и не отставать. В висках гулко стучит.

— Алия! — окликаю я.

Она резко останавливается и оборачивается. В её глазах вспыхивает негодование.

— Опять? — спрашивает она.

Я подхожу ближе.

— Снова, — отвечаю я.

Алия смотрит на меня несколько секунд, потом отдаёт зонт подруге. Та принимает его с удивлённым видом, переглядывается с Алией и отходит чуть в сторону, но не уходит. Ждёт.

Алия остаётся стоять под дождём. Волосы быстро намокают, хвост тяжелеет, по лицу стекают капли.

Я быстро снимаю пиджак, поднимаю его над её головой, укрывая от дождя.

— Простудишься, — говорю я.

Она дёргается, хочет отстраниться, но я упрямо держу пиджак. Дождь льёт как из ведра, рубашка намокает мгновенно, прилипает к телу. Но мне плевать.

— Не приходи сюда, — говорит она жёстко. — Зачем ты меня позоришь?

Понимаю, что это сказано от глубокой обиды. Поэтому держусь.

— Я не хотел тебя позорить или обидеть. Я просто хочу, чтобы ты со мной поговорила. Хочу проводить с тобой время, быть частью твоей жизни.

Алия буравит меня взглядом, который очень похож на взгляд Айлы. Надо же, глаза у неё мои, а смотрит, как мать.

— Поздно уже, — перекрикивает шум ливня. — Проводить время. Я выросла без тебя. Ты мне уже не нужен.

Эти слова бьют и обжигают сильнее молнии. Если бы сейчас она попала в меня, я бы сгорел. Я пытался понять и вспомнить, как я мог быть с ней так жесток, но ничего не получилось.

— Я знаю, что опоздал, не был рядом, и ты меня ненавидишь. Имеешь право.

Она смотрит в упор, прожигая теми же глазами, как у её дракона.

— Но я всё равно буду приходить, — продолжаю я. — Буду ждать тебя у школы, где угодно буду ждать, пока ты сдашься.

Её губы дрожат от холода, после чего она гордо вскидывает подбородок и отвечает:

— Мне всё равно.

Подняв руку, она сносит мой пиджак, который падает на землю, и возвращается к подруге, и они быстрым шагом идут по улице. Я задыхаюсь, воздух не поступает в лёгкие, а грудную клетку больно сдавливает.

Дождь заканчивается как-то слишком резко, и сквозь плотные облака прорезаются солнечные лучи. Я иду совсем в другую сторону, достаю из кармана телефон, чтобы вызвать такси, но вижу пять пропущенных от Сауле. В последние дни мы почти не созванивались, она отправляет мне фотографии и видео сына, я отправляю короткие реакции.

Перезваниваю ей, и она берёт очень быстро:

— Хасан, наконец-то, — взволнованно начинает.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? У Омара ветрянка, он плачет, зовёт тебя.

Я медлю, не понимая, что сейчас творится внутри. У меня нет тревоги за мальчика, нет отцовской нежности, какую я испытываю, думая о дочерях. Но я должен идти к нему.

— Да, хорошо, я буду.

Юра прибьёт меня. Он и так входит в моё положение как партнёр, помогает восстановить пробелы в работе, не давит. А я сейчас нагло пропускаю работу, снова копаясь в себе. Тот Хасан, которым я был до аварии, — совсем другой человек. Я был жёстким и строгим с коллегами, тогда как Юра был мягче. Я задерживался в офисе допоздна и требовал этого от других, если у нас «горело». Я не позволял себе раскисать, болеть, пропускать.

Сейчас я совершенно себя не узнаю. Я потерян и не найден.

Такси останавливается у знакомого таунхауса. Поблагодарив водителя, выхожу, поднимаюсь по лестнице, нажимаю звонок. Рубашка и брюки липнут к телу, волосы более или менее подсохли.

Дверь открывается почти сразу. Сауле стоит на пороге в летнем платье, немного уставшая, с собранными в хвост волосами. Её взгляд скользит по моей мокрой одежде и прилипшим ко лбу волосам.

— Ты попал под дождь?

— Да, — киваю коротко. — Где Омар?

— Он уснул, — она отступает, впуская меня. — Минут десять назад. Так ждал тебя, бедняжка. Всё к окну подбегал, спрашивал, когда папа придёт. Но потом попросил мультик и уснул под него, представляешь?

Я захожу в холл и разуваюсь.

— Ты можешь подождать, пока он проснётся, — Сауле смотрит на меня с надеждой. — Он будет так рад тебя увидеть.

— Да, — соглашаюсь. — Подожду.

Сауле выдыхает с облегчением.

— Я принесу тебе твою одежду. У тебя здесь много осталось. Если хочешь, можешь сходить в душ. Согреешься. А я сделаю горячий чай.

Она очень старается мне угодить, несмотря на то, что сама устала. И странно, что не позвонила мне ещё вчера, когда у Омара поднялась температура.

— Ты права. Мне бы в душ. Куда идти?

— Пойдём, я покажу.

Мы поднимаемся наверх. Сауле останавливается перед дверью в спальню. Открывает её, пропускает меня вперёд.

— Это спальня, — говорит она. — Я пока вытащу твои домашние вещи из гардероба.

Я захожу и осматриваюсь. Комната светлая, в мягких бежевых тонах. Большая кровать с высоким изголовьем, застеленная светлым покрывалом. Две прикроватные тумбочки, над которыми по обе стороны установлены настенные светильники. У окна — туалетный столик с зеркалом, на котором аккуратно расставлена косметика Сауле. На стене напротив кровати висит большая плазма.

Сбоку от кровати — вход в гардеробную. А в стене напротив кровати ещё одна дверь — в ванную, судя по всему.

Я стою посреди этой комнаты и чувствую себя чужим. Здесь всё пахнет ею, её запахом, её присутствием. На тумбочке — наша фотография в рамке: я и Сауле вдвоём на фоне моря. Она смотрит в кадр, смеётся, я обнимаю её и целую в висок.

Это так странно. Фото излучает любовь, страсть, привязанность между нами, но ничего этого не ощущаю.

Сауле выносит вещи, протягивает их мне вместе с банным халатом. Она указывает на ванную и говорит, что сама будет на кухне. В этот раз не давит, ничего не требует, не кричит. На своей территории она, вероятно, чувствует себя увереннее.

Ванная просторная, стильная, с двумя раковинами и просторной душевой. Раздевшись и войдя внутрь, включаю кран и встаю под прямоугольную лейку. Горячая вода обжигает кожу, и это хорошо. Закрываю глаза, подставляю лицо под струи, пытаясь смыть с себя дурные мысли.

Внезапно по спине пробегает холодок. Я понимаю, что стеклянная дверь душевой открылась, впуская воздух из ванной. И только я хочу обернуться, как к моей спине прижимается обнажённое тело. Женские руки обвивают меня, ладони ложатся на грудь, пальцы скользят по мокрой коже. Я чувствую её дыхание на своей спине.

Сауле.

— Хасан, — шепчет она, прижимаясь сильнее, целуя кожу между лопаток. — Я не могу без тебя.

— Хасан, — повторяет моё имя тихо и губами касается моего плеча. — Помнишь, как ты любил меня? Как мы не могли оторваться друг от друга? Надышаться не могли, насытиться...

Её голос дрожит. В нём столько боли, столько мольбы, что на секунду мне становится её жаль.

— Ты говорил, что никогда никого не хотел так, как меня, — продолжает она, прижимаясь щекой к коже. — Помнишь? Мы любили заниматься сексом здесь, в душе. Ты прижимал меня к стене, и вода лилась на нас, а мы не могли остановиться...

Я стою неподвижно. Вода кажется уже обжигающе горячей. Я чувствую каждое прикосновение её губ к телу, каждое движение её пальцев на моей груди.

И вдруг что-то происходит.

В груди становится тесно. Каждый удар сердца отдаётся внизу тяжёлым, нарастающим напряжением. Эта реакция на Сауле поднялась внезапно, с самого дна. Будто тело узнаёт то, что разум начисто стёр.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

Она стоит передо мной и кажется маленькой, хрупкой. Волосы прилипли к щеке, по лицу бегут слёзы вперемешку с водой. Глаза с поволокой, тёмные, полные надежды и отчаяния.

— Хасан, — сдавленно шепчет она. — Пожалуйста... попробуй вспомнить. Попробуй почувствовать. Я твоя жена. Я…

Её руки скользят по моим плечам, шее, лицу. Она приподнимается на цыпочки и касается моих губ своими. Дрожащие, мягкие, солёные от слёз губы ищут отклика, а я, закрыв глаза, позволяю себе провалиться в это ощущение.

Может быть, если я позволю телу вспомнить, разум последует за ним?

Обвиваю руками её талию. Она вздрагивает от этого и всхлипывает.

— Любимый... — выдыхает мне в губы. — Да... пожалуйста...

Я отвечаю на поцелуй, потому что дико хочу найти то, что потерял. Хотя бы кусочек. Хотя бы тень того человека, которым я был.

Пар сгущается вокруг нас. Остановившись, мы смотрим друг на друга, и я ищу ответы, копаясь в себе, в своих чувствах. Её ладонь плывёт вниз по животу. Она не отводит взгляда, когда пальцами обхватывает мой член.

Вздрагиваю. Тело откликается рефлекторно. Сауле видит это, и в её глазах вспыхивает торжество и облегчение. Она продолжает медленно двигать рукой вверх и вниз.

— Ты помнишь, Хасан? — бормочет она. — Как я касалась тебя? Как ты сходил с ума от моих рук?

Я закрываю глаза на секунду, но не вижу ничего. Никаких отголосков, только её реальные прикосновения. В порыве притягиваю её ближе, чувствуя, как острые соски касаются тела. Она стонет, дышит прерывисто, поднимает голову, ищет мои губы.

Я сам целую её, погружаясь языком в её рот. Тонкие пальцы продолжают активно двигаться вдоль плоти, и тело откликается предательски сильно.

Провожу рукой по её спине и, добравшись до ягодицы, сжимаю её, вдавливая пальцы в кожу. Она выдыхает мне в рот:

— Да, Хасан. Вот так...

Я открываю глаза и смотрю на неё — мокрую, разгорячённую, с припухшими от поцелуев губами, с безумным блеском в глазах. Она готова отдать мне всё, как делала, наверное, тысячи раз за эти семь лет.

И вдруг меня накрывает. На голову словно ушат ледяной воды выливают.

Я не могу дать ей сейчас ничего — ни любви, ни нежности, ни ласки.

Во мне сейчас только похоть, физиологическое желание избавиться от напряжения и разрядиться.

Сауле сразу же видит перемену во мне и останавливается.

— Что не так? Что?

Беру её за запястье и мягко, но твёрдо убираю её руку.

— Выйди, — прошу твёрдо.

— Нет, Хасан, пожалуйста...

— Выйди, — повторяю я.

Лицо моей жены искажается, она плачет сильнее, открывает рот, но тут же зажимает его ладонью. Просто стоит, дрожа, глядя на меня с болью и злостью.

— Сауле, — говорю я тихо. — Я не чувствую к тебе ничего. Понимаешь? Я пытался, но... ничего.

Она всхлипывает, закрывает лицо руками, а потом резко разворачивается и выбегает из душа, хлопнув дверью.

Я остаюсь один, прислоняюсь спиной к прохладному кафелю и поднимаю голову вверх. Стучу кулаком по плитке изо всех сил, отчётливо понимая, что я люблю Айлу. И мои чувства к ней остановили меня от ошибки. Я люблю её, я не могу без неё. Она нужна мне, как воздух. Наша семья мне нужна.

Выйдя из душа, накручиваю полотенце на бёдра. В отражении запотевшего зеркала — чужое лицо. Снова себя не узнаю, снова устал от собственных мыслей, неопределённости и непонимания.

В спальне на кровати аккуратно сложены мои вещи. Натягиваю футболку, спортивные штаны и выхожу из комнаты. Проходя мимо запертой двери, вдруг слышу голос Сауле. Она плачет и говорит быстро, захлёбываясь.

— Я уже не могу, — доносится до меня её голос. Рыдания, пауза. — Я не знаю, что делать. Мало того, что он забыл меня и сына, так он даже не хочет меня. Что бы я ни делала...

Внимательно прислушиваюсь, приложив ухо к двери.

— Он стал таким холодным. Таким чужим. Как тогда, до аварии... Господи! Только бы он не вспомнил, как и из-за чего мы ругались в тот вечер, когда он уехал. Я знаю, знаю... Я стараюсь быть нежной, но он меня отталкивает. И бежит к этой. К своей бывшей.

Пауза. Видимо, собеседница что-то ей говорит.

— Я готова убить её, — вдруг выдаёт Сауле. — Клянусь тебе, я готова уже убить Айлу.

От её признания меня накрывает гнев. Я дёргаю ручку, но она заперта.

— Сауле! — ору я, колотя кулаком по двери. — Открой! Открой!

Внутри тишина. Потом всхлип, телефон, видимо, падает, глухо ударяясь об пол. Слышны торопливые шаги.

Девочки и мальчики, не хочу вас оставлять завтра без главы в такой момент. Поэтому решила разделить написанную уже главу на две части. Одну — небольшую — почитаем завтра. Вторую — в понедельник. Все они от Хасана, а уже во вторник вернемся к главам от Айлы. Но как вы уже поняли, у нас здесь два главных героя)))

Кстати, я сделала видео-арт по этой главе и он в моем ТГ канале "Лия Султан. Истории о любви"

Сауле открывает дверь и испуганно вскидывает на меня затравленный, воспалённый взгляд. Жена паникует, зная, что отступать некуда. Щёки мокрые от слёз, губы дрожат.

— Ты подслушивал? — выдыхает она.

Я не отвечаю. Смотрю на неё и дышу глубоко. Ноздри как у быка перед схваткой раздуваются, пульс бьет в висках набатом.

— С кем ты разговаривала?

Она отшатывается, но берёт себя в руки. На секунду в глазах мелькает страх, потом упрямство.

— Я… с мамой, — попятившись назад, скрещивает руки на груди, словно защищается. — Ты не можешь вот так врываться…

— Я слышал, что ты сказала, — шагаю на неё. — Ты сказала, что готова убить её.

Сауле кусает губы до крови и вскидывает подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Это просто слова, Хасан. Я расстроена. Я...

— Это не просто слова, — перебиваю я. — Если ты хоть пальцем её тронешь, если с ней или с моими девочками что-то случится, я за себя не отвечаю. Мне терять уже нечего.

Её последние надежды рушатся на моих глазах. Я вижу, как в ней что-то гаснет. То, что ещё оставалось между нами — иллюзия семьи, иллюзия будущего, — разбивается вдребезги.

— Ты... ты правда меня не любишь? — шепчет она. Голос ломается. — Совсем?

Вопрос звучит почти по-детски. Вспоминаю. что у нас с ней приличная разница в возрасте и сам себя спрашиваю: "Ну чего тебе тогда не хватоло? Почему?"

— Я ничего к тебе не чувствую, Сауле. Я пытался. Сегодня пытался. Но внутри пусто. Я хочу развод.

Слова падают между нами тяжёлыми камнями.

— Нет! — её зрачки расширяются. Она быстро мотает головой, как будто отгоняет кошмар. — Нет-нет. Я тебе его не дам.

— Ты не в том положении, чтобы что-то мне давать или не давать, — грозно нависаю над ней. Меня должны были бы тронуть её слёзы, но в душе всё выжжено. — Я знал, что до аварии у нас всё ухудшилось, но сейчас ты это подтвердила, хотя врала, что всё было хорошо.

Пальцами поднимаю её подбородок и заставляю посмотреть на себя несмотря на ее сопротивление.

— Что было между нами перед аварией?

— Ни… ничего, — сглотнула она. Ресницы дрожат, дыхание сбивается.

— Вот только сейчас не ври. Я, может, память потерял, но не слух. Из-за чего мы поругались и я уехал? — цежу сквозь зубы.

Но Сауле молчит. В её глазах — отчаяние и упрямое сопротивление. И я понимаю, что она не расколется, что её молчание — моё наказание. Да, так она наказывает меня за нелюбовь, за то, что отверг её.

— Я всё равно узнаю, — говорю жёстко, сильно сжав её предплечье.

— Удачи в этом, — её губы расплываются в кривой улыбке. — Ты же ничего не помнишь.

Туше! Ранит меня в самое больное место.

— Может, это и хорошо, — голос хрипит, — я не помню и не вспомню тебя.

Она мгновенно бледнеет. Не дождавшись ответа, разворачиваюсь и иду к двери. Надо уходить немедленно. Пока не наделал ещё больших глупостей. Сердце колотится, как после драки.

Внизу, уже у двери, слышу топот маленьких ног.

— Папа! — кричит Омар откуда-то сверху. — Папа, не уходи!

Я останавливаюсь. Пальцы застывают на ручке. Грудь будто сжимают тиски.

— Папа! — он бежит по лестнице, топает босыми пятками. — Я тебя так ждал!

Я закрываю глаза на секунду, потом оборачиваюсь. Омар стоит на нижней ступеньке, в пижаме, с белыми пятнышками на теле. Смотрит на меня снизу вверх с такой мольбой в глазах, что у меня разрывается сердце.

— Ты уходишь? Ты бросаешь меня?

— Я не бросаю тебя, малыш, — опускаюсь перед ним на колени. — Я приеду завтра. Обещаю.

— Нет! — он бросается ко мне, обнимает маленькими ручками. Его тело горячее, хрупкое. — Не уходи!

Я смотрю на этого маленького человечка, который любит меня просто за то, что я есть. Который не знает, что для меня он — чужой. Который верит мне, хотя я сам себе не верю.

Меня накрывает чувство вины перед ребенком, который ни в чем не виноват. Я подхватываю его на руки, а он прижимается ко мне, утыкается лицом в мою шею, цепляется, будто боится, что я исчезну.

— Хорошо, — шепчу я, закрывая глаза. — Хорошо, сынок. Я здесь. Я никуда не уйду.

Наверху, на лестнице, стоит Сауле и смотрит на нас с болью и отчаянной надеждой, но я больше ей не верю.

Столкнувшись с ней взглядами, говорю:

— Я останусь до вечера. Ради него.

Она молча кивает и уходит в комнату.

Я же стою посреди холла с сыном на руках. Наверное, это и есть мой ад. Я заслужил его. Каждую его минуту. Каждую секунду.

Закрыв глаза, делаю глубокий вдох, пытаясь удержать себя от распада.

— Пойдём, — говорю Омару.

Омар поднимает голову и улыбается искренне и радостно — так, как могут только невинные дети. Толлько мне от этой улыбки становится еще больнее.

Дорогие, это часть большой главы от Хасана. В понедельник почитаем продолжение.

Вечереет. Сижу на полу в детской, окружённый игрушечными динозаврами, и смотрю, как Омар расставляет их и что-то бормочет, разыгрывая битву, попутно комментируя действия каждого зверя. Иногда сын поднимает на меня глаза, проверяя, смотрю ли я. Я киваю, улыбаюсь, но не ощущаю с ним эмоциональной связи.

— А этот тираннозавр — папа, — говорит Омар, ставя большую фигурку в центр поля боя. — Он самый сильный.

— Да, — отвечаю на автомате.

В восемь приходит Сауле, останавливается в дверях детской, смотрит на нас. Она уже не плачет, лицо застывшее, глаза пустые.

— Омар, пора спать, — заявляет она.

— Но я с папой! — малыш протестует.

— Омар, маму надо слушаться.

Омар неохотно встаёт, подходит ко мне, чмокает в щёку.

— Ты не уйдёшь, пока я сплю? — косится с подозрением.

— Не уйду.

— Почисти пока зубы, — просит его Сауле.

Он убегает. Мать провожает его взглядом, потом переводит глаза на меня. Мы молчим. Говорить не о чем. Всё уже сказано.

— Я уеду, когда он уснёт.

Она кивает и уходит.

Через несколько минут я захожу в комнату Омара, где задёрнуты шторы и горит ночник. Сын уже в кровати, глаза слипаются, но он борется из последних сил.

— Папа, — шепчет он, протягивая руку. — Посиди со мной.

Я сажусь на край кровати, беру его маленькую ладошку в свою. Он сжимает мои пальцы и почти сразу проваливается в сон. Дыхание становится ровным, глубоким.

Сижу так несколько минут, изучая его лицо, пятнышки от ветрянки, густые чёрные волосы. Я пытаюсь его полюбить, как люблю Медину, Руфину и Алию. Но это невероятно сложно.

Осторожно высвобождаю руку и встаю. Выхожу из комнаты, стараясь не скрипеть дверью.

Внизу никого. Сауле, видимо, у себя. Я беру куртку, выхожу на улицу, заказываю такси и жду машину, которая, судя по информации, приедет через две минуты. Так, впрочем, и происходит.

В салоне я откидываюсь на сиденье и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мысли скачут, голову словно ремнём обвили, в висках тянет. День такой длинный, сумбурный, а на душе так муторно и тяжело.

Айла.

Имя вспыхивает в голове, и в душе шевелится чувство.

Я смотрел на Сауле обнажённую, прикасался к ней, целовал — и ничего. Пустота. А стоит вспомнить Айлу, как сердце начинает биться быстрее, хотя я знаю, что она не моя. Никогда больше не будет моей.

— Мы можем поменять точку? — вдруг спрашиваю.

Водитель, молодой парень, смотрит в зеркало заднего вида.

— В приложении можно.

Достав телефон, открываю приложение. Пальцы замирают над экраном. Хочу сейчас поехать в тот дом, где мы жили. Где я был счастлив. Я знаю, что не должен, что это безумие. Но это сильнее меня. Водитель рассказывает, куда зайти и на какую кнопку нажать. В этот момент я похож на слепого котёнка — неуверенного и дезориентированного.

— Поменял, — говорю я, и парень тянется к планшету на подставке, где высвечивается маршрут.

Через сорок минут такси останавливается у знакомых ворот. Оказавшись на улице, осматриваюсь: тихо, все сидят по домам, вокруг ни души, только фонари освещают дорогу.

У меня нет ключей от калитки, и в голову приходит мысль позвонить Руфине. Но, взглянув на циферблат домофона, задумываюсь: а знаю ли я код? Помню ли?

Рука тянется к кнопкам. Пальцы двигаются на автомате.

Два. Четыре. Ноль. Семь.

Звонкий щелчок разрезает тишину.

Калитка подаётся. Я толкаю её и захожу во двор, иду по дорожке, вымощенной серо-красной плиткой, которую мы выбирали вместе с Айлой на строительном рынке, спорили, какой оттенок лучше.

Неспешно шагаю, вглядываясь в освещённые фонарями силуэты деревьев в саду. Там яблони, на которых настояла Айла. На ветках уже натянут гамак. Тот самый, широкий, полосатый, в котором я любил валяться с книгой в выходные, пока Айла возилась на кухне, а девочки носились по двору. Иногда она приносила мне лимонад, садилась на плетёное кресло рядом, и мы болтали ни о чём. Просто были рядом.

Я подхожу ближе к дому. Слева, у забора, — качели. Медина любила раскачиваться высоко-высоко, а Алия визжала от восторга и страха одновременно, а Руфина важно качалась, держа в руках книгу.

Призраки прошлого оживают в моей голове. Как я мог всё это потерять?

Я смотрю на дом. Свет горит в окне наверху и внизу, на кухне. За занавесками мелькают тени.

Подойдя ближе, заглядываю и вижу Айлу, которая стоит у посудомоечной машины, загружает тарелки. На ней лёгкое платье. Волосы собраны в небрежный пучок. Она двигается плавно, устало, но в каждом жесте — та самая грация, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание.

И вдруг за её спиной появляется он — мужчина с фотографий, Арман.

Он подходит к Айле сзади, и, когда она выпрямляется, закрыв дверцу посудомойки, он обнимает её. Вздрагиваю, когда он прижимает её к себе, кладёт руки ей на живот, губами касается щеки.

Айла замирает на секунду, потом улыбается. Откидывает голову ему на грудь, подставляя шею для поцелуя, потом поворачивается к нему, обвивает руками его шею, и они целуются.

У меня внутри всё обрывается.

Вот оно. То, что я заслужил. То, что получил за свои ошибки. Она больше не моя. Никогда не будет моей.

Они отрываются друг от друга. Айла что-то говорит ему, улыбается, поправляет выбившуюся прядь. И вдруг поворачивает голову к окну.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах сначала непонимание, потом — настоящий ужас. Она отпрыгивает от Армана, вжимает пальцы в край столешницы и кладёт ладонь к груди. Губы шевелятся, но я не слышу слов. Да и не надо.

Арман мгновенно реагирует, поворачивается к окну, пытаясь понять, что её напугало. Он ещё не видит меня в темноте.

А я стою на месте, не в силах сделать шаг назад.

В груди ледяная пустота и дикая, разрывающая боль. Я хотел увидеть её. Я увидел.

Но лучше бы я ослеп.

— Дочка точно не рассердится, что я поставил машину на её место в гараже? — спрашивает Арман, когда я ставлю тарелки на решётку посудомоечной машинки. — Не переживай. Она, кстати, скоро будет, вот и поменяетесь местами.

Слышу, как он встаёт из-за стола и подходит ближе. Слегка напрягаюсь, и приятно щекочет за рёбрами. Мне кажется, он стал ближе ко мне и к девочкам, которые уже воспринимают его всерьёз. Мы перешли на новый этап отношений с ужинами у меня дома и приятными разговорами за столом.

— Отлично. Так и сделаем.

Закрываю дверцу посудомойки, выпрямляюсь и чувствую его руки на своей талии.

— Устала? — шепчет Арман мне в ухо, прижимаясь грудью к моей спине.

Я откидываюсь назад, позволяя себе расслабиться в его объятиях.

— Есть немного, — улыбаюсь я. — Но день хороший.

Он целует меня в щёку, потом в шею — щекотно, приятно, сладко.

— Ты сегодня особенно красивая, — бормочет он. — Я смотрю на тебя и не могу налюбоваться.

Я смеюсь тихо, поворачиваюсь к нему, обвиваю руками шею, прижимаюсь к нему.

— Ты меня балуешь своими комплиментами, — говорю я.

— Ты заслуживаешь.

Мы целуемся медленно, спокойно и даже целомудренно, потому что помним, что на втором этаже сидит Алия.

Я отрываюсь от него первой, поправляю выбившуюся прядь, закладываю за ухо. Поворачиваюсь к окну и в ужасе вскрикиваю.

Там, в темноте, стоит человек.

Я не вижу лица, только силуэт. Но что-то в этом силуэте — в том, как он стоит, как напряжены плечи, как блестят глаза, — заставляет сердце ухнуть с высоты.

— Что? — Арман мгновенно напрягается и поворачивается к окну. — Кто там?

Это Хасан. Я, конечно, узнаю его из тысячи даже таким. Он просто стоит и смотрит на нас, а меня трясёт то ли от страха, то ли от злости — не могу...

— Это Хасан, — выдыхаю я. — Бывший муж.

Арман делает шаг к двери, но я перехватываю его руку.

— Нет, подожди. Я сама.

Он хмурится, но позволяет мне перехватить инициативу, понимая, что это не его война. Я выбегаю из кухни в холл, а оттуда сразу на улицу. Ступаю босыми ногами по холодному полу на террасе.

— Хасан! — голос срывается. — Как ты попал сюда?

Он стоит всё там же, не приближаясь. Даже в темноте, при свете фонарей, я вижу в его глазах боль. Такую глубокую и настоящую, что самой становится страшно. Я ведь помню, как он уходил от меня, из этого дома, из нашей семьи. Помню пустые глаза, в которых уже не было любви. Но сейчас он смотрит по-другому.

— Я набрал код.

— Ты помнишь его? — я задыхаюсь, не понимая. — А, ну да, наверное, ты помнишь. Мы же его не меняли за эти годы.

Его молчание, затравленный взгляд уже не столько пугает, сколько тяготит.

— Прости, — произносит, наконец, хрипло. — Я не должен был приходить. Я... я не знаю, зачем я здесь.

Он проводит рукой по лицу.

— Я просто ехал домой и вдруг понял, что там — не мой дом. Меня потянуло сюда, к тебе. Я думал, что смогу здесь что-то восстановить.

— И как? — сглатываю болючий ком. — Получилось?

— Ну, как тебе сказать, — тяжело пожимает плечами. — Я вспомнил, как мы выбирали плитку во двор. Качели, гамак. Ты по воскресеньям готовила пироги и манты. Или плов.

Мои глаза наполняются слезами. Нос щекочет от них, и я пытаюсь сдержать их, сильнее сжав челюсти и закрывшись от него, скрестив руки и обняв себя за плечи.

— Мама, что за крики? — на улицу выбегает Алия и встаёт рядом со мной. — Папа? Что ты здесь делаешь?

Всё внимание Хасана теперь сосредоточено на дочери. Он горько усмехается, опустив и быстро подняв голову.

— Ну хватит. Ты приходишь в школу, теперь сюда, — дочка возмущена.

— Ты приходишь к ней в школу? — перевожу взгляд с неё на Хасана.

— Да, — не отрицает. — Я пытаюсь наладить отношения.

Мне нечего возразить на это. Он имеет право, ведь он отец.

— Ты ничего ему на это не скажешь? — воинственно спрашивает Алиюша.

— Нет, — опускаю глаза. — Несмотря ни на что, я считаю, вам надо нормально поговорить. Алия, он — твой папа.

— Нет! — резко отрезает она. — Нет!

Она убегает в дом, а на крыльце появляется Арман. Он не вмешивается, не подходит, просто стоит, готовый прийти на помощь, если понадобится.

Хасан смотрит на него, потом снова на меня. Я жду, что он сейчас нагрубит, скажет, что в его доме — чужой мужчина, но этого не происходит.

— Береги её, — говорит он громко, обращаясь к Арману. — Она... особенная. Она заслуживает всего самого лучшего.

— Хасан, не надо, — смахиваю слёзы ладонью.

— Прости меня, Айла, — говорит он. — За всё. Я знаю, что слова ничего не значат. Но я хочу, чтобы ты знала: если бы я мог вернуть время назад, я бы всё сделал иначе. Я бы выбрал тебя. Каждый день выбирал бы тебя.

Он молча разворачивается и идёт к калитке. Я не бегу за ним — ноги не двигаются, но чувствую за спиной Армана, который ласково касается моего плеча.

Ворота автоматически отъезжают, и Хасан останавливается, ослеплённый светом фар. Он поднимает руку, прикрывая глаза. Во двор заезжает машина Руфины, но, увидев отца, она тормозит и выбегает на улицу.

— Папа! — оказавшись рядом с ним, дочь обнимает его и смотрит на нас с Арманом. Выражение её лица меняется, она впервые не одобряет то, что видит.

Я не слышу, что она говорит Хасану, но он подходит к машине, открывает дверь и бросает на меня последний взгляд. Руфина садится за руль и сдаёт назад.

Гул мотора стихает, когда она выезжает и скрывается в ночи. Ворота автоматически закрываются.

— Айла! — окликает меня Арман. — Я тоже поеду.

— Да, хорошо, — шепчу сдавленно, поворачиваюсь к нему и обнимаю. Он услышал то, чего не должен был слышать. Всё снова идёт наперекосяк.

Девочки, завтра будет глава

— Надо было в городе купить, — сетую я, когда мы с сестрой движемся, как черепахи, в пробке на Северном кольце. — Я сохранила в инстаграме (соцсеть, запрещенная на территории РФ) пару магазинов «Всё для тоя», там и корзины, и подарки можно взять.

Айгуль, которую я называю коротко «Айка», за рулём. Бросив на меня беглый взгляд, усмехается:

— А ты снобка, однако. В этих магазинах всё втридорога, а я знаю места, где подешевле, ещё и сторгуемся. Всё-таки я двоих сыновей женила, а там, знаешь, похлеще растраты.

Моей старшей сестре 53. Она тоже рано вышла замуж, и у неё два сына и дочка на два года старше Алии. Её невестки будут участвовать в обряде «Сырга салу». По нашей традиции девушку выводят под руки две женге, то есть снохи с её стороны — жёны братьев.

— Ой, мои девочки так обрадовались, что будут Медину выводить. Я им сказала, чтоб меня не подводили.

— Они тебя боятся, — смеюсь я, пока Айгуль перестраивается.

— Да пропусти ты меня, а? — говорит она непонятно кому. — Ну давай-давай. Посигналь мне ещё. Бай нашёлся тут.

Айка — моя полная противоположность, как, например, непохожи между собой Медина, Руфина и Алия. Сестра бойкая, активная, за словом в карман не лезет и всю семью держит в своих руках.

— Они меня уважают, — хмыкает Айгуль. — Я мировая енешка (свекровушка). Я сразу их отделила, потому что не надо мне этого счастья — жить с ними, слушать, как они срутся, мирятся и ахаются. Пусть делают это у себя дома, а ко мне по воскресеньям приезжают, внуков привозят.

— Сейчас ты скажешь, что мировая ажешка (бабуля).

— Не так, что ли? — снова смотрит на меня и подмигивает. — А что мы обо мне да обо мне? У меня жизнь не такая интересная, как у некоторых.

— А я что? — пожимаю плечами. — Я ничего.

— Итак, мы увидим Хасанчика на кудалыке. Без его мадамы, надеюсь? — Айгуль сказала, что на моём месте она бы не только ей дала леща, но и глаза бы выцарапала за то, что на Алиюшу полезла.

— Руфина сказала, он подал на развод.

— Ого! — старшая сестра снова кому-то посигналила и выругалась. — А что так?

— Не знаю, — дёргаю плечом. — Наверное, потому что не помнит её.

— А сын?

— Он видится с ним, но в доме не остаётся.

— Чёрт, — цокает она и качает головой. — А эта токалка неплохо устроилась. Он купил таунхаус по Аскарова. Ты хоть понимаешь, сколько они там стоят? И всё это останется ей. Обидненько.

— Ну она не токалка. Она его официальная жена.

— И поэтому она не даст ему развод, помяни моё слово. Тоже мне цаца — от такого отказаться. Она прицепится к нему, как пиявка. Вот как тогда, когда она его из семьи увела.

— Он же не телёнок на верёвочке, чтобы его уводить, — фыркаю. — Хасан ушёл осознанно, всё просчитав.

— Только теперь этот осознанный приходит пастись на старый луг. А когда-то ему казалось, что где-то в другом месте трава зеленее и сочнее, а из вымени положе течет молоко послаще.

— Фу!

— Подумай об этом.

А я не хочу об этом думать. Я вообще устала уже думать о нём и отбиваться от воспоминаний, которые так и лезут в голову. С меня хватит.

— Давай сменим тему, — прошу её.

Айка тяжело вздыхает и заезжает на свободное парковочное место.

— Мы приехали. Отсюда начнём. Не спеши сразу брать, поторгуемся.

И вот моя практичная сестра ведёт меня по барахольным рядам, точно зная, какой именно бутик нам нужен. Как только мы входим, женщина, сидящая в телефоне за столом, вдруг вскакивает:

— Айгуль тате, салеметсiзбе, — радостно здоровается с ней и кивает мне.

— Салем-салем, Гулечка. Вот привела к тебе сестру. Кудалык у неё, дочь замуж выдаёт. Что покажешь нового? — поймав мой взгляд, Айгуль снова мне подмигивает.

— Так, начнём с подарков, да? У нас новое поступление: платки, шапаны шикарные. Посмотрим? — радушно спрашивает продавщица.

— Давай, Гулечка, всё посмотрим, мы никуда не торопимся, — говорит ей сестра. — Суббота же.

— Мы с кудаги решили, что дарить одежду не будем, — пытаюсь возразить я, но сестра останавливает меня знаком.

— Так мы же не кожаные куртки и костюмы брать собираемся. Красивые шапаны всегда пригодятся. Сейчас это модно, все звезды носят. Даже Динара Сатжан.

— Ой, очень модно, — кивает Гуля. — Сейчас такие красивые, стильные делают для молодежи. Посмотрим?

— Посмотрим-посмотрим.

Шапан — это традиционная казахская верхняя одежда, длинный свободный халат, который носят поверх другой одежды. Он считается важной частью национального костюма и символом уважения, статуса и щедрости. Издревле их надевали на свадьбы, кудалыки, юбилеи. А почётным гостям шапан надевают в знак уважения.

Гуля подходит к противоположной стойке и снимает со штанги несколько вешалок с шапанами.

— Вот такие есть.

— Ух ты! Какие красивые, — провожу пальцами по красивой вышивке. — Девочкам бы взять. Руфине и Медине очень подойдут. Жаль, Алиюша не любит.

— Себе тоже возьми. Кстати, тебе бы платье на кудалык новое взять.

— А у меня есть, — снова встревает Гуля, — в национальном стиле, с орнаментами. И приталенные, и свободные. Но у вас фигура красивая, вам всё пойдёт.

— Да-да, — поддакивает сестра. — Давай, Гулечка, неси сначала приталенное. Сейчас мы тебя красиво оденем, что наш бывший күйеу балашка (зятёк) упадёт в обморок и снова память потеряет.

— Айка! — зыркаю на неё, цокнув.

— Молчу-молчу, — хихикает она и подает мне наряд на вешалке. — Вот посмотри, какая красота!

Хасан

В зале суда сегодня многолюдно. Помимо самих участников процесса присутствуют журналисты. Руфина говорила, что снимают для какого-то YouTube-канала. В воздухе витает напряжение, потому что начались судебные прения. Я сижу на последнем ряду, стараясь быть незаметным, и смотрю на свою дочь.

Руфина держится уверенно. На ней строгий тёмно-синий костюм, осанка идеальная. Она говорит спокойно, чётко, без лишних эмоций, как и подобает профессионалу. Я смотрю на неё и вижу себя. Те же жесты, та же манера подачи, та же способность держать аудиторию.

— Уважаемый суд, — говорит громко. — Мои доверители, молодая семья с маленьким ребёнком, продали единственную квартиру в Конаеве, добавили все свои сбережения и сбережения родителей, чтобы приобрести эту квартиру. Они действовали добросовестно, проверили все документы, заключили договор купли-продажи, зарегистрировали право собственности.

Она делает паузу, обводит взглядом зал.

— Ответчица же, получив деньги, заявляет, что стала жертвой мошенников. Но давайте посмотрим на факты. Она лично подписывала договор. Она лично получала деньги — расписка приобщена к делу. Она взяла эти деньги в присутствии нотариуса и передала ключи. Однако в назначенный срок из квартиры не выехала, заявив, что находилась под гипнозом, что опровергли специалисты.

Я слушаю и горжусь ею как юрист и как отец. Моя дочь. Моя кровь. Я не помню, как учил её, как она росла, но сейчас, глядя на Руфину, я понимаю: это моё наследие. То лучшее, что я оставил в этом мире.

Руфина продолжает речь, разбивая аргументы ответчицы один за другим. Она ссылается на статьи закона и элементарную логику. Я наблюдаю за реакцией судьи — пожилой женщины в мантии — и вижу, что она слушает внимательно, с интересом. Руфина её убеждает.

— Прошу уважаемый суд отказать в удовлетворении встречного иска о признании сделки недействительной и выселить ответчицу из квартиры, принадлежащей моим доверителям на законных основаниях.

Она заканчивает, слегка наклоняет голову и возвращается на своё место. Я едва сдерживаюсь, чтобы не зааплодировать.

Заседание заканчивается через полчаса. Судья объявляет перерыв до понедельника. Люди начинают расходиться, обсуждая услышанное.

Я выхожу в коридор, встаю у окна. Вижу, как Руфина разговаривает со своими клиентами. Те взволнованы и благодарны. Она что-то объясняет им, улыбается, кладёт руку на плечо девушке, успокаивает. Потом к ней подходит журналист и оператор, просят об интервью.

Наконец коридор опустел. Руфина оглядывается, замечает меня и идёт к окну.

— Спасибо, что пришёл, пап, — улыбается она, останавливаясь рядом.

— Я слушал тебя и гордился. Ты большая молодец. Серьёзно. Ты была лучше всех.

Она смущённо отводит взгляд, но улыбка становится шире.

— Это благодаря тебе, — тихо отвечает она. — Ты многому меня научил.

— Правда? — грустно усмехаюсь. — Жаль, я не помню.

Руфина смотрит на меня с теплотой, а я думаю о том, как жаль, что Алия не делает так. Как жаль, что я упустил её.

— Я же тебе говорила, — говорит она. — Я всегда хотела быть как ты. Помнишь?

Она протягивает руку и поправляет мои волосы. Совсем лёгкое движение, почти невесомое. Но от него так горько становится. Так делала Айла, а Руфина с детства видела это.

Дочь ловит мой взгляд и понимающе отстраняется.

— Пойдём, прогуляемся до машины. Я отвезу тебя.

— Да.

Мы выходим из здания суда. Весеннее солнце согревает асфальт, воздух свежий, пахнет зеленью и цветами. Вдоль тротуара тянутся клумбы с красными, жёлтыми и лиловыми тюльпанами.

Идём не спеша. Люди проходят мимо, сигналят машины, у кого-то играет музыка из открытого окна. Обычная городская жизнь.

— У нас стало больше машин, — замечаю я, глядя на плотный поток.

Руфина усмехается.

— Это китайцы.

Я не понимаю.

— В каком смысле?

— Ой, извини, — она легко касается моей руки. — Забыла, что ты… в общем, за последние пару лет китайский автопром заполонил наши дороги. Они стоят намного дешевле, автоцентры предлагают очень вкусные рассрочки. Но я, как и ты, люблю японцев.

— Вот это открытие, — качаю я головой и замолкаю.

Мысли невольно уходят в другое русло. В понедельник ещё одно занятие с нейропсихологом. Мы работаем уже несколько недель, пытаясь пробить эту проклятую стену в голове. Результаты скромные. Иногда всплывают обрывки, картинки, ощущения. Но целостной картины нет. И врач честно говорит: может никогда не быть.

— Пап, — Руфина вырывает меня из размышлений. — О чём думаешь?

Я вздыхаю.

— Да так… — и после паузы решаюсь: — Как мама? Как Алия?

Руфина смотрит на меня понимающе.

— Мама готовится к кудалыку. На выходные ездила с тётей на барахолку. Столько всего накупила, хотя говорила, что не хочет устраивать базар.

Я невольно хмыкаю. Представляю Айлу, которая с азартом выбирает всё для сватовства, спорит с сестрой, тащит пакеты. В моих воспоминаниях она осталась такой — хозяйственной, азартной, живой.

— Она опять сокрушалась, что забыла вызвать мастера, чтобы газон скосить, — произносит Руфина как бы между прочим. — И ещё душевая лейка в ванной на втором этаже протекает. Уже неделю капает, раздражает.

Я кошусь на дочь. Понимаю, что она не просто так это говорит.

— Ещё что-то надо починить?

— Да так, по мелочи, — Руфина пожимает плечами. — Я забыла, что она меня просила вызвать сантехника и электрика. У Алии розетка в комнате отошла. Она резко зарядку выдернула, и теперь болтается.

— Тогда надо быстрее вызвать, — говорю я серьёзно. — Это опасно.

Подходим к её серебристому «рафу». Она нажимает на брелок, машина моргает фарами, открывая двери.

— Да, завтра суббота, — говорит она, открыв дверь с водительской стороны. Я же стою с другой. — Но я сегодня остаюсь у подруги на девичник.

Она смотрит на меня многозначительно.

— Кстати, Алия вечером остаётся у тёти Айгуль. Они же очень дружат с Назерке.

— А Медина?

— А Медина завтра рано утром уезжает с Алишером на предсвадебную фотосессию.

Она смотрит на меня, и я всё понимаю. Завтра в доме никого, кроме Айлы, не будет.

— Садись, пап. Отвезу тебя.

Я сажусь на пассажирское сиденье. Руфина занимает место водителя, пристёгивается.

— Ты хороший адвокат, — снова хвалю её, глядя на дорогу. — Как говорится, наши дети будут лучше, чем мы.

— Посмотрим, — она заводит мотор. — Решение ещё не вынесли.

— Дело не в решении, — качаю я головой. — Дело в том, как ты работаешь.

Она молчит несколько секунд, потом тихо говорит:

— Спасибо, пап.

Айла

Утро принадлежит только мне.

Я стою под тёплыми струями воды уже полчаса, а может, и больше. Кажется, время течёт медленнее, вода смывает остатки сна, напряжение последних дней, мысли, которые не давали покоя ночью.

Я мою голову любимым шампунем с аргановым маслом — пальцы массируют кожу, пена стекает по плечам. Потом гель для душа с розмарином и мятой, который бодрит, прогоняет остатки сонливости. Я не спешу. Сегодня суббота, девочек нет дома, и я могу позволить себе никуда не торопиться.

Выключаю воду. Тянусь за полотенцем, заворачиваю волосы в тюрбан, как делаю всегда после душа. На ещё влажную кожу наношу миндальное масло — несколько капель на ладони, растираю, втираю массажными движениями. Руки скользят по телу, а я в который раз успокаиваю себя тем, что в сорок семь я всё ещё в хорошей форме. Да, годы берут своё, кожа уже не та, что в двадцать пять и даже тридцать пять, но я работаю над этим. Йога три раза в неделю, правильное питание, уход. Молодёжь сейчас называет это «базовым минимумом».

Подхожу к круглому зеркалу с подсветкой — лучшая покупка в ванную за последние годы. Оно даёт ровный, тёплый свет, который выгодно подчёркивает лицо, а не высвечивает каждый недостаток. Наношу молочко для умывания, смываю. Далее тонер, всего несколько капель сыворотки и, наконец, завершающий аккорд моего утреннего ритуала — увлажняющий крем.

Волосы ещё влажные под полотенцем, на мне длинный шёлковый халат. Раньше, лет десять назад, я носила короткие, едва прикрывающие бёдра комплекты. Теперь предпочитаю оставлять это молодым. В сорок семь хочется уюта и комфорта, да и соблазнять мне дома уже некого.

Я кручусь перед зеркалом, рассматривая лицо. Морщинки у глаз становятся чуть заметнее, но мне даже нравится — они придают взгляду глубину. Я улыбаюсь своему отражению.

— Неплохо, Айла, — хвалю себя. — Совсем неплохо.

Из окна в спальне доносится какой-то шум. Ритмичный, гудящий, настойчивый. Похоже на работу газонокосилки. Я не придаю значения, думая, что скорее всего, это сосед с утра пораньше начал косить. Молодец, что сказать. У меня всё никак руки не доходят. Заплатить ему, что ли, чтобы и у меня поработал. Нет, кудай сактасын (упаси Боже). У него жена жутко ревнивая. И придёт же в голову дурацкая мысль!

Выйдя из ванной в спальню, понимаю, что звук становится громче. Намного громче. Он доносится прямо под моими окнами.

Нахмурившись, подхожу к балконной двери, раздвигаю шторы и выхожу наружу.

И что я вижу? Внизу, на моём газоне, с моей газонокосилкой ходит Хасан.

Он толкает её перед собой, ровными полосами срезая траву. Солнце печёт, сегодня на удивление жаркий день для середины мая. Серая футболка на нём покрылась тёмными пятнами. Он не замечает меня, так как полностью сосредоточен на процессе.

Я же стою на балконе, сжимая перила и говоря себе: «Только не нервничай». Но что это ещё такое? Он совсем с ума сошёл? Врывается в мой двор, берёт мою косилку, хозяйничает, как у себя дома?

Резко разворачиваюсь и захожу в комнату. На ходу срываю с головы полотенце, мокрые волосы падают на плечи, капли стекают за воротник халата. Я сбегаю по лестнице, на секунду задерживаюсь, чтобы сунуть ноги в тапки, и вылетаю на крыльцо в тот самый момент, когда он поддевает низ футболки пальцами, быстро снимает её и вешает на тонкую перекладину на газонокосилке.

Сглатываю. Сто лет не видела его без одежды. И вот теперь смотрю на его подкачанные руки, спину, волосатую грудь. Живота нет. Кубиков тоже, но он подтянут. Руфи говорила, что занимается с реабилитологом после аварии, но до неё ходил в спортзал.

И надо же… по закону подлости Хасан поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются.

Я смотрю на него и вижу решимость, усталость… и внезапно того, каким он был семь-восемь лет назад. Он глядит на меня снова так же, как тогда на крыльце, когда увидел с Арманом.

Нельзя позволять умершим чувствам воскресать. Нельзя.

Спускаюсь с крыльца на газон. Трава под тапками мягкая, свежескошенная. Видимо, он уже успел половину сделать.

Хасан выключает газонокосилку. Гул смолкает, наступает тишина, только птицы поют где-то вдалеке.

— Что ты себе позволяешь? — прикрывая халат в районе груди, громко спрашиваю. — Ты не можешь вот так врываться и хозяйничать! Это мой дом!

Он смотрит на меня спокойно, хотя я вижу, как его взгляд скользнул по моему лицу к груди, которую я вовремя прикрыла.

— Я слышал, ты всё никак не вызовешь мастера, — отвечает он спокойно. — А у тебя гости на следующей неделе.

Я задыхаюсь от возмущения.

— Это тебя не касается, — стараюсь не кричать, но зудит страшно. — Это мой дом. Ты семь лет сюда не приходил, тебе было всё равно, как мы живём.

Хасан молчит. Стискивает зубы так, что я вижу, как двигаются желваки по коже. Отводит взгляд, смотрит в сторону, на яблони. Потом снова переводит взгляд на меня.

— Мне жаль, Айла, — произносит твёрдо. — Мне жаль, что все эти семь лет я был мудаком. А сейчас я просто хочу помочь. У тебя лейка в душе протекает, и у Алии в комнате розетка отошла. Я всё это могу сделать, поэтому пришёл сам. Потому что знаю: ты не попросишь. Никогда не попросишь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Потому что он прав. Я бы не попросила. Ни за что. Я и в последние годы нашей совместной жизни нудила, что он опять что-то забыл.

— Ты что-то об этом помнишь? Почему ты так говоришь? — выдавливаю я.

— Только то, что рассказали девочки, — вздыхает он. — Мы ругались в последнее время. Я забивал на домашние дела, хотя ты просила.

— Да, так и было. Ты забивал, — снова завожусь я. — Ты забивал на всё, Хасан! На ворота, которые не работали, на розетки, на бойлер, на меня, на детей! У тебя всегда были дела поважнее! Ты приходил домой, когда мы уже спали. Я тащила всё одна, а ты даже не замечал!

— Да, Айла, — парирует он. — Да. Я не всё помню, но вот таким я был, — разводит руками.

— И сейчас ты явился, думаешь, покосишь траву, починишь пару розеток — и всё? Всё будет хорошо? — мой голос срывается. От утренней радости не осталось и следа, потому что каждый раз, когда он появляется в моём пространстве, я тут же вспоминаю свою боль. — Ты хоть понимаешь, сколько раз хотела, чтобы ты просто обнял меня и спросил, как у меня дела, был тем мужчиной, за которого я выходила когда-то… который говорил: «Я всё решу»? А ты не решал. Ты просто ушёл к любовнице. Ты, ты…

Я не могу договорить. Ком в горле душит.

Хасан делает шаг ко мне. Потом ещё один.

— Айла, — его голос хриплый, надломленный. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я просто… я не могу иначе. Я не помню эти семь лет, но я помню тебя. Помню, как любил тебя. Помню, как мы были счастливы. И когда я смотрю на тебя сейчас…

— Не надо, — встряхиваю головой, отхожу назад, но он уже совсем близко.

— Я вижу ту самую женщину, которую потерял по собственной глупости. И я готов на всё, чтобы хоть как-то это искупить. Хоть траву косить, хоть розетки чинить, хоть под дождём под твоими окнами стоять.

— Хасан, прекрати…

Но он не слушает. Его руки ложатся на мои плечи, скользят вверх, и я чувствую тепло его ладоней на своих щеках. Он берёт моё лицо в руки, большие пальцы гладят щёки, и я внезапно перестаю сопротивляться, потому что этот жест я помню. Так он касался меня тысячи раз. В ссорах и в минуты нежности.

— Айла, — шепчет он. — Прости меня. За всё. Просто… прости.

И он целует меня.

Замираю на секунду, не веря, что это происходит, а потом во мне просыпается здравый смысл и ярость. Я бью его по плечам, по груди, по рукам — куда попаду.

— Пусти! — кричу я в его губы.

Но он не отпускает. Он целует меня снова и снова, и каждый поцелуй пробивает мою броню. Удары становятся всё слабее. Слёзы текут по щекам. Я не знаю, от чего — от злости, от боли, от этой проклятой нежности. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь. Сначала чтобы оттолкнуть, а потом я обнимаю его.

Хасан издаёт какой-то сдавленный рык, прижимает меня к себе так сильно, что становится трудно дышать. Он целует мои волосы, лоб, глаза, щёки, собирая губами мои слёзы.

— Айла, — шепчет он между поцелуями. — Айла, прости меня… Я люблю тебя… всегда любил…

Я стою в его объятиях на свежескошенной траве и плачу по семи годам одиночества, по обидам, по злости, по той женщине, которая когда-то безумно любила этого мужчину.

Я знаю, что это неправильно. Что у меня есть Арман, и я не должна позволять Хасану трогать себя.

Но сейчас, в его руках, я ничего не знаю. Я просто женщина, которая так долго ждала, что её обнимет тот самый, которого она любила всю свою сознательную жизнь.

И я позволяю себе эту минуту слабости. Всего одну минуту.

Хасан гладит меня по спине, по мокрым волосам, шепчет что-то бессвязное, ласковое. А я стою и слушаю его сердце.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я в его грудь.

— Знаю, — отвечает он.

— Я не прощу тебя.

— Знаю.

— И это ничего не меняет.

— Знаю, — целует в макушку и сжимает мои волосы в своей ладони. — Но ты сейчас в моих руках. Этого достаточно.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Зачем ты пришёл? — спрашиваю я тихо.

— Потому что не могу без тебя, — отвечает он просто. — Даже если никогда не вспомню эти семь лет. Даже если ты никогда не простишь. Я просто хочу быть рядом. Хотя бы косить твою траву.

Дорогие девочки! Поздравляю вас с наступающим праздником! Хочу пожелать вам счастья, здоровья, удачи и успехов, весны в сердце! Вы самые лучшие читательницы, о которых можно только мечтать. Благодарю вас от души! Пусть все будет хорошо, дорогие! И пусть ваши мужчины носят вас на руках!

Стоя перед зеркалом в спальне, придирчиво окидываю себя с ног до головы. Утренний дзен бездарно слит. Глаза покраснели, волосы растрепались и торчат в разные стороны. Шелковый халат, в котором я выбегала на улицу, пропах им.

— Черт, — говорю своему отражению, снимаю его и иду в ванную, где бросаю в корзину для белья.

После этого иду в гардеробную, достаю домашнее трикотажное платье изумрудного цвета. Мягкое, удобное, с толстыми лямками, по длине чуть выше щиколоток.

Натягиваю через голову, поправляю подол. Смотрю на себя еще раз. Лучше. Теперь надо собрать мокрые волосы, потом уложу их «Дайсоном».

Выхожу из спальни и слышу, как Хасан копошится в комнате Алиюши. Я же попросила Руфину вызвать «Мужа на час», чтобы починил все. Но она, видимо, поняла мою просьбу по-своему. Вернется — серьезно с ней поговорю.

Спустившись на кухню, сразу подхожу к плите и ставлю чайник. Пока закипает, достаю из холодильника вчерашний яблочный пирог с миндальными лепестками. Просто самой захотелось, и я заточила пару кусочков под турецкий сериал.

Режу пирог на аккуратные куски. Мысли крутятся вокруг того, что случилось на газоне. Его руки на моем лице, его губы, его близость. Мои слезы. То, как я обнимала его, хотя не должна была.

Аллах, что я творю?

Я отвлекаюсь от пирога и смотрю в окно. Картинки проносятся перед глазами так некстати, но я уже не в силах остановить это кино. Раньше, в нашей прошлой жизни, он тоже косил траву. Я иногда наблюдала за ним из окна кухни, вот отсюда, пока готовила или мыла посуду. Он ходил ровными рядами, сосредоточенный, серьезный. А потом я выносила ему лимонад с мятой и лимоном, который сама делала. Он пил, обнимал меня свободной рукой, целовал в макушку и говорил: «Спасибо, жаным».

Это было так давно. Но сейчас старый Хасан — тот, каким он был до ухода, — возвращается. И вместе с ним возвращается все то, по чему я скучала все эти годы. Наша красивая семья, наша любовь и даже наша молодость. Он ведь думает, что ему сорок один. Всего сорок один.

Я скучаю. По-настоящему, до боли скучаю по тем временам.

И это ужасно неправильно.

Вода закипает. Я завариваю черный чай с молоком, как он любит. Раньше я всегда знала, что ему нравится. Интересно, сейчас он пьет так же? Или Сауле приучила его к другому?

— Я закончил.

Голос прямо за спиной застает врасплох. Я вздрагиваю, чуть не пролив на себя кипяток. Резко оборачиваюсь.

Хасан стоит в дверях кухни. Футболки на нем нет, только джинсы, мокрые волосы зачесаны назад, видимо, успел ополоснуться в душе после ремонта.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я сжимаю край столешницы, Хасан стоит неподвижно, рисуя узоры на мне своим взглядом, в котором читается все то, от чего я пытаюсь убежать последние полчаса.

— Хорошо, — выдавливаю и киваю на стул. — Это твоя старая футболка. Из тех, что ты не забрал тогда. Та, в которой ты пришел, покрылась пятнами от пота. Надо постирать.

Хасан подходит, берет ее, надевает через голову. Простое движение, но я почему-то задерживаю взгляд на его спине, на том, как играют мышцы.

— Я починил душ в ванной, — поворачивается. — И закрутил розетку в комнате Алиюши. Может, еще что-то надо сделать?

— Нет, спасибо, — отвечаю коротко.

Его взгляд скользит по кухне, останавливается на столе, на пироге.

— Это твой яблочный пирог? — спрашивает он.

Я смотрю на пирог, потом на него.

— Да, я вчера готовила. Я заварила чай. Сама еще не завтракала.

— Можно мне кусок?

— Можно.

Мы садимся за стол. Я разливаю чай по кружкам — ему, себе. Он берет пирог, откусывает, и на его лице появляется то самое выражение удовольствия, которое я помню так хорошо.

Хасан всегда любил мою стряпню. Его казахская половина налегала на мясо, а узбекская — обожала плов и самсу. И никогда при этом не толстел. Гены, наверное.

— Все в доме изменилось, — замечает он, окинув взглядом кухню. — Новые обои, где-то новая мебель.

— Да, — киваю я. — Мне в какой-то момент захотелось перемен.

Он понимающе кивает. Ест дальше.

Пауза затягивается. Я чувствую, что надо что-то сказать, но слова не приходят.

— Сколько человек будет на кудалыке? — первым прерывает затянувшуюся паузу.

— Сорок — сорок пять, — отвечаю. — В столовой все должны поместиться.

— Давай я еще переведу деньги?

— Нет, — качаю головой. — Ты и так много перевел. У нас еще «узату» впереди.

Он снова молчит. Ест пирог, запивает чаем. А вот мне кусок в горло не лезет.

— Сейчас очень не хватает твоей еды, — признается он. — Ты всегда вкусно готовила.

Еда. Еще один якорь, который держит его в прошлом. Я помню, как он любил приходить на кухню, когда я готовила, заглядывать в кастрюли, воровать кусочки, облизывать венчик со сладкой массой, которая меньше чем за час превращалась в пирог. Помню его довольное лицо после ужина.

— Сейчас я позволяю себе расслабиться. Очень развита доставка еды. Ты можешь заказать на любой вкус.

Он качает головой.

— Домашнее — есть домашнее. Лучше тебя никто не готовит.

Я лишь горько усмехаюсь.

— Только семь лет назад ты перестал это ценить. И чаще приходил уже сытым.

Он замирает. Перестает жевать, медленно сглатывает. Ну что ж, я опять его больно уколола, а он… проглотил.

— Лучше бы я не семь лет забыл, — произносит тихо, — а меня на машине времени отправили бы на семь лет назад. Чтобы ничего из того, что ты сейчас говоришь, не было.

— Удобная позиция, — отвечаю я. — Только это было. И то, что ты сейчас починил мне лейку и розетку, не значит, что можно починить наши сломанные отношения. Это так не работает.

— А если у меня получится? — снова глаза в глаза. Взгляд тяжелый, пронзительный.

Я выдерживаю его, хотя внутри все дрожит.

— У меня другой мужчина, Хасан. Надежный, хороший, заботливый. Я не буду склеивать осколки. Я их давно выбросила.

Его челюсть напряжена, он расправляет плечи и уже не походит на того раздавленного мужчину, который только недавно стоял вечером под моим окном и просил Армана беречь меня. Интуиция подсказывает мне, что мои проблемы с ним только начинаются. Он не отстанет. Он явно что-то задумал.

Я глубоко и шумно вздыхаю.

— Я прошу тебя, не надо громких слов и томных взглядов. И, пожалуйста, на кудалыке веди себя сдержанно.

Он поднимает бровь.

— Я всегда сдержанный.

— Ты понимаешь, о чем я, — перебиваю я.

Он это никак не комментирует, только допивает чай, ставит кружку на стол.

— Спасибо за пирог и за чай. Мне пора.

Я киваю, встаю, провожаю его до двери. Он надевает обувь и на пороге оборачивается.

— До субботы, Айла.

Он выходит на улицу и захлопывает за собой дверь. Ну вот, началось. Впереди нас ждут общие заботы из-за свадьбы Медины, потому что традиционно любой той сопровождается дополнительными посиделками и подарками. Мы, как родители невесты, должны будем везде появляться вместе. Он этим непременно воспользуется.

Я зажмуриваюсь и тру ладонями лицо.

— Козел, — шепчу снова. — Старый козел. А я — старая дура.

Мягкие сумерки окутывают город, сад постепенно темнеет, и скоро нужно будет включить фонари. Из зала доносится смех и шепот Медины, говорящей по телефону с подругой. Рассказывает ей про фотосессию на маковом поле. Голос у нее звонкий, легкий, беззаботный. Я ведь тоже такой была и так же восторженно рассказывала подругам о Хасане. Алиюша закрылась у себя и рисует. Всегда рисует, когда хочет уйти от реальности. Но я знаю, что она даже не заметила, что розетка в ее комнате снова работает.

Я вновь на посту — стою у окна и смотрю во двор, попивая лимонад. Гипнотизирую ворота в надежде, что вот-вот они откроются и заедет «Тойота» Руфины.

Внутри все бурлит. Я стараюсь дышать ровно, уговариваю себя не накручивать, но предательская мысль уже засела в голове, пустила корни и разрастается, как сорняк: она будто меня предает. Медина слишком осторожна и нейтральна, Алия слишком зла, а Руфина всегда была ближе к отцу.

Я вспоминаю его сегодняшнее появление. Как он стоял на моем газоне, мокрый от пота, с этой дурацкой газонокосилкой. Как снял футболку, и я смотрела на него, как последняя дура. Как потом я кричала на него, а он меня поцеловал.

И вот, наконец, ворота отъезжают вправо, и средняя дочь заезжает во двор. Ставлю стакан на подоконник и наблюдаю за ней. Она едет в гараж, и я знаю, что на всё про всё уйдет минут пять, поэтому не спеша мою стакан под краном и ставлю его на сушилку.

Услышав, как щелкнула дверь, выхожу в холл. Руфина разувается и, заметив меня, поднимает голову.

Я смотрю на нее в упор, и она сразу тушуется.

— Мам? — натягивает улыбку. — Что с тобой? Почему ты на меня так смотришь?

Я медленно подхожу к ней.

— Пойдем в зал, поговорим.

Проходя мимо лестницы, зову Алию из комнаты. Медина, увидев мое строгое лицо, заканчивает телефонный разговор. Руфина садится рядом с ней, и мы ждем только Алию.

— А что случилось? Что за собрание? — спрашивает она, войдя в комнату.

— Садись, — указываю взглядом на место рядом со старшей сестрой.

Несколько секунд я просто молчу. Собираюсь с мыслями. Потом говорю:

— Сегодня утром приходил ваш отец.

Алия дергается, будто от удара током. Медина переглядывается и хмурится. Руфина смотрит на меня в упор, и в ее взгляде нет ни удивления, ни растерянности. Только спокойное ожидание.

— Он косил газон во дворе, пока я была в душе, — продолжаю я. — Спокойно вошел, по-хозяйски взял газонокосилку, не предупредив меня. Я вышла из душа и услышала шум. Откуда он узнал, что я собиралась заняться газоном? Откуда он узнал, что у нас проблема с душем, а у Алии в комнате сломалась розетка? Ее он, кстати, тоже починил.

— Что? — Алия подается вперед. — Он был в моей комнате?

— Был, — киваю.

Она сжимает кулаки, но молчит. Пока.

Медина оправдывается, как это всегда бывало, когда кто-то из них косячил, а собирала я всех:

— Я вообще ни при чем! Я ничего не говорила, честно! Я даже не знала, что он собирается...

Она замолкает под моим взглядом. Я перевожу его на Руфину.

— Да, — говорит она спокойно. — Это сделала я.

Алия вскакивает с дивана.

— Какого фига?!

— Алия, сядь, — приказываю я.

— Мам, он был в моей комнате! Он трогал мои вещи?!

— Сядь, я сказала, — требую резко.

Она садится, но вся дрожит от злости. Я смотрю на Руфину.

— Ты понимаешь, что ты наделала?

— Я просто сказала ему, что мне надо найти человека, который подстрижет газон, починит розетку и лейку, — отвечает она невозмутимо. — Я хотела как-то разгрузить тебя, а папе упомянула об этом вскользь.

— Давай честно, Руфина, ты же не просто так ему сказала. Ты знала, что он тебя правильно поймет. У вас с ним связь на ментальном уровне.

— Мам, ну подстриг он газон. Починил душ. Розетку сделал, которая реально могла замкнуть и вызвать пожар. Что в этом плохого?

— Дело не в газоне, Руфина. Дело в том, что ты нарушила мои границы. Ты впустила в мой дом человека, которого я не хотела здесь видеть. Без моего ведома. Без моего согласия. Сегодняшнее утро должно было быть только моим. Вы разъехались, я хотела расслабиться. Как ты думаешь, я расслабилась?

— Вижу, что нет, — вздыхает Медина и косится на сестру. — Ну ты, блин, заварила кашу!

— Это наш папа! — обижается она. — Не чужой человек с улицы!

— Семь лет назад он перестал быть частью этой семьи, — говорю я жестко.

Алия вскакивает снова.

— Мам права! — кричит она. — Ты не имела права так поступать за ее спиной! Ты предательница, и он чертов предатель!

— Не говори так об отце! — Руфина тоже встает.

— А как мне о нем говорить?! — Алия почти визжит. — Он меня бросил! Он нас всех бросил!

— А ты сама вспомни, как ты себя вела! — Руфина переходит в нападение. — Ты сама не хотела его видеть! Грубила, отказывалась встречаться, подарки его выбрасывала!

— Потому что мне не нужны были его подачки!

— А ему нужна была ты! Он звонил, он спрашивал, он передавал через меня. Не бывает такого, чтобы с двумя он виделся, а с другой — нет. Ты сама занозилась и отказалась. А мама тебя поддержала. Сказала не травмировать твою психику. Но давайте уже честно говорить, а то я смотрю, здесь все святые: папа старался ради Алии, но вы вдвоем не хотели этого замечать. И тебе, мама, это тоже было удобно, чтобы лишний раз его не видеть.

— Да пошла ты! — грубит Алия.

— Замолчите! — рявкаю я.

Они замолкают, тяжело дыша, сверля друг друга взглядами. Медина сидит тихо, стараясь не отсвечивать. Я смотрю на Руфину, и мне жаль, что она видит все в таком свете. Значит, где-то я ошиблась.

— Руфина, — вздыхаю. — Я понимаю, ты любишь отца. Ты всегда была папиной дочкой. Даже профессию выбрала, как у него. Я это понимаю и принимаю.

Она глядит на меня с болью и вызовом.

— Но и ты должна понять, — продолжаю я. — Между мной и твоим отцом давно все кончено. У меня есть Арман. У отца своя семья, своя жизнь. Сейчас он разводится, но это не значит, что я должна бросить все и бежать к нему.

— Арман хороший, — отвечает дочь. — Я знаю, что он хороший. Я правда так думаю… Только ты на него не смотришь так, как на папу.

Я застываю.

— Откуда тебе знать, как я смотрю?

— Я вижу, мам. Я все вижу. Когда папа рядом, ты другая. Ты напряжена, ты злишься, но ты — живая. А с Арманом ты... спокойная. Удобная. Но не живая.

В комнате повисает тишина. Такая густая, что ее можно резать ножом. Я смотрю на Руфину и не знаю, что ответить. Потому что в ее словах есть крошечная доля правды, которую я прячу даже от себя.

Медина встает, обнимает меня и гладит по спине. После, обернувшись к сестрам, говорит:

— Пожалуйста, давайте не будем ругаться, — говорит она мягко. — Очень вас прошу. У меня скоро свадьба. На следующей неделе кудалык. Мы столько готовились, столько всего планировали...

Она замолкает, потом добавляет почти с отчаянием:

— Что же это такое... Только я собралась замуж, а мы здесь решили окончательно переругаться.

Наш миротворец. Всегда сохраняла нейтралитет и сглаживала углы. Опускаю глаза на Алиюшу. Она сидит на диване, обхватив себя руками, и смотрит в одну точку. Затем встречаюсь глазами с Руфиной. Моя гордость, моя боль, ершистая.

— Ладно, — говорю я устало. — Ладно.

Сажусь на подлокотник дивана. Чувствую себя старой, разбитой, вымотанной до предела.

— Я не хочу с вами ссориться. Вы мои девочки. Вы все, что у меня есть.

Руфина делает шаг ко мне.

— Мам, я не хотела тебя обидеть. Правда. Я просто...

— Я знаю, — перебиваю я. — Ты хотела как лучше. Ты всегда хочешь как лучше. Но ты забываешь о границах, а так делать нельзя. Нельзя причинять добро тому, кто этого не хочет.

Она садится рядом, берет меня за руку. Алия смотрит на нас исподлобья, но не уходит.

— Прости, мам, — искренне произносит Руфина. — Я люблю вас обоих. Я не могу принять ничью сторону.

— И не надо. Я этого не прошу, — глажу ее по волосам, а Алия, обидевшись, демонстративно убегает в свою комнату.

В гостиной повисает тишина. Медина смотрит на меня с сочувствием, Руфина кусает губы, глядя в пол.

— Мам, я пойду к ней? — тихо спрашивает Медина.

— Нет, — качаю головой. — Я сама. Вы сидите здесь.

Встаю, чувствуя, как ноют колени. Иду к лестнице, поднимаюсь медленно, давая себе время собраться с мыслями. Останавливаюсь перед дверью Алии и стучу. Тишина. Еще раз, чуть громче, но никакого ответа.

Я нажимаю на ручку и открываю. В комнате полумрак: шторы задернуты, горит только маленький светильник на столе, заваленном листами с набросками. Алия лежит на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. В руках — мягкий Стич, которого она таскает с собой с детства, хотя ни за что не признается, что до сих пор с ним спит. На голове огромные наушники, из которых доносится едва слышный ритм.

Она не поворачивается. Даже не двигается. Делает вид, что не слышит, не замечает, что я вошла.

Сажусь на край кровати. Матрас прогибается подо мной, но она никак не реагирует. Тогда я кладу руку ей на спину и начинаю медленно гладить по позвоночнику, между лопаток, снова вниз. Как в детстве, когда она болела или просто уставала.

Проходит минута. Алия открывает глаза, поворачивает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня исподлобья, как маленький обиженный ежик.

Я жестом показываю: сними наушники.

Дочка закатывает глаза (ну просто классика жанра!) и с преувеличенным вздохом стягивает их с головы и вешает на шею.

— Надо поговорить.

— Опять заставишь меня с ним общаться? — язвительно.

— Я тебя никогда не заставляла, — отвечаю, продолжая гладить ее по спине. — Я всегда была на твоей стороне. Помнишь, когда ты сказала, что не хочешь его видеть, я не спорила? Не тащила тебя силой?

Она молчит. Но я вижу, что помнит.

— Но сейчас, Алия, он в очень сложной ситуации. И он, знаешь, будто очнулся после очень долгого сна.

— Мам, — перебивает она, садясь на кровати и откидывая хвост назад, — он не Белоснежка и не Спящая красавица из диснеевских мультиков. Его не злая ведьма заколдовала. Он сам так жил, сам ушел, сам выбрал другую.

Ее слова бьют прямо в сердце, потому что она права.

— Ты абсолютно права. Но все равно он словно вернулся туда, откуда все началось. К тому Хасану, который был когда-то.

— Мам, — она смотрит на меня с подозрением, — только не говори, что ты примешь его обратно.

— Нет, — мотаю я головой. — С чего ты взяла?

— Руфина этого хочет, — Алия закатывает глаза. — И Медина вроде не против, я же вижу. И ты сейчас сидишь и рассказываешь мне, какой он стал хороший.

Я беру ее за руку. Сжимаю тонкие пальцы.

— Руфина и Медина могут хотеть все, что угодно. Но у меня своя голова на плечах. И я не собираюсь возвращаться в прошлое только потому, что кому-то из вас этого хочется.

Алиюша кусает нижнюю губу, опускает глаза, потом снова поднимает.

— От меня что требуется? — спрашивает тихо.

— Я хочу попросить тебя не о любви, не о прощении. Просто попробовать его выслушать. Быть чуть помягче. Постараться навести мосты. Хотя бы попытаться.

Она пока не реагирует.

— Он все еще караулит тебя у школы? — спрашиваю я.

— Да, — бубнит нехотя.

— И ты не прогоняешь?

— Я не разговариваю с ним, — пожимает плечами. — Прохожу мимо.

— Но он все равно стоит, — замечаю я.

Алия отворачивается, смотрит в стену.

— Твой папа очень раскаивается. Сейчас он как слепой котенок. Плохо ориентируется в новой реальности. Представляешь, какая коварная вещь — память?

— Если он не помнит, как ушел от нас, — она поворачивает голову ко мне, — значит, он не помнит, как у него родился сын?

— Да, — киваю. — К сожалению, не помнит. Он вообще не помнит Омара. А тебя хорошо помнит, но десятилетней.

Алия колеблется с ответом. Видно, что думает о моих словах. Я протягиваю руку и глажу ее по щеке. Кожа теплая, мягкая, нежная.

— Алия, ты помнишь аташку?

Она смотрит на меня удивленно.

— Конечно, ма.

— Да. Помнишь, как он катал тебя на спине, когда ты была маленькая? Как качал на качелях во дворе? Как вы с ним секретничали на кухне?

Она кивает. В глазах появляется влажный блеск.

— Я очень любила своего папу, — улыбаюсь, вспомнив его снова. — Он ушел слишком рано. Ты же помнишь, как мы все за него переживали, когда его оперировали? Никто не думал, что он… умрет.

По моей щеке скатывается слеза. Я вытираю ее быстрым движением.

— Я бы сейчас все отдала, чтобы Аллах подарил ему второй шанс. Чтобы вернул его к нам. Но чудес не бывает. А здесь, — я замолкаю, собираясь с мыслями, — а здесь чудо случилось. Твой отец чуть не умер в той аварии. Его вытащили с того света. И вернулся другой человек. Не тот, что ушел семь лет назад. А тот, которого мы любили.

Алия молчит. Слезы текут по ее щекам, но она даже не замечает.

— Я понимаю твою боль, — шепчу я. — И я всегда была на твоей стороне. Всегда. Но Всевышний дал твоему отцу второй шанс. Наверное, это что-то значит.

Мы сидим в тишине. Я глажу ее по волосам, она смотрит в одну точку перед собой и долго молчит.

— Я подумаю, — тяжело вздыхает она. — Просто… не давите на меня. Ладно?

Я киваю.

— Да, обещаю.

Хасан

— Здравствуйте, — говорит адвокат, открывая папку. — Начнем?

Я киваю, сидя за столом напротив Сауле и ее представителя. Моя все еще официальная жена смотрит обиженно, но у меня нет внутри никаких сожалений. Рядом со мной никого нет, так как я решил вести переговоры сам, а мой ассистент подготовил документы.

— Мы ознакомились с вашими предложениями, — начинает юрист — женщина лет тридцати со строгим взглядом, тонкими губами и зализанными назад волосами. — И в целом готовы их принять при некоторых условиях.

— Разумеется, — отвечаю я спокойно. Сейчас для меня Сауле — незнакомый человек, но я предполагал, что по характеру она не из тех, кто уйдет с пустыми руками, но с гордо поднятой головой.

Сейчас она сидит с прямой спиной, руки сложены на столе. Взгляд устремлен на меня, но мне от него ни жарко, ни холодно.

— Таунхаус останется вам с сыном, — перечисляю я. — Я оплачиваю коммунальные расходы до его трехлетия. Алименты ежемесячно. Также я беру на себя оплату детского сада и в будущем школы, включая дополнительное образование.

Адвокат кивает, делая пометки.

— Условия действительно щедрые, — замечает она. — Мой клиент готов подписать соглашение…

Сауле вдруг подается вперед, игнорируя своего юриста.

— Ты так легко снова бросаешь своего ребенка, откупаясь домом. Где-то я это уже видела.

— Я не бросаю его, — качаю головой. — Я буду видеться с ним по воскресеньям. Как мы и договорились.

— По воскресеньям, — горько усмехается она. — Хасан, он маленький. Для него одного дня в неделю недостаточно. Он будет ждать тебя всю неделю, а потом привыкнет, что папа приходит только раз в семь дней. А потом перестанет ждать. Ты так его совсем потеряешь. Он уже забывает тебя. Когда ты ушел в последний раз, он спросил: «Папа уходит, потому что больше меня не любит?» И я не знала, что ответить.

Я понимаю, что она манипулирует им. Возможно, вкладывает в его детскую голову такие мысли. Но никак не могу этого доказать и сейчас не должен идти на поводу этих дешевых манипуляций.

— Я прихожу, когда могу, — поправляю я. — У меня сложный период.

— Сложный период, — повторяет она с язвительной улыбкой на лице. Ее адвокат переводит на нее вопросительный взгляд. Вероятно, она инструктировала Сауле до нашей встречи, но та сейчас ведет себя не по плану. — А потом ты будешь удивляться, что он не хочет с тобой общаться. Как твоя младшая дочь.

Прямой, рассчитанный удар под дых. Она знает, куда бить. Я сжимаю челюсть, но молчу. Не доставлю ей удовольствия видеть мою боль.

Адвокат Сауле вступает в дискуссию:

— Давайте не будем отклоняться от темы.

Выдержав паузу, возвращаю переговоры в нужное русло.

— Я предложил максимально выгодные условия. Сейчас ты не в том положении, чтобы упрекать меня в чем-то. Если хочешь пересмотреть — можем продолжить в суде. Но тогда, боюсь, таунхаус придется продавать и делить деньги, а алименты будут назначены по решению суда, что может занять месяцы.

Конечно, я так никогда не сделаю. Но, видя ее гнев, снова убеждаю себя, что поступаю правильно.

Через несколько секунд Сауле берет себя в руки и кивает адвокату. Пока они обсуждают детали, я украдкой разглядываю жену.

Она бесспорно красива. Ухоженная, стильная, с правильными чертами лица, красивыми, раскосыми глазами. Но я смотрю на нее и не могу понять: что случилось со мной семь лет назад? Как я мог потерять голову? Как мог променять Айлу на эту женщину?

В доме, который я ей оставляю, полно фотографий. На многих я обнимаю и целую ее. Кажется, будто я счастлив. Но я смотрел на них и чувствовал себя так, будто это не я, а мой двойник. Чужой человек в чужой жизни.

Что в ней было тогда такого, чего я не вижу сейчас? Чем она меня зацепила? Молодостью? Страстью? Тем, что была новой, запретной, волнующей?

Я не нахожу ответа. И это, наверное, самое страшное, — не понимать самого себя.

— Мы согласны, — говорит адвокат Сауле, закрывая папку. — Мои юристы подготовят окончательный вариант соглашения и отправят вам на подпись.

Я киваю и встаю.

— Хорошо. Всего доброго.

Направляюсь к двери, но слышу за спиной голос Сауле:

— Подожди.

Остановившись, оборачиваюсь и вижу, как она что-то говорит своему адвокату. Та неохотно кивает, собирает бумаги и выходит, оставив нас вдвоем.

Сауле подходит ближе, останавливается в нескольких шагах от меня и смотрит в глаза.

— Это твое последнее слово? — спрашивает. — Ты действительно этого хочешь?

— Да, — отвечаю коротко.

— Я была с тобой рядом, когда ты лежал в коме, — губы дрожат от волнения. — Я говорила с тобой, гладила твою руку, звала тебя. Ты не слышал, но я не отходила. И вот такая благодарность.

Не знаю, как объяснить это, но кажется, Сауле очень быстро переключается с одного состояния на другое. От гнева до боли в глазах — один шаг. Я видел это в таунхаусе, когда в душе она говорила о любви, а потом кричала, будто сошла с ума.

— Я благодарен тебе за заботу, Сауле. Правда. Но я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Я не помню и не люблю тебя.

Она приближается ко мне, протягивает руку и проводит пальцами по лацкану пиджака, заставив меня напрячься.

— Дай угадаю, — шепчет она. — О чем ты думал все это время? Сидел и гадал: почему она? Чем она меня взяла?

Умна. В этом нет сомнений. Но не умеет себя контролировать.

— Но правда в том, Хасан, — ее голос становится жестче, — что это ты первым меня пригласил на ужин после второго интервью. Твоя инициатива полностью. И тогда ты не думал о своей жене и дочерях. Ты весь вечер провел со мной. Смотрел в глаза, гладил мою руку, а потом…

— Всё, Сауле, — перебиваю я. — Иди.

— Правда глаза колет, жаным? — она улыбается, но в глазах холод и торжество. Ее воспоминания — козырь, который она держит в рукаве. — Это ты отвез меня в гостиницу в ту ночь. Нашу первую. И не успели мы войти в номер, как ты набросился на меня сам. Никто тебя не заставлял.

— Хватит, — цежу сквозь зубы.

Мне невыносимо это слушать. Не потому что я не хочу знать правду, а потому что эта правда делает меня тем, кого я презираю.

Сауле отступает на шаг. Смотрит с вызовом.

— Может, лучше расскажешь, из-за чего мы поссорились перед аварией? — спрашиваю я. — Ты ведь последняя, кто видел меня живым.

И снова она торжествует, а на ее губах появляется та же горькая усмешка.

— И здесь у меня тоже преимущество перед тобой, — она облизывает губы, испытывая мое терпение. — Этого ты уже не узнаешь. Никогда.

— Стерва.

— Будешь мучиться, — она пожимает плечами, — как мучаюсь я. Может, тогда поймешь.

Она разворачивается и идет к двери. На пороге останавливается, оборачивается через плечо.

— Передавай привет Айле, — бросает она. — Надеюсь, она оценит твои старания.

Сауле выходит, закрыв за собой дверь, оставив меня посреди пустой переговорной.

Она права: я буду мучиться. Но не от того, что потерял ее, а от того, что не могу понять, как стал тем человеком, который привел себя к такому концу.

Внезапно перед глазами всё плывет, кружится голова и возникает тянущая боль в затылке. Схватившись за край стола, сохраняю равновесие. В ушах нарастает звон. Сначала он тихий, далекий, но с каждой секундой усиливается, превращаясь в пронзительный вой, заглушающий все звуки вокруг.

Я опускаюсь на стул и закрываю глаза, проваливаясь в темноту. В висках ритмично стучит, и из мрака всплывают мутные, дрожащие кадры, как на старой кинопленке.

Полутемная комната. Свет проникает только из приоткрытой двери в ванную — узкая полоска, разрезающая мрак. Запах дорогого парфюма, смешанного с терпким, возбуждающим ароматом.

Я словно переместился в другое тело… нет, свое, но моложе. Мои руки скользят по женской спине. Ладони спускаются ниже, к ягодицам, сжимают их с какой-то звериной жадностью. Потом пальцы собирают в гармошку подол платья, задирая его выше, обнажая бедра.

Слышен громкий, нетерпеливый стон в губы.

Длинные, черные, шелковистые волосы струятся между моих пальцев. Я собираю их в кулак, оттягиваю голову назад, заставляя женщину запрокинуть голову.

Это Сауле смотрит на меня темными, затуманенными желанием глазами.

Я резко открываю глаза и снова оказываюсь в переговорной, где, кроме меня, никого нет.

Еще один маленький кусочек мозаики, но слишком крохотный, чтобы я мог увидеть картину целиком.

Неделю спустя

Айла

Субботним утром я подняла девчонок в семь. Дел у нас невпроворот, потому что гостей мы позвали к двенадцати. Дом приводили в порядок всю неделю, вчера взяла выходной, чтобы довести всё до ума и собрать корзины с подарками для кудалар. Как мы и решили с кудаги, то есть будущей сватьей, мы не будем дарить друг другу дорогие вещи — чисто символически.

В восемь дом оживает: приезжают мама, сестра с мужем, сыновьями и невестками, мои двоюродные сестры, тетя с дядей. Всё гудит непривычно, потому что обычно у нас тихо и каждый в своей комнате. Мои племянники ставят дополнительный стол в столовой, где мы и решили накрыть. Им помогают их жены — расстилают скатерти и сервируют. Первая официальная часть пройдет здесь, а обряд «сырға салу» — во дворе под навесом.

Мама, тетя, сестра и моя подруга Юля помогают мне на кухне. Мама с сестрой готовят бешбармак. Я с утра уже нажарила баурсаков, а с вечера приготовила салаты и самсу. Моя любимая тетушка Магрипа ответственна за главное блюдо кудалыка — құйрық-бауыр — печень с курдючным жиром. Его подают сразу же на первый стол, еще до всех обрядов. Эта еда символизирует скрепление связей, чтобы новые родственники стали близки, как «печень и курдюк», и жили в достатке.

Медину мы не трогаем. К ней приехали визажист и парикмахер, которые теперь колдуют над ней наверху. Руфина отвечает за оформление двора, ждет какую-то растяжку, которую заказала. Алия и Назерке ответственны за музыку, которую нужно будет включить, когда приедут гости, и затем во время обряда. Но пока никто не приехал, они помогают накрывать на стол, таская с кухни полные салатницы и тарелки с мясными и рыбными нарезками.

На кухне у нас духота, даже несмотря на то, что окна настежь открыты. Я люблю весь этот движ, когда вся семья собирается вместе на какое-нибудь мероприятие. Мы очень дружные, и в такие моменты я радуюсь, что у меня есть надежный тыл.

Пока мои жарят-парят, я иду в кладовую за соленьями, которые летом крутили с мамой и сестрой. Решили тоже на стол поставить. Слышу за спиной шаги и оборачиваюсь через плечо.

— Ой, Айка, хорошо, что пришла. Вот возьми помидоры, — передаю сестре банку.

— Там твой пришел, — сообщает она.

— Кто мой? — до меня не доходит.

— Бывший муж.

Обхватив двумя руками соленые огурчики, поворачиваюсь к ней.

— Ну пришел и пришел, — пожимаю плечами. — Один?

— Целая делегация Усмановых.

— Ну и ладно. Я тебе не говорила, но на прошлой неделе он пришел без разрешения стричь мой газон.

— Чего? — морщится и восклицает сестра.

— Газон в прямом смысле, дурная.

— А-а-а, ну что ж, — хмыкает она, — хозяйство вести не хреном трясти.

— Айка, хватит, — цокаю и прохожу мимо нее. — Пожалуйста, только не подшучивай над ним.

— Я не обещаю, прости, — хмыкает она. — Это мои базовые настройки.

— Слов каких нахваталась-то.

Смеясь, мы заходим обратно на кухню, и именно в этот момент туда же, но со стороны холла входит Хасан. Все тут же прекращают работать и поворачиваются к нему. Прижав руку к груди, он, как положено, чуть наклоняется и здоровается.

Мама с тетей отвечают ему нейтрально, даже с улыбкой, а вот Айка в своем репертуаре:

— О, Хасан, ну здравствуй. Как говорит моя уйгурская кудашка: «С какой стороны солнце взошло, что мы тебя видим?»

— И я рад тебя видеть, Айгуля, — невозмутимо отвечает он. — Как жизнь?

— Прекрасно. Сыновей женила.

— Я их видел. Повзрослели.

Следом за Хасаном появляется его старший брат Батур с женой Наргиз. Поставив, наконец, банку, я подхожу к ним и каждого обнимаю по очереди, начиная со своей абысынки — так мы, казахи, называем жену брата мужа.

Только когда доходит очередь до Хасана, я останавливаюсь. Мы смотрим друг другу в глаза, он улыбается, а я сухо говорю:

— Здравствуй.

— Привет, — отвечает он с радостью.

— Проходите в зал. Или во дворе за стол.

— Нет, ты что, — ахает Наргиз. — Дай мне какую-нибудь работу и фартук, если есть.

— Найдем-найдем, — Айка тут как тут. — Нам лишние руки не помешают.

К одиннадцати тридцати у нас уже все готово: столы ломятся, двор красиво украшен, Медина в состоянии боевой готовности. Айгуля отправляет меня переодеваться, и я делаю это очень быстро. С такой же скоростью наношу легкий макияж, крашу ресницы, а Алия помогает мне подправить мой пышный пучок на затылке.

Сколько я ее просила тоже надеть платье — она ни в какую. В итоге сошлись на брюках, блузке и камзоле с узорами.

У меня самой наряд небесно-голубого цвета с белым казахским орнаментом и короткими рукавами. Он сел на меня как влитой еще во время примерки. Нижняя часть не пышная, но струящаяся и не сковывающая движений.

Перед тем как выйти из комнаты, еще раз смотрю на себя в зеркало. Нет, как всё-таки хорошо, что я послушала старшую сестру и купила это платье, а ведь хотела надеть строгое, черно-белое.

Открыв дверь, выхожу из спальни, спускаюсь по лестнице, но останавливаюсь, потому что мне навстречу поднимается Хасан.

Тут, как говорится, ни пройти ни проехать.

Хасан стоит на две ступеньки ниже и смотрит на меня снизу вверх. На нем темно-серый костюм, белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстегнута. Он выглядит хорошо, надо признать.

— Я в туалет, — объясняет он. — На первом этаже занят.

Кивнув, шагаю в сторону, чтобы пропустить его, и прижимаюсь к стене, но он не двигается. Просто стоит и смотрит на меня, как раньше, когда мы были молоды, любили друг друга. Когда его взгляд мог за версту заставить меня покраснеть.

— Иди, Хасан. Там сейчас все начнется.

— Ты очень красивая, — внезапно произносит он. — Тебе идет это платье. Тебе вообще все идет.

Я машинально провожу ладонью по ткани в районе живота. Небесно-голубой шелк струится под пальцами. Платье действительно село идеально, я чувствую себя в нем уверенной, элегантной, но от его слов снова теряюсь.

— Спасибо, — все-таки улыбаюсь. — Ну я пойду, а то у меня еще много дел.

— Да, конечно, — кивает он и наконец отводит взгляд, уступая мне дорогу.

Я прохожу мимо него, стараясь не задеть, но в тесном пространстве лестницы это почти невозможно. Мое плечо касается его плеча. Мы быстро сталкиваемся взглядами, но не заостряем внимания и расходимся.

Я быстро сбегаю вниз. Времени на рефлексию у меня нет, потому что в холле меня встречает Руфина.

— Мам, едут уже, — говорит она.

— Ворота открыли?

— Да. А где папа?

— В туалете на втором. Позови его.

Дочь странно смотрит на меня.

— Ладно.

Выхожу во двор, где все уже собираются у ворот, чтобы встретить сватов. По традиции Медина сидит в своей комнате. Ее выведут на обряд «сырға салу».

Через пять минут, когда Хасан уже спускается вниз, мы слышим, как сигналят машины из кортежа. Гости паркуются вдоль нашей улицы и выходят из автомобилей.

Во главе делегации идет бас куда, то есть старший сват — дядя Алишера. Далее его отец и мать — наши кудалар. Остальные родственники, как и положено, не с пустыми руками. Мужчины из семьи нашего будущего зятя несут тяжелые корзины и «коржыны» с подарками для родных невесты.

Коржыны — это большие белые сумки с золотистым национальным орнаментом, украшенные тесьмой и бахромой.

Громко играет музыка, начинается суматоха, все друг с другом знакомятся, проходят за стол. Я слежу за происходящим и переглядываюсь с Айкой. Она кивает мне, успокаивая: мол, все под контролем.

Жениха, как и положено, пока нет. В данный момент только родители, дяди и тети с обеих сторон собираются за дастарханом, а во главе садится тот самый «главный сват» — Куаныш-мырза.

Ему на вид около шестидесяти. Окидываю весь стол взглядом. Он смотрит на нас с Хасаном (а сидим мы рядом друг с другом) и говорит:

— Құда мың жылдық, күйеу жүз жылдық деген.

Это самая первая фраза, которая обычно звучит на всех сватовствах. Она означает: «Сват на тысячу лет, зять на сто лет».

В наших традициях союз между семьями считается очень долгим и важным, а отношения между родами ценятся даже больше, чем брак самих молодых.

Мужчина продолжает:

— Сегодня мы пришли породниться с вами и просить вашу дочь для нашего сына.

За столом наступает короткая, торжественная пауза, когда всем понятно: главное сказано.

Я вижу, как за столом напрягается Хасан. Мы оба знаем, что отвечать должен отец невесты.

Хасан чуть наклоняет голову в знак уважения и спокойно говорит:

— Қош келдіңіздер… Добро пожаловать. От нас скажет мой старший брат, Батур.

Мой бывший деверь встает. Волнения, в отличие от Хасана, у него нет, и он четко и громко отвечает:

— Добро пожаловать. Спасибо, что пришли просить руки нашей девочки. Нашей Медины. Если так угодно судьбе, мы не против счастья молодых.

Женщины улыбаются, облегченно выдыхают, и разговор постепенно оживает.

Айка незаметно подает знак нашим девочкам, и они несут чай. Смотрю на маму — она уже, кажется, нашла общий язык с бабушкой Алишера. Начало положено, и, как мне кажется, все идет плавно и без проблем.

Когда мы проходим небольшую официальную часть, муж Айгули — подвешенный на язык Берик, который на семейных посиделках всегда тамадит, — объявляет гостям, что сейчас приглашает всех во двор, где мы проведем «сырға салу».

И если сейчас все решают мужчины, то во время обряда лучшие места в зале у женщин, а отцы и дяди только наблюдают издалека.

В саду под навесом мы расстелили ковер. Тетушки Алишера уже положили на него круглую белую подушку с вышитыми узорами. На нее сядет Медина, когда выйдет к гостям.

Моя будущая сватья Кымбат волнуется и держит в руках казахский национальный головной убор девушек — саукеле. Вернее, это не совсем он, а шкатулка в форме саукеле, в которой лежат серьги.

Наконечник конуса украшает прикрепленное перо филина — «үкі», которое позже прикрепят к волосам Медины.

Филин в степной культуре считался мудрой и сильной птицей, обладающей мистической защитной силой. Согласно поверьям, его перо отпугивает злых духов, защищает девушек от сглаза и зависти.

Итак, женщины рассаживаются на стулья и скамейки, мужчины стоят поодаль. В этой части шефство берет на себя моя двоюродная сестра Карлыгаш — такая же бойкая, как Айка. Она быстро все разруливает, взывает к вниманию и дает сигнал Алиюше включить нужную музыку.

И вот, когда мелодия льется из динамиков, Карла говорит, что сейчас выйдет наша девочка Медина в сопровождении двух женге — Сании и Малики. Их головы покрыты белыми орамалами, то есть платками.

Я поворачиваю голову к дому, откуда Медину выводят под руки снохи Айгули. На глаза наворачиваются слезы, когда я смотрю на свою повзрослевшую девушку в красивом воздушном платье с нежно-розовым корсетом. Волосы красиво собраны, лицо немного бледное от волнения, но очи сияют. Она старается держаться спокойно, однако я замечаю, как слегка дрожат ее пальцы.

Медину усаживают на специально приготовленное место на ковре, девочки садятся по обе стороны от нее.

Мама Алишера, держа в руках шкатулку, радостно улыбается и громко говорит, чтобы слышали все:

— Надевая эти серьги, мы принимаем Медину как нашу невестку. Пусть молодые будут счастливы.

Кымбат отстегивает от саукеле перо филина, садится на корточки и прикрепляет его к волосам моей дочери.

Я знаю этот момент. Видела его не раз на чужих кудалыках, но сейчас вдруг ощущаю, как у меня сжимается горло.

Медина сидит неподвижно, скромно опустив глаза и скрестив кисти на коленях.

Наступает тот самый волнительный момент, который мы все ждали. Мама жениха вытаскивает бархатную красную коробочку, открывает ее и показывает те самые золотые серьги, которые Медина выбрала сама.

Все следят за происходящим с волнением. Кымбат вновь опускается рядом с Мединой и надевает на нее сережки, а у меня по щеке стекает слеза, к которой я осторожно прикладываю ладонь.

И вдруг боковым зрением я замечаю, как Хасан подходит ближе и встает на другой стороне, прямо напротив меня.

Поднимаю на него глаза и встречаюсь с ним взглядом. В его, как и в моем, сейчас столько эмоций, и они похожи.

Кажется, будто только что между нами протянули невидимую нить, которая прежде была разорвана.

Мы с ним официально родители невесты. Наша первая ласточка скоро покинет гнездо.

Шкатулка в виде "Саукеле"

Хасан

Я стою в стороне и наблюдаю за происходящим. Наша первая дочь, родившаяся, когда у нас толком ничего не было, кроме любви, общих целей, желаний и амбиций. Она начала ползать и ходить в старой однокомнатной квартире, где мы сами делали ремонт и клеили обои. И еще под утро она часто просыпалась, и Айла укладывала ее между нами, чтобы хотя бы подольше поспать.

Теперь моя девочка — невеста и скоро станет женой и мамой. Последнее, что я о ней помню, — это как мы провожаем ее в аэропорт после новогодних каникул. Дальше воспоминания обрываются.

Встряхнув головой и отгоняя грустные мысли, поворачиваю голову и вижу на другой стороне Айлу. Она смотрит на Медину, и по ее щеке стекает слеза. Она осторожно прикладывает к ней ладонь.

Айла прекрасна. Не просто красива, а прекрасна. В этом платье, с этой нежностью в глазах и слезами, которые она пытается скрыть. Я вижу в ней ту самую девушку, в которую влюбился двадцать с лишним лет назад.

Она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Мы будто безмолвно говорим друг с другом, и я читаю ее мысли, понимаю ее чувства. Наша девочка уходит, а мы остаемся… Но уже не вместе.

Бабушка жениха подходит к Медине. Поднимает руки, складывает ладони вместе и читает бата — благословение. Ее голос звучит торжественно и проникновенно, когда она желает счастья и благополучия молодым.

Когда бата заканчивается, мы все делаем "ауминь" и проводим ладонями по лицу. Будущая свекровь помогает Медине подняться, обнимает ее и целует в обе щеки. Дочка скромно улыбается.

Потом подходит Айла. Она проводит пальцами по ее лицу, что-то шепчет ей, гладит по рукам. Медина кивает и светится от радости.

Я терпеливо жду своей очереди, стоя в стороне. Наконец Медина замечает меня, и я сразу же подхожу к ней и беру ее лицо в ладони.

— Ты очень красивая, кызым, — говорю я тихо, чтобы слышала только она. — Очень похожа на маму.

— Спасибо, папа, — шепчет она, улыбнувшись. — Спасибо, что ты здесь.

Я целую ее в лоб, обнимаю крепко-крепко, на секунду закрывая глаза.

Когда я отпускаю ее, на ковер зовут жениха. Алишер выходит с огромным букетом. Он взволнован не меньше Медины, но старается держаться. Подходит к ней, протягивает цветы. Она принимает их, а я замечаю, с какой любовью и восхищением он смотрит на мою дочь.

На этом самая важная часть заканчивается. Женщины остаются во дворе = теперь начинается распаковка «коржынов» — подарков, которые привезла сторона жениха. Мужчины же уходят в дом, за стол.

Я иду вместе со всеми, и мне сейчас некомфортно от того, что я лишь гость в доме, который сам строил, где каждая комната помнит мои шаги, где я был хозяином, мужем, отцом. А теперь я просто гость.

Ближе к пяти кудалар начинают расходиться. Провожаем их у ворот, благодарим, желаем счастливого пути. Когда последняя машина скрывается за поворотом, Айгуля, потирая ладони, говорит:

— Ал енді, өзіміз отырып дұрыстап шай ішейік.

Это значит: «Теперь сами сядем и нормально попьем чай». Так всегда говорят и делают среднеазиатские народы, будь то казахи, узбеки, кыргызы. На любом мероприятии после ухода гостей остается самый близкий круг. Стол накрывают заново, но теперь для себя. Садятся те, кто помогал, кто бегал и обслуживал.

Я остаюсь. Никто не просит меня уйти, и я не ухожу. Просто сижу за столом, наблюдаю за происходящим. Айла хлопочет у стола, разливает чай, смеется шуткам сестры. Она устала, но счастлива. Все прошло хорошо.

Смотрю на нее и чувствую, как ноет внутри. Раньше я сидел бы рядом с ней. Держал бы за руку под столом. А после мы бы все обсудили в спальне.

Не выдерживаю. Выхожу на крыльцо подышать воздухом.

Вечер теплый, солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в розовые тона. Во дворе щебечут птицы и две девчушки на качелях — Алия и племянница Айлы, Назерке.

Я подхожу к ним, и первой меня замечает дочь Айгули, после чего бросает быстрый взгляд на Алиюшу.

— Хасан-ага, садитесь, — говорит она, соскакивая с качелей.

— Эй, ты куда? — зовет сестру Алия.

— Да мне в дом надо сбегать. Я сейчас вернусь.

Алия дуется, когда Назерке убегает. Я благодарен последней за то, что оставила нас наедине.

Засунув руки в карманы, я смотрю на дочь, а вот она глядит на меня исподлобья.

— Можно присяду? — спрашиваю осторожно.

Она пожимает плечами, но не прогоняет.

Я сажусь рядом, в то время как Алия кладет ладони на веревки и отталкивается ногами, раскачиваясь.

— Хорошие качели, — замечаю я как бы между прочим.

— Мама купила два года назад, — отвечает она.

Обвожу взглядом старые яблони и те качели, что стоят в глубине, — деревянные, самодельные, которые я устанавливал для девчонок много лет назад.

— Ты помнишь, как я качал тебя на вон тех качелях? — показываю пальцем.

— Да, — отвечает тихо после недолгого молчания.

— Ты всегда хотела дотянуться до ветки. Помнишь? Подпрыгивала, пыталась схватить листья.

Она не отвечает.

— Ты хочешь в художественную академию поступить? — спрашиваю я.

— Да, планирую.

— Правильно. У тебя талант, — делаю паузу. — Я посмотрел твои работы.

Алия резко поворачивается ко мне.

— Я так и знала, что ты рылся в моих вещах!

— Я не рылся, — качаю головой. — Честно. Я чинил розетку, случайно задел папку на кровати. Она упала, рисунки рассыпались. Я не мог не посмотреть. Прости.

Она все еще колючий маленький ежик, который к себе не подпускает.

— Я хочу сказать, что горжусь тобой, Алия. Ты очень талантлива, и я поддержу тебя.

Она несколько секунд смотрит на меня и затем отводит глаза.

— Спасибо, — говорит тихо.

Мы сидим в тишине. Качели поскрипывают. Где-то на соседском участке лает собака.

— Я хочу все исправить, — признаюсь я. — Знаю, что время вспять не повернуть. Но если бы я мог... я бы очень хотел проснуться и быть таким, как раньше. Тем папой, которым я был для вас.

— Да... раньше ты был лучше.

— Правда? — в горле пересыхает.

— Да, — она смотрит куда-то вдаль. — Когда ты ушел, я очень хотела, чтобы ты вернулся. Чтобы все было как раньше. Жаль, у нас нет маховика времени, как у Гермионы. Мы не можем повернуть время вспять, да?

Я смотрю на свою мудрую не по годам дочь. На этого ребенка, который так быстро вырос и носил в себе не только боль, но и ненависть ко мне.

— Да, — говорю тихо. — Жаль.

Айла

Родные постепенно разъехались, и дом погрузился в тишину, нарушаемую только звоном посуды на кухне, где девчонки заканчивают уборку.

Я выхожу на крыльцо проводить Хасана. Он стоит на ступеньках, набрасывая пиджак — вечером похолодало.

— Всё прошло отлично, — говорит он, поворачиваясь ко мне. — Хотя я нисколько не удивлён.

Я слегка улыбаюсь, опираясь плечом о дверной косяк.

— Спасибо. Твоя помощь тоже пригодилась.

— Я мало чем помог, — качает он головой.

Не спорю, но и он не продолжает мысль. Где-то вдалеке слышен шум машин, в саду стрекочут сверчки. Обычный вечер, только внутри почему-то неспокойно.

— Нужно будет теперь подумать о кыз узату, — напоминаю я, чтобы заполнить паузу. — Надо встретиться как-нибудь, обсудить.

— Да, — кивает Хасан. — Как тебе будет удобно. Я подстроюсь.

— Хорошо.

Я уже хочу попрощаться, когда он вдруг поднимается, подходит ко мне ближе, чем следовало бы.

— Хасан...

Но он уже наклоняется и целует меня в щёку. Коротко, легко, почти невесомо. К своему стыду я не отстраняюсь, и сердце реагирует замедленным биением и резким скачком.

— Хасан, это лишнее.

Он отстраняется, и в его глазах — ни капли сожаления.

— Прости, — тем не менее говорит он. — Не смог удержаться.

Лучше промолчать, чем снова дискутировать и доказывать, что мы уже не в том статусе, чтобы так делать.

— Моё такси подъехало, — кивает он в сторону ворот. — Спокойной ночи, Айла.

— Спокойной ночи, — отвечаю я.

Он уходит, не оглядываясь, а я стою на крыльце и смотрю, как его фигура исчезает в темноте. Через минуту слышу, как хлопает дверца машины. Вот и всё.

В доме шумят девочки, надо сходить проконтролировать, но я всё ещё стою, прижав ладони к щекам и глядя на полную луну — такую красивую, волшебную и одинокую.

Глупо. Очень глупо.

Глубоко вздохнув, захожу в дом и закрываю дверь на замок.

Спустя пару часов дом погружается в сон. Девочек уже не слышно — каждая закрылась в своей спальне, и я не исключение. Моя книга, которую я никак не могу дочитать, лежит на тумбочке и ждёт своего звёздного часа. Окна зашторены, в комнате темно — хоть глаз выколи.

Я лежу на кровати с широко открытыми глазами, смотрю в потолок и прокручиваю в голове прошедший день.

Кудалык прошёл идеально. Медина сияла. Гости были довольны. Всё складывается хорошо.

Но почему-то перед глазами снова и снова мелькают эти маленькие столкновения с Хасаном: то на лестнице, то во время обряда, то на крыльце. После семи лет безразличия его снова много в моей жизни.

Я тру ладонью лицо.

— Не надо, Айла, — шепчу во мраке. — Не думай о нём.

Но мысли не слушаются. Они утекают в прошлое, в то время, когда всё было по-другому. Когда мы были вместе. Когда я любила его так, что сердце заходилось.

А потом вдруг вспоминается другое. То, что я давным-давно забросила на чердак. События, при мысли о которых мне всегда не по себе и даже стыдно. Каждый раз, когда я возвращаюсь в ту эру, у меня портится настроение. Но, к сожалению, это было. Как была и наша страсть, секс по телефону и прочие безумства.

Семь лет назад

Я поняла это не сразу. Где-то после Нового года.

Сначала казалось, что просто устала. День длинный, дети, дом, работа, бесконечные заботы, участившиеся ссоры с Хасаном. Мысли только о том, как бы дожить до вечера и не упасть без сил. Я чувствовала, как отдаляется муж, как мы перестали говорить и проводить вместе время.

Но однажды случилось это…

Той ночью, когда я впервые ужаснулась переменам в себе, Хасан потянул меня, как обычно — уверенно, дерзко.

Мы лежали в темноте, лампа на тумбочке не горела, и только золотистая полоска лунного света падала на потолок. Его ладонь заскользила по моей талии, и это было слишком знакомо и привычно.

Я знала каждое его движение наперёд. Думала о том, что сейчас он проведёт рукой по моему бедру, потом притянет ближе, поцелует в шею.

И он всё делал именно так.

Я закрыла глаза. Раньше от одного его прикосновения у меня внутри вспыхивал пожар внизу живота. Мне хотелось к нему. Я тянулась сама, не дожидаясь.

Но в тот самый момент я просто лежала. Не отталкивала, но и не тянулась навстречу.

Хасан поцеловал меня в плечо. Его горячее дыхание обожгло кожу, но привычных мурашек не последовало.

И внезапно меня пронзила странная мысль:

«В последняя время мы всегда делаем одно и то же».

Те же движения, те же прикосновения, те же паузы.

Как будто мы перестали чувствовать друг друга, а просто повторяли давно заученную схему по порядку.

Хасан этого не замечал или просто делал вид, что для него всё так, как раньше. Он был уверен, что знает меня, моё тело и мои реакции.

Но я лежала под ним и думала, как странно устроена близость. Когда-то его руки сводили меня с ума. А теперь я смотрела в темноту и считала секунды.

Не потому, что мне было неприятно. Нет. Просто что-то сильно изменилось.

Я тихо вздохнула, надеясь, что он не услышит. Но он принял мой вздох за стон и прижал к себе ещё крепче.

— Ты такая тихая сегодня, — прошептал он, двигаясь во мне.

Я не ответила, потому что сама испугалась правды.

Я больше не хотела его, как раньше. И хуже всего то, что я не понимала — это временно или между нами уже что-то умерло?

Я закрыла глаза, надеясь, что всё закончится быстрее. Но Хасан вдруг остановился, и его ладонь замерла на моей груди.

— Айла.

— Мм?

Он слегка отстранился, приподнялся на локтях.

— Что случилось?

Открыв глаза, я увидела, как блеснули его глаза во мгле.

— Что? — тихо спросила я.

— Ты где сейчас?

— В смысле?

— Ты не здесь.

— Глупости, — попыталась засмеяться, но вышло фальшиво. — Продолжай.

Из его груди вырвался странный рык, а движения стали резче, настойчивее, будто он пытался вернуть что-то, что ускользает. В то же время он начал целовать меня сильнее, жёстче.

Хасан ускорялся, я обнимала его, проводила ладонями по спине, делала всё, чтобы себя не выдать, но у меня никак не получалось переключиться с моих дурных мыслей и чувствовать.

В итоге через несколько секунд он затрясся надо мной, а я так и не пришла к финишу. В очередной раз.

Хасан упал на меня и тяжело задышал в шею. Чтобы он успокоился, я принялась гладить его по спине кончиками пальцев, как он любил.

Он перевернулся на спину, но не притянул к себе, а спросил:

— Ты же не всё?

— Ничего страшного, — дежурно ответила я.

— Ты и в прошлый раз не кончила.

В попытке смягчить ситуацию я прильнула к нему и погладила по щеке.

— Не заморачивайся, ничего страшного. Будешь должен.

Я сказала это в шутку, но он оставил мои слова без комментариев, отстранился и встал.

Натянув на себя одеяло, я осталась в кровати, пока он пошел в ванную. На душе стало так паршиво, я снова почувствовала себя виноватой, потому что при всех его стараниях не получила оргазм. И если в молодости, чтобы его не обидеть. я время от времени имитировала (что выходило очень-очень редко, потому как он все-таки умел меня довести), то сейчас у меня уже не было сил. Находясь в этой не самой приятной реальности, я поняла, что в нашей копилке разногласий +1 новая обида.

Наши дни

Воспоминание тает, оставляя после себя горькое послевкусие. Я снова в своей спальне, только теперь без него.

С тех пор много воды утекло: он изменил, мы развелись. В период кризиса я еще читала статьи «про это», чтобы понять, что со мной не так.

Я узнала, что за страсть в мозге отвечает дофамин — вещество, которое выделяется, когда в жизни есть новизна, неожиданность, риск. Именно поэтому в начале отношений всё кажется таким ярким: запах человека, его руки, голос, даже то, как он смотрит на тебя.

С Хасаном когда-то было именно так.

Мне хватало одного его взгляда, чтобы внутри всё полыхало. Я помню, как он касался губами моей шеи… и всё, я улетала.

Но со временем мозг привыкает к одним и тем же рукам, поцелуям и движениям.

Я могла предсказать, что он сделает через секунду: проведёт рукой по талии, поцелует в плечо, спустится к груди, прикусит сосок.

Когда-то от этого кружилась голова, а потом стало нашим сценарием.

Мы просто адаптировались, и мозг перестал реагировать на все эти движения так же сильно. Вот здесь и исчезла искра.

Наверное, дело ещё и в том, что первые годы любви — это настоящая биохимическая буря. В крови бурлят гормоны, дающие ощущение эйфории, из-за которых сердце бьётся быстрее, а любимого человека хочется снова и снова.

Но эта фаза не длится вечно.

Через несколько лет любовь меняется. На первый план выходят другие гормоны, отвечающие уже не за страсть, а за привязанность, за ощущение тихого счастья рядом с твоим человеком.

Мы с Хасаном тоже пришли к этому. Он стал для меня опорой, отцом моих детей, человеком, с которым мы построили дом и строили жизнь.

Есть даже такое понятие, как «парадокс близости». Чем ближе люди становятся в быту, чем больше они живут как команда, тем труднее иногда сохранять между ними эротическое напряжение.

К этому добавилось ещё кое-что: мы почти перестали говорить о том, что происходит между нами.

Маленькие обиды накапливались, недосказанность росла, я всё чаще чувствовала, что он меня не слышит, а он, наверное, думал то же самое обо мне.

А желание очень чувствительно к таким вещам, и иногда оно уходит первым.

Я долго не признавалась себе в этом. Делала вид, что всё как раньше. Но внутри уже чувствовала пустоту.

И самое страшное — Хасан тоже это почувствовал.

Люди умеют считывать такие вещи без слов. Меняется дыхание, меняется то, как тело отвечает на прикосновения. Он начал смотреть на меня внимательнее, словно пытаясь понять, где потерял ту женщину, которая когда-то тянулась к нему сама.

А я сама не знала, где она потерялась, где растворилась между привычкой, усталостью и обидами.

Все было сложно, но это «сложно» можно было исправить. Однако мы не успели.

Дорогие друзья. Завтра глава тоже будет. А еще в субботу и воскресенье. И возможно, сразу в ПН и ВТ. А уже в среду и четверг возьму выходные. Почему так внезапно? Потому что мы, наконец, приближаемся к самому главному. А пока посмотрите на арт.

Хасан

Вечер за окном давно сгустился в плотную черноту. Прислонившись спиной к мягкому изголовью кровати, я бесцельно листаю новостную ленту. Пальцы скользят по экрану, но глаза не видят ни одной строчки. Мысли где-то далеко — в сегодняшнем дне, среди своих девочек, рядом с Айлой.

А ещё я много думаю об Алие. Она смотрела на меня иначе. Не с той колючей злостью, к которой я привык. Она слушала, отвечала, даже улыбнулась, когда мы сидели на качелях. Это маленькая победа, но для меня она огромна.

Телефон вибрирует, сверху выплывает уведомление о сообщении от Сауле. Нажимаю на него и читаю.

Сауле: «У Омара болит горло. Завтра можешь не приходить».

Тяжело вздыхаю. Малыш снова заболел, хотя только недавно выздоровел после ветрянки. Знаю, она пишет так специально, чтобы задеть, но я быстро печатаю ей ответ:

«Я навещу его. Что ему купить? Что он любит?»

Сауле: «А ты попробуй вспомнить, что он любит».

Сжимаю зубы, челюсть сжимается сама собой. Злость вскипает в груди, горячая, обжигающая. Она играет со мной. Снова. Использует сына как рычаг, как оружие.

Я печатаю резко, с силой тыкая в экран:

«Сауле, не выводи меня из себя. Я куплю то, что сам посчитаю нужным, и приеду завтра его навестить».

Отправляю и бросаю телефон рядом на кровать. Смотрю в одну точку перед собой.

Ответа нет. Минута, две, пять.

Голова начинает гудеть, в висках давит, тяжесть растекается по затылку, спускается к шее. К горлу подкатывает лёгкая тошнота. После аварии я часто этим страдаю. Надо бы встать и выпить таблетку, но сил нет.

Закрываю глаза, тру переносицу кончиками пальцев. День был хороший, но длинный. Слишком много разных эмоций.

Воспоминания о сегодняшнем кружатся в голове: смех гостей, серьги в ушах Медины, счастливое лицо Алишера и Айла, Айла, Айла...

И девочки. Мои красивые девочки, все рядом. Даже Алия оттаяла, хоть чуть-чуть. Мы сидели на качелях, и она говорила со мной. Не кричала, не убегала. Просто говорила.

Значит, можно построить мосты. Значит, не всё потеряно.

Веки тяжелеют. Я чувствую, как тело расслабляется, проваливаясь в мягкую темноту. Телефон молчит. Сауле не отвечает. И плевать.

Я засыпаю и вскоре продираюсь сквозь густой туман видений и образов.

Ночной город плывёт за стеклом автомобиля. Фонари расплываются в жёлтых полосах, улицы уже свободны. В салоне тепло и пахнет чужими женскими духами. Сейчас, в моменте, мне он дико нравится, кажется новым, свежим, сладким. Впервые ведёт от запаха другой женщины, а не жены.

Я веду машину молча, глядя прямо перед собой, но краем глаза слежу за ней. Она сидит на пассажирском сиденье и, откинув голову, смотрит на меня. Так смотрит, что это меня, как мужчину, напрягает. Сжимаю руль крепче.

— Куда тебя отвезти? — спрашиваю я.

Она не отвечает сразу. Молчит несколько секунд, вздыхает и вполголоса произносит:

— Вообще-то домой.

Я жду продолжения, чувствуя, как напряжение скапливается внутри и затягивается тугой узел.

— Но не хочется, — добавляет она с досадой. — Там пусто… и одиноко. И я буду сидеть и думать о вас, о нашем разговоре, о том, как вы смотрите, как и что вы говорите.

Кожа под пальцами скрипнула, а костяшки мгновенно побелели.

— Сауле, — начинаю я, но не знаю, что сказать дальше. Потому что все слова кажутся неправильными. Да и вообще правильных слов в этой ситуации просто не существует.

Но я чувствую её взгляд на себе и поворачиваю голову.

На её коже играют золотые блики от фонарей. Глаза красивые, чёрные, с поволокой, губы чуть приоткрыты. Она дышит размеренно, высокая грудь вздымается под плотной чёрной тканью.

И я внезапно делаю то, чего не должен был делать. То, о чём буду жалеть. То, что уже через секунду станет точкой невозврата.

Резко припарковавшись вдоль бордюра и поставив рычаг на «P», я протягиваю руку и, смотря ей в глаза, кладу ладонь на её колено. Кожа мягкая, бархатистая и кажется горячей. Веду пальцами выше и сжимаю, слежу за её реакцией.

Она замирает на секунду и затем кладёт затылок на подголовник. Глаза закрыты, из груди вырывается тихий, сдавленный звук, похожий то ли на стон, то ли на вздох. Она прикусывает губу, и это добивает меня окончательно.

Воздух в салоне становится густым. Запах её духов странным образом кружит голову. Раньше я никогда не обращал внимания на другие ароматы, потому что любил только один — моей жены. Но то, что происходит в этот момент у меня с Сауле, не поддаётся никакой логике и ломает все запреты в моей голове.

— Куда тебя отвезти, если не домой? — спрашиваю я, отмечая про себя, что голос хрипит.

Она не спеша открывает глаза и смотрит на меня. В её взгляде есть всё: и ответ на мой вопрос, и согласие, и вызов, и обещание того, что случится дальше. И ни тени сомнения.

Я убираю руку с её колена, кладу её обратно на рычаг, который перевожу на «D», и давлю ногой на газ.

Машина рванула вперёд, в ночь, в сторону, противоположную её дому. Противоположную моему дому.

Она не спрашивает, куда мы едем, но всё понимает без слов.

Я понимаю, что это сон. Возможно, то самое воспоминание, пришедшее внезапно, как и говорил врач. И я чувствую, что именно оно изменило всю мою жизнь.

Всё началось не в студии, а именно здесь. В тот самый миг, когда я принял решение свернуть не туда. И самое страшное, что во сне я кричу самому себе: «Нет, возвращайся назад. Езжай домой. Там Айла, там девочки. Остановись».

Но тот Хасан меня не слышит.

Айла

Несколько дней спустя

— Мам, я пошла! — кричит Алия из холла.

Я вытираю руки о полотенце и выхожу из кухни. Дочка стоит у двери уже обутая, но не в привычных широких джинсах и бесформенной футболке. На ней белые кеды и синее спортивное платье, которое я купила ей в Дубае прошлой зимой. Она тогда фыркнула, сказала, что «такое она никогда не наденет». А сейчас стоит в нём, и глаз не отвести.

Платье сидит идеально. Подчёркивает фигуру, которую она обычно прячет. Волосы распущены, блестят на свету, и вся она такая свежая, юная, нежная. У меня сердце ёкает от умиления и гордости.

— Ты очень красивая, жаным, — говорю я, подходя ближе. — Молодец, что надела платьишко. Тебе очень идёт.

Алия смущённо улыбается, поправляет подол.

— Ну ма-ам, — тянет она, но я вижу, что ей приятно.

— Сколько вас будет? — спрашиваю я, поправляя ей воротничок.

— Почти весь класс. Ну минус пять человек, наверное.

— Это классная традиция, — замечаю я. — В наше время мы так не делали. После последнего звонка просто расходились по домам.

Я знаю, что сейчас многие школьники после линейки едут в парк Горького. Это стало новой традицией — проводить последний школьный день в месте, которое ассоциируется с беззаботным детством.

Я глажу её по волосам, заправляю прядь за ухо.

— А тот мальчик… Димаш тоже пойдёт? — спрашиваю с невинным видом.

Алия вспыхивает мгновенно. Щёки розовеют, глаза прячутся.

— Ну, мааам, — тянет она возмущённо.

— Ладно-ладно, молчу, — поднимаю руки в примирительном жесте. — Молчу.

Она фыркает, но улыбается.

— Гуляйте, только, пожалуйста, осторожно. Будь всегда на связи и домой до темноты.

— Конечно, ма.

— Я в тебе не сомневаюсь, но всё-таки.

— Обещаю.

В этот момент у неё звонит телефон. Она смотрит на экран и оживает.

— О, это Каринка! Её папа нас довезёт. Она сказала, позвонит, когда подъедут.

— Хорошо, я тебя сдам из рук в руки.

Мы выходим во двор. Солнце светит ярко, на небе ни облачка. Идеальная погода для ребят, чтобы веселиться весь день. У ворот уже притормаживает знакомый чёрный джип. Я машу рукой, подхожу ближе. Отец Карины кивает мне из окна и здоровается.

— Здравствуйте, Нуржан. Спасибо, что заехали.

— Не за что, Айла, — отвечает он. — Девочки, садитесь.

Алия чмокает меня в щёку на прощание.

— Пока, ма.

— Пока, жаным. Веселитесь.

Я провожаю машину до угла, и, когда она скрывается за поворотом, иду в дом. Сегодня я снова одна. Медина уехала к Алишеру, Руфина на работе, несмотря на то, что суббота. Трудоголик — вся в отца.

Войдя на кухню, смотрю на то, как всё блестит чистотой, и вспоминаю годы, когда старшие были школьницами, а Алиюша совсем малышкой. Повсюду были разбросаны игрушки, фломастеры, карандаши. И даже обои кое-где изрисованы. А сейчас всё так идеально, что немного грустно.

Готовить сегодня совершенно не хочется. Может, просто сделаю себе горячие бутерброды позже или салат.

Решаю заняться делами. Загружаю стиральную машину, протираю сантехнику в ванной, перебираю вещи в шкафчике над раковиной и ещё решаю помыть душевую. Потом я, как говорит молодёжь, забиваю на рутину и устраиваюсь на диване с книгой, которую никак не могу дочитать.

Так проходит ещё пара часов в тишине, и после обеда раздаётся звонок видеодомофона, хотя я вообще-то никого не жду.

Нажимаю на кнопку, экран загорается, и кого же я вижу? У калитки, рядом с припаркованной машиной, стоит Арман. Он должен был прилететь из Атырау только завтра, то есть в воскресенье. Он держит в руках шикарный букет и смотрит прямо в камеру.

— Арман?

— Это я. Открывай, — в динамике раздаётся его глубокий, фантастически красивый голос.

Я нажимаю кнопку, и калитка автоматически открывается. Он входит в тот самый момент, когда я, вылетев во двор, быстро иду к нему, приподнимая подол своего зелёного домашнего платья.

Мы сходимся в одной точке, как два магнита. Я почти налетаю на него, остановившись в последний момент.

— Снова сюрприз? — улыбаюсь, глядя в его глаза.

— Вырвался раньше, — он протягивает мне цветы. — Скучала?

— Да, очень, — отвечаю честно, принимая букет.

— И я, — говорит он тихо, притягивает меня к себе свободной рукой и без предисловий накрывает мои губы своими.

Мы целуемся долго, сладко, как будто не виделись вечность. Я чувствую себя в полной безопасности в его объятиях, понимая, что отношения с надёжным, хорошим, умным и добрым мужчиной — и есть моя реальность. Я хочу, чтобы у нас всё сработало.

Когда мы отрываемся друг от друга, он смотрит на меня с любовью, которую я от него чувствую и которую сама хочу подарить ему. Просто мне нужно ещё немного времени.

— Ты одна? — спрашивает он.

— Все разъехались, — киваю я и, встав на цыпочки, сама целую его, обняв одной рукой за шею.

Я лежу на плече Армана и вожу пальцами по его почти седым волосам на груди. Они жёсткие, чуть вьющиеся, и это такое успокаивающее занятие — просто перебирать их, чувствовать тепло его тела.

— Красиво у тебя, — говорит Арман, оглядывая комнату. — Уютно.

— Я делала пару лет назад ремонт. Всё обновила. Хотелось, чтобы дом задышал по-новому.

Он поворачивает голову, целует меня в макушку.

— Кажется, мы шагнули на ступеньку выше, — замечает он.

Я прикусываю губу, чувствуя, как на сердце теплеет не только от его слов, но и от его ласки, прикосновений, поцелуев.

— Кажется, — шепчу я.

Тело ещё помнит приятные ощущения от нашей близости, когда было так сладко, что хотелось остановить мгновение. Я чуть потягиваюсь, разминая мышцы.

— Хороший день сегодня, — говорю я, касаясь пальцами его щеки. — Ты приехал. Мне нравятся твои сюрпризы.

За окном внезапно гремит гром, и получается это так раскатисто и мощно, что я вздрагиваю.

— Только погода подкачала, — усмехаюсь я.

Арман смотрит в сторону окна.

— Как это похоже на Алматы, — говорит он. — Утром солнце, после обеда гром и молния.

— Надеюсь, Алия с друзьями уже ушли из парка.

Встаю с кровати, поднимаю с пола платье. Чувствую на себе его взгляд, оборачиваюсь через плечо и улыбаюсь.

— Не смотри на меня так.

Арман смеётся, откидываясь на подушки.

— Не могу, прости. Ты самая красивая женщина на свете.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь и иду в ванную. Быстро ополаскиваюсь, надеваю платье, распускаю волосы, которые собирала ранее в пучок на макушке.

Вернувшись в спальню, замечаю Армана у окна. Он стоит ко мне спиной, в брюках, и смотрит на улицу.

— Что там? — подхожу ближе.

— Что-то погода совсем испортилась, — отвечает он. — На телефон пришло сообщение со штормовым предупреждением.

Сильный шквалистый ветер раскачивает деревья в саду так, что они гнутся почти до земли. Гамак, который я так люблю, сорвало с креплений, и теперь он валяется на мокрой траве бесформенной тряпкой. Дождь зарядил не на шутку.

— Надеюсь, Алия где-нибудь в кафе, — бормочу я, стараясь успокоить саму себя.

Беру телефон с комода, набираю дочь. Гудки идут, но она не берёт. Тогда я набираю снова, и ситуация повторяется.

— Не отвечает, — начинаю паниковать, руки трясутся.

— Может, не слышит? — Арман подходит ближе, кладёт руку мне на плечо. — В парке шумно, ветер, дождь...

— Я сказала ей всегда быть на связи, — перебиваю я. — Всегда, понимаешь? Мы договаривались.

Звоню снова. Длинные гудки, потом сброс.

— Не волнуйся. Это подростки. Могут на беззвучку поставить и забыть, — Арман всё ещё пытается меня успокоить, а я внезапно осознаю, что он меня не понимает. Ведь это не его дочь. И от этого раздражаюсь ещё больше.

— Дай свой телефон, — прошу я. Он достаёт его из кармана и протягивает мне.

Быстро вбиваю номер Алиюши с другого телефона и нажимаю на «вызов». Всё повторяется. Всё, чёрт возьми, точно так же.

Внутри всё дребезжит от дурного предчувствия. Я уже не контролирую панику.

— У меня есть номер Карины, — вспоминаю я. — Её лучшей подруги.

Лихорадочно листаю контакты, нахожу, нажимаю вызов. Она тоже не берёт, и меня уже трясёт от волнения. Но неожиданно Карина сама перезванивает, и, когда я принимаю вызов, то тараторю, не дав ей ничего сказать:

— Кариночка, это тётя Айла. Алия с тобой?

В трубке горький, отчаянный всхлип.

Сердце падает в пятки, буквально проваливается в бездну. Я чувствую, как холодеют руки, как пересыхает во рту.

— Карина, что случилось? — голос срывается на крик. — Где Алиюша?

— Тётя Айла, — Карина плачет. — Там дерево упало...

Я сжимаю мобильный так сильно, что он сейчас сломается.

— Что ты сказала? — кричу я. — Какое дерево? Какое дерево?

Хасан

Как обезумевший, мечусь по холлу больницы, потому что Руфина не берет трубку, а я не знаю, куда идти.

— Девочку, — не своим голосом произношу я и тяжело дышу, — девочку к вам привезли… дерево упало.

Сотрудница регистратуры смотрит на меня такими испуганными глазами, что меня окутывает ледяной страх. Нет, не может быть.

— Вы папа?

— Да, я папа, — киваю часто.

— Прямо по коридору и налево. Там лестница. На втором этаже оперблок, ваша жена там.

— Спасибо.

Я не иду, а бегу по этому коридору, чуть ли не сбив с ног прохожих. В руке звонит телефон — Руфина. Прижимаю трубку к уху и говорю:

— Да, я уже здесь! Поднимаюсь!

Бросаю трубку и лечу к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, хватаюсь за перила, чтобы не упасть. В голове пульсирует только одна мысль: «Алия. Моя маленькая девочка. Аллах, только спаси ее».

Оказавшись на втором этаже, я сразу же замечаю своих. Они сидят на скамье у стены. Айла, сжавшись в комок, плачет, сжимает в ладони платок. Рядом с ней Медина и Руфина — успокаивают ее, держатся, что-то шепчут. Чуть поодаль стоит Арман. Он молчалив и напряжен, но я не понимаю, что он здесь делает. Зачем пришел?

Руфина поворачивает голову в мою сторону и вскакивает.

— Папа!

Она бросается в мои объятия, я ловлю ее и прижимаю к себе. Дочка плачет, цепляется за мою рубашку так, будто я — ее последняя опора.

— Как это случилось? — спрашиваю, гладя ее по спине, чувствуя, как она сотрясается от рыданий.

— Они с одноклассниками сидели в кафе в парке, — всхлипывает Руфина. — И на них упал большой ствол. Прямо на нее и на одного мальчика... Они сидели рядом.

— Где она? Что говорят врачи?

К нам подходит Медина. Она смотрит на меня опухшими, красными от слез глазами.

— У нее разрыв внутренних органов, пап. Забрали на операцию. Уже больше часа.

Я обнимаю ее, прижимаю к себе с другой стороны. Они держатся, но напуганы, как и я. Мне очень страшно. Так сильно, что я физически чувствую сердечную боль, от которой даже дышать трудно.

Поверх головы Медины я вижу Армана. Он подходит к Айле, садится перед ней на корточки. Что-то говорит тихо, берет ее за руку, сжимает ладонь. Она кивает, плачет, вытирает нос платком. Он не отпускает ее руку.

Я смотрю на это и чувствую себя безвозвратно поломанным, потерянным, виноватым во всем, что сейчас происходит. Я сам привел свою семью, свою любовь и самого себя к краху. Гордыней, обидой, вседозволенностью, решениями, которые принимал. Мне теперь не узнать, о чем я думал тогда. Наверное, я считал себя правым. Думал, у меня впереди еще много времени. Но это неправда. Время — самый дорогой ресурс и самый беспощадный палач. Времени никогда не бывает много, и оно жестоко к тем, кто этого не понимает.

А между тем сердце тянется к Айле. Оставив девочек, я подхожу к ней и зову тихо. Она поднимает глаза, в которых бездна боли и отчаяния.

Мы смотрим друг на друга, не говоря ни слова, а потом она встает и слабым, сиплым голосом рассказывает:

— Она обещала быть дома до вечера. Она обещала вернуться. Мы договаривались. Я сказала: «Будь на связи и домой до темноты». Она сказала: «Конечно, ма». Она обещала...

Сейчас для меня в пространстве есть только она. Обняв ее, я повторяю только одно:

— Она вернется. Она к нам вернется.

Айла утыкается лицом в мою грудь и плачет. Плачет так, как не плакала, наверное, никогда. Ее тело дрожит, и я еще крепче обнимаю ее, будто моя сила сейчас как-то поможет оградить ее от мыслей и страхов. Из нас двоих я должен держаться, должен быть ее скалой.

— Она сильная, — шепчу я. — Наша девочка сильная. Она справится.

Айла кивает, не отрываясь от меня. Арман отошел, дав нам пространство. Я даже не смотрю на него. Мне плевать на него. Есть только она и наша общая боль.

Я не умею молиться. Честно. Не знаю, как просить у Всевышнего. Но сейчас, стоя в этом больничном коридоре, с Айлой в моих объятиях, я мысленно кричу куда-то вверх: «Забери мою жизнь. Хоть сейчас я отдам тебе все. Только пусть она живет. Только пусть моя девочка откроет глаза. Я все отдам. Все».

Проходит еще час. Я уже потерял счет времени. Приезжает Айгуля, и Айла переключается на нее, потому что она та, кого она всегда слушает. Девочки сидят, прижавшись друг к другу. Арман приносит всем воду, молча ставит бутылки на скамейку. Я сижу чуть поодаль, уперев локти в колени, а пальцы, сцепленные в замок, — в лоб.

И вот, наконец, двери открываются, и выходит врач. Он спускает маску на подбородок, хмурит брови, и мне это совсем не нравится.

— Родители Алии Усмановой? — спрашивает он.

Мы с Айлой встаем одновременно и подходим к нему. Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы.

Врач смотрит на нас, каждая секунда его короткого молчания убивает.

— К сожалению, — начинает он, и остальное я уже слышу сквозь помехи, — во время операции у Алии открылось сильное кровотечение… и сердце остановилось. Мы пытались ее реанимировать, но... безуспешно.

Я слышу эти слова, я вроде бы их различаю и понимаю, но мозг отказывается их принимать. И я не могу ничего сказать, как будто сразу онемел, утратил все способности говорить, двигаться, думать.

— Что? — шепчет Айла. — Что вы сказали?

Врач открывает рот, чтобы повторить, но она уже не слушает.

— Нет! — мотает головой она, отказываясь верить. — Она обещала прийти домой до темноты. Она сказала, что недолго. Вы про кого-то другого говорите.

— Айла, жаным, — ее пытается притянуть к себе Айгуля, но Айла отстраняется.

— Нам очень жаль, но сердце не выдержало.

— Нет-нет, — она смотрит на доктора стеклянными глазами, — Идите обратино, сделайте еще что-нибудь. Она жива. Моя девочка. Пожалуйста...спасите мою девочку. Вы же можете.

— Айла, — снова зовет сестра и на этот раз она позволяет себя обнять, но это самая страшная картина в моей жизни. И когда Айгул прижимает ее к себе, Айла кричит так громко, что всё вокруг звенит от страшного воя:

— Нет! Где моя дочь?! Мне нужна моя доченька! Алиюша! Алия!

Она рвется вперед, к дверям, откуда вышел врач. Айгуля с мужем хватают ее, удерживают.

— Алия! — кричит Айла, вырываясь. — Девочка моя! Алиюша!

Я слышу ее нечеловеческий рев, и мне кажется, что земля уходит из-под ног. Я делаю шаг назад, потом еще один. Спина упирается в холодную больничную стену.

Я смотрю на Айлу, которую держат, которая бьется в истерике, и не могу пошевелиться. Не могу подойти. Не могу ничего сказать.

Теперь время не бежит. Оно остановилось. И кошмар, в котором мы все оказались, реален и необратим. Айла кричит. Ее голос разрывает мертвую тишину.

Я сползаю по стене вниз, сажусь на холодный пол и смотрю перед собой, но ничего не вижу.

Слезы душат, я даже не пытаюсь их сдерживать. Моя дочь. Моя маленькая Алия. Я не успел, не смог ничего не сделать. Я думал, еще есть время. Моя малышка с колючим характером, которую я подвел.

Она ушла. Ее больше нет. А я отказываюсь в это верить.

— Пустите меня к ней! — все так же кричит Айла. — Где моя девочка? Где моя доченька?

— Мама, мама, — плачут рядом старшие.

Смотрю на все, как в тумане. Айла на коленях, Айгуля с мужем пытаются ее поднять, она сопротивляется. И вдруг накрывает резкая, острая боль в висках, которой я никогда прежде не испытывал. Как будто кто-то вонзил в кожу раскаленные иглы. Я зажмуриваюсь, хватаюсь за голову. Свет ламп режет глаза, становится невыносимым.

Я кричу дурниной. Сам не понимаю, что. Просто наружу вырывается вопль, полный боли и ужаса.

— Папа! — зовет Руфина. — Папа, что с тобой?! Папа!

Я слышу ее голос издалека, как будто я ухожу на дно, а она окликает меня с поверхности.

— Папа! Папа!

Но я все-таки иду ко дну. Меня затягивает трясина в холодном болоте. Темнота вокруг становится бесконечной. Я проваливаюсь в нее, и в последней вспышке сознания вижу Алию. Маленькую, лет шести, на деревянных качелях в саду. Я раскачиваю ее, а она тянет руку вверх, чтобы достать до листьев. Моя девочка смеется так звонко, так счастливо.

— Папа! — кричит, захлебываясь от радости. — Смотри, как я умею!

Продолжение завтра. Держитесь. И извините.

Хасан

— Папа! — кричит маленькая Алиюша, пытаясь дотянуться до ветки. — Смотри, как я умею!

Резкий свет бьет по глазам даже сквозь закрытые веки. Я чувствую его — беспощадный, ослепительный, режущий.

Первое, что приходит, — боль. Голова раскалывается так, будто по ней проехал бульдозер. Во рту пересохло, горло саднит, и я ощущаю что-то инородное, мешающее дышать.

Трубка.

Я пытаюсь открыть глаза. Получается с трудом, веки налиты свинцом, но, разлепив их, я вижу потолок и лампы. Надо мной склоняются люди — размытые силуэты в белом. Они что-то говорят, я вижу, как шевелятся их губы, но слова не складываются в предложения. Как будто я слушаю речь сквозь толщу воды.

Что происходит?

Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Только чувствую чью-то руку на своем плече.

Кто-то низко нагнулся и посветил мне в глаза фонариком. Яркий желтый луч режет сетчату, заставляя зажмуриться. Всё, что я вижу вокруг себя, сливается в одну проклтяую карусель, что крутиться, крутиться, без остановки пока меня вновь не накрывает тьма.

Дальше сон… или забытье. Я проваливаюсь и выныриваю, снова погружаюсь на дно. Каждый раз, когда открываю глаза, надо мной новые лица. Врачи, медсестры. Они что-то делают, говорят, а я не могу их понять.

В какой-то момент чувствую, что трубку убирают из горла. Становится легче дышать, но горло болит еще сильнее. Сознание все еще мутное, плывет, как в бреду.

— Вы меня слышите? — спрашивает один из врачей и внимательно смотрит на меня.

И я вдруг понимаю, что слышу, что наконец могу разобрать речь. Я хочу сказать «да», но голос не слушается. Только киваю.

— Отлично. Можете пошевелить пальцами?

Я пытаюсь. Чувствую, как мышцы напрягаются, но движения какие-то неверные, слабые.

— А сжать мою руку?

Он кладет свою ладонь в мою, и я ее сжимаю. Получается так себе, но уже что-то.

— Хорошо. А теперь попытайтесь сфокусировать взгляд на мне.

Я смотрю на него. Его лицо расплывается, черты плывут, как в тумане. Я пытаюсь удержать фокус, но веки тяжелеют, и я снова проваливаюсь в темноту.

Все еще не понимаю, день сейчас или ночь. Меня поднимают несколько человек и перекладывают на каталку. Она мерно покачивается, крнла меня куда-то везут, больничные лампы появляются и исчезают, потом лифт, и снова коридор. В палате меня снова перекладывают, теперь уже на кровать.

— Что... случилось? — выдавливаю я, повернув голову к медсестре, которая собралась ставить мне капельницу.

Голос звучит коряво, окончания проглатываю, язык будто деревянный. Но медсестра все понимает. Она убегает и через пару минут возвращается с врачом. Тот смотрит на меня и улыбается.

— Добро пожаловать назад, — говорит он.

— Ку-да? — я все еще с трудом выговариваю слова.

— Вы попали в аварию, — объясняет врач. — После операции провели двадцать один день в коме.

Все мне кажется сейчас таким странным, будто не со мной происходит. В попытке напрячь память я вдруг вызываю в сознании видения настолько реальные и ясные, что теперь уже сердце дает о себе знать и болезненно ноет, сжимается.

Взрослые дочери: Руфина. Медина. Алия. Мои девочки, которые уже не маленькие... которых я бросил.

Айла. Ее лицо, ее слезы, высказанные обиды, которые обрывками фраз вспыхивали в воспаленном сознани.

Измена. Та роковая ночь. Сауле на коленях передо мной в гостиничном номере.

Авария. Дождь. Мокрый проспект. Меня подрезает машина, и я резко выворачиваю руль, вылетаю с дороги…

И Алия.

Моя младшая дочь, моя дорогая девочка. Я вспоминаю слова врача о том, что ее сердце остановилось. И безумный крик Айлы...

Я вжимаюсь затылком в подушку и начинаю мычать. Низкий, страшный, какой-то нечеловеческий стон вырывается из груди. Боль в голове усиливается, растекается по черепу огнем.

Я вспомнил. Все вспомнил. И от этого сделалось еще больнее, потому как я знаю, что отключился ровно в тот момент, когда понял, что больше ничего не изменить. Говорят, все возможно исправить, кроме смерти. Но она подобралась внезапно и близко, забрав у нас самое дорогое.

— Моя... дочка? — хриплю я, глядя на врача. — А...лия?

Врач кивает на меня с пониманием.

— Да, у вас три дочери, — подтверждает он. — Они приходили ненадолго с вашей женой. Переживали очень. Скоро мы разрешим им к вам зайти.

Я не понимаю. Совсем не понимаю.

— Вы попали в аварию и пролежали в коме двадцать один день, — повторяет врач. — Постепенно все функции восстановятся, не переживайте. Мы поможем.

Я мотаю головой. Нет, не то. Я упал в коридоре больницы, авария была очень давно.

— Сколько вам лет? Вы помните? — спрашивает врач.

Что за глупый вопрос?

— Сорок... восемь, — отвечаею еле-еле.

Мужчина сдвигает брови к переносице и с неподдельным интересом разглдяывает меня, после чего снова меня допрашивает:

— А год вы помните?

— Двадцать...шестой, — хрипло отзываюсь.

Врач хмурится, достает из кармана халата мобильный, включает его и смотрит на дисплей.

— Так, это интересно, — говорит он задумчиво и быстро печатает сообщение. — Ваш лечащий врач — наш завотделением нейрохирургии — сейчас спустится. Он только вчера ночью вернулся из Берлина. Но пока, — он подходит ко мне и показывает дисплей, — посмотрите. Это календарь. Сейчас 2 мая 2019 года.

— Не может… быть. Я, — делаю долгую паузу, вспоминая слова, — не… сумасшедший.

— Нет, конечно нет. Но это, — он осматривает меня с еще большим интересом, — это очень интересный случай.

В этот момент дверь в палату открывается, и входит мужчина, лицо которого кажется мне очень знакомым. Секунда, вторая, третья… и я узнаю его.

— Арман Саматович, приветствую, — доктор, который занимался мной эти дни, подходит к мужчине и здоровается с ним за руку. — Как слетали?

— Хорошо, — кивает он и посматривает на меня. А я совершенно растерян перед ним и отказываюсь принимать действительность. — Что у нас здесь?

— А у нас здесь интересный случай, пойдемте.

Они подходят к моей койке и, уставившись, чего-то ждут.

— Повторите, пожалуйста, — мягко просит врач помоложе, — какой сейчас год?

— Двадцать… шестой, — уже не так уверенно произношу я, и эти двое переглядываются.

Тот самый заведующий делает шаг ко мне и протягивает руку.

— Здравствуйте, Хасан. Меня зовут Арман Исаев. Я оперировал вас после аварии. Очень рад, что вы снова с нами. Но сейчас май 2019 года. Что последнее вы помните?

Я больше не знаю, что сказать, потому что начинаю чувствовать себя сумасшедшим. Но есть единственная ниточка, за которую я сейчас хватаюсь и держусь.

— Приведите мою жену, пожалуйста... — вздохнув во всю грудь, добавляю: — Мне нужна моя жена.

Дорогие девочки и есть ли есть мальчики! С самого начала, с самого зарождения идеи, я хотела сделать именно так. Понимаю, что "смерть" Алиюши вас шокировала, но это должен был быть тот самый переломный момент в истории. И да, как я говорила в своем канале, многим, возможно, такой поворот не понравится, но он изначально так и задумывался. Видео можно посмотреть в моем канале и если получится загружу в ВК на страницу "Лия Султан. Истории о любви".

Завтра у нас выходной, а на следующей неделе глав будет поменьше, чем обычно, потому что на этой неделе их было семь, а еще у нас началась неделя гуляний в честь Наурыза — праздник прихода весны и Нового года по астрономическому солнечному календарю у тюркских народов.

— Приведите мою жену, пожалуйста… Мне нужна моя жена.

Арман Исаев смотрит на меня с каким-то странным выражением на лице. В моей памяти он — любовник Айлы. Я ведь его тихо ненавидел, но не мог ему ничего сказать, чтобы окончательно не испортить отношения с Айлой. И вот сейчас он стоит передо мной в белом халате, смотрит с нескрываемым интересом, а у меня внутри всё колеблется от нестыковки.

— Конечно, — говорит он спокойно. — Ваша жена уже едет. Ей позвонили сразу, как вы пришли в себя, но поймите, первые дни мы не могли к вам никого впускать, потому что вы очень уязвимы и ваш иммунитет упал. Но наши врачи держали её в курсе.

Он берёт стул, ставит его рядом с моей кроватью и садится. Врач помоложе остаётся стоять чуть поодаль, но тоже наблюдает за мной с интересом.

— Пока мы ждём вашу супругу, давайте мы с вами немного поговорим, — предлагает Арман. — Я понимаю, вам тяжело, но это поможет нам разобраться.

Я молчу. Смотрю на него и чувствую, как неприязнь к нему никуда не уходит, хотя по факту он меня оперировал, а значит, спас. Но в моём сознании он — тот, кто будет с Айлой. Тот, кто займёт моё место. Я видел, как он целовал её. Видел, как она улыбалась ему.

— По мере того как ваше состояние будет улучшаться, — продолжает Арман, — мы вас обследуем, сделаем МРТ, проведём с вами несколько тестов. Но в данный момент мне очень интересно… почему вы назвали именно двадцать шестой год?

Я сглатываю кислый ком. Горло всё ещё болит, каждое движение даётся с трудом. Смотрю не на врачей, а куда-то перед собой, на окно.

— Я не знаю, — отвечаю тихо. — Это первое, что пришло мне в голову.

Враньё. Но как я объясню ему правду? Что я помню семь лет, которых ещё не было? Помню его с Айлой? Помню смерть своей младшей дочери?

Арман молчит несколько секунд, потом спрашивает:

— Хорошо, тогда что последнее вы помните из событий перед аварией?

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох и выдох, напрягаю память… и вдруг картинки всплывают одна за другой.

Утро. Я ухожу в офис, а Айла протягивает мне портфель. На ней тёмный костюм, волосы собраны в пучок, и сама она вся серьёзная, задумчивая. Она привычно чмокает меня в щёку, говорит: «Я сегодня с девочками поеду к Айке». Я отвечаю: «Я, скорее всего, задержусь. И Юра предложил посидеть вечером».

Кадр сменяется.

Ресторан. Вечер. Я сижу напротив Сауле. Она смеётся, поправляет волосы. Короткое чёрное платье, длинные локоны, блестящие глаза. Она что-то говорит, я слушаю, но мыслями уже не здесь.

Машина. Ночь. Моя рука лежит на её колене. Она смотрит на меня и улыбается. Темнота за окнами.

Гостиничный номер. Я её целую, прижимаю к стене. Губы, руки, обнажённое тело чужой женщины на кровати.

А потом я надеваю рубашку, а она всё ещё лежит в постели и спрашивает:

— Когда мы снова встретимся?

Я хмурюсь, застёгиваю пуговицы и отвечаю:

— Нам не стоит больше встречаться.

Она приподнимается, натягивает одеяло на грудь и кусает губы.

— Почему? Я думала, нам было хорошо.

— Я женат.

— Я знаю.

Мы смотрим друг на друга, и я взглядом выражаю сожаление об этой ночи, а она несколько секунд молчит и затем просит:

— Отвези меня хотя бы домой.

И вот мы снова в машине, идёт сильный дождь. Сауле на пассажирском сиденье, смотрит в окно. Внезапно на автомобильной панели загорается вызов. Бросив взгляд на экран, вижу, что звонит Айла. А ещё понимаю, что уже десять, и жена ждёт меня дома, ищет, волнуется, а я в машине с другой.

Я перевожу взгляд на дорогу и в последний момент уворачиваюсь от удара с машиной, которая меня подрезала.

Дальше сплошная тьма и… 2026 год.

Открываю глаза и снова возвращаюсь в палату. Арман смотрит на меня выжидающе.

— Что-то вспомнили? — доктор заинтригован.

— Я попал в аварию, — шепчу я. Голос всё ещё хриплый, но слова уже выговариваются лучше. — Я был не один?

Поворачиваю голову, смотрю на него в упор. Арман кивает.

— Да, в вашей машине был пассажир. Женщина. Весь удар пришёлся на вас, у неё перелом ключицы, сотрясение мозга, ссадины, ушибы. Но её уже выписали.

Прикрыв веки, пытаюсь контролировать своё тело, но дрожь всё равно проходит по нему. Сауле жива. Она выжила.

— Моя жена это знала? — спрашиваю, не открывая глаз. Арман тяжело вздыхает, что говорит о том, что дело дрянь.

— Да. Она в курсе.

Я снова вжимаюсь затылком в подушку и мычу. Значит, всё правда. Я изменил Айле с Сауле в ту ночь, и судьба меня наказала. Или это просто случайность? Я не знаю. Но осознание того, что я это сделал, что всё это было на самом деле, разрывает изнутри.

— Можно зеркало? — прошу я.

— Сейчас.

Открываю глаза в тот момент, когда Арман достаёт телефон, включает его и протягивает мне.

— Зеркала у меня нет, но посмотрите в камеру.

Я беру его дрожащей рукой, смотрю на своё отражение. Там мужчина лет сорока, подстриженный под «ёжик» — видимо, из-за операции на голове. Щетина лёгкая, не такая густая, какой она станет через несколько лет. Глаза воспалённые, под ними тени. Но это я. Тот я, который ещё не знает, что будет дальше.

Мне сорок один.

А это значит, что нет развода. Медине девятнадцать, Руфине семнадцать, а Алиюше десять, и она жива.

Я опускаю руку с телефоном и чувствую, как по щеке бежит слеза. Она жива. Моя маленькая девочка жива. Я ещё могу всё исправить, быть с ней рядом. Я ещё могу не допустить того, что случится в будущем.

В дверь легонько стучат.

— Да-да, войдите, — разрешает Арман и оборачивается через плечо, чтобы посмотреть, кто пришёл.

А пришла Айла. Моя жена. Всё ещё моя законная супруга, и это та самая правда, которая сейчас меня спасает.

— Здравствуйте, — лёгким кивком приветствует она докторов.

На ней синее платье, волосы собраны, глаза красные — видно, что плакала по дороге. Она сначала останавливается на пороге, держась за ручку двери. Мы встречаемся взглядами, и я клянусь, моё сердце сейчас выскочит из груди от того, как я люблю её. Но в её глазах — облегчение и боль. Она знает о моём предательстве, она прошла через ад из-за этого. А теперь моя очередь.

— Хасан… — еле слышно произносит Айла.

— Не бойтесь, Айла. Подойдите ближе, — говорит ей Арман, а я вдруг ищу в его тоне скрытый смысл.

Она идёт ко мне. Моя, моя, всё ещё моя. Я любил её всю жизнь. Там, в другой реальности, я слышал её мысли и чувства, я проживал всё вместе с ней, проживал за нас двоих.

Протянув к ней руку, молю мысленно, чтобы она её взяла.

— Айла…

Она осторожничает, берёт мою ладонь в свою, сжимает её несильно.

— Скажи хоть что-нибудь, — молю её, потому что молчание — невыносимо.

Дорогие друзья! В связи с тем, что на прошлой неделе большие главы выходили каждый день, на этой у нас небольшое измнение (еще местные праздники виноваты))) Следующая глава — завтра (она большая), далее ср, чт — выходные, в пятницу снова глава, а в субботу и воскреснье — выходные. Через неделю график без измнений.

Также хочу вам рассказать, что на втором аккаунте — Эмма Власова — сегодня в честь Наурыза скидки на все книги!

https:// /shrt/ijmW

Из уголка её глаза медленно покатилась слеза.

Секундой ранее я заметил, как она дрожала на её ресницах, сорвалась и покатилась вниз по щеке, оставляя блестящую дорожку на коже. Айла тут же стирает её ладонью, словно не желая плакать при мне. Я и сам понимаю, что не заслуживаю ее слез после всего, что сделал.

И всё же я любуюсь той Айлой, что на семь лет моложе. Синее платье мягко облегает её стройную фигуру. Мне кажется, я слышу тот самый аромат, к которому так привык, который всегда ассоциировался с ней. Ее губы сжаты в тонкую нить, и я тому причина.

Арман поднимается со стула.

— Мы не будем вам мешать, — говорит он спокойно.

Другой врач, стоящий у окна, спохватившись, кивает:

— Да, конечно. Оставим вас наедине.

Айла переводит взгляд на доктора. На миг их глаза встречаются, и мне это почему-то не нравится так сильно, что я машинально хмурюсь.

Замечает это Арман или нет — для меня неважно. Но его тон остаётся таким же ровным, когда он добавляет:

— Айла, нам с вами нужно будет обсудить дальнейшее лечение. Наберите меня, когда выйдете, поговорим.

— Да, конечно. Спасибо большое, Арман Саматович, — с готовностью кивает она.

Арман придвигает стул ближе к моей кровати и слегка касается спинки ладонью. Почему-то именно это режет сильнее всего.

— Присаживайтесь.

Я молчу, но внутри всё неприятно натягивается. Меня раздражает, как он с ней разговаривает. Как уверенно держится рядом. Как смотрит внимательно, мягко, слишком спокойно для человека, которому должно быть всё равно на жену пациента. И ещё больше раздражает то, что Айла отвечает ему так, будто между ними уже выстроилось какое-то привычное общение.

Он сказал, что я лежал в коме двадцать один день. Почти месяц, во время которого я был в своем собственном аду и вернулся назад. Но что было в реальности, пока я спал? Не знаю, сколько раз Арман видел Айлу. Не знаю, был ли он рядом с ней, когда она плакала, говорил ли, что всё будет хорошо.

И хуже всего то, что я не имею права ревновать, но я ревную. Это дурное чувство поднимается из глубины чёрной лавой, и я только сильнее сжимаю челюсть.

Врачи наконец выходят и деликатно закрывают за собой дверь. В палате становится так тихо, что я слышу собственное дыхание и стук сердца.

Айла опускается на край стула, держит спину прямо, а руки складывает на коленях. Между нами расстояние — физическое и душевное. Я так хочу, чтобы она снова взяла меня за руку, я хочу поцеловать ее пальцы, хочу провести ладонью по ее лицу. Но всем своим видом Айла даёт понять, что этого не будет.

Наконец она делает глубокий вдох и прерывает молчание:

— Я рада, что ты вышел из комы.

Посмотрев ей в глаза, понимаю, что мне физически тяжело выдерживать ее взгляд, потому что она всё знает. Знает, где и с кем я был в ту ночь, и почему меня привезли в больницу не одного. Знает всё то, от чего меня самого сейчас выворачивает наизнанку.

— Айла, послушай, — начинаю осторожно. Слова цепляются друг за друга, ломаются, плохо складываются. — Прости меня. Прости… за всё.

Я хочу сказать больше, намного больше. Что я чудовище и недостоин даже того, чтобы она сейчас сидела рядом. Что я бы отдал всё, лишь бы стереть ту ночь, не сесть в ту машину, не прикоснуться к Сауле, не уничтожить собственными руками нашу семью. Но слов и, наверное, всё-таки смелости не хватает.

Айла опускает глаза на свои руки и тихо отвечает:

— Я рада, что ты проснулся в здравом уме.

Я непонимающе смотрю на неё, когда она вновь поднимает голову.

— Врачи предупреждали, что после такой травмы, сложной операции и клинической смерти у тебя могут быть проблемы с памятью, речью и моторикой. С чем угодно, — сделав короткую паузу, поднимает на меня серьёзный взор. — Но сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты помнишь.

— Да, — медленно киваю, — к сожалению, я помню всё.

Айла недолго хранит молчание, но, когда начинает говорить, вся ее боль выплёскивается без остатка.

— Эти дни были самыми сложными в моей жизни, — произносит она.

Не обвиняя и не упрекая, а лишь констатируя факт. И именно поэтому каждое слово бьёт сильнее.

— В нашей жизни.

Сглатываю.

— Как девочки?

Айла чуть выдыхает, как будто именно этого вопроса и ждала.

— Медина вернулась.

— Вернулась? — переспрашиваю я.

— Да. Она не стала сдавать экзамены. Сказала, что не может оставаться там, пока ты в таком состоянии. Мы пытались её отговорить, но она всё решила сама. Прилетела почти сразу.

Я закрываю глаза на секунду.

Медина. В моем видении она окончила университет, работала, собиралась замуж. Мы с Айлой встречали сватов в нашем доме. Господи…

— Руфина? — хрипло спрашиваю я.

— Руфина держится. Внешне она сильная, но я же вижу, как она испугана.

Я киваю и собираюсь с силами для самого важного вопроса.

— А Алиюша?

На имени младшей дочери мой голос ломается. Айла смотрит на меня чуть внимательнее, будто её настораживает не сам вопрос, а то, как я его задаю.

— Алиюша дома, — отвечает она мягче. — С ней всё хорошо. Она очень переживала. Каждый день спрашивала, когда тебя можно будет увидеть. Она заходила вместе со мной несколько раз.

— Она всё еще танцует?

— Нет, — мотает головой Айла. — Как-то резко перестала, сказала, что не может танцевать, пока ты в больнице. Но она стала много рисовать, и я вижу в ней огромный потенциал. Она рисует для тебя, всё собирает, чтобы потом подарить.

У меня резко темнеет в глазах от накатившего облегчения.

Жива. Моя малышка жива.

Снова и снова эти два слова набатом ударяют по сердцу, и я с трудом держу лицо. Мне хочется заплакать, зажмуриться, уткнуться лбом в подушку и просто благодарить Аллаха за этот невозможный шанс. Но я только лежу и с трудом выдыхаю через нос.

Айла замечает мое состояние.

— Хасан? Тебе плохо?

— Нет, — шепчу я. — Просто продолжай.

Она медлит, но всё же рассказывает:

— Когда врач позвонил и сказал, что ты пришёл в себя, мы все вздохнули с облегчением.

По тому, как Айла выглядит и говорит, я понимаю, что она смертельно устала. Вблизи я лучше могу разглядеть её. Под глазами тени, лицо осунулось, она похудела. Даже пальцы кажутся тоньше, чем раньше. Этот месяц прошёлся по ней катком.

— Любимая, — начинаю я снова, но она качает головой, и я замолкаю. Моя жена не хочет этого слышать.

— Подожди. Дай мне договорить. Сейчас главное, что ты жив и в сознании. Узнаёшь людей, помнишь нас. Остальное мы будем решать потом.

Она вздыхает и добавляет уже жёстче, словно заставляет себя держаться в рамках:

— Несмотря ни на что, мы всё ещё муж и жена. Что будет дальше, я не знаю. Не готова сказать. Но в данный момент для меня важно только то, что ты выжил и очнулся.

Ее фразы острым лезвием разрезают меня надвое.

— Тебе понадобится долгая реабилитация, — продолжает Айла. — Лечение, восстановление, наблюдение. Но ты сильный физически. Врачи говорят, это очень тебе помогает. Арман Саматович даёт хорошие прогнозы. Осторожные, но хорошие.

Снова он. И я, как последний идиот, цепляюсь за это, хотя должен думать о совсем другом.

— Часто ты с ним общаешься? — спрашиваю я прежде, чем успеваю остановить себя.

Айла удивлённо моргает.

— Он твой врач, Хасан.

— Я это понял.

— Он делал операцию и спас тебе жизнь.

— И поэтому так смотрит на тебя?

Айла откидывается на спинку стула и смотрит на меня так, будто не понимает, смеяться ей или плакать.

— Серьёзно? — спрашивает она негромко.

Я молчу.

Потому что да, серьёзно. Потому что в моей памяти он — мужчина, который будет возле неё.

— Хасан, — говорит Айла наконец. — Ты попал в аварию с другой женщиной. Пролежал месяц в коме. Я не знала, выживешь ты или нет. Мои дочери жили в аду вместе со мной. И первое, что ты спрашиваешь после пробуждения, — как на меня смотрит твой врач?

Мне нечего ответить. Я последний глупец.

— Прости. Это… неважно.

— Вот именно, — тихо отзывается она.

Снова наступает тишина. Я смотрю на одеяло, на собственную ладонь, на иглу катетера, торчащую из вены, и понимаю, что сейчас утону, если не скажу самого главного.

— Я не хочу терять вас, — произношу я.

Айла не отвечает.

— Ни тебя. Ни девочек. Особенно сейчас.

— Сейчас? — переспрашивает она.

И вот здесь я понимаю, что одно неверное слово — и я провалюсь.

Потому что я не просто «не хочу». Я знаю, что потеряю. Уже терял. Уже жил в этом пустом доме, в этой выжженной реальности, где между нами — развод, холод, боль, чужие люди, а моей младшей девочки… нет. Я знаю цену каждому дню. Каждой ошибке. Каждой несказанной фразе.

Но сказать этого не могу.

— Я многое понял, — шепчу я.

Она смотрит прямо на меня.

— За месяц без сознания?

В её голосе нет насмешки. Только горькая усталость.

Я прикрываю глаза.

Если бы ты знала. Если бы ты только знала, сколько жизней я прожил за этот месяц. Сколько раз умирал без тебя, сколько всего я видел в будущем, которое не должно повториться.

— Да, — говорю я. — Думаю… да.

Айла долго молчит. Потом, неожиданно, подаётся чуть ближе и спрашивает:

— Скажи мне, Хасан, это того стоило? Твоя интрижка с журналисткой стоила всего, через что ты сейчас проходишь?

Ее вопрос бьёт с размаху прямо в грудь.

Губы Айлы дрожат при том, что она старается держать себя в руках. Она имеет права на эти вопросы, имеет полное право пристыдить меня, но все, что я могу сказать это:

— Нет. Не стоило.

Она сводит брови к переносице и ждёт продолжения.

— Если бы я знал, чем это обернётся, если бы мог вернуться назад, я бы никогда. Ни за что.

— Если бы ты знал, что со мной было, — взволнованно произнесла она. — Разве я заслужила твоё предательство?

Промолчал, потому что слова бессильны, и ими я бы только усугубил свое положение.

А в голове, тем временем, проносятся картинки. То, что я видел в коме, что чувствовал, словно это происходило со мной в реальности. Я не просто лежал без сознания — я жил в кошмаре.

Я видел, как Айла сидит одна в пустой кухне и смотрит в одну точку. Как плачет в подушку, заглушая рыдания. Как собирает осколки нашей семьи.

Я слышал её мысли, будто они были моими. Чувствовал все тоже, что она, словно жил в параллельной реальности за двоих.

Но я не могу ей об этом сказать, потому что она не поверит. Да никто не поверит, все решат, что у меня крыша поехала, или что я пытаюсь оправдаться.

— Айла, — начинаю я, но дверь открывается, и входит медсестра с лотком.

— Извините, — говорит она мягко. — Пора делать укол.

Айла встаёт. Поправляет платье, одергивает подол.

— Я не буду мешать, — говорит она. — Пойду пока к Арману Саматовичу. Нам нужно поговорить.

Медсестра кивает:

— Да, он только что зашёл к себе.

— Спасибо, — отвечает Айла и идёт к двери.

— Айла, — окликаю ее и она оборачивается.

— Ты придёшь ещё?

— Да.

— Приведи, пожалуйста, девочек, — прошу я. — Я хочу их увидеть.

Она снова кивает и выходит, неслышно закрыв за собой дверь. Ревность снова занимает все мои мысли, хотя я не имею на нее права. Но избавиться от нее сейчас невозможно, потому что в памяти свежи совсем другие воспоминания.

И теперь меня мучает вопрос: “Как смотреть на своего врача без ненависти, если я видел, как они спали вместе?”

После укола медсестра ставит капельницу, проверяет показатели, что-то записывает. Я отвечаю на ее вопросы односложно, ощущая, как меня сковывает усталость.

Потом я остаюсь один и бесцельно смотрю то на потолок, то на окно, то на капли раствора, падающие в систему. Глаза слипаются. Я то засыпаю, то просыпаюсь, и так несколько раз. Где-то на границе сна и реальности слышу стук в дверь, после чего ее отворяют.

— Старик!

В комнату широким шагом входит Юра — мой друг и партнер. Он тоже моложе, энергичнее, без той седины, которая появится позже.

— Я не поверил, когда Айла сказала, что ты очнулся! — восклицает он, подходя к кровати.

Я сгибаю свободную руку в локте, он по-братски пожимает её, потом хлопает по плечу.

— Я очень рад тебя видеть, — говорю я, и это чистая правда. Среди всего этого кошмара родное лицо — как глоток свежего воздуха.

— Я рад, что ты жив-здоров после такой мясорубки, — Юра садится на тот же стул, где недавно сидела моя жена. — Айла сказала, что у тебя нет проблем с памятью. Мы боялись амнезии. Нас к этому готовили.

— Нет, — качаю я головой. — Как видишь, я в здравом уме.

Юра смотрит внимательно, но ничего не спрашивает. Пока.

Я же собираюсь с духом, чтобы задать не самый приятный вопрос.

— Юр, скажи, — замолкаю на секунду. — Ты знаешь что-нибудь о той женщине… Сауле?

— Черт, старик… там вопрос решенный. Тебе не надо туда лезть сейчас.

— В каком смысле решенный? — напрягаюсь я. — Что случилось?

Юра отводит взгляд к окну, чуть наклоняется вперёд, кладёт локти на колени.

— В общем, на следующий же день после аварии в СМИ просочилась информация о вас. Она же сама журналистка, а ты вёл громкое дело. Её коллеги начали копать и много чего нехорошего написали.

Все внутри холодеет и натягивается в тонкую нить.

— Что написали?

— О том, что у вас роман, — Юра говорит неохотно. — О том, что ты женатый мужчина. Да херню всякую. Грязь.

— Врач сказал, у неё травмы, — перебиваю я.

— Да, были. — Юра кивает. — Но мы с Айлой всё утрясли.

Я шумно выдыхаю через нос.

— Почему с Айлой?

— Потому что это она не хотела, чтобы твоё имя дальше муссировалось в прессе. — Юра смотрит на меня в упор.

— Айла встречалась с ней?

— Да, — подтверждает Юра. — Мы с ней вместе приходили к ней в палату. Оплатили её лечение, лекарства, реабилитацию. И ещё, — вздыхает друг, — она потребовала деньги за физический и моральный ущерб.

Я закрываю глаза.

— Блядь. Сколько?

Юра молчит, а я открыв глаза, смотрю на него.

— Юра, сколько?

— Пять миллионов. Но я всё оформил как надо, — добавляет Юра быстро. — Она больше не потревожит. Подписала все бумаги. Деньги переведены официально.

Я смотрю в потолок и чувствую, как меня сейчас вывернет наизнанку. Пять мать их миллионов. Часть суммы, которую мы с ней вместе копили, ушла на то, чтобы договориться с женщиной, с которой я провел одну чертову ночь.

— Сука, — цежу сквозь зубы. — Какой же я конченный гандон.

— Брат… — Юра кладёт руку мне на плечо.

— Нет, Юра, слушай, — поворачиваю голову к нему, — Если когда-нибудь тебя внезапно потянет на сторону, посмотри на меня сейчас. Посмотри на то, что со мной стало и в кого я превратился. И как я себя при этом ненавижу.

Юра молчит. Только сжимает моё плечо крепче.

— Хочешь мое мнение по этому поводу, брат? Только честно? — внезапно сурово спрашивает он.

— Да. Мне ниже падать уже некуда.

Тяжело вздохнув он говорит:

— Эта шлюха обошлась тебе слишком дорого.

Дорогие девочки! Продолжение в понедельник. А пока сообщаю, что действует скидка на роман "Его последняя любовь" — очень откровенный, чувственный и про любоффф.

Ночь в больнице — отдельный мир. Днём здесь ещё можно притворяться, что всё нормально: ходят врачи, кто-то разговаривает, хлопают двери, пищат аппараты, и ты вроде как живёшь вместе со всеми. Но ночью… ночью остаёшься один на один со своими страхами и мыслями, что хуже любой боли.

В палате темно, только из коридора падает полоска холодного света. Иногда по ней проходят тени = — медсестра, врач, кто-то ещё. А за окном чёрное небо: ни звёзд, ни луны. Укол, который мне поставили, только начинает действовать. Веки тяжелеют, я медленно проваливаюсь в беспокойный сон, полный картинок, образов, голосов.

А потом тёмный туман рассеивается, и я вижу её. Но она другая — не та, которую я видел днём рядом с собой, а другая, из моих воспоминаний о будущем.

Она стоит у окна в доме, который я знаю до последней половицы. На ней лёгкое платье, волосы распущены, и она улыбается, но не мне.

Арман подходит сзади, кладёт руки ей на талию. Она откидывается ему на грудь доверчиво и спокойно, а он целует её в шею, в висок, поворачивает к себе и накрывает её губы своими.

Я смотрю на это и не могу отвести взгляд. Грудная клетка сжимается так, что нечем дышать. Я знаю, что это не здесь и не сейчас. Это лишь видение, обрывок того, что было в другом времени.

Но боль такая настоящая и острая.

Она смеётся чему-то, запрокидывает голову, и он обнимает её крепче. А я стою в тени и сгораю заживо. Хочу закричать: «Это моя жена!» — но голоса нет. Хочу броситься к ним, оттолкнуть его, разорвать эту картинку на куски. Но не могу пошевелиться.

Я просто смотрю, и ревность выжигает меня изнутри до серого пепла.

Картинка плывёт, распадается на тысячи осколков, и я проваливаюсь в другую тьму, из которой вскоре выбираюсь и оказываюсь на улице. Поднимается сильный ветер, а я на уровне подсознания понимаю, что это значит.

Кровь в жилах стынет, когда холодный порыв срывает листву и гнёт деревья. Я знаю, что сейчас произойдёт.

— Алия! — кричу из всех сил. — Алиюша!

Она сидит за столом с мальчиком. Семнадцатилетняя, в синем платье, волосы развеваются, а она смеётся, запрокинув голову, и не слышит меня.

— Беги! — ору я, срывая голос. — Алия, беги!

Ветер воет, трещат ветки, где-то вдалеке смеются люди. А она всё сидит, и время замедляется до мучительной тягучести.

Я рвусь к ней, но ноги приросли к земле. Не двигаются и не подчиняются. Я смотрю наверх и вижу, как старый ствол надламывается со скрежетом, который перекрывает всё.

— Нет! Нет! Нет!

Он падает, и последнее, что проносится перед глазами, — это то, как Алия поднимает голову к небу, и её лицо искажается от страха и шока.

Удар.

И я дико кричу, хотя сам ничего не слышу.

— Алия! Алия! Нет!

Я открываю глаза. В палате светло. Меня держит за плечи медсестра и трясёт, чтобы я успокоился.

— Агай, тише, тише, это сон, вы спали, всё хорошо, это просто сон.

— Моя дочка… на неё упало дерево, — обезумев от горя, я смотрю на неё во все глаза, а она, наоборот, говорит мне мягко:

— Вам приснился кошмар. Всё хорошо. Ничего не случилось.

Я тяжело дышу, прижимая ладонь к груди, где сердце колотится так, будто готово выскочить. Рубашка взмокла, в горле пересохло.

— Сон, — повторяю я хрипло. — Это был сон.

— Да, агай. У вас болит что-то?

— Нет, ничего. Всё нормально.

Откинувшись на подушку, я тру лицо ладонями, а медсестра говорит, что оставит мою дверь приоткрытой. Она снова напоминает, что рядом с кроватью есть кнопка вызова на экстренный случай.

Когда она уходит, я вновь остаюсь в темноте, закрываю глаза и очень долго лежу так, слушая своё дыхание.

Это был сон. Алиюша жива. Я здесь, в другой, настоящей жизни.

Анализируя всё, что со мной произошло, я понимаю, что, если не обращусь к специалисту, то сойду с ума, потому что эти видения никуда не уходят. Они во мне. Каждая деталь, каждое ощущение, каждый крик — всё это слишком настоящее.

Утро окрашено в серые тона. Небо сегодня пасмурное, унылое. Я почти не спал, то дремал, то просыпался, каждый раз проверяя, не обернулось ли всё очередным кошмаром.

Дверь открывается, и я внутренне подбираюсь.

Арман входит с планшетом в руках. Белый халат, спокойное лицо, уверенная походка. Он смотрит на меня внимательно, профессионально, и это бесит ещё больше.

— Доброе утро, — непринуждённо здоровается он. — Как дела?

— Нормально, — отвечаю хмуро.

Он садится на стул, кладёт планшет на колени.

— Медсестра сказала, вы ночью кричали. Что случилось? Боли? Дискомфорт?

— Просто кошмар.

Он кивает, но взгляд становится более сосредоточенным.

— Хорошо. Если что-то беспокоит — говорите.

Я молчу, но он не уходит, кладёт планшет на тумбочку рядом с кроватью, пододвигается ближе.

— Так, Хасан, — говорит он ровно. — Мне немного непонятен ваш враждебный настрой. Давайте начнём сначала.

Я смотрю на него серьёзно, а он выдерживает мой странный взгляд и продолжает:

— Вы поступили к нам со множественными травмами, одна из которых — как раз по моей части. Не буду вдаваться в подробности, но у вас была серьёзная черепно-мозговая травма. Мы опасались, что будут проблемы с речью, со зрением, памятью, координацией. Но, как мы видим, обошлось. Аллах вас любит.

Недобро усмехаюсь.

— Однако, — хмыкает врач, — мне со вчерашнего дня не даёт покоя один момент. Почему вы говорили о двадцать шестом годе? Мой коллега сказал, вы были в этом уверены.

— Я уже объяснял, — напрягаюсь. — Сказал первое, что пришло в голову.

Он прищуривается, потому что не верит, будто мои мысли читает.

— Вы не хотите это обсуждать со мной?

Я молчу долго. Так долго, что он уже, кажется, собирается встать. Но я решаюсь.

— Мне нужна помощь, — говорю я. — Не знаю кого — психолога или психиатра.

Арман замирает.

— Почему?

— Потому что я боюсь сойти с ума от того, что знаю, — выдыхаю я. — От того, что я видел.

Арман вглядывается в моё лицо и сводит брови к переносице. В его глазах нет насмешки и осуждения, но виден неподдельный интерес, словно сейчас я раскрою ему какую-то страшную тайну.

— Что вы видели, Хасан? — спрашивает осторожно.

Я закрываю глаза.

Если бы ты знал, что в другой жизни ты был с моей женой, и я за это тебя сейчас ненавижу, но, похоже, ты — единственный, кто может мне помочь.

— Будущее, — говорю я. — Я видел будущее.

Жду, что Арман сейчас усмехнётся, встанет, скажет что-то про послеоперационный бред или посоветует психолога. Но он молчит. Я перевожу на него взгляд и вижу, что он смотрит на меня всё так же внимательно, без тени насмешки.

— Расскажите.

Я решаюсь на это, потому что слишком тяжело держать всё в себе. Слишком страшно оставаться один на один с собственными мыслями. Начинаю рассказывать по порядку — от пробуждения до смерти дочери. Умалчиваю о том, что и его я тоже видел, но рассказываю о том, что нас ждёт впереди.

О вирусе, который накроет города и унесёт слишком много жизней.

О беспорядках на улицах нашего города, где крики и сирены смешаются с дымом.

О войнах, которые будут вспыхивать одна за другой, но всё равно будут касаться каждого.

Во сне всё это проходило будто фоном, как далёкий шум телевизора в соседней комнате.

Но что, если именно это нас и ждёт?

— Я видел… как живут люди через семь лет. Семь лет, которых ещё не было. Но я не знаю, что из этого действительно будет. И я боюсь, что в будущем моя девочка… погибнет.

Арман не перебивает, но я заканчиваю и сглатываю, наконец, ком. Смотрю в одну точку, не мигая. Перед глазами снова скамейка, ветер, её смех.

— Ночью мне приснилось, что я снова там. Я вижу, как на неё падает этот ствол, но ничего не могу сделать, даже побежать, словно парализовало. Я боюсь уснуть и снова оказаться там.

— Хасан, — зовёт меня Исаев.

Я вздыхаю, прикрываю глаза на секунду, потом открываю и смотрю на него.

— Вы сможете мне помочь? — спрашиваю я. — Или вы не верите мне?

— На самом деле, я верю.

Я не ожидал этого.

— Даже будучи нейрохирургом, я понимаю, что есть нечто, не поддающееся логике, — говорит он. — Я видел, как на операционном столе человек уже умер, и объявили время смерти, а сердце потом заработало. У меня был пациент, который проснулся и не помнил пять последних лет жизни. А ещё я читал в медицинском журнале случай, где женщина в коме видела войну в Сирии, но война там началась только через год.

Он делает паузу.

— Давайте так: сегодня ещё отдохните, завтра начнём обследование. Я попрошу нашего психолога зайти к вам.

— Хорошо, — говорю я. — Я готов.

Арман поднимается со стула.

— Арман, — останавливаю его. — Вы женаты?

Он, явно не ожидавший такого вопроса, хмурится, но всё-таки отвечает:

— Нет, — отвечает он. — Я разведён.

— А почему? Если не секрет.

— Не сошлись характерами.

Не хочет говорить, говорит избитую фразу. Для него эта тема табу.

— А дети есть? — спрашиваю я всё равно.

— Дочка. Уже взрослая.

— У меня их три.

Он кивает.

— Знаю, — кивает. — С тремя, наверное, ещё сложнее, чем с одной.

Арман старается увести нашу беседу в другое русло, но я вдруг чувствую странное облегчение, потому что в моих видениях у Армана было двое взрослых сыновей. Он был вдовцом и финансовым аналитиком. Но в реальности у него совсем другая жизнь. И значит, не всё, что я видел, — правда. Значит, есть искажения и есть надежда на то, что всё в будущем можно изменить.

— Да, есть такое, — соглашаюсь я.

— Отдыхайте. Я ещё попозже зайду, — говорит Арман и выходит.

Через час приходит медсестра и ставит капельницу. Потом заходит другой врач, помоложе, помогает мне сесть на кровати, потом встать и сделать несколько шагов. Ноги дрожат от слабости, голова кружится, но я иду. Один шаг. Второй. Третий.

— Неплохо, — хвалит врач. — Завтра повторим, а потом будете по палате ходить без поддержки.

Я снова ложусь, смотрю в потолок и слушаю тишину, пока дверь в очередной раз не открывается, но с порога я слышу:

— Папа!

Руфина влетает первая и, как всегда, стремительная. За ней Медина — чуть сдержаннее, но я вижу, как блестят её глаза. Я приподнимаюсь, а они бросаются ко мне, обнимают с двух сторон, и я по очереди целую их в чёрные макушки.

— Папа, ты проснулся. Папочка, — шепчет Руфина.

— Всё хорошо, — сиплым, простуженным голосом проговариваю. — Мои девочки…

Я поднимаю глаза и вижу Айлу. Она стоит в дверях и держит за руку Алиюшу. Когда я вижу её, то моё сердце сжимается до сильной, острой боли. Вот она — моя младшая. Живая и настоящая.

Ей всё ещё десять, на ней платье, а волосы собраны в хвост. Она смотрит на меня с опаской и надеждой одновременно. Я чувствую, как перехватывает горло. И вот она отпускает мамину руку, срывается с места и бежит ко мне.

— Папа!

Я раскрываю объятия, и она влетает в них, маленькая, тёплая, пахнущая сладким детским шампунем. Я обнимаю её, целую, глажу по спине. Глаза щиплет от слёз радости и облегчения. Я не предал её, она всё ещё меня любит. И в этот раз я всё сделаю по-другому.

— Папочка, я так испугалась, — шепчет она. — Ты не просыпался так долго.

— Я здесь, — голос срывается. — Я клянусь, что больше никуда не уйду....Клянусь.

Она поднимает голову, смотрит на меня своими доверчивыми чёрными глазами.

— Правда?

— Правда.

Прижав Алиюшу к себе, чувствую, как внутри отпускает та боль, что душила меня эти дни. Я сделаю всё, чтобы никогда не допустить того, что видел.

Айла

Майское утро заливает кухню мягким, переливчатым светом. Стоя у окна, сжимаю чашку с дымящимся кофе и смотрю на сад. Ветви яблонь тяжёлые от густой, молодой и свежей листвы, меж которой белеют цветы. Когда ветер проходит по саду, ветки слегка колышутся, и до меня в открытое окно доносится лёгкий, сладкий запах.

А вот трава поднялась выше щиколотки и колышется мягкими волнами. Пора бы уже вызвать кого-нибудь, чтобы скосил, потому что самой толкать эту шайтан-машину не вариант. Подмечаю про себя, что мысли снова уходят в другое русло. Мысленно отмечаю это, но тут же ловлю себя на том, что мысли снова уходят в другое русло.

Хасана скоро выписывают. Арман Саматович говорит, что восстановление идёт хорошо, быстрее, чем ожидали. Я должна подготовить дом к его возвращению. Размещу его в гостевой на первом этаже, потому что он ещё не может подниматься по лестнице. Нужно сделать там влажную уборку, сменить бельё, может быть, купить новую подушку. Ортопедическую? Ему же сейчас важно правильно спать.

Я делаю глоток кофе и морщусь от того, что обожгла язык.

И тут меня накрывают воспоминания…

В ту ночь я не спала и ждала возвращения Хасана. Звонила ему бесконечно, но он не отвечал. На часах уже была почти полночь, девочки спали, а я сидела на кухне с чашкой кофе и точно так же обожглась.

И вдруг раздался звонок. Номер был незнакомый, и я сначала не хотела брать, подумала, что мошенники сейчас начнут жалобным голосом просить приехать со словами: «Мамочка, я в полиции. Вытащи меня».

Но внезапно я передумала, или какая-то неведомая сила заставила меня провести пальцем по экрану.

— Айла Умарова? — спросил незнакомец. — Вас беспокоят из полиции. Ваш муж попал в аварию. Состояние тяжёлое. Вас ждут в Двенадцатой горбольнице. Запишите мой номер и, как приедете, наберите.

Я не помню, как положила трубку, как вскрикнула и тут же прикрыла рот рукой, чтобы девочки не услышали. Тут же позвонила сестре и попросила приехать. Она, оказывается, уже легла спать, но ради меня примчалась через двадцать минут, чтобы остаться с девочками.

По пустынным, мокрым улицам я ехала не разбирая дороги, потому что в глазах стояли слёзы. Просто на автомате. Я молилась всем богам в мире, чтобы с Хасаном всё было хорошо, чтобы он выжил и вернулся к нам.

Операция длилась несколько часов, и всё это время я винила себя за всё. За каждый холодный взгляд, за каждую несказанную фразу, за ту ночь, когда он потянулся ко мне, а я отодвинулась к краю кровати. За месяцы, когда между нами росла стена, а я только укрепляла её, думая, что имею на это право.

— Господи, — шептала я, глядя в белый потолок больничного коридора. — Я всё исправлю. Только пусть он живёт. Только дай мне шанс всё исправить.

Потом приехал Юра. Он обнял меня, сказал, что всё будет хорошо. Мы сидели рядом на жёстком диване, и я сжимала его руку, боясь разжать. Мы не говорили ни о чём, просто молчали, пока не появились полицейские.

— Мы установили обстоятельства аварии, — сказал один из них. — По камерам с регистратора и на проспекте видно, что вашего мужа подрезал автомобиль. Двое парней устроили гонки на дороге. Один из них задел машину вашего мужа, он потерял управление.

У меня подкосились ноги, а Юра не дал мне упасть.

— В машине также находилась женщина, — продолжил полицейский. — Она получила травмы, но не тяжёлые.

— Какая женщина? — непонимающе посмотрела на него. — Юра, Хасан же был с тобой? Он сказал, ты предложил сходить…

Я повернулась к нему, но Юра смотрел на меня растерянно.

— Нет, — сказал он, покачав головой. — Я был дома сегодня.

— Как дома? Он же меня утром предупредил, что будет с тобой? — бормотала я, пока по щекам текли слёзы. — Я думала, вы засиделись, поэтому он так поздно…

Все трое смотрели на меня с сочувствием, а я, смахнув слёзы, спросила:

— Как зовут женщину?

— Сауле Мусина, — ответил мужчина.

— Журналистка? — догадался Юра. — Она брала интервью у Хасана. Два раза.

Я вспомнила сразу же, что его показывали по телевизору из-за громкого дела, которое он вёл. Он давал интервью после каждого слушания, а потом его пригласили в студию. Ведь это я готовила для него костюм на то интервью…

В тот момент, когда я узнала о женщине, мне казалось, что всё враньё. Он не мог так поступить. За двадцать лет он ни разу не дал мне повода усомниться в своей верности. А потом я подумала: «А вдруг это правда?» — и воображение стало рисовать картины, от которых затошнило.

Юра что-то говорил, но я не слышала из-за оглушительного звона.

— Айла, — он взял меня за плечи. — Айла, посмотри на меня.

Я подняла глаза.

— Мы разберёмся, — сказал он. — Сейчас главное — он. Потом вы поговорите. Я думаю, это недоразумение. Совпадение.

Мне кажется, Юра уже сам не верил в это, но хотел меня успокоить.

В ту ночь я не спала, а сидела у дверей реанимации, смотрела на белые стены и думала о том, что мой муж, отец моих детей, лежит там, на операционном столе, потому что решил провести ночь с другой.

И я всё равно молилась, чтобы он выжил.

— Мама, — голос Алиюши вырывает меня из воспоминаний. — Ты сделала оладушки?

Обернувшись, вижу, как она идёт ко мне ещё сонная, растрёпанная, в розовой пижаме.

— Да, твои любимые, — улыбаюсь ей, кладу чашку на подоконник и подзываю её жестом. Алиюша подходит ко мне, обнимает за талию, а я глажу её по волосам и спине.

— С клубничным вареньем?

— Конечно.

И снова я вспоминаю, как плакала украдкой в спальне и в ванной, пока девочки спали. Я не хотела, чтобы они увидели меня сломленной и раздавленной. К сожалению, обстоятельства аварии они узнали, но страх за отца оказался сильнее обиды.

Весь месяц я всё тянула на себе. Дом, детей, давление общественности, работу, счета. Я очень устала, у меня развилась бессонница, и я каждый день боялась, что мне позвонят и сообщат, что его сердце остановится.

А сейчас я не знаю, что делать дальше и как я смогу жить с ним под одной крышей, зная, что он мне изменил.

Дорогие мои! Только что стартовала моя весенняя романтическая комедия об Айдаре из "Все, что осталось за кадром" и Ануш — племяшке Бэллы Борисовны из "От печали до радости". Милости прошу! Там весело, задорно, музыкально.

https:// /shrt/M7b-

Она:

Переехав в новую квартиру я не ожидала, что мой сосед напротив окажется холостым красавчиком, который помог мне в трудную минуту. Но вот засада: из-за маленького недоразумения его мама думает, что мы встречаемся, а он просит подыграть. Но и тут у нас полный ахтунг: мама соседа норовит уколоть, а я н слежу за языком, когда меня заденут.

Он:

— А какой массаж ступней и спины делает Айдар! Боже мой! После тяжелого дня я готова продаться дьяволу за его массаж.

— Ануууш, — молю ее я. Пожалуйста, остановись.

— Если мой сын такой прекрасный, как ты говоришь, — дрогнувшим голосом отзывается мама, — а что тогда делаешь ты, чтобы его порадовать?

— Я-то? — она прикладывает ладонь к груди. — А я его вдохновляю.

Мама откашливается.

— Как?

Ануш расправляет плечи, поправляет футболку и выдаёт:

— Маткой дышу.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой я слышу пение птиц за окном. Или это летит моя кукуха.

Хасан

Дверь в палату отворилась со скрипом, и на пороге появился мой брат Батур. Я искренне рад снова его видеть, и в первый раз, и сейчас я с облегчением думаю о том, что ничего плохого о нём не увидел. В своё прошлое посещение он меня отругал, задал такую взбучку, какую я со времён школы не видел.

— Ну что, брат, — говорит он, подходя к кровати. — Готов?

— Как никогда, — отвечаю я.

Батур смотрит на меня внимательно. Я знаю этот взгляд — он проверяет, как я держусь. В последние дни мы виделись несколько раз, но сейчас, когда я собираюсь домой, он особенно серьёзен.

— Я заберу твои вещи, — кивает на тумбочку. — Айла с врачом разговаривает, выписку забирает.

Я напрягаюсь.

— С врачом?

— Да, — Батур пожимает плечами. — Она сказала, ей надо выписку взять.

Внутри всё неприятно сжимается. Я знаю, что глупо. В последние дни мы с Арманом много говорили о моих видениях, о страхах, о том, как справляться с навязчивыми мыслями. Он отнёсся ко мне серьёзно, без насмешки. Назначил психолога, успокоительные, объяснил, что я не сумасшедший и мои чувства — нормальная реакция на пережитое.

Я почти убедил себя, что Айла ему неинтересна и он просто врач, профессионал, который делает свою работу. Что видения из будущего — это искажённая картинка, смесь правды и вымысла.

Но червяк внутри всё равно точит.

— Поможешь мне встать? — прошу, отбрасывая одеяло.

Батур подходит, подаёт руку. Я опираюсь на него, чувствуя, как дрожат ноги. За эти дни я фактически заново научился ходить, но уверенности ещё нет. Батур протягивает трость, я беру, сжимаю пальцами рукоять.

— Пойдём, — говорит он.

Мы выходим в коридор. Я делаю шаг, второй, третий, глядя на свои ноги. Трость стучит по линолеуму, эхо разносится по пустому коридору.

Но когда я поднимаю глаза, то вижу, как навстречу нам идут Айла и Арман. Она что-то спрашивает, он отвечает, наклоняясь чуть ближе, чтобы лучше слышать. Лицо у неё серьёзное, сосредоточенное. А потом он произносит что-то, из-за чего она улыбается.

Надавив на ручку трости, сжимаю челюсти. Столько сейчас противоречивых эмоций внутри, с которыми я пытаюсь справиться. Я жалею обо всём, что наделал, мне с этим ещё жить всю оставшуюся жизнь. Но я люблю свою жену так сильно… сильнее, чем прежде. И все прожитые во сне чувства потери, боли, сожаления сейчас вновь оживают во мне.

Айла улыбается Арману. Свободно, легко, как не улыбалась мне последние месяцы перед аварией и все дни после моего пробуждения. Как будто между ними уже есть что-то, чего я не знаю.

Она наконец поворачивает голову и замечает меня.

Улыбка сползает с её лица мгновенно. Она становится другой — собранной, напряжённой, отстранённой.

Они подходят ближе. Я смотрю на Армана исподлобья, но он, кажется, не замечает моего взгляда или просто делает вид.

— Ну вот и всё, Хасан, — говорит он спокойно. — Домой.

Батур протягивает руку.

— Спасибо вам большое, Арман Саматович.

— Не за что, — пожимает он ладонь брата.

Я молчу. Не могу заставить себя сказать слова благодарности, хотя должен. Он спас мне жизнь. Я знаю это. Но внутри меня медленно пожирает ревность.

— Жду вас на следующей неделе, — говорит Арман, поворачиваясь ко мне.

— Да, — выдавливаю.

— Тебя Батур отвезёт, — сообщает Айла. — Я поеду за вами.

— Хорошо.

Мы выходим на улицу, и солнце ударяет в глаза, слепит после больничного полумрака. Я щурюсь, делаю шаг, опираясь на трость.

Арман остаётся в дверях. Я чувствую его взгляд на своей спине. Я так и не признался ему, что видел его. Видел так чётко, что даже страшно.

Дорога до дома кажется бесконечной. Я сижу на заднем сиденье и смотрю в окно на знакомые улицы. Батур ведёт машину аккуратно, поглядывает в зеркало заднего вида.

— Как ты, брат?

— Нормально, — отвечаю я, хотя это не так.

Сзади едет Айла на своей машине. Обернувшись, я вижу её в окне — она держит дистанцию, не обгоняет.

Я думаю о том, как войду в дом. В наш дом, который в моих видениях был чужим и переделанным. Она его перекрасила, переставила мебель, стёрла моё присутствие. Но сейчас он снова наш. И когда я выхожу из авто, опираюсь на трость и обвожу взглядом любимый двор, яблони и качели, сердце щемит от восторга и боли за то, что я наделал.

— Папа! Папочка!

Из дома выбегают девочки и несутся ко мне.

— Осторожно! Не сбейте папу с ног! — строго велит им Айла.

Оборачиваюсь через плечо и встречаюсь с ней взглядами. Да, я дома. Но она этого не хочет.

Первая ночь в доме проходит беспокойно.

Я лежу в гостевой комнате, укрытый одеялом, и тело мое не слушается. Ноги ноют, спина затекла, голова тяжелая, хотя таблетки я принял еще в десять. За окном висит холодная голубая луна, похожая на кусок льда в черных небесных водах. Её свет просачивается сквозь занавеску и ложится на пол и кровать широкими длинными полосами.

Я думаю об Айле, которая сейчас спит этажом выше. Вспоминаю её отстраненность, вежливость, отзывчивость, когда она делала сегодня то, о чем я её просил. Девочки крутились вокруг меня, обнимали, целовали, поправляли подушку, Алия принесла рисунки, и, увидев их, я слегка опешил, поняв, что кое-что все-таки сбывается. До аварии Алия увлекалась танцами, и я никогда от неё не слышал, чтобы ей было интересно рисование. Но оказалось, что моя дочь делает это прекрасно. У неё действительно талант, но мне от этого страшно.

Тем не менее, я похвалил её пейзажи, розовых пони в небесах и портрет Айлы. Попросил не уносить их и оставил у себя, положив в тумбочку.

Глядя в потолок, безуспешно считаю до ста в ожидании сна, но его всё нет и нет. Губы пересохли, в горле стало сухо, язык прилипает к нёбу. Я поворачиваю голову к тумбочке, где стоит стакан с водой, который Айла поставила перед сном.

Пустой. Я выпил всё, не заметив.

Гляжу в полумраке на него и тянусь к выключателю лампы. Комнату заливает теплый, желтоватый свет. Он прогоняет голубые тени, делает стены уютнее, но внутри у меня ничего не меняется.

С усилием сажусь на кровати. Тело слушается неохотно, мышцы ноют, голова чуть кружится, но я справляюсь. Опускаю ноги на пол, чувствуя прохладу ламината через тонкие носки. Опираюсь на тумбочку, встаю. Трость стоит у стены, я беру её и сжимаю рукоять.

Первые шаги даются тяжело. Я иду к двери, открываю её, выхожу в коридор. Дом спит. Я двигаюсь медленно, трость стучит по полу глухо.

Коридор заканчивается, и я вижу слабый свет, льющийся из кухни. Понимаю, что кто-то там включил подсветку над плитой — оттого и такое свечение. Остановившись на полпути, прислушиваюсь, затем продолжаю путь, пока не торможу в дверях.

Айла стоит у плиты в длинной шелковой сорочке, босиком, распущенные волосы лежат на одном плече. Она оборачивается с чашкой в руках и смотрит на меня. Кружка дымится, а моя жена, испугавшись, прижимает свободную руку к губам.

— Ты напугал меня, — злится она.

— Прости, я не хотел, — отвечаю вполголоса.

— Я думала, ты спишь.

— Не спится. А ты?

— Тоже.

Айла подходит к круглому столу, покрытому скатертью в мелкий цветок, ставит на него чашку.

— Это ромашковый чай. Помогает при бессоннице. Будешь?

— Нет. Я просто воды хотел.

Секунды три или четыре она смотрит на меня в полутьме. Свет мы не включили, и единственный источник света — тонкая полоса над столешницей.

— Я налью, — отзывается она.

— Спасибо.

Устав стоять, сажусь на стул, оставив трость у стены. Айла наливает воду из-под крана, там, где у нас отдельный кран для фильтрованной. Она возвращается, но не ставит стакан на поверхность, а протягивает его мне. Я принимаю, касаясь пальцами её пальцев. Как я скучал по этому, по ней поблизости.

Она убирает руку и садится напротив, обнимая кружку ладонями. Тонкая лямка чуть съехала, но она будто этого не замечает. Я же смотрю на ложбинку между грудью, а она, поняв это, скрещивает руки.

Стена, которая появилась между нами еще до аварии, только растет. Я не ищу для себя оправданий, потому что понимаю, что их просто нет.

— Прости, что я тебя подвел, — решаюсь здесь и сейчас на важный разговор. — Прости за измену. За то, как всё это вышло. Один раз перечеркнул всю мою жизнь.

— Твоя измена слишком дорого нам обошлась, — с горечью в голосе замечает Айла.

— Знаю. Юра рассказал, что ты заплатила.

— Она оказалась очень наглой девицей. Когда я пришла к ней, она лежала в гипсе, но гонора хватило заявить, что мы должны ей деньги за лечение и за моральный ущерб. Ты в ту ночь, видимо, плохо с ней постарался, — эти слова меня отрезвляют. Айла намеренно хотела меня уколоть, и у неё это получилось.

— Прости меня. Снова и снова я буду просить тебя об этом. Прости, прошу, — хрипло, на пределе своих возможностей говорю я. — Я хочу всё исправить, хочу вернуть всё на свои места. Что мне сделать, чтобы ты простила меня? Я готов на всё!

Она опускает глаза, чтобы не видеть моего взгляда. Смотрит в кружку, молчит, а когда поднимает голову, тихо, но решительно заявляет:

— Я хочу развод.

— Что? Нет, — сглатываю ком. — Я не дам.

— Я у тебя не спрошу, я просто подам на него, — твердо говорит она. — Я счастлива, что ты выжил и очнулся. Но я не могу простить тебя сейчас. Я считаю, что спасать уже нечего.

В возникшем молчании слишком много обиды, невысказанных чувств, наших прошлых нерешенных скандалов и моей самой большой ошибки.

— Ты больше не любишь меня? — звучит этот вопрос совсем по-детски, но я не могу его не задать.

Немного помолчав, Айла отвечает:

— Люблю. Но одной любви мало сейчас. Очень мало.

Она говорит это спокойно, без истерики и слёз. Всего лишь констатирует факт настолько хладнокровно, что это страшно. Однако то, что она меня до сих пор любит, дает силы еще держаться за край обрыва, а не упасть в него.

— Мало, — повторяю я. — Но если я докажу тебе, что это всё было ошибкой? Если я всё исправлю?

— Хасан, — она качает головой. — Что ты хочешь исправить? Ты не вернешь время назад. Твоя измена случилась. И дело в том, что я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять. Без доверия нет семьи. Ты же юрист, ты должен это понимать.

— Я юрист, — киваю я. — И я знаю, что даже самые тяжёлые преступления имеют срок давности. А любовь…

— Любовь не имеет ничего общего с твоими юридическими сроками, — перебивает она. — Я любила тебя двадцать лет. Я родила тебе троих детей. Я молилась за тебя в ту ночь, когда ты лежал на операционном столе и не знала, выживешь ли ты. А ты за несколько часов до этого переспал с другой. Ты предал меня, — на последних словах голос вздрогнул.

— Я знаю, что не имею права ни на твою любовь, ни на твою заботу. И я не прошу простить меня прямо сейчас. Просто дай мне шанс. Не гони меня и не спеши с разводом.

— А если я не хочу? — она смотрит мне прямо в глаза. — Если я устала? Если я хочу жить спокойно, без этой постоянной боли и мыслей о том, что мой муж был с другой, что тебя что-то не устраивало в нашем браке и нашей постели и ты захотел попробовать что-то ещё?

Моё молчание — это признание её правоты от первого до последнего слова.

— Я знаю, что заслужил это, — признаюсь наконец. — Знаю, что не имею права просить тебя о чём-то. Но я прошу. Потому что без тебя и без девочек я не знаю, зачем мне жить. Мы ещё можем изменить будущее, — вырывается у меня, после чего я замолкаю.

— Какое будущее? — хмурит брови Айла. — Я не знаю, что будет завтра, Хасан.

Зато я знаю. И не хочу, чтобы это повторилось. Моё подсознание протащило меня через ад, где я крутился, как барашек на вертеле. Но Айла об этом никогда не узнает. Эту тайну я унесу с собой в могилу.

— Ты помнишь, из-за чего мы стали часто ругаться? Понимаешь, в какой-то момент я просто перестала чувствовать себя за мужем. Именно так — “за мужем”, как за твоей спиной. Ты стал раздраженным, забывал о моих просьбах, а любая поломка в доме или во дворе долго ждала, пока ты, наконец, снизойдешь. Ты говорил, что постоянно занят, но обижался, когда я вызывала мастеров. А в постели… — осекшись, прикусывает губу.

— Что?

— В постели всё превратилось в какую-то повинность, — и тут же, видя мою реакцию, она удрученно вздыхает и прикладывает ладонь к груди. — Нет, ты не подумай. В этом и моя вина есть, я не сваливаю всё только на тебя. Но… вместо того, чтобы разобраться, решить, мы отгородились друг от друга.

Сделав глоток чая, она ставит кружку на стол и смотрит в окно на тёмный двор. Ночь тихая, в приоткрытое окно врывается прохладный ветерок. Сейчас наши души обнажены, мы говорим то, что наболело. Но почему же мы не сделали этого раньше?

— Я не собираюсь подавать на развод завтра или через неделю. Ты сначала приди в себя, хорошо? Ты должен уверенно стоять на ногах, как раньше.

Я не в том положении, чтобы спорить сейчас с женой, так как облажался по всем фронтам. Но у меня есть немного времени, чтобы снова её завоевать. И когда это, наконец, случится, я её больше никуда не отпущу.

— Я понял, — говорю я. — Я всё понял.

Как же мне хочется протянуть руку и коснуться её ладони. Хочется, чтобы, как раньше, в двадцать, тридцать лет, она села на мои колени, обняла меня и прижала к себе. А я бы поцеловал её в шею. И все проблемы бы снова растаяли, будто их и не было.

— Иди спать, Хасан, — говорит она. — Тебе нужно восстанавливаться. Утро вечера мудренее.

Я киваю, беру трость и встаю. Она не помогает, но смотрит, как я поднимаюсь.

— Спасибо, — говорю я.

— За что?

— За всё.

Она молчит. Потом тихо произносит:

— Иди.

Я выхожу из кухни и медленно иду по коридору. Трость стучит по полу, эхо разносится по пустому дому. Я знаю, что она тоже встала, подошла к дверям и смотрит мне вслед, но я не оборачиваюсь, ведь в противном случае, я брошу эту чертову трость и побегу к ней, хромая.

Весна 2020

Хасан

Мы с Айлой развелись в конце осени 2019 года, когда я наконец окреп и стал самостоятельным, как прежде. Мы расстались тихо, без скандалов, упреков и драмы. Я оставил девочкам дом, сам купил себе квартиру в ЖК неподалеку от нашего коттеджного городка, чтобы быть рядом. Всегда быть рядом.

К решению развестись мы пришли тихо, потому что я понял, что Айла всё ещё не может простить меня, как бы я ни старался. Она заботилась обо мне, напоминала о лекарствах, готовила мои любимые блюда, встречала моих родственников, которые приходили меня навещать, но её разочарование никуда не делось.

Айла не то что не захотела начать с чистого листа — она построила новую стену, которую я не смог пробить. И правда в том, что я не имел на это права.

Девочки всё замечали. Они знали, почему я попал в аварию, почему мама злится и отдаляется, почему я молчу об этом. Всё просто — меня съедало чувство вины. Мы снова жили все впятером под одной крышей, но ощущения уже были другие.

Медина бросила учёбу в Праге, признавшись, что после моей комы боится быть вдали от семьи. Она перевелась на второй курс в местный университет. Руфина поступила в юридическую академию, которую когда-то окончил и я. А младшенькая учится в частной школе, и вроде бы там у неё всё хорошо.

Сауле… я ничего о ней не слышал с тех пор. Однажды, ещё до развода, я вечером смотрел новости в гостиной, и тут она появилась с микрофоном. Поразительно, но в моём сознании она была другой — как в 2026. А в тот момент было ощущение, что она вроде бы мне знакома, но слишком далека.

— Любуешься? — услышал голос со стороны двери, и я повернул голову. Айла стояла на пороге, скрестив руки на груди. Я потянулся за пультом. — Худющая и голос писклявый. Не знаю, что ты в ней нашёл.

Я быстро переключил и не смог ничего ответить. Айла хмыкнула и ушла.

Что касается моей головы, повторяющихся кошмаров о смерти Алии и мыслей о том, что будущее неизбежно, то здесь всё было более понятно.

Арман Исаев мне очень помог. Моя предвзятость скоро отошла на второй план, потому что он был первым, кому я доверил свою тайну. Он хотел изучить мой мозг, проводил тесты, обследования, спрашивал и записывал, что ещё я помню о будущем. Для него я стал пациентом N, о котором он решил написать статью для международного медицинского журнала.

Он же направил меня к психиатру, который поставил мне ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство. Как сказал мне доктор, симптомы включают флешбэки, ночные кошмары, избегание машин, постоянную тревогу, раздражительность и проблемы со сном. Всё это было у меня и проявлялось в течение месяца после выхода из комы.

Ночами я часто возвращался в парк и видел свою дочь за несколько секунд до гибели. Но даже несмотря на то, что я кричал во сне и звал Алию, я так и не признался Айле в том, что пережил, пока был в коме.

Чтобы избавиться от ПТСР, я прошёл психотерапию и пропил препараты для снижения тревоги и переработки травматического опыта. Я хотел скорее вернуть контроль над своей жизнью и стать прежним.

И сейчас, в июле 2020-го, я думаю, что наконец им стал, хотя меня напрягает тот факт, что одно событие из моих видений сбылось. И это — пандемия COVID-19.

Первые случаи коронавируса были зарегистрированы в Казахстане тринадцатого марта 2020 года. А уже сегодня, шестнадцатого, в стране ввели режим чрезвычайного положения: установлены ограничения на въезд и выезд из страны, во всех регионах введён масочный режим, в новостях передали сводки о числе заражённых. Мы не знаем, что нас ждёт, и мне страшно. Нет, не за себя вовсе, а за моих девочек.

Прочитав последние новости, я звоню Айле.

— Ты видела новости?

— Да, — тяжело вздыхает она. Мы с ней находимся в той стадии, когда уже можем общаться спокойно, как хорошие бывшие. — Что же это творится? Господи, как страшно.

— Как девочки?

— Дома. Школы и университеты закрывают, всех переводят на онлайн. Мы тоже перешли. А вы?

— И мы. Айла, я сейчас приеду. Нужно закупить для вас продукты, лекарства…

— Хасан, — перебивает она, — мы справимся, я закажу онлайн-доставку. Ты должен быть осторожен. Твоё здоровье…

— Моё здоровье в порядке, — возражаю я.

— У тебя после аварии слабый иммунитет. Ты можешь заразиться.

— Я буду в маске. Даже в двух. Не переживай, — говорю твёрдо. — Не спорь.

Она молчит, но потом соглашается со мной.

Я срываюсь с места и еду в ближайший гипермаркет, который пока ещё открыт. А там уже паника: полупустые полки, очереди, люди с тележками, полными круп и консервов. Я покупал всё без разбора: крупы, масло, молоко, яйца, макароны, гречку и туалетную бумагу — про них тогда почему-то говорили все. Маски, много масок и антисептика.

Приехав домой к Айле и девочкам, я вижу её на крыльце в маске и куртке, в которую она кутается. И весь её образ — распущенные волосы, руки, грустные глаза с отражающейся в них тревогой, снова напомнил мне, почему я полюбил её двадцать лет назад и почему до сих пор люблю. Для меня нет роднее в мире человека, но я забыл об этом тогда, когда предал её.

— Привет, — поднимает ладонь, здороваясь и спускаясь по лестнице. Я в этот момент как раз открываю багажник. — Ничего себе ты набрал! Как будто мы на год засядем дома.

— Кто знает? — отвечаю через маску. — Прогнозы, к сожалению, неутешительные.

— Давай, я помогу, — она подходит ближе и тянется за пакетом.

— Нет, иди в дом, я сам занесу.

— Я хочу тебе помочь.

— Айла, прохладно на улице. Простудишься.

Наши взгляды сталкиваются, и мне на короткое мгновение кажется, что она улыбается одними глазами. Послушав меня, Айла заходит домой, но оставляет дверь настежь открытой.

Я заношу пакеты, а на меня уже летят девочки.

— Папа! Папочка! — наперебой кричат они, обнимая. Масок на них нет. Я же свою не снимаю, потому что контактировал сегодня с людьми в магазине. Ругаю их, что они меня встречают без них, а они отмахиваются.

— Пап! Останешься? — спрашивает Алиюша, обнимая меня за талию и смотря на меня снизу вверх. Глажу её по голове и улыбаюсь.

— Если только ненадолго.

Получается так, что я остаюсь на ужин, во время которого старшие рассуждают о пандемии, а младшей это неинтересно, и она показывает мне новые рисунки. На танцы она так и не вернулась, но стала ходить в художественную школу, которая тоже ушла в онлайн.

Уезжаю от них поздним вечером, а уже 17 марта в Алматы вводят режим карантина. Ситуация становится критичной: теперь мы не можем покидать свои квартиры, не можем выходить на улицу и выезжать. Разрешение на передвижение по городу есть у узкого круга, а у меня, к сожалению, нет.

И это значит, что весь карантин я не увижу Айлу и девочек.

Июнь 2020

Практически всю весну я общаюсь с Айлой и девочками только по видеосвязи. Как назло, в самом начале карантина заболел сосед сверху, и городские власти опечатали весь подъезд. Мы не могли выйти из дома, во вдоре люди в белых защитный костюмах обрабатывали все, что только можно. В домах тоже проводили дезинфекцию. Две недели провели как на пороховой бочке, и Айла звонила мне каждый день. Иногда по два раза.

Она переживала за меня, спрашивала, есть ли у меня лекарства и нужно ли что-то заказать. Но мне много и не нужно было, только её внимание, голос, слова поддержки. И как-то незаметно мы стали разговаривать с ней по вечерам, потому что в заточении легко сойти с ума, а когда ты выговариваешься близкому человеку, то становится легче.

Мы обсуждали пандемию и карантин, строили догадки, а не заговор ли это? Айла призналась, что недавно случайно наткнулась на песню из “Бременских музыкантов” — “Луч солнца золотого” — и прослезилась под неё, потому что она внезапно для неё стала олицетворением всего, что мы сейчас переживаем.

Нам обоим было действительно страшно, потому что вокруг заболевали наши общие друзья, коллеги, близкие. Айла очень боялась за родителей, а я поддерживал её, но молчал о том, что мой тесть, возможно, (но это ещё не точно) умрёт в реанимации после операции на сердце.

— Медина посоветовала фильм — “Заражение” 2011 года. Там одни звезды снимаются: Джуд Лоу, Кейт Уинслет, Гвинет Пэлтроу, — говорит этим вечером Айла. Мы снова с ней подключились по ватсапу. Она поставила телефон на стол, а сама в это время режет овощи на салат. Я же сижу в своей квартире на диване и смотрю новости. Ну как смотрю? Программа просто идет фоном, я убавил звук и любовался бывшей женой. Какая она красивая в обычной футболке и брюках. Волосы Айла подняла в хвост и кажется такой домашней, уютной, любимой. Больше всего я хочу быть в этот момент рядом с ней, прикоснуться, прижать к себе, попросить начать всё заново.

— Так, и что за фильм? Ты посмотрела? Советуешь? — хмыкаю я.

— Советую, посмотри. Там просто один в один — то, что сейчас творится. А объяснение только в конце. Но после него, знаешь, — она смотрит в кадр, сжимая рукоять ножа, — такая безнадега на душе. Так плохо и страшно.

Да, знала бы ты, что на меня периодически такая безнадега накатывает, но по другому поводу.

— Я недавно вышел на улицу и чуть с ума не сошел от счастья.

— Да, — улыбается Айла. — Как хорошо, что мы живем в частном доме. У нас есть возможность дышать свежим воздухом.

— Кстати, я сделал разрешение на выезд по городу, — сообщаю ей, пока она режет помидоры. Остановившись, поднимает на меня глаза и спрашивает:

— Как у тебя получилось?

— Не спрашивай. Просто через свои каналы. Теперь я могу приехать к вам.

— Да? — в её тоне была, как мне показалось, надежда.

— Очень соскучился по тебе и девочкам. Жить вот так — на расстоянии — очень плохо.

— Но тебе же не привыкать, — усмехнувшись, уколола Айла. Она вообще периодически может меня уколоть этими шутками об измене.

— До карантина я мог хотя бы приезжать среди недели и в выходные. А сейчас уже два с половиной месяца, как я вас не видел.

— Что есть, то есть, — поджав губы, Айла берет в руки помидор. — Приезжай, конечно. Я приготовлю что-нибудь вкусненькое. Может, манты?

— Да, — у меня загорелись глаза. — Я и по ним соскучился.

— Хорошо, — уголки её губ дрогнули и поплыли вверх. Мне показалось, эти наши с ней разговоры на расстоянии перерастают во что-то большее.

Я с нетерпением ждал поездки к семье. Заказал в онлайн-магазине сладости для девочек, фрукты, любимые конфеты Айлы. По плану должен был выехать в десять утра, но в восемь меня разбудил звонок Медины.

— Папа, прости, что разбудила, — по голосу старшей дочери я понял, что что-то произошло и она паникует.

— Ничего страшного, я не сплю, — протираю ладонью глаза и спускаю ноги с кровати. — Что такое, доча?

— Пап, маме неожиданно стало плохо, а я не знаю, что делать.

— Плохо? — хрипло переспрашиваю. — Как именно? Какие симптомы?

— Она не может встать с кровати. Говорит, тело болит и… у неё жар, — шепчет она. — Да, температура поднимается. Я сейчас держу руку на ее лбу.

— Я сейчас... — резко поднимаюсь и иду в ванную. — Я сейчас соберусь и через пять минут выйду.

— Ты приедешь, да? У тебя есть разрешение? — с надеждой спрашивает Медина.

— Да.

— Пожалуйста, пап, приезжай.

— С кем ты разговариваешь? — слышу слабый голос Айлы.

— Это папа, мам, — вполголоса говорит ей дочь. — Он сейчас приедет.

— Зачем, — она кашляет, и меня это напрягает. Мне не нравится её кашель, — ты ему позвонила?

— Мам, нам сейчас нужен папа. Он всё решит.

Эти слова…

Боже, эти слова я и не надеялся больше услышать. Даже не побрившись, одеваюсь и выскакиваю из дома.

Утро за окном серое и тихое, будто город задержал дыхание. Улицы пустынные, как в фильмах про постапокалипсис, но мимо меня пролетают несколько карет скорой помощи. Я пытаюсь понять и так и сяк, где она умудрилась простудиться, ведь мы все на самоизоляции. Ничего в голову не приходит, но я молюсь, чтобы это был не ковид. Только не ковид.

Продолжение в пятницу...

Айла

По тому, как тонкая золотая нить пробивается сквозь узкую щель между портьерами, я понимаю, что за окном уже день. Но в комнате прохладный полумрак и гробовая тишина.

Сны приходят странные, путаные, липкие, как паутина. Мне чудится, что я иду по пустому городу, и сильный ветер дует в спину, тянет к земле кроны деревьев. И кажется, кто-то идёт за мной и дышит в затылок. Я оборачиваюсь — никого. Потом снова слышу дыхание и внезапно падаю в чёрную воду, которая заливает мне рот, нос, лёгкие, а я не могу крикнуть, не могу вдохнуть.

Моё тело тяжёлое, чужое, будто меня накрыли мокрым одеялом и придавили сверху. Каждый сустав ноет, каждая мышца болит так, словно меня перекрутили и выжали. Я то просыпаюсь от того, что жарко и душно, то проваливаюсь в вязкое болото, откуда меня вытаскивает собственный кашель.

Он волнообразный: сначала лёгкое першение, потом резкий толчок изнутри, и вот я уже сгибаюсь пополам, грудная клетка сдавлена, будто кто-то сел на неё и не слезает. Кашель сухой, надрывный, без облегчения. Я хватаю ртом воздух, но его будто бы мало.

Я просыпаюсь в холодном поту.

Простыня подо мной влажная, волосы прилипли к щекам и лбу. Я пытаюсь поднять руку, чтобы откинуть их, но обессилевшие ото сна пальцы непослушные. Глаза слипаются, тело покрыто колючими мурашками.

— Айла.

Голос… Откуда-то он здесь взялся, если я одна?

— Айла, выпей.

Я открываю глаза. Веки дрожат, комната плывёт, но я различаю мужской силуэт. Кто-то сидит рядом с кроватью и держит стакан.

— Вот, выпей. Давай.

Щурюсь, пытаюсь сфокусироваться. Тёмные волосы, напряжённые плечи, белая маска на лице. И глаза. Карие, с золотыми крапинками. Я знаю эти глаза. Я смотрела в них сотни раз.

— Хасан? — голос кажется чужим и скрипучим, как у старухи.

Он встаёт со стула, приподнимает меня и подносит стакан к губам. Делаю глоток, и становится чуточку легче.

В этот момент почему-то ко мне приходит странная мысль: я не чувствую запаха. Вообще никакого, хотя с обонянием у меня всегда всё было в порядке. Это плохой знак.

Хасан, между тем, бережно убирает влажные пряди с моего лица, пальцы скользят по лбу, проверяя температуру. В его прикосновениях столько ласки, аккуратности и осмотрительности, что я вздрагиваю невольно.

— Что ты делаешь? — сглотнув и облизнув губы, спрашиваю.

— Сторожу тебя, — отвечает он, и мне кажется, что его глаза улыбаются.

— Зачем? — шепчу, когда он опускает мою голову обратно на подушку.

— Ты заболела.

— О да, — я пытаюсь усмехнуться, но выходит только слабый выдох. — Я вижу.

Кашель возвращается. Меня скручивает, ломит рёбра, и я не могу остановиться. Хасан сжимает мою руку и смотрит встревоженно. Когда я снова ложусь, он подносит мои горячие, дрожащие пальцы и сквозь маску целует их.

— Девочки где? — сипло, почти неслышно проговариваю.

— Готовят внизу. Они молодцы.

— Я хотела сделать тебе манты.

Он качает головой.

— А теперь мы ждём врача.

То, что крутилось в голове, он и озвучил. На лбу и висках снова проступает испарина. Я кусаю губу, чтобы не заплакать.

— Ты думаешь, у меня ковид?

— Такой протокол, Айла, — поглаживает по щеке. — Мобильная бригада сегодня приедет, возьмёт у тебя ПЦР-тест и осмотрит.

В горле встаёт ком, который я не могу проглотить. Из уголка глаза вытекает слеза, скатывается по виску в ухо.

— Мне страшно, — шепчу я. — Господи, как же мне страшно.

— Я буду рядом, — он снова сжимает мою ладонь, и теперь я тоже обхватываю его пальцы.

Отвожу взгляд и смотрю в потолок. Боже, именно сейчас мне страшнее всего, потому что то, что по новостям передают о новых случаях заражения и смертей… Мой одноклассник недавно умер от короны, а подруга моей сестры сейчас на ИВЛ без сознания. Я не хочу быть ещё одной цифрой в статистике, и самое печальное, что я сама виновата, и теперь под угрозой мои дети.

— Несколько дней назад, — говорю медленно, подбирая слова, — я ходила в аптеку.

Хасан замирает.

— У них нет доставки. Я пошла сама. Мне надо было… — я замолкаю. Не могу ему признаться, что на фоне стресса у меня диагностировали гормональный дисбаланс, и с конца прошлого года я принимаю лекарства каждый день. — Да неважно.

Я закрываю глаза и вижу себя в той аптеке. Маска, перчатки, очередь. Женщина передо мной чихнула. Я отодвинулась, но, видимо, поздно.

Какая ирония — подхватить ковид в аптеке.

— Ты не должен здесь быть, — говорю я, мотая головой. — Ты заразишься.

— Не заражусь.

— Хасан…

— Айла, — он перебивает меня, — я останусь. Сколько нужно. Не спорь. Тем более мне теперь нельзя уехать: я же контактный.

— Дурак, — шепчу я, открыв глаза.

— Знаю, — он усмехается под маской.

Так хочется кричать и плакать, но сил нет. Да и не поможет это. Очень быстро неимоверная усталость снова скручивает. Веки тяжелеют. Кашель, кажется, отступил на время, и я хочу спать.

— Не уходи, — прошу его, находясь уже на границе сна и реальности.

— Не уйду. Я буду рядом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Снова блуждаю по тьме, но ещё не до конца провалилась. Чувствую, как он гладит мои волосы. Тихо, ритмично, как когда-то давно, когда мы были мужем и женой, и я засыпала у него на плече.

— Хасан, — наверное, мне уже снится, что я зову его.

— Мм?

— Ты скучал по мне?

Его ладонь на мгновение замирает, а потом продолжает гладить.

— Очень, — слышу я сквозь сон. — Я очень по тебе скучал, любимая.

И всё-таки, наверное, мне это уже снится…

Хасан

— Нет, дома оставлять нельзя, — строго говорит уставший врач мобильной бригады после того, как осмотрел Айлу и послушал её дыхание. На нём белый защитный костюм, прозрачные очки, маска, перчатки. — Я думаю, здесь сильное поражение лёгких. Нужен рентген

— Я не хочу в больницу, — плачет она, прикрыв глаза ладонью. Я приобнимаю её, к себе прижимаю и сквозь маску целую в макушку. — Я боюсь. Можно дома лечиться? В новостях передавали…

— Дома не будет должного ухода, поймите, — настаивает доктор, который и так держится уже из последних сил. — Это очень коварная болезнь. Сегодня вы ещё сидите, а к вечеру вас могут уже подключить к ИВЛ. Но и его у нас, к сожалению, не хватает. Поэтому лучше собирайтесь.

Айла поднимает на меня полные слёз глаза. Температура у неё спала, но, я думаю, ненадолго. Она смотрит на меня с мольбой, но я согласен с врачом, потому что очень боюсь за неё. Я невероятно боюсь её потерять, ведь эта болезнь никого не щадит, косит и молодых, и стариков.

— Айла, — беру её лицо в ладони, стираю большими пальцами мокрые дорожки, — всё будет хорошо, ехать надо. Врач полностью прав.

— А девочки? — в отчаянии шепчет она.

— Всё будет хорошо. Девочки со мной.

— Сколько детей? — спрашивает врач.

— Трое.

— У них тоже надо взять тесты. И у вас.

Пока доктора берут ПЦР у девочек, я собираю сумку для Айлы. Коварство болезни в том, что ухудшение наступает очень быстро. Вот только пять минут назад Айла говорила, что боится ехать в больницу, а сейчас снова резко подскочила температура и начался сильный кашель.

— Айла, — зову я тихо.

Она открывает мутные, воспалённые глаза и смотрит ими так, будто не узнаёт. Затем она снова прикрывает веки и дышит тяжело. На лбу испарина, но Айла кутается в одеяло, будто ей холодно.

— Айла, нужно переодеться.

— Я сама, — шепчет она, но даже не пытается сесть.

Подойдя к кровати, сажусь на край и осторожно откидываю одеяло. Шёлковая сорочка на ней мокрая насквозь, прилипла к телу.

— Я помогу.

Айла не спорит, когда я стягиваю сорочку через голову, стараясь не причинять боль. Кожа у неё горячая, липкая, и я чувствую, как дрожит её тело. Она постанывает, когда я поднимаю ей руки — видимо, снова болят суставы, и каждое движение отзывается болью.

— Прости.

— Ничего, — еле слышно отвечает она.

Я кладу мокрую сорочку на пол и надеваю на Айлу сухую футболку. Делаю это осторожно, просовывая руки в рукава, расправляя складки.

— Теперь штаны, — говорю я.

— Хасан...

— Я помогу. Не смотри.

Она закрывает глаза. Я снимаю с неё трусики, меняю на сухие. Дрожу сам, но быстро беру себя в руки. Надеваю мягкие домашние штаны на резинке. Завязываю тесьму, чтобы не спадали — она, кажется, похудела за эти сутки.

Моя бедная Айла… Эта женщина всегда была сильной, самостоятельной, смелой. А сейчас она маленькая, хрупкая, потерянная.

Моя Айла, моя.

— Всё. Сейчас тебя увезут в больницу.

Она открывает глаза и смотрит на меня.

— Хасан, — зовёт она совсем тихо и обессиленно. — Я боюсь умереть, боюсь не вернуться.

Взяв её ладонь в свою, сжимаю тонкие пальцы. Говорить тяжело, кажется, ком разъел горло.

— Я знаю, что ты вернёшься.

Но на самом деле я ничего не знаю, потому что моменты из будущего, которые я видел в коме, не всегда совпадают с реальностью. И сейчас мне страшно так же, как и Айле, потому что я не могу предсказать того, что случится. Я могу только молиться за то, чтобы она выжила.

Два врача спускают Айлу на носилках на первый этаж. Девочки в холле. Руфина плачет, прижимаясь к Медине. Алиюша смотрит на нас огромными глазами, не понимая, что происходит. Оказавшись рядом с ней, обнимаю её за плечи, говорю, что с мамой всё будет хорошо.

Айла шевелит губами, то открывает глаза, то закрывает.

— Мама! — кричит Алия, бросаясь к ней.

— Я вернусь, — шепчет Айла. — Я скоро вернусь.

— Мама, не уходи! — Алия плачет, и Руфина оттаскивает её, обнимает так, чтобы она не видела.

— Я вернусь, — повторяет Айла.

Её выносят на улицу. Скорая стоит у дома, мигает синими огнями. Врачи кладут Айлу внутрь.

— Можно я с вами? — спрашиваю с надеждой.

— Нет, — качает головой врач. — У нас строгий протокол. Мы передадим информацию о вас. С этого дня вы все на изоляции.

Это последнее, что он мне говорит, после чего он садится рядом с Айлой и закрывает дверцы. Водитель плавно газует, машина движется к воротам, а я иду за ней, провожая и мысленно перебирая все молитвы, которые очень давно не вспоминал.

Девочки дома плачут. Они напуганы, не понимают, что происходит и как мама так быстро, всего за сутки, стала совсем другой. Обнимаю и целую каждую. Теперь мы с ними на карантине. Но беда не приходит одна.

На следующий день заболевает Руфина.

Температура подскакивает до тридцати девяти, начинается сухой кашель. Я звоню в скорую, но мне говорят: ждите мобильную бригаду.

Бригада приезжает через шесть часов. Врач по базе пробивает вчерашний ПЦР-тест и говорит, что ковид подтвердился у всех троих девочек. У Руфины лёгкая форма, где не нужна госпитализация. Надо лишь следовать протоколу лечения и проверять сатурацию.

Я киваю, уже зная, что делать.

Ещё на следующий день симптомы проявляются у Медины и Алиюши. У всех троих болезнь протекает одинаково, но молодой и сильный организм даёт отпор. Я проверяю сатурацию каждые три часа, даю жаропонижающее, пою чаем с малиной и лимоном. Меняю мокрые простыни, сижу у кроватей, отвечаю на звонки родителей и сестры Айлы. Никто из них, естественно, не может приехать.

В эти дни я мало сплю и ем. Бывшая тёща приготовила нам еды на два дня, отправила замороженные пельмени, вареники и куриный бульон. Их привёз и оставил у наших ворот муж Айгули, у которого тоже есть разрешение на перемещение по городу. Это нас спасает от голода, потому что заказывать еду из ресторана я боюсь, а сам могу разве что яичницу пожарить и макароны отварить.

Каждый день я звоню или пишу лечащему врачу Айлы, номер которого узнал через Армана. Последний тоже в красной зоне и теперь занимается ковидными больными. Сегодня дозвониться до доктора Айлы не смог, поэтому написал Арману. Он ответил через час:

«Состояние стабильное. На ИВЛ не подключали. Она в сознании».

Добрый вечер! Я не знаю, как я так пропустила этот кусок в 51 главе, который шел после звездочек. Но я только сейчас заметила, что я вам его не выложила. Извините, пожалуйста. Сейчас редактировала завтрашнюю главу и поняла, что я ошиблась. Весь эффект пропал...Зато продолжение уже завтра узнаете. Кстати, финал в пятницу

Вечером, на пятый день болезни Алии, я сижу на краю её кровати. Жар спал, кашель стал реже. Закрепляю пульсоксиметр на указательном пальце. Аппарат пищит, на дисплее высвечиваются цифры.

Сатурация — девяносто семь. Всё в пределах нормы.

Выдыхаю, кладу аппарат на тумбочку.

— Всё хорошо, кызым, — хвалю ее. — Ты молодец. Поправляешься.

Она слабо улыбается, когда я глажу её по голове. Волосы тонкие, влажные, прилипли к вискам.

— Пап...

— М?

— Как хорошо, что ты снова с нами.

Тяжелая кувалда ударяет под дых. Дышать сейчас тяжело.

— Но я так скучаю по маме, — продолжает она.

— Я тоже

— И я очень боюсь.

Её голос дрожит. Она не плачет, но я чувствую, как она напрягается всем телом.

— Мама вернётся, — говорю я. — Её вылечат. Она будет с нами.

Алия смотрит на меня добрыми, наивными, грустными глазами.

— Мама точно так же говорила про тебя, когда ты болел, — тихо произносит она.

Вот так глядя на мою маленькую девочку, я невольно вспоминаю ее же, но подросшую. Видения, ставшие уже почти призрачными, снова проносятся в голове. Когда-нибудь я буду воспринимать их просто сном, ночным кошмаром, а не альтернативной реальностью.

Я обнимаю её крепко-крепко, прижимаю к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердце.

— Я здесь, — шепчу я. — Я никуда не уйду.

Когда она засыпает, я поправляю ее одеяло и осторожно выхожу в коридор. В кармане штанов звонит телефон. Время позднее и сейчас такие звонки воспринимаются очень остро. Интуиция меня не обманула, потому что это был доктор Айлы — знакомый Армана. Видимо именно поэтому он позвонил напрямую.

— Хасан, здравствуйте. Звоню сообщить, — я задержал дыхание, — у вашей супруги возникли осложнения. Сегодня мы подключили ее к ИВЛ.

Я слёг с температурой, когда девочки уже пошли на поправку, а именно через три дня после того самого звонка.

Я не сказал детям о маме — не смог. Болезнь сделала их слабыми, по большей части они лежали в своих комнатах, пока я разрывался между ними, домашними делами и удалёнкой, потому что работу никто не отменял, и контракты горели.

Надежда, что карантин снимут, с каждым днём таяла. В рабочем чате написали, что бессменный охранник бизнес-центра, где находится наш офис, умер в больнице. Он просто потерял сознание дома, его поместили под ИВЛ, но, к сожалению, через несколько дней его сердце остановилось. Хороший был человек.

Я вздрагивал и вздрагиваю каждый раз, когда звонит телефон. Будучи не сильно верующим, я, однако, обращаюсь к Всевышнему с одной единственной просьбой — спасти Айлу. Я пытаюсь вымолить её, иду на открытый торг с Аллахом, предлагая взамен себя, и, кажется, я перестаю этого бояться, если моя жизнь вернёт её.

С каждым прожитым днём любовь к ней становится только сильнее.

Оглядываясь назад и вспоминая всю жизнь, знакомство с Айлой, наши первые годы вместе, рождение детей, я спотыкаюсь, когда дохожу до своего предательства. Я искал в другой то, что сам сейчас не могу сформулировать. Не прошёл испытаний деньгами, достатком, простым человеческим счастьем, которое у меня было. Гордыня тогда ослепила меня, но жизнь преподала жестокий урок, который, похоже, так и не заканчивается даже спустя год.

Неизвестность и невозможность приехать в больницу к Айле меня убивает. Я получаю скупые отчёты о её состоянии, понимая, что у доктора и без меня куча работы. Её родители звонят мне каждый день, и всё, что я могу им сказать: «Пока всё без изменений». Тёща плачет в трубку каждый раз, когда это слышит. А я… я просто стою, сжимая телефон в руке, и не прерываю её.

Горькая ирония в том, что ковид я перенёс относительно хорошо. Сутки у меня держалась высокая температура, была ломота во всём теле и сухой кашель. Но на следующий же день я почувствовал себя лучше. А ведь Айла так боялась, что именно я заражусь, потому что у меня после аварии слабый иммунитет. А оно вон как вышло.

Проходит ещё одна неделя, а она всё ещё на искусственной вентиляции лёгких. И я уже признаюсь об этом дочерям. Они плачут, просят меня как-то отвести их к ней, но я бессилен. Наша семья всё ещё на карантине, да и в больницы никого не пускают. Мы просто ждём, и это неведение сводит с ума.

В эту ночь я снова не могу уснуть и снова думаю о ней. Что она видит сейчас, пока спит? Что ей снится? Чувствует ли она боль? Я бы хотел её забрать себе. Мне не впервой.

Ноги сами несут меня в гардеробную. Я здесь каждый день бываю, потому что приехал-то в джинсах и футболке, а всё осталось в квартире. Но Айла после развода упаковала мои вещи и отложила, поэтому сейчас надеваю то, что не забрал.

Все эти дни я одевался быстро, на автомате. Но сейчас мне хочется побыть здесь подольше, потому что я будто чувствую запах Айлы и её незримое присутствие. В гардеробной всё разложено по полкам, развешано на плечиках, разобрано по цветам и сезонам. Она любит порядок. Любит, когда всё лежит на своих местах.

Беру ту самую шёлковую сорочку, которую снял с неё перед тем, как её увезли в красную зону. Я постирал её, но всё равно слышу аромат, когда подношу мягкую, гладкую ткань к носу.

— Айла, — шепчу я.

Внизу, на полках, стоит её обувь. Туфли — её слабость. Лодочки, лоферы, кроссовки, сандалии, сапоги — все названия я знаю только из-за неё. Она выбирала каждую пару тщательно, советовалась со мной, спрашивала, идёт ли ей.

— Тебе всё идёт, — говорил я тогда.

— Ты всегда так говоришь, — смеялась она.

— Потому что это правда.

И я будто слышу её звонкий смех, пусть это только мираж. На сердце беспокойно и тревожно, шторм не стихает, а лишь усиливается, погружая меня в пучину отчаяния.

Утром я просыпаюсь в нашей общей кровати. Перевернувшись на другой бок, протягиваю руку и провожу ладонью по стороне, где она всегда спала.

С каждым днём становится невыносимо, и начинается новый марафон: работа, домашние дела, ожидание. Я наконец вижу, как много, казалось бы, незаметного она делала, а я перестал ценить. Как она держалась, пока я почти месяц был в коме и потом.

В этот день всё кажется таким же, как и раньше. Но к обеду, когда Медина зовёт за стол — а готовить теперь девочки стали вместе — у меня звонит телефон. Взяв его со стола, вижу, что это снова доктор.

— Пааап, — кричит из кухни Руфина.

— Я сейчас, — отвечаю ей и принимаю вызов. — Да?

— Здравствуйте, Хасан. Это из больницы.

— Да-да, я понял, — нервно сглотнул и прикрыл глаза, молясь как умею, всем богам. — Что-то с Айлой? Что?

Врач тяжело и устало вздохнул. Боже, я готов даже молиться на него, потому что сейчас именно от врачей зависит всё в этом мире и вся наша жизнь.

— Айла… пришла в себя. Она дышит самостоятельно.

Спасибо, Господи!

Заглушив двигатель, ещё несколько секунд просто сижу, не двигаясь, и смотрю на наш дом через лобовое стекло. Взгляд мечется от любимых окон с занавесками, которые она сама выбирала, к яблоням во дворе и качелям. Она ведь на них настояла, говорила: «Представляешь, как классно потом из этих яблок делать шарлотку, варенье и компот». Хотела ещё вишню посадить, да я затупил.

Делаю глубокий вдох и выдох. Такое чувство, будто мы вернулись не из больницы, а из какой-то долгой, далёкой войны.

Повернувшись корпусом назад, не могу сдержать улыбки. Айла уснула, прислонившись лбом к стеклу. На лице всё ещё медицинская маска. Волосы собраны небрежно, пряди выбились и спадают на виски. Она похудела настолько, что ключицы теперь сильно выступают и видны даже через тонкую ткань кофты.

Протянув руку, касаюсь её колена и позволяю себе погладить его осторожно. Челюсти сжимаю так, что всё лицо мгновенно напрягается. Боже, как я по ней скучал. Как же я не могу без неё.

— Айла, — тихо зову. — Айла, проснись.

Она медленно поднимает веки, моргает, смотрит сначала в окно, затем на меня.

— Мы дома?

— Да. Приехали.

Она тут же пытается открыть ремень безопасности, но пальцы её дрожат. Я наклоняюсь, щёлкаю замок сам. Наши руки на секунду соприкасаются.

— Подожди, — выхожу из машины, когда она тянется к ручке, чтобы открыть дверь.

Я обхожу автомобиль, а она уже пытается выйти, делая вид, что с ней всё в порядке: опирается рукой о дверь, осторожно ставит ногу на землю. Движения медленные и требуют огромных усилий. Я помню это состояние, когда ты фактически учишься всему заново.

— Айла…

— Я дойду, — уверяет она, не поднимая глаз. — Правда. Я устала быть немощной.

— Айла, — мой голос суров, и это первое и последнее предупреждение.

— Дойду, — повторяет она, будто убеждает не меня, а себя.

Я ничего не отвечаю, просто наклоняюсь и поднимаю её на руки.

Она тихо вскрикивает:

— Хасан!

Её руки автоматически ложатся мне на плечи. Они такие лёгкие, почти невесомые. Вся она словно пушинка — хрупкая и воздушная.

— Я тяжёлая, — шепчет она через маску.

Коротко качаю головой:

— Молчи.

Она вздыхает, но больше не спорит. Её лоб касается моего плеча, неглубокое, осторожное дыхание согревает, а на сердце наконец воцаряется покой от того, что она рядом и самое страшное позади.

Из дома, визжа, выбегают девочки. Они летят к нам с криками:

— Мама!

Айла просит опустить её на газон. Она обнимает и целует каждую, плачет, прижимает их к себе. Месяц без неё дался нам невероятно тяжело. Я не хочу, чтобы когда-нибудь это повторилось.

Первые дни Айла почти всё время спит.

Я работаю в кабинете, но мысли постоянно с ней, поэтому прислушиваюсь к звукам из гостиной, где она отдыхает. Каждый кашель заставляет меня вздрагивать, хотя врачи сказали, что лёгкие восстанавливаются, просто медленно.

Девочки взяли на себя всё. Они научились готовить не сразу, потому что в первые дни мы ели то, что передавала Айгуль и тёща. Но сейчас Руфина и Медина активно включились, и у них очень хорошо получается. Медина даже стала печь, как Айла, а я говорю, что это у неё в крови.

— Я всегда вас ограждала от домашней работы, — говорит Айла за столом, после того как девочки накормили нас супом. — Думала, вы успеете, хотела, чтобы вы больше учились.

— Нам понравилось, мам, — объясняет Медина. — Правда.

— Мы смотрим рецепты на YouTube, — добавляет Руфина. — Заказываем продукты через «Арбуз». Папа только платит.

— Я не против, — смеюсь. — Главное, чтобы вы были сыты.

Алия скрестила руки на груди:

— А меня они не подпускают.

— Ничего, — Айла гладит её по голове. — Ты ещё успеешь. Побудь ещё нашей маленькой девочкой.

Алия фыркнула, но я вижу, как ей приятно это слышать.

После ужина мне нужно было сделать несколько важных звонков по работе, а Айла захотела почитать в саду. Август выдался необычайно жарким, и именно во время пандемии я понял, как же правильно в самом начале карантина сказала Айла: «Как хорошо, что мы живём в частном доме. У нас есть возможность дышать свежим воздухом».

Она устраивается под любимыми яблонями на кресле-качалке, которое годами пылилось в кладовке. Оно было деревянным, скрипучим, но я смазал механизмы, подтянул болты, и теперь оно плавно и бесшумно покачивалось.

— Помнишь? — спросил я, когда она впервые увидела его. — Ты сидела в нём, когда Алия была маленькой. Укачивала её.

— Помню, — улыбнулась она.

Когда я выхожу проверить её с чашкой чая в руках и пледом, она спит безмятежно и сладко. На коленях — книга, которую она недавно начала. Вечерний свет просачивается сквозь ветви, ложится на её лицо мягкими тенями.

Я ставлю чашку на круглый столик рядом с креслом, укрываю её, а сам устраиваюсь на старом деревянном табурете. От шума, который я создаю, Айла просыпается.

— Прости, разбудил. Как ты?

— Устала, — признаётся она. — Снова. Но хорошо.

— Это нормально, я прочитал.

Да, проблема в том, что болезнь до конца не изучена, и даже врачи не знают, каким будет выздоровление.

— Я принёс тебе чай. С имбирём и мёдом.

— Спасибо тебе, — её улыбка — моя самая дорогая награда.

Протягиваю ей кружку, она обхватывает её пальцами и втягивает носом аромат. Я же сижу молча и наблюдаю за тем, как она пьёт. Какая она у меня красивая.

— Ты не спишь по ночам, — вдруг говорит она.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь.

— Я слышу. Когда просыпаюсь, ты не спишь. Сидишь на кухне или ходишь по дому.

Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями и озвучить свои страхи.

— Я боюсь, — наконец признаюсь я. — Что ты перестанешь дышать. Что это повторится.

Она смотрит на меня, и в её глазах появляется такая глубина и ясность, что сердце колет.

— Я здесь, — шепчет Айла. — Я вернулась.

— Ты что-то видела… когда была без сознания? Ты что-то помнишь?

— Хм… — задумывается она. — Мне кажется, я видела во сне море, слышала шум волн. И небо, знаешь, было такое синее-синее. Я никогда не видела такого неба.

Я киваю, но ответить ей не могу, потому что каждый из нас видит свои сны. Мои стали для меня наказанием.

— Ты стал другим, — замечает она вполголоса.

— Каким? — переспрашиваю, нахмурившись.

— Добрее. Спокойнее. Таким, каким ты был в молодости.

— Просто понял, что важно, а что нет.

Она слабо улыбается и неожиданно протягивает мне руку. Я вкладываю в её ладонь свою, и она сжимает её тонкими, холодными пальцами. А мне горячо… и душа у меня горит от того, что она это сделала.

— Расскажи, как вы здесь без меня жили.

— Ну… — тихо смеюсь. — Начнём с того, что я не умею готовить, но люблю поесть…

Она засыпает в кресле, а я не бужу её. Позвав Медину, прошу раздвинуть в зале диван и постелить маме. Старшая дочь с задачей справляется быстро. Айла уже крепко спит и сопит, а я поднимаю её на руки и несу в дом.

— Хасан, — шепчет она, не открывая глаз.

— М?

— Спасибо, что ты рядом.

Наклонившись, целую её в лоб:

— Спи.

В этот раз мне не нужна аудионяня, потому что ночь я провожу на другой стороне дивана и сторожу её сон.

Обычно я сплю в гостевой и держу рацию на тумбочке. Каждую ночь я слышу её дыхание. Иногда она кашляет, и я замираю, прислушиваюсь. Иногда зовёт: «Хасан», и я бегу, чтобы налить воды, проводить в туалет.

В эту ночь я слушаю тишину и думаю о том, как сильно я её люблю. Как сильно люблю наших девочек. Как глуп был, когда поддался соблазну, думая, что между мной и Айлой уже всё сгорело.

А счастье здесь. В этом доме, в этих стенах. В её улыбке, которую я вижу каждое утро. В голосах дочерей, которые смеются на кухне. В запахе свежего хлеба, который они научились печь.

Айла

Самое любимое место в доме, помимо спальни, — это, конечно, окно на кухне. Оно у меня широкое и выходит на газон и забор. Сейчас я распахнула его настежь и смотрю вслед уходящему бывшему мужу. Мужу, который вот уже несколько недель живёт со мной в одном доме и заботится обо мне так, как, наверное, никогда за все двадцать лет не заботился.

Мы завтракаем, обедаем и ужинаем все вместе. Признаться, даже до наших разногласий, его измены и развода мы так часто не собирались всей семьёй. Хасан завтракал и уходил первым. А вечером приходил позже всех, когда мы уже поужинали. А сейчас девочки накрывают на стол вместе, мы едим, что-то обсуждаем, шутим. Потом они разбегаются по своим комнатам, а мы с Хасаном сидим в зале и смотрим фильмы.

В одно дождливое воскресенье он терпеливо посмотрел со мной «Гордость и предубеждение» — версию девяносто пятого года, которая идёт пять часов. Моя любимая экранизация, хотя он такое никогда не любил. Зато потом мы пересмотрели все сезоны «Шерлока», и вот там ему уже было действительно интересно.

Жизнь вместе в статусе бывших очень своеобразная. Мы не делим постель, не целуемся, не обнимаемся, не говорим друг другу слов любви. Но между нами прокладываются совсем другие кирпичики — заново строится мост, который сгорел больше года назад.

— Мам, ты куда опять смотришь? — за спиной раздаётся голос Руфины. Она подходит ко мне и встаёт рядом.

— Да вот, твой папа пошёл посылку забрать.

— Что за посылка?

— Витамины с «Айхерб».

— А-а-а, — понимает дочь. — Точно. О, вот и папа.

Калитка открывается, Хасан входит во двор и спускает маску вниз. В руках у него коричневая коробка — витамины на всю семью. После ковида надо восстанавливаться и ещё больше заботиться о себе. Кто знает, как на нас скажутся последствия этого вируса.

— Папа! — кричит и машет ему Руфина.

Хасан тоже поднимает руку, но улыбается не дочери — мне. И смотрит он на меня.

— Как папа пожирает тебя взглядом, ма, — шепчет довольная Руфина.

— Не выдумывай, — цокаю я.

— Мам, нам и выдумывать ничего не надо. Мы всё это заметили. Почему ты думаешь, после ужина мы дружно убегаем по комнатам?

Скрещиваю руки на груди и качаю головой.

— Аферистки.

— Не, мам, это не так называется, — хихикает дочь, берёт со стола яблоко, откусывает и жуёт.

В этот момент входит Хасан, а Руфина с набитым ртом говорит:

— Пофла я.

— Куда? — спрашивает он.

— К себе. Вы же тут без меня разберётесь.

Она улетает, оставляя нас одних. Хасан ставит коробку на стол.

— Тяжёленькая. Много заказала?

— Да, — подхожу ближе и провожу ладонью по коробке, — тут витамин D3, магний, омега, детские витамины для Алиюши.

Как-то незаметно Хасан приближается ко мне и накрывает мою кисть своей ладонью. Тот самый пресловутый ток, о котором пишут в романах, едва ощутимо пронзает. Я смотрю на выступающие вены под его смуглой кожей, на длинные пальцы, которые меня поглаживают, и тепло разливается внутри.

Наступает такое тихое, нежное состояние, которое хочется удержать.

Поднимаю на него глаза, молчу пару секунд, а потом как ни в чём не бывало говорю:

— Я и тебе заказала.

— Спасибо.

Вечер проходит по уже привычному сценарию. После ужина девочки убирают со стола, загружают посудомойку и убегают на второй этаж, оставляя нас с Хасаном одних.

Мы снова устраиваемся на раздвинутом диване, на приличном расстоянии друг от друга. Сегодня у меня настроение посмотреть фильм моей юности — «Дневник памяти».

История начинается в доме престарелых. Пожилой мужчина читает женщине историю любви из старого дневника — о Ноа и Элли. Он — простой парень из бедной семьи. Она — девушка из богатой. Между ними вспыхивает сильная, страстная любовь, но родители Элли считают Ноа неподходящей партией и разлучают их.

Я укрываюсь мягким пледом — после ковида меня часто морозит даже без температуры. Хасан сидит с ноутбуком на коленях и проверяет контракт. Кажется, он не следит за фильмом, но в какой-то момент закрывает ноутбук, откладывает его и начинает смотреть внимательно.

— Странно, что я не видел этот фильм раньше, — говорит он серьёзно.

— Ты же не любишь мелодрамы. А я впервые посмотрела его на первом курсе.

— И что? — хмурится он. — Получается, дед и есть тот самый Ноа, а у Элли деменция и она его не помнит?

— Да, — киваю. — Всё так. Она не помнит ни детей, ни его, ни себя. Он здоров, но живёт в доме престарелых, чтобы быть рядом с ней. Каждый день читает ей этот дневник, надеясь, что она вспомнит.

Хасан слушает внимательно, хмурится, думает о чём-то своём.

Мы досматриваем фильм в тишине. В момент, когда постаревший герой приходит к жене, которая его не помнит, Хасан берёт меня за руку и крепко сжимает.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. На сосредоточенное лицо, красивый профиль, чёрные брови.

Нет. Моя любовь к нему не прошла. Как бы я ни старалась. Я всё ещё люблю его. И за эти дни, проведённые вместе в изоляции, кажется, полюбила ещё сильнее.

На экране герои засыпают вместе в одной кровати. Муж обнимает жену, она улыбается во сне. Кадр сменяется. Рассвет. Стая птиц кружит над озером.

И в эту секунду всё внутри переворачивается.

Когда идут финальные титры, Хасан поворачивается ко мне.

— Я люблю тебя, Айла. Любил, люблю и буду любить всегда.

Я молчу несколько секунд, собираясь с духом, принимая этот момент, этот путь.

— Я тоже тебя люблю.

Хасан

Ночь за окном безлунная, холодная. Старые яблони скребут ветками по стене, ветер ходит вокруг дома, как беспокойный сторож, и временами стучится в окна, будто просится внутрь. Я лежу в гостевой комнате на первом этаже, ворочаюсь с боку на бок, сбиваю одеяло в комок. Сон не идёт.

На тумбочке тихо шипит радионяня, к звуку которой я уже даже привык. Вслушиваюсь. Айла, наверное, уже давно спит. Но вдруг — короткий кашель. Я замираю. Потом слышу шорох простыни и её спокойный, сонный голос:

— Хасан? Ты спишь?

Открываю рот, но слова застревают от неожиданности. Она впервые обращается ко мне ночью. Впервые зовёт.

— Спит, наверное, — делает вывод она.

— Нет, — быстро и хрипло отвечаю я.

— Почему?

Я усмехаюсь в темноте.

— Не знаю. Старею, наверное.

— Тебе всего сорок один, — даже не видя её, я знаю, что она улыбается.

— Я чувствую себя старше, — признаюсь, вспоминая то, что видел. — Будто мне уже сорок восемь.

— Когда будут эти сорок восемь? — мягко возражает она. — Не забегай так сильно вперёд.

Закрываю глаза. Если бы ты только знала, что я видел себя и тебя в сорок восемь. Видел, как выросли наши девочки, как одной из них не стало.

— Я бы не хотела знать будущее.

— Почему? Разве тебе не интересно?

— Интересно. Но вдруг в будущем случится что-то плохое? Я бы не выдержала. Поэтому и знать его не хочу.

— А я бы постарался изменить будущее, — рассуждаю вслух о том, что раньше держал в себе. — Я бы и прошлое изменил, но это, к сожалению, невозможно.

Она никак это не комментирует, и я понимаю почему. Между тем ветер за окном стихает, будто прислушивается к нашему разговору. Айла сладко зевает и просит прощения. Я же, как дурак, улыбаюсь, представив её на кровати. Как бы я хотел быть сейчас рядом.

— Ой, кажется, засыпаю… Спокойной ночи тогда, — говорит она.

— И тебе.

Айла замолкает, но всё ещё слышно, как ворочается. Вновь прислушиваюсь к каждому звуку, шороху, дыханию. Она хоть и на втором этаже, но будто бы рядом.

Вскоре я понимаю, что она заснула. А вот я так и нет. Меня отвлекает круговорот мыслей о том, что прошлое не изменить, но, кажется, наше будущее уже идёт по другой дороге.

Пока я думаю о ней, в груди нарастает непреодолимое желание быть с ней. А ещё любовь, тоска — всё вместе и всё сразу.

Поднявшись, выхожу в коридор и иду босиком по полу. Пол прохладный, ступеньки еле слышно поскрипывают под ногами. Девочки спят в своих комнатах, ведь уже заполночь.

Дверь в спальню сейчас приоткрыта всегда. Тихонечко вхожу и двигаюсь по наитию, потому что в комнате темно — хоть глаз выколи. Но постепенно глаза привыкают, и я различаю силуэт на кровати. Айла лежит на боку, спиной ко мне, под одеялом. Дышит ровно — значит, точно спит.

Я осторожно ложусь рядом, прижимаюсь к её спине, чувствуя тепло тела через ткань сорочки. Уткнувшись носом в её волосы, вдыхаю аромат лаванды. Как давно я это не делал. Так невыносимо соскучился по ней.

— И что ты здесь делаешь? — вдруг вполголоса спрашивает она.

Сначала замираю, но потом решительно шепчу на ухо:

— Я не могу без тебя, Айла.

Она не отодвигается и не просит уйти.

Я веду кончиком носа по её шее, затем припадаю губами к коже. Кровь приливает к паху, и тело мгновенно напрягается. Она это чувствует — я знаю. Всё понимает, но молчит.

Моя рука скользит по её животу медленно, боязливо, будто в первый раз. Ткань сорочки мягкая, шёлковая, податливая. Ладонь поднимается выше и накрывает её полную грудь. И сердце пускается вскачь так, что в ушах звенит от ощущений, которые дарит близость с ней.

Айла робко постанывает. Звук такой сладкий, что у меня перехватывает дыхание.

— Не оттолкнёшь меня? — шепчу я.

— Нет, — обещает она и поворачивается ко мне. Теперь мы лицом к лицу. Я вижу её глаза в темноте. Чувства обостряются, все границы стираются, страх исчезает, вина и боль отступают.

Её пальцы ложатся на мои щёки и гладят их ласково. Айла тянется ко мне, и я ловлю её губы. Эти любимые, нежные, чувственные губы, о которых мечтал.

Все эти месяцы разлуки до и после развода улетают с ветром, что снова разыгрался. Мы целуемся долго, обнявшись, прижавшись друг к другу, переплетаясь телами и душами.

Снимаю с неё сорочку, а с себя — футболку. Барьеров больше нет, и я глажу её спину, талию, бёдра. Айла водит пальцами по моей груди, по шраму на теле, который остался после аварии.

— Больно?

— Нет. Всё давно зажило.

Мне хочется всю её заново изучить, хотя я и так помню всё очень хорошо.

Добравшись до груди, целую сначала легко, просто касаясь губами. Айла учащённо дышит, шепчет моё имя.

Когда мой язык касается твёрдого, упругого соска, я срываюсь от её реакции и стонов, от того, как она зарывается пальцами в мои волосы и прижимает к себе. Медленно, лениво обвожу бугорок, втягиваю его в рот, нежно посасывая, пока она вздыхает и зовёт.

Когда приходит момент, я медленно и осторожно вхожу в неё, боясь сделать больно. Айла громко стонет и тут же прижимает ладонь ко рту, останавливая себя.

— Тише, — шепчет она, и я только тогда понимаю — она боится, что дети в соседних комнатах нас услышат.

— Я сделал тебе больно? — нахмурившись, спрашиваю.

— Нет, — отвечает она, обнимая. — Испугалась, что слишком громко.

Я двигаюсь сначала медленно, потом быстрее, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Её ноги обвивают мою талию, она прижимается ближе, стонет мне в плечо, прикусывает кожу до приятной боли, чтобы не кричать.

— Я скучал… Так скучал.

— Я тоже.

— Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

Она сдаётся первая, вскрикивает, впивается ногтями в мои плечи, содрогается всем телом, после чего я ощущаю до безумия приятную пульсацию внизу. И это так прекрасно, так до чёртиков верно, что у меня темнеет в глазах. Я следую за ней, кончая с тихим стоном, утыкаясь лицом в её шею.

Мы лежим, тяжело дыша. Я всё ещё над ней, только теперь на вытянутых руках. Мы смотрим друг на друга во мгле, но видим всё, что должны.

— Я вернулся.

— Я тебе рада, — отвечает она с улыбкой.

Упав рядом, прижимаю её к себе. Она кладёт голову мне на грудь, и я глажу её по волосам.

— Не уходи, — просит она.

— Я останусь.

Хасан

Пробуждаюсь медленно, разрушая границу между уже поверхностным сном и реальностью. Взгляд цепляется за люстру с четырьмя круглыми, белыми плафонами. Это точно не гостевая спальня.

Повернув голову, вижу рядом с собой Айлу. Она безмятежно спит, спрятав руки под подушку. Лямка её сорочки упала вниз, и мне очень хочется коснуться её и поднять, но я сам себя останавливаю. Пусть отдохнёт, пусть поспит подольше.

За окном занимается рассвет, а я смотрю на её лицо и изучаю заново каждую черточку, родинку, морщинку. Вспоминаю то, что случилось между нами вчера: как мы занимались любовью, как я целовал её совершенное для меня тело, как я горел, когда мы стали одним целым и неделимым. И после она лежала на моей груди, а я слушал её дыхание и гладил волосы. Прошлой ночью я переродился и вернулся домой.

Опершись головой на согнутую руку, я смотрю на неё в тишине и в предрассветной мгле. Она не просыпается и никак не реагирует. Во мне снова просыпается желание любить её, но я останавливаюсь. Не сейчас. Сейчас только любование и благодарность за её любовь и прощение.

Я провожу кончиками пальцев по простыне рядом с её рукой, не касаясь, но чувствуя исходящее от неё тепло. Как же долго я шёл к этому утру. Сколько раз видел её во сне и просыпался в пустоте. А теперь...

Она чуть хмурится во сне и морщит нос. Даже во сне она о чём-то переживает. Моя женщина… Моя упрямая, сильная, бесконечно родная и любимая женщина.

Я не буду её будить.

Осторожно, стараясь не нарушить тишину, я откидываю край одеяла и сажусь на край кровати. Ноги касаются прохладного пола. Я нахожу свои вещи, одеваюсь и спускаюсь вниз. В прихожей натягиваю на себя худи, обуваюсь и выхожу во двор.

На улице прохладно, роса осела на траве, и мои кеды слегка промокают, пока я иду по лужайке. Здесь необычайно живописные рассветы, и воздух такой свежий, как чистый хрусталь.

Пройдя несколько шагов к воротам, я останавливаюсь, обвожу взглядом территорию и внимательно смотрю на дом, чьи стены были свидетелями моей боли, моей тьмы, моего безумия. И которые теперь станут свидетелями новой жизни.

Я поднимаю голову к небу. Оно ясное, чистое, голубое, с лёгкой розоватой дымкой. Закрыв глаза, тяну носом воздух. Пахнет мокрой травой, землёй, поздними цветами у крыльца.

В голове проносятся воспоминания — те самые видения, которые раньше разрывали меня на части. Я видел будущее, но сейчас эти картинки уже такие далёкие, размытые и прозрачные. За год я смог избавиться от навязчивых кошмаров, но не перестал о них думать.

Теперь, когда я закрываю глаза, я внезапно вижу другое. Эти кадры появляются после яркой белой вспышки. Я хочу открыть глаза, но не могу.

Я вижу Медину. Она держит в руках диплом, улыбается, поднимает его вверх. На ней мантия выпускницы, и она подбрасывает в воздух академическую шапочку.

Картина сменяется.

Я вижу Руфину. Она повзрослевшая, строгая, элегантная в своём деловом костюме. Но я вижу её не в зале суда, а рядом с собой. Может, мы работаем вместе? Она спорит со мной, с жаром доказывает что-то, а я хмурюсь, скрестив руки на груди. Но я очень ею горжусь.

Дальше Алия. Моя маленькая девочка. Когда я вижу её, моё сердце разрывается, потому что страх всё равно в нём живёт. Но я вижу её не подростком, а девушкой — красивой, высокой, с густыми чёрными косами и гордой осанкой, как у матери.

На ней длинное платье цвета слоновой кости, в волосах — перо. Она сидит на ковре, пока женщина, на чьём лице я не акцентирую внимания, ведёт обряд. Но я понимаю, что именно её сейчас сватают. Алия опускает глаза, смущённая и счастливая.

И тут я вижу нас с Айлой. Она держит меня под руку, она рядом, поворачивает ко мне голову, плачет, растрогавшись, а я кладу ладонь на её щёку и стираю слезинку большим пальцем.

Наша девочка жива. Всё изменилось. Всё теперь будет по-другому.

И снова перед глазами та же лужайка перед домом. По ней с криком бегают маленькие дети. Слышу их звонкий, беззаботный, чистый смех, и он такой реальный. Двое мальчишек гоняются друг за другом с игрушечными мечами. Девочка в розовом платьице кормит куклу из игрушечной чашки. Айла сидит в плетёном кресле на веранде с чашкой чая и покачивает коляску.

Это та самая жизнь, которую я украл у смерти.

Яркая вспышка света вырывает меня из видения и возвращает в наши дни. Небо по-прежнему голубое, дом стоит на своём месте, роса блестит на траве.

Если кому-то расскажу — никто не поверит. Примут, скорее всего, за сумасшедшего. Значит, я буду дальше молчать и ждать того, что уготовило нам будущее.

Дверь в дом открывается, и на крыльцо выходит Айла. На ней длинная сорочка и её старая вязаная кофта. Волосы растрёпаны после сна, на ногах — мягкие тапки. Она кутается в кофту, щурится от утреннего света и смотрит на меня с лёгкой тревогой.

— Рано ты сегодня проснулся, — говорит она, спускаясь по ступенькам. — Я даже не услышала, как ты вышел.

— Подышать захотелось, — шагаю ей навстречу. — Как всё-таки красиво у нас, да?

Айла подходит ближе, встаёт рядом. Смотрит туда же, куда смотрел я минуту назад.

— Да, — произносит после паузы. — Только, знаешь… может, как всё закончится и снимут карантин, сделаем ремонт? Освежим?

Я обнимаю её за плечи. Она такая маленькая в моих руках, хрупкая, но при этом — самая сильная и великодушная женщина, которую я знаю. Притягиваю её к себе, чувствуя, как она расслабляется, утыкаясь носом мне в грудь.

— Сделаем, — соглашаюсь, целую её в висок. — Всё сделаем. И ещё… снова поженимся.

Она поднимает на меня глаза и качает головой.

— Ты меня не спрашивал, — замечает она.

— Сейчас спрашиваю, — говорю я мягко. — Выйдешь за меня во второй раз?

— Посмотрим на твоё поведение, — отвечает она с вызовом.

— Обещаю вести себя очень хорошо, — я поднимаю правую руку, как для клятвы.

Айла протягивает руку и гладит меня по щеке. Её ладонь холодная, но это прикосновение обжигает.

— Я подумаю, — в глазах зажигается давно потерянная искринка. Я так давно её не видел.

Наклонившись, медленно и бережно целую её в губы. Она отвечает сначала робко, потом смелее, и её пальцы сжимают мою футболку на груди.

Я отстраняюсь первым и касаюсь её лба своим.

— Пойдём, а то простудишься. Тебе нельзя, — прошу шёпотом.

Айла смеётся тихо, счастливо, чуть виновато. Качает головой, но я уже чувствую, как её пальцы переплетаются с моими.

Мы идём к дому, обнявшись. Её голова на моём плече, моя рука на её талии — и всё так естественно и правильно, будто мы никогда не расставались.

Наконец-то в душе воцарился мир и покой, которого я был лишён весь последний год. Я понял, что изменил ход событий и сам теперь пишу своё будущее, которое не будет зависеть от того, что я когда-то увидел.

Дорогие читатели! Спасибо вам большое за то, что читали этот роман до конца. Знаю, было непросто, но благодарю вас за обсуджение, ваши звездочки, покупки и награды. А теперь я приглашаю вас в провокационную новинку, основанную на реальных событиях.

ПРЕДАТЕЛЬ. ТЫ ЛЮБИШЬ ЭСКОРТНИЦУ

https:// /shrt/xD2F

Декабрь 2023. Казахстан взрывает скандал: в сеть сливают список клиентов элитной сводницы под ником Love Aika. В нем бизнесмены, политики, артисты. И… мой муж.

— Объясни, Анвар, что ты делаешь в «Списке Айки»? — Это подстава, Жанель. Половину мужчин туда просто вписали ради шантажа и больших денег.

Он клянется, что не знает никакую Айку и никогда не пользовался эскортом. Он убеждает меня, что это грязная игра, в которую его втянули.

Я почти ему верю, но потом открываю “Ящик Пандоры”.

И лучше бы я этого не делала, потому что правда окажется куда грязнее, чем я могла себе представить.

Основано на реальных событиях