— Мадемуазель Пешкова, как вы думаете, что сделает великая княгиня, если узнает, что ее любимая директриса в обнаженном виде обнималась с мужчиной?

Александра обернулась и увидела госпожу Снипперс — единственную особу, которую все же пришлось принять по личной рекомендации герцогини на должность преподавательницы домоводства.

Невысокая, в шуршащем зеленом платье, с острым носиком и блестящими, как у мыши, темными глазками-бусинками, дама походила на старуху Шапокляк из мультика про Чебурашку.

Сейчас глазки блестели сильнее обычного, а кончик носа побелел от напряжения.

— Не понимаю, о чем вы говорите, госпожа Снипперс, — равнодушным тоном сказала Саша, — кажется, ваши подопечные уже закончили раскладывать вилки, поторопите их, пора обедать.

— Вас долго не было, мадемуазель Пешкова, — все тем же вкрадчиво-многозначительным тоном продолжила дама, надеясь, должно быть, на яркую эмоциональную реакцию молодой девушки.

— Я больше трех часов испытывала магический полигон, — равнодушно ответила ей Александра, — это невероятно увлекательное действие. Вы ведь маг, госпожа Снипперс? Хотите сами испытать полигон? Весьма освежает.

Дамочка поджала тонкие бесцветные губы и отвернулась с таким видом, что Саша поняла — гадить эта особа продолжит.

Просто потому, что считает себя более достойной должности директрисы. Ей даже в голову не приходит, что выбор сделала герцогиня! Она уверена, что стоит «свалить» Александру, и должность у нее в кармане!

А между тем образование у госпожи Снипперс было самое скромное — она даже не сумела сдать экзамен на преподавание какого-либо немагического предмета в школе. Магия была, но пользоваться ею дальняя родственница герцогини тоже не умела. Обучалась контролю — и только.

Что делать?

Вариантов было два — признаться герцогине в «неприличном поведении», получить выговор, возможное увольнение без рекомендаций и серьезный урон репутации. Либо… поговорить с Медведевым.

Мужчине проще взять вину на себя и представить все в нужном свете.

С такой мыслью Александра отправилась на поиски прапорщика и обнаружила его на вытоптанном «пятачке» у реки. Пользуясь тем, что барышни заняты подготовкой к обеду, мужчины устроили купание для лошадей. Почти обнаженные — в одних подштанниках и нижних рубахах — они стояли по пояс в воде и поливали блестящие спины животных водой с помощью черпаков и горстей, проходились скребницами по атласным шкурам, смывали едкий конский пот и прилипший мусор.

Саша невольно залюбовалась и… обнаружила в ближайших кустах госпожу Снипперс! Аккуратнейшим образом, стараясь не издавать лишних звуков, девушка приблизилась к шантажистке и ла-а-а-асково прошептала ей на ухо:

— А что это вы здесь делаете, госпожа Снипперс? Подглядываете за мужчинами? Ай-яй! Придется доложить ее светлости!

«Мышка» дрогнула, но тут же выпрямилась и пошла в атаку:

— Я слежу за нравственностью наших воспитанниц, мадемуазель! Как вы могли допустить такое непотребство — молодые привлекательные мужчины рядом с обиталищем нежных дев!

Александра взглянула на дамочку насмешливо:

— Я как раз пришла сюда, чтобы убедиться, что никто из детей или преподавательниц не нарушает норм морали, подглядывая за мужчинами в интимные моменты. И кого я здесь вижу? Вас, госпожа Снипперс! Кажется, на ближайшем педагогическом совете придется поставить вопрос о вашей компетенции! У детей сейчас свободное время, а вы почему-то разгуливаете у реки, вместо того чтобы выполнять свои обязанности!

Побледнев, «мышка» пробормотала что-то про жаркий день и юркнула в кусты. Александра устало приложила ладонь ко лбу и, не оборачиваясь, довольно громко сказала:

— Господин прапорщик, мне необходимо срочно поговорить с вами!

Медведев немедля перекинул поводья своего коня Мясникову, вышел из воды и, накинув мундир и брюки прямо на мокрое исподнее, подошел к Саше, дыша прохладой:

— Что-то случилось, мадемуазель Пешкова?

— Госпожа Снипперс видела нас вчера на заливе, — со вздохом призналась Александра, — сегодня она пыталась меня шантажировать. Угрожала, что расскажет ее светлости о том, что я в обнаженном виде обнималась с мужчиной.

Медведев пристально посмотрел на девушку, должно быть, удивляясь ее спокойствию.

— Герцогиня может и не поверить словам этой дамы, — продолжила Саша, продолжая потирать гудящий висок, — но у госпожи Снипперс такие устремления и характер, что я уверена — она уже сегодня начнет распускать слухи и сплетни обо мне, и такие, что ее светлости трудно будет их проигнорировать.

Прапорщик стоял молча, покачиваясь с пятки на носок. Лицо оставалось невозмутимым, мундир прекрасно облегал широкие плечи, и только отсутствие шейного платка выдавало его небрежное отношение к форме в данный момент.

— Понимаю, что вам не хочется ввязываться в женские дрязги, но в данной ситуации может пострадать и ваше имя, — продолжила Саша весьма вежливым тоном, хотя больше всего ей хотелось постучать Медведеву по лбу и спросить, как он будет вытаскивать ее из ситуации, в которую сам же и втравил? Ну поплакала бы девица в море, потом привела бы себя в порядок и вернулась «на дачу» вовремя. А так…

Приличных вариантов было немного — объявить о грядущей свадьбе и жениться на Александре. Объявить о грядущей свадьбе и жениться на ком-то другом, оставив «безутешную девицу» вкладывать силы и время в школу. Или идти каяться к Терезии Борисовне и просить удалить из школы источник сплетен. Куда-нибудь подальше. Например — замуж.

Еще раз качнувшись с пятки на носок, Медведев наконец разлепил губы:

— Я понял, мадемуазель Пешкова. Не волнуйтесь, я все улажу. Сегодня же. Пока просто игнорируйте эту даму!

Саша кивнула, вздохнула и двинулась вдоль берега назад к деревеньке. Мужчина сказал, что сделает — пусть делает. Женщина же пока проконтролирует источник слухов. И слегка их поправит!

Стоило Александре скрыться, как прапорщик развернулся и тяжелым шагом двинулся к притихшим офицерам:

— Господа! Я прошу вас вернуться в лагерь и присмотреть за детьми и женщинами. Я вынужден отлучиться по важному делу!

Подчиненные молча козырнули.

Медведев отыскал висящий на ветке шейный платок, тщательно его повязал, вскочил на коня и, забыв про седло, помчался в сторону дачи герцогов Ольденбургских.

Ему предстоял непростой разговор.

Петр Георгиевич Ольденбургский очень любил проводить лето на даче.

Семья приезжала на Каменный остров в мае и уезжала в сентябре-октябре. Дети резвились на лужайках, гости охотно веселились и пили чай в круглой ротонде, украшенной фризом с растительным орнаментом.

Когда Петр Георгиевич только выкупил дачу у князя Долгорукова, ему казалось, что аккуратного квадратного дома в классическом стиле для семьи хватит. Но дети рождались, гости собирались, потом к привычным балам и приемам добавились благотворительные — так что пришлось приглашать архитекторов и расширять дом, пристраивать флигели, добавлять количество комнат, расширять хозяйственные пристройки. Еще бы — благотворительные проекты четы Ольденбургских множились, а вместе с ними возрастала необходимость в гостевых спальнях, способных вместить сорок выпускников училища правоведения, да еще вместе с преподавателями!

Но эти хлопоты приходились на июнь.

В июле, когда начинались дожди, а солнце жарило с особенной силой гости приезжали на купания. Герцогиня устраивала долгие чаепития в беседках и на скамьях у самой воды. К августу поток посетителей редел, поэтому Петр Георгиевич сразу заметил всадника, едущего к даче во весь опор.

Взволновался, подумал, что это императорский курьер, но слишком крупной была фигура, а когда взметнулись собранные в «хвост» темные волосы, герцог с облегчением узнал личного адъютанта для особых поручений, приставленного к герцогине. Кажется Терезия перевела его присматривать за школой благородных девиц? Неужели там что-то случилось?

Вот так и получилось, что прапорщика Медведева на крыльце встречал сам хозяин дома. Ефим Александрович спешился, коротко поклонился и сказал слегка сдавленным от тяжелого дыхания голосом:

— Петр Георгиевич, я к вам по важному делу. Очень прошу о приватном разговоре!

Герцог медленно кивнул.

Адъютант обратился к нему по имени-отчеству, значит дело частное, неслужебное и не государственное. Однако его заполошный вид и тяжелое пламя, пляшущее в глазах не оставляли сомнений — дело срочное и важное. Во всяком случае для прапорщика Медведева.

— Прошу в мой кабинет, — официальным тоном сказал Петр Георгиевич, и тут же переключился на выскочившего на крыльцо слугу: — подай голубчик в кабинет кофе и коньячку чуть-чуть. Да распорядись, чтобы к напиткам закуску не забыли!

Слуга поклонился и умчался.

В негласной табели о рангах Медведев немедля поднялся на недосягаемую высоту. Хозяин дома сам распорядился подать в кабинет не только кофе, но и коньяк и закуски! Значит принимает кого-то важного! Простых посетителей не угощали совсем, либо приглашали выпить чаю после разговора. Нужного человека могли угостить кофе, близкого — коньяком, но все сразу?

Слуга помчался на кухню, по пути уже размышляя, с кем он поделиться новостью — какого-то прапорщика принимают как цесаревича!

Медведев проследовал за хозяином дома в кабинет и остановился напряженно выпрямив спину. Он бывал в этом кабинете по долгу службы не раз, но впервые пришел по личному делу.

— Ваша светлость, герцогиня отрядила меня присматривать за ее детищем — школой благородных девиц. Точнее за директрисой, Александрой Пешковой…

— Я в курсе, прапорщик, — благожелательно сказал Петр Георгиевич, — присаживайтесь, не тянитесь. Рассказывайте, что случилось.

Медведев сел так, словно стул был хрустальным, и продолжил. Коротко изложил интерес Особого отдела к Александре, потом перешел на сплетню:

— Мадемуазель стало плохо, и я помог ей выйти из воды. Это заметила одна из преподавательниц. Весьма… несдержанная особа, обожающая сплетничать. Боюсь если не принять мер, к следующему утру репутация мадемуазель Пешковой рухнет, а вместе с ней рухнет и задумка ее светлости. Сейчас школа буквально держится на знаниях и умениях мадемуазель. И главное — дети ей доверяют, а вы сами знаете, как трудно заслужить доверие магически одаренных детей, которые получили от судьбы жестокие уроки сиротства.

Петр Георгиевич кивнул. С тысяча восемьсот тридцать пятого года он служил попечителем училища правоведения, и насмотрелся на сирот и полусирот из мелких дворянских родов.

Чего только не случалось в казарме — от пожаров и наводнений, до дебошей и магических взрывов. Герцогу пришлось приложить немало усилий, чтобы ученики доверились ему, позволили помогать в некоторых ситуациях, и в итоге полюбили своего попечителя и очень ценили возможность побывать на выпускном балу именно на даче Ольденбургских.

— Я мог бы заткнуть рты сплетникам, — сжал губы Медведев, — сделав мадемуазель предложение, но вы же знаете, какой договор я подписал.

Герцог медленно кивнул.

Он, как и жена внимательно относился к своему окружению. Случалось конечно принимать в ближний круг вертопрахов по рекомендации кого-то из близких знакомых и родных, но такие люди вскоре сами уходили, разочарованные тем, что работы в ближнем кругу герцогской четы было много, а привилегий, дурного кутежа или наград — мало.

Так что Петр Георгиевич отлично знал историю «прапорщика», вернее полковника Медведева.

Младший сын старинной семьи — в меру родовитой, верно служащей Короне не одно столетие. Чаще всего Медведевы были полковниками, иногда поднимаясь до генералов. Война и заграничные походы позволили отцу Ефима Александровича хорошо себя зарекомендовать и получить генеральский чин. Он вернулся домой с честью, славой и… довольно тяжелым ранением. Дослужил сколько мог и вышел в отставку с сохранением некоторых привилегий и генеральской пенсией.

Супруга, как бывшая фрейлина императрицы бывала при дворе, получала подарки к праздникам и кое-какой доход от поместья, данного в приданое, однако для столичной семьи дохода не хватало, так что еще довольно молодой генерал уехал в поместье Медведково, и занялся хозяйством. Не так успешно, как артиллерией, но на жизнь семье хватало.

Его сыновья, начавшие службу в армии уже после завершения войны с Наполеоном двигались по карьерной лестнице. К тысяча восемьсот двадцатому году старший, Адриан, не только успел выслужить приличное звание, но и жениться, а потом случилась стычка в Эривани и старший сын — любимец и красавец Адриан Александрович — погиб. Среднего унесло магическое поветрие. Третьего сбросила лошадь, сломав шею.

Генерал как-то разом постарел, погрузнел, стал реже выходить из кабинета и вообще почти забросил дела, переложив их на плечи супруги.

Вдова Адриана Медведева в поместье сидеть не пожелала — через год вышла в свет, помня о том, что их единственному сыну Константину понадобятся светские связи, да и жену для будущего офицера лучше присматривать заранее.

Ефим Александрович, сам только-только поступивший на службу в гвардию сопровождал невестку на приемах, поддерживая ее в желании укрепить светские связи и даже поступить на службу к одной из великих княгинь в качестве фрейлины или чтицы.

К сожалению, совсем еще молодая Наталия Борисовна Медведева невольно привлекла много внимания к своей персоне. Высокая и статная красавица, уже имеющая магически одаренного сына, и солидную «вдовью часть» стала приманкой для легкомысленных типов, желающих не то закрутить светский романчик, не то добиться популярности, одолев неуступчивость «суровой вдовы».

Обычно таким хлыщам хватало сурового взгляда Ефима, но долго так продолжаться не могло. На званом вечере в доме Олсуфьевых отставной капитан Валевский в подпитии отпустил весьма двусмысленный комплимент в адрес молодой вдовы, оценив ее фигуру, и «плодовитость».

Ефим резко осадил болтуна, но обиженного поляка понесло — он ответил откровенным оскорблением, заявив, что младший Медведев явно не просто так защищает родственницу. Наверняка имеет с этого некие преференции… постельные! Чем же еще заниматься молодой вдовушке с деверем?

Ефим Александрович взьярился и на месте вызвал Валевского на дуэль. Тому дворянская честь и польская спесь не позволили отступить и принести извинения.

Дамы ахали и падали в обморок, Наталия Борисовна сжимала кулачки, сдерживая свою магию, но ничего изменить они были не в силах. Для офицера отказаться от дуэли значило покрыть себя несмываемым позором, а между тем дуэли — особенно магические были в то время строго-настрого запрещены императорским указом. Слишком много молодых дворян и офицеров гибло от лихости и глупости.

Тем не менее вызов был дан и принят.

Дуэль состоялась на рассвете, в глубокой тайне, в тихом уединенном месте — на Волковом поле, расположенном между Волковским кладбищем и магическими полигонами Особого отделения. Присутствовали секунданты, доктор и пара польских офицеров, из недавно расквартированного в Гатчине егерского полка.

Медведев убил Валевского, зная, что наказание его не минует. Не смотря на попытку сохранить секрет начальство узнало о дуэли и гибели офицера. Для начала Ефима Александровича посадили на гауптвахту, потом состоялся суд. Виновного понизили в должности, перевели ко двору герцога Ольденбургского и словно бы забыли в «вечных прапорщиках».

С такой репутацией Ефим Александрович не мог жениться на ровне — любой папенька немедля бы узнал о дуэли, убийстве и «метке» на карьере.

Дочери высокопоставленных офицеров безбожно этим пользовались — флиртовали с несчастным прапорщиком на балах, зная, что он никогда не осмелится сделать им предложение.

В общем Медведев стал в свете и офицерской среде этаким отрицательным примером того, к чему приводят дуэли. С одной стороны честь семьи конечно отстоял, другой — превратился в «вечного прапорщика» на побегушках у герцогини.

Мало кто знал, что на самом деле перед дуэлью Ефим Александрович получил от Особого отдела особое же предложение.

За убийство польского шпиона, провокатора и тайного агента бунтовщиков его семья получит все, что ей требуется. А сам Медведев станет «огородным пугалом» и… тайным агентом Особого отдела.

Оставшись по сути единственным дееспособным мужчиной в семье, Ефим Александрович взвесил все… и согласился. Дуэли все равно быть, честь он отстоит, а вот результат этой дуэли должен быть таким, чтобы ему не стыдно было смотреть в лицо родным.

Пистолет будущий «вечный прапорщик» заряжал с твердой уверенностью, что даже его смерть принесет родным пользу. Был готов умереть, но… победил.

Потом было то, о чем до сих пор вспоминать не хотелось — гауптвахта, сочувствие на лицах товарищей из полка, разжалование, вжатые в плечи головы бывших «друзей»…

Зато Наталья Борисовна вскоре пристроила сына в кадетский корпус, а сама приняла должность статс-дамы при дворе великой княгини.

Отца-генерала в отставке пригласили преподавать тактику в тот же самый корпус, и потерявший почти всех детей старик вновь обрел выправку и желание жить.

Матушка с радостью покинула наскучившее поместье и окунулась в светскую жизнь, ведь ей вдруг перепало небольшое наследство от дальней родственницы.

В общем вся семья была пристроена, а расплачивался за это Ефим Александрович. Уже почти пятнадцать лет расплачивался!

— Вы все знаете, ваша светлость, — еще раз выдохнул Медведев, глядя на генерала мрачно и одновременно торжественно. — Поэтому я прошу вас, ваша светлость, пойти навстречу обстоятельствам и просить мое начальство дозволить объявить о помолвке… Хотя бы фиктивно. Чтобы сберечь репутацию мадемуазель Пешковой!

Возле домиков Александра замедлила шаг, обдумывая, как поступить. Прямой разговор с госпожой Снипперс не поможет — та уже наточила зубы и… Вот это было как удар под дых! Учительница рукоделия, возбужденно сверкая глазами, шептала что-то на ухо горничной Софи Трубецкой!

Александра едва сдержалась от гневного крика! Эта камеристка уже доставила ей немало неприятностей, нашептывая девочке на ухо разные неприятные вещи, от которых Софи сначала плакала, потом стала замыкаться в себе.

Это заметила классная дама младшей группы — Колобкова, и пришла на разговор к директрисе. Саша тогда своей волей отстранила горничную от подопечной и перевела под неустанный присмотр Авдотьи Павловны.

Впрочем, в сдержанности Александры обнаружился большой плюс — дамочки сплетничали под навесом, и мадемуазель не видели. Саша же видела и слышала их хорошо.

Слушала и удивлялась.

Не зря говорят, что свой свояка видит издалека — две сплетницы нашли друг друга, и теперь одна жаловалась другой на директрису, а вторая убеждала ее написать жалобу герцогине и «кому повыше», ведь «сам государь-император» не оставит несчастных, затурканных злой «мамзелью» дамочек и спасет их от «произвола и бесстыдной наглости».

Александру же заинтересовал другой вопрос — что в связи с грядущими жалобами и обвинениями делать ей? Подать жалобу раньше? Просить об увольнении этих двух? Или… Мадемуазель Пешкова коварно усмехнулась. Был в ее первой жизни прием, которым опытные «старички» ставили на место зарвавшихся «новичков». Простое следование уставу! До последней буквы!

Обойдя навес с другой стороны, Александра отыскала Авдотью Павловну и Генриетту Карловну. Обрисовала им ситуацию и попросила содействия.

Обе вдовы за свои места держались зубами — ничего особенного Александра с них не требовала, и пусть была строга, но справедлива. А придет новая директриса — оставит ли при себе тех, кто служил до нее? Вряд ли. Свои близкие знакомые для хлебных должностей найдутся. Так что женщины Александру поддержали, а жалобу все равно посоветовали составить.

— И офицеры пусть подпишут, — добавила Курочкина, — им веры больше, чем прислуге, в любом случае! А бумага лишней не будет никогда!

Саша вздохнула, признавая правоту опытной в таких делах чиновницы, и взялась за перо.

Для начала она составила жалобу герцогине на неприличное поведение госпожи Снипперс. Расписала все в красках — и сплетни, и реальную ситуацию, и попытку дамочки подсматривать за офицерами. Добавила про дурной моральный пример и то, что девочкам рано учиться сплетничать, а такой педагог, несомненно, допускает в своей речи намеки, ненужные детям.

Потом мадемуазель Пешкова написала его величеству обычный отчет об успехах Софи, добавив в конце жалобу на горничную с уверениями, что девочка сама прекрасно справляется со всеми делами, а классные дамы и подруги ей помогают в случае необходимости. Если уж личная прислуга так необходима мадемуазель Трубецкой, может, его величество позволит выбрать на эту роль русскую девицу из работниц школы? Чтобы мадемуазель Трубецкая быстрее освоила русский язык?

Закончив письма, Саша пригласила офицеров к столу и коротко, негромко изложила ситуацию:

— Я не имею права вам ничего приказать, господа, и даже просить подтвердить недостойное поведение госпожи Снипперс не стану. Я обрисовала вам ситуацию, которая может привести к моему увольнению по надуманному поводу, а еще пострадает репутация прапорщика Медведева. Я этого не хочу. Поэтому прошу вас стать более внимательными и осторожными. А еще… не вмешиваться, когда вам покажется, что госпожу Снипперс обижают.

Вот тут оба офицера вскинулись, но Александра их успокоила:

— Маленький урок жизни по уставу, только и всего. В конце концов, у нас магическая школа с уставом и правилами поведения, заверенными министерством образования и ее сиятельством герцогиней Ольденбургской.

Ухмылки на лицах мужчин стали слегка злорадными. Кажется, им тоже в свое время перепал урок «жизни по уставу», так что возражать они не стали.

А дальше всех пригласили на обед, и уже за столом Александра мягко напомнила:

— Госпожа Снипперс, вы, как знаток устава нашей школы, должны помнить, что ваше место за столом учениц, сегодня вы дежурная дама.

Преподавательница рукоделия поморщилась, но пересела. Дежурным приходилось есть вместе с детьми то, что подавали детям. За взрослым же столом подавали чай покрепче, добавляли кое-какие закуски и немного другой набор сладостей к чаю.

— Фройляйн, — Александра окликнула горничную Трубецкой, — а ваше место на кухне. Вы горничная, а не барышня!

Камеристка попой почуяла, что директрисе лучше не возражать, и скоренько убралась на кухню.

Дежурной даме пришлось прочитать молитву, после чего все сели и взялись за ложки. Густой грибной суп с картофелем, забеленный сметаной, понравился всем. Вторым блюдом подали перепелов, которых местные мальчишки наловили в поле. Птички были крохотные и потребовали от кухарки и ее помощниц изрядной возни, зато каждая воспитанница получила по целой птичке и урок по ощипыванию дичи. На сладкое вновь подали малиновый кисель, но недовольных не нашлось — все ели с аппетитом.

После трапезы дети разошлись — младшие дремать под сказку на телегах, старшие заниматься магией, языками и рукоделием. Служанки занялись посудой, кухарка гремела котелками на кухне, экономка усадила горничную мадемуазель Софи перебирать перышки перепелок для подушек, причем у всех на виду.

Немка попыталась отказаться от работы под предлогом ухода за гардеробом мадемуазель, но Авдотья Павловна картинно удивилась:

— За каким гардеробом? Мадемуазель Трубецкая сама стирает и пришивает себе воротничок и манжеты. Остальное стирают прачки. Мадемуазель сама в состоянии одеться и прибрать волосы. И неужели прислуга будет отдыхать, когда ее госпожа работает? Вот ведь мадемуазель Софи аккуратно подшивает для себя фартук, слушая легенду на французском.

Горничная зыркнула недобро, но все же села, куда сказали, и занялась делом.

Авдотья Павловна строго покачала головой и принялась объяснять девочкам, что работа эта легкая, и не следует ее давать ленивой прислуге. Лучше пожилым, опытным женщинам, таким как горничная мадемуазель Трубецкой, ведь перышки нельзя просто ссыпать с мешковины в наволочку — сначала перо следует перебрать, просушить, а крупные перья — обрезать от дудок и только потом укладывать и зашивать чистое перо в тиковую наволочку.****

Александра тоже не теряла времени — подозвала госпожу Снипперс, и напомнила ей, что по уставу дежурная дама не отдыхает днем в тени, а идет с детьми и фельдшером на сбор трав. Сегодня вот собирают крапиву, мох для перевязок и брусничный лист.

— Вечером жду ваш отчет, госпожа Снипперс!

Преподавательницу перекосило и она посмела возразить:

— Вы не требуете отчета от госпожи Колобковой!

— Госпожа Колобкова не является таким тонким знатоком школьного устава, как вы, госпожа Снипперс, — мягким тоном ответила ей Александра. — Вы же позволяете себе делать замечания директору, значит разбираетесь в школьной документации лучше меня и готовы жить по букве устава. Докажите, что вы способны исполнять то, что требуете от других!

Сплетница только беззвучно открывала рот, не зная, как возразить, и Саша ее добила:

— Ступайте, госпожа Снипперс, и помните, что отныне вы являетесь образцом для всей школы! Глядя на вас все пансионерки и преподаватели будут учиться жить по уставу школы. Я уже попросила ее светлость возложить на вас эту непростую, но почетную ношу!

Преподавательница рукоделия ушла на полусогнутых, и ее проводили взглядами абсолютно все!

Поручик Медведев вернулся на школьную дачу к ужину.

Молчаливый, задумчивый, но как всегда собранный и уверенный. Саша не позволила себе ни одного лишнего взгляда — лишь коротко кивнула и объявила:

— Мадемуазель, после ужина занятия магией! Делимся на группы, как обычно, по специализации. Акилина, ты со мной!

Дети оживились и с охотой занялись вечерними упражнениями магией и спортом. Преподаватели лишних вопросов не задавали, а вот офицеры на прапорщика поглядывали вопросительно и ждали, когда он поделится новостями. Однако Медведев молчал.

Потом было обязательное купание — пот после магических и физических усилий нужно смыть, надеть перед сном чистое белье, выпить воды и почистить зубы — за этим Александра следила самым строгим образом.

Потом был вечерний чай свободных преподавателей под навесом и разговоры о служебных делах. Только когда все воспитанницы были уложены в доме — в середине августа ночи стали прохладными, — классные дамы дочитали вечерние сказки, а слуги уснули на сеновале, Александра погасила лампу, которая стояла на столе в отведенной ей каморке, стянула на груди концы большой теплой шали и осторожно спустилась к заливу.

Медведев ждал ее на тропинке.

Шагнул вперед — высокий, крепкий, пахнущий морем и ветром. Взял за руку, потянул под прикрытие крупных валунов, грудой сваленных на берег неведомым великаном, и уже там, когда шум ветра и шелест волн стих, допустил невероятную вольность — прижал дрожащую Александру к себе и прошептал на ухо:

— Я подал прошение о браке!

Саша вздрогнула и переспросила с ноткой недоумения:

— Прошение о браке?

Медведев на секунду набычился, потом тряхнул головой:

— Простите, мадемуазель, я забываю, что вы можете не знать…

Александра сдержалась, чтобы не фыркнуть.

На самом деле прапорщик попытался мягко обойти тот момент, что мадемуазель Пешкова пусть и дворянка, но далека от знания светских правил и условностей. Саша это понимала, но все равно хотелось как-то обозначить собственное равнодушие к тому, что ее на самом деле зацепило.

— Офицер на действительной службе не имеет права жениться до двадцати четырех лет, — начал спокойным тоном объяснять прапорщик, — после двадцати четырех лет для заключения брака нужно разрешение командира, одобрение совета офицеров его полка и… депозит в размере пяти тысяч рублей.

Александра поперхнулась.

— Пять тысяч? — переспросила она.

— Да, эти деньги помещаются в государственный банк, и в случае гибели офицера именно из них вдове и детям выплачивается пенсия.

— А если офицер остался жив и ушел в отставку? — полюбопытствовала Саша.

— Он может передать депозит сыну или дочери или забрать его для покупки поместья, — пожал плечами Медведев.

Девушка тихонько хмыкнула:

— Значит, один депозит может служить сразу нескольким поколениям офицеров?

— Может, — серьезно ответил прапорщик, — но я откладывал сам.

Александра уважительно кивнула. Она не знала, сколько получает прапорщик, даже такой, фальшивый, но с ее собственного жалованья она бы не накопила пять тысяч никогда!

— Петр Георгиевич обещал мне помочь с разрешением от командира, — продолжил Медведев, — как только мы объявим о помолвке, сплетни затихнут…

— Что? — Саша подпрыгнула. — О какой помолвке?

Медведев посмотрел на нее недоуменно:

— О нашей, мадемуазель Пешкова. Я невольно стал причиной гнусных сплетен и должен загладить свою вину. Помолвка заткнет всем рты.

Александра туже стянула на груди концы шали:

— Господин прапорщик, — сказала она звенящим шепотом, — во-первых, я не нуждаюсь в вашей жертве! Не спорьте, я знаю, что брак со мной для состоятельного и знатного мужчины — жертва! Во-вторых, — тут Саша попыталась облечь в слова обуревающую ее и Шурочку бурю чувств и при этом не оскорбить достойного мужчину, который, как умел — неуклюже, по-медвежьи — пытался ей помочь. Но с губ почему-то слетело: — Вы еще не сделали мне предложения!

Медведев застыл. Александра застыла. Потом развернулась и, пользуясь замешательством офицера, сбежала. Просто сбежала, как девчонка с неудавшегося свидания.

Выровняла дыхание далеко от пляжа. Успокоилась, бесшумно пробралась в свою каморку, упала на кровать, уткнулась в подушку и… засмеялась.

Надо же было так ошеломить отважного прапорщика! Боевой офицер, красавец и маг выглядел растерянным мальчишкой, услышав ее слова! Но разве она не права?

Сладко потянувшись, Александра неохотно поднялась, скинула одежду и забралась под одеяло. Спать! И завтра честно и уверенно смотреть Медведеву в глаза! Никакой помолвки! Это совершенно лишнее!

Утром Александра долго умывалась над тазом, пыталась рассмотреть свое лицо в крохотном карманном зеркальце, потом фыркнула, уложила волосы в привычный высокий пучок и вышла на крыльцо — встречать рассвет.

«Дача» еще дремала.

Кухарка под навесом, зевая, на кухне складывала в печку дрова. Такая же зевающая горничная плела косу, собираясь идти за водой для умывания. Преподаватели, из тех, что тоже получили свои каморки, еще не встали, пансионерки ловили самые сладкие утренние сны, в общем, уютное тихое время, когда директриса может тихо обойти свои владения, наметить план на день или… угодить в крепкие объятия за стогом сена.

— Прапорщик! — Александра удержала колено, которое уже летело в точку назначения.

— Прошу прощения, мадемуазель, — Медведев как-то особенно пристально посмотрел на ее юбки.

Наверное, представил, как ему могло прилететь, ведь острый локоть в живот Саша воткнуть успела.

Александра выпрямилась, выровняла дыхание и посмотрела на мужчину самым строгим взглядом из своего арсенала:

— Что вы хотели, господин прапорщик?

— Самую малость, — как-то невесело усмехнулся офицер и… опустился на одно колено: — Александра Николаевна, я признаю свою ошибку, стремясь загладить свою вину, я поспешил и был невнимательным, поэтому смиренно прошу меня простить.

Глаза Саши открылись так широко, что даже кожа на висках натянулась.

— Встаньте, господин Медведев, — попросила она, — если нас увидят, урон моей репутации станет еще больше!

Прапорщик встал, но не замолчал:

— Я готов сегодня же просить вашей руки у Терезии Борисовны и уже поставил в известность о своих планах Петра Георгиевича, позабыв о том, что вы сами решаете свою судьбу.

Вот тут Александра взглянула на мужчину благосклоннее.

Пока она сладко сопела в подушку, Шурочка ей весь мозг изнутри проела, подкидывая через сон информацию о дворянских браках.

В традиционной дворянской семье девицу о намерении жениться уведомляли в последнюю очередь.

Сначала молодой человек обращался к своим родителям, чтобы они имели возможность оценить семью будущей невестки и посчитать выгоду такого союза. Если собственные родители одобряли, мужчина шел разговаривать с родителями невесты или с опекунами.

По закону девица до двадцати одного года нуждалась в разрешении опекуна на любые действия — от поступления в монастырь до замужества. Так что сначала следовало получить согласие родителей, а уж потом приступать к барышне с вопросами. При этом барышня могла и отказать, а родители — нет. Слово самой невесты имело вес только после двадцати одного года.

Но Шурочка сирота, старше двадцати одного и не имеет обязательного опекуна. Зато служит в благотворительной школе герцогине Ольденбургской, значит, прапорщику следовало говорить о браке с покровительницей школы или с Петром Георгиевичем. Однако Александра могла отказать Медведеву, несмотря на одобрение брака покровителями.

Конечно, в таком случае ей пришлось бы покинуть и школу, дабы не провоцировать сплетни. Да еще без рекомендаций. А может быть, и нет. Ведь одобрение брака не значит принуждение к нему. В общем, тут все зависело от реакции покровителей.

— Я рада, что вы признали свою ошибку, господин прапорщик, — ровным тоном сказала Александра, хотя сердце колотилось где-то в горле. — А вот насчет вашего предложения руки и сердца мне есть что сказать. Пройдемтесь? На ходу мне легче думать и говорить.

Медведев с готовностью предложил руку, и они неторопливо двинулись по тропинке к заливу.

— Вы рассказали мне о депозите, о разрешении командира и дозволении опекунов. Кроме того, насколько я знаю, требуются выписки из метрических книг, выписки из родословных книг и оглашение в той церкви, которую посещает невеста. Но это детали. Меня, господин прапорщик, волнуют другие вещи.

Тут Александра сделала паузу и пристально посмотрела на своего спутника. Он шел спокойно и уверенно и слушал.

— Я совсем недавно получила место директрисы благотворительной школы и не собираюсь оставлять это место. Знаю, что обычно девушки, выходя замуж, оставляют службу, становясь женами и матерями, но… эти дети отчаянно важны для меня, Ефим Александрович. Мне важно знать, как живут эти девочки, чему учатся, как готовятся к будущей взрослой жизни. Пока я не выстроила систему обучения, которая сможет работать без меня, я не уйду.

Медведев свел темные брови, но возражать не стал.

— Второй важный вопрос — место проживания и финансы. У меня нет приданого. Нет дома, который я могу назвать своим. Служебная квартира — все, на что я могу рассчитывать. Не знаю, как обстоят дела у вас, Ефим Александрович, не интересовалась, но согласитесь, прежде чем идти в храм за божьим благословением, следует решить, как, где и на что мы будем жить.

Тут Саша снова взглянула на офицера и немного жестко продолжила:

— Вам может показаться, что я веду себя как купеческая дочь, подсчитывая убытки и выгоду от возможного союза с вами, но правда в том, что я не верю в его реальность. Кто вы, и кто я?

Прапорщик поднял голову, чтобы что-то сказать, но Александра жестом его остановила:

— Господин офицер, поймите меня правильно — я уже несколько лет жила самостоятельно, без казенной квартиры и помощи родителей. Копила на дрова к зиме или на новую юбку, пила копорский чай и грызла в пост сухари, чтобы сэкономить деньги на новые ботинки. Сейчас милостью Терезии Борисовны я имею приличную квартиру со всем необходимым, ежедневный стол и жалованье, которого хватает на платья и ботинки без экономии на рационе. Я не хочу терять эту часть своей жизни или менять ее на серый угол гарнизонной казармы из-за сплетен и чужой лжи. Для меня любой союз с мужчиной — это риск. Смертельный риск.

Медведев непонимающе вскинул длинные темные ресницы, Александра покачала головой, понимая, что ей снова придется объяснять риски для женщины, стараясь не задевать опасность беременности и родов:

— Выйдя замуж, я должна полностью довериться мужчине. Но какой он на самом деле, я не узнаю ни за год, ни за два. Любой человек показывает себя с лучшей стороны, когда заводит новые знакомства или желает понравиться.

— Я понимаю это, мадемуазель, — кивнул прапорщик, — но неужели вы считаете меня… плохим человеком?

— Ефим Александрович, — вздохнула Саша, — давайте я вам объясню на примере моего отца… Он был прекрасным педагогом. Настолько замечательным, что его пригласили обучать великого князя и его сестру. Между тем моим воспитанием он не занимался — не хватало времени. Меня учила и воспитывала матушка, пока была жива. А после ее смерти у папеньки проявился порок, который в моих глазах стер и его заботу, и любовь, и прежние добрые воспоминания. Потому что, погружаясь в игру, он не помнил обо мне, своей единственной дочери, а жаждал лишь денег, чтобы поставить на кон и снова хлебнуть пьянящего вина азарта и бесшабашности. Все, что он получал, он спускал, не скопив для меня ни рубля. Более того — отец занимал деньги у меня, из моего скудного жалованья, угрожая отозвать разрешение на работу, если я не пришлю ему хоть немного!

Медведев, кажется, оторопел от таких откровений. Шел молча, но шаг стал жестким, а брови чуть не сошлись на переносице в одну линию.

— Поэтому я никогда не стану женой мужчины, которого не узнаю — хотя бы в течение года или двух. Пока не увижу его обиженным, злым, больным и пьяным!

— Что? Мадемуазель! — возмутился прапорщик. — Зачем вам видеть меня в… непотребном виде?

— Затем, что в такие моменты человек раскрывается. Всплывает все то, что он сам прячет в себе — даже от самого себя, — небрежно пожала плечами Александра.

На самом деле внутри у нее метались два волка — Саша и Шурочка. Одна кричала: «Ты с ума сошла! Немедля извинись, потупив глазки, и сообщи мужчине, что ты его недостойна. Может быть, он проявит милосердие и не оттолкнет тебя?».

Вторая мрачно усмехалась, представляя, как сбитый с толку прапорщик убегает через кусты, испугавшись странного поведения и требований «невесты».

— Я… наверное, способен понять вас, Александра Николаевна, — остановился Медведев, уставившись на тихо шелестящие волны, — ваш накопившийся страх перед нищетой, ваш ужас от осознания, что мир несовершенен… Поэтому предлагаю вам время, чтобы лучше узнать друг друга…

Тут прапорщик сделал паузу, Александра подняла голову, радуясь тому, что ее отказ понят и принят.

— Я буду просить у ваших покровителей помолвку сроком на год. Думаю, этого времени будет достаточно, чтобы вы лучше узнали меня и мои обстоятельства, наладили систему обучения в школе и уверились в том, что я достоин вашего внимания и ваших чувств.

Саша хотела возразить, но Медведев взял ее за руку, поднес к губам, прижался, а потом выпрямился и громко сказал:

— Господа, дамы, прошу вас быть свидетелями — мадемуазель Пешкова согласилась стать моей женой!

Александра развернулась и увидела, что буквально в десяти шагах от них стоят вахмистр и подпрапорщик, а рядом с ними — разгневанная госпожа Снипперс и абсолютно растерянная чиновница Колобкова.

Саша открыла рот, закрыла, потом сглотнула сухим горлом и сказала:

— Благодарю за понимание, поручик! Думаю, теперь, когда вы сделали помолвку неизбежной, мы можем вернуться в школу!

— Я не хотел дурной публичности, Александра Николаевна, — сказал Медведев, ловя ее ускользающий взгляд, — просто воспользовался моментом. Госпожа Снипперс явно желала растоптать вашу репутацию окончательно.

Александра только поджала губы, ругая себя в голове на все лады. Надо ж было додуматься выйти на разговор с мужчиной на берег! Мало того, что их видно издалека, так еще эта дамочка втянула в историю всех, до кого дотянулась! Офицеры отводят глаза, Мария Ивановна мнет в пальцах платок, и только сплетница, не успевшая ощутить всю тяжесть «жизни по уставу», выглядит ошеломленной и обескураженной. Что ж, поделом ей!

Александра вынула часики, висящие в специальном кармашке на поясе, взглянула на них и удивленно подняла брови:

— Дамы, а почему вы здесь? Пора будить воспитанниц!

Колобкова немедля развернулась со словами:

— Уже иду, Александра Николаевна! Госпожа Снипперс пригласила меня на прогулку, сказала, что на берег выбросило изрядное количество дров, и нельзя ли попросить господ офицеров оценить эту груду, чтобы послать после денщиков перетаскать дрова к печи!

Саша хмуро взглянула на сплетницу и строгим тоном произнесла:

— Госпожа Снипперс, вы все еще тут? Ставлю вам на вид! Вы должны быть рядом с детьми, ведь вы сегодня дежурная дама! И потом, что за небрежность в одежде?

С этими словами Александра картинно поморщилась и кивнула на слегка сбившийся из-за спешки воротничок.

— Господа офицеры могут подумать, что в нашей школе не соблюдают устав, раз его хранительница позволяет себе выходить из комнаты в таком виде!

Всей своей интонацией Саша передавала ужас от ситуации, так что пунцовая дамочка почти бежала к домикам, а вот офицеры вернуться к «барочникам» не спешили. Они с трудом сдерживали усмешку, наблюдая паническое бегство сплетницы, а потом признались:

— Простите нас, Александра Николаевна! Мы не поверили в выдумку этой дамы, но решили, что пойти с ней станет меньшим из зол.

— Я все понимаю, господа и благодарна вам за участие, — равнодушно ответила Александра, направляясь к домикам. Она словно застыла в своем желании сохранить внешние приличия, не сорваться, не устроить безобразный скандал с криками и метанием посуды. Медведев молча шел рядом не обгоняя, но и не отставая. Его молчаливое присутствие раздражало и в то же время служило для Саши опорой.

Офицеры замечая это странное единодушие быстро свернули в сторону «проверить лошадей», дамы умчались вперед, так что Александра и Ефим Александрович некоторое время шли совершенно одни.

— Я не отступлю, Александра Николаевна, — весомо бронил прапорщик, — обещаю не торопить вас и не давить, выдержу год помолвки, но потом назову вас своей!

Шурочка внутри Саши пыхнула удовольствием, а вот Александра сделала каменное лицо:

— Год, это долго, господин прапорщик, уверена, вы найдете себе лучшую партию!

Медведев упрямо наклонил голову, давая понять, что этот разговор не окончательный.

Дальше все пошло своим чередом — занятия, сбор трав, тренировки по верховой езде, владению оружием и магии.

Особой радостью для девочек стало то, что из города прибыл большой заказ Александры Николаевны на перочинные ножи.

В этом мире без такого ножичка писать было сложно — гусиные перья требовали очинки и расщепления. Стальные перышки стоили дорого, ломались, портились, поэтому учили писать все же гусиными, а металлические становились дорогим подарком к завершению младшего курса.

Вот и предложила Саша заказать для воспитанниц целую партию хороших тульских ножей с гербом школы, найдя разумного поставщика через купца Овчинникова.

Тот смекнул, что поставки будут регулярными, отыскал какого дальнего родственника, занимающегося этим делом и передал заказ ему, на весьма приятных для обоих сторон условиях. Школа получала эксклюзивные ножи с запретом повторять модель, детали и герб. Ученицы — милый и нужный аксессуар. Купец Овчинников — некоторое количество денег и славу оборотистого малого умудряющегося работать с высшей аристократией.

При том заказала Александра ножи несколько более крупные, чем было принято в этом времени, да еще складные, и с петелькой — для закрепления ножа на поясе или на шнурке, что стало дополнительным фактором интереса к такой казалось бы безделице.

Когда купец привез заветный сундучок, встречать его сбежалась вся школа. Саша торжественно вручила по ножичку каждой «мадемуазель», отдельно одарила классных дам, а потом, уже вечером увела старших детей на берег залива и сама провела занятие со старшими воспитанницами, объясняя и показывая, как можно спрятать небольшой нож в одежде, как правильно перерезать толстую веревку, куда нужно бить, если на тебя несется огромный и страшный мужчина, и как вообще нож может помочь в критической ситуации.

Офицеры, которые наблюдали за занятием прониклись.

В принципе они прекрасно знали, что такое «засапожник» — так назывался небольшой нож, который носили при себе практически все мужчины. Особенно их любили разбойники, «лихие люди», кулачные бойцы, казаки и бойцы из 'Дикой дивизии’собранной из представителей народов Кавказа.

Но засапожник был обычным ножом, пусть острым и ухоженным. Все знали, что у врага может оказаться такой нож в сапоге, учитывали этот момент в рукопашных схватках, в толпе босяков или при внезапном нападении.

А тут молодая девушка показывает детям, как можно спрятать аккуратный нож за поясом, под юбкой, за чулком, за воротником, в рукаве и в прическе! Да еще уточняет, что в Китае дамы умели сражаться длинными острыми шпильками, а в Испании дворянки прятали стилет в корсет вместо бюска — специальной жесткой пластинки для ровности осанки.

В общем господа были шокированы, особенно после того, как директриса сообщила девочкам, что будет устраиваться конкурс на лучшее сокрытие ножа, а потом на лучшее его применение на манекенах.

— Мадемуазель! — не выдержал вахмистр, — разве можно этому учить детей? Девочек?

— Господин Леман, — строго сказала Александра, — вы знаете, для чего мы готовим этих детей? Вижу догадываетесь. Так вот чем раньше они освоят эту науку, тем больше у них будет шансов выжить, выйти на пенсию и родить собственных детей. Я не хочу, чтобы эти малышки погибли на первом же задании!

Офицер потупился, и больше вопросов не задавал. Зато их задал прапорщик Медведев:

— Александра Николаевна! — сказал он, когда Саша уже собралась подниматься к домику, оставив детей резвиться под присмотром классных дам. — Откуда вы знаете о Китае?

— Читала вероятно, — отмахнулась девушка, — у нас прежде была обширная библиотека, и папенька радовался, если я тихо сидела с книгой в углу.

— Я закончил магическую школу, военное училище и несколько особых курсов, — веско сказал прапорщик, — но о том, что китайские женщины умеют сражаться шпильками узнал только от вас.

— Значит нашим девочкам нужно заказать такие шпильки, чтобы повысить шансы на выживание, — задумчиво пробормотала Александра, — и стилеты. Арбалетов будет мало!

Медведев не нашелся с ответом.

Новость о необычном уроке моментально разошлась по школе. Пансионерки хвастались друг перед другом своим умением спрятать новую «игрушку», обсуждали различные способы крепления — к поясу, к рукаву, под передник, и шепотом рассказывали младшим про боевые шпильки китайских принцесс.

Конечно госпожа Снипперс не могла оставить этот урок без своего внимания — она немедля написала письмо герцогине, и на третий день ее светлость внезапно явилась на дачу с визитом.

Поскольку предупреждения не было, ее светлость застала детей во время занятий. Несколько девочек усиленно метали свои ножички в мишень, еще двое стояли с арбалетами в руках, а остальные разминались на «полосе препятствий».

— Мадемуазель Пешкова! — в голосе Терезии Борисовны звучала сталь, — объясните мне, что здесь происходит!

— Ваша светлость! — Александра присела в реверансе, — если позволите, я дам вам объяснения в стороне от воспитанниц. Им не стоит прерывать занятия!

Герцогиня нехотя сошла с экипажа, опираясь на руку прапорщика Медведева, и не отпуская его прошла вперед, чтобы встать на том пятачке, с которого Саша обычно наблюдала за самыми опасными занятиями.

— Итак, мадемуазель, я жду объяснений! — повторила герцогиня.

— Сейчас идут занятия по общей физической подготовке и знакомство с оружием, — ровно ответила Александра, уже понимая, о чем именно спрашивает герцогиня.

— Я не об этом, — оборвала ее Терезия Борисовна, — мне доложили, что девочкам вручены ножи, словно дворовым мальчишкам, и теперь их учат тыкать друг друга этими ножами! Мадемуазель, неужели это правда?

Саша кротко вздохнула:

— Ваше сиятельство, чтобы развеять ваши сомнения, я сейчас с точностью повторю урок, который давала старшим девочкам для средней группы. Перочинные ножи для них прибыли только сегодня.

Герцогиня нахмурилась, но Александра улыбнулась:

— Вы все увидите своими глазами, и кто бы вам не докладывал, он не сможет не подтвердить, что занятия идентичны. Свидетелями мне станут господа офицеры.

Терезия Борисовна некоторое время сверлила Александру тяжелым взглядом, потом неохотно кивнула, выражая согласие. Саша тотчас подозвала к себе средний класс, и попросив подпрапорщика Мясникова донести ящик с ножами до пляжа повела детей туда. Следом как привязанные потянулись классные дамы, офицеры, денщики, и ее светлость с прапорщиком Медведевым.

— Медам, — Александра подождала пока дети встанут в кружок и начала свою речь. — Вы поступили в школу, чтобы стать не просто образованными барышнями, но юными магичками, возможно женами офицеров или чиновников. Военные дороги могут стать нелегким испытанием для слабой, болезненной женщины, поэтому мы с вами учимся здесь быстро бегать, высоко прыгать, подтягиваться на руках и балансировать на бревне.

Девочки радостно закивали. Им нравились активные занятия на свежем воздухе, к тому же в конце недели самая шустрая и ловкая обязательно получала приз — милую ленту в косу.

— Однако на дорогах до сих пор часто встречаются опасности, — понизив тон заговорила Александра, — дикие звери, завалы на дорогах и дурные люди, желающие ограбить путников. Для защиты от всего этого мужчины обычно берут в карету пистолеты, сабли, некоторые даже вооружаются ружьями и уж точно каждый храбрый офицер умеет запулить в разбойника огненный шар или кусок камня.

Девочки начали переглядываться, схватившись за руки, чтобы не дрожать от страха.

— Между тем женщина тоже должна уметь защитить себя, если защитник ее пал, или она очутилась в неприличной ситуации, — продолжала Александра. — Поэтому сегодня от лица нашей покровительницы, герцогини Ольденбургской, я как директриса школы благородных девиц вручаю вам эти ножи! На каждом из них герб нашей школы, у каждого есть удобная петелька для крепления, и шнурок! Прошу!

Раздав девочкам ножи, Саша скомандовала положить их в карман фартука, а потом продолжила лекцию:

— Во все времена женщина почитали слабейшими, нежнейшими, нуждающимися в защите существами. И во все времена были женщины, которым приходилось защищать свой дом и детей. И все же от женщин не ждут нападения, поэтому этот нож может стать вашим шансом на спасение. Он мал, незаметен, его легко спрятать в рукаве, за резинкой чулка, в прическе или под воротником платья.

Называя места для «тайников», Александра обозначала их, не задирая конечно юбки и не демонстрируя никому свои чулки.

— В далеком Китае женщины благородного рода умеют сражаться заостренными шпильками. В Испании даже инфанта носит вместо бюска стилет в прочных деревянных ножнах, так что и нам с вами не зазорно иметь при себе небольшой нож для очинки перьев, вскрывания писем или… возможного спасения от неприятностей!

Дальше директриса попросила девочек представить, где им может пригодиться нож, и практичные купеческие и чиновничьи дочки тотчас припомнили не только очинку перьев, но и подчистку бумаг, деление десерта с подругой, разрезание листов новых книг, открытие тугих шкатулок и прочее.

— Молодцы! Надеюсь вы все это запомнили, а теперь я покажу вам, как правильно перерезать веревку, если вам связали руки! — тут Саша накинула веревку на собственные запястья и показала, как нужно осторожно перепиливать ворсистые натуральные волокна. Потом офицеры вынесли набитого соломой «болвана» и на нем Александра нашла несколько болезненных точек, в которые можно просто ткнуть даже коротким и не острым ножом, после каждого приема повторяя рефреном:

— Только в случае самозащиты, если мужчина, который вас защищает лежит без сознания или погиб!

Завершая занятие, директриса снова повторила слова о том, что женщина хрупкая, нежная и трепетная, и защищать ее конечно должен мужчина, но вот защищая детей, она имеет право использовать и магию и оружие.

Девочки восторженно присели в книксенах, а герцогиня Ольденбургская сдержанно похлопала в ладоши:

— Мадемуазель Пешкова, скажите, такое занятие будет проведено для младших воспитанниц?

— Конечно, ваша светлость, — заверила ее Александра, — как только мы получим очередную партию ножей.

— Я бы хотела, чтобы на нем присутствовали мои дочери.

Александра молча присела в реверансе.

Не смотря на то, что герцогиня признала уроки с оружием допустимыми, госпожа Снипперс осталась на своем месте.

Саша где-то понимала логику ее светлости — слишком шуструю молодую директрису следовало сдерживать, и вообще присматривать за делами школы неофициально, но раздражала ее эта особа неимоверно!

Между тем девочки постепенно становились слаженным коллективом. Помогали друг другу, когда требовалось что-то закончить, чтобы скорее всем идти отдыхать или купаться, подсказывали, тренировались или повторяли уроки в свободные часы, чтобы закончить быстрее и поехать на телегах в ближайший финский городок на ярмарку.

Некоторые классные дамы и преподаватели осуждали «все эти вольности», но Александра не желала делать из девочек затворниц, боящихся мостовой или кареты.

Ей не нравилось, что слово «институтка» превратилось в обществе в нарицательное. «Кисейные барышни» — нежные, нервные, чувствительные, истеричные. Всегда на срыве, почти всегда жертвы — не так она представляла то, что хотела выковать из этих детей. Счастье, что Терезия Борисовна это поняла и не препятствовала.

В самую последнюю неделю августа на дачу прибыл подарочек от генерала Бенкендорфа — индивидуальный (и очень дорогой) комплект из сбруи, дамского седла, арбалета, шпаги и пары пистолетов. Все выполнено «под руку» Александры, с ее фамильным гербом.

Девушка не поверила своим глазам, но когда взяла в руки подсумок с вышивкой в голове сам собой всплыл текст: «Герб семьи Пешковых — Щит разделен на четыре части. В первой и четвертой червленых частях золотой трилистный крест над серебряным полумесяцем вверх. Во второй и третьей золотых частях скачущий вправо через три зеленых холма черный конь с червлеными глазами и языком. Щит увенчан дворянским коронованным шлемом. Нашлемник: два черных орлиных крыла, на каждом по золотой горящей гранате. Между крыльями вертикально серебряный с золотой рукояткой меч острием вверх. Намет: справа червленый с золотом, слева черный с золотом. »

— Генерал просил доставить это мадемуазель Александре Николаевне Пешковой! — сказал курьер, — и дополнил подарок письмом!

Саша взяла тяжелый конверт, нервным движением сломала печать, вчиталась: «Мадемуазель Пешкова, позвольте вручить вам подарок по случаю помолвки с моим подчиненным прапорщиком Медведевым. Как его непосредственный начальник я одобряю его желание остепениться, и обзавестись семьей. Смею добавить, что по моему мнению прапорщик не мог выбрать для брачного союза лучшей кандидатуры. За сим с пожеланиями благополучия генерал от кавалерии граф Бенкендорф А. Х.»

Александра тяжело вздохнула, спрятала письмо в карман, и посмотрела на стоящего чуть в стороне Медведева.

Тот слегка развел руками — мол я тут не причем. Уведомил начальство, как положено, разрешение на помолвку от покровителей будущей супруги получил.

Да-да, Петр Георгиевич сам приезжал, чтобы увериться, что столь перспективная особа не собирается немедля бросать школу. Он даже несколько раз уточнил, действительно ли Александра собирается тянуть помолвку целый год, и не рвется собирать приданое, о котором герцог тоже упомянул.

Оказывается, в императорской семье существовала давняя традиция — давать хоть небольшое приданое невестам «из ближнего круга», и пенсию тем, кто верно служил много лет. Каким-то невероятным образом Саша угодила «в ближний круг». Во всяком случае сам герцог Ольденбургский считал именно так, и просил ее не беспокоиться — мол он и герцогиня скинутся директрисе благотворительной школы на пошив платья, приданое и прочее необходимое невесте.

Разговор тот для Александры Николаевны получился тягостным, но необходимым. Она решительно заверила Петра Георгиевича в том, что школа остается ее приоритетом, и бросать службу Саша не намерена. Герцог недоверчиво хмыкнул, но настаивать на подготовке замены не стал. Просто попросил предупредить его, если Александра все же решиться выйти замуж раньше. И вот теперь подарок от Бенкендорфа!

Сундук с подарками унесли в каморку директрисы, и прапорщик тут же очутился рядом с Александрой:

— Его превосходительство сделал вам очень полезный подарок, Александра Николаевна, там на ложе арбалета пропуск на полигон. Постоянный.

Саша слушала молча. На самом деле ей давно хотелось вернуться на тот кусок скалы и доломать его в крошку, выплескивая ежедневное напряжение, и кажется кто-то предугадал ее желание.

— Передайте его превосходительству мою благодарность, — скромно сказала Александра, и тем же вечером попросила прапорщика проводить ее на полигон. Остаток скалы она разнесла в песок, и очень очень довольная вернулась в кровать. Засыпала с мыслью, что в грядущем браке может быть что-то хорошее. Например круглосуточный доступ на магический полигон!

Через несколько дней школа благородных девиц возвращалась в город.

Под холодным, почти осенним дождем тянулись телеги, укрытые парусиной. Девочки сидели нахохлившись, как воробушки, бросая последние взгляды на опустевшие домишки, на почти разобранный навес, на узкую полоску пляжа, видную между деревьев.

Александра покидала «дачу» с весьма смешанными чувствами.

С одной стороны, она выполнила свой план по оздоровлению детей — они подтянулись, ежедневные упражнения на свежем воздухе пошли на пользу — девочки окрепли. Хорошее, разнообразное питание тоже сделало свое дело — многие за лето вытянулись, и Софья Трубецкая уже не выглядела бледной лилией среди одуванчиков.

С другой стороны, эта помолвка не давала ей покоя. Медведев не требовал ничего сверх обычной вежливости — желал доброго утра, непременно кланялся, когда видел, и негромко спрашивал о самочувствии, если Александра поздно выходила к завтраку.

Маленькие букетики полевых цветов и поздних ягод сами собой появлялись на ее подоконнике. Его рука подхватывала ее на скользкой тропинке. Обязательные для всех занятия верховой ездой Саша проводила именно с прапорщиком Медведевым и больше ни с кем.

Офицеры сами, смущаясь, ей объяснили, что даже обычная прогулка с чужой невестой может стоить им карьеры — их осудит полковой совет, а портить себе жизнь из-за каприза женщины никто не желает.

В общем, как Александра ни пыталась что-то изменить, общество легко и непринужденно повесило на нее ярлычок «невеста прапорщика Медведева» и не позволяло отступать от традиций и норм поведения.

Школа встретила учениц теплом хорошо протопленных печей, тазами с горячей водой, чашками с чаем и плюшками с корицей.

Девочки оживали на глазах! Сбросив влажные юбки и чулки, натянув новые, сшитые слегка на вырост форменные платья, они сели за столы в просторной столовой и с аппетитом ели, пили и тихонько радостно гудели, празднуя возвращение в стены школы.

Саша порадовалась своей предусмотрительности и тому, что отправила экономку и кастеляншу вперед — привести помещения в порядок, нанять еще парочку горничных и… приготовить школу к новому приему детей.

Как она поняла, герцогиню буквально вынудили набрать еще один класс, узнав, что за лето в школе не умер ни один ребенок.

При этом на деньги благотворители не скупились, так что второй корпус уже поднялся ввысь, и по словам самой герцогини, только ее требование сделать его каменным задерживало строительство.

Деревянные палаты уже бы стояли, радуя глаз, но страх Терезии Борисовны перед наводнениями и пожарами требовал от владелицы школы выстроить каменные корпуса для всего — даже для маленькой школьной конюшни и каретного сарая.

Сытых, утомленных детей отправили спать, а вот преподавателей Александра пригласила на совещание.

— Простите, господа и дамы, что не отпускаю вас отдыхать после долгой дороги, но дело не терпит отлагательства! Уже завтра к нам прибудут новые пансионерки. Нужно сформировать приемную комиссию, в которую обязательно должен входить фельдшер, специалист по обучению и я, как директор.

Преподаватели начали переглядываться. Часть из них только что вернулась из отпуска, не успев настроиться на рабочий лад, другая часть успела устать за лето, и смотр новичков не входил в их планы.

— Что ж, раз желающих нет, — проявила твердость Александра, — я назначу членов комиссии сама. Господин Крошевников и госпожа Берс, жду вас завтра к десяти утра в своем кабинете. Вас, Иван Иванович, тоже. Простите, но без вашего заключения я детей принимать не буду.

Фельдшер сонно мотнул кудлатой головой.

— Следующий вопрос — расписание. Новая группа потребует расширения штата. Под дортуар мы отдаем самый большой класс. Столовая будет работать в две очереди, но нам необходимы еще две классные дамы, преподаватель начатков магии, изящной словесности и музыки. Объявление подавать не буду, надеюсь на ваши рекомендации. Кандидатов на службу буду принимать завтра после четырех часов дня. К завтрашнему дню жду ваши планы для каждого возраста, с учетом количества часов, отведенных вашему предмету! Доброй ночи!

Оставив на столе «почасовку» — короткий список предметов с указанным количеством часов на каждый, Александра простилась.

Ворча и бурча, преподаватели начали выписывать себе в памятные книжки количество часов в неделю на каждый возраст, совместители пытались посчитать жалованье, а все остальные с некоторым трепетом ждали постоянного расписания. Все знали, что в первую неделю сентября занятия проводятся несколько хаотично, да и дети с каникул частенько опаздывают. Но школа благородных девиц Терезии Ольденбургской в этом году пансионерок на каникулы не распускала, так что все преподаватели пребывали в легком напряжении.

На следующий день ровно в десять утра Александра Николаевна расположилась в своем кабинете. За длинным столом устроились фельдшер Иван Иванович, учитель естественной истории господин Крошевников и мадам Берс, преподающая девочкам латынь, без которой в это время невозможно было представить высшего образования.

На маленьком столике деликатно пыхтел самовар, а под белоснежной салфеткой ожидали своего часа крендели, сушки, яблочный пирог и некоторые закуски, не выдающие себя запахом.

Члены комиссии приготовили записные книжки и кивнули горничной, дозволяя впускать первых посетителей.

На этот раз приемная комиссия отработала почти скучно — дети прибывали с боннами и документами. Изредка — с управляющими отцов. У Александры уже лежал присланный герцогиней список тех, кого нужно принять непременно, и разрешение на пять воспитанниц сверх списка.

Вот тут Александра колебалась. От бывшей классной дамы Смольного института она с некоторым ужасом узнала, что пять человек сверх списка — это возможная замена умерших детей!

Оказывается, в том же Смольном институте частенько случались эпидемии дизентерии, коклюша, кори, ветряной оспы, что вследствие скученности, скудности питания и антигигиенических условий приводило к фатальным последствиям.

Шесть процентов воспитанниц просто не доживали до взрослого возраста! И в этот список не входили девушки, уехавшие на каникулы и погибшие дома или в гостях!

Конечно, был некоторый процент детей, принятых в школу уже больными чахоткой или чем-то хроническим, но все же процент смертности, который считался допустимым, Александру испугал. Она решила не спешить и для начала принять тех, кого принять было должно по разнарядке от ее светлости.

К счастью, родители бастардов, желающие пристроить девочек «в хорошие руки», не желали терять время — уже к полудню все десять девочек были приняты, экзаменованы, осмотрены фельдшером и помещены в карантин.

Это немного удивило их бонн и родственников, но Иван Иванович в этом отношении держался еще строже Александры — его незабываемые поездки «на холеру» оставили след в привычке соблюдать чистоту, всюду использовать охлоренную известь и не пренебрегать карантином.

Сделав перерыв на чай, Саша немного поболтала с преподавателями о новеньких. Маленьких девочек приняли всего двоих. Совсем крошки пяти и шести лет. Их придется добавить к уже существующему младшему классу. Впрочем, мадемуазель Трубецкая за лето научилась немного говорить по-русски, так что ее можно перевести в соответствующий возрасту средний класс. Акилина пусть и малышка, но бойкая и способная. Усвоила материал и тоже вполне готова к переводу, как и внучка актера Козлова. Остальные девочки от семи до десяти лет станут отдельным классом. Кстати, если добавить к ним «середнячков», которые провели лето в школе, может получиться неплохой класс.

Обсудив перестановки, преподаватели убрали чашки на маленький стол и велели горничной запускать следующих просителей, отчаянно надеясь, что больше в приемной никого нет.

Увы. Купец Овчинников невольно сделал школе рекламу среди купечества, так что народу в приемной хватало. Правда, одаренных детей в первой дюжине не нашлось, так что Александре с огромным сожалением пришлось родителям и опекунам отказать. На бурчание и возмущение она честно разводила руками: нет магии — нет приема в школу для магов.

Однако, когда часы в столовой пробили три, и Александра вышла за дверь и громко объявила, что прием детей окончен, к ней вдруг протолкалась замотанная в несколько платков худая до изумления женщина. Казалось, оживший скелет вышел из склепа и, чтобы не растаять на солнце, закутался в несколько платков.

За руку этот скелет держал вполне упитанную, дивно хорошенькую девочку лет семи.

— Госпожа, — изо рта скелета вырывались не слова, а шелест, — прошу вас, взгляните на мою дочь! Она… у нее есть магия!

Александра, шокированная видом просительницы, послушно перешла на магическое зрение. Действительно, в солнечном сплетении девочки бился голубой огонек. Воздушница? Или все же вода? На такой стадии развития магического ядра еще трудно понять, какая стихия досталась магу.

— Вижу, магия есть. Проходите в кабинет, расскажите, кто вы и почему хотите отдать ребенка в благотворительную школу.

Преподаватели и фельдшер уже практически ушли, но, заметив, что директриса пригласила в кабинет родителя и ребенка, вернулись. Кажется, все трое были шокированы видом женщины, а та своим шелестящим голосом поведала обычную и оттого особенно кошмарную историю.

Дочь обнищавшего рода после скоропостижной смерти матери не смогла удержать отца от пьянства и бесконтрольной игры в карты. Папенька проиграл все и лег виском на дуло пистолета. А дочь осталась — одна, без семьи, без друзей, без средств к существованию.

Ко времени похорон приехала двоюродная тетка матери, сморщила нос, буркнула что-то вроде «красивая слишком» и забрала девушку с собой. В приживалки.

Поначалу все шло довольно хорошо. Девушка жила у пожилой родственницы, выполняла ее капризы, читала вслух, разливала чай и вела почти ту же самую жизнь, что в отчем доме, разве что свободного времени у нее было значительно меньше.

Жалования тетка не платила, но одевала на свой вкус и кормила, что в целом было даже неплохо. Постепенно Глафира втянулась в такую жизнь и даже начала находить в ней некоторую прелесть — думать не надо, заботиться не надо, живи тихонько и радуйся, если досталась за завтраком свежая булочка, но тут к старой тетке приехал на побывку сын-офицер.

Младший, любимый, точнее, залюбленный матерью до полного неприличия. Он встряхнул сонный мирок уединенной усадьбы. Появились гости, стали устраиваться танцы, пикники, выезды на долгие прогулки, и в этой круговерти Глафира не заметила, как стала любовницей желанного гостя.

Она летала на крыльях любви ровно до того дня, как ее возлюбленный рано утром, не сказав ни слова, отбыл в полк.

Разбудила Глафиру тетка, явившаяся в спальню сына без стеснений. Она грубо согнала племянницу с постели и велела ей идти в свою комнату. За дурное поведение ей следовало пребывать в молитвах, жить на хлебе и воде.

Девушка в полной прострации просидела в своей комнатушке три дня, пока не услышала, как прислуга болтала под окном, что офицер хотел жениться, но мать его услала, а девице велела в чай подлить зелья, чтобы через недельку кровью изошла.

Глафира вздрогнула от жестокости этих слов и очнулась. Чай она не пила, потому что он странно пах, а ее уже который день тошнило от любого запаха. Пометавшись по комнате, она собрала все ценное, что нашла — редкие подарки на Рождество, потертую шаль — память о матери, золотой крестик, еще какие-то мелочи, и когда наступил вечер, вылезла в окно.

Бежала, сколько хватило сил. Потом вышла на дорогу и села на телегу к проезжему купцу. Наверное, Бог хранит дураков и пьяниц, Глафира без убытка добралась до столицы, попыталась поискать в огромном городе своего возлюбленного, не нашла, зато узнала, что беременна. Хозяйка съемных комнат быстро окрутила красивую, но несчастную дамочку — пообещала помощь с ребенком, поддержку, выманила последние украшения и деньги, а потом… привела первого клиента. Любителя беременных.

Деваться Глафире было некуда — живот, уже заметный, не давал ей возможности устроиться на приличную работу. Идти в дом призрения она не решалась, да и мало их было. В общем, она пополнила собой сонм столичных проституток, да еще беспаспортных и «безбилетных».

Когда родился ребенок — изумительной красоты маленькая девочка, юная женщина окончательно попала в кабалу.

— Я прятала ее, сколько могла, — скелет в платках погладил ласково девочку по голове, — но дом, в котором я живу… плохой дом. А моя бусинка слишком красива. Я услышала, как хозяйка говорила одному из постоянных клиентов, что я скоро умру, и тогда она приведет к нему Маргариту.

Александра медленно и тяжело вздохнула:

— Я поняла ваши обстоятельства. Какие бумаги есть у девочки и у вас? Фамилия и имя ее отца для занесения в реестр магов?

На самом деле фамилия и имя отца для реестра не требовались, да и мало кто из бастардов их знал. Но Саше отчаянно хотелось найти молодого идиота, бросившего девушку на смерть, и натыкать носом в результат его решений.

— Агалаков Архип Петрович, — прошелестел скелет, бывший когда-то женщиной, — меня зовут Самойлова Глафира Ивановна.

Саша быстро записала все данные.

— Вот свидетельство о крещении Маргариты Архиповны Самойловой, — женщина выложила на стол бумагу, не выпуская руки дочери.

— Хорошо, — сказала Александра, чувствуя, как сжимается все внутри, — мы берем вашу девочку в нашу школу.

Эти слова что-то отпустили внутри скелета. Вокруг плеснуло яркой голубизной, запахло озоном, и скелет неловко и ломко опустился на пол, чтобы застыть неопрятной кучей тряпья.

— Воздушница, — ошеломленно пробормотала Александра и тут же вскочила: — Мадам Берс, проводите Маргариту в карантин. Господин Семиухов, что скажете?

Фельдшер подошел к груде тряпья, извлек из него тощую кисть, прижал в попытке нащупать пульс и вздохнул:

— Непонятно, в чем душа держалась. Выполнила последнее дело, защитила дочь и ушла.

— Вызывайте гробовщика, пусть готовит все необходимое к погребению. Я сообщу герцогине. Горничных пришлите, чтобы обмыли и переодели. Телегу, солому, рогожу, распорядитесь, голубчик, чтобы подготовили все в лучшем виде. Господин Крошевников, найдите госпожу Колобкову, попросите ее как-нибудь осторожно объяснить девочке, что ее мама умерла. И пригласите ко мне господина Медведева!

Прапорщик явился раньше всех.

Чуть не споткнулся о тело, лежащее на ковре, щелкнул пальцами, оценивая ауру в кабинете, и сразу спросил:

— Что произошло?

— Мать привела в нашу школу одаренную дочь и умерла, как только я согласилась принять девочку, — Александра мрачно капала в чайную чашку коньяк из небольшого флакона.

— Одаренный ребенок? Кто отец?

— Офицер по имени Архип Петрович Агалаков, — Саша заглянула в свои записи. — Я сейчас напишу ее светлости, эта несчастная была дворянкой, ее нужно похоронить прилично, чтобы девочке не стыдно было прийти на могилу.

Медведев заглянул в записную книжку, шевельнул губами, запоминая имена, потом уточнил:

— Вы уже отправили кого-нибудь за гробовщиком?

— Отправила, — Александра залпом выпила глоток чайной заварки с двадцатью каплями коньяка и коротко отчиталась о том, что сделано.

— Следует еще предупредить священника прихода, в котором окормлялась эта несчастная, — нахмурился прапорщик, — но боюсь, мы его не найдем. Блудные девки… Они часто ходят в чужой приход, чтобы не попадаться на глаза околоточному. Да и сомневаюсь я, что хозяйка часто ее выпускала.

— Значит, нужно найти отца ребенка и предупредить обо всем. Если ее светлость откажет этой несчастной в милости, я оплачу похороны из своих средств, — решительно сказала Александра.

— Пишите записку, — сказал, коротко поразмыслив, прапорщик, — я передам ее светлости ваше послание и заодно загляну в Особый отдел. А пока… думаю, тело лучше вынести.

— Сначала стоит отпустить людей в приемной, — вздохнула Александра. — Боюсь, вынос тела создаст школе плохую репутацию.

Медведев не стал рассуждать — тотчас вышел, плотно прикрыв дверь, и через пять минут за приоткрытым окном послышались недовольные голоса людей, которым велено было прийти завтра.

Вскоре вернулся с отчетом фельдшер — ему удалось договориться с гробовщиком на полный сервис: тело тихо заберут с черного хода, увезут в контору, обмоют, положат в нарядный гроб и отвезут в ближайшую к школе церковь для прощания.

Фельдшер по долгу службы успел ознакомиться с только-только вышедшим «Положением о предметах, требующихся при погребении усопших, и о вкладах и приношениях за оные», так что он сразу проконсультировал Александру Николаевну о стоимости гроба:

— Семь рублей серебром, мадемуазель Пешкова! Но гроб прочный, из доброй сосны, обит будет коленкором розовеньким, и веночек с лентами, и саван достойный прилагается!

— Могилу на Смоленском кладбище сколько будет стоить взять? — уточнила Александра, кусая губы.

Тело несчастной еще не остыло, а уже требовалось принять решения, которые повлияют на жизнь одной маленькой девочки.

— Если где подальше, у ограды или у оврага, копеек пятьдесят место стоит, — отвечал фельдшер, наливая в чашку остывшего чаю. — Подле церкви — там рублей сто — сто пятьдесят. Если ж за алтарем — все двести. Да еще копщики, дроги, плакальщицы… По среднему разряду похороны могут и в пятьсот рублей обойтись, а могут и в пятьдесят. Как уж договоритесь.

Саша потерла гудящую голову, понимая, что отдать все силы погребению несчастной Глафиры она не может. Подходило время назначенной встречи с претендентами на должность, и тянуть больше не было никакой возможности. Александра вынула из ящика пятьдесят рублей, подала их фельдшеру и велела побыстрее организовать вывоз тела в церковь.

— Притом тихо и тайно, господин Семиухов, чтобы никто не догадался, что тут произошло. Надеюсь, к вечеру будет ясно, какую могилу и все прочее мы сможем себе позволить для этой бедной женщины. А пока прошу меня извинить, мне нужно встретить претендентов на должности. Поговорю с ними в гостиной.

Александра ушла, прихватив записку для герцогини, а фельдшер остался улаживать дела.

Через два часа Иван Иванович доложил, что дело сделано. Тело несчастной госпожи Самойловой доставлено в ближайший храм для прощания и отпевания. Гробовщику заплачено за гроб и услуги, священнику — за отпевание и панихиду. Осталось выбрать место на кладбище и заплатить по полтиннику копщикам могил и плакальщицам.

— Распорядитесь об этом позже, — решила Александра, — мы еще ждем вестей о родственниках этой бедной женщины и ответа на мое письмо от ее светлости.

— Ежели похоронить подальше, на деревянных аллеях, то и остатка хватит, — заверил директрису фельдшер.

— На «деревянных аллеях»? — удивилась Саша.

— Так на кладбище тоже не все равны, — хмыкнул медикус, — бесплатно можно простой деревянный крест поставить с иконкой или с табличкой. А ежели памятник чугунный, или медный, или каменный, то нужно и сам памятник отдельно заказать, и еще рублей десять-пятнадцать за установку отдать.

Саша только вздохнула на это и закрыла побыстрее дверь. Внезапный переход от приема детей к организации похорон выбил ее из привычной невозмутимости, но, к счастью, ненадолго.

Ее сиятельство прислала ответ уже к ужину.

В знакомом голубоватом конверте обнаружилось двести рублей ассигнациями, распоряжение похоронить несчастную мать по дворянскому чину, ребенка принять в школу и непременно отыскать отца и прочих родственников.

Александра вздохнула и написала записку генералу Бенкендорфу. Слишком мощное воздействие на аппарат — все равно что стрелять по воробьям из пушки, но других путей для поиска у директрисы благотворительной школы не нашлось.

Можно, конечно, подать объявление в газеты, но… репутация школы, репутация маленькой Маргариты и ее вероятного отца — все стояло на кону.

Поэтому Саша провела вечер, сочиняя вежливое письмо генералу, а ответ на него получила через три дня, когда вместе с госпожой Колобковой сопровождала маленькую Маргариту на прощание с матерью.

Девочка смотрела на лежащий в гробу скелет в розовом чепце с оборками с явным изумлением:

— Мама такая красивая! Как давно-давно! Когда я была маленькая!

Впрочем, Мария Ивановна сумела как-то объяснить ребенку, что с мамой нужно попрощаться, обязательно поцеловать накрытые покрывалось руки и помолиться за душу усопшей.

Священник начал читать молитву, и в маленький придел, где, судя по всему, обычно совершались отпевания, вошли два офицера. Первого Александра сразу узнала — прапорщик Медведев собственной персоной. Покинув школу с запиской для герцогини, он не вернулся, передав распоряжение провести занятия подпрапорщику. Теперь же Ефим Александрович вошел в храм и занял большую часть пространства. За ним вошел еще один офицер — высокий, болезненно тонкий, уже слегка седой и бледный. Сильное ядро его воздушной магии неровно пульсировало, заставляя вспыхивать и гаснуть свечи.

— Глафира! — стон узнавания и ужаса перед видом истощенного трупа вместо цветущей девушки.

Офицер этот рыдал, пока шла заупокойная служба, когда же гроб поставили на дроги и предложили родным сесть в траурную карету, только тогда Архип Петрович заметил Александру и маленькую Маргариту. Он задал вопрос Медведеву, получил на него ответ и на негнущихся ногах подошел к девочке:

— Добрый день, мадемуазель, — сказал он по-русски, должно быть, сообразив, что дитя, одетое в очень простое платье с траурной повязкой на рукаве, не сумеет ответить ему на немецком или французском.

— Добрый день, сударь! — ко всеобщему удивлению, девочка вполне сносно выполнила книксен, но глаз на мужчину не подняла, как и пристало приличной барышне.

— Как вас зовут, прелестное дитя? — подобрался офицер.

— Маргарита, — ответила девочка.

— Вы знаете, что сегодня вашу маменьку похоронят? — спросил мужчина, и Саше захотелось его стукнуть за такие разговоры.

— Знаю, сударь, Мария Ивановна, моя классная дама, объяснила мне, что маменька ушла на небо, и ей там будет хорошо. Ничего не будет болеть, не промокнут ноги, только от меня маменька будет далеко. Но я смогу навещать ее могилу на кладбище и разговаривать с ней, как будто маменька рядом.

— Я очень рад, что вы такая разумная барышня, — сказал офицер, — ведь я ваш отец, хотя никогда вас прежде не видел.

Вот тут Маргарита подняла на Агалакова свои огромные красивые глаза — такие же темные, как у него, опушенные прекрасными, густыми и черными ресницами. Кажется, другого доказательства офицеру не потребовалось — девочка оказалась его копией, только очень утонченной и прекрасной.

Тут Медведев представил своего спутника Александре:

— Капитан Агалаков, Архип Петрович. Служит в магведомстве лейб-гвардии конного полка.

Александра вежливо кивнула:

— Рада знакомству, господин капитан, сожалею, что нам пришлось встретиться при столь печальных обстоятельствах. Сейчас волей госпожи Самойловой я являюсь опекуном Маргариты Архиповны Самойловой и директрисой магической школы, в которой она учится.

Офицер щелкнул каблуками.

Они все вместе сели в просторную траурную карету, и, пока тощие клячи под черными попонами тащили погребальные дроги на Смоленское кладбище, Архип Петрович слушал краткий пересказ печальной истории жизни и смерти Глафиры Ивановны.

Когда Александра закончила — капитан не сдержал слез. Потом смахнул их порывом ветра и рассказал:

— Я полюбил Глафиру всей душой. Увы, балованный младший сын, любимец матери, я и подумать не мог, что она сама организовала мне срочный вызов в полк, когда узнала, что я намерен жениться на бедной родственнице, не способной принести мне ни денег, ни связей, а только свою удивительную красоту и добрый нрав.

Тут Архип Петрович взглянул на Маргариту и слегка смутился. Кажется, он понял, что в его чистые намерения Александра не поверила.

— Когда же я узнал, что вызов в полк был пустяком, я написал Глафире в наше поместье. Ответа не было, зато вскорости я получил письмо от матери. Она написала мне, что Глафира умерла от инфлюэнцы, и, когда я приехал через полгода на побывку, показала мне надгробный камень у церкви.

Саша с трудом сохранила невозмутимость.

— Я горевал, потом вернулся в полк и занялся службой. В самый короткий срок перешел в гвардию, поднялся в чине, но Глафиру не забывал. В каждой женщине, которую мать сватала мне, искал ее черты. Не находил — и не женился, как она ни настаивала. Когда господин прапорщик пришел ко мне с известием, что Глафира умерла совсем недавно, оставив дочь… Я не мог этому поверить. Но теперь вижу, что был жестоко обманут. Мадемуазель Пешкова, скажите, пожалуйста, могу ли я признать Маргариту своей дочерью? Я бы хотел принимать участие в ее жизни. Я понимаю, что я офицер и никогда не имел дела с маленькими детьми, исключая только племянников, но это дитя — часть Глафиры… Часть женщины, которую я погубил, хотя и любил беззаветно.

Александра выслушала капитана с похвальным терпением и отправила его с прошением к самому императору:

— Ваша дочь, закончив школу, получит личное дворянство, вы же можете упростить для нее дорогу, признав своей. Встречи на каникулах, знакомства с родственниками — все это поможет Маргарите в будущем сделать хорошую партию или остаться при Дворе в качестве фрейлины герцогини Ольденбургской.

Капитан склонил голову:

— Я понял, мадемуазель. Я немедля подам прошение, но уверен, бумажная волокита займет не менее полугода. Вы позволите мне навещать Маргариту?

— Позволю. Девочка еще не освоилась в школе, ей важно иметь кого-то близкого — хотя бы в качестве корреспондента для писем.

Дальше все было быстро, тихо и печально. Бросив ком сырой земли на недорогой гроб несчастной Глафиры, Александра вернулась в школу и проводила девочку в карантин:

— Через четыре дня, мадемуазель, вам выдадут форму, учебники и переведут в классы. Будете ходить на занятия и прогулки, а пока можете читать книги и рисовать.

— А когда я смогу поговорить с мамой? — шепнула Маргарита.

— В родительскую субботу, — ответила, поразмыслив, Александра, — но ты можешь молиться за нее каждый вечер, и это тоже будет твой разговор с матерью.

Девочка кивнула и, обняв книгу, села на кровать в узенькой комнатке на двоих. Саша контрабандой сунула малышкам по леденцу и поспешила закрыть дверь. Ее ждали другие воспитанницы и другие дела!

Начало учебного года в благотворительной школе прошло на удивление плавно и тихо. Дети были набраны, преподавателей хватало, расписание Александра Николаевна по прежнему опыту составила толково и авторитарно — если кто-то из преподавателей возмущался, Саша приглашала его в кабинет, открывала черновик расписания и спрашивала:

— Кого вы мне предлагаете подвинуть, чтобы поставить ваши занятия на удобное вам время? Профессора Бородина? Фельдшера Семиухова? Мадам Гольденберг?

Возмущенный учитель мялся, жался, потом соглашался с тем, что расписание составлено удобно, только вот… Нельзя ли накинуть гривенник на извозчика? Чтобы он точно не опаздывал?

На мелкие оплаты Александра соглашалась — специально выбила у герцогини дополнительные деньги на премии и щедро накидывала гривенник к общей сумме оплаты за день.

Преподаватели уходили довольными, а расписание оставалось стабильным.

Некоторую тесноту с классами и дортуарами обещали исправить к зиме — дополнительные корпуса активно строились, при этом утвержденный проект ничем кроме декора не напоминал дворянский особняк.

Внутри это была именно школа — с классами, дортуарами и роскошной новинкой — системой канализации, пусть и упрощенной. Все стоки шли в огромную, обмазанную глиной выгребную яму, откуда помои вывозились золотарем.

Александра Николаевна настояла на изготовлении надежной крышки для этого сооружения и внесении в еженедельную смету изрядного количества негашеной извести — для устранения дурного запаха и «опасных миазмов».

По части гигиены с ней никто не спорил — убедились, что принятые меры помогли сберечь детей в самое опасное время года — весной, так что кое-что из правил школы переняли и для детской великой княгини.

Между тем в старших классах Саша сама вела занятия по «женской опрятности», на которых рассказывала девочкам о мытье рук, кипячении воды и необходимости наблюдения за свежестью продуктов.

Самым эпичным стал урок, на котором дети сумели заглянуть в микроскоп. Один-единственный дорогой прибор Александре удалось выпросить у Петра Георгиевича для занятий «естественной историей» — местным аналогом природоведения.

После занятия с микроскопом в умывальной целую неделю шел перерасход мыла. Потом дети успокоились, но за чистотой рук, ногтей, зубов и белья следили неукоснительно.

Герцогиня Ольденбургская посещала школу каждую неделю. Общалась с девочками, заглядывала в тетради, иногда задавала детям вопросы, а чаще просто сидела в рукодельной и вела беседу с Александрой.

Поскольку Терезия Борисовна прежде бывала в благотворительных институтах, она привыкла к невероятной строгости обстановки, к напряжению детей от любого движения взрослых, поэтому поначалу хмурила брови, замечая некоторую расслабленность в младшем классе.

Однако Александре удалось мягко убедить герцогиню в том, что дети в младшем классе еще слишком малы, чтобы все время сидеть чинно.

— Они очень стараются, ваша светлость, но еще не привыкли к казенным порядкам. Зато у этих девочек есть цель — быстрее получить новый воротничок. Все знают, что у старших классов занятия интереснее.

— Еще вопрос, мадемуазель, зачем вы наняли в школу актеров?

Саша спрятала вздох. Госпожа Снипперс продолжала докладывать герцогине малейшие нюансы жизни в школе.

— Актеров я наняла по двум причинам, ваша светлость — девочкам нужно готовиться к Рождественскому благотворительному представлению. Наши преподаватели заняты своими уроками и поддержанием дисциплины, к тому же не обладают нужными навыками в драматургии, изготовлении костюмов и гриме.

— Но ваши ученицы будут благородными барышнями! К чему им кривляться на потеху публике? — возмутилась Терезия Борисовна.

— Ваша светлость, я пригласила профессиональных актеров для того, чтобы девочки поняли разницу между актерами и светскими людьми. Фальшивый бриллиант тоже блестит, и даже ярче настоящего. Другое дело, что он так и остается фальшивкой. Наши девочки выйдут из стен института ранимыми, нежными деревцами, едва набравшими цвет. Чтобы со временем они не превратились в гнилые пеньки, их нужно оберегать. В том числе от «фальшивых бриллиантов» высшего света.

Терезия Борисовна посмотрела на Сашу задумчиво:

— Вы действительно очень мудры и заботливы, мадемуазель. Многим матерям в свете не хватает вашего разумения. Впрочем, пустое… Расскажите мне, что за спектакль?

— Я надеюсь, что этот благотворительный бал и спектакль с живыми картинами помогут нам собрать деньги на особые подарки для старшего класса.

— Особые подарки? — заинтересовалась герцогиня.

— Машенька Трауб желает обучаться плетению кружев на коклюшках, — сказала Александра, — учительница, шелковые нити, сами коклюшки — все это стоит денег, а в нашей школе такого нет.

Ее светлость взглянула на кругленькую, уютную девочку, которая ловко вывязывала узоры крючком по схеме, которую для нее написала Саша.

— Кружевоплетение дорогое искусство, девочка недурно вяжет…

— У Машеньки особый талант, ваша светлость… Она добавляет в нить свою магию. Ее кружева — изысканная и тонкая защита от сглазов, направленных злых слов и много еще чего. Если этот талант развить… Признаюсь сразу, сейчас она вяжет накидку в подарок вам к Рождеству, но если такая же накидка будет сплетена на коклюшках, милая вещичка будет достойна императрицы!

Глаза герцогини Ольденбургской расширились от изумления, а потом в них появился практичный немецкий блеск. Очевидно, она представила, как дарит накидку с магической защитой Александре Феодоровне и в благодарность получает… например, новое поместье для кого-то из своих детей. Или орден…

Правда, орден святой Екатерины — высшую женскую награду — Терезия Борисовна уже получила: как раз за открытие этой школы. Но наград много не бывает, они порой весьма помогают организовать то, на что не хватает простого финансирования.

Между тем Александра осторожно объяснила, что планируется также благотворительная ярмарка с продажей рукодельных вещичек, изготовленных барышнями, потом спектакль, а в завершение — танцы, на которые будут приглашены родители и близкие люди учениц.

— Идея хорошая, но слишком масштабная, — строго сказала герцогиня, — остановитесь на ярмарке и живых картинах. Бал лучше устроить на Пасху и пригласить на него молодых людей из гардемаринской школы или благотворительного кадетского корпуса.

Александра согласилась, в любом случае мероприятия и благотворители нужны, так что «живые картины» — не самый плохой вариант.

— Напишите три десятка особых приглашений, — предложила ее светлость, — я раздам в гостиной, пусть постараются родители тех девочек, что уже учатся у нас. Не тратьте деньги на мастерицу, я попрошу Петра Георгиевича отыскать для школы нескольких работниц. Слышала, у Брянцевых и Шереметевых есть собственные кружевные мастерские, думаю, они не откажут нам в учителях.

Саше оставалось только поклониться.

— Какие еще особенные подарки вы планируете, мадемуазель? — Терезия Борисовна сделала пометку в записной книжке и вернулась к беседе.

— Лизонька Рязанова желает учиться игре на арфе. Такого инструмента и учителя у нас тоже нет.

— Арфа — это хорошо, изысканно, — одобрила герцогиня, — я запрошу у благотворительного комитета инструмент, возможно, с недостатками, а уж учителя ищите сами, мадемуазель!

— Благодарю вас за поддержку, ваша светлость! — склонила голову Александра. — Прасковья Бубенцова из старшего класса показала талант к живописи. Сейчас с ней отдельно занимается наш учитель рисования, но уже признает, что мадемуазель нужен кто-то более сведущий в работе с маслом. Акварелью мадемуазель владеет превосходно!

— Думаю, стоит обратиться за советом к мадам Мишель… Ее высочество любит собирать вокруг себя поцелованных Богом. Я узнаю насчет учителя!

— Ваше милосердие никогда не будет забыто! — цветисто сказала Александра, кланяясь герцогине.

Что ни говори, а несмотря на внешнюю простоту обращения, ее светлость никогда не забывала о своем статусе и не позволяла его забыть окружающим.

Месяц наказания миновал, офицеры с облегчением покинули школу, но господин Бенкендорф уже на другой день прислал новых провинившихся. Прапорщик быстро ввел новичков в курс дела, так что больших перерывов в занятиях магией и военным делом у барышень не случилось.

Саша считала, что девочкам полезно видеть перед собой разных мужчин — от неопрятного дворника до молодцеватого, подтянутого офицера. Чтобы не бояться. Чтобы знать, как вести себя в обществе и вне его. Чтобы держаться со всеми ровно и любезно, как пристало настоящей дворянке и магичке.

Конечно, дамы из других институтов ахали и падали в обморок, услышав о таком новшестве. Александру однажды пригласили на заседание благотворительного комитета, на котором чествовали директрис Смольного и Павловского институтов.

После официальной части, конечно, был чай в гостиной и беседа. Там Саша и проговорилась о занятиях магией с мужчинами. Удивленные восклицания, гневные проповеди — она выслушала с изумительным спокойствием, а потом задала вопрос:

— Мадам, нравится ли вам, что в обществе слово «институтка» приравняли к словосочетанию «наивная простушка»? Едва ли не «дурочка»?

Дамы возмутились, но глаза при этом старательно прятали.

— Чтобы такого не случилось с выпускницами нашей школы, мы учим их жить не в вакууме института, а в реальной жизни, — уверенным тоном сказала Александра. — Наши девочки разбирают вместе с кухаркой покупки, помогают кастелянше выбирать по образцам полотна для белья, умеют сосчитать, сколько дров нужно для отопления дома, как заполнить расходную книгу и чем полька отличается от мазурки. Ваши же нежные цветочки после встречи с реальным миром либо ломаются, либо превращаются в комнатные растения…

В общем, ссора случилась громкая, в беседу пришлось вмешаться императрице.

Прищурив свои прекрасные глаза, Александра Феодоровна выяснила суть спора, тонко улыбнулась и сказала:

— Школа благородных девиц герцогини Ольденбургской в этом году набрала свой первый курс? Медам, предлагаю не устраивать пустых споров, а дождаться выпуска. После отсчитать три года и посмотреть, что выйдет из учениц этого выпуска. Директриса школы-победительницы получит золотую медаль, а сама школа — крупный взнос в размере тысячи рублей из моих личных средств. Подпишем договор?

В присутствии императрицы спорить больше никто не посмел, а уж когда ее личный секретарь составил договор между всеми присутствующими, Александра тихонечко хмыкнула и подписала. Проиграть она не боялась — знала, что девочки ее школы будут устроены и сделают карьеру в любом случае — слишком необычные знания и умения они получают. А вот повысить престиж своей школы, заставить других директрис пересмотреть скучные учебные планы, заменить зубрежку живыми уроками — этого она очень хотела!

Герцогиня Ольденбургская на заседании присутствовала и обронила несколько слов по поводу ссоры Саши с другими преподавателями:

— Вы же понимаете, мадемуазель, что вам не спустят такую наглость и пренебрежение классическим институтским образованием?

— Понимаю, ваша светлость, но не боюсь, — храбро усмехнулась Александра, — зато отчаянно надеюсь, что слово «институтка» перестанет быть синонимом экзальтированной глупости.

Герцогиня пристально посмотрела на Александру:

— Право, не знаю, мадемуазель, то ли вы отчаянно смелая, то ли глупая. Хочется верить в первое.

— Я не так отважна, ваша светлость, — признала девушка, — но верю в лучшее и надеюсь на то, что девочки, получившие шанс, воспользуются им в полной мере.

— Время покажет, — все еще недоверчиво сказала герцогиня.

Слухи о договоре разлетелись по столице в момент. Александре пришлось выдержать несколько неприятных визитов родителей, адвокатов и поверенных.

Всем было сказано, что первый выпуск — это купеческие и мещанские сироты, набранные в апреле. Их опекуны претензий не предъявляли, в программу обучения девочек не вмешивались. Купец Овчинников, до которого тоже дошли слухи о споре между директрисами, прибыл в числе последних, но не с претензией, а с предложением — прислать в школу приказчика, чтобы поучил барышень бухгалтерию вести.

— Да и если еще чего надо будет — обращайтесь, барышня. Для купцов честь великая дочерей выучить в такой школе, куда сама императрица медаль вручит!

Александра поблагодарила купца за все предложения и действительно его озадачила:

— Девочкам надобно в товарах разбираться, Афанасий Петрович, в лавки уметь заходить, ведать, что и как продают. Можно мы в вашу лавку будем с ними приходить в самое тихое время? Чтобы посмотрели барышни, увидели, сами корзинку товара собрали. Потом, конечно, по местам все раскладывать хлопотно будет, но и девицы к выпуску будут не зелеными ягодками, а опытными хозяйками!

Призадумался купец, да на авантюру эту согласился. Понимал, что школа не дом родной, где матушка да бабушка каждый день покупки обсуждают, а то и в лавку дочку или внучку тягают. Надо!

Спустя неделю пять самых старших девочек в теплых суконных капотах с медными пуговицами ехали в просторном школьном экипаже вместе с классной дамой и кастеляншей в лавку купца Овчинникова.

Там, сбившись в стайку, девочки наблюдали, как Генриетта Карловна здоровается, заходит, получает приветствие от приказчика, а после с самым строгим видом велит подать ей разные полотна, ленты и штуки материи.

Трепещущие от непонятного им ужаса девочки были подозваны ближе, чтобы каждая штука ткани была осмотрена, названа, а после нужно им было рассчитать, сколько какой ткани каждой из них нужно на платье. Кто-то справился, кто-то нет, но все получили от поездки удовольствие, потому что кастелянша по распоряжению Александры каждой купила фунтик изюма или фиников, смотря по желанию.

Никто не потерялся, никто не начал кидаться файерами или рыдать при виде мостовой. Дети еще не успели забыть, как выглядит мир за пределами института, а директриса не стремилась их от мира запирать.

В течение месяца таким образом в город выехал весь старший класс. А уже в октябре были организованы выезды с экономкой — на рынок и в бакалейные лавки.

Приказчик купца Овчинникова — немолодой, покрытый оспинами мужчина — начал вести занятия на другой день после приезда купца. Только в старшем классе и только в свободное от других занятий время.

Барышни на первом занятии не знали, что и думать, чему их будут учить? А приказчик, подмигнув им, с хитрецой начал задавать вопросы — чем их кормят, сколько фунт ситного стоит, да сколько нужно брать крупы, если нужно накормить кулешом пять человек?

Девочки подрастерялись, а приказчик начал им объяснять, что добрая хозяйка и мать семейства загодя посчитает, сколько нужно накормить людей, сколько для этого придется закупить круп, да по какой цене и где. И все это запишет. А год пройдет — так и сверит — не слишком ли потратилась? А может, где чего дешевле было взять? Или не покупать лучше, а самой приготовить?

Вот для начала — как нужно расходную запись делать. А эдак — приходную! И не забыть налог, вдруг замуж придется не за аристократа выйти, а за купца?

Александра тихонько присутствовала на занятии и нашла его максимально полезным. Пусть приказчик использовал много простонародных оборотов, уснащал свою речь шутками и прибаутками, но именно он показал девочкам прямую связь между всеми предметами, которым их обучали.

— Добрая жена должна знать, что в других странах растет и какого качества, — приговаривал он, раскладывая на следующем занятии на столы учениц мешочки и фунтики с различными пряностями и сладостями. — Вот, изволите видеть, барышни, это дорогая пряность корица. Кто знает, откудова ее привозят?

— Остров Цейлон? — неуверенно сказала самая старшая пансионерка. — Мне папенька рассказывал, что лучшая корица оттуда привозится!

— Верно, барышня! Остров Цейлон! Поглядите внимательно, какие тонкие, хрупкие палочки, свернуты плотно, будто свиток! И запах тонкий, нежный! Коли такую корицу помолоть, и порошок будет нежный и ароматный, для самых лучших яблошных пирогов!

Девочки нюхали тонкие зеленовато-коричневые палочки и улыбались. Каждая, верно, вспомнила дом, теплую кухню и сладкий яблочный пирог, который непременно пекли на Преображение Господне.

— А это, изволите видеть, барышни, китайская корица! Присмотритесь! Она толще, грубее, плохонькую кофемолку и сломать может. Запах ее отличается, и палочки ее почти не свернуты, а если намочить, то и развернутся с легкостью. Сия пряность куда дешевле, привозят ее из Китая, Анама и прочих азиатских стран. Пряность эту рачительные хозяйки берут только в палочках, чтобы видеть, цейлонская сие корица или китайская, иногда еще кассией прозываемая. Потому как в порошке разницу неопытный глаз и не заметит!

Барышни записали все признаки «правильной» корицы, поиграли в угадайку и перешли к другим дорогим пряностям — мускатному ореху, гвоздике и шафрану. Правда, шафран приказчик показывал только на картинке, потому что столь дорогой пряности в ближайших лавках не нашел.

Когда же все записали, как правильно определить свежесть и качество дорогих приправ, перешли к дешевым — кориандр, тмин, укроп, имбирь, лавровый лист, черный перец. Тут приказчик не только цену за золотник называл, но и добавлял:

— Имбирь да укроп аптекари часто берут. Из семян укропа оне водицу изготовляют для утешения желудочных колик, а из имбиря — лепешки для лечения больного горла. А матушка моя, ежели кто заболевал, готовила сбитень с имбирем, да медом, да с апельсиновыми корочками, и напаивала на ночь болящего, чтобы крепко спалось!

Александра тихонько улыбалась.

Конечно, такой простонародный и слишком вольный учитель расхолаживал пансионерок, постоянно напоминал им о том, что за пределами школы тоже есть жизнь, но зато девочки оставались живыми и непосредственными детьми, а еще получали практически невозможные для светских барышень знания — отчаянно необходимые тем, кто должен будет бороться за существование и карьеру.

С появлением документа, подписанного императрицей, Терезия Ольденбургская стала приезжать в школу чаще. Саша понимала ее волнение и не торопилась тратить слова на уговоры. Просто предлагала ее светлости выпить чаю в компании преподавательниц, старших учениц или господ офицеров, отдыхающих перед началом занятий.

Потом Терезия Борисовна стала привозить в школу своих дочерей и дозволяла им играть в гостиной вместе даже с младшими воспитанницами. При этом серьезные бонны великих княжон присматривали за ними, но не вмешивались в детские игры. Непосредственные купеческие дочки быстро обучили чопорных «светлостей» играть не только в куклы, но и в «поход в лавку», «заполнение расходных книг» и «нападение разбойников на путевую карету».

В ответ юные Ольденбургские учили пансионерок правильно принимать гостей, разливать чай и говорить светские любезности с самым серьезным видом.

Польза была признана взаимной, когда пансионерки начали болтать в дортуарах по-французски, а юные Ольденбургские затребовали себе арбалеты, перочинные ножи и принялись усердно заниматься магическим искусством.

Между тем слякотная Петербургская осень перешла в не менее слякотную зиму. Еще в октябре, когда начались первые дожди, Александра распорядилась застелить дорожки в саду досками, чтобы девочки продолжили активно двигаться и много гулять.

Возле школы не нашлось подходящей крытой площадки для занятий верховой ездой, поэтому барышень раз в неделю стали возить в Манеж, в то время, когда там не было никого из офицеров. Сопровождали девочек классные дамы и присланные генералом Бенкендорфом «штрафники». Без происшествий не обходилось, но серьезных травм удалось избежать благодаря тому, что ездили дети на пожилых, спокойных лошадях и под внимательным присмотром нижних чинов.

Остальные занятия спортом проводились в залах, в полупустом каретном сарае и в недостроенной части школы.

Поскольку за тренировки с оружием отвечал прапорщик Медведев, Александре приходилось видеться с ним ежедневно — и не только на обеде, но и перед занятиями, и после.

Прапорщик настоял на том, что директрисе нужно показывать пансионеркам пример и самой обучиться не только стрельбе из арбалета и лука, но и верховой езде, фехтованию и метанию ножей.

Саша не возражала.

Тело Шурочки, пусть и юное, и закаленное трудностями Павловского института, все же не имело той формы, которая ей виделась комфортной.

Поразмыслив над приличиями, Александра Николаевна предложила совместные занятия еще парочке молодых преподавательниц, проживающих при школе. Как только в школе объявлялся отбой, четыре молодые женщины шли в каретный сарай, облачившись в суконные шаровары и куртки, и там бегали, прыгали, скакали и метали ножи до полуночи. Потом, взмокшие от пота, шли в свои комнаты, быстро обливались из кувшинов чуть теплой водой и падали спать.

Зато никаких сплетен, болтовни, зависти и злости — вся бурная энергия тратилась на серьезные физические упражнения, и юные дамы вели себя благонравнее возрастных.

Для дам постарше Саша тоже нашла занятие — танцы.

Дважды в неделю — по вторникам и субботам — в большом зале устраивали вечер с танцами. Все, кто умел держать в руках музыкальные инструменты, становились оркестром. Классные дамы по очереди становились хозяйками развлечения, стремясь перещеголять друг друга в любезности и такте.

Пансионерки, как и в других институтах, танцевали друг с другом, при этом кавалеров назначали из провинившихся девиц, отмечая их особыми повязками на рукавах.

В пост танцы заменялись «светской гостиной», Саша сама придумала эту игру — раздавала преподавателям и девочкам листочки, как при игре в «мафию», и все участники должны были определить «светского хлыща», «мошенника», «авантюристку», «бесприданницу», «разоренного кавалера, ищущего богатую невесту», «сваху» и прочих участников светского общества.

Эта игра сначала вызвала осуждение у герцогини, но, понаблюдав за игроками со стороны, она признала, что детям полезно научиться оценивать взрослых по реальным действиям, а не по словесной шелухе.

Впрочем, вскорости и танцы, и «мафия» заменились подготовкой к Рождественскому балу, на который обещала заглянуть сама императрица!

Само Рождество праздновалось двадцать пятого декабря, потом две недели шли «Святки» — время веселья, гостей и балов. По традиции императрица приезжала в Смольный шестого января — под самый конец Святок, когда пансионерки, отпущенные на Рождество, возвращались в город. Все другие благотворительные организации она посещала позже, оставляя Рождество милым семейным праздником.

Однако в этом году к ее обычным поездкам добавилась благотворительная школа Терезии Ольденбургской, и для нее тоже следовало найти время.

После длительного обсуждения и согласования дамы решили, что приличным будет посетить все институты подряд — Смольный, Павловский, Александровский и, наконец, Школу для благородных девиц герцогини Ольденбургской.

Таким образом стоило ждать августейшую гостью девятого января. Все готовились очень серьезно.

Саше пришлось задействовать все свои таланты организатора, чтобы сначала общими усилиями написать сценарий, потом утвердить его, начать репетиции, а после… не дать развалить всю задумку.

Примерно раз в неделю на пороге ее кабинета появлялась герцогиня и трагическим тоном объявляла:

— В Смольном (в Александровском, в Павловском, в Повивальном) делают не так!

— И это замечательно! — с энтузиазмом говорила Александра. — Значит, мы будем единственные и неповторимые! Хотите чаю, ваше сиятельство? Сегодня девочки пришивают шелковые цветы на платья, желаете увидеть?

Полюбовавшись детьми, цветами, котиками в конюшне или новым занавесом, расписанным пансионерками под присмотром учителя рисования, Терезия Борисовна успокаивалась и уезжала, а через неделю возвращалась — встревоженная и нервная.

Саше пришлось даже чай особый составить — успокаивающий, и просить на кухне заваривать его каждый раз, когда приезжает ее светлость.

Все в школе относились к ситуации с пониманием — спор, поддержанный самой императрицей, дело чести! Так что помогали чем могли абсолютно все — от шалопаев-офицеров, присланных в школу отрабатывать наказание, до кухарок и горничных, придумывающих необычное угощение к празднику и высочайшему визиту.

Больше же всего Александру ободрял Медведев — поддерживал, помогал и… не забывал ухаживать. Тихо, тонко и очень-очень настойчиво.

Тем более занятия стрельбой и спортом позволяли ему касаться Саши без нареканий. Удобные чехлы для метательных ножей — только для нее. Обработка сбруи воском — для нее. Каждый жест, каждый взгляд не был навязчивым, но ощущался как теплая рука на затылке.

Порой девушка замирала от ужаса и осознания — она привыкает! Привыкает к постоянному присутствию прапорщика рядом! К возможности опереться на его уверенное спокойствие и силу. И это пугало! Что если он уйдет? Оставит ее одну? Нет, конечно, прапорщик останется при школе, пока тут учится мадемуазель Трубецкая, но он ведь вправе просить о переводе или исполнять строго и формально только свои обязанности охранника сиятельной особы! Нельзя, просто нельзя полагаться на мужчину так безудержно и безоглядно! Все это Саша повторяла себе ежедневно — и все равно погружалась в уютный кокон мужского внимания и заботы.

Ей приходилось даже напоминать себе, что она не юная девица на самом деле, а взрослая женщина, умеющая разделять работу и личное, тем более в рабочие часы прапорщик ничего такого себе не позволял. Все в рамках допустимого.

Даже вездесущая госпожа Снипперс не могла найти к чему придраться! Но стоило им встретиться в каретном сарае после отбоя… Искры так и летели от малейшего соприкосновения пальцев!

Мучаясь днем с обычными делами — занятиями, репетициями, болезнями детей и внезапными визитами сиятельных родителей, — Александра боялась не дожить до Рождества, ведь ночи тоже не приносили ей облегчения. В каждый ее сон врывался Медведев, обязательно устраивая чехарду эмоций!

Три месяца подготовки пролетели быстро, наступил Рождественский Сочельник.

Воспитанницы в нарядных платьях с белыми кушаками и белыми «мантильками», связанными крючком, взявшись за руки, прошли до ближайшей церкви, чтобы отстоять ночную службу.

Даже младших взяли с собой, приготовив во дворе просторные сани с плотным пологом — туда малышню усадили после службы, и они благополучно уснули, а проснулись уже в своих постелях поутру.

Старшие выдержали все с честью и даже подпевали хору прозрачными, чистыми голосами.

После службы обратно шли устало и тяжело. Хотелось спать. Но стоило распахнуться дверям огромного зала, открывая сияющую магическими огоньками елку, как вся усталость растворилась в восторге праздника.

Сначала, конечно, спели кондак и тропарь Рождества, потом повели хоровод вокруг елки под «Тихую ночь».

После хоровода детям раздали подарки из огромной, украшенной еловыми ветками корзины. Снимать украшения с елки Саша не позволила, оставив эту радость на самый конец святок.

Благодаря герцогине каждой старшей воспитаннице был вручен собственный набор ученических предметов «по потребностям» — кому-то альбом и краски, кому-то словарь или стопка нот, каждая получила милую открыточку за подписью ее светлости и бонбоньерку с конфетами.

Все бурно радовались, обнимались, обменивались самодельными подарочками и открыточками, но Саша видела, что веселье уже затихает, поэтому велела детям выпить по кружке теплого молока с медом и корицей, заесть усталость куском пирога с мясом и идти спать.

Как только сытые дети улеглись в хорошо протопленных дортуарах, настал черед взрослых подарков.

Под этой же наряженной елкой Александра раздала подарки от ее светлости преподавателям — кому книгу, кому теплую нарядную шаль, кому шелковое кашне или дорогие перчатки — небогатые, в сущности, преподавательницы были рады, к тому же Александра добавила всем праздничную премию в красивых конвертах, пусть ассигнациями, но все равно очень приятную.

Не обошла директриса вниманием и офицеров, прикомандированных к школе — они получили теплые шарфы и носки, связанные воспитанницами школы.

Оставив преподавателей пить шампанское за накрытым столом, Саша в сопровождении Медведева спустилась в кухню.

Тут тоже разговлялись — закончился Филипповский пост, и на столе красовались праздничные блюда, доступные в это время и в скромных семьях. Крутая каша со свининой, пироги с ливером, пышные сдобные колобки и пышки, медовый квас, жареная «кровянка», тонко наструганное сало и еще теплый хлеб — слуги отмечали проще, чем наверху, но не менее весело.

Александра поздравила всех с Рождеством Христовым и тоже раздала подарки — отрезы кумача и байки горничным, теплые шали кухаркам, новые валенки дворнику, рукавицы и носки истопнику, войлочную шляпу конюху и всем по рублю в честь праздника.

Когда Саша уходила, в кухне уже пели.

Устало потерев лоб, девушка поблагодарила прапорщика за помощь и двинулась к лестнице.

— Александра Николаевна! — окликнул ее Медведев.

— Что такое, Ефим Александрович? — обернулась она.

— А как же ваши подарки?

— Мои? Я же сделала вам подарок, — не поняла Саша.

Медведеву она сама выбрала элегантный шейный платок из серо-стального шелка, дополнив подарок кошельком, связанным по подсказке добрейшей Авдотьи Павловны. Экономка даже узор нашла в журнале дамских мод и подсказала, где взять нужную для подарка фурнитуру.

Кошелек назывался забавно — «портрезор», и выглядел как два мешочка разной формы, соединенные между собой двумя кольцами. Кольца служили своеобразной застежкой. Авдотья Павловна шутила, что такой кошелек полезен и мужчинам, и женщинам, поскольку монеты из него можно было вынимать только по одной и очень неторопливо.

— Вот так помучаешься и передумаешь деньги тратить! — поддерживала ее Генриетта Карловна.

— Подарки для вас, — покачал головой прапорщик, — разве вы забыли?

Саша растерялась, а Медведев неожиданно тепло улыбнулся и повел ее обратно в зал с елкой. Оказывается, по старой институтской традиции подарки для «маман», как звали между собой директрису пансионерки и даже молодые преподаватели, складывали на отдельный столик — чтобы не смущать дарителей.

Груда мешочков, пакетиков и свертков на столике впечатляла.

Саша вздохнула и обратилась к пирующим преподавателям:

— Дамы и господа, еще раз поздравляю вас с наступившим светлым праздником! Прошу меня простить, но сегодня я не буду разбирать ваши дары, очень устала. Просто скажу сразу всем, что мне очень приятно и я не ожидала такого внимания. Обещаю, что завтра разберу все подарки и выложу их здесь, чтобы порадоваться вместе с вами. А сейчас прошу меня извинить, доброй ночи!

Директрису с радостью отпустили — даже взрослым и серьезным людям хочется иногда отметить праздник без присмотра.

Александра все же направилась к своим комнатам, мечтая сорвать нарядное, но слишком строгое платье и упасть в постель.

— Мадемуазель Пешкова, — ее снова задержал прапорщик, — прошу прощения, но свой подарок я бы хотел вручить лично!

С этими словами Ефим Александрович протянул Саше ладонь, на которой мягко сиял золотой перстень с крупным голубым камнем.

— Простите, господин прапорщик…

— Мы помолвлены, а я все еще не подарил вам достойного кольца, — Медведев был трагически серьезен. — Еще немного, и мне начнут делать замечания. Прошу вас спасти меня от жалкой участи обманщика и брачного афериста и принять этот перстень. Это фамильное украшение моей семьи.

Александра открыла рот, закрыла и протянула прапорщику тонкие пальцы:

— Кажется, жениху полагается самому надеть кольцо на палец невесты?

Он не медлил — надел тонкий ободок, повернул ладонь Саши к свету, чтобы полированный кабошон мягко блеснул в свете магических огоньков, а после — бесстыдно и дерзко прижался к пальцам девушки губами.

— Прапорщик! — воскликнула она от неожиданности. Все же такие вольности мужчина мог себе позволить только с замужней дамой, да и то часто целовали не пальцы, а лишь воздух над перчаткой.

— Думаю, сегодня в этом жесте не увидят ничего предосудительного даже самые строгие моралисты! — заявил Медведев, не выпуская руку Александры из плена своих рук. — Мы помолвлены, и вы наконец приняли от меня кольцо. Еще девять месяцев терпения, и я клянусь, вы станете моим самым главным сокровищем!

— Сударь, — Саша попыталась выбраться из слишком крепких объятий. И когда только Медведев успел ее практически запеленать собой? — Вы же не дракон! И потом, я отказываюсь жить в пещере! Там сыро, холодно и нет никаких удобств!

Прапорщик хмыкнул и выпустил Александру из рук:

— Бегите, моя птичка, пусть Господь пошлет вам самые дивные сны! — шепнул он, снова склоняясь к ее руке в поцелуе.

Как она очутилась в своей комнате, в своей постели, Саша не помнила, но щеки горели, как у старшеклассницы, впервые получившей поцелуй от соседа по парте!

Нет-нет, спать! Скорее спать! Утром нужно будет раздать подарки младшему классу, разобрать груду собственных даров и… Сон милосердно навалился на взволнованную девушку и дал отдых ее уставшему от метаний сердцу.

Утром младший класс попытался капризничать, но едва услышали про волшебную елку и подарки, тут же успокоились, умылись, оделись и, забыв про завтрак, помчались в зал. Там все успели приготовить с вечера — задернули плотные шторы, создавая полумрак, вновь зажгли магические огоньки и выставили корзину с подарками от герцогини.

Сначала, конечно, помолились, потом встали в хоровод, и вскоре «Тихая ночь» сменилась мелодией «В лесу родилась елочка» — Саша знала, что и стихи и музыка появятся лишь в самом начале двадцатого века, но не удержалась — попросила преподавателя музыки подобрать аккорды и записать так, чтобы старшие ученицы научились эту мелодию играть, а младшие — петь.

Именно эту песню Александра предполагала сделать изюминкой будущего приема императрицы.

Когда хоровод завершился, началась раздача подарков.

Младшему классу ее сиятельство приготовила книги с картинками, цветные карандаши, альбомы для рисования, тетради с красивыми обложками «для дневников и особых записей», цветные ленты, шкатулочки для рукоделия и даже парочку кукол с изумительными фарфоровыми личиками. И, конечно, к каждому подарку полагался фунтик со сладостями.

Александра раздавала мешочки и свертки, обязательно обнимая каждую девочку, помня о том, что этим детям часто не хватает материнской ласки, и все их дикие выходки порой вызваны той самой тоской по дому и близким.

Получив свой «дар волхвов», дети разбрелись по залу, показывая друг другу подарки, обсуждая их и хвастаясь. Классная дама в это общение не вмешивалась — она сладко подремывала в углу, зная, что при «маман» дети не станут проказничать.

На завтрак в этот день разрешалось приходить поздно и едва одетыми — то есть малышей все же кормили кашей организованно, а вот старшим пансионеркам дозволялось прийти в столовую в капоте, не заплетая волос, а только спрятав их под ночной чепец. И даже не парами, а кто когда захочет, поскольку на завтрак предлагалось самостоятельно налить себе чаю из самовара и сделать бутерброд из остатков ночного пиршества.

Некоторые классные дамы, те, что постарше, зевая, выходили к столу в похожем виде. Этот праздник непослушания дополнялся тем, что мужчины-преподаватели еще спали после праздничных возлияний, и завтрак им подавался в комнаты по звонку.

Все равно занятия в этот день были отменены, и пансионеркам разрешено было сидеть в комнатах, лежать на кроватях, играть, писать письма родным и предаваться безудержной лени.

О такой традиции благотворительных институтов Александре заранее поведала одна из преподавательниц, покинувшая Смольный по семейным обстоятельствам. Вернее, напомнила, ведь Шурочка сама закончила Павловский институт, но ее воспоминания стали уже столь эфемерны, что Саше пришлось немного разговорить мадемуазель, а потом пересказать правила Рождественской лени всем остальным.

Когда юная преподавательница уладила свои дела и захотела вернуться к работе, места в Смольном для нее не нашлось. Ей предложили было Александровский, точнее, Мещанский институт, но бывшую смолянку задело высокомерное обращение с ней директрисы, и она отказалась. Герцогиня же перехватила бывшую пепиньерку и пригласила на собеседование к Саше.

Педагогическим талантом барышня не блистала, считала, что лучше Смольного на свете ничего нет, постоянно кривила губы на порядки в школе благородных девиц, но была неоценимым кладезем информации о Смольном и его порядках.

Александра взяла ее на место преподавательницы чистописания и постепенно учила слишком нервную молодую даму переживать эмоции, не подавляя в себе ни личность, ни женщину.

Кстати, во время занятий в каретном сарае мадемуазель Волжина яростно рубила манекены шпагой и недурно боксировала. Вставать с ней в пару офицеры побаивались. Очень уж яростно на них налетала худенькая, невысокая барышня, забывая про свой рост и вес.

Сонная расслабленность тянулась до обеда. Потом Александра своей волей выгнала всех гулять, приказав на кухне вынести прямо в сад огромный котел горячего сбитня, теплые еще плюшки с маслом и джемом, самовар, остатки буженины, сыра и прочих закусок, уцелевших на леднике.

Дети с визгом гоняли по свежевыпавшему снегу, ничем не напоминая чинных барышень других институтов. Мадемуазель Снипперс поджимала тонкие губы, а мадемуазель Волжина смотрела на детскую суету с легкой завистью. Саша этим воспользовалась — слепила снежок, метнула его к ногам «смолянки» и позвала:

— Медам, предлагаю устроить снежную битву! Дамы против кавалеров! Нас больше, они сильнее, посмотрим, кто кого!

На нее вытаращились поначалу и даже начали что-то нудно отвечать в духе «ну это же неприлично»! Но Медведев, усмехнувшись, принял сторону невесты и быстро разделил сад на две половины:

— Полчаса на постройку крепости! — скомандовал он офицерам и преподавателям-мужчинам, сонно зевающим со стаканами чая. Поначалу все двигались как сонные мухи, но вскоре взбодрились и принялись катать большие снежные шары, запасать снаряды и продумывать тактику. Саша, пользуясь минуткой, велела кухарке варить куриную лапшу в двух больших котлах и печь огромные сладкие пироги с припасенными с лета яблоками.

По сигналу закипел бой.

Мужчины действительно были сильнее, и снаряды они метали с большей силой. Зато дамы оказались ловчее и хитрее — запаслись на кухне крышками от котлов и шли в атаку «свиньей», прикрываясь крышками как щитами.

Мелкие пансионерки с визгом сыпались на офицеров, как горох, роняя их в рыхлый снег, а потом шустро закапывая лопатами.

Барышни постарше объединялись дружнее — одна кидалась в ноги, двое заваливали мужчину, остальные налетали с визгом, закидывая снежками.

В общем, через короткое время получилась даже не одна, а целых пять визжащих куч, под которыми страдали мужчины, опасающиеся расталкивать барышень всерьез.

Александра, усмехнувшись, забралась на остатки крепости и дунула в боцманскую дудку, раздобытую по случаю у старьевщика:

— Ничья! Барышни, будьте милостивы к побежденным! Господа, в саду нужно навести порядок, собрать шарфы, варежки и шапки. Победителей и побежденных ждут горячий сбитень, сухие носки и музыкальный вечер в гостиной!

Тут все как-то внезапно заметили, что уже стемнело, окна школы давно светятся теплым светом, а из приоткрытой двери кухни тянет куриным супом и пирогами.

Пансионерки тут же вскочили и начали отряхивать друг друга. Искать в сугробах муфты, варежки и перчатки, ахать, обнаружив красные следы от снежков, угодивших в лицо, а одна малышка и вовсе расплакалась, когда выяснилось, что где-то в суматохе снежной битвы у нее выпал первый молочный зуб.

Однако классные дамы уже взбодрились и приняли на себя руководство маленьким детским табором.

Детей разделили на классы и повели в здание — переодеваться, сушить одежду, отогревать руки у теплой печи и мазать синяки и шишки мазью с бодягой.

Кроме того Александра распорядилась намазать всем лица и руки кольд-кремом — некой массой на основе оливкового масла, воска и розовой воды, — чтобы барышни не превратились на несколько дней в грубоватых крестьянских девок.

Это, конечно, было расточительно, но… Саша не зря родилась и выросла в те времена, когда в магазинах нечего было купить. Почитав местные журналы и один раз наведавшись в аптеку, она «сварила» целую кастрюльку кольд-крема вместе с Иваном Ивановичем, чтобы мазать девочкам руки и тем защищать от цыпок, болезненных расчесов и воспалений.

На устранение последствий «снежной битвы» ушел почти весь котелок «снадобья», поскольку классные дамы и преподавательницы не отказали себе в маленьком удовольствии за казенный счет.

Остаток вечера прошел в гостиной.

Мерцали свечи, потрескивали в печи дрова, предвещая изрядные морозы, за окнами завыл ветер, которого не было днем, и просторная комната казалась кораблем, несущимся по волнам. Такое ощущение невольно заставляло всех жаться друг к другу.

Переодетые в сухое дети жадно съели куриный суп с гренками и до положенного часа, сидя на ковре, слушали, как взрослые поют, передавая друг другу гитару или усаживаясь за фортепьяно.

На ночь их напоили молоком с печеньем и отпустили отдыхать, а Саша наконец взялась разбирать свои подарки.

Чего только ей не подарили!

Каждая девочка, умеющая держать в руках иглу, сочла своим долгом приготовить для «маман» хоть какой-нибудь пустячок.

Старшие сообразили распределить подарки между собой, так что повторов не случилось, младшим же на такое еще не хватило сообразительности. В результате Александра с улыбкой выложила на «подарочный столик» целую стопку платков, обвязанных по краю крючком или украшенных кривенькой монограммой. Подарок нужный и полезный, вот только на подарки барышни пустили собственные платки, выданные им из кастелянской. Придется восстанавливать потери!

Дальше шли кошельки — на любой вкус, цвет и фасон.

Девочки побогаче раздобыли через родственников бисер, ленты, гарусную нить или даже кожаные ремешки и бусины. Все это довольно умело и было превращено в хранилище для денег.

Наборы воротничков и манжет раскинулись белоснежной пеной. Рядом красовался шарфик, вязанный из шелка-сырца по тому же узору, по которому старшие воспитанницы вязали для себя «мантильки». Варежки из колючей, но теплой козьей шерсти. Носки с длинным голенищем — почти чулки или гольфы-переростки, вязаная муфта, набитая ватой и украшенная вязаными вишенками. Трогательные подарки от детей заставляли Александру улыбаться.

Маничка Петровская, обладающая недюжинным талантом к рисованию, подарила Александре картонную папку, украшенную чудесным пейзажем. Еще одна пансионерка преподнесла подарок, явно переданный родителями — настоящий взрослый веер, расписанный с умением и тонкостью.

Дальше пошли подарки от преподавателей — галстучек, изящно собранный на пуговицу-брошку с горным хрусталем. Косынка-фишю из шелка с тонкой, будто морозной, вышивкой. Шелковый шнурок-цепочка для часов. Книга, снова книга, альбом с очень плотными картонными листами — «дамский» для стихов и рисунков от гостей? Интересный подарок от герцогини!

Фотография здесь пока существует на уровне дагерротипных пластин, да и то не массово. Просто какие-то чудаки экспериментировали время от времени или привозили технологию с Запада, но относились к ней с недоверием.

Тут нашлась красивая теплая шаль удивительной расцветки, очень легкая и мягкая. Саша и не заметила, как прижала ее к щеке, вдохнула тонкий, пряный аромат корицы и, кажется, гвоздики.

— Я рад, что мой подарок понравился вам больше других, — негромко сказал Медведев.

— Кашмирская шаль? — госпожа Снипперс заморгала, не зная, возмущаться или восторгаться.

Александра вздохнула, но… расстаться с таким великолепным подарком не смогла:

— Это потрясающий подарок, — сказала она с искренней улыбкой, — Ефим Александрович, я никогда не получала ничего подобного! Благодарю вас от всей души!

Медведев поймал ее руку и прижал к своей щеке:

— Я очень завидую этому куску ткани, мадемуазель, он может обнять ваши плечи, а мне придется ждать еще полгода.

Саша потупилась. Огонь в глазах этого мужчины буквально сжигал ее, но рядом стояла госпожа Снипперс, протягивая тощие лапки к драгоценной шали, на столик с подарками с любопытством посматривали другие преподаватели, так что Александра отошла в сторону, свернула шаль, убрала ее в сахарную бумагу и развернула следующий подарок.

Вернее, попыталась развернуть. Сначала бумага никак не хотела разворачиваться, словно ее слои склеились, а потом как-то рывком развернулась, и на пол упала… репа! Выдолбленная и вырезанная в виде страшной зубастой рожи! Из нутра репы вывалился комок волос, иголок, ниток, каких-то когтей и зубов, склеенных не то воском, не то клеем.

— Стоять! — Медведев поднял руку. — Александра Николаевна, отойдите к окну. Я вызываю Особый отдел!

Все попятились кто куда, а прапорщик использовал быстрый вызов и приказал всем быстро покинуть помещение. Саша радовалась, что дети уже в дортуарах, но сама уходить не стала, объяснив все просто:

— Это мои подарки, господин Медведев, я в любом случае вам понадоблюсь, чтобы определить магическое воздействие. Но если честно, я не вижу в этой пугающей вещице того красного ореола, который был…

Она не стала заканчивать, прапорщик прекрасно помнил кухарку с вампирским даром.

— Остаетесь, но стоите на месте и до прибытия специалистов резких движений не делаете!

Александра молча кивнула.

«Специалисты» прибыли очень быстро и в огромном количестве. Оказывается, генерал Бенкендорф поставил школу герцогини Ольденбургской в какой-то особый список, так что примчались туда как на пожар. Получили внизу доклад дворника и, по счастью, без особого шума поднялись в гостиную.

Первым шел мужчина средних лет в черной форме с погонами минимум полковника. Он оглядел пустой зал, погасшую елку, груду подарков и репу на полу. Аккуратно повел руками, словно что-то тянул, и Александра с изумлением увидела, что он действительно тянет! Довольно яркие, разноцветные нити от каждого предмета! Кстати, от нее с Медведевым тянулись целые пучки!

Погладив нити, как струны, мужчина нахмурился и, не поворачиваясь, скомандовал:

— Футляр и метлу!

Ему подали тонкий металлический ящик, покрытый гравировкой, и самую настоящую метлу на короткой ручке, тоже покрытую рунами и какими-то амулетами на красных нитях.

Маг смел в ящик все, что лежало на полу — и саму репу, и ее содержимое, захлопнул крышку, опечатал и снова скомандовал:

— Зачистка!

Из-за его спины вынырнули два шустрых парня в такой же форме, но с погонами попроще, один немедля провел по паркету полосой огня, второй заморозил потемневшее дерево, потом пол чем-то побрызгали, очертили мелом круг, посыпали в него что-то похожее на соль и запретили убирать до утра.

— Утром вымести, вымыть и все в нужник выбросить, — сухо проинструктировал Александру тот, что морозил.

— Валерий Никитич, — окликнул старшего Медведев, — поделитесь потом результатами. Пожалуйста. Мне важно знать, кто хотел навредить моей невесте!

Старший молча и коротко поклонился.

Саша отмерла и, обхватив себя руками, словно ей было очень холодно, повернулась к прапорщику:

— Господин Медведев… — сбилась, сглотнула под его пристальным взглядом и поправилась: — Ефим Александрович, я не думаю, что мне хотели причинить вред… Полагаю, это чья-то неудачная шутка.

— Александра Николаевна, — Медведев в два шага очутился рядом и обнял, заслоняя своей огромной спиной от холода и страха, — даже если это шутка, она направлена лично против вас. Не против школы или герцогини.

Мужчина сдернул со стола свой подарок — красивую теплую шаль — и окутал ей хрупкие дрожащие плечи Саши. Приобнял — коротко, так, чтобы не вызвать отторжения, и отошел.

— Я позову слуг, — сказал он, — остальные подарки безопасны, их лучше унести отсюда, хотя бы в кабинет.

Александра сжала мягкие концы шали побелевшими пальцами, но справилась с собой и спросила:

— Валерий Никитич — он кто?

— У него особая магия, редкая, — помолчав секунду, ответил Медведев, — он видит ментальные нити предметов. Не людей, животных или растений, как обычные менталисты, а именно предметов. Ему поручают изучать подношения и подарки их величествам и вообще членам императорской фамилии. Он же проверяет здания при переезде или повозки и поезда при передвижении.

— Как много обязанностей! — изумилась Саша. — Удивительно, что именно этого специалиста прислали по вызову!

— Вы забываете, мадемуазель, что школа принадлежит члену императорской семьи, — чуть улыбнулся Медведев.

— Почему тогда этот человек не проверил здание раньше? — брякнула Александра и тут же поняла: — Был занят?

— Да, Валерий Никитич уникум, и пока Особый отдел не сумел отыскать второго такого же специалиста.

— А семья у Валерия Никитича есть? — уточнила заинтересованная Саша.

— Да, господин Чеботарев женат, — сухо ответил прапорщик, — и очень любит супругу!

Александра на секунду зажмурилась — отчего-то нотки ревности в голосе этого мужчины отозвались внутри теплом, но она тут же собралась и сказала:

— Думаю, господину Чеботареву стоит дождаться внуков. Дары часто передаются через поколение.

Медведев нахмурился, Саша мысленно вздохнула и подопнула почти исчезнувшую Шурочку. Та неохотно выкатила воспоминание о породистых собаках и конях.

— Вы, как офицер, наверняка имеете друзей или знакомых, которые занимаются разведением породистых собак или лошадей?

Прапорщик нехотя кивнул, а Шурочка внутри упала в обморок от слова «разведением».

— Так вот, поговорите с ними. Они вам расскажут, что дети редко перенимают породные особенности родителей, зато очень похожи на бабушек и дедушек. Так что, если господин Чеботарев желает сам воспитать мага с подобными способностями, ему следует поискать среди внуков или двоюродных братьев и сестер…

При упоминании сестер на лице прапорщика мелькнула тень.

— А, так сестра с таким талантом есть, но его никто не стал развивать? — догадалась Александра, тихонечко хмыкнув.

— Вы правы, мадемуазель Пешкова, — со вздохом признался Медведев. — Господин Чеботарев родился в большой семье, так что у него действительно есть кузина лет двенадцати, обладающая зачатками этого самого дара. Только Валерий Никитич считает оскорблением, если женщина служит, поэтому брать мадемуазель Спесивцеву в ученицы отказался.

— Спесивцеву? — улыбнулась Саша. — Неужели девочка так горда на самом деле?

— Я не знаком с мадемуазель, — пожал плечами Медведев,— просто слышал, что его сиятельство пытался уговорить господина Чеботарева все же обучать девочку, но тот уперся.

— Так изложите господину Бенкендорфу мою идею про внуков, — хмыкнула Саша, глядя на то, как слуги аккуратно обходят круг на паркете и берут столик с подарками за углы. — А девочке пригласите учителей, чтобы дар развивался. Валерий Никитич не вечен, и лучше плохонький менталист, чем никакого. Да и кто сказал, что барышня будет плоха? Многое зависит от обучения…

Договорить Саша не успела — в воздухе мелькнула искра, и на руки прапорщику свалился тонкий и легкий бумажный свиток.

Медведев развернул лист, прочитал, вздохнул и сказал:

— Александра Николаевна, собирайтесь. Вас желает видеть генерал Бенкендорф!

Сердечко Саши дрогнуло, но она лишь неторопливо, с достоинством кивнула:

— Мне нужно переодеться, господин прапорщик, распорядитесь пока подать экипаж!

— За вами пришлют нарочного из Особого отдела. Это не светский визит.

— Хорошо, мне понадобится немного времени…

Александра поднялась к себе, звонком вызвала горничную и вынула из сундука обычное «рабочее» платье. Раз встреча рабочая, пусть будет строгий полушерстяной шелковый креп стального цвета, подсиненный белый воротничок и… шаль, подаренная Медведевым, — как оберег, защита и знак: Саша не преступница, а специалист, приглашенный на беседу.

Когда мадемуазель Пешкова спустилась вниз, прапорщик смерил ее одобрительным взглядом и сам подал крытый полушубок. Под руку проводил к закрытому и пугающе черному экипажу:

— Госпожа Снипперс наблюдает из окна, — сказал он негромко, усаживаясь напротив, — думаю, к вашему возвращению она примерит вашу должность, ваше кресло и даже ваши платья!

— Квартиру я заперла на ключ, — хмыкнула Александра, — кабинет на ключ и магию, а кресло оставила под охраной Бантика.

Бантик, Шпунтик и Кантик были еще одним дачным приобретением школы. Собирая травы вместе с фельдшером Иваном Ивановичем, дети отыскали кошку с котятами. Животное порвали собаки или еще какой-то крупный зверь, а может, и хищная птица, так что долго кошка не протянула. Выслушав рыдающих девочек и короткий отчет фельдшера, котят Александра разрешила забрать в школу — Авдотья Павловна уже не раз жаловалась, что в кладовых начали шалить мыши, и обычные полынные и пижмовые веники от них не спасают.

Котята оказались полудикими, зато отличными охотниками. Шпунтик прижился на кухне — ночью шастал по кладовым, проникая в них через специально выпиленный в дверях «кошачий лаз», а днем дремал на печи, умиляя горничных и кухарку.

Кантику пришлись по вкусу владения Генриетты Карловны — он с упоением гонялся на бантиком на ниточке и складывал пойманных мышей на крышку корзинки для рукоделия.

А вот Бантик отчего-то проникся чувствами к директрисе и всюду следовал за Александрой. Особенно ему полюбился ее кабинет. Шуршание бумаги, скрип пера и, как заподозрил преподаватель магического искусства, — магическая аура Александры Николаевны. За прошедшие со времени попадания месяцы Саша изрядно освоилась со своим источником, используя знания своего мира — от химии до физики. Вспомнила даже индийские чакры, китайскую ци и засевшие в голове кусочки эзотерических книг. Но главное — работала с источником и магическими каналами системно и тому же учила девочек. Поэтому никто в школе не удивлялся, если директриса, поленившись взять свечу, плавила сургуч взглядом или закрывала дверь в кабинет магией так, чтобы открыть могла только горничная с ведром и метлой или один маленький наглый кот.

Медведев уважительно хмыкнул — ему кошачьей любви не доставалось.

Впрочем, кошки все еще считались не любимцами и питомцами, а сугубо практическим дополнением дома — охраной от грызунов. Аристократки предпочитали в качестве любимцев мелких собачек, а мужчины-аристократы, если позволяли средства, обзаводились настоящей псарней с борзыми, легавыми и прочими охотничьими породами.

Собаку в школе тоже пришлось завести — даже двух. Крупного, массивного кобеля, косматого и пугающего, а к нему мелкую любопытную суку из дворовых «звонков». По распоряжению Александры собакам выстроили утепленную будку, спрятав ее в кустах у ворот, и протянули вдоль ограды смоленый корабельный канат, на который крепились поводки с ошейниками — для ночной охраны. Вечером, запирая ворота, сторож отцеплял собак от будки и крепил ремни к канату, позволяя собакам бегать вокруг здания, отгоняя желающих заглянуть в школу после отбоя.

Под размышления о пользе для детей кошек в доме и собак во дворе, Саша дороги и не заметила. Привезли ее на Фонтанку, то есть практически к границе города, в дом у цепного моста. Трехэтажное здание казенного желтого цвета тускло освещалось несколькими масляными фонарями. Мокрый снег облепил крыльцо, подчеркнул окна, присыпал крышу. Свет горел в караулке на первом этаже, рядом с парадным входом и в нескольких окнах выше.

Карета въехала во двор, ворота за ней закрылись, и прапорщик помог Александре выйти и подняться по неширокой очень казенной лестнице на второй этаж.

— Их сиятельство примет вас в рабочем кабинете, — негромко сказал Медведев, — дело не терпит отлагательства.

— Я понимаю, — ответила Саша, старательно поддерживая ровное дыхание и тон.

На самом деле обстановка пугала — полутемный, пустой и гулкий коридор, черная лестница, по которой они поднялись, глухие темные двери.

— Эта часть Особого отдела относится к официальной, — так же негромко и спокойно сказал прапорщик, — днем здесь сидят чиновники, выдающие бумаги о магическом даре, а ночью иногда бывает генерал. Говорит, в тишине ему лучше работается.

Александра ощутила, как напряжение внутри ослабло, и бросила на господина Медведева благодарный взгляд.

Между тем они пришли.

У двери стоял часовой. Он узнал Медведева, но все равно провел магическую проверку и лишь тогда пропустил за дверь, за которой находилась небольшая приемная, стол секретаря, за которым расположился адъютант генерала, и… еще один охранник.

Адъютант Медведеву кивнул как старому знакомому, а на Сашу посмотрел с любопытством.

— Его превосходительство ждет! — сказал он, открывая перед гостями двери в кабинет.

Саша мельком огляделась.

Это был парадный рабочий кабинет, отделанный зеленым сукном — для тепла и приглушения звуков. На потолке по краю вилась полоса золоченой росписи, но узкая и деликатная — просто указывающая на то, что владелец кабинета не простой чиновник, а целый генерал и вообще руководитель Особого магического отделения.

Просторный стол с кожаной накладкой на столешнице и множеством ящиков в двух массивных тумбах. Шкафы — все надежно запертые и одинаковые. Портрет императора на стене.

У Саши в кабинете висело четыре портрета — императора и императрицы, Терезии Ольденбургской и ее супруга Петра Георгиевича, тут же только один портрет, но большой — во весь простенок. Окна, кажется, выходили на Фонтанку, и Александре Николаевне снова стало спокойнее — из таких кабинетов не уводят в тюремные подвалы.

— Мадемуазель Пешкова! — генерал, как светский человек, встал, приветствуя даму. — Рад, что вы быстро добрались. Простите, что пришлось вас вызвать в такой день, но дело не терпит отлагательства. Мы нашли автора того «гостинца», что прислали вам к празднику.

— Дайте угадаю, — Александра села и на миг устало прикрыла глаза, — кто-то из дирекции конкурирующих школ? Нет? Еще хуже?

— Хуже, — признал генерал, с цепким интересом разглядывая Александру, — сам проклятый амулет изготовила ученица старшего курса смольного института. Николаевской части. Авторство подтверждено маг-инспектором четвертого уровня.

Саша уже знала, что это означает — обедневший, но крайне знатный род. Скорее всего, имеющий родственные связи с половиной дворян столицы.

— Как девица из закрытого пансиона сумела передать мне свой «подарочек»? — сразу спросила она.

— А вот это другой вопрос, — одобрительно кивнул Александр Христофорович, — девица, биясь в истерике, сообщила, что сделала «игрушку» и оставила ее в темном углу рукодельной мастерской. На подоконнике. Оттуда вещица пропала. Кто взял, она не ведает. При этом наш менталист уверяет, что барышня говорит правду.

— Конечно, барышня говорит правду, — жестко кивнула Александра, — и молчит, когда ее спрашивают, кто ее надоумил сотворить такое. Кто предоставил волосы и прочее для наполнения. Кто вообще вспомнил, что сильные природницы, они же ведьмы, и могут сотворить своим даром такое.

Генерал и прапорщик взглянули на молодую женщину одинаково — проницательно и остро.

— Девицу наказать вы не можете, у нее куча знатной родни, плюс заступничество императрицы. Того, кто передал «подарочек», тоже не найдете — мастерская в институте проходной двор, а следов курьер не оставил. Зато я должна устрашиться и проиграть, несмотря на то что подействовать эта «игрушка» не успела. Не дождутся! — решительно сказала Саша.

— Что ж, я в вас не ошибся, Александра Николаевна, вы действительно умны, проницательны и… сейчас узнаем, насколько милосердны. Поскольку в вашей школе учится изрядное количество магов из старинных семей, я обратился с вопросом о наказании к ее величеству.

Саша напряглась. Сейчас наверняка ей будет предложено простить «глупое дитя», а взамен предложат какой-нибудь пустячок. Пустячок для императрицы, разумеется, но важный для самой Александры.

— Ее величество огорчилась и… предоставила выбор наказания вам, мадемуазель.

— Вот как? — в легком удивлении Саша наклонилась вперед. — А кроме выбора наказания для глупенькой магички-природницы мне полагаются какие-нибудь преференции?

— Хм, — генерал озадачился, — а чего вы хотите, мадемуазель?

Саша посмотрела на тонкую золотистую вязь на потолочных кессонах и выпалила:

— Девицу перевести в нашу школу! В старший класс. А к ней в качестве «приданого» добавить преподавателей магической травологии, амулетного дела и рунознатца.

Александр Христофорович довольно хмыкнул:

— Страшное наказание! И преференции достойные! Я доложу ее величеству ваши слова, а преподавателей пришлю завтра же. Судя по всему, вам и хороший ритуалист не помешает!

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство! — Александра встала и выполнила безупречный книксен.

В школу вернулись с рассветом.

Дворник встретил у ворот, молча проводил к двери, и уже там Медведев задержался — явно давал какие-то поручения подчиненному. Саша не вникала — она вошла в прихожую, сама принялась раздеваться, прислушиваясь, как звучат в здании голоса. Тревоги не было — дети шумели и смеялись, как всегда. Пахло какао и сдобными булками — значит, приехала герцогиня, горячий шоколад подавали в честь ее приезда, очень уж дорогое получалось лакомство.

Александра устало потерла висок — хотелось подняться к себе, снять тяжелое, будто доспехи, платье, рухнуть в кровать и проспать сразу целые сутки. Но…

В прихожую выглянула горничная с ведром, увидела Сашу, всплеснула руками:

— Госпожа директриса! Вы здесь! Позвольте, я вам помогу! Прикажете завтрак подать?

— Горячую воду, полотенце, потом завтрак. Чай покрепче, а лучше вели на кухне кофе сварить со сливками. Герцогиня приехала?

— Точно так-с! В игровой с младшими девочками изволят быть. На кухне шоколад варят!

— Ну и отлично! Я через полчаса спущусь. Вели воды быстрее подать!

Горничная убежала, а Саша медленно пошла к себе.

Чистое белье из сундука, свежее платье, жаль, голову мыть некогда, значит, нужно хорошо расчесать, до блеска, и уложить в свежую прическу. А там и горничная с кипятком прибежала — на кухне всегда держали пару чугунов в печи или самовар с кипятком для разных нужд школы.

Быстрое омовение с помощью горячих полотенец в прохладной комнате придало телу бодрости. Свежая одежда, крепкий кофе со сливками и булка с маслом и джемом — восстановить силы после бессонной ночи, закинуть в «топку» молодого организма жиры и углеводы, выдохнуть и пойти здороваться с герцогиней Ольденбургской. Наверняка ей уже доложили о страшном «подарочке», а может, даже о том, кто его отправил.

Терезия Борисовна встала, увидев Сашу, сделала несколько шагов ей навстречу и даже обняла:

— Мадемуазель Пешкова! Александра Николаевна! Слава Богу вы живы!

Александра осторожно ответила на объятие и тут же присела в реверансе:

— Благодарю за заботу, ваше сиятельство! Как видите, со мной все хорошо, и… в школе ожидается пополнение. Особое.

Герцогиня проницательным взором посмотрела вокруг — дети оставили игры, прислушиваясь к разговорам взрослых дам, в углу скрывалась классная дама, у двери тихонько топталась горничная, а за спиной самой герцогини сидели две ее спутницы — то ли фрейлины, то ли соратницы по благотворительному комитету.

— Это обязательно нужно обсудить, — решила ее сиятельство, — пройдемте в ваш кабинет. Пополнение следует внести в реестры и добавить финансирования…

Две дамы чинно дошли до кабинета, распорядившись подать чай, и уже в тишине уютной комнаты, без лишних глаз и ушей, Александра поведала герцогине все обстоятельства «подклада», а также подробности наказания и выбитые у начальника особого отдела преференции.

К удивлению Саши, Терезия Борисовна не стала кричать о том, что ведьмовство — это зло. Она задумчиво погладила кружевной край салфетки, лежащей на коленях, и сказала:

— Чтобы бороться со злом, нужно знать, как оно выглядит. Вы очень испугались, Александра Николаевна?

— Очень, ваше сиятельство, — призналась Саша, — и больше от незнания. Потому и просила у его высокоблагородия не золото и не земли, а преподавателей для наших подопечных. Чтобы знали, как остановить. Как убрать последствия. Чтобы понимали, как страшно можно подставить человека… Вы же понимаете, что для барышни перевод в нашу школу, к дочерям купцов и мелких чиновников, будет самым настоящим наказанием?

— Даже не сомневаюсь в этом, — кивнула герцогиня. — Право, Александра Николаевна, не думала, что простой спор о методах воспитания зайдет так далеко…

— Вмешательство ее величества подняло ставки, — не стала прятать вздоха Александра, — поверьте, мне все эти салонные игры не нужны, но я понимаю, что нашим девочкам победа откроет много путей, и ради этих перспектив мы их учим.

— Даже если ее величество не присудит приза нашей школе, — задумчиво сказала герцогиня, — мы все равно получим немало. Вы ведь знаете, Александра Николаевна, что личные средства дома Ольденбургов идут только на содержание здания и питание? Остальное собирается благотворительными взносами. Так вот, императорская семья покрывает оплату преподавателям по тем повышенным ставкам, на которые вы меня уговорили, купцы полностью покрывают текстильные расходы. Чиновники — канцелярию. А Особый отдел — все необходимое для занятий. Эта школа — самое дорогое и самое малостоящее денег мероприятие нашей семьи. И все благодаря вам.

Саша вежливо опустила ресницы.

По опыту прошлой жизни она знала — если начальство поет дифирамбы — жди беды. Или новое зубодробительное задание, или «сокращение штатов», или еще хлеще — «оптимизация расходов». Что ждет на этот раз?

На удивление, герцогиня ничего страшного не сказала — только передала просьбу от Петра Георгиевича принять в школу еще одну девочку — мадемуазель Спесивцеву. Вполне законнорожденную, из крепкой дворянской семьи.

— Петра Георгиевича очень попросили за эту девочку, — вздохнула герцогиня. — Полагаю, раз мы берем к себе барышню-«смолянку», можем взять и эту девочку.

— Можем, — аккуратно ответила Саша, — только не станет ли нам после этого кто-нибудь вставлять палки в колеса?

— Не думаю, — Терезия Борисовна тонко улыбнулась, — Петра Георгиевича попросил об услуге лично цесаревич!

— О, — только и сказала Саша и спряталась за чашкой с чаем. Скорость, с которой Особый отдел и генерал Бенкендорф получали информацию, обрабатывали ее и выдавали решение, поражала!

— Что ж, ваше сиятельство, распоряжусь приготовить два места в старшем классе! — сказала Александра.

Девицы прибыли в один день.

Растерянная, заплаканная, почти взрослая уже барышня лет, наверное, шестнадцати и взволнованная до побелевшего носика двенадцатилетка с любопытным и живым взглядом.

Барышня боялась поднять на Александру опухшие от слез глаза, а ее личные вещи умещались в небольшом саквояже. Платье на ней было, правда, форменное — зеленое, но без фартука, без всяких ленточек и значков, которыми, по слухам, награждали учениц Смольного института.

Саша про себя выругалась, но успокоилась тем, что хотя бы табличку на лоб девчонке не прикрепили. Ладно, с этим надо работать. Директриса заглянула в сопроводительные бумаги, переданные курьером в черной форме:

— Мадемуазель Алмазова, приветствую вас в школе благородных девиц. Вы приняты в старший класс. Ваша классная дама проводит вас в карантин, будет присутствовать на осмотре фельдшером и снимет мерки для пошива формы. Дальше по ситуации и состоянию вашего здоровья.

Барышня только кивнула и сильно зажмурилась, чтобы не позволить течь слезам. Александра придержала за рукав мадам Пишше и напомнила ей взглядом, что с девочкой нужно быть очень мягкой. Та кивнула и неторопливо повела новенькую в лазарет.

Обсудили все накануне — и то, что «смолянка» может оказаться живой бомбой или «засланным казачком», и то, что девушка, доведенная до крайности теми, с кем провела много лет бок о бок, может просто покончить с собой. Ивана Ивановича предупредили особо — и о том, что барышня может быть больна, и даже…

Саша просто предположила, что руководство Смольного не пренебрегает ничем, и девочку легко принесут в жертву, обвинив в порочности, лишь для того, чтобы бросить тень на новую школу. Хотя должны, кажется, понимать, что школа для купеческих дочерей и бастардов официальному аристократическому «садочку» не конкурент.

Второй девочкой Александра занялась сама.

— Мадемуазель Спесивцева, добрый день! Меня зовут мадемуазель Пешкова, Александра Николаевна. Я директор школы благородных девиц имени Терезии Ольденбургской. Рада приветствовать вас в стенах нашего заведения. Надеюсь, вы станете его украшением. Сейчас я распоряжусь убрать ваши вещи на хранение и провожу вас в карантин.

— В карантин? — похлопало ресницами прелестное юное создание с двумя косичками.

— В небольшую комнату, где вы будете жить одна несколько дней, чтобы мы были уверены в том, что вы не больны ничем заразным.

— Я не больна, — заверила девочка.

— Мы должны это проверить, — мягко, но настойчиво сказала Саша.

— А вот та мадемуазель больна, — Маргарита Спесивцева махнула рукой в сторону двери, куда ушли мадам Пишше и мадемуазель Алмазова.

— Очень интересно, и чем же мадемуазель больна? — постаралась не выдать своего напряжения Александра.

— Не знаю, — пожала плечами девочка, — но я всегда вижу болезнь как что-то черное. Иногда на голове, иногда на руках или ногах, у мадемуазель чернота здесь, — и девочка ткнула Сашу в юбки пониже корсета. — А еще мадемуазель очень больно, и… ее магия слишком большая. Того гляди лопнет!

Значит, все-таки «бомба», поняла она.

— Спасибо, что рассказала. А ты видишь только болезни или что-то еще?

— Не только, но не всегда понимаю, что вижу, — спокойно ответил домашний ребенок, воспитанный в большой дружной семье. — Мама говорит, что это очень полезно — видеть все раньше других и вовремя приглашать доктора!

— Твоя мама абсолютно права, — ответила Саша, быстро ведя девочку по коридору. — Вот что, Маргарита, комната для тебя приготовлена. Там есть лимонад, печенье и книжки с картинками. Посидишь одна? Я хочу привести к мадемуазель доктора.

— Посижу, — пообещала Спесивцева.

Заперев дверь бокса, Саша бросилась в смотровую:

— Иван Иванович! — директриса ворвалась в тот момент, когда фельдшер собирался взять девушку за руку, а она застыла в истерике, отклонившись и почти падая.

— Александра Николаевна… что-то случилось? Я хотел проверить у барышни пульс…

Мадам Пишше стояла рядом со «смолянкой», и ее тонко выщипанные брови изогнулись птичьими крыльями.

— На два слова, Иван Иванович. Мадам, присмотрите за барышней. Мы быстро.

Фельдшера Саша вывела в его же кабинет и быстро поделилась своими подозрениями:

— Иван Иванович, ситуация сложнейшая. Вы помните ту пакость, которую мне подбросили в Рождество?

— Конечно, мадемуазель! Да у меня до сих пор мороз по коже!

Фельдшер не был человеком чувствительным, но быстро сообразил, кто обеспечивает работникам школы тепло в квартирах, толковую прислугу, сытные обеды и хорошие премии. Потеря такой директрисы — беда для человека, мечтающего стать доктором.

— Эту пакость изготовила вот эта самая барышня. Не зная, для кого. Я затребовала ее к нам, подозревая, что после неудачи девушку будут травить, но… Иван Иванович, мы с вами забыли одну маленькую деталь… Природницы полностью раскрывают свой дар только…

Фельдшер открыл рот. Закрыл.

— Вижу, вы поняли. У меня есть подозрение, что барышню изнасиловали. Поэтому она чуть не упала со стула, когда вы хотели измерить ее пульс. Еще девушка, возможно, беременна и ненавидит весь свет, а не только мужчин. Природница. С только что инициированной силой. Понимаете? Что будем делать? Возможно, у нас совсем мало времени! Нам прислали не глупенькую барышню, а живую бомбу!

За что Александра любила своих людей, так это за умение быстро соображать.

— Лимонад с огромной дозой успокоительного? — предложил, нахмурившись, Иван Иванович.

— Скорее всего, барышню и так им накачивали, — отвергла идею Саша.

— Вызываем Особый отдел? — поджав губы, сказал Семиухов.

— Они уже один раз облажались, когда допустили передачу такого «сюрприза». Боюсь, их методы девицу добьют. Надо что-то иное… Только что?

Фельдшер задумался:

— Александра Николаевна, вы пока к девице сходите, а я скоро вернусь. Есть у меня в памяти кое-что про природниц…

Семиухов быстро ушел, а Саша, глубоко вздохнув пару раз, чтобы успокоиться, прошла в кабинет:

— Мадемуазель Алмазова, пока наш фельдшер отлучился, я заполню ваши бумаги, — мирным тоном сказала она, садясь за стол. — Вы знаете свой рост и вес?

— Нас измеряли в начале года, — мотнула головой девушка и снова поникла.

— Тогда придется снова вас измерить… Встаньте, пожалуйста, сюда, вот так… Два аршина шесть вершков, благодарю вас, мадемуазель! Теперь прошу на весы… Два с половиной пуда и восемь фунтов, маловато, мадемуазель! Поэтому вы такая худенькая и бледная… Придется назначить вам диету… Попьете «гогель-могель» для укрепления сил!

Гоголь-моголь в это время делали из еще теплых яиц и действительно часто прописывали не только певцам, слабым горлом, но и больным чахоткой, ослабленным детям и раненым. Только вот теплое, едва вынутое из-под курицы яйцо запах имело… специфический, да и на вкус так себе, с точки зрения Саши. Но Авдотья Павловна ради «гогеля-могеля» даже полдюжины курочек в сараюшке завела — для хворых пансионерок.

Видимо, вкус и вид этого блюда не только Александре не нравился. Девица Алмазова стремительно побледнела, прикрыла рукой рот и, панически оглядевшись, рванула за ширму, к тазу для мытья рук, в который ее обильно вырвало.

Саша спокойно прошла за ширму, придержала барышне волосы, потом подала полотенце, смоченное водой из кувшина, и предложила:

— Имбирного лимонаду? Хорошо помогает от тошноты.

Барышня, бледная как смерть, приняла влажное полотно, вытерла лицо и… зарыдала. Александра обняла ее, вывела из-за ширмы, усадила на кушетку и позволила рыдать в себя. Тут хлопнула дверь — вернулся страшно довольный Иван Иванович с Бантиком в руках:

— Простите, Александра Николаевна, пришлось ловить хитреца у вашего кабинета! Вот! — с этими словами фельдшер водрузил кота на колени к дрожащей от сухих уже рыданий барышне.

Та вцепилась в кота, как в спасательный круг, прижала к себе, уткнулась в пушистую шерсть и как-то понемногу успокоилась.

— Вот и славно, мадемуазель, вижу, что вам стало легче. Сейчас велю подать имбирного лимонада, и мы с вами немного поговорим. Если опасаетесь Ивана Иваныча, он нас оставит. Только позвольте, он посмотрит на ваши руки, чтобы записать, что кожных заболеваний не обнаружено!

Успокоившаяся «смолянка» легко протянула руки, фельдшер сделал запись, и Саша попросила его вместе с мадам Пишше заглянуть в карантин:

— Мадемуазель Спесивцева тоже нуждается в осмотре и снятии мерок. А мы пока выпьем лимонада…

Фельдшер и классная дама ушли, Александра вызвала горничную и велела подать имбирный лимонад во вторую карантинную. И печенье.

— Мадемуазель Алмазова, бульон хотите?

Девушка снова поднесла ладошку к губам.

— Понятно, тогда, может быть, гречневую кашу? Отлично. Гречневую кашу, печенье и лимонад, и побыстрее!

Служанка убежала, а Саша тем же мягким голосом спросила:

— Мадемуазель Алмазова, у вас есть родня?

— Только брат… Меня привезли в Смольный десять лет назад… Ему тогда было двенадцать. Отдали в кадетское училище на казенный кошт. Он писал, пока не выпустился. Оказалось, опека заложила земли, распродала крестьян… Дом обрушился…

Девушка заикала, и Александра подала ей стакан воды, уже зная, что услышит дальше. Ничего нового.

Мальчик из провинции, не имеющий сильных родственников и покровителей, получил офицерское звание, но вышел из училища с пустой сумой. Что он мог сделать? Только записаться в действующую армию и уехать на «театр военных действий» в надежде заслужить звание и награды, чтобы к выходу сестры из Смольного у нее был дом. Хотя бы дом. О приданом и мечтать не приходится.

Так и оказалось. Алексей Борисович Алмазов уже пять лет служит на Кавказе и ни разу не приезжал в отпуск. Письма сестре отправлял тоже нечасто — к Рождеству да к Пасхе, иногда еще к именинам. Гостинцев не бывает, да и гостей тоже. В общем, барышня держалась в институте только милостями императрицы, да и только.

Ее магия проявилась поздно. Наличие ядра, конечно, проверили в самом нежном возрасте при поступлении в институт. Развивать не торопились — обучали только контролю, но природницы, или как их расшифровала Саша — ведьмы, очень зависели от эмоций. Подружится ведьма со своими силами — будет творить добро. Станет травницей, целительницей, может заговаривать животных или выращивать полезные растения. В общем, как ни крути — полезная сила.

А вот если ведьма свои силы не любит, презирает или боится — тут такое вырасти может, что и опытные маги не вдруг справятся.

У Елены Борисовны Алмазовой силы спали очень долго — плохое питание, скудные положительные эмоции, отрыв от родни и родной земли — все это плохо влияет на возможных ведьм. Блеклые ростки начали пробиваться лишь в прошлом году — появились странные сны, в которых она видела старый дом, откуда ее привезли, любимую поляну со старым дубом, а потом внезапно — серые горы, сухие выстрелы и дрожь земли.

Конечно, это заметили, обсудили в кругу преподавателей и…

— Мне стали давать книги. Очень старые, совсем немного. Говорили, чтобы я читала и осторожно что-то пробовала. А в сентябре вдруг принесли тетрадь… с рецептами, как наложить порчу, как сделать дурной амулет… Я не понимала, зачем все это, но госпожа директриса сказала, что женщине такие вещи знать полезно. Потом…

Потом по Смольному пронесся слух о споре, подтвержденном императрицей, и директриса и классные дамы словно сошли с ума: зубрежка, манеры, пение, танцы — все превратилось в жесточайшую дрессуру, так что барышни падали в обморок от усталости, но нагрузку никто снижать не собирался.

— Мне давали час в день на эту тетрадь и разрешали заниматься в рукодельной комнате. Присылали все, что требовалось для очередного дурного амулета, но у меня ничего не получалось. Мадам страшно сердилась, однажды даже ударила меня по щеке, а на следующий день…

Саше пришлось накапать мадемуазель пустырнику в мензурку и напоить почти силком — у девушки стучали зубы, дрожали руки, но держать все случившееся с ней в себе она не могла.

Ее задержали в маленькой комнате у черного выхода. Отправили проверять, как высушены после прогулки плащи и обувь, не забыли ли младшие в карманах перчатки и платки и нет ли на одежде следов грязи. Такие «хозяйственные» задания иногда перепадали дежурным смолянкам. Перед выдачей задания маман угостила пансионерку горячим шоколадом…

Очнулась она на полу, на груде сброшенных на пол плащей. Мужчина в черной маске выдохнул табачным духом ей в лицо и хмыкнул:

— Так-то, барышня! Сладкая да тугая! Жаль, больше не дадут! — потом поднялся и ушел. Просто вышел из каморки, в которой сушили одежду.

Между ног у девушки саднило, одежда была в беспорядке, по ногам что-то текло… Но выучка сработала безупречно. Впавшая в ступор «смолянка» поднялась, привела себя в порядок, повесила на место плащи, составила обувь и пробралась в умывальную, чтобы привести себя в порядок, а после легла в кровать, не замеченная никем.

Утром впервые став «на понос» сработал, как должен был. Довольная маман велела ей изготовить сложный проклятийный амулет, предоставив для него волосы и ногти. Неизвестно чьи.

Елена все сделала и получила в награду похвалу и бонбоньерку с конфектами. Результат ее трудов исчез, но маман велела не беспокоиться. Только вот потом в институт пришли люди из Особого отдела, и мадемуазель Алмазову вызвали на допрос.

— Я же не «мовешка», я молчала. Тогда привели мужчину со страшными глазами, как у мадам Бернье, и он велел мне говорить только правду! Я и сказала! Тогда со мной перестали разговаривать все-все-все! Совсем! Даже на занятиях! А потом мадам сказала, что это вы прислали того мужчину! Который причинил мне боль! Только я же не дурочка! Откуда она узнала про мужчину? Я никому не говорила о нем! Все вымыла! Все-все смыла! Даже кожу содрала!

Девушку опять заколотило.

Саша обняла ее и предложила сходить поесть:

— Ты теперь в другой школе. У нас обязательно будут с тобой разговаривать. Обещаю тебе. А сейчас тебе лучше поесть, выпить имбирного лимонада и полежать, чтобы набраться сил. Если тебе станет легче, я посижу с тобой.

Мадемуазель Алмазова с трудом дошла до соседней комнаты, не выпуская из рук Бантика, и, всхлипывая, упала на стул, сохраняя при этом безупречную осанку и красоту многократно отрепетированных движений.

Еда, имбирный лимонад, а больше, кажется, присутствие кота и Александры позволили девушке успокоиться. Саша помогла ей снять платье и обувь, расчесала волосы, успокаивая, мурлыча колыбельную, уложила объевшуюся «смолянку» в постель и вышла, неслышно закрыв дверь. Постояла минуту и двинулась по коридору — собирать совет.

Совет состоял из фельдшера, прапорщика Медведева и мадам Пишше, раз уж она была всему свидетельницей и о многом сама догадалась.

Собрались в кабинете фельдшера — чтобы быть ближе к «бомбе» и для секретности.

Александра коротко все рассказала, а потом уточнила:

— Нам никто не поверит, и девочку окончательно погубят.

Прапорщик попытался было возразить, но Саша покачала головой:

— Признайте, Ефим Александрович, что это дело и так старательно заметают под ковер. Особый отдел не пойдет против воли ее величества. Наказана барышня-исполнительница, а не те, кто довел ее до этого. Кстати, еще один момент — барышне передали мои волосы и ногти. Кто-то из слуг предал и, вероятно, за хорошие деньги. Разберитесь, господин Медведев, пока не пострадали дети.

— Разберусь, — мрачно ответил тот.

На самом деле он и так искал предателя — Чеботарев его предупредил, что в «закладе» использовались волосы и ногти его невесты. Значит, кто-то обследовал мусорную корзину в личных комнатах директрисы. Горничные? Саша допускала в свои комнаты только двух девчонок, обязанных ей спасением от ведьмы. Неужели одна из них продалась?

— Самое тяжелое в нашей ситуации даже не сбитый насилием дар благородной особы. Самое трудное сейчас ее душевная травма.

— А беременность? — нахмурился фельдшер. — Вы уверены, мадемуазель?

— Мадемуазель Алмазову вырвало при упоминании гогеля-могеля, затошнило, когда я упомянула куриный бульон, а полегчало ей от имбирного лимонада. Плюс… мадемуазель Спесивцева подтвердила мои подозрения. Она сказала, что мадемуазель Алмазовой очень больно внизу живота. Возможно, насильник нанес девушке серьезную травму. Мы не можем осмотреть ее, она просто не позволит, а срок пока небольшой, и скорее всего, этого ребенка не получится сохранить.

Иван Иваныч нахмурился. Он не обладал магией, и это его угнетало в таких ситуациях, когда он не мог ничего сделать.

— Мадам Пишше, ваше дежурство в классе только через три дня, я очень прошу вас провести это время с мадемуазель Алмазовой. Отвлеките ее от ее бед.

Мадам кивнула. Она была вдовой чиновника и отличалась внешней жесткостью, но внутри очень сочувствовала детям.

— Иван Иванович, мадемуазель боится мужчин с усами и пахнущих табаком, но ей нужно принимать что-то от тошноты и укрепляющие средства. Сами видели, какая барышня худенькая и слабая. Очень надеюсь на вас!

Семиухов приободрился.

— Ефим Александрович, вас я попрошу обратиться к ресурсам Особого отдела. Нам нужен целитель, лучше женщина — и лучше повитуха с магическим даром. Ведьма для обучения. И… полный доклад генералу. Он должен знать всю подоплеку этой истории.

Александра не стала говорить «всю грязь», но ее тон не оставлял сомнений.

Медведев кивнул. Он уже понял, что копают не только под идею школы для бастардов — копают под саму Александру.

Провожая мадемуазель Пешкову из кабинета, генерал успел шепнуть, что в Особый отдел поступило уже две дюжины доносов на молодую директрису. Если бы не круглосуточное присутствие Медведева и других офицеров-особистов рядом с Александрой, проверки и комиссии уже давно бы прикрыли школу — «на всякий случай».

— Спасибо вам за поддержку, — Саша обвела свой маленький «отряд» взглядом. — А теперь я хочу услышать ваше мнение о мадемуазель Спесивцевой.

— Барышня здорова, — тотчас отчитался фельдшер, — вес и рост соответствуют возрасту и достаточному питанию. Кожные покровы чистые, зубы соответствуют возрасту, указанному в документах. Лихорадки нет, насекомых нет, дыхание без хрипов.

— Превосходно, — поощрила его Александра, — нам очень повезло с вами, Иван Иванович.

Потом повернулась к мадам Пишше:

— А что с остальным?

— Знания проверила поверхностно, — призналась классная дама, — но девочка недурно пишет, читает стихи, складывает и вычитает, говорит по-французски и по-немецки, но больше нравится английский. Чуть-чуть рисует, играет на клавикордах и танцует. Манеры отличные, чувствуется внимание родителей и хороший педагог.

— Да, кажется, с мадемуазель Спесивцевой нам повезло, — сделала вывод Александра. — Через три дня ее можно будет переводить в класс, тогда внесу ее в расписание индивидуальных занятий.

Это тоже была новинка школы Терезии Ольденбургской. Русскую словесность Саша в итоге передала преподавателю-мужчине, а сама взяла на себя занятия по магии с теми детьми, которые выбивались из общего графика — такие как Акилина или Маргарита.

После каждого урока Александра записывала его ход, отмечая, какая методика дала лучший результат. Не совсем научная работа, но все же конспект, по которому лет через пять можно будет написать учебник. На будущее.

— Что ж, господа и дама, день выдался хлопотным, думаю, мы можем разойтись и отдохнуть. Мадам Пишше, через пару часов загляните к мадемуазель Алмазовой и ни в коем случае не выпускайте кота! Он ей нужен! Иван Иванович, барышню надо аккуратно накормить, придумайте чем, ее тошнит от курицы и яиц. Ефим Александрович, повитуха нужна как можно быстрее!

Получив последние наставления, все разошлись, и Саша устало поднялась в свои комнаты, упала на кровать и уставилась в потолок. Три дня до визита императрицы, а под боком, в лазарете, беременная «бомба», рядом девочка, которую надо учить неизвестно как и неизвестно чему, а над ними, на втором этаже — уже пять десятков других детей, требующих внимания, и две дюжины взрослых. И слуги. И…

— Истопник! Черт возьми, это истопник! — Саша вскочила и чуть не выбежала из спальни. Потом опомнилась. Медленно прошла в смежную гостиную, подошла к письменному столу и набросала записку. Вызвала горничную, вручила ей свернутый и опечатанный листок:

— Передай господину Медведеву. Лично в руки! И подай мне ужин.

Служанка ушла, а Саша снова упала на кровать — сегодня ужинать и спать. Но сначала привычный обход, визит в лазарет и… Сон сморил ее раньше, чем явилась горничная с ужином, и до утра мадемуазель Пешкову никто не беспокоил.

Повитухой оказалась серьезная молодая женщина, на вид не более тридцати лет. Ее буквально на следующий день привез Медведев и хотел сразу отвести в лазарет, но Александра сначала пригласила гостью в свой кабинет, чтобы увериться в том, что мадемуазель Алмазовой не сделают хуже.

Госпожа Подарина выслушала Сашу спокойно и кивнула:

— Не волнуйтесь, мадемуазель, я многих на своем веку повидала. Девицу, угодившую под мужчину не своей волей, не обижу. Хотите, так со мной пойдемте, чтобы она спокойнее была.

Александра не отказалась.

Они вместе спустились в карантин и, отпустив мадам Пишше отдыхать, объяснили, кто пришел и зачем.

Мадемуазель Алмазова уже немного восстановила силы, успокоилась, включила голову и поняла, что она сама дала оружие в руки «врага» любимого института. Саша уловила эту мысль в ее глазах и спокойно сказала:

— Никакой войны директрис не будет, мадемуазель. Меня больше всего беспокоит ваше здоровье и душевное состояние. Рана на теле наносит рану духу. Госпожа Подарина повитуха и магцелитель. Ей не нужно устраивать унизительные осмотры, как деревенской бабке. Довольно будет положить руку на ваш живот. Позволите?

Елена кусала губы, но согласилась лечь на кушетку за ширмой в кабинете фельдшера и обнажить живот.

Повитуха возилась с ней долго.

Что-то спрашивала, говорила спокойно, но твердо, как с испуганным ребенком. Саша не вслушивалась, ей нужно было знать, выживет эта тонкая девочка с явным недовесом или нет.

Когда магичка вышла из-за ширмы и принялась мыть руки, Александра не кинулась к ней с расспросами — напротив, заглянула за ширму и помогла барышне со шнуровкой и волосами. Потом усадила за стол, налила чай из заранее приготовленного чайника, придвинула печенье — с имбирем, раз уж он помогал от тошноты, и приготовилась слушать.

— Придется немного подлечить, мадемуазель, — сказала повитуха, берясь за чай. — Дня три буду приезжать на часок-другой. Ничего серьезного, все поправимо.

Александра осторожно кивнула, не зная, верить или нет. Впрочем, Елена Алмазова с видимым удовольствием пила чай, кусала печенье и даже зарумянилась. Значит, стало лучше.

Потом они болтали о пустяках — о снеге, о ярмарке в центре города, о пользе имбиря для здоровья, и наконец мадемуазель Амазову отпустили в карантин — отдыхать, а Саша вышла сама проводить повитуху.

— Давайте зайдем в ваш кабинет, — попросила та, как только они удалились от лазарета.

В кабинете женщина не стала садиться, подошла к окну, выглянула и печально сказала:

— Очень жаль, что у вас нельзя курить, мадемуазель Пешкова. Я бы сейчас закурила. Вы были правы. Мадемуазель взяли силой. Грубо и очень дурно. Барышня вам не говорила, но все это время она понемногу кровила.

— Но…

— Да, беременность есть, но неправильная. Не там, где нужно. А еще несколько разрывов, воспалительный процесс, а также нервное и физическое истощение. Не забери вы эту девушку сюда и не вызови меня, она умерла бы примерно через неделю от заражения крови.

Саша схватилась за графин и налила себе воды.

— Лечить буду целую неделю. Беременность выйдет сама, даже толкать не понадобится. Распорядитесь выдать барышне фланель и кормить красным мясом, давать смородину, клюкву, бруснику. Через неделю поить крапивой каждые два часа. Будет кровопотеря, этого не избежать, но это нужно, чтобы вычистить гной без инструментов. Усыплять ведьму в такой период нельзя, да и не получится, а лезть внутрь тела она не даст.

Александра только кивнула и одним глотком допила стакан.

Кто бы знал, чем приходится иногда заниматься директрисам женских благотворительных школ!

На третий день в школу приехала императрица.

Поскольку визит был официальным, да еще связан с громким спором, вместе с Александрой Феодоровной прибыли фрейлины, великие князья и даже сам император!

Оказывается, спор так захватил столицу, что на рождественские балы в Смольном и Павловском институтах так же собралась почти вся семья Романовых со свитами!

Чиновники министерства разлиновали тетрадь, в которой августейшие спорщики отмечали достоинства и недостатки мероприятий, экзаменов и публичных выступлений пансионерок каждого института за целых десять лет!

Отдельно была собрана и красиво переплетена тетрадь, в которую полагалось занести списком всех детей, набранных в этот учебный год, чтобы потом три года отслеживать их судьбу.

У Александры волосы встали дыбом — она-то думала, что после Рождественского бала все успокоится, но нет. Спор набирал обороты! Оказывается, Александра Феодоровна приняла решение награждать лучший институт за каждый этап, чтобы через тринадцать лет результат был заметен каждому.

— Господи Боже, — Саша потерла висок, — понимаю, почему директриса Смольного решила меня просто уничтожить… Соревнование длиной в тринадцать лет с их методами воспитания обернется гибелью девочек! Нервным истощением классных дам и полным провалом образования!

— Неужели по этой причине вы откажетесь от спора? — спросил Медведев, объяснивший Александре, что за книги торжественно выложили перед императрицей.

— Нет, — сказала Саша, — ввязавшись в войну, поздно поворачивать назад. Будем выигрывать сражения! Но умный и грамотный полководец бережет солдат. Я тоже буду беречь!

С этими словами она развернулась и отправилась за кулисы — успокаивать актеров, подбадривать музыкантов и наливать валерьянку классным дамам.

Когда гости уселись, зазвенел колокольчик, распахнулся очень простой полотняный занавес с нарисованными горами Палестины, и взорам монаршей семьи и свиты предстала ночная тропа среди скал.

Александре пришлось призвать на помощь и неутомимого дедушку Козлова, и собственные знания о постановках и драматургии, и принятые в это время традиции оформления таких сцен, а еще проконсультироваться у священника, окормляющего школу, и наконец убедить всех, что маленькая постановка ни в коем случае не наносит вреда юным душам пансионерок.

Под темным бархатистым небом, украшенным сияющими магическими огоньками-звездами, на ослике ехала дева Мария. Ее изображала Софья Трубецкая. Тоненькая, с отстраненным лицом, закутанная в традиционное красно-синее покрывало, она сидела боком на деревянном ослике, которого тянули скрытыми веревками за занавес. Широкая юбка прикрывала стойку на колесиках, свободно болтающиеся ноги животного дрыгались в воздухе, пансионерка за сценой изображала деревянными ложками стук копыт, а Евдокия Козлова с мочальной бородой и усами шагала рядом, опираясь на посох.

Дойдя до середины сцены, вся компания остановилась. «Мария» Трубецкая подняла глаза к небу и жалобным тоном сказала:

— Муж мой, Иосиф, где бы нам отыскать ночлег?

— Все постоялые дома заняты, Мария, — нарочитым баском ответила Евдокия, — придется поискать ночлег здесь! Взгляни, там вдали курится дымок! Возможно, Бог послал нам убежище!

— Ах, Иосиф, я очень устала! — пригорюнилась «Мария».

Ослик, поскрипывая колесиками, уехал за занавес, а на авансцену выбежал прехорошенький ангелочек с крылышками, и по взмаху его рук «скалы» развернулись, передвинулись, образовав пещеру, в которую тотчас дружной толпой набежали кудрявые овечки, завернутые в настоящие овчины поверх белых платьев, а на уступах скалы расселись ангелочки.

Иосиф и Мария вновь вышли на сцену и, конечно, обрадовались, увидев пещеру. Они вошли в нее — и тут был тонкий момент, нельзя было никак показать роды, но Софья Трубецкая шла грациозно, держа под покрывалом подушку, а «Иосиф» трогательно заботился о ней.

Двое актеров вошли в пещеру и встали так, что их не было видно. Зато по тихому сигналу ангелы вскочили и затрубили, «овечки» застучали копытами, а на голых скалах расцвели шелковые и бумажные цветы, изготовленные пансионерками на уроках рукоделия.

В темном небе вспыхнула огромная звезда, и пастухи с посохами вышли к своему стаду, чтобы преклонить перед пещерой колени.

Ангельский хор запел тропарь Рождества, и некоторые дамы умиленно смахивали слезинки — настолько все выглядело волшебным и светлым.

Занавес закрылся под бурные аплодисменты.

Однако это еще не означало конец представления — через несколько минут зазвучала музыка, занавес снова распахнулся, являя уже другую картину. Поскольку купцы не скупились на праздники, Генриетта Карловна выпросила у них несколько штук батиста «на платки и сорочки». Этот батист невесомыми драпировками украшал сцену, а между вольно раскинувшимися его полосами летали обернутые фольгой картонные снежинки. Музыка завывала ветром, и под это гудение на сцену выпорхнули самые старшие барышни в белых муслиновых платьях, в белых коротких мантильках, с вуалями на лицах.

Горели-серебрились снежинки на подолах, сверкали серебром шарфы из дымки в их руках, крутились, словно подхваченные метелью, тонкие девичьи фигурки, пролетая через сцену, как ночные фантомы. Это было так восхитительно мимолетно, что зал затих.

Занавес закрылся, открылся вновь, и… даже императрица не удержалась от улыбки — на сцену вышли самые младшие воспитанницы.

Бойкие шести-семилетние барышни в блестящих люстриновых юбочках изображали елочные игрушки. Классные дамы — сразу две — пытались эти игрушки поймать и «повесить на елочку» — вернее, поставить на задрапированную зеленым ситцем пирамиду из стульев, а ловкие игрушки удирали.

В конце концов усталые дамы, укоризненно качая головами, развели руками и отвернулись — и тогда «игрушки» сами забрались на елочку и, стоя на «веточках»-ступеньках, спели песенку.

Хлопал сам император, и ни у кого не осталось сомнений, что праздничное представление удалось.

А потом всех пригласили в хоровод вокруг елки — и вот тут воспитанницы и спели «В лесу родилась елочка», произведя настоящий фурор!

После хоровода Софи Трубецкая преподнесла их величеству список песни с нотами, а прочие пансионерки подарили такие же свитки другим гостям.

Их величества так были потрясены представлением, что, раздав детям гостинцы — фунтики со сладостями, красивые тетради, карандаши и книги, — пожелали отобедать вместе с воспитанницами.

Барышням подали обычный скоромный обед — суп-прентаньер с яичными блинчиками, по два битка с гречневой кашей и овощным подливом, компот из сухофруктов и сдобные сухари. В честь высочайшего визита детям подали по апельсину, а для августейших особ и свиты накрыли стол-фуршет, поскольку вместить всех гостей столовая не могла.

Александра вынуждена была стоять рядом с ее величеством и герцогиней Ольденбургской и подробно рассказывать, как ослик бежал по сцене, из чего сделаны скалы и пещера, и как барышни умудрялись порхать буквально над землей.

На последний вопрос Саша улыбнулась и ответила честно:

— Ежедневные тренировки и маленькая хитрость. Если позволите, ваше величество, я не стану раскрывать секрет. Пусть он останется тайной нашей школы.

Императрица величаво кивнула:

— Понимаю, мадемуазель, соревнование только началось, и вы не хотите терять преимущество. Хочу вам сказать, что ваши подопечные произвели сильное впечатление.

— Ваше величество слишком добры, — Александра присела в почтительнейшем реверансе.

— Я хотела бы осмотреть и другие помещения вашей школы, — высказала пожелание императрица.

— Я не могу вам отказать, ваше величество, но если позволите… Не берите с собой дам.

— Почему? — изумилась Александра Феодоровна.

— Практически все они закончили Смольный или Павловский институты и сохранили дружбу с их директрисами. Я не хочу, чтобы секреты нашей школы обсуждались в дортуарах и выносились на суждение тех, кто желает нам проигрыша.

— А вы сами разве отказались бы узнать что-то новое о своих конкурентках? — довольно строго сказала императрица.

— Клянусь, — Саша зажгла на кончиках пальцев магический огонь, — я никогда не стремилась узнать секреты воспитания Смольного и не использую мои знания о Павловском институте ради победы в этом споре!

Огонь не шелохнулся, подтверждая клятву.

— Что ж, мадемуазель, я возьму с собой только мужчин. Их вы не подозреваете в причастности к Смольному и Павловскому?

— Надеюсь, у ваших офицеров нет нежно любимых сестер и жен, закончивших эти институты, — без улыбки сказала Александра.

Это было грубо, но игры в лояльность ей надоели.

Императрица оставила свиту в столовой и прошлась с парой гвардейцев по дортуарам. Заглянула в ученические классы, в рукодельную комнату, осмотрела комнатки для музыкальных занятий и даже заглянула в лазарет.

Правда, в карантин Александра ее не пустила — объяснила, что там живут девочки, недавно принятые в школу, и пока не доказано, что они ничем заразным не больны, допустить их к ее величеству мадемуазель Пешкова не имеет права.

Каретный сарай, заснеженный сад с тропой-лабиринтом Александра Феодоровна не увидела — просто не знала о них, а Саша хвастаться не стала. Уже понимала, что свои разработки и техники обучения стоит пока придержать в секрете. Слишком много вокруг жадных и любопытных глаз.

Между тем по комнатам ее величество гуляла не просто так. Она улучила минуту и поблагодарила Сашу за принятое ею решение забрать виноватую девушку к себе.

— Я не могла поступить иначе, ваше величество, — Александре отчаянно хотелось вывалить на императрицу весь ужас, который сотворили с мадемуазель Алмазовой, но говорить этого было нельзя. Генерал Бенкендорф ясно дал это понять, прислав в школу повитуху. Та, присмотревшись к пострадавшей, сказала:

— Выправить зло можно пока. Только надо ей дело в руки дать. Не пустые кренделя на паркете, а дело. Если позволите, мадемуазель, я буду эту барышню учить акушерскому делу.

Александра согласилась, но попросила не спешить. Мадемуазель Алмазова оставалась в карантине. Ела, спала, делала упражнения и гуляла в саду отдельно от всех остальных учениц.

Александра Феодоровна не стала настаивать на посещении карантина, зато спросила, где в школе карцер.

— У нас его нет, ваше величество, — ответила Саша.

— Как нет? — изумилась императрица. — Как же вы наказываете провинившихся?

— За лень мы наказываем лишением интересных занятий и игр. За неопрятность отправляем помогать прачкам стирать, крахмалить и гладить белье. За неусидчивость наказанием служит пробежка в десять кругов по парку. За дурное отношение к учебе лишаем сладкого.

— А розги? — с любопытством спросила Александра Феодоровна.

— Телесные наказания мы не применяем совсем, ваше величество. Просто у нас существует правило: если учитель наказывает ученика, он должен пройти наказание вместе с ним.

— Даже бег?

— Даже бег, — подтвердила Саша.

Ее величество задумалась, подошла к окну классной комнаты и выглянула в окно. Тогда и заметила хорошо протоптанную дорожку, петляющую по парку.

— Мадемуазель Пешкова, почему тропинка в вашем саду такая извилистая? — спросила она.

— Так по ней труднее бежать, — пояснила Саша, — это специальная тропинка для прогулок, а тропа для наказания идет по периметру сада, между рядами зеленой изгороди. Наказанные бегут отдельно, и очень быстро, по прямой. Здесь же барышни чинно гуляют, обмениваются мнениями о погоде, учатся правильно приветствовать друг друга и замечать детали.

— Замечать детали? — в голосе Александры Феодоровны прорезалось любопытство.

— Думаю, вам это знакомо, ваше величество, — чуть приподняла уголки губ Саша, — ленточка на платье фрейлины, которая указывает на дамское нездоровье, мел на рукаве повесы, всю ночь игравшего в карты, царапина под манжетом от игривой кошки или… «кошечки». Для женщины важно видеть мелочи, детали. Мужчины видят город, а женщина — окна домов, за которыми живут.

Что-то в глазах императрицы подсказало, что Саша угодила в самое сердце. Нечаянно, но угодила.

— Полезный навык, — ее величество рассеянно провела рукой по спинке кресла и тут же подняла глаза: — Я слышала, вас можно поздравить с помолвкой, мадемуазель Пешкова…

— Господин Медведев действительно сделал мне предложение, — ответила Александра ровно, — но, обсудив нашу с ним ситуацию, мы решили продлить помолвку на год, чтобы лучше узнать друг друга. И… я не собираюсь оставлять этих детей без должного присмотра, ваше величество. Господин прапорщик лучше многих понимает, что такое «честь» и «верность», он не станет препятствовать моей службе.

— Вы очень уверены в своем женихе, мадемуазель, — с сомнением произнесла Александра Феодоровна.

— Лучше пройти испытание до брака, ваше величество, чем после принесения клятв собирать себя из осколков, — упрямо сказала Саша. — Если мы не выдержим помолвку, брак заключать не стоит.

— Сложная позиция, но я уважаю вашу смелость, мадемуазель, — решила наконец императрица после некоторого молчания, — а еще я отчаянно желаю увидеть результат вашей работы.

— Благодарю, ваше величество, я приложу все усилия, чтобы эти результаты вас порадовали!

Прогулка по школе закончилась. Дамы вернулись в столовую, и через несколько минут гости начали прощаться. Терезия Ольденбургская, кажется, подумывала обидеться на Александру, но ее величество ловко вовлекла ее в разговор и от души поблагодарила за прекрасную идею, которая своим воплощением уже приносит столько пользы:

— Соревнование между институтами уже привлекло внимание к женскому образованию, — с легкой улыбкой говорила императрица, — все больше дворян подают прошения на зачисление дочерей в институты. Екатерининский и Смольный переполнены, в Павловский запись на два года вперед. Елизаветинский, Патриотический и Николаевский просят позволения принять участия в соревновании. Право, ваше императорское высочество, вы невольно подняли бурю, весьма полезную для общества!

Герцогиня зарделась от удовольствия.

— Говорят, даже провинциальные медведи, не выезжающие из поместий много лет, прослышали об этом споре и теперь тщательно выбирают, кого поддержать. Думаю, вам прислали уже немало прошений.

— Все так, ваше императорское величество, — с легким поклоном отвечала Терезия Борисовна, — писем действительно много, но эта школа организована для одаренных детей, не имеющих благородных фамилий.

Александра восхитилась. Как тонко ее светлость напомнила, что в ее школе учатся бастарды и дочери купцов!

Конечно, чисто теоретически ничто не мешало учиться тут и дворянской дочке, но вопросы престижа меркли перед простым понятием «плыть в одной лодке». Смолянки из «Александрийской» части все поголовно были дворянками. Бедными, богатыми, нищими, сиротами или имеющими матерей — неважно. Они принадлежали к одному кругу.

Через несколько лет одна из них станет женой офицера, другая — чиновника, третья останется фрейлиной при Дворе или уедет за границу — вершить дипломатический протокол рядом с супругом-иностранцем. Но в их памяти навсегда останется дортуар с белыми пикейными покрывалами, платья трех цветов, своеобразный жаргон с «кофушками», «обоже» и «мовешками», детские клятвы и то общее, что способно объединить всесильную княгиню, скромную супругу майора и жену провинциального помещика.

У дочерей купцов есть то же самое, но все же другое — свое, купеческое.

Ее величество спокойно улыбнулась:

— И ваша школа не пустует. Она уже служит пользе Отечества, указуя направление к просвещению и образованию. Восхищаюсь вами, ваше императорское высочество!

Герцогиня присела в реверансе, а императрица снова улыбнулась и добавила:

— Кстати, мне уже написали директрисы московских и провинциальных институтов с просьбой устроить подобное соревнование для них!

Тут наконец оживилась свита, и разговор ушел в сторону.

Саша провожала гостей со смешанными чувствами облегчения и усталости. Все, что хотела — сделала, и даже немного больше. Разговор с императрицей вышел незапланированным и острым, зато в тетради ее величество поставила выступлению высший балл, и его величество поддержал.

Когда за высокими гостями наконец закрылись двери, директриса вздохнула с облегчением и обернулась к детям:

— Вы все — большие молодцы! Прекрасно пели, танцевали и играли! А теперь быстро одеваемся и гулять! Все в сад! Помним, через три дня представление повторим для ваших родственников!

Младшие подпрыгнули в восторге и умчались одеваться. Старшие пытались идти чинно, но перешептывались, пересказывали друг другу, какое платье было на императрице, какое на герцогине, чем отличались платья статс-дам и фрейлин, и почему его величество сегодня не в любимом белом мундире лейб-гвардии конного полка, а в красном кавалергардском? Середнячки шли быстрым шагом и ворчали на то, что нарядные платья долго снимать, и «малышня» успеет занять в саду горку.

Саша выдохнула, улыбнулась и тут же увидела перед собой Медведева:

— Мадемуазель, прошу вас принять мое приглашение прогуляться вместе… на полигон. Уверен, после такого важного визита вам необходимо вдохнуть свежего воздуха!

От такого приглашения Александра не могла отказаться:

— Прошу полчаса на сборы, господин прапорщик, — обозначила улыбку девушка, — мне нужно переодеться.

— Буду ждать вас внизу, — щелкнул каблуками Ефим Александрович.

На этот раз Саша выпускала на полигоне не злость и даже не раздражение. Она выпускала напряжение и усталость. Ровно рубила скалу на крупные куски, потом на более мелкие — и так до песка. Потом собирала обратно, спаивала — и начинала сызнова. На третьем круге включилось эстетическое восприятие, и куски скалы начали складываться в мозаику.

Истощив почти весь резерв, Саша лучезарно улыбнулась прапорщику:

— Благодарю, господин Медведев, сегодня мне особенно нужно было побывать здесь!

— Вы прекрасно держались, мадемуазель, но я знаю, что нельзя перетягивать тетиву, лук треснет.

— Очень точное определение, — снова улыбнулась Александра. — Вернемся в школу?

— Прежде я должен передать вам письмо от его высокоблагородия, — Медведев вынул из внутреннего кармана запечатанный конверт, — я не решился передать его раньше, чтобы не испортить прием.

Саша взяла послание, резким жестом переломила печать и вынула письмо.

Генерал Бенкендорф сообщал, что взятый по ее записке истопник рассказал все под запись. Ему очень хорошо заплатили не только за волосы и ногти Александры — он собирал улики по всей школе. Все, что преподаватели и ученицы совали в топку для последующего сожжения или сбрасывали в угольное ведро рядом с печью — все извлекалось и передавалось. Волосы, ногти, сломанные игрушки, порванные платки, испорченные черновики — любая такая «мелочь», угодив в руки ведьмы, могла нанести человеку вред.

«Доподлинно неизвестно, сколько именно прядей и личных вещиц истопник передал в чужие руки, и когда ваши враги используют все это в черном колдовстве. Завтра вашу школу посетят специалисты Особого отдела, прибудут запрошенные вами преподаватели. Теперь я понимаю, зачем вам это все нужно. Дерзайте, мадемуазель Пешкова, и берегите себя и своих детей. С уважением, генерал Бенкендорф».

Александра потерла лоб, посмотрела на Медведева, и ее осенило:

— Господин прапорщик, вы ведь служили не только в столице?

— Так точно, — несколько напряженно отозвался Ефим Александрович.

— Какие знаки применяются в армии для защиты личного состава?

— Обычные, обережные, — пожал плечами Медведев, ничего не понимая.

— Идемте со мной! — потребовала Саша.

Она привела прапорщика в кабинет и положила перед ним стопку бумаги:

— Рисуйте. Все, что помните или знаете. Защита от дурного глаза, от болезней, от случайностей — все!

— Да зачем вам? — все еще пытался увильнуть от скучной кабинетной работы прапорщик.

— Читайте! — Александра не колеблясь подала медведеву письмо, подождала, пока он прочтет, и объяснила: — Специалисты, конечно, прибудут, но им понадобится несколько дней на изучение, знакомство и раскачку. Никто не верит, что детям причинят вред. А я вот даже не сомневаюсь. Когда задета профессиональная честь, женщины способны на многое. Мне нужно защитить детей.

Медведев подумал, почесал в затылке и сказал:

— Если позволите, мадемуазель, я лучше пошлю вестового в свой дом, пусть привезет инструкцию для офицеров по нанесению знаков на оружие, форму, обоз и прочее. Все это удобно собрано в блоки, и есть указания, как наносить, чем и почему.

— Отлично, — обрадовалась Саша, — посылайте! — и невольно зевнула.

— Вам пора отдыхать, мадемуазель, обещаю, утром все инструкции будут лежать у вас на столе!

Александре пришлось смириться — пожелав прапорщику доброй ночи, она ушла спать… Чтобы проснуться от собственного крика! Кажется, успешный прием ее величества и августейшей семьи очень не понравился кому-то, потому что директрисе школы благородных девиц приснился кошмар!

Да какой кошмар! Во сне она убегала от страшного, острозубого, стоглазого чудовища, и когда сил на бег уже не осталось, ее разбудило тонкое дрожание стекла — от ее движений во сне стакан и графин с водой на тумбе у кровати чуть сдвинулись и зазвенели. Этот звук позволил выбраться из тяжких оков сна.

Умывшись холодной водой, Саша сменила сорочку на сухую, натянула поверх теплый капот, чепчик, шагнула в бесшумные войлочные туфли и пошла проверять свои владения.

Начала по наитию с карантина.

Мадемуазель Алмазова металась по кровати в холодном поту и жалобно стонала. Пришлось будить, крестить, умывать святой водой — от морока, оказывается, хорошо помогает, и делиться имбирным печеньем, прихваченным из личного запаса.

Убедившись в том, что бывшая «смолянка» пришла в себя, зажгла свечу и падать в обморок не собирается, Саша двинулась дальше, пообещав прислать кого-нибудь с чаем. Да-да, по ее распоряжению на кухне каждую ночь дежурила горничная — за отдельную плату, конечно. Чаю подать, за квашней проследить, вьюшку вовремя задвинуть или наоборот — открыть. В общем, в случае нужды преподаватели, классные дамы или дежурные в дортуарах могли заказать чай в любое время суток.

Дортуары — тихо. Кухня — спокойно, только тесто побулькивает в кадушке, и горничная на хлебном ларе сопит. Комнаты прислуги — тишина. Саша осторожно разбудила дежурную, велела подать чай в карантин — и с вареньем непременно, а после двинулась дальше.

Тревога не отпускала.

Поколебавшись немного, Александра поднялась на этаж с квартирами преподавателей и… услышала шум! Стукнула в дверь, открыла, вошла и поняла, что на постели мечется… Медведев!

Прапорщик в холодном поту выгнулся так, что казалось — сейчас затрещит позвоночник. Одеяло валялось на полу, белая рубашка распахнулась и пропиталась потом, а зубы скрипели так, что было слышно.

Дурой Саша себя не считала — лезть к рослому мужчине в ночном кошмаре — глупость последняя. Прихлопнет, как муху, а потом поплачет. Но разбудить надо. Ничего лучше, кроме кувшина холодной воды, припасенной для умывания, не придумалось.

Ледяной душ прапорщика разбудил мгновенно. Он вскинулся — уже нормально, как живой человек, а не странный кадавр:

— Что? Александра Николаевна? Почему вы здесь?

— Приснился кошмар, — честно ответила девушка, — мне удалось проснуться, и я пошла проверять школу. Мадемуазель Алмазова не могла выбраться из своего кошмара, я ее разбудила и пошла дальше. Вы… шумели.

Мужчина сел, потер лицо крупными ладонями и обнаружил, что сидит перед дамой в одном нижнем белье. Схватил одеяло, завернулся:

— Благодарю, мадемуазель, сам я проснуться почему-то не мог.

— Вероятно, вы тоже что-то оставили в печи, — вздохнула Александра. — Я очень жду книгу, господин Медведев, и специалистов. Пока генерал ведет свою игру, страдают дети.

— Вы уверены, что его высокопревосходительство ведет свою игру? — нахмурился Медведев.

— Несомненно, — Саша плотнее стянула на груди капот и обняла себя руками, — вы же понимаете, что арестовать дам, которые минимум раз в месяц пьют чай с императрицей или показывают девичий цветник императору, наследнику и великим князьям, не так просто? Нужны улики. Веские улики. Нужен такой повод, чтобы даже любящие родственники отвернулись в ужасе. А такого повода пока нет.

— А эта барышня? Алмазова? Она не повод?

— Она просто след, — вздохнула Александра, — жертва, которую отдали легко, как разменную монетку. Я не хочу окунать девочку в эту грязь. Ей и так досталось, а мы все равно ничего не докажем, она не видела даже лица своего насильника.

Прапорщик понятливо кивнул, но добавил:

— А истопник?

— Слуга, да еще на грязной работе. Кто ему платил, он тоже не видел. Все это косвенные улики, господин прапорщик, и они не помогут нам наказать действительно виновных. А еще наши явные попытки поймать педагогов Смольного «на горячем» приведут к новым жертвам.

— К новым жертвам? — прапорщик забылся и чуть не вскочил, почти распахнув одеяло. — Но ведь все ученицы Смольного — дворянки! Даже в Николаевской части! Пусть мелкие и небогатые, но…

— Понимаете, Ефим Александрович, — вздохнула Саша, — в Смольном, да и в Павловском институтах готовят придворных куколок. Игрушки для великих князей и наследника. Подарки гостям или награды тем, кто поднялся и заслужил. Красивые игрушки, приятные награды… Пока целые. Когда игрушки ломаются, они уже никому не нужны, их выбрасывают. А еще за эти игрушки некому заступиться. Сироты, знатные, но бедные девицы без перспектив и планов на жизнь. Они будут держаться за императорский двор, как за последний шанс, вырванный у судьбы. Мне важно, чтобы дети остались живы, а те, кто позволяет себе такое с ними творить, понесли наказание. Каждый день молю Бога, чтобы он помог генералу Бенкендорфу вывести этот курятник на чистую воду.

— Не думал, что вы можете быть так жестоки к своему полу, мадемуазель Пешкова, — как-то задумчиво сказал Медведев.

— Я жестока не к полу, а к тем, кто издевается над детьми, — пожала плечами Саша, — уверена, тот, кто изнасиловал мадемуазель Алмазову, понесет наказание, но мне бы хотелось заглянуть этому человеку в глаза, прежде чем ему оторвут яйца!

Медведев поперхнулся, и Александра поняла, что задержалась в чужой комнате:

— Простите, господин прапорщик, мне пора…

— Мадемуазель, — окликнул ее Медведев, — а почему вы так уверены, что ему… оторвут?

— Потому что ведьме-природнице нужно будет закрыть эту страницу. Это сейчас мадемуазель в шоке и трепете, плачет и страдает. Через месяц-другой она придет в себя, и вот тогда я этому упырю не завидую!

Прапорщик медленно кивнул и, кажется, припомнил полигон и то, с каким лицом Саша дробила скалу.

— Действительно, — сказал он, — завидовать нечему. Спасибо, что предупредили, я теперь знаю, что искать.

На следующий день Александра получила все и сразу — книгу от Медведева и сразу трех запрошенных специалистов.

Магическую травологию собирался преподавать прыщавый юноша с модным вихром надо лбом.

— Хайнц Скребель, — представился он.

Саша критически его осмотрела, вздохнула и спросила:

— Господин Скребель, скажите мне, кто рекомендовал вас на это «теплое местечко»?

Вьюноша смутился, покраснел, причем пятнами, и почти прошептал:

— Я сдал магботанику на «хорошо»!

— А остальные дисциплины, видимо, на «удовлетворительно», — проницательно заметила Александра. — Так вот, нашей школе не нужен магботаник, который не может составить для себя сбор от прыщей. Передайте генералу Бенкендорфу, что я не могу принять вас на службу. Вы профессионально непригодны!

Юнец открыл было рот, но перехватил тяжелый взгляд Медведева и, схватив шляпу и перчатки, выскочил из кабинета.

Амулетное дело должна была преподавать барышня. Очень серьезная, очень некрасивая, но одетая весьма дорого — в этом Саша уже разбиралась.

— Добрый день, мадемуазель Браницкая, — поздоровалась с нею Александра, заглянув в присланные генералом бумаги, — ваши рекомендации?

— Письмо от генерала Бенкендорфа, — очень приятным голосом сказала барышня, — и несколько законченных амулетов с защитными свойствами. Его высокопревосходительство сообщил, что вы лично и некоторые дети нуждаются в особой защите.

— Все так, — Александра решила не скрывать это от специалиста, — некоторое время назад из печей школы были похищены волосы, ногти, обломки личных вещей и обрывки писем. Все это попало в руки людей, не желающих поддерживать женское образование.

После этих слов глаза барышни Браницкой вспыхнули яростным огнем:

— Что ж, тогда предлагаю вам вот такую связку, мадемуазель…

С этими словами девушка поставила на стол свой саквояж и привычным жестом его открыла:

— Небесная чешуйка в обрамлении концентрических агатов — для ясного взгляда и защиты от опьянения. Браслет из таких же чешуй, но с жемчугом — защита от дурной воды, ядов, отравленных блюд. Последнее — серьги с чешуйками и горным хрусталем: ясность мысли, чистота воздуха и простой воздушный щит.

Александра с интересом рассматривала комплект с чешуйками синеватого металла в окружении черно-серо-белых бусин. Магическая вязь на простеньком с виду украшении поражала воображение, как и великолепное ювелирное оформление. Мадемуазель явно подготовилась, ее подарок стоил любых денег!

— Мне нужна защита от ночных кошмаров, — сказала она честно, — и еще минимум двоим людям в нашей школе.

— От ночных кошмаров нужны перья совы, — мадемуазель Браницкая полезла в саквояж, проверила какой-то пакетик и покачала головой: — Придется искать сову, нитки и ивовые прутья у меня есть.

— Совы живут в Петергофе и в Павловске, — потер висок Медведев, — пошлю вестового…

— Летний сад ближе, — возразила мадемуазель Браницкая, — но там маловато, всего одна большая неясыть живет. Если вы хотите защитить от кошмаров всю школу, перьев нужно будет много!

— Хотим, — сказала Александра, — и чем быстрее, тем лучше!

— Тогда первое занятие ставьте, как только прибудут перья, — спокойно ответила барышня.

На том и договорились. Медведев послал вестовых на поиски сов и перьев, Александра вызвала Авдотью Павловну и велела устроить нового преподавателя на квартиру, а сама приготовилась к знакомству с третьим учителем — со знатоком защитных рун.

Защитные руны должен был преподавать настоящий викинг. Во всяком случае, именно такое впечатление на Сашу произвел высокий блондин с голубыми глазами, длинными волосами и широкими плечами.

Медведев напрягся, но Александра лишь любезно улыбнулась:

— Добрый день, господин Булаев, хотелось бы узнать, какими рунами можно защитить нашу школу от ночных кошмаров и порчи?

«Викинг» степенно осмотрелся и начал перечислять:

— Общий защитный контур из цепочки рун, желательно в трех вариантах — воздушный, земной и водный. Дополнительные руны в местах соединения балок и углах, отдельные знаки на крыше и в подвале, кроме того порекомендую вырезать руны на мебели и деревянной посуде.

— При этом эстетическая часть пострадать не должна, — напомнила Александра, — ни враги, ни друзья не должны догадаться, что мы усилили защиту столь необычным способом.

«Викинг» кивнул и предложил:

— Если позволите, мадемуазель, я покажу свои техники на вашем кабинете, чтобы вы убедились в моей квалификации. Хвастать не буду, но защиту в кабинете его высокопревосходительства я ставил вместе с самыми титулованными магами Особого отдела.

— Приступайте, господин Булаев, — Александра встала из-за стола, — и, пожалуйста, объясняйте все, что делаете. Хотя бы примитивно.

«Викинг» раскрыл свой саквояж — огромный, из буйволиной кожи, с накладками и побрякушками. Впрочем, Саша сразу поняла, что узоры, выжженные на боках саквояжа, это цепочки рун, а медные «брелоки» — амулеты. Интересно-интересно, мадемуазель Браницкая и этот блондинистый красавец знакомы? Чувствуется в этих мелких деталях знакомая и легкая рука!

— Первый контур рун — стабилизирующий, — «викинг» вынул из саквояжа стеклянный пузырек с притертой пробкой и кисточку, — он является подготовительным этапом защиты и, собственно, убирает с поверхности следы чужого воздействия и готовит помещение к защите.

— Чем наносите руны? — уточнила Александра.

— Крепкий соляной раствор, — ответил «викинг», — с добавлением отваров некоторых трав. В принципе этот этап можно пропустить в освященных домах, но лучше не пропускать. Когда в помещении бывает много людей, различная грязь накапливается быстро.

— Приступайте, — кивнула Саша, с интересом наблюдая за мужчиной.

Руны господин Булаев выписывал быстро и легко — как учитель каллиграфии. Кисть порхала, оставляя легкий, чуть блестящий след на плинтусах, подоконниках, панелях мебели. В движениях кисти чувствовался особый ритм, и Александре казалось, что она слышит какую-то тихую торжественную мелодию.

Вдруг ритм сломался.

— Мадемуазель, — «викинг» чуть отодвинул секретер, чтобы продлить линию знаков, и остановился. Мелодия взвизгнула, словно смычки наткнулись на препятствие.

— Что там? — Александра осторожно подошла ближе.

— Подклад, судя по всему, — ответил Булаев. — Вызываем специалиста?

— Вызываем, — вздохнула Саша, — этим займется господин Медведев, а вас я пока попрошу записать в протокол то, что вы обнаружили. Нет, трогать и разворачивать не надо. Просто зафиксируем для его высокопревосходительства.

Как человек военный, Булаев спорить не стал — бумагу подписали быстро, а прапорщик вскоре привел в кабинет директрисы знакомого уже спеца — дядюшку мадемуазель Спесивцевой.

Он привычно потянул мир за ниточки, вздохнул, собрал неопрятный комок тряпок в свинцовый ящик, но уезжать не торопился:

— Мадемуазель, от этой вещицы тянется ниточка в другие комнаты. Если не возражаете, я бы осмотрел все.

Саша не возражала.

У нее ныла голова после полубессонной ночи и вьюноши в прыщах вместо специалиста. Зачем генерал вообще его прислал? Впрочем, Александр Христофорович ничего не делает просто так.

— Прошу, Валерий Никитич, пройдемте вместе. Может быть, вы заметите что-то еще? У нас недавно были гости. Много гостей.

Саша как-то невольно вспомнила дам и кавалеров, прибывших вместе с императрицей. Кажется, она и тут угадала: многие фрейлины — бывшие «смолянки» и не могут отказать директрисе или любимой преподавательнице в ма-а-аленькой просьбе.

Чеботарев прошелся по всем помещениям и действительно обнаружил еще несколько «подкладов» — мешочек с могильной землей, вбитые в косяк иглы, косточки какой-то птички в свертке с пеплом… В общем, ничего хорошего — все помещения, где побывала свита императрицы, пришлось чистить с помощью магов Особого отдела, а потом просто мыть с щелоком, полынью и чертополохом.

— Лучше пригласить священника, — сделал замечание Валерий Никитич. — Церкви при школе нет, а нехорошего по углам — много.

— Сегодня же записку отцу Михаилу пошлю, — пообещала Саша, радуясь тому, что после спектакля отправила всех гулять и тем не дала подкладам зацепиться за детей.

Медведев и Булаев за ее плечами синхронно кивнули.

В кабинет Александра вернулась только тогда, когда спецы отбыли на неприметной серенькой карете, изрядно потертой и зачуханной.

«Викинг» задумчиво осмотрел комнату и сказал:

— Я понял, как и чем нужно усилить защиту, мадемуазель Пешкова. Моих запасов на школу не хватит…

— Докупим, — отмахнулась Саша, — предоставьте список и краткое обоснование — что, зачем и почему. А пока давайте продолжим, господин Булаев, боюсь, без защиты наша школа не продержится даже до Пасхи, а у меня тут дети!

Блондин молча кивнул и снова открыл саквояж.

— После подготовительного этапа наносим руны очищения воздуха — полезно в случае моровых поветрий, угара, пожара или мелких бытовых неприятностей. Наносятся ароматическим маслом. Лучше всего апельсин и гвоздика, но можно подобрать аромат индивидуально.

— Апельсин и гвоздика меня полностью устраивают, — поторопилась сказать Александра, — сейчас всюду пекут кексы, варят глинтвейн и дарят апельсины, так что запаху никто не удивится.

Ряд значков лег по изразцам печи, обогнул окна, дверь, частично — стол и потолок.

— Защитные руны земли и камня, их лучше процарапать, — вздохнул «викинг», доставая шило, — но можно просто выложить камушками в углу или закрепить руны в горшках с землей.

Саша посмотрела на парочку фиалок на подоконнике и роскошный аспарагус в углу и кивнула:

— Делайте все, камни можно разложить под мебелью.

Слегка поцарапанная печь гудела ровным пламенем, в горшках красиво лежала разноцветная галька (цвет и вид камня тоже имеет значение!), а под диваном и под секретером прятались целые круги из камней, но в кабинете стало как будто даже тише.

— Водные знаки самые простые и в то же время сложные, — вздохнул Булаев, вынимая из саквояжа сразу несколько пузырьков. — Вода живая — из источника, который пробился сам во дворе монастыря, у могилы праведника. Вода мертвая — из далеких земель, привезена из озера, которое образовалось на месте Содома. Вода святая, крещенская, и вода кладбищенская. Каждой свой вид рун и знаков рисуется, главная сложность — их не пересекать и не смешивать, — лаконично сообщил «викинг», берясь за роспись.

Наблюдая за ним, она отметила, что господин Булаев ловко маскирует руны то занавесками, то мебелью, то пишет их, вытянув руку — почти под потолком. Это было интересно, и Саша не удержалась — спросила, почему так.

— Многие маги, не развивающие средоточие, все же умеют видеть магическим зрением. Пусть считают руны случайностью или каракулями младенца. А если знающий человек вдруг полезет под потолок или за шкафчик, вы это просто заметите и остановите.

— Логично и практично, — согласилась Александра.

Провозились до ужина, потом Саша проводила «викинга» в столовую, представила его преподавателям и успела заметить взгляд из-под ресниц, который мадемуазель Браницкая бросила на нового соседа. Что ж, совет им да любовь, а Саше новая головная боль — где взять травника, и… послезавтра уже концерт для благотворителей и опекунов, а защиты на школе нет!

Ночь прошла в тревоге — Александра Николаевна обходила свои владения, проверяла детей, двери, спящий карантин, но все было спокойно.

Утром прибыли посыльные с перьями совы, иглами ежа, травами, маслами и всем прочим, что требовалось для рунной и амулетной магии.

Пока барышни учились математике, физике и химии, Саша вместе с преподавателями обходила школу, чтобы поставить рунный круг и отдельно — амулеты от всего на свете.

Мадемуазель Браницкая оказалась профессионалом в своем деле. Объяснила коротко и просто: порог — это и так защита, преграда между мирами. Дверь — тоже. А вот окно — это уже «дыра» в стенах мира, спрятанного в доме, поэтому окна нужно защитить особо, двери украсить колючими венками с подвесками-колокольчиками из красной меди. На дверях венки с подковками, монетками и солнечными дисками. Веники обвязать специальной веревочкой из трех нитей с подвеской — чтобы не только мусор выметали, но и все плохое. На чайники, кувшины, самовары — амулеты, замаскированные под бирки. Кстати, руны на недорогих деревянных амулетах-бирках вырезал и писал господин Булаев, и вообще «викинг» и некрасивая барышня действовали как команда.

После обеда мадемуазель Браницкая отправилась в рукодельную комнату — учить барышень плести «ловцы снов» с перьями совы, а рунолог продолжил свою работу.

Александра, убедившись, что все при деле, собрала свободных педагогов, выложила на стол книгу с защитными армейскими знаками и объявила осадное положение.

— Знаки себе переписать, при выходе из школы защищать себя как только можно. Подарков без проверки не принимать, в гостях вести себя осторожно. Против нас не просто дамская школа, против нас встал институт с полувековой историей. Представительницы этого института есть в любой светской гостиной.

Некоторые преподаватели, особенно мужчины, слушали Александру с брезгливым недоумением. Один даже высказался:

— Мадемуазель Пешкова, мне кажется, вы сгущаете краски. Какой вред могут нанести пара десятков светских дам?

Умудренные жизненным опытом дамы вроде Колобковой посмотрели на него с недовольством, как на мальчишку лет трех, который внезапно написал в штанишки.

А вот госпожа Снипперс Сашу внезапно поддержала:

— Если о нашей школе пойдут дурные слухи, детей начнут забирать. Репутация в деле воспитания детей значит многое. К тому же ее светлость расстроится, и при Дворе начнут болтать разные глупости. Нельзя этого допустить! Мадемуазель Пешкова, как лучше наносить эти знаки и куда?

Инструктаж по нанесению знаков проводил Медведев.

Он коротко и четко объяснил — что можно нанести нитками или краской на подкладку платья или пальто, что желательно нарисовать на шапке, чем укрепить сапоги и чем защитить сумочку от вторжения.

Знаки по большей части были общеизвестными — как минимум половину из них крестьяне вышивали на своей одежде, еще часть шла на украшение посуды и бытовых предметов, а некоторые специфические прапорщик запретил использовать, поскольку они относились к тем, что не давали солдатам не подчиняться командиру, например.

Разошлись после совещания уже перед самым ужином, но многие все равно качали головами — слишком уж директриса беспокоится и суетится. Жили ведь как-то раньше? И все было хорошо!

Саша никого не разубеждала. Подозревала, что жизнь сделает это гораздо лучше.

Глотком света в конце дня стали подарки от воспитанниц — барышни успели и «ловцов снов» наплести, и простенькие нитяные амулетики «построить», так что все преподаватели было одарены от души. Александра Николаевна сама проследила, чтобы все «ловцы» были повешены в изголовьях, а недорогие амулеты из ниток и простых керамических бусин прикреплены к форменным платьям и костюмам. Всю прислугу тоже одарили, но через экономку и кастеляншу. Никто не отказался. Что-то эдакое витало в воздухе, что заставляло всех быть осторожнее.

На следующий день был назначен рождественский концерт для опекунов и родителей.

Дети волновались, каждые десять минут выбегали в приемную, чтобы увидеть, кто прибыл в школу и теперь переминается в роскошной бобровой шубе, крытой синим китайским шелком, или прижимает к горлу лисье манто, крытое сукном.

Саша велела классным дамам не слишком строжиться — потом еще поговорит с детишками на тему безопасности, а пока в приемной ненавязчиво бдили «штрафники», присланные генералом Бенкендорфом.

Отчего генерал так лихо врубился в историю с новой школой, Александра не понимала.

Мало ли в столице других дамских заведений? Благотворительных или частных. Хватало. В Москве их тоже изрядно, и в провинции имеются. В желание практически всесильного генерала потрафить подчиненному «прапорщику» Медведеву Саша верила слабо. Не того полета птица, чтобы генерал о нем хлопотал в таком грязном деле.

Тут скорее у его высокоблагородия свой интерес — свалить кого-то из сильных мира сего, ослабить коалицию «смолянок», захвативших посты при императрице, ставших женами министров и первых лиц государства.

А еще — это Саша знала точно — генерала очень интересовала ее методика занятий с одаренными детьми. Даже не считая таких талантов, как Акилина и Евдокия Козлова, все дети школы для благородных девиц уже прекрасно контролировали свою магию и… развивали ее. Слабые, трепетные огонечки средоточия разрастались, и едва тронутые даром пансионерки вполне уверенно зажигали свечи, наполняли чашки водой или убеждали чахлую фиалку цвести.

Прозвенел звонок, и, отбросив дурные мысли, Саша вышла в приемную:

— Дорогие гости, рады вас видеть! Приглашаем вас на концерт, в котором принимают участие ваши дети. Прошу оставить верхнюю одежду здесь, под присмотром слуг, и обращаться к дежурному офицеру, если вам что-то понадобится. А сейчас идемте, дети ждут!

Гостей собралось изрядное количество — в последний момент пришлось выносить скамьи и лавки изо всех углов и радоваться, что купцы — не придворные. И за лавку благодарны будут.

Уже позже, когда все расселись, зазвучала музыка, и на сцену выехал ослик с «девой Марией» на спине, Саша присмотрелась к толпе и поняла, что купцы явились целыми семьями — дома оставили только грудных детей. Почему так, не сразу догадалась, но шепотки в зале подсказали — для «податного сословия» честь побывать там, где бывает сам император. Видеть то же зрелище и знать, что вот этот батист ты оплатил! И вот эту дымку! И проволоку для корон из фольги, и плотника для сооружения гор из папье-маше, и…

В общем, купцы были страшно довольны, особенно потому, что Александра учла смену аудитории и выпустила на сцену Дуню Козлову с ее богатым голосом и набором озорных, но приличных частушек.

После того, как купцы развеселились, старшие барышни разыграли несколько сценок про торговлю и хитрый счет — тут Александре пришлось напрячься и вспомнить все байки и даже сказки о Ходже Насреддине, но смех и азартные выкрики в зале показали, что все удалось.

Потом купцов пригласили пить чай в столовой вместе с детьми, и оказалось, что в толпе крупных, шумных и бесцеремонных купцов затесалась бабушка Софьи Трубецкой вместе с дядюшкой! При том не Трубецкие — там бабушка уже скончалась, а Мусины-Пушкины!

Александра сразу заметила эту пару, подошла, завела беседу и относительно незаметно усадила за свой стол.

Беседовали о Софье.

Дядюшка, Иван Петрович Мусин-Пушкин, как быстро поняла Саша, исполнял роль сопровождающего для матери. На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать. Он сидел за столом со скучающим видом, мазал на калачик масло, накладывал икру, посматривал на барышень, ведущих беседы с родными, и даже умудрился одной из них подмигнуть.

А вот бабушка Софи подробно и пристрастно расспрашивала Александру обо всем. Потом выпрямилась на мягком стуле, нашла взглядом Софи и аккуратно качнула головой:

— Девочке здесь нравится, девочка выглядит хорошо. Пусть остается.

У Саши что-то внутри отпустило, однако она все равно поинтересовалась:

— Вас беспокоило здоровье внучки?

— Больше — репутация, — ответила дама, помолчав. — Вы наверняка знаете, какие слухи пошли по столице в связи с тем, что ее величество подписала ваш спор. Многие рвут на голове волосы от того, что не успели записать дочку или внучку в Смольный или в Павловский институты.

— Почему? — удивилась Саша.

— Ее величество принимает участие в споре, а значит, выпускницам будут предоставлены лучшие партии из возможных. Александра Феодоровна не допустит, чтобы детище императорской семьи проиграло в споре.

У Александры волосы, уложенные в узел, поднялись дыбом от осознания.

— Но вы не переживайте так, милочка, — графиня похлопала девушку по руке, — Сонечка останется у вас. Во-первых, так пожелал ее отец, а во-вторых, я думаю, дети от этого спора выиграют немало. Пусть не будет блестящей партии из рук императрицы, зато будет сильная магия и отличный контроль, а это, знаете ли, может принести партию еще лучше. Не блестящую, но верную и надежную!

Саша молча согласилась и подлила графине еще чаю.

После чаепития к ней начали подходить купцы. Причем подходили по ранжиру — от первой гильдии начиная. Кланялись, благодарили, смотрели цепко и пристально, подносили подарки.

Сама Александра и не подумала о таком, а вот Авдотья Павловна подсуетилась — столик рядом поставила и корзину огромную, потому что дарили не то, что императрица — не изящные безделушки, а белорыбицу провисную, икру белужью, голову сахарную — «чай пить», сервиз с золоченым нутром «купеческий», шаль в павлиньих глазках — московской мануфактуры, и прочие щедрые гостинцы, принятые именно в купеческой среде.

Детям, кстати, тоже подарили щедро — пансионерки прятали в свои тумбочки целые полотняные мешочки сладостей. Впрочем — никто их не отнимал, Александра помнила еще свой кулек с новогодним подарком и килограммом конфет, поэтому запретила забирать или пугать. Просто предупредила всех — если от излишеств заболит живот, добрый фельдшер Иван Иванович уже ждет с клистиром и каучуковой трубкой для промывания желудка!

Когда самые важные купцы дождались уважительных и добрых слов от директрисы, а также похвал детям за учебу, и начали расходиться, к Саше подошли купцы попроще — в том числе мелкие лавочники. Вот они сумели подарком удивить.

Сначала Александре вручили несколько отрезов на платье. Отличных отрезов — тонкое сукно глубокого синего цвета, стальной муар такого качества, что хоть императрице! Бархат — нежный, сливочный, не белый, но и не желтый, а такой, что аж дыхание останавливалось от его роскоши!

— Не сумлевайтесь, барышня, ткани качества высочайшего, и отрез на вас… с походцем! У меня глаз наметанный, да вдруг швея косорукая попадется?

Саша от души поблагодарила:

— Никогда такой красоты и роскоши не видала, спасибо вам от всей души!

Второй купец вручил нитки — золотые и серебряные, запасец канители, крючков, застежек и прочего необходимого для шитья.

Третий принес кружева. Таких Александра не видывала — тонкие, шитые по шелковому тюлю, с узкими атласными лентами, вдетыми у основания волана.

— Романовское! — горделиво вещал купец. — Больше, барышня, нигде такого нет, только я поставляю!

Саша от души отсыпала восторгов, и тогда к ней подошел последний уже гость — тихий, невзрачный мужчина, в котором Александра с трудом опознала одного из чиновников, ведающего, кажется, поставками кожи в армию. Или он все же купец? Нет, одет в мундир, значит, чиновник!

— Мадемуазель, прошу прощения за дерзость, дочь написала, что вам трудно подобрать обувь, и я посмел…

Саша открыла глаза в изумлении. Был у нее такой момент — деревянные подметки она не носила — слишком громко они стучали, каучуковые еще не изобрели, а кожаные протирались быстро, заставляя ее тратиться на обувь и периодически жаловаться на ее качество.

Оказалось, заботливая пансионерка передала отцу при встрече изношенные туфли директрисы, а тот нашел в казенных мастерских специалиста, который и пошил для Александры обувь по ее мерке. И не просто по мерке, а с учетом всех особенностей ног! То есть, если перевести на современный язык, для мадемуазель директрисы изготовили ортопедическую обувь! Сразу в трех экземплярах! Ботинки, туфли «рабочие» — для помещений, и легкие бальные туфельки из тонкой лайки.

— Ох, Афанасий Петрович! Это великолепный подарок! Вы позволите мне отдать за него деньги?

— Пустое, Александра Николаевна, — отмахнулся тот, — я вижу, что мои девочки тут счастливы и довольны, а большего мне не нужно. Жена моя покойная… В общем, если добрая обувь вам понадобится — обращайтесь! И кожу подберем, и сошьем на радость!

Саша от чувств даже приобняла вдовца, заставив его прослезиться. Легкое предупреждающее покашливание за правым плечом предпочла проигнорировать. На всякий случай!

Отгремели святки с подарками, долгими прогулками и частыми визитами родственников. Постепенно все вернулось на круги своя, и даже травник от генерала Бенкендорфа прибыл новый.

Он и поведал Саше шепотом, что генерал страшно доволен тем, что она отослала юнца — помогла избавиться от головной боли и заодно получила поддержку корпуса магов. Потому что чужие «золотые» сыночки — головная боль тех, кто действительно работает.

Александра продолжала действовать планомерно — на Крещение пригласила священника в школу, чтобы по морозу детей не таскать к проруби, и под шумок попросила не только воду освятить, но и всю школу. Заодно и болящих исповедать. Вернее, одну болящую — мадемуазель Алмазову, все еще пребывающую в карантине из-за внезапных и слишком длительных женских недомоганий.

Отец Михаил вышел из карантина задумчивый и молчаливый, но даже лишнего взгляда на Сашу не бросил — тайну исповеди хранил честно.

Подкладов после купцов в школе не обнаружилось. Зато нашлось несколько дюжин покупных амулетов — подаренных пансионеркам, подсунутых в укромные места и целой гроздью повешенных на ручку кабинета директрисы.

Амулеты проверила мадемуазель Браницкая и от избытка чувств даже руками всплеснула:

— Половина — ерунда полная, пусть и дорогая, а вот этот, этот и этот… Я вам так скажу, мадемуазель, такие, наверное, только у императора и наследника есть! Кто уж такую редкость раздобыл и за какие деньги, не знаю, но то, что подарили, да еще тайно — усилило эти амулеты вдвое почти! Ох, как вас берегут!

Саша только вздохнула и распорядилась повесить на выходе из школы целую гроздь «дежурных» амулетов. Выходишь куда — возьми. Вернулся — повесь на гвоздик. Самые же дорогие и ценные убрала в «дежурную» шкатулку — на случай выезда из школы или прибытия высоких гостей.

Учеба продолжалась, добавление новых предметов несколько уплотнило график, но Саша разумно добавила изготовление амулетов к рукоделию, руны — к чистописанию, а травоведение к ботанике, и все потихоньку складывалось.

А то, что «викинг» каждый день обходил здание, поновляя цепочки рун, это же мелочи? Прапорщик Медведев тоже обходил школу дозором — в другое время. Дворник бдил у ворот, практически не отлучаясь. Мадемуазель Браницкая чуть не каждый день меняла веревочки на амулетах и лазила на чердак, чтобы проверить вбитые в углы гвозди с процарапанными рунами. Если она там и сталкивалась с господином Булаевым — Сашу это не интересовало. Люди взрослые, самостоятельные — сами разберутся. Главное, что защита работает, а остальное… Только бы не болтал никто!

В том, что защита работает, Александра неоднократно убеждалась сама.

По ее просьбе Ксения Браницкая научила всех пансионерок делать простенькую защиту. Для этого нужно было набирать на тройную нить несколько бусин с рунами или завязать особые узелки между стеклянными бусинками. Таких браслетов или ожерелий у Саши накопилась целая коробка — младшие девочки делали их в подарок маман с большим удовольствием. Амулетик был простенький, но его особенностью было то, что нить лопалась при попытке давления, и узкий ручеек бисеринок стекал с запястья или шеи на пол, подавая сигнал — идет атака.

Александра Николаевна носила эти колье и браслеты, меняя каждый день, якобы из желания похвалить воспитанниц. Многие считали это милой причудой юной директрисы, кто-то недовольно ворчал — вот, мол, как можно носить детские поделки публично? Да еще на приемы? Какое ребячество!

А между тем лопались эти колье и браслеты всякий раз, как Саша покидала защитный круг школьных стен или выезжала за ворота.

Выезжать же приходилось часто.

Город словно сошел с ума: директрису маленькой частной школы приглашали в модные салоны — на разговоры о благотворительности; заманивали на заседания благотворительных комитетов; модные остряки уверяли, что изнывают от желания внести в кассу школы некоторую сумму, за которой мадемуазель Пешкова должна непременно прибыть сама! Отказы не принимаются! Вы же не хотите обидеть графиню Н.? Она близкая подруга герцогини Ольденбургской!

Александра пожаловалась ее светлости за традиционным еженедельным чаем, и та со вздохом ей объяснила:

— Вы стали модной новинкой, мадемуазель. Директрис Смольного и Павловского институтов в свете хорошо знают. Они занимают свои должности много лет, имеют протекцию императорской семьи и большое количество воспитанниц, преданных им телом и душой. Вы же новая карта в колоде.

Саша только вздохнула — это все она и так понимала, но юный вид принуждал терпеть долгие объяснения, нравоучения и поучения.

— Мне точно известно, что светские дамы, бывшие ученицы Смольного и Павловского институтов, составили против вас заговор. Остальные просто любопытствуют, наблюдают, немного хихикают, каждая уверена, что у нее никогда не будет незаконнорожденного одаренного ребенка, а вот отдать дочь под покровительство императорской семьи хотят многие.

— Что же мне делать, ваша светлость? Отказываться от приглашений бесконечно я не могу. К тому же все эти дамы и господа вывешивают отличную приманку — обещают денежный вклад на нужды школы.

— Отсекайте два приглашения из трех, — ответила Терезия Борисовна, — и будьте готовы к провокациям. Помните, что отказ от приглашений тоже дурно скажется на вашей репутации. Вас сочтут трусихой, мелкой душой, недостойной воспитывать детей дворян, а ведь больше этим детям никто не поможет.

Александра тщательно взвесила все риски и стала принимать приглашения по указанной герцогиней схеме — одно из трех и только в удобное ей время.

Обычно Саша принимала приглашение на вечер пятницы или день субботы, в прочие дни отговаривалась занятиями и походом в церковь. Приезжала она на скромном школьном экипаже, в своем повседневном платье и непременно с Медведевым и Булаевым. На удивление хозяек салонов, Александра представляла мужчин так: «Преподаватели нашей школы, весьма талантливые маги. Его высокопревосходительство генерал Бенкендорф сам их порекомендовал!»

Отчего-то после упоминания шефа Особого отдела самые завзятые сплетницы скисали и переключались на светскую болтовню — обильную, шумную, но ничего не значащую.

Кроме того Саша обязательно брала в любую поездку экономку или кастеляншу, а в светские салоны — мадам Пишше и пяток младших барышень, уже умеющих вести себя за столом и красиво петь. Барышни давали небольшой концерт — вполне приятный, скромный и приличный, а после Александра просила всех присутствующих пожертвовать на школу, превращая пустой вечер в благотворительный. Хозяйки салонов кривились, но прервать Сашу не могли. Правда, и повторных приглашений не присылали, но это директрису уже не волновало.

В итоге задуманные бывшими «смолянками» провокации с душевными разговорами, крепкими напитками и наглыми щеглами-ухажерами проваливались, и слухи по городу разлетались совсем не те, что старательно придумывались в недрах Смольного.

— Чокнутая фанатичка, — самое грубое, что слышала Александра о себе, задержавшись за портьерой одной светской гостиной, — притащила детей, чтобы собрать деньги на школу! А ведь ее пригласили в салон мадам М.!!!

— Представляю, как вытянулось лицо мадам, когда дети пискляво запели «Милость Божия», — хмыкнул в ответ собеседник, и оба они рассмеялись.

Великий пост Александра Николаевна встретила с изрядной долей облегчения.

Светские визиты прекратились, денег для школы удалось собрать изрядно — все под запись, с парой-тройкой свидетелей и непременным занесением в графу «приходы».

Не успели отзвонить к утренней службе, как к воротам подъехал весьма официального вида экипаж. Встретил гостей дворник, он же, сообразив, отправил горничную к Александре — прибыла инспекция из министерства финансов! С проверкой!

Учреждение хоть и числилось частным и благотворительным, однако относилось к подотчетным отделениям министерства народного просвещения, и посему должно было подвергаться проверкам. В том числе финансовым.

Саша только вздохнула, припомнив конфликт между директорами школ в ее прежнем мире. Там одной проверкой финансов не обошлось. По анонимным звонкам школы одолели проверки пожарной инспекции, СЭС, налоговая, социальные службы и даже депутаты, жаждущие разобраться в несправедливом распределении порций на кухне.

В итоге, правда, сняли обоих директоров — за служебное несоответствие, и Александра подозревала, что затянувшийся спор между институтами закончится тем же самым, но сдаться в начале пути не могла.

Проверку школа выдержала стойко.

Авдотья Павловна предоставила все расходные книги, заполненные четким, аккуратным почерком. Генриетта Карловна от нее не отставала, ну а самой Саше пришлось вынуть из сейфа расписки, которые она получила от хозяек салонов и модных гостиных, с указанием даты, суммы и подписями свидетелей.

Отдельно она извлекла из секретера «денежный ящик» с теми суммами, которые держала под рукой на случай непредвиденных расходов.

— Это каких же? — тотчас осведомился инспектор, разглядывая толстую пачку ассигнаций и некоторое количество мешочков с медной и серебряной мелочью.

— Здесь все записано, господин инспектор, — Александра сразу пригласила в свой кабинет Медведева, экономку и кастеляншу, чтобы не оставаться с пронырливым человечком наедине. Казалось ей, что он не постесняется добавить в бумаги что-то лишнее или вынуть что-то нужное.

Мужчина сунул нос в стопку небольших листочков с быстрыми записями одинаковым почерком: «возчику дров на чай десять копеек», «аптекарю за спиртовой раствор йода, охлоренную известь и анисовое масло два рубля пятьдесят копеек», «новой горничной на баню и белье два рубля», «купцу Еремину за убоину свежую к столу восемь рублей серебром».

— В расходах все указано? — ворчливо уточнил он.

— Указано, и число подписано, — заверила его Авдотья Павловна, — у меня шкатулка расходная так же оформлена.

Чиновник провозился целую неделю — сверял бумаги, проверял кухню, конюшню, расход овса, дров, воды, даже к прачкам заглянул, но не задержался — в клубах щелочного пара ему стало дурно, и фельдшер Иван Иванович вынужден был увести инспектора в свои владения.

Там под крепкий сладкий чай с ложечкой коньяка «для здоровья» человек с пронырливым лицом снова начал плести свои сети — спрашивал, как Семиухову служится, нет ли сложностей в его работе, и не желает ли господин студент перейти на местечко получше? Более престижное? Финансово выгодное?

Иван Иванович виртуозно сыграл дурачка:

— Да куда ж я отсюда уйду, Феликс Юзефович? Зачем? Тут меня кормят отлично, квартира теплая, без забот. Три рубля в месяц плачу за стирку и уборку разом. Работой не нагружают. Мадемуазель Пешкова, знаете ли, за дисциплиной строго следит. Руки все моют с мылом, воду кипятят, ретирады все известью засыпаны, бочки водные с крышками. Еду проверяю сам лично — и пробы из котлов беру, и гостинцы-подарки все через меня идут, чтобы старую колбасу или там сало не присылали.

Инспектор встрепенулся:

— Так вы и посылки проверяете? — делано удивился он.

Фельдшер подтвердил:

— А как же? Сейчас ладно, зима, привезет кучер с оказией крынку масла или меда, еще куда ни шло. А летом вот один умник дочке рыбы свежей корзинку прислал! В жару! За три дня пути! Сами понимаете, что доехало. А кучеру передать велено, и все тут!

И опять фельдшер дурачка изображал.

Потому как в школу под видом сладких гостинцев воспитанницам столько разного присылали — от слабительного в конфетах до чернокнижных гадостей. Пришлось Саше правило ввести — все подарки, гостинцы и посылки в отдельной комнате без окон принимать, да сперва проверять как следует — амулетами, рунами, магией и просто опытным взглядом.

Все доброе отправлялось к воспитанницам либо на кухню, а дурное утилизировали с большой выдумкой. Прапорщик после пятого или шестого «сюрприза» предлагал отправить в Смольный что-то подобное, но Саша отказалась. Вздохнула, разглядывая птичий череп на сухой былинке — заговоренный на сухотку, и сказала:

— Опускаться до их уровня мы не можем, господин прапорщик, ответим иначе…

В Смольный и Павловский институты отправились книги — одинаковые, с названием «Доброе поведение и нрав — украшение женщины. Подарок молодой хозяйке с приложением рецептов на каждый день года».

Книги были куплены в лавке, красиво упакованы и отправлены с сопроводительным письмом в духе «каждый делится тем, чем богат».

Письмо Саша составила с помощью учителей этикета и каллиграфии, а вот переписать его и отправить попросила мальчишку-писаря, нанятого как раз для переписки бумаг в одной из мелких контор. За щедрое вознаграждение тот все сделал, а на другой день свалился с горячкой. Но поскольку парнишка не был Сашей, то болезнь к нему не прилипла — после порошков хинны и горячего бульона миновала как гроза в майский день. Но Александра сделала выводы и с той поры сама ничего старалась не писать — все отдавала на переписку.

Не найдя ничего для зацепки, чиновник министерства финансов отбыл в пятницу с недовольным лицом, а на его место буквально в понедельник прибыл другой кадр — от министерства народного просвещения. В новеньком пальто с бобровым воротником и страстным желанием присутствовать на уроках и проверить, что и как преподают в скандально известной школе.

Этот тип был совсем другой — лощеный, прилизанный, безупречный. Дворник, завидев его лаковые галоши — зимой! — сплюнул и ушел в дворницкую, бурча себе под нос. Ох, как Саша его понимала! Самой плюнуть хотелось, но нельзя было!

Этот чиновник действовал иначе — ласково. Медовым голосом задавал вопросы и после каждого ответа добавлял:

— Ясненько-понятненько, так и запишем!

При этом ничего он не писал, и Александра с трудом могла догадаться, что он нацарапает в отчете.

Первая же его «прогулка» по школе взбудоражила всех! Преподаватели нервничали, роняли мел и указки, дети волновались так, что парочку пансионерок пришлось вести в лазарет с носовым кровотечением, и вот тут Саша кое-что заподозрила. Чиновник-то аристократ, пусть и обедневший, а значит — маг! Что же у него за магия, если у детей носом кровь идет?

Оказалось — зачатки целительства, совсем крохотные, но достаточные для минимального физического воздействия. Например, поднять давление крови, заставить малышку обмочиться или потерять сознание.

Только вот с подачи Александры дети изготавливали и дарили друг другу обереги и амулеты — по большей части защитные. Опозорить девочек перед классом и тем устроить разброд у чиновника не получилось, но самые слабенькие все же получили кровотечение.

Александра не оставила ситуацию просто так — немедля призвала Медведева, Булаева, Семиухова и зафиксировала воздействие на детей и его последствия! А потом вызвала уже знакомого стряпчего и отправила в министерство жалобу, а ее копию — лично императору, причем почтой, чтобы жалоба точно была зафиксирована, и сплетни понеслись по столице.

Отчет больше нигде не всплыл, слухи затихли, амулеты перестали осыпаться при первом шаге за порог. Создавалось впечатление, что дуэлянты, обменявшись ударами, оценили друг друга и разошлись на разные концы площадки, чтобы перевести дух и рассчитать новую атаку.

Саша не пыталась предугадать следующий ход противника. Она просто жила.

Мадемуазель Алмазова оправилась и включилась в класс. Поскольку она оказалась в старшем классе самой старшей, то, «чтобы не скучать на занятиях», ей назначили дополнительный акушерский курс.

Вместо отлично затверженного французского и немецкого барышня читала полную анатомию с картинками, изучала записи повитухи, заучивала признаки правильной беременности и проводила осмотры кошек и собак, чтобы научиться определять беременность наложением рук.

Мадемуазель Спесивцева занималась с директрисой индивидуально. С помощью Саши девочка сумела систематизировать то, что видит, составить примитивные таблицы — и благодаря этому быстро научилась применять свой дар. Не в полную силу, конечно — мешало банальное возрастное ограничение по «мощности». Зато дар Маргариты был тоньше, чем у дядюшки — она считывала самые тонкие следы и уже умела их расшифровывать, а все новое — вносила в таблицу, проверяла, анализировала и складывала в папочку «работает».

Госпожа Снипперс притихла.

Она по-прежнему отправляла отчеты герцогине, но уже более сдержанные и спокойные. То ли оценила давление, которое оказывали на Александру все, то ли поняла кое-что, когда на ней самой рассыпались стеклянным крошевом бисерные бусы, надетые по приказу директрисы.

В любом случае школа жила и двигалась дальше, несмотря на все препятствия.

Дети росли, учились, капризничали, вредничали, иногда температурили, внезапно взрослели или теряли молочные зубы, ругались и даже дрались — Саша привычно гладила строптивые головы и отправляла в угол «подумать», а потом мирила соперниц или втолковывала самым горячим, что кулак — не лучший аргумент в споре.

Между тем барышни делали успехи — каждая в своем. Кто-то лучше рисовал, кто-то лучше пел, кому-то особенно удавались танцы, а кому-то — актерский грим и переодевания. София Трубецкая, например, великолепно составляла бумаги, и для нее Александра Николаевна пригласила старенького стряпчего — чтобы обучить барышню тонкостям бумажных дел.

У Катеньки — по рождению Суховой, а по роду отца Голицыной — открылся талант к ювелирному делу. Ее магия земли трансформировалась в тонкую работу с камнями. Мадемуазель Браницкая просто поражалась тому, что юная барышня умеет видеть глубину камня, его подлинную стоимость и даже варианты огранки.

— Такой талант нужно «гранить» отдельно, — призналась она, — тут амулетного дела мало. Нужно ювелирное и, пожалуй, артефакторика.

Саша не спорила — Саша написала генералу Бенкендорфу с просьбой подобрать специалистов. Генерал вежливо ответил, что сначала недурно было бы провести испытания девицы. Зачем тратиться зря?

В ответ Александра отправила ему четыре прозрачных камня в четырех одинаковых коробочках и предложила генералу найти среди них бриллиант, не заглядывая под подушечки коробок.

«Мадемуазель Сухова назвала все эти камни правильно после изучения большого минералогического справочника, — писала Александра в сопровождающей „подарок“ записке. — Предложите этот тест вашим специалистам, если справятся — могут учить наш самородок».

Через два дня в школу явился ювелир, а еще через неделю — артефактор, и Катенька Сухова получила свою маленькую мастерскую с верстаком, полкой книг и строгими преподавателями.

Чтобы мастера не простаивали — все же ребенок больше часа в день выдержать такие сложные занятия не мог, — Саша привлекла мужчин к преподаванию минералогии, истории артефактов и близких для мастеров видов магии.

Герцогиня попеняла ей, что мужчин в школе становится больше, чем женщин, но Александра парировала это тем, что прежде женщин в эти профессии и не допускали. А вот получит мадемуазель Сухова образование — и будет сама в женской школе преподавать, тогда и у других девочек появятся шансы!

К Пасхе, когда в саду начали пробиваться первоцветы, а дворник вывесил на старую липу скворечник, в школе снова поднялась суета — высочайший визит запланирован на девятый день после Воскресения Христова.

Письмо от министра Двора пришло недели за две.

'Ее Императорское Величество милостью Божией Александра Феодоровна желает посетить школу благородных девиц Ее Светлости принцессы Терезии Ольденбургской на девятый день после Светлого Христова Воскресения.

Для достойного принятия Ее Величества школе необходимо подготовить концерт или показательный экзамен, с последующим награждением.

Министерство Двора настоятельно рекомендует организовать в школе чаепитие с приятными Ее Величеству людьми, для чего закупить любимые Ее Величеством сладости и закуски по списку…

В программу рекомендуется включить что-нибудь возвышенное, восхваляющее царскую семью.

В Смольном институте будет показано балетное представление и «живые картины», а вы чем удивите Ее Величество, мадемуазель Пешкова?'

Саша опустила письмо и хмыкнула.

Министр Двора прикрывает свой зад — тонко, деликатно. Якобы выдал «секрет» Смольного и требует в ответ программу от Саши. Если Смольный победит — он молодец, передавал директрисе тайны соперников. Если Смольный проиграет — мадемуазель, я вам подсказывал и жду содействия. Тонко и мерзко, как все в политике и большой игре у трона.

Что ж…

Взявшись за перо, Александра неторопливо ответила:

'Министру Двора от директрисы школы благородных девиц Ее Светлости принцессы Терезии Ольденбургской.

Милостивый государь, благодарю Вас за доброе известие о визите Ее Императорского Величества милостью Божией императрицы Александры Феодоровны к нам, недостойным.

Рекомендации Ваши приняты к исполнению, все будет подготовлено в срок, сообразно с нашими силами и усердием'.

Больше Саша ничего писать не стала — незачем прикармливать стервятников, у нее и так дел по горло. Медведев вот активизировался.

В пост вел себя тихо, привозил из города подарки — хороший чай, свежий лимон, каленые орешки в меду или пласт сушеных смокв.

Но чем ближе подступал мясоед, тем серьезнее и задумчивее становился его взгляд, да и подарки изменились — отрез шелка цвета сливок, моток узкого кружева — допустимого для мадемуазель не слишком знатного рода, маленькие серьги с жемчугом — подарок, достойный и барышни, и невесты…

Намеки Александра пока что успешно игнорировала, но подозревала, что просто так дело с годичной помолвкой не кончится — не тот человек прапорщик Медведев, чтобы отпускать из рук синицу, способную стать журавлем…