Мы с мужем спали на разных циновках, как всегда, спиной друг к другу, два незнакомца в браке, которых заставили делить одну комнату, когда нас разбудил дикий грохот выбиваемой двери.

Я резко подскочила, ничего не соображая, мысли еще были вязкие, как холодный рисовый отвар, спросонья я все не могла понять, что происходит.

В спальне стало светло, как днём, и я увидела четверых стражников в чёрных латах с медными бляхами на груди. Мечи наголо.

В дверном проёме стоял мой любимый Пэй Цзынью. И прежде, чем страх успел проснуться, меня накрыло воспоминание, как этим вечером его губы шептали мне признания в любви.

Как он брал меня горячо, яростно вбивая меня в тонкую циновку, как его губы сладко терзали мою плоть, а резкие движения наших тел заставляли колыхаться мою большую грудь.

Здесь, в столице, в моде была хрупкая красота, но наедине ему нравилось долго ласкать мои пышные формы.

А сейчас он стоял с бледным лицом и синевой под глазами, будто не спал всю ночь, мое сердце сжалось от жалости, наверное, опять дела задержали его до самого утра без сна. Но зачем же здесь стража?

Может быть, он пришёл защитить меня? Может быть, кто-то угрожает ему? Ведь он говорил, у него так много врагов, а я его тайная радость!

Ледяной взгляд Пэй Цзинью скользнул по мне, по Чжоу, по сбитому одеялу и остановился на глиняной плошке у изголовья.

В плошке остатки вчерашнего отвара. Корень родиолы, сушёная хризантема, три капли мёда. От головной боли. Я пила перед тем, как он пришел, потому что хотела услужить моему господину как можно лучше.

– Взять её, – голос господина Пэя звучал глухо, словно через толстую стену. – Арестуйте эту ничтожную ведьму.

Я не успела даже сесть, как чьи-то руки схватили меня за плечи, рванули вверх, и край пододеяльника соскользнул, оголив плечо.

Я забилась, закричала тонко, сама не узнавая своего голоса.

Какой позор!

Полная комната мужчин, а меня вытаскивают из постели только в ночной рубашке.

– За что?! Господин! Господин Пэй, что я сделала?! Позвольте этой ничтожной надеть халат!

Он посмотрел на меня без единой капли сомнения и сказал, так, чтобы слышали все:

– Ты опоила меня. Приворожила. И совратила.

Я перестала дышать.

– Что? – выдохнула я тихий звук, с которым треснуло мое сердце.

– Не притворяйся, – его голос стал еще холоднее. – Моя жена обнаружила в моём вине следы любовного зелья. Корень мандрагоры, пыльца ночной лилии, кровь женщины, сохранившей девственность. – Он усмехнулся.

– Уверен, у тебя это все найдется. Обыскать здесь все, – прозвучал резкий приказ.

Я помотала головой. Нет, я не верю что это происходит со мной! За что? Почему? Он же знает, что я люблю его! А он… он так много раз говорил, что любит меня.

Меня трясло, я ничего не понимала и не верила, что все это происходит не во сне.

Я делала для него все! Забыла про честь и совесть, спасла его жизнь, вышла замуж за евнуха… и вот таким будет мой конец? Я – замужняя женщина, прелюбодеяние наказывают строго, это такой позор… но колдовство против господина… это же… это верная смерть!

– Я не… я никогда… господин, умоляю... Я всегда была предана только вам, прошу защиты и справедливости, вы же сами… – я упала на колени и умоляла, сбивчиво, торопливо.

Все, что было между нами, эта запретная связь, это ведь он все устроил!

Я ничего не хотела от него, он привез меня в это место, отдал приближенному евнуху, чтобы дать статус и приходил ко мне почти каждую ночь!

– Мой господин… – выдохнула я тихо, боясь что стража услышит меня, подняла на него умоляющие глаза.

Он перебил меня жестом, коротким взмахом руки, какой делают, когда хотят отогнать назойливую муху.

– Твои речи – ещё одно доказательство твоего чародейства, – ледяным тоном произнёс он. – Ты осмеливаешься утверждать, что господин сам пришёл к нищей травнице? Что он пал так низко? – Он покачал головой, и на его губах появилась надменная улыбка. – Госпожа Пэй была права. От тебя надо избавляться.

Я перевела взгляд на Чжоу.

Чжоу

Он стоял у стены, прижимаясь к ней лопатками, будто надеялся, что его не заметят. Лицо с мелкой сеткой морщин вокруг глаз было белее рисовой муки.

Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол, на растоптанные лепестки сушёной хризантемы и на вещи, разбросанные на полу.

Стража крушила наш дом, доставая скромные пожитки из шкафов и бросая их под ноги.

Они искали доказательство моего колдовства, но я… я просто травница, обученная деревенским аптекарем, я никогда и никому не причиняла вреда! Я даже книг приемного отца, тех, где опасные зелья, не открывала!

– Господин Чжоу, – позвала я. – Вы же знаете. Вы же всё знаете.

Он молчал.

– Муж мой! – взмолилась я громче. С отчаянием и последней надеждой утопающего, который хватается за соломинку.

– Вы видели, как он приходил! Вы сами открывали ему ворота! Вы были тем, кто запирал дверь спальни, чтобы служанки не видели! Сторожили снаружи…

– Замолчи, – резко сказал Чжоу и его голос сорвался почти на визг.

Я замолчала.

Потому что никогда раньше он не говорил со мной в таком тоне.

Даже когда я шарахалась от него в первый месяц нашей свадьбы. Даже когда отказывалась ложиться спать с ним в одну постель, назвав его «полумужчиной».

Даже тогда он кричал, плакал, бил посуду, но никогда не говорил «замолчи» этим ледяным, чужим тоном.

Чжоу подскочил ко мне, отвесил звонкую пощечину, так что мотнулась голова, и упал на колени перед госпфодином, принялся биться лбом об пол.

– Господин Пэй, – голос его дрожал, но он всё равно говорил. – Я ничего не знал. Она всегда была своенравной. Я предупреждал её, что травы опасны. Я… я не… – Он сглотнул и выпалил быстро. – Я отрекаюсь от неё. Она мне не жена. Я уже давно хотел попросить развод. Я согласен на что угодно, чтобы доказать вам свою преданность.

У меня затряслись колени, щека горела огнем.

– Господин Чжоу, умоляю, сжальтесь, – прошептала я. – Вы же знаете, что все это ложь. Вы знаете, что господин Пэй женил вас на мне, чтобы приходить ко мне ночью, а днём вы делали вид, что я ваша жена. Вспомните, как вы плакали и говорили, что ненавидите его, но не можете ослушаться!

Чжоу закрыл глаза.

– Лживая ведьма, – сказал он очень тихо, но отчетливо. – Ты околдовала господина и хочешь оболгать и меня?

– Муж мой!

– Господин Пэй, – По лбу Чжоу текла кровь, по щекам слезы. – Я ничего не знал. Я был лишь послушным мужем.– Он бросил на меня взгляд и на секунду я устыдилась, вспомнила, как плохо относилась к нему.

Не считала за человека, все мои мысли были только о господине Пэй, о том, в кого я по глупости так влюбилась.

Наверное, это мое наказание?

У меня больше не было слёз, только холод где-то между ребер, такой, какой бывает, когда долго сидишь в зимнем лесу, собирая ягоды калины, и вдруг понимаешь, что не чувствуешь пальцев.

Это было хуже боли, чувствовать, что душа сжимается в комок размером с лесной орех и перестаёт быть живой.

– Вы отдаёте меня на смерть, хотя знаете, что я невиновна, – прошептала я, даже сама не понимая, мужу ли это говорю или тому, кто был им на самом деле.

– Невиновна? – Голос господина Пэя стал сладким, как патока, в которую добавили крысиного яду. – Ты спала с господином, нищая девка. Твоя рука касалась его тела. Твои губы пили его дыхание. Твои травы лишали его воли. Разве я посмотрел бы на тебя, если бы не приворот! И ты говоришь «невиновна»?

Я не знаю, как выглядела в тот момент, наверное, жалко. Распростертая у его ног, босиком, в грубой рубахе, с растрёпанными волосами.

– Вы клялись, что любите меня, – произнесла я. Мой голос уже не дрожал, он был пустым и бездушным, словно это говорила не я, а кто-то другой, старая, усталая, давно мёртвая женщина, которая вдруг поселилась в моём теле.

– Прошлым вечером, и в позапрошлую ночь. Я заботилась о вас, о ваших женах и наложницах, варила отвары и никогда не говорила нет.

Муж смотрел на меня с ужасом. Этими словами я окончательно подписывала себе смертный приговор, но мне было уже безразлично.

Предательство Цзинью лишило меня желания жить.

– Вчера вы лежали на этой самой циновке и говорили, что если бы я родилась в шёлке, вы сделали бы меня первой женой. Вы целовали мои пальцы, вы плакал. Вы сказали: «Ни одна женщина не понимала меня так, как ты».

Господин Пэй побледнел.

– Ты лжёшь, – Он сорвался на крик, но в его голосе не было прежней уверенности, в нем был испуг.

– Я? – Я рассмеялась. Коротко, хрипло, как лает больная, бездомная собака и поднялась с колен.

– А шрам у вас на левом бедре – я его тоже придумала? Тот самый, что остался от клыка кабана, когда я тащила вас с вашим другом полдороги на себе?

Стражники, пербывавшие все это время в шоке от моих слов, наконец-то очнулись и бросились ко мне, хватая за локти, заставляя снова опуститься перед ним, но я вырывалась и кричала

– Вы сказали тогда: «Никому не рассказывай. Это позор, что господина спасла простая девка, прикасалась к нему». Я молчала два года. А теперь не буду. Вы обязаны мне жизнью! Я спасла вас, использов единственную ценность, что у меня была!

Стражники переглянулись. Один из них, самый молодой, с редкой щетиной на щеках, даже чуть ослабил хватку на моём локте.

– Хватит, – голос господина Пэя стал резким. – Берите её и уходите. Евнух Чжоу, вы дадите показания против своей жены. Госпожа Чжоу обвиняется в колдовстве и соблазнении господина с помощью чар.

Я посмотрела на Чжоу в последний раз.

Он стоял на коленях чуть приподняв лицо. Сейчас оно было похоже на маску для погребального обряда: застывшее, белое, совершенно пустое. Но в глазах я увидела стыд, потому что даже такой жалкий человек, как Чжоу, даже полумужчина, продавший себя за тёплый угол и право прислуживать за столом господина, – даже он знал правду.

Но молчал.

– Вы тоже труп, мой муж, – сказала я ему без злобы и без ненависти. – Даже если меня казнят, вы уже мертвы, просто ещё не поняли этого.

Чжоу всхлипнул один раз, очень тихо и меня поволокли во двор.

Утро было серым, на земле лежала роса. Я шла босиком по холодной траве и думала об одной вещи, о странной, почти смешной вещи.

Я спасла этому человеку жизнь. Я тратила на него свои травы, своё время, свою молодость. А он выменял мою голову на спокойствие своей жены.

И я всё ещё не могла поверить, что это правда.

Должно быть, есть какая-то ошибка. Должно быть, он одумается. Должно быть, сейчас, в эту самую секунду, он выбежит из дома и крикнет: «Стойте! Я ошибся! Это не она!» И все улыбнутся, и чай снова будет горячим, и жасмин будет пахнуть сладко, как раньше.

Я оглянулась через плечо.

Господин Пэй стоял на пороге, расставив по хозяйски ноги и скрестив руки на груди. На его лице не было жалости и не было любви.

Я отвернулась и пошла дальше, чувствуя, как роса обжигает холодом босые ступни, и вдруг поняла, что даже если меня оставят в живых, я больше никогда не буду собирать жасмин.

Потому что этот запах теперь навсегда будет пахнуть ложью.

А ложь пахнет сладко до тошноты.

Снаружи нас ждала простая крытая повозка без окон.

– Пожалуйста, – взмолилась я, когда меня закинули внутрь. – Позвольте мне одеться.

Никто из стражников не ответил и дверца захлопнулась с глухим стуком.

Внутри было темно и холодно. Я сидела на голых досках, прижимая колени к груди, и пыталась не думать о том, куда меня везут.

В голове билась мысль: «Он одумается. Он не мог так поступить». Но сердце уже предчувствовало правду.

Повозка остановилась через полчаса, дверца открылась, и я зажмурилась от света.

Начался день, в лицо пахнуло конским навозом и какой-то сладкой гнилью.

– Выходи, ведьма.

Я почти выползла, упав на четвереньки, потому что ноги не держали меня, и увидела грязный тюремный двор.

Он был похож на скотобойню, красный от глины, с колодой посередине и пах кровью.

Сладковатый, въевшийся в сам воздух этого двора запах, не похожей ни на что другое, ударил мне в нос.

– Раздеть её, – приказал кто-то.

– Нет, – выдохнула я, прижимая руки к груди. – Пожалуйста, не здесь.

Они не слушали, меня схватили за ворот и рубашка разорвалась с треском, я закричала, но меня ударили по лицу, и я упала в пыль, чувствуя как во рту стало солёно.

Меня раздели догола.

Обнажили прямо в этом дворе, на глазах у десятка мужчин. Сорвали с меня всю одежду и бросили в грязь, я лежала на земле, прикрываясь руками, а они зло смеялись надо мной.

– Стыдливая, – усмехнулся кто-то. – А с господином не стыдно было?

Я не ответила. Я зажмурилась и мысленно повторяла все рецепты, что знала наизусть. Один. Другой. Третий.

Пока я буду повторять про себя пропорции и ингредиенты, меня здесь нет.

Главное, не сбиться, не перепутать, а то отец будет меня ругать, я далеко, в своей нищей деревне, и мир ещё не рухнул.

Когда меня привязали к колоде, я так и не открыла глаза, верёвки врезались в запястья, растянув руки в стороны.

Моя грудь прижалась к шершавому дереву и я подумала, что на ней останутся синяки, господину Пэй не понравится...

Сзади стояли палачи, я не видела их, только слышала лязг железа и тяжёлое дыхание.

– За что? – спросила я в пустоту. – Хотя бы скажите, за что?

– Колдовство, – ответил кто-то равнодушно. – Соблазнение господина. Прелюбодеяние.

– Я не колдовала. Я люб…

– Молчать.

Наказание началось.

Первый удар я не ожидала, он пришёлся по спине, и мир взорвался болью. Огнём, который разлился от лопаток до поясницы. Я вскрикнула, забилась, но верёвки держали крепко.

Второй – ниже. На третьем я перестала дышать. Четвёртый уже почти не чувствовала, потому что боль смешалась во что-то одно горячее, пульсирующее.

Я плакала и кричала, срывая голос, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью из разбитой губы.

Я не знала, сколько меня били, десять, двадцать ударов? Я перестала считать, даже кричать уже не могла, только выла.

– Ведьмовское отродье, – сказал кто-то.

– Жива ещё, ведьма, – кто-то пнул меня в бок.

Я открыла глаза, видела только ноги. Сапоги, грубые башмаки, босые ступни.

– Может, хватит? – спросил молодой голос

– Нет, – ответил главный. – За соблазнение господина положено клеймо на лицо.

Меня схватили за волосы, прижали лицом к дереву, и кто-то сел мне на спину, придавив.

– Не дёргайся, – сказал палач. – И так больно будет.

Я лежала и смотрела в одну точку, в грязный булыжник перед глазами, на булыжнике рос серый мох. Сколько смертей он видел в своей жизни?

Когда калёное железо прикоснулось ко мне, я почувствовала запах своей кожи прежде, чем почувствовала боль.

Сладкий, удушливый, а потом в щеку вонзился огонь и мир исчез, наступила желанная темнота.

Я очнулась, когда меня везли в телеге. Голую. Изуродованную. Я лежала на досках, чувствуя только боль и в теле, и в душе. Боль от ран и предательства того, кого так слепо любила.

– Куда меня? – попыталась произнести я, вышел только хрип, но палач на облучке хоть и не обернулся, понял.

– Сегодня базарный день, велели всех желающих порадовать.

Площадь была полна народу.

Меня вывалили из телеги, как мешок. Я попыталась встать на колени, но руки не держали, кажется, я сломала запястья еще там, во дворе, когда билась от боли, привязанная к колодке.

Теперь я лежала в пыли, голая и страшная, с клеймом на лице, слушая, как люди смеются.

– Глянь, какая красавица!

– Ишь, господина приворожила! Теперь никого не приворожит.

Меня подняли за волосы. Кто-то плюнул в лицо, кто-то бросил гнилое яблоко и оно попало в грудь, а я заскулила.

Палач накинул на мою шею петлю.

– Ты обвиняешься в колдовстве и прелюбодеянии, – громко прочитал глашатай. – Приговариваешься к смерти через повешение. Да примет небо твою никчёмную душу.

Палач дёрнул верёвку и я полетела вниз. Не было ни страшно, ни больно.

Только злые, насмехающиеся над моим позором люди вокруг и отвратительный запах, мой собственный, запах горелой плоти, крови, страха.

Мысли стали медленными, как капли дёгтя в холодной воде. Я вспомнила приемного отца, как он учил меня отличать полынь от пижмы. Трава-чернобыльник горькая, а пижма пахнет камфорой и мышами.

«Запомни, дочка, – говорил он, – горькое лечит, а сладкое убивает».

Я не послушала.

Я выбрала сладкое. Жасмин. Ложь. Цзинью.

И вот теперь верёвка на шее, и я умираю, а он, наверное, уже пьёт утренний чай со своей женой и говорит, как хорошо, что эта навязчивая девка больше не пристаёт.

А потом не стало ничего. Но моя душа не ушла сразу, я видела, как ветер раскачивал моё тело над площадью, слышала смех, который стихал где-то далеко.

А потом пришел господин Пэй посмотреть на мое распростёртое у виселицы тело.

Я была обезображена, изуродована, с чёрным пятном на щеке и разбитым лицом.

– Отвезти её за город, – сказал он равнодушно. – Закопать на перекрестке.

Мой муж Чжоу поклонился господину.

– Будет исполнено.

А господин Пэй повернулся и пошёл прочь, он даже ни разу не оглянулся.

Я стала духом.

Бестелесной неприкаянной душой, что жаждала мести. Я не хотела на небеса, не хотела покоиться с миром, я хотела крови! Моя душа металась у могилы на перекрестке проселочных дорог, наблюдая, как хоронят мое тело. Как кладут его в неглубокую могилу лицом вниз, чтобы «сбить с пути» мою беспокойную душу, а потом присыпают известью и камнями.

Я рвалась изо всех сил, но не могла покинуть это место, а в первую же ночь пришел он. Единственный, кто сжалился надо мной, мужчина в черном наряде привел с собой двоих слуг, они выкопали мое тело и перезахоронили под плачущей ивой.

– Судьба была несправедлива к тебе, если бы я знал раньше… – прошептал он, постоял немного и ушел. Я так и не смогла рассмотреть его лица, да мне было и не до чужих запоздалых сожалений. Я хотела отомстить!

Смерти того, кто так со мной поступил, справедливого возмездия для всех, кто принял участие в моей, такой горькой, судьбе.

И когда эти мысли переполнили меня, я почувствовала, как внутри той невесомой субстанции, которой я стала, что так стремилась исчезнуть, раствориться в высоте небес, разрастается маленький кристаллик льда.

Зерно моей ярости превращалось в новое ледяное сердце и тянуло меня своим весом вниз. Обратно на землю.

Удар, а потом я открыла глаза, перед глазами плыло и я моргнула. Раз. Другой.

Но ничего не изменилось.

Надо мной был низкий потолок. Тёмные балки, щели, в которых застряла пыль и паутина.

Тянуло знакомым запахом сушёных трав, мята, полынь, что-то горькое и родное, я вдруг поняла, что очень скучала по этому запаху.

Предки… я что… жива?

Осторожно приподнялась на локтях, всё тело ломило, голова гудела, как пустой котёл, по которому бьют ложкой.

Но я жила.

Я дышала и чувствовала, как под рёбрами бьётся мое, ставшее ледяным сердце, глухо, но уверенно, я огляделась вокруг.

Глиняные горшки вдоль стены на полках, пучки трав, развешанные под потолком. Щели в углах, куда давно следовало забить паклю.

За мутным слюдяным окном серело раннее утро. Петухи ещё не орали, только где-то далеко скрипела колодезная цепь.

Но… невозможно, ведь я умерла.

Боги ли вмешались, предки ли, или сама судьба, но я снова была здесь, в маленькой каморке при аптеке.

Я помнила ощущение верёвки на шее, помнила, как земля ушла из-под ног и помнила темноту, которая пришла не сразу, голоса, смех, шепотки, чьи-то сапоги, топчущиеся рядом.

Я умерла и висела на площади, а люди бросали в меня гнилые овощи и плевались.

Сердце забилось быстрее, и я опустила глаза на свои руки. Ещё грубые, с тёмными въевшимися пятнами от толчёных кореньев. Мозоли на ладонях, но нет следов веревок и синяков.

Ступни коснулись деревянного пола, я встала пошатнувшись, ухватилась за край столешницы. Осколок зеркала висел на стене, привязанный к ней бечёвкой.

Я подошла к нему, почти не дыша.

На меня смотрело восемнадцатилетнее лицо, впалые щеки, под глазами легкие тени, вечная недосыпь. Губы немного обветрены, но я провела ладонью по гладкой коже щеки.

– Неужели… – прошептала я онемевшими губами.

А потом меня накрыло.

Тошнота подкатила к горлу, желудок скрутило узлом, и я согнулась пополам, хватаясь за край стола.

Но меня не вырвало, только спазм прошёл по животу, оставляя после себя пустоту и холод.

Я бросилась к своим вещам, лихорадочно ощупала старый пояс. И, нащупав сквозь заплатки жесткий корешок, выдохнула облегченно.

Мой секрет был на месте, ничего еще не произошло! Я еще не спасла неблагодарного господина Пэй, это случится позже.

Может даже сегодня!

Я помнила тот день весь остаток своей жизни, ведь он подарил мне встречу с ним, с тем, кого я так глупо и слепо полюбила, я села на кровать и рассмеялась, торжествующее, зло.

Скоро его жизнь окажется в моей власти! Я могу дать ему умереть.

Я прижалась носом к старому латаному перелатаному поясу, с наслаждением вдыхая в себя все это. Косые лучи, падающие на глиняный пол, запах корня древнего женьшеня и преющей соломы.

И этот тихий звон за стеной, приёмная мать уже гремит горшками на кухне, ставит воду для риса.

Скоро она начнёт кричать, чтобы я вставала. В прошлой жизни она всегда орала это, стоило мне открыть глаза, словно всегда знала, когда я просыпаюсь.

А я покорно вставала, натягивала поношенное платье, надевала на ноги грубые башмаки и шла собирать травы, как делала каждое утро.

Не зная, что один из этих дней может перевернуть мою жизнь.

Не зная, что встречу человека, которому я спасу жизнь, а он в благодарность предложит мне судьбу хуже смерти.

Того, кто через два года назовёт меня ведьмой и прикажет повесить.

Холодная решимость, которую я никогда прежде не чувствовала, переполняла меня.

В прошлой жизни я была глупой травницей, которая верила обещаниям и лечила подлецов.

В этой жизни я не повторю своих ошибок.

– Линь Сюэ! Ты ещё дрыхнешь, дармоедка? Если травы к обеду не будут в корзине, пойдёшь спать голодной! – раздался голос из кухни.

В прошлый раз я вздрогнула, вскочила, натянула платье на ходу, чуть не порвала его и выбежала, бормоча «уже иду, уже».

Сейчас я просто стояла у осколка зеркала и смотрела на своё молодое лицо. На чистую щеку без клейма. На губы, которые ещё не научились целовать в темноте, когда никто не видит. На глаза, в которых ещё не потух свет.

– Иду, – сказала я спокойно.

Голос не дрожал, хрипотца прошла, я даже не узнала его, так уверенно и твёрдо это прозвучало.

За окном вставало солнце нового дня, но он не будет днем, с которого начнется моя погибель.

Теперь всё будет иначе, я больше не буду наивной и не буду верить.

Я буду мстить, а потом сбегу или умру, но по своей воле, не на верёвке, под смех и свист толпы.

Я шла по тропе, которую знала с малых лет, каждый выступ корня, каждый камень, что предательски торчит из земли после дождей.

Ноги сами несли тело туда, где росла горечавка, на южный склон, где солнце задерживалось дольше, а ветер не выдувал влагу из мха.

Корзина оттягивала руку, ещё пустая.

Я остановилась у старого дуба, прижалась лбом к шершавой коре и закрыла глаза. Тишина. Только птицы где-то вверху перекликаются, да ветки поскрипывают под слабым ветром.

Открыла глаза и посмотрела на свои руки. Мозолистые, чёрные от земли и соков трав, руки девушки, которая с малых лет таскала хворост, месила глину, полоскала бельё в ледяной реке. Руки, которых не должно быть у дочери аптекаря.

В прошлой жизни мне понадобился месяц после приезда ко двору господина Пэй, и все мои способности, чтобы моя кожа стала белой и нежной, такой, какой должна была быть от природы, в это раз я начну прямо сейчас. Не буду ждать брезгливых взглядов и замечаний.

– Дочь падшей женщины, – прошептала я вслух, повторяя приёмную мать, зло усмехнувшись.

Раньше вкус этих слов был горче полыни.

Она говорила это за завтраком, если я медлила подать чай, за ужином, если я смела взять лишний кусок.

На ночь, когда я молилась предкам, она шёпотом, но так чтобы я слышала, ворчала: «Чего молишься? У таких как ты нет предков».

В прошлый раз я верила, что заслужила все это.

Теперь я знала, никто не заслуживает такого обращения.

Я встряхнула головой, отгоняя неуместные мысли и опустилась на колени.

Первой в мою корзину отправилась серебристая полынь с резным листом, я брала только верхушки, не повреждая корни.

Отец учил: «Земля за один грех дважды не накажет». Думаю, он учил меня не потому, что хотел передать знание, просто так было меньше хлопот. Если я испорчу травы, кто пойдёт за новыми?

Полынь от лихорадки, женских болей и от глистов. Ещё её добавляют в отвары от тоски, но я не знала, помогает ли это. Я тосковала всю жизнь, и никакая полынь не справилась с этим.

Тысячелистник я нашла чуть выше, под старым пнём. Его называли «солдатской травой», он останавливает кровь лучше любого прижигания. Белые головки цветов дрожали на ветру, перистые листья потемнели к сентябрю.

Я срезала и цветы, и стебли для настоек и порошков. Отец говорил, что тысячелистник нужен купцам и странникам, потому что в дороге всякое бывает.

Корзина уже оттягивала плечо до боли.

Я знала каждую траву, каждый корешок, каждую ягоду в этом лесу. Это было единственное место, где я чувствовала себя нужной.

Земля принимала меня, она не спрашивала, кто мои родители, она просто щедро давала свои дары.

«Почему люди не могли так же?» Думала я, когда деревня показалась из-за поворота.

Стоило мне переступить порог дома и тишина леса умерла.

Мать стояла у стола, руки в боках, лицо как небо перед грозой, она встретила меня криком, – Где тебя носило? Выхватила корзину из моих рук, заглянула внутрь, скривилась. – Всего-то? Еле ноги таскаешь, а туда же лекарем себя мнишь!

Я опустила голову и промолчала.

В прошлой жизни я оправдывалась: «Девясил далеко, матушка, пришлось лезть выше». Сейчас я просто стояла, позволяя её словам течь мимо меня.

Она вытряхнула травы на стол, начала перебирать, грубо, комкая, ломая стебли, которые я собирала так бережно, моё сердце сжалось, но я не подала виду.

– Мать, дай пожрать, – прогудел из-за стола брат. Ши Тоу сидел, развалившись, одну ногу свесив с лавки.

Мать всегда перед ним стелилась как перед господином, а я не понимала почему, обычный ленивый деревенский увалень, даже я бы за такого не пошла, но мать считала иначе.

– Садись, сынок, сейчас принесу, – засуетилась она, а потом повернулась ко мне и рявкнула: – А ты чего встала? Подавай!

Я подала, поставила перед братом миску с кашей, лепёшки, кусок сала, он даже не взглянул на меня, начал чавкать едой.

Потом мать бросила на стол чёрствую лепёшку.

– Это тебе. И не жди больше, всё уже съели.

Я и не ждала, молча взяла то, что дали, повертела в руках – корочка отломилась, посыпалась крошками, лепёшка была вчерашняя.

В прошлой жизни я съела бы это молча и поблагодарила.

Сейчас я просто положила ее обратно на стол и, развернувшись, пошла в свою каморку, не сказав ни слова.

– Ты куда? – крикнула мать вслед.

– Переберу травы, – ответила я.

– А лепёшку?!

– Не хочу.

Я не оглядывалась, но слышала, как брат хмыкнул и сказал: Пускай голодает, следующий раз поумнее будет, а мать засмеялась негромко.

За тонкой перегородкой я села на свою лежанку и, несмотря на голод, улыбнулась.

В прошлой жизни я ела такие лепешки каждый день и благодарила, потому что верила, что не заслуживаю большего, да и не знала ничего лучше.

Но сейчас я просто решила, что завтра же тайно договорюсь с пекарем о еде.

В лесу, не далеко от деревни у меня была хижина, я сама сделала ее, простой шалаш и два навеса из бамбука для сушения трав.

Меня заставляли ночевать там и сторожить, когда она сушилась, будто я могла дать отпор, если бы кто-то позарился на наше добро.

Ничего ценного там никогда не бывало, самые дешевые и простые травы, то, чем в деревнях лечили скот.

Раньше я была глупой простушкой и не думала о себе, а теперь… после всего, поняла, что если я о себе не позабочусь, не позаботится больше никто.

На следующий день, спозаранку, взяв корзинку побольше, я пошла на озеро за листьями лотоса и бамбука.

Пекарь покупал их, чтобы оборачивать тесто перед выпеканием или приготовлением на пару – это придавало хлебу особый аромат и не давало ему пересохнуть.

Но сначала я наведалась в свою хижину. Там я прятала часть драгоценного женьшеня, который однажды нашла в лесу.

В прошлой жизни я не потратила на себя ни кусочка, давала тайком отцу, когда тот болел, спасла жизнь господину Пэй, оставила часть матери, когда господин забрал меня из дома, в благодарность за то, что растили меня.

Тогда мне даже казалось, что я нашла его именно для того, чтобы спасти господина Пэй. Что это судьба, мое предназначение, предначертанное свыше, но в этой жизни… Я собиралась поступать иначе.

В прошлый раз, когда господин Пэй забрал меня с собой, я не выглядела как положено дочери аптекаря.

Я приехала в его дворец, не думая ни о чем, влюбленная, наивная простушка-травница, а там… Там меня встретили по одежке. Все видели мои тусклые волосы, мозоли на руках и грубую темную кожу простолюдинки.

Брезгливость и пренебрежительное отношение, от которых мне не удалось избавиться до самого конца, хотя буквально через пару месяцев после свадьбы с господином Чжоу, я уже привела себя в должный вид.

Отмыть въевшийся в мои пальцы сок удалось, а вот слава крестьянки за мной закрепилась надежно.

А ведь я была образована и немного знала этикет!

Дочь аптекаря, пусть и приемная, это не простая работница в поле, я умела читать и писать, прекрасно рисовала, но я привыкла, что в деревне, а потом и в резиденции господина Пэй, ко мне относились, как к прислуге, матушка позаботилась вбить это в мою голову.

– Чжан-шифу, я принесла вам листья, как договаривались, – я поставила корзину с листьями у его ног и замялась.

– У меня к вам есть одно дело, – я замолчала, словно не зная, говорить ему или нет, – вы были так добры ко мне, – вздохнула я, кланяясь.

Он никогда не был ко мне добр, но в прошлой жизни я поняла, что люди склонны верить в свои несуществующие достоинства и несуществующие недостатки других…

Пекарь явно был доволен моими словами и я продолжила, – недавно, далеко в лесу, за болотом, я почуяла прекрасный пряно-сладкий аромат, думаю, это Жоугуй-шу.

Я поклонилась, старательно не замечая жадный блеск в глазах пекаря, кому как не ему знать, какое это ценное сырье, корицу использовали и в выпечке и для лечения.

Если узнает мать… она изобьет меня палкой, но теперь я готова была рисковать.

– Ты уже рассказала отцу? – Тут же поинтересовался пекарь, я отрицательно мотнула головой, – он опять болен, а дорогая матушка, – я снова сделала вид, что замялась.

Но пекарь все понял и без моих слов, характер матери был известен на всю деревню.

– Она всегда плохо относилась к тебе, – пробормотал пекарь, я об этом говорить не стала, сказала другое.

– Отцу нужны дорогие ингредиенты для лекарств, а матушка считает, что денег у нас на них нет, – едва слышно сказала я и притворно всхлипнула.

Чжан-шифу уже явно прикидывал, как обмануть такую дурочку как я. В его маленьких глазках жадность боролась с нетерпением.

– С деньгами сейчас у всех туго, – покачал пекарь головой, я покивала, – Очень жаль, тогда схожу в соседнюю деревню, может быть там смогу ее продать.

Пекарь тут же забеспокоился, в соседней деревне жил его конкурент, и уступать ему он не собирался, – Нет, погоди-ка, на вот, поешь пока, а я посмотрю, что могу сделать.

Он сунул мне в руки лепешку с начинкой из бобовой пасты и я пораженно замерла, раньше Чжан-шифу не угощал меня даже маньтоу, обычной паровой булочкой, а тут такая щедрость, видимо, действительно, рассчитывает меня обмануть.

Я впилась зубами в еду и в животе радосно заурчало.

За дневной сбор корицы столько, сколько женщина может унести на спине, я могла получить запас еды на неделю: мешок зерна, десяток готовых лепешек и, возможно, небольшой кувшин масла или соевого соуса.

Сейчас меня интересовала только еда и немного денег. Дерево я нашла, когда собирала травы.

Во время цветения или после дождя, оно издает такой характерный пряно-сладкий аромат, который чувствуется за десятки метров.

Я слегка ковырнула кору ногтем, под ней проступил красноватый слой и пошел резкий аромат – дерево подходило, кора серовато-коричневая, покрытая мелкими чешуйками.

Чем старше дерево, тем более жгучей и ароматной была его кора и это дерево было очень ценным.

– Я произвел подсчет, у меня есть 60 медных монет, – Голос пекаря прервал мои воспоминания.

Я задумалась. Связка уже высушенной коры могла стоить от 100 до 300 медных монет. Он, конечно, занизил цену, но не так сильно, как я ожидала.

Дневной заработок простого рабочего в городе стоил 10 монет, а в нашей деревне и того меньше.

– Мне нужно несколько дней, чтобы правильно высушить сырье, – сказала я.

– Конечно-конечно, не торопись, – часто закивал пекарь.

Снятые куски коры сушили в тени на ветру, при высыхания кора сама собой сворачивалась в красивые трубки.

Пекарю я должна была принести либо эти твердые «свитки», либо уже измельченную в каменной ступке ароматную пыль.

– Значит, если погода будет благоволить, я принесу корицу через 4 дня.

Пекарь кивнул и когда я попросила, дал мне в аванс немного еды и гусиного жира, который был нужен мне для мази.

А я отправилась заготавливать пряность и для вида набрала и других трав, мне не хотелось слушать нотации матери после возвращения.

Когда я пришла домой, она привычно отругала меня за то, что мало работаю и много ем, хотя я уже несколько дней не ела те помои, что она для меня оставляла.

– Матушка, я пойду к себе, переберу травы, а потом посижу с отцом, – привычно поклонившись, я побежала на верх.

Я достала из корзинки лист лопуха, в который был завёрнут корень валерианы, и положила его на лежанку под подушку.

Валериана отгоняет дурные мысли. Её запах помогал мне заснуть в самые черные дни прошлой жизни, поможет и сейчас и не только в этом. Женьшень пах, я не думала, что мать может знать этот запах, но все же решила не рисковать.

Белену я спрятала в щель между стеной и печью – там, куда мать никогда не заглядывала.

Девясил положила отдельно, на полку, где хранила свои личные травы, те, о которых мать не знала.

Закат разливал багрянец по небу, завтра будет ветрено, это хорошо, корица быстрее просохнет, я перебирала травы, сортируя их по кучкам: для продажи, для отваров, для себя.

За стеной мать ругалась с соседкой. Брат храпел, напившись рисового вина. Отец кашлял в своей комнате сухо, надрывно, как прошлой зимой, когда мы думали, что он умрёт.

Я встала, сходила к нему, дала отвар. Он слабо улыбнулся, погладил меня по руке и прошептал:

– Добрая ты, доченька.

Не «никчемная обуза», как раньше. Просто «доченька», болея, он резко добрел ко мне, видимо, потому что больше никому до него не было дела.

Сегодня я добавила в вечерний отвар корень валерианы, три доли вместо одной. И щепотку хмеля, высушенного особым способом, чтоб не горчил. Он выпил полную пиалу не глядя, даже не спросив, что там.

– Пей, отец, – прошептала я, держа край пиалы. – Тебе это поможет спать.

Он улыбнулся и похлопал меня по руке сухой, шершавой ладонью.

Я подождала ещё немного. С десяток ударов сердца, а потом тихо поднялась, на цыпочках прошла к двери, выглянула в щель, мне нужно дождаться, когда все уснут, чтобы выполнить следующую часть моего плана, добраться до запретных записей отца, тех, где были рецепты ядов.

Я ждала, пока в большой комнате не стало темно. Храп брата раскатисто гулял по всему дому, мать тоже спала и сверчок за печкой скрипел свою ночную песнь ей в такт.

Я вернулась к отцу, осторожно обшарила его сундук, на самом дне, прикрытые потертой шкурой, лежали книги.

Не те, что стояли на полках в нашей лавке, не «Травник десяти провинций» и не «Основы врачевания», которые он заставлял меня переписывать, когда я была помладше, пока я не выучила их наизусть.

В сундуке были книги, к котором он запрещал мне прикасаться, и в прошлой жизни я послушно ни разу не открывала их.

Обложки из почерневшей кожи, без названий, пожелтевшие, шершавые страницы, я вытащила их, одну за другой, и разложила на полу, под луч луны из щелястого окна затянутого пергаментом.

Я провела пальцем по иероглифам на первой странице самой тонкой книги. Буквы прыгали в лунном свете, словно живые, отец не учил меня этим вещам и никогда не говорил, что у него есть эти книги.

В прошлой жизни я нашла их случайно, и он сильно отругал меня, тогда я испугалась и больше никогда их не трогала, глупая.

Сейчас я села на корточки, поудобнее пристроив книгу на коленях, и начала читать вслух, одними губами. Так отец говорил запоминать, когда шепчешь, слова входят в память глубже.

Настойка белого чемера.

Для приготовления измельченный корень чемера нужно кипятить в течение 5–6 часов, постоянно подливая воду. Добавить в вино или жидкий суп.

Смерть наступает через два часа. Симптомы: рвота, холодный пот, замедление дыхания до полной остановки. Противоядие: отвар корня солодки с имбирём, принятый не позже, чем через четверть часа после отравления.

Я закрыла глаза и повторила про себя. Белый чемер, варить, добавить в вино или суп. Солодка. Имбирь. Четверть часа.

Открыла книгу и перечитала снова, а потом ещё раз.

За окном заухал филин, где-то на деревне залаяла собака, я перевернула страницу и продолжила читать.

Я «переписала» в голову ещё три рецепта. Отвар из игл тиса, порошок гриба внезапной смерти, кровохлёбка с медным купоросом – не смертельно, но после такого человек никогда не сможет иметь детей.

Последнее я запомнила особенно тщательно.

Потому что госпожа Пэй, та самая «справедливая» жена, которая «обнаружила мой приворот» на своем муже, мечтала о наследнике.

В прошлой жизни она родила двух мёртвых мальчиков и одну хилую девочку, которая умерла, не прожив и луны. И каждый раз винила в этом чужих людей.

Казнили служанок, акушерок, даже травницу, которая варила ей укрепляющий отвар.

Теперь я знала, как сделать, чтобы у неё больше никогда ничего не родилось.

Я не была злой.

Не в том смысле, какой вкладывают в это слово добрые люди. Я просто больше не была доброй, но это, наверное, одно и то же.

Отец заворочался на лежанке, я замерла, прижав книгу к груди.

– Сюэ… – позвал он невнятно, сквозь сон. – Воды…

Я положила книги на место, задвинула их шкурой, и закрыла сундук и только потом налила из кувшина тёплой воды в кружку, подошла к нему, приподняла голову.

– Пейте, отец.

Он пил жадно, давясь, расплёскивая по подбородку, потом открыл мутные глаза.

– Что ты там делала? – спросил он очень тихо.

В прошлой жизни я бы испугалась, теперь нет.

– Перебирала травы, – ответила ровно. – Которые сушились под печкой, пора менять.

Он помолчал, потом закрыл глаза и повернулся к стене.

– Травы – это хорошо, – пробормотал. – Травы лечат. А другие вещи… не трогай их, дочка. Не трогай.

Я накрыла его одеялом, поправила подушку, задула светильник.

– Спокойной ночи, отец.

Он уже спал, а я вернулась к себе, в свою каморку. Разделась до гола и намазалась мазью с женьшенем, положила в рот маленький кусочек сушеного корня и легла на циновку, уставившись в тёмный потолок.

В голове, как чётки, прокручивались рецепты один за другим. Белый чемер, иглы тиса, белые грибы, кровохлёбка, имбирь и солодка.

С завтрашнего дня, это то, что я буду искать в своем лесу, я закрыла глаза и улыбнулась в темноте.

Я проснулась еще затемно от того, что тело ломило после вчерашнего. Мазь с женьшенем впиталась в кожу, оставив лёгкое ощущение тепла под лопатками и на груди.

Во рту всё ещё чувствовался горьковато-сладкий привкус корня. Я пошевелила языком, разгрызла остатки и проглотила.

Мать возилась в кухне, гремя крышкой котла, значит, у неё хорошее настроение и меня она пока не тронет. Я натянула старое платье, сунула ноги в башмаки и выглянула в щель.

– Я в лес, – сказала, не повышая голоса.

– Иди, – буркнула мать, даже не обернувшись. – Хоть сдохни там, все меньше кормить.

Я не ответила, тихо прикрыла дверь, чтобы не разбудить отца, и вышла в серое утро.

Туман лежал над огородами низко, по щиколотку, я быстро шла, не оглядываясь, чувствуя, как с каждым шагом холодная решимость в груди становится только плотнее. Лед в моем сердце постепенно превращался в крепкий камень.

Лес встретил меня запахом мокрой коры и прошлогодних листьев, я свернула с едва заметной тропы и углубилась в чащу, где даже днём царил сумрак.

Я шла за болото, где земля становилась топкой, а воздух тяжелым, почти душным, там росли травы, которые были мне нужны.

Белый чемер я нашла у старого пня, на южном склоне небольшого холма. Его корни уходили глубоко в землю, толстые, бледные, похожие на пальцы мертвеца.

Я осторожно подрыла землю палкой, вытащила два самых крупных корня и завернула в лопух.

Иглы тиса я собрала с дерева, которое росло на самом краю болота. Тис, старый, корявый, с тёмной, почти чёрной корой.

В прошлой жизни я обходила его стороной – боялась «мёртвого» дерева, как учили в деревне. Теперь я уже ничего не боялась, стояла под его ветвями и срывала зелёные колючки, укладывая их в отдельную тряпицу, я больше не верила, что деревья могут мне навредить… вредят только люди.

Грибы я искала дольше всего, картинку из книги я помнила, маленькие, белые, но я боялась перепутать, нашла похожие, со странным сладковатым ароматом и осторожно сорвала три. Завернула в отдельный лист, отдельно от всего остального, ночью придется проверить, я не была уверена, что нашла то, что нужно.

На обратном пути я набрала обычных трав: полынь, зверобой, крапиву, для отвода глаз. Мать и половины трав друг от друга не отличала, но если корзина будет пуста, начнёт кричать. И пошла проверить корицу.

Ее я сушила в лесу, недалеко от своей лачуги, но так, чтобы ветер не принес туда ее аромат. Мне пришлось забраться на могучее дерево повыше и развесить вязанки с корой там.

Трубки уже начали скручиваться, становясь твёрдыми, их пряный запах ударил мне в нос, и на секунду я закрыла глаза, представляя, как Чжан-шифу пересыпает эту корицу в свой лабаз, а я уношу монеты и еду.

Через четыре дня я принесу её пекарю.

И в этот момент я услышала их. Сердце замерло, а руки онемели, неужели этот день настал?

Я не знала, когда все случится, но знала где и в какой час, так что старательно приходила к своей лачуге каждый день.

Я поспешно спустилась с дерева и припустила к своему тайнику, мое платье, единственное из повседневных, не похожее на рванье, и маленький гребешок причесать волосы, я схватила приготовленную заранее сумку с лекарствами и бинтами и поспешила на лай собак.

Туда, где нашла его в прошлый раз, на край небольшого овражка. Я бежала, когда раздался громкий крик, звуки беснующейся своры и испуганные возгласы слуг.

Где-то впереди, за кустами дикой смородины, завизжал кабан и в нос ударил запах крови. Слуги причитали, а низкий, мужской голос ругался на них сквозь зубы.

Я могла уйти.

Повернуться и уйти так же тихо, как пришла. В прошлой жизни я бросилась на помощь, не думая, в моем поясе тогда был женьшень и я потратила его, покоренная красотой и фальшивой хрупкостью господина Пэй.

Мне показалось, он небожитель, упавший на нашу грешную землю, которого я, ничтожная, могла спасти и я сделала это. Мне казалось, он моя судьба, мое предназначение…

Сейчас я замерла и считала удары своего сердца. Один. Два. Три.

Дать ему умереть?

Просто не вмешиваться в его судьбу… это было так заманчиво. Но этого было мало! Я хотела, чтобы он понял, что был не прав. Пожалел, раскаялся в том, как поступил со мной.

Я неудержалась и всё-таки выглянула.

Он лежал на спине, тёмно-синий халат с вышитыми облаками промок насквозь, прилип к телу. Кровь текла из бедра. Я знала, кабан порвал ему артерию, если не зажать, он умрёт через полсотни ударов сердца. Может быть, раньше.

Господин Пэй Цзинью.

Даже сейчас, бледный, как покойник, с запекшимися губами и глазами, закатившимися от боли, он был прекрасен, той хрупкой красотой, что в моде в столице.

Волосы разметались по траве белые, как первый снег, как иней на старой сосне, как седина, которой не должно быть у молодого мужчины.

Белое серебро струилось, переливалось на солнце, делая его похожим на духа из старых легенд.

Рядом с ним, на коленях, стоял другой господин, крупнее, шире в плечах, с квадратной челюстью и тёмными, почти чёрными глазами.

Обычный воин, каких много. Смоляные волосы, стянутые в низкий хвост на затылке. Грубоватая, мужская красота, без той утончённости, что заставляла женщин ронять веера.

Он пытался зажать рану голыми руками, но кровь сочилась сквозь пальцы, заливая манжеты, стекая по запястьям.

– Быстро в ближайшую деревню, за лекарем! – Приказал мужчина, не отнимая рук от лежащего на земле раненного.

– Слушаемся, господин Гу, – оба слуги бросились выполнять его приказ.

Я подошла ближе, замерла, глядя на бледное красивое лицо раненого, а перед глазами всплыло воспоминание, как рисовала его однажды после наших любовных утех.

Я помнила его тело до мельчайших подробностей, и могла нарисовать его даже закрыв глаза, но тогда, в тот единственный раз, он мне позировал.

Его друг, зажимавший рану, заметил меня, посмотрел зло, нетерпеливо, как смотрят на досадную помеху.

– Ты что, слепая? Быстро иди сюда! Помоги!

В прошлой жизни я бросилась к ним еще до этого окрика, спотыкаясь, роняя корзину, лепеча что-то про то, что могу его спасти, а он через два года назвал меня ведьмой и приказал повесить.

Сейчас я не сдвинулась с места, только смотрела на прекрасные белые волосы, разметавшиеся по мху, и думала: «господин Пэй, как же вам к лицу смерть…»

В груди разливалось злое приятное чувство.

– Кто ты такая? – спросил черноволосый, и в его голосе появилось что-то новое. Он заметил, что я не трясусь и не кланяюсь, что стою ровно, с корзиной в руке, и смотрю на умирающего без ужаса. – Ты травница?

– Травница, – согласилась я не дрогнувшим голосом.

– У тебя есть лекарства? Мы уже все перепробовали, он же сейчас умрёт!

Я посмотрела на господина Пэя, кровь всё ещё текла, лицо его было белее его волос, губы синие. Ещё немного, и он потеряет столько, что даже самый лучший лекарь не вернёт его.

– Ничтожная не смеет прикоснуться к благородному господину, – все так же спокойно ответила я и поклонилась, вспомнив как господин обвинял меня в том, что я прикасалась к нему, прежде чем отправить на смерть.

Я могла бы дать ему умереть.

Стоило просто развернуться и уйти, сказать, что у меня нет с собой нужных трав, что я простая деревенская девка, что не умею лечить такие раны. Мне бы поверили, никто бы не обвинил и он умер бы здесь, в лесу, истекая кровью, как кабан, которого не смог одолеть.

Я почти сделала этот выбор, уже повернулась, уже сделала шаг.

– Сделай что-нибудь, я отблагодарю тебя! – Закричал темноволосый господин Гу и я замерла. Отблагодарит? Еще один господин обещает мне награду, правда на этот раз другой, я усмехнулась мысленно.

Все они одинаковы!

Но все же не ушла, – Господин ваш близкий друг? – Поинтересовалась почти равнодушно, я не знала этого воина, в прошлой жизни я просто помогла.

Ему не пришлось меня уговаривать, я с радостью дала женьшень и рана закрылась, господин Пэй погрузился в глубокий целебный сон, а мы с этим господином тащили его до самой нашей деревни.

По дороге мы перебросились только парой слов.

– Господин Пэй гость в моем доме, – холодно снизошел до ответа мужчина.

Значит, не друг. И его смерть на охоте грозит этому человеку большими проблемами.

Я вздохнула, нет, господин Пэй сегодня не умрет. Такая смерть – это слишком легко для него, слишком быстро, он не успеет ничего понять.

Не успеет почувствовать то, что чувствовала я, когда меня избивали, когда висела на верёвке, а люди плевались в моё изувеченное голое тело.

Я хотела, чтобы он жил.

Жил и страдал, долго и мучительно, а потом узнал, что обязан этим мне.

– У меня нет при себе того, что может его быстро вылечить, – сказала я ровно, но подошла ближе.

Черноволосый выругался грязно, по-солдатски, так что даже ветки вздрогнули.

– Так что, он умрёт?!

– Я не сказала этого, – ответила я. Поставила корзину на землю, достала чистую ткань и порошок для остановки крови.

– Надавите на рану сильнее, и приподнимите его ногу, я перетяну.

Штанину уже разрезали, рана была страшной, клык кабана вошёл глубоко, порвал мышцу, задел артерию. Кровь вытекала медленнее, но всё ещё шла. Наверное, в этой жизни господин Пэй останется хромым.

Я аккуратно, стараясь не прикасаться и отводя глаза от белой кожи бедра, наложила на ногу тугую повязку выше раны.

– Затяните как можно сильней, у меня не хватит сил. Он поверил, убрал руки от раны и стал затягивать тканевый жгут, а я стала акуратно посыпать на рану порошок из коры дуба и кровохлебки.

Я протянула тряпицу, когда он закончил, – Прижмите ее поверх порошка и держите руку здесь.

Господин Пэй не очнулся, только дёрнулся и застонал сквозь зубы, белые волосы скользнули по моей руке. Кровь почти не текла, я посыпала на рану еще порошка и перевязала.

– Он будет жить? – Господин Гу.

– Будет, – ответила я. – Я остановила кровь, но восстановление потребует времени, он еще долго не сможет ходить. В прошлый раз… – я чуть не сказала «в прошлой жизни», но вовремя прикусила язык.

– Что в прошлый раз?

– В прошлый раз, когда я лечила такую рану, – подняла на него глаза, – я дала больному столетний женьшень. Он встал на следующий день, но того женьшеня у меня больше нет.

Это была ложь.

Пусть лечится медленно, пусть каждый день боли напоминает ему о собственной заносчивости, отправиться на охоту на кабана вдвоем всего с парочкой слуг, такая самонадеянность…

Взгляд господина Гу скользнул по моему лицу, опустился ниже, невольно задержавшись на груди, он неловко отвел глаза, тут же сделав надменный вид.

– Где носит этих слуг, – процедил сквозь зубы.

Мужчина молчал, глядя то на меня, то на раненого. Потом сказал:

– Это господин Пэй Цзынью, любимый восьмой сын главы клана Пэй. Мой гость из столицы. А я – Гу Ширэн, у нашей семьи поместье на северо-востоке. Господин Пэй захотел поохотиться на кабанов.

Я поклонилась, как могла почтительно и низко.

– Линь Сюэ, дочь аптекаря.

– Ты спасла ему жизнь, Линь Сюэ, – сказал Гу Ширэн. – Семья Пэй этого не забудет.

Я опустила глаза, чтобы он не увидел то, что в них.

Раз он так говорит, значит совсем плохо знает моего бывшего господина… Семья Пэй прекрасно умеет забывать и не способна на благодарность.

– Нам нужны носилки, господин, больше нельзя ждать возвращения слуг, неподалеку есть лачуга, рядом источник, устроим его там до прихода лекаря.

В прошлый раз мой приемный отец уже не болел, кусочек женьшеня поднял его на ноги за пару часов, а через день он, полный сил и энергии, избил меня за то, что я не уследила за зельем, которое он варил.

Господина Пэй тогда мы тащили до самой деревни… чтобы отец мог его осмотреть, моим словам, что с господином Пэй уже все в порядке, этот Гу тогда не поверил… но не в это раз.

– Я сделаю носилки, – кивнул Гу Ширэн и исчез в кустах, ломая ветки своими широкими плечами.

Я осталась с раненным одна.

Господин Пэй лежал у моих ног, беспомощный, как младенец.

Я протянула руку и осторожно коснулась пряди у его виска. Волосы были мягкими, холодными, они скользнули между моими пальцами, как шёлк.

– Спи, господин, – прошептала я. – Твоё лечение будет долгим и силы тебе понадобятся.

Я знала, что когда он очнётся, он будет благодарить ту, кого потом предаст.

Только на этот раз предательства не будет, потому что я не дам ему шанса.

Гу Ширэн сделал носилки из двух жердин и своего плаща, положил раненого сверху и мы двинулись, я спереди – показывала дорогу, он сзади – нёс основную тяжесть.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, легкое покалывание между лопаток.

– Ты странная девушка, Линь Сюэ, – сказал он наконец.

– Почему?

– Другие на твоём месте кланялись бы и плакали от счастья, что спасли такого человека. А ты… – он запнулся, подбирая слово. – Ты холодна, как вода в колодце зимой.

Я обернулась и, наверное, впервые действительно увидела этого человека, темные волосы, волевой подбородок, в нем не было той утонченности, что присуща господам из благородных семей, но было что-то другое.

Я не знала что, но стоило вглядеться в его лицо, хотелось смотреть и смотреть…

– Я просто хочу, чтобы он выжил, – выдохнула я, поспешно отводя глаза, когда поняла, что слишком долго рассматриваю этого мужчину. – А кланяться буду потом, если доживёт.

Гу Ширэн хмыкнул, я не видела его лица и не поняла, одобрительно или нет, но он замолчал.

Мы шли дальше, лес редел, и впереди уже показалась моя лачуга, а господин Пэй на носилках тихо застонал.

Господин Пэй очнулся, когда мы уже почти закончили менять повязку.

Сначала я услышала его переменившееся дыхание, оно стало чаще, поверхностнее, с хрипотцой. Потом ткань зашуршала, и раздался сдавленный стон.

Он попытался приподняться, зашипел от острой боли, пронзившей разорванное бедро, и упал обратно на мой жесткий топчан, уставившись в потолок мутным взором.

Белые волосы разметались по грубой ткани, влажные пряди прилипли к вискам, и я снова подумала: как же ему идёт эта беспомощность. Как же ему идёт смертельная бледность, и синие губы, и тени под глазами. Жаль только, что он не умер. Жаль только, что я сама не дала ему умереть.

– Ты еще кто? – спросил Цзынью, медленно поворачивая голову. Он ещё ничего не понял, ещё не осознал, где находится и кому обязан дыханием, но уже оценивал: кто перед ним, можно ли приказывать, стоит ли бояться. Привычка или порода.

– Дочь аптекаря, помогла господину Гу остановить вашу кровь, господин, – ответила я ровно.

В прошлой жизни я бы упала на колени уже от одного звука его голоса, лепетала бы что-то бессвязное о счастье, о чести, о том, что ничтожная жизнь моя ничего не стоит рядом с его драгоценным здоровьем.

Сейчас я стояла и смотрела на него, как на пустое место, потому что для меня он уже был мёртв. Та женщина, которая трепетала перед ним, давно висела на верёвке.

В дверях показался Гу Ширэн с охапкой сосновых смолистых веток для растопки.

Увидев, что раненый очнулся, он бросил их прямо на земляной пол, не заботясь о чистоте, и шагнул к топчану широкими неторопливыми шагами.

Сапоги его глухо стучали по утоптанной глине.

– Жив! – Буркнул он без особой почтительности, но в голосе сквозило облегчение. – Как я только согласился отправиться с тобой за кабаном, знал же, что это плохо кончится!

Он с благодарностью посмотрел на меня, скромно замершую в уголке.

– Эта аптекарская дочка тебя с того света вытащила!

Господин Пэй медленно перевёл взгляд с меня на Гу Ширэна, потом снова на меня.

– Так это ты, – протянул он, и в голосе прорезалась усмешка. – Я думал, мне приснилось. Какая-то… – он запнулся, подбирая слово, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. То, чего в прошлой жизни я не заметила, потому что была слишком занята трепетом, благоговением и глупой собачьей преданностью. Сейчас я видела всё. – Какая-то деревенская девка с корзиной меня спасла?

Он осмотрел меня с головы до ног взглядом, каким богатый покупатель смотрит на вещь, которую только что заметил на ярмарке.

Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах дольше, чем следовало. Потом опустился ниже, на шею и ключицы, которые виднелись из-под ворота моего простого платья. Замер на груди откровенно, нагло, не скрываясь и только потом опустился ещё ниже, обводя талию, бёдра, и медленно, нехотя вернулся к лицу.

Я вдруг увидела его впервые по-настоящему.

Не сквозь пелену благодарности, не сквозь туман глупой влюблённости и не сквозь благоговение и трепет, с которым меня с детства научили относиться к вышестоящим, а ими в моей жизни были вообще все…

Я увидела его спокойно, без ненависти и без иллюзий.

В прошлой жизни господин Пэй казался мне прекрасным, как нефритовый принц из старых песен, мне казалось, его душа соответствует его внешней красоте.

Сейчас я смотрела на него и видела только тонкие хищные черты, надменный изгиб рта, холодные глаза, в которых не было ни благодарности за спасение, ни даже простого человеческого тепла, только холодная оценка. Красива или нет? Может ли пригодится в дальнейшем? И если пригодится, то для чего.

Он был красив. Да, этого нельзя было отрицать. Белые волосы, тонкие черты, аристократическая бледность, длинные ресницы, которые делали его похожим на девушку, если бы не острый кадык и ширина плеч. Но красота его была холодной, как зимний нефрит и опасной, как лёд поздней осенью на горной тропе.

Он смотрел на меня, и я вдруг поняла одну простую вещь, до которой в прошлой жизни не додумалась за два года: господин Пэй никогда не видел во мне человека.

Он не изменился. Просто я наконец-то научилась смотреть.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он наконец. В голосе всё ещё слышалась боль, но интонация была уже снисходительная, барская, с лёгким оттенком усталости от необходимости разговаривать с простолюдинкой.

– Семья Пэй не забывает таких услуг. Когда я вернусь в столицу, я пришлю за тобой. Будешь работать в моём доме.

Он сделал паузу. Посмотрел на мои руки, они были уже не такими грубыми, в трещинах, в пятнах от трав как в прошлый раз, но все равно еще не могли сравниться с руками изнеженных благородных девушек. Потом снова на лицо.

– Жалованье… – он снова запнулся, будто решая, назвать ли сумму, но решил, что и так понятно. – Ты будешь сыта и одета.

Сытой и одетой.

Ни «спасибо», ни «чем мне отблагодарить тебя, добрая девушка», ни «я в неоплатном долгу». А «возьму в услужение».

Он улыбнулся снисходительно, чуть сладко, чуть масляно, явно ожидая, что я начну благодарить… И снова посмотрел на мою грудь. Открыто. Нагло. Не стесняясь Гу Ширэна, который стоял в двух шагах и всё видел.

– Ты довольно хороша собой для здешних мест, – добавил он уже совсем другим тоном, будто говорил сам с собой, оценивая покупку. – Лицом светла, фигура… – он не договорил, но кивнул сам себе, что-то решая, что-то примеряя. – Да, для деревенской девки ты удивительно… ничего.

«Ничего».

Меня замутило, физически, по-настоящему замутило, как от дурной воды. К горлу подкатила горечь, во рту стало кисло.

Из груди поднялась такая волна злости, что я едва не шагнула к нему, чтобы придушить тут же, на этом топчане, собственными руками.

Пусть слуги найдут его мёртвым, пусть Гу Ширэн думает что хочет, пусть вешают меня снова, я уже знаю, как это, вторая смерть не страшнее первой.

Но его самодовольное лицо, этот масляный взгляд, эту уверенность в том, что он может просто брать все, что приглянулось, я видеть больше не могла.

Я сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони, боль отрезвила. Не сейчас, не здесь и не так.

Я заметила, как Гу Ширэн стоял у двери и смотрел, плотно сжатые почти в нитку губы, уголки рта недовольно опущены.

Он перевёл взгляд с господина Пэя на меня и обратно, и в его глазах мелькнуло что-то человеческое, то ли стыд, то ли неловкость, то ли раздражение.

Он явно не одобрял того, что говорил раненый, он даже как будто хотел что-то сказать, я видела, как дёрнулась его рука, как он качнулся вперёд.

Но сдержался и не стал перечить. Моя судьба не его дело.

Гу Ширэн был воином, я это поняла ещё в лесу по осанке и широким плечам, по тому, как он держался с раненым. Но воин еще не значит господин. Возможно, он был ниже Пэя по положению, наверное, семья Гу – это местные землевладельцы, не больше. А Пэй, он из столицы, из большого клана и спорить с ним Гу Ширэн скорее всего не мог, даже если внутри у него всё кипело.

– Нужно принести воды, – сказала я вместо ответа господину Пэй и отвела спокойно глаза, голос даже не дрогнул, хотя внутри у меня всё тряслось от злости. – Для питья и для промывки. Я быстро принесу.

Я вышла, отошла на пару шагов, задышала глубоко, чтобы успокоиться и услышала за спиной его недовольное, капризное:

– Деревенщина. Не обучена даже этикету. – Пауза. Потом тише, но всё равно отчётливо: – Но лицом и правда ничего. Откуда в этой глуши такой цветочек?

Я прижалась спиной к холодной стене лачуги, закрыла глаза и замерла, слушая, как колотится сердце.

Ветер доносил слова сквозь щели, лачуга была старая, щелей много.

Сначала внутри была тишина, а потом раздался негромкий голос Гу Ширэна, глухой, с ударением на каждом слове, будто он взвешивал их каждый раз перед тем, как произнести:

– Ты бы поосторожнее с ней, Цзынью.

– Это ещё почему? – голос Пэя слабый, но наглый. Боль ничему его не научила.

– Она тебя от смерти спасла. Не пристало так… с девушкой.

– Я и сказал – награжу. Чего тебе ещё?

Я представила, как Гу Ширэн сжимает челюсти, как перекатывает желваки. Как он смотрит на этого беловолосого аристократа, который даже лежа с разорванным бедром умудряется разговаривать свысока.

– Наградишь, – глухо сказал Гу Ширэн. – Только это не похоже на награду.

– Ну конечно награжу, – голос Пэя оживился, заструился теплым маслом.

Я услышала, как он завозился на топчане, устраиваясь поудобнее, и снова застонал от боли.

– Возьму ее в столицу, моя мать как раз искала себе прислужницу, молодую толковую служанку. А эта… она лечить умеет. Пригодится. А если окажется умницей…

Пауза. Я услышала, как он усмехнулся. Эту усмешку я узнала бы из тысячи – скользкую, самодовольную, мужскую.

– В младшие наложницы возьму. Такой цветок в этих лесах пропадает. Не место ей в этой дыре.

Тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Потом снова раздался голос Гу Ширэна

– Ты её даже не спросил. Хочет ли она такую награду.

– Что значит – хочет?

Господин Пэй кашлянул, застонал от боли, пронзившей рану.

Я услышала, как Гу Ширэн шагнул к нему, наверное, поправил повязку или подал воды. Пэй через несколько секунд заговорил снова уже слабее, но не потеряв своей масляной сладости в голосе:

– Какая девка не захочет попасть в дом господина Пэя? Ты, Ширэн, всегда был слишком мягок. Слишком много думаешь о простолюдинах. Они и думать-то не умеют, чего им кланяться, да деньги совать?

Если я возьму её в дом, она будет есть с моего стола, спать под моей крышей. Какой дуре такое не понравится?

Гу Ширэн не ответил, в хижине повисла тишина.

Я стояла за дверью и медленно, глубоко дышала, считая вдохи, чтобы успокоиться. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Воздух был холодным, пахло приближающейся осенью и прелыми листьями, я смотрела на свои руки, они дрожали от злости.

В прошлой жизни я не слышала этого разговора.

В прошлой жизни я заливалась краской от его улыбки, ловила каждое слово как милость, считала себя счастливейшей на этой земле, потому что сам господин Пэй обратил на меня внимание.

Я перебирала в памяти каждую фразу, каждую улыбку, каждый взгляд, я ждала его как праздника. И когда он через два года оболгал меня и приказал повесить, я всё ещё любила его.

Я стояла на эшафоте с верёвкой на шее, и думала, что это ошибка, что он не мог так со мной, потому что он хороший, потому что я его лечила, потому что он улыбался мне, потому что…

Потому что я была дурой.

Он всегда был неблагодарным подлецом, просто раньше я смотрела, но не видела этого.

Теперь я все понимала.

Я выпрямилась, медленно расправила плечи. Поправила ворот, прикрывая сильнее грудь, взяла ведро и, сделав глубокий вдох, набрала дождевой воды из кадки за хижиной. Толкнула дверь ногой и вошла.

Оба господина замолчали, когда я переступила порог. Господин Пэй смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц уже по-хозяйски, прикидывая, куда меня поставить и в какое платье нарядить.

Его губы чуть кривились в улыбке довольного кота, который нашёл мышку и уже знает, что с ней делать.

Гу Ширэн стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо, как каменная табличка, ни единой эмоции.

Но я заметила, как напряжены его плечи и плотно сжаты пальцы на предплечьях, он не смотрел на меня, ему было неловко.

Я поставила ведро у очага, налила воды в глиняную чашку – самую чистую, какую нашла – и протянула ее Гу Ширэну.

– Пусть больной выпьет, – сказала я спокойно. – И побольше, кровопотеря большая, нужно восполнить. Если будет мало пить, начнётся жар, а если начнётся жар, я буду отпаивать корой ивы и горькими травами. Господину не понравится.

Гу Ширэн взял чашку и наши пальцы на мгновение соприкоснулись, его тёплые, сухие, с мозолями от меча и мои ледяные.

Он посмотрел на мои руки, потом на лицо, в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. А может жалость?

Я не стала разбираться.

Господин Пэй приподнял бровь, удивлённый тем, что я не бросилась подавать воду ему сама, он привык к другому, к трепету, к суете, к тому, что женщины вьются вокруг него, пытаясь приблизиться как мотыльки к огню.

Он не понимал, что происходит, но был настолько самоуверен что сразу выбросил это из головы, видимо, решил что я просто смущаюсь от его близости.

Он кивнул, слегка скривив губы, мол, что взять с деревенщины, и отвернулся к стене, принимая чашку из рук Гу Ширэна.

Отпил маленькими изящными глотками, морщась, вода была холодная, я не стала греть, пусть пьёт так. В прошлой жизни я заваривала ему лучший чай с имбирём и мёдом, стояла на коленях и дула на чашку, чтобы не обжёг свои драгоценные губы.

В этой жизни пусть пьёт, что дают.

А Гу Ширэн, когда передавал чашку, снова посмотрел на меня долгим взглядом и на один страшный миг мне показалось, что он все знает.

Или просто чувствует, что здесь что-то не так, но он ничего не сказал, только пальцы на секунду снова задержались на моих, когда он отдавал пустую чашку обратно и глаза он отвел первым…

Я вышла во двор развесить собранные вчера травы, на верёвке уже висели пучки мяты, зверобоя, и ромашки. Я добавила к ним душицу и чабрец, расправляя стебли дрожащими пальцами.

Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на землю. Где-то в лесу закричала птица резко, тревожно, будто предупреждала меня о чём-то.

Я смотрела на закат и не чувствовала ничего, кроме холодного, ясного удовлетворения. Как будто я наконец-то собрала пазл, который собирала два года и две жизни.

Господин Пэй жив, но он будет страдать. Он будет медленно, мучительно восстанавливаться, каждый день чувствуя боль в ноге, каждый день понимая, что больше он не будет таким, как прежде.

Он еще не знает, что останется на всю жизнь хромым, я сделала всё, чтобы это случилось. Не настолько, чтобы не мог ходить, но настолько, чтобы каждое движение напоминало ему об этом дне.

Когда я вернулась в хижину, господин Пэй спал, а Гу Ширэн поднял на меня глаза.

На меня смотрел человек, который привык сражаться и убивать, но сейчас он не знал, что делать с девушкой, стоящей перед ним.

В его взгляде читалось: «Кто ты? Почему ты не боишься? Почему ты не радуешься? Почему ты смотришь на умирающего аристократа, как на пустое место?»

– Ты странная, Линь Сюэ – дочь аптекаря, – сказал он тихо, чтобы не разбудить Пэя.

– Я знаю, – ответила я так же тихо и улыбнулась краем губ. – Но я хорошая травница. Не волнуйтесь, ваш гость будет жить.

Он не ответил, только отвёл взгляд и снова уставился на спящего господина Пэя, сжимая рукоять меча.

Слуги вернулись только на следующее утро, лекаря они каким-то чудом нашли. Он привел людей и повозку для перевозки раненного.

– Травница сделал, что смогла, – пробормотал лекарь, осмотрев рану господина Пэй и я облегченно выдохнула. Опустила глаза в землю, встав на колени и прижалась лбом к холодной листве.

– Я недостойна похвалы, господин лекарь, – сказала я ровно. – Я лишь исполнила свой долг, как могла.

Лекарь одобрительно хмыкнул.

– Думаю, господина уже можно перевозить.

Вокруг поднялась суета, а про меня словно забыли, я стояла в стороне, наблюдая за тем, как суетятся слуги и лекарь, устраивая больного.

Теперь все в руках господина Пэй… или судьбы. Я не могла быть уверена в том, что последует дальше, во мне боролись два противоположных желания. Последняя, почти мертвая надежда на то, что люди могут меняться, на то, что люди лучше, чем они есть. Что господин Пэй все еще может измениться к лучшему… И злое, болезненное желание, чтобы он и в этот раз совершил ту же ошибку, был неблагодарным и дал мне шанс на мою месть.

Господин Гу подошел ко мне перед отъездом, – Я благодарен вам, вы избавили меня от больших неприятностей, – он протянул мне нефритовую шпильку, до этого я видела ее в его прическе.

– Благодарю, господин, – я поклонилась глубоко и искренне, я оценила, что он не стал давать мне монеты.

Потом я стояла и смотрела как поднимается пыль за удаляющейся в даль процессией. Провела пальцами по выпуклому узору шпильки господина Гу и спрятала ее подальше в пояс.

Не время думать о таком, мне предстояло много дел.

Тропа к дому Тан шла через овраг, мимо старой шелковицы, под которой я однажды ночевала, сбежав от побоев приемной матери.

Дом семьи Тан стоял на отшибе, покосившаяся развалюха с соломенной крышей, которая давно требовала замены.

Во дворе кудахтали две тощие курицы – все богатство этой семьи. Я толкнула калитку и шагнула внутрь.

– Госпожа Тан? Это я, Линь Сюэ.

Из дома вышла женщина лет тридцати, но выглядевшая как старуха: морщины, седые пряди в черных волосах, запавшие щеки… бедность не красит никого.

За ее юбку цеплялся малыш лет трех, а из-за косяка выглядывали еще две головы: девочка-подросток и мальчик.

– Линь Сюэ? – удивилась женщина. – Что привело тебя к нам? Мы не болеем, слава предкам.

– Я не за тем, – я оглянулась – соседей поблизости не было, только воробьи купались в пыли на дороге. – Я пришла предложить сделку.

Я говорила тихо, быстро, не тратя времени на расшаркивания. Госпожа Тан слушала, сначала недоверчиво, а потом с жадной надеждой.

– Если за мной приедут из столицы, – сказала я, – я возьму твою старшую дочь, как личную служанку. Она будет есть со мной за одним столом и спать под одной крышей. Она будет каждый месяц посылать вам свое жалованье, я прослежу, чтобы оно доходило, вы не будете голодать. Обещаю.

– А если за тобой не приедут? – Голос женщины дрогнул.

– Если не приедут, ты ничего не теряешь. – я достала из рукава пару медных монет, и положила на подгнившее крыльцо.

Госпожа Тан смотрела на монеты, потом на меня, потом обернулась на дверь, из-за которой выглядывала Сяо Мэй – старшая дочь, тринадцать лет, тонкая, как тростинка, с большими испуганными глазами и въевшейся в пальцы грязью. Настоящая деревенская мышь, серая и незаметная.

Я помнила ее из прошлой жизни, тогда она умерла от чахотки через год после моего отъезда, об этом мне рассказал отец, приехавший просить у меня денег.

В этой жизни я дам ей шанс.

– Мама, – тихо сказала Сяо Мэй. – Можно я поеду?

Госпожа Тан заплакала, но кивнула.

Вернувшись в свою каморку, я заперла дверь на щеколду, такого за мной раньше не водилось, мать могла зайти в любой момент, но теперь я не хотела, чтобы кто-то видел, что я делаю.

Я села на циновку и разложила перед собой свое приданое.

Семена белого чемера, мелкие, черные, похожие на мак, но смертоносные. Я собрала их с растения, которое нашла далеко за болотом, там, куда даже деревенские дети не ходили из страха перед «гнилыми землями».

Семена дурмана крупнее, в твердой коричневой оболочке. Я завернула их отдельно в тряпицу, пропитанную уксусом, так они дольше сохраняют всхожесть.

Крошечные семена белены, похожие на серый песок. Я держала их на ладони и думала о том, как из каждого вырастет растение, которое можно сушить, толочь, добавлять в вино или в суп. Или просто поставить на подоконник в спальне того, кто мне досаждает, запах белены вызывает головокружение и спутанность мыслей.

Я достала кусочки припрятанной ткани и платье, и принялась его перешивать. Потайные кармашки на изнанке моего платья, в которые я спрячу все это богатство.

Я надела платье, покрутилась перед осколком зеркала. С виду обычная девка в поношенном, но чистом платье, никто не догадается о том, что внутри.

Когда я закончила, на улице уже серело, я сняла платье, аккуратно сложила его на лежанку, теперь это была моя самая ценная вещь, дороже всех монет, какие у меня были.

Если господин Пэй пришлет за мной, я поеду не пустыми руками, я поеду с оружием, спрятанным под тканью, с семенами, которые прорастут в чужой земле, и с верной служанкой, которой я только что подарила будущее.

Я легла на циновку, закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

Вечером в нашу деревню прибыли слуги из дома господина Пэй подготовить все к его приезду.

Я как раз заканчивала развешивать травы на ночь на заднем дворике, сегодня сушилась мята, и ее свежий, холодный запах смешивался с вечерней прохладой.

Я услышала размеренный топот копыт и замерла, выглянув за калитку.

По дороге ехали трое всадников в зеленых халатах с гербом клана Пэй, за ними повозка, крытая рогожей. Из соседних домов уже высовывались головы, шептались, показывали пальцами, в нашей деревне такие гости не часто появлялись.

– Линь Сюэ? – старший из слуг, коренастый мужчина с сединой в волосах на висках, спрыгнул с лошади и окинул меня быстрым взглядом. – Дочь аптекаря?

– Да, господин, – ответила я, низко кланяясь.

– Не господин, – поморщился он. – Просто старший слуга, меня зовут Ли Чэн. Господин Пэй будет здесь завтра к полудню, нас послали подготовить все к его приезду.

Из дома уже выбежала мать, на ходу оправляя платье и загоняя растрепанные волосы под платок. Увидев слуг с гербом, она рухнула на колени так резко, что я услышала, как хрустнули ее колени.

– Господа! – запричитала она. – Какая честь для нашего убогого дома! Проходите, проходите, мы сейчас поставим воду, зарежем курицу...

– Не нужно, – Ли Чэн остановил ее жестом, даже не взглянув. – Мы не будем есть, у нас здесь поручение.

Он обернулся к повозке и кивнул.

Двое слуг откинули рогожу и достали оттуда три больших короба, перевязанных веревками, и два мешка.

– Это для вас, – Ли Чэн указал на мешки. – Рис, мука, немного вяленого мяса, благодарность господина Пэй.

Мать смотрела на мешки такими глазами, будто ей только что преподнесли мешок золота, она часто закивала, закланялась, рассыпаясь в благодарностях, а я стояла и ждала.

Эти мешки меня не интересовали.

Ли Чэн подошел ко мне.

– А это для вас, госпожа, – сказал он, и я заметила, как изменилось его обращение, не дочь аптекаря, а госпожа.

Он снял с повозки третий сверток, самый маленький, зато аккуратно перевязанный шелковой лентой, и протянул его мне.

– Господин Пэй велел передать, – сказал он негромко. – Завтра он приедет лично, чтобы обсудить... условия.

Я взяла сверток.

Он был легким, ткань шуршала под пальцами. Сердце мое не дрогнуло, я уже знала, что внутри.

Платье невесты.

Я развернула его у себя в каморке при свете масляной лампы, когда мать и брат уже загомонили на весь дом, пересчитывая привезенное добро и споря, сколько можно продать, а сколько оставить.

Платье было простым, но добротным.

Плотный хлопок, приятный на ощупь, нежно-зеленого цвета молодого бамбука, с легким отливом.

Такие платья дарят невестам из небогатых семей, или сиротам, у которых нет приданого, но платье было хорошим, не линялым и не штопаным. Такую ткань в нашей глухой деревне не купишь, только в городе, и стоит она недешево.

Простой крой, длинные широкие рукава, как и положено. По вороту и манжетам была даже вышивка белыми нитями: веточки сливы и маленькие журавли.

Неброско, но со вкусом, такую вышивку не стыдно показать, но и не назовешь роскошной.

К поясу крепилась маленькая нефритовая подвеска в виде рыбки, символ плодородия и удачи в браке. Нефрит был самым дешевым, мутным, с белыми прожилками.

Но все же это был нефрит, я провела пальцами по холодному камню и усмехнулась.

Господин Пэй готовил меня к свадьбе с евнухом. Платье было подходящим для такой невесты, достаточно нарядным, чтобы не позорить дом Пэя, но достаточно простым, чтобы не вызывать пересудов.

Выкупа не было. Но у меня не было и приданного, только я сама. Господин Пэй решил, что пары мешков продуктов достаточно, чтобы осчастливить мою семью… и он не ошибся.

Но мне было все равно, я не собиралась выходить замуж за евнуха, как сделала в прошлый раз.

Я сняла платье, аккуратно сложила его на лежанку и надела свое старое, серое. Новое я надену завтра, когда приедет господин Пэй, не раньше.

Переполох от прибывших гостей в деревне был такой, будто случилось землетрясение.

К дому аптекаря потянулись соседи, сначала самые любопытные, потом вообще все подряд.

Они толпились у калитки, заглядывали во двор, пытались разглядеть слуг в зеленых халатах и мешки с едой.

Мать, почувствовав свою важность, вышла на крыльцо и рассказывала каждому, кто хотел слушать:

– Господин из столицы! Сам господин Пэй! Он приезжал к нам месяц назад, раненый был, а моя дочь его вылечила! Ну, я же говорила, наша Линь Сюэ хоть и приемная, а с даром! Теперь он ее забирает, женой своему евнуху отдаст! Вот какое счастье!

– Женой евнуху? – переспросила толстая соседка, жена кузнеца. – Это как же? Он же...

– А никак! – мать хихикнула мерзко, понизив голос, но так, чтобы все слышали. – Приданого у нее нет, куда ей в нормальные жены? А так и пристроена, и под крышей, и господин Пэй доволен. Говорят, евнухи при деньгах, жить будет не хуже, чем мы!

Соседки зашептались, закивали, бросая на меня любопытные взгляды, я молча стояла в стороне, у стены.

– А сколько за нее дали? – спросила другая баба, та, что торговала на рынке зеленью. – Выкуп-то какой?

– А какой выкуп? – мать скривилась. – Сирота же, никто за ней не стоит. Господин Пэй и так милостив, что берет. Рис дал, муку, мясо. Чего еще надо, от обузы избавились и то счастье!

Когда мать произнесла слова «никто за ней не стоит», я вдруг заметила взгляд нашей соседки, ее лицо на секунду стало злым, она тут же отвернулась, но эта вспышка, то, как она набрала воздух, словно собиралась что-то ответить… но опомнилась и передумала.

– А за ней что дают? – не унималась другая соседка. – Платье там, постель...

– Приданое? – мать засмеялась. – Да откуда у нас приданое? Она и так всю жизнь в долгу, что мы ее не выгнали, еще и учили, пусть благодарит, что жива.

Я сжала кулаки, но промолчала. Сяо Мэй, стоявшая рядом, дернулась было вперед, но я удержала ее за рукав.

– Не нужно, не сейчас, – шепнула ей я.

– Но госпожа, как они могут… – девочка даже порозовела от возмущения.

– Пусть говорят, Сяо Мей, чем больше говорят, тем меньше думают.

А мои мысли все время возвращались к той реакции соседки, что я приметила… это не шло у меня из головы, хотя думать я должна была совсем о другом.

Ли Чэн, старший слуга, подошел ко мне и тихо сказал:

– Господин Пэй решил устроить этот брак в благодарность за ваше участие, вы получите статус в доме Пэй.

Он словно оправдывался за своего хозяина, не слишком явно, но я видела по его позе, по наклону головы, он не одобряет такого решения.

– Ничтожная благодарна, – ответила я с поклоном. – Господин Чжоу – идеальная партия для такой как я.

Ли Чен посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала. Не жалость, нет, мне показалось, это было уважение.

– Вы очень спокойно это принимаете, – заметил он.

– А что мне остается, господин Ли? – я пожала плечами. – Судьба выбрала за меня, но я благодарна, что буду сыта и больше не буду голодать.

Он кивнул, помолчал и добавил почти шепотом:

– Будьте осторожны в доме Пэй, госпожа, с вашей красотой… не стоит стремиться выше предложенного, в гареме господина даже воздух опасен.

Я поклонилась ему в пояс.

– Спасибо за совет, я обязательно ему последую.

Он ушел, а я осталась сидеть на маленьком заднем дворике, Сяо Мэй тихонько подошла, села рядом и прижалась ко мне плечом, как маленький зверек, ищущий тепло.

– Госпожа, – прошептала она. – А что будет завтра?

– Завтра, – я провела рукой по ее волосам, – мы начнем новую жизнь, Сяо Мэй, не бойся, я не дам тебя в обиду в новом доме. Беги спать.

Дождавшись в своей комнате пока мерное дыхание обитателей дома сольется в единый сонный гул, я бесшумно опустила ноги на пол.

Пора.

Выудила из кармана юбки крошечный мешочек, внутри шуршала серовато-белая пыль: высушенное и растертое в порошок молочко сонного мака.

Вещь опасная, но для лекарей и аптекарей незаменимая.

В маленьких дозах им лечили бред при белой горячке, спасали от безумия рожениц после тяжелых родов и облегчали последние дни умирающим.

Но я знала и другую, темную сторону этого лекарства.

Достав из-за пояса лоскут ткани, я щедро смочила его из фляжки густым соком болотной кислянки, редкой лесной ягоды, чей едкий кислый сок защитит меня от испарений снотворного.

Плотно повязав мокрую ткань на лицо, я поморщилась, в нос ударил резкий, вяжущий аромат ягод. Дышать стало тяжело, но это была моя единственная защита.

Крадучись, я приблизилась к общему очагу, в глубине печи едва тлели угли, я аккуратно высыпала белый порошок прямо на серую золу, подальше от желтых язычков пламени.

Порошок начал медленно, едва заметно плавиться, выпуская тонкую, сизую струйку дыма, воздух в комнате едва заметно изменился, наполнившись легким, сладковато-травяным, почти «печеным» ароматом.

Обычный человек не встревожится, до утра этот запах растворится без остатка, став похожим на душок чуть пригоревшей хлебной корочки.

Дым тонкой струйкой пополз по полу, я замерла, наблюдая, теперь в доме воцарится не просто сон, а тяжелое, беспробудное забытье.

Наутро, конечно, им придется несладко, все, кто спал в доме, проснутся с тяжелой головой и такой сухостью во рту, будто всю ночь жевали песок.

Но все просто решат, что ночью в доме забился дымоход и они слегка угорели, либо просто ночь была душной.

У меня было всего пару часов на обыск всего дома.

Мне нужно было переписать те рецепты, что я уже не успевала выучить, из книг отца, да и… Тот взгляд соседки… Я все время думала о нем, мне показалось, что тут скрывается какая-то тайна.

За мою жизнь мать в гневе несколько раз оговаривалась, правда тут же замолкала.

Возможно, это было просто мое нежелание признавать свое низкое происхождение, но если это действительно так? Если я вовсе не дочь падшей женщины? Вдруг у меня где-то есть семья и мать знала, кто мои настоящие родители?

Единственный шанс все узнать – это обыскать комнату матери, там она хранила все деньги и то, что считала ценным, мне в ее комнату было строго-настрого запрещено заходить.

Стараясь не шуметь, я прошла по дому, замерла на пороге, а потом, отбросив опасения, скользнула в комнату.

Осмотрела все места, где мать могла сделать тайник, но ничего не нашла, но потом мой взгляд остановился на большом глиняном горшке с тяжелой крышкой.

Я глубоко запустила руку в прохладную, шуршащую крупу, и пальцы почти сразу уперлись в грубую ткань на самом дне.

Осторожно, чтобы не просыпать ни зернышка, я вытянула наружу тяжелый холщовый мешок, завязанный простым узлом.

Внутри глухо зазвенели монеты, несколько связок медных и пара слитков серебра.

Но это было не все.

Среди монет был узкий, продолговатый сверток, обернутый потемневшей от времени промасленной тряпкой.

Когда я развернула грубую ткань, в полумраке комнаты тускло блеснул гладкий чехол из черного лакированного дерева.

Я перестала дышать, в нашем доме просто не могло быть такой роскоши. Я открыла чехол и вытряхнула на ладонь свиток. Ба-цзы! Это была карта судьбы! Документ, который составляли вскоре после рождения каждого ребенка. В нем записывали точный год, месяц, день и час рождения по лунному календарю.

Плотный, благородный шелк цвета топленого молока, сверху вниз шли безупречные, каллиграфические иероглифы, а рядом расшифровка гадателя и защитные печати монастыря.

И эти даты почти совпадали с моими… а значит…

это мой Ба-цзы! Чьим еще он мог быть?

Мое сердце бешено колотилось, в Столпе Месяца и Дня, золотясь дорогой тушью, горели знаки «Правильной Власти» и редчайшая звезда «Благородного Небесной Единицы».

С такой картой рождаются лишь во дворцах, с такой картой судьбы девочек качают в колыбелях из сандала, а не бросают в сточные канавы квартала для падших женщин.

В самом низу пламенела багровая печать Столичного Дворца Звездочетов.

Мне врали.

Врали всю жизнь, называя дочерью продажной женщины и уличного бродяги.

Я судорожно искала глазами имя рода, но в этой графе зияла пустота, кусочек шелка был аккуратно вырезан.

Лишь в Столпе Отца грозно высилось сочетание Янского Металла и Белого Тигра – знак того, что мой отец принадлежал к роду воинов.

Самого имени не было.

Но теперь я знала главное, в моих жилах течет благородная кровь, и моя приемная семья прекрасно знала об это, но все равно унижала меня столько лет.

На следующий день я проснулась задолго до рассвета.

Серый сумрак еще лежал за мутным окном, петухи только начинали перекликаться где-то в деревне, но я уже сидела на своей циновке, обхватив колени руками, и смотрела в темноту.

Сердце билось ровно, я собиралась сделать все, чтобы господин Пей не смог отдать меня своему евнуху.

Я была уверена, что теперь смогу заинтересовать его настолько, что он возьмет меня себе.

Слишком он привык получать все, что ему хотелось, а тот нетерпеливый взгляд, которым он смотрел на мое тело, ясно говорил, что он хочет заполучить меня себе.

Я встала, размяла затекшие после сна на жесткой циновке ноги и подошла к осколку зеркала, висящему на стене, из темноты на меня смотрело лицо, которое я сама еще не до конца привыкла видеть.

Два месяца мазей с женьшенем, отваров из корня солодки и настоев из лепестков розы, которые я выменивала у пекаря на сушеную мяту, сделали свое дело.

Моя кожа, вечно смуглая от работы под солнцем, посветлела до цвета топленого молока. Щеки, раньше впалые, округлились.

Вечно обветренные губы, стали мягкими и розовыми, я добавляла мед в растопленный гусиный жир, по ночам втирала их в кожу.

Волосы я мыла отваром из корня лопуха и крапивы, расчесывала деревянным гребнем по сто раз на каждую прядь.

Я распустила их и они упали тяжелой черной волной до пояса, блестя в свете масляной лампы живым блеском.

Я усмехнулась своему отражению и оделась в подаренное мне платье.

Я причесалась, как умела, гладко зачесала волосы назад и скрутила в тугой узел на затылке, закрепив деревянной шпилькой. Единственной, какая у меня была.

В осколке зеркала отражалась красивая девушка. Чистое, светлое лицо, блестящие глаза и волосы.

Я не умела наносить румяна и белила, откуда бы им взяться в моей жизни? Но мои губы и так были розовыми, а щеки горели здоровым румянцем после утреннего умывания ледяной водой.

Я была готова.

– Госпожа, – раздался тихий голос за дверью.

Я открыла. Сяо Мэй стояла на пороге, уже одетая в свое лучшее платье, старое, но чистое, явно перешитое из материнского. Волосы девочки были аккуратно заплетены в косу, лицо бледное, но глаза горят.

– Ты не спала? – спросила я.

– Не могла, – призналась она. – Всю ночь ворочалась, думала, а вдруг вы передумаете брать меня с собой?

– Не придумаю, – улыбнулась я. – Иди умойся и держись рядом, что бы ни случилось, не отходи от меня.

Она кивнула и убежала к колодцу.

К полудню жара стояла такая, что воздух над землей дрожал. Я сидела на крыльце нашего дома, в тени старой сливы, и делала вид, что перебираю травы, на самом деле я просто ждала.

Сяо Мэй сидела рядом, тоже с корзиной недосушенной ромашки, мы молча перебирали травы.

Мать вышла из дома, собралась что-то крикнуть, наверное, как обычно обругать, но увидела меня причесанную, в чистом платье, с прямой спиной и захлопнула рот.

Она покосилась на меня с подозрением, но не решилась спросить, что происходит.

Приемная мать была труслива, как крыса, чувствовала, что я изменилась, но боялась понять, как именно.

– Чего расселась? – рявкнула она наконец, чтобы не терять лица. – Травы перебрала? К вечеру надо...

– Матушка, – перебила я ее спокойно, даже не поднимая глаз. – Сегодня приедут высокие гости, хорошо бы поставить воду для чая.

Она постояла еще немного, помялась и ушла в дом, бормоча что-то под нос. Я услышала, как она загремела горшками, значит, послушалась.

Сяо Мэй покосилась на меня с уважением.

Они приехали после обеда, когда солнце начало клониться к закату и тени вытянулись вдоль дороги.

Я услышала их раньше, чем увидела, сначала раздался цокот копыт, скрип колес, голоса слуг. Сердце мое не дрогнуло.

Я встала, отряхнула платье, поправила ворот и вышла за калитку, как раз когда первый всадник показался из-за поворота.

Их было четверо, двое всадников впереди, за ними крытый паланкин на двух колесах, обитый темно-зеленой тканью с гербом клана Пэй, замыкали шествие еще двое слуг с запасными лошадьми.

Тут же из дома высыпали все и мать, и брат, даже отец, которого я подняла с лежанки, напоив утром бодрящим отваром. Он стоял, опираясь на палку, и смотрел на приближающуюся процессию с удивлением и страхом.

Паланкин остановился у нашей калитки. Соскочивший с лошади слуга – молодой парень с оспинами на щеках, в зеленой форме – подбежал к дверце, опустился на одно колено и откинул полог.

Из паланкина вышел господин Пэй.

Он был бледнее, чем в прошлой жизни, не вылеченная сразу рана дала о себе знать, но не выглядел умирающим.

Белые волосы были убраны в высокий хвост, заколотый черным нефритовым шпилем. На нем был светло-серый халат с вышитыми журавлями, перехваченный серебряным поясом. Он опирался на трость, я заметила это сразу.

Значит, хромота осталась, как я и предпологала.

Мои губы дрогнули в улыбке, но я сразу спрятала ее.

Вслед за Пэем из паланкина вылез еще один человек, маленький, сутулый, в темно-синем халате чиновника.

Евнух Чжоу.

В прошлой жизни стал моим мужем, который открывал господину Пэю дверь в мою спальню, а потом стоял на коленях и просил пощады для себя, предавая меня.

Он выглядел точно так же – мелкое лицо с сеткой морщин вокруг глаз, масляные волосы, зализанные назад, дрожащие пальцы, унизанные дешевыми кольцами. Он даже не посмотрел на меня. Смотрел под ноги, на пыльную дорогу, на свои сапоги.

В прошлой жизни меня выдали за него замуж, чтобы я могла жить в доме Пэя без скандала. Он был моим прикрытием, моим сторожем, моим тюремщиком.

Теперь все будет иначе.

Господин Пэй посмотрел на меня.

И замер.

Я видела как его глаза округлились, как дыхание перехватило, как зрачки расширились, скользнув по моему лицу, по шее, по ключицам, выглядывающим из-под серого ворота.

В прошлой жизни он смотрел на меня с ленивым интересом, как на забавную игрушку. Сейчас в его взгляде было нечто другое – жадность и голод.

Он не узнавал меня. Деревенская девка, спасшая его в лесу, была миловидной, но заурядной. А эта...

– Линь Сюэ? – спросил он, и голос его сел на последнем слоге.

Я опустилась на колени, коснулась лбом пыльной земли.

– Ничтожная приветствует господина. Благодарю, что изволили навестить убогое жилище.

Мой голос был ровным, спокойным, с долей подобострастия, которая не позволяла придраться, но и не давала повода для фамильярности. Я училась этому целую прошлую жизнь. Теперь я просто вспоминала.

– Встань, – сказал он и протянул руку.

Я поднялась, легко, подняла глаза и встретила его взгляд.

Солнце било в спину, мои волосы горели черным огнем, новое платье было простым, но на его фоне моя кожа казалась еще светлее. Я знала, как выгляжу со стороны: ухоженная, свежая, спокойная. Не роскошная, но притягательная, на фоне всей этой окружающей нас нищеты. Как цветок среди полыни.

Господин Пэй сглотнул.

– Ты… – он запнулся, подбирая слова. – Ты выглядишь иначе, чем я запомнил.

– Благодарю, господин, – ответила я, опуская ресницы.

Мать рухнула на колени так резко, что я услышала, как хрустнули ее старые кости.

– Господин! – запричитала она. – Какая честь для нашего убогого дома! Мы не смели и надеяться! Чем мы можем служить? Линь Сюэ! Почему господин стоит на жаре? Немедленно тащи сюда стулья, воду, вино...

– Матушка, – перебил ее господин Пэй, даже не взглянув на нее, он смотрел только на меня. – Твоя дочь спасла мне жизнь и я приехал, чтобы выразить благодарность.

– О, господин, она всего лишь немного помогла лекарю, сделала то, что должна была! Эта девка... – мать залепетала что-то еще, но Пэй жестом заставил ее замолчать и она тут же захлопнула рот, поняв, что перегнула.

Он прошел мимо нее, не глядя, и остановился передо мной, трость, на которую он опирался при каждом шаге, оставляла маленькие ямки в пыли.

– Я много думал о том, как наградить тебя, Линь Сюэ, – сказал он, понизив голос так, что слышали только я, Чжоу, стоящий в двух шагах, и Сяо Мэй, замершая у калитки. – У тебя есть редкий дар и я не могу оставить такой талант в этой глуши.

Он замолчал, ожидая, что я скажу в ответ.

В прошлой жизни я упала на колени, залилась краской и лепетала что-то про "великую честь" и "недостойность". Сейчас я стояла прямо, смотрела ему в глаза и молчала.

Выдержка и терпение это самая трудная наука.

Чжоу, стоявший позади, беспокойно заерзал, я заметила, как он переводит взгляд с меня на господина, обратно, и в его глазах мелькнуло непонимание и легкая тревога.

– Я забираю тебя в столицу, – наконец произнес Пэй. – Ты станешь моей... – он запнулся на секунду, и в его глазах мелькнуло то, что я не заметила бы в прошлой жизни, слишком наивной и глупой была тогда – расчет и похоть. – Младшей наложницей.

Чжоу вздрогнул, я услышала, как он сглотнул, и поняла, он удивлен тем, что невесту, которую ему обещали, забрали у него из-под носа. Но он не посмел возразить, кто он против господина Пэя?

Мать охнула и схватилась за сердце, а брат, стоявший у стены, вытаращился на меня с таким выражением, будто увидел привидение. Его никчемная сестра и наложница? Такого не могло быть.

Отец молчал.

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, и в его глазах было странное выражение.

– Я... – я сделала вид, что поражена, прижала ладони к щекам, опустила глаза. – Господин, эта ничтожная не смеет и мечтать о такой чести... я всего лишь деревенская девка, я недостойна...

– Я сказал, значит ты достойна, – перебил он и улыбнулся улыбкой, которую я так любила в прошлой жизни: теплой, с легким прищуром. – Ты спасла мне жизнь – это дороже любого происхождения.

Он сделал шаг ко мне, взял за подбородок, приподнял мое лицо, рассматривая, пальцы у него были холодными.

– А еще ты красива, – добавил он тихо, так, чтобы только я слышала. – Намного красивее, чем я запомнил в бреду, куда красивее, чем должна быть деревенская девушка.

Я не отвела взгляд, я смотрела на него и думала: «Ты еще не знаешь, господин, как дорого ты заплатишь за эту красоту».

– Я благодарна господину за милость, – произнесла я, опускаясь на колени. – Если господин позволяет... у меня есть одна просьба.

– Говори.

Я указала на Сяо Мэй, которая стояла у калитки, белая как мел, но с прямой спиной, как я ее учила.

– Эта девочка служила мне верой и правдой. Позвольте мне взять ее с собой, господин, она будет моей служанкой и не доставит хлопот.

Пэй скользнул по Сяо Мэй равнодушным взглядом, для него она была мебелью, тенью, пустым местом.

– Бери кого хочешь, – махнул он рукой. – Мне без разницы.

Я поклонилась до земли.

– Благодарю господина за щедрость.

Мать рыдала в голос, когда я зашла в дом за своими вещами, изображая горе, наверное, рассчитывала поживиться чем-то еще.

– Моя единственная дочь! – кричала она. – Я тебя вырастила, я тебя кормила, ты не должна меня бросать, как же твоя матушка теперь без тебя? Я пойду к господину, я скажу...

– Скажешь что, матушка? – я обернулась к ней, и она осеклась.

– Скажешь, что я твоя приемная дочь? Что вы подобрали меня возле какого-то борделя, только чтобы я работала на вашу семью? Что ты била меня каждую неделю и не кормила по три дня? – я говорила тихо, почти шепотом, но каждое мое слово падало как камень в воду.

– Господин Пэй не захочет тебя слушать, а если захочет... – я улыбнулась. – Я расскажу ему, что ты просто набиваешь цену.

Мать побелела.

– Ты... ты не посмеешь...

– Я уже давно все посмела, матушка, – я подхватила узелок с вещами: маленький и легкий, потому что все ценное было уже на мне, в поясе и в потайных кармашках. – И еще кое-что.

Я подошла к ней вплотную, она была выше меня, но сейчас словно съежилась, стала маленькой, жалкой.

– Если ты когда-нибудь подойдешь к дому Пэй и попробуешь просить денег или услуг, я узнаю и настрою господина Пэй против тебя. Ты меня поняла?

Она не ответила, только часто, мелко закивала, и я увидела, как по ее щеке скатилась слеза.

Мне не было ее жаль, она заслужила такое отношение.

Я вышла из этого дома, не оглядываясь, здесь никто меня не любил, только использовали, пора было просто принять это и перестать пытаться заслужить их любовь.

Сяо Мэй ждала меня у паланкина, бледная, но внешне спокойная, я положила руку ей на плечо.

– Держись рядом, – шепнула я. – Не отходи ни на шаг.

– Да, госпожа.

Господин Пэй уже сидел внутри, откинувшись на подушки, растерянный евнух Чжоу стоял снаружи, не зная, куда себя деть, его место было в седле, среди слуг, но он все еще надеялся, что что-то изменится.

Ничего не изменится, я была в этом уверена, не зря же судьба дала мне второй шанс.

Я забралась в паланкин, села напротив господина, скрестив руки на коленях, Сяо Мэй устроилась снаружи, на запятках, вместе с одним из слуг.

Пэй смотрел на меня с хищным интересом как кошка смотрит на мышь, прежде чем поиграть с ней, он думал, что я его добыча.

– Ты – удивительная девушка, Линь Сюэ, – сказал он, когда паланкин тронулся.

– Почему господин так думает?

– Ты не плачешь, не прощаешься, не бросаешься на шею родным, как будто тебя здесь ничего не держало.

Я подняла на него глаза.

– Потому что здесь меня ничего не держало, господин, эта деревня – не мой дом, эти люди – не моя настоящая семья. Я была здесь в клетке, а вы открыли дверцу.

Он усмехнулся, довольный сравнением.

– Интересно, что ты скажешь, когда поймешь, что дом господина Пэя тоже клетка, только золотая.

– Ничтожная знает свое место, – ответила я, опуская ресницы. – Я буду благодарна за кров и заботу, как была благодарна этой семье.

Он замолчал, но я чувствовала его взгляд скользкий, оценивающий, он явно уже прикидывал, когда и как придет ко мне в первую ночь и чем мы будем заниматься на брачном ложе.

Я спрятала улыбку в складках рукавов платья.

Паланкин мягко покачивался на ухабах, за тонкой тканью проплывали поля, леса, редкие деревни. Столица была в двух днях пути.

Я закрыла глаза и позволила себе улыбнуться, в этой жизни я не буду женой евнуха, но и наложницей господина Пэй я не собиралась быть…

Наложница.

Бесправное существо… это не были жены, их просто покупали у родителей, оформляя купчий договор, в котором указывалась сумма, которую господин заплатил за девушку.

По закону, теперь я приравнивалась к полусвободному имуществу дома господина… я не имела права на имущество господина, а наши дети, если бы я позволила себе их родить, по закону считались бы детьми Главной жены, а не моими собственными.

Господин Пэй имел право продать меня другому мужчине, подарить другу или отдать слуге, но ничего из этого меня больше не пугало.

Паланкин мерно покачивался, колёса поскрипывали на ухабах, и за тонкой тканью стенок проплывали поля, леса и редкие деревушки. Господин Пэй почти всё время молчал, изредка бросая на меня быстрые изучающие взгляды, он думал, что я не замечаю.

– Линь Сюэ, – сказал он наконец, когда мы отъехали от очередной деревни и впереди показался густой сосновый лес.

– Да, господин?

– В моём доме ты должна будешь соблюдать правила.

Я опустила голову, изображая внимание.

– Я слушаю.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил тихо, но весомо, как человек, привыкший, что его слова не обсуждаются:

– Моя мать и жена не знают, при каких обстоятельствах мы встретились и я не хочу, чтобы узнали. Для них ты просто очередная девка, купленная для моей услады, не смей хвастать перед остальными своей услугой.

Он сделал паузу, проверяя, как я восприняла его слова, я сидела неподвижно, с каменным лицом, на котором не было ни одной эмоции.

– Перед ними ты – младшая из наложниц, – продолжил он. – Кланяйся низко, говори тихо, если ты устроишь суету во внутреннем дворике, я не посмотрю на то, что твои руки вытащили меня с того света.

Он смотрел на меня холодно.

– Я всё поняла, господин, – ответила я, заставив свой голос дрогнуть, словно от испуга. – Эта ничтожная будет помнить своё место.

Он удовлетворённо кивнул и отвернулся к окну, а я смотрела на его точеный профиль, такой красивый и хищный, и думала о том, как же легко он забывает о долге.

Как легко он забыл про свою спасённую жизнь.

На ночлег мы остановились в небольшой гостинице при тракте, господин Пэй занял лучшую комнату, слуги разместились в общем зале, меня же с Сяо Мэй определили в крошечную каморку рядом с кухней.

– Госпожа, – прошептала Сяо Мэй, когда мы остались одни, она сидела на циновке, сжавшись в комочек, как маленький зверек, и смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами. – А что будет в столице? Я боюсь.

– Не бойся, – ответила я, развязывая узелок с вещами, просто держись рядом и никому не верь, если кто-то будет предлагать тебе сладости или деньги и просить следить за мной…

– Что вы, госпожа, я лучше умру, чем предам вас! – девочка сжала кулачки, клятвенно уверяя меня в своей верности.

Я похлопала ее по плечу успокаивая, – Нет, милая, ты все возьмешь и будешь благодарить, – я улыбнулась ничего не понимающей девушке, – а потом тут же доложишь обо всем мне. Поняла?

Девочка удивленно кивнула, ее руки еще дрожали, но в глазах уже мелькали хитринки.

Я довольно улыбнулась, умненькая девочка.

Наутро мы продолжили путь раздельно, не пристало господину ехать с наложницей в одном паланкине.

Для меня и Сяо Мэй наняли простой закрытый паланкин, в котором мы едва помещались.

К полудню показались окраины столицы, я прилипла к единственному небольшому окошку, разглядывая редкие дома, потом всё чаще, выше и богаче.

Улицы наполнились шумом, криками торговцев и звоном колокольчиков на повозках, я смотрела на всё это и чувствовала странное спокойствие.

В прошлой жизни я тоже въезжала в столицу, но тогда я была напуганной деревенской девчонкой, которая еще не понимала, куда попала.

Теперь я внимательно рассматривала каждую улицу, каждый переулок.

В прошлой жизни я хорошо знала только дом Пэй, где находится задняя калитка, через которую сбегают слуги, как устроены сады и какие дворы каким наложницам принадлежат. А вот внешний мир оставался для меня загадкой.

Паланкин остановился у боковых ворот и в душе всколыхнулось странное чувство…

Я постаралась его подавить, если бумаги, что я нашла у матери, верны, я – дочь благородного рода, и мое законное место – быть Главной женой в подобном дворце.

Позорный въезд через «грязные» задние ворота без музыки и праздника – это невероятно унизительно. Если бы… Если бы мне уже не пришлось пережить намного большие унижения.

Створки распахнулись и я увидела длинную дорожку, выложенную серым камнем, аккуратно подстриженные кусты, пруд с золотыми рыбками. Дом Пэя встречал меня во второй раз, но на этот раз я входила в него с открытыми глазами.

Я спустилась на землю, Сяо Мэй, покряхтывая, вышла следом за мной. Слуги смотрели на нас с любопытством, но никто не подошёл, не предложил помощи.

Господин Пэй, прибывший немного раньше, шел ко мне, опираясь на трость, но старался делать вид, что хромота его не беспокоит, только увидев, что он встречает меня лично, слуги засуетились.

Он остановился у начала дорожки, поманил меня рукой и мы поспешили к нему.

– Господин, – я упала перед ним на колени, коснулась лбом дорожки и замерла.

– Будет, поднимайся, мне не нравится, когда редкие цветы валяются в пыли.

Пыли здесь не было, он произнес это для окружающих, давая понять, что я ценна для него и прошёл вперёд, не оглядываясь, а я пошла за ним, держа спину прямо.

На пороге главного зала нас встретила женщина в богатых одеждах – жена господина Пэя.

Внутри все сжалось от ненависти и я заставила себя опустить глаза, не смотреть на нее, чтобы не выдать себя этим взглядом.

– Очередная наложница? – спросила она, даже не взглянув на меня.

– Да, – ответил господин Пэй. – Линь Сюэ. Она будет жить во внутреннем дворе.

Жена скользнула по мне равнодушным взглядом, задержалась на лице, на фигуре, и в её глазах мелькнуло что-то вроде усмешки.

– Хороша, – сказала она. – Только слишком просто одета, увидит кто, скажут, что наш дом совсем обеднел, – фыркнула женщина.

Господин Пэй ничего не ответил. Он взял меня за руку холодными пальцами и повёл вглубь дома, в ту часть, которую я знала так хорошо.

– Пока ты будешь жить здесь, – сказал он, открывая дверь в небольшую комнату с окном во внутренний сад. – Если будешь правильно себя вести, переедешь в покои побольше.

– Я благодарна господину, – ответила я, опускаясь на колени.

Он взял меня за плечо, поднимая с колен, и улыбнулся. Я смотрела в его красивое лицо, в глазах горело желание, которое я видела ещё в паланкине. Я знала этот взгляд, он, как и в прошлом, хотел меня. Он хотел меня так сильно, что это почти причиняло ему боль. Его пальцы на моем плече сжались немного, разгладили тонкую ткань.

– Отдыхай, – сказал он наконец, резко отстранясь. – Вечером я пришлю за тобой и помни, что я сказал в дороге.

– Я помню, господин.

Господин Пэй ушёл, а я осталась в небольшой комнате с соломенной циновкой и глиняным кувшином для воды. Сяо Мэй стояла у двери, бледная, но с любопытством разглядывая все вокруг, для нее, после нашей деревни и нищеты ее семьи, это уже были роскошные хоромы.

– Госпожа… – начала она.

– Не сейчас, – перебила я. – Иди умойся и приведи себя в порядок, мне нужно осмотреться, она кивнула и выскользнула за дверь.

Я подошла к окну и посмотрела в сад. Камни, бамбук, маленький пруд – просто, но все равно красиво, по телу прошла легкая дрожь… сегодня важный день, первая ночь с господином, я ступаю на неизведанную тропу и должна все сделать идеально.

Служанки пришли за мной, когда солнце уже село за высокую ограду сада.

Три молчаливые женщины в тёмно-зелёных халатах, с гладко зачёсанными волосами, старшая, та, что шла впереди, даже не представилась и не поклонилась.

– Госпожа Линь, следуйте за нами, – произнесла она ровным, ничего не выражающим голосом.

Я встала с циновки, поправила платье и кивнула Сяо Мэй, чтобы оставалась на месте, девочка смотрела на меня перепуганными глазами, но я ничего не сказала. Она должна была учиться ждать.

Купальни внутренней половины дома располагались в отдельном здании, соединённом с женскими покоями крытой галереей. Я помнила эту дорогу с прошлой жизни, я ходила сюда, как законная жена, пусть и ничтожного евнуха.

Служанки не смотрели на меня, они просто выполняли свою работу: готовили очередную наложницу к первому свиданию с господином. Пресмыкаться передо мной или унижать меня, они решат только завтра, посмотрев какие подарки пришлет мне господин после ночи, проведенной с ним. Именно от этого будет зависеть мое положение в этом доме и от того, насколько часто он будет ко мне приходить.

В купальне было жарко и влажно, в воздухе пахло можжевельником, розовой водой и дорогими маслами, которые могли позволить себе только богачи.

– Раздевайтесь, – приказала старшая служанка.

Я подчинилась без лишних слов, стянула с себя платье, и осталась нагой, стоя под взглядами трёх женщин.

Они не пялились, но я чувствовала, что они видят каждую царапину, каждый шрам, каждую мозоль на моих руках, к счастью, в этот раз моя кожа была почти идеальной.

– В воду, госпожа, – коротко бросила старшая.

Я вошла в деревянную кадку с горячей водой, и служанки тут же принялись за меня, тёрли мою кожу жёсткими мочалками, ароматными солями и маслами, сдирая с меня запах дыма, трав и той жизни, которую я вела в деревне.

Они тёрли до скрипа, до красноты, до тех пор, пока я не перестала чувствовать свою кожу.

– Волосы распустите, – сказала одна из них и старшая, взяв в руки длинный гребень из чёрного дерева, принялась расчёсывать мои пряди.

Я смотрела на свои волосы, они падали в воду тяжёлыми чёрными волнами, блестя в свете масляных ламп.

В деревне я всегда носила их убранными под платок. Распущенные волосы женщины – это символ интимности, знак того, что она находится перед своим мужчиной, и никто другой не должен видеть её такой.

Служанки расчёсывали меня долго, терпеливо, прядка за прядкой. Я не чувствовала боли, только странную отрешённость, будто смотрела на всё это со стороны.

Когда волосы высохли, они заставили меня выйти из воды и вытерли мягкими полотенцами. Потом нанесли на кожу масло жасмина и к горлу подкатила тошнота. Ненавистный запах.

– Одевайтесь.

Мне подали легкий халат из тончайшего шёлка цвета слоновой кости. Я взяла его в руки и поняла, что под него не надевают нижнего белья.

В прошлой жизни я бы покраснела, сжалась, попыталась прикрыться, сейчас я просто накинула халат на плечи, завязала пояс и подняла глаза на старшую служанку.

– Я готова, – сказала я.

– Ждите здесь, за вами придут слуги.

Я стояла босиком на холодном полу, распущенные волосы падали на плечи, шёлк халата скользил по голой коже при каждом движении.

Я ждала недолго, вскоре дверь отворилась, и вошли двое слуг, они, не гладя на меня, накинули на мои плечи лёгкий плащ, завернули в него и один подхватил меня на руки.

Меня несли через закрытые галереи, когда усадьба уже засыпала, сердце готово было выпрыгнуть из моей груди, оно билось так громко, что казалось разбудит весь дом.

В прошлой моей жизни ничего этого не было. Только тайные встречи подальше от чужих глаз.

О том, что в богатых домах наложница не шла сама к господину, я узнала намного позже...

Идти самой через дворы считалось неприличным, будто сама предлагаешь себя. Наложницу приносили, завёрнутую в шёлк, как драгоценный подарок...

Так, как сегодня несли меня.

Меня внесли в покои господина Пэя и поставили на пол у огромной кровати под балдахином.

– Господин скоро придет, – тихо сказал один из слуг, и они вышли, закрыв за собой дверь.

Я села на край кровати, как полагалось, на самый краешек, показывая свою покорность. Шёлк халата разошёлся на бедре, но я не стала его поправлять. Я сложила руки на коленях и стала ждать.

Он пришёл не сразу.

Я услышала его шаги сначала в коридоре, трость ритмично стучала по каменным плитам. Потом дверь отворилась, и господин Пэй шагнул внутрь.

Он был в домашнем халате, тёмно-синем, расшитом серебряными облаками. Длинные белые волосы распущены, он опирался на трость, но старался держаться прямо.

Увидев меня на краю кровати, он остановился и замер.

Я знала, что сейчас выгляжу хорошо, распущенные чёрные волосы, бледная кожа, светящаяся после масел, тонкий полупрозрачный шёлк, сквозь который угадывается обнаженное тело.

Я сидела смирно и чувствовала на себе его болезненно жадный взгляд.

– Линь Сюэ, – произнёс он тихо, внезапно севшим голосом.

– Да, господин? – пролепетала я, изображая скромность, положенную невинной девушке и опуская ресницы.

На самом деле невинным сейчас было только мое возродившееся тело, а вот разум… Я уже знала и чувствовала раньше то, чего знать нельзя, чтобы сохранить девичьи иллюзии. Он сам научил меня всему в прошлой жизни, хоть и теперь не знал об этом. И сейчас я намного лучше понимала мужчин и их желания.

Господин Пэй подошёл ближе, трость стукнула о ножку кровати и он отставил её в сторону, тяжело опустился, садясь рядом со мной.

Я почувствовала его частое дыхание и руку на своей щеке, теплые пальцы, скользнувшие по скуле, по шее, задевшие край халата.

– Ты пахнешь жасмином, – сказал он. – Это дорогие масла, я специально велел купить их для тебя.

– Благодарю, господина, – ответила я, прекрасно зная, что он врет, он любил казаться любящим и заботливым со своими игрушками, а сам даже покормить нас с Сяо Мэй не распорядился.

Господин наклонился ближе, с наслаждением вдохнул запах моих волос, я сидела неподвижно, позволяя ему делать всё, что он хочет.

Он прикоснулся к моей талии, рука скользнула выше, нетерпеливо сжала грудь.

– Твоя красота сводит с ума, – пробормотал он, и медленно перевел взгляд с груди на мое лицо, потянулся за поцелуем, его рука скользнула ниже, к поясу халата, я медленно подняла глаза, встречаясь с ним взглядом.

Он смотрел на меня с жадностью и нетерпением, но я видела и другое, что-то злое промелькнуло в его глазах, наверное, его уязвлённая гордость. Он хотел меня, но пока еще помнил, чем мне обязан и прекрасно понимал, что обманул меня, наивную деревенскую девушку.

Остатки совести, видимо, еще были в нем живы, но он старательно избавлялся от них.

– Ты жила в такой нищите, а теперь, как моя наложница, будешь купаться в подарках, – сказал он, будто напоминая это самому себе. – Ты должна быть благодарна, я подарю тебе богатую жизнь.

– Я благодарна, господин, – ответила я, чуть наклоняя голову.

– Тогда…

Он не договорил, потянулся ко мне, но я мягко, почти незаметно отстранилась, ровно настолько, чтобы его руки не нашли того, что искали.

– Господин, – сказала я тихо, кланяясь. – Позвольте мне сначала позаботиться о вас.

Он замер удивлённый.

– Обо мне?

– Ваша рана ещё не зажила полностью, – я посмотрела на его ногу, на то место, где под халатом скрывалась повязка.

– Я видела, лекарь приготовил вам травы от боли, позвольте мне приготовить для вас питьё?

Он хотел отказаться, я видела это по его лицу, хотел грубо схватить меня, повалить на кровать и взять своё, доказывая себе, что он здесь хозяин, а я принадлежу ему полностью. Эти травы притупляли боль, но делали его сонным.

И я поспешно добавила, потупившись, – Я просто не хочу, чтобы боль в ноге отвлекала вас от меня этой ночью, не бойтесь, я не дам вам уснуть, – я улыбнулась самой соблазнительной улыбкой на какую была способна.

Он кивнул и я встала, подошла к маленькому столику у стены, где стояли чайные принадлежности, и начала заваривать чай. Лекарь поил его обычным чаем от боли, кора ивы, мята и корень люань, все лекари используют этот рецепт.

Мои движения были плавными, медленными, почти танцевальными. Я чувствовала его горячий взгляд на своей спине, на своих распущенных волосах, на бёдрах, которые просвечивали сквозь тонкий шёлк, когда я наклонилась.

– Выпейте, господин, – сказала я, подавая ему чашку на коленях. – Это согреет вас и успокоит боль.

Он взял чашку, не сводя глаз с моей груди, видневшейся в запахе халата, а я смотрела на его длинные пальцы – холёные, с аккуратно подстриженными ногтями. Он поднёс чашку к губам и отпил.

Я облегченно выдохнула, все еще сидя перед ним на коленях, халат слишком разошёлся на груди, но я не прикрылась.

– Ты – странная наложница, – сказал он, отставляя чашку. – Другая на твоём месте уже бросилась бы на кровать, желая поскорее подтвердить свой статус.

– Другие не травницы, господин, – ответила я, поднимаясь. – Они не знают, что для того чтобы удовольствие было долгим, тело должно быть здоровым.

Я подошла к нему, встала так близко, что он мог чувствовать тепло моего тела, потом медленно, очень медленно, провела руками по его плечам, распахивая халат на его груди.

Он тяжело дышал, я чувствовала, как колотится его сердце от моих прикосновений.

– Ложитесь, господин, – прошептала я. – Позвольте вашей ничтожной служанке позаботиться о вас.

Он лёг, наблюдая за мной, а я погасила лампы, оставив только одну, самую маленькую. В полутьме я подошла к кровати, опустилась рядом и начала медленно гладить его плечи, грудь, руки.

Я целовала его в шею, в ключицы, в уголки губ, но каждый раз, когда он пытался притянуть меня ближе, я мягко ускользала.

Его горячие руки нетерпеливо стягивали с меня одежду, прикасались ко мне, халат упал на пол и вид моего обнаженного тела заставил господина издать неразборчивый хриплый стон. Я с наслаждением впилась в его приоткрытый рот страстным поцелуем. Я льнула к нему, ласкала своим ртом жадно и горячо, слишком напористо для наложницы, только введенной в дом, но господин, кажется, был не против

Замер на секунду, а потом ответил с такой же страстью.

– Ты так прекрасна, – бормотал он, я делала вид, что смущена его словами, но в моей груди разливалось ледяное чувство превосходства.

Да, он благородный господин, а я всего лишь наложница, но сейчас он был полностью в моей власти.

Наконец я увидела, как его зрачки расширились, дыхание стало глубже, как расслабились мышцы плеч.

Он всё ещё хотел меня, я чувствовала это по его пальцам, которые скользили по моей спине, по напряжению в его теле, по тому, как он тянулся ко мне снова и снова.

Но мысли его уже путались и реальность начинала расплываться.

Заметив, что его движения стали медленными, я легла рядом, опершись на локоть, и продолжила ласкать его медленно, тягуче, как текут смолы по стволу старого дерева.

Мои пальцы скользили по его груди, обводили соски, спускались к животу, но каждый раз останавливались там, где он хотел большего.

– Тсс, – шептала я, когда его руки пытались притянуть меня за талию. – Не торопитесь, господин. У нас впереди вся ночь.

Он стонал тихо, сквозь зубы, его белые волосы разметались по подушке, веки тяжелели, но глаза всё ещё пытались следить за мной.

Я наклонилась и провела губами по его шее, чувствуя, как бьётся под тонкой кожей горячая кровь.

Потом опустилась ниже, по ключицам, по грудине, оставляя влажные дорожки поцелуев.

Мои волосы падали на его тело, щекоча кожу, и он вздрагивал от каждого моего движения.

– Ты... – выдохнул он, но мысль не сложилась в слова.

Мой поцелуй подействовал на него сразу и теперь оставалось только ждать. Я видела, как он заморгал медленно, будто продираясь сквозь туман.

Реальность стала пластичной, послушной его самым потаенным желаниям.

Я села верхом на его талию, даже не касаясь мужского достоинства, и провела ладонями по его рукам, прижимая их к постели. Он не сопротивлялся, просто не мог.

– Закройте глаза, господин, – прошептала я, наклонясь к нему. – Вы чувствуете это? Чувствуете, что я делаю с вами всё, что вы хотите?

– Да, – прошептал, закрывая глаза.

Я продолжила ласкать его тело: живот, бёдра, внутреннюю сторону коленей, места, где кожа особенно тонкая и чувствительная.

Он стонал и выгибался, его руки судорожно сжимали простыни.

Я догадывалась, что в его воображении разворачивается совсем другая сцена – та, где я покорно принимаю его, где он владеет мной, где он победитель, а не тот, кто лежит беспомощно под ласками женщины, которой обязан жизнью.

– Да... – прошептал он и в голосе его послышалось такое облегчение, будто он наконец-то получил то, что хотел. – Ещё...

Я склонилась над ним, шепча на ухо то, что он хотел бы услышать от покорной наложницы.

– Вы так сильны и неутомимы, мой господин, я счастлива служить вам, – Слова покорности, слова желания, слова благодарности.

Я говорила их тихо, почти беззвучно и каждое слово смешивалось с дыханием, с прикосновениями, с влажными следами губ на его разгорячённой коже.

Его тело напряглось, я почувствовала это, он замер, перестал дышать на мгновение, а его пальцы впились в простыни с такой силой, что побелели костяшки.

А потом он шумно выдохнул, всем телом, и обмяк на подушках, как тряпичная кукла.

Я насмешливо посмотрела на него – корень люаня в чае и отрава в моей слюне сделали своё дело.

Галлюцинация близости была полной и убедительной. В его помутнённом сознании я только что принадлежала ему вся, без остатка. Он получил то, за чем пришёл и теперь провалился в глубокий сон, полный сладких сновидений.

Я тихонько слезла с кровати, накинула халат, и подошла к окну.

Луна светила сквозь резные ставни, отбрасывая узорные тени на циновки. Где-то в саду стрекотал сверчок, монотонно и успокаивающе.

– Хорошая ночь, господин Пэй, – прошептала я, не оборачиваясь. – Запомните её, потому что таких теперь будет не много.

Я тихо прошла по комнате, двухступенчатый рецепт, дарящий сладкие грезы, из книги моего приемного отца, не подвел.

Да, меня вымыли и переодели, но яд уже тек в моей крови. За час до появления служанок я приняла сок гриба Цзяньшоуцин, который синеет от малейшего прикосновения рук.

Сам по себе он безопасен… но не для того, кто выпил чай с корнем люань.

Впрочем, господин ведь сам разрешил мне использовать травы, чтобы уменьшить его боль.

Господину понравилось…

Сладкое забытье, так назывался этот рецепт, моя слюна стала ядом, попав в него при поцелуе, а мне просто сутки не стоит пить ничего с корнем люань.

Я посмотрела на господина, его одурманенный мозг до сих пор пребывал между явью и сновидениями. Он видел реальность намного ярче и красочней, чем она была, а теперь погрузился в сладкие грезы.

И да… боль в ноге он тоже не чувствует, я не обманула.

Я вернулась к кровати и легла рядом на самый край, спиной к нему. Расстояние между нами было достаточно большим, чтобы он не коснулся меня случайно во сне, но достаточно маленьким, чтобы утром ему показалось, что мы спали в обнимку.

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

Он проснётся утром с чувством удовлетворения и лёгкой тяжестью в теле. Он вспомнит или ему покажется, что он помнит, как я стонала, как умоляла, как благодарила.

Его гордость будет накормлена, наша связь скреплена этой ложной близостью. Он будет думать, что теперь я его целиком, без остатка.

Но правда была в другом – в этой жизни ничего не могло дать ему настоящую власть надо мной, ни близость, ни чувства, которые умерли вместе со мной однажды и больше не возродились.

Господин Пей пошевелился во сне и пробормотал моё имя.

Удивительно, но господин проснулся раньше меня.

Я спала чутко, едва дыша, поджав колени, как и подобало наложнице низшего ранга: занимать середину постели или раскидываться на ней было строжайше запрещено.

Сквозь полудрему я слышала, как господин тихо кашлянул и за тонкой лакированной ширмой у дверей тут же послышался шорох.

Личный слуга господина, дежуривший на деревянном табурете всю ночь, мгновенно отозвался:

– Хозяин проснулся? Подать воду?

От звука голосов я вздрогнула и, окончательно проснувшись, распахнула глаза. Мое одеяние было в беспорядке, волосы растрепались. Осознав, что господин встал раньше меня, я побелела от страха.

Нарушение утреннего этикета могло стоить мне порки по приказу главной жены.

Я мгновенно соскользнула с кровати прямо на холодный пол и опустилась на колени, коснувшись лбом досок.

– Эта ничтожная проявила дерзость и проспала, – прошептала я дрожащим голосом. – Молю господина о пощаде.

Господин Пэй спокойно спустил ноги с кровати. Лицо его оставалось непроницаемым, но внутри он был полностью удовлетворен моим поведением.

– Встань, – негромко приказал он. – Помоги слуге.

Дверь приоткрылась.

Слуга скользнул в комнату, не поднимая на меня глаз, и передал мне медный таз с дышащей паром водой и чистое полотно.

Я, стараясь чтобы руки не тряслись, подошла к кровати, опустилась на колени перед господином Пэй, подняла таз на уровень своего лба, поднося его хозяину.

Господин неторопливо омыл лицо и руки, я тут же подала полотенце, уловив момент, когда он закончил.

Затем аккуратно расправила его утреннее нижнее платье и тяжелый парчовый халат, помогая завязать пояс.

Господин стоял неподвижно, позволяя мне ухаживать за собой как за божеством.

Когда с туалетом было покончено, господин сел в кресло и посмотрел на слугу, стоявшего у дверей, все так же опустив глаза в пол и слегка кивнул:

– Линь Суэ прошлой ночью проявила должное усердие и покорность. Выдай ей два слитка серебра из малой казны, пару серебряных украшений и отрез синего узорчатого атласа из мастерских Сучжоу. Пересели её в комнату в восточном крыле и освободи от работы по дому.

Я замерла. Внутри вспыхнуло облегчение, смешанное с торжеством. Два слитка серебра, украшения и дорогой атлас!

Это был знак для всего дома: господин очень доволен, но радовало меня не это, а повышение моего статуса. Да, восточное крыло было сухим и светлым, в отличие от комнаты, в которую меня поселили по приезду, но главным было то, что главная госпожа обратит на меня внимание.

Я упала на колени, отвесив глубокий земной поклон:

– Благодарю господина за безграничную милость. Линь Суэ будет служить вам не щадя себя, – как могла более восторженно поблагодарила я.

Господин Пэй едва заметно взмахнул широким рукавом:

– Иди. Нанеси визит Главной Госпоже, не заставляй её ждать.

Я поспешно поднялась, попятилась, держась спиной к двери и не поворачиваясь к хозяину задом, я сделала несколько шагов назад. Набросила на плечи халат и выскользнула из спальни в прохладный коридор.

У дверей меня уже ждал слуга с лакированным подносом в руках, на котором тускло поблескивали два серебряных слитка-ямба и украшения, а сверху лежал тяжелый рулон сияющего синего шелка. Дворовые слуги, уже начавшие утреннюю работу в саду, замерли при виде подноса.

Те, кто вчера смотрел на меня как на бесправную вещь, теперь низко опустили головы, уступая мне дорогу.

Но радоваться было рано.

Я бросилась почти бегом в свою комнату, у меня оставалось ровно пятнадцать минут, чтобы служанка заплела мне волосы в строгий пучок, заколола его простой шпилькой и помогла надеть приличное платье.

– Сяо Мэй, что бы ни случилось, не открывай рта! Ты меня поняла? Если госпожа решит меня проучить, не вздумай заступаться.

– Как прикажете, госпожа, – Моя маленькая служанка кивнула и взяла тяжелый поднос, ее глаза горели от вида такой роскоши.

Она должна была нести этот поднос впереди меня к покоям жены господина.

– Не забудь, как я тебе рассказывала. Когда меня впустят, я опущусь на колени, а поднос с шелком и серебром ты должна поставить на пол рядом со мной, на самое видное место.

– Я все помню, госпожа, – руки у Сяо Мэй подрагивали.

– Главная жена должна лично осмотреть дары, иначе нас могут обвинить в воровстве, в доме всем распоряжается она. И записи в растратных книгах должны совпадать с дарами, что нам даны.

Сяо Мэй, кажется, ничего не поняла, но опять кивнула, девочка была сообразительная, наверняка, расспросит меня потом.

На самом деле показывать подарки приходилось еще и потому, что по качеству ткани и весу серебра Главная жена мгновенно понимала, насколько сильно муж увлечен новой игрушкой. А дальше… все зависело от характера госпожи. Некоторые, с добрым нравом, не видели в наложницах своих врагов, они и сами дарили подарки тем, кто нравился их мужу, или смог родить семье еще одного ребенка, но не эта госпожа… Эта скорее поспешит избавиться от нового увлечения мужа.

После первой ночи, если господин был доволен, он всегда посылал наложнице подарки, которые подтверждали её новый статус.

Мне было безразлично, наградит ли меня господин, лишь бы не прогнал. У меня были на него большие планы, и я не хотела терять доступ в его спальню.

Я совсем не ожидала, что господин Пэй так расщедрится.

Впереди был самый опасный момент утра у дверей покоев законной жены господина.

Я стояла коленями на ледяном полу в ее приемной. Прохладный утренний воздух проникал сквозь тонкую ткань наспех надетого платья, волосы были туго стянуты в скромный пучок, и лишь одна простая деревянная шпилька удерживала их.

Рядом со мной на полу лежал лакированный поднос с сияющим рулоном синего атласа, а сверху покоились два аккуратных серебряных слитка и украшения.

Я не поднимала глаз, замерла, уткнувшись в узоры на подоле своего платья, сердце билось часто, в прошлой жизни этого не было, я не должна была демонстрировать свою покорность главной госпоже, я была женой евнуха и утренний чай – это ежедневное унижение наложниц – меня не касалось.

Тяжелая бамбуковая занавеска зашуршала. Послышался размеренный, тяжелый стук деревянных туфель на высокой подошве и в комнату вошла Главная Госпожа, законная жена, госпожа Пэй.

Она уже была одета в роскошный пурпурный халат, я видела его краешек, а следом за ней семенила её старая няня-кормилица, которая еще десять минут назад наверняка шептала хозяйке на ухо последние сплетни: «Господин выделил новенькой наложнице синий сучжоуский атлас и два слитка! И приказал слугам перенести её сундуки в Восточное крыло!»

Госпожа Пэй неторопливо села в резное кресло из красного дерева. Тишина в комнате стала удушающей, я не имела права поднять глаза без ее разрешения – это сочли бы открытым вызовом главной жене, наглостью, за которую могли и палками побить, поэтому стояла не меняя позы. Если госпожа зла, она могла оставить меня так стоять часами, а потом сделать вид, что просто не заметила меня…

– Подними голову, – наконец холодно приказала госпожа Пэй, видимо, желание взглянуть на мое лицо пересилило ее недовольство щедростью мужа.

Я медленно подняла лицо, замерев взглядом на расшитых туфлях госпожи и старательно делая покорное и робкое выражение на лице.

– Твой господин проявил к тебе великую милость, – медленно произнесла жена, и в её голосе послышались опасные шелковистые нотки. – Синий атлас... Цвет, который подходит лишь тем, кто знает свое место и не заносится, и два слитка серебра – щедрая плата за одну ночь, еще и украшения.

Она повернулась к своей старой няне:

– Няня, прикажи эконому внести эти дары в книги учета внутренних покоев. Мы должны следить, чтобы в доме был порядок.

Старуха поклонилась и забрала поднос прямо у меня из-под носа.

Госпожа Пэй поднялась с кресла и медленно подошла ко мне, наклонившись, она больно схватила мой подбородок своими длинными пальцами, на которых были надеты золотые футляры для ногтей.

– Послушай меня внимательно, – тихо, почти на ухо прошептала жена. – Вчера ты была бесправной грязью. Сегодня мой муж согрел тебя своей постелью и дал тебе комнату в Восточном крыле. Но помни: Восточное крыло всё еще находится под моей крышей и дети, которых ты, возможно, понесешь, будут звать матерью меня, а не тебя. Если я узнаю, что ты шепчешь господину на ухо жалобы или пытаешься прыгнуть выше своего ранга... я лично прикажу забить тебя палками до смерти, и муж не скажет ни слова против. Закон на моей стороне. Ты поняла?

– Эта ничтожная всё понял... – прошептала я. – Моя жизнь принадлежит Главной Госпоже.

Жена отпустила мой подбородок и брезгливо вытерла пальцы шелковым платком, будто прикосновение ко мне ее испачкало.

– Хорошо. Подай мне утренний чай. И поскольку ты теперь свободна от уборки двора, твоей новой обязанностью будет шитье, к концу месяца ты лично сошьешь три зимних халата для моих служанок.

– Эта ничтожная не умеет хорошо шить, но я дочь аптекаря и немного разбираюсь в травах, позволит ли госпожа послужить ей иначе?

– Что ты можешь знать, деревенская девка, – надменно сказал госпожа, но в ее узких глазах блеснул огонек любопытства. Я поклонилась ниже и затараторила.

– Ничего сложного, но я знаю много рецептов для сохранения молодости кожи и красоты, а также, – я сделала вид, что замялась, – я читала книги о том, как лечить женские недуги, если кто-то из наложниц нуждается в лекаре, я могла бы попробовать помочь, чтобы не тратить средства дома Пэй на чужака.

Я не видела реакции госпожи на мою дерзость, но знала, что в прошлой жизни она шла на любые ухищрения, чтобы зачать и очень заботилась о своей красоте… Я надеялась, что когда придет время, она не даст господину выгнать меня из поместья или продать, если к тому времени я стану ей полезной.

– Чтож, я хочу посмотреть, что ты можешь, приготовь что-нибудь из своих деревенских зелий, я дам распоряжение обеспечить тебя необходимым.

После того, как я подала чай, а госпожа сделала вид, что отпила глоточек, она отпустила меня к себе, я совершила глубокий земной поклон, коснувшись лбом пола, и медленно, пятясь назад на коленях, покинула покои.

На выходе меня ждала моя служанка с моим подносом. Ночь триумфа закончилась.

Начались суровые и опасные будни наложницы, где каждый шаг мог стать последним.

В доме Пэя, как и в любом богатом доме, существовала своя аптечная кладовая, небольшая каменная пристройка за кухней, где хранились самые ходовые лекарства: кора ивы от жара, корень солодки от кашля, сушёный имбирь для согревающих отваров.

Всё это было приобретено на деньги дома и предназначалось для нужд семьи и слуг.

Главная жена, желая проверить мои умения, велела эконому выдавать мне ключ от кладовой раз в три дня.

Но старый эконом, мужчина опытный и себе на уме, сразу предупредил:

— Госпожа Линь, вы можете брать то, что нужно для лечения, но каждую щепотку я буду записывать в книгу учёта.

Я кивнула и поблагодарила.

В первый же мой приход в кладовую меня ждало разочарование. Полки были заставлены глиняными горшками и холщовыми мешками, но больше половины я даже не стала открывать и так было видно, что корни отсырели, цветы выцвели, порошки слежались в камень.

Запасы, которые делались на год-два, лежали нетронутыми по пять-семь лет. Дом Пэя был не так уж и богат, но бережливостью не отличался, купили, положили и забыли.

Нужного мне корня сычуаньского лютика здесь не было, и я, скрипя сердцем, отправила Сяо Мэй в городскую лавку.

— Возьми медяков из тех, — сказала я, отсчитывая монеты. — Спросишь у слуг дорогу к ближайшей лавке. Там скажешь, что тебе нужен сушёный лютик и порошок мирры. Ещё попроси кусочек жёлтого воска.

Сяо Мэй испуганно захлопала глазами.

— Ох, госпожа, я же заблужусь в таком большом городе, и что я скажу, если в лавке мне такое не продадут?

— Скажешь, что твоя госпожа — наложница в доме Пэя, — я усмехнулась. — Это не запрещено. Мы же не яд покупаем, а дорогу придется запомнить, ты уж постарайся. В крайнем случае, попросишь тебя проводить за мелкую монетку.

Девочка кивнула, спрятала монеты за пазуху и убежала через заднюю калитку, пока главная жена не проснулась и не начала раздавать поручения.

Вернулась она через час, запыхавшаяся, с холщовым свёртком в руках.

— Всё сделала, госпожа! — выпалила она, выкладывая на стол пакетики. — Лавочник сказал, что мирра у них хорошая, из самого Синьцзяна. А за лютик взял три медяка, сказал, что редкий товар, и дешевле никак нельзя.

— Молодец, — я развязала пакетики, понюхала, растёрла пальцем щепотку порошка. Всё было свежим и пригодным для дела.

Сыпь у госпожи Фан была едва заметной: мелкие красные пятнышки на шее и внутренней стороне локтей, которые чесались, но не сильно. Но наложница была в панике, потому что господин Пэй, увидев эти пятна, брезгливо поморщился и сказал:

– Побудь в своих покоях, пока не пройдёт. Нечего позорить дом перед гостями.

С тех пор прошло пять дней. Но господин к ней не приходил: может, боялся, что эта сыпь заразна, а может, просто потерял к ней интерес. В гареме, как в саду: один цветок вянет, но есть десять других, которые только распустились.

Когда я пришла, Фан сидела у окна в чистом халате, расчёсанная, с лёгкими румянами на щеках – пятна были видны, но не слишком бросались в глаза.

– Сестрица Линь, – она приветливо кивнула, когда я вошла. – Простите, что побеспокоила, я слышала, вы разбираетесь в травах.

Сестрица… как же нежны и приветливы эти хищницы, когда им что-то нужно…

Я поклонилась, как положено младшей наложнице.

– Я всего лишь простая девушка, немного разбирающаяся в травах. Чем могу вам услужить?

Фан откинулась на подушки и небрежно провела рукой по шее, показывая розовые пятнышки.

– Эта дрянь не проходит. Лекарь говорит, что это аллергия, советует притирания. Я всё делаю, но мне не помогает. – Она помолчала, потом добавила тише: – А господин, как увидел, так и пропал. Говорит, боится за своё здоровье, но я же вижу, что ему просто не нравится смотреть на меня такую.

Я слушала и кивала, изображая сочувствие.

– Госпожа, позволите мне осмотреть сыпь?

Она протянула руку. Я взяла её запястье, повернула локтем вверх, внимательно посмотрела на пятна – мелкие, бледно-розовые, без шелушения.

– Сколько дней это длится?

– Пятый день.

– Чешется сильнее по вечерам?

– Да, а ещё после горячей воды.

Я кивнула. Всё, как я помнила. – Могу я посмотреть на тот чай, что вы пьёте по вечерам?

Наложница взглянула удивлённо, а потом на её прекрасном лице отразился испуг.

– Ты думаешь, что меня отравили? – прошептала она, прижимая руки к груди.

Я промолчала, делая загадочное лицо, и она быстро позвала служанку.

Та, услышав распоряжение, вернулась буквально через пару минут, держа в руках коробку с драгоценным чаем.

– Мне пожаловала его главная госпожа, – с намёком произнесла Фан, когда я заглянула внутрь и нахмурилась.

Рассыпчатый чай, листья которого казались почти чёрными, со скелетированными прожилками.

Я быстро закрыла коробку и посмотрела на Фан.

– Это очень дорогой чай, его специально закапывают в землю под корнями деревьев на три года. Считается, что он продлевает жизнь и укрепляет дух, – произнесла она.

– Да, госпожа, всё именно так, но этот чай может быть опасен. Вам не говорили?

Наложница помотала головой.

– Я что, умираю?

– Нет, – поспешила успокоить я. – Думаю, что нет. Но это немного странно, что вам не объяснили… – я сделала многозначительную паузу. – Наверное, главная госпожа решила, что вы и сами знаете, что этот чай можно заваривать только крутым кипятком. Иначе он становится небезопасен.

– Что ты говоришь? Почему?

– В чае живут споры земляного гриба. Если заварить его крутым кипятком, споры погибают, и чай становится целебен. Но если заварить его недостаточно горячей водой, споры оживают.

Наложница Фан, кажется, готова была лишиться чувств от страха.

– Если вы пьёте его не слишком часто, то появятся именно такие симптомы – слабые, не опасные, но раздражающие. Но если не прекратить его пить, вы действительно можете умереть.

Во взгляде наложницы на секунду мелькнула ярость, но потом она снова надела маску хрупкого и нежного цветка, посмотрела на меня с мольбой во взгляде.

– У вас есть какие-нибудь особые травы, госпожа Линь? – спросила Фан с надеждой в голосе. – Что-то, что может мне помочь?

– Есть немного, – ответила я скромно. – Я посылала служанку в городскую лавку.

Фан понимающе улыбнулась: ей тоже было не впервой покупать то, о чём не следовало знать эконому.

– Я заплачу, – сказала она. – Сколько скажете.

– Вы слишком щедры, госпожа, – я опустила глаза, изображая скромность. – Мы ведь сёстры по одному дому, для меня радость вам помочь и угодить хозяину. Но, возможно, то, что вам прописал лекарь, и так сработает, если вы перестанете пить этот чай.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В прошлой жизни я не поняла бы этого взгляда, сейчас понимала. Она не верила мне. Ни одна наложница не верит другой, если та говорит о сестринстве. Но верить ей было и не нужно, нужно было, чтобы сыпь прошла, а господин вернулся в её постель.

– Нет, я не хочу лекарство лекаря. Я хочу твоё, ему я больше не верю, раз старый дурак даже не понял, от чего всё произошло!

– Тогда я приготовлю вам мазь и специальный отвар, который поможет быстрее вывести споры из вашего тела, – я низко поклонилась.

– Хорошо, – Фан кивнула, принимая мою помощь с царственным видом, будто оказывала мне одолжение. – Завтра в это же время моя служанка за вами придёт.

Я поклонилась и вышла, оставив её сидеть у окна с надеждой на скорое исцеление.

Сяо Мэй ждала меня в коридоре, белая от страха.

– Госпожа, – прошептала она, когда мы отошли достаточно далеко, – она вам верит?

– Нет, – ответила я тихо. – И правильно делает. Но верить ей и не обязательно. Главное, чтобы она думала, что я полезна.

– А вы... вы правда сделаете так, чтобы сыпь прошла?

– Правда, – я улыбнулась уголками губ. – И господин вернётся к ней, как она того и хочет.

Я не договорила.

А потом она нажалуется ему на его жену… Или, если я её недооценила, не нажалуется, а тоже преподнесёт той какой-нибудь ценный подарок.

Наложница Фан оказалась не слишком умной. Стоило её сыпи пройти, а господину вернуться в её постель, как она принялась лить сладкий яд ему в уши, обвиняя главную жену в желании избавиться от неё.

Только вот наш господин был из тех, кого такие разговоры раздражали. Больше всего он ненавидел, когда его заставляли принимать решения и разбираться в склоках своего двора.

Он любил когда его любили и чтобы женщины улыбались и ластились, а не плакались ему в жилетку.

Фан этого не понимала.

Она думала, что чем громче жалуется, тем больше господин будет её жалеть. Но господин Пэй не был из тех, кто жалеет наложниц.

Он был из тех, кто берёт от них удовольствие, а когда они начинают надоедать — просто перестаёт приходить.

И тогда я решила помочь ей немного иначе.

На следующий день я пришла к ней с осмотром, как и обещала. Фан уже сидела у окна, нарядная, с лёгкой улыбкой на губах потомуу что сыпь почти сошла, и она чувствовала себя намного лучше.

— Сестрица Линь, — приветливо кивнула она, когда я вошла. — Ваш отвар творит чудеса. Я уже почти здорова.

Я поклонилась и подошла ближе.

— Госпожа, сыпь скоро пройдёт совсем. Но я подумала… — я сделала паузу, будто раздумывая, стоит ли ей говорить.

— Я могу приготовить вам ещё одно средство. Оно не лечит, но добавляет красоты. Кожа становится гладкой, румянец ярче, глаза блестят. Господин будет смотреть на вас и не сможет отвести взгляд.

Я потупилась, а Фан заинтересованно подалась вперёд.

— Правда? И что за средство?

Я осмотрелась по сторонам, наклонилась к ее уже и прикрывшись ладонью прошептала:

— Мне удалось найти, маленький корешок женьшеня, еще в нашей деревне, он всего с волосок, и половину я потратила на себя, чтобы привлечь внимание господина, — я старательно изображала наивную деревенскую девушку знающую свое место, поэтому подобострастно добавила.

— Я знаю что слишком ничтожна и не смогу удержать внимание господина надолго, вот и решила… не лучше ли заручиться поддержкой такой умной госпожи как вы? Я добавлю немного женьшеня в мазь, которую вы наносите на лицо перед сном. Через три дня вы увидите разницу.

Глаза наложницы загорелись.

— И сколько он стоит? Я заплачу.

Я опустила глаза. — Женьшень стоит очень дорого, его сложно найти… Я не смею называть цену, надеюсь на ваше покровительство и щедрость.

Я низко поклонилась и добавила, — Но я должна вас предупредить: это средство нельзя будет наносить часто. Только в течении месяца раз в год. Если использовать чаще, оно становится вредным. Кожа привыкает, и потом эффект слабеет, а если переборщить — может и навредить.

Фан кивнула, но я видела по её глазам, что она уже не слушает.

Она думала о том, как вернёт внимание нашего господина Пэй, как он будет смотреть на неё снова, как она станет главной в его сердце. Предупреждение пролетело мимо её ушей.

— Хорошо, — сказала она нетерпеливо. — Делайте ваше средство. Я вам заплачу.

— Я принесу его завтра, — поклонилась я и вышла.

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, в мою дверь постучал старший слуга Ли Чэн. Он вошёл с низким поклоном, а в руках держал поднос, накрытый алой тканью.

— Госпожа Линь, — сказал он, не поднимая глаз. — Господин Пэй желает видеть вас сегодня вечером. Прошу приготовиться.

Он поднял ткань, и я увидела на подносе зелёную деревянную табличку с моим именем, аккуратно выведеным золотой краской.

— А еще он сказал что вы травница, а у него опять разболелась нога, возможно есть способ облегчить его боль?

— Конечно, я возьму травы с собой, с вашего разрешения, — ответила я не спуская глаз с таблички.

Такие таблички в богатых домах использовали для выбора наложниц — вечером евнух или старший слуга подносил господину несколько имён на зелёных табличках, и тот выбирал ту, которую желал видеть этой ночью.

— Господин сам выбрал вашу табличку, — подтвердил мои мысли Ли Чэн, и в его голосе послышалось едва заметное одобрение.

— Сегодня вы идёте к нему в покои. Служанка проводит вас, когда придет время.

Я опустилась на колени и коснулась лбом пола.

— Эта ничтожная благодарна за честь. Я буду готова.

Ли Чэн кивнул и вышел, а я поднялась с колен и посмотрела на зелёную табличку.

Сяо Мэй подбежала ко мне, радостная моим успехам.

— Госпожа! Господин снова прислал за вами! Какая радость!

— Да, — ответила я спокойно. — К счастью, он выждал немного, чтобы не показывать свой интерес. Приготовь мне то платье, что он подарил. И возьми мой травяной мешочек.

Купальня была той же, что и в прошлый раз. Служанки мыли меня, расчёсывали волосы, наносили масла. Я терпела этот ритуал, внутренне готовясь к тому, что будет дальше, в этот раз к господину мне придется идти самой, но это и к лучшему…

Служанка пришла за мной, когда луна уже поднялась высоко над крышами. Это была пожилая женщина с гладко зачёсанными волосами та же, что водила меня в купальню в прошлый раз.

— Госпожа Линь, следуйте за мной, — сказала она ровным голосом.

Я кивнула и вышла следом.

Мы шли по длинным крытым галереям, которые в этот час были пусты.

Сяо Мэй шла чуть впереди, держа маленький бумажный фонарь и освещая мне путь, а рядом с ней, почти сливаясь с тенью, двигался евнух Чжоу.

В руках он держал большой шёлковый фонарь на длинной ручке — бледно-голубой, с вышитыми облаками и направлял свет так, чтобы я могла видеть дорогу, но моё лицо оставалось в полумраке.

В доме Пэя действовал строгий порядок: наложницы не должны были встречаться друг с другом, когда их вели к господину.

Это считалось дурной приметой будто одна из них перехватывает удачу другой. И чтобы избежать ссор и злых глаз, евнухи и служанки заранее очищали путь.

На поворотах у стен стояли молчаливые служанки с фонарями.

Завидев нас, они бесшумно расступались, пропуская, и так же бесшумно пристраивались сзади, чтобы преградить путь тем, кто мог случайно выйти из своих покоев.

Чжоу шёл впереди, и при каждом повороте он поднимал свой фонарь, подавая знак путь занят. На полпути, когда мы вышли в небольшой внутренний дворик, Чжоу остановился, повернулся ко мне и низко поклонился, поднимая фонарь выше, чтобы свет падал на дорогу передо мной.

— Госпожа Линь, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Путь свободен. Прошу вас.

Я остановилась на мгновение, глядя на него. Сяо Мэй тоже замерла, переводя взгляд с меня на евнуха и обратно.

— Господин Чжоу, — сказала я тихо, так, чтобы слышали только он и Сяо Мэй. — Я хочу поблагодарить вас за заботу. Спасибо, что освещаете мне путь так заботливо, это очень любезно с вашей стороны.

Он поднял голову, удивлённый тем, что я вообще заговорила с ним. В глазах мелькнула растерянность, смешанная с осторожностью.

Он не привык, чтобы наложницы благодарили его.

Они проходили мимо, не замечая, как он низко кланяется, как поднимает фонарь повыше, чтобы свет не бил им в глаза.

— Эта ничтожная служка делает только то, что должен, — ответил он, опуская голову снова. — Меня не за что благодарить.

— Есть за что, — мягко сказала я, и Сяо Мэй удивлённо посмотрела на меня, но промолчала. — Я помню добро и если когда-нибудь смогу отплатить вам той же заботой, я это сделаю.

Он замер на мгновение, и я видела, как дрогнули его плечи. Он не знал, что ответить, не знал, как вести себя с женщиной, которая говорила с ним как с человеком, а не как с пустым местом.

— Я... благодарю госпожу за добрые слова, — сказал он наконец, и в его голосе послышалось что-то похожее на удивление.

Я кивнула, и мы пошли дальше.

Да, я помнила всё.

Помнила, как он смотрел в пол, когда меня уводили на смерть, как он не сказал ни слова в мою защиту.

Но сейчас я смотрела на его согнутую спину и понимала, я не чувствую к нему ничего, он не виноват.

Он не предавал меня, потому что не был мне предан изначально и в этом была виновата я сама.

Я плохо относилась к нему в прошлой жизни, ослепленная своей любовью к господину Пэй, мимоходом насмехаясь над этим человеком, топтала его мужское достоинство…

Теперь я это поняла.

Чжоу снова двинулся впереди, освещая путь своим шёлковым фонарём, а Сяо Мэй шла следом за ним, держась чуть в стороне.

Я смотрела на его спину и думала о том, что, возможно, в этой жизни он будет не моим врагом.

Когда я вошла в покои господина, он уже ждал меня, сидел на краю кровати, нетерпеливо теребя пояс халата.

Увидев меня, он поднялся, и я заметила, как жадно скользнул его взгляд по моей фигуре.

— Линь Сюэ, — он подошёл ко мне, взял за руку. — Я ждал тебя.

Я склонила голову и мягко, почти незаметно высвободила руку, опускаясь на колени.

— Господин, — сказала я тихо. — Позвольте ничтожной говорить.

Он нахмурился, недовольный тем, что его прервали.

— Говори.

— Я взяла с собой травы на сегодня, но они лишь облегчают боль на короткий срок. Но мне хотелось бы приготовить для вас кое-что особенное.

Он заинтересованно подался вперёд.

— Что именно?

Я подняла на него глаза, делая самый невинный и доверчивый взгляд.

— Я хочу приготовить для вас эликсир. Это рецепт из самых редких книг моего отца, он укрепляет мужскую силу, продлевает жизнь и делает тело неуязвимым для болезней. Он поможет вам не испытывать боль как минимум неделю, а может быть и месяц.

Я притворно вздохнула, вкладывая в этот вздох всю свою печаль.

— Но для него нужны редкие травы, которые я, ничтожная служанка господина, не имею средств купить.

Он смотрел на меня с недоверием, но я видела, что его заинтересовало.

— Ты не врёшь? — спросил он, прищурившись.

— Я никогда не вру господину, — ответила я, склоняя голову. — Я всего лишь деревенская девушка, которая умеет работать с травами. Но если вы не верите мне, я могу ничего не делать. Я просто... я хотела вас порадовать.

Он помолчал, изучая меня, потом медленно улыбнулся.

— Хорошо. Я дам тебе столько серебра сколько нужно, но если ты обманешь меня...

— Я не обману, господин, — перебила я, делая вид, что испугалась. — Я клянусь своей жизнью.

Он кивнул, и я почувствовала, как напряжение покинуло комнату. Он сел на кровать и махнул рукой.

— Тогда иди. Готовь свои травы на сегодня, утром я распоряжусь об остальном.

Я поклонилась до земли и, пятясь, отошла к маленькой жаровне на столике в стороне.

Господин Пэй наблюдал за мной с кровати, опершись спиной о резное изголовье, и в его глазах горело предвкушение.

Я достала глиняную пиалу и начала медленно, почти ритуально раскладывать травы из мешочка на маленьком столике.

Каждое движение было выверенным, плавным, я знала, что он смотрит не столько на мои руки, сколько на изгиб моей шеи, на то, как спадает край халата с плеча, когда я наклоняюсь.

— Что ты делаешь? — спросил он, и голос его стал чуть хриплым.

— Сейчас я заварю для вас чай, господин, — ответила я, не поворачивая головы. — В нём будут травы, которые снимут боль в ноге на несколько часов, а потом, когда я куплю нужные ингредиенты, смогу приготовить эликсир, который сделает вас сильнее молодого тигра.

Он усмехнулся, и я услышала в этой усмешке удовольствие.

Я взяла щепотку сухих листьев, бросила их в пиалу, добавила коренья и залила кипятком из маленького медного чайника, стоявшего тут же, на жаровне.

Пар поднялся вверх, и комната наполнилась горьковатым, пряным ароматом.

— Господин, — я поднялась с колен и, держа пиалу обеими руками, подошла к нему. — Выпейте. Это согреет вас и успокоит боль.

Он взял пиалу, но не отпил, а посмотрел на меня поверх края, в его взгляде была жадность, что бывает у мужчины к женщине, или у ребёнка, который хочет съесть сладость целиком, не поделившись.

— Ты красивая, Линь Сюэ, — сказал он. — Намного красивее, чем я запомнил в первый раз.

— Я просто рада, что могу угодить господину, — ответила я, опуская ресницы.

Он усмехнулся и сделал глоток, потом ещё один. Я видела, как он расслабился, как опустились его плечи, как чуть заметно разгладилась морщинка на лбу, боль отступала.

— Вкусный чай, — сказал он, отставляя пиалу. — Горьковатый, но приятный.

— Я рада, что вам нравится, господин.

Я взяла пиалу из его рук, поставила на столик и повернулась к нему.

Он смотрел на меня, и я видела, что в его взгляде уже нет той острой, жадной потребности, вместо неё появилась мягкая, тёплая заинтересованность, как у человека, который не торопится, которому хорошо и спокойно.

Он протянул руку и коснулся моей щеки, пальцы в это раз были тёплыми и почти нежными.

— Подойди ближе, — приказал он.

Я шагнула вперёд, и он взял меня за руку, притягивая к себе, я не сопротивлялась, позволяя ему усадить меня на край кровати.

Он смотрел на меня с той же неторопливой, расслабленной нежностью, и я знала, что это действие травы уже начало своё дело.

Пальцы скользнули по моей руке вверх, к плечу, и я почувствовала, как он осторожно тянет край моего халата, обнажая кожу.

Я не отстранилась, не замерла, напротив, поддалась этому движению, позволяя ткани соскользнуть с плеча и открыть ключицы, бледно сияющие в свете масляной лампы.

— Твоя кожа... — прошептал он, и голос его стал глубже, хрипловатым от желания. — Она словно светится в темноте.

— Это просто лунный свет из окна, господин, — ответила я тихо, улыбаясь уголками губ.

Он наклонился, прикасаясь губами к моему плечу и я почувствовала его дыхание.

Я позволила себе выдохнуть тихо, расслабленно, будто мне было хорошо.

Его рука скользнула с плеча на спину, поглаживая, и он притянул меня еще ближе, я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце под тонкой тканью халата, чаще и громче, чем должно быть у человека, который только что пил успокаивающий отвар.

Он потянулся к моим губам, и я позволила ему поцеловать меня.

Поцелуй был мягким, но постепенно страсть нарастала и он становился всё более жадным и требовательным.

Я отвечала, но сдерживала себя, замедляя каждое движение, делая их плавными и долгими, медленно прикасалась к нему кончиками пальцев, прижималась, делая вид, что робость перед его мужской силой сковывает меня.

— Ты пахнешь травами, — сказал он, отрываясь от моих губ. — И цветами, ты пахнешь как поле после дождя.

— Это все мой отвар, господин, — прошептала я, касаясь пальцами его шеи. — Я принимаю его перед тем, как идти к вам, чтобы вы чувствовали только приятные ароматы.

Он усмехнулся, и его руки легли на мою талию, притягивая меня к себе на колени.

Я не сопротивлялась, позволяя ему усадить меня сверху, но сама держалась прямо, чуть откинувшись назад, чтобы он мог видеть мой силуэт в полумраке.

Он провёл ладонями по моей спине, сжал ткань халата дойдя до бедер, и я чувствовала, как его дыхание становится всё тяжелее.

Он хотел снять с меня одежду, я видела это по тому, как его пальцы судорожно шарили по моему телу, искали пояс халата, но я мягко перехватила его руку, сплетая наши пальцы.

— Не торопитесь, господин, терпение вознаграждается, — прошептала я, наклоняясь к его уху. — А у нас вся ночь впереди, ведь господину понравилось в прошлый раз?

Я не ждала ответа, медленно провела губами по его шее, с долгими паузами, и он выдохнул с хрипом, — Дааа. Я бы выбрал тебя и на следующую ночь, но не хотел, чтобы жена тебя заприметила.

Оказывается, господин может быть заботлив, на свой эгоистичный манер… В прошлой жизни он никогда не заботился обо мне по-настоящему. Я выбросила эти мысли из головы и постаралась сосредоточиться на господине.

Он снова потянулся ко мне, и я позволила ему целовать мои плечи, но я чувствовала, как с каждым мгновением его движения становятся немного медленнее.

Я знала, что это работают мои травы, желание господина не угасало, но тело уже отказывалось подчиняться, сознание плыло, смешивая явь с грёзами, которые рождал его разум.

Я откинула волосы назад и медленно, почти лениво провела кончиками пальцев от его ключиц вниз по грудине, останавливаясь на мгновение у каждого ребра.

Он вздрагивал от этих прикосновений, и я видела, как его пальцы сжимают простыни, стараясь удержать контроль над собой.

— Вы чувствуете это, господин? — прошептала я, наклоняясь к его уху, так что мои волосы упали на его грудь, щекоча кожу. — Чувствуете, как моё дыхание касается вашей шеи? Как мои пальцы рисуют узоры на вашей коже?

— Да... — выдохнул он, и его голос дрогнул.

Я слегка прикусила мочку его уха и он выгнулся навстречу, издав тихий, сдавленный звук.

Мои ладони легли на его бёдра, скользнули вверх к талии, останавливаясь ровно настолько, чтобы он почувствовал тепло.

— Ты не даёшь мне приблизиться... — выдохнул он, и в голосе его слышалась досада, смешанная с удовольствием.

— Я даю вам самое важное, — ответила я, наклоняясь к нему и целуя в уголок губ. — Я даю вам время. Наслаждайтесь, господин, я никуда не уйду.

Он прошипел какое-то ругательство, явно недовольный.

— Хотите большего? — спросила я, касаясь губами его плеча.

— Да... — выдохнул он, и я услышала в его голосе мольбу.

— Тогда лежите тихо, — прошептала я, проводя носом по его шее, вдыхая запах его кожи. — Дайте мне сначала насладиться вашим телом.

Я скользнула ниже, целуя его грудь, живот, обводя языком ключицы.

Его пальцы впились в мои волосы, хватаясь за них, притягивая к себе, но я мягко высвободилась, перехватывая его запястья и прижимая их к подушкам.

— Не шевелитесь, — сказала я, и мой голос был тихим, но твёрдым. — Позвольте сегодня мне вести.

Он удивленно подчинился.

Я видела, как его грудь вздымается от частого дыхания, как его глаза закатываются, когда я проводила языком по внутренней стороне его руки, оставляя влажную дорожку от запястья до локтя. Он вздрагивал от каждого моего прикосновения, и я знала, что он уже не видит реальности он видит то, что хочет видеть.

Я приподнялась, нависая над ним, и заглянула в его глаза, уже мутные, с расширенными зрачками.

— Представь, что я сейчас с тобой, — прошептала я, касаясь губами его лба. — Что я вся твоя, что я принадлежу тебе без остатка. Что ты чувствуешь? Что ты видишь?

— Я вижу тебя... — его голос был прерывистым, сбитым. — Ты... ты улыбаешься мне... ты зовёшь меня… Кричишь мое имя.

— Я зову тебя, — подтвердила я, и мои пальцы скользнули по его животу, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. — Я хочу тебя, господин. Я хочу чувствовать тебя каждой клеткой.

Он застонал, и его тело выгнулось мне навстречу, но я отстранилась ровно настолько, чтобы он не мог меня коснуться.

Я смотрела, как он мучительно ищет меня руками, как его пальцы сжимают пустоту.

— Ты... ты отдаляешься... — прошептал он с досадой.

— Я здесь, — ответила я, беря его руку в свою и кладя её себе на бедро, поверх ткани халата. — Чувствуешь? Я рядом.

Его пальцы сжали ткань, пытаясь притянуть меня ближе, но я мягко, почти незаметно, скользнула в сторону, уворачиваясь от его хватки.

Его сознание уже не могло уловить разницу между тем, что происходит, и тем, что он себе представлял. Он видел меня в своих объятиях, слышал мои стоны, чувствовал мои руки, мои губы, хотя на самом деле я была в нескольких дюймах от него, лишь касаясь его кончиками пальцев.

— Ты моя, — прошептал он, уже почти неразборчиво. — Скажи, что ты моя, — прошептал он, и его голос звучал уже почти сквозь сон.

— Я твоя, — ответила я послушно, наклоняясь и целуя его в щёку. — Только твоя, господин. Навсегда.

Его дыхание выровнялось, мышцы расслабились, пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие моё бедро, ослабли и упали на простыни.

Он уже не боролся, не тянулся ко мне, он просто лежал, погружаясь в глубокий, сладкий сон, в котором я была его целиком, без остатка.

Я сидела рядом, глядя на него, и чувствовала холодную тишину в своей груди, неподвижно рассматривая его красивое лицо, на котором застыла довольная полуулыбка.

Он был счастлив.

Он получил то, что хотел – иллюзию близости, чувство победы, сладкое забытье.

А я получила ещё одну ночь свободы.

Я медленно поднялась с кровати, поправила халат на плечах, расправила сбившиеся волосы и бесшумно прошла к двери, скользнула в коридор, где меня ждали.

Евнух Чжоу с тем же шёлковым фонарём в руках.

— Я провожу госпожу обратно, — сказал он, низко кланяясь.

— Благодарю, господин Чжоу, — ответила я, и в голосе моём послышалась искренняя теплота.

Мы пошли по тёмным галереям, и он освещал мне дорогу, держа фонарь так, чтобы свет не бил мне в глаза.

Я шла и думала о том, как изменится наша жизнь через месяц.

Господин Пэй будет ждать эликсира, которого я не собиралась давать. Главная жена будет недооценивать меня. Фан будет наслаждаться своей красотой, которая скоро увянет.

А я буду ждать своего часа.

Сяо Мэй встретила меня у дверей моей комнаты.

— Госпожа, все хорошо?

Я улыбнулась.

— Иди спать. Завтра у нас будет много дел.

Мы вошли в комнату, и я села у окна, глядя на луну. Она была полной и яркой, заливала сад серебряным светом.

Через месяц я должна буду приготовить эликсир, но я не собиралась делать его таким, каким он должен быть.

Я собиралась сделать его таким, какой нужен мне.

Через три дня, когда действие крема проявилось в полную силу, Фан проснулась с таким сияющим лицом, что даже служанки ахнули.

Сыпь исчезла полностью, словно ее и не было, а кожа стала гладкой и нежной.

Губы налились яркостью, глаза заблестели живым, здоровым блеском, наложница Фан выглядела так, будто расцвела за одну ночь.

Господин Пэй, увидев её в таком виде, потерял покой, даже обо мне не вспоминал.

Он приходил к ней каждый вечер, забыв о главной жене, о других наложницах, обо всём на свете.

Он дарил ей шёлк, украшения, редкие вина из южных провинций.

Слуги шептались, что господин словно помешался на красоте наложницы Фан.

А она, глупая, не понимала, что её красота – это всего лишь отвар, который я добавила в мазь.

Через месяц действие закончится, и она снова станет обычной.

Но пока она была счастлива, и она не забывала, кому обязана этим счастьем.

На пятый день ко мне пришла служанка Фан. В руках она держала поднос, на котором лежали два слитка серебра, отрез узорчатого шёлка и несколько пиал с ещё тёплыми блюдами, мясо в пряном соусе, паровые лепёшки и сладкий рисовый пудинг.

— Госпожа Фан просила передать вам это в благодарность, — сказала служанка, низко кланяясь. — Она очень довольна тем, что вы для неё сделали. И просила передать, что если вам понадобится что-то, она всегда готова помочь.

Я упала на колени, поблагодарила с искренней, почти подобострастной радостью.

Когда служанка ушла, Сяо Мэй подбежала к подносу и ахнула.

— Госпожа! Серебро! И шёлк! И еда! — она понюхала мясо и зажмурилась от удовольствия. — Как вкусно пахнет!

Я улыбнулась, но радости не было.

Это была плата, плата за то, что я сделала Фан красивой для его утехи.

Но это было лишь начало.

Через час после того, как служанка ушла, в мою дверь снова постучали. На этот раз стук был тихим, но настойчивым.

— Госпожа Линь, — раздался голос пожилой служанки. — Главная госпожа желает видеть вас.

Сяо Мэй побледнела, но я спокойно поправила платье и вышла в коридор.

Покои главной жены были самыми роскошными в доме, тяжёлые парчовые занавески, статуэтки из белого нефрита, бронзовые курильницы с дымящимися благовониями.

Главная жена сидела в резном кресле, положив руки на колени, и смотрела на меня немигающим взглядом, как змея на мышь.

Я упала на колени, коснулась лбом холодного пола.

— Ничтожная приветствует главную госпожу.

— Встань, — голос был ровным, без эмоций.

Я поднялась, опустив глаза в пол, и замерла в ожидании.

Главная жена молчала долго, ровно настолько, чтобы я начала нервничать.

Потом она медленно поднялась с кресла, подошла ко мне и остановилась так близко, что я почувствовала тяжелый запах её духов, сладкий, почти приторный.

— Говорят, ты вылечила Фан, — сказала она.

— Да, госпожа, — ответила я тихо.

— Говорят, она теперь красивее, чем была, — голос главной жены стал чуть холоднее. — И господин теперь не выходит из её покоев, а мне он не сказал ни слова за последние семь дней.

Я промолчала.

Оправдываться было глупо, отрицать ещё глупее.

— Я спросила тебя, — она взяла меня за подбородок, заставляя поднять голову, больно сжимая его холодными пальцами.

— Ты помогла ей?

— Да, госпожа, — я сделала самое невинное лицо, на которое была способна.

— Но вы же сами просили меня показать, на что я способна. Вы сказали, что хотите проверить мои умения травницы, а тут как раз госпожа Фан заболела, ну я и помогла.

Я говорила сбивчиво, с лёгким испугом в голосе, как наивная деревенская дурочка, которая не понимает всей сложности дворцовых интриг.

Я хлопала ресницами и смотрела на главную жену так, будто она была для меня самым важным человеком в мире.

— Я думала, что угожу вам, госпожа, — добавила я с надеждой в голосе. — Вы же хотели убедиться, что я не бесполезная, что могу приносить пользу дому. Вот я и принесла.

Главная жена долго смотрела на меня, пытаясь разглядеть ложь. Но я была слишком хорошей актрисой, в прошлой жизни меня обманывали столько лет, что я научилась обманывать в ответ.

Наконец, она отпустила мой подбородок и отошла к окну.

— Дурочка, — сказала она, и в голосе её послышалось облегчение. — Ты ведь правда не понимаешь, что сделала?

— Я вылечила госпожу Фан, — ответила я с искренней растерянностью. — Разве это плохо?

Главная жена усмехнулась, но в усмешке не было злости, только презрение ко мне.

— Иди, — махнула она рукой. — И в следующий раз, прежде чем кого-то лечить, сначала спроси меня.

— Как прикажете, госпожа, — я отвесила низкий поклон и, пятясь, выскользнула за дверь.

Когда я вышла в коридор, Сяо Мэй бросилась ко мне с перепуганным лицом.

— Госпожа, она ничего вам не сделала?

— Нет, — я покачала головой. — Главная госпожа мудра и добродетельна, разве станет она наказывать такую простую девушку как я?

Сяо Мэй облегченно кивнула и мы пошли обратно в наше Восточное крыло.

Я знала, что это не конец.

Главная жена теперь будет следить за мной, но она не будет бояться меня. А если не боится, значит недооценивает.

А недооценённый враг – это самый опасный враг.

Я смотрела вперёд и думала о том, что будет дальше.

Фан теперь на пике своей красоты, но надолго её не хватит.

Главная жена злится, но пока не видит во мне угрозы, злится она в основном на наложницу Фан. Господин Пэй доволен, потому что у него есть красивая наложница, которая снова радует его взгляд.

Всё шло по плану.

Оставалось только ждать.

Дни в поместье Пэй пока текли медленно и спокойно, но я не позволяла себе расслабляться.

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: я вставала до рассвета, умывалась ледяной водой из колодца, приводила в порядок волосы и одевалась в самое скромное платье, какое у меня было.

Сяо Мэй спала на циновке у моей двери, свернувшись калачиком, и я старалась не шуметь, чтобы не разбудить её раньше времени.

Наши покои в Восточном крыле были просторнее прежней каморки, но роскошью здесь и не пахло. Глиняные стены, грубый деревянный пол, узкое окно, выходящее во внутренний сад с замшелыми камнями.

В углу стояла старая жаровня, на которой я грела воду для чая, и маленький столик, где я хранила свои самые простые травы и книги.

Жизнь наложницы низшего ранга была полна ограничений.

Я не имела права выходить за пределы женской половины без разрешения главной жены.

Не могла принимать гостей, особенно мужчин. Не могла носить яркую одежду или драгоценности — только скромные серые и синие халаты, которые выдавались всем младшим наложницам.

Даже мои волосы я должна была убирать в строгий пучок, без украшений и лент.

На следующее утро, сразу после визита к главной жене, я отправилась в Западное крыло. Лань встретила меня у входа в комнату госпожи Фан, низко поклонилась и безмолвно указала на дверь.

Фан лежала на кровати, откинувшись на подушки, бледная, но накрашенная: тонкий слой белил, розовая помада на губах.

Она выглядела красивой, но в ее глазах было какое-то тревожное и лихорадочное выражение. Завидев меня, она приветливо улыбнулась и слабым голосом произнесла:

— Сестрица Линь, как хорошо, что вы пришли. Мне так плохо, я едва держусь.

Я склонилась в поклоне и подошла ближе.

— Госпожа, что случилось? Лань сказала, у вас боли в животе?

Фан театрально вздохнула и прижала руку к животу.

— Да, сестрица. Такая боль, такая боль... Не знаю, что и думать. Наверное, завистницы не дремлют, — она многозначительно посмотрела на меня. — Может, кто-то сглазил, а может, и в еду что-то подсыпали. В нашем доме ведь всякое бывает.

Я изобразила сочувствие, опустила глаза и покачала головой.

— Как страшно, госпожа. Вы думаете, вас могли отравить?

— Не знаю, не знаю... — Фан вздохнула ещё глубже и протянула ко мне руку. — Но я так боюсь, сестрица Линь. Вы ведь травница, вы разбираетесь. Может, дадите мне что-то, чтобы боль прошла? Я заплачу, сколько скажете.

Она сделала паузу, потом будто вспомнила о чём-то и жестом подозвала служанку.

— Лань, принеси угощения, которые господин прислал вчера. Я ведь не смогла их съесть, живот так болел, а сестрица Линь, наверное, проголодалась с дороги.

Лань быстро принесла поднос с изящными пирожными и маленьким чайником.

Сладости были красивыми, с узорами из сахарной глазури и присыпкой, от них пахло мёдом и кунжутом. Фан улыбнулась и кивнула на поднос.

— Угощайтесь, сестрица. Это мне господин прислал в знак любви, но я, увы, не могу. Живот болит, ни кусочка в рот не лезет, а вам будет полезно, вы так много для меня сделали.

Я смотрела на сладости и чувствовала, как внутри разливается холод. Я знала этот запах, сладкий, приторный, с едва уловимой горчинкой.

Так пахла пудра из корня боана. В малых дозах она вызывала расслабление и желание говорить. Её часто использовали, чтобы выведывать чужие секреты.

Фан хотела, чтобы я разговорилась?

Я улыбнулась, изображая доверчивую радость.

— Вы так добры ко мне, госпожа! Как я могу отказаться от такого угощения?

Я взяла одно пирожное, откусила маленький кусочек и притворно зажмурилась от удовольствия.

Сладкий вкус растекся по языку, но я знала, что делать.

— Какая вкуснота! — воскликнула я, отпивая такой же приторно сладкий чай, щедрость наложницы Фан поражала, корень был и в нем... — Госпожа, – я потупилась смущенно, – это слишком сладко, я не привыкла к таким изысканным вкусам, можно мне лимонной воды?

Фан кивнула, не подозревая подвоха.

Когда воду подали, я жадно сделала два больших глотка. Кислота моментально нейтрализовала действие боана и я почувствовала, как лёгкое головокружение, уже начавшее подкрадываться, отпускает.

— Очень освежает! — сказала я. — Вы не хотите попробовать, госпожа? Это помогает от тошноты.

— Нет-нет, — Фан отмахнулась, — я не могу. Живот болит.

Она улыбнулась и подалась вперёд, снова беря меня за руку.

— Сестрица Линь, я так благодарна вам за ту мазь. Вы сделали меня такой красивой, что господин теперь глаз не отводит. Но я боюсь... а вдруг эта красота пройдёт? Вдруг я снова стану обычной? Может, вы дадите мне ещё немного того средства? Я заплачу, сколько скажете.

Я покачала головой, делая встревоженное лицо.

— Госпожа, я не могу. То средство, что я дала вам — его нельзя использовать повторно в течение года. Оно очень сильное, и если применить его снова слишком рано, оно может навредить вашей коже, подорвать ваше здоровье. В лучшем случае появится сыпь, которая не пройдёт месяцами. В худшем кожа начнёт шелушиться и покрываться язвами. Я не хочу, чтобы с вами случилось такое, госпожа, к тому же… – я понизила голос, – главная госпожа запретила мне помогать без ее разрешения.

Фан нахмурилась и в её глазах мелькнула досада.

— Но ведь должен быть какой-то способ, сестрица! Я не могу снова стать обычной, я не могу потерять внимание господина!

Она повысила голос и я увидела, как её лицо исказилось от гнева, но она тут же взяла себя в руки и снова надела маску доброй и ласковой госпожи.

— Сестрица, — она наклонилась ко мне и голос её стал вкрадчивым, почти угрожающим. — Я ведь теперь любимица господина. Если я скажу ему, что вы отказали мне... ну, вы понимаете. Господин разгневается и вам несдобровать, а может, и главной жене тоже. Я ведь могу сказать, что это она запретила вам помогать мне.

Я сделала испуганное лицо, захлопала ресницами, изображая растерянность. Мои руки дрогнули, я поставила пиалу на стол и опустила глаза.

— Госпожа, но я... я не могу нарушить природу трав. Если я сделаю это снова, ваша красота не вернётся, а только навредит вам, я не хочу, чтобы вы пострадали!

— Так найди другой способ! — Фан сжала мою руку так сильно, что я почувствовала боль. — Ты травница, ты должна знать! Придумай что-нибудь! Или я пойду к господину и скажу, что ты отказала мне – любимице его сердца!

Я изображала сомнение: теребила край рукава, опускала глаза, потом тяжело вздохнула, будто сдаваясь.

— Хорошо, госпожа. Я подумаю. Есть один рецепт... но он сложный и требует редких ингредиентов. Мне нужно время.

— Сколько? — Фан подалась вперёд, её глаза заблестели от нетерпения.

— Два дня, — сказала я. — Я сделаю для вас новое средство, оно не такое сильное, как первое, но поддержит красоту. Однако я должна предупредить, его тоже нельзя использовать часто.

— Хорошо, хорошо, — Фан закивала, явно не слушая моих предупреждений. — Два дня. Я буду ждать, вот тебе на расходы, — изящным жестом наложница бросила на столик тяжелый вышитый кошелек, явно красуясь передо мной своим богатством.

Я поклонилась, сунула его за пояс и выскользнула за дверь, на лестнице меня догнала Лань, которая провожала меня до самого выхода из Западного крыла.

— Госпожа, — прошептала она, — вы правда сделаете ей это средство?

— Правда, — я опустила голову, словно расстроена. — Конечно сделаю, наложница Фан имеет больше влияния, чем главная госпожа, я не могу ее ослушаться.

Вернувшись в свои покои, я застала Сяо Мэй за уборкой. Девочка подбежала ко мне с вопросительным взглядом.

— Госпожа, всё хорошо?

— Да, Сяо Мэй, — я подошла к сундуку и достала все подарки, которые мне дарили, серебро, украшения, высыпала монеты из кошелька, оставив только на ингредиенты.

— Спрячь серебро и украшения в корзинку.

Сяо Мэй удивилась, но послушно убрала подарки.

— Вечером, до темноты, ты пойдёшь в ту часть сада, где старая беседка, — я наклонилась и шептала ей это на ухо. — Знаешь, где павильон для старых наложниц?

Сяо Мэй отстранилась удивленно, даже побледнела слегка.

— Там же темно и страшно, госпожа. Там, говорят, привидения.

— Это всего лишь слухи, там давно никто не живет, — я взяла её за плечи и заглянула в глаза. — Ты закопаешь это под старой сливой у ручья в их дворике. Только смотри, чтобы никто не увидел и никому не рассказывай. Поняла?

Девочка кивнула, хотя её руки дрожали.

— Хорошо, госпожа.

Я протянула ей кошелек.

— Я напишу тебе список, сбегаешь сегодня днем в лавку, кошель незаметно выбрось в городе, поняла?

На следующее утро, сразу после того как главная жена отпустила нас после утреннего чаепития, её старшая служанка неслышно коснулась моего рукава.

— Госпожа Линь, — голос её был тихим, но в нём слышались приказные нотки. — Госпожа желает видеть вас. Пройдите за мной.

Сяо Мэй, стоявшая у дверей, побледнела, но я успела бросить на неё короткий предупреждающий взгляд, и она замерла на месте, не посмев двинуться следом.

Я пошла за служанкой к резной ширме у дальней стены и, когда та жестом указала на проход за ней, я шагнула внутрь.

Тяжёлая парчовая занавесь опустилась за моей спиной, отрезая меня от внешнего мира.

Покои главной жены были душными от благовоний, заставленными дорогой мебелью из красного дерева.

Госпожа Пэй стояла у окна, спиной ко мне, и в комнате не было ни одной служанки, только она и я.

Тяжёлый запах сандала смешивался с чем-то терпким. Мне показалось, что это запах её гнева, он витал в воздухе, осязаемый, как запах дождя перед грозой.

— На колени, — не оборачиваясь, прошипела главная жена.

Я упала на колени, коснулась лбом холодного деревянного пола.

Паркет был гладким, натёртым до блеска, я даже видела в нём своё отражение, искажённое и бледное.

— Ты знаешь, зачем я позвала тебя? — голос звучал ровно, но я чувствовала, как под этой ровностью бурлит ярость.

— Нет, госпожа, — ответила я тихо. — Я не знаю, чем провинилась.

Она медленно повернулась, и её юбки зашуршали по полу. Подошла ко мне, остановилась так близко, что я видела вышивку на её туфлях, золотые нити, изображающие цветы пиона.

— Встань.

Я поднялась, но продолжала держать голову опущенной. Она взяла меня за подбородок, заставляя поднять лицо, и я увидела холодный прищур ее глаза.

— Фан вчера весь вечер хвасталась перед служанками, — сказала она медленно, смакуя каждое слово. — Хвасталась своей красотой и тем, что у неё есть верная подруга, которая всегда сделает для неё лекарство, даже если это запрещено.

— Госпожа, — я сделала испуганное лицо, захлопала ресницами. — Я не хотела вас ослушаться, но госпожа Фан сказала, что если я не помогу ей, она пожалуется господину. Я испугалась...

— Испугалась? — голос главной жены стал тихим, но от этого ещё более опасным. — Ты испугалась её, а меня — нет?

Она отпустила мой подбородок и отошла к окну. Я смотрела на её прямую спину и ждала.

Я знала, что будет дальше, и знала, что это именно то, чего я добивалась, только вот… слишком рано!

Я успела припрятать серебро и деньги, но мои семена, они все еще зашиты в старом платье. Я рассчитывала подготовиться лучше, я думала, что все рассчитала и у меня есть еще день!

Но глупая Фан разболтала о том, чего еще не было и ускорила ход событий.

— Я – главная жена, я решаю, что делать с наложницами, а не твой господин! Да, он награждает вас, дарит подарки, но он не может перечить мне, если я урежу твое содержание и сошлю в заброшенный павильон для неугодных.

— Госпожа, прошу вас, только не это... Я буду послушной, я не буду больше...

— Решено. Ты уже говорила это, когда я в первый раз разговаривала с тобой, — перебила мои стенания госпожа.

Я изображала страх, хотя госпожа на меня не смотрела, она говорила все это глядя в окно.

— Ты больше не будешь жить в Восточном крыле, я отправляю тебя в старый павильон. Там ты будешь жить и лечить только тех, кого я разрешу. Твою служанку оставлю при тебе, но если я узнаю, что ты снова ослушалась меня...

Она замолчала, давая мне возможность осознать угрозу. Я опустила голову и тихо произнесла:

— Я поняла, госпожа. Благодарю за милость.

Она усмехнулась.

— Ступай и помни мою доброту, за такое тебя стоило бить палками. Собери свои вещи и переезжай сегодня же. Старшая служанка покажет тебе дорогу.

Я поклонилась, пятясь к двери, и выскользнула за занавесь. В приёмной меня ждала Сяо Мэй, бледная, с трясущимися губами.

— Госпожа... — прошептала она, — что случилось?

— Не здесь, — сказала я, беря её за руку и увлекая за собой. — Идём собирать вещи, Сяо Мэй, у нас будет новый дом.

Она хотела спросить ещё что-то, но я покачала головой. Позже. Позже я всё объясню.

Старый павильон для наложниц стоял на самом краю поместья, за густой рощей бамбука.

Когда-то здесь жили наложницы старого господина Пэя. Это были те, кому не повезло не родить ребенка или просто надоесть хозяину.

Теперь павильон пустовал, крыша кое-где прохудилась, а сад вокруг зарос сорняками и диким плющом.

Но я видела в этом только возможности.

Мне разрешили взять всё, что было в моих покоях: сундук с травами, книги, жаровню, одежду и те немногие вещи, что я привезла из деревни.

И это действительно было великой милостью, я не ожидала такого добросердечия от главной госпожи. Наверное, она хотела просто меня немного проучить, а не наказывать по настоящему.

Сяо Мэй тащила корзину с посудой, тяжело дыша и спотыкаясь на камнях.

— Госпожа, — прошептала она, когда мы остановились у покосившейся двери, — я боюсь, это место такое страшное...

— Это глупые сплетни, которыми старшие служанки любят пугать таких девчонок, как ты. Здесь просто давно никто не живет, Сяо Мэй, — ответила я, ступая внутрь.

Павильон оказался больше, чем я ожидала. Три комнаты, одна большая, с разбитым очагом, и две маленькие, с узкими окнами, выходящими на заросший сад.

В углах лежала сухая листва, пахло сыростью и гнилым деревом, но это было поправимо.

— Поставь вещи в углу, — сказала я, садясь на пол. — Завтра начнём убираться.

— А что мы будем есть? — спросила Сяо Мэй, опуская корзину.

— Тётушка Ван будет передавать нам еду, — я достала из-за пояса монеты. — Я заплачу ей, она добрая, не откажет.

Девочка кивнула, но в её глазах всё ещё был страх.

— Госпожа, — сказала она, садясь рядом со мной, — а вы не боитесь? Главная жена так разгневалась...

— Нет, — я посмотрела в окно, на заросли старого сада. — Здесь мы в большей безопасности, чем там.

Сяо Мэй удивлённо моргнула, не понимая моих слов.

Но я не стала объяснять.

Она была слишком юной, чтобы понять: эта ссылка была тем, чего я на самом деле хотела.

Я не хотела быть наложницей.

Я не хотела жить там, где каждое моё слово могли использовать против меня, где каждый взгляд мог стать приговором.

Здесь, в заброшенном павильоне на отшибе, я могла делать то, что было нужно.

Никто не будет следить за мной, никто не будет задавать вопросов. Я могла собирать травы, готовить зелья, и никто не узнает об этом.

Сяо Мэй постелила циновки в самой чистой комнате, зажгла свечу и села рядом, прижимаясь ко мне плечом, как маленький зверёк, ищущий тепла.

— Госпожа, — прошептала она, — вы слышите это?

— Тебе кажется, — я провела рукой по её волосам, — ты такая трусиха, Сяо Мэй. Не бойся, я не дам тебя в обиду.

На самом деле, я тоже услышала, просто не хотела еще больше пугать Сяо Мэй. Тихий стон, шорох… в павильоне кто-то был, помимо нас!

Я провела рукой по волосам Сяо Мэй, пытаясь успокоить девочку, но в груди у самой зашевелился холодный комок тревоги.

Звук повторился – тихий, прерывистый, похожий на стон, доносившийся откуда-то из глубины павильона.

— Госпожа, — Сяо Мэй вцепилась в мой рукав, — может, нам уйти? Может, вернуться в Восточное крыло и умолять главную госпожу о прощении? Вдруг она сжалится?

— Нет, — я поднялась на ноги и стряхнула пыль с платья. — Сиди здесь и не двигайся. Я сама посмотрю.

— Госпожа, не ходите! — она попыталась удержать меня, но я мягко высвободила руку.

— Тихо. Я скоро вернусь.

Я двинулась вдоль стены, стараясь ступать бесшумно.

Пол скрипел под ногами, но я медленно шла, прислушиваясь к каждому шороху.

Звук доносился из дальней комнаты, самой тёмной и запущенной.

Дверь была приоткрыта.

Я толкнула её плечом, и она со скрипом отворилась, впуская меня в небольшую каморку с единственным узким окном, выходящим на заросли бурьяна.

Света было так мало, что я не сразу разглядела фигуру, лежащую на низкой циновке в углу.

Это была женщина.

Она лежала на спине, укрытая рваным одеялом, и её лицо было бледным как воск, с глубокими морщинами и запавшими глазами.

На вид ей можно было дать лет пятьдесят, не меньше. Я подошла ближе, и она открыла глаза.

— Кто ты? — голос у неё был хриплым, как у человека, который давно не говорил. — Зачем ты пришла?

Я выдохнула облегченно, это не призрак, просто человек и опустилась на корточки рядом с ней.

— Меня зовут Линь Сюэ. Меня сослала сюда главная жена, простите, я не знала, что здесь кто-то живёт.

Женщина издала странный звук, я с трудом разгадала в нем сдавленный смешок.

— Живу? Я здесь доживаю, дитя. Уже семь лет.

— Семь лет? — я невольно перевела взгляд на её лицо, на руки с тонкой, прозрачной кожей, на седые волосы. — Но вам... вам сколько лет?

Она помолчала, словно подсчитывая.

— Тридцать пять. Может, тридцать шесть. Я перестала считать.

Я вздрогнула. Тридцать пять – это много для наложницы, не родившей ребенка, но все равно, выглядела она слишком старой для своих лет. Как древняя старуха, согнутая годами и болезнями.

— Как вас зовут? — спросила я, эту несчастную женщину.

— Меня зовут Юнь, — в голосе её слышалась горечь. — Когда-то я была наложницей старого господина Пэя. Любимой наложницей. Я родила ему сына, но мальчик умер, не прожив и года. После этого господин охладел ко мне, а когда он умер, главная жена его сына сослала меня сюда, чтобы я не мозолила глаза его матери.

Она замолчала, и я увидела, как её глаза наполнились слезами.

— Семь лет я живу здесь одна. Служанки приносят еду раз в три дня, если не забывают. Я уже не жду, что кто-то придёт.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство, не жалость, нет. Я видела в ней себя.

Такой я могла стать, если бы не учла уроков прошлой жизни.

— Я травница и немного лекарь, — я взяла её за руку. — Позвольте мне осмотреть вас.

Она удивлённо моргнула, но не отняла руки и я прикоснулась к её запястью, чувствуя, как слабо бьётся пульс, и поняла: она была больна.

Не одной болезнью, а многими: голод, холод, одиночество, горе.

Всё это въелось в её тело, сделало её старой раньше времени.

— Я попробую вам помочь, — пообещала я неуверенно. — У меня есть травы и немного лекарств. Не сразу, но вы сможете встать с этой циновки, большего пока не могу обещать.

Она смотрела на меня с недоверием и надеждой, которую я видела когда-то в глазах людей, которым уже нечего было терять, только эту надежду на еще один шанс.

— Зачем? — она отвела глаза, видимо боялась даже надеяться. — Зачем помогать старой, никому не нужной женщине?

— Потому что я знаю, каково это – быть никому не нужной в трудный момент, — ответила я тихо. — И потому что теперь мы здесь вместе, соседи, и я ленюсь рыть вам могилу.

Она долго молчала, потом слабо улыбнулась.

— Соседи... Я не слышала этого слова уже много лет.

— Я позову свою служанку.

Я поднялась и пошла за Сяо Мэй.

Девочка сидела на корточках у входа и дрожала, обхватив себя руками.

— Госпожа, кто там? — спросила она, когда я вышла, — Приведение?

— Там просто женщина. Она живёт здесь уже семь лет и ей нужна наша помощь, Сяо Мэй. Принеси мою корзину с травами, разожги огонь в очаге и вскипяти воды.

Сяо Мэй побледнела, но кивнула и побежала выполнять поручение.

Я вернулась к Юнь и опустилась на колени рядом с её циновкой.

— Я не могу обещать вам чуда, — сказала я, — но я сделаю всё, что в моих силах. Вы будете пить отвары и есть горячую еду. Через месяц вы встанете на ноги, это я могу обещать.

Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе, девочка.

Я сидела рядом с ней и внутри разливалось лёгкое, почти забытое чувство – когда-то я любила лечить людей, любила помогать, просто потому что умела и могла...

Сяо Мэй принесла воду, и я отбросила эти мысли, начав заваривать травы.

Остаток дня мы провели в трудах и это наполнило меня той простой, забытой радостью, которую я не испытывала уже долгое время.

Сначала мы вынесли Юнь на солнце.

Она была лёгкой, как сухой лист, и когда я подхватила её под руки, а Сяо Мэй поддержала за ноги, женщина застонала и открыла глаза.

— Что вы делаете? — прошептала она с испугом.

— Выносим вас на свежий воздух, — ответила я, стараясь говорить бодро. — Вам нужно солнце, госпожа Юнь. Оно лечит не хуже трав.

Мы положили её на старую циновку у двери, прямо в пятне света, пробивавшегося сквозь листву старой сливы.

Юнь зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, наверное, она давно не видела солнца, и свет казался ей невыносимым.

— Сяо Мэй, — я повернулась к девочке, которая стояла, вытирая пот со лба, — принеси воды и тряпок. Мы будем мыть её комнату.

Сяо Мэй кивнула и побежала к ручью.

Я осталась рядом с Юнь, присела на корточки и взяла её за руку.

— Вам нужно набраться сил, госпожа. Мы будем кормить вас каждый день, понемногу. Я приготовлю отвар из женьшеня и корня солодки. Через неделю вы почувствуете себя лучше.

Юнь не ответила, только сжала мои пальцы и, кажется, улыбнулась.

Я не была уверена, её лицо было таким изможденным, что улыбка почти не отличалась от гримасы боли.

Но она сжала мои пальцы, и этого было достаточно.

Комната Юнь оказалась в ужасном состоянии. Пыль лежала на всех поверхностях толстым слоем, паутина свисала с потолка, а в углах скопилась сухая листва, принесённая ветром через разбитое окно.

Сяо Мэй принесла воду, и мы принялись за уборку.

— Как же мы будем жить? Тут совсем ничего нет, — всхлипнула Сяо Мэй, оглядываясь по сторонам. — Всё либо сгнило, либо сломано.

Я оглядела павильон.

В большой комнате, где мы должны были жить, стоял старый, покосившийся столик на трёх ногах — вместо четвёртой был подложен камень.

У стены нашёлся сундук с отбитым углом, внутри пусто, но крышка держалась крепко.

И лавка, расшатанная до такой степени, что на неё нельзя было сесть.

— Ничего, справимся, — сказала я, стараясь говорить бодро. — Стол есть, сундук есть, одеяла у нас свои. Остальное выменяем, не переживай.

Сяо Мэй подошла к груде старого хлама в углу и подняла несколько глиняных мисок с трещинами.

— А с этим что делать? Выбрасывать?

— Нет, — я покачала головой. — Их можно использовать для хранения трав. Треснутые — не страшно, главное, чтобы не протекали.

Мы начали разбирать хлам.

Всё, что можно было отмыть и использовать — миски, кувшины, старый глиняный чайник без носика — Сяо Мэй складывала в одну кучу. Мусор, остатки старого тряпья, сломанную лавку и доски — выносила во двор.

— Сяо Мэй, — сказала я, когда мы вынесли последнюю кучу хлама, — возьми покрывала, которые ещё не совсем ветхие, и иди к ручью. Там есть плоский камень — отличное место для стирки.

— А вы? — спросила она, вытирая пот со лба.

— А я начну убирать комнату госпожи Юнь. Отмывать дом. Сначала нужно очистить её комнату, чтобы она могла там лежать.

Девочка кивнула, собрала грязные тряпки, покрывала и старую одежду, что мы сняли с Юнь, и направилась к ручью, который протекал в двадцати шагах от павильона.

Она опустилась на колени, закатала рукава и принялась полоскать ткань в ледяной, прозрачной воде.

А я взялась за уборку.

Сначала я нарезала гибких веток кустарника за павильоном и связала их в веник.

Вернувшись, я смела сухую листву и мусор, скопившиеся в углах комнаты Юнь.

Пыль поднималась столбом, я закашлялась, но продолжала работать, пока пол не стал относительно чистым.

Затем я принялась за стены.

В углу очага нашлась старая зола, я смешала её с водой в глиняной миске и получилась кашица. Я окунула в неё тряпку и принялась оттирать закопчённые и потемневшие от времени стены.

Зола отлично отбеливала дерево, и я видела, как под слоем грязи появляется светлая древесина.

— Госпожа Юнь, — сказала я, не оборачиваясь, — а вы знали, что в этом павильоне есть хорошая зола?

Она лежала у двери на свежей циновке, куда мы её перенесли, и наблюдала за мной с удивлением.

— Нет, — ответила она слабым голосом. — Я никогда не пробовала убираться. Сначала я ждала, что кто-то придёт и поможет. Потом перестала ждать.

Я вытерла пот со лба и улыбнулась. Видимо, госпожа была из благородных и ей даже в голову не пришло попробовать прибраться самой.

Я отмыла все стены, протёрла подоконник и только после этого взялась за пол.

Тёплая вода смывала верхний слой грязи, и в свете очага доски начинали казаться почти светлыми.

Когда Сяо Мэй вернулась с ручья, её руки были красными от холодной воды, а на лице сияла довольная улыбка.

— Госпожа, я всё перестирала! Повесила сушиться на кусты у ручья. К завтрашнему утру высохнет.

— Молодец, — я кивнула. — Давай теперь поможешь мне.

Она присоединилась ко мне, и работа пошла быстрее.

Сяо Мэй мыла пол тряпкой, я собирала оставшийся мусор.

В каждом углу я находила комья пыли, сухих пауков, остатки старого сена.

Всё это мы выносили и сжигали в костре перед павильоном.

Когда комната Юнь стала чистой, я остановилась, опираясь на стену, чтобы перевести дух. Сяо Мэй стояла рядом, запыхавшаяся, но довольная.

— Теперь нужно уложить госпожу Юнь обратно, — сказала я. — Потом займёмся нашей комнатой.

Мы подошли к Юнь, которая всё это время лежала у двери и молча наблюдала за нами.

Я видела удивление в её глазах, она пыталась понять, зачем мы всё это делаем. Но я не собиралась объяснять.

Пусть думает, что ей повезло. В какой-то степени так и было.

— Сейчас мы уложим вас обратно, госпожа, — сказала я, наклоняясь к ней.

Она слабо кивнула.

Я подхватила её под руки, Сяо Мэй поддержала за ноги, и мы перенесли её в комнату.

Юнь была лёгкой, почти невесомой – семь лет одиночества и болезней сделали своё дело.

Мы уложили её на свежую циновку и укрыли чистым одеялом, которое я принесла из Восточного крыла.

Я поправила подушку, набитую нарваной тут же во дворике травой, я сделала мысленную пометку насушить травы или выпросить у чужих служанок свежего сена, а Юнь вздохнула с облегчением, — Спасибо, — прошептала она, и в голосе её послышались слёзы. — Я уже не верила, что кто-то ещё может быть добрым ко мне.

Я сжала её руку и ничего не ответила, слова тут были лишними.

Только когда солнце начало клониться к закату, мы взялись за свою комнату.

Она оказалась не такой запущенной, как у Юнь, точнее, менее захламленной.

— Начнём с пола? — спросила Сяо Мэй, закатывая рукава.

— Нет, сначала стены и мебель, — сказала я, разводя новую порцию золы и воды. — Иначе потом испчкаем чистый пол.

Мы отмыли стены, протёрли столик и сундук с лавкой. Потом Сяо Мэй принялась за пол, она тёрла его жёсткой мочалкой, пока доски не начинали блестеть.

А я во дворе выбивала пыль из одеял и складывала их у ручья.

К тому времени, как за окном начало темнеть, мы смогли развести огонь в очаге и в павильоне запахло дымом, теплом и сухими травами.

— Госпожа, — сказала Сяо Мэй, садясь на корточки у огня и протягивая руки к пламени, — а мы теперь будем здесь жить всегда?

— Не знаю, — я села рядом с ней и взяла её за руку. — Может быть, неделю, может быть, месяц, а может и дольше. Но сейчас это наш дом, и мы должны сделать его уютным.

— А госпожа Юнь? Она останется с нами?

— Останется, куда же ей идти, — я улыбнулась. — Мы будем ухаживать за ней, пока она не поправится, а потом посмотрим.

Сяо Мэй кивнула и закрыла глаза, прижимаясь ко мне плечом, как маленький зверёк, ищущий тепла.

— Спасибо, госпожа, — прошептала она. — Я рада, что я с вами.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно.

За окном уже стемнело.

Луна поднималась над старым садом, и в её свете я видела, как колышутся ветви сливы.

Где-то вдалеке лаяла собака, а ветер доносил запах дыма из кухни поместья.

Сяо Мэй уснула, свернувшись калачиком на циновке у огня. Я накрыла её своим старым плащом и встала, чтобы проверить Юнь.

Она тоже спала, её дыхание было ровным, спокойным, и на исхудавшем лице разгладились морщины.

Я постояла в дверях, глядя на неё, и вышла во двор. Воздух был свежим и чистым, пахло мокрой землёй и листвой.

Я глубоко вздохнула и почувствовала, как внутри разливается спокойствие.

В прошлой жизни я слышала разговоры служанок. Они шептались о старом павильоне, о том, что здесь, за густым плющом у северной стены, есть лазейка.

Часть стены разрушилась ещё при старом господине и заросла диким плющом так плотно, что никто не замечал.

Через неё можно было выбраться в город, перелезть через стену поместья.

В прошлой жизни мне не было дела до таких рассказов, я любила господина и никуда не собиралась сбегать, а о павильоне думала только как о страшном месте, куда ссылают старых женщин.

В этой, такие слухи обрели для меня совсем другой смысл.

Я бесшумно спустилась с крыльца и ступила на влажную траву.

Света луны было достаточно, чтобы видеть дорогу, но я шла осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки.

Сад за павильоном был диким и запущенным: кусты разрослись, деревья наклонились к земле, а в некоторых местах тропинки совсем заросли крапивой и полынью.

Я обошла павильон и двинулась вдоль стены.

Она была старой, сложенной из серого камня, кое-где поросшей мхом.

Я шла медленно, проводя рукой по прохладной поверхности, и искала то место, о котором слышала в прошлой жизни.

Еще днем я присмотрела это место, но побоялась подходить ближе при Сяо Мэй.

Стена тянулась вдоль зарослей, и я уже начала думать, что придется вернуться днем, когда мои пальцы нащупали крошащийся камень в плотных стеблях плюща.

Здесь стена действительно была разрушена.

Камни вверху стены осыпались, образовав глубокую выщерблену примерно на высоте моей головы.

Плющ оплёл этот пролом так густо, что издалека его было не заметить.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение.

Выход был.

Если понадобится, я смогу уйти отсюда в любой момент.

Никто не будет держать меня в этом павильоне, никто не сможет запереть меня здесь, как заперли Юнь.

Я проснулась до рассвета со счастливой улыбкой на губах.

Теперь у меня есть небольшой шанс начать по настоящему новую жизнь, после того, как с семейством Пэй будет покончено.

Когда я мечтала о мести, мне было безразлично, что будет потом со мной.

Мне столько пришлось перенести… я готова была на самое ужасное наказание, лишь бы все они почувствовали тоже, что и я…

Но теперь, я вдруг поняла, что не хочу умирать вместе с ними, у меня была Сяо Мэй и мое подлинное бацзы, вызывающее много вопросов. Для того, чтобы выжить, мне нужны были деньги и знакомство с «людьми реки и озер». Так звали тех, кто мог изготовить мне фальшивую подорожную грамоту, чтобы я могла покинуть этот город. Мне нужен был подпольный каллиграф или фальшивомонетчик...

Солнце ещё не встало, но за окном уже серело, первые птицы начинали перекликаться в старом саду.

Сяо Мэй спала на своей циновке, свернувшись калачиком, и я бесшумно поднялась, стараясь не разбудить её.

На крыльце я постояла с минуту, глядя на то, как бледное небо начинает розоветь на востоке. Потом пошла к ручью умыться и принести воды.

Вода была ледяной, бодрящей, и она смыла остатки сна.

Я вернулась в павильон, разожгла огонь в очаге и поставила греться кувшин.

— Госпожа, — послышался сонный голос Сяо Мэй, — вы уже встали?

Девочка тёрла глаза, но уже поднималась с циновки.

— Беги умываться, сегодня у нас много дел.

Она кивнула, накинула плащ и выбежала во двор.

А я достала большой ржавый нож, что мы нашли в сарае, и принялась точить его о плоский камень у крыльца.

Не хотелось портить свой, привезенный из дома.

Рука двигалась ритмично, камень царапал металл, и через некоторое время лезвие заблестело, став почти острым.

Когда Сяо Мэй вернулась, розовощёкая от утренней воды, я уже заварила травяной чай и подала ей пиалу.

— Пей, — сказала я. — Сначала завтрак, потом напои Юнь, отваром и будем приводить в порядок участок.

Сад за павильоном был диким и запущенным, но я видела в нём потенциал.

Вдоль старой каменной ограды росла дикая мята, полынь, подорожник и тысячелистник. Я срезала их своим ножом, стараясь не повредить корни, и раскладывала на чистой циновке у крыльца.

Я убрала нож в складки платья и принялась расчищать участок перед павильоном.

Работа была кропотливой, но я чувствовала, как с каждым вырванным сорняком, с каждой убранной веткой место становится чище и уютнее.

Сяо Мэй развесила бельё на кустах у ручья, потом присоединилась ко мне — она собирала колючую сорную траву, которую нельзя было использовать для лекарств или подушек, и складывала в кучу для костра.

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда я услышала шаги и подняла голову, настороженно прислушиваясь.

Из-за поворота дорожки показалась женщина в светло-зелёном платье, добротном, но без излишней роскоши. За ней шла служанка с корзинкой в руках.

Это была наложница по имени Су, невысокого статуса, она жила в Южном крыле и редко появлялась при дворе главной жены, постоянно болела.

Говорили, что она была тихой и незаметной, но я знала, что такие женщины часто оказываются самыми умными.

Она остановилась в нескольких шагах от меня и, к моему удивлению, слегка поклонилась — не низко, но с достоинством.

— Госпожа Линь, — сказала она, и голос её был мягким и усталым. — Простите, что беспокою вас. Я слышала, что вы лечите травами. У меня уже неделю как заложен нос и болит голова, лекарь прописал отвар, но он не помогает. Я подумала, может, вы знаете что-то другое?

Я вытерла руки о подол и подошла ближе.

Она была бледной, под глазами залегли тени, и дышала она с лёгким свистом — явно простуда, которая перешла в затяжную.

— Госпожа, позвольте мне посмотреть, — сказала я, протягивая руку к её запястью. Пульс был частым, но не слабым — значит, болезнь ещё не ушла глубоко. — У вас жар?

— По вечерам, — кивнула она. — И ночью плохо сплю.

— Я приготовлю вам отвар из корня солодки, имбиря и мяты, — сказала я, отпуская её руку. — Он снимет жар и поможет уснуть. Пить нужно горячим три раза в день.

Я подошла к циновке, где сушились травы, и быстро собрала нужные коренья, перевязав их сухой травинкой. Протянула наложнице Су, и та приняла пучок с благодарностью.

— Спасибо, госпожа Линь. Я слышала, что у вас здесь трудно с едой, — она кивнула служанке, и та подошла ближе, ставя на землю небольшую корзинку. — Это немного овощей и лепёшек. Я подумала, что вам это пригодится. И ещё, — она замялась, — я принесла горшок с крышкой. Он немного треснутый, но варить в нем можно.

Я посмотрела в корзинку — там лежали несколько свёкол, морковь, горсть сушёных яблок и три пресные лепёшки, а рядом действительно стоял округлый горшок из пористой глины с небольшой трещиной в самом верху, но вполне пригодный.

— Вы очень добры, госпожа, — сказала я, кланяясь. — Благодарю вас.

— Пустяки, — она улыбнулась и развернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась. — Я слышала, что главная госпожа запретила вам помогать, спасибо что не отказали. Я сохраню это в тайне.

Я кивнула, провожая её взглядом.

Когда она ушла, Сяо Мэй подбежала к корзинке и ахнула.

— Госпожа, смотрите! Свёкла, морковь, лепёшки! И кувшин! Теперь у нас есть посуда!

— Да, — я улыбнулась, — теперь есть, умеешь варить суп?

Сяо Мэй радостно кивнула и, схватив за ручки тяжелый глиняный горшок, потащила его внутрь.

Она занялась готовкой, а я вернулась к работе.

До обеда я расчистила участок перед павильоном — вырвала сорняки, убрала сухие ветки и скошенную сухую траву, которую потом сложила на циновку. Она высохнет, и я набью ею матрас Юнь — он был набит старой, пыльной соломой, которая давно превратилась в труху, я думала его сжечь, но, возможно, просто заменю траву.

Сяо Мэй пристроила на углях в очаге горшок и сварила густой суп из риса и овощей. Мы поели сами, потом отнесли миску Юнь.

Она уже сидела на циновке — не могла встать, но хотя бы приподнялась, опершись на стену.

За день она стала чуть бодрее, хотя это были лишь слабые ростки сил.

— Госпожа Юнь, — сказала я, ставя перед ней миску, — поешьте, а после я дам вам новый отвар, он придаст силы.

Она посмотрела на меня влажными глазами и молча взяла ложку.

После обеда я сидела на крыльце и думала. У нас были семена, что я зашила в подол платья ещё в деревне.

В основном семена лекарственных и ядовитых растений, но я прихватила немного и семян зелени и овощей. Репа, редька, лук и несколько стручков фасоли.

Но чтобы их посадить, нужен был инструмент. Мотыга или хотя бы лопата, голыми руками землю не вскопать.

Я перебирала в памяти людей, которые могли бы помочь. Тётушка Ван? Она была добра, но её мир ограничивался кухней. Наложницы господина тут мне мало помогут.

Евнух Чжоу.

В прошлой жизни он был моим мужем — тем, кто предал меня, но сейчас я знала, что он всего лишь пешка, такая же бесправная, как и я.

И он был тем, кто мог достать садовый инструмент.

Я поднялась и пошла в сад, к зарослям у старой ограды.

Там, среди диких кустов, я заметила длинные плети — дикий ямс.

Я знала о нём только то, что его корни используют в лекарствах для пожилых женщин, когда они входят в пору заката и становятся неспособными зачать, начинаются приступы жара и потливости. А характер ухудшается.

Но сейчас я решила попробовать приготовить из него чай для евнуха Чжоу.

Раз дикий ямс помогал женщинам, то почему бы ему не помочь и евнуху?

Так рассуждала я.

Чай из него уменьшал частоту приливов жара, снимал ночную потливость и возвращал утраченную энергию, частично убирая постоянную вялость.

Все эти симптомы были и у евнухов, я помнила, как страдал мой муж в прошлой жизни, но тогда я была жестока к нему.

Я опустилась на колени и принялась копать землю ножом.

Корни уходили глубоко, я работала долго, пока не накопала целую горсть толстых, сочных корневищ.

Вернувшись в павильон, я вымыла корни, нарезала их тонкими ломтиками и залила кипятком.

К вечеру чай настоялся, стал янтарным и терпким на запах.

Когда солнце начало клониться к закату, я позвала Сяо Мэй.

— Возьми этот кувшин, — сказала я, заворачивая сосуд в чистую тряпицу, — и отнеси его евнуху Чжоу. Ты знаешь, где он живёт?

— В северном флигеле, за кухней, — ответила она с удивлением. — Но зачем, госпожа?

— Скажешь, что это благодарность за то, что он был добр ко мне, когда я шла к господину. Скажешь, что это отвар, который придаёт сил. И пусть он выпьет его сегодня вечером, пока горячий. Сяо Мэй взяла кувшин и побежала.

— Не попадайся никому на глаза! — крикнула я ей вслед, думая о том, что если Чжоу почувствует действие чая, он придёт ко мне.

А когда он придёт, я смогу попросить его о том, что мне было нужно.

Мотыга, лопата, любой инструмент, чтобы вскопать землю под семена и тогда я смогу вырастить свой огород.

После ухода Сяо Мэй, к павильону пришли ещё двое — старый садовник с больной спиной и молодая кухарка, у которой опухли руки от постоянной работы в холодной воде.

Я объяснила, что сейчас у меня нет нужных трав, но скоро появятся, а пока помогла просто советом.

Пока моя служанка отсутствовала, я занялась приготовлениями, проверила Юнь, а потом откопала немного серебра, что было припрятано под сливой, собрала свою корзинку и хорошенько осмотрела пролом в стене.

Проверила прочность оплетавших его лоз, меня точно выдержат.

Вечер опускался на павильон мягкими сумерками, и я чувствовала, как время ускользает. Нужно было успеть до темноты.

Я зашла в павильон и принялась за ужин. В горшке ещё оставался суп, я разогрела его на углях, добавив немного трав для запаха.

Пока еда грелась, я достала из потайного кармана мешочек с белым порошком, сонный мак, растёртый в пыль. Совсем немного, чтобы просто крепко спали, без сновидений и беспокойства.

Я насыпала щепотку в миску Сяо Мэй, немного в суп для Юнь.

Сама я есть не собиралась — мне нужно было быть бодрой этой ночью.

Когда девочка вернулась, запыхавшаяся и раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, я уже разливала суп по мискам.

— Госпожа, — выдохнула она, — евнух Чжоу удивился, но отвар принял. Сказал, что благодарит и передаёт вам низкий поклон.

— Хорошо, — я кивнула, подавая ей миску. — Ешь, Сяо Мэй. Сегодня мы ляжем рано, я устала и тебе нужно отдохнуть.

Девочка с благодарностью принялась за суп, я смотрела, как она ест, чувствуя лёгкий укол совести.

Но это было необходимо.

Потом я отнесла миску Юнь, она поела с аппетитом, выпила отвар и уже через несколько минут начала клевать носом.

— Отдыхайте, госпожа, — сказала я, укрывая её одеялом. — Завтра вам будет лучше.

Когда я вернулась в нашу комнату, Сяо Мэй уже сидела на циновке, протирая глаза.

— Госпожа, я что-то тоже устала сегодня...

— Ложись, — я погладила её по голове. — Спи спокойно.

Она свернулась калачиком и через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Я постояла над ней, прислушиваясь, потом вышла на крыльцо.

Ночь была тёмной, безлунной, идеальной для того, чтобы остаться незамеченной.

Я переоделась в своё старое платье из деревни, что привезла из дома. Сверху накинула тёмный плащ, который почти сливался с ночной темнотой.

На поясе висел маленький нож, а за спиной небольшая корзина с теми травами, что мы нарвали вчера.

Я не собиралась их продавать, они были нужны для вида. У травницы был шанс пройти мимо патруля, даже если меня заметят.

Я бесшумно спустилась с крыльца и двинулась вдоль стены к тому месту, где вчера нашла пролом. Ночь была страшной, деревья казались чудовищами, ветки хватали за одежду и каждый шорох заставлял сердце биться быстрее.

Я двигалась на ощупь, руки скользили по холодным камням, пальцы нащупывали знакомые лозы плюща.

Я забрала узелок с серебром и перелезла через разрушенную стену.

Вдалеке виднелись огни и я ускорила шаг, кутаясь в плащ и опустив голову.

Ночной город был совсем другим.

Если днём здесь кипела жизнь, то ночью улицы казались вымершими.

Только изредка проходили запоздалые путники, низко надвинув шляпы на глаза, или слышались пьяные крики из переулков.

Я шла быстро, стараясь держаться тени, и каждый раз замирала, когда вдалеке показывались огни патруля.

Они шли с факелами, громко переговариваясь, и я прижималась к стенам, вжимаясь в ниши и задерживая дыхание.

Если меня поймают без мужчины-сопроводителя, сочтут бродяжкой или преступницей и тогда прощай свобода.

Я свернула в тёмный переулок, где пахло гнилью, и двинулась дальше, точной дороги я не знала, только направление.

Из темноты донёсся крик, потом брань, кто-то дрался в соседнем дворе. Я ускорила шаг, стараясь не смотреть по сторонам.

А потом я увидела зарево…

Сначала оно было слабым, едва заметным, но чем ближе я подходила, тем ярче становилось.

Квартал развлечений горел сотнями ярких бумажных фонарей — красных, жёлтых, розовых. Здесь было светло, как днём.

Пахло дорогим алкоголем, жареным мясом, приторными духами, слышались смех, пьяные песни и громкая музыка.

Я остановилась на краю этого света, чувствуя, как темнота позади меня отступает.

Мне было страшно ходить там, поэтому я не стала выбирать, пошла к первому же замеченному дому удовольствий.

Двухэтажное здание с красными фонарями у входа и открытыми окнами, из которых доносились женские голоса.

У дверей стояла толпа. Гости в дорогих шелках, слуги с корзинами, рикши, ожидающие своих хозяев.

Привратник, дородный мужчина с цепким взглядом, отгонял прочь назойливых нищих и пьяных.

Я подошла ближе, стараясь держаться в тени, и стала наблюдать.

Слуги бегали туда-сюда, кто-то кричал изнутри, а на лицах гостей читалось любопытство.

Привратник уже собирался отмахнуться от меня, когда я шагнула к нему и, низко поклонившись, сказала:

— Господин, я травница, вижу, у вас суета. У меня есть настойка, которая за пять минут успокоит любого буяна. Или если у кого-то разболелась голова от веселья...

Он посмотрел на меня с недоверием, но я видела, как дрогнул его взгляд. Внутри снова кто-то закричал, и привратник чертыхнулся.

— Жди здесь, — буркнул он и скрылся внутри.

Я стояла у входа, чувствуя на себе взгляды прохожих.

Секунды тянулись бесконечно.

Но через минуту дверь снова открылась, и привратник махнул мне рукой.

— Иди за мной. Хозяйка хочет тебя видеть.

Я шагнула внутрь, меня накрыло волной шума, музыки и запахов.

Но я не смотрела по сторонам, я шла за привратником по длинному коридору, заставленному дорогими вазами и шёлковыми ширмами, и думала только о том, что этот визит очень поможет мне.

Хозяйка встретила меня в полумраке задней комнаты, затянутой тяжёлыми шёлковыми занавесями.

Женщина лет сорока, одетая в тёмно-пурпурный халат, расшитый золотыми пионами, в руках держала веер и нервно обмахивалась им.

— Ты травница? — спросила она, не тратя времени на приветствия. — Мне сказали, у тебя есть средство от буйных гостей?

— Есть, госпожа, — я низко поклонилась, стараясь говорить ровно и уверенно. — Есть один порошок, если добавить его в вино, любой буян успокоится за несколько минут. Если и не уснёт, то станет тихим и покладистым.

Хозяйка прищурилась, изучая меня.

— А от головной боли?

— Тоже есть, — я сделала шаг вперёд и поставила корзину на пол. — Но мне нужно знать для кого он, если головная боль от похмелья, то зелье будет одно, а если от усталости и стресса, то другое.

Она молчала, и я чувствовала, как она взвешивает каждое моё слово.

Потом резко махнула веером.

— Хорошо. У меня сейчас в верхней комнате один гость перебрал вина и буянит. Кричит, что его обманули, грозит разбить всё, что видит. Мои вышибалы не могут с ним справиться не покалечив, а он из знатных военных, сильный, пьяный и злой. Если ты сможешь его утихомирить, я заплачу.

Я кивнула, — мне нужно подойти к нему и пусть кто-нибудь принесёт вино.

Хозяйка на мгновение задумалась, потом повернулась к служанке, стоявшей у дверей.

— Принеси вино и отведи эту девушку наверх.

Служанка низко поклонилась и жестом указала мне следовать за ней.

Она сбегала за подносом и мы пошли по узкой лестнице. С каждым шагом шум становился громче.

На втором этаже было ещё более оживлённо — смех, звон посуды, женские голоса, поющие под аккомпанемент лютни.

Но всё это перекрывал один злой голос.

— Вы все — мошенники! Где эта тварь? Она украла мои деньги!

Я остановилась у двери, за которой бушевал скандал, и взглянула на служанку с подносом.

Та протянула мне его, фарфоровый кувшин-чжиху, утопленный в чаше с горячей водой, чтобы рисовое вино не остывало, несколько закусок и чаша.

Я отлила немного в маленькую пиалу, добавила в неё немного своего порошка, потом перелила все обратно в кувшин.

— Откройте дверь, — сказала я.

Служанка толкнула дверь, и я шагнула внутрь.

В комнате было светло, горели свечи, а на столе стояли остатки пиршества.

Посреди комнаты стоял мужчина лет тридцати, широкоплечий, в дорогом халате, но растрёпанный и с красным лицом.

Он обернулся на скрип двери и уставился на меня с яростью.

— Ещё одна! — заорал он. — Все вы одинаковые! Хотите меня обмануть!

Я опустилась на колени, держа поднос обеими руками.

— Господин, я всего лишь служанка, принесла вам в подарок вино. Хозяйка просит прощения за недоразумение и дарит вам лучшее из её коллекции.

Он замер, глядя на меня с подозрением. Я подняла голову и встретила его взгляд, стараясь говорить мягко и спокойно.

— Хозяйка уже ищет ту девушку, она вернёт ваши деньги.

Он переводил взгляд с меня на поднос и обратно. Потом, внезапно успокоившись, шагнул вперёд, взял кувшинчик и залпом сделал три огромных глотка.

— Если ты врёшь... — начал он, но я только улыбнулась.

— Я не вру, господин, присядьте, отдохните, все будет хорошо.

Он посмотрел на меня ещё мгновение, потом тяжело опустился на стул.

Его плечи расслабились, дыхание выровнялось и через несколько минут он уже сидел, положив голову на стол, тихо бормоча что-то неразборчивое.

Я выскользнула из комнаты и закрыла за собой дверь. Служанка смотрела на меня с уважением.

— Он спит? — спросила она.

— Нет, пока просто дремлет, проследите, чтобы его уложили спать на бок, это очень важно.

Я вернулась вниз, и Хозяйка уже ждала меня у лестницы, на её лице сияла довольная улыбка.

— Ты справилась, — сказала она, протягивая мне маленький холщовый мешочек, который звякнул монетами. — Вот твоя плата. И если тебе ещё понадобится работа... у нас здесь всегда найдётся клиент, который перебрал вина.

Я взяла мешочек и низко поклонилась.

— Благодарю, госпожа. Я запомню вашу доброту.

Она кивнула, уже отворачиваясь к другим делам, и я поняла, что аудиенция окончена.

Главная жена дала мне время оценить новые условия жизни и только через неделю прислала ко мне служанку.

— Госпожа велит приготовить тебе то средство, что ты делала для Фан, — Надменная девушка швырнула мне в лицо мешочек серебра. А потом и пайцзы.

— Разрешение на выход для твоей служанки, — Сяо Мэй подняла все и настороженно посмотрела на меня.

Я медленно кивнула и она прицепила бирку на пояс.

— Я должна предупредить. Госпоже не следует пользоваться этим средством, оно опасно, — звонкая пощечина обожгла мою щеку.

— Как ты смеешь решать, что следует, а что не следует делать госпоже!

Я молча поклонилась.

Когда служанка госпожи ушла, я добавила к серебру еще из своих запасов, нельзя упускать такой шанс приобрести что-то для себя.

К сожалению, на бирке было указано, что служанка идет за ингредиентами и травами, так что купить что-то по мимо этого я не могла.

Стража на воротах проверит покупки.

Но всегда можно что-то придумать.

Поэтому я добавила в список несколько самых дешевых ингредиентов типа гусиного жира, их продавали в керамических плошках и горшках, по крайней мере мы больше не будем есть из одной чаши…

Лекарство я приготовила и без сожалений добавила в него то, что не даст госпоже забеременеть. Больше она не сможет казнить ни повитуху, ни служанку, присматривающую за младенцем.

В прошлой жизни она винила всех, хотя на самом деле виноватых не было…

Она всегда рожала раньше срока, и дети были слабыми и больными.

Дни шли один за другим, я договорилась с лекарем из дома удовольствий и он снабжал меня простыми необходимыми мне лекарствами.

Евнух Чжоу, оценив эффект моего чая, тайно снабжал меня всем необходимым.

Чая он брал много, видимо, выменивал или продавал другим евнухам, но мне это было на руку, я не хотела, чтобы посетители ко мне ходили весь день.

Взамен он ни разу не отказал мне в просьбе и я смогла посадить свой огород.

Я привыкла к новому ритму жизни: утром — травы и уборка, днём — приём посетителей, вечером — ужин и сонный порошок для Сяо Мэй и Юнь. А ночью — побег в город.

Я ходила в дом удовольствий три-четыре раза в неделю.

Хозяйка, которую все звали госпожа Чэнь, уже привыкла ко мне и встречала без лишних вопросов.

Я лечила девушек — у кого болел живот, у кого была лихорадка, у кого начиналась простуда. Иногда я успокаивала буйных гостей, иногда просто сидела на кухне и заваривала травяные чаи для уставших куртизанок.

Дом удовольствий был удивительным местом. Днём он казался обычным зданием — тихим, закрытым, с зашторенными окнами.

Но ночью он превращался в кипящий котёл страстей, денег и тайн.

Здесь можно было услышать всё, что угодно: от сплетен о столичных чиновниках до слухов о заговорах при императорском дворе. Достаточно было сидеть тихо и слушать.

Я слушала и присматривалась к людям, которые задерживались в тени, не пили, не веселились, а просто ждали.

Такие люди всегда что-то знали.

Однажды, на третью неделю, ко мне подошла одна из девушек — Ли. Ей было около двадцати, она была красивой, с глазами, в которых застыла усталость. Я лечила её от головной боли, и она была благодарна.

— Госпожа Линь, — сказала она тихо, оглядываясь по сторонам, — я слышала, вы ищете людей, которые умеют работать с бумагами.

Я замерла, но постаралась не выдать волнения.

— С чего ты взяла?

— Вы слишком много слушаете, — улыбнулась она. — Я тоже раньше много слушала. И знаю, что вам нужен каллиграф. Вон тот человек, — она незаметно кивнула в сторону мужчины, сидевшего в углу с чашкой рисового вина, — он учитель. Раньше он работал в канцелярии, но его уволили за пьянство. Если у вас есть деньги, он сделает любую бумагу. Даже такую, которой не существует.

Я посмотрела на мужчину.

Он был невзрачным, с сединой в волосах и мутными глазами. В руках он держал чашку и медленно потягивал вино, ни на кого не глядя.

— Спасибо, Ли, — я накрыла её руку своей. — Ты мне очень помогла. Как я могу отблагодарить тебя?

— Никак, — она покачала головой. — Вы лечите нас, а мы поможем вам. Это справедливо.

Я кивнула и убрала улыбку.

Потом подошла к мужчине и села рядом, делая вид, что просто отдыхаю после работы.

— Ты учитель? — спросила я тихо, не глядя на него.

Он повернул голову и посмотрел на меня мутными глазами.

— И что с того?

— Мне нужна бумага, — сказала я, понижая голос. — Хорошая бумага. С печатями. Которая будет выглядеть настоящей.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Такие вещи дёшево не стоят.

— У меня есть серебро, — я достала из-за пазухи мешочек и показала ему несколько монет, — и ещё будут травы, которые помогут тебе спать по ночам без кошмаров. Я вижу, ты давно не спал спокойно.

Он смотрел на меня долго, тяжело, потом вздохнул.

— Приходи завтра в то же время. Я скажу, сколько это будет стоить и сколько времени займёт.

Я кивнула и встала, чувствуя, как внутри разливается холодное спокойствие.

Теперь у меня был каллиграф.

Осталось только собрать нужные деньги и ждать подходящего момента.

В павильон я вернулась уже под утро, когда небо начинало светлеть. Сяо Мэй и Юнь спали крепко — сонный порошок действовал безотказно.

Я переоделась, зарыла мешочек с серебром в старом горшке и легла на циновку, глядя в потолок.

Через две недели у меня будут новые документы.

А ещё через неделю — новый город.

Я закрою глаза и увижу тот день, когда смогу уйти отсюда, оставив позади господина Пэя, главную жену, наложницу Фан и весь этот дом с его интригами и страхами.

В эту ночь в доме удовольствий было особенно шумно.

Когда я вошла через служебный вход, меня встретила запыхавшаяся Ли.

— Госпожа Линь, хорошо, что вы пришли! — она схватила меня за руку и потянула за собой. — У нас сегодня важные гости — компания военных из столичного гарнизона. Хозяйка сказала, что если кто-то из них переберёт, вы должны быть рядом.

Я кивнула, снимая плащ и пряча его за корзину у входа.

— Где они?

— В большом зале на втором этаже. Девушки танцуют, играют на инструментах, но некоторые уже пьяны. Хозяйка боится, что будет драка.

Я поднялась по лестнице и остановилась у входа в зал, скрытая шёлковой ширмой.

За ней было светло и шумно. Горели десятки свечей, на низких столиках стояли кувшины с рисовым вином, а на циновках сидели мужчины в военных халатах.

Они смеялись, кричали, хлопали девушек по бёдрам.

Одна из куртизанок играла на пипе, другая танцевала с веером, третья разливала вино. В углу двое военных уже спорили о чём-то, размахивая руками.

Но один из них привлёк моё внимание.

Он сидел отдельно от всех у самого окна, спиной к стене.

В отличие от остальных, он не пил и не смеялся. Он просто смотрел на танцующих девушек и своих друзей с холодным, оценивающим взглядом.

Его руки лежали на коленях, он не прикасался к кувшину с вином, стоявшему рядом.

Вдруг он повернул голову, свет упал на его лицо.

Я замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

Гу Ширэн.

Тот самый военный, что был с господином Пэем на охоте.

Тот, кто помогал нести меня, когда я упала в обморок после того, как вытащила господина из-под коня.

Я помнила его лицо — суровое, с острыми скулами и тёмными глазами.

Тогда он был почти добр ко мне, хотя и не сказал ни слова.

Я отшатнулась за ширму, прижимаясь спиной к стене.

Сердце бешенно колотилось, он узнает меня, если заметит среди этих ярких шелков и пьяных лиц ту самую девушку из деревни, которую господин Пэй сделал своей наложницей.

Но потом я взяла себя в руки.

Он видел меня тогда мельком, сейчас я была в другом платье, с убранными волосами. Вряд ли он узнает меня. Вряд ли он вообще запомнил лицо деревенской травницы.

Я выдохнула и выглянула из-за ширмы.

Гу Ширэн по-прежнему сидел у окна, не двигаясь, он выглядел скучающим, даже немного раздражённым.

Я заметила, что он не сводит глаз с одного из своих товарищей — того, что сидел в центре и уже заметно пьянел.

— Госпожа Линь, — раздался голос Ли за спиной. Я вздрогнула. — Хозяйка велела быть наготове. Вон тот, — она кивнула в сторону пьяного военного, — уже начал приставать к нашей лучшей танцовщице. Если он начнёт буянить...

— Я поняла, — прошептала я, пряча руку с мешочком порошка в складках платья. — Я буду рядом.

Я отошла в тень, откуда могла видеть всё происходящее, но оставаться незаметной.

Девушка танцевала, плавно качая бёдрами, а пьяный военный хлопал в ладоши и кричал что-то неразборчивое.

Гу Ширэн вдруг поднялся и подошёл к товарищу. Он положил ему руку на плечо и наклонился к уху.

Я не слышала, что он сказал, но пьяный военный тут же успокоился и сел на циновку, опустив голову.

Гу Ширэн вернулся на своё место.

Он снова посмотрел на зал, потом его взгляд скользнул в мою сторону.

Я замерла, не дыша. Но он не задержался на мне — его глаза прошли мимо, как будто я была пустым местом.

Я медленно выдохнула.

Он не узнал меня или не заметил.

Вечер тянулся бесконечно.

Гу Ширэн сидел в углу и пил чай из маленькой пиалы, когда вокруг лилось вино рекой.

Я исподволь наблюдала за ним, и чем дольше смотрела, тем больше понимала: он был здесь не ради веселья.

Он следил за своими людьми, возможно, начальник, которого отправили присматривать за подчинёнными, чтобы те не натворили бед.

Служанки подавали новые угощения, принесли кувшины с вином взамен опустошенных и расставляли новые курильницы с благовониями.

Мужчины пили, девушки кокетничали, и их поведение становилось все откровеннее.

Я наблюдала, оставаясь незамеченной, господин Гу хоть и не пил как остальные, но, к моему удивлению, атмосфера действовала и на него.

Я хорошо видела его лицо из своего укрытия, немного расфокусированный взгляд, большие расширенные зрачки и нездоровый румянец, окрасивший его шею и щеки.

В комнате стоял тяжёлый, сладковатый запах благовоний, он смешивался с ароматами подогретого вина и духов девушек.

Стоило мне сделать вдох, как у меня сильнее забилось сердце, а к щекам прилила кровь. Этот запах не просто приятно пах, он заставлял кожу гореть и бесстыдно призывал к раздеванию.

Я с трудом сосредоточилась, тяжелый, животный, невероятно теплый запах. Мускус… я узнала его мгновенно: это вещество будоражит кровь и пробуждает животные инстинкты.

Сливочно-древесная нотка и сладковатый аромат сандала для расслабления тела и снятия внутренних запретов.

И серая амбра… этот солоноватый, морской запах с табачным оттенком пробуждает плотское желание.

Экзотический сбор, созданный только для одной цели – разжигать чужую похоть.

Принюхавшись, я осмотрелась.

В углу зала, за ширмой, стояла бронзовая курильница, из которой поднимался тонкий, едва заметный дымок.

В доме удовольствий часто использовали особые благовония или добавки в вино для того, чтобы удержать клиентов, но сегодня кто-то явно допустил ошибку.

Запах был слишком сильным, опасно густым, моя кожа уже горела желанием, хотя я стояла в стороне.

Я перевела взгляд на мужчин.

Они становились всё более возбуждёнными, прижимали к себе девушек более настойчиво. Слишком громко смеялись и уже смотрели на танцовщиц с откровенным животным вожделением.

Даже те военные, которые вели себя довольно сдержанно, начинали терять контроль.

Гу Ширэн тоже изменился.

Он сидел неподвижно, но я видела, его пальцы на коленях дрожали, он часто дышал и его взгляд окончательно потерял свою холодность.

Он пытался держать себя в руках, но благовония делали своё дело.

Мне тоже стало не по себе.

Голова закружилась сильнее, в груди разлился жар, а мысли начали путаться.

Нужно открыть окно – иначе здесь все перестанут себя контролировать и вечер закончится дракой или чем-то похуже.

Я, опустив глаза, бросилась к ближайшему окну, распахнула створки, впуская свежий воздух.

Но было поздно.

Я уже успела надышаться этим дурманом и он начал действовать. Тело стало тяжёлым, а в груди разлилось странное, томное тепло.

Я оперлась о подоконник, пытаясь прийти в себя, вдыхая прохладный ночной воздух.

И в этот момент кто-то схватил меня сзади.

Я обернулась.

Один из военных смотрел на меня мутными, пьяными глазами. Крупный, с грубым лицом и тяжёлыми руками, он прижимался ко мне и хватал за руки.

– Откуда такой пышный цветок? – прорычал он, притягивая меня к себе. – Я тебя раньше не видел иди сюда, красавица...

Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

Он прижал меня к себе, от него пахло вином, потом и сладким дурманом, который бил в голову.

– Пустите! – прошипела я, пытаясь ударить его свободной рукой, но он только засмеялся и притянул меня ещё ближе.

Вдруг его руки разжались.

Кто-то схватил его за ворот и с силой отшвырнул в сторону, а я упала на колени, подняла голову и увидела перед собой Гу Ширэна.

Он стоял надо мной, тяжёло дыша, глаза горели, а в них капля беспокойства и море горячего желания.

– Афродизиак в благовониях, – тихо шепнула я, но, кажется, он меня не услышал.

– Вставай, – сказал хрипло, протягивая руку.

Тело слушалось его голоса, а не моего рассудка, я взяла его за руку, а он, подхватив меня на руки, зашагал прочь из зала.

По коридору, вниз по лестнице, в какую-то комнату, где было тихо и царил полумрак.

Дверь за нами закрылась, и мужчина опустил меня с рук, прижимая к себе.

Его частое дыхание на моей шее распространялось по коже мурашками возбуждения. Руки на моей талии гладили, лихорадочно дергали пояс.

Я пыталась вспомнить кто я, зачем я здесь, и что мне нужно делать, но всё это исчезло, растворилось в том сладком, тягучем тумане, который заполнил мою голову.

– Ты... – прошептал он дрожащим голосом. – Ты так похожа на неё... Я думал о тебе, не смог забыть твое лицо...

Я хотела спросить, узнать, действительно ли он говорит обо мне, но мысли не складывались в слова, из горла вырывались лишь тихие хриплые стоны.

Его руки сжимали меня, притягательный запах его кожи заставлял прикасаться к ней губами и вдыхать снова и снова.

Тяжесть его дыхания на мне, длинные пальцы сжавшие грудь, прикрытую жесткой тканью моего платья.

– Мы не должны, – прошептала я, но в этот момент наши губы нашли друг друга, страстно слились в пылком поцелуе, жадно лаская.

Я не отталкивала его, целовала в ответ поспешно и смело, а он умело и настойчиво целовал меня.

Мы сходили с ума…

Плавились от желания в неистовых объятиях и смелых касаниях, одежда упала на пол, его обнаженное тело прижалось к моему изнывающему от желания, даря секундное облегчение.

– Линь Сюэ, как может быть дочь простого аптекаря быть так прекрасна? – Внезапно очень отчетливо произнес он, но в следующий момент его глаза снова затуманились страстью.

Голова шла кругом и я не заметила, как мы оказались на циновке.

Это действие зелья, пронеслось в моей голове, я понимала это, но противиться не могла.

Мужские руки скользили по моему телу, мои пальцы впивались в его широкие плечи, он шептал что-то бессвязное в мои волосы. Жар и его голос, который повторял: «Ты... это ты...»

Снова и снова он проводил руками по моей коже, повторяя изгибы от бедра по талии и к груди, сжимая, поглаживая…

– Морок... – хрипел он мне в губы, в его голосе отчаяние и надежда. – Лисица-оборотень... Зачем ты приняла ее обличье? Не мучай меня.

Напряженные, тренированные мышцы трепетали под моими руками в отчаянной попытке сдержать животный напор, вызванный зельем.

Но я не хотела, чтобы он сдерживался.

Зелье лишило меня всякого стыда, выжигая изнутри заповеди о женской благодетели.

Я видела его колебания, эту благородную попытку сдержать себя, и от мыслей, что он сможет устоять, становилось невыносимо.

Я потянула его на себя, заглядывая в глаза туманные от дурмана, откидываясь на циновку, увлекая его за собой.

— Мой генерал... — голос сорвался на хриплый, умоляющий шепот. — Не мучай нас обоих, моя кровь горит, этот яд убивает меня. Стань моим лекарством... погаси этот огонь, возьми меня, умоляю, Ширэн.

Он замер, нависая надо мной, опаляющее дыхание было рваным, напрочь лишенным благородной сдержанности.

Сильное тело дрожало от напряжения, воля воина сломалась под натиском страсти, которую он больше не мог и не хотел сдерживаться.

Возбуждение от действия благовоний то накатывало сильней и тянуло меня в чувственный омут, то отступало немного.

Но даже тогда мужские руки на моей талии, жаркое дыхание на моей шее, не давали мне вырваться. Только где-то глубоко внутри вспыхивала искра рассудка, которая кричала: беги, пока он не узнал тебя, но тут же гасла.

Я не могла сбежать и не хотела.

Пальцы Ширэна вцепились в мои плечи, он отстранился, на мгновение застыв надо мной.

В полумраки я видела как он лихорадочно всматривается в мои черты.

— Ты... — прошептал дрогнувшим голосом, в нём было желание, но вопрос прозвучал жёстко, даже требовательно. — Чья ты?

Я молчала, только вдыхала его запах и гладила пальцами волосы, тянулась к нему как лиана. Обвить, притянуть к себе…

Но он грубо схватил мои запястья, прижал их к циновке, и медленно провел по ладони рукой. Подушечки его пальцев касались моей кожи, он не ласкал, а ощупывал мои руки, проверяя насколько они ухоженные.

— Кожа нежная... но…

Даже сквозь возбуждение и тягу к нему меня пронзил острый страх.

Я окаменела.

Нет, он не сможет понять, мои руки теперь не такие мягкие и нежные как у наложниц, и не руки травницы, в мозолях и порезах, но он проверял меня! Искал подтверждения своим подозрениям...

— Отвечай, — голос стал злым и он резко опрокинул меня навзничь, нависая сверху.

— Чья ты, я спрашиваю. Из какого дома?

Его лицо было так близко, но я видела только глаза, тёмные и горячие, в которых смешались желание и подозрение.

Я сглотнула судорожно, пытаясь прогнать туман из своих мыслей, — я всего лишь девушка, которая работает здесь.

Кажется он мне не поверил, челюсть дернулась, пальцы на моих запястьях сжались сильнее.

— Ты лжёшь.

Я зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, а он наклонился ниже, вдыхая запах моей кожи, словно надеялся его узнать.

— Отвечай, — повторил он, хриплым от напряжения голосом. — Твой хозяин отпустил тебя сюда или это мой собственный ад воплотился в реальность?

Я собрала остатки воли и прошептала:

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Пальцы ослабили хватку, но рук он не убрал. Я видела, как он колеблется между желанием поверить и подозрением.

Потянулась к нему и прикоснулась губами к напряженной шее, он не смог устоять.

Тихо застонав, опустился на меня тяжестью своего тела.

Вспышка. Я выгибаюсь навстречу его движению и острое чувство болезненного удовольствия поглощает все.

Волна облегчения прокатывается по нашим телам, оставляя чувство единения и правильности происходящего.

— Даже если это видение насланное дурманом, я не хочу просыпаться, — бормотал Ширэн

Он двигался резко, несдержанно наполняя меня собой до конца, целуя опухшие губы почти до боли. Вел себя совсем не так как положено, но… мне нравилось.

— Ширэн, Ширэн, — умоляюще повторяла я снова и снова.

Его имя казалось само слетало нежным шепотом с моих губ, заставляя его каждый раз напрягаться, замирать, а потом набрасываться на меня с удвоенной силой.

— Я так часто думал о тебе, так хотел…

Я тоже хотела этого всем своим существом, не долгих ласк и чувственных прелюдий, а этого решительного напора и бешеного ритма.

Мои душа и тело объятые дурманом и желанием хотели именно этого, жар кожи, ставшей слишком чувствительной, утихал только когда он прикасался ко мне.

Только его поцелуи приглушали мою жажду и только вес его тела на мне не давал окончательно раствориться в опасном забвении.

Еще одна яркая вспышка и мое тело взорвалось ярким фейерверком эмоций и ощущений, мой крик утонул в победном рычании Гу Ширэна, а потом наступила темнота.

Я проснулась от того, что мерзла спина.

За окном уже серело, и первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях.

Я лежала на циновке в объятиях мужчины, прикрытая лишь тонкой простыней.

Свернувшись почти клубочком на его широкой груди и всё тело болело и ломило.

Ширэн спал, расслабленное красивое лицо, распущенные черные волосы разметались вокруг головы темным ореолом.

Я медленно сползла, осторожно выбравшись из его объятий. Он что-то прошептал недовольное, но не проснулся, перевернулся на бок.

Стараясь не шуметь, я краснея собрала разбросанную одежду, натянула платье, завязала пояс и пригладила волосы.

Внутри все кричало, что нужно бежать, пока он не проснулся, пока окончательно не рассвело и моего отсутствия не заметили в поместье Пэй.

Я бесшумно, на цыпочках двинулась к двери, но у самого выхода обернулась.

Он все еще спал, грудь медленно вздымалась, я смотрела на него несколько секунд, а потом выскользнула за дверь и побежала.

Я бежала по пустынным утренним улицам, не разбирая дороги, в голове была только одна мысль: он помнит меня. Он сказал, что не смог забыть моё лицо.

Я зажмурилась, пытаясь прогнать эту мысль. Мне нельзя было думать о нём, у меня были планы – месть, побег, документы, новый город. Но этот голос звучал в моей голове: «Ты так похожа на неё...»

Я перелезла через стену, пробираясь обратно в павильон, когда уже совсем наступило утро, и выдохнула только упав на колени у ручья.

Умылась ледяной водой, пытаясь прийти в себя.

Сяо Мэй спала, Юнь тоже, никто не узнал, что меня не было.

Я не знала, что мне делать, не понимала, что чувствую.

– Госпожа, – раздался сонный голос Сяо Мэй, девочка вышла на крыльцо, протирая заспанные глаза. – Вы уже встали?

– Давно, – я улыбнулась, изображая бодрость. – Иди умойся, сегодня у нас много дел – нужно закончить уборку во дворе, расчистить дорожки, навести порядок и огород прополоть и полить.

Сяо Мэй принялась за дела, а я сидела в комнате, смешивала простые смеси от простуды, а заодно и средство, что предотвращает от зачатия и думала о том, что же произошло этой ночью.

Куртизанки постоянно нуждались в услугах подпольных лекарей, им требовались средства от нежелательного зачатия, лечение от грязных болезней, притирания для сохранения молодости кожи, зелья для прерывания беременности и настойки для снятия боли.

Знающего лекаря, тем более женщину, найти было трудно, а значит маловероятно, что благовония были испорчены специально.

Не стала бы хозяйка этого дома специально делать такое со мной… Или стала?

На щеках выступил непрошенный румянец. Я не ожидала, что зелье так сильно подействует на меня. Я столько лекарств на себе перепробовала, думала… мой организм более устойчив к действию любых препаратов.

После нашей последней встречи я вспоминала господина Гу только пару раз, вспоминала с горечью и смехом выражение его лица, когда он говорил мне:

– Ты спасла ему жизнь, Линь Сюэ, семья Пэй этого не забудет.

Он правда верил в это, даже не представлял, что за человек этот господин Пэй.

И то как он смотрел потом, когда господин Пэй озвучил при нем свою награду... будешь сыта и одета – за спасение жизни.

За такое брали в жены! А он сделал меня низшей наложницей, рабыней. И слова господина Гу, которые я подслушала, когда вышла за водой.

– Она тебя от смерти спасла. Не пристало так… с девушкой.

– Я и сказал – награжу. Чего тебе ещё? – ответил тогда господин Пэй.

Дальше я не расслышала, да и не хотела слушать. Что он мог сказать?

Я не знала, что связывает этих двоих людей, но испытывала к нему неприязнь уже просто потому, что они были вместе.

И вот теперь… Он снова появился в моей жизни и стал моим первым мужчиной!

Если размышлять трезво, мне это было даже на руку, несколько ночей с господином Пэй, а я все еще невинна?

О беременности я не беспокоилась, я знала надежный рецепт, но как ни старалась размышлять холодно, не могла не чувствовать стыд.

За себя и свое бесстыдство, за мужчину, что предстал передо мной в таком непристойном виде. За его слова и действия, дикие и неподобающие благородному.

И страх, страх разоблачения раньше времени пропитывал все мое существо.

Что если он придет к господину Пэй?

Что если расскажет?

И даже если нет, как мне снова идти в дом удовольствий? А идти было нужно!

Дома радости и удовольствий были не просто местами плотских утех, а заведениями, где пересекались люди, которых в обычной жизни не найти.

Туда приходили и поэты, и чиновники, контрабандисты и лидеры тайных обществ. Именно поэтому я и пошла туда работать.

Для документа, что был мне нужен, использовалась специальная бумага.

Преступники либо крали чистые бланки из канцелярий, либо искусно смывали текст со старых, просроченных подорожных грамот.

Другие люди искусно вырезали дубликат нужной печати из мягкого дерева, чтобы оттиск выглядел старым и смазанным, скрывая огрехи.

Затем каллиграф вписывал фальшивое имя, я должна была стать вдовой торговца шелком, возвращающейся в родную провинцию к брату с мальчиком слугой. Сяо Мэй, еще не округлившаяся в нужных местах, вполне могла сойти за симпатичного мальчика.

Мне нужны были эти люди!

Нужно было попасть в дом удовольствий еще хотя бы два раза, отнести задаток, а потом забрать готовый документ.

Перед глазами встало лицо господина Гу, одержимость и желание в его взгляде… Я боялась, что это не минутный каприз, что он действительно будет искать меня после того, что случилось.

Четыре дня я никуда не ходила.

Сидела в павильоне, перебирала травы, ухаживала за огородом, поила Юнь отварами.

Каждую ночь я лежала на циновке и смотрела в тёмный потолок, вспоминая его руки на своей талии и слова. «Я так часто думал о тебе...» — эти слова звучали в моей голове снова и снова, я не могла их заглушить.

На пятый день Сяо Мэй вернулась с едой злая, как никогда.

Она швырнула корзину на крыльцо и опустилась рядом со мной, тяжело дыша.

— Госпожа, они совсем обнаглели! — выпалила она, и я увидела, как дрожат её губы. — Даже то жалкое содержание, что выделила нам главная госпожа, воруют слуги! Я видела, как одна из кухарок перекладывала часть нашей еды в свою корзину, а когда я попыталась возмутиться, она сказала, что если я буду жаловаться, они вовсе еду перестанут нам давать.

Я вздохнула и погладила её по голове.

— Я знала, что так будет, Сяо Мэй, я для них никто — брошенная наложница, о которой забыли. В таких домах слабых обижают, если думают, что могут остаться безнаказанными, а нас они считают слабыми.

— Но ведь так не честно! — возмущенно смотрела на меня девочка. — Что же нам делать?

— Будем жить на том, что есть, у нас есть огород, есть травы, есть люди, которые приносят нам еду в благодарность за помощь, мы справимся.

Сяо Мэй кивнула, но её глаза всё ещё были полны обиды. Я хотела сказать что-то ещё, но она вдруг встрепенулась и понизила голос:

— Госпожа, я ещё кое-что видела. Когда я возвращалась, я проходила мимо главного сада, и там гулял господин Пэй. С ним был какой-то важный гость — военный, судя по одежде. Я спряталась за кустом, чтобы меня не заметили. Господин Пэй был очень учтив, а тот военный выглядел так грозно, что я испугалась.

У меня внутри всё похолодело.

— Ты видела его лицо? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет, госпожа. Только со спины, он был высокий, широкоплечий, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост.

Я закрыла глаза.

Гу Ширэн. Это был он.

Я знала это с той же уверенностью, с какой знала, что солнце встаёт на востоке.

— Госпожа, — Сяо Мэй вдруг насторожилась, — вы побледнели, что с вами?

— Ничего, — я заставила себя улыбнуться. — Просто устала.

Девочка не поверила, но не стала спрашивать. Она поднялась и пошла разбирать принесённое, а я осталась сидеть на крыльце, глядя в пустоту.

Он не постеснялся прийти!

Я знала, что он не мог просто так войти в женскую половину, но сам факт того, что он находился в поместье, заставлял сердце биться быстрее.

Вечером, когда солнце уже садилось, я вышла во двор, чтобы проверить, высохли ли травы.

Сяо Мэй была занята внутри, кормила Юнь и рассказывала ей что-то смешное.

Я слышала их тихий смех и на миг почувствовала себя почти спокойно.

Подошла к старой сливе, чтобы собрать ветки для костра, и вдруг заметила нечто белое на земле — маленький свёрток из грубой бумаги, перевязанный нитью.

Я оглянулась. Никого, только ветер шумел в ветвях.

Подняла свёрток дрожащими пальцами, развернула бумагу.

Внутри было несколько строк, написанных аккуратным почерком:

«Когда весенний ветер стихнет в час ночной,

И месяц спрячет свет за облаков грядой,

Там, где бамбук шептал с речной волной,

Найдёшь ты тишину — и рядом буду я…»

Внизу не было подписи, но я и так знала, кто это написал.

Я перечитала записку три раза.

Слова были осторожными, если бы эту записку нашёл кто-то чужой — стражник, служанка, главная жена — они бы не поняли, о чём речь.

Но я знала, что это Ширэн.

Я спрятала записку за пояс и вернулась в павильон. Сяо Мэй уже укладывала Юнь, и я помогла ей, не говоря ни слова.

Когда девочка уснула, я вышла на крыльцо и села, глядя на луну.

Он ждёт меня.

И я должна была решить, пойду ли я.

Я сидела на крыльце, глядя на луну, и пальцы всё ещё сжимали записку. Ширэн ждал меня. И я знала, что должна пойти. Не ради него — ради себя. Ради документов, ради побега, ради новой жизни.

Но прежде чем идти, нужно было всё продумать.

Даже с идеальной фальшивой грамотой на заставе нас могли поймать.

В подорожных грамотах писали не только имя, но и подробные приметы: рост, цвет лица, особые отметины.

Шрамов ни у меня, ни у Сяо Мэй не было, к счастью, но этого было мало.

Но стражники привыкли запоминать лица, особенно женщин, путешествующих без мужчин.

Я должна была изменить нашу внешность.

Сок ядовитых и красящих растений, грецкий орех — чтобы сделать кожу немного темнее. Простые женщины не привлекают внимания.

Или просто использовать травяные мази, вызывающие временную сыпь и покраснение на лице.

Стражники будут брезговать вглядываться в мои черты. От вида больной женщины любой отведёт взгляд, да и опухшее лицо будет совсем на мое не похоже.

Я перебирала в голове рецепты.

Кора дуба и грецкий орех давали стойкий тёмный оттенок. От корня лопуха с мёдом, если нанести их на лицо, через час появляется мелкая красная сыпь, похожая на заразу.

Она не опасна, но выглядит отталкивающе, а через три дня проходит без следа.

Тихо, чтобы не разбудить Сяо Мэй, я поднялась и прошла в комнату, где хранила свои травы. Наощупь нашла нужные коренья, отложила их в отдельный мешочек. Завтра я начну готовить, но сначала надо идти в дом удовольствий.

Я вернулась на крыльцо и посмотрела на небо, луна стояла высоко, если хочу успеть, нужно идти сейчас.

Я накинула плащ, проверила нож на поясе, сунула за пазуху мешочек с травами и монетами.

В корзинку положила несколько склянок с настойками на всякий случай, и бесшумно двинулась к пролому в стене.

Перелезла через стену и пошла через пустынные переулки, город спал, только в домах удовольствий горели огни, и музыка доносилась до самых окраин.

Я вошла через служебный вход.

Ли, которая дежурила у дверей, удивлённо подняла брови.

— Госпожа Линь! А мы уж думали, вы больше не придёте, четыре дня вас не было, хозяйка волновалась.

— Я болела, — коротко ответила я. — Где каллиграф? Он здесь?

— Здесь, — Ли кивнула в сторону кухни. — Сидит в углу, пьёт своё вино. Ждёт вас, кстати, и вчера приходил тоже.

Я прошла на кухню. Каллиграф сидел в тени у очага, и в руках у него была привычная чашка с рисовым вином, увидев меня, он поднял голову и усмехнулся.

— Я уж думал, ты передумала. Готова заплатить?

Я достала мешочек с серебром и протянула ему, мужчина взвесил его в руке, удовлетворённо кивнул и спрятал за пазуху.

— Через три дня приходи. Бумага будет готова. Имена, печати, всё как надо.

— Ты уверен, что бумага выдержит проверку? — спросила я, понижая голос.

— Я своё дело знаю, — усмехнулся он в ответ. — Делал такие бумаги для людей и пострашнее тебя, никого ещё не поймали.

Я кивнула и уже хотела уйти, как меня окликнула маленькая служанка:

— Госпожа травница, вас разыскивает один человек, он просил передать, что ждёт вас в той же комнате. Сказал, что это... по важному делу.

Я кивнула и вышла из кухни.

Дом гудел и смеялся, но я шла по коридору, не замечая никого вокруг, да, я решила еще один раз поверить благородному господину и встретиться. Мне нужно было попытаться убедить его, что я не та, за кого он меня принял или, если не получится как-то уговорить не выдавать меня господину Пэй…

Дверь в комнату была приоткрыта, и я увидела его профиль в свете свечи.

Ширэн ждал, держа в руках чашку с чаем, и смотрел в одну точку.

Я шагнула внутрь.

— Ты пришла, — произнес он с облегчением, едва заслышав мои шаги, узнал, даже не обернувшись.

Потом повернулся и посмотрел на меня.

В его взгляде не было той дикой, жадной страсти, что я видела в прошлый раз, он был спокоен и собран.

— Я не знал, как иначе связаться с тобой. Я не мог прийти к тебе в павильон — это было бы слишком опасно. Для нас обоих.

— Я не понимаю о чем вы, служанка дома передала мне, что какой-то господин хочет встретиться с лекарем, поэтому я пришла, я подрабатываю в этом доме. Что вы хотели господин?

Я низко поклонилась и замерла.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Просто хотел убедиться, что ты цела и сказать, что я не расскажу господину Пэю о том, что видел тебя здесь. Ты можешь не бояться.

— Ничтожная не понимает речи благородного господина, — упала на колени и сделала вид, что ударила лбом об пол.

— Ничтожная… — по слогам просмаковал слово господин Гу и издал едва слышный смешок. — И господин Пэй попадался на твои уловки, хитрая женщина?

Он встал, подошел ко мне и стоял, сверля взглядом мой склоненный в поклоне затылок. Сердце сделало скачок, а потом забилось быстро-быстро.

— Благородный господин ошибается, я всего лишь травница, которая зарабатывает как может. Я не знаю, о ком вы говорите.

Ширэн издал странный звук.

— Я хорошо помню твоё лицо, — сказал он тихо. — С дня нашей встречи, я запомнил его и знаю, что не ошибся.

— Вы просто обознались, господин.

— Обознался? — он резко наклонился ближе, рывком поднял меня с колен и, сжав пальцами подбородок, уставился на мое лицо.

— Говоришь, я обознался? Я помню твой голос, то, как ты двигаешься и запах твоей кожи.

Я сжала пальцы в кулаки, пряча руки в складках платья.

— Я не знаю, о чём вы говорите, — повторила я, встречая его взгляд. — Я всего лишь бедная девушка. Если вы не нуждаетесь в моих услугах, позвольте мне уйти.

Он смотрел долго, взвешивал мои слова, потом медленно качнул головой.

— Хорошо, — произнес тихо, пронзительный взгляд его темных глаз казалось видел меня насквозь. — Если ты говоришь, что это не ты, значит, я ошибся. Я не буду тебя удерживать.

Он отпустил меня, я быстро, испуганно поклонилась и, пятясь, двинулась к двери, но когда я уже взялась за дверную ручку, его голос догнал меня:

— Но если ты передумаешь и захочешь, чтобы тебе помогли — просто пошли мне записку, я сделаю для тебя все.

Я не обернулась.

Выскользнула в коридор и, не оглядываясь, пошла к выходу.

Шла по темным переулкам, а внутри против воли разрасталось что-то тёплое и пугающее одновременно.

Я не хотела доверять ему, не имела права верить, но его слова застревали в душе, и я не могла изгнать их оттуда.

Сяо Мэй спала, и я тихо опустилась на циновку рядом с ней.

Всё шло по плану.

Документы будут готовы через три дня. Ещё немного, и мы исчезнем из этого города, и господин Гу перестанет меня волновать.

Я ждала.

Прошло уже достаточно времени с тех пор, как я в последний раз видела господина Пэя.

Боль в его ноге должна была вернуться, оставалось только ждать, когда господин поймет, что снадобья его лекаря не помогают так хорошо, как мои, и вспомнит о моем существовании...

Я сидела на крыльце и пересматривала свои запасы, перебирая в голове рецепты лекарств, которыми можно еще запастись заранее, мне хотелось быть готовой к любому повороту событий.

Сяо Мэй возилась в огороде, полола грядки и что-то напевала себе под нос, когда я услышала шаги со стороны главных ворот павильона, кто-то не таясь бежал по тропинке через сад.

Я поднялась на ноги и насторожилась, а из-за поворота показалась запыхавшаяся Лань, служанка, что прислуживала наложнице Фан.

– Госпожа Линь! – выдохнула она, падая на колени передо мной. – Господину плохо, у него сильные боли в ноге, лекарства лекаря совсем не помогают. Госпожа Фан послала меня к вам... она сказала, что вы единственная, кто может ему помочь.

Прекрасно… наложница Фан оказалась хитрее, чем я считала, решила сама дать приготовленное мной, и заслужить благодарность господина…

Я не могла показывать свои истинные чувства, только испуг и беспокойство за господина.

– Что с господином? – спросила я, делая шаг вперёд. – Боль сильная?

– Очень, госпожа! – Лань всхлипнула. – Ночью он кричал во сне, а сегодня утром даже не смог встать с постели. Госпожа Фан велела бежать к вам, не мешкая. Господин говорил, что вы делали ему лекарство, которое помогало раньше, может, у вас есть ещё?

Я сделала вид, что задумалась и медленно покачала головой.

– Странно, что господин сам не прислала за мной…

Служанка не умела хорошо врать, отвела глаза потупившись, и только потом сунула руку за спину и достала из-за пояса вышитый кошелек, – он просил вас прийти, но моя госпожа сказала, что госпожа Пэй разгневается, вы ведь наказаны, поэтому предложила не беспокоить вас. Она велела передать вам этот кошель, если вы сразу не согласитесь.

Какая у меня заботливая старшая сестра… И экономная… я взяла тяжелый кошелек, приятно звякнувший в моих руках.

– К тому же, – девушка быстро стрельнула глазами по сторонам, словно нас могли подслушивать в этом забытом всеми месте, – в поместье такое твориться… я слышала, как гневался господин, кто-то подал жалобу в торговую гильдию.

– Жалобу? Ты о чем?

– Какие-то дела господина вызвали недовольство, он в очень плохом настроении, разве вы здесь не слышали ночью шум?

– Мы слишком далеко от главных покоев, мы ничего не слышали.

Глаза Лань загорелись, – ох, госпожа, такое творится, такое, ночью пришли в дом с обыском, они до сих пор еще здесь, главная госпожа слегла, господин в ярости, а тут еще эта боль, так вы дадите лекарство?

Она с надеждой уставилась на меня.

– Конечно, посиди здесь, я сейчас, – попросила я и пошла внутрь павильона, лихорадочно размышляя.

В первые дни после возвращения в мир живых, моя обида и жажда мести затмевали все.

Но сейчас…

Мне нравилась моя новая жизнь, точнее, я поняла, что то, что я считала своей судьбой, единственным вариантом моей жизни… им не было.

И сейчас мне очень хотелось узнать, что же приготовила мне моя судьба на самом деле? Каков будет мой путь.

Я остановилась, достав приготовленный заранее для господина Пэя яд… одна доза, и долгая-долгая смерть в муках, как он того и заслуживает.

Но сейчас я смотрела на лекарство от боли и на яд во второй руке и думала о том, что дом полон стражи.

Яд, добавленный в лекарство, могут определить, наложница Фан выкрутится… и тогда меня ждет смерть, а умирать мне уже не хотелось. Мне хотелось наказать его… а самой стать в этой жизни счастливой!

Я решительно вернула яд на его место в тайник и достала те ингредиенты, что лишали способности иметь потомков.

Я не буду его травить, точнее буду, но поступлю более коварно, ударю по главному закону человеческого тела – балансу между Огнем и Водой.

Тончайший переворот энергий внутри господина Пэя лишит его самого главного удовольствия в жизни и добавит проблем со здоровьем.

Сам по себе обработанный аконит – Фу-цзы – это «абсолютный Ян», чистейший огонь, но в правильных руках и малых дозах, он разгоняет застой дурной крови вокруг раны, согревает тело и за счет этого утоляет самую черную боль. Именно с ним готовили лекарство от болей.

Но изменение пропорций несут в себе безумный, ядовитый Жар.

Если этот огонь ничем не сдерживать, он просто сожжет сердце и убьет человека, так готовили смертельный яд.

Я поступлю умнее, превращу этот огонь в лед, и направлю только на нижнюю часть тела. Мяты у меня было много, а еще был сырой частуховый корень.

Эта трава обладает свойством «открывать нижние пути» и стремительно выводить влагу.

Она сработает как проводник, подхватив силу аконита, и утянет её прямиком в почки, туда, где обитает изначальный Ян и находятся Врата Жизни, отвечающие за мужскую силу.

Мята смягчит вкус и, обладая мощной энергией ветра и холода, заморозит этот ядовитый жар внизу, когда частуха приведет аконит в почки, мое лекарство от боли нанесет целенаправленный удар по почкам и мужской силе господина.

Подумала немного, лекарство само по себе горькое и вызывает легкое онемение во рту и головокружение.

Да, так меня не поймают.

Господин Пэй решит, что ватные ноги и упадок сил – это просто действие сильного лекарства от боли.

Когда он обнаружит, что его мужская сила исчезла, я скажу: «Это из-за тяжелого ранения, господин. Избыток дурной крови и сильные лекарства временно погасили ваш внутренний огонь».

И любой лекарь это подтвердит!

Я спрятала улыбку и вышла во двор.

– У меня есть кое-что, но это не то же самое лекарство, что я давала ему раньше, – я протянула Лань небольшой холщовый мешочек.

– Я приготовила новый рецепт, он иначе действует, но способен унять самую сильную боль, заваривать нужно, как чай, добавляя мёд, чтобы не было горько, и пить маленькими глотками тёплым, боль утихнет.

Я достала из кошеля монетку, протянула Лань, – прибегай поболтать, тут так скучно, никаких новостей, а мне очень интересно, что происходит в поместье.

– Конечно! Завтра же приду, – Лань с благоговением приняла мешочек и монетку, спрятала за пазуху и пулей вылетела за ворота, даже не оглянувшись.

Я смотрела ей вслед, не совсем понимая, что сейчас чувствую.

Сяо Мэй подошла ко мне и взяла за руку.

– Госпожа, у вас такое лицо… вы что-то задумали?

– Да, – я улыбнулась, поглаживая её по голове. – Я задумала кое-что важное, но тебе пока рано это знать. Иди, приготовь нам еды на сегодня.

Девочка нахмурилась, но не стала спорить, убежала в павильон, а я осталась стоять на крыльце, и думать о том, правильно ли я поступила.

Я хотела увидеть его лицо, когда он поймёт, что потерял свою мужскую силу.

Хотела услышать его крик отчаяния и знать, что он ничего не сможет сделать.

Ночь я почти не спала.

Ворочалась на циновке, смотрела в тёмноту и прислушивалась к звукам.

Мне нужно было выбраться из поместья, каллиграф сказал, что через три дня все будет готово, и завтра как раз наступал тот самый срок.

Но теперь, когда я знала, что в доме стража и обыски, выйти незамеченной будет почти невозможно.

Я перебирала в голове все пути, пролом в стене по-прежнему был единственным выходом, но если стража усилила патрули снаружи, меня могли и заметить.

А еще надо было решить, что делать с Юнь, просто бросить ее я не могла, а значит придется с ней поговорить…

Выяснить, чего она хочет теперь, когда ее здоровье постепенно восстанавливается и впереди у нее может быть долгая жизнь. Захочет ли она уйти из этого дома и есть ли куда ей идти? Но как это выяснить, не говоря ей о своих планах?

Я лежала и думала, пока не начало светать, за окном посветлело, а я всё ещё не нашла ответов на вопросы, не дававшие мне уснуть.

Только когда Сяо Мэй проснулась, и тихо вышла, я ненадолго погрузилась в легкую дремоту.

К моему огромному удивлению, когда я вышла умываться, обнаружила наложницу Юнь сидящей на крыльце, она довольно бодро перебирала травы и прислушивалась, а услышав мои шаги, улыбнулась, – Сестра Сюэ, мы приготовили чай, садитесь, я принесу.

Я поспешно остановила ее, – Нет-нет, не надо, я сама.

Я налила себе чай и устроилась рядом с женщиной.

– Вот решила немного помочь, в травах я не разбираюсь, просто убрала сухое и порченное, все какая-то помощь.

Тонкие пальцы Юнь очень осторожно и изящно касались листьев мяты, периодически вдалеке за высокими стенами нашего двора слышались голоса – громкие и взволнованные.

И я решилась.

Тянуть больше нельзя, надо поговорить с госпожой Юнь об этом переполохе, а заодно попытаюсь выяснить, чего она хочет.

– Вижу, вам уже лучше, – начала я издалека, Юнь снова улыбнулась мне и отбросила в мусор лист мяты с коричневым краем.

– Вы спасли мою никчемную жизнь, когда я уже готова была сдаться, – она вдохнула глубоко бодрящий запах мяты и прямо посмотрела на меня.

За стеной раздался резкий окрик и мы обе замерли.

– В доме неспокойно, говорят, нашего господина ложно обвиняют в чем-то, – осторожно сказала я и тут же добавила, – наверняка, это все происки недоброжелателей господина.

Я не знала эту женщину и не была уверена, что могу ей доверять, но она в ответ смотрела на меня с понимающей усмешкой.

– Не думаю, что это наветы, у семьи Пэй припрятано много грязных секретов, – тонкие губы Юнь скривились на секунду недобро.

А я мысленно удивилась такой прямоте, наверное, это отразилось на моем лице, как я ни старалась притворяться невозмутимой, потому что Юнь придвинулась ко мне ближе.

– Я очень чутко сплю, сестрица Сюэ, но вы можете не бояться, я никому не выдам ваши секреты.

– Какие могут быть секреты у простой девушки?

Испуганно пробормотала я. Юнь знала! Знала, что я отлучаюсь по ночам, именно на это она намекала, этот тон, этот взгляд… как давно она поняла?

В то, что кто-то станет хранить мои тайны просто так, я давно не верила, если ей предложат нормальное содержание, она предаст и забудет о том, что я ее лечила.

Мысли метались в моей голове, я придумывала оправдания своего поведения, но озвучить их не успела.

– Я знаю, где старый господин Пэй хранил документы, способные уничтожить эту семью до девятого колена, – наклонившись к моему уху, произнесла Юнь.

Я замерла, забыв как дышать на мгновение, а потом меня затопила такая радость, что я точно не смогла ее скрыть от наблюдательных глаз старой наложницы.

– Расскажи мне свой план и я помогу тебе, чем смогу, ты ведь хочешь не просто сбежать? Тогда бы тебя давно тут не было, значит, ты что-то задумала, доверься мне, а я доверюсь тебе.

Я взвешивала все «за» и «против, мне хотелось верить, что она не врет. И в то же время было страшно, но вспомнив в каком состоянии мы ее нашли, я решилась.

– Если ты хранишь такой секрет, то почему сама им не воспользовалась? Почему ты просто сдалась и умирала здесь одна?

Юнь вздохнула грустно, – Потому что я была глупой. Я много лет была любимицей старого господина, несмотря на то, что не подарила ему детей, знала его секреты, но не смела даже думать идти против него. Тем более, что ко мне он относился как к драгоценности… – она горько усмехнулась и продолжила. – Я заслужила быть здесь, это мое наказание за то, что не пошла к властям сразу же, как обо всем узнала.

– Узнала о чем?

– Сначала пообещай мне, что возьмешь с собой, когда решишь уйти из этого места, – Юнь вцепилась в мою руку, сжала до боли, в глазах горячечный блеск, – я знаю о тайном ходе отсюда, эта семья, они годами нарушали закон! Ход уже был, когда я попала в этот дом, он очень старый и я знаю, где вход, после смерти старого господина, я хотела сбежать, как только заживут побои – главная госпожа велела избить меня, отобрать все и выбросить сюда умирать. Но я так и не оправилась, я становилась только слабее, одна, на жалких подачках с кухни, я была еле жива.

Я смотрела на эту женщину и понимала, даже если бы ее здоровье было отличным, она все равно побоялась бы сбежать.

Даже имея на руках улики против этой семьи, без денег, без поддержки в мире, за этими высокими стенами, она не выжила бы.

Хрупкий садовый цветок, даже скорее лиана, которой чтобы выжить и добраться до солнечного тепла, нужен рядом кто-то сильный.

Только с поддержкой она может жить и цвести…

Усмехнулась своим поэтичным мыслям, тогда я – сорняк… я вернулась даже после смерти.

– Хорошо, я возьму тебя с собой, но будут нужны документы.

Допытываться пока о том, где находится ход, я не стала, не расскажет. Побоится, что уйдем без нее.

Юнь ушла в свою комнату, а я осталась сидеть на крыльце, чувствуя, как внутри прорастает надежда.

Тайных ход. Почему я раньше не подумала об этом? В таких домах они часто бывали, особенно у нечистых на руку людей, если еще отец господина Пэя якшался с преступниками, конечно он позаботился о том, чтобы не быть пойманным! Это беспечный молодой господин думал только о своих удовольствиях, глупец, а его отец нажил состояние, я же слышала эти разговоры, что раньше их род прозябал в нищете, а потом возвысился… но не придавала значения тому, что было давно.

И вот теперь это могло спасти нас.

Но сейчас было не время радоваться, мне нужно было думать о том, что скоро сюда придут.

Я смотрела на небо, где солнце уже поднималось выше, и понимала: возможно у нас есть только этот день, а может и того меньше...

Я поднялась и прошла в комнату, где хранила травы.

Руки привычно перебирали мешочки и коренья, каждый тайник нужно было проверить и забрать все.

Потому что стража обязательно придёт в этот павильон, раз господина Пэя обвиняют в контрабанде, его дом обыщут до последней щели.

Стражники точно придут и если они найдут мои ядовитые травы… Меня снова казнят, но спрятать их – это мелочь, можно было бы просто закопать, посадить корни среди остальных растений, никто не будет проверять огород, стража будет искать мешки с контрабандой или документы, а не перекапывать мои грядки... но!

Они опишут всё имущество.

А нас, наложниц, считают собственностью хозяина, нас тоже пересчитают, как мешки с зерном.

И если вина Пэя будет доказана, всех нас продадут с молотка на государственном рынке рабынь или сошлют на каторгу вместе с его домочадцами…

Я не могла этого допустить.

Я вышла во двор, где Сяо Мэй возилась с травами, и подозвала её.

— Иди в дом. Мне нужно поговорить с тобой и Юнь.

Девочка нахмурилась, но послушно пошла следом, я завела её в комнату и закрыла дверь.

Юнь сидела на циновке, глядя на меня понимающим взглядом, кажется, она знала, что я скажу, ещё до того, как я открыла рот.

— Слушайте меня внимательно, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо. — Раз господина Пэя обвиняют в контрабанде и связях с бандитами, то, если его вину докажут, всё его имущество будет конфисковано и продано с молотка.

Это значит, что нас тоже продадут на рынке или сошлют на каторгу в приграничные земли.

Сяо Мэй побледнела, губы задрожали, слёзы выступили на глазах, но она сдержала их, только задышала шумно.

Она была сильной, моя маленькая служанка.

— Что же нам делать, госпожа?

— Мне кажется, мы должны рискнуть и не попасть под опись. Мы должны сделать так, чтобы павильон выглядел заброшенным, убрать все следы нашего пребывания.

Всё, что покажет, что здесь кто-то живёт, а самим пересидеть обыск в укрытии.

Юнь посмотрела на меня внимательно, она поняла то, что осталось между строк.

Я подошла к ней и взяла за руки.

— Я не брошу тебя, Юнь, мы уйдём вместе, все трое.

Потом я повернулась к Сяо Мэй, которая не понимала, что происходит, но и вопросов не задавала, вот уж кто верил мне безоговорочно.

— Мы начнём собирать вещи сейчас, ценности, запас еды и покрывала, столько, сколько сможем легко унести.

Остальное приведем в тот вид, какой был здесь, когда мы появились, в павильоне не должно остаться ничего, что сможет нас выдать. Мы сделаем вид, что это место давно пустует.

Сяо Мэй закивала.

— Я всё сделаю, госпожа, я не хочу, чтобы вас продали.

Первым делом я пошла к огороду.

Мои грядки… Я смотрела на них и напряженно размышляла, вызовут ли они подозрения или достаточно просто убрать ядовитые растения? Кто угодно мог выращивать здесь овощи для себя, для этого не обязательно жить здесь… уничтожать то, что далось нам трудом и потом, очень не хотелось.

Но… нет, я не стану так рисковать.

Всё, что я выращивала, всё, что давало мне силы и надежду на будущее, должно было исчезнуть.

Я опустилась на колени и начала выдёргивать зелень, складывая её в кучу. Редька, редис, молодой лук — всё, что могло показать, что здесь живёт человек, я вырвала с корнем. То, что уже можно было есть, укладывала в корзинку, остальное отнесу и прикопаю в кустах.

Вскопанную землю надо будет разгрести и смешать с мусором из сарая, но главное, надо убрать ядовитые травы.

Я замерла с ножем в руках у плоских приземистых розеток листьев, плотно прижатых к земле.

Красноцветковая стеклянная трава. Так она называлась в книгах.

Крупные, широкие листья продолговатой формы были похожи на вытянутый язык.

Мягкие и бархатистые и как будто войлочные на ощупь. Они были густо покрыты короткими серебристо-серыми волосками.

Из-за этого плотного пушка растение выглядело почти серебристым и сильно выделялось на фоне обычной сочной травы.

Я посадила ее потому, что она могла парализовать человека, если принять ее внутрь, но у этой травы было много свойств.

Примочки и компрессы из отвара помогали снять боль и отек при ушибах и даже переломах. Им промывали язвы и ожоги, а кашицей из листьев лечили артрит.

Но сейчас главным для меня было ее другое свойство — запах.

Если раздавить стебли, трава начинала пахнуть так, что даже крысы обходили её стороной.

Запах был отвратительным — смесь мышиной норы и кошачьей мочи, именно это мне и было нужно.

Я выкопала все растения и велела несчастной Сяо Мэй растереть их листья.

А сама прошла в комнату где мы спали и начала сворачивать оставшиеся циновки.

Всё, что было мягким и тёплым, мы отнесли в старый сарай и засунули поглубже в кучу мусора, до которого, к счастью, еще не добрались мои руки, тут еще оставалась старая трухлявая мебель, какие-то грязные мешки и матрас Юнь, ее подушка, наша посуда – всё исчезло под этой кучей.

Пол в павильоне стал голым и холодным, но слишком чистым.

Я подумала и пошла таскать сухие, прелые листья и немного хлама из сарая.

Юнь тем временем собрала свои немногочисленные вещи, встала на пороге, рассматривая свою комнату,

— Я готова, — сказала она тихо. — Всё, что мне нужно, я взяла.

В ее руках был лишь маленький узелок.

— Госпожа, я все сделала, — в дом вошла Сяо Мэй, а вместе с ней и ужасный запах из плошки с растертой красноцветковой стеклянной травой.

Мы, стараясь не дышать, стали засовывать траву по щелям между половицами и забивая её в углы, где её трудно было заметить.

Запах мгновенно заполнил комнату — острый, тошнотворный и въедливый.

Идеально.

Теперь здесь пахло так, будто здесь годами жили крысы и дикие кошки.

Последним шагом было создать видимость запустения.

Прелые листья, труха от мебели и старая солома, всё это мы разбросали по полу в павильоне, теперь здесь пахло затхлостью, гнилью и мышами.

Сяо Мэй стояла в дверях и смотрела на наши пустые комнаты, холодные, пахнущие сыростью и травой.

— Наш дом... — прошептала она.

— Это не наш дом, Сяо Мэй, — сказала я, подходя к ней. — Это просто стены.

К закату павильон казался пустым и заброшенным. Никакой еды на столе, никакой одежды на верёвках, никаких следов жизни.

Только запах старости, запустения и той самой противной травы, которая отбивала желание даже заходить внутрь.

Я стояла у крыльца, окидывая взглядом двор. Всё было почти идеально.

— Теперь нам нужны лакомства с кухни, — сказала я, поворачиваясь к Юнь и Сяо Мэй. — Сяо Мэй, ты должна будешь упросить тетушку Ван, нам нужно то, на что точно позарится евнух на воротах.

Я проводила взглядом Сяо Мэй, которая скрылась за поворотом дорожки.

В руках у неё была корзинка, накрытая чистой тряпицей, а в кармане маленький мешочек с моим снотворным порошком.

Я научила её, как и сколько сыпать: щепотку на три порции еды, не больше, чтобы стражник просто крепко уснул, а не умер.

— Скажешь тётушке Ван, что я плохо себя чувствую, а ты хочешь порадовать меня, — говорила я, поправляя ей воротник.

— Что у нас есть немного серебра и мы хотим купить вкусностей: мясо, пироги, сладкие лепёшки.

Скажи, что я велела передать ей поклон и что мы будем благодарны, если она поможет.

Когда будешь возвращаться, не торопись, слушай и запоминай все, что сможешь, вдруг удастся узнать, что происходит в поместье.

Сяо Мэй послушно кивала, запоминая мои слова.

— Спрячь за пазуху лепешки, если получится их раздобыть, во все остальное добавь снотворное, когда уйдешь с кухни, стражник наверняка захочет забрать часть. Немного поспорь для вида и отдавай. Но сделай вид, что тебе жалко.

Сяо Мэй кивнула, спрятала мешочек за пазуху и побежала к вратам.

Я смотрела ей вслед, испытывая большую тревогу, слишком много зависело от того, позарится ли евнух на наше угощение.

Если она ошибётся и стражник заподозрит что-то неладное — всё пропало.

Я спряталась в кустах у стены, откуда была видна калитка.

Отсюда я не могла видеть стражника, который стоял у ворот, но могла слышать их разговор. Я затаилась и ждала возвращения своей служанки.

Время тянулось медленно.

Каждая минута казалась часом.

Я смотрела на калитку и перебирала в голове наш не очень надежный план. Слишком многое зависело от случайностей и везения, но больше ничего я придумать не смогла.

Мы спрячемся на сутки, может быть, на двое, домашняя стража ленива, по ночам наш охранник даже не стоит у ворот, а спит в старой беседке неподалёку.

Охраняют заброшенный павильон чисто символически.

Стражник у калитки – это просто старый евнух, которого поставили сюда, чтобы он не мешался под ногами.

Если он проглотит моё снотворное, мы спокойно уйдем днем, пока не начался обыск, наша часть сада далеко от красивых дорожек и прудов с лотосами, по которым гуляют остальные.

А вернемся в ночь, после обыска, когда наш павильон уже обыщут, стражник, даже если его там поставят, уйдёт спать, и мы сможем беспрепятственно вернуться.

К сожалению, когда в павильоне, где по записям должны быть люди, никого не найдут – это не добавит проблем моему любимому господину.

Решат, что нас просто убили, а на это у него право есть. Или мы сами умерли тут от холода и болезней, а запись об этом сделать просто забыли.

Прошло, наверное, около получаса, я уже начала волноваться, когда расслышала шаги Сяо Мэй.

Девочка шла быстро, но я слышала, как она тяжело дышит то ли от быстрой ходьбы, то ли от страха.

— Стоять! — раздался скрипучий голос евнуха. — Куда прешь? Покажи-ка, что в корзинке.

Я прижалась к стене, стараясь дышать тихо, голос был совсем рядом

— Я возвращаюсь с кухни, господин страж, — голос Сяо Мэй дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Тётушка Ван дала мне угощение для моей госпожи. Мы давно не ели сладкого, она больна, и я хотела её порадовать.

— Больна, говоришь? — евнух усмехнулся. — А чего так много? Пироги, мясо, лепёшки... Для больной-то?

— Тётушка Ван пожалела нас, господин страж, в павильоне еды почти нет, а госпожа ослабла.

— Ну, больной много не надо, — я услышала, как он что-то вытаскивает из корзинки. — Это я забираю и это тоже. Остальное можешь оставить, проваливай.

— Но как же... господин страж, это ведь для моей госпожи... — голос Сяо Мэй стал тоньше, почти жалобным.

— А я сказал — иди! — он повысил голос. — Не то я заберу всё и тебя заодно. Скажу, что ты воровала еду из кухни, думаешь, кто-то поверит словам девчонки против моих?

Послышался всхлип, потом торопливые шаги, Сяо Мэй пробежала мимо меня, а я бесшумно двинулась следом, держась в тени.

Сяо Мэй ждала меня дальше по дорожке, сжимая корзинку, из которой торчал только край лепёшки и кусок мяса.

— Он забрал почти всё, госпожа, — прошептала она, и голос её дрожал. — Только немного осталось...

— Это не важно, — я подошла к ней и обняла. — Главное, что он съел то, что мы хотели, ты никого не встретила по пути?

— Нет, все сидят по своим покоям, даже слуги без особой надобности не высовываются, сад пуст.

Мы выждали полчаса, а потом я отправилась проверить, уснул ли страж. Тихо подошла к старым воротам и заглянула в щель.

Евнух сидел на лавке у калитки, жевал пирог и что-то бормотал себе под нос.

Через несколько минут он зевнул и потёр глаза, потом зевнул еще раз, шире, и его голова начала клониться набок.

Я смотрела, не дыша. Снотворное действовало – он качнулся, медленно завалился на бок и затих.

Подала знак рукой остальным и они приблизились.

— Он спит, — выдохнула я. — Надо уходить.

Юнь подошла, тоже посмотрела на спящего евнуха.

— Ты уверена, что он не проснётся?

— Я дала достаточно, чтобы он проспал пару часов, когда проснётся, будет думать, что просто разморило от сытной еды, со стариками такое бывает.

Запор снаружи был просто деревянным бруском, опускающимся в паз, я поддела его ножом через щель в рассохшихся досках, приподняла и тихо толкнула створку.

— Сяо Мэй, иди впереди и подай знак, если кого- то заметишь.

Сяо Мэй скользнула наружу первой, за ней Юнь, и я закрыла калитку за собой, опустив брусок обратно в пазы.

Старый евнух спал, прислонившись к стене спиной, видно решил, что устал, присел сначала, а потом его окончательно сморило. Проснется и даже не поймет, что его усыпили…

Наш заброшенный павильон находился в той части сада, что редко знавала посетителей.

Господин Пэй любил пускать пыль в глаза своей роскошью, но на всю усадьбу его доходов не хватало.

Поэтому здесь, далеко от глаз гостей, было немного запущено, не так, конечно, как в нашем павильоне. Но дорожки тоже постепенно зарастали травой. Дикие сливы мэйхуа превратились в кусты и разрослись так, что кое-где приходилось обходить их стороной.

Ухаживали за этим местом без должного внимания и заботы, но зато старые деревья и густой подлесок укрывали нас от чужих взглядов.

— Иди, проверь дорожку к кухне, не идет ли кто, — шепнула я, подталкивая Сяо Мэй.

— Никого, — радостно крикнула Сяо Мэй на весь сад.

Юнь вздрогнула, а я лишь на секунду прикрыла глаза, не давая себе разозлиться, она еще маленькая…

Мы двинулись вдоль стены, углубляясь в самую дальнюю часть сада, здесь не было аккуратных дорожек и прудов с лотосами.

Только небольшой ручей, заросли бамбука вдоль внешней стены и колючие кусты гранатов.

Я знала, что где-то здесь находится большая искусственная гора с гротом, служанки в моей прошлой жизни иногда бегали сюда на тайные свидания, но сейчас, когда в доме стража, вряд ли кто-то посмеет таиться там.

Вскоре мы вышли на небольшую поляну, перед нами возвышалась огромная композиция из серо-голубых камней — цзяшань.

Мастера сложили их так искусно, что издали они казались настоящим горным хребтом.

Особенно теперь, когда пористые камни, изъеденные водой, с глубокими трещинами и впадинами заросли так же, как старые, замшелые камни вокруг.

Кое-где их оплетал дикий плющ, а у основания рос мох.

Я знала о таких сооружениях, но никогда не видела их так близко.

— Сяо Мэй, помоги мне раздвинуть ветки. Там внутри должна быть пещера.

Мы принялись раздвигать заросли плюща, но Юнь остановила нас, коснувшись моего плеча.

— Нет, — она покачала головой, осматривая место. — Здесь не будет безопасно.

Я обернулась и удивленно посмотрела на неё.

— Почему? Это единственное место, которое я знаю, здесь есть грот, мы можем спрятаться до вечера.

— Этот грот слишком заметен, — Юнь рассматривала сильно заросший вход. — Любой, кто знает о таких местах, проверит его – стражники не дураки. Они знают, что в цзяшань можно спрятаться, если они увидят, что плющ обломан, то заглянут внутрь. А нам придется сделать дыру, слишком плотные заросли, мы не протиснемся.

— Я знаю место лучше, — Она обошла меня и двинулась дальше, туда, где заросли были совсем непролазными.

Я замешкалась, не зная, стоит ли рисковать, каждую лишнюю минуту в саду нас могли обнаружить. Вдруг стража будет обыскивать сад именно сейчас?

Но Юнь обернулась и посмотрела на меня уверенным взглядом.

— Ты мне доверяешь?

Неужели она решилась показать мне, где находится тот ход, что ведет отсюда?

Я колебалась всего мгновение, потом кивнула и пошла за ней.

Юнь вела нас через заросли, уверенно пробираясь между кустами и камнями.

Она явно знала этот путь, ни разу не сбилась с направления, хотя тропинки здесь давно не было, только замирала иногда, осматривая сад.

Через несколько минут мы вышли к ещё одной каменной композиции.

Она была меньше первой и выглядела более старой и запущенной.

Камни здесь почти полностью скрывал мох, а у основания росли густые кусты дикой сирени, скрывающие нижнюю часть от посторонних глаз.

Юнь остановилась перед большим валуном, который на первый взгляд казался частью общей композиции.

Она провела рукой по его поверхности, нащупывая что-то, чего я не видела, потом надавила и камень медленно, почти бесшумно сдвинулся в сторону, открывая узкий проход, ведущий в темноту.

— Этот вход, — сказала Юнь, поворачиваясь ко мне. — Не думаю, что кто-то еще помнит об этом месте, госпожа точно не знала, разве что кто-то из старых слуг, но они скорее всего давно мертвы. Идём.

Я шагнула за ней в темноту.

Внутри было прохладно, Сяо Мэй вошла следом, и Юнь закрыла камень за нами, снова нажав что-то на каменной стене.

Пройдя дальше, мы оказались в небольшом естественном гроте, стены которого были сложены из того же пористого камня, что и снаружи.

Сквозь мелкие трещины в потолке пробивались тонкие лучи света, позволяя немного видеть очертания друг друга.

Грот оказался больше, чем казался снаружи. После узкого входа он расширялся, образуя небольшое пространство, где можно было сидеть, вытянув ноги, и даже лежать, если свернуться калачиком. Стены были влажными и прохладными, но воздух не застаивался — откуда-то сверху, сквозь трещины в камне, просачивался свежий ветерок.

Слышно было, как где-то в глубине капает вода, и звук этот успокаивал.

Сяо Мэй, не дожидаясь команды, расстелила на полу старое одеяло, которое мы взяли с собой.

— Ты как, Сяо Мэй? — спросила я, опускаясь рядом.

— Что-то я устала, госпожа, —вздохнула девочка. — Мне страшно, но я рада, что мы здесь.

— Здесь точно безопасней, чем в нашем павильоне, — прошептала Юнь. — И это не просто грот, смотрите.

Она подошла к дальней стене, на первый взгляд там был просто камень, но она приблизилась, а потом исчезла!

У Сяо Мэй округлились глаза, я тоже удивилась такому волшебству и подошла ближе.

Стена казалась монолитной, только если смотреть с расстояния, на самом деле одна ее часть находилась чуть дальше и между ними был проход. Я сделала пару шагов и увидела хитро улыбающуюся Юнь, а за ней открывался узкий коридор, уходящий куда-то вниз.

Оттуда тянуло сыростью и свежестью.

— Госпожа! Госпожа, где вы? — Раздался взволнованный голос Сяо Мэй, и мы с Юнь, заговорщически переглянувшись, вернулись.

Устроились на одеяле рядом с ней, моя служанка и правда устала, наверное, плохо спала от беспокойства, тут же прижалась ко мне, пристроила голову мне на колени и засопела, прикрыв глаза.

Через несколько минут её дыхание выровнялось, она задремала, а я повернулась к Юнь.

Она сидела чуть поодаль, привалившись спиной к стене, и смотрела в темноту.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Без тебя мы бы не нашли это место.

Юнь покачала головой.

— Я должна была рассказать тебе раньше, но боялась, что вы уйдёте без меня и я опять останусь одна.

— Я не брошу тебя, Юнь, я же обещала.

Юнь слабо улыбнулась и вздохнула.

— Я знаю, поэтому и решилась.

Я помолчала, собираясь с мыслями, а потом спросила:

— Этот ход ведет за пределы поместья Пэй?

— Да, — она кивнула. — Старый господин показал мне его, когда я была молодой и глупой, тогда я думала, что он доверяет мне, теперь я понимаю, что он просто хвастался. Ему нравилось мое удивление и восторг перед такими тайнами.

Юнь вздохнула и, казалось, ушла в себя. Она сидела молча, и я не торопила её, спустя несколько мгновений она снова заговорила:

— Когда мой отец привёз меня в этот дом на праздник, мне было семнадцать. Я была красивой, и старый господин Пэй сразу заметил меня. Отец не мог с ним спорить, наша семья была в долгу у семьи Пэй, так я и стала его любимой наложницей. Он дарил мне драгоценности, шёлк, редкие вина. Я думала, что люблю его, а он любит меня. Глупая девчонка, правда?

Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— Я даже родила ему сына… держала его на руках и думала, что моя жизнь теперь будет счастливой. Но мальчик умер, не прожив и года. Но даже после этого старый господин не охладел ко мне.

Только когда он умер, главная жена смогла выместить на мне свое недовольство, приказала избить меня и сослать в павильон. Сказала, что если я останусь в доме, она убьёт меня и скажет, что я умерла от горя по своему господину.

— Когда я лежала одна, думая что умираю, я вспоминала слова главной жены. Она хотела, чтобы я просто исчезла и теперь я хочу выполнить ее желание.

Я протянула руку и сжала холодную ладонь Юнь.

— Теперь ты не одна, мы уйдём отсюда все вместе, если тебе некуда идти, пересидишь в одном месте, серебра у нас хватит и тебе на документы, а мы будем ждать тебя где-нибудь подальше от этого города...

Юнь кивнула и закрыла глаза.

Я думала, что она уснёт, но она снова заговорила, уже почти шёпотом:

— Документы старого господина хранились здесь, он показывал мне тайник однажды. Это было много лет назад, но я помню, где он находится, если их не перепрятали и не забрали, они всё ещё там. Я отдам их тебе. С ними ты сможешь сделать то, о чем я мечтала, но так и не решилась, уничтожить эту проклятую семью.

— Покажешь, где они? — попросила я, мне не терпелось выяснить, сохранились ли эти бумаги.

Юнь посмотрела на спящую Сяо Мэй, медленно поднялась и подошла к стене, нажала на один из выступов, камень слегка поддался, и она, приложив усилие, сдвинула его в сторону.

За ним открылась узкая ниша, Юнь протянула руку внутрь и достала несколько свитков, завернутых в промасленную бумагу, перевязанную потёртой шёлковой лентой.

— Вот они, — глаза Юнь мрачно вспыхнули и она передала мне свитки. — Всё, что старый господин так тщательно прятал, счета, письма, имена чиновников, которые брали взятки. Если передать это в канцелярию, ни у кого не останется сомнений в вине семьи Пэй, он хранил это, боясь, что они его подставят, думал утащить их с собой на смерть, если его приговорят.

Я взяла свитки в руки аккуратно, как величайшую драгоценность.

— Спасибо, Юнь.

Она улыбнулась, — я буду счастлива, если у нас получится им отомстить. Может быть нам не нужно больше здесь оставаться? У нас документы и выход, — сказала Юнь. — Он идёт под стеной поместья и выходит за пределами сада, в роще.

Старый господин построил его для своих тайных встреч и для побега именно на такой случай.

Я понимала, что она права, это риск – продолжать оставаться в поместье, но мне было трудно так сразу отказаться от своего плана. Я так долго продумывала каждую мелочь, так долго искала способы воздать всем заслуженное наказание…

Пусть с господином Пэй я разобралась, но госпожа Пэй... это с ее слов меня обвинили в колдовстве, она могла просто убить меня, но выбрала это. Мои мучения перед смертью и позор, осквернение моего тела… всего этого могло бы не быть, если бы не она, она могла дать мне чашу яда или смерть от белого шелк… но она не стала. И я хотела наказать ее за эту жестокость.

— Подумаем, госпожа Юнь, может быть останусь только я.

Мы просидели в гроте почти двое суток.

Время тянулось медленно, свет, просачивающийся сквозь трещины в камне, менялся от бледно-серого до золотистого и снова до серого, но я почти перестала замечать эти перемены.

Глаза привыкли к полумраку, а уши к тихому журчанию воды где-то в глубине.

Я несколько раз подходила к выходу и смотрела в щель между камнями.

Снаружи было тихо.

В первый день я слышала мужские голоса, наверное, стражники проходили по саду, но не приближались к нашей каменной горе.

Во второй день голоса стихли.

Я смотрела на небо, пытаясь угадать время по цвету, и чувствовала, как внутри нарастает беспокойство.

Сяо Мэй спала много.

Её организм брал своё — усталость, страх, напряжение требовали отдыха, я не будила её, только поправляла край одеяла, когда она вздрагивала во сне.

Юнь сидела рядом, иногда перебирала свои немногочисленные вещи, иногда просто смотрела в темноту.

Мы почти не разговаривали, слова были лишними.

На вторую ночь, когда луна скрылась за облаками и сад погрузился в густую темноту, я решилась.

— Я пойду проверю, — сказала я, поднимаясь.

Юнь открыла глаза и посмотрела на меня.

— Будь осторожна.

Я кивнула, бесшумно отодвинула камень и выскользнула наружу.

Ночной воздух был влажным и прохладным, пахло мокрой землёй и листвой.

Я двинулась вперед, держась в тени деревьев, обходя знакомые кусты и старые камни.

Увидев ворота, ведущие в наш павильон, я замерла, но стража не было, а дверь...

Дверь была опечатана!

Прямо на створках висела бумажная полоса с красной печатью — императорская печать, наложенная чиновниками.

Внизу, где она касалась земли, она была чуть влажной от росы, я стояла и смотрела на эту печать, и в голове крутилась одна мысль: я не учла этого.

Я думала, что после обыска мы спокойно вернёмся, я не подумала о том, что проверенные стражей пустующие места после обыска опечатывают, чтобы не выставлять стражи и не обыскивать второй раз!

Просто бумага… но если ее порвать, это сразу заметят и будут знать, что кто-то входил внутрь.

Я прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза, готовая расплакаться, в груди поднималась злость на себя и свою самоуверенность.

Я так долго продумывала каждую мелочь, но упустила самое главное.

Теперь у нас не было пути назад, только уходить через подземный ход.

Я вернулась в грот так же тихо, как и вышла, Юнь открыла глаза, как только я ступила внутрь.

— Ну что? — спросила она шёпотом.

— Дверь опечатана, — ответила я, опускаясь на землю рядом с ней. — Бумажная полоса с печатью. Мы не можем войти.

Юнь долго молчала, потом медленно кивнула.

— Тогда уходим, сейчас, пока ночь.

Я хотела возразить.

Хотела сказать, что у меня ещё есть дела в поместье, что я не могу уйти, не наказав главную жену. Но слова застряли в горле, я смотрела на Юнь, на спящую Сяо Мэй, и понимала, что она права.

Мы больше не можем оставаться здесь, я хотела дождаться подходящего момента и подбросить главной жене то, что, будучи обнаруженным, даст стражникам повод обвинить ее в колдовстве. Это было сложно, никто и никогда не оставил бы меня без присмотра в ее покоях, но я надеялась придумать способ… Но теперь мне приходилось отказаться от этой призрачной надежды.

— Хорошо, — стиснув зубы, я приняла решение, моя месть не дороже их жизней... — Мы уходим.

Я разбудила Сяо Мэй.

Она испуганно открыла глаза, но не задала ни одного вопроса, мы собрали корзинку с едой и моими травами и двинулись к стене.

Юнь повела нас по подземному ходу, стены здесь были влажными, и воздух стал холоднее.

Мы шли в полной темноте, нащупывая дорогу руками, касаясь пальцами влажного камня. К моменту, когда тоннель немного расширился, Сяо Мэй, кажется, сбила себе все ноги, она тряслась от страха и спотыкалась на каждом шагу.

К счастью, совсем скоро Юнь остановилась и приложила руку к стене.

— Здесь выход, — она шарила в темноте руками. — Мы выйдем за пределами поместья, здесь была роща, наверное, уже превратилась в густой лес. Нашла, помоги мне, дверь заклинило.

Мы тянули что было сил и наконец-то смогли отодвинуть немного в сторону навесную деревянную дверь, всю поросшую вьюном с наружней стороны. Сяо Мэй протиснулась и моим ножом срезала несколько мешающих толстых побегов, теперь смогли выбраться и мы с Юнь.

Мы действительно оказались в небольшом лесу, узкой полосой примыкающей к стенам поместья, а вдалеке, сквозь переплетение ветвей, виднелись огни ночного города.

Свобода.

Я обернулась к Юнь и Сяо Мэй.

— Поторопимся, нам нужно добраться до города до рассвета.

Мы подошли к дому удовольствий, когда ночь уже перевалила за середину. Заведение гудело и светилось — из открытых окон доносились смех, звон посуды и пьяные голоса.

Музыканты играли на лютнях и чей-то высокий женский голос выводил грустную песню.

Сяо Мэй шла с открытым ртом, рассматривая такую жизнь, а Юнь, кажется, была в шоке…

Я постучала в служебный вход — три коротких удара, пауза, ещё два.

Через мгновение дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо привратника, он меня сразу узнал и приоткрыл дверь шире.

— Госпожа Линь! — он посторонился, впуская нас. — Хозяйка о вас справлялась и вас ищет каллиграф, уже два дня спрашивает.

— Я знаю, — я шагнула внутрь, пропустив вперёд Сяо Мэй и Юнь. — Мне тоже нужно увидеть хозяйку.

— Сейчас она наверху, с гостями, — привратник окинул взглядом моих спутниц, но вопросов задавать не стал. — Проходите на кухню, я позову её, как только освободится.

Он провёл нас по тёмному коридору, минуя шумный зал, и открыл дверь в просторное тёплое помещение.

Сяо Мэй сразу опустилась на лавку подальше у стены, прижимая к себе корзинку, Юнь села рядом с ней, прикрывая глаза.

А я стояла у двери и ждала.

Хозяйка пришла не сразу, нам пришлось довольно долго ждать.

Она вошла, звеня многочисленными украшениями, прикрыла за собой дверь и окинула нас внимательным взглядом.

Пурпурный халат, расшитый золотыми пионами, веер в руках и цепкий взгляд, сразу впившийся в Сяо Мэй.

Ну уж нет, девочку я в это место ни за что не отдам, я сделала шаг, прикрывая ее собой и хозяйка дома удовольствий понятливо усмехнулась, прикрыв лицо веером.

— Госпожа Линь, — сказала она, присаживаясь на табурет. — Что-то случилось?

— Можно и так сказать, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но усталость брала своё. — Мне нужно переночевать здесь до утра, со мной эти две женщины, мы можем заплатить.

Она долго смотрела на меня, потом перевела взгляд на Юнь и Сяо Мэй.

Оценивающий взгляд скользнул по потертой одежде, усталым лицам, но она ничего не сказала.

— Оставайтесь, можете побыть здесь, комнату не дам, — сказала она, поднимаясь. — Сегодня много клиентов, и только до утра.

Я выдохнула облегченно и поклонилась, протягивая ей серебряный слиток.

Больше всего я боялась, что она не позволит нам остаться, в этом случае я не знала, куда нам идти. Три женщины ночью, без сопровождения…

Когда хозяйка ушла, я выскользнула из кухни и поднялась по узкой лестнице.

Каллиграф сидел в той же комнате с чашкой вина в руках, при виде меня он пьяно ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло облегчение.

— А я уж думал, ты не придёшь, — сказал, протягивая мне свёрток. — Документ готов. Имена, печати, всё как надо.

Я развернула бумагу, пробежалась глазами по строкам. Всё было правильно: я — вдова купца, приметы именно такие, как я просила, Сяо Мэй — мальчик-слуга – мое имущество и мы возвращаемся к моим родителям в другой город.

— Мне нужно, чтобы ты вписал в госо еще имя.

Я с сомнением смотрела на мужчину, может ли он вообще писать в таком состоянии?

— Это будет стоить еще лян серебра, — потер руки писец, отставляя чашу, потом заметил, как я на него смотрю, — не бойся, писать я могу даже мертвый, — он рассмеялся пьяно, а я скрипя сердцем протянула ему документ.

— Тетушка этой вдовы, — я описала внешность и рост Юнь, ее разыскивать точно никто не будет, значит и к уловкам для изменения внешности не придется прибегать.

Писарь действительно был талантливым, почерк ничем не отличался от того, что в документе и я немного расслабилась.

Оставалось только дождаться утра, потратить оставшиеся деньги на покупки и наем повозки.

Я спустилась вниз, заказав мужчине еще два кувшина вина, он не понял, что эти документы для меня, наверное думал, что выполняю чье-то поручение, потому что внешность в документе была описана совсем не моя.

Но я ему все равно не доверяла, вот и заказала еще вина, пусть напьется посильнее и проснется как можно позже, когда мы уже будем далеко.

Я радовалась, что отоспалась в нашем убежище, потому что теперь мне предстояло много дел.

Как только расцветет, нужно идти на рынок, но сначало нужно раздобыть хоть какую-то одежду, чтобы безопасно до него дойти.

Старый халат мальчика-посыльного при доме для Сяо Мэй я выменяла у прачки за пучок лекарственных трав.

— На этих мальчишек не напасешся, каждый день что-то да выкидываем, — прачка кивнула на целую кучу вещей, которые она стирала для дома.

— Тётушка, подскажи, кто из наших девушек придерживается Учения Пути и держит домашний пост?

Прачка задумалась.

Когда я только начала здесь работать, то с удивлением узнала, что многие куртизанки в домах удовольствий читали сутры, а к старости часто уходили в монастыри.

Для домашних молитв или дней поста они носили платья из простого, неокрашенного льна или грубого тёмного шёлка.

Именно такое мне было и нужно.

Без вышивки, темно-серое или коричневое, на улице женщина в таком наряде выглядела как благочестивая мирянка или вдова.

В глазах прачки было любопытство, поэтому я поспешила все прояснить, — мне нужно тайно сходить на рынок за сильным ядом от грызунов, но я не хочу, чтобы меня узнали и пошла дурная слава. Хотела одолжить скромное платье для молитв и шляпу с вуалью для похода на рынок.

Когда вещи были собраны, я вернулась на кухню и принялась за себя и Сяо Мэй.

Мы распустили девичью прическу моей служанки и гладко зачесали волосы, связав их в один высокий узел на макушке.

— Отлично, — Лицо Сяо Мей сразу стало совсем другим, я закрепила узел деревянной шпилькой.

Я нанесла ей на лицо и руки крем, делающим кожу темнее и подкрасила ей брови, делая их немного шире.

Скромный мужской халат пао из грубой ткани, подпоясанный веревкой, и холщовые штаны завершили преображение Сяо Мэй в мальчика.

Юнь помогла мне утянуть грудь полотном, слишком уж она была заметной, даже в свободном платье, почти скрывающим силуэт.

Пока Юнь переодевалась в свое платье, я достала пасту, которую приготовила для себя.

Корень дикого водяного подорожника, растертый в однородную кашицу с небольшим количеством толченых белых квасцов Байфань.

Эту пасту я тонким слоем наложила себе на лицо, особенно под глаза и на щеки, и прилегла на скамью, прикрыв лицо влажной тканью.

— Это похоже на колдовство! — воскликнула удивленно Юнь после того, как я смыла водой остатки пасты.

— Это просто отек, — улыбнулась я, чувствуя непривычное сопротивление кожи, — я сильно изменилась?

Юнь и Сяо Мэй закивали, да я и сама чувствовала, что лицо стало другим, глаза заплыли, на коже ощущение растянутости.

— Покраснение есть?

— Нет, госпожа, вы бледная, как смерть, — сказала Сяо Мей с ужасом, — и у вас очень толстое лицо, и глаза стали как щелки.

— Значит все в порядке. Этот отек продлится полдня, этого должно хватить, чтобы выехать из города, а на следующее утро он пройдет сам.

— Сяо Мэй, помоги тетушке Юнь с прической, она должна соответствовать статусу тетушки молодой вдовы.

Юнь достала из своих вещей простенький костяной гребень

— Вот и настало мое время стать почтенной пожилой матроной, — немного грустно улыбнулась она. — Я столько лет не выходила за пределы поместья..., — в глазах бывшей наложницы было что-то похожее на интерес.

Сяо Мэй проворно причесала ее волосы в строгую гладкую прическу и закрепила гребнем.

Мы были готовы отправиться на восточный рынок, он был ближайшим к кварталу удовольствий.

Город просыпался медленно, и первые лучи солнца лениво золотили крыши, пробиваясь сквозь утреннюю дымку.

Улицы были еще пустынны, только редкие торговцы уже открывали свои лавки, сонно переругиваясь с носильщиками.

Воздух пах дымом – в домах уже разжигали очаги, скоро улицы наполнятся народом, я оглядела своих спутниц.

Сяо Мэй, одетую мальчиком, Юнь в тёмном платье, с волосами, аккуратно собранными в пучок, все выглядело в порядке.

Рынок находился в одном квартале к югу от квартала удовольствий, мы дошли до него быстро, держась в тени ещё спящих домов.

Уже на подходе стал слышен гул голосов, звон монет, крики зазывал и ржание лошадей. Восточный рынок просыпался, и это пробуждение было шумным и пёстрым, пахнущим пряностями и жареным тестом.

Мы вошли в главные ворота рынка, и нас окончательно накрыла волна звуков и запахов.

Справа тянулись ряды с тканями — пестрели разноцветные рулоны шёлка, хлопка и конопли. Торговцы хвалили свой товар, перекрикивая друг друга.

Слева располагались ряды с посудой, где были выставлены глиняные горшки и бронзовые чаши.

Где-то в глубине слышался стук молотков — кузнецы правили подковы.

— Идёмте, — шепнула я, беря Сяо Мэй за руку. — Сначала достойная одежда.

То, что было на нас сейчас, не вызывало подозрений, если стража на рынке проверит наши документы.

Но на пропускном посту все иначе, наш наспех подобранный гардероб не подойдет.

Поэтому мы направились к ифу-хань — ряду готовой одежды.

Здесь тоже было тесно и шумно, на длинных бамбуковых шестах висели халаты всех цветов и фасонов.

Я подошла к полной торговке в синем переднике, перебирающей стопку тканей.

— Мне нужны два дорожных платья — жуцюнь, без вышивки.

Женщина окинула меня цепким взглядом, потом кивнула и принялась рыться в своих закромах. Через несколько минут она выложила передо мной два комплекта.

Для меня — платье из плотной конопляной ткани цвета тёмного ореха, с длинными широкими рукавами и юбкой с высокой талией. Для Юнь — тёмно-коричневое одеяние из шершавого, но добротного шёлка-чжоу, без единой вышивки, скромное и строгое.

— И ещё две шляпы вэймяо, — добавила я. — С вуалью, чтобы закрывала лицо от пыли в дороге.

Торговка принесла и шляпы с широкими полями, опушёнными тёмным шёлком, от которых свисала длинная вуаль, почти до плеч.

В городе такие носили замужние женщины или вдовы, выходя из дома, чтобы скрыть лицо от посторонних, а путешественницы надевали в дорогу.

Я заплатила, передала покупки Сяо Мэй и мы пошли дальше, в ряды с мужской одеждой.

Здесь я купила два коротких халата дуаньпао из грубой неокрашенной ткани для Сяо Мэй, чтобы она выглядела как мальчик-слуга.

Ткань была жёсткой, сероватой, но прочной. К ним я добавила холщовые штаны и плетёные соломенные сандалии с кожаными ремешками — такие носили бедные крестьяне и слуги.

Она взяла одежду с серьёзным лицом, старательно изображая мальчика, а я повернулась к торговцу обувью и купила пару кожаных туфель для себя и мягкие тапочки для Юнь.

Следующим был ряд муци-хань.

Здесь продавали деревянные изделия, пахло лаком, повсюду стояли сундуки, шкафы, деревянные подносы и резные шкатулки.

Я выбрала два дорожных сундука сянцзы.

Один подороже, с медными замками и накладками, обтянутый кожей по углам. Второй был попроще, из сосны, но тоже с надёжным замком.

К ним я взяла несколько больших платков из грубого шёлка — для дорожных узлов баого.

— И сколько всё это будет стоить с доставкой на подворье? — спросила я, торговец, прикинув, назвал цену.

Я заплатила, тяжело вздохнув, а он кликнул двух носильщиков, которые тут же взвалили сундуки на плечи.

На выезде из города наш багаж будут осматривать, не только мы, но и наши вещи не должны вызвать подозрений, а значит нам предстояло забить вещами эти сундуки.

Голова шла кругом, я никогда раньше не бывала на таком большом рынке и не тратила столько денег.

Каждую монетку я отрывала от сердца, ведь даже если мы сбежим, нам придется устраиваться на новом месте, а без денег это будет сложно.

Я купила всё, что должно было лежать в сундуках уважающей себя вдовы: набор бронзовых шпилек для волос, зеркальце в оправе, гребень, несколько керамических пиал — для чая и воды, складной веер, мешочки под мелкие монеты.

Ещё я взяла сухой паёк — лепёшки, вяленое мясо и рис, завернутые в чистую ткань.

Все покупки носильщики несли за нами, и к середине утра мы уже стояли на краю рынка, где нанимали повозки.

Смуглый погонщик сидел на облучке своей повозки и лениво перебирал вожжи.

— Мне нужно доехать до соседнего города, — сказала я, протягивая ему монету. — Две женщины и мальчик. Сколько возьмёшь?

Он окинул нас взглядом, прикинул что-то в уме и назвал цену.

Я немного поторговалась, и мы сошлись на сумме, которая была мне по карману, а он согласился заехать за багажом на торговое подворье.

– Держись, тетушка Юнь, – я тихонько сжала руку явно уставшей женщины.

– Ничего, отлежусь в повозке, главное, чтобы все было как надо, не думай обо мне.

Я окинула взглядом наши покупки, хватит ли этого? – Пора на торговое подворье, повозка приедет за нами туда, а нам нужно еще переодеться.

Торговые подворья находились сразу на границе рынка, мы пошли в первое же двухэтажное здание с широкими воротами, во дворе которого сновали люди.

Я арендовала небольшую каморку на час, заплатив привратнику несколько медяков. Носильщики внесли сундуки и покупки.

— Теперь переодеваемся, — сказала я, стоило им уйти. — Через час мы должны быть готовы, надо распаковать все вещи и сложить их так, чтобы не было заметно, что все это совсем новое.

Сяо Мэй натянула мужской халат и штаны, подпоясалась верёвкой и надела сандалии. Я взглянула на неё — ни дать, ни взять – мальчишка-слуга.

— Теперь укладываем вещи, — сказала я.

В один сундук мы сложили запасную одежду и шляпы с обувью, во второй все остальное.

Старые платья, в которых мы пришли, взятые в долг, я сложила в один узел, — Найду посыльного, — сказала я. — Отправим это обратно в дом удовольствий, за одно посмотрю, не приехал ли наш погонщик.

Выйдя во двор подворья, я нашла мальчика-подмастерья, который сидел у ворот, и протянула ему медяк.

— Отнесёшь это в дом удовольствий, — велела, указывая на узел. — Скажешь, что это от травницы с благодарностью.

Мальчик кивнул, схватил узел и побежал, а я заметила как из-за поворота выезжает наша повозка.

Два быка — серый и соломенно-жёлтый — неторопливо переставляли ноги, их копыта мягко стучали по утрамбованной земле.

Погонщик лениво постукивал длинной палкой по бокам животных, направляя их к воротам.

Я поспешила в каморку.

Сяо Мэй уже сидела на одном из сундуков, болтая ногами, Юнь прилегла на лавку, прикрыв глаза, но, услышав мои шаги, открыла их.

— Всё готово, — сказала я, окидывая взглядом комнату. — Сундуки закрыты, вещи уложены. Пора.

Погонщик уже слез с повозки и стоял рядом, постукивая кнутовищем по ладони.

Он окинул нас взглядом и кивнул на сундуки.

— Это ваше добро?

— Наше, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Помогите погрузить.

Он молча подошёл к сундуку, легко поднял его, словно тот был пустым, и поставил на повозку. Второй сундук он загрузил так же быстро, привязал все, оглядел нас и покачал головой.

— Две женщины и мальчик, — буркнул недовольно. — И два сундука, едете к родне?

— Да, — я кивнула, не вдаваясь в подробности. — В Линчуань.

Он не стал расспрашивать дальше, только махнул рукой на повозку.

— Садитесь, дорога неблизкая, завтра к вечеру будем на месте.

Повозка была именно такой, как надо, простая, но надёжная, для небогатых путешественников.

Деревянный настил, на котором мы должны были сидеть, был покрыт тонким слоем сухой соломы. Над ним возвышался полукруглый навес из сплетённых бамбуковых циновок.

Сверху его обтягивал грубый конопляный холст, пропитанный вонючим тунговым маслом для защиты от дождя.

Спереди и сзади проёмы закрывали шторки из выцветшей серой ткани, на завязках.

Снаружи повозка выглядела неказисто, но для небогатой вдовы, возвращающейся к родне, она подходила идеально — скромно, но достойно.

Я помогла Юнь забраться внутрь — она была слабее, чем хотела показать, и я видела, как дрожат её руки. Сяо Мэй легко запрыгнула сама, устроившись на соломе.

Я села последней рядом с Юнь, опустив вуаль так, чтобы она закрывала лицо.

Снаружи шторка упала, и мы оказались в полумраке — только узкие щели между циновками пропускали тонкие лучи света.

Погонщик щёлкнул языком, и повозка медленно тронулась.

Мы выехали с торгового двора, миновали лавки и ряды, и скоро оказались на широкой улице, ведущей к городским воротам.

Чем ближе мы подъезжали к воротам, тем сильнее билось моё сердце.

Я старалась дышать ровно, не выдавать страха. Сяо Мэй сидела рядом, и я чувствовала, как она дрожит.

Юнь сжала мою руку, она тоже боялась, но старалась держаться.

Ворота были высокими и массивными, сложенными из серого камня.

Над ними возвышалась двухъярусная башня с черепичной крышей, а у входа стояла стража — человек десять, с копьями и в кожаных доспехах.

Один из них, самый старший, с короткой бородой, сидел за деревянным столом и перебирал какие-то бумаги.

Я спустилась с повозки, стараясь не спешить, и протянула ему свёрток с подорожной грамотой. Он взял её, развернул, пробежался глазами по строкам.

Я не дышала, каждая секунда казалась мне вечностью.

— Вдова Ван, — прочитал он вслух. — Едете к брату в соседний город, с вами тётушка и слуга.

— Да, господин страж, — ответила я ровно, — Мой муж умер, и я возвращаюсь к семье.

Он снова посмотрел на меня, потом на Юнь и Сяо Мэй.

Я видела, как он оценивает нас — одежду, осанку, то, как мы сидим и молилась про себя, чтобы он не решил, что мы не вписываемся в образ вдовы и её родственницы.

— Откройте сундуки, — велел он, возвращая мне грамоту.

Я кивнула и повернулась к повозке, стараясь двигаться неторопливо и достойно, как положено вдове.

Погонщик снял верёвки и открыл первый сундук.

Стражник подошёл и заглянул внутрь — там лежала аккуратно сложенная одежда, он кивнул и перешёл ко второму сундуку.

Я смотрела, как он откинул крышку, посмотрел, закрыл сундук и выпрямился.

— Можете ехать, — он махнул рукой. — Но по пути будет ещё один пост, там тоже покажете документы.

— Благодарю, господин страж, — я поклонилась и, стараясь не спешить, забралась обратно в повозку.

Погонщик щёлкнул языком, и быки снова двинулись вперёд.

Повозка медленно выехала за ворота, и я услышала, как за нами с лёгким скрипом закрылась калитка.

Я смотрела вперёд, туда, где за стенами города начиналась дорога.

Впереди был новый город, новая жизнь, новые имена и свобода.

— Мы выбрались из клетки, — прошептала я тихо, так, чтобы никто, кроме моих спутниц, не услышал. — Мы выбрались.

Мы еще не успели отъехать, как на воротах поднялась суета и крики.

Я приоткрыла шторки, оглядываясь назад, над городом поднимался узкий черный столб дыма, отчетливо видневшийся в безоблачном небе.

— Что там? — Юнь смотрела на меня с беспокойством.

— Все хорошо, просто пожар, — я задумчиво смотрела на столб темного дыма, мне показалось, что он находится над тем местом, где должна была находиться усадьба семьи Пэй.

Повозка мерно покачивалась на ухабах, каждый толчок отдавался в моей спине.

Деревянные колёса тяжело перекатывались по пыльной дороге, и скрип их был таким же ровным и монотонным, как дыхание спящей рядом Сяо Мэй, она уснула почти сразу, как мы выехали за ворота.

Привалилась к моему плечу, и её дыхание стало глубоким и ровным, этот ребенок столько ел и спал, что я только диву давалась.

Юнь сидела напротив, привалившись спиной к плетёной стене повозки, её дыхание было слишком неровным, а пальцы слегка подрагивали.

— Ты как? — спросила я тихо, чтобы не разбудить Сяо Мэй, — что-то болит?

Юнь посмотрела на меня, в темноте повозки её лицо казалось болезненно бледным и усталым.

— Нет, просто чувствую себя странно, — сказала она, — Я столько лет мечтала выйти за эти стены, а теперь, когда я здесь, мне кажется, что это страшный сон.

Я кивнула, понимая её чувства.

Сама я тоже не могла до конца поверить, что мы выбрались, что позади остались стены поместья Пэя, запах сырости в павильоне, и моя месть, ради которой я жила.

Что делать теперь, я не знала… Просто жить?

— Мы скоро будем в Линчуане, — сказала я. — А оттуда отправимся дальше, найдём тихое место, где нас никто не будет искать.

— Тихое место, — печально усмехнулась Юнь. — Я всю жизнь жила в очень тихом месте…

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Я знала, что она имеет в виду, тишина поместья Пэя, была тишиной страха и беспомощного ожидания.

— Просто подумай, что бы ты хотела делать, когда мы найдём это место. — Мне хотелось отвлечь Юнь от грустных мыслей.

— Я умею только быть наложницей, — пожала она плечами. — И терпеть, больше я ничего не умею.

Я протянула руку и сжала её ладонь. — Наверняка, есть что-то еще, но даже если нет, ты умеешь выживать – это главное. Устроимся, откроем лавку с травами, если захочешь, будешь мне помогать.

Юнь посмотрела на меня с благодарностью, кивнула, и я увидела, как на её лице появилась лёгкая улыбка.

— Лавка с травами, — медленно повторила она. — Звучит почти как сказка, там будет пахнуть мятой и полынью, а ты будешь сидеть на крыльце и перебирать коренья...

— И ты будешь сидеть рядом, — добавила я. — И помогать мне, если захочешь.

Она не ответила, но пальцы сжали мою руку чуть крепче.

Повозка снова подпрыгнула на ухабе, и я услышала, как снаружи погонщик что-то пробормотал, постукивая палкой по боку быков. Свет, просачивающийся сквозь щели в циновках, начал меняться — из золотистого он становился оранжевым, потом красноватым. Солнце клонилось к закату.

— Скоро остановимся на ночлег, — сказала я, выглядывая в щель между циновками. — Погонщик говорил, что до следующего города ещё полдня пути. Значит, заночуем в придорожной гостинице.

Юнь кивнула, и я заметила, как она напряглась.

— Я никогда не ночевала в гостинице, — призналась она. — Только в поместье.

— Там просто, — я улыбнулась. — Комната с циновкой, ужин из похлёбки и тишина, я ночевала в таком месте, когда меня везли в поместье Пэй из моей деревни.

Вскоре повозка остановилась.

Я отодвинула шторку и выглянула наружу. Мы стояли у небольшой гостиницы — деревянного двухэтажного здания с покосившейся крышей и вывеской, на которой было написано «Постоялый двор У Старой Сосны». Во дворе пахло дымом и варёным мясом.

— Приехали, — сказал погонщик, слезая с облучка. — Заночуем здесь, а завтра с утра тронемся.

Я помогла Юнь выбраться из повозки, разбудила Сяо Мэй и взяла с собой только маленький узел с документами и деньгами. Сундуки остались на повозке — погонщик обещал присмотреть за ними, сам он, кажется, собирался спать внутри нее.

Внутри гостиницы было тепло и шумно.

За длинным столом сидели путники, было даже несколько женщин, как и мы, в дорожных платьях.

Все они ели, пили и разговаривали, не обращая на нас никакого внимания.

Хозяин гостиницы подошёл к нам, окинул взглядом.

— Комнату? — спросил он.

— Да, одну, — ответила я. — На троих.

Он кивнул и показал на лестницу.

— Вторая дверь налево. Ужин будет готов через час.

Мы поднялись по скрипучей лестнице и вошли в маленькую комнату с тремя циновками на полу и масляной лампой в углу, маленькое окошко выходило во внутренний двор.

Юнь сразу опустилась на одну из циновок и закрыла глаза, усталость взяла своё.

— Ложись, — сказала я, подкладывая ей свёрток с одеждой вместо подушки. — Завтра будет долгий день.

Юнь кивнула, но не сразу закрыла глаза. Она легла на циновке, глядя в потолок, я тоже легла, прислушиваясь к звукам за окном — голосам путников и ржанию лошадей.

Всё было чужим, непривычным, но это была та самая свобода, ради которой я так долго боролась.

Через час нам принесли еду и, поев, Юнь наконец-то смогла уснуть, а я задремала, только когда за окном уже совсем стемнело.

Сон был чутким и тревожным, я то и дело просыпалась от малейшего шороха, но снова проваливалась в дрёму.

А потом я услышала шум.

Сначала он был далёким, едва различимым — стук копыт по пыльной дороге.

Потом стал ближе и громче, в этом топоте было что-то угрожающее.

Я села на циновке, испуганно прислушиваясь, рядом завозилась Юнь, открыла глаза и Сяо Мэй.

Я протянула руку и легонько коснулась её плеча, — Тихо, наверное просто проедут мимо.

Но внизу раздался грохот — кто-то с силой распахнул входную дверь.

Послышались громкие голоса, лязг металла, топот множества ног.

Я встала и бесшумно подошла к двери, прижалась ухом к щели.

— Приказ Главнокомандующего! — раздался голос зычный и властный, от которого у меня по спине пробежал холод.

— Перед вами Чжунланцзян Янь Цзинлэй, командующий личной гвардией Цзедуши округа Шоуфан, генерала Ли! Явился по особому мандату для поимки беглых преступников государственного значения. Всем оставаться на местах! Хозяину двора немедленно представить гостевые книги и подорожные грамоты постояльцев! За укрытие — казнь всего клана!

Я замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Беглые преступники.

Сжала кулаки, стараясь дышать ровно, но страх сковал тело, я стояла, не в силах пошевелиться от ужаса.

Неужели нас нашли?

Внизу послышался дрожащий голос хозяина гостиницы:

— Господин Чжунланцзян, вот книги, вот подорожные грамоты... все постояльцы на месте, никто не уходил, клянусь...

Хозяин заикался от страха, потом раздались шаги, тяжёлые и уверенные, они начали подниматься по лестнице.

Я отшатнулась от двери и прижалась спиной к стене, Юнь села на циновке, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Шаги прошли по коридору, двери открывались одна за другой, голоса, вопросы, испуганные ответы постояльцев.

А потом шаги остановились прямо перед нашей комнатой, дверь дёрнулась, кто-то попытался открыть её, но дверь была заперта изнутри на хлипкий деревянный засов.

За дверью послышался недовольный голос:

— Заперто. Кто здесь? Открывайте!

Я молчала, сердце колотилось так громко, что я боялась, что его слышно через дверь.

— Отвечай, кому сказано! — голос стал жёстче.

Я сделала шаг к двери и, стараясь, чтобы голос не дрожал, произнесла:

— Здесь вдова с больной тётушкой и слугой. Мы едем к родне, простите, что не открываю — тётушка больна, мы боимся вас заразить.

На мгновение за дверью наступила тишина, а затем ее просто выбили и в комнату шагнул высокий воин в доспехах.

— Господин, здесь девушка, подходящая под описание! — Громко крикнул он и все мои надежды на долгую тихую жизнь где-нибудь в глуши рухнули в этот миг.

Огонь масляной лампы метнулся от сквозняка, выхватывая из темноты жёсткое лицо воина с глубокими морщинами у глаз и короткой чёрной бородой.

Он окинул нас быстрым взглядом — меня, прижавшуюся к стене Юнь, сидевшую на циновке с широко открытыми глазами Сяо Мэй, которая вжалась в угол и дрожала, потом взгляд снова вернулся ко мне.

— Господин, здесь девушка, подходящая под описание! — громко крикнул он, обернувшись назад, а у меня подкосились ноги.

Снова раздался топот тяжелых сапог, в проеме появилась, казавшаяся пугающей, огромная фигура в дорогих доспехах.

— Да, это она, действуйте, — раздался искаженный маской голос.

Я отвела глаза от пронзительного мужского взгляда в прорезях, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Всё кончено.

Сейчас нас отвезут обратно в поместье, и тогда казнь или хуже.

Сжала кулаки, пытаясь унять дрожь, но пальцы не слушались.

— Выходите! — громко приказал воин голосом не терпящим возражений.

Я сделала шаг вперёд, заслоняя собой Юнь и Сяо Мэй.

— Это какое-то недоразумение, наши документы в порядке — сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно.

Воин посмотрел на меня с удивлением, потом усмехнулся.

— Не бойтесь, госпожа, если это недоразумение мы разберемся. — в голосе его послышалась странная интонация, почти успокаивающая.

Он шагнул в сторону, довольно вежливо пропуская нас к выходу, взглянула на Юнь, на Сяо Мэй, выбора у нас все равно нет.

Мы молча спустились по лестнице, внизу было шумно — несколько военных стояли у входа, держа факелы.

Хозяин гостиницы сидел на полу, низко опустив голову, и не смел поднять глаз.

За длинным столом замерли путники, их любопытные и испуганные взгляды провожали нас до выхода.

Я ожидала увидеть повозку с решётками, стражников, цепи или колодки, в которые нас закуют.

Но вместо этого во дворе стоял паланкин — лёгкий, обитый тёмно-синим шёлком, с занавесками, расшитыми серебряными облаками. Мы удивленно переглянулись с Юнь.

Рядом с ним стояли четыре носильщика в одинаковой одежде, я замерла, не веря своим глазам.

— Садитесь, — воин указал на паланкин, тот, что в маске уже восседал впереди целого отряда сопровождающих нас воинов.

Я обернулась к нему, пытаясь понять, что происходит, потому что это было совсем не то, что я ждала.

Не цепи, не позор, не возвращение в поместье. Этот паланкин был таким, в котором возят дорогих гостей.

— Кто вы? И куда нас увозят? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Я не уполномочен отвечать на ваши вопросы, — коротко ответил он. — Садитесь, не задерживайте.

Я помогла Юнь подняться, взяла Сяо Мэй за руку и шагнула внутрь.

Внутри паланкина было мягко и тепло — на сиденье лежали шёлковые подушки, в углу стояла бронзовая курильница, из которой поднимался тонкий аромат сандала.

Я села, прижав к себе Сяо Мэй, и занавески упали, скрывая нас от внешнего мира.

Паланкин подняли, он плавно качнулся и мы двинулись не понятно с кем и не понятно куда.

Я сидела в темноте, слушая мерный стук шагов носильщиков, и пыталась понять.

Если бы нас нашли как беглых наложниц, нас бы связали и повезли обратно в поместье, да и воины… весь этот отряд был не похож на простых стажников.

Если бы нас искали как преступниц, нас бы бросили в тюремную повозку, а не усадили в роскошный паланкин.

Юнь сидела напротив с ничего не понимающим лицом, — Что это значит? — прошептала она едва слышно. — Почему они так обращаются с нами?

— Я не знаю.

Сяо Мэй прижалась ко мне и, обняв её, я почувствовала, как она трясется от ужаса, паланкин двигался ровно и плавно, явно носильщики были опытными, я чувствовала только, как они изредка меняют направление.

Поворачивают то в одну, то в другую сторону.

Так нас несли несколько часов, а когда наконец мы остановились, занавески раздвинулись, и я увидела рассвет.

Паланкин стоял перед большим зданием, обнесённым высокой стеной.

Я не знала этого места.

— Выходите, госпожа, — тот же воин, что нас нашел, стоял рядом с паланкином, я снова увидела его лицо, теперь спокойное, даже кажется почтительное.

— Пусть ваши спутницы подождут здесь.

Воин провёл меня к дверям, ветер коснулся моего лица, принося запах цветущих деревьев.

— Прошу вас, госпожа, — сказал он, открывая дверь. — Вас ждут.

Я шагнула внутрь.

В большой комнате возле окна стояла фигура их командира, те же роскошные доспехи, но маска, маску он держал в руках.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё рушится и пытается заново сложиться в новую картину мира.

— Госпожа, вы все время были быстрее меня, ускользали буквально за несколько часов до нашей встречи, — сказал Гу Ширэн, а потом шагнул ко мне и медленно опустился на колени.

— Янь Цзинлэй, командующий личной гвардией Цзедуши округа Шоуфан, генерала Ли Иньфэна, Приветствует законную наследницу генерала и молит о наказании, — пальцы сжали рукоять меча, висящего на поясе.

Он вытащил клинок из ножен — лезвие блеснуло в утреннем свете, разнося звон металла по тихой комнате.

— Вот мой меч, — сказал он, протягивая его перед собой.

— Янь Цзинлэй, названый сын вашего отца, совершил тяжкий грех против своей госпожи.

Он опустил голову, протягивая мне мечь вытянутыми над головой руками.

— Я готов принять смерть, если ты прикажешь мне смыть этот позор кровью — я приму это с благодарностью.

Я смотрела на него, замершего на коленях, на лезвие, блестящее в его руках, в голове все окончательно перепуталось.

Гу Ширэн стоял на коленях передо мной, и в этом было что-то неправильное, неестественное.

Этот человек, которого я привыкла видеть сильным и уверенным, сейчас склонил голову и ждал моего слова, а я смотрела на него и не могла произнести ни звука.

Слова застряли в горле, а в голове билась одна единственная мысль: «Законная наследница генерала». Что это значит?

Мир вокруг меня рушился и заново складывался в новую картину, и я не знала, как на это реагировать.

— Не понимаю, ты говоришь, что я дочь генерала, — сказала я, обходя замершего на полу Гу Ширена, или точнее того, кого знала под этим именем, подходя к окну.

— Встань, — сказала я наконец. — Объясните мне, что происходит.

Ширэн медленно поднялся, но не сделал шага ко мне, замер посередине комнаты, и свет утра падал на его лицо, делая его черты резче и старше.

В его глазах было сожаление и вина.

— Ты имеешь право знать правду, я все объясню, — сказал он тихо. — Но сначала я должен вымолить у тебя прощения, за то, что произошло в ту ночь.

Я отвела взгляд.

Та ночь.

Я помнила её слишком хорошо и запах благовоний и его руки на моей талии, его голос, шепчущий что-то бессвязное.

Я старалась не думать об этом, но сейчас его слова вернули всё обратно.

— Мы оба были под действием зелья, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично. — Это был просто... несчастный случай.

— Нет, — он качнул головой, голос стал твёрже. — Это не было случайностью, для тебя — может быть. Для меня — нет. Если бы на твоем месте была другая, такого бы не случилось, но ты…

Тебя я хотел сделать своей с того самого дня, как увидел в лесу, думая… что ты просто деревенская травница. И когда я увидел тебя в доме удовольствий, я не смог противиться этому.

На его серьезном лице промелькнула растерянность.

— Когда мы впервые встретились, я выполнял одно поручение генерала, — он посмотрел на меня, отвел глаза, но все же продолжил.

— Я не могу рассказать тебе об этом без разрешения отца, я скрывал свое имя и не мог перечить этому мерзавцу Пэю.

Имя «Пэй» он произнес с нескрываемым отвращением.

— Я не знал, кто ты, ты вела себя так странно, я все время думал о тебе… ждал, что это пройдет, потому что никогда не верил, что можно полюбить вот так, просто увидев. Но мои чувства не прошли и тогда я вернулся за тобой.

Я смотрела на него непонимающе. Вернулся? Но ведь я подслушала их разговор, господин Пэй сказал ему, что сделает меня своей наложницей.

— Зачем возвращаться, ведь вам было прекрасно известно, какую благодарность приготовил господин Пэй для своей спасительницы, — я хотела сказать это насмешливо, но прозвучало все равно горько.

— Нет, мы говорили с ним, я намекнул ему, что могут пойти нежелательные слухи о его поступке и он согласился отступить, сказал, что наградит вас золотом.

— И вы поверили? Этому лжецу?

Гу Ширэн опустил покаянно голову, — тогда я еще не мог представить, что кто-то может быть настолько гнилым внутри.

Я смотрела на него и думала о том, что мне безразличны его извинения.

В этот раз я ради мести добровольно пошла в поместье Пэй, потеря невинности?

В этой жизни меня такое мало волновало, я шла туда, думая, что не выберусь живой, что отомщу и приму наказание за это…

Страшную казнь, возможно, пытки и смерть…

— Когда мы были с тобой, я не знал о том, кто ты, не знал о твоем высоком статусе, я думал, что могу ,после падения семьи Пэй, выкупить тебя и жениться на тебе… Тогда я еще не знал, что ты дочь моего названного отца.

Он сделал паузу, и я увидела, как дрогнули его пальцы, все еще сжимающие меч.

— В ту ночь я должен был оставить тебя в покое. Но я не смог. И за это я молю у тебя прощение, предлагать тебе брак теперь, когда твой статус так высок, я не смею, поэтому, если решишь, что я должен умереть за этот грех — я приму твоё решение.

— Помолчи, — я вскинула руку, прерывая его признания.

— Ты сказал, что хотел выкупить меня после падения семьи Пэй, — медленно произнесла я, мысленно вспоминая каждую деталь произошедшего.

— Обыски в усадьбе господина Пэя, это твоих рук дело?

— Да, госпожа, — Он поклонился, опустил глаза, — по приказу вашего отца. Это долгая и старая история, думаю, он хотел бы сам вам ее рассказать, я не смею разглашать все. Могу только сказать, что наша встреча в лесу на охоте была случайностью.

Но уже тогда я искал доказательства причастности семьи Пэй к скандалу с поставками в войска, из-за которых ваш отец провел столько лет в изгнании.

Я молчала и думала. Голова шла кругом от всего услышанного.

— И где же мой отец?

— Мы отправимся к нему завтра, после того, как вы отдохнёте, — ответил он, в голосе слышалось облегчение, наверное, от того, что я не взяла его меч.

Я кивнула.

Усталость навалилась на меня с новой силой, и я почувствовала, как ноги подкашиваются.

Слишком много событий, слишком много правды, которую я не знала, как принять.

— Мои спутницы… — начала я.

— Им уже приготовили комнаты, — перебил он мягко. — Они в безопасности, завтра вы увидитесь.

Я кивнула и позволила проводить меня в покои.

Комната была просторной и светлой, с высокими окнами, выходящими в сад.

На кровати лежали свежие простыни, в углу стояла ширма, за которой дымилась большая деревянная кадка с горячей водой.

Я сняла дорожное платье и шагнула в воду.

Тепло разлилось по телу, смывая усталость и грязь долгой дороги, закрыла глаза и позволила себе просто быть.

Не думать о прошлом, не строить планы на будущее. Просто чувствовать тепло и покой.

В эту ночь я спала без сновидений, впервые очень спокойно за многие ночи.

Утром проснулась от света, пробивающегося сквозь щели в ставнях и не сразу поняла, где я.

На стуле у кровати лежала аккуратно сложенная одежда: шёлковое платье с длинными рукавами и вышивкой серебряными нитями по вороту, мягкие туфли и шляпа с вуалью.

Оделась, чувствуя, как дорогая ткань скользит по коже, я смотрела на себя в небольшое бронзовое зеркало и не узнавала.

Женщина, которая смотрела на меня, была не той деревенской травницей и не наложницей из павильона.

Когда я вышла во двор, меня уже ждал Янь Цзинлэй одетый в дорожный халат без доспехов, с коротким мечом на поясе.

Рядом стояла лёгкая повозка, запряжённая двумя лошадьми. Сзади к ней были привязаны несколько вьючных мешков и сундуки.

— Доброе утро, госпожа, — сказал он, кланяясь. — Ваши спутницы останутся здесь под охраной. Я позабочусь, чтобы с ними ничего не случилось. Мы отправимся к отцу, путь займёт два дня.

Я кивнула, взяла его протянутую руку и поднялась в повозку.

Занавески упали, скрывая меня от посторонних глаз, но я оставила маленькую щель, чтобы видеть дорогу и его лицо.

Дорога была пыльной и ухабистой, но я почти не замечала толчков.

Я смотрела на его спину, на то, как он уверенно держится в седле, и думала о том, что знаю его слишком мало, чтобы ему доверять.

— Вы можете задавать вопросы, — сказал он не оборачиваясь, словно чувствуя мой взгляд. — Я отвечу, если смогу.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Почему мой отец не искал меня раньше? Как я оказалась в той деревне?

Ширэн вздохнул и немного придержал лошадь, чтобы ехать рядом с повозкой.

— Когда твой отец понял, что за ним идут палачи из столицы, у него оставалось мало времени. Он знал, что его семью уничтожат. Твоя мать умерла при родах, поэтому заботиться о тебе было некому. Генерал тайно приказал своему самому верному человеку — бывшему армейскому лекарю — забрать тебя и увезти в его родную деревню.

— Лекарю? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Да. Он был старым другом твоего отца, служил в его войске много лет. Генерал доверял ему больше, чем кому-либо. Лекарь забрал тебя ночью, пока все спали, и увёз в свою деревню. А чтобы ищейки не нашли тебя, генерал приказал поджечь своё поместье. В огне якобы погибли все его служанки и его маленькая дочь.

Я замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное.

— Он сжёг свой дом?

— Да. Контролирующие чиновники нашли в пепле обгоревшее тело другого младенца, и в имперских архивах официально записали: «Семья преступника погибла в огне возмездия». С тех пор все считали, что ты мертва.

— Но лекарь…

— Лекарь довёз тебя до своей деревни. Но он был стар и болен и через несколько лет умер, оставив тебя на попечение своего брата и его жены. Они знали, кто ты, генерал дал много денег на твое достойное содержание. Когда мы встретились, я этого не знал…

Я хотела рассказать ему, как достойно меня растили… но только смотрела на дорогу, не в силах вымолвить ни слова.

Всё, что я знала о своей жизни, было ложью, я была дочерью генерала, которого предали, уничтожили, но он выжил и всё это время думал, что я живу у верных людей…

— Генерал был уверен в том, что ты живешь счастливо, хотел сначала разобраться со всеми врагами и лишь потом послать за тобой… Когда он отправил за тобой людей, а тебя там не оказалось…

Янь Цзинлэй замолчал, а потом с горечью в голосе продолжил свой рассказ, — он рассказал мне. Это случилось после нашей… встречи в том месте.

Я тихо хмыкнула, мужчина, который набрасывался на меня как зверь, теперь не мог выдавить из себя слова «дом удовольствий»?

— К тому времени я уже был вхож в дом Пэй под именем Гу, я искал по приказу генерала доказательства их причастности к клевете на него.

Только тогда я понял, что ты — это ты. Я бы забрал тебя, увез, но ты больше не приходила.

Значит он знал, что я дочь его генерала, когда мы с Юнь и Сяо Мэй прятались от обыска и думали, как сбежать из поместья Пэй.

— Я не знал, как сказать ему, что ты в руках его врагов, только потому что я помедлил и не поехал за тобой сразу, как того требовало мое сердце. Все пытался забыть о простой деревенской травнице.

Мне хотелось рассмеяться, даже если бы он приехал, я бы не ушла с ним.

Жажда мести, которая сейчас немного утихла, тогда была единственным, о чем я думала.

— Я не знал, что мне делать, любой мой шаг мог навредить тебе. Поэтому я ждал, когда ты снова придешь, я хотел помочь.

Я молчала, переваривая его слова, эти обыски, которые начались так не вовремя, наш страх

— Ты не имел права вмешиваться, — сказала я наконец. — Это моя жизнь, ты ничего обо мне не знаешь, я не хрупкая барышня, которую нужно было спасать, у меня были свои планы, а ты мне их спутал.

Он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, во взгляде была печаль и непонимание.

Мы ехали ещё долго, я задавала вопросы, на которые он отвечал с готовностью.

Он рассказал мне, что мой отец сейчас стоит с войсками у границы, что его призвали разобраться с угрозой.

Рассказал, что он живёт в простом лагере, несмотря на своё положение, и что он ждал этой встречи много лет.

К вечеру мы остановились у небольшого постоялого двора на границе земель, подконтрольных войскам моего отца.

Янь Цзинлэй помог мне выйти из повозки, и я увидела вдалеке огни военного лагеря.

— Завтра утром вы увидите его, — сказал он тихо, и в голосе его слышалась гордость и надежда.

Я кивнула и позволила ему проводить меня в комнату.

Я лежала на циновке и смотрела в потолок.

За тонкими стенами постоялого двора слышалось, как ветер гуляет в кронах старых сосен, где-то вдалеке перекликались ночные птицы.

Я не спала.

Мысли, как потревоженный рой пчёл, гудели в голове, не давая покоя.

Отец. У меня был отец. И он был жив.

Эту мысль я не могла вместить в себя.

Все эти годы я считала себя сиротой, дочерью падшей женщины и безвестного бродяги.

Я привыкла к этой мысли, срослась с ней, как срастаются с болью, когда она длится слишком долго.

Когда я нашла ба-цзы, я уже догадалась, что мне лгали, но боялась в это поверить до конца.

А теперь все вставало на свои места, оказалось, что всё было ложью.

Меня не выбросили. Меня любили и пытались спасти.

Я перевернулась на бок и посмотрела в тёмное окно.

За ним чернела ночь и только редкие звёзды пробивались сквозь облака.

Где-то там, за этими холмами, стоял лагерь моего отца.

Человека, который приказал сжечь свой собственный дом, чтобы спасти меня.

Человека, который думал, что я живу счастливо у верных людей.

А я жила в нищете, голодала, получала побои и считала себя никчёмной.

Гнев поднимался во мне тёплый и горький, как полынь на языке.

Я не знала, на кого злиться — на отца, который не проверил, на приёмных родителей, которые промотали моё содержание или на судьбу, которая распорядилась мной так жестоко.

Села на циновку и обхватила колени руками, спать не хотелось.

Я накинула плащ и вышла во двор.

Ночь была прохладной, ветер пах хвоей и сухой травой.

Во дворе горел костёр, и у него сидел Янь Цзинлэй… Он услышал мои шаги и поднял голову.

— Не спится? — спросил тихо.

Я подошла и села на бревно напротив него, глядя на огонь.

— Не могу уснуть.

Он не стал спрашивать почему.

Мы сидели молча, глядя на пламя, огонь трещал, выбрасывая снопы искр, и смотря на них, я думала о том, как быстро сгорает всё, к чему привыкаешь.

— Ты злишься на меня, — сказал он наконец.

— Я злюсь на всех, — не глядя на него, ответила я. — На отца, на приёмных родителей, на себя, что была слепа. И на тебя, что вмешался в мои планы.

Он молчал, а я чувствовала, как он смотрит на меня.

— Я знаю, что ты хотел как лучше, — сказала я уставшим голосом. — Но ты не знаешь, что такое жить с одной-единственной мыслью, с одной целью, и вдруг понять, что она больше не нужна. Моя месть была всем, что у меня было, а ты её у меня забрал.

Он не понимал… смотрел на меня невыносимо спокойно и я не выдержала, рассказала ему все. Про свою прошлую жизнь, про то, как низко пала, влюбившись в господина Пэя и позволив ему пользоваться мной. О своем страшном конце и новом пробуждении, и о том, что месть была тем, что вернуло меня в этот мир снова, я жаждала ее больше, чем жить.

Он слушал меня, не перебив ни разу, не удивляясь и не сомневаясь в моих словах, а на моей душе почему-то становилось все легче и легче.

— Ты отомстила, — тихо сказал он, когда я закончила. — То, что не смогла сделать ты, сделала судьба, ты не знаешь, но главную госпожу обвинили в колдовстве.

— Что? Как это возможно?

Янь Цзинлэй помолчал, потом налил рисового вина, протянул мне и тихо продолжил.

—Когда стража обыскала её покои, они нашли странные вещи, старые кости, какие-то травы, куклу с волосами господина Пэя. И ещё записку с его именем. Она говорила, что это не её, что её подставили, но доказательства были неопровержимы.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

– Что? – переспросила я, отпивая вина. – Какие еще кости?

– Не знаю точно, тогда я не придал этому значения, я искал тебя, и доказательства участия отца господина Пэя в заговоре против твоего отца, мне не было дело до этой женщины, – он пожала плечами. – Главным доказательством колдовства была кукла. Она была обмотана нитками с иголками, и на ней было имя ее мужа. Её нашли в сундуке с её вещами и ещё какие-то травы, зашитые в подушку.

Я замерла.

Неужели судьба действительно мстила за меня? Я не подкладывала ей ничего, никаких костей, никаких кукол, собиралась, но не смогла найти способ пробраться, чтобы подкинуть, и решила оставить это на последнюю ночь перед побегом, да так и не смогла, о чем сильно жалела и вот теперь…

– Неужели она правда занималась тем, в чем обвинила меня когда-то? – ошеломленно пробормотала я, глядя на огонь.

В прошлой жизни она обвинила меня в колдовстве, чтобы избавиться от меня, а теперь она сама попала в ту же ловушку. Только я не подставляла её.

Она сделала это сама.

Я так ненавидела эту женщину, хотела отомстить ей, а она сама уничтожила себя, без моей помощи.

– Ты знаешь, что с ней будет? – спросила я.

– Вызовут в суд, если докажут, что она занималась колдовством, её казнят или сошлют в монастырь до конца жизни.

Я кивнула задумчиво и подняла на него глаза.

— Ты прав… судьба за меня отомстила…

В свете костра его лицо казалось мягче, чем днём, и в глазах горело то же пламя, что и в моей груди.

— Завтра я увижу отца, — сказала я. — И я не знаю, что сказать ему, мне трудно поверить, что он вообще существует.

— Просто не злись на него, — сказал Янь Цзинлэй. — Он сделал все, что мог в тех обстоятельствах, потом много лет был на каторге и выжил чудом, единственный его просчет, что он не послал за тобой в тот же день, что его оправдали… Но он не хотел подвергать тебя опасности, потому что его враги все еще были живы, думал, разберется с ними и заберет тебя.

— Слишком поздно, как все в моей жизни, — шепнула я, голос дрогнул, а в голове почему-то всплыли воспоминания о том, как руки этого мужчины обнимали меня, а губы шептали между поцелуями слова любви...

— Никогда не поздно, — сказал Ширен, точнее Янь Цинлэй, подбрасывая в костер ветку. — Ты жива и твой отец жив, у вас есть время.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я смотрела на огонь и чувствовала, как внутри понемногу отпускает та ледяная тяжесть, что сжимала грудь последние месяцы.

— Ты прав, наверное, я просто боюсь.

— Чего?

— Что он посмотрит на меня и увидит не дочь, а чужую женщину, что я не оправдаю его ожиданий, что узнав все, он скажет, что я опозорила его.

Янь Цзинлэй усмехнулся, но усмешка была мягкой.

— Ты не знаешь своего отца. Он ждал этой встречи больше шестнадцати лет, приказал найти тебя любой ценой, он не будет смотреть на тебя, как на чужую. Он будет смотреть на тебя, как на единственное сокровище, что у него осталось.

Я подняла на него глаза, пытаясь сдержать слезы, подступающие к глазам.

— Иногда ты слишком сладко говоришь, — сказала я, стараясь улыбнуться.

Он рассмеялся тихо, но тут же улыбнулся мне в ответ как-то грустно.

— Сладко? Да, пожалуй, в твоем обществе во мне просыпается красноречие. Пойдём, я провожу тебя до комнаты, отдохни, завтра будет трудный день.

Я не стала спорить, от вина и тепла костра меня действительно клонило в сон, кивнула и, встав, оперлась на предложенную им руку. Уже у двери я обернулась:

— Цзинлэй, — он вздрогнул, услышав свое имя, — я ничего не скажу отцу о той ночи, что была у нас, не переживай, твоя репутация в его глазах не пострадает.

Я проснулась от стука копыт и шума за окном, снаружи постоялого двора слышались приглушённые разговоры, звон сбруи, ржание лошадей и громкое фырканье буйволов.

Быстро приведя себя в порядок, я вышла во двор, чувствуя себя отдохнувшей и почти спокойной.

Янь Цзинлэй уже ждал, стоял у повозки, проверяя упряжь. Увидев меня, он кивнул настороженно, видимо, не знал, чего от меня ожидать после вчерашнего разговора.

Повозка была готова к отправлению, в ней лежали свежие травы, я заметила их, когда он откинул полог.

Я села и провела рукой по ним, полынь, мята и несколько полевых цветов, свежие, он что нарвал их для меня?

— Хорошо, что вы уже проснулись, я собирался послать за вами служанку, нужно выезжать, до лагеря вашего отца полдня пути, если не будет задержек.

— Что-то случилось, почему мы торопимся? — почему-то стало тревожно на душе, да и Цзинлей был слишком напряжён для человека, который просто собрался в дорогу.

— Ничего, — ответил он слишком быстро. — Садитесь, ваш отец выслал нам навстречу отряд.

— А это что? — я указала ему на травы, показалось, он смутился, но тут же посмотрел на меня.

— Мне показалась, тебе нравится это запах, мята и полынь, — я вынула один из цветов, большой, красный, посмотрела не него, вертя цветок в руках.

— Несколько сорняково случано попались, — он отвел глаза.

Ну раз сорняки…

Я молча вынула каждый цветок из пучка мяты и полыни и выбросила в окно, а потом задернула шторку.

Но долго с закрытыми занавесями я не выдержала и, приоткрыв их немного, принялась наблюдать в небольшую щель.

Дорога вилась между невысоких холмов, поросших диким кустарником и редкими соснами.

Утро было прекрасным, солнечным, но свежий ветерок нес прохладу с гор.

Янь Цзинлэй ехал рядом с моей повозкой, но чуть впереди, так что я видела только его напряженную спину и руку на рукояти меча.

Он не смотрел в мою сторону, поэтому я откинула занавеску полностью и принялась рассматривать уже открыто.

Возница бурчал что-то себе под нос, подгоняя быков идти быстрее, холмы становились все выше и в одном месте тропа стала такой узкой, что Янь Цзинлэю пришлось уехать вперед.

Я наблюдала за ним все время, сравнивая с тем, кого знала как господина Гу.

Он будто был совсем другим человеком, этот горделивый разворот плеч, то, как он поворачивал голову, как всматривался в заросли и вершины холмов.

Мне казалась, что чем дольше мы ехали, тем больше он нервничал, будто ждал чего-то.

Я хотела спросить, но в этот момент я услышала свист, тонкий, пронзительно прорезающий воздух.

Я не поняла, что это, пока не увидела, как Янь Цзинлэй резко пригнулся в седле.

Стрела вонзилась в деревянную стенку повозки, всего в ладони от моей головы.

— Ложись! — закричал он, и я рухнула на дно повозки, прикрывая голову руками.

Следом прилетела ещё одна стрела, потом ещё. Я слышала, как они вонзаются в дерево, как лошади ржут от страха, а возница кричит.

Где-то впереди раздался громкий вскрик и погонщик упал с повозки, но быки продолжали бежать вперёд.

Меня швырнуло о стену и я вцепилась в край окна, пытаясь удержаться.

Занавески разлетелись в стороны, Янь Цзинлэй поравнялся с быками, наклонился, подхватил поводья, останавливая испуганных животных.

А потом помчался куда-то вперед повозки.

Я осторожно выглянула в окно и увидела, что дорогу перед нами преграждают люди.

Человек десять в чёрных одеждах, с мечами и копьями в руках, они уверенно шли навстречу скачущему Янь Цзинлэю.

Стрелы перестали лететь в повозку, а мой единственный защитник спрыгнул с коня, не доезжая до врагов.

Его меч сверкнул в солнечном свете, сбивая в воздухе несколько стрел, летящих теперь в него,

и Янь Цзинлэй ринулся на них, один против десяти.

Я никогда раньше не видал боя и сейчас, забыв обо всем, смотрела во все глаза.

Мне казалось, что все это плод моего воображения. Меч взлетал и опускался, перерубая древки копий, нацеленных на него, легко, словно траву.

Один из убийц упал, даже не вскрикнув. Второй попытался ударить сбоку, но Янь Цзинлэй ушёл в сторону, рубанув того по ногам.

Третий успел подойти ближе, и я увидела, как сталь скрестилась со сталью.

Мечи звенели, и в этом звоне было что-то страшное и прекрасное одновременно.

Янь Цзинлэй двигался быстро и непредсказуемо, но врагов было слишком много.

Я слышала, как он кричит, как воздух рвётся от ударов мечей, видела, как кто-то падает на землю и больше не встаёт.

Я смотрела и впервые в жизни чувствовала себя настолько беспомощной, мои травы и яды ничем не могли помочь там, где все решала сила и воинское умение.

Мне оставалось только ждать и надеяться, что каким-то чудом Янь Цзинлэй устоит.

Я тихо выбралась из повозки и, прячась за ней, продолжала следить за боем, если его убьют, я попытаюсь убежать. Вряд ли у меня получится, но сидеть и ждать смерти я не собиралась.

Еще один его противник упал, он достал его ударом в горло, а еще одного рубанув по руке, заставив выронить оружие, а потом добив ударом в грудь.

Но их всё ещё было много и они наступали, не давая ему передышки.

Я видела, как он уклоняется, как его плечи вздрагивают от каждого удара, как его дыхание становится прерывистым.

Он сражался, как безумный, но даже отсюда я видела, как кровь течёт из его ран, как она заливает его руку.

Тихо вскрикнула, когда меч одного из врагов полоснул его по груди, и тут же зажала рот ладонью.

А потом время будто замедлилось и я увидела, как один из убийц поднимает лук и целится прямо в меня.

Я замерла, не в силах пошевелиться, заторможено наблюдая за казавшимися сейчас медленными движениями рук лучника.

Стрела свистнула, и я уже мысленно прощалась с жизнью, но Янь Цзинлэй метнулся между мной и стрелой, принимая удар на себя.

Я видела, как стрела вонзается в его плечо, пробивает насквозь, как он пошатнулся, но не упал. Он бросился на того, кто в меня стрелял.

— Цзинлэй! — закричала я испуганно.

Он убил лучника до того, как тот успел выстрелить второй раз, одним коротким и точным ударом меча, но врагов ещё оставалось трое.

Они окружали его, я видела, как он вертится, отбиваясь со всех сторон, в моих ушах стояли крики умирающих и раненых.

Один из нападавших ударил мечом в бок, и на его халате расплылось тёмное пятно, Янь Цзинлэй споткнулся, упал на колено, но поднялся снова.

Он закрывал собой повозку, не давал им подойти ко мне.

Когда он повернулся, я увидела, что его лицо искажено от боли и ярости, как его глаза горят безумием почти как в ту ночь, когда он смотрел на меня в доме удовольствий.

Он не собирался отступать, был готов умереть, чтобы защитить меня и тогда я поняла, что готова простить ему все на свете, лишь бы он остался в живых.

Потому что он хотел, чтобы я жила, хотел, чтобы у меня было будущее, даже если его самого в этом будущем не будет.

Я в ужасе шагнула к нему, потом сделала еще один неуверенный шаг, а потом… я побежала к нему, не думая о том, что делаю.

Он закричал, чтобы я вернулась, но я не слушала.

— Сиди в повозке! — заорал он, но я схватила короткий меч убитого, лежавший на земле.

Он был слишком тяжёлым для моих рук, но я не думала об этом, я встала рядом с ним, а он посмотрел на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Ты с ума сошла, женщина! — прохрипел Янь Цизинлэй, делая выпад, его меч описал дугу.

— Ты тоже! — ответила я и замахнулась на того, кто бежал к нам с мечом.

Я не умела сражаться, не знала даже, как держать меч и уж тем более, как уклоняться или бить.

Но я была рядом и, неверное, это придавало ему сил, потому что он сражался за двоих, прикрывая меня собой, хоть его раны и кровоточили всё сильнее.

Кровь заливала его одежду, стекала по ноге, капала на землю.

Он бледнел, но не останавливался, один из убийц кинулся на меня, и я чудом неуклюже отбилась, чувствуя, как удар отдаётся в руку болью.

Янь Цзинлэй рванулся ко мне, отшвырнул врага ударом ноги и встал между мной и остальными.

— Убирайся! Беги! — крикнул он с мольбой в голосе. — Я не могу дать тебе умереть!

— Нет. — Я видела, что он на пределе, мне казалось, если бы я послушалась его, он тут же бы просто упал без сил, истекая кровью.

Но пока я была рядом, он сражался до последнего.

Вдруг сквозь лязг металла послышались другие звуки, я обернулась и увидела, что по дороге из-за холмов к нам спешат конные воины, Янь Цзинлэй тоже услышал их.

— Это наши, беги к ним, я буду в порядке, — он с удвоенным усилием набросился на оставшихся врагов.

— Нет! — я шагнула за его спину.

Он хотел что-то сказать, но один из убийц сделал выпад, и ему пришлось отбиваться.

Его руки дрожали от усталости, а кровь из пореза на лбу заливала глаза, мешая видеть, но всадники уже были совсем рядом.

Когда они подоспели, всё кончилось так же быстро, как и началось.

А я бросила меч и опустилась на колени рядом с опустившимся на землю Янь Цзинлэем.

Он стоял на одном колене, опираясь на клинок с бледным, как полотно лицом, часто дыша.

— Всё кончено, — сказала я, обнимая его за плечи. — Мы выжили, слышишь?

Он поднял на меня глаза, улыбнулся, увидев, что на мне нет ран.

— Женщина, соблюдай приличия, ты – дочь генерала, не обнимай меня так на людях, — прошептал он и потерял сознание.

Я не знала, плакать или смеяться, просто держала его в своих объятиях, чувствуя, как его тело тяжелеет в моих руках, а дыхание становится частым и поверхностным.

Он умирал!

— Лекаря! — закричала я, зажимая самую большую рану и обернулась к всадникам.

— Лекаря, скорей!

Воины спешились, кто-то отодвинул меня и начал перевязывать его раны, а потом они подхватили Янь Цзинлэя и понесли его к лошади.

Мне дали воды и чистую ткань, чтобы я омыла лицо и руки, а потом посадили верхом на одну из лошадей, и мы двинулись в лагерь.

Всё слилось в одно пятно — стук копыт, крики воинов, запах крови и пота и ужасные мысли о том, что он не переживет этой тряски.

Когда мы въехали в лагерь, я не смотрела по сторонам, я искала его взглядом, а заметив, неловко сползла со своей лошадки и побежала к немую

— Мы позаботимся, госпожа, не переживайте.

Меня снова отодвинули, не давая касаться его, и только тогда я растерянно осмотрелась.

Шатры стояли ровными рядами, как вспаханное поле, и между ними горели костры, над которыми висели котлы с едой.

В воздухе пахло дымом, варёным мясом и конским потом.

Всюду сновали воины — одни чистили оружие, другие чинили сбрую, третьи стояли на страже.

Всё было строгим и упорядоченным, как в хорошо отлаженном механизме.

Я схватила Янь Цзинлэя за руку, пока его несли на импровизированных носилках из плащей, и не отпускала, даже когда чьи-то сильные руки попытались отвести меня в сторону.

— Госпожа, вы ранены? — спросил кто-то из воинов, но я только покачала головой, не в силах говорить.

Над самым большим шатром в центре лагеря развевалось тёмно-синее знамя с вышитым серебряным драконом.

Воины, что несли Янь Цзинлэя, направились прямо к этому шатру.

— Куда вы? Нам нужно к лекарям, — всполошилась я, слишком роскошным был этот шатер.

Но меня никто не послушал, а из шатра уже выходили люди во главе с высоким седым мужчиной в военном халате.

Он был без доспехов, но я сразу поняла, что это и есть мой отец, у него были те же глаза, что и у меня – тёмные и глубокие, с той же горечью и надеждой, которые я видела в своём отражении каждое утро.

— Отец, — прошептала я, дрогнувшим голосом.

Он смотрел на меня всю в крови, с растрёпанными волосами, стоящую среди воинов, а потом перевёл взгляд на Янь Цзинлэя, которого положили перед шатром.

— Шэнь Ваньтин, ты цела?

Лишь спустя пару секунд я вспомнила, что это и есть мое настоящее имя, данное мне им при рождении, кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Я цела, Цзинлэй спас меня.

Отец шагнул к носилкам и посмотрел на Янь Цзинлэя.

Лицо генерала было спокойным, но я видела, он переживал.

— Он очень сильный, — сказал он тихо. — Он выживет. Лекари уже здесь, пойдём, дочь, тебе нужно отдохнуть.

Он протянул мне руку, и я вложила в нее свою, ладонь была жесткой и шершавой от мозолей.

Войдя в шатер, он отвел меня к циновке и опустился рядом со мной.

Мы молчали, глядя друг на друга, наверное, он тоже не знал, с чего начать...

— Ты похожа на неё, — сказал он наконец. — На твою мать.

Я не знала, что на это ответить, в груди теснились слова, но я не могла их выговорить.

— Я ждал тебя, — продолжил он тихо. — Я ждал эту встречу больше шестнадцати лет, я не мог забрать тебя раньше. Не знаю, что успел тебе рассказать Цзинлэй, но император сослал меня на каторгу, я должен был умереть там, но я выжил, меня вернули лишь недавно.

Он сказал это так, словно стыдился своих слов.

— Я не хочу, чтобы ты винил себя, — сказала я, перебивая его.

Он опустил голову, и я увидела, как слёзы текут по его морщинистым щекам.

— Я должен был сразу же забрать тебя, но я хотел разобраться с прошлым, отомстить, найдя тех, кто оклеветал меня.

— Я понимаю, отец.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела надежду, что все еще будет хорошо.

Я улыбнулась и, не сдерживаясь больше, обняла его, прижимаясь к широкой груди, его руки сжали меня, он гладил меня по голове, и все шептал моё имя.

Мы сидели так долго, я тихо плакала и боль внутри меня, копившаяся годами, отпускала, словно растворялась в этих слезах.

Когда я наконец отстранилась, я посмотрела в сторону выхода из шатра, где-то там лечили Янь Цзинлэя.

— Он будет жить, — сказал отец, будто прочитав мои мысли. — Я не позволю ему умереть, он — мой названый сын и он спас мою дочь.

Я сидела рядом с отцом, крепко сжимавшим мою ладонь своей большой, теплой рукою, но смотрела на полог шатра, за которым скрылся Янь Цзинлэй.

Где-то там, за плотной тканью лекари боролись за его жизнь, нам были слышны их приглушённые голоса, звон металла, короткие команды.

Каждая секунда тянулась бесконечно.

— Он сильный, — повторил отец, пытаясь успокоить не только меня, но и себя. — Я знаю его с детства, он выживал и в более страшных переделках.

— Я должна ему свою жизнь, он был готов умереть за меня, — прошептала я едва слышно — Когда он бился, в его глазах было такое… выражение, будто… будто он не отступит, даже зная, что это его конец.

Отец молчал, только его пальцы сжали мои немного сильнее.

— Он любит тебя, — произнес он наконец. — Я знал, что он влюблен, с того момента, как он вернулся из поездки и рассказал мне о девушке, которая спасла господина Пэя.

Он говорил об этой травнице так, будто встретил само небо, тогда мы еще не знали, что это ты. А когда он узнал правду, он пришёл ко мне и сказал: «Отец, я нашёл её. Я нашёл твою дочь. Но я сделал непоправимое… и она ненавидит меня».

Я подняла на него глаза.

— Что он рассказал вам, отец?

— Нет, он ничего не рассказывал больше, — отец покачал головой. — Он сказал только, что недостоин тебя и совершил ошибку, которую нельзя исправить. Я не стал спрашивать, он так горевал, но я знал, что если он говорит так, значит, он готов искупить свою вину любой ценой.

Я смотрела на полог шатра и думала о том, как много Янь Цзинлэй взял на себя.

Он нёс вину за то, что случилось между нами, хотя мы оба были в этом виноваты. Он готов был умереть, чтобы защитить меня… возможно ли, что он действительно любит меня?

— Он не сделал ничего непоправимого, — сказала я тихо.

Отец посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, наверное, он не хотел, чтобы мы были в ссоре…

— Тогда он будет счастлив, когда очнётся.

Мы сидели молча, ожидая новостей.

Время тянулось медленно, за стенами шатра шумел лагерь голосами воинов, звоном оружия и ржанием коней.

Но внутри меня была только тишина и напряженное ожидание, когда лекарь вышел, я вскочила на ноги.

— Он жив, но раны глубокие. Он потерял много крови, если бы его не доставили так быстро, мы бы не справились.

— Я могу увидеть его? — спросила я.

Лекарь кивнул, и я направилась в шатёр, стараясь не сорваться на бег при отце.

Цзинлэй лежал на циновке бледный и неподвижный, его грудь медленно вздымалась, дыхание было слабое, но ровное.

Повязки на его теле были свежими, они пропитывались кровью прямо на моих глазах, но лекарь сказал, что это нормально.

Он будет жить.

Я села рядом и взяла его руку – ладонь была холодной, но я приложила пальцы к запястью и с радостью ощутила как под кожей ровно бьётся пульс.

— Ты слышишь меня? — прошептала я. — Ты не должен умирать, ты должен проснуться и заслужить мое прощение.

Он не отвечал, но его лицо немного расслабилось, как будто он услышал меня.

— Ты же спас меня, — продолжала я, наклонившись к его бледному лицу. — Ты был готов умереть за меня и я… я хочу, чтобы ты знал: я хочу, чтобы ты был рядом.

Я сидела у его постели, держа его руку в своей, и смотрела как свет заходящего солнца пробивается сквозь щели в шатре. Отец зашёл через несколько часов и сел рядом.

— Ты не спала и не ела? Только сидишь здесь и смотришь на него?

Мне показалось, что уголки его губ слегка дернулись в намеке на улыбку.

— Я боюсь, что если закрою глаза, он исчезнет, — честно призналась я.

Отец положил руку на мое плечо, сжал ободряюще.

— Не бойся, он не исчезнет, он сильный и очень упрямый, а ты… ты должна отдохнуть. Завтра будет новый день.

Я покачала головой.

— Я останусь здесь, если позволите.

Отец не стал спорить, он ушёл, оставив тёплый чай и одеяло, бормоча что-то под нос про упрямцев.

Я накрыла Янь Цзинлэя и села рядом, глядя на его лицо. Это чувство, которое я испытывала сейчас, глядя на него, было таким настоящим. Почти болезненным, пугающим ощущением, что в этой жизни ничего не зависит от меня.

Я четко знала, чего хотела, готовилась, все рассчитала и вот…

Одна ночь, несколько взглядов и слов изменили все…

С того самого дня, когда он посмотрел на меня в доме удовольствий.

И вот теперь, когда он лежал передо мной, раненый и беспомощный, я поняла, что не хочу жить без него.

Наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Ты должен проснуться, — прошептала я. — Я не могу ждать вечно.

И в этот момент его ресницы дрогнули.

Я замерла, боясь дышать.

Его ресницы дрогнули ещё раз, и я увидела, как под веками медленно движутся зрачки. Потом он открыл глаза.

Сначала взгляд был мутным и расфокусированным, словно он пытался понять, где находится и что случилось.

Потом он увидел меня, и в его глазах мелькнуло узнавание.

— Ты здесь, — выдохнул он хрипло, голос был таким слабым, но в нём было облегчение.

— Здесь, — я сжала его руку. — Я никуда не уходила, все время была рядом.

Он попытался приподняться, но я мягко положила руку ему на грудь.

— Лежи, ты потерял слишком много крови, тебе нанесли столько ран, ты…

— Я помню, — коротко сказал он. — А еще, как ты схватила меч.

Я усмехнулась, и долгожданное тепло заполнило мое сердце, прогоняя липкий страх, сковывающий все это время мое нутро, раз он может надо мной смеяться, значит действительно все будет хорошо.

— Схватилась… и чуть не отрубила себе ногу, — призналась я, смущенно отводя глаза. — Я просто не могла позволить тебе умереть в одиночестве…

Он смотрел на меня очень долго,

— Зачем? — спросил он просто. — Ты могла убежать, как я и просил.

— Я плохо бегаю, — недовольная его настойчивостью, я убрала свою руку. — Еще хуже, чем владею мечом.

Он хотел сказать что-то ещё, но силы его оставили, даже такой короткий разговор его утомил, дыхание стало неровным, но он снова попытался приподняться.

— Я должен сказать… — начал он, но я покачала головой.

— Ты должен лежать. Всё остальное подождёт.

— Нет. Я люблю тебя, и молю стать моей женой, — слова были короткими, как удар меча, ему было трудно говорить, я прикоснулась пальцами к его губам, останавливая.

— Ты нашёл меня, — сказала я тихо. — И я здесь, что будет дальше — посмотрим.

В глазах Янь Цзинлэя мелькнула надежда, смешанная с неуверенностью.

Он ждал большего, но я не торопилась давать ему ответ, пусть лежит и думает. Пусть помучается в неизвестности.

— Я не отпущу тебя, — сказал он наконец твердо. — Что бы ты ни решила.

Я улыбнулась и провела рукой по его волосам.

— Посмотрим, — повторила я. — А сейчас спи, тебе нужно отдыхать.

Он закрыл глаза, но его пальцы сжали мою ладонь, не давая уйти.

Я осталась рядом, смотрела на его лицо и думала о том, что теперь всё будет иначе.

Отец зашёл через некоторое время, остановился у входа и посмотрел на нас — на меня, сидящую рядом с Янь Цзинлэем, на его руку, сжимающую мою.

— Он спит? — спросил тихо.

— Да, — ответила я. — И я никуда не уйду.

Отец кивнул и сел рядом со мной.

— Он всегда был упрямым, никогда не отступал.

Я посмотрела на отца и увидела в его глазах ту же любовь и надежду, что и в глазах Янь Цзинлэя до этого.

— Я тоже упрямая, — надменно буркнула я. — Как видишь.

Отец усмехнулся.

— Это хорошо. Ты — дочь генерала, в нашей крови течёт упрямство.

Мы сидели молча, глядя на спящего Янь Цзинлэя, его пальцы все еще сжимали мою руку, я знала, что он не отпустит меня.

Я тоже не хотела его отпускать..

Когда он проснулся снова, было уже утро.

— Ты всё ещё здесь, — удивленно произнес он.

— Я же сказала, что никуда не уйду.

Он помолчал, потом сказал:

— Значит, ты не сбежала, пока я спал – это хороший знак.

Я усмехнулась.

— Не надейся, что я так легко всё тебе прощу, ты ещё должен заслужить моё доверие.

Он кивнул, и на его лице появилась лёгкая улыбка.

— Я заслужу. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь.

Я не ответила, но улыбнулась в ответ.

Солнце поднялось высоко, в шатре стало светлее, лагерь просыпался, я вдруг действительно поняла, что у меня началась новая жизнь, пока еще я не знала, какая она, но надеялась, что на этот раз судьба ко мне будет более благосклонна.

Я тихонько сидела и думала о том, как, наверное, сейчас беспокоятся обо мне Юнь и Сяо Мэй, надо написать им, решила я. Уверена, отец не откажется позаботиться и о них, для генерала, хорошо их устроить будет не сложно…

Отец зашёл через некоторое время и лично принёс горячий чай, свежие лепёшки и суп, он поставил поднос рядом со мной и сел напротив, глядя на нас обоих.

— Как он? — спросил, кивая на Янь Цзинлэя.

— Уже приходил в себя, — ответила я. — Говорил, но быстро устал, ему нужно отдыхать.

Отец кивнул:

— Тебе тоже нужно поесть и отдохнуть, дочь.

Я кивнула и взяла чай, отец смотрел на меня так пристально…

— Вы хотите о чем-то поговорить, отец?

Отец… слово давалось мне не легко, я делала перед ним едва заметную паузу.

— Тебе нужно знать правду о том, что случилось со мной, мне нужно рассказать тебе…

Я кивнула.

— Я был военным губернатором северных земель, — начал он. — Я отвечал за огромную армию и защиту границ от кочевников. Каждый год император выделял значительные средства на содержание войск — зерно, лошадей, обмундирование и жалованье солдатам.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— В столице был человек, глава Ведомства снабжения армии, он и его сообщники годами воровали казённые деньги, они подделывали отчёты, завышали цены на закупки, и часть денег оседала в их карманах. Я узнал об этом и хотел доложить императору.

— И они решили тебя убрать, — печально сказала я.

— Да. Они подбросили фальшивые учётные книги и долговые расписки от теневых купцов с Чёрного рынка. В документах было сказано, что я, якобы, продал казённое зерно и оружие врагам. Меня обвинили в хищении в особо крупных размерах и подрыве обороноспособности империи. Это измена.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодный гнев. Измена. За такое казнят весь род до девятого колена…

— Я понял, что за мной едут палачи из столицы, — продолжал он. — У меня было мало времени и я знал, что приговор будет жестоким — казнь для меня и обращение всей моей семьи в государственных рабов. Твоя мать умерла при родах, но у меня была ты, моя маленькая дочь. Я должен был спасти тебя любой ценой.

Он замолчал, на лице были глубокие морщины, на руках множество шрамов… он тоже многое пережил, этот уже совсем не молодой человек. Впервые я подумала, что, наверное, моя жизнь у приемных родителей была не так уж и тяжела.

— Я приказал своему самому верному человеку — старому армейскому лекарю — забрать тебя и увезти в его родную деревню, он был моим другом, служил в войске много лет, я доверял ему больше, чем кому-либо. Лекарь забрал тебя ночью, пока все спали, а чтобы ищейки не нашли тебя, я приказал поджечь поместье.

Я вздрогнула, хотя уже знала эту историю, но слышать её от него было совсем по-другому, мой отец делился со мной своим прошлым и своей болью.

Я сидела молча, переваривая его слова.

— Тебя сослали на каторгу, — я погладила его по руке. — Цзинлэй говорил мне об этом.

— Да, — кивнул он. — Император помнил мои прошлые заслуги и заменил казнь на пожизненную ссылку с каторжными работами на южных рубежах. Я провёл много лет в гиблых болотах Лирнаня, на рудниках, скованный цепями, должен был умереть там, но я выжил.

— Как же тебе вообще удалось вернуться? — спросила я.

— Сын помог и счастливый случай. В одиночку и будучи заключенным невозможно оправдаться, — вздохнул отец. — Я мог только ждать и надеяться. А когда война на границе вспыхнула снова, новые генералы проигрывали битву за битвой. Тогда новый император издал указ о всеобщей амнистии военных преступников. Меня вернули и восстановили в звании, но не оправдали, я все еще прощенный преступник, а не человек с честным именем.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как его глаза блестят в свете масляной лампы.

— Я не знал, жива ты или мертва, я жил в этом незнании шестнадцать лет, но я надеялся. Я не спешил с твоими поисками, потому что мои враги все еще были угрозой для моей семьи, я искал доказательства своей невиновности и их вины и ожидал, что они начнут действовать. Когда я узнал, что ты жива… когда Цзинлэй рассказал мне, что нашёл тебя… я чуть не сошёл с ума от радости.

Я сжала его руку.

— Вы правда помнили обо мне все это время? — тихо прошептала я, опустив глаза.

Отец поднял на меня глаза, — ты и Цзинлэй, единственная причина, по которой я смог выдержать там столько лет, каждый день мне казался последним, но я не мог сдаться, зная, что возможно где-то там еще жива моя дочь, а мой сын делает столько...

Отец обнял меня, руки осторожно сжали мои поникшие плечи.

— Ты — моя дочь, Шэнь Ваньтин. Ты — наследница рода и я постараюсь возместить тебе все эти годы страданий.

Я кивнула, пряча слёзы, текущие по моим щекам.

Мы сидели молча, я смотрела на спящего Янь Цзинлэя, теперь у меня есть будущее и я собиралась прожить его достойно.

— Когда он был мальчишкой, я учил его обращаться с мечом. Он падал, вставал, снова падал, но никогда не плакал и не просил пощады. Я тогда подумал: из этого мальчика вырастет хороший воин.

— Он вырос хорошим воином, — ответила я, сжимая руку Янь Цзинлэя.

— Да, — отец усмехнулся. — Но его взросление я тоже погубил, он ведь нашел меня, когда я ещё был там… на юге, он преодолел пол страны и нашел меня.

Я удивленно посмотрела на отца, — но ведь… сколько тогда ему было?

Отец грустно улыбнулся, — когда он добрался до тех мест — двенадцать. Он остался в ближайшей деревне, тренировался и работал до изнеможения, чтобы иногда за взятку страже передавать мне кое-что из еды и лекарств, он спас мою жизнь, а теперь, кажется, он нашёл ту, ради которой готов умереть.

Я почувствовала, как краска заливает мои щёки, и опустила глаза.

— Мы мало говорили об этом, — сказала я. — Он просил моей руки, но я не дала ему ответа.

В этот момент Янь Цзинлэй пошевелился.

Его пальцы дрогнули, и я увидела, как его ресницы начинают подниматься.

— Ты всё ещё здесь, — прошептал он хрипло.

— Я же сказала, что никуда не уйду.

Он попытался приподняться, но я мягко положила руку ему на грудь.

— Лежи. Ты ещё слишком слаб.

— Я должен… — начал он, но отец перебил его:

— Ты должен лежать и слушаться свою будущую жену.

Янь Цзинлэй перевёл взгляд на отца, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Отец… вы здесь.

— А где мне ещё быть, когда моя дочь сидит у постели моего названого сына, — отец усмехнулся. — Ты хорошо сражался, Цзинлэй, я горжусь тобой.

— Я едва справился, прости меня, отец, если бы твой отряд не подоспел…

Отец сжал его плечо, успокаивая.

— Ты обещал привести ее ко мне и сдержал слово, когда-то ты спас мою жизнь, а теперь и ее, у тебя есть право просить у меня руки моей дочери, но только после того, как ты поправишься и встанешь на ноги, а я приведу в порядок кое-какие дела.

Янь Цзинлэй перевёл на него взгляд, — Отец, ты правда позволишь мне жениться на своей единственной дочери? — спросил тихо.

— Да. Только раз меня еще не оправдали, я не могу сказать, что моя дочь вернулась, для всех она умерла.

Он посмотрел на меня с улыбкой, — дочь, ты не против, чтобы я стал твоим отцом еще раз?

Да, он прав, удочерить меня – это единственный шанс официально вернуть мне статус барышни генеральского дома.

Только если мой отец когда-нибудь докажет свою невиновность и обвинение с него будет снято, он смог бы признать, что я не умерла.

— Но Цзиньлэй…

Отец посмотрел на раненого, ловящего каждое его слово, — Ты должен войти в дом жены, я не хочу расставаться с дочерью. Ты лишь названый сын, сын рода своего отца, моего друга, а она будет моей единственной законной дочерью.

По лицу Цзиньлэя пробежала тень, но он кивнул, — Я понимаю, я войду в род Шень, род моего первого отца продолжит побочная ветвь.

Глава 57

Лагерь жил своей размеренной жизнью, я понемногу привыкала к этому новому для меня миру — миру военных шатров, ржания коней, запаху дыма и мужского пота.

Сначала я чувствовала себя чужой и немного напуганной таким количеством мужчин рядом, но с каждым днём всё больше вливалась в эту жизнь.

Янь Цзинлэй шёл на поправку, раны затягивались – лекарь разрешил ему садиться, а к концу второй недели он даже начал понемногу тренироваться, но аккуратно, чтобы раны не разошлись.

Каждое утро я приходила к нему в шатёр, приносила травяной чай, который готовила сама, и проверяла повязки.

Мы мало говорили — слова были не нужны, когда он смотрел на меня, от этих взглядов меня бросало в краску.

— Ты не устала сидеть со мной, госпожа? — спросил он однажды, когда я меняла ему повязку. — Тебе не скучно в лагере?

— Мне не скучно, — ответила я, не поднимая глаз. — Я всегда хотела увидеть этот мир и теперь я его вижу.

Он усмехнулся, и я услышала в его смехе тепло.

— Ты — необычная женщина, Шэнь Ваньтин. Большинство барышень боятся даже подойти к военному лагерю, а ты ходишь по нему так, будто здесь твой дом, я бы хотел показать тебе мир и места, которые стоит увидеть.

— Может быть, потом… — тихо сказала я, поднимая на него глаза.

Я обустроилась в лагере так, как могла. Отец выделил мне небольшой шатёр рядом со своим — простой, но чистый.

Целыми днями я помогала лекарям: перебирала коренья, готовила отвары, промывала раны.

Воины сначала смотрели на меня с любопытством, потом привыкли. Кто-то даже приносил мне травы, которые находил в окрестностях.

Отец наблюдал за мной с беспокойством.

Я видела это по тому, как он смотрит на меня, когда я прохожу мимо, как хмурится, когда видит мои испачканные в земле или в травах руки.

Однажды вечером он пришёл ко мне в шатёр, сел на циновку и долго молчал, рассматривая меня.

— Дочь, — сказал он наконец, — я должен кое-что сказать тебе.

— Что, отец? — я отложила листья, которые перебирала, и посмотрела на него.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь.

Я замерла.

— Почему?

— Лагерь — не место для женщины, ты — моя единственная дочь и заслуживаешь лучшего. Я хочу отправить тебя в особняк, который мне пожаловал император. Там есть слуги, сад, тишина. Там ты будешь в безопасности и вести жизнь, положенную барышне из достойного рода. Тебе сошьют самые красивые платья, подготовишь приданое…

Я почувствовала, как внутри поднимается волна холода.

— Отец… ты хочешь отослать меня прочь?

— Я хочу защитить тебя, — в грубом голосе была нежность. — Если начнётся война, здесь будет опасно, слишком близко от границы. Я не переживу, если с тобой что-то случится, ты и так слишком многое перенесла.

Я посмотрела на него, и в груди стало тёпло и горько одновременно.

— Отец, но я не хочу уезжать, — тихо шепнула я. — Я хочу быть рядом с тобой.

Он вздохнул, задумался, видно пытаясь найти слова, чтобы переубедить меня.

Но в этот момент за стеной шатра раздался звук труб, который заставил его вскочить на ноги.

— Что это, отец?

— Тревога, — лицо генерала стало жёстким. — Сиди здесь. Не выходи.

Он выбежал из шатра, а я услышала крики, топот множества ног снаружи.

Ослушалась приказа и вышла следом, увидев, как лагерь оживает.

Воины в доспехах бежали к оружию, лошади ржали, кто-то отдавал громкие приказы.

— Что случилось? — спросила я у одного из воинов, пробегающего мимо.

— Враг прорвал границу, барышня Шень, — крикнул он, не останавливаясь. — Готовимся к бою.

Я почувствовала, как сердце уходит в пятки и побежала к шатру Янь Цзинлэя. Сердце не подвело, когда я вошла, он уже пытался надеть свои доспехи..

— Ты куда собрался?

— Я должен быть рядом с генералом.

— Ты ранен! Ты не можешь!

— Могу, я почти здоров. Я воин и я должен быть там.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле, он смотрел на меня с такой решимостью, что стало ясно, спорить и плакать бесполезно. Я и сама знала, что он прав и видела, что не смогу остановить его.

— Только возвращайся, — слёзы подступили к глазам и я вскинула подбородок, смотря на него, чтобы они не пролились, улыбнулась. Мне не хотелось, чтобы он запомнил меня плачущей, — Ты обещаешь мне, что вернёшься?

Он посмотрел на меня очень серьезно, а потом наклонился и коснулся моего лба губами.

— Обещаю, — сказал он. — Я вернусь к тебе.

Я смотрела ему вслед, пока он шёл к оседланной лошади с прямой спиной, стояла у шатра и смотрела, как воины уходят в бой, как отец обернулся, махнул мне рукой, и как знамена ожили на ветру.

А меня оставили ждать, ждать, глядя вдаль, и молиться всем богам, которых я знала, чтобы они вернулись живыми.

Стоя у входа в свой шатёр, я смотрела вдаль, туда, где за холмами слышался глухой гул.

Слитный рёв тысяч голосов, лязг металла, крики и ржание коней.

Ветер иногда доносил запах дыма и смерти, и в этом запахе было что-то такое, от чего у меня по спине бежали мурашки страха.

Где-то там, за этими холмами, сражался Янь Цзинлэй, мой отец и сотни других воинов, которых я успела узнать за эти дни.

Первые раненые появились через час.

Сначала это были те, кто мог идти сам.

Они брели к лагерю, опираясь на копья, прижимая руки к ранам, с лицами, искажёнными болью и усталостью.

Некоторые шли, шатаясь, и падали у самых ворот, санитары выбегали им навстречу, подхватывали, укладывали на носилки и несли в лазарет — несколько больших шатров, поставленных на краю лагеря, где уже дымили костры с котлами горячей воды.

Я больше не могла просто стоять и медленно умирать от ужаса и мыслей, жив ли еще мой отец.

Я надела простое платье и пошла в единственное место, где от меня была польза, в лазарет

Внутри было шумно.

Стоны, крики, приказы и звон металла — лекари работали быстро, разрезали одежду, промывали раны уксусом и вином, накладывали повязки.

В воздухе стоял тяжёлый, густой запах, который въедался в кожу, не поморщившись, я вдохнула его и шагнула вперёд.

— Госпожа! — крикнул мне старый лекарь, которого я видела несколько раз. Он стоял у входа, весь в крови, и жестом подзывал меня. — Вы пришли помочь? Это хорошо, раненых слишком много, мы не справляемся.

Я кивнула, схватила корзинку с чистой тканью для перевязки и подошла к первому воину.

Он лежал на циновке, рука вся в крови, совсем молодой, лет восемнадцати, смотрел на меня с удивлением, будто не ожидал увидеть женщину в лазарете.

— Давай снимем это, — сказала я, присаживаясь рядом. — Я промою рану.

Он не стал возражать, с моей помощью снял верхнюю одежду и я увидела глубокий порез на предплечье — не смертельный, но кровь текла сильно.

Промыла его уксусом, чувствуя, как он вздрагивает от боли, и наложила свежую повязку, присыпав порошком из коры ивы, чтобы снять боль и не дать воспалиться ране.

— Отдыхайте, — я помогла ему лечь. — Вам нужно поспать.

Он кивнул и закрыл глаза, а я уже перешла к следующему воину.

Вскоре я перестала считать, только двигалась от одной раны к другой.

Промывала раны, накладывала швы, останавливала кровь и поила сонным отваром, успокаивала бредящих — я делала это снова и снова, и в какой-то момент мне начало казаться, что это не кончится никогда. К каждому новому раненому я подходила с замирающим сердцем, всматриваясь, одновременно боясь и надеясь увидеть знакомое лицо.

А лазарет жил своей жизнью — стоны и крики смешивались в единый гул, я научилась различать в нём самое главное: кто нуждается в помощи прямо сейчас, а кто может подождать.

Главный ужас начался через два часа, когда стали приносить первых тяжелораненых.

Их несли на импровизированных носилках: плащах, натянутых между копьями, несли на руках другие воины с более легкими ранениями.

Некоторые были без сознания, другие стонали, прижимая руки к животу или груди.

Я помогала лекарю, заменяя тех, кто уже валился с ног от усталости.

— Нож! — крикнула он, и я подала. — И горячее железо. Он просто протянул руку не глядя, а я, осмотревшись, вдруг поняла, что кроме меня никого рядом нет…

Поэтому просто подала, что он требовал, разрезала ткань вокруг раны, раненый кричал, но лекарь уже прижигал рану раскалённым железом, чтобы остановить кровь, и он потерял сознание от боли.

А я промыла и наложила повязку, лекарь одобрительно кивнул и больше меня от себя не отпускал, мы перешли к следующему тяжело раненому, а потом к следующему.

Так продолжалось несколько часов.

Раненые поступали непрерывно.

Я видела лица, которые уже не могла запомнить, и слышала молитвы разным богам.

Кто-то из воинов перед смертью шептал имя матери или жены, а я сжимала их руки, чтобы они не чувствовали себя одинокими.

К вечеру я поняла, что перестала чувствовать время.

Были только раненые, кровь и запах лекарств. Мои руки онемели от работы, спина болела, но я продолжала, потому что знала — если я остановлюсь, я начну думать, а думать было страшно.

Один из лекарей подошёл ко мне и протянул миску с супом.

— Госпожа, вы должны поесть, иначе скоро упадете от усталости.

Я покачала головой, кусок не лез в горло в этом месте, но он настоял и я сделала несколько глотков, чувствуя, как суп обжигает горло.

А потом снова вернулась к раненым.

К ночи поток раненых уменьшился. Бой, видимо, стихал, и я знала, что это значит — либо победа, либо отступление.

Но сил думать об этом у меня уже не было. Я сидела на коленях у последнего раненого, перевязывала его ногу, смотря на свои дрожащие от усталости руки.

— Госпожа, — сказал санитар, подходя ко мне. — Вам нужно отдохнуть.

Я подняла на него глаза и хотела отказаться, но тело не слушалось, медленно кивнула и, опираясь на его руку, поднялась.

Лагерь постепенно затихал.

Костры догорали, воины, вернувшиеся с поля боя, сидели у огня, перевязывали раны, пили вино.

Я прошла мимо них в своем окровавленном платье, чувствуя на себе взгляды, и направилась к своему шатру.

Вошла внутрь, опустилась на циновку и почувствовала, как слёзы текут по лицу.

Я не знала, кто из них жив, кто мёртв, среди раненых не было ни отца, ни его… Я не знала, вернется ли Янь Цзинлэй.

За стенами слышались голоса, где-то смеялись, кто-то тихо стонал и плакал, а я сидела и смотрела на огонь в центре шатра, даже помыться у меня не было сил.

И вдруг я услышала шаги.

Тяжёлые, но уверенные. Кто-то подошёл к моему шатру и остановился у входа, я подняла голову и увидела силуэт, который узнала бы из тысячи.

— С отцом все в порядке, легкая рана на руке, — сказал хрипло Цзинлэй.

А я вскочила на ноги и бросилась к нему, не думая о том, что он может быть ранен и о том, что я все еще вся в чужой крови, не думая ни о чём. Обняла его, чувствуя его руки и сердцебиение.

Он сжал меня в ответ, прижал к себе и его дыхание коснулось моего уха.

— Я вернулся, — прошептал он. — Как и обещал.

Я плакала, уткнувшись в его плечо, а он гладил меня по голове, пальцы осторожно касались моих волос .

— Ты ранен? — опомнилась я наконец, отстраняясь.

— Царапины, — ответил он. — Не переживай, я жив и я здесь.

Я смотрела на его лицо, покрытое пылью и кровью, на глаза, которые смотрели на меня с теплотой и каким-то странным спокойствием.

— Ты вернулся, — повторила я.

— Я всегда буду возвращаться, — сказал он. — Пока ты ждёшь меня.

Глава 58

Я сидела у входа в свой шатёр и смотрела на лагерь, который постепенно возвращался к жизни.

Янь Цзинлэй сидел рядом, привалившись спиной к столбу, мы молчали — слова были лишними.

Он вернулся, отец был жив, и это было всё, что имело значение.

— Ваньтин, — послышался голос отца. Я подняла голову и увидела его — он шёл к нам, держа раненую руку на перевязи. — Я должен поговорить с тобой.

Он остановился напротив и долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Цзинлэя.

— Враг отступил, но это лишь передышка, они вернутся, и снова будет бой. Я не могу рисковать тобой. Ты поедешь в мою усадьбу — туда, где ты будешь в безопасности и сможешь готовиться к свадьбе.

Я хотела возразить, но отец поднял руку, останавливая меня.

— Я знаю, что ты хочешь остаться, но я не могу позволить тебе рисковать, я не потеряю тебя снова.

Я посмотрела на Цзинлэя, он кивнул, в его взгляде я увидела согласие с отцом.

— Не спорь, он прав, я тоже не буду спокоен пока ты здесь. Поезжай, приведи в порядок усадьбу, готовься к свадьбе.

Я смотрела на них обоих и чувствовала, как слёзы подступают к глазам, они правы. Но оставлять их было тяжело.

— Хорошо, — сказала я. — Я поеду. Но вы обещаете мне, что вернётесь как только сможете?

Отец усмехнулся.

— Я уже однажды вернулся из ада, дочь. Вернусь и на этот раз, а этот — он потрепал по плечу Цзинлэя, – конечно, опять увяжется за мной, не переживай.

Сборы были недолгими.

Отец выделил небольшой отряд воинов, чтобы сопровождать меня до усадьбы и охранять потом.

Цзинлэй и отец стояли у ворот лагеря и смотрели мне вслед. Я не оборачивалась, потому что знала — если я обернусь, то не смогу уехать.

Дорога до города заняла два дня. Чем ближе мы подъезжали, тем оживлённее становилось вокруг — на дороге появлялись повозки, купцы с товарами, крестьяне с корзинами.

Городские ворота были высокими и массивными, сложенными из серого камня, и стража у входа, взглянув на наши документы, пропустила нас без лишних вопросов.

Мы въехали в город.

Узкие улочки, вымощенные камнем, были полны народу — торговцы кричали, зазывая покупателей, носильщики пробирались сквозь толпу с тяжёлыми тюками, женщины в ярких платьях переходили дорогу, придерживая шляпы.

Пахло жареным тестом, пряностями и свежей рыбой.

Никогда раньше я не видела такого большого и шумного города.

Повозка свернула на более тихую улицу, где стояли богатые дома с высокими стенами и резными воротами.

Я поняла, что мы приближаемся к усадьбе, пожалованной императором отцу.

Когда повозка остановилась, я вышла и замерла.

Усадьба была прекрасна.

Двухэтажное здание из красного дерева с черепичной крышей цвета тёмной зелени, с резными колоннами и расписными карнизами. Стены были украшены изящной резьбой — изображениями драконов, цветов и птиц.

Вокруг усадьбы был разбит сад, но он был запущен — дорожки заросли травой, кусты разрослись и только старые деревья ещё хранили следы былой красоты.

Слуги уже ждали меня у ворот.

Их было немного: старый привратник, женщина в тёмном платье, низко кланявшаяся, и несколько слуг помоложе – и все настороженно смотрели на меня.

Я, чувствуя робость, прошла через ворота и ступила во двор своего нового жилья по ровным каменными плитами.

Внутри дома было светло и просторно. Высокие потолки, большие окна, пропускающие много света, резные деревянные балки и тяжёлые дубовые двери.

Мебели почти не было, но я видела, что дом когда-то был богатым и красивым, и он снова мог стать таким.

— Госпожа! — раздался внезапно знакомый голос, и я резко обернулась, Сяо Мэй бежала ко мне, а следом за ней шла Юнь.

— Сяо Мэй! — я обняла радостно свою маленькую служанку. — Ты здесь! Как вы добрались?

— Нас привезли еще вчера, — сказала она, вытирая глаза. — Мы так боялись, что с вами что-то случилось, эти воины вашего отца такие молчаливые, ничего не рассказывают, слова из них не вытянешь!

Юнь подошла ближе и тоже обняла меня.

— Мы слышали о битве и переживали, — сказала она. — Но теперь вы здесь, и мы снова вместе.

— Да, — ответила я, сжимая её руку. — Мы снова вместе и теперь у нас есть настоящий дом, который опять надо приводить в порядок, судя по тому, что я уже увидела.

Сяо Мэй хихикнула.

А я обвела взглядом зал, полупустые комнаты, запылённые окна и запущенный сад.

— Кажется, нам опять придется многое сделать, — сказала я, поворачиваясь к Юнь и Сяо Мэй. — Привести в порядок дом, обустроить сад, нанять слуг.

Я уже представляла, как буду здесь жить, как мы будем собираться в главном зале за большим столом, как будем пить чай в саду.

Я представляла, как вернётся отец, как приедет Цзинлэй и как мы начнём новую жизнь.

— Начнём завтра, а пока накормите меня чем-то кроме лепешек и сушеного мяса, — взмолилась я, гладя на своих подруг, — и расскажите, как вы жили без меня все это время.

Следующий день в усадьбе начался для меня с того, что я проснулась лежа на циновке, глядя в потолок, и не сразу поняла, где я.

Потом память вернулась — я в безопасности, в усадьбе, которую император подарил моему отцу и мои подруги по всем несчастьям тоже здесь!

Медленно села, чувствуя, как ноет спина после долгой дороги.

За тонкой стеной слышались шаги — кто-то уже ходил по дому, я накинула ханьфу и вышла в коридор.

В главном зале я застала суету, несколько слуг, которых я ещё не знала, уже работали — кто-то подметал пол, кто-то протирал окна, и только старый привратник стоял у входа с важным видом и наблюдал за происходящим. Увидев меня, он низко поклонился.

— Доброе утро, госпожа. Меня зовут старый Чжан, я здесь привратником. — Госпожа Ли просила передать, что ждёт вас в малой гостиной.

Отец упоминал эту старую экономку перед моим отъездом, которая знала управление домом и должна была помочь мне освоиться. Я кивнула и направилась в малую гостиную.

Это была небольшая комната с окнами, выходящими в сад, на столе лежали стопки старых книг, а рядом с ними сидела женщина лет шестидесяти, худая, с острыми глазами и тонкими пальцами, которые сжимали кисть. Увидев меня, она поднялась и поклонилась.

— Госпожа Шэнь, меня зовут тетушка Ли. Ваш отец просил меня помочь вам обустроиться, раньше я служила вашей семье, а потом много лет жила в деревне, но я знаю, как вести дом.

Она поклонилась, а я села напротив и смотрела на неё, чувствуя, как она оценивает меня.

Молодая, неопытная, в старом платье, но я не собиралась показывать ей свою неуверенность.

— Благодарю вас, госпожа Ли, — сказала я. — Мне нужна ваша помощь. Отец сказал, что если меня все устроит, я могу вас оставить в усадьбе.

Вот так, пусть сразу поймет, кто тут хозяйка, бороться за власть в собственном доме желания у меня никакого не было. Взгляд женщины тут же изменился, а я спокойно продолжила.

— Я хочу понять, в каком состоянии дом, сколько нам нужно слуг, сколько денег уходит на содержание, отец любит порядок, да и я тоже.

Госпожа Ли кивнула, и в её глазах мелькнуло одобрение.

— Тогда начнём с книг, — сказала она, пододвигая ко мне старую хозяйственную книгу. — Вот записи за последние два года. Здесь всё: доходы, расходы, жалованье слугам. Но я должна предупредить: до моего появления многие записи велись небрежно, и не всё можно проверить, усадьба отошла вашему отцу только два месяца назад и я приехала тогда же.

Я открыла книгу.

Иероглифы были мелкими, аккуратными и я с трудом разбирала их.

Пробежалась по строкам: закупки зерна, муки, масла, жалованье слугам, налоги.

Всё выглядело разумным, но цифры не сходились. Я пересчитала, потом ещё раз, и почувствовала, как внутри закипает раздражение.

— Госпожа Ли, — сказала я, поднимая глаза. — Расходы на продукты за прошлый месяц слишком велики, здесь есть еще люди, о которых я не знаю?

Она наклонилась, посмотрела в книгу и покачала головой.

— Нет, госпожа, всех слуг вы видели, генерал приказал выделять на содержание дома столько же сколько при бывших хозяевах.

Я вздохнула и отложила книгу.

— Отец слишком щедр, при прежних хозяевах, вероятно, и слуг было больше, чем сейчас, давайте прямо сейчас с этим разберемся. Пришлите ко мне старшего повара и человека, который отвечает за закупки.

Вскоре в комнате стояли двое: повар — грузный мужчина с жидкой бородкой, и его помощница – худощавая женщина с глазами, которые бегали из стороны в сторону. Я строго смотрела на них.

— Я просмотрела книги, — не повышая голоса, произнесла. — И нашла несоответствия. Объясните мне, почему мы закупаем муки в два раза больше, чем нужно, и тратим на масло столько же, сколько на всё остальное вместе?

Повар замялся, переглянулся с помощницей, потом ответил, опустив глаза:

— Госпожа, мы всегда закупали столько… Прежний управляющий говорил, что надо, чтобы запасы были.

— Прекрасно, значит нам не понадобится это покупать еще месяца три?

Он промолчал. Помощница покраснела и отвела взгляд.

Я не стала кричать. Вместо этого я взяла чистый лист бумаги, кисть и начала писать новый список закупок, комментируя каждую строку:

— Мука: десять мер в месяц. Масло: три кувшина. Рис: пятнадцать мер. Я знаю, сколько едят люди, потому что я сама жила в доме, где каждый кусок на счету. Если вам нужно больше — скажете мне, и я решу. Но я не буду платить за то, что просто пропадает. Запасы будете делать, если я прикажу.

Госпожа Ли стояла у двери и кивала, едва заметно.

— Вы можете идти, — сказала я, откладывая кисть. — И завтра утром я хочу увидеть эти самые запасы.

Когда они вышли, я почувствовала, облегчение, кажется, мне удалось показать, что я не просто барышня, которая сидит в своих покоях и ждёт, пока ей принесут чай.

После разговора с поваром, я вышла в сад. Он был большим и запущенным — кусты разрослись, дорожки заросли травой, кое-где валялись сухие ветки.

Но я видела, что когда-то он был прекрасным. В центре сада стояла старая беседка, увитая диким виноградом, а у стены росла большая слива.

Я прошла по саду, чувствуя на щеках легкий ветерок.

Где-то в углу я заметила старого садовника. Он сидел на корточках у заросшего куста и что-то делал с корнями. Увидев меня, он поднялся и поклонился.

— Госпожа, — сказал он низким голосом. — Меня зовут старый Сун. Я здесь садовником уже много лет. Сад запущен, я один не справляюсь, старый уже, но я знаю, что здесь растёт, и что можно сделать.

Я подошла ближе и присела рядом.

— Покажи мне, что здесь есть, — сказала я. — Какие деревья, какие кусты. Я хочу, чтобы сад снова стал красивым.

Вечером, когда я вернулась в дом, Юнь уже ждала меня в гостиной, она сидела у огня и вышивала.

— Я слышала, ты разговаривала с поваром, — сказала она, не поднимая глаз. — И с садовником. Ты хорошо начала.

— Я не хочу, чтобы здесь всё шло как попало, — ответила я. — Мне нужно, чтобы дом был настоящим домом.

Юнь отложила вышивку и посмотрела на меня.

— Тогда тебе нужно подумать и о себе, — сказала она. — Ты — дочь генерала и не можешь ходить в старом платье. Нужно сходить, найти в городе портниху, которая шьёт для знатных дам. Завтра сходим вместе.

Я хотела возразить, но она подняла руку.

— Это не каприз. Люди смотрят на то, как ты одета, если ты будешь выглядеть, как бедная родственница, тебя не будут уважать.

Я вздохнула, понимая, что она права.

— Хорошо, завтра.

Глава 59

Утром я проснулась от непривычной тишины, ни ржания лошадей, ни звуков военного лагеря. Городские звуки доносились приглушённо, словно через толщу воды, и только где-то вдалеке слышался перестук колёс по каменной мостовой.

Я полежала немного, прислушиваясь к дыханию дома, и вспомнила, что сегодня мне предстоит прогулка по городу.

За завтраком я рассказала Юнь о своём решении.

— Ты права, — сказала я, отламывая кусок лепёшки. — Мне нужны новые платья. Но я хочу сама выбрать ткани и не хочу тратить больше, чем нужно.

Юнь одобрительно кивнула.

— Тогда собирайся, пойдём на Западный рынок — там лучшие ткачи и швеи.

Через полчаса мы уже вышли из дома, до рынка было совсем недалеко, а мне хотелось посмотреть на прилегающие улицы.

Западный рынок шумел и переливался красками, огромное пространство, разделённое на ряды: ткацкие, красильные, шёлковые, лавки с пряностями и сушёными травами.

Я шла мимо прилавков, женщины в ярких платьях переходили дорогу, придерживая шляпы, торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали между взрослыми, все было так мирно и спокойно.

Мы остановились перед небольшой лавкой, у входа в которую висели куски тканей — тёмно-синий шёлк, золотистая парча, невесомый, почти прозрачный батист.

Старая женщина в чистом тёмном платье стояла у порога и перебирала рулоны. Увидев нас, она подняла глаза и улыбнулась.

— Госпожа, проходите, вы ищете что-то особенное?

Я сняла шляпу и кивнула.

— Мне нужны платья. Не слишком нарядные, но достойные положения дочери генерала Шань.

Портниха обрадовано подвела меня к прилавку, где лежали образцы тканей.

Я провела рукой по шёлку, чувствуя его гладкость и прохладу.

Четыре оттенка сразу привлекли моё внимание: глубокий синий – цвет вечернего неба; оливково-зелёный, напоминающий лесные травы; приглушённый вишнёвый и мягкий серый, похожий на утренний туман.

— Этот синий, — сказала я, касаясь ткани. — И зелёный. Из них мы сошьём повседневные платья. А из вишнёвого и серого — что-то для особых случаев.

Портниха одобрительно кивнула и достала большой свиток с рисунками — модные каталоги, как объяснила она.

Я перелистывала страницы, рассматривая фасоны: платья с высокой талией, которые подчёркивали фигуру, и широкие юбки, ниспадающие мягкими складками.

— Это называется юаньлин, — сказала портниха, показывая на один из рисунков. — Круглый воротник. Очень популярен сейчас. А это — с отложным воротником, больше подходит для прохладной погоды.

Я выбрала три фасона: два повседневных с круглым воротником и широкими рукавами и один праздничный, и вышивку к ним.

Портниха записала мои пожелания и начала снимать мерки, ловко двигая руками.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как она касается моих плеч, талии, запястий.

— У вас хорошая фигура, госпожа, — сказала она, отступая. — Платья будут сидеть идеально.

Юнь, стоявшая рядом, подошла ближе.

— Ещё украшения, — напомнила она. — Нужны шпильки и серьги серебряные или нефритовые.

— Я помню, — тяжело вздохнула я, все эти покупки, которые, казалось, окружающим доставляли удовольствие, меня утомляли и казались ненужными тратами.

Портниха, услышав наш разговор указала на соседнюю лавку, где продавали украшения.

Мы зашли туда и долго разглядывали украшения.

Серебряные шпильки с цветами, простые серьги-капли, маленький гребень для волос — всё, что мы выбрали, было простым и изящным.

К полудню мы закончили.

Портниха обещала, что через неделю мне принесут готовые платья, а украшения я уже держала в руках.

На обратном пути мы зашли в лавку с сухими травами — я хотела купить немного мяты и имбиря для дома.

Торговец долго рассматривал меня, прежде чем спросить:

— Госпожа знает травы?

— Знаю, — ответила я, протягивая деньги за покупку. — Я выросла среди них.

Когда мы вышли на улицу, Юнь взяла меня под руку.

— Сегодня вы вели себя слишком скромно для такой благородной барышни, но, наверное, это не плохо.

Мы вернулись с Западного рынка, когда солнце уже начало клониться к закату.

В руках у меня был свёрток с украшениями, Юнь несла пакеты с сушёными травами, и мы обе чувствовали приятную усталость после долгой прогулки.

— Завтра нужно будет заказать свадебные ткани, — сказала Юнь, когда мы вошли в дом. — И подумать о приданом.

Я вздохнула, опускаясь на лавку.

— Даже не знаю, с чего начать.

Юнь села напротив и посмотрела на меня с сочувствием, помолчала, собираясь с мыслями.

— Свадьба — это сложный обряд, но в твоём случае, поскольку Цзинлэй входит в дом жены, всё будет немного иначе.

— Меня не готовили к статусу законной жены, да и к статусу наложницы тоже, я умею вести дела аптечной лавки и дома, да и то только потому, что никто больше этим не занимался.

Юнь довольно улыбнулась.

— Ну наконец-то, хоть чем-то смогу тебе отплатить, меня то как раз к этому и готовили.

Юнь улыбнулась немного грустно, но тут же прогнала печаль прошлого из своих глаз.

— В день свадьбы жених приезжает в дом невесты с музыкантами и подарками. По пути его могут задерживать — это называется «чжанчэ», когда люди перегораживают дорогу и требуют выкуп. Потом он должен прочитать невесте стихи, чтобы она вышла из своих покоев.

И только после этого начинается главная церемония.

Я слушала её и пыталась представить всё это. Музыканты, стихи, подарки, толпа народа...

Это было так далеко от той жизни, которую я вела раньше, что казалось почти нереальным.

— А что потом? — спросила я.

— Потом невесту выводят из дома, и она садится в экипаж. Но в твоём случае, поскольку церемония проходит в доме невесты, ты никуда не уезжаешь, просто ждёшь жениха в главном зале.

Она помолчала, потом добавила:— Жених и невеста должны быть одеты в красное и зелёное. Красный — для мужчины, зелёный — для женщины. Это символизирует единство неба и земли, они проходят обряд «умывания рук», потом приносят жертвы предкам. И только после этого наступает главный момент, когда молодожёны едят и пьют вино из одной чаши, перевязанной красной лентой.

Я слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Всё это было так красиво, так правильно. Я никогда не думала, что у меня будет такая свадьба.

Мы сидели молча, и я представляла, как Цзинлэй стоит рядом со мной, как он смотрит на меня, как наши волосы связывают вместе.

— Я очень хочу, чтобы всё было красиво, — призналась я тихо. — Я хочу, чтобы он запомнил этот день и я запомнила.

В прошлой жизни у меня этого не было, и теперь мне очень хотелось соблюсти все положенные церемонии, чтобы моя новая жизнь началась правильно.

— Конечно он запомнит, — рассмеялась Юнь. — Он будет ждать этого дня, как ждал встречи с тобой.

На следующее утро мы начали подготовку. Госпожа Ли принесла списки того, что нужно для свадьбы: ткани, украшения, угощения для гостей, подарки для музыкантов и прислуги. Я просматривала списки, чувствуя, как голова идёт кругом.

— Нам нужен хороший портной для свадебного наряда, — сказала Юнь. — И нужно выбрать день. Астролог скажет, какой день самый благоприятный.

Без астролога не обходилась ни одна свадьба, нужно было выбрать день и час, когда небеса будут благосклонны к нашему браку.

Я вздохнула, понимая, что это серьёзно. Я не привыкла к таким сложностям, но знала, что это важно для отца и для Цзинлэя.

Через несколько дней к нам пришёл астролог. Он долго сверял наши гороскопы, что-то записывал, шептал и наконец объявил:

— Через три недели будет самый благоприятный день. В этот день небеса будут благосклонны к вашему союзу.

Три недели.

Времени было достаточно, чтобы подготовиться, но и слишком мало, чтобы сделать всё идеально.

Мы работали каждый день. Я выбирала ткани для свадебного наряда — зелёный шёлк, расшитый золотыми нитями. Юнь помогала мне с вышивкой, Сяо Мэй бегала по городу, заказывая угощения и подарки. Госпожа Ли управляла слугами, которые готовили дом к празднику.

И с каждым днем я волновалась все больше и больше. Через три недели я стану женой Янь Цзинлэя.

Глава 60

Дни летели незаметно. Усадьба постепенно оживала, наполняясь голосами, запахами и движением.

Каждое утро начиналось с того, что я выходила в сад и проверяла, как старый Сун обрезает сухие ветви, как расчищает дорожки.

Сад преображался на глазах. Там, где ещё недавно была запущенная чаща, теперь появлялись аккуратные клумбы, и я с удовольствием представляла, как скоро здесь зацветут пионы.

Мы с Юнь и Сяо Мэй большую часть времени проводили в доме.

Комнаты на первом этаже постепенно приобретали жилой вид.

Мы купили на рынке несколько простых резных шкафов для одежды, низкие столики для чаепитий, глиняные сосуды для трав.

Сяо Мэй настояла на том, чтобы добавить в комнаты яркие подушки, расшитые цветами, и я не стала ей отказывать.

Всё это делало дом уютнее.

Особое внимание я уделила кухне.

Госпожа Ли помогла мне найти хорошую посуду — глиняные горшки для варки, фарфоровые чашки для чая, деревянные доски для разделки овощей. Я сама проверила каждый горшок, каждый кувшин, чтобы убедиться, что они не дают трещин.

— Госпожа придирчива, — заметила однажды госпожа Ли, наблюдая за мной.

— Я хочу, чтобы всё было правильно, — ответила я. — Дом не станет домом без хорошей утвари.

Параллельно я начала учиться вышивать. Юнь вызвалась быть моей наставницей, и каждый вечер мы сидели при свете масляной лампы, она показывала мне, как правильно держать иглу, как выводить узоры.

Сначала мои стежки были кривыми и неловкими, я то и дело колола пальцы и злилась на себя, но с каждым днём руки становились увереннее. Через неделю я уже могла вышить простой цветок на лоскуте ткани.

— У тебя талант, — сказала Юнь, рассматривая мою работу. — Не сразу, конечно, но ты быстро учишься.

— Мне нужно, чтобы моё свадебное платье было красивым, — ответила я. — Я хочу вышить его сама.

Мы выбрали ткань для свадебного наряда — плотный зелёный шёлк с золотистым отливом, и я принялась за вышивку.

Это была долгая, кропотливая работа, но я находила в ней странное удовольствие. Каждый стежок казался мне обещанием новой жизни.

Свадебное платье росло на моих глазах.

Юнь помогала мне с кроем и подгонкой, я вышивала ворот и рукава золотыми нитями, изображая цветы и облака.

Госпожа Ли приносила мне кусочки шелка и нитки, которые я просила, и дом постепенно наполнялся свадебным настроением.

Но однажды утром всё изменилось.

Я сидела в главном зале, когда услышала громкий стук в ворота. Сяо Мэй побежала открывать, а через минуту вернулась с растерянным лицом.

— Госпожа, там… какие-то люди. Говорят, что они из благородного рода Чо. Они хотят вас видеть.

Я нахмурилась.

Род Чо? Я ничего не слышала о таком роде. Я отложила вышивку и поднялась.

— Пусть войдут.

Впереди шёл мужчина лет пятидесяти, с длинной седой бородой и очень важным лицом. За ним двое слуг, несущих подносы с подарками.

Старший поклонился мне с достоинством.

— Госпожа Шэнь, — сказал он, выпрямляясь. — Меня зовут Сун Вэнь, я управляющий рода Чо. Мы пришли подтвердить помолвку, которая была заключена между вашим отцом и нашим родом ещё до вашего рождения.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Помолвку? — переспросила я, стараясь сохранять спокойствие. — Я ничего не знаю о помолвке.

— Это неудивительно, — управляющий слегка улыбнулся. — Ваш отец заключил её, когда вы ещё были младенцем. Вы должны были стать женой нашего молодого господина, Чо Юй, когда достигнете совершеннолетия. Мы думали, у генерала больше нет детей, но услышали, что вы живы и находитесь в этом городе.

Я смотрела на него, не зная, что ответить.

Мой отец никогда не говорил мне об этой помолвке. Я чувствовала, как растерянность сменяется гневом.

— Простите, но я не могу решать такие вопросы без отца, а он сейчас далеко, на границе. Я ничего не знаю об этом договоре и не могу принимать решений без него.

Управляющий Чо слегка нахмурился.

— Госпожа, помолвка была заключена в присутствии свидетелей. Это законный договор, который ваша семья должна выполнить. Если вы откажетесь, это будет позором для вашего рода и для рода Чо. Мы не хотим скандала, мы хотим, чтобы всё было сделано правильно.

— Я понимаю, — ответила я, сдерживая закипающее внутри раздражение. — Но я не могу принимать решение без отца, я не родная дочь генерала, с которой у вашей семьи помолвка, отец удочерил меня. Приезжайте через несколько недель, когда он вернётся. Тогда мы и обсудим эту помолвку.

Управляющий помолчал, потом поклонился.

— Как скажете, госпожа. Мы подождём. Но вы – единственный законный ребенок генерала, остальное не важно, и помните — наш род не привык ждать долго.

Он развернулся и вышел, оставляя меня стоять в центре зала.

Сяо Мэй подошла ко мне с испуганным лицом.

— Госпожа, что это было?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Я не знаю.

В ушах всё ещё звучал голос управляющего: «Вы – единственный законный ребёнок генерала, остальное не важно…» Слова застревали в горле, и я не могла вымолвить ни звука.

— Госпожа, — Сяо Мэй подошла ближе и коснулась моего рукава. — Вам плохо? Вы побледнели.

Я покачала головой, собираясь с мыслями. Потом повернулась к Юнь, которая стояла у окна и молча смотрела на меня, в её взгляде было понимание.

— Мне нужно написать отцу, — сказала я. — Немедленно.

Юнь кивнула и бесшумно вышла из комнаты, а через минуту вернулась с бумагой, кистью и тушью.

Я села за стол, взяла кисть, но рука замерла над бумагой.

С чего начать?

Как писать отцу о помолвке, о которой он, возможно, не счёл нужным сказать мне? Нет… Он не мог так поступить!

Я начала писать.

«Отец мой.

Сегодня, когда солнце уже клонилось к закату, у ворот нашей усадьбы появились посланники из рода Чо. Они пришли с дарами и объявили, что в те давние годы, когда я ещё не помнила себя, вы скрепили с их домом договор о моей будущей помолвке. Слово ваше было дано, но я, к стыду своему, ничего не знала об этом.

Я приняла их с почтением, но ответила, что не смею решать такие дела без вашего отцовского благословения. Они удалились, но оставили надежду на скорое возвращение.

Прошу вас, отец, просветите меня. Как мне поступить? На что мне опереться в этом деле, если не на вашу мудрость и волю? Я буду ждать вашего письма, как ветер ждёт весны.

И ещё одно слово, отец.

Лишь покинув вас, я поняла, что моё сердце уже отдано вашему названному сыну Янь Цзинлэю. Я хочу идти по жизни с ним, разделяя и радость, и беду.

Если вы позволите мне избрать свой путь, я буду благодарна вам до скончания дней.

Ваша почтительная дочь, Шэнь Ваньтин».

Я свернула письмо, запечатала его воском и передала Сяо Мэй.

— Отправь это с самым быстрым гонцом, — сказала я. — И скажи, чтобы ждал ответа.

Сяо Мэй взяла письмо и выбежала из комнаты.

А я осталась сидеть за столом, чувствуя тяжесть усталости, навалившейся на плечи.

Юнь подошла и села рядом.

— Ты сделала правильно, — сказала она тихо. — Ты не могла принять такое решение без отца.

— Я знаю, — ответила я. — Но я боюсь, что он может сказать, что я должна выполнить этот договор. Что честь рода важнее моих чувств.

Юнь положила руку на мою ладонь.

— Твой отец любит тебя, он не станет делать то, что сделает тебя несчастной. Ты должна верить в это.

Я кивнула, но внутри меня всё ещё была тревога.

Каждый день я выходила к воротам, надеясь увидеть гонца, но вместо этого видела только пыльную дорогу.

Я продолжала вышивать свадебное платье, но мысли были далеко, где-то там, на границе, вместе с отцом.

Однажды утром Сяо Мэй вбежала в комнату с криком:

— Госпожа! Едут!

Глава 61

Я выбежала за ворота, едва успев накинуть на плечи лёгкую накидку.

Сердце колотилось где-то в горле, из-за поворота дороги показались всадники, поднимая пыль. Стук копыт — сначала тихий, становился всё громче.

Сяо Мэй стояла рядом и пританцовывала от нетерпения.

Юнь вышла следом и молча встала у двери, глядя вдаль.

Отец ехал впереди отряда, я видела, как он устал — плечи опущены, лицо покрыто дорожной пылью, за ним, чуть позади, ехал Цзинлэй.

Когда они подъехали к воротам, я бросилась к отцу, он спрыгнул с коня и обнял меня, прижимая к груди.

— Дочь, я вернулся.

— Отец, — я прижалась к нему, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я так ждала!

Он отстранился, заглянул мне в лицо и улыбнулся, но улыбка вышла какой-то тревожной.

— Получил твоё письмо уже в пути, мы говорили об этом по дороге. — Он кивнул в сторону Цзинлэя, который уже спешился и подходил к нам.

Он тоже выглядел уставшим, с заросшим лицом и в дорожной пыли, но его глаза, смотревшие на меня, сияли так, что мне стало неловко перед слугами.

— Всё в порядке?

— Я в порядке, — сдавлено выдохнула я, — Теперь, когда вы вернулись.

Отец положил руку мне на плечо.

— Пойдём внутрь, нам нужно поговорить.

Мы вошли в дом, отец тяжело опустился на лавку в главном зале, Цзинлэй сел рядом, они переглянулись.

— Расскажи мне о том, что произошло с родом Чо, — сказал отец. — Я хочу услышать всё с самого начала.

Я рассказала ему о визите управляющего, о его словах. Отец слушал молча, и я видела, как его лицо становится жёстче.

— Это правда, отец? — спросила я. — Ты действительно заключил эту помолвку?

— Да. Род Чо был сильным и влиятельным союзником, я думал, что это обеспечит нам надежное будущее. Но потом меня обвинили, ты... была мертва для всех, а меня сослали на каторгу.

Он замолчал, сжимая руки в кулаки.

— Они не помогли мне, отвернулись сразу же, как услышали об обвинениях, — с горечью сказал отец. — Я надеялся на их заступничество перед императором, это влиятельный род, их слово имеет вес при дворе, но оно не было сказано, а теперь, — он усмехнулся, — они вспомнил о той помолвке?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается гнев.

— А теперь они пришли, потому что ты вернулся и стал снова сильным, — возмутилась я.

Отец задумчиво покачал головой.

— Мое положение все еще довольно шатко, мне не нравится их поспешность и то, что они так решительно снова хотят породниться… Я скорее поверю, что они хотят получить контроль надо мной, — сказал отец. — Ты — единственный законный ребёнок генерала. Если они смогут женить своего сына на тебе, они получат влияние на твоего отца, а вот зачем им это нужно…

— Если бы они хотели отдать младшего сына в дом генерала, можно было бы говорить о том, что они хотят, чтобы он унаследовал его должность и войска, но они хотят забрать тебя к себе…

Отец нахмурился и посмотрел на Цзинлэя.

— Я тоже думаю, что раз так – дело не в войске, а в прошлом. Мои враги в столице до сих пор живы, они могут использовать род Чо против меня. Я надеюсь на это… надеюсь, что род Чо — лишь пешка в их игре и не имеет отношения к тем лживым обвинениям, от которых мы так пострадали.

Я слушала, а внутри нарастала тревога.

— Что же нам делать, отец?

Отец поднялся и подошёл к окну.

— Я должен разобраться с ними, не позволю им использовать тебя, чтобы добраться до меня. Но я должен быть осторожен. Если я просто откажусь от помолвки, это может быть воспринято как оскорбление, нужно найти способ сделать это так, чтобы не дать им повода для войны. Сейчас я на хорошем счету, только что была большая победа, пришло время подать прошение о пересмотре моего дела.

— Прошение императору? — внутри поднималась надежда.

— Да. Победа на границе дала мне больше веса при дворе. Император мне благоволит, но и ему нужна причина, и сейчас самое подходящее время, чтобы попросить о пересмотре моего дела – очистить своё имя окончательно.

Я подошла к нему и взяла за руку.

Отец глубоко вздохнул и положил свою широкую, покрытую шрамами ладонь на мои пальцы.

— Когда Сын Неба даровал мне амнистию и вернул командование над войсками, он призвал меня на тайную аудиенцию.

Старый император поверил в мою виновность и ничего слушать не хотел, а его сын, нынешний император, меня выслушал и согласился, что старое обвинение в краже армейского имущества пахло заговором, но у него нет причин ворошить прошлое без твердых улик... Тогда он дал мне высочайшее, но тайное дозволение: «Иди, Генерал, и верни себе честное имя. Но действуй скрытно, пока не будешь готов».

Он на мгновение замолчал, а я крепче сжала его ладонь, ловя каждое слово.

– Мои люди искали тех, кто выжил после того суда. Десять лет – долгий срок, враги думали, что время стерло все следы. Но они ошиблись. Мы нашли человека, одного из младших интендантов снабжения северной армии, которого все считали погибшим в те годы. Господин Пэй купил ему жизнь, новое имя и богатую усадьбу на юге за молчание. Мои люди тайно доставили его в столицу, и под страхом казни он дал письменные показания, назвав несколько заговорщиков.

Отец горько усмехнулся, его пальцы сильнее сжали мою руку.

— Но одних слов мало для суда. Нужны были документы. Тот интендант, что хранил несколько копий подлинных отчетов Ведомства снабжения тех лет, сказал что теперь они у рода Пэй.

Я верил, что старый господин Пэй не осмелится сжечь их, оставив как страховку против своих же сообщников при дворе. Там должно быть черным по белому написано, куда ушли государственные средства, и моей подписи там нет.

Я принес все найденые доказательства во дворец, и Сын Неба лично скрепил своей печатью указ на обыск усадьбы Пэй.

У меня перехватило дыхание.

Да, тот внезапный налёт гвардии на дом Пэй, который спутал мои планы мести, был делом рук моего отца, ловушка захлопнулась. Но тут же в сознание яркой вспышкой вернулась другая тревога.

— Но отец... — мой голос слегка дрогнул. — Если господин Пэй и его род уже наказаны, то что насчёт рода Чо? Ты сказал, что они пришли из-за прошлого. Неужели их имя тоже есть в тех похищенных свитках?

Отец помрачнел, его взгляд снова стал холодным, как сталь клинка.

— Род Пэй наказал, но не за то дело, тех документов так и не нашли, зато открылись их новые преступления, а род Чо… Теперь я думаю, род Чо все эти годы получал от Пэя щедрые уступки по торговым налогам и земли на юге – это была плата за их молчание и за то, что они так поспешно отказались заступаться за меня перед троном. Они знали, что меня подставили, и просто нажились на нашей трагедии.

Он поднялся и снова посмотрел в окно, за которым сгущались сумерки.

А у меня в голове билась одна мысль – «старые документы»? Не те ли это бумаги, что мы с Юнь унесли из тайника?

— Вот почему они так спешат связать тебя узами брака. Глава рода Чо, хитрый придворный пёс, узнал про падение рода Пэй и боиться, что тень падет и на них. Им нужно срочно вернуть моё расположение и сделать тебя заложницей, чтобы в случае чего я не посмел ударить по их клану.

— Отец, мне нужно кое-что показать тебе, — я повернулась к слуге, велите позвать тетушку Юнь и попросите ее прихватить с собой те самые бумаги, она поймет, о чем я говорю.

Мужчины смотрели на меня не понимающе.

Глава 62

— Дочь, откуда это у вас? – Отец рассматривал записи одну за другой, а мы с Юнь незаметно переглянулись.

— Отвечаю генералу, я бывшая наложница старого господина Пэй, — Юнь изящно упала на колени и прикоснулась лбом к полу, — прошу о снисхождении и защите.

Отец посмотрел на меня, бровь дернулась…

— У меня в доме беглая наложница?

Отец перевел взгляд на меня.

— Умоляю, отец, позаботьтесь о моей подруге, —

я тоже упала на колени.

Повисла тишина.

— Кто еще об этом знает?

— Только моя служанка Сяо Мэй

— Завтра я предъявлю эти свитки. И если род Чо посмеет заикнуться о старой помолвке, я покажу эти документы главе их клана. Сын Неба не пощадит тех, кто грел руки на предательстве генерала пограничья. Они сами взмолятся о том, чтобы расторгнуть этот договор, лишь бы я не вписал их имена в судебный доклад.

Отец молчал.

Я стояла на коленях рядом с Юнь, чувствуя, как холод камня впитывается в колени, и смотрела в пол.

Тишина в зале была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.

Я слышала только, как потрескивает масляная лампа да где-то во дворе перекликаются сверчки.

— Встаньте, — сказал он наконец.

Я подняла голову.

Отец смотрел на меня, в его глазах не было гнева, только усталость и что-то ещё, похожее на горькое понимание.

Юнь продолжала стоять на коленях, не смея поднять голову.

— Встаньте обе, — повторил он мягче. — Я не люблю, когда передо мной ползают на коленях. Мы не в тронном зале.

Я поднялась, помогая Юнь встать. Она дрожала, я сжала её руку, стараясь передать ей хоть немного спокойствия.

Отец подошёл к столу и взял один из свитков, которые принесла Юнь. Он развернул его, снова пробежал глазами по строкам, потом другой, третий. С каждым новым свитком его лицо становилось всё более мрачным.

— Торговцы, интенданты, чиновники из Ведомства снабжения. И вот... — он ткнул пальцем в одну из строк. — Чо Цзиньшань. Глава рода Чо. Он получал земли в обмен на молчание.

Вот его подпись под договором о передаче участка на юге.

Он поднял на меня глаза, и я увидела, как в них закипает ярость — холодная, выдержанная, та самая, которая делала его страшным на поле боя.

— Ты знала об этом? — спросил он.

— Нет, — ответила я честно. — Мы нашли эти свитки в тайнике старого господина Пэя. Юнь показала мне, где они спрятаны. Я не знала, что там имя рода Чо, я даже не читала их до конца.

Отец кивнул, потом посмотрел на Юнь.

— Ты знала, что там? — спросил он у неё.

Юнь опустила глаза.

— Я знала только, что там записи старого господина. Он хранил их как страховку от своих сообщников. Он говорил, что если кто-то из них предаст его, он сможет использовать эти бумаги против них. Я не знала имён, генерал.

Отец помолчал, изучая её лицо. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я верю тебе.

Он снова сел за стол и разложил свитки перед собой. Я видела, как он водит пальцем по строкам, что-то отмечает, что-то запоминает.

Мне показалось, что он делает это не впервые, словно он уже давно ждал чего-то подобного.

— Отец, — сказала я, подходя ближе. — Что ты собираешься делать?

Он поднял на меня глаза.

— Завтра я пойду во дворец, — сказал он. — Я подам прошение о пересмотре моего дела. И приложу к нему вот эти свитки. Я покажу их не только Императору, но и тем, кто может подтвердить их подлинность. Я потребую суда над всеми, кто был замешан в заговоре.

— А род Чо? — спросила я.

— Род Чо получит выбор, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Либо они отказываются от помолвки и публично признают, что не имеют ко мне никаких претензий. Либо я вписываю их имена в судебный доклад, и тогда их ждёт то же, что ждало меня — каторга, конфискация имущества и позор.

Он встал и подошёл ко мне.

— Ты не выйдешь замуж за их сына, — сказал он твёрдо. — Ты выйдешь замуж за того, кого выбрала сама. Я не позволю никому использовать тебя как пешку в своей игре.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло, отец сделает всё, чтобы защитить меня… это было так неожиданно.

— Что мне делать? Я могу вам чем-то помочь? — спросила я.

— Пока ничего, — ответил он. — Ты останешься здесь, в усадьбе. Я возьму с собой Цзинлэя — мне понадобится человек, которому я доверяю. Если всё пойдёт хорошо, я вернусь через несколько дней с указом, который очистит моё имя и разорвёт помолвку.

Он помолчал, потом добавил:

— Я приставлю к усадьбе людей, которым доверяю. Если кто-то попробует войти без моего разрешения, их встретят с оружием.

Я кивнула, чувствуя себя немного спокойней. Отец был рядом и он был готов защитить меня.

Утром следующего дня отец и Цзинлэй уехали. Я стояла у ворот и смотрела, как они скрываются за поворотом дороги.

Цзинлэй обернулся в последний раз, и я подняла руку, прощаясь.

— Возвращайтесь скорее, — прошептала я одними губами.

Юнь подошла и встала рядом.

— Они вернутся, — сказала она. — Твой отец — не тот человек, который проигрывает.

Я кивнула, но внутри всё ещё была тревога.

Дни тянулись медленно.

Я почти не находила себе места, ходила из угла в угол, перебирала травы, вышивала и рисовала, но мысли были далеко.

Юнь пыталась меня отвлечь, Сяо Мэй бегала по поручениям, но тревога не уходила.

На третий день я сидела в саду, глядя на распускающиеся пионы, когда услышала стук копыт. Я вскочила и бросилась к воротам, но это был всего лишь гонец с письмом от отца.

Я развернула свиток и прочла:

«Дочь. Император принял прошение. Он выслушал меня и повелел начать расследование. Род Чо вызван во дворец для дачи объяснений. Я вернусь, когда всё закончится. Жди. Отец.»

Я прижала письмо к груди, чувствуя облегчение. Это был первый шаг к победе.

На пятый день вернулся Цзинлэй, он был один, усталый, но с довольной улыбкой.

— Всё хорошо? — спросила я, бросаясь к нему.

— Всё хорошо, — ответил он, обнимая меня. — Император выслушал твоего отца.

Он был в ярости, когда увидел свитки. Род Чо вызван на допрос, их глава уже дал показания и во всём признался. Он умолял о пощаде.

— А помолвка? — спросила я.

— Расторгнута, — сказал Цзинлэй. — Указом Императора. Ты свободна.

Я не чувствовала, как слёзы текут по моим щекам, даже не знала, что плачу, пока Цзинлэй не провёл пальцем по моей щеке, стирая их.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Ты свободна и я тоже, мы можем быть вместе, если ты согласишься.

Я прижалась к нему, его сильные руки обняли меня, и, впервые за долгое время, я позволила себе расслабиться. Всё было кончено. Мы победили.

Отец вернулся на следующий день.

Я выбежала ему навстречу и обняла, не сдерживая слёз.

— Всё кончено, — обнимая меня, сказал отец. — Наш род оправдан, а род Чо получил по заслугам. Твоя помолвка с их родом расторгнута указом Императора. Теперь ты можешь беспрепятственно выйти замуж за Цзинлэя.

Отец посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня. — Но свадьбу сыграем через месяц, я хочу устроить грандиозный праздник для вас, дети. Надо подготовить все.

Глава 63

Утро свадебного дня началось для меня задолго до рассвета.

Юнь разбудила меня, когда за окнами ещё стояла непроглядная темень, и я, едва открыв глаза, почувствовала радостное волнение.

Сегодня я стану женой Янь Цзинлэя.

Юнь усадила меня перед бронзовым зеркалом и принялась за мои волосы, она расчёсывала их долго и тщательно, приговаривая нараспев старые пожелания счастья и долгой жизни.

Сяо Мэй помогала, подавая шпильки и ленты дрожащими руками, и улыбалась во весь рот.

— Сегодня ты не невеста, а настоящая богиня, — восторгалась Юнь, закрепляя последнюю шпильку.

Она нанесла на моё лицо белила, подвела брови, нарисовала на лбу цветок хуадянь – тонкий узор из лепестков.

Потом помогла надеть свадебное платье. Зелёный шёлк с золотыми нитями, расшитый пионами и облаками, струился по моему телу, как вода. Сверху я накинула широкую накидку с вышивкой, которая ниспадала до самого пола.

В зеркале отражалась женщина, которая ни была не той деревенской травницей и не наложницей из павильона. Она была невестой, будущей главной женой большого дома, прекрасной, уверенной, счастливой.

— Пора, — сказала Юнь.

Я медленно вышла в главный зал, где уже собрались гости. Отец стоял у входа, и когда он повернулся ко мне – увидел в этом наряде – его глаза подозрительно заблестели.

— Ты так похожа на свою мать, она была такой же красивой в день нашей свадьбы.

Я поклонилась, взяла его под руку, и мы вышли во двор.

За воротами уже слышались звуки приближающегося свадебного поезда. Музыканты играли на флейтах и барабанах, толпа встречающих переговаривалась, ожидая прибытия моего жениха.

Жениха у ворот ждало испытание — «принижение зятя».

Родственники и слуги невесты, вооружившись бамбуковыми палками, встречали жениха у ворот и, не нанося серьёзных ударов, символически колотили его, проверяя его терпение и смирение.

Я очень хотела посмотреть, как выдержит это издевательство мой всегда серьезный жених… К сожалению, пока мне нельзя было выходить наружу.

Испытание хоть и было шуточным, но таило в себе скрытый смысл, жених перед всеми должен был показать, что готов терпеть любые трудности ради своей невесты.

Я слышала, как за воротами поднялся шум, смех и крики. Потом раздался голос Цзинлэя спокойный, уверенный.

Он читал стихи, посвященные его невесте, он должен был своими стихами «уговорить» меня выйти к нему.

Я тихонько рассмеялась, прикрыв лицо рукавом, то, как меня пытались выманить со двора комплиментами, было действительно забавно.

Стихи и правда были красивыми — про весенний ветер, который не может дождаться, пока распустятся цветы, про луну, которая ждёт, пока взойдёт солнце. Я слушала и краска разливалась по моим щёкам, не ожидала такого красноречия от моего воина…

Ворота наконец отворились, и я увидела его.

Он был одет в красный свадебный халат, расшитый золотыми драконами, волосы убраны в высокую причёску, он выглядел так, что у меня перехватило дыхание.

Увидев меня, он тоже замер, и на его лице появилась смущенная улыбка

— Ты прекрасна, — очень тихо сказал он, подходя ближе. — Я знал, что ты будешь прекрасна, но не думал, что настолько.

Отец вложил мою руку в его широкую ладонь, и его пальцы сжали мои ободряюще.

— Береги её, зять, — сказал отец. — Она — моё единственное сокровище.

— Я буду беречь её до последнего вздоха, — ответил Цзинлэй.

Мы вышли за ворота, держась за руки, там нас ждала украшенная повозка, запряжённая двумя лошадьми.

По обычаю, невеста не должна была касаться земли ногами, чтобы не потревожить злых духов, поэтому слуги расстелили передо мной длинные полотнища ткани, я шла по ним, а позади слуги поднимали уже пройденные отрезки и перекладывали их вперёд.

В деревне, где я росла, такого множества обрядов не было, зато Юнь, казалось, знала их все, это она рассказала мне что это называлось «перекладывание циновок».

Каждый обряд она меня по три раза повторить заставила, все боялась, что я растеряюсь или от волнения забуду что-нибудь и не буду знать, как себя вести на собственной свадьбе.

И теперь я шла по этому живому ковру, и с каждым шагом чувствовала, как приближаюсь к новой замужней жизни.

Мы с Янь Цзинлэем сели в повозку, и свадебный поезд тронулся. Музыканты играли, гости шли следом, люди на улицах останавливались и смотрели на нас или тоже присоединялись к нашей процессии.

Это был наш день, и весь город, казалось, праздновал вместе с нами.

Если бы выходила замуж в род жениха, мы ехали бы сейчас в его дом, но у нас именно жених входил в дом невесты, несмотря на это, свадебный поезд должен был совершить символический объезд, чтобы показать, что начинается новый путь, который молодые пройдут вместе.

Мы ехали, Цзинлэй то и дело оборачивался ко мне, в его глазах было столько счастья, что я не могла не улыбаться в ответ.

Но не успели мы отъехать далеко от ворот дома, как дорогу нам перегородила толпа.

Женщины, наши служанки, все, с кем мы успели познакомиться, гостьи, приглашенные на свадьбу и просто горожанки, прибежавшие на звук свадебной музыки – по обычаю требовали выкуп за проезд.

Они смеялись, кричали, размахивали цветущими ветками и требовали денег и сладостей.

Цзинлэй, не теряя достоинства, велел своим людям раздать монеты и сладости.

Но толпа не расходилась, требуя ещё.

Тогда он встал в повозке и прочитал стихотворение про то, как он готов отдать всё, что у него есть, лишь бы поскорее завершить путь и вернуться в дом со своей женой.

Это вызвало новый взрыв смеха и аплодисментов, и дорога перед нами наконец освободилась.

Мы двинулись дальше.

Объехав несколько улиц, мы повернули обратно к дому отца.

Когда показались знакомые ворота усадьбы Шэнь, внутри всё сжалось от волнения.

Это был тот же дом, из которого я вышла сегодня утром, но теперь я возвращалась в него совсем в другом статусе… как жена.

Слуги снова расстелили передо мной полотнища ткани, чтобы я сошла с повозки, не касаясь земли. Цзинлэй подал мне руку, и мы вместе вошли во двор.

Там уже стоял шатёр из синей ткани, его ещё называли «шатёр ста сыновей».

Это был обычай, пришедший от северных кочевников, который прочно вошёл в жизнь знатных семей города.

Шатёр был украшен лентами и цветами, внутри уже горели свечи и пахло благовониями.

На полу лежали циновки, а в центре стоял низкий столик с угощением.

Место для этого шатра было выбранно гадателем как «счастливое»

Омыв руки в одной чаше, мы поклонились предкам — сначала моим, потом его, встали лицом друг к другу, и старый жрец, одетый в тёмно-синий халат с вышитыми золотыми знаками, поднял руки и объявил:

— Небо и земля да будут свидетелями! Предки да благословят! Жених и невеста, склонитесь перед Небом и Землёй!

Сердце в моей груди билось прерывисто, Цзинлэй тоже волновался, но его теплый взгляд немного успокаивал меня.

— Склонитесь перед предками! — тем временем провозгласил жрец.

Мы поклонились снова.

— Склонитесь друг перед другом!

Когда мы выпрямились, он улыбался краешком губ, а глаза блестели.

Женщины, стоявшие вокруг, начали бросать в нас деньги, фрукты и сладости, приговаривая:

— Счастья вам! Богатства! Сыновей и дочерей! Долгой жизни!

Я засмеялась, когда в меня попала горсть фиников, Цзинлэй заслонил меня собой и тоже рассмеялся. Монеты звенели, падая на пол, сладости рассыпались по циновкам, в воздухе витал сладкий запах сушёных фруктов и цветов.

Нам подали одну чашу с рисом и мясом. Жрец объявил:

— Отныне вы будете делить одну пищу, один кров, одну жизнь. Ешьте из одной чаши!

Мы ели по очереди — сначала я, потом он.

Рис был рассыпчатым, мясо мягким и пряным, я чувствовала, как тепло разливается по телу.

И наконец нам подали две половинки тыквы-горлянки, соединённые вместе красной лентой.

Жрец перевязал наши запястья красной нитью и соединил их, а мы стояли так, связанные, чувствуя, как бьётся пульс друг у друга.

Вино было настоянным на лепестках персика и показалось мне очень сладким, я все еще ощущала его вкус во рту, когда жрец отрезал по небольшой пряди наших волос и связал их вместе красной нитью.

Наши волосы соединились навсегда, как и мы теперь.

Я смотрела на Цзинлэя поверх веера, как и положено, прикрывая лицо и тогда он улыбнулся и прочитал последнее стихотворение:

— Луна не должна прятаться за облаками, цветок — за листьями. Покажи мне своё прекрасное лицо, моя госпожа, ибо я не могу больше ждать.

Я медленно опустила веер…

Глава 64

Пир продолжался до глубокой ночи.

Главный зал усадьбы был украшен нашими стараниями, как и подобает на свадьбе знатного рода.

Стены затянули красным шёлком, расшитым золотыми иероглифами «счастье» и «долголетие».

С потолка свисали гирлянды из живых цветов: пионы, персиковые ветви и жасмин. Их аромат смешивался с запахом благовоний из бронзовых курильниц.

На столах горели свечи в красных подсвечниках, их пламя отражалось в лакированной посуде и серебряных кувшинах.

Столы ломились от яств.

На больших блюдах лежали жареные поросята, запечённые в меду, и целые рыбы, фаршированные пряными травами.

Рядом стояли миски с тушёной бараниной, приправленной имбирём и корицей, и блюда с паровыми пирожками, из которых шёл горячий пар. Сладкие рисовые лепёшки с орехами и мёдом, засахаренные фрукты, сушёные финики и грецкие орехи — всё это заполняло столы, и гости с удовольствием брали то одно, то другое.

Вино лилось рекой.

Слуги разносили кувшины с рисовым вином, настоянным на цветах сливы, гости поднимали чаши одну за другой.

Музыканты играли на флейтах, барабанах и струнных инструментах – их музыка наполняла зал радостью.

Гости смеялись, пели песни, рассказывали истории. Кто-то читал стихи, кто-то танцевал, кто-то просто сидел и наслаждался вином и обществом.

Я видела, как отец улыбается, сидя рядом с нами. Он поднял чашу и сказал:

— Сегодня я отдаю свою дочь в руки человека, которого знаю с детства. Я знаю, что он будет беречь её. И я знаю, что она будет счастлива.

Цзинлэй встал и низко поклонился отцу.

— Я клянусь, — сказал он, — что буду защищать её до последнего вздоха. Она — моя жизнь.

Я смотрела на них обоих и чувствовала, что в моей жизни наконец-то всё было правильно.

Всё было так, как должно быть.

Сяо Мэй стояла за моей спиной, держа в руках веер и платок, готовая подать их по первому знаку.

Она выглядела счастливой в новом красивом платье и немного испуганной — слишком много незнакомых и знатных людей было вокруг.

Я сидела рядом с Цзинлэем, и его рука время от времени касалась моей под столом — легонько, будто он хотел убедиться, что я всё ещё здесь.

Я улыбалась ему в ответ, и в эти мгновения весь мир сужался до нас двоих.

— Госпожа, — Сяо Мэй наклонилась ко мне, — вам принести ещё вина?

— Нет, — я покачала головой. — Лучше воды.

Она кивнула и убежала.

Я посмотрела ей вслед и встретилась со взглядом Юнь, она улыбалась, глядя на нас, и я увидела, как она украдкой вытирает уголок глаза.

Подняла чашу и улыбнулась ей, она кивнула в ответ.

Какой-то немолодой мужчина в тёмно-синем халате поднялся и начал произносить тост за здоровье новобрачных.

Я подумала, что, наверное, это один из старых друзей отца, но в нём было что-то, что заставило меня на мгновение насторожиться.

Может быть, слишком пристальный взгляд? Может быть, слишком ровный голос для этого пьяного веселья?

Я отогнала эту мысль.

Гости есть гости.

Двое слуг, молодые парни в одинаковых серых халатах, ловко сновали между столами, разливая вино.

Я не помнила их лиц, но это было неудивительно: слишком много было нанято дополнительных слуг перед свадьбой.

Они двигались быстро и слаженно, я видела, как один из них остановился за спиной отца, держа кувшин наготове.

Отец поднял чашу, приветствуя очередного гостя, слуга налил ему вина.

Рука слуги на мгновение задержалась над чашей, и вдруг я заметила, как его пальцы чуть дрогнули.

Что-то не так, проскочила отчетливая мысль

Отец поднялся, чтобы произнести ответный тост, поднял чашу, обвел взглядом гостей, его глаза на мгновение встретились с глазами того самого гостя в тёмно-синем халате.

Что-то мелькнуло в этом взгляде… подозрение? Удивление?

И тогда всё началось.

Гость в тёмно-синем халате резко встал и швырнул свою чашу на пол.

Звон разбитого фарфора прозвучал как сигнал.

В тот же миг слуги, стоявшие у стен, выхватили из-под халатов короткие мечи и бросились к отцу.

Я закричала, но крик застрял в горле.

Цзинлэй вскочил, опрокинув стол, загораживая меня собой.

— Спиной к стене! — крикнул он, выхватывая меч. — Не двигайся!

Отец тоже выхватил меч, отбил первый удар и отступил на шаг, а я увидела, как двое нападавших окружают его.

Один из них был тем самым гостем в синем халате — теперь его лицо было искажено ненавистью.

— Ты отнял у нашего рода всё! — крикнул он, замахиваясь. — Ты и твоя дочь умрете!

Один из рода Чо? Или кто-то из другой семьи, замешанной в этом деле?

Цзинлэй бросился вперёд, прикрывая отца. Он отбил удар, направленный в спину, и я увидела, как его меч описал дугу, заставив нападавшего отступить.

Из тени выступили ещё трое — двое мужчин и одна женщина, все с оружием.

— Отец! — крикнул Цзинлэй.

Они стояли передо мной, отбиваясь от наседавших врагов, не подпуская их близко. Я видела, как кровь брызнула на пол — кто-то из безоружных гостей, пытавшийся вмешаться, упал и медленно отползал в сторону внутренних покоев.

Женщины кричали, дети плакали, слуги разбегались.

Юнь уже поднялась из-за стола, она испуганно схватила Сяо Мэй за руку и потащила её к боковой двери.

Я побежала за ними, но путь мне преградил один из нападавших, он замахнулся мечом, я отшатнулась, чувствуя, как лезвие рассекает воздух у самого лица.

— Стой! — крикнул Цзинлэй, но он уже был слишком далеко.

Юнь обернулась.

Она увидела, что я в опасности, подтолкнула Сяо Мэй к двери и бросилась ко мне.

— Госпожа!

Нападавший отвлёкся на мгновение, этого мгновения хватило, чтобы Цзинлэй подоспел и сразил его.

Но двое убийц насели на отца с удвоенной силой, отец пошатнулся, кровь потекла по его рукаву. Цзинлэй рванулся к нему, закрывая собой, лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось в плоть.

Цзинлэй застонал и упал на колено.

— Нет! — вскрикнула я, бросаясь к нему.

Но Юнь схватила меня за руку и потащила к двери.

— Не лезь, только помешаешь! Скорей в дом! — крикнула она. — Где Сяо Мэй?!

Я обернулась.

Сяо Мэй стояла у двери, вцепившись в косяк, и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Она была жива.

— Юнь, — прошептала я. — Цзинлэй ранен. Я должна...

— Нет, госпожа! — крикнула Юнь. — Спасайтесь!

Только тогда я заметила бегущих на нас вооруженных людей, Юнь подтолкнула меня к двери и развернулась, вставая между мной и нападавшими.

Она подняла меч убитого Цзинлэем и неумело, но твёрдо наставила его на нападающих.

— Не подходите! — крикнула она.

Лезвие пронзило её грудь, она упала на колени, и кровь разлилась по её платью под мой пронзительный крик.

— Юнь!

— Госпожа, бежим! — кричала Сяо Мэй.

Я не слушала.

Перед глазами стояло лицо Юнь: её улыбка, её последний взгляд и звук пронзающего ее хрупкое тело меча.

А потом те, кто убил ее, тоже упали на пол, в зал наконец-то ворвались воины отца – звон мечей, крики, стоны умирающих, кто-то наклонился ко мне, — Госпожа, вы в порядке?

Я кивнула, оседая на пол, все еще держа за руку Сяо Мэй и не сводя глаз с Юнь.

Она лежала на боку, и кровь растекалась вокруг неё тёмной лужей.

Глаза были закрыты, а на губах застыла лёгкая улыбка, в зале бушевала битва.

Воины отца добивали оставшихся нападавших, но всё это было как будто в другом мире.

Здесь, на полу, возле тела Юнь была только тишина.

— Госпожа, — прошептала Сяо Мэй дрожащим голосом. — Она… она правда мертва?

Я протянула руку и коснулась запястья Юнь, пульса не было.

— Да.

Сяо Мэй заплакала — тихо, беспомощно, уткнувшись лицом мне в плечо.

Я обняла её, чувствуя, как её слёзы впитываются в моё свадебное платье, но сама не могла плакать. Внутри было пусто.

Только холодная, тяжёлая пустота.

Потом я услышала голос Цзинлэя.

— Ваньтин! — он звал меня, и в его голосе была тревога.

Я подняла голову.

Он стоял, опираясь на меч, кровь текла по его боку, заливая красный свадебный халат, а лицо было очень бледным.

— Я здесь.

Я встала, помогая подняться Сяо Мэй, и пошла к Цзинлэю, отец тоже был жив, он сидел на полу, прижимая руку к ране на плече.

— Ты цела, тебя не ранили? — окровавленная рука Цзинлэя коснулась моего лица, он тут же отдернул ее, боясь испачкать....

— Цела, — выдохнула я. — Юнь закрыла меня собой, а ты… ты ранен.

— Царапина, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я же обещал, что буду защищать тебя.

Я посмотрела на его бок – рана была глубокой, кровь не останавливалась, он держался из последних сил – это немного привело меня в чувство.

— Сяо Мэй, принеси мою корзину, ту, что в нашей комнате на столе. Быстро!

Девочка всхлипнула, но послушалась и убежала. Я опустилась на колени рядом с Цзинлэем и помогла ему сесть, прислонив спиной к опрокинутому столу.

— Лежи тихо, — приказала я, разрывая его халат на боку, чтобы получить доступ к ране. — Я обработаю.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, несмотря на боль, мелькнула гордость.

Кровь заливала мои пальцы, но я не обращала на это внимания.

Я проверила края раны — глубокий порез, но не задет ни один жизненно важный орган. Повезло.

Нужно было остановить кровь, промыть, наложить повязку.

Сяо Мэй вернулась с корзиной, я выхватила из неё чистую ткань, скрутила её в жгут и прижала к ране.

— Держи, — сказала я Цзинлэю, накладывая его руку поверх ткани. — Дави сильно, не отпускай.

Он кивнул, стиснув зубы, мышцы на его руках напряглись, а я обернулась к отцу.

Он сидел на полу, прижимая руку к плечу, и кровь текла между его пальцами.

Подошла к нему, осмотрела рану — глубокая, промыла уксусом из своей корзины, присыпала порошком из коры ивы и перевязала чистой тканью.

— Держись, отец, — я затянула узел потуже. — Всё будет хорошо.

Он погладил меня по руке, — ты такая сильная, дочь…

Сильная? Я не ответила, в горле стоял ком, казалось, что если открою рот, то брошусь ему на грудь и заплачу.

В зале было много раненых.

Гости, слуги, воины — все, кто пострадал в схватке.

За лекарями уже послали, но я не могла просто ждать, мужчины лежат на полу, и из-под них растекается кровь.

Я видела женщину, которая держалась за окровавленную руку и старика, который сидел, прислонившись к стене, тяжело дыша.

Отбросила мысли о Юнь, встала и пошла к ним.

— Сяо Мэй, — позвала я. — Неси сюда все чистые ткани, которые найдёшь и горячую воду.

Она кивнула и убежала.

А я опустилась на колени рядом с первым раненым — молодым воином, который держался за живот.

Рана была глубокой, я промыла ее, наложила повязку, дала ему отвар из корня ивы, чтобы снять боль.

Потом перешла к следующему и к следующему.

Я работала, не разгибая спины.

Мои руки были в крови, платье пропиталось ею, но я не останавливалась.

Я промывала, зашивала, перевязывала, поила отварами, говорила с ранеными, успокаивала их, обещала, что всё будет хорошо.

Я не думала о Юнь.

Не позволяла себе думать о ней.

Потому что если бы я позволила, я бы сломалась.

Когда последний раненый был перевязан, я села на пол, прислонившись к стене, и закрыла глаза.

В зале стало тихо, воины отца унесли пленных, гости разошлись по комнатам, слуги убирали разбитую посуду.

Кто-то накрыл тело Юнь тканью и отнёс в сторону, чтобы не мешало.

Я подошла к ней и опустилась на колени, руки всё ещё были в крови — чужой крови, крови раненых, которых я спасла.

Но её кровь была в моём сердце.

— Я не смогла тебя спасти, — прошептала я. — Прости меня.

Наклонилась, коснулась губами её холодного лба.

— Я не забуду тебя никогда.

Потом я встала и пошла к Цзинлэю.

Он сидел, прислонившись к стене, его глаза были закрыты. Я села рядом и взяла его за руку.

— Ты как? — спросила я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была боль, но и что-то ещё — что-то тёплое.

— Нашу свадьбу испортили, — сказал он.

Я кивнула и прижалась к его плечу.

Впереди была долгая ночь и долгая жизнь.

Прошло три месяца.

Зима сменилась весной, и сад вокруг усадьбы расцвёл.

Старый Сун оказался прав — старая слива, которую он так бережно обрезал, дала первые плоды.

Я стояла под ней и смотрела, как ветер играет с молодыми листьями, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие.

После той ночи многое изменилось.

Нападение на свадьбе стало последней попыткой врагов отца отомстить.

Род Чо, точнее то, что от него осталось, был полностью разоблачён.

Пленные, которых допрашивали всю ночь, назвали имена — и эти имена совпали с теми, что были в свитках, которые мы с Юнь принесли из тайника. Император был в ярости.

Он приказал провести тщательное расследование, и вскоре вся столица узнала о заговоре, который тянулся много лет.

Глава рода Чо был казнён.

Его сыновья отправлены в ссылку, а имущество конфисковано.

Отец был полностью оправдан.

Император лично подписал указ о восстановлении его доброго имени и возвращении всех титулов. Теперь никто не смел сомневаться в его чести.

Мы с Цзинлэем жили в усадьбе.

Он поправился — рана зажила, оставив лишь тонкий шрам на боку, который он иногда показывал с гордостью, говоря, что это память о самой важной битве в его жизни.

Отец тоже поправился и вернулся к своим обязанностям, но теперь он часто приезжал к нам, и мы вместе ужинали в главном зале, как настоящая семья.

Сяо Мэй осталась со мной.

Она выросла за эти месяцы — стала выше, увереннее и больше не была той испуганной девочкой, которая когда-то пряталась за моей спиной.

Теперь она сама отдавала распоряжения слугам, помогала мне с травами и даже начала учиться читать.

Я видела, как она расцветает, и радовалась за неё.

А Юнь…

Юнь мы похоронили в саду, под той самой старой сливой.

Я сама выбрала это место — там, где она любила сидеть, глядя на цветы.

Мы поставили небольшой камень с вырезанным именем, и каждую неделю я приносила туда свежие цветы.

Я часто думала о ней.

О том, как она появилась в моей жизни — сломленная, брошенная, умирающая.

О том, как она ожила, когда мы с Сяо Мэй нашли её. О том, как она улыбалась, когда мы сидели вечерами в павильоне и перебирали травы.

О том, как она отдала свою жизнь, чтобы спасти меня.

Она была не просто подругой, она была старшей сестрой, которой у меня никогда не было.

Однажды утром, когда я сидела в саду и перебирала травы, ко мне подошёл Цзинлэй, сел рядом и взял меня за руку.

— Ты думаешь о ней? — спросил он тихо.

Я кивнула.

— Каждый день.

Он помолчал, потом сказал:

— Она была храброй и любила тебя. Я знаю, что она хотела, чтобы ты была счастлива.

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Я счастлива. С тобой. С Сяо Мэй. С отцом. Я просто… скучаю по ней.

Он сжал мою руку, и мы сидели молча, глядя на цветы, которые я принесла к её камню.

Прошло ещё несколько месяцев.

Весна сменилась летом, лето — осенью. Усадьба наполнилась жизнью — слуги, гости, дела.

Я открыла лавку с травами на рынке — не для денег, а для того, чтобы помогать людям.

Ко мне приходили за советом, за лекарствами, за помощью и я давала им то, что умела — так же, как когда-то давала Юнь.

Иногда я вспоминала тот день, когда мы сбежали из поместья Пэй.

Тогда я думала, что моя жизнь кончена, что я никогда не найду своё место.

Но теперь, оглядываясь назад, я понимала — всё, что произошло, привело меня сюда к этому дому, к этому саду и к этим людям.

Я стояла под старой сливой, и ветер играл с моими волосами.

Где-то в доме смеялась Сяо Мэй, отец что-то говорил Цзинлэю, их голоса доносились до меня, как музыка.

Я улыбнулась и посмотрела на камень с именем Юнь.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

Ветер качнул ветви и мне показалось, что она улыбнулась в ответ.