Зима в этом году выдалась лютая. Мороз стоял такой, что птицы на лету замерзали, а деревья трещали, будто кости древнего старца. Снега навалило чуть ли не по самые крыши, а лес стоял белый, недвижимый и звонкий от тишины. Небо затянуло плотной серой хмарью, и солнечные лучи нечасто радовали людей своим появлением. Казалось, что Дажьбог отвернул свой лик от небольшой деревеньки промысловиков, оставив её на откуп Моране — седой, безжалостной, вечной.

Ждан шёл первым, уверенно переставляя широкие подволоки, обитые оленьей шкурой. Был он мужик кряжистый, плечистый, с окладистой бородой, уже тронутой инеем седины, и тяжелым взглядом из-под косматых бровей. Из-за плеча торчал добротный лук, с любовью и старанием сделанный из берёзы и можжевельника, усиленный бычьими сухожилиями и тщательно обёрнутый берестой. Берестяной же тул, полный стрел, колыхался при каждом движении на широкой спине.

Чуть поотстав от отца, следом легко скользил по проторенной в снегу дорожке Храбр. Юнец был тонок в кости, но жилист, крепок и шустр. В свои шестнадцать лет он ростом почти догнал Ждана, хотя и не набрал ещё в руках должной силы. Его собственный лук был куда как попроще, однако тоже бил без промаха. Парнишка в деревне считался вполне завидным женихом. Вот только нашлась бы ещё толковая девица подходящих лет…

Родители, да и сам Храбр, чего уж душой кривить, возлагали большие надежды на летнюю ярмарку, куда съезжались толпы народа, в том числе — и с дочерьми. Но сначала предстояло перезимовать и добыть достаточно пушного зверя, чтобы не ехать с пустыми руками.

Они вышли на промысел три дня назад. Добыча пока была небогатой: пара зайцев да куниц, несколько белок. Вожделенный соболь, наряженный в богатый зимний мех, всё никак не попадался. Лишь раз мелькнуло белое на белом, вдалеке за буреломом, будто морок или насмешка богов, и сразу скрылось.

Сегодня стало значительно теплее, но солнце по-прежнему пряталось за плотной пеленой облаков. Оно уже миновало полуденный излом, когда Ждан резко замер, махнув сыну рукой. Храбр послушно остановился, прислушиваясь и приглядываясь. В звенящей тишине было слышно, как изредка падают с веток тяжёлые комья снега. Но вот далеко-далеко, на самой грани слышимости, раздалось короткое, отрывистое тявканье лисицы.

Медленно, не делая резких движений, Ждан стянул с правой руки рукавицу и без спешки, но споро и умело натянул тетиву. Лук, казалось, загудел от нетерпения, будто устал мёрзнуть без дела на спине охотника.

Несколько минут прошло в молчаливом ожидании. Потом лиса мелькнула между деревьями раз, другой… Она была большой, яркой, словно кусок живого огня на белоснежном покрывале зимы. Храбр невольно залюбовался. Не то, чтобы он питал к ней жалость: добыча есть добыча. Но ему нравилось смотреть, как зверь вольно бежит по своей земле, свободный и сильный, не знающий о нависшей опасности и оттого — прекрасный, совсем не похожий на безвольно повисшую в руках выделанную к продаже шкурку.

На миг ему даже захотелось, чтобы отец промахнулся. К лешему эту ярмарку, и невест-красавиц, и медовые пряники для сестры! Пусть лоскут живого огня бежит дальше по своим делам, освещая лес не хуже отвернувшегося от земной тверди солнца!

Знакомо тренькнула тетива, свистнула стрела. Храбр не успел даже моргнуть, а лисица взвизгнула, болезненно дёрнулась и, припадая на левый бок, резво бросилась прочь.

— Ушла? — со смешанными чувствами выдохнул парнишка. Ему было стыдно перед отцом за недавнюю свою слабость, но подленькая надежда, что зверь ранен совсем несильно и всё же сможет уйти, продолжала крутиться в голове, заставляя ругать себя недостойными словами.

— Куда она уйдёт, — лениво протянул Ждан, перекидывая лук за спину. — Вон за ней какая кровавая полоса.

Он был, как всегда, прав. Алые пятна на рыхловатом ещё, но уже обещающем к вечеру превратиться в надёжный наст снегу, явно указывали на то, что бежать лисице осталось совсем недолго.

Несмотря на все разумные прикидки, зверь рвался сквозь лес отчаянно, упорно, невесть откуда беря новые силы. Лиса петляла между деревьями, ныряла в овраги, снова выбиралась наверх. Алые капли на снегу становились реже, темнее. Солнце, напоследок выбравшееся-таки из-за туч и ненадолго озолотившее вершины деревьев закатными лучами, почти опустилось за горизонт. Лес стал быстро погружаться в густые синие сумерки, а мороз впился в разгоряченные лица с новой силой. Луна, огромная и почти идеально круглая, замелькала в просветах меж ветвями деревьев, заливая мир мертвенным белым светом.

Храбр, мерно переставляя подволоки и стараясь не сбиться с дыхания, ругал себя последними словами. Одна шальная мысль, услышанная богами и сбившая прицел отца, вылилась в многочасовую изматывающую погоню, и кто знает — не бесполезную ли? Уже давно следовало найти подходящее место для ночёвки, запалить уютный костерок, перекусить горячей жирной похлёбкой, чтобы не стать очередными жертвами равнодушной Мораны. А они всё спешат по проклятому следу. Наваждение, не иначе!

Но законы жизни и смерти всё же взяли своё. Охотники нашли лисицу возле сухого выворотня, едва различимого под округлым высоким сугробом. Зверь лежал на боку, вытянувшись, словно в прыжке, и оскалив зубы в предсмертной судороге. Поджарые бока были неподвижны, а глаза — закрыты.

Ждан приблизился, носком подволоки осторожно перевернул тушку. Хорошая шкура, густая. Стрела с тонким наконечником, правда, вывернулась и потерялась в пылу погони, но это ничего.

Пока отец возился с добытым зверем, Храбр лишь переминался с ноги на ногу у того за спиной и переводил дух. На его памяти эта охота оказалась чуть ли не самой затяжной и сложной. С беспокойством он слушал тоненький свист, вырывавшийся из лёгких вместе с горячим воздухом. Потом догадался задержать дыхание, но звук никуда не исчез.

Склонив голову набок, парнишка медленно, стараясь не издавать никаких звуков, пошел вкруг выворотня и почти сразу обнаружил нору. Из неё на него глядела крохотная остроносая мордочка.

Лисёнок оказался так мал, что у Храбра сжалось сердце. Даже в скудном лунном свете было видно, что зверёк ещё не полностью избавился от «детского» пуха. Весь клочковатый, тощий, несуразный, с огромными ушами, он трясся — то ли от холода, то ли от страха, но не убегал. Увидев охотника, он решительно тявкнул, уставившись на него огромными, тёмными бусинами глаз и неубедительно оскалился.

Откуда? Здесь, сейчас, на исходе сечня, в самом конце зимы? Любой ребёнок знает, что лисята нарождаются в березень, а к листопаду да грудню уже сами выходят на промысел, без родительской помощи.

— Чудно-о, — протянул Ждан, незаметно подошедший и вставший за спиной у сына. — Зима на дворе, а он ещё сосунок. И выжил ведь как-то по такой холодрыге! Боги шельмуют, не иначе.

Он вытащил из-за пояса широкий нож. Лезвие блеснуло в лунном свете.

— Ну да что уж теперь, один — не жилец он, — охотник сделал шаг вперёд. — Хилый, тощий, охотиться сам не умеет. Глядишь, хоть Белаве на рукавички сойдёт.

— Тятька, нет! — Храбр сам не понял, как эти слова сорвались с его губ. Раньше он и в страшном сне помыслить не мог о том, чтобы перечить отцу.

Так же, будто в полусне, помимо собственной воли он шагнул вперёд и, раскинув руки, загородил собой зверька. Тот ещё пару раз тявкнул, жалобно, тоненько, и снова притих.

Ждан оторопел на секунду, потом попытался отстранить парнишку:

— Отойди, Храбр. Не дури.

— Он же маленький! — голос парня предательски сорвался. — Он не виноват, что так вышло! А со шкуры его проку тебе никакого. У сестрицы этих рукавичек — что грязи! Не убивай!

— Он же и так помрёт, — всё ещё пытался увещевать отец, но взгляд его уже сделался жёстким, колючим. — Что ты как девка разнылся? От холода, от голода по-твоему лучше преставиться, чем от доброго железа?

— Я его выкормлю, выучу! — выпалил Храбр. — Приручу! Будет как пёс, на охоте помогать, Белаву смешить, матушке ноги согревать по вечерам!

— Глупости! — сердито отмахнулся Ждан. — Вот уж блажь выдумал, лису как собаку держать. Зверь это хитрый и своевольный, служить, как должно, не будет. Возьмём мы весной нормального щенка, заместо нашего Серого. Уж и сам о том подумывал. Без псины-то в нашем деле тяжко.

— Нет! — Храбр сжал кулаки. Воспоминание о старом верном Сером, уснувшем на изломе осени у матери в ногах, да так и не проснувшемся, заставило горячие слёзы прихлынуть к глазам. Вот уж и правда, как девка!

Отец решительно стиснул его плечо. Лицо Ждана в лунном свете стало похоже на каменную маску. Даже сквозь добротную одёжу его железная хватка была куда как болезненна. Охотник был зол, но не столько на сына, сколько на то, что приходится тратить время на пустые споры.

— Сын, отойди. Добром покамест прошу.

— Не отойду.

Затрещина вышла крепкой, запоминающейся. Голова Храбра мотнулась в сторону, в глазах на миг потемнело, а звон в ушах, казалось, и вовсе поселился на веки вечные. Парнишка неловко шагнул в сторону, потерял равновесие и упал на колени.

Лисёнок, окончательно потерявший разум от страха, бестолково заметался у ног охотников. Храбр, совершенно не думая о том, что делает, схватил его поперёк живота, прижал к себе и, вскочив на ноги, бросился прочь.

— Стой, дуботолк! — заорал Ждан.

Но Храбр уже нёсся вниз по склону оврага. Отец дёрнулся было вслед за ним, но по окрепчавшему насту лёгкого мальчишку подволоки несли, будто к ним приделали крылья.

— Вернись, баламут! Замёрзнешь ведь! — заорал охотник во всю мочь, но сын не слышал. Или не слушал.

Лисёнок в его руках верещал, извивался ужом и отчаянно царапался, пытаясь освободиться. Зубы его, маленькие, но острые, будто швейные иглы, пробили плотную кожу и мех рукавицы и впились в ладонь. Храбр сдавленно зарычал от боли, но не разжал пальцев. На глазах от обиды, боли и страха выступили слёзы, но он продолжил мчаться, не разбирая дороги, всё дальше и дальше в ледяную вотчину Мораны.

Луна медленно ползла по небу, мертвенно-белая и равнодушная. Свет её щедро расплёскивался по снегу, и казалось, что во всём мире осталось только два цвета: белый и чёрный. Белый снег, белая луна. Чёрное небо, чёрные стволы деревьев и такие же угольно-чёрные тени от них. Извечное противоборство добра и зла. Только Храбр не взялся бы сейчас сказать, на какую из сторон он только что шагнул, воспротивившись отцу и защитив зверя, которому и так почти наверняка предначертано было умереть.

Лисёнок постепенно затих, только мелко дрожал и прижимался к груди Храбра, будто ища защиты у того, кто его украл у смерти. Хотя, скорее всего, просто обессилел или выжидал подходящего момента, чтобы удрать.

Молодой охотник, продолжая упрямо переставлять ноги, слышал только шорханье снега под ногами да собственное тяжёлое дыхание.

Сколько Храбр пробежал в лесную глушь, одним богам ведомо. Боль в ладони притупилась, наверно, и кровь в ранке уже затворилась. Зато ноги явно требовали отдыха, да и мороз кусал всё пуще.

Неловко зацепившись одёжей за выступающую ветку, парнишка чуть не упал. Зверёныш всё-таки вылетел из рук, с писком перекувырнулся и затих в снегу. Храбр, хорохорясь, произнёс вслух несколько бранных слов, коими при свидетелях сотрясать воздух дюже непотребно, но подбодрить себя не удалось. Из глаз хлынули постыдные детские слёзы. Разом догнали его и обида, и усталость, и отчаяние. Лес вокруг казался чужим, злым, бесконечным. Юный охотник отлично понимал, что из-за своего дурацкого поступка скорее всего умрёт здесь. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

— Да вот чтоб тебя… — прошептал он, глядя на лисёнка, но ругая в первую очередь себя.

Зверёк почему-то не убегал. Сидел в двух шагах, сжавшись в комок, и молча таращился в ответ. Сейчас, в ярком лунном свете, он казался ещё более несуразным. Тощий хвост с реденькой шерстью лежал на снегу, будто верёвка. Огромные уши настороженно подрагивали.

Храбр медленно перевёл дух. Сил, да и смысла идти дальше не было. Вот утром можно будет покаянно вернуться по собственным следам и получить вполне заслуженную взбучку, а сейчас — потребно как-то дожить до рассвета. Доброй одёжи недостаточно, нужно искать укрытие.

Парнишка огляделся, и намётанный глаз выцепил чуть поодаль сугроб характерной формы. Охотник доковылял до него и убедился, что прав: когда-то ураган выворотил здесь немалых размеров дерево, и в снегу у корней зияла чёрная яма, явно глубокая и абсолютно непроглядная. Не оказалось бы в ней других обитателей…

Отломив поблизости сухо треснувшую палку, Храбр потыкал ею в убежище под корнями. Тишина. Только шорох наметённых ветром сухих листьев.

Он осторожно полез внутрь. Запахло осенней прелью, из разворошенной ямы ощутимо дохнуло теплом. Парнишка, уже не думая об оставшемся снаружи лисёнке, заполз в убежище целиком, зарылся в листву, будто в одеяло, как смог подгрёб её к себе. Пристроил рядом древко лука, чтобы случайно не повредить. Затих, оценивая свои ощущения. Кажется, тут действительно можно было вполне безопасно переночевать.

В животе громко заурчало. О горячей похлёбке речь уже, конечно, не шла, но перекусить определённо следовало. Даже в таком условном тепле ложиться спать на пустое брюхо — плохая идея. Храбр наощупь стянул со спины мешок и принялся рыться в нём, выискивая нехитрую снедь.

Узкая полоска лунного света у «входа» в убежище на пару мгновений обрисовала тощий кудлатый силуэт. По листьям прошуршали крохотные лисьи лапки.

— Станешь снова кусаться — выгоню, — беззлобно предупредил Храбр темноту перед собой. Та согласно промолчала.

Парнишка выудил завёрнутый в промасленную тряпицу кусок сыра и отковырял маленький кусочек. Неимоверно хотелось набить рот целиком, наесться как следует после бесконечного и бесславно закончившегося дня, но юный охотник понимал: припасов не так уж много, а если что-то завтра помешает ему выйти обратно к отцу… Впрочем, нужна ли будет тогда вообще ему, заблудившемуся в зимнем лесу, хоть какая-то еда?

Он откусил ещё немного. Поколебавшись, отломил кроху и наугад бросил во мрак. Раздался шорох, сосредоточенное сопение, потом — чавканье. Храбр, невольно ухмыльнулся. Собака — она собака и есть. Ну, пусть рыжая, пусть из леса, а вон: сыр лопать — не дура.

Сопение раздалось немного ближе. Явно заинтересованное.

— Э, нет, дружочек. Остальное будем завтра делить, — решительно заявил парнишка, тщательно завернул сыр и спрятал его поглубже в сумку. А сумку для верности зарыл в листву под собой.

Прошло ещё немного времени, и усталость смежила его веки.

Луна, поглядев сверху на опустевший лес, потихоньку подёрнулась облаками и исчезла. Первый, пока ещё совсем слабый, порыв ветра тронул ветви, обрушивая на землю настоящие снежные водопады.

За ночь Храбр даже не продрог. То ли так хорошо согревало его одеяло преющих ещё, несмотря на трескучий мороз снаружи, листьев, то ли добротная одёжа и привычное к подобным ночёвкам тело. А может, кто-то из богов сжалился и согрел непутёвого парнишку своим взглядом.

В яме царил плотный, почти непроглядный мрак, но, хорошенько проморгавшись, юный охотник углядел подле живота подрагивающие во сне острые уши. Лисёнок свернулся рядом с человеком, касаясь его плешивым тощим бочком, и едва слышно посапывал. Натерпелся вчера, бедолага.

И что теперь делать? Понятное дело, нужно возвращаться по проторенному подволоками следу и надеяться, что за ночь отец не осерчал пуще прежнего. А со зверёнышем-то как? Прикормил уже, пригрел. Да только тятька своему слову не изменит, как ни проси.

Храбр прислушался. Снаружи посвистывал ветер, у входа во временное убежище плясали мелкие колкие снежинки, то и дело взвихриваясь на фоне белёсого марева. Похоже, и сегодня солнечных лучей увидать не придётся. Парнишка непроизвольно вздохнул, и мигом проснувшийся лисёнок тут же отскочил от него, разворошив листья.

— Ну, чего шарахаешься, балбесина? — мирно спросил охотник и полез в сумку за сыром. Зверёныш навострил уши и смешно склонил голову набок.

— На уже, лопай! — в этот раз Храбр отломил побольше и бросил новому приятелю. Сам, подумав, тоже сгрыз чуть не половину оставшегося куска, да ещё сухарём закусил. Идти ведь нужно, и неблизко.

Вмиг заглотнув угощение, лисёнок уселся на куцый хвост, немного подождал и, не получив добавки, неуверенно, тоненько тявкнул.

— Экий ты жадный! — погрозил ему пальцем парнишка, тщательно завязал сумку и полез наружу.

В лицо плеснуло холодом, колко ужалили кожу танцующие снежинки. Белая, не стихающая ни на миг, круговерть окутала, казалось, весь мир. Метель танцевала меж стволов деревьев, взмывала к серому, без единого просвета, небу, бросалась вниз, словно охотящийся сокол… и очень-очень тщательно сглаживала любые отметины давешних передвижений.

Застонав от отчаяния, Храбр принялся шарить перед лазом в яму, где наследил вчера больше всего, но даже тут натыкался лишь на ровное белое покрывало. Что уж говорить про лёгкие, едва вдавленные в наст, полосы от лёгких подволок? Да и их сами, отвязанные вчера впопыхах и почти бездумно, он едва разыскал у входа, раскопав наметённый за ночь слой снега.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы сызнова не поддаться бессильному детскому отчаянию, парнишка забрался обратно в убежище. Зверёнышу передвижения спутника не понравились, он забился в самый дальний край ямы и сердито, коротко тявкал, аж подпрыгивая от усердия.

— Не ори ты, — буркнул охотник. — Без тебя тошно!

Он скрючился, уперев лоб в колени и медленно рассасывая ледышку, чтобы утолить жажду. Выходить наружу сейчас, в метель, не имело никакого смысла. Следов и так уже нет, а пытаться угадать направление, не имея в ориентирах даже солнца — верная смерть. Тут бы и отец не справился.

А может он не бросил непутёвого сына? Надежда обожгла душу не хуже пламени, заставила встрепенуться.

Что, если Ждан, поспав лишь пару часов, вышел по следу его, баламута, ещё затемно? До того, как разыгралась метель? Может быть, он уже совсем рядом?

Храбр снова высунулся наружу и со всей дури — а было её, вестимо, немало — заорал:

— Тя-я-ятька! Я ту-ут! Это я-я!

Прислушался.

Потом поорал ещё, всласть, чтобы хоть душу отвести. Ответа, понятное дело, так и не дождался. Только голос охрип, а в горле начало ощутимо саднить.

Лисёнок зарылся в листья и лежал ни жив, ни мёртв, надеясь, наверное, что сумасшедший человек про него не вспомнит.

— Ну ладно тебе, ладно, — примирительно просипел Храбр, снова закапываясь в листья. — Не боись. Нам, видать, весь день тут пережидать придётся.

Чуть погодя зверёныш вылез, подобрался поближе. С интересом обнюхал торчащую из листьев подошву.

Юный охотник лежал неподвижно, копя силы и приглядываясь в полумраке к ушастому недоразумению, устроившемуся поблизости. Совершенно ясно он понимал, что минутная слабость, недостойная охотника, завела его так далеко, что, возможно, уже и нет возврата, но начать по-настоящему сожалеть о содеянном почему-то никак не получалось. Возможно, когда закончатся последние припасы… А сейчас, вроде как, и ничего: тепло, не совсем голодно, не слишком одиноко.

Дневные часы тянулись медленно, бестолково. Храбр то задрёмывал, проваливаясь в череду смутных тревожных видений, то просыпался, чутко прислушиваясь к песне ветра снаружи. Когда подступала зябкая голодная слабость, парнишка потихоньку рассасывал маленький кусочек сухаря или ледышку.

Ближе к вечеру снаружи стало совсем тихо.

Резко вынырнув из очередного сонного омута, охотник закопошился, полез наружу. Взгляду его, как и вчера, предстали позолоченные закатом облака и первая далёкая звезда на почти очистившемся небе. Парнишка крепко задумался. С одной стороны, выбираться из хорошего укрытия на ночь глядя — идея, достойная человека, которому совсем опостылело житьё на белом свете. С другой — дни уже давненько не радовали ясной погодой и надеяться на то, что завтра всё чудесным образом поменяется — тоже не приходилось. А если снова метель?

— А ты что думаешь? — Храбр обернулся к тёмной норе.

Оттуда недовольно чихнули. Через мгновение наружу высунулась острая любопытная мордочка. Сохраняя безопасное расстояние, лисёнок выбрался на свежее снежное полотно вслед за человеком, пошевелил несуразными своими ушами и свечой нырнул в ближайший сугроб. Вылез он оттуда уже с мышью в зубах.

— Э, дружочек, да не такой уж ты и беспомощный! — улыбнулся парнишка.

Рано радовался. Зверёныш разжал пасть и принялся рассматривать свою добычу, смешно вертя головой.

— Ну, ешь, чего ты? — подбодрил его Храбр.

Рыжик неуверенно ткнул мышь носом. Она тотчас решила, что уже достаточно искушала богов бездействием, и принялась улепётывать. Бестолковый лисёнок заскакал вокруг, безуспешно пытаясь прихлопнуть её лапой. Тут уж парнишка не выдержал, в несколько шагов догнал добычу спутника и поднял её за хвост. Возмущённо потряс зверьком в воздухе.

— Это — еда! — попытался объяснить он. — Твоя еда! Гораздо лучше, чем сыр!

Спасённый им вчера балбес уселся на снег, обернувшись убогим хвостиком, старательно вытаращил глаза и уши, но явно ничего не понял.

Храбр протяжно вздохнул, сжал мышь в ладони. Под рукавицей тихонько хрупнуло. Он бросил мёртвого зверька под нос лисёнку и ещё раз повторил:

— Ешь!

Тот принюхался, потыкался носом, и наконец медленно, неуверенно зачавкал, роняя на снег розовые капли.

— Ну вот и хорошо. Хоть ты сытый будешь.

Парнишка выудил из ямы сумку, лук и тул со стрелами, принялся прилаживать к ногам подволоки. Нужное направление, тоже, вроде бы, удалось прикинуть. А дальше уж — воля богов. После дневного снегопада воздух стал суше, да и мороз уже не так жёг кожу, как прошлой ночью. Всё ж таки — дело к весне. Может, и повезёт выбраться? А если выйти не навстречу тятьке, а прямо к деревне, там уж и Белава с матушкой не дадут умертвить смешного и уже почти ручного кутёнка.

В последний раз поглядев на покинутое убежище, Храбр потихоньку зашорхал в нужную, как ему казалось, сторону. Лисёнок, спешно дожрав мышь, метнулся было к нему, потом — к норе, чуть поразмыслил пустой головенкой и затопал следом, по оставленной человеком полоске следов. Тот удовлетворённо ухмыльнулся. Ничего, нормальная собака получится из этой лисы, дайте только время.

И потянулась освещённая круглой белой луной ночь, ещё более бесконечная, чем минувший пустой день.

Мир вокруг был абсолютно безмолвен. Лишь чёрное и белое, белое и чёрное. Уже через час Храбру причудилось, будто он движется где-то уже совсем не в настоящем лесу, оставшись единственной чужеродной искоркой в навеки замершем царстве Мораны. Он оглянулся на лисёнка. Тот пока упорно прыгал по снегу следом, не приближаясь, но и не отставая.

Парнишка сквозь рукавицу потёр прокушенную ладонь. За минувший день она снова разнылась. По уму следовало бы промыть ранку отваром коры дуба или хотя бы мёдом смазать, но ни того, ни другого, понятное дело, под рукой не было. Зато боль удивительным образом возвращала к реальности и напоминала юному охотнику о том, что он всё-таки еще не пересёк невидимый порог, отделяющий мир живых от мира мёртвых.

И он шёл, и шёл, и шёл. На одном упрямстве, уже понимая, что не видит никаких знакомых ориентиров, но не желая останавливаться.

В какой-то момент, обернувшись, он увидел, что лисёнок остался далеко позади и улёгся в снег. Пришлось возвращаться.

— Устал? — выдохнул Храбр вместе с густым облачком пара и склонился над рыжиком. Тот предпринял слабую попытку отползти, но силы, похоже, совсем покинули его.

— Ну, ты бы погавкал мне в спину, что ли, — укоризненно заметил парнишка, сам радуясь недолгой передышке. — Голосина-то у тебя куда больше, чем ты сам.

Он потянулся подхватить зверёныша, но тот в ответ сердито лязгнул зубёнками.

— Э, не, так не пойдёт! — погрозил пальцем охотник.

Он уселся в снег, распотрошил сумку, сунул за щёку очередной сухарь, а для лисёнка отломил кусок сыра.

— Ну-ка, смотри, какое вкусное! — он пристроил сыр на ладони, но руку протягивать не стал, а положил себе на колени.

Лопоухий спутник принялся водить носом. Приподнялся на дрожащих от усталости лапах, потянулся было к угощению, но чего-то вдруг перепугался, тявкнул и отскочил.

Храбр ждал.

Зверёныш предпринял новую попытку «подкрасться». После нескольких таких подходов, наконец, подхватил угощение и с урчанием заглотил его почти мгновенно.

— Ну? Давай я теперь понесу тебя? — парнишка отщипнул ещё кроху сыра и поводил ею перед носом рыжика.

Расстегнул верхнюю одёжу, выпустив наружу облачко пара от разгоряченного тела. Перехватил рыжика ладонью поперёк тощего пуза и ловко сунул за пазуху. Лисёнок сердито заверещал, задрыгал лапами, но, ощутив в раззявленной пасти ещё порцию лакомства, притих и деловито зачавкал.

— Вот, то-то же, — пробурчал Храбр и осторожно поднялся.

Его маленький спутник вонял неимоверно. Парнишка поморщился и тут же невольно ухмыльнулся, подумав, что для зверёныша он сам, наверняка, пахнет ничуть не лучше. Ну да ничего, пусть привыкает.

Охотник оглядел бесконечную череду чёрных древесных стволов впереди и сделал очередной шаг. А затем ещё один, и ещё. Нужно было идти и дойти. Иначе погибнет этот лопоухий рыжий балбес без присмотра. Нехорошо получится.

Ночь длилась и длилась. К счастью, обошлось хотя бы без новой метели. Но вот потихоньку небо начало сереть поздним зимним рассветом.

Храбр переставлял ноги медленно, с трудом, будто в бреду, окончательно растеряв все мысли, ощущения и утратив чувство реальности. Осталась только обволакивающая ватная усталость, да неимоверное упрямство, за которое парнишку так часто журила мать.

Наверное стоило поискать новое убежище и отдохнуть хотя бы несколько часов. Совершенно точно следовало перекусить и сжевать немного снега, чтобы утолить жажду. Но молодой охотник был уверен: стоит ему сейчас остановиться, и он уже не сможет сделать ни шагу. А это — верная смерть. Впрочем, почти такая же верная, как брести неизвестно куда, надеясь непонятно на что.

Когда совсем рассвело, Храбр понял, что его земной путь окончен. Не осталось у него больше сил даже на единственный крохотный шажок. Парнишка остановился, покачиваясь от усталости и, не поднимая головы, прошептал:

— Прости, отец. И, матушка, ты тоже прости меня, дуралея, если сможешь. Белава… и ты не держи зла, коль был плохим братом…

Он медленно, негнущимися пальцами растянул завязки кожуха на груди, где пригрелся его рыжий спутник, неловко вытряхнул испуганно пискнувшего лисёнка на снег.

— И ты прости, брат, — губы уже еле слушались. — Хотел тебя выручить, а погубил нас обоих.

Зверёныш непонимающе уставился на человека, дрожа от внезапно обрушившегося со всех сторон холода. Потом принюхался, засуетился и юркнул за ближний сугроб.

«Вот то-то и оно, — грустно подумал Храбр, опускаясь на колени. — Прав был тятька. Дикий зверь — он дикий и есть. Отогрелся, поел — и ходу».

Острая мордочка вновь показалась из-за снежного вала. Лисёнок неуверенно тявкнул, приблизился на пару шагов, припадая к земле. Уставился выжидающе. По сердцу молодого охотника разлилось приятное тепло: «всё ж таки привязался, не хочет меня оставить», но он смог лишь вяло махнуть рукой и пробормотать:

— Иди уже! Видишь, не могу я!

Зверёныш снова тявкнул и беспокойно затоптался на месте. Храбр, невесть как собрав остатки сил, не поднимаясь, прямо на четвереньках, прополз немного вперёд. Лопоухое недоразумение попятилось и скрылось в темной щели за приоткрытой… дверью?!

Молодой охотник, словно только проснулся, оглядел громадный сугроб. Уж больно правильная у него оказалась форма! Неужто старая охотничья избушка?

Со слабым стоном взметнув себя на ноги, Храбр сделал шаг, другой. С усилием толкнул дверь. Та, протяжно заскрипев, отворилась внутрь. В помещении было темно: для таких времянок окна никто не мастерил: лишь узкое отверстие, чтобы вытягивало дым от очага. Сейчас оно, понятно, завалено было снегом.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок, Храбр притворил за собой дверь и наощупь двинулся вдоль стены, громко шаркая по промёрзшему земляному полу деревянными подволоками. По уму стоило бы отвязать их и оставить у входа, но парнишка не хотел искушать судьбу, лишний раз наклоняясь. Боялся, что не распрямится уже после этого.

Очень быстро он наткнулся на грубо сколоченную лежанку, с накиданными на неё шкурами. Те пахли плесенью и мышиным помётом, но показались охотнику сейчас самой вожделенной периной на свете. Он пристроил у стены лук, хлопнулся на жалобно хрустнувшие доски, кое-как распутал ремешки подволок и растянулся на лежанке в полный рост, одновременно смеясь и плача от облегчения. Сумку сунул под голову, натянул вместо одеяла вонючие шкуры и почти сразу провалился в глухой сон без сновидений.

Довольно скоро его потревожило копошение совсем рядом с лицом. Лисёнок, встав тощими передними лапчонками на край лежанки сосредоточенно чавкал, пытаясь выжевать из походной сумы сыр, прямо насквозь.

«Так вот ты чего вернулся, подлец, — усмехнулся Храбр. — Не за мной вовсе… Впрочем, поесть — это хорошо, это нужно».

Он шуганул зверёныша, распутал завязки сумки, разломал остаток сыра. Больший кусок сунул в рот, меньший — бросил спутнику. И снова заснул. Кажется, ещё до того как закончил жевать.

Проспал Храбр очень долго. По крайней мере, когда он кое-как продрав глаза высунулся за дверь избушки, в сером зимнем небе уже потихоньку разгорался новый рассвет.

Голова была тяжёлой, ватной. Ужасно ныла прокушенная ладонь, саднило горло. Несмотря на долгий беспробудный сон, парнишка совсем не чувствовал себя отдохнувшим. Лисёнок же, наоборот, выбравшись вслед за ним, радостно прыгал по снегу, не подходя близко, но и не убегая.

Молодой охотник припомнил, что зверёныш, вроде бы, забирался на лежанку. Возможно даже дрых рядом, пользуясь теплом человеческого тела. А сейчас вот делает вид, будто и не при делах совсем. Дурачок.

— Буду звать тебя «Балбес» — хрипло сообщил Храбр и раскашлялся. Определённо стоило развести огонь и приготовить хотя бы горячего питья. Да и сухарей ещё в сумке должно было немного остаться…

Парнишка замечтался о густой наваристой домашней каше, и в его животе громко заурчало. По колено проваливаясь в глубокий снег, Храбр проковылял вокруг домика, разгрёб отверстие дымоотвода. Отошёл чуть подальше и наломал сухих промёрзших веток с поваленного дерева.

Вернулся, бросил охапку на пол, попытался при свете распахнутой двери разглядеть обстановку. Избой точно не пользовались уже несколько зим. На земляном полу шуршали сухие сморщенные листья. У очага лежали длинные щепки, отсыревшие от времени и наверняка непригодные.

На крюке в одной из стен висел закопчённый берестяной короб, в котором явно неоднократно кипятили воду. Храбр бережно взял его в руки, пригляделся. Может, ещё и не совсем рассохся.

Вытянув из сумки немного сухого трута, кремень и кресало, парнишка принялся разводить огонь. Очень мешала боль в ладони, но через несколько минут от трута потянулся тоненький дымок, заплясали крохотные язычки пламени.

Дождавшись, пока займутся ветки потолще, Храбр набрал в короб снега и пристроил его над пламенем. Из треснувшего угла вода с шипением капала на угли, но не слишком быстро. Охотник надеялся, что она всё-таки успеет согреться, прежде чем вытечет вся.

Лисёнок недовольно копошился у входа, скрёб дверь, которую Храбр прикрыл, чтобы не выпускать тепло. Такие избы всегда топили «по-чёрному», и дым, хоть и уходил в отверстие у крыши, всё равно раздражал чуткий нюх непривычного к нему зверёныша.

— Ну что ты егозишь? — недовольно буркнул Храбр. — Тепло ведь, хорошо.

Лисенок посмотрел на него глазами-бусинками, повертел несуразной башкой, прислушиваясь, а потом продолжил своё бестолковое занятие.

Охотник вздохнул, тронул согревающуюся воду. Та была уже немного тёплой. Пока что вытекла едва ли треть. Парнишке показалось, что капать начало чуть быстрее, и он переместил короб так, чтобы влага попадала только на камни очага, а не в огонь. Ветки и так заканчивались слишком быстро, а идти наружу вновь не хотелось.

При свете пламени он промыл укус на руке. С беспокойством увидел, что тот плеснул гноем. Шипя от боли, постарался выдавить всю скверну и сполоснул ладонь сызнова. За неимением лучшего, присыпал ранку золой и замотал чистой тряпицей из сумки.

В котелке, опустевшем на две трети, побежали уже тонкие нити пузырьков, и Храбр решил, что искушать дальше судьбу не следует. Раскрошил в воду несколько сухарей, перемешал добытой из сумки ложкой и принялся жадно пить получившуюся безвкусную тюрю. Тепло приятно разлилось по телу, но сил отчего-то не прибавилось. Напротив, спать захотелось пуще прежнего.

Парнишка ещё немного посидел, глядя на огонь.

Он понимал, что следует пополнить запасы пищи. А значит — выйти наружу, в холод, и охотиться. Но поблизости от избушки добычи могло и не оказаться, а случайно потерять чудом обретённое убежище было страшновато. Раньше Храбр выходил на промысел только с отцом. Сам он тогда считал себя уже состоявшимся взрослым охотником, но сейчас, оказавшись предоставлен сам себе, отчего-то постыдно трусил.

Можно было попытаться хотя бы починить короб-котелок. Но даже на это не было сил. Храбр смотрел, как догорают в очаге последние ветки, и не двигался. В голове шумело, ватная усталость наваливалась со всех сторон. Убрав с лица волосы, охотник почувствовал, что лоб у него очень горячий. Может быть, конечно, слишком близко к огню сидел, распалил лицо… Но парнишка уже чувствовал, что дело не в этом.

Он знал, что такое бывает от грязных ран. Или если лихоманка тронет своей ледяной рукой. Но здоровье у Храбра всегда было отменное, не с чего ему бы и сейчас слечь, будто мальцу, перебегавшему на морозе!

Тяжело поднявшись, юный охотник укоризненно посмотрел на лисёнка:

— Ну, вот, брат. Я тебя спасал, а ты меня, может быть убил, — и повалился на лежанку, моментально уплыв то ли в сон, то ли в забытьё.

Долго, невообразимо долго по внутренним ощущениям, Храбр валялся в липком, накатывающем волнами, полубреду-полусне. Иногда он выныривал, оглядывался во мраке, удивляясь, что до сих пор жив. Вставал, шатаясь, выбирался из землянки по нужде, да жадно хватал горсть снега пересохшим горячим ртом. Наверное пару раз ему даже хватило сил и соображения разжевать сухарь, чтобы хоть немного восстановить силы. Впрочем, может быть, то было только намерение. Возвращался к своей лежанке парнишка всегда с большим трудом и уже в не слишком ясном сознании.

Вроде бы, лисёнок был рядом. Кажется, он копошился в сумке, тыкался холодным мокрым носом в ухо и даже спал у ног, свернувшись в тёплый комок. А может быть, то юный охотник, оставшийся в одиночестве и уже не верящий в спасение, придумывал себе успокоительные уютные образы.

Так или иначе, но крепкое молодое дело потихоньку победило хворь. Да и прошла-то, скорее всего, никакая не вечность, а всего пара-тройка дней. За стенами домика по-прежнему танцевала зима.

Храбр открыл глаза и с удивлением понял, что туман в голове отступил. Невероятно сильно хотелось есть. Одежда, пропитавшаяся потом, воняла немытым телом и диким зверем, зато прокушенная рука болела уже совсем несильно, и ранка явно заживала.

Перевернувшись на бок, охотник уткнулся щекой во что-то мягкое, маленькое, тоже распространяющее отнюдь не аромат полевых цветов. Осторожно протянув руку в темноте, охотник ощупал находку. Мышиный трупик. Это что же, настолько сильной была терзавшая его лихоманка, что мелкое зверьё окрест попередохло? Парнишка приподнялся и услышал, как на пол соскользнула ещё пара мёртвых грызунов.

Возле лежанки зашуршало, засопело и остроносая лисья мордочка, высунувшись откуда-то сбоку, сунула уроненную мышь точнёхонько в ладонь парня. Тот хрипло рассмеялся, поняв наконец в чём дело, и зверёныш тут же отпрыгнул, испуганно тявкнув.

— Да ты, балбес, оказывается, заботился обо мне! — ласково сказал Храбр. — Спасибо. Но мышей ты всё-таки лучше сам лопай, ладно?

Он поднялся, потянулся, с удовольствием ощущая, что слабость в теле осталась только от голода, не от болезни. Ну, да это уже поправимо. Охотник потянул на себя дверь, впуская свежий морозный воздух, и глубоко вдохнул. Эх, сейчас бы помыться ещё!

Лисёнок тем временем выбрался наружу через окошко для дыма, обежал избушку и заскакал по снегу как самый обычный щенок. Он явно радовался, что бестолковый человек прекратил спать и взялся за дело.

Снова разведя огонь и согрев воды в протекающем коробе, Храбр покрошил туда пару сухарей, с огорчением отметив, что в сумке припасов осталось уже совсем немного. Выпил тёплое варево, обтёр лицо и руки снегом. Попытался подманить своего рыжего приятеля, но тот в руки даваться не спешил, лишь суетился в полумраке возле сумки, явно намекая, что неплохо бы добыть из неё что-нибудь вкусненькое.

— Извини, приятель, — Храбр виновато развёл руками. — Сыр мы с тобой весь прикончили. Сухарями тебя, зверя лесного, и вовсе кормить не след. Съешь ты уже этих доходяг, а?

Он поднял одну из мышек за хвост и кинул лисёнку. Тот внимательно обнюхал подношение, глянул на человека укоризненно, но послушно захрупал.

— Вот и хорошо, вот и молодец, — улыбнулся охотник, подкидывая зверю оставшихся грызунов. — Добытчик ты мой.

Боги явно благоволили Храбру, потому что охота сразу пошла удачно. На небольшом удалении от избушки ему удалось подстрелить трёх крупных белок. Мясо, конечно, не разлакомишься: жёсткое, жилистое, но всяко лучше, чем ничего.

Решив не искушать судьбу надеждами на добычу поприличнее, парнишка расставил силки, вернулся в своё временное жилище и принялся осторожно снимать с белок богатые зимние шкурки. Вдруг удастся сохранить их на морозе да принести домой? В походной обстановке, без соли и дубильного раствора их, понятное дело, нормально не выделаешь, только попортишь. Да и времени это занимает немало. Ну так и отец ведь их разве что солью натирает в дороге.

Лисёнок сидел поблизости: чуть дальше, чем можно дотянуться рукой, но всё-таки уже вместе с человеком. Смешно вертел башкой с огромными ушами. Стоило охотнику отвернуться, он тут же попытался уволочь свежеснятую шкурку, а когда Храбр сердито прикрикнул — оскалился и даже попытался зарычать.

— Э, нет, братец, — молодой охотник покачал головой. — Нам порядок нужен. Сейчас я ем, — он указал на пекущихся над углями двух белок, — Потом, когда я скажу, обедаешь ты, — он кивнул на третью тушку, сырую и не выпотрошенную.

Лисёнок, будто понял его, улёгся на земляной пол, обернувшись куцым хвостом, и принялся ждать.

Ночью он, конечно же, добрался до подвешенных у входа на морозе шкурок и знатно их изжевал. Все три. Вероятно, исключительно из вредности и упрямства. Храбр, поглядев на растасканные по всему полу слюнявые огрызки, только вздохнул.

— Ну, балбес ты и есть, — сказал он, сметая наскоро собранным из веток веником остатки лисьего пиршества к выходу.

Прошёл ещё день. И ещё. А потом обороты солнца и вовсе сложились в непрерывную однообразную череду.

В этой части леса промысловики, похоже, не бывали давно, и зверьё осмелело. Каждый день приносил какую-нибудь добычу. Однажды Храбру довелось даже подстрелить оленя, и они с Балбесом пировали почти неделю.

Не раз и не два парнишка думал о том, что нужно уходить, искать дорогу домой или к любому другому человеческому селению. Но так же неизменно его останавливало то, что он совершенно не представляет куда идти. Солнце, гораздо чаще теперь радующее взор на небосводе, позволяло определить только примерное направление. Промахнуться в бескрайних лесах мимо маленькой деревушки или знакомой дороги — раз плюнуть. И что тогда? Снова ночевать под корягами? А если вновь ударят сильные морозы?

Сейчас молодой охотник уже осознал, насколько сильно ему повезло: и в ту ночь, когда он убежал от отца, и много раз после. Будто кто из богов провёл его за руку в эту заброшенную избушку. Так стоит ли спорить с судьбой? Поразмыслив как следует, он смирился с тем, что до весны придётся остаться.

Та, впрочем, уже дышала тёплым южным ветром на замёрзшие ветви, заставляла птиц громче выводить свои трели, будила звонкие ручьи.

Храбр совсем обжился в заброшенном домике. Натаскал толстых веток для очага, с запасом, на всякий случай. Начисто вымел пол, проветрил старые шкуры с лежанки. Их Балбес, между прочим, тоже успел погрызть с краёв, наверное, ещё во время болезни охотника, но прожевать насквозь так и не смог.

Вылазки на охоту и проверку ловушек перемежались с долгими упорными попытками обучить лисёнка собачьим премудростям. Тут дело шло совсем туго. Скакать по всей избе, играя со здоровенным оленьим хрящом, зверёнышу очень нравилось, а слушать, что говорит человек, — совсем нет.

Кое-как удалось добиться от него понимания команды «сидеть» и даже «лежать», но выполнял он их с видом превеликого одолжения и далеко не всегда. Отлично он делал только «иди за мной», да и то — он пошёл бы в любом случае. Рыжий Балбес совсем не любил оставаться один и таскался за Храбром, куда бы тот не направился.

В руки лисёнок по-прежнему не давался, но, когда человек крепко засыпал, зверёныш неизменно залезал на лежанку и сворачивался в ложбинке под коленями охотника. В результате оба были крепко покусаны блохами и яростно почёсывались, что никак не прибавляло взаимной симпатии.

Так и жили, вроде бы рядом, но не вместе. Лисёнок рос буквально на глазах, и уже даже обзавёлся если не чем-то, что можно было бы гордо именовать «шубой», то уж шерстью-то вполне приличной. Особенно в сравнении с тем, что было до неё.

Задумчиво поглядывая на спутника, Храбр думал о том, что когда зазеленеет на прогалинах робкая весенняя травка, зверёныш наверняка умчится в лес, уже насовсем, и даже ни разу больше не вспомнит о человеке, с которым коротал зиму в пропахшей дымом избушке. От этой мысли было немного грустно, но она также дарила и облегчение. Можно будет вернуться домой не опасаясь, что «собачку» там не примут… Только бы дорогу удалось найти…

В тот день Храбр с Балбесом отошли довольно далеко от своего логова. Отчётливые следы оленя заставляли охотника надеяться, что несколько дней можно будет пировать, не выходя на охоту. Лисёнок радостно скакал вокруг, радуясь солнечным бликам на снегу.

Когда рыжий остолоп, разыгравшись, вылетел на подтаявший лёд глубокого ручья, Храбр даже вскрикнуть не успел. Мелькнули всё ещё слишком большие для остроносой головёнки уши, раздался тихий всплеск, и звереныш скрылся в образовавшейся во льду полынье.

Вмиг позабыв обо всех конфузах и огорчениях совместного быта, охотник кинулся на помощь. Лук и сумка полетели в сторону, завязки на куртке лишь затянулись под пальцами, и парнишка, отчаянно ругаясь, влетел в воду, ломая лёд и окунувшись сразу по пояс. Течение, по счастью, оказалось совсем слабым, и Храбр, в исступлении ломая кулаками лёд, в несколько мгновений нащупал тощее трепыхающееся тельце. Выволок зверёныша на воздух, прижал к себе, бормоча какую-то ерунду. Начал запихивать за пазуху, мельком удивившись, насколько тот, оказывается, подрос.

Балбес кашлял, отфыркивался, вяло вырывался, но в тепле почти сразу притих. Парнишка запахнул полы куртки, перевёл дух, непроизвольно всхлипнул и стал выбираться из ледяной воды. Ноги двигались с трудом, их ломило от холода. Дорога обратно обещала быть малоприятной.

Добрались они уже к темноте, голодные, без добычи, трясущиеся от холода. В избушке, впрочем, оставалось немного вяленого мяса: молодой охотник старался делать запасы на чёрный день. Но первым делом необходимо было согреться.

Храбр жарко распалил очаг, развесил, как смог, поближе к нему мокрую одежду. Лисёнка тоже посадил возле огня. Тот дрожал, пытался слизать с себя воду и всё время норовил отползти в тёмный угол, подальше от огня.

— Да бестолковая ж ты зверюга! — возмутился охотник, бросил перед очагом на землю пару шкур, уселся на них и решительно посадил Балбеса себе на колени. — Вот, сиди, грейся. Сушись!

Лисёнок поперебирал лапами, повертел головой, тоненько пискнул, а потом неожиданно улёгся и прикрыл глаза. Храбр на миг замер в нерешительности, а потом осторожно, стараясь не потревожить зверя, принялся перебирать пальцами слипшуюся мокрую шерстку.

— Балбес ты лопоухий, — пробормотал он ласково и тихо. — Вот только попробуй заболеть!

Глупый зверёныш не заболел после опасного купания, хотя по сей день оставался тощим доходягой, разве что пузцо слегка округлилось. Отогрелся на руках у человека, обсох, утопал, недовольно бурча, в свой угол. Потом вернулся.

Храбр уже погасил очаг и забрался на свою лежанку. Было темно и тихо, лишь прокалённые камни пыхали теплом во мраке. Парнишка почувствовал, что Балбес встал передними лапами на доски и хотел, по обыкновению, забраться в ложбинку под коленями человека, но отчего-то замешкался.

Пробурчав ещё что-то на своём, лисьем, языке, зверек вскарабкался на лежанку целиком и вытянулся вдоль бока охотника, прижавшись к нему спиной. Храбр улыбнулся в темноте, но погладить лиса так и не решился, чтобы не спугнуть зарождающееся доверие.

Зазеленела трава, а потом и на деревьях появились первые, светлые ещё и липкие от сока листочки. Ветер окатывал то теплом из далёких заморских краёв, то низинным холодом. Приносил запахи, бередящие сердце и совесть.

Сколько раз Храбр давал себе зарок: вот стоит установиться теплу, и он отправится в обратный путь! Столько же и откладывал уход. Погибнуть, заблудившись, нарвавшись на опасного зверя, можно в любое время года. А здесь — вроде как уже обжитой дом, покой, мир.

Да и отплакали уж наверняка, что мамка, что Белава, по нему, горемычному. А вот явится он вдруг из лесу, будто чудище нежданное. Грязный, одичавший, с лисицей за спиной. Не погонит ли его народ вилами, будто оборотня какого? Вестимо, погонит. И поделом…

Парнишка вздыхал и откладывал сложное решение вновь и вновь.

Его рыжий приятель собакой так и не стал, тут тятька оказался прав. Балбес рос своевольным, упрямым и кусучим. Чуть что не понравилось — убегал в лес и мог не показываться несколько часов, а то и день-другой. Команд не слушал, хотя исправно таскался вслед за Храбром на охоту и даже не пытался уже стянуть добычу. Сам он ловить живость ленился, зная, то будет накормлен в любом случае.

По ночам, впрочем, когда молодого охотника обуревали дурные сны, лис тихонько, чтобы не поранить, кусал того за подбородок и тихонько свистел что-то успокаивающее, вытянувшись рядом.

Странное получалось житьё-бытьё. Иногда Храбру даже мерещилось, будто всё вокруг — ненастоящее. Как если бы тогда, в зимнем лесу, он не нашёл укрытия и замёрз насмерть, а все нынешние переживания оказались лишь чередой образов из мира мёртвых.

Когда дни стали по-настоящему жаркими, а сны, в которых собственные родители гнали Храбра прочь добрым железом и ярким пламенем, принялись тревожить его чуть ли не еженощно, охотник понял, что больше в одинокой избушке он не усидит. Хотелось поговорить с живым человеком, напиться ледяной воды из колодца, заснуть под крышей, не прокопчённой дымом.

Вот только искать обратный путь он так и не решился. Если уж боги распорядились так, что ему пришлось покинуть отчий дом, нечего перечить их воле. Да и найти родную деревушку, затерянную в глухом лесу — столь же мало шансов, как натолкнуться случайно на любую иную.

Храбр собрал весь свой нехитрый скарб, изрядную долю которого состояли дурно выделанные при помощи древесной золы и отвара коры дуба шкуры. Большого опыта в такой работе у парнишки не было: отцу он, конечно, помогал в работе, но в просторном сарае, где они этим занимались, была и соль, и удобные подставки для сушки, и нужные отвары, помогающие сохранить мягкость кожи и блеск шерсти. Его поделки годились разве что лавку застелить. Впрочем, как никак, а товар.

Бережно скрутив своё богатство в большой куль, молодой охотник вышел из домика и плотно притворил дверь. Постоял немного, стараясь подавить постыдное желание вернуться. А потом решительно зашагал прочь.

Балбес некоторое время радостно носился вокруг, предвкушая очередную охоту, но ближе к ночи стал отставать, нерешительно тявкать, поглядывая назад.

— И не уговаривай, — помотал головой Храбр. — И так засиделись. Идти надо.

Лис подбежал, вытаращился ему в лицо, видно силясь понять, зачем глупому двуногому потребовалось покидать такое хорошее надежное логово. Парнишка только насупился, обошёл зверя и двинулся дальше.

Ночи были тёплыми, припасов в сумке лежало в избытке, и Храбр упрямо брёл вперёд, на юг, не отвлекаясь на охоту и не разводя костров. Думал для безопасности спать в удобных развилках ветвей, обвязавшись верёвкой, но Балбес истошно вопил под деревом, и пришлось отказаться от этой идеи.

— Ну, смотри! — хмуро погрозил пальцем охотник. — Сторожи меня тогда.

Лис привычно вытаращился на спутника, поводил ушами, а потом, покрутившись, улёгся ему под бок. Парнишка осторожно взъерошил заметно погустевшую рыжую шёрстку, получил в ответ недовольное бурчание и со вздохом закрыл глаза.

Прошёл день, второй, третий.

После девятого дня Храбр уже всерьёз пал духом. Очень хотелось повернуть назад. Тем более, по пути он всё время подмечал надёжные ориентиры, оставлял зарубки и был уверен, что сможет выйти обратно к домику. Парнишка дал себе слово, что если и после пятнадцатого дня не встретит следов пребывания людей, то пустится в обратный путь. Станет жить отшельником, надеясь, что к избушке однажды выйдут охотники. Зато хотя бы жить!

А вечером двенадцатого дня до них с Балбесом донесло аромат древесного дыма.

Не веря своему счастью, скорее ожидая увидеть лесной пожар, чем человеческое жильё, Храбр медленно двинулся на запах. Вскоре набрёл на утоптанную тропинку. Уже наступили прозрачные летние сумерки, и вдали за деревьями стали видны огоньки костров, послышались весёлые голоса.

«Купальская ночь! — сообразил Храбр. — Излом лета!»

Он хотел было бегом кинуться к людям, но оробел. Да и то правда, выходить к деревне в самую короткую ночь года, когда за три шага от собственного жилища можно встретить любую нечисть? Очень неразумная мысль!

Стиснув зубы, Храбр принялся искать место для ночлега. Самое главное — он вышел к людям! А завтра он им покажется на глаза или ещё день спустя — не так уж и важно. Отмыться, опять же, следует после долгой дороги, причесаться.

Лису присутствие посторонних явно не нравилось. Он суетился, прижимал уши и настойчиво пытался увести глупого двуногого обратно в глушь.

— Ну что ты, что… — охотник попытался поймать зверя и успокоить, но тот вывернулся и яростно встопорщил шерсть. Даже отказался от ломтя высушенного в дыму мяса.

Тяжко вздохнув, Храбр спрятал угощение обратно в сумку. Ему и самому кусок в горло не лез. Прислонившись спиной к древесному стволу, он попытался задремать, но волнение и далёкие взрывы весёлого хохота бередили душу, не давая уснуть. А потом невдалеке хрустнула ветка.

Балбес вскочил и ощерился.

Охотник тоже приподнялся и стал всматриваться во мрак, прижавшись к шершавой коре дерева. Здесь, под густыми кронами деревьев, темнота была плотной, почти осязаемой, но привычные глаза парнишки всё же сумели различить скользящий меж деревьев тонкий стройный девичий силуэт.

Храбр, затаив дыхание, пригляделся. Сколько он уже не видел других людей, не слышал живой человеческой речи? Собственная болтовня с рыжим Балбесом — не в счёт. И как теперь повести себя? Затаиться? Или, наоборот, поздороваться?

Мучительно хотелось выйти из тени, подать голос, услышать ответ… Так ведь убежит ведь! Несмотря на купальский разгул, внезапная встреча с чужаком напугает кого угодно.

Девушка, меж тем, явно не заплутала и, похоже, вовсе не высматривала себе компанию. Она двигалась не к кострам, откуда доносились песни и смех, а наоборот — прочь от них, углубляясь в лесную чащу. В руках её Храбр, до боли сощурившись, разглядел небольшое лукошко, из которого свешивались тёмные стебли каких-то трав.

Парнишка вжался в шершавую древесную кору, ощущая спиной сквозь рубаху все неровности и колючие сучки своего дерева-укрытия. Балбес, тоже затаился, прижавшись к земле и навострив уши. Храбр легонько сжал его холку, чтобы зверь не вздумал вдруг зашуметь, отпугивая незнакомку.

Охотник, хоть его душа и рвалась изо всех сил к человеческому теплу, усомнился, кто перед ним: простая ли деревенская девица, что, повздорив, отбилась от подруг, или же самая настоящая лесная нечисть, которую так легко встретить одинокому путнику в Купальскую ночь.

Девушка, меж тем, остановилась шагах в десяти, присела на корточки и принялась бережно срезать маленьким ножиком очередное растение. Густой, терпкий запах потревоженных листьев долетел до Храбра. Лунный свет пробился сквозь густую листву, посеребрил толстую русую косу, тронул светлым ореолом лицо незнакомки.

Ведунья? Так ведь молода ещё слишком… Может быть, ученица деревенской бабки-знахарки?

Сердце парнишки усиленно заколотилось. Перед ним совершенно точно была не нечисть. Делать ей больше нечего, как букеты собирать по ночному лесу! Он медленно, судорожно вздохнул.

Девушка как раз поднялась, собираясь идти дальше, но то ли едва слышный звук привлёк её внимание, то ли боги направили взгляд. Она повернула голову, и её глаза встретились с глазами на Храбра. Незнакомка вздрогнула от неожиданности, отпрянула, но не бросилась прочь, как опасался молодой охотник. Она лишь выпрямилась, словно молодая берёзка, гордо вскинула подбородок и звонко, громко спросила:

— Ты кто такой? Добрый молодец, али чудище лесное?

— М-молодец, — хрипло выдавил Храбр и непонятно зачем добавил: — Вроде.

Лис под его рукой недовольно закопошился и фыркнул.

— Собака твоя не кинется? — с некоторой всё же опаской уточнила девушка, заприметив впотьмах Балбеса. Прищурилась, пытаясь разглядеть его получше.

— Не кинется, — пообещал Храбр и крепче сжал холку приятеля, потому что уверенности в собственных словах не чувствовал. Боги его знают, этого дурачка, как он на незнакомых людей среагирует! Эх, надо было какой-никакой повод для него смастерить! Хоть бы и из простой верёвки.

— Ты чего тут сидишь? — собирательница трав приблизилась на пару шагов. Лис недовольно заскрёб лапами землю, пытаясь вырваться и, вероятно, удрать. — Гулянье вон там, — девушка махнула рукой в сторону далёких огней. — Или повздорил с кем, что боишься на глаза показаться?

Храбр сглотнул, язык будто присох к нёбу. Столько времени он не говорил ни с одной живой душой, что теперь слова казались чужими и неуклюжими.

— Не повздорил я, — пробормотал он. — Заблудился. Почитай, полгода в лесу живу бирюк-бирюком. Лиса вот приютил, вырастил. Брёл наугад и выбрался сегодня к вашей деревне, а подойти не решаюсь. Не знаю, как примут. И вправду ведь я сейчас больше на лесное чудище похож.

Девушка с интересом склонила голову набок.

— Говоришь, зиму в лесу пережил? — недоверчиво протянула она.

— Пережил! — буркнул Храбр. Сомнение в голосе незнакомки неожиданно всколыхнуло в нём горячую, детскую обиду. — В заброшенной охотничьей избе. Шкуры вот несу на продажу.

— Ишь ты, — с уважением покачала головой собеседница. — Толковый ты, значит, парень.

Обида моментально сменилась волной радостного тепла. Щёки Храбра залил густой румянец, и он порадовался, что в лесу слишком темно, чтобы это легко можно было заметить. Но следующий вопрос остановил его готовность возгордиться собственной состоятельностью:

— А что же ты как завеснелось домой не пошёл?

— Не нашёл дорогу, — смущённо признался он и уставился в землю. Девушка чутко уловила смену его настроения и поспешила с дальнейшими расспросами:

— И лис этот у тебя неужели совсем ручной?

— Ручной не ручной… — охотник замялся, продолжая удерживать суетящегося зверя на месте. — Я его пытался как собаку воспитать, только балбес он. И людей других, окромя меня, в жизни не видел.

— Любопытно, — незнакомка приблизилась ещё на пару шагов. — Ты меня можешь Ясной звать. А тебя как величать?

— Храбр.

— Храбр, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя, сильное. Не дело с таким именем от людей под кустом прятаться, да ещё в Купальскую ночь. Как будто ты судьбы своей боишься? — она улыбнулась и протянула руку в приглашающем жесте.

«Вот ведь странная девица, — подумал Храбр. — А вдруг всё-таки нечисть? Хотя нет… она ведь добрым железом травки свои срезала».

— Ты и сама вон через костёр не прыгаешь, венок по реке не запускаешь, — пробурчал он, тем не менее сделав шаг навстречу.

Балбес наконец вывернулся из рук, не больно куснув за запястье, и спрятался за деревом, недовольно попискивая.

— А мне венок запускать не нужно, я и так всё знаю. Вернее, думала, что знаю, до этой самой ночи, — дёрнула плечом Ясна. — А тут ты.

Странные её слова ничего не прояснили, но большие светлые глаза смотрели в лицо Храбра открыто и уверенно, с неким затаённым ожиданием. Противиться этому взгляду было выше его сил.

— Боязно мне, — нехотя признался он. — А коли погонят меня ваши, деревенские, обратно в лес? Да и Балбеса я уж не брошу.

— Боязно — это не стыдно, — рассудительно заметила девушка. — Стыдно — ежели от страха бегут, не разобравшись. Я тебя к нашему старосте отведу, он человек справедливый, разберётся. А там видно будет.

Не дожидаясь ответа, Ясна развернулась и уверенно двинулась в сторону деревни, но не к самым кострам, как ожидал Храбр, а в обход, вдоль опушки леса. Парнишка, промедлив лишь миг, подхватил свои пожитки и затопал следом. Балбес жалобно тявкнул из-за дерева, не торопясь следовать его примеру.

— Ну, давай, — подбодрил его охотник. — Где наша не пропадала!

Лис медленно вылез, всем своим видом демонстрируя неохоту и осуждение. Сутулясь, поплёлся следом, сохраняя внушительное расстояние и изредка тихонько бурча.

Над дальними кронами деревьев потихоньку ширилась светлая полоса приближающегося рассвета.

Староста, крепкий, нестарый ещё мужик с окладистой бородой и цепким взглядом, принял Ясну с Храбром без проволочек, несмотря на поздний час. Сам он в гуляньях молодёжи не участвовал, но, видать, бдел, чтобы не случилось какого непотребства. Вот, собственно, непотребство и пожаловало из леса в лице немытого диковатого паренька, смущённо переминающегося по правую руку от одной из первых местных красавиц.

Глава селения представился Щукой и выслушал историю Храбра без лишних комментариев и уточнений. Внимательно посмотрел в лицо паренька. Очень не хотелось вот так, с бухты-барахты привечать странного чужака, да ещё в Купальскую ночь. Мало ли, какие кривые тропки его сюда вывели и зачем. Верный пёс во дворе, опять же, заливался лаем, будто пытаясь отпугнуть выбравшееся из леса зло.

«Ясна явно зацепилась сердцем за этого парнишку, хоть и не понять с чего, — размышлял староста. — А она — девица умная, ладная да честная. Женихов раньше только отваживала, а вот гляди-ка — выбрала себе, похоже, милого. Может, не так уж он и плох? Охотник, опять же. Ещё пара крепких рук в селе явно не лишняя. Ну и что, что из лесу выбрался, будто тать какой? Отмоем, переоденем. Только вот собака лает и лает… Что же за зло тащится по пятам за этим Храбром?»

Тот как раз в очередной раз затравленно обернулся на дверь и смущённо пробормотал:

— Вы уж простите, по моей вине весь этот шум.

— Отчего же? — подобрался Щука, готовясь услышать страшное признание или, на худой конец, какую-нибудь любопытную тайну.

— Тут дело такое, — замялся Храбр. — Лисёнок ко мне приблудился, пока я зимовал. Выходил я его, выкормил, он мне стал заместо пса верного. Шёл он за мной следом сколько смелости хватило, и теперь бродит где-то поблизости. Только деревенским собакам это, похоже, не по душе.

— Лисё-ёнок, — облегчённо протянул староста и улыбнулся. — Так вот, в чём дело! — на душе его просветлело. Всё ж таки чужак оказался не таинственным выходцем из мира нечисти, а просто молодым охламоном, чудом выжившим посреди леса суровой зимой.

Щука хмыкнул, переглянулся с женой, полной молчаливой женщиной, что сидела у печи и пряла. Та лишь вздохнула, и пожала плечами: мол «ну не гнать же его на ночь глядя!»

— Ну, что же, Храбр, — решил староста. — История твоя странная, не каждый день такую услышишь. Да и не день сейчас вовсе, так что не дело до рассвета решение принимать. То, что ты не злодей, я нутром чую. Думаю, и остальные тебя не погонят, но, если что, знай — поперек воли всего честного люда я ради тебя не попру. Оставайся покуда. Переночуешь на сеновале, а завтра видно будет. Соберём уважаемых старожилов и посоветуемся.

Гнать Храбра местные не стали. Покачали головами, кто укоризненно, кто — с уважением, снова выслушав его историю. Поцокали языками, пошушукались, да и махнули рукой: живи мол. Чай — не чудище лесное.

Молодой охотник обитал первое время на сеновале у старосты. Лис, которого здешние собаки чуяли и облаивали чуть ли не за версту, по большей части встречал своего человека за околицей, но упрямо не уходил. Местные мужики и мальчишки уже были предупреждены, что трогать рыжего Балбеса не нужно, и он оставался в сравнительной безопасности. Храбру, меж тем, всё равно было мучительно стыдно перед приятелем и, испросив разрешения у главы деревни, он начал потихоньку отстраивать себе дом у самой окраины, совсем близко к лесу.

С Ясной они разве что здоровались. За всё лето обменялись едва ли несколькими фразами. Сам парнишка отчего-то ужасно робел в её присутствии, а гордая красавица была занята сбором и сушкой трав и будто бы совсем не интересовалась ничем другим.

Всё шло своим чередом. Постепенно даже местные, скорые на язык и на кулак, парни перестали коситься на Храбра недобро, хотя поначалу, конечно, было всякое. Завелась у него и пара близких приятелей: высоченный веснушчатый Ероха и жилистый чернявый Грач.

Храбр, будто пытаясь нагнать упущенный за зиму кусок жизни, работал в семь потов и уставал так, как никогда раньше. Но оно и стоило того: ведь это была его собственная, настоящая, взрослая жизнь.

Неизменно успешной оказывалась охота. Быстро, при помощи друзей, строился дом. Да и Ясна, вроде бы, поглядывала со всё большим интересом. Или охотнику просто хотелось себя в этом убедить.

Даже Балбес, сначала реагировавший на новое жилище с брезгливым раздражением, дождавшись первой по-настоящему холодной осенней ночи, поскрёбся в дверь и с независимым видом улёгся в сенях на мотке верёвки, молчаливо признавая, что наконец одобрил переселение.

А ещё через год, по осени, после сезона сбора урожая, Храбр всё же набрался смелости и взял Ясну в жёны. Девица, как оказалось, только того и ждала. Нелюдимый раньше рыжий лис порой сворачивался у её ног, умильно заглядывая в глаза и выпрашивая угощение.

И стоило бы завершить историю тем, что жили они все долго и счастливо, только это была бы не совсем правда.

Семь лет, хоть и были наполнены любовью и честным трудом, пролетели как один день. Небольшой дом Храбра и Ясны оброс хозяйственными пристройками, да и сам будто заматерел. Во дворе звенели детские голоса. У охотника и ученицы ведуньи родились три сына и дочь. Старшие мальчишки-погодки удались крепкими, светловолосыми и сероглазыми — вылитый отец, а младшие мальчик и девочка, непоседливые и худенькие — явно пошли в мать.

Ясна уже многому научилась от старухи-знахарки: лечила своих, и чужих, умела охладить мудрым словом горячие головы, да и в домашнем хозяйстве ей равных не было. Дела в их с Храбром доме спорились, между супругами царили мир и понимание, и всё было на своих местах

Мужчина продолжал промышлять охотой и в совершенстве освоил непростое искусство выделки шкур. На ярмарках его товар всегда ждали, покупатели порой чуть ли не дрались за него, хотя сам Храбр и не выезжал из деревни, опасаясь однажды столкнуться с прежней роднёй, разбередить уснувшую горечь. По счастью, его приятель, Грач, оказался прирожденным торгашом и всегда привозил хорошую выручку.

Балбес, остепенившийся, попривыкший к деревенской жизни и уже не такой резвый, всё так же таскался за хозяином, но теперь больше для компании, чем для охоты. Новое поколение деревенских собак, выросшее с лисом бок о бок, воспринимало его уже как данность и досаждать, наконец, перестало. Храбр с грустью посматривал на разленившегося приятеля, понимая, что тот неуклонно стареет, и гадал, сколько им ещё отмерено вместе бродить по лесным тропам.

Но когда старшие сыновья начали раз за разом выбираться с отцом в лес и потихоньку осваивать азы его мастерства, охотник, глядя на их ловкие руки и зоркие глаза, утешился и окончательно решил, что, несмотря на сумбурное начало, жизнь его всё-таки удалась.

И стоило ему прийти к такому выводу, боги решили напомнить, что бытие человеческое — не сплошной хлеб с мёдом.

Сначала лето выдалось холодным и дождливым: пшеница, толком не вызрев, попортилась прямо на корню, почва превратилась в липкую холодную грязь, а жухлая трава не дала скотине возможности за время тепла отъесть бока к зиме. Охота раз за разом не задавалась, будто звери и птицы ушли искать лучшей доли в иные места.

А потом, на исходе осени, в деревню заглянула лихоманка, да и решила остаться. Чуть не половина народу, от мала до велика, слегла с горячкой и сухим болезненным кашлем. Ясна сбивалась с ног, дни и ночи пропадала у постелей больных, отпаивая их укрепляющими отварами и бормоча целительные заговоры. Но запасы лекарственных трав быстро редели, а хворь продолжала уносить жизни, одну за другой. В числе первых ушла старуха-знахарка, и молодая ведунья осталась совсем одна перед лицом неведомой напасти.

Дом Храбра и Ясны стоял на отшибе, у самого леса. То ли поэтому, то ли по милости богов, ни они сами, ни их дети не заболели. Может быть, ветер, гулявший по открытому месту, уносил заразу прочь, а может помогли окуривания всех углов можжевельником и полынью. Кто теперь скажет? Да и вряд ли это на самом деле важно.

И снова Храбр мысленно, а то и вслух, когда никто иной не слышал, благодарил богов за невиданное везение.

Прошло ещё немного времени, засвистели ледяные ветра, с неба повалили пушистые белые хлопья. Мор ушёл, оставив после себя свежие могильные холмики, быстро скрывшиеся под толстым зимним покровом. Лютые морозы сменялись метелями, снегу навалило по самые крыши, и из дома порой проще выбраться было через окошко под крышей, чем откапывать входную дверь.

Кладовая предательски быстро пустела: всё ж-таки четверо растущих детей — это тебе не лисёнка прокормить. Храбр пробовал выбираться на охоту, но тщетно: далеко отходить было опасно, вьюга повадилась налетать резко, без предупреждения, будто науськанная злыми силами, а поблизости от деревни не удавалось сыскать не то что живого зверя, но даже и жалкой цепочки следов. Всё живое будто бы попряталось в норы и берлоги, пережидая кошмарное ненастье.

К концу зимы в доме оставалась лишь горсть серой муки да несколько скукожившихся в подполе корнеплодов, которые раньше и в голову бы не пришло принять за запас еды. У соседей дела обстояли не лучше, вслед за моровым поветрием жизни начал уносить уже голод, так что не к кому было даже обратиться за помощью.

Дети, прежде шумные и непоседливые, теперь больше лежали на полатях, почти не переговариваясь. Они не плакали, отлично понимая, что слезами делу не поможешь, лишь смотрели на родителей огромными, запавшими глазами, и эти взгляды были страшнее любого крика.

В тот вечер Ясна, осунувшаяся и будто почерневшая от горя, прижалась к мужу, ища тепла и утешения. Дрова тоже берегли, опасаясь, что весна выдастся затяжной и холодной, если всё же удастся до неё дожить. В доме было холодно, люди прятались от стужи под тёплыми меховыми шкурами. Даже старый лис тихо сопел где-то в ногах у детей, в качестве исключения пущенный спать вместе с людьми.

— Храбр, — прошептала женщина, — Неужто наши последние дни пришли? Погляди на детей! От них верно одни тени остались. Ужели ты ничего не сделаешь?

Мужчина тяжело вздохнул. Что толку в таких вопросах? Они и так роились у него в голове, затуманенной голодом и слабостью, без перерыва. Вот только сделать и правда ничего было нельзя.

— Зверь попрятался, — он уткнулся лицом в поредевшие волосы Ясны, втянул запах дыма. — Я ведь ходил сегодня оглядеться, едва с опушки дорогу назад нашёл, так замело. Руки вытянутой было не видать.

Жена перевела дыхание, явно собираясь с духом.

— Есть решение, — тихо произнесла она. — То, которое позволит нам и нашим детям протянуть ещё неделю, а то и две. Восстановить силы. А там, глядишь, и развеснеется, смилостивятся боги!

Храбр непонимающе нахмурился. Подумал даже, что у Ясны от голода уже в голове помутилось. А потом, наконец, понял, что она имеет в виду. Вздрогнул, отстранился, прорычал тихо, но зло:

— Нет!

— Балбес уже стар, — Ясна мягко тронула мужа за руку, поглядела умоляюще. — Он почти слеп на один глаз и хром на переднюю лапу. Он совсем уже не выходит с тобой за околицу. В радость ли ему такая жизнь? Да и до весны он вряд ли протянет. А наши дети будут жить, если мы их накормим. Подумай! Подумай сегодня разумом, но не сердцем!

— Он — часть нашей семьи, — сердито прогудел Храбр, уставившись в стену, чтобы не видеть заблестевших в глазах Ясны слезинок. — Уж проще мне руку себе отнять, чтобы накормить вас всех!

— Ты сам знаешь, что я верно говорю, — женщина упёрлась лбом в широкую спину мужа. — И будь моя воля, будь хоть какой-то другой путь, я бы и сама никогда таких слов на волю не выпустила. Ты ведь знаешь! Знаешь? — она попыталась заглянуть охотнику в глаза.

Он знал.

Сколько раз долгими зимними вечерами Балбес сворачивался у подола Ясны, согревая ей ноги? Сколько раз Храбр шутливо грозил, когда жена втихаря подсовывала лису лакомые кусочки из своей тарелки? Нет, не извести его она хочет, а действительно не видит иного выбора… Дети важнее.

И для него самого они должны быть важнее. Так отчего же никак не принять единственное оставшееся решение? Почему всё нутро от такой мысли будто перекручивает, как простыню в день стирки?

Неправильно, бесчестно, не по совести!

На душе у Храбра сделалось так темно и гулко, что хоть волком вой. Он накинул шубу и выскочил вон, в метель, просто чтобы не оставаться в доме, пропахшем отчаянием и предательством.

Ветер швырял в лицо Храбра колючий снег, сек щёки, норовя выудить из-под добротной шубы последнее тепло. Мужчина вернулся в сени, схватил лук и колчан со стрелами, снова выбрался наружу и пошёл, упрямо насупившись, почти на ощупь, в сторону леса.

Подстрелить хоть белку, хоть синицу! Любую живность, которую можно отправить в похлёбку, получив хоть какой-то сытный навар! Отсрочить ещё на день, на два, возвращение к чудовищным словам жены…

А может быть, уже завтра выглянет солнце?

Храбр прошёл шагов едва ли пятьдесят, когда метель сгустилась настолько, что кроме неё в окружающем мире не осталось абсолютно ничего. Белый беспросветный мрак стегал охотника со всех сторон, налетал разъярённым коршуном, хватал за одежду. Мужчина остановился, понимая, что если сделает ещё хоть шаг — точно не найдёт обратной дороги. Замёрзнет здесь, в двух шагах от собственного дома, и толку от его смерти не будет никакого.

Повернуть обратно, внести в дом собственное поражение тоже не было никаких сил. Поэтому Храбр просто бессмысленно стоял, сжимая кулаки и пытаясь выплеснуть отчаяние, раздирающее грудь, в окружающую его белёсую круговерть.

Он, охотник, добытчик, не смог прокормить семью. Сам когда-то почти такой же зимой выжил, вытянул, возгордился. Решил, будто всё ему по плечу. И вот так зло, жестоко, боги теперь решили указать ему на ничтожность подобной самоуверенности!

Храбр вспомнил, как впервые увидел Балбеса — тощего, дрожащего, но сердито тявкающего на вышедших из леса охотников. Как бежал от отца, запихнув крохотное куцехвостое создание за пазуху. Как они вдвоём с лисёнком коротали зиму в старой избушке. И невольное купание в замерзшем ручье, и пожёванные с углов шкуры. И много чего ещё, такого малозначительного, но столь важного…

Жгучий ветер загонял норовящие выступить на глазах слёзы обратно в глаза. Отчасти охотник был ему за это даже благодарен. Не дело ему, взрослому мужику, нюни распускать, что бы там ни было.

В памяти неожиданно всплыло лицо отца. Вечно хмурое, с жёсткими, глубокими складками у губ. «Неужто это — урок мне? — подумал Храбр. — Отец, собиравшийся убить лисёнка, показался мне суровым и безжалостным, и я сбежал. А теперь, выходит, сам я должен поступить в разы хуже? Предать друга, прожившего со мной бок о бок долгие годы? Просто потому, что иначе нельзя?»

Боги никак не прокомментировали его страшную догадку, лишь продолжала выть вокруг метель в постепенно сгущающихся предвесенних сумерках.

Низко пригнувшись, против ветра, Храбр побрёл обратно к дому. Не сразу нащупал дверь, ввалился в сени, осыпая пол комьями слипшегося снега. Сердито содрал ледышки, наросшие на усах и бороде.

Лис ждал его в сенях, будто о чём-то догадывался. Он поднял голову, внимательно посмотрел на человека своим единственным зрячим глазом, мутным от старости. Охотник, сколько ни старался, не разглядел в нём ни страха, ни упрёка, только спокойное ожидание.

Храбр опустился на корточки, ласково погладил жёсткую, уже заметно поредевшую от возраста шерсть на голове зверя. Сжал зубы, чтобы слёзы снова не попытались скатиться по щекам.

Вскочил, отошёл, до боли упёрся лбом в шершавую стену. Снова вернулся к лису и принялся наглаживать его так, будто это могло что-то изменить. Будто могло оправдать грядущее предательство. Из груди мужчины рвался глухой отчаянный вой, но он, опасаясь разбудить детей, позволил прозвучать лишь сдавленному прерывистому сипу.

На пороге появилась Ясна.

— Давай лучше я, — прошептала она, но Храбр так зыркнул на жену, что её будто ветром сдуло.

В доме воцарилась звенящая тишина. Заунывно выла метель снаружи, едва слышно сопел Балбес, не пытаясь вырваться и уйти, гулким молотом стучало собственное сердце в ушах охотника, но все эти звуки казались будто бы ненастоящими, внешними, нереальными. А вот тишина, или даже скорее — пустота, стала по-настоящему всеобъемлющей.

— Прости меня, брат, — прошептал Храбр, и его слова прозвучали раскатом грома. — Прости, что я не знаю другого пути. Прости, что я слабый. Прости, что не могу сделать иного выбора.

Лис протяжно вздохнул, как если бы всё понял, и чуть заметно вильнул хвостом. Храбр медленно, словно во сне, вытянул нож. Замер на мгновение, а потом отточенным движением полоснул Балбеса поперёк шеи и отчётливо ощутил, как оборвалось что-то важное в нём самом. Будто лопнула добрая крепкая тетива, и новую нацепить на её место уже не получится.

Через полторы недели, как по волшебству, метели стали утихать. Через три — непривычно резко, словно кто одним махом сдёрнул с земли зимний покров, пришло тепло. Небо, впервые за долгое время, прояснилось, явив пронзительно-голубую высь и низкое, но уже по-настоящему жаркое солнце. Снова пошла охота, в ближней реке заплескалась рыба, а на лицах переживших ужасную зиму людей стали появляться редкие, неуверенные ещё, улыбки.

Только Храбр, казалось, улыбаться разучился. Одинаково суровым оставалось его лицо и когда он шёл на охоту, и когда глядел, как носятся по двору его дети, — все четверо, счастливо избежавшие знакомства с Мораной, — и когда садился за стол в кругу семьи. Если бы ему вздумалось разглядывать своё отражение, он и сам подивился бы тому, как сильно стал похож на своего отца.

Весна меж тем споро вступала в свои права. Дымили печи, мычала и блеяла уцелевшая скотина, громко перекрикивались и смеялись у реки женщины, отвлекая себя от тягостной обязанности стирки. Печаль о мёртвых никуда не исчезла, но радость живых, как всегда, оказалась сильнее.

Прошло ещё семь лет. Старшие сыновья Храбра стали совсем уже взрослыми и частенько сами, без отца, отправлялись в лес, неизменно возвращаясь с достойной добычей. Младший сын и дочь вовсю помогали матери по хозяйству. Ясна, хоть её руки загрубели, а плечи поникли под гнётом прожитых лет, оставалась всё так же мудра и прекрасна. Дом их был крепким и полным, на зависть всем соседям. Здоровенный пегий кобель, послушный любому полувзгляду хозяев, бдительно сторожил ворота или по-щенячьи забавно возился с младшими детьми.

Уважали в селении и Храбра, и его жену. Не раз и не два охотнику прочили стать старостой, но он лишь хмуро мотал головой да отмалчивался. Даже старые друзья уже опустили руки, не надеясь расшевелить его и вернуть былой задор.

Да и что с него требовать? Все обязанности Храбр по-прежнему выполнял, как должно. Ясну и детей не обижал, горькую не пил, на охоту ходил и дом подновлял исправно. А что хмур да нелюдим? Что же, может, такой путь ему сами боги прописали.

В начале лета Храбр привычно собрался в лес, в дальнюю. Старших сыновей, занятых подготовкой к деревенскому празднеству, с собой не взял. На прощание поцеловал Ясну в лоб — тепло, но спокойно, без огня — и, широко шагая по знакомой тропе, вскоре скрылся в лесу.

Прошёл день, два, три. Незаметно минула неделя. Охотник забирался всё дальше в лес, будто неведомая внешняя сила гнала его вперёд. Вроде бы он и не отступал от привычных, знакомых троп, но понемногу ласковый шёпот листвы сменялся ароматами хвои, и вот уже Храбр обнаружил себя пробирающимся по огромным валунам, укрытым пушистым ковром мягкого мха, под сенью сосен, столь высоких и прямых, что, казалось, царапают небеса.

То здесь, то там, выскакивали из густых зарослей цветущей черники вспугнутые куропатки, а чуть поодаль, в просвете между деревьями, посвёркивала безмятежная водная гладь.

Охотник подумал о том, что надо бы уже и поворачивать назад, слишком далеко он забрёл от привычных охотничьих мест, а по такому теплу шкуры, даже просоленные и вытертые золой, лучше долго не таскать. Но слишком завораживающим казался незнакомый пейзаж, и Храбр медленно двинулся в сторону залива.

Солнце уже клонилось к закату, когда охотник вышел к длинному, сплошь заваленному громадными каменными бульниками ущелью, преграждающему ему путь к манящему водному простору. Он досадливо цыкнул зубом, взобрался на самый край, чтобы оглядеться и высмотреть верную дорогу, и тут камень, на котором он стоял, предательски накренился. Храбр взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но земля ушла из-под ног, и он полетел вниз, не успев даже испугаться или выругаться. Лишь одна мысль мелькнула напоследок: «Вот так? Глупо!»

Без чувств Храбр пробыл недолго: когда он открыл глаза, небо ещё оставалось светлым, лишь в ущелье, где он оказался, залегли холодные глубокие тени. Он попробовал пошевелиться — и не смог. Голову ещё удавалось с некоторым усилием чуть повернуть влево-вправо, а вот ни руки, ни ноги доводов разума слушаться не желали.

Мужчина горько усмехнулся. Он отлично понимал, что это значит. Ну что же, Ясна с такими сыновьями не пропадёт. Да и дочка растёт красавицей, от видных женихов скоро отбоя не будет… Храбр принялся смотреть на проплывающие по небу редкие облачка. Боли не было, только лёгкая печаль и досада на то, что он пропал столь бестолково и несвоевременно.

Пролежал он так невесть сколько времени и начал уже то ли задрёмывать, то ли вновь впадать в забытьё, когда совсем близко услышал тихий шорох. Из-за большого камня по левую руку показалась звериная морда. Рыжая, узкая, остроносая. Лисья.

На мгновение разум сыграл со зрением злую шутку, и Храбру показалось, что перед ним Балбес — живой и невредимый. Но намётанный глаз охотника тут же развеял морок.

Эта лисица была уже немолода и явно переживала не лучшие времена. Шерсть висела клочьями, рёбра выпирали, на левой передней лапе запеклась кровь. Рыжая охотница, прихрамывая, медленно выбралась из-за камня, с интересом принюхиваясь к неподвижно лежащему человеку. За ней с опаской следовали два крохотных лисёнка — тощие недокормыши, наверняка уже пробовавшие мясо, но пока не научившиеся охотиться самостоятельно.

Лиса остановилась в нескольких шагах, внимательно разглядывая свою находку. В её взгляде, как показалось охотнику, не было ни страха, ни злобы, только бесконечная усталость.

Впервые за долгие годы некое тёплое, светлое чувство шевельнулось в груди у Храбра при взгляде на эту раненую, отчаявшуюся мать, ищущую спасения для своих детей. Лицо его, прежде словно скованное коркой внутреннего льда, наконец разгладилось. Он почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке — широкой, искренней, какой он не улыбался с той поры, как был молод и свободен.

— Это хорошо, — прошептал он. — Это правильно. Теперь моя очередь. Покорми своих детёнышей. Я не в обиде.

Храбр закрыл глаза и наконец обрел покой, которого ему так долго не хватало. Последние золотые лучи уходящего солнца окрасили облака над заливом.