© Илишкина Н. Ю.

© Корсакова Е. М., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

Мирэ уже встречалась с тигром. Глаза в глаза. Потому что в свои девять лет роста была совсем небольшого, не выше поднявшего в изумлении голову лежавшего зверя. Случилось это в год Деревянной Змеи[1], через три месяца, как от кровавого поноса умерли матушка и старший брат.

В тот день с утра, привязав к спине голосившую от голода малышку-сестру, Мирэ – нет, тогда ее звали просто Кхын Э, то есть старшая, – побежала по деревне, от дома к дому, умоляя кормящих грудью соседок сжалиться над несчастной сиротой и дать ей несколько глотков молока. Но ни одна соседка не расположена была приложить к своей груди сестричку Миок – тогда она была еще не Миок, а Чагын Э, младшая. Не потому что молока не было, а потому что день был занятой, предпраздничный, а все уже знали, что Миок так сжимала сосок прорезавшимися зубами, что кормилица вскрикивала; и даже когда Миок зажимали нос, чтобы оторвать от груди, она, сделав судорожный вдох, снова присасывалась, как пиявка, и не отпадала, пока не насыщалась.

Мирэ метнулась назад в свой двор. Старая фанза[2] словно тоже страдала от голода: куски глины отвалились, обнажив похожие на ребра перегородки из камыша. И хотя глава семьи Хан Бусик – плотник и не умер, а жив-здоров, подлатать свой дом у него нет ни времени, ни сил.

Мирэ подошла к летней печке, соскребла со стенок немытого котла присохшие комочки каши, положила в рот и, медленно жуя, вошла в дом. Развязав хабури[3], положила сестренку на кан[4], закинула в рот щепотку мака из заветного мешочка, пожевала еще немного, сплюнула нажеванное в тряпочку, завязала узелком и сунула в голодный рот сестры. Сама сглотнула слюну, внутри заурчало. Отец должен вернуться из города этим вечером, принести долгожданного риса, сушеной морской капусты и собачатины для целебного супа, который ели перед наступлением жары, чтобы не заболеть животом. Но до вечера нужно было еще дожить.

Завтра – Оволь Тано, праздник летнего солнцестояния: все будут веселые и щедрые, качаться на качелях, дарить друг другу веера и круглые, как колесо телеги, рисовые лепешки, а вот сегодня не до улыбок – соседи от мала до велика согнулись крючками в полях, спешат до праздника закончить посадку чумизы[5]. У одной лишь семьи Хан Бусик, к которой принадлежали Мирэ и Миок, земли нет ни в собственности, ни в аренде. Только крохотный огородик во дворе, отгороженный кольями от вездесущих соседских кур и свиней.

Пока жива была матушка, огород, хоть и малый, родил щедро. А Мирэ выращивать овощи не умеет, не успела научиться. Зато благодаря матушке она хорошо знает, как искать в лесу целебные травы и съедобные грибы, и прошлой осенью даже нашла небесный корень инсам[6], и не какой-то там, а пятилистный. Корень был похож на человечка размером с кулачок. Отец тогда выпилил из бамбука особую коробочку, с молитвой поместил корень внутрь, обложил мхом, чтобы предохранить от порчи, а потом отнес в город и продал там лекарю. Мирэ принес в подарок красивую черепаховую заколку с перламутровыми цветами, а себе купил порцию опиума, остаток же денег скоро проиграл в карты и снова впрягся в работу.

Но заколка – заколка сохранилась. Мирэ закрепляла ею волосы по праздникам. Она и завтра заколет, пусть до следующего месяца Тигра[7], пока не закончится траур по усопшим[8], ей нельзя ходить на праздники. Мирэ уверена: дух матушки не возражал бы, чтобы она пошла качаться на качелях. И дух старшего брата тоже – брат больше всех веселье любил. Мирэ хотела бы спросить об этом духов, но даже не знала, где родные могилы. Отец с другими мужчинами отнесли покойников куда-то на гору, а Мирэ идти с ними запретили…

Малышка Миок, насосавшись маковой кашицы, уже закрыла глаза, но тряпицу изо рта не выпускала. Мирэ, согнувшись, вновь водрузила сестренку на спину, привязала покрепче, взяла в одну руку корзинку, в другую – палку и вышла за ворота, подперев их чурбаком. Теперь самое время отправиться в лес посмотреть жимолость – вдруг уже созрела, собрать первые сизые ягоды, а потом обменять их у соседки на лепешки из чумизы и плошку кимчи[9]. Свои запасы доели еще в прошлом месяце, и пустые горшки из-под солений на заднем дворе ждали нового урожая.

Мирэ шла в лес одна впервые – многое приходится делать в первый раз, когда твоя матушка умерла. Мирэ и Миок еще повезло, что отец у них добрый. В соседней деревне, когда умерла мать семейства, отец запер маленьких дочерей в фанзе и поджег, а сам убежал в лес – девочек еле-еле соседи спасли. С мальчиком бы так не обошелся. А девочки – кому они нужны, кроме собственной матери? Корми их, одевай, обувай, а потом они другой семье достанутся, почти что задаром. «Подарки от жениха всех затрат никогда не окупают», – так сказал матушке отец, когда родилась Миок. Очень он был расстроен появлением второй дочери. Наверное, за это и наказали его духи: забрали единственного сына и жену тоже, а обеих дочерей оставили ему.

Идти одной в лес было страшновато – сердечко стучало, как толкушка в каменной ступке, в ушах словно пиликали цикады. Вообще-то Мирэ шла не одна, а с сестрой, но это еще хуже – с такой-то ношей за плечами.

На входе в деревню, лицом к горе и лесу, стояли деревянные Чхонхате чжангун – предводитель небесных сил, и Чихаё чжангун – предводительница подземного мира. Когда Мирэ была маленькой, очень их боялась: глаза похожи на яйца, того и гляди выкатятся, а частые зубы, острые, как зубья отцовской пилы, – укусят. Матушка ей объясняла, что так они отпугивают злых духов, чтобы не заходили в деревню, и каждый раз усердно им кланялась. Но духа болезни чжангуны отогнать не смогли – дух пришел и забрал кого захотел. А может, чжангуны с духом заодно, подозревала Мирэ и после смерти матушки больше не кланялась им, как раньше.

Вот и теперь она быстро прошла между ними, опустив голову, и только оберег – нефритовую бусину с дырочкой, – что висел на ее груди на кожаном шнурке, потрогала: на месте ли. Бусину эту она помнит, сколько помнит себя – матушка ей привязала. Может, она и спасла Мирэ от смертельной болезни. А у самой матушки и у брата такой бусины не было…

И с мужем Мирэ не встретилась. Когда добрались с проводником до Хэсамви[21], на постоялом дворе дядюшки Ли им сообщили, что муж уехал старшим группы корейцев далеко-далеко валить деревья, а ей велел дожидаться его тут. Дядюшка Ли передал Мирэ деньги, оставленные мужем при отъезде. Их должно было хватить на три месяца.

Пока ехали по городу, Мирэ то и дело открывала рот, спохватывалась, прикрывала ладонью – до сих пор она не видела ничего подобного. Диковинные высоченные дома из камня, раскрашенные в разные цвета, нарядные, как рукава сорочьего халата, были утыканы со всех сторон окнами, как арбуз семечками. Можно было подумать, что в этом городе живут десятки королей сразу. Только земли у них совсем мало, выстроили дворцы вплотную, бок о бок, – в родной деревне Мирэ промежутки между фанзами и то были больше. А маленькие дома, что теснились вдоль улицы, те и вовсе прилипли друг к другу, как кусочки не обвалянного в фасолевой обсыпке клейкого риса. Крыши у всех домов треугольником, словно они небо разрезать хотят. И стояли они широкой стороной вдоль наклонной улицы, а не поперек склона, как в Корее. Сама же улица такого размаха, не то что две – четыре повозки разъедутся и друг друга не заденут.

Китайцев и корейцев, попадавшихся на улице, Мирэ опознавала сразу, хоть и одеты они были дико – в мохнатые шапки и темные толстые стеганки. А те, кто побогаче, – в черные шерстяные халаты с меховыми воротниками, застегнутыми на золотые пуговицы в два ряда. Русские же ее сильно напугали – великаны с огромными, прозрачными, как вода, глазами и носами, выпирающими, как обломанные сучки на стволе дерева. Кто – в хлипком рванье, кто – по-военному, в формах, очень похожих на те, что носили японцы в Корее и Китае, некоторые – в такой же одежде, как на здешних богатых корейцах. Женщины все в темных теплых халатах на пуговицах, сужающихся к талии, – неподходящая одежда, если беременна, рассудила Мирэ. Увидела русскую с младенцем: та несла сверток, обняв его двумя руками. Да так же спина заболит! Мирэ и не подумала бы, что в свертке ребенок, если б он не кричал.

Груди ее, в которых так внезапно перестал нуждаться малыш, вспухли и окаменели. Перетянуть их было нечем – все вещи унесла река. А при крике младенца Мирэ почувствовала, как закапало из сосков молоко. Решила, что пойдет в кормилицы, – вспомнила, как сама в детстве бегала с грудничком-сестренкой по соседкам. Благодарение духам предков и богу Есу[22], перед самым отъездом из Китая удалось выдать тринадцатилетнюю Миок замуж в крестьянскую семью. Муж Миок был, правда, моложе и не способен еще к деторождению, но семье не хватало рабочих рук, а Миок отличалась завидным трудолюбием.

Вид Корейской слободы Мирэ поразил. Она даже сначала подумала, что ослышалась, когда возница, обернувшись через плечо, произнес: «Синханджон»[23], – и указал кнутом вперед, где в распадке виднелись разномастные большие и маленькие дома и домишки, которых с деревенскими фанзами роднила разве что высота труб, торчавших над крышами. Поэтому Мирэ переспросила:

– Синханджон?

Возница кивнул.

Телегу на подворье вышли встречать хозяин и хозяйка. Дядюшка Ли остался помочь вознице с грузом, а тетушка Ли через дверь, выходившую прямо на улицу, провела Мирэ в помещение, похожее на… да ни на что не похожее из того, что видела Мирэ в жизни. Стены из полукруглых бревен, толстенные, потолок из пиленых досок – ее отец мастерил из таких мебель, – в окнах – стекла, а не вощеная бумага, столы большие, скамейки высокие, на несколько человек, – словом, всё не так. За одним столом, подогнув под себя ноги и шумно всасывая лапшу, сидели на лавке два корейских торговца, за другим – русский солдат, и видно, что пьяный, потому что прозрачная бутыль с мутной жидкостью, стоявшая перед ним, была почти пуста, а корявые пальцы пытались ухватить за край медную плошку, но соскальзывали.

Мирэ привычно отвернулась к стене, как положено женщине при посторонних мужчинах, и сняла тулуп – так назывался меховой халат, что надел на Мирэ проводник. Его надо было вернуть хозяину. Под коротенькой, как у всех матерей, родивших сына, кофточкой-занавеской чогори обозначились нагрубевшие, воспалившиеся соски.

– Аигу![24] – воскликнула тетушка Ли. – А где мальчик?

– Он умер, – коротко ответила Мирэ.

Тетушка Ли скорбно вздохнула, забормотала что-то себе под нос. Голос плыл, растягивался, как в молитве, которой обучал Мирэ французский священник, но немножко по-другому. Отбормотав, тетушка Ли задала вопрос, который задают все корейцы вместо приветствия: сыта ли она. Мирэ вежливо ответила, что уже ела сегодня, хоть ничего и не ела, а только пила чай.

В комнате что-то громыхнуло и разбилось – Мирэ невольно обернулась на шум. Это у солдата свалилась на пол бутылка.

Солдат поднял голову и уставился на вошедших женщин. Глаза его расширились, он облизнул сухие губы, привстал и часто задышал, не в силах отвести взгляд от сосков Мирэ. Лицо солдата было густо усеяно рыжими пятнышками, короткие, будто вставшие дыбом волосы, поймавшие из окна отблеск закатного солнца, полыхнули огнем. Мирэ словно молнией ударило: тигр, настоящий тигр!

Тетушка Ли схватила Мирэ за руку и потащила в кладовку, где хранились припасы.

– Русские, как медведи, – шепнула тетушка Ли. – От них всего можно ожидать. Особенно от пьяных. Грудь кормящей, что ли, никогда не видал? Вскочил, будто ему лоно показали…

– Откуда он здесь? – вопрос сам сорвался у Мирэ с языка.

– Китайский ханшин[25] дешевле водки. И вдвое пьянее. Завтра выпьет натощак стакан воды – и опять целый день пьяный. Заходят к нам русские, которые в слободе живут, и пришлые тоже. Кто горе залить, кто радость разделить, кто скуку развеять. И нам выгодно, и им не накладно. Но важно вовремя выпроводить – пока у них злость наружу не выскочила. Когда русский сильно пьяный, очень злой. Как раненый тигр!

– Вы тоже заметили, что он на тигра похож? – поразилась Мирэ.

– Медноволосых здесь много! – накладывая кимчи из горшка в миску, закивала тетушка Ли. – Но сами русские таких не любят. Считают их обманщиками и оборотнями.

– Оскорбляют тигров?!

– Считают их не за тигров, за лис считают. С такими надо осторожно. Могут и в полицию донести, что мы потихоньку ханшином торгуем. Вы пока посидите здесь, дам ему кимчи, перец мозги прочистит. Потом мой хозяин его выпроводит, я вас выпущу и на женскую половину отведу. Будете со мной жить. Остальные комнаты у нас гостями-мужчинами заняты. – И тетушка Ли вышла, закрыв за собой дверь.

Мирэ села на скамеечку возле крохотного оконца и приготовилась ждать. Очень хотелось есть, от запаха квашеных овощей прямо слюнки текли. Тело все еще покачивалось в такт движению повозки, глаза закрывались…

Вдруг мягкая тяжесть на плечах и пронзительная боль в груди заставили ее вскрикнуть и открыть глаза. Сидя на задних лапах, словно кот, а передние положив Мирэ на плечи и вывернув морду набок, к левой груди присосался тигр и довольно урчал. Высосал левую грудь, потом правую и, мягко толкнув, повалил Мирэ в проход между горшками с кимчи. Мирэ поняла, что сейчас тигр овладеет ею и что лоно ее, пронзенное тянущей сладостной болью, к этому готово и на это согласно.

И только тут Мирэ осознала, что перед ней дух гор Хорани и если он в нее войдет, то станет ее хозяином. Она будет принадлежать духу, потому что за свое спасение обещала служить ему всю жизнь. А она должна родить мужу сына, как же иначе отблагодарить его за добро и заботу о ней и ее младшей сестре? И ведь мужу уже исполнилось тридцать, а у него до сих пор нет детей.

– Господин дух гор Хорани! У меня есть долг перед мужем! Позвольте мне остаться верной женой и родить ему наследника! – взмолилась Мирэ.

Дверь кладовки надсадно завизжала и распахнулась, дух Тигра в тот же миг растворился в потоке света. В проеме двери стояла тетушка Ли.

– Почему кричите? – громким шепотом спросила она.

– Сон приснился, – извиняющимся тоном пробормотала Мирэ. – Простите меня. – И принялась суетливо поправлять задравшийся подол юбки.

Тетушка Ли мелко замахала собранными щепотью пальцами, сверху вниз, слева направо, как махал на Мирэ рукой пастор из Ёнгиль[26]. А потом обмахнула себя, но уже справа налево и, достав из-под кофточки медный крест на шнурке, поцеловала его.

– У нас тут бывает, что духи залетают полакомиться, – призналась тетушка Ли. – Хочу кресты над дверью и окном нарисовать. А то по утрам замечаю, как будто меньше риса в кулях и кимчи в горшках, чем было с вечера. Даже черточками отмечала. И ведь точно: меньше!

Мирэ вспомнила, что на ней тоже есть крест, и стала шарить рукой по груди. Нефритовая бусина, что привязала в детстве ей на шею мать, была на месте, а креста не нащупала. Может, в пути шнурок развязался и крест соскользнул?! Или это дух Тигра с нее снял?

– Отец Басили[27] говорит, что через крест голодные духи не пройдут, – сообщила тетушка Ли.

– Чей отец? – не поняла Мирэ.

– Ничей. Нет у него детей. Главный шаман здесь. С богом Есу говорить может. Сильный шаман. У него на лице растет больше волос, чем у любого корейца на голове. И на голове тоже много. Он их не заплетает: торчат во все стороны из-под шляпы без полей. А от мужчин наших потребовал косы отрезать. Видно, чтобы с богом Есу напрямую не разговаривали, а только через него.

– И что? Отрезали? – ужаснулась Мирэ. Мужчина без косы – это унизительнее, чем без штанов.

– А что было делать? – вздохнула тетушка Ли. – Чтобы получить русский паспорт, надо трижды в речку окунуться и крест получить. А мужчинам с косой отец Басили крест одевать отказывался.

– На нас с мужем тоже кресты надели в Кандо. Но косу ему оставили, – призналась Мирэ.

– Вас там к другому богу обратили.

– Тоже Есу молились.

– Того Есу здесь не признают. Ваш муж как сюда приехал, косу отрезал. Отец ему правильный крест одел, запись в толстой книге сделал и бумагу для полиции написал. Знаете, как зовут теперь вашего мужа?

Мирэ оторопело покачала головой.

– Ким Мат-беи Иба-но-бичи[28].

– Такое длинное имя! – поразилась Мирэ. – Как запомнить?

– Можно кратко: Ким Мат Беи.

Из зала послышался вежливый, словно воркование голубя, голос дядюшки Ли. Он, похоже, уговаривал русского солдата уйти. Тетушка Ли прислушалась, вздохнула.

– Противится солдат, – пояснила она Мирэ. – Не хочет уходить. Ругает ханшин. Говорит, что дерьмо и пахнет дерьмом. А зачем тогда покупал? Зачем целую бутылку выпил? Пил – молчал. Теперь грязные слова говорит.

Мирэ еще раз пошарила по груди, огляделась вокруг. Креста нигде не было. Стало тревожно. Без креста тигр вернется и овладеет ею.

– Мне тоже нужно к отцу Басили. Мой крест потерялся в дороге.

– Аигу! Как плохо! Но сейчас нельзя. Началось великое воздержание перед весенним воскресением Есу. Еще тридцать пять дней. Отец Басили сейчас только молится.

– Мне без креста никак, в меня дух войти хочет, – призналась Мирэ.

Тетушка Ли опять принялась махать правой рукой: обмахнула себя, Мирэ, все углы в кладовке.

– Надо перед доской матери Есу попросить защиты. Она добрая. Она детей дает. Ее сразу про все просить можно. И подношений ей делать не надо. Только огонек перед доской зажечь, чтобы она лицо ваше увидела. Она все даст, если очень старательно попросить.

– А где такая доска? – встрепенулась Мирэ.

– У меня в задней комнате есть. Сейчас мой хозяин солдата выпроводит, я проведу.

Тетушка Ли приоткрыла дверь, прислушалась, заволновалась.

– Ой, плохо, плохо! Солдат отказывается уходить, пока вас снова не увидит. Говорит, что вы японская кисэн[29], что мы вас украли и держим здесь насильно.

– Неужели я похожа на кисэн? – поразилась Мирэ.

– Не похожи, – успокоила ее тетушка Ли. – У японских кисэн и одежда совсем другая, и лица выбелены, и рты накрашены, и волосы стоят дыбом, как открытая раковина морского гребешка. У солдата грязное дело на уме.

И Мирэ знала какое.

– Аигу, грозится полицию позвать! – заметалась тетушка Ли по кладовке. – Полезайте-ка вон в тот угол. Я вас пустым кулем прикрою!

Куль изнутри пах пылью и лежалой чумизой. Вместо голодного жжения пришла тошнота. Мирэ слышала, как дверь скрипнула и тихо закрылась за тетушкой Ли. Перед глазами поплыли круги, Мирэ ощутила, что дух гор снова рядом. Стала читать заклинание, которому научил французский пастор, обращаясь к отцу Есу за защитой, и, дотянув руку до груди, принялась мелко-мелко креститься. Все тело дрожало, и куль на Мирэ дрожал. Зубы стучали, язык не слушался, да и из всего заклинания Мирэ вспомнила только начало и конец. Их она и соединила.

– Отец наш небесный, славится имя ваше! Не вводите нас в искушение, защитите нас от зла! Да будет так. Амен!

Произнесла и ужаснулась. Получается, что она назвала духа гор злом. Но ведь это не так. Дух гор – великая сила, неподвластная человеку, и с любым может сделать все, что захочет. И доброе, и недоброе. А небесный отец Есу? Он ведь тоже может и любить, как любят своих детей добрые матери, и наказать, если пойти против его законов. Листок с законами, написанными на хангыль[30], пастор дал Мирэ с собой, благо муж научил ее женской азбуке. Мирэ поняла в законах не всё, но поняла главное. Нужно почитать родителей, не убивать, не спать с чужим мужем, не красть, не клеветать, не желать чужого. Но самое первое – не обращаться к другим богам. Значит, обращаться к Небесному императору[31], к богине жизни Самсын-хальмони, к Семи богам Великой Медведицы[32] и даже к богам – хранителям дома[33] нельзя! А к духам? В том листке ничего не сказано про духов! Можно или нет?

В голове пронеслись слова тетушки Ли, что Есу, к которому Мирэ обратили в Кандо, над русской землей не властвует. Здесь другой Есу! А дух гор, получается, один – и там, и здесь!

А может, русский Есу – брат того Есу, к которому ее обратили? Может, отец у них все-таки один? Может, ее мольба будет услышана? Но как попросить так, чтобы не оскорбить духа гор?

В минуты опасности голова соображает быстро. И Мирэ придумала:

– Отец наш небесный, славится имя ваше! Позвольте мне сохранить тело для моего мужа! Да не овладеет мною никто из уважаемых духов, высших или низших, добрых или злых! Да будет так! Амен!

Мирэ слышала, как надсадно ругался пьяный солдат, как булькавшими ручейками непонятных слов увещевали его хозяин и хозяйка. Жесткая пенька куля царапала лицо. Ноги онемели. Снова стал жечь желудок. Шершавый, как пористый камень, язык едва шевелился во рту.

– Да не овладеет… мною… медноволосый… солдат… Отец наш небесный… спасите и сохраните! Амен!

Хлопнула входная дверь. Все стихло. Мирэ облизала сухие губы, выплюнула попавшую в рот ворсинку. А потом послышался голос дядюшки Ли, вовсе не ворковавший, а проклинавший:

– Носатый[34] сукин сын! Пусть ханшин встанет тебе поперек горла! Пусть твое лицо почернеет! Пусть у тебя отнимутся ноги и ты никогда больше не переступишь порог нашего дома!

– Аигу! Не надо так расстраиваться, хозяин! Заболеете! – увещевал голос тетушки Ли.

Но дядюшка Ли, гремя посудой, продолжал поносить солдата.

– Чтоб он заболел дурной болезнью! Чтоб у него отвалился перец[35]! Почему русские в прошлой войне японцам проиграли? Потому что все военные секреты выбалтывали одноногим[36] красоткам!

Тетушка Ли зашла в кладовку, держа в дрожавшей руке керосиновую лампу, стянула с Мирэ колкий мешок.

– Вылезайте, – разрешила она. И расстроенно добавила: – Чтобы солдат не вызывал полицию, пришлось дать ему в три раза больше, чем он заплатил за ханшин. Добился своего! Купит себе на вечер караюки-сан в Доме цветов.

Мирэ знала, кто такие караюки-сан. В городе Ёнгиль, откуда бежали они с мужем, эти утешительницы мужского одиночества появились вместе с японскими военными. Днем они выходили на прогулку целыми группами и ходили уточками туда-сюда по главной улице под зонтами, торжественно выставляя из-под полы халата маленькие ноги, обутые в белые носки. Они шагали на высоких дощечках, скашивая ступни внутрь, чтобы полы халата не распахивались при ходьбе. Ногу из-под халата всегда было видно только одну, за это их и прозвали одноногими. Но Мирэ не могла представить, чтобы в свободном русском городе тоже работали японские кисэн.

Мирэ оправила одежду и, прикрыв грудь концами головного платка, выглянула из двери в большую комнату. Никого из гостей там уже не было.

– Простите, что создала вам такие трудности и ввела вас в расходы, – извинилась Мирэ, кланяясь дядюшке Ли. – Я оплачу вам разницу.

Хозяева виду не показали, но предложением были довольны.

– Извините, что ничем особенным не могу угостить вас, – как положено, извинилась и тетушка Ли, подавая Мирэ плошку с лапшой и расставляя аппетитные закуски. – Кушайте!

– Поем с удовольствием! – пообещала, тоже как положено по обычаю, Мирэ и принялась шумно всасывать лапшу и причмокивать, чтобы доставить приятность хозяевам. Но и в самом деле, давно не доводилось ей есть пшеничную лапшу. И сидеть на высокой скамейке, свесив ноги до пола, было удобно – животу свободнее, чем за низеньким корейским столиком.

Она управилась с едой раньше, чем усталые постояльцы стали заполнять переднюю комнату, возвращаясь с работы. Но даже в самую дальнюю комнату, куда отправила Мирэ тетушка Ли, долетал запах рыбы, и Мирэ поняла, что постояльцы работают в порту. А потом едкий запах табака перебил и запах рыбы, и запахи чеснока, сои и перца, которыми сдабривали еду. Это насытившиеся мужчины закурили свои длинные трубки.

А молоко у Мирэ в одночасье пропало. То ли дух Тигра все высосал, то ли от испуга. Она не сразу это поняла. Но когда наутро перед выходом к отцу Басили застегивала непривычную кофту русского кроя, удивилась, что грудь не болит. А уж после того, как обрела потерянный крест, совершенно уверилась в силе небесного отца Есу и его служителя, отца Басили. Спросила через тетушку Ли, можно ли ей приходить в русскую кёхве молиться. В слободе была своя церковь, но меньше, скромнее, совмещенная со школой, и силы такой, как большая, по разумению Мирэ, не имела. Отец Басили разрешил. И после окончания времени воздержания, который по-русски назывался Великий пост, в день воскресения Есу отец Басили надел на Мирэ медный крест, оставив и чудом найденный деревянный, и дал ей русское имя Мария. Имя матери Есу. А отчество дал свое. Так она превратилась в Ким Марию Васильевну, хотя ее исконная фамилия была Хан. Но в русской традиции жена носила фамилию мужа, и бумагу в полиции Мирэ получила на это имя. Вот только отчество выговаривать правильно долго еще не могла.

Весть о чудесном возвращении креста разнеслась по всей округе. Русские женщины останавливали Мирэ в церкви или возле и спрашивали, не она ли та самая, что потеряла крест. Мирэ сначала только догадывалась, о чем ее спрашивают, и лишь согласно склоняла голову и крестилась, как научил отец Басили – справа налево. В благодарность отцу Басили Мирэ предложила убираться в кёхве после утренней службы – через тетушку Ли, конечно. Отец Басили позволил.

Теперь каждое утро Мирэ бывала в церкви. Никто не умел так тщательно чистить медь и серебро, как Мирэ, чтоб все сияло. Отцу Басили нравилось ее прилежание. Он стал учить ее русским словам. Русский язык трудный. Слова длинные. Согласные слипаются, по два, по три вместе. И гласные, бывает, в целую песню выстраиваются. Звуки же есть такие, каких в корейском вовсе нет. Язык у Мирэ заплетался, пытаясь заучить русские молитвы, чтобы обратиться к великому отцу Есу и земной матери Есу, чье имя она теперь носила, с просьбой о ребенке. Он должен выжить и должен быть мальчиком. Став взрослым, он женится и продолжит род отца. Оставалось хорошенько выучить слова, а потом, дождавшись мужа, вместе помолиться, чтобы зачать сына.

Мирэ попросила соседского мальчика с русским именем Мися[38], ходившего в школу при церкви, записать русскую молитву буквами хангыля. Мирэ учила ее целый месяц, но, даже читая по бумажке, выговорить всё была не в силах. Молитва оказалась очень длинной и не поддавалась запоминанию. Отчаявшись, Мирэ спросила у отца Басили, поймет ли русский бог, если она будет молиться по-корейски. Отец Басили заверил: поймет – и дал ей перевод, который сделал кореец, долго служивший при отце Басили в большой кёхве, а теперь отправленный в какую-то корейскую деревню проповедовать.

Мирэ прочитала перевод, удивилась и не поверила.

Во-первых, получалось, что к небесному отцу Есу обращаются на «ты». Во-вторых, все сословия должны были называть себя рабами, обращаясь к Богу, и не только рабы-ноби, но и крестьяне-янмины, и ремесленники-конмины, к которым Мирэ принадлежала по рождению, и среднее сословие – чунъины, и даже высокородные янбаны! Этого не могло быть!

Ведь если к Богу обращаться на «ты» – это страшное унижение Бога! Нельзя же к властителю неба обращаться, как будто он из сословия подлых людей! Да еще при этом говорить, что обращающийся – раб того, которого уничижительно тыкают.

Подумав немного, Мирэ решила сама поправить слова молитвы: почтительно обращаться к Богу на «вы», а себя называть не рабой, а как есть – конмин, чтобы не вводить Всевышнего в заблуждение. Но молитву пока не творила – ждала мужа.

Муж через три месяца не вернулся. Обманули его и всех его учеников – тайных партизан, бежавших из Кандо в Россию от японских преследователей, – свои же корейские подрядчики, не первое поколение живущие на русской земле. Обещали хорошо заплатить, а отправили новоприбывших земляков за тысячи ли в настоящее рабство. Муж с лесоповала бежал первый, но денег, чтобы добраться до Владивостока, у него не было. Да и не мог он бросить в беде доверившихся ему учеников. Надо было вызволять. Так писал он Мирэ. А Мирэ в ответных письмах каждый раз просила прощения за то, что не уберегла сына. И муж каждый раз прощал. Мирэ благодарила и славила добросердечие мужа.

А время наступило в России непонятное. Еще до того, как Мирэ покинула Кандо, в столице России случилась революция. Шептали, что революцию устроили немцы, чтобы захватить власть, но не напрямую, а через русских янбанов. Царя заперли во дворце и запретили выходить. Было очень похоже на историю с корейским императором Сунджоном[39], которого японцы посадили во дворец Чхандоккун десять лет назад. Правителя здешнего края, который хорошо относился к корейцам и много для них сделал, арестовали и отправили в далекую столицу. Больше о нем ничего не было слышно.

Люди в городе не хотели трудиться: не выходили на работу, и всё! Требовали, чтобы платили больше за меньшее время. «Откуда же хозяин деньги тогда возьмет, чтобы платить им, если выпускать товаров станут меньше?» – возмущался, читая газеты, дядюшка Ли. Цены в городе подскочили на всё. На муку, и на рис, и на чумизу, и на овощи, и на рыбу, и на мясо – а ведь не прошло и трех месяцев, как Мирэ приехала во Владивосток, – она уже научилась произносить длинное русское название, пусть и на корейский лад – Баладибасытокы.

Наступил июнь. На далекой родине – время праздника Тано, радостное и солнечное послепосевное веселье. А здесь над городом нависла соленая хмарь, как будто морской ветер заколдовали и обездвижили. Лишь на рассвете первые лучи встающего солнца рассеянно скользили по окнам домов, а потом намертво вязли в грязно-серых облаках. Город подъел запасы, а еду из Сибири по железной дороге перестали подвозить, сокрушался дядюшка Ли. Китайцы на рынке тотчас подняли цены на свои товары, завозимые из Маньчжурии на подводах. За ними подняли цены и остальные торговцы. Даже рыба, выловленная тут же, в бухте под названием Золотой Рог, стала стоить в три, в четыре раза дороже. А всё потому, что морское ведомство конфисковало оба судна, на которых раньше эту рыбу ловили, объяснял дядюшка Ли. Разъяренные покупатели набрасывались на продавцов, обвиняя их в злостных умыслах. Полиция пыталась навести порядок, но на все драки ее не хватало. Корейцы из уездов, привозившие раньше свой товар на Семёновский базар, решили, что жизнь дороже, и остатки прошлогоднего урожая доедали сами. Тетушка Ли за покупками больше не ходила. Дядюшка Ли, как и другие жители слободы, колесил теперь по корейским деревням, закупая рыбу и овощи, и вез, тщательно прикрывая от посторонних глаз травой. Трава тоже не пропадала – шла на прокорм подраставшим поросятам.

В самой слободе между мужчинами бушевали бесконечные споры и ссоры. Женщинам разговаривать было некогда – у них в любые времена забот по хозяйству хватало. Тем более что в каждом доме добавилось постояльцев: из Кореи в Россию бежали не только лишившиеся земли крестьяне, но и благородные господа. У них-то деньги водились. Часто они собирались у дядюшки Ли, чтобы выпить соджу и обсудить последние новости, вычитанные в русских и корейских газетах. Дядюшка Ли отказал от постоя портовым грузчикам – новые посетители морщились от их вида и запаха. Комнаты, в каких раньше жили постояльцы, подновили, оклеили бумагой и провожали туда гостей, которые хотели побеседовать без посторонних глаз, сидя за маленькими лакированными столиками и подобрав под себя ноги, на привычном для корейцев кане.

Вот когда тетушке Ли потребовалась помощница – и очень вовремя, потому что деньги у Мирэ закончились, оплачивать еду и ночлег она уже не могла. Теперь Мирэ отрабатывала свое проживание мытьем посуды, уборкой и стиркой, а чаще – чисткой и резкой овощей в закутке при кухне, пристроенной сбоку от передней комнаты. И в уши ей втекали все разговоры постояльцев.

Высокородные мужчины спорили каждый день громко и долго. Что такое справедливость, можно ли всех сделать равными в правах, как провозгласила новая власть, продолжит ли свергнувшее царя Временное правительство войну с немцами, но больше всего – как освободить Корею от японцев. Без помощи Китая японцев победить невозможно, считали многие, ведь новое российское правительство поддержало союз с Японией. Но Мирэ-то знала, что рассчитывать на китайцев не стоит. Китайцы сами теперь оказались под японцами. Потому-то ее мужу, учителю, по-корейски звавшемуся Ким Сон Мук, а после крещения – Эмиль, и пришлось бежать в Россию, принять русскую веру и русское имя. А ведь в Маньчжурии он основал спортивное общество молодых корейцев с тайной целью создать ядро будущих антияпонских отрядов. Многим из его учеников тоже пришлось бежать. Рассчитывали на помощь давно укоренившихся в России земляков, а земляки, получается, их обманули. И вот теперь она чистит редьку на кухне у тетушки Ли, а ее муж, тайный мастер запрещенной японскими властями борьбы тхэккён[40], набивает папиросы на табачной фабрике в Иркутске, силясь накопить денег на проезд до Владивостока.

Споры затягивались за полночь, и Мирэ дремала в закутке, ожидая, когда уйдет последний посетитель, чтобы протереть столы и подмести пол.

Как-то раз она очнулась от негромкого, но жесткого разговора. В передней кто-то требовал от дядюшки Ли денег на оружие для патриотов, а дядюшка Ли напоминал, что в этом месяце уже внес свой вклад, и каждый месяц вносит, и не первый год. А чужак – Мирэ этого голоса раньше не слышала – возражал, говоря, что теперь у дядюшки Ли доходы серьезно увеличились и он должен давать в два раза больше. Дядюшка Ли возмутился: мол, и расходы у него стали намного больше из-за роста цен. Чужак пригрозил: если дядюшка Ли не раскошелится, то пожалеет. Дядюшка Ли вспылил. Взнос – дело добровольное, говорил, он во втором поколении русский подданный и ничем Корее не обязан, а корейские императоры изводили крестьян хуже, чем японцы, и его родители умерли бы с голода, не переселись они на русские земли. А чужак назвал дядюшку Ли предателем и посоветовал к своему русскому имени, которого Мирэ до сих пор не могла выговорить, что-то вроде Келасимы[41], добавить и русскую фамилию, чтобы не позорить предков. А потом послышался глухой шум, стон, дробный металлический грохот, треск и, наконец, решительный стук входной двери.

Мирэ подползла на коленках к кухонной перегородке и выглянула из закутка в переднюю. Дядюшка Ли лежал под столом без движения, скрючившись, как полупустой куль. Опрокинутая вверх ногами скамейка, казалось, была готова немедленно сдаться и, в отличие от хозяина, подчиниться требованиям чужака. Пол весь усыпан медными плошками, обычно стопками стоявшими на полках, в начищенных до блеска боках отражались огоньки висевших под потолком керосиновых ламп…

Мирэ вскочила на ноги и побежала в заднюю комнату будить хозяйку.

Год Огненной Змеи, 1917-й от рождения Есу, дважды перевернувший жизнь в России, был на исходе. По утрам тусклый свет, едва пробивающийся сквозь ватное одеяло плотных облаков, нехотя освещал мерзлый, как зимний улов корюшки, Владивосток. Топлива не хватало, и печной дым поднимался теперь не из всех труб Корейской слободы. Уголь с Сучанских рудников, который доезжал до города, направлялся прежде всего в порт для загрузки в бункеры пароходов. Ближние сопки вокруг Владивостока оголились еще в молодые годы тетушки Ли, а заготовщиков дров в дальних окрестностях теперь грабили, как раньше грабили разъездных торговцев китайской водкой и опиумом. У продовольственных магазинов задолго до рассвета уже тянулись змеиные хвосты очередей. Прохожие передвигались по улицам торопливо, перебежками, словно пытались спастись от преследовавшего их колючего ветра дурных перемен. Трамваи были переполнены, но ходили, когда давали электричество, а давали его в основном в светлое время. После захода солнца город погружался в беззвездную темь, и ходить по улицам стало опасно. Грабили даже в Корейской слободе, говорили, что хунхузы[52]. Народный патруль, созданный самоуправлением, оказался бессилен.

Тетушка Ли совсем приуныла: кресты над дверью и окном в кладовке больше не спасали чумизу и кимчи от голодных духов. Припасы таяли с каждым днем. Переднюю часть дома, отапливаемую круглой голландской печью, пришлось закрыть и пользоваться входом через кухню, где топилась корейская, подогревавшая пол в спаленках. Гюн и Кеми платили теперь за жилье съестным, которое приносили со склада Цой Зя Хена: сушеной рыбой, крупами, мукой. Мирэ платить было нечем. Она, конечно, помогала тетушке Ли по дому, но это в расчет не бралось. Мирэ попробовала сходить с корзиной в порт, надеясь набрать хоть немного выпавших при перегрузке на суда кусочков угля, но соперничать с озлобленными от отчаяния голодными китайскими кули[53], дравшимися в кровь за эти крохи, она не могла. К тому же в порту скопилось множество грузов, и охраняли их томившиеся от скуки и замерзавшие от холода сторожа из местных или солдаты, которые при виде женщины забывали о своих обязанностях. Они призывно свистели, улюлюкали, окликали ее, хлопали в ладоши, привлекая к себе внимание, а один даже покинул свой пост и со всех ног кинулся за убегавшей Мирэ, но запутался в длиннополой шинели и упал. В тот вечер Мирэ долго молилась Деве Марии – благодарила за спасение.

Тетушка Ли тоже молилась Богородице: просила помощи и наставления. Но даже когда купила в свечной лавке и поставила перед ее образом в церкви самую толстую свечу, мать Есу не посылала ей никаких знаков. И тетушка Ли решилась: сняла из красного угла все иконы, сложила в сундук и пригласила в дом для гадания шаманку-мудан.

– Мать Есу слишком высоко вознеслась, не слышно ей моих молитв за райской музыкой. А духи – вот они, рядом. К тому же припасами моими пользуются. Спрошу у них, что мне делать: ехать к сыновьям в Иркутск или тут оставаться, – объяснила хозяйка.

Мирэ же хотелось получить ответ на свой вопрос: бросил ее муж или приедет за ней. Но для этого нужно сделать шаманке подношение, а поднести было нечего. И Мирэ продолжала молиться Богородице и ее небесному сыну, испрашивая помощи и защиты от искушения обратиться к гаданию.

Старожилы в слободе ликовали. Говорили, что чехи выгнали Советы из города, как кур из курятника – одним взмахом руки. Настоящий бой был только в казармах, что напротив вокзала, да и то это больше походило на расстрел: чехи установили пулеметы на ступенях вокзала и покосили всех, кто был в казармах. К этому времени владивостокская бухта уже была полна иностранных судов. Со своих кораблей на берег сошли американцы. За ними последовали китайцы. Британцы и японцы высадились еще с утра. А через десять дней явились французы – всё как пророчил вождь большевиков Ленин, вспомнилось Мирэ.

Союзники обещали всеобщий парад. Мирэ решила: она должна увидеть это своими глазами. Надела то самое детское платье – оно стало тесновато в талии – и шляпку и, не сказав даже Танчон, отправилась на Светланскую.

Впервые Мирэ чувствовала себя в чужом платье спокойно и даже защищенно. Она не выделялась среди толпившейся на тротуарах публики. Кругом – шляпы, зонтики, шуршащий шелк, в руках у дам – подвядшие цветы. Много русских военных: блестят золотыми погонами, звенят шпорами на сапогах. Улыбаются, обнимаются, целуются друг с другом, прикладывают руку к козырьку. Чему они радуются? Тому, что их землю заполонили чужие войска? А ведь и в Корее есть те, кто заодно с оккупантами, кто считает, что японцы несут стране благо. А эти разодетые, хорошо пахнущие люди празднуют падение Советов, бегство ее мужа. Но смели́ Советы не они, а чехи, которым не дали вовремя уехать на родину!

Кругом развевались полотнища: трехцветные – царские и бело-зеленые[76]. Чьи это – Мирэ не знала. Может, чешские? Плотная, как соя под гнетом, толпа собралась напротив красивого дома с большими, как дверь, окнами, с крыши которого свисали разные флаги размером с окно – Мирэ узнала ненавистный японский с кровавым пауком, растянувшим во все стороны шестнадцать своих лап, и пятицветный китайский. Вдоль здания выстроились военные отряды. Под звездно-полосатым флагом – солдаты в мятых шляпах[77]; еще какие-то – под флагом, как у старой России, только с поперечными полосками, на головах что-то похожее на черпаки из тыквы, остроконечные конусы и даже кастрюльки с козырьком[78]. У японцев и китайцев – обычные военные фуражки, как и у русских. Столько стран, и все вместе, и все против Советов?!

Печень Мирэ сжалась в горошину от страха, и она впервые почувствовала, как внутри шевельнулся ребенок. И она начала молиться Деве Марии, прося защиты сыну, мужу и всем большевикам…

На американский парад, который прошел через десять дней, Мирэ смотреть не пошла. У Танчон в этот день было много посетителей, и всех надо было принять и проводить. Соседский Мися бегал смотреть с друзьями. Рассказывал, что американцы привезли даже полулошадей[79] и телеги с тряпочными домиками, закрытыми со всех сторон. Давясь от смеха, он описывал японца, который пытался вскочить на коня. До стремян не доставал и решил сесть в седло сверху, вскарабкавшись сначала на забор. Но только поставил одну ногу в стремя, как конь шагнул вперед, и у японца порвались штаны, а сам он шлепнулся мешком и разбил свой горбатый нос[80]. Мирэ почувствовала злую радость от японской неуклюжести, но тут же попросила у Есу прощения за то, что радуется чужому горю.

– Барышня! Вам говорю! Эй, корейка, оглохла, что ли, или по-нашему не понимаешь?! – услышала Мирэ из-за спины, но даже не подумала обернуться. Обычно при виде патрульного Мирэ тут же применяла средство, которому ее обучила шаманка Танчон: представляла себя в зеркале, не дающем отражения. И ее действительно словно не видели. Но сегодня Мирэ была слишком расстроена, а потому невнимательна.

Вчера отмечали пэкиль – сто дней жизни ее Серебряного Ангела, ее Печики. С раннего утра Мирэ поставила плошку риса и чашку супа для духа Самсын-хальмони в благодарность за жизнь своего сына, поставила на окно – алтаря ведь в доме не было, а в окно дух увидит. А потом, прихватив малыша, пошла в церковь – поставить свечу Богоматери. Учитель Ким, уже вернувшийся из Пуциловки в Никольск, но переменивший квартиру, пригласил к полудню немногих соратников, что остались в городе. Соратники все были моложе учителя Кима и обращались к нему с уважением: Ким-сонсэнним. А к ней – самоним или До Ун-омма[100]. Это было очень приятно – как будто сердце Мирэ гладили ивовым листочком. Принесли подарки: бутылку китайского ханшина для отца и деньги для ребенка – пятирублевый царский билет серо-синего цвета, надорванный и аккуратно проклеенный бумагой в месте надрыва, красненькие, похожие больше на бутылочные этикетки сорокарублевые керенки, пачку свежеотпечатанных дальневосточных разменных знаков по 30 копеек, а еще целый лист почтовых марок по 20 копеек, которые ходили теперь вместо совсем исчезнувших металлических монет. Крестный мальчика Ён, он же Иннокентий, подарил серебряный китайский доллар из провинции Хупэ 1909 года с пучеглазым драконом на оборотной стороне.

Из подаренного шаманкой Танчон во время последней поездки во Владивосток китайского шелкового платка Мирэ сшила для Печики рубашонку до пола, оставив большой припуск в швах: можно будет надеть на толь – празднование годовщины жизни.

По случаю наступившей весны и праздника учитель Ким приоделся в свой западный костюм, который уже не висел на нем, как на вешалке, а придавал вид торжественный и даже иностранный. Мирэ пришила к вороту своей кофты-чогори красную ленту, оставшуюся часть вплела в волосы. Чогори была у нее теперь на ладонь длиннее, чем когда она впервые приехала во Владивосток, надежно закрывала грудь.

Муж привез из Пуциловки два фунта рисовой муки, и Мирэ приготовила часитеги – паровой рисовый хлеб с красной фасолью. Словом, все было в лучшем виде, вот только Серебряный Ангел был не в духе: капризничал и успокаивался лишь тогда, когда Мирэ начинала греметь над его ухом погремушкой из маленькой сушеной тыквы, начиненной горохом, – тоже подарок шаманки Танчон. Но едва Мирэ вынесла малыша из маленького закутка, где кормила, чтобы торжественно показать гостям, как Печика скуксился, а потом уткнулся в плечо матери и разрыдался.

Мирэ не могла ухаживать за гостями – малыш ныл даже привязанный за спиной; все время греметь погремушкой она тоже не смела – звук заглушал разговор мужчин, а разговор был серьезный: обсуждали текст женской декларации независимости Кореи. Мирэ хотела бы послушать, она даже представить себе не могла независимых от мужчин женщин, но, чтобы не мешать, вынесла ребенка во двор, и он сразу успокоился. Может, табачный дым не понравился малышу, ведь все гости курили трубки… В общем, праздник был испорчен. По крайней мере для Мирэ. Гости же выпили ханшину, съели угощение и уходили вполне веселые и довольные, а Мирэ лишь кланялась и извинялась. Муж ничего не сказал, ушел вместе с гостями – распечатывать декларацию, которую Мирэ спрятала сегодня на себе и повезла во Владивосток.

Все лето 1919 года Мирэ с Печикой сидели в пустом сарае за китайским магазином. Выходили только в огороженный глухим забором двор. Чумизой и кимчи они запаслись, а колодец был во дворе: Никольск – город болотистый и пресной водой, в отличие от Владивостока, богатый. Учитель Ким запретил жене выходить даже в церковь, хоть и находилась она совсем рядом – со двора было видно маковку.

О поездках во Владивосток больше не было и речи. Железная дорога бастовала. Партизаны то тут, то там разбирали рельсы, взрывали путь[105]. Американцы, охранявшие дорогу, пытались договориться с партизанами – не смогли и вымещали злобу на простых людях: нетрезвыми устраивали пальбу и били ни в чем не повинных извозчиков и прохожих. Военная полиция Сибирской армии арестовала тайных большевиков, выявленных в армейских рядах, – всех расстреляли за Солдатским озером. А уцелевшие большевики казнили жену одного из расстрелянных, узнав, что это она выдала мужа и его друзей.

Китайцы, воспользовавшись сменой власти и снятием запрета на посадку мака[106], арендовали задорого все пахотные земли от границы до Никольска по реке Суйфун, засадили всё маком и уже сняли урожай. Теперь купить опий было проще, чем пшеницу. Курили даже дети.

Такие страшные новости рассказывал учитель Ким, когда заглядывал к семье отоспаться и помыться. Он перемещался между корейскими селами и партизанскими отрядами, агитируя корейцев идти в партизаны, и, переводя с языка на язык, налаживал взаимопонимание между народами, как он сам говорил.

В самом начале августа учитель Ким приехал донельзя возбужденный с какой-то бумагой на китайском, которую тут же сел переводить на корейский, даже не помывшись. Подогретый котел с водой так и остыл. Мирэ поняла, что отвлекать мужа нельзя, подхватила лепечущего Печику и присела во дворе на чурбачок у закрытых ворот. Мирэ здесь часто сидела. Она выковыряла сучок в доске и, когда на улице слышался какой-то шум, приникала к дырке глазом.

Сейчас на улице пятеро мальчишек-китайцев играли в «Поймай хвост дракона». Тот, кто играл голову, – большой, лобастый крепыш, – пытался поймать того, кто играл хвост, – маленького и юркого. Трое – тело дракона – удерживали голову, чтоб она не могла ухватить хвост. Мирэ задумалась: почему эта троица сражается на стороне хвоста, а не головы? Ведь весь ум в голове, а хвост – бестолковый. Потом поразмыслила и поняла, что и в жизни тело часто поступает своевольно, вопреки желаниям ума.

Голова так и не успела поймать хвост: появилась мать детей – похоже, все пятеро были братьями, – и тычками погнала их домой, видно, боялась выпускать без присмотра мальчишек на улицу в такое тревожное время. Мирэ не могла удержаться от зависти: какая счастливая судьба у этой китаянки – пятеро сыновей! А у нее только один, и с их скитальческой жизнью больше ей сейчас не вынянчить. С весны они уже дважды меняли место жительства, чтобы не попасть в руки японцев, которые то и дело шныряли по городу с обысками, но учителя Кима вовремя предупреждали. Теперь и она, и муж носят китайское платье и скрываются среди китайцев, боясь доноса корейцев-старожилов. Учителя Кима китайцы уважают, потому что он говорит на китайском как на родном. Мирэ тоже может объясниться на китайском, хотя до мужа ей далеко. Но китайская одежда из синей дабы[107] сидела на ней так, будто она всю жизнь только ее и носила.

Мирэ с умилением посмотрела на сына. Тот уже засунул голову в запáх ее рубахи и пытался добраться до груди. Мирэ помогла Печике. Он принялся сосать, причмокивая и ритмично похлопывая мать ладошкой, словно убаюкивая. Конечно, для кормления корейская кофта чогори удобнее, чем китайская длиннополая рубаха, ворот которой приходилось развязывать, чтобы покормить младенца. Зато не надо было носить тяжелую юбку чима, которая вечно сползала и которую все время приходилось поддергивать и перевязывать. И короткие, не закрывающие щиколотку темные штаны были очень удобны при ходьбе.

Пока Мирэ кормит грудью, вряд ли зачнет еще ребенка, а Печику она решила кормить грудью, пока молоко само не исчезнет. Мяса и рыбы на их столе почти никогда не было, а на одной чумизе и овощах мальчик сильным не вырастет. Она слышала, что русские женщины дают своим детям коровье молоко и что именно поэтому русские мальчишки вырастают выше и крупнее корейских и китайских, но на такое Мирэ не могла решиться. Старухи говорили, что корейские дети от коровьего молока могут изойти поносом и умереть.

Улица обезлюдела. Она называлась Китайской и вела к китайскому базару. Еще в начале лета по ней то и дело ездили телеги, ходили люди, носильщики, покрикивая, таскали товары, а теперь летнюю пыль не подымают даже собаки, которые раньше бродили по городу злобными стаями, – по китайскому кварталу ходила шутка, что всех собак съели корейцы. А может, и не шутка. Корейцы действительно ели собачатину перед наступлением летней жары. Мирэ бы тоже не отказалась. Зато китайцы летом ели жареную саранчу, хрустели ею, как русские семечками. Мирэ пробовала, когда жила в Маньчжурии. Чуть не подавилась, проглотила с трудом. Слишком сухая пища. Слюны не хватало, чтобы хорошенько смочить такую жесткую еду.

Длинную Китайскую улицу пересекала коротенькая Японская. Муж рассказывал, что до начала войны с немцами там было несколько публичных домов. Мирэ хотела спросить, откуда учитель Ким это знает, ведь он приехал сюда только в 1917 году, но, конечно, не спросила. А потом все эти заведения были перенесены на окраину города, чтобы не смущать благонравных жителей всех национальностей. Из японского на улице остались только едальни. Японскую пищу Мирэ никогда не пробовала, не знала, какая она на вкус. Видела на лотках у разносчиков аккуратные коробочки из бамбуковых листьев с комочками холодного риса, завернутого в сушеные водоросли, с кружочками моченой редьки, тонко нарезанными и разложенными, словно лепестки цветов, и ломтиками сырой рыбы, выложенными на листики крапивы. Никакого перца, лука или чеснока. Вряд ли это могло быть вкусным. Но японские солдаты ели с аппетитом, Мирэ сама видела, когда еще носила корейскую одежду и выходила на улицу и в церковь.

Вторя мыслям, заурчал желудок. Вот бы и мужа накормить чем-нибудь особенным! Решила добавить в кашу из чумизы молодой кабачок и подать только что заквашенное кимчи из огурцов и редиса. Готовила во дворе на маленьком костре, каша получилась вкусная, с ароматным дымком, сверху на кашу разбила сырое яйцо.

Единственный столик в комнатушке был завален бумагами. Мирэ подала мужу еду на доске для нарезки овощей. Учитель Ким проглотил, даже не глядя, что ест. Кивнул в знак благодарности и отодвинул доску с пустой посудой. Глаза его были прикованы к переводу. Мирэ почувствовала обиду: неужели в деревнях или партизанских отрядах кто-то готовит лучше и вкуснее? Ей бы хотелось задать такой вопрос вслух, но ведь нельзя! А потому она терпеливо дождалась, когда муж закончит переписывать текст набело, и задала другой вопрос: о чем там написано. Она точно знала, что такой вопрос учителю Киму понравится.

– Китайские братья поднимаются! – радостно воскликнул учитель Ким. – Прозрели! Эти империалисты на международной конференции по миру сдали японцам Шаньдунскую область! И теперь китайские товарищи призывают единокровных братьев, что работают на КВЖД – Китайско-Восточной железной дороге, – а они почти все родом из Шаньдуна, присоединиться к русской забастовке. Наши должны об этом знать! Я перевел. Сейчас размножим и распространим здесь и во Владивостоке. Пусть наши старожилы устыдятся поддерживать японцев!

Где находится в Китае Шаньдун[108], Мирэ не знала. Должно быть, гористая область на востоке – такое значение было у этого слова. Попросила мужа показать на карте. Карту мира учитель Ким принес еще в начале лета. Показал жене, как выглядят Корея, Китай, Россия и Япония. Япония была больше Кореи, но не шла ни в какое сравнение с Китаем и Россией. Как могла такая маленькая страна осмелиться воевать с такими великанами и даже побеждать их?

Шаньдунская область была размером с половину Кореи и находилась на другой стороне Желтого моря. Учитель Ким рассказал жене, что там много лет хозяйничали немцы: сначала захватили незамерзающий порт, а потом стали строить железную дорогу, чтобы ввозить в Китай свои товары. А когда Германия проиграла войну, империалисты, вместо того чтобы вернуть Шаньдун Китаю, отдали его под власть Японии! То есть Японию боятся все, даже Америка, пришла к невеселому заключению Мирэ. Хоть Япония и маленькая. И у Мирэ уже не осталось сомнений в могуществе ее воинственных духов.

Никогда до черного апреля 1920 года, месяца Персика года Белой Металлической Обезьяны, оскалившей свою пасть в лицо китайцев, корейцев и маньчжуров, обезьяны, благоволившей только коварным японцам, – никогда еще скорбь, охватившая жителей Корейской слободы, не была такой глубокой, а ненависть к японцам – такой всеобщей. От нападения, как выяснилось, пострадали не только вновь прибывшие, но и старожилы. Японцы хватали, избивали, связывали, уводили всех мужчин подряд, не считаясь ни с возрастом, ни с положением. Женщин насиловали. Корейскую роту – пятьдесят человек! – охранявшую порядок в слободе, сожгли заживо в здании школы – Мирэ своими глазами видела. Прошел слух, что расстреляли Цоя, того самого Петра Семёновича, который делал поставки русским военным еще в царское время, в чьем доме прятались учитель Ким и Мирэ в Никольске. И еще несколько важных корейцев.

Говорили, что аресты, убийства и изнасилования прокатились по всему городу – от Русского острова до Тигровой сопки. Убивали не только военных, но и обычных горожан, попавшихся на пути. Убивали зверски: разбивали головы прикладами, искалывали штыками. Позже стало известно, что подобные подлые злодеяния творились и в Никольске, и в Хабаровске, на железной дороге и по сельским районам. И это при том, что накануне повсеместно были расклеены объявления, подписанные главным японским генералом, что его войска в ближайшее время покинут Дальний Восток. Какое недостойное высокородного человека коварство!

Красные победили в год Собаки, но настоящий мир в Морозную северную землю Ёнхэджу так и не пришел. Наступил год Кабана[133], а ставший частью Советской России Дальний Восток все еще лихорадило. Хунхузы, недобитые белогвардейцы, отказавшиеся разоружиться, и переметнувшиеся на сторону белых корейские партизаны и японские шпионы, каких среди корейских старожилов оставалось немало, не давали спокойно строить социализм.

Мирэ с мужем жили теперь во Владивостоке. Партия поставила учителя Кима на ответственный пост инспектора национальных школ. И главная его задача сейчас – выявить учителей, которые учат детей по японским или церковным программам, навязывая детям реакционное мировоззрение.

Учитель Ким разработал вопросы для аттестации и решил проверить их на жене, а заодно выяснить уровень ее политической грамотности. Но мысли Мирэ – у нее на Сретение Господне[134] родилась дочь – были заняты одним: где крестить девочку – в Покровском соборе, отданном каким-то обновленцам[135], или в гараже на Последней улице, где отец Басили, изгнанный из храма вместе со своими прихожанами, устроил молитвенный дом. Про беды отца Басили и про обновленцев Мирэ рассказал говорливый нищий, сидевший на паперти закрытого храма. Мирэ склонялась к гаражу, хотя и не знала, что значит гараж. Но с отцом Басили она была знакома давно, а кто такие обновленцы и какой у них бог, не имела представления.

Не знала она и ответов на вопросы, заданные мужем: какую роль преследует классовая борьба, кто такой пролетарий и что такое религия. Может, просто не сообразила, потому что учитель Ким все вопросы задавал на русском. А может, потому, что спала теперь мало – малышка часто просыпалась по ночам и плакала. Как бы то ни было, ее незнание очень огорчало мужа. Мирэ пыталась оправдаться: она же не учитель. И тут муж сообщил ей, что хочет отправить ее работать в ликпункт[136]. Слово «ликпункт» Мирэ услышала впервые и страшно испугалась: в этом слове ей почудилось что-то ужасное – у нее все русские слова, в которых три согласных сливались вместе, вызывали оторопь. Но оказалось, что ликпункт – место, где неграмотных учат читать и писать. А поскольку Мирэ умела читать и писать на двух языках, то, по убеждению учителя Кима, могла научить и других женщин. А еще учитель Ким собирался сделать ее делегаткой женсовета, где женщины будут сообща решать бытовые и прочие вопросы. Но мало кто из мужей соглашался отпустить туда своих жен, и ему, учителю Киму, следовало подать мужчинам пример.

– А кто же будет стирать, готовить и присматривать за Печикой? Я не могу его брать с собой, он слишком шумный, – не отказываясь напрямую, попыталась возразить мужу Мирэ.

– Теперь с нами будет жить моя третья старшая сестра. Я получил письмо от старшего брата. Мужа сестры убили хунхузы. А старший брат и так едва сводит концы с концами, не сможет еще и сестру с племянницей прокормить. Просит принять ее с дочерью.

Эта новость расстроила Мирэ окончательно. Только-только стала она хозяйкой, пусть не в доме, а в большой комнате с круглым столом и шестью изогнутыми стульями, с толстым, голубым, как сентябрьское небо, ковром на полу, на нем они все и спали, – и приедет вдруг из Маньчжурии третья старшая сестра мужа, которую Мирэ никогда не видела, но которая будет теперь здесь главенствовать по праву старшинства.

– Как ее зовут? – только и спросила Мирэ.

– Ей имя никогда не давали. Сначала была дочерью Кима, потом женой Шина. А поскольку мальчика она не родила, то звания чьей-то матери ей не полагалось. Называй ее, как тебе и положено, – хённим[137].

И тут учитель Ким заметил слезы на глазах жены.

– Э, в чем дело?

– Как мне жалко вашу сестру! Такая ей предстоит тяжелая и опасная дорога! – нашла Мирэ оправдание своим слезам. – Когда в прошлом году я ехала к вам в Хабаровск через Маньчжурию, страху натерпелась!..

– Ну, в этом году обстановка спокойнее, к тому же теперь можно ехать по железной дороге.

Откуда у золовки деньги на билет, хотелось спросить Мирэ, но не спросила, конечно. Не спросила даже, как же золовка поедет без имени, ведь на поезд без документов не сажают. Не ее забота. Гораздо больше ее волновало, где будут спать золовка и ее дочь, – ковер большой, но всего один. И когда муж уехал в дальнюю поездку – задавать каверзные вопросы про пролетариат и религию корейским сельским учителям, Мирэ взяла из ящика пузатого шкафа под названием буфет большой кухонный нож и принялась отрезать от ковра третью часть. Она резала и плакала – жаль было портить прекрасный ковер с изящными цветами и порхающими птицами, – но другого выхода она не видела. Мирэ приткнула отрезанный кусок к стене по другую сторону от массивного одноногого стола, стоявшего посреди комнаты, такого тяжелого, что и не сдвинешь, присела на оставшуюся часть ковра – все просматривалось насквозь. Ах, ей бы хоть одну ширму, как у бывшей хозяйки этой пятикомнатной квартиры Зинаиды Андреевны! Той после уплотнения оставили только одну комнату, а она разгородила ее ширмами на три части: гостиную, столовую и спальню. Но ширмы у Мирэ не было, зато были два лишних стула – она поставила их по краям длинной части ковра, протянула через изогнутые спинки черенок от половой щетки и накрыла все сооружение белой простыней с вышитым названием гостиницы «Версаль». Получилось некрасиво, зато убережет от золовкиных глаз.

Еще одно важное дело, которое следовало уладить в отсутствие мужа, – окрестить дочь. Мирэ с ужасом вспоминала слова матушки Натальи, что некрещеные дети после смерти попадают в ад, даже если за ними нет никаких грехов. Девочке нужна была крестная, а где ее найти? Жили Кимы в окружении русских семей, но иконы висели только в комнате бывшей хозяйки, а Зинаида Андреевна была, во-первых, старая, а во-вторых, высокомерная. Она смотрела на жильцов своей бывшей квартиры через очки с брезгливостью, с какой остальные жильцы смотрели на тараканов, словно тараканы не божьи твари, а дьявольское отродье. После некоторых колебаний Мирэ, помолившись, все-таки отправилась в Корейскую слободу в дом тетушки Ли – решила просить Елену и Кеми-Алексея быть крестными ее дочери.

Год Деревянной Крысы, как и предсказывала шаманка Танчон, прошел благополучно. Он наступил 5 февраля 1924 года, то есть смерть вождя мирового пролетариата товарища Ленина случилась еще в конце года Кабана[140]. В начале года Крысы одни всё еще скорбели об утрате, другие тайно или явно этой утрате радовались. Мирэ слышала, как бывшая хозяйка квартиры Зинаида Андреевна говорила на кухне: «Услышал Господь молитвы обездоленных детей своих». Учитель Ким принес и поставил под портретом Ленина низенький столик и накрыл поминальное угощение по корейской традиции, словно Ленин был его близкий родственник, чтобы не сказать отец. Но долго горевать партия не рекомендовала, нужно было сплотиться вокруг Политбюро и дальше строить социализм – так наставляли учителя Кима вышестоящие товарищи, так учитель Ким и передал своим домашним.

Мирэ попросила мужа принести домой портрет Политбюро. Оказалось, Политбюро не один человек, а сразу семь. Теперь весь простенок между двумя окнами был завешан портретами и напоминал Мирэ иконостас в церкви. Самый большой и даже цветной портрет был у Льва Троцкого – председателя Военного совета. Чуть поменьше – у Иосифа Сталина, отвечавшего за дела национальностей. Учитель Ким сказал, что Сталин, хоть его портрет и черно-белый, – очень важный человек, потому что в стране живет больше ста национальностей и он всеми руководит. А сам он грузин. «Жалко, что не кореец», – подумала Мирэ. Было еще пять портретов, вырезанных из газет, фамилии никак не запоминались, и в конце концов учитель Ким подписал на стене по-русски: Зиновьев, Каменев, Бухарин, Томский и Рыков. Они тоже чем-то руководили, но чем именно Мирэ было трудно усвоить. Она лишь спросила мужа, нужно ли простираться под каждым портретом. Учитель Ким сказал, что одного простирания на всех будет достаточно.

Еще заботило Мирэ, как теперь молиться Богоматери. При Нине не смела – боялась, что золовка расскажет учителю Киму. Да и Печика мог проболтаться. Мирэ завернула иконку в кусок холста и пришила к заднику портрета Троцкого. Так она каждый день поклонялась и Политбюро, и Богоматери, шепча про себя молитву.

Верхняя полка в правом углу пустовала недолго. Туда учитель Ким переставил портрет Сталина – хоть и черно-белый, но все-таки напечатан на холсте, а остальные члены Политбюро – лишь вырезки из газет и журналов. Новых членов – Калинина и Молотова – учитель Ким раздобыл, а Рудзутака не нашел, и иконостас был неполным. Учитель Ким полагал, что именно это печалило жену помимо нездоровья детей. Сразу после вывода Троцкого из Политбюро все они сильно переболели. Даже Печика, большой и крепкий мальчик.

Мирэ сшила каждому ребенку отдельную подушку, вышила на подушках имена, в каждую вложила нательный крест. Уж если дети не могут носить кресты на шее, по крайней мере ночью, когда в их тела могут проникнуть злые духи, будут защищены. Сама же она старалась как можно чаще заходить к соседке тете Кате, чтобы хотя бы мысленно перекреститься на икону и молча помолиться. Но после сожжения иконы Богоматери с младенцем живая душа Мирэ замерла.

Новый год, 1928-й по русскому счету, семья Ким не праздновала, хотя соседка Дуся приглашала Мирэ, а через нее и учителя Кима с сестрой присоединиться к общеквартирному столу. Но учитель Ким объяснил жене, что ему запрещено праздновать этот буржуазный пережиток.

1 января был законный выходной для всех рабочих и служащих, к тому же воскресенье, но учитель Ким ушел в этот день на работу. Сердитый и невыспавшийся: пьяная веселая компания в соседней комнате всю ночь горланила песни и танцевала под патефон, а к утру за окном раздались выстрелы – то ли краснофлотец Косенко салютовал новому году, то ли милиция гонялась за спекулянтами, не признававшими ни выходных, ни праздников.

Утром коридор густо пах сосновой смолой, соленой селедкой и самогоном. Мирэ с подвязанной за спиной Любой прошла к выходу, достала из почтового ящика газету и, сонно моргая, поплелась греть чайник. Вся кухня была уставлена грязной посудой и пустыми бутылками от ночного пиршества. Мирэ зажгла керосинку, поставила чайник, привычно развернула газету. «Новый год не для пьянок и обжорства! Это день социалистических обязательств! Каждый рабочий должен дать слово увеличить выработку!» – прочитала она жирный заголовок. Мирэ ощупала груди. Наступил двенадцатый день после родов, а молока было все еще ничтожно мало. Голодная Люба голосила днем и ночью, требуя еды. Такого в жизни Мирэ еще не случалось. Видно, стареет. Тридцать три года по русскому счету, восьмые роды. Поизносилось тело. Баба Катя посоветовала ей пить горячий чай с сахаром в смеси с коровьим молоком, но Мирэ все никак не могла решиться, боялась рвоты или поноса.

Люба за спиной завозилась, тоненько захныкала. Мирэ достала из кармана фартука пачку чая, отсчитала пять чаинок, кинула их на дно зеленой эмалированной кружки, плеснула кипятка и долго вглядывалась, как распрямляются, раскрываются темные чайные листочки, как золотом окрашивается вода. Вдохнула чудесный аромат, достала осколок сахара из тряпичного узелка, бросила в чай. Узелок снова завязала и отправила в карман фартука. Помешала ложкой напиток – аромат усилился. Мирэ подошла к заиндевелому окну, где между рамами стояла принесенная вчера с базара бутылка молока. Наверху, у горлышка, собрался желтоватый молочный жир, называемый русскими «сливки». Неужели она осмелится соединить божественный нектар, который монах Чин Пхён получил от Будды Майтрейи[163] для исцеления духа и тела, с коровьим молоком?.. Мирэ аж затошнило. Открыла затычку, поддела жирный слой ручкой столовой ложки, выложила его на клочок газеты – отдаст потом дворовой кошке. Понюхала содержимое бутылки, сморщилась и решительно плеснула в чай. Уж лучше она будет пить это с чаем, чем оставит малышку без еды. В детстве, когда умерла матушка, можно было попросить соседок покормить малютку-сестру. А теперь кого попросишь? В квартире ни одной кормящей матери, кроме нее.

Мирэ подняла кружку и обреченно отхлебнула мутный напиток. Рот изнутри словно обволокло какой-то пленкой. Зря она весь чай сразу испортила, с запоздалым сожалением подумала Мирэ. Надо было разлить пополам. Выпить тот, что с молоком, а потом запить чистым…

В коридоре послышались чьи-то шаги. Мире быстро проверила, застегнут ли воротник платья. В байковом халате поверх торчащей из-под него ночной сорочки в кухню вошла соседка Таня. Увидев Мирэ за чаем, расплылась в улыбке:

– Хлеб да соль! Как говорили у нас в деревне: «С новым годом, со скотом, с животом, с малыми детками!»

Мирэ привстала с табурета, слегка поклонилась, поблагодарила.

– Да сиди-сиди! Намаялась поди, – Таня усадила Мирэ обратно на табурет и склонилась к ее уху: – Никому не говори, но я от тебя все-таки заразилась!

Мирэ с ужасом отпрянула:

– Чем?!

– Беременностью! – и Таня счастливо засмеялась.

Мирэ поняла шутку, заулыбалась.

– Как хорошо! Пусть это будет мальчик!

– Э, нет! – запротестовала Таня. – Пусть родится девка! Девок в армию не берут, на войну не посылают. А с мальчишкой тревогой изойдусь, пока вырастет. А как вырастет, уйдет в море, как мой Косенко, и что мне – снова сопли на кулак мотать? Не хочу! Пусть будет девка!

– Ладно-ладно, – торопливо согласилась Мирэ, – пусть будет девка.

– Да и сладить с девкой проще, – продолжала рассуждать Таня. – А то вот смотрю на нашу Дусю с ее тремя сорванцами, и прямо сердце заходится, как отлупить их хочется. Ни шиша не слушаются, скоро на голову ей сядут. Старший уже курит, сама видела. А вчера вышла на кухню, а он из порожней бутылки в рот себе капли вытряхивает! Девка до такого не додумается!

– Не додумается, – повторила за Таней Мирэ. – Девка и правда лучше. – Она снова взялась за кружку с чаем. Чай уже не казался таким противным, как при первом глотке. Пить можно. Лишь бы помогло.

Молочный ли чай подействовал или рассуждения соседки Тани о простоте воспитания девочек, но молоко появилось в тот же день. А учитель Ким пришел с работы с подарком от сослуживцев – плетеной кроваткой для малышки, такой, какая была когда-то у маленького Печики в гостинице Никольска. Эта кроватка еще и качалась на закругленных ножках! Теперь Мирэ могла не опасаться, что придавит малышку во сне. Вечером 1 января Мирэ решила, что новый год начался хорошо.

Новых учебников учитель Ким написать не успел. Уже в июле года Змеи его уволили из издательства и направили инструктором в союз строителей распространять советские идеи среди китайских рабочих. Мирэ была рада, что муж не остался без работы. Но и удивлена: неужели для такой должности не нашли грамотного китайца. Ведь как бы хорошо ни знал учитель Ким язык Поднебесной, китайцы поверят только своему, и то с оглядкой. Но задать столь бестактный вопрос напрямую мужу она не могла.

Теперь Мирэ внимательно просматривала в газетах все, что касалось местных китайцев. Что на стройках, даже военных, тяжелую работу выполняли пришлые китайцы, она давно знала. Что многие кирпичные заводы всё еще принадлежали местным китайцам – тоже. Знала, что китайский кирпич дешевле, что китайцы работают родовыми группами и подчинение старшине беспрекословное, и что по-прежнему многие спускали трудно заработанные деньги – зарплата китайца в два раза ниже зарплаты русского рабочего – в курильнях и банковках Миллионки. А вот что советских активистов сами же китайцы нещадно бьют, а случается, и убивают, этого Мирэ не знала. Но именно по этой причине Сун Цысан – главный организатор профсоюза китайских строителей не мог найти помощников среди своих. Именно поэтому и послали ему в помощь кауля Кима. Такой вывод сделала Мирэ, читая газету за газетой.

Учителя Кима новая работа не радовала. Он приходил очень поздно, в выходные тоже дома не бывал – выявлял случаи неоплачиваемой переработки в китайских строительных бригадах и на кирпичных заводах, составлял протоколы, по которым хозяев-частников потом оштрафуют.

– Дошло до того, что даже во время рабочего дня китайцы, увидев меня, разбегаются, как кролики от собаки. А сгонят их на беседу, рассказываю о правах работников, сидят с такими испуганными лицами, словно я призываю их убить императора! Рабы! Дремучие рабы! Ты бы их видела.

А Мирэ их видела почти каждый день. Одетые в изодранные лохмотья, с замотанными тряпками головами и ногами, согнутые, как дужка от висячего замка, эти китайцы таскали мешки и ящики на соседнем Дальзаводе. От хорошей жизни на такую работу не станешь наниматься. Только от безвыходности. Мирэ понимала их чувства. И учитель Ким тоже понимал. Но очень хотел, чтобы рабы прозрели. Чтобы в его работе был толк. Чтобы его усилия не пропали даром.

Не радовали учителя Кима и новости из Кореи: коммунистические группы бились друг с другом за внимание Коминтерна в Москве и добились того, что Коминтерн вовсе прекратил финансировать корейских коммунистов в Корее.

– Это конец! Конец! – сокрушался учитель Ким. – Без международной помощи нашим не выдержать! Японцы нас окончательно поработят! А мы никогда не вернемся на родину.

Радовал учителя Кима только округлившийся живот жены. Крепла надежда на богатыря-сына. Про фильму учитель Ким не поминал, благо больше ее нигде ни разу не показывали. Мирэ полагала, что, совершив обряд избавления от стыда, она сожгла саму память о злополучной фильме.

Приехал он из Маньчжурии, и не один, а с племянником, сыном своего второго старшего брата. Отец мальчика умер два года назад – придавило бревном, сорвавшимся при погрузке на железнодорожную платформу. Долмену было тринадцать по русскому счету, но он уступал Печике и в росте, и в ширине плеч. Чтобы вывезти его с собой, командир Ким пошел на обман: сообщил вышестоящему командованию, что Долмен – его родной сын, рожденный в 1916 году и оставленный у родственников. Выдал живого племянника за мертвого сына, брошенного тигрице.

Командир Ким рисковал: фактически он признался, что у него есть родственники за границей. Почему муж пошел на такой шаг, Мирэ понимала: его желание иметь «правильного» сына пересилило страх перед подозрением в шпионаже. Он уже много раз доказывал свою приверженность советской власти, теперь доказал это и на КВЖД, за что получил письменную благодарность командования и именные часы. Поэтому и решился обратиться к властям с просьбой забрать с собой «сына», понимая, что усыновить племянника ему вряд ли позволили бы из-за иностранного подданства мальчика.

Мирэ обуревали самые противоречивые чувства: и ревность, и растерянность, и тревога, что обман откроется, и брезгливость к плохо пахнувшему подростку, все время шмыгавшему носом и не поднимавшему головы. Но над всем этим преобладала жалость. До слез жаль было ребенка, чья мать сбежала с другим мужчиной, бросив его, еще малыша. Ребенка, что рос с мачехой и был отдан в семью старшего дяди, едва только отец умер.

Детям сказали, что Долмен – самый старший брат, мол, потерялся в детстве, а теперь нашелся. Долмен, услышав про себя такое, разрыдался. Лена, Вера, Надя счастливо всхлипывали, повторяя по-русски: «Очень старший брат!» Двухлетняя Люба вертела в недоумении головой: отец говорил на корейском, а по-корейски Люба не понимала. Но Печика все испортил, озадаченно выпалив на русском:

– А разве он старше меня? Ему же лет девять, не больше. И почему у него девчачья коса? Мальчишки давно кос не носят. Он что, отсталый?

И тут отец влепил Печике подзатыльник. Слезы в глазах девочек застыли – такого они никогда не видели. Долмен, не понимавший по-русски, сочувствия новоявленному младшему брату никак не выказал – видно, подзатыльники были для него делом привычным. Он продолжал плакать от счастья.

– Не смей! – закричал на сына командир Ким. – У него было голодное детство!

– Но почему же вы не забрали его раньше, отец? – потирая голову, упорствовал обескураженный Печика. – Почему ждали столько лет?

– У меня только теперь появилась возможность попасть за границу, чтобы найти его! – забормотал, смешавшись, командир Ким.

– Бедный старший брат! – раскаявшийся Печика протянул руки, чтобы обнять Долмена. Но тут же резко отпрянул: – Мама, у него вши!

– Ничего, мы их выведем! – заверила Мирэ.

О «найденыше» пеклась вся семья, за исключением малышек Маи и Раи, которые сами нуждались в заботе. Ради него перешли дома на корейский язык. Всей семьей уговаривали отрезать косу. Уговорили. Учитель Ким попросил Марию Феликсовну заняться с Долменом русским языком. Она согласилась – не бесплатно, конечно, за чай и сахар из закрытого распределителя. Мирэ готовила только корейскую еду, щедро сдабривая закуски красным перцем. Она сшила Долмену брюки, рубашку и куртку на вате. Ему купили матрац, набитый сухими водорослями, и определили спать рядом с братом. Печика взял новоявленного старшего брата под свою опеку, водил по городу и учил играть в футбол, которым сам увлекся в последнее время. Печика же придумал ему русское имя. Долмен стал Димой. Командир Ким, все еще выполнявший в армии обязанности переводчика, воспользовался своим временным особым положением, чтобы записать Диму сыном и прописать в квартире.

Дима очень старался во всем: в усвоении трудного русского языка, в стремлении соответствовать новой жизни, в выражении благодарности. Мирэ понимала, как ему нелегко. Он невольно вскрикивал при звуке телефона. Не мог сидеть за столом на стуле – сползал со своей миской на пол. Не умел есть вилкой. Забывал мыть руки перед едой и ноги на ночь. Все время попадал в неловкое положение и постоянно извинялся.

Вопреки опасениям Матрёны, учителя Кима не уволили с работы, а как бывшего красного партизана по льготе отправили в санаторий «Горные ключи» на сорок дней – лечить нервы. Совершенно бесплатно. Правда, на это время у семьи отобрали заборные книжки, по которым они обслуживались в закрытом распределителе, и доступ к дешевому рису, к облегчению Матрёниных кишок, оказался пока закрыт. Как, впрочем, и к чаю, и к сахару, какие Матрёна так любила. Но это лишение она готова была потерпеть, только бы хозяину стало лучше – Матрёна всегда называла учителя Кима «хозяин», хоть тот и настаивал на обращении «товарищ Ким» или в крайнем случае по имени-отчеству: «Матвей Иванович». Но Матрёна словно его и не слышала.

Учитель Ким отбыл в санаторий 10 января. Рано утром за ним приехала машина, чтобы довезти до вокзала; газеты принесли уже позже. И хорошо, что так: учитель Ким не успел прочитать о неудачном покушении на японского императора Хирохито, которое совершил кореец Ли Бончхан из подпольной организации «Корейский патриотический легион»[210]. Может быть, в нервном санатории газет больным не дают. Но радио… Радио теперь везде. Наверное, уже на вокзале в утренней сводке новость услышал. Теперь каждое такое сообщение учителю Киму как нож в сердце.

Матрёна вызвалась сходить в Алексеевский собор, тайно поставить за здоровье раба божьего Матвея свечку.

– Штош, что теперь стал безбожник, а все равно под Господом ходит. Отречения ведь не писал, так? А крещенья назад не отменишь.

Мирэ дала Матрёне 50 копеек на свечку и потребовала поклясться, что никому про это не расскажет. Матрёна поклялась покойной родительницей.

Может, зря она так клялась. Еще до собора дойти не успела, а в квартире объявилась покойница. Умерла лежачая мать Марии Феликсовны. Мирэ за все время житья-бытья в квартире никогда бедняжку не видела, ее кровать у окна всегда загораживала ширма. А вот Матрёна, которую Мария Феликсовна каждую пятницу подряжала купать старушку, была знакома не только с лицом, но и с телом покойной. Говорила, что худая, носатая и с усами. И вся спина в пролежнях, мыть приходилось очень бережно, а потом присыпать тальком. Мирэ не могла представить себе усатую женщину. Наверное, Мария Феликсовна стыдилась материнских усов и поэтому никому мать не показывала, кроме доктора и приходивших навестить ее пары родственников.

Умерла старушка ночью, а поутру в квартиру вошли сразу несколько женщин с досками, тюками и огромным кувшином. Любопытная Матрёна шмыгала по коридору из комнат в кухню и обратно, как челнок на ткацком станке, мимоходом сообщая сидевшей за шитьем Мирэ подробности:

– В ванной доски расстелили, простыней их накрыли.

– Воду кипятят в двух ведрах. Ведра с собой принесли.

– Бубнят там что-то в комнате по-ихнему… Молитву, поди.

– По-ихнему – это по-какому? – не поняла Мирэ.

– Да как же по-какому?! – возмутилась Матрёна. – По-еврейскому! Мария Феликсовна по-настоящему не так зовется. И фамилия у нее не Муравская, а как у зверя, как его… басня про него еще есть, учила недавно Верочка… По улицам слона водили… Вот! Ослон ее натуральная фамилия.

Мирэ удивилась: зачем соседка сменила такую хорошую короткую родовую фамилию на трудно запоминающуюся чужую длинную.

– Следы она путает, вот зачем. Батюшка ейный уж наверное был не рабоче-крестьянского посола. Тут еврейцы, которые с дореволюции, все были торговцы да барышники.

– Тогда зачем она тебе рассказала?

– Это не она, а Лидия Михайловна мне шепнула. Через Лидию все объявы в газете проходят, про смену фамилии тоже. В двадцать седьмом поменяла, как НЭП стали сворачивать в бараний рог. Да и бывший сосед ваш Улинич никакой не Улинич[211], а фамилия его на филина похожа, только очень длинная, не выговоришь. Тоже, поди, не из простых: такой Дом Советов выдвиженец из народа не построит, тут твердые знания царских времен требуются.

В коридоре послышались шорохи и тихие ритмичные голоса. Матрёна подскочила к двери, приоткрыла на полпальца.

– Понесли покойницу в ванную. В саван завернутую. Все тетки при фартуках и в перчатках. Торжественные, как делегатки на параде. Пойду узнаю, надолго ли они ванную займут. А то детишки скоро со школы вернутся, как бы не напужались.

– Не надо, – остановила ее Мирэ. – Нехорошо это, будто мы их торопим. Дети собирались после школы сразу на каток.

– На чем же они кататься-то будут? Коньков-то у них нету.

Мирэ вздохнула.

– Придется, видно, купить. А то все подошвы у валенок об лед изотрут – дороже выйдет.

– И-и-и, так просто коньки не купишь. В нагрузку к каждой паре идет собачий намордник. А зачем вам в хозяйстве намордники?

И в самом деле, зачем? Вот когда к каждой паре чулок Мирэ пришлось в нагрузку купить по шелковому галстуку ярко-синей расцветки, она из тех галстуков красивую юбочку сшила, девочки по очереди носят. Может, из намордников можно будет прочную сумку сделать, вместо портфеля в школу ходить.

– А где же хоронить будут? – мысли Мирэ вернулись к покойнице. – На Инородческом?

– Нет, у еврейцев на русском кладбище выгородка есть. Все ж таки у нас один Старый Завет с ними, хоть они нашего Иисуса и распяли.

– Нам на это кладбище можно покойницу проводить?

– Вот уж не знаю. Вроде у них там только свои. Они всем кагалом могилу зарывают. Один бросит три лопаты земли на гроб, потом втыкает лопату в кучу, берет другой, и так, пока все не поперекидают. Так мне сказывали. Сама не видала.

– Может, венок тогда? Соседка, надо почтить.

– Нет, у них цветов-венков не положено. Это точно, – уверенно сказала Матрёна. – Если только партейной не была, а покойница не была. Лучше деньгу дать, если хочете. Траты-то немалые.

На том и порешили. Мирэ посчитала, сколько она сможет выделить из оставленных мужем денег, если не отказываться от покупки коньков. Насчитала 20 рублей, как раз на два десятка яиц на базаре, если поторговаться. Матрёна утверждала, что яйца у еврейцев на поминках обязательны. Мария Феликсовна была благодарна.

«Пас-пор-ти-за-ция» и «парт-чист-ка» – долго училась выговаривать Мирэ в начале 1933 года. С паспортизацией она справилась. Произнести «партчистка» – слово, в котором подряд три согласных, – ей никак не удавалось. Конечно, партчистка ее не касалась, касалась она лишь мужа. И паспортизация ей, жене красного партизана, проживающей на территории Дальнего Востока с дореволюционных времен, тоже была не страшна. Это Матрёна, прочитав в газете перед самым Новым годом постановление о всеобщей паспортизации, заметалась по коммунальной кухне, то воздевая руки к небу, то хлопая ими по крутым бедрам. Родом она была из сельской местности, а сельским паспортов не полагалось, в квартире жила, как она выражалась, на птичьих правах. Для получения паспорта ей требовалась расчетная книжка от хозяев, а никакой такой книжки у нее не было. К тому же сама она не могла подать заявление на паспорт, это должен был сделать глава семьи, в которой она работала, то есть учитель Ким.

Учитель Ким попал в трудное положение: накануне партчистки – а он обязан ее пройти, как все члены партии, – он вынужден будет письменно признаться, что его семья использует наемный труд. Этого учителю Киму никак не хотелось. Он предпочел бы расстаться с Матрёной, тем более что жена уже полностью пришла в себя, а старшие дочери Лена и Вера могли выполнять домашнюю работу. Да и за 50 рублей, что платили Матрёне в месяц, на рынке можно было купить килограмм сливочного масла. Нет, коровье масло семья по-прежнему не жаловала, но на эти деньги можно было приобрести два килограмма кетовой икры, такой полезной для детей…

Матрёна упала хозяину в ноги, вцепилась в них, как клещ, и отказалась вставать до тех пор, пока учитель Ким не пообещал сделать ей паспорт, а она за это поклялась работать весь год без зарплаты, просто за прокорм. Условие было одно: Матрёниным паспортом учитель Ким займется только после прохождения партчистки. Матрёна готова была ждать сколько надо, лишь бы бдительная милиция не выселила ее из города раньше – выселяться Матрёне было некуда. Просила, правда, 80 копеек в неделю на баню, потому что брезговала мыться в ванной. Мытье без парной и веника – пустое занятие: ни чистоты, ни удовольствия не получишь, считала Матрёна.

1934 год скакнул, как нахрапистый жеребец, – с места в карьер. Праздновать его наступление никому и в голову не приходило. Пятнадцатилетие Печики тоже не праздновали – у корейцев между годом и шестьюдесятью дни рождения отмечать не принято. Праздновали открытие XVII съезда партии, который товарищ Сталин назвал «съездом победителей». Совершенно случайно открытие съезда совпало с лунным Новым годом Соллялем, но тут уж никто не виноват. На съезде побежденные троцкисты и двурушники каялись и клялись в верности курсу большевиков, но им не верили, и не было среди выступающих ни одного, кто не высказал бы в их адрес гневное возмущение и осуждение.

После съезда учитель Ким провел ревизию всего иконостаса Политбюро, чтобы в нем случайно не оказалось портретов заклейменных. Затруднялся только, ставить ли портреты кандидатов в члены Политбюро Микояна, Постышева, Петровского и Чубаря или подождать, когда они станут полноправными членами. Решил подождать.

В Дальневосточном крае за прошлый год исключили из ВКП(б) пятую часть ее членов – партия решительно очищалась, и учитель Ким уловил, куда ветер дует. Товарища Сталина превозносили так, как в старой Корее превозносили императора. Вот это понять было нетрудно, и Мирэ шепотом задала мужу только один вопрос:

– Раз в Сталина все верят, он теперь Бог или, как наследник Ленина, главный Антихрист?

Учитель Ким запретил жене даже думать такими образами. Сталин не Бог и не Антихрист. Он сам по себе, великий вождь товарищ Сталин. Так его следует называть, так ему следует поклоняться. Как вождю.

Наступление 1935 года пахло хлебом: кислым ржаным, пресным пшеничным, сдобными булками, ванильными сухарями, маковой халой. Так одуряюще хлеб пах недолго, но Мирэ захватила эти несколько первых дней ошеломительного аромата в образцовом гастрономе по соседству. Потом все свелось к двум-трем сортам не всегда свежего хлеба, но после жесткого карточного нормирования – бери, что дают! – и два-три сорта были в радость. Тем более что крупы тоже поступили в свободную торговлю. Мирэ ухватила пять кило риса по государственной цене и наварила рисовой каши. Матрёна морщилась: «склизко и пресно», а дети ели с завидным аппетитом. Мирэ хотела запасти риса побольше – покупать можно было хоть каждый день, – но корейцы Дального Востока начали сбор средств на постройку самолета «Коминтерн», и учитель Ким одним из первых отдал туда свою месячную зарплату. Для семьи оставил только премию, которую получил по итогам прошедшего года.

Учитель Ким мог быть доволен: для корейских библиотек и изб-читален в издательстве перевели и опубликовали девяносто три наименования советской литературы – от «Манифеста» Маркса и Энгельса и Устава ВКП(б), избранных сочинений Ленина и семнадцати работ Сталина до кошелькового лова иваси, хранения овощей и трех детских книжек. Но моральное удовлетворение в рот не положишь. Мирэ взяла в артели на январь двойную норму для пошива – и выполнила.

Для Печики, Лены, Веры и Нади наступление нового года запомнилось «Чапаевым». В школьные каникулы детям фильм показывали бесплатно. Печика посмотрел пять раз. Когда сестры за домашней работой начинали слишком громко переговариваться, одергивал их криком:

– Тихо! Чапай думать будет!

После чего брал в руки гитару и заводил:

– Ревела буря, дождь шумел, во мраке молния блистала…

– И беспрерывно гром гремел, – подхватывали сестры, – и в дебрях буря бушевала…

Получалось у них слаженно, дружно. Им нужно создать семейный хор, сказала Мария Феликсовна, и выступить на конкурсе художественной самодеятельности. Мирэ покачала головой: об этом даже не заговаривайте, особенно при учителе Киме.

Печика явился утром 2 января с гитарой за плечами, надежно защищенной чехлом, сшитым когда-то Мирэ. Мороз был лютый, ниже тридцати градусов, и Печика ввалился в квартиру весь в инее от быстрой ходьбы, искрясь, как новогодний салют. Поклонился матери, похлопал по плечам сестренок, подарив каждой по конфете, и за столом не замолкал ни на минуту. Передавал приветы от тети Нины, Аники и ее мужа, рассказывал подробности их и своего житья-бытья. Про учебу мало, много – про корейский театр. И про то, что осваивает теперь фортепиано. Форте-пиано! Мирэ впервые за последние недели успокоилась, оживилась, любовалась сыном. Он возмужал, держался увереннее, свободнее, по-взрослому.

Отца Печика не застал – в тот день учитель Ким отправился на работу очень рано. Ему предстояла очередная партчистка, и надеяться на благополучный исход не приходилось. Никому из знакомых учителю Киму корейских ответственных работников не удалось удержаться в партии. Но это было еще полбеды. Многих вслед за исключением арестовывали или отправляли в административную ссылку. Учитель Ким велел жене купить небольшой чемодан и сложить все необходимое на случай ареста: белье, сухари, туалетные принадлежности.

– Я написал письмо для Димы, – учитель Ким передал Мирэ запечатанный конверт. – В нем я предлагаю ему признаться своему командиру, что он был подобран мною на КВЖД во время военного конфликта с японцами и что я ему никакой не родственник.

– Аигу! – только и воскликнула Мирэ.

– Если меня арестуют, отправишь это письмо. До Димы, может, оно и не дойдет, но те, кому следует, это письмо прочитают. И каждой из соседок по секрету шепнешь, что Дима – чужой нам человек, приемыш. Не знаю, поможет ли это ему, но надо попробовать. Иначе его отчислят из училища.

Мирэ онемела. Вот когда она до конца осознала, как больно мужу отрезать от себя племянника, которым он гордился, который оправдал все его надежды.

– А сын? От него же вы не можете отказаться!

– Его, скорее всего, выгонят. Но, думаю, он будет только рад.

…«Наверное, будет рад», – думала Мирэ, слушая и разглядывая сына. А не уволят ли его из театра? Но ведь он не актер, утешала себя Мирэ. Слов не говорит, а только играет на трубе. Игра на трубе безопасна для государства, никак не может навредить. Или может? Про угрозу, нависшую над отцом, Мирэ решила пока не говорить, язык не поворачивался.

Печика время от времени ощупывал расчехленную гитару – не согрелась ли уже? И все время посматривал на дверь. Ждал Милку. Та, наверное, еще спала – ведь каникулы. Или прихорашивалась. Все Кладины – и мать, и дочери – даже дома одевались как в люди. Приходящая домработница Кладиных только и знала, что настирывать и наглаживать им одежду. Полина не работала и не служила, лишь время от времени уезжала к своему проштрафившемуся должностному лицу в Комсомольск – тоже своего рода служба. А себя занимала, посещая театральные спектакли и гастрольные выступления заезжих столичных певцов и музыкантов, не пропускала ни одного нового фильма. Дочерей своих Полина брала с собой – повышала их культурный уровень, как она выражалась. Но в Комсомольск всегда ездила одна, оставляя девочек под присмотром Лидии Михайловны и домработницы. Вот и теперь Полины не было дома, а Лидия Михайловна уже ушла на службу.

Мирэ не хотелось прерывать рассказ сына, но работа не могла ждать. Она поднялась со стула, тут же как по команде вскочили Вера и Надя и принялись собирать чашки-ложки. Люба уже стояла с тряпкой – вытирать стол.

Стахановское движение в стране набирало обороты. На каждом предприятии, большом и малом, нужны были передовики. Их поощряли премиями, ценными подарками, путевками в санатории. Мирэ в артели посулили швейную машинку с ножным приводом, если за месяц выполнит тройную норму, и на каникулах она решила взять в помощь дочерей. Лена кроила, Вера скалывала булавками детали, Надя сострачивала, Люба обметывала петли, завязывала узелки, отрезала кончики нитей. Мая и Рая раскладывали обрезки ткани по размерам. Сама Мирэ проглаживала чугунным утюгом, внутри которого тлели угли, готовое изделие. Иногда старшие девочки менялись – чтобы не заскучать и освоить все операции. Шили они сейчас рабочие халаты для продавцов – артель получила большой заказ от Горторга.

– Да у вас тут целая швейная мастерская! – воскликнул Печика. – Ну, не буду мешать! – Подхватил гитару и улизнул в коридор. Тут же раздались гитарные переборы.

На вторые сутки пути у Мирэ украли пальто, а с ним и надежду на божье милосердие.

Ночью было прохладно, и все на палубе спали, укрывшись кто одеялами, кто пальто. На рассвете Мирэ разбудили крики матросов. «Клим Ворошилов» причаливал к пристани в каком-то поселке. Бараки, землянки, времянки, склады, неопрятные груды песка и щебня, бревна вповалку – картинка резко и неприятно отличалась от бескрайнего и безлюдного степного раздолья, которое тянулось вдоль парохода весь предыдущий день. Мирэ поднялась и поспешила в отхожее место – чуть позже туда будет большая очередь. Когда вернулась, пальто на месте не было. У Мирэ внутри все оборвалось, в голове загудело. Дело было даже не в самом пальто, хотя это тоже большая утрата. В подкладку были зашиты все кресты и нефритовая бусина.

Мирэ бессильно опустилась на матрац. Муж и девочки безмятежно спали, поднимать крик было бессмысленно. Кто-то из сходивших на этой пристани прихватил ее пальто. Мысль, что ее лишили крестов в наказание за разборку церковных стен, пронзила Мирэ. Теперь она полностью беззащитна перед ударами судьбы.

Эта книга не появилась бы без участия:

Речь идет о 1905 годе. (Здесь и далее примеч. авт.)

Фанза – дом с двускатной крышей из соломы, тростника и стенами из тростника, самана или кирпича, обычно в сельской местности.

Хабури – сложенная по диагонали простыня, большой платок или покрывало, используемые для ношения детей.

Кан – глиняная или кирпичная лежанка в корейском доме, одновременно и дымоход: внутри нее проходил теплый воздух от печи.

Чумиза (головчатое просо) – однолетнее зерновое и кормовое растение, распространенное в ряде стран Азии.

Инсам – корейский женьшень.

21 января – 20 февраля.

Если жена умерла при жизни мужа, семья соблюдает траур одиннадцать месяцев; по умершим детям – три месяца.

Кимчи – остро приправленная квашеная пекинская капуста, иногда другие овощи.

Янг – валюта в Корее с 1892 по 1902 год; вона введена в 1902 году и была в ходу до аннексии Кореи Японией в 1910-м.

Сорочий халат (ккачхи турумаги) – халат с рукавами в разноцветную полоску. В старину ккачхи турумаги надевали на Новый год (Солляль).

Кан – традиционная единица измерения, около 2 м.

Хорани – «тигр» по-корейски. В словаре ему будет соответствовать корейское слово «пом», однако его редко можно встретить в устной речи корейца. Чаще оно заменяется словом «хорани». Хо – корейское произношение китайского иероглифа «тигр», «ран» значит «молодой человек», – и – окончание, используемое для обозначения ребенка или близкого друга. Хорани – это образ, сложившийся веками в представлении корейского народа: несколько наивный полосато-пятнистый зверь с широкой улыбкой.

Собаки – любимая добыча тигров. Часто тигры делали набеги на деревни, нападая не на человека, не на домашний скот, а на собак – свое излюбленное лакомство.

Согласно представлениям корейцев, сорока – друг и помощник духа гор, воплощенного в тигре.

Дочь Юнвана – богиня подземного мира, опекающая дух умерших младенцев. Самсын-хальмони – богиня жизни, покровительница беременных и новорожденных.

Макколи – корейская рисовая брага крепостью 6,5–7 градусов.

Кандо – территория северо-восточного Китая, традиционно заселенная корейцами.

Соджу – традиционный корейский алкогольный напиток крепостью от 13 до 45 градусов.

Принцесса Пари (Брошенка) – героиня корейского эпоса, первая шаманка, получившая способность перемещаться между миром живых и миром мертвых.

Хэсамви – так корейцы называли Владивосток.

Есу – Иисус.

Синханджон – Новая корейская слобода.

Аигу! – корейское выражение удивления, сожаления или сочувствия.

Традиционный китайский крепкий алкогольный напиток (обычно из чумизы).

Ёнгиль, Енки или Ендзы – город в провинции Кирин (Китай), ранее историческая провинция Кандо, активно заселявшаяся корейцами в начале XX века.

Басили – Василий. В корейском языке нет звука «в».

Матбеи Ибановичи – Матвей Иванович (искаж.).

Кисэн – то же, что гейша в Японии.

Хангыль – корейская звуковая система письменности, долгое время считавшаяся «народной», «женской», «детской», противоположность ханмуну – кореизированному варианту китайской письменности, использовавшемуся в Корее как официальная письменность вплоть до начала XX века.

Небесный император – Верховный правитель небес в корейской мифологии, также называемый Хануэльнимом, Хванином, Чхонвангом, Чхондживангом (все означают «Небесный Правитель»).

Семь богов Великой Медведицы – одни из наиболее почитаемых богов корейцев.

К богам – хранителям дома относятся бог-предок Чосонг, бог – хозяин дома Сонгчжу, бог огня Чованг, бог участка Точжу, бог богатства Об, бог складских помещений Чхэсук, бог туалета Чуданг и бог врат Сумунджанг.

Белых людей корейцы называют «кчхчжени» – «носатый».

В корейском языке «перец» и «пенис» звучат одинаково.

Одноногий (ччокпари) – насмешка над традиционной японской обувью гэта, надев которую, по мнению корейцев, японцы шагали, как одноногие.

Посон (также босон) – толстые простеганные носки и лапти.

Миша.

Сунджо́н – второй и последний император Корейской империи (1907–1910).

Тхэккён – древнее корейское боевое искусство, предшественник тхэквондо. В тхэккёне преобладают удары ногами и высокие прыжки, сопровождаемые ударами ног. Запрещены любые удары кулаками, вместо этого применяются удары с помощью открытых ладоней.

Герасим.

Ёбо – «послушай»; типичное обращение в близкородственных отношениях.

Большие горшки для квашения овощей.

В Корее вдовы, за небольшим исключением, замуж повторно не выходили. Они должны были хранить верность умершему мужу. Женщины в повторном браке осуждались обществом, их дети считались незаконными.

Ым-ян – инь и ян. Ым – сила, олицетворяющая Землю, женское начало, ян – Небо, мужское начало. Ым красного цвета на воротах дома кисэн вместо белого, видимо, символизирует чувственность женщины.

Халло – приблизительно с 8 по 22 октября по корейскому народному календарю.

Качжуксин – род обуви у крестьян из одного куска кожи, собранного вокруг щиколотки ремешком.

Пу – четыре критерия, по которым подбирали жен: пудок – хорошие манеры, пуён – правильная манера речи, пуёнг – деликатные черты лица, пугонг – хозяйственные навыки.

Ханбок – традиционная корейская одежда.

Миллионка – исторический район во Владивостоке, образованный китайской диаспорой.

Пхунсуса – геомант, специалист по фэншуй (пхунсу). Согласно представлениям китайцев и корейцев, Земля воспринимается как живое существо. Как человеческое тело имеет кровеносные сосуды, так и местность имеет сеть каналов, по которым распространяется жизненная энергия цы (ки). Горы и направления рек влияют на движение этой энергии. Геоманты выбирали наиболее благоприятное место не только для строительства жилищ, но и для могил.

Хунху́зы – члены организованных банд, действовавших в Маньчжурии и прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во второй половине XIX – первой половине XX веков. В России под хунхузами подразумевались исключительно этнические китайцы.

Кули – низкооплачиваемые неквалифицированные рабочие (носильщики, грузчики, чернорабочие, рикши, поденщики).

Пансу – мужчина-шаман, обычно муж мудан.

Магоджа – тип длинного жакета, который носят с ханбоком и обычно надевают поверх чогори (короткого жакета).

Семь звезд – созвездие Большой Медведицы.

Шаманки обычно удочеряли девочек, которым передавали свое ремесло.

Стреха – перекладина, поддерживающая кровлю дома.

Керенки (от фамилии министра-председателя Временного правительст- ва А. Ф. Керенского) – народное название денежных купюр в 1917—1919 годах.

Шаманы, как и кисэн, принадлежали к самому низкому сословию в Корее.

Нунчи – наблюдательность, сообразительность, догадливость, умение быстро додумываться о потребностях и намерениях собеседника без слов, буквально – «на глаз» или «по глазам».

Цусимское сражение – последнее, решающее морское сражение Русско-японской войны 1904–1905 годов, в ходе которого русская эскадра была полностью разгромлена.

Шаманская болезнь – процесс становления шамана, который сопровождается разнообразными симптомами, такими как галлюцинации, странные сны, физическое или психическое заболевание; различного рода недуги, которые заканчиваются, когда испытуемый дает согласие стать шаманом и проходит посвящение.

Ёнхэчжу (Морозная северная земля) – так исторически называли корейцы Приморье.

Хесамви (Бухта морского трепанга) – так исторически называли корейцы Владивосток.

Месяц Дракона – март.

Тансин – взаимное обращение супругов у корейцев.

Ками – в синтоизме божества неба и земли: духи, люди, птицы, звери и любые объекты природы, обладающие исключительными качествами, как положительными, так и отрицательными.

Дзиндзя – синтоистский храм, место, где пребывает ками и где отправляются ритуалы в его честь.

Месяц Змеи – апрель.

Светланская улица – первая и главная улица Владивостока.

Месяц Овцы – июнь.

«Кунст и Альберс» – самый большой во Владивостоке универсальный магазин, основанный в 1884 году и просуществовавший до 1930-го, когда его счета были арестованы.

Янмин – класс лично свободных граждан в Корее (крестьяне, ремесленники, рыбаки и торговцы), обязанных платить налоги, служить в армии и выполнять государственные повинности.

Пуциловка – крупнейшее тогда в крае корейское село, расположенное в 30 км от Никольск-Уссурийска и названное в честь М. И. Пуцилло, члена Сибирского отделения Российского императорского географического общества, составителя первого русско-корейского словаря.

Бело-зеленый флаг – флаг Временного правительства автономной Сибири во главе с эсером П. Я. Дербером.

Имеются в виду пехотинцы США, носившие шляпы со смятой с двух сторон тульей.

Французский Сибирский колониальный батальон предполагалось сначала отправить в Юго-Восточную Азию и Африку, и потому головной убор солдат – пробковый шлем, кроме этнических вьетнамцев – у тех традиционная конусообразная шляпа. Фуражки французских офицеров европейского образца по форме были похожи на сотейники. Пробковые шлемы носили и британские солдаты из 25-го батальона Миддлсекского полка, высадившиеся во Владивостоке.

Имеются в виду мулы.

Нос с горбинкой – признак аристократизма у японцев.

Генерал Д. Л. Хорват.

Первая половина сентября.

Имеется в виду тиф.

Суп из морской капусты – обязательное восстановительное блюдо для рожениц в Корее.

1924 год.

Кёнчип – первая половина марта.

Ён – тень.

Самоним – уважительное обращение к жене учителя, наставника, священника.

Символ веры – краткое изложение основ христианского вероучения, состоящего из двенадцати постулатов, в каждом из которых содержится один из догматов православной Церкви.

По представлениям православного христианства, царство Сатаны находится на западе.

Силла – древнее корейское государство (356–892 г. н. э.).

Слово «ким» означает «водоросли», слово «золото» звучит ближе к русскому «кым».

Имеется в виду слово «спасибо».

Кан – 181,8 см.

До Ун-аппа – отец До Уна, отец Серебряного Ангела; аппа – обозначение понятия отцовства. У корейцев принято использовать в обращении имена детей-мальчиков, таким образом высказывается почтение к родителю.

«Арира́н» – корейская народная песня, имеющая множество вариантов; возраст песни более 600 лет.

Корейцам под страхом смертной казни запрещено было покидать свою страну.

Белыми лебедями русские называли корейских простолюдинов за домотканую одежду из неотбеленного холста.

Мугунхва – гибискус, национальный символ Кореи, иероглифическое значение – бессмертник.

До Ун-омма – мама До Уна.

Чин – «особенная».

Китайская легенда о правителе княжества Чу (период Чжоу, 1122–247 годы до н. э.) Хуай-ване и фее Ушаньских гор; эта встреча стала символом любовного свидания.

Хон Бом До (1868–1943) – корейский революционер, генерал, один из зачинателей вооруженной борьбы против японских захватчиков.

Сорокоуст – сороковой день, одна из трех дат в православной традиции, отмеченных для особого поминовения новопреставленного.

Дорога была одноколейной.

Закон о мерах борьбы с развитием опиекурения на Дальнем Востоке был утвержден Николаем II 7 июля 1915 года; действовал до революции 1917-го.

Даба – синяя или черная хлопчатобумажная ткань китайского производства.

Шаньдун («восточнее гор») – провинция на востоке Китая.

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы; «покров» корейские переводчики Библии заменяют словом «защита».

Улы – мягкие китайские сапоги, шившиеся из плотной ткани, войлока или шкур.

Когума – батат, распространен в Корее с XVII века.

Асянди, или толь, входит в тройку важнейших корейских праздников (помимо свадьбы и шестидесятилетия). Считается, что в этот день можно предсказать будущее ребенка. Для этого на столе выкладывают разнообразные вещи, и то, что выбирает ребенок, определяет его жизненный путь.

Ли – корейская мера длины, соответствует 392,7 м.

Пэктусан – Белоголовая гора, самая высокая гора в Северной Корее, национальный символ обоих корейских государств, действующий вулкан, последний раз извергавшийся в 1903 году – году Черного Водяного Кролика по китайскому календарю.

Корейцы считают срок, проведенный ребенком в утробе матери, за полноценный год жизни человека.

Число 4 в китайском языке – омофон слова «смерть», оттого упоминания его по возможности избегают. Этот обычай переняли и корейцы.

Шаговая прореха – неизменный атрибут детской одежды на Востоке, позволяющий детям совершать естественные надобности, не снимая штанов и не пачкая их.

В корейской шаманской традиции мурашки считались признаком появления духов.

Речь идет об императоре Ёсихито (1879–1926), который страдал психическими расстройствами, к тому же переболел менингитом. Девиз его правления «Тайсё» (Великая справедливость).

Небесная свадьба – традиционная церемония, до сих пор иногда практикующаяся в Китае, Корее и других странах Юго-Восточной Азии, когда души умерших неженатых юношей и девушек соединяют в браке. Возможны также варианты небесной свадьбы, когда один из пары уходит из жизни до заключения брака, а второй остается жив.

Сэсанэ – выражение глубокого удивления, досады, страха.

Гололобые косачи – прозвище китайцев, связанное с тем, что они и в России были вынуждены ходить с бритым лбом и длинной косой, за отрезание которой по возвращении в Китай им грозила смертная казнь.

Банковки – карточные притоны на Миллионке.

Рыба фугу – рыба семейства иглобрюхих, печень которой содержит яд.

Гнилой угол – исторический район Владивостока.

Восточное море – корейское и китайское название Японского моря.

Сидими (ныне Безверхово) – историческое корейское село на полуострове Янковского в 30 морских милях от Владивостока на берегу бухты Гека.

Сикхе – традиционный безалкогольный напиток на основе риса и солода, приготовляемый путем брожения.

Якосике – имеется в виду М. И. Янковский (1842–1912), предприниматель, энтомолог и селекционер, владевший полуостровом Сидими (ныне полуостров Янковского).

Треба – церковный обряд, совершаемый по просьбе прихожанина (крестины, брак, панихида).

Духи воды в корейской мифологии – мульквисин, сусин. По поверью, ими становятся души утопленников.

Год Собаки – здесь 1922 год.

Здесь 1923 год.

Сретение Господне – христианский праздник – принесение в Иерусалимский храм младенца Иисуса, отмечаемое православной церковью 15 февраля.

Обновленцы – оппозиционное движение в русском православии после революции; некоторое время поддерживалось большевистской властью с целью разрушения канонической церкви.

Ликпункт – пункт ликвидации неграмотности.

Хённим – обращение жены к старшей сестре мужа.

В корейском этикете есть целая серия поклонов, отличающаяся положением корпуса, движениями рук, головы и ног. В данном случае героиня имеет в виду женский большой поклон ёчжа-е кхын чоль.

Методизм – протестантская конфессия, распространенная главным образом в США и Великобритании. Американская методистская епископальная миссия построила на свои средства молитвенный дом в Корейской слободе в 1920 году.

Ленин умер 21 января 1924 года.

Ленинский призыв – массовый набор в Российскую коммунистическую партию (большевиков) по решению Пленума ЦК в 1924 году. С 22 января по 15 мая было подано более 350 тысяч заявлений, в партию было принято 241 тысяча человек, в основном рабочие, а также бедное крестьянство.

«Красные дьяволята» – советский немой художественный фильм о героических приключениях трех юных разведчиков Миши, Дуняши и Тома.

Вандервелл Алоха – первая в мире женщина, совершившая кругосветное путешествие на автомобиле.

Корейское ругательство, соответствующее русскому «Черт побери!».

Каули – так называли корейцев китайцы.

«Играть в уточку и селезня» (эвфемизм) – совокупляться.

Красные чернила в Корее используются только для умерших. Писать такими чернилами, адресуя живому человеку, – значит желать ему смерти.

13 февраля 1926-го – 1 февраля 1927 года.

Суханов Константин Александрович (1884–1918) – русский революционер, большевик, один из руководителей революционного движения на Дальнем Востоке.

Вэхарабоджи – дедушка со стороны матери, «внешний», то есть не принадлежащий к роду отца, дедушка.

Стихотворение С. А. Есенина.

Бог тройной – Бог Отец, Бог Сын, Бог-Святой Дух.

На основе стихотворения В. В. Маяковского «Товарищи крестьяне, вдумайтесь раз хоть – зачем крестьянину справлять пасху?».

Чан Кайши – китайский революционер, военный и политический деятель, возглавивший партию Гоминьдан в 1925 году; фактический правитель материкового Китая (1928–1949); президент Китайской Республики на Тайване (1950–1975), маршал и генералиссимус. Китайский националист.

Во время Шанхайской резни было уничтожено около 330 тысяч коммунистов. Население Владивостока после окончания Гражданской войны – около 105 тысяч человек.

7 июня в Варшаве за участие в организации расстрела Николая II и его семьи был убит полпред СССР в Польше П. Л. Войков.

Чемберлен Артур Невилл – британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании (1937–1941).

Сакко Никола и Ванцетти Бартоломео – участники движения за права рабочих, анархисты, выходцы из Италии, проживавшие в США. Были казнены на электрическом стуле по обвинению в убийстве кассира и его телохранителя с целью грабежа.

Четыре ромба в РККА 1918–1935 годах соответствовали званию помощника командира батальона, командира отдельной роты или им аналогичным.

18 сентября 1925 года в СССР был принят закон «Об обязательной военной службе». Форма прохождения службы определялась жребием. Одни призывники зачислялись в кадровый состав частей Красной армии, другие – на регулярные военные сборы раз в 8–12 месяцев, третьи – на вневойсковое обучение с периодическими сборами. Жеребьевка была отменена в 1930 году.

Cher amour (искаж. фр.) – «дорогая любовь»; шутливое название романтических отношений.

В корейской традиционной культуре считалось, что это принесет ребенку здоровье, долголетие и удачу.

По корейской легенде, известный аскет монах Чин Пхён молился в горах о даровании людям напитка, исцеляющего тело и дух. Во сне к нему явился Будда Майтрейя и указал место, где рос дикий чайный куст. Чай стал ритуальным напитком корейских монахов, символом духовного пробуждения.

Ттоккук – традиционный корейский суп с рисовыми клецками, который обязательно едят на лунный новый год.

Сказание о Чхунхян – классический корейский роман XVII века о любви между сыном знатного чиновника и дочерью куртизанки.

Корейцы называли ОГПУ красными тиграми.

До 1936 года в русском языке использовалось написание Казакстан (а также часто Киргиз-Казакстан или просто Киргизская республика).

Шишкач – так комсомольцы конца 1920-х годов называли корейских приверженцев старых традиций, продолжавших носить длинные волосы, собранные на затылке в пучок.

Объединенное государственное политическое управление.

Ш-ви-т! – аналог «тсс» на корейском.

О-хю – аналог «эх» в корейском языке.

Исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов – основной орган исполнительной власти в СССР с февраля 1917-го до 1937 года.

Э-и – выражение разочарования с оттенком раздражения.

Хе – корейская закуска из рыбы, замаринованной в смеси перца, специй, соевого соуса и кунжутной пасты.

Кукла сотхэ в корейском шаманизме играет важную роль в ритуалах очищения и избавления от негатива.

Хан – уникальное корейское понятие, сочетающее горечь страданий, подавленную ярость из-за несправедливости, тоску по утраченной гармонии. Тень – материализованное воплощение этой энергии, которое, согласно верованиям, может прилипать к людям как проклятие.

Лодка-шампунка – название китайской гребной лодки сампан среди жителей Дальнего Востока.

Остров Елены – остров в заливе Петра Великого Японского моря в 6,5 км от центра Владивостока.

Киот – створчатая рама или шкафчик для икон.

Строка из поэмы В. В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин».

До 1970 года Праздник Весны и Труда назывался Днем Интернационала, а с 1970-го по 1990-й – День международной солидарности трудящихся.

Небесные девы (чхонним) – в корейской мифологии дочери небесного владыки Ханимима, спустившиеся на землю для помощи людям или испытаний. Описываются как одинаково прекрасные.

В корейской традиции пуповину перевязывали материнским волосом, символизируя нерушимую связь матери и ребенка. Отрезали ее бамбуковым ножом или ритуальным ножом из обожженной глины, избегая металла, чтобы не отпугнуть душу младенца.

Нат – корейский серп.

Речь идет о книге Н. К. Чуковского «Наша кухня».

Государственный заем индустриализации – форма государственного займа, выпускавшегося в СССР в 1920-х и 1930-х годах для финансирования индустриализации, размещавшегося через подписку с рассрочкой платежей.

Закрытый распределитель – в СССР торгово-снабженческая точка, куда имела доступ определенная категория работников, обычно принадлежавших к управленческой или военной структуре.

В 1929 году радио в Хабаровске было редкостью; конфликт на КВЖД способствовал радиофикации общественных мест и отдельных жилых помещений, как правило, тех, где жили так называемые ответственные работники.

Всеобуч (всеобщее обучение) – система, при которой все дети школьного возраста обязаны получать образование, независимо от их социального положения.

Рокоссовский Константин Константинович (1896–1968) – советский и польский военачальник, дважды Герой Советского Союза, во время конфликта на КВЖД командовал 5-й Кубанской кавалерийской бригадой.

Повитель – народное название вьющихся растений.

Лампочка Ильича – так в 1920–1930-е годы в СССР называли обычную электрическую лампу.

Ворон в корейском шаманизме считается священной птицей, передающей волю духов и божеств, проводником душ в загробный мир и защитником от зла. Его карканье отпугивает злых духов, а изображение используется в оберегах.

Отдел культуры и пропаганды при партийных и советских органах в 1920–1930-х годах.

Центральное издательство народов СССР, существовавшее с 1924 по 1931 годы.

Кансинму – шаман(ка), в которого(ую) нисходит дух, в отличие от наследственных, «обученных» шаманов.

Хансик – день холодной пищи: на 105-й день после зимнего солнцестояния корейцы поминают предков, в 1931 году праздновался 6 апреля, в понедельник.

В конце 1920-х – начале 1930-х велась активная кампания по переселению корейцев из пограничного с Кореей Посьетского района Приморского округа в Хабаровский округ.

Сончин – покойный родитель.

Уток – поперечные нити ткани.

Болезнь слабости (хорякпён) – так в традиционной корейской медицине назывался туберкулез, отражая связь туберкулеза с истощением и худобой.

Поэма М. Горького была переведена на корейский в 1920-х годах и стала популярна среди левой интеллигенции как символ сопротивления японской оккупации.

Нактонган (досл.) – «радостная восточная река».

Речь идет об актере и режиссере В. И. Инкижинове, отказавшемся возвращаться в СССР из Франции в 1930 году.

Из песни «Авиамарш», автор слов П. Д. Герман.

Из пионерской песни «Взвейтесь кострами, синие ночи», автор слов А. А. Жаров.

Самообложение – форма участия населения в местном самоуправлении для решения конкретных местных нужд.

Руно – стая рыб, косяк; рунный ход – массовый, косячный ход рыбы из моря в реку для размножения.

Транспортная повинность – безоговорочное предоставление определенных видов транспорта в распоряжение государственных или военных организаций с компенсацией эксплуатации по установленным тарифам.

Ли Бончхан, переодетый в форму военного полицейского, бросил гранату в кортеж императора, убил двух лошадей, но не задел императора. Был схвачен на месте.

Подлинная фамилия Бориса Яковлевича Улинича – Финкельштейн.

Лишенец – гражданин, лишенный избирательных прав с 1918 по 1936 год. Лишенец терял также право на образование, доступ к медицинскому обслуживанию и жилью.

Торгсин («Торговля с иностранцами») – государственная организация в СССР, торговавшая с иностранцами и советскими гражданами за золото, серебро, драгоценные камни, антиквариат, иностранную валюту, которые обменивались на дефицитные товары: продукты питания, одежду, промышленные изделия.

Мануфактурой назывались ткани.

Бывшие – люди, потерявшие свой социальный статус после Октябрьской революции: аристократия, офицеры царской армии, бюрократия, духовенство, купечество, зажиточное крестьянство.

ГТО («Готов к труду и обороне») – всероссийский физкультурно-спортивный комплекс нормативов для граждан всех возрастов в СССР.

День всех усопших Баекчун отмечается 15-го дня 7-го лунного месяца, что соответствовало 16 августа 1932 года.

Осоавиахим (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству) – советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годы.

Наркомзем – Народный комиссариат земледелия СССР.

Наркомсовхоз – Народный комиссариат зерновых и животноводческих совхозов СССР.

«Читать (буддийские) сутры в ухо корове» – корейская поговорка, соответствующая русской «Как об стенку горох».

Октябрята – младшее звено в молодежной и детской идеологической организации в СССР.

Река Хуанхэ.

Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов.

Так в то время назывались тюрьмы.

Круговая порука – ответственность (и, следовательно, наказание) всех членов семьи или общины за действия любого ее члена. В Корее во времена японской оккупации за действия одного из членов одной семьи отвечали сразу все члены десяти семей.

Ляпидевский Анатолий Васильевич – участник операции по спасению экспедиции парохода «Челюскин».

МТС – машинно-тракторная станция.

Дальрыбвтуз в 1930-е годы готовил инженеров-технологов, инженеров-механиков и инженеров-судомехаников.

Народный комиссариат внутренних дел образован 10 июля 1934 года, в его состав вошло и ОГПУ.

«Юность Максима» – культовый фильм второй половины 1930-х годов.

Хлорпикрин – отравляющее вещество раздражающего действия.

«Аэроград» – фильм 1935 года А. П. Довженко, действие которого разворачивается на Дальнем Востоке во время коллективизации.

Постышев Павел Петрович – в то время второй секретарь ЦК КП(б) Украины.

Песня из кинофильма «Веселые ребята».

Пионерский гимн, созданный в 1922 году С. Ф. Кайдан-Дёшкиным на слова А. А. Жарова.

Песня «Пионерский дворец» (М. Р. Раухвергер на стихи З. Н. Александровой).

Песня «Наш край» (Д. Б. Кабалевский на стихи А. Пришельца) 1924 года – одна из самых популярных советских детских песен.

Песня «В парке Чаир» (К. Я. Листов на слова П. А. Арского) – популярная лирическая песня 1930-х годов.

В. В. Маяковский. Поэма «Владимир Ильич Ленин».

«Разгром» – роман А. А. Фадеева о Гражданской войне в Уссурийском крае.

«Интернационал» оставался государственным гимном СССР до 1944 года.

8 марта в СССР стало выходным днем с 1965 года.

Эмиль Кио (Гиршфельд-Ренард Эмиль Теодорович) – знаменитый основоположник династии иллюзионистов.

Папильотки – жгутики ткани или бумаги для завивки волос.

Традиционно у корейской женщины оставалась отцовская фамилия до конца жизни.

Имеются в виду сайгаки – парнокопытные из семейства антилоп. Мягкий подвижный хоботок, свисающий над ртом, придает животному необычный вид.

Турксиб (Туркестано-Сибирская железная дорога) была сдана в эксплуатацию в 1931 году.

Кызылсу (казах.) – красная вода.

5 декабря 1936 года была принята новая Конституция СССР, неофициально называвшаяся Конституцией победившего социализма.

5 декабря 1936 года, в соответствии с новой Конституцией СССР, Казакская АССР была выведена из состава РСФСР и преобразована в союзную республику – Казахскую ССР.

«В лесу родилась елочка» была написана в 1905 году Л. К. Бекманом на стихи Р. А. Кудашевой. С официальным возвращением елки после нескольких лет запрета песня стала главным и обязательным новогодним гимном.

Воровская песня, переживавшая пик популярности в 1930-х годах, монолог приговоренного к смерти, который прощается с жизнью.